1.0
Плачет дед, плачет бабка, курочка кудахчет, ворота скрипят, щепки летят, сороки трещат, гуси гогочут, собаки лают…
Идет волк:
— Дедка, бабка, чего вы плачете? — Да как же нам не плакать? Была у пас курочка-рябка. Нанесла она яичек полный подпечек. Собрала бабка яички в горшок и поставила на шесток. Мышка бежала, хвостиком махнула, горшок упал, яички разбились.
И волк завыл.
Идет медведь:
— Волк, ты чего воешь?
— Да как же мне не выть? Жил дед, жила бабка. Была у них курочка-рябка. Нанесла курочка яичек полный подпечек. Собрала бабка яички в горшок и поставила па шесток. Мышка бежала, хвостиком махнула, горшок упал, яички разбились. Плачет дед, плачет бабка, курочка кудахчет, ворота скрипят, щепки летят, сороки трещат, гуси гогочут, собаки лают… А я лаять не умею, вот я и завыл.
Выслушал медведь сказку и с досады оторвал себе хвост. Вот с той поры и живет он с куцым хвостом.
Едет она дорогою, едет широкою — бежит мышка:
— Добрый день, пани! Как пани звать-величать?
— Я муха-певуха. А ты кто?
— А я по полкам скреботуха.
— Садись, вместе поедем.
Едут они дорогою, едут широкою — скачет лягушка:
— Добрый день, панове! Как вас звать-величать?
— Я муха-певуха, я по полкам скреботуха. А ты кто?
— А я по прудам хохотуха.
— Садись, вместе поедем.
Едут они дорогою, едут широкою — сидит белка на ветке:
— Добрый день, панове! Как вас звать-величать?
— Я муха-певуха, я по полкам скреботуха, я по прудам хохотуха. А ты кто?
— А я по елкам скакуха.
— Садись, вместе поедем.
Едут они дорогою, едут широкою — бежит заяц:
— Добрый день, панове! Как вас звать-величать?
— Я муха-певуха, я по полкам скреботуха, я по прудам хохотуха, я по елкам скакуха. А ты кто?
— А я через дорогу скок.
— Садись, вместе поедем.
Едут они дорогою, едут широкою — идет волк:
— Добрый день, панове! Как вас звать-величать?
— Я муха-певуха, я по полкам скреботуха, я по прудам хохотуха, я по елкам скакуха, я через дорогу скок. А ты кто?
— А я голодный волк. Гам!..
И проглотил всех вместе с коляской.
Пошел раз котик на охоту, а петушок запер за ним дверь и стал варить обед.
Бежит лиса, увидела хатку и — к окошку:
— Эй, кто тут хозяин?
— Я, — говорит петушок.
— Пусти меня в хатку.
— Зачем?
— Посижу немного, отдохну с дороги.
Петушок был добрый и пустил лису. А лиса — цап-царап — схватила его и понесла домой.
Опамятовался петушок, закричал на весь лес:
Услыхал это котик, прибежал, отобрал у лисы петушка и привел его назад в хатку.
— Ну, — говорит, — смотри, в другой раз не пускай лису, теперь я пойду дальше и могу тебя не услышать.
— Ладно, — говорит петушок, — не пущу.
Опять пошел котик на охоту.
А лиса тут как тут.
— Петушок, голубок, умная головушка, отвори!
— Что тебе надо?
— Одолжи огонька.
— Зачем?
— Буду печку топить.
— Не открою, а то ты схватишь меня.
— Да нет, я больше хватать не буду.
Поверил петушок лисе и отпер дверь. А та схватила его и понесла.
Петушок опять начал звать котика:
Хорошо, что котик не ушел далеко от дома: услыхал он петушка, прибежал и отобрал его у лисы.
— Ну, — говорит он петушку, — если ты и в третий раз откроешь лисе дверь, то будет тебе беда: теперь я пойду на охоту еще дальше.
— Нет, — говорит петушок, — больше я этой злодейке дверь не открою.
— Смотри ж!
И ушел котик в самые дальние леса.
Прибежала лиса:
— Петушок, голубок, умная головушка, дай уголька!
— Пет, теперь я дверь тебе не открою!
— А ты в окошко подай.
— В окошко можно, — согласился петушок.
Отворил он окошко, а лиса схватила его и понесла.
Кричал, кричал петушок, но котик его так и не услышал: уж очень далеко он зашел.
Принесла лиса петушка домой и велела дочкам печь топить да из петушка суп варить. А сама пошла гостей созывать.
Вернулся котик с охоты, глядь — нет петушка. «Может, его опять лиса схватила? — подумал котик. — Как же его теперь из беды выручить?»
Сделал он голосистую скрипочку и пошел к лисе.
Пришел, сел у ворот и заиграл, припевая:
Услыхали Лисицыны дочки музыку и говорят:
— Как хорошо кто-то играет! Побежим послушаем, а петушка сварить еще успеем.
Выбежали они на двор да и заслушались.
А петушок тем временем не дремал: выскочил из лисьего домика и побежал с котиком домой.
Так и осталась лиса ни с чем.
— Ко-ко-ко, Хохлатка, я зернышко нашел!
Вот раз выгреб петушок большой бобок.
«Ну, — думает, — этого зернышка курочке не проглотить, съем я его, пожалуй, сам».
Проглотил — да и подавился.
Упал петушок, ноги задрал и не дышит.
Подбежала к нему курочка:
— Что с тобой, Петя? Чего ты лежишь и не дышишь?
— Ой, — стонет петушок, — бобочком подавился…
— Как же тебя, Петя, спасти? — спрашивает курочка.
— Надо, — шепчет петушок, — масла достать, горло смазать.
— А где его достать?
— У коровы.
Побежала курочка к корове:
— Корова, корова, дай масла!
— Зачем тебе масло?
— Петушок лежит и не дышит: бобочком подавился.
— Ладно, — говорит корова, — дам тебе масла. Только сходи сперва к косарям, попроси сена.
Пришла курочка к косарям:
— Косари, косари, дайте сена!
— Зачем тебе сено?
— Сено — корове. Корова даст масла. Масло — петушку, а то петушок лежит и не дышит: бобочком подавился.
Косари говорят:
— Сходи к пекарю, попроси пирогов. Пироги мы съедим, тогда и сена накосим.
Пришла курочка к пекарю:
— Пекарь, пекарь, дай пирогов!
— Зачем тебе пироги?
— Пироги — косарям. Косари сена накосят. Сено — корове. Корова даст масла. Масло — петушку, а то петушок лежит и не дышит: бобочком подавился.
Пекарь говорит:
— Сбегай в лес, принеси дров, чтобы было на чем пироги испечь.
Побежала курочка в лес и принесла дров.
Напек пекарь пирогов.
Отнесла курочка пироги косарям. Косари съели пироги и накосили сена.
Принесла курочка сено корове.
Корова съела сено и дала масла.
Принесла курочка масло петушку.
Петушок смазал горло маслом и проглотил бобок.
Проглотил и опять запел весело на весь двор:
— Ку-ка-ре-ку! Хохлатка — молодец!
Тут и сказке конец.
Рассердился воробей на былинку, зачирикал:
— Погоди ж ты, лентяйка, я нашлю на тебя коз!
Полетел воробей к козам: — Козы, козы, ступайте былинку грызть, она не хочет меня колыхать!
Не послушались козы воробья.
— Погодите ж, козы, нашлю я на вас волков!
Полетел воробей к волкам:
— Волки, волки, ступайте коз душить, не хотят они былинку грызть, а былинка не хочет меня колыхать.
Не послушались его и волки.
— Погодите ж. волки, нашлю я на вас охотников.
Полетел воробей к охотникам:
— Охотники, охотники, ступайте волков бить, не хотят они коз душить, а козы не хотят былинку грызть, а былинка не хочет меня колыхать!
Не послушались его и охотники.
— Погодите ж, охотники, нашлю я на вас веревки!
Полетел воробей к веревкам:
— Веревки, веревки, идите охотников вязать, а то не хотят охотники волков бить, не хотят волки коз душить, не хотят козы былинку грызть, а былинка не хочет меня колыхать!
Не послушались и веревки.
— Погодите ж, веревки, нашлю я на вас огонь.
Полетел воробей к огню:
— Огонь, огонь, ступай веревки жечь, а то не хотят веревки охотников вязать, не хотят охотники волков бить, а волки не хотят коз душить, не хотят козы былинку грызть, а былинка не хочет меня колыхать!
Не послушался и огонь.
— Погоди же, огонь, нашлю я на тебя воду.
Полетел воробей к речке:
— Вода, вода, иди огонь тушить, а то не хочет огонь веревок жечь, не хотят веревки охотников вязать, не хотят охотники волков бить, не хотят волки коз душить, не хотят козы былинку грызть, а былинка не хочет меня колыхать!
Не послушалась и вода.
— Погоди ж ты, вода, нашлю я на тебя волов!
Полетел воробей к волам:
— Волы, волы, идите воду пить, а то не хочет вода огонь тушить, не хочет огонь веревок жечь, не хотят веревки охотников вязать, не хотят охотники волков бить, не хотят волки коз душить, не хотят козы былинку грызть, а былинка не хочет меня колыхать!
Не послушались и волы.
— Погодите ж, волы, нашлю я на вас долбню!
Не послушалась и долбня.
— Погоди ж ты, долбня, нашлю я на тебя червей!
Не послушались и черви.
— Погодите же, черви, нашлю я на вас кур!
Полетел воробей к курам, стал их просить, чтоб в беде помогли.
— Ладно, — ответили куры, — поможем!
Пошли куры червей клевать, — и теперь клюют.
Пошли черви долбию точить, — и теперь точат.
Пошла долбня волов бить, — и теперь бьет.
Пошли волы воду пить, — и теперь пьют.
Пошла вода огонь тушить, — и теперь тушит.
Пошли веревки охотников вязать, — и теперь вяжут.
Пошли охотники волков бить, — и теперь бьют.
Пошли волки коз душить, — и теперь душат.
Пошли козы былинку грызть, — и теперь грызут.
Стала былинка воробья колыхать, — и теперь колышет.
— Плохо тебе, волк, живется, — вздыхает волчица.
— Почему? — поглядел на нее волк.
— Да ты все по кустам шатаешься, от людей скрываешься.
— Хм, — пробурчал волк. — ты ведь тоже от людей прячешься…
— Нет, я где хочу, там и хожу, и никто меня не видит.
— Ну, уж это ты врешь, голубушка! — не соглашается волк. — Тебя видят так же, как и меня!
— Что ж, — ответила волчица, — верь — не верь, а я правду говорю!
Покрутил головою волк и говорит:
— Коли так, то давай проверим. Я спрячусь в кустах, а ты ступай в поле. Посмотрим, заметят тебя люди или нет.
— Ладно. — согласилась волчица. — посмотрим!
Спрятался волк в кустах, а волчица вышла в поле. Увидали ее пахари и подняли крик:
— Волк, волк!.. Бей волка!
Услыхал волк из кустов, что его поминают, задрожал от страха и айда в лес. Бежит и думает: «Странно: волчица на поле вышла и ничего, а я в кустах сидел и меня увидели».
Догнала его волчица и спрашивает:
— Ну что: чья правда?
Отдышался волк и говорит:
— Твоя правда. Ничего не скажешь. Кабы не проверил, никогда б не поверил.
Плохо жилось зверям без хвостов. Зимой еще кое-как, а подойдет лето — нету спасения от мух да мошкары. Чем их отгонишь? Не одного, бывало, за лето до смерти заедали оводы да слепни. Хоть караул кричи, коль нападут.
Доведался про такую беду царь и дал указ, чтоб все звери шли к нему хвосты получать.
Кинулись царские гонцы во все концы зверей созывать. Летят, в трубы трубят, в барабаны бьют, никому спать не дают. Увидали волка — передали ему царский указ. Увидали быка, барсука — тоже позвали. Лисице, кунице, зайцу, лосю, дикому кабану — всем сказали, что надо.
Остался один лишь медведь. Долго искали его гонцы, нашли наконец сонного в берлоге. Разбудили, растолкали и велели, чтоб за хвостом поспешал.
Да когда ж оно было, чтоб медведь да торопился. Бредет себе потихоньку, помаленьку — топ, топ, все кругом разглядывает, нюхом мед выискивает. Видит — пчелиное дупло на липе. «Доро-га-то к царю долгая, — думает, — надобно подкрепиться».
Взобрался медведь на дерево, а там, в дупле, меду полным-полно. Забормотал он на радостях да и стал дупло выдирать, мед загребать, за обе щеки уплетать. Наелся, глянул на себя, а шуба-то вся в меду да в трухе!.. «Как же, — думает, — в таком виде пред царские очи являться?»
Пошел медведь на речку, вымыл шубу да и прилег па пригорке сушиться. А солнышко так припекло, что не успел Мишка и оглянуться, как уже сладко захрапел.
Тем временем стали звери к царю собираться. Первой прибежала лиса. Огляделась по сторонам, а перед царским дворцом целая куча хвостов: и длинные, и короткие, и голые, и пушистые…
Поклонилась лиса царю и говорит:
— Ясновельможный господин царь! Я первая откликнулась на твой царский указ. Дозволь же мне за это выбрать себе хвост какой захочется…
Ну, царю-то все равно, какой хвост дать лисе.
— Ладно, — говорит, — выбирай себе хвост по вкусу.
Разворошила хитрая лиса всю кучу хвостов, выбрала самый красивый — длинный, пушистый — и помчалась назад, пока царь не передумал.
За лисой прискакала белка, выбрала себе хвост тоже красивый, да только поменьше, чем у лисы. За нею — куница. И она с хорошим хвостом назад побежала.
Лось, тот выбрал себе хвост самый длинный, с густою метелкой на конце, чтоб было чем от оводов да слепней отмахиваться. А барсук схватил хвост широкий да толстый.
Лошадь взяла себе хвост из сплошного волоса. Прицепила, махнула по правому боку, по левому — хорошо бьет. «Теперь мухам смерть!» — заржала она на радостях и поскакала на свой луг.
Последним прибежал зайчик.
— Где же ты был? — говорит царь. — Видишь, у меня один только маленький хвостик остался.
— А мне и этого хватит! — обрадовался зайчик. — Оно и лучше, чтоб налегке от волка и собаки убежать.
Прицепил себе зайчишка коротенький хвостишко куда полагается, скакнул раз, Другой и побежал веселый домой. А звериный царь, все хвосты раздав, пошел спать.
Только под вечер проснулся медведь. Вспомнил, что надо ведь к царю за хвостом торопиться. Глянул, а солнце-то уже за лес катится. Кинулся он со всех ног галопом. Бежал, бежал, аж вспотел бедняга. Прибегает к царскому дворцу, а там — ни хвостов, ни зверей… «Что ж теперь делать? — думает медведь. — Все будут с хвостами, один я без хвоста…»
Повернул Мишка назад и злой-презлой потопал в свой лес. Идет он, вдруг видит — на пне барсук вертится, ладным своим хвостом любуется.
— Послушай, барсук, — говорит медведь, — зачем тебе хвост? Отдай его мне!
— И что ты, дядька медведь, выдумал! — удивляется барсук. — Разве можно такого красивого хвоста лишиться?
— А не дашь по доброй воле, силой отберу, — буркнул медведь и положил свою тяжелую лапу на барсука.
— Не дам!.. — закричал барсук и рванулся изо всех сил бежать.
Смотрит медведь, а у него в когтях кусок барсучьей шкуры остался да кончик хвоста. Бросил он шкуру прочь, а кончик хвоста себе прицепил и двинулся в дупле мед доедать.
А барсук от страху места себе не найдет. Куда ни спрячется, все ему мерещится, что вот-вот придет медведь, остаток хвоста отберет. Вырыл он тогда в земле большую нору, там и поселился. Рана на спине зажила, а осталась зато темная полоска. Так до сих пор она и не посветлела.
Бежит раз лиса, глядь — нора, а в ней кто-то храпит, словно подвыпил. Забралась она в нору, видит, там барсук спит.
— Что это тебе, соседушко, наверху тесно, что ты под землю забрался? — удивляется лиса.
— Да-a, лисичка, — вздохнул барсук, — правда твоя — тесно. Если б не еду искать, то и ночью бы не выходил отсюда.
И рассказал барсук лисе, отчего ему на земле тесно. «Э-Э, — подумала лиса, — коль медведь на барсучий хвост позарился, то мой ведь во сто раз краше…»
И побежала она искать от медведя убежища. Пробегала целую ночь, нигде спрятаться не может. Наконец, под утро, вырыла себе нору, такую же, как у барсука, залезла в нее, прикрылась своим пушистым хвостом и спокойно уснула.
С той поры барсук и лиса живут в норах, а медведь так без хорошего хвоста и остался.
Выходит из лесу голодный волк. Видит — под кустом косарь сидит и ест что-то. Волк подошел к нему и спрашивает:
— Ты что ешь, человече?
— Хлеб, — отвечает косарь — А он вкусный?
— Да еще какой вкусный! — Дай мне отведать.
— Что ж, отведай.
Отломил косарь кусок хлеба и дал волку.
Понравился волку хлеб. Он и говорит:
— Хотел бы я каждый день хлеб есть, но где мне его доставать? Подскажи, человече!
— Ладно, — говорит косарь, — научу тебя, где и как хлеб доставать.
И начал он волка поучать:
— Прежде всего надо землю вспахать…
— Тогда и хлеб будет?
— Нет, брат, постой. Потом надо землю взборонить…
— И можно есть хлеб? — замахал волк хвостом.
— Что ты, погоди. Прежде надо рожь посеять…
— Тогда и хлеб будет? — облизнулся волк.
— Нет еще. Дождись, пока рожь взойдет, холодную зиму перезимует, весной вырастет, потом зацветет, потом начнет колоситься, потом зреть…
— Ох, — вздохнул волк, — долго ж, однако, надо ждать! Но уж тогда я наемся хлеба вволю!..
— Где там наешься! — перебил его косарь. — Рано еще. Сперва надо спелую рожь сжать, потом в снопы связать, снопы в копны поставить. Ветер их провеет, солнышко просушит, тогда вези на ток…
— И буду хлеб есть?
— Э, какой нетерпеливый! Надо сначала снопы обмолотить, Зерно в мешки ссыпать, мешки на мельницу отвезти и муки намолоть…
— И все?
— Нет, не все. Надо муку в деже замесить и ждать, пока тесто взойдет. Тогда в горячую печь садить.
— И спечется хлеб?
— Да, спечется хлеб. Вот тогда ты и наешься его, — закончил косарь поученье.
Задумался волк, почесал лапой затылок и говорит:
— Нет! Эта работа больно долгая да тяжелая. Лучше посоветуй мне, человече, как полегче еду добывать.
— Ну что ж, — говорит косарь, — раз не хочешь тяжелый хлеб есть, поешь легкий. Ступай на выгон, там конь пасется.
Пришел волк на выгон. Увидел коня.
— Конь, конь! Я тебя съем.
— Что ж, — говорит конь, — ешь. Только сперва сними с моих ног подковы, чтоб не ломать тебе зубы об них.
— И то правда, — согласился волк.
Нагнулся он подковы снимать, а конь как ударит его копытом в зубы… Перекувыркнулся волк — и бежать.
Прибежал к реке. Видит — на берегу гуси пасутся. «А не съесть ли мне их?» — думает. Потом говорит:
— Гуси, гуси! Я вас съем.
— Что ж, — отвечают гуси, — ешь. Но сперва окажи нам перед смертью одну услугу.
— Какую?
— Спой нам, а мы послушаем.
— Это можно. Петь я мастер.
Сел волк на кочку, задрал голову и давай выть. А гуси крыльями хлоп, хлоп — поднялись и полетели.
Слез волк с кочки, поглядел вслед гусям и пошел ни с чем.
Идет и ругает себя последними словами: «Ну и дурень же я! Зачем согласился петь? Ну, теперь кого ни встречу — съем!»
Только он так подумал, глядь — идет по дороге старый дед. Волк подбежал к нему:
— Дед, дед, я тебя съем!
— И зачем так спешить? — говорит дед. — Давай сперва табачку понюхаем.
— А он вкусный?
— Попробуй — узнаешь.
— Давай.
Достал дед из кармана кисет с табаком, сам понюхал и волку дал. Как нюхнул волк во весь дух, так весь кисет табаку и вдохнул. А потом как начал чихать на весь лес… Ничего от слез не видит, всё чихает. Так чихал с час, пока весь табак не вычихал. Осмотрелся, а деда уж и след простыл.
Пошел волк дальше. Идет он, идет, видит — на поле стадо овец пасется, а пастух спит. Высмотрел волк в стаде самого лучшего барана, схватил его и говорит:
— Баран, баран, я тебя съем!
— Что ж, — говорит баран, — такова моя доля. Но чтобы долго тебе не мучиться да не ломать зубы об мои старые кости, стань лучше вон в той ложбинке и раскрой рот, а я взбегу на горку, разгонюсь и сам влечу к тебе в рот.
— Спасибо за совет, — говорит волк. — Так мы и сделаем.
Стал он в ложбинке, открыл рот и ждет. А баран взбежал на горку, разогнался и трах рогами волка по голове. Так искры из глаз у серого и посыпались, весь свет перед ним закружился!
Опамятовался волк, покрутил головой и рассуждает сам с собой:
— Съел я его или нет?
А тем временем косарь закончил работу и идет домой. Услыхал он волчьи слова и говорит:
— Съесть-то не съел, да зато легкого хлеба отведал.
Приходит медведь:
— Эй, человеке, давай поборемся!
Глянул человек на медведя: Этакая махина — куда с ним тягаться! Сожмет лапами — и дух вон.
— Э-Э, — говорит человек, — что мне с тобой бороться! Давай сначала посмотрим, есть ли в тебе сила.
— А как будем смотреть? — спрашивает медведь.
Взял человек топор, расколол пень сверху, вогнал в расщелину клин и говорит:
— Раздерешь этот пень лапой — значит, есть сила. Тогда мы с тобой поборемся.
Ну, медведь, не долго думая, тык лапу в расщелину. А человек тем временем бац обухом по клину, тот и выскочил.
Тут пень и стиснул медвежью лапу, словно клещами.
Ревет медведь, пляшет на трех лапах, а расщепить пень и вырваться не может.
— Ну что, — говорит человек, — будешь со мной бороться?
— Нет, — воет медведь, — не буду!
— То-то же! — сказал человек. — Не только силой можно бороться, а и умом.
Загнал он опять клин в расщелину, вытащил медведь лапу — и наутек в лес без оглядки.
С той поры и боится он с человеком встречаться.
Погнала дочка козу пасти. Целый день пасла в лесу, по дубравке, по травке, по муравке. Вечером пригоняет домой.
Спрашивает дед козу:
— Коза моя, козочка, где была? Что ты ела, что пила?
Говорит коза:
— Нигде не была. Ничего не ела, ничего не пила. Только бежала через мосток, схватила кленовый листок, а как бежала мимо кринички, глотнула каплю водички…
Накинулся дед на дочку, что плохо она козу пасла; на другой день посылает бабу.
Целый день пасла баба козу в лесу, по дубравке, по травке, по муравке. Вечером пригоняет домой.
Дед опять спрашивает козу:
— Коза моя, козочка, где была? Что ты ела, что пила?
Говорит коза:
— Нигде не была. Ничего не ела, ничего не пила. А как бежала через мосток, схватила кленовый листок, а бежала возле кринички, глотнула каплю водички…
Накричал дед и на бабу, что плохо козу пасла.
Взял тогда дед бабину телогрейку и платок да и погнал сам козу пасти.
Целый день он пас ее в лесу, по дубравке, по травке, по муравке. Вечером воротился домой, переоделся в свою одежду, сел на завалинке и ждет козу с пастбища.
Пришла коза на двор. Дед спрашивает:
— Коза моя, козочка, где была? Что ты ела, что пила?
Говорит коза:
— Нигде не была. Ничего не ела, ничего не пила. Л как бежала через мосток, схватила кленовый листок, а бежала мимо кринички, глотнула каплю водички…
Разозлился дед на козу, привязал ее к плетню, а сам пошел косу точить, козу-обманщицу резать.
Проведала о том коза, сорвалась с привязи и в лес убежала. Нашла в лесу заячью хатку, забралась в нее и живет там, а зайчика и на порог не пускает.
Сел зайчик под елочкой и плачет.
Идет волк:
— О чем, зайчик, плачешь? Чего загрустил?
— Да как же мне не плакать, как не грустить? Была у меня хатка — новая, еловая. А явился какой-то зверь рогатый, бородатый и прогнал меня из хатки, сам в ней живет, а меня и на порог не пускает.
— Ну ладно, не плачь: этого зверя я выгоню.
Пошел волк к заячьей хатке, постучал хвостом в дверь и говорит:
— Эй, зверь рогатый, бородатый, собирай манатки, ступай прочь из заячьей хатки!
А коза как затопает за дверьми, как заблеет:
— Заколю тебя рогами, затопчу тебя ногами, да еще бородою замету!
Испугался волк и убежал от беды.
А зайчик сел и опять плачет.
Идет медведь:
— О чем, зайчик, плачешь? Чего запечалился?
— Да как же мне не плакать, как не печалиться?
И рассказал медведю про свою беду.
— Ну ладно, — говорит медведь, — не плачь: я этого зверя враз выгоню.
Подошел к заячьей хатке, потопал у дверей и говорит:
— Эй, зверь рогатый, бородатый, собирай манатки, ступай прочь из заячьей хатки!
А коза как затопает, как заблеет:
— Заколю тебя рогами, затопчу тебя ногами, да еще бородой замету!
Испугался медведь — и в чащу со всех ног…
Идет петух. Увидел заплаканного зайчика и спрашивает:
— Ты чего, зайчик, плачешь? Чего, брат, запечалился?
— Как же мне не плакать, как не печалиться?
И рассказал зайчик петуху про свою беду.
— Э-э, — говорит петух, — я такую беду одной ногой размету. Этого зверя я хорошо знаю — это дедова коза-обманщица.
Подошел петух к заячьей хатке, захлопал крыльями, закукарекал:
Услыхала это коза да как затопает, как заблеет:
— Заколю тебя рогами, затопчу тебя ногами, да еще бородой замету!
Тогда петух еще сильней крыльями захлопал, закричал:
Как услыхала коза про деда с косою, испугалась и мигом выскочила из хатки.
А зайчик с петушком вошли в хатку, стали жить-поживать и добра наживать.
Вышел раз кот в лес на охоту да и заблудился.
Искал-искал дорогу домой — не нашел. Сел под елью и плачет.
Бежит лиса. Увидела кота, загляделась: никогда еще такого зверя в своем лесу не встречала!
— Кто ты таков? — спрашивает.
— Я — Кот Мурлыкович.
— А чего же, Кот Мурлыкович, плачешь?
Рассказал ей кот про свою беду.
— Хе, — говорит лиса, — это что за беда! Ступай ко мне жить. Будешь у меня за хозяина.
— Ладно, — говорит кот.
Вот приходит он к лисе. А кур у нее — и жареных, и вареных. Наелся кот и спать завалился.
Тем временем бежит по лесу волк: топ-топ, туп-туп!
Услыхала лиса, выскочила из хаты и как закричит:
— Кто это в моем лесу стучит-топочет? Кто моему хозяину спать не дает?
— А кто у тебя хозяин? — спрашивает волк.
— У меня не хозяин, а хозяинище, хвост с помелище: как махнет — сразу убьет!
Стало волку любопытно. Он и говорит:
— А нельзя ли, кумушка, хоть одним глазком на твоего хозяина поглядеть?
— Что ж, поглядеть можно, — отвечает лиса, — но без подарка лучше не приходи. Мой хозяин подарки любит.
— Ладно, будет подарок, — сказал волк и побежал дальше.
Вернулась лиса в хату.
А тем временем идет по лесу медведь: тресь-лом, тресь-лом, тресь-лом!
Услыхала это лиса, выскочила из хаты да как закричит опять;
— Кто это в моем лесу трещит? Кто моему хозяину спать не дает?
— А кто у тебя хозяин? — спрашивает медведь.
— У меня не хозяин, а хозяинище, хвост с помелище: как махнет — сразу убьет.
Стало и медведю интересно: и какой это хозяин у лисы, что хвостом всех побивает? Вот он и говорит:
— А нельзя ли, лисичка-сестричка, хоть поглядеть на твоего хозяина?
— Поглядеть можно, — говорит лиса. — Только без подарка не приходи. Мой хозяин подарки любит.
— Ладно, будет подарок, — сказал медведь и пошел дальше.
Пробегали еще кабан-зубап да заяц-серяк.
Лиса и их своим хозяином напугала.
Собрались звери и крепко призадумались: какой же им подарок лисьему хозяину принести?
Думали-гадали, наконец медведь говорит:
— Вот что, братцы, надо вкусный обед приготовить да в гости его с хозяйкой позвать. Тогда все разом и увидим.
— Ладно, пусть будет так, — согласились звери.
И тут опять они крепко призадумались: какой же обед приготовить?
Думали-гадали, наконец медведь и говорит:
— Я принесу колоду меда.
— А я — барана, — говорит волк.
— А я — желудей, — говорит кабан.
— А я — свежей капусты, — говорит заяц.
Приготовили они обед и стали советоваться, кому идти приглашать.
Медведь говорит:
— Я толстый, мне ходить трудно.
Волк говорит:
— А я и так набегался, у меня ноги болят.
Кабан говорит:
— А я толком говорить не умею.
А заяц ничего не сказал. Вот и порешили послать его, как самого легконогого.
Прибежал заяц к лисьей хатке, постучал лапкой в окошко, от страху зажмурился и испуганным голоском пропищал:
— Добрый день, почтенные хозяева! Просили медведь, волк и кабан: приходите, пожалуйста, к ним в гости.
Сказал это одним духом и назад бежать.
Приготовились звери гостей встречать. Сидят за богатым столом, ждут, о лисьем хозяине разговоры ведут.
Вот заяц и говорит:
— Нет, братцы, так сидеть страшно. Кто его знает, какой там хозяин у лисы. А что, ежели наш обед ему не понравится, и он всех нас хвостом поубивает… Давайте-ка лучше спрячемся и сперва на него издали поглядим.
Звери согласились с мудрым заячьим советом и начали прятаться.
Медведь взобрался на дуб, кабан в мох зарылся, волк под куст забрался, а заяц в траве спрятался.
Тем временем лиса взяла под руку своего хозяина, и пошли они в гости.
Приходят па полянку. Слышит кот — мясом запахло. Видит — целый баран лежит.
Поднял он шерсть, натопорщил усы и враз на барана накинулся.
Ест и все урчит: «Мяу-у, мяу-у!»
Зверям аж страшно стало. Им показалось, что он кричит: «Мало, мало!»
— Ну и зверище! — говорит волк. — Мне и за день с таким рогачом не управиться, а ему еще мало…
Кабан лежал, лежал во мху и от страха начал хвостом вертеть. Кот подумал, что это из норки мышь лезет. Прыг туда и вцепился когтями в кабаний хвост.
Как подскочит кабан, как бросится бежать! Только ветки трещат.
Испугался кот и скок на дуб!
«Ну, — думает медведь, — это он меня заметил. Надо спасаться, пока не поздно».
Грохнулся медведь с дуба прямо на куст, где сидел волк. А тому показалось, что это сам лисий хозяин напал на него. Поднялся волк и — бежать от беды подальше. А медведь за и тресь-лом, тресь-лом!
И бежали они так, что заяц спустя час еле догнал их.
Догнал и говорит:
— Ежели б вы меня не послушались да ие спрятались, он бы нас всех съел! Ну и страшенный же зверь!
А кот с хитрой лисой нагостились и домой воротились.
Растут маленькие, и радуется дятел. «Выращу, — думает, — деток — будет мне в старости помощь».
Да недаром говорится: «Кабы у дятла да не длинный носок, никто б его не нашел!» Не умел он радоваться про себя, а раструбил на весь лес о своих детях. Кого ни встретит — всем хвастается: «Ох, и какие же у меня славные детки! И умные и пригожие. Других таких ни у кого нету!..»
Прослышала об этом лиса. Захотелось ей отведать молодых дятловых птенчиков. Но как их достать из гнезда? Лазить на деревья лиса не умеет.
Растит дятел деток — кормит, поит, а лиса у осины похаживает, скалит зубы да все думает, как бы ей дятловых птенчиков со свету сжить.
И придумала, наконец. Подходит раз к осине и давай хвостом по дереву стучать.
Высунул дятел голову из дупла:
— Ты что, лисичка, делаешь? Зачем моих деток пугаешь?
— Вот как? — говорит лиса. — А у тебя и дети есть?
— Есть, — говорит дятел. — И такие славные детки!
— Ну так гони их вон, да и сам выбирайся, а то я сейчас дерево буду рубить…
— Зачем тебе дерево это? — спрашивает дятел.
— Как это — зачем? Распилю на дрова, печь топить буду.
— Ой, лисичка, ой, матушка! — начал упрашивать дятел. — Дай сперва деток выкормить, а потом и руби дерево. Куда ж я теперь с малышами-то денусь?
А лиса еще сильней стучит хвостом по дереву:
— Не могу я ждать, пока ты детей выкормишь! Кто ж виноват, что ты как раз на этой осине гнездо устроил! Разве мало было деревьев в лесу?
— Оно-то правда, — говорит дятел, — деревьев в лесу много, но кто мог знать, что вот эта старая, гнилая осина понадобится тебе на дрова!
— Прежде чем гнездо делать, надо было у меня спросить, — злится лиса. — Сам виноват!
Почесал дятел свою пеструю голову:
— Что же мне, лисонька, делать? Посоветуй.
Облизнулась хитрая лиса, повертела хвостом и говорит:
— Сбрось мне одного дятлика, тогда не буду рубить дерево.
Подумал дятел — жаль дитятко, да что делать: хоть двое ему останутся. И сбросил одного птенчика. Подхватила его лиса, побежала за куст и съела.
На другой день приходит опять:
— Сбрось еще одного дятлика, а то дерево буду рубить.
И давай хвостом по осине барабанить. Как ни упрашивал дятел, а пришлось ему еще одного сбросить.
Понравились лисе дятловы птенчики. Спустя денек пришла снова. Жаль дятлу последнее дитя отдавать. Он и говорит:
— Погоди, лисичка, хотя бы до завтра. Дай еще хоть немного дитятком утешиться.
— Ладно, — согласилась лиса. — Приду завтра.
Сидит дятел в дупле, горюет и все думает, как бы ему спастись от лисы. Да ничего придумать не может.
А тем временем прилетает в гости к дятлу его кума — серая ворона.
— Так, мол, и так, — говорит ей дятел, повесив нос. — Не до гостей мне, кумушка: последнее дитятко лиса забирает…
Ворона была птица старая и умная, не такая, как другие.
— Дурень, — говорит она, — а ты не отдавай!
— Тогда лиса дерево срубит, все равно нас загубит.
— Это она только пугает. Как придет она завтра, ты скажи ей: «Руби себел, я тебя не боюсь!»
Обрадовался дятел, поблагодарил куму ворону за умный совет и даже хорошо ее угостил жуками-короедами.
Прибегает па другой день лиса.
— Ну, дятел, — говорит, — давай, что обещал, а то сейчас дерево срублю.
А дятел высунул свой длинный нос из дупла и говорит:
— Руби себе, я тебя не боюсь!
Удивилась лиса: откуда дятел ума-разума набрался?
— Кто это тебя научил так говорить? — спрашивает она.
— Моя свояченица, ворона-кума! — смело ответил дятел.
Обозлилась лиса на дятлову куму — серую ворону. «Постой же, — думает, — я этого тебе не прощу!» И ушла, глотая слюну.
Думала она, думала, как бы отомстить вороне, и наконец надумала. Выбежала на полянку, легла и прикинулась мертвой.
Увидела это с дерева ворона. «А-а, — обрадовалась она, — неплохая еда валяется».
Тут она крыльями мах, мах — и вмиг возле лисы очутилась. Сперва клюнула ее в хвост, чтоб проверить, вправду ли лиса мертвая. А та даже не шелохнулась. Лежит как неживая.
Ворона осмелела, подпрыгнула к голове и уже собралась было клюнуть в глаза, а лиса как схватится и цап ворону за ногу!
— Ага! — засмеялась лиса, оскалив зубы. — Попалась ты мне на обед вместо дятлова птенчика! Будешь знать, как дятла учить.
— Ну что ж, — говорит ворона, — ты перехитрила меня. Теперь я только одного боюсь: чтоб ты не мучила меня так, как твоя мать мою мучила.
— А как же она мучила? Я что-то не припомню.
— Да ты тогда маленькою была…
— Так расскажи.
— Ладно, расскажу, — согласилась ворона — Дело было так. Твоя мать поймала мою мать. Вот как ты меня сейчас…
— Ну понятно, — перебила ее лиса. — Моя мать была не такая глупая, как твоя.
— Да-да, — ответила ворона. — Она и вправду была умная, не захотела есть мою мать с перьями: перья-то ведь невкусные!
— Конечно, невкусные! — подтвердила лиса.
— Так вот что твоя мать сделала: взяла два решета, посадила в них мою мать, потом сложила решета вместе да как пустит их с крутой горы, так на моей матери и перышка не осталось, все дочиста осыпались. Брр! — ужаснулась ворона. — Ведь это для пас, ворон, самая страшная мука…
«Хорошо же, — подумала лиса. — Не буду и я глупей своей матери».
Достала она два решета, посадила туда Дятлову куму да и пустила решета с крутой горы. Решета разъехались в стороны, а ворона поднялась и полетела на дерево.
Вот баба и говорит деду:
— Возьми, дед, топорок, по езжай в лесок, сруби дубок, отвези на рынок, продай да купи мерку муки. Напечем хлеба.
Собрался дед, поехал в лесок, начал рубить дубок. Спрыгнул с дуба котик-золотой лобик, золотое ушко, серебряное ушко, золотая шерстинка, серебряная шерстинка, золотая лапка, серебряная лапка.
— Дед, дед, что тебе надо?
— Да вот, коточек, мой голубочек, послала меня старуха срубить дубок, отвезти на рынок, продать да купить мерку муки на хлеб.
— Езжай, дед, домой; будет у вас мука!
Приехал дед домой, глядь — а муки у него полон закром! Испекла баба хлеб, сама наелась, деда накормила и говорит ему:
— Не мешало бы теперь и затирку сварить. Да вот беда: соли нет. Возьми, дед, топорок, поезжай в лесок, стукни в дубок, может, выскочит котик-золотой лобик: попроси у него соли.
Взял дед топорок, поехал в лесок, стук в дубок… Выскочил котик-золотой лобик, золотое ушко, серебряное ушко, золотая шерстинка, серебряная шерстинка, золотая лапка, серебряная лапка.
— Дед, дед, что тебе надо?
— Да вот, коточек, мой голубочек: хлебушко есть, а соли-то нету!
— Езжай, дед, домой: будет тебе и соль!
Приехал дед домой, глядь, а у него целая кадка соли стоит!
Наварила баба затирки, сама наелась, деда накормила и говорит ему:
— Не мешало бы теперь и капусты отведать. Точи, дед, топорок, поезжай в лесок, стукни в дубок, может, выскочит котик-золотой лобик: попроси у него капусты.
Наточил дед топорок, поехал в лесок, стук в дубок… Выскочил котик-золотой лобик, золотое ушко, серебряное ушко, золотая шерстинка, серебряная шерстинка, золотая лапка, серебряная лапка.
— Дед, дед, что тебе надо?
— Да вот, коточек, мой голубочек: хлеб есть, соль есть, капусты нету!
— Езжай, дед, домой: будет тебе капуста!
Приехал дед домой, а у него капусты полная бочка.
Говорит баба:
— Ай, как хорошо! Вот бы теперь еще сальца… Мы бы с тобой щей наварили да сальцем заправили. Не ленись, дед, возьми топорок, поезжай в лесок, стукни в дубок, может, выскочит котик-золотой лобик: попроси у него сальца.
Взял дед топорок, поехал в лесок, стук в дубок… Выскочил котик-золотой лобик, золотое ушко, серебряное ушко, золотая шерстинка, серебряная шерстинка, золотая лапка, серебряная лапка.
— Дед, дед, что тебе надо?
— Да вот, коточек, мой голубочек: просит баба еще сальца к капусте.
— Ладно, дед, езжай домой: будет и сало!
Приезжает дед домой, а у него сала целый кубелец![2] Рад дед, рада баба. Стали они жить не тужить, детям сказки говорить.
И теперь живут, хлеб жуют, щи хлебают.
Вот вам сказка, а мне баранок вязка.
Надоело им так жить, и задумали они ляду[3] копать, хлеб сеять.
Вскопали ладную делянку.
— Ну, что посеем? — спрашивает воробей.
— Да то, что люди сеют, — отвечает мышь.
— Что будет твое, — спрашивает мышь воробья, — корешки иль вершки?
— Сам не знаю.
— Бери корешки, — советует мышь.
— Ладно, пускай будут корешки.
Настало лето. Поспела пшеница. Мышь сжала колосья, а воробью оставила солому.
Отнесла мышь колосья в свою нору, смолотила, смолола, напекла пирогов да и ест себе зимою. Хорошо живет, нужды не знает.
А воробей попробовал солому — невкусная!
Пришлось ему на мусорной яме, голодному, зимовать.
Наступила весна. Мышь вылезла из норы, увидела воробья и спрашивает:
— Ну, как, соседушко, зимовалось?
— Плохо, — говорит воробей, — еле выжил: невкусная наша пшеница уродилась.
— Так давай этим летом будем морковь сеять, она сладкая. Все зайцы любят ее.
— Давай, коль не врешь! — подскочил воробей от радости.
Вскопали они новую лядину, посеяли морковь.
— Что ж твое будет, — спрашивает мышь у воробья, — корешки иль вершки?
— Вершки, — говорит воробей. — Боюсь брать корешки: я уже раз на пшенице обжегся.
— Ладно, бери вершки.
Выросла морковь. Взял воробей вершки, а мышь — корешки.
Отнесла она свои корешки в нору и ест себе помаленьку.
А воробей попробовал вершки, а они-то не лучше пшеничных корешков…
Нахохлился воробей, чуть не плачет. Летит ворона. Увидела воробья.
— Ты чего, воробей, нахохлился? — спрашивает.
Рассказал ей воробей, как они с мышью пшеницу и морковь сеяли.
Выслушала его ворона и расхохоталась во все горло:
— Глупый ты, воробей! Мышь тебя обманула… В пшенице самое вкусное это вершки, а в моркови — корешки.
Рассердился воробей, прискакал к мыши.
— Ах ты, негодница, ах ты, обманщица! Я с тобой биться буду.
— Ну, что ж, — говорит мышь, — давай биться!
Пригласил воробей к себе в помощники дроздов и скворцов, а мышь — крыс да кротов.
Начали они биться. Долго бились, да никто никого не одолел. Пришлось воробью отступить с войском своим к мусорной яме. Увидела это ворона:
— Ха-ха, воробей, и слабых же ты помощников выбрал! Позвал бы ты морского сокола, тот враз бы всех мышей, и крыс, и кротов проглотил.
Полетел воробей на море, кликнул морского сокола.
Прилетел сокол и все мышиное войско проглотил. Одна только мышь, та, что воробья обманула, осталась: спряталась в нору.
Наступил вечер. Полетел сокол ночевать на ржанище. Сел на камне и крепко уснул. А воробей пощебетал на радостях и под стреху забрался.
Тем временем хитрая мышь побежала в поле к пастухам, схватила головешку и подпалила ржанище, где спал сокол. Взвился огонь, зашумел — разгорелся и опалил соколу крылья.
Проснулся сокол, а у него крыльев-то и нету… Погоревал он и двинулся пешком к морю. Заметил его по дороге охотник, хотел застрелить, а сокол и говорит ему:
— Не стреляй меня, добрый человече. Возьми лучше с собой: когда отрастут у меня крылья, я тебя за это отблагодарю.
Взял охотник сокола. Целый год кормил его и за ним ухаживал.
Отросли у сокола крылья, вот и говорит он охотнику:
— А теперь возьми меня на охоту. Я буду тебе зайцев и птиц ловить.
С той поры и служит сокол помощником у охотника.
Жили они, жили и дожились до того, что и варить-то больше нечего. Вот дед и говорит бабе:
— Баба, а баба, свари, но жалуй, Хохлатку, а то что ж?…
Замахала баба руками:
— И что ты, дед, надумал! Уж лучше будем голодные, а Хохлатку варить я не дам.
Услыхала то курочка, побежала во двор, нашла там бобовое зернышко и принесла его бабе.
Говорит дед:
— Вот и хорошо! Свари, баба, хоть этот бобочек.
Поглядела старуха на бобок:
— Дед мой, дед, да какая ж с одного-то бобочка еда? Я для пего и горшка не подберу. Лучше давай-ка посадим его. А как вырастет, испечем целый бобовый пирог.
— А где ж мы его посадим? — спрашивает дед.
— В поле.
— В поле его ворона выклюет.
— Ну, во дворе.
— Во дворе его курица выгребет.
— Давай посадим его тогда под полатями, в хате.
— Ладно, — согласился дед и посадил бобовое зернышко под полатями, в хате.
Взошел бобок и давай расти. Рос, рос, уперся в полати.
— Что нам, баба, делать? — спрашивает дед.
— Надо полати разбирать.
Разобрал дед полати, а боб растет и растет — вырос до самого потолка.
— Что нам, баба, делать? — опять спрашивает дед.
— Надо потолок разбирать.
Разобрал дед потолок, а боб растет и растет — вырос под самую крышу.
Дед и крышу разобрал. Выглянул бобок на свет и давай расти eщe веселей. Вырос до самого неба.
Взял тогда дед мешок, полез по стеблю на небо, собрал спелые стручки и назад воротился.
Обрадовалась баба — принес дед целый мешок бобовых стручков.
— Ну, теперь-то мы уж пирога наедимся!
Пошелушила баба стручки, высушила бобы на печи, смолола и замесила в деже на пирог тесто.
А тесто подымается и подымается — лезет вон из дежи. Положила его баба на лопату, вылепила из него пирог, разукрасила разными узорами, чтоб был покрасивей, и в печь.
А пирог растет и растет — из печи на шесток лезет. Открыла баба заслонку, а он прыг в хату, из хаты за порог и убежал…
Бросились дед с бабой догонять пирог. Да где там!.. Так и не догнали.
Прикатился пирог в лес. А тут навстречу ему рыжая лиса. Схватила она пирог, выела мякиш, в середку шишек напихала и побежала с пирогом к пастушкам.
Пашла в поле пастушков и говорит:
— Пастушки, пастушки, дайте мне бычка-третьячка, я вам за это пирог дам.
Видят пастушки — хорош пирог у лисы: желтенькая корочка так и блестит, так и хочется его отведать. Подумали и отдали лисе бычка-третьячка.
— Только смотрите ж не ешьте пирог, пока я не заеду за горку, — говорит лиса.
Села она верхом на бычка и поехала. И только скрылась за горкой, пастушки и говорят:
— Сядем па песочке, съедим по кусочку!
Разломили пирог, а в нем одни только шишки еловые… Обманула их лисица-хитрица!
Едет лиса на бычке, видит — стоит на дороге пустая повозка, я недалеко человек пашет. Подкралась она тихонько К повозке, запрягла в нее бычка-третьячка, уселась на мягкой соломе и едет себе дальше, кнутом бычка погоняет.
Приехала в лес. Идет ей навстречу волк. Набегался, уморился, еле ноги волочит.
— Куда, кума, едешь? — спрашивает.
— За тридевять земель, в тридесятое царство.
— Зачем?
— Там, говорят, столько кур, что и коршуны их не клюют…
— А бараны в том царстве водятся? — облизнулся волк.
— Да там их хоть пруд пруди!
— О лисичка-сестричка, возьми и меня с собой: подвези хотя бы мой хвост.
— Что ж один-то хвост везти? Садись весь ты.
Сел волк. Едут дальше. Встречают медведя.
— Куда, кумовья, едете?
— За тридевять земель, в тридесятое царство…
— Зачем?
— Там, говорят, и коршуны кур не клюют, — отвечает лиса.
— Да там, говорят, и баранов хоть пруд пруди, — поддакивает волк.
— А меду там много?
— Да там, — говорят, — медовые реки текут!
Обрадовался медведь:
— Так возьмите и меня с собой. Хоть одну лапу подвезите.
— Что ж одну лапу везти? Уж садись ты весь.
Уселись втроем, едут дальше. Вдруг сломалась оглобля.
Говорит лиса медведю:
— Ступай, кум, принеси оглоблю.
Пошел медведь в лес, нашел вывороченную ель и притащил к повозке. Увидела лиса, раскричалась:
— Ах ты, медведище, ах ты, дурачище, разве это дерево для оглобли!
И к волку:
— Ступай, кум, принеси-ка оглоблю потоньше.
Пошел волк и принес кривой еловый сук. Лиса и на него накричала, плюнула и пошла сама за оглоблей. А тем временем медведь с волком съели бычка-третьячка, шкуру соломой набили, на ноги поставили и пошли себе, посмеиваясь.
Вернулась лиса, глядь — ни волка, ни медведя, только бычок стоит. Приладила она оглоблю, села в повозку, махнула на бычка кнутом, а тот — брык! — и повалился.
Поглядела лиса на бычка и обо всем догадалась.
— Постойте же вы у меня! — пригрозила она волку и медведю и пошла своею дорогой.
Долго ли она шла, а в пути уж осень ее застала. Встречает волка, того, что бычка съел:
— Здравствуй, кум! Как поживаешь?
— Плохо, — говорит волк. — Видно, простыл под дождем, так весь и трясусь. Зуб на зуб не попадает.
— Значит, надо новый тулуп сшить, — советует лиса.
— Ты верно, кума, говоришь, — согласился волк.
Побежал на выгон, схватил овечку и притащил в лес.
— Хватит на тулуп? — спрашивает у лисы.
— Мало, — говорит лиса.
Принес волк еще одну овечку.
— А теперь хватит?
— Нет, надо еще одну.
Притащил волк и третью.
— Ну, а теперь, — говорит лиса, — надо портного искать.
— Где ж мне искать его, кумушка?
— Я знаю хорошего портного. Пойдем к нему.
Привела лиса волка на луг. А там, в кустах, на привязи жеребец пасся.
— Вот он, портной.
Засмеялся волк:
— Да какой же это портной? Нет, кумушка, как хочешь, а ума у тебя мало.
Обиделась лиса:
— Ты о моем уме не слишком-то языком болтай! Была я ум ной и буду, а ты как был дураком, так дураком и останешься.
Тут уже волк обиделся, даже обозлился:
— Еще посмотрим, кто из нас поумней!
— Не хвались наперед, — говорит лиса, — вот увидишь, как с тебя сейчас шкуру сдерут.
— Кто сдерет? — щелкнул зубами волк.
— Хозяин этого коня.
— Не может быть! — не верит волк.
— Вот увидишь. На чем жеребец привязан? — спрашивает лиса.
— На веревке.
Засмеялась лиса:
— Вот и видать, что ты дурак!
— Почему? — подскочил волк.
— Жеребец к колу привязан.
— Не может быть! — захлопал глазами волк.
— Идем, покажу.
Подвела лиса его к колышку, к которому был привязан конец веревки, сняла веревку, сделала петлю и закинула волку на шею. Не успел волк и опомниться, как очутился в петле.
Тут подбежала лиса к жеребцу, замахала хвостом. Жеребец испугался и как бросился бежать домой, только подковы заблестели.
Вот так и притащил он в петле волка своему хозяину. Ну, а там с него и шкуру сняли.
Вернулась лиса в лес, закопала овечек в мох про запас, одни только мозги на обед оставила. Села под елью и ест.
Идет медведь, тот, что бычка съел.
— Что это ты, кумушка, жуешь? — спрашивает.
— Мозги. Ты слепой, что ли?
— А где ж ты достала их?
— Из головы. И ты можешь достать, если хочешь.
— Как?
— Очень просто: разгонись да стукнись головою об дуб, вот мозги и выскочат.
— Спасибо, кума, за добрый совет. Так я и сделаю. А то есть давно хочется.
Нашел он самый толстый дуб, разогнался изо всей силы да как грохнулся об него лбом!
Тут ему и конец.
А лисица-хитрица наелась и пошла запивать водой из ручья. Увидали ее пастушки.
— A-а, старая обманщица! — закричали они в одни голос. И напустили на лису собак.
Тогда скупая хозяйка перестала ее кормить, а там и совсем стала гнать со двора.
«Чем так жить, — думает собака, — пусть лучше меня волки съедят».
Подумала, да и пошла в лес волка искать.
Идет она лесом, а тут навстречу и волк бежит.
— Куда, собака, идешь? — спрашивает волк.
— К тебе.
— Зачем?
— Съешь ты меня, волк…
И рассказала ему про свою беду. Видит волк, что собака больно худая, еще зубы поломаешь, и говорит:
— Нет, теперь я тебя есть не буду. Надо, чтоб ты сперва немного поправилась.
— Как же я поправлюсь, — говорит собака, — если меня хозяйка совсем не кормит?
— Ничего. Мы сделаем так, что она будет тебя кормить вволю.
— Где там! — покрутила хвостом собака. — У меня хозяйка больно скупая.
— Послушай меня, — говорит волк. — Ступай домой и сиди там на огороде. Под вечер, когда станет темнеть, я прибегу и схвачу лучшего хозяйского подсвинка. Ты залаешь, побежишь за мной, а я отдам тебе подсвинка. Увидит это хозяин и велит хозяйке хорошо тебя кормить. А спустя месяц, как поправишься, приходи ко мне, тогда я тебя и съем.
Собака подумала и согласилась.
Прибежал в сумерки волк, схватил подсвинка и потащил его через огороды.
А собака как поднимет лай, как бросится за волком…
Услыхал это хозяин, выскочил из хаты, видит — тащит волк подсвинка через огороды, а собака его догоняет, отнимает.
— Ату его! Ату! — закричал хозяин. — Куси его, Лыска!
Тем временем волк бросил подсвинка, а сам бежать в лес.
— Молодец, Лыска! — похвалил хозяин собаку, привел на кухню и велел жене хорошо ее кормить.
Живет Лыска припеваючи. А спустя месяц так поправилась, что и шерсть блестит. И забыла про уговор с волком.
Вот раз собрались у хозяина гости. Пьют, гуляют, песни распевают. Немало тут и Лыске перепало — целую кучу костей ей под стол набросали.
Наелась Лыска, да и пошла во двор, в свою конуру. Глядь — а тут волк ее ждет.
— Ты чего здесь? — спрашивает собака.
— За тобой пришел, — отвечает волк. — Помнишь про наш с тобой уговор?
Испугалась собака и говорит:
— Не ешь меня, волк. Я тебя за это вкусной едой угощу.
— Откуда же ты ее возьмешь?
— У моего хозяина гости. Там под столом полно костей — даже с мясом. Пойдем!
— Боюсь. Еще убьют меня там.
— Не бойся, не убьют, — уговаривает собака. — Я тебя так проведу, что никто и не заметит.
Согласился волк и пошел за собакой.
Лыска оставила его в сенях, сама вбежала в хату, махнула хвостом и погасила лучину.
— Теперь беги под стол, — позвала она волка.
Волк так и сделал.
Накормила собака волка, даже вином напоила. Сидят они себе под столом да тихонько беседуют.
А тем временем гости песни веселые запели.
Волк слушал, слушал и говорит собаке:
— Мне тоже петь хочется.
— Лучше молчи, — говорит собака.
Волк помолчал немного и опять за свое:
— Не выдержу, — говорит, — прямо язык чешется, так петь захотелось.
И затянул на всю хату басом:
— Ay-ay! Ау-ау!
А собака тоже не выдержала и давай ему подпевать:
— Гав, гав! Гав, гав!..
Услыхали это гости, схватили кто кочергу, кто ухват, избили волка и выгнали его вместе с собакой из хаты.
Опамятовался волк и говорит собаке:
— Ну и накормила же ты меня! Я тебе этого не прощу.
— Сам виноват, — говорит собака, — надо было молчать.
— Нет, — не соглашается волк, — это ты виновата; зачем завела меня в хату?
Спорили они, спорили, наконец волк говорит:
— Если так, давай воевать будем: кто кого победит, тот того и съест. Собирай свое войско и приходи ко мне в лес.
— Что ж, — говорит собака, — пусть будет по-твоему.
На другой день взяла она себе в помощники барана, кота и петуха и пошла с волком воевать.
А волк пригласил к себе в воины медведя, дикого кабана и зайца. Собрал свое войско, вышел на опушку леса и ждет.
— Полезай ты, Михайло, — говорит он медведю, — на елку да погляди, не идет ли собака со своим войском.
Взобрался медведь на ель, огляделся кругом и говорит:
— Идет!
— Ну, так слезай! — кричит волк. — Будем воевать.
— Нет, не слезу, — отвечает медведь.
— Почему?
— Страшно.
— Что ж там за войско такое, что ты так испугался? — спрашивает волк.
— Такое войско, что я отродясь не видывал, — отвечает, дрожа, медведь. — Один воин — толстый и мохнатый — с вилами идет; другой — грозный да усатый — сзади пику несет; третий — в красной шапочке, со шпорами на ногах — саблей размахивает… Первый идет — головой трясет и все кричит: «Бе-э! Я всех заколю да на вилы насажу!» Второй урчит злобно, по сторонам озирается и все бормочет: «Мне, мне их подай!» А третий такой заносчивый, кричит: «Куда, куда идти! Я один всех перебью!»
Услыхал это кабан и скорей в мох по самые уши зарылся. А волк видит, что не успеть ему спрятаться, стал на задние лапы и стоит.
— Прячься за меня, — говорит он испуганному зайцу. — Они подумают, что я — пень, и обойдут нас.
Приходит собака с войском, видит — нигде никого пет.
А тут как раз у барана рога зачесались. Видит — рядом какой-то пень стоит. Разогнался баран и — бац! — рогами об пень. А это волк был. Упал он и ноги протянул. Заяц выскочил из-под волка и наутек, но собака заметила его и тут же поймала.
Кабану в это время, как на беду, села муха на ухо. Пошевелил он ухом, чтоб согнать ее, а кот подумал, что там мышь. Бросился он туда и давай мох разгребать. Так и рвет кабана острыми когтями! Терпел, терпел кабан, а потом как схватится — и бежать…
Испугался петух кабана, захлопал крыльями, взлетел на ель и закричал:
— Куда, куда?
Медведь подумал, что это подбирается к нему грозный воин, и взобрался от страха на верхний сук. Не выдержал сук, сломался, медведь грохнулся наземь и убился.
Вот с той поры и не дружат больше собаки с волками.
Рассердился крестьянин на вола да как крикнет:
— А чтоб тебя медведь задрал!
И только он это вымолвил, а медведь тут как тут.
— Ну, давай, — говорит пахарю, — своего вола. Я его задеру.
Почесал крестьянин затылок. Жаль ему стало вола. Да и пахать не на чем будет. Сам ведь сохи не потащишь.
Вот и стал он просить медведя:
— Дай, — говорит, — хоть полосу допашу. А ты ступай пока За межу да отдохни там на травушке.
— Ладно, — согласился медведь. — Торопиться мне некуда. Пошел за межу и лег отдыхать.
Бежит из лесу лиса, остановилась возле крестьянина.
— Тра-ра-ра! Тра-ра-ра! Эй, человече, а не видал ли ты Здесь волков-медведей? Охотники едут, о них спрашивают.
Подумал крестьянин: «Если сказать о медведе, так он, чего доброго, вместо вола меня самого задерет… Уж лучше промолчу».
— Нет, лисонька, не видал.
А хитрая лиса покрутилась, повертелась около воза и опять спрашивает:
— А что это там, за межою, лежит?
— Колода на лучину, — говорит крестьянин.
Лиса помахала хвостом:
— Если бы это колода была, она на возу бы лежала.
Сказала так и побежала в лес.
Услыхал это медведь и просит крестьянина:
— Положи меня на воз.
Крестьянин положил его на воз.
Опять прибегает лиса.
— Тра-ра-ра! Тра-ра-ра! Эй, человече, не видал ли ты волков-медведей? Охотники едут, о них спрашивают.
— Нет, не видал…
— А что у тебя на возу лежит?
— Колода на лучину.
— Если б это колода была, она бы веревкой была привязана.
Сказала и в лес убежала.
Говорит медведь крестьянину:
— Привяжи меня веревкой.
Взял крестьянин веревку да так прикрутил медведя, что тот и не двинется.
А лиса тут как тут:
— Тра-ра-ра! Тра-ра-ра! Эй, человече, а не видал ли ты волков-медведей? Охотники едут, о них спрашивают.
— Нет, не видал.
— А что это у тебя на возу лежит?
— Колода на лучину.
— Если б это колода была, то в ней бы топор торчал.
Сказала и в лес убежала.
Медведь сильно испугался охотников, просит крестьянина:
— Сделай так, чтоб во мне топор торчал.
— Ладно, — говорит крестьянин.
Взял он топор и всадил его с размаху в медведя. Дернулся медведь раз, другой — и дух из него вон.
А лиса опять тут как тут.
— Ну, дай мне теперь за вола гостинец, — говорит крестьянину.
— Какой?
— Мешок кур.
— Ладно, — говорит крестьянин, — дам я тебе гостинец. Погоди маленько.
Пошел крестьянин домой за курами, а тут и вправду наехали охотники с собаками. Увидели собаки лису — и за ней.
Лиса и от кур отказалась. Еле до своей норы добежала. Вскочила в пору, запыхалась. А собаки стоят, лису караулят, из поры не выпускают.
Надоело лисе в норе сидеть, решила она от собак откупиться.
— Глаза, глаза, — говорит лиса, — а что вы делали, когда я от собак бежала?
— Смотрели, куда тебе бежать.
— А вы, уши?
— Мы слушали, близко ли собаки.
— А вы, ноги?
— Мы поскорее бежали, тебя спасали.
— А ты, хвост, что делал?
— А я все то за пень, то за колоду цеплялся.
— Ну, хвостище-дурачище, так отдам же я тебя собакам!
И она высунула хвост из норы:
— Нате вам, собаки, хвост!
Вцепились собаки в хвост да и лису заодно с ним вытащили.
Надоело бедняку такое житье; пошел он по миру искать себе лучшей доли.
Шел он, шел и зашел в большой дремучий лес. Долго бродил по лесу, устал, а выбраться из чащи никак не может. Наконец, уже под вечер, заметил он полянку. Большая, широкая поляна, а на ней, как на лугу, трава густая да зеленая. И вся цветами усеяна. И от них такой духовитый запах идет, что ноздри так и щекочет.
Стал человек разглядывать поляну, видит — поблизости хатка стоит. «Ну, — думает, — зайду, может, там накормят меня».
Вошел он в хатку и диву дался: все стены сложены из блинов, печь — из творога, а труба — из масла… Не хатка, а прямо чудо! И нигде хозяев не видно. Окликнул человек — никто не отзывается.
Не долго, однако, удивлялся человек забавной хатке: голод — не тетка! Начал он скорей обдирать стены, мазать маслом блины и уплетать их с творогом за обе щеки… Ест, аж за ушами трещит. Вкусно, что и говорить!
Поободрал он стены, поколупал масляную трубу, съел всю печь, один только подпечек остался.
Вдруг слышит — гул и топот по лесу идет.
Испугался человек. «Будет беда, — думает, — ежели хозяин застанет меня здесь…»
Куда спрятаться? Увидел он недоеденный подпечек и, не долго думая, прыгнул туда.
Тем временем подбежало к хатке стадо коз. Все рогатые, все бородатые. Как увидели они свою хатку, — а была то козья хатка, — все в один голос заблеяли, заменяли:
— А кто в нашей хатке побывал, кто блины с маслом пообдирал?
Бросились искать виноватого. Бегали и туда и сюда — никого не нашли и принялись исправлять хатку. Вмиг напекли блинов, наделали творогу, масло сбили. Трубу маслом замазали, печь творогом залепили, стены блинами залатали. И стала хатка опять целая, как была.
Переночевали козы дома, а на другой день пошли на пастбище. Но одну козу оставили караулить.
Лежит коза в хатке, глазом не моргнет, сторожит.
А человеку есть уже захотелось. Да боится он из подпечка выбраться, чтоб козе-сторожихе на глаза не попасться.
«Нагоню на нее сон, — думает человек, — вот тогда и вылезу».
Начал он на козу сон нагонять. Смотрит на нее сквозь дырку из подпечка и потихоньку приговаривает: «Спи, глазок! Спи, глазок! Спи, глазок!»
Один козий глаз и уснул.
Он опять: «Спи, второй! Спи, второй! Спи, второй!»
И второй уснул.
Выбрался тогда человек в хатку, пообдирал блины со стен, наколупал масла с трубы, творогу с печи — и назад в свой тайник! Сидит там да и ест помаленьку.
Вернулись вечером козы с пастбища, видят — стены хатки ободраны, печь и труба попорчены, а коза-сторожиха спит себе и хоть бы что.
Разозлились козы на сторожиху, начали ее бить и ногами, и рогами.
— Что ж я виновата? — говорит коза-сторожиха. — Я старалась как могла, хорошо караулила, глаз с хатки не спускала. А потом так захотелось мне спать, что глаза сами закрылись, и даже не помню, как уснула.
Кинулись козы искать виноватого. Искали, искали — никого не нашли. Собрались все вместе и стали советоваться, что делать. Много было всяких советов, но всем понравился один: оставить караулить козу-трехглазку. Нашли они такую козу, велели ей караулить хатку получше, а сами чуть свет ушли на пастбище.
А человеку тем временем есть захотелось. Выглянул он из подпечка и увидел козу-сторожиху. «Э, — думает человек, — теперь ты мне не страшна». И начал он на нее сон нагонять: «Спи, глазок! Спи, глазок! Спи, глазок! Спи, второй! Спи, второй! Спи, второй! «
Уснул у козы один глаз, уснул и второй. А того, что у козы было три глаза, человек не знал.
Вылез он спокойно из подпечка и давай обдирать стены!
А тут коза и увидела его своим третьим глазом и как заблеет…
Прибежали козы с пастбища, набросились на человека.
А он спрашивает у них:
— Кто ваш хозяин?
— Нету, — говорят козы, — у нас хозяина.
— Ну, так я останусь у вас за хозяина. Буду вас от волков охранять.
Послушались козы человека и оставили его у себя хозяином.
Хорошо с той поры зажил человек. Стал коз пасти, ухаживать за ними, доить, сыр и масло делать.
Вот и стали люди коз разводить.
Волшебные это были жерновки: положит в них дед одно зернышко, крутнет раз, другой — и целая кадушка муки намелется.
Хорошо жили дед с бабой и петушка не обижали.
Прослышал про волшебные жерновки пан. И решил он их украсть. Приехал как-то раз под вечер к деду и просится переночевать.
— На охоте, — говорит, был. Далеко домой ехать, а тут ночь подходит…
— Что ж, ночуй, — говорит дед, — места хватит.
Только дед с бабой уснули, украл пан жерновки и уехал.
Загрустили дед с бабой по жерновкам. Сидят они голодные да плачут. Петушок слушал их, слушал, а потом и говорит:
— Полно вам плакать, я верну жерновки!
— Где уж тебе их вернуть! — говорят дед и баба. — Пан тебя и на порог-то не пустит.
— Ничего, — расхрабрился петушок. — Верну. Хоть сам пропаду, а жерновки верну!
Простился он с дедом и бабой и полетел на панский двор.
Летит он дорогою, летит он широкою, а навстречу ему коршун.
— Куда, петух, летишь? — спрашивает.
— На папский двор.
— Зачем?
— Пан у деда с бабой ночевал и жерновки украл. Я лечу их отбирать.
— Возьми и меня с собой.
— Ладно, полезай ко мне в зоб.
Влез коршун петушку в зоб. Полетел петушок дальше.
Летит он дорогою, летит он широкою, а навстречу ему лиса:
— Куда, петух, летишь?
— На панский двор.
— Зачем?
— Пан у деда с бабой ночевал и жерновки украл. Я лечу отбирать их.
— Возьми и меня с собой.
— Ладно, полезай в зоб.
Влезла лиса петушку в зоб. Полетел петушок дальше.
Летит он дорогою, летит он широкою, а навстречу ему барсук:
— Куда, петух, летишь?
— На панский двор.
— Зачем?
— Пан у деда с бабой ночевал и жерновки украл. Лечу отбирать.
— Возьми и меня с собой.
— Ладно, полезай в зоб.
Влез барсук петушку в зоб. Полетел петушок дальше.
Летит он дорогою, летит он широкою, а навстречу ему волк:
— Куда, петух, летишь?
— На панский двор.
— Зачем?
— Пан у деда с бабой ночевал и жерновки украл. Лечу отбирать.
— Возьми и меня с собой.
— Ладно, полезай в зоб.
Летел, летел петушок и прилетел во двор к пану. А у пана на ту пору гости были, пили, гуляли. Окна и двери настежь пораскрывали. Взлетел петушок на подоконник, захлопал крыльями и запел во весь голос:
— Ку-ка-ре-ку! Хоть бы пан не дожил веку! Он у деда с бабой ночевал и жерновки украл. Я прилетел отобрать. Отдавай, пан, жерновки!
Стыдно стало пану перед гостями, что петушок его вором обзывает. Вот он и говорит:
— Слуги, слуги, схватите этого крикуна, бросьте в курятник: пусть его куры заклюют!
Схватили слуги петушка, бросили в курятник, а сами ушли.
Тут петушок и говорит:
— Коршун, коршун, вылазь из зоба, передуши кур!
Выскочил коршун из зоба, передушил всех кур и в лес улетел. Опять полетел петушок на подоконник:
— Ку-ка-ре-ку! Хоть бы пан не дожил веку! Он у деда с бабой ночевал и жерновки украл…
— Ах, — говорит пан, — так куры его не заклевали? Ладно же! Слуги, слуги, схватите этого крикуна, отнесите в гусятник, пусть его гуси защипают!
Схватили слуги петушка и бросили в гусятник.
Петушок опамятовался и говорит:
— Лисичка, лисичка, вылазь из зоба, передуши гусей!
Так лиса и сделала, а сама в лес убежала.
Взлетел петушок на подоконник и снова свое поет:
— Ку-ка-ре-ку! Хоть бы пан не дожил веку!..
— Ах, — говорит пан, — так, значит, его и гуси не защипали? Слуги, слуги, отнесите его в свинарник: пускай его свиньи загрызут!
Отнесли слуги петушка в свинарник. А там петушок и говорит:
— Барсук, барсук, вылазь из зоба, загрызи свиней.
Так барсук и сделал, а сам в лес убежал.
Прилетел петушок на подоконник:
— Ку-ка-ре-ку!..
— Ах, — говорит пан, услыхав петушиный голос, — так его и свиньи не загрызли?… Слуги, слуги, киньте его в стойло: пусть его лошади затопчут.
Говорит петушок в стойле:
— Волк, волк, вылазь из зоба, зарежь лошадей.
Выскочил волк, зарезал всех лошадей и в лес убежал.
Прилетел петушок на подоконник:
— Ку-ка-ре-ку!..
Пан аж за голову схватился. Что делать? А потом говорит:
— Слуги, слуги, отнесите этого крикуна повару, пускай оп его зажарит.
Слуги так и сделали.
Зажарил повар петуха и принес на тарелке пану. Пан схватил его и проглотил со злости всего целиком. А петушок ожил у пана в животе, проделал дырку через правое ухо и запел:
— Ку-ка-ре-ку! Хоть бы пан не дожил веку!..
Пан закричал:
— Слуги, слуги, берите топоры, рубите этого негодяя!
Схватили слуги топоры да как рубанули, так и отсекли папу правое ухо… А петушок перелез в левое ухо и снова запел.
— Слуги, слуги, — кричит пан, — рубите его!
Рубанули слуги, да не по петушку, а отсекли пану левое ухо. Остался пан без угией, тогда петушок в рот вскочил.
— Слуги, слуги, — кричит пан, открыв рот, — рубите его, рубите!
Рубанули слуги, да не по петушку, а по языку — отрубили пану язык.
А петушок выскочил, полетел на подоконник, сел и поет.
Видит пан — нету спасенья: всю его скотину петушок передушил, да и самого искалечил. Вынес он жерновки и отдал их петушку. Схватил петушок один жерновок под одно крыло, другой — под другое и домой полетел.
Обрадовались дед с бабой жерновкам, начали в них муку молоть.
Из муки хлеб пекут, сами едят и петушку дают.
Надоело собаке жить у деда: и сторожить нечего, и корму мало. Пошла она в лес на охоту. Встретила там волка. Разговорились.
— Нечего мне, — собака говорит, — дома делать. Да и с едой туго. Хочу охотой заняться.
— Хорошо, — говорит волк, — живи со мной. Научу я тебя охотничьему ремеслу.
Осталась собака жить у волка.
Живут они день, другой — есть захотелось. Говорит волк собаке:
— Сбегай-ка на поле, погляди, может, там кто-нибудь есть.
Вернулась собака с поля и говорит:
— Там гуси ходят.
Покрутил волк головой:
— Э, беготни много, а еды мало.
И не пошел ловить гусей.
Спустя час опять посылает волк собаку:
— Сбегай-ка на поле, погляди, может, там кто-нибудь есть.
Вернулась собака и говорит:
— Свиньи в картошке роются.
— Э, — говорит волк, — с ними тоже немало возни: визжат, хоть уши затыкай. Подождем.
Подождали немного, волк и говорит:
— Сбегай-ка еще, посмотри, нет ли там чего позаманчивей?
Побежала собака, посмотрела, — на поле лошадь пасется. Вернулась назад и рассказала о том волку.
— Вот теперь можно и на охоту собираться.
Побежал волк к озерку, окунулся в воду, потом вывалялся в песке и спрашивает собаку:
— Ну, похож я теперь на охотника?
— Еще как! — говорит собака.
Вышли они в поле. Волк забежал наперед лошади, встряхнулся, засыпал ей глаза песком, а потом схватил за горло и задушил.
Теперь еды у них было вдоволь. Отъелась собака, поправилась.
— Ну, — говорит она волку, — прощай, я и без тебя обойдусь. Буду жить одна.
Оставила собака волка и пошла себе дальше. Встречает по дороге кота.
— Куда, кот, идешь? — спрашивает.
— Мышей ловить.
— Э, — говорит собака, — стоит ли такой мелочью заниматься? Пойдем-ка лучше со мной: я тебя научу охотничьему ремеслу.
Кот согласился, и стали они жить вместе. Живут день, другой — есть захотели. Говорит собака коту:
— Сбегай, брат, на поле, погляди, что там есть.
Сбегал кот, посмотрел.
— Гуси, — говорит, — ходят.
— Э-э, — поморщилась собака, — беготни много, а еды мало.
Спустя час посылает опять собака кота в поле.
Вернулся кот и говорит:
— Свиньи в картошке роются.
— Э-Э, — говорит собака, — с ними тоже возни немало: пищат, хоть уши затыкай. Подождем.
Полежали немного, а есть и тому и другому хочется.
— Сбегай еще на поле, посмотри-ка, нет ли там чего позаманчивей, — опять посылает собака кота на разведку.
Вернулся кот с поля и говорит:
— Лошадь пасется.
Собака схватилась:
— Вот теперь можно и на охоту собираться!
Побежала она к озерку, окунулась в воду, вывалялась в песке и спрашивает кота:
— Ну, как: похожа я на волка-охотника?
— Очень похожа, — отвечает кот. — Волк тоже, прежде чем па лошадь напасть, в воде купается да в песке валяется.
— Да я эту науку у волка и переняла, — хвастается собака.
Забежала наперед лошади, встряхнулась, как волк, и собралась было схватить ее за горло. А лошадь как лягнет ее копытом, так собака и полетела наземь с поломанными ребрами.
Поглядел кот на такую охоту и говорит:
— Нет, уж лучше на мышей охотиться: хоть работа она и кропотливая, да зато ребра будут целы.
И пошел он дальше своей дорогой.
«Убегу-ка я лучше отсюда на край света», — решил бык.
Задрал хвост и побежал. Повстречался ему по дороге козел:
— Бык, куда бежишь?
— На край света.
— Зачем?
— У нас земля и вода горят. Боюсь, чтоб и мне не сгореть.
— Побегу и я с тобой.
— Беги.
Бегут они, а навстречу — кабан:
— Куда бежите?
— На край света: у нас земля и вода горят! Боимся, чтоб и нам не сгореть.
— Побегу и я с вами.
— Беги.
Бегут они втроем. Встречает их гусак:
— Куда бежите?
— На край света: у нас земля и вода горят! Боимся, чтоб и нам не сгореть.
— Побегу и я с вами.
— Беги.
Бегут они вчетвером. Встречает их петух:
— Куда бежите?
— На край света: у нас земля и вода горят…
— Побегу и я с вами.
— Беги.
Бежали они, бежали, прибежали в лес. А тут и зима настает. Бык говорит:
— Ну, хватит бежать: зимой земля под снегом не загорится. Давайте хату строить да на зиму запасы собирать.
Кабан говорит:
— Мне хаты не надо: я вырою себе яму, наношу туда мха на подстилку, желудей про запас и зазимую. Мне и так тепло будет!
Козел говорит:
— А я корой прокормлюсь, в дупле согреюсь.
— А ты, гусак? — спрашивает бык.
— У меня перья теплые, я спрячу в них клюв да так и перезимую.
— А ты, петух?
— А мне что, я и под елкой перезимую.
Что делать? Принялся бык один хату строить. Наносил бревен, моху, выстроил теплую хату и живет себе в ней припеваючи.
Настали лютые морозы. Кабан крутился, крутился в яме, не выдержал да и пошел к быку:
— Пусти меня, бык, в хату, а то больно холодно.
— Нет, — говорит бык, — не пущу: ты в мох зароешься, тебе и так тепло будет!
— Если не пустишь, — говорит кабан, — я подкопаю рылом завалинку — твоя хата и завалится, да еще и тебя самого придушит.
Испугался бык: хочешь не хочешь, приходится пустить кабана в хату.
— Ну, ладно, — говорит, — входи: вдвоем веселей будет.
На другой день приходит козел:
— Пусти, бык, в хату.
— Зачем тебе хата: ты и в дупле перезимуешь!
— Ну, если не пустишь, то я разгонюсь, ударю в стену рогами и пробью дырку: мороз заберется в хату, тебе холодно будет.
Что тут делать быку — пустил и козла.
— Ладно, — говорит, — хата у меня не маленькая: хватит места и троим.
На третий день приходит гусак:
— Бык, бык, пусти в хату погреться!
— Не пущу!
— Почему?
— У тебя перья теплые, ты спрячешь в них клюв да так и перезимуешь.
— Ну, если не пустишь, то я клювом всю крышу растащу, тебе холодно будет.
Испугался бык — пустил и гусака.
На четвертый день приходит петух:
— Пусти, бык, в хату!
— А разве тебе не тепло под елкой? — засмеялся бык. — Не пущу! У меня и так уже тесно.
— А не пустишь, я взлечу на чердак и весь песок с потолка сгребу: тепло из хаты сквозь настил выйдет, и ты замерзнешь.
Испугался бык — пустил и петуха.
Живут они в хате впятером.
Идет медведь. Увидел хату.
— Кто тут живет? — спрашивает.
— Бык, козел, кабан, гусак да петух, — отвечают из хаты.
— Пустите и меня погреться.
— Нет, не пустим! Ты нам не компания.
Стукнул медведь лапою в дверь, проломил ее и вошел в хату.
Тут бык выставил рога и прижал медведя к стене. А козел давай его в бок рогами бодать, а кабан зубами за живот хватать, а гусак в нос клевать… А петух взлетел на лавку и давай кричать: «Кудах-кудах! Куда-куда!»
Выскочил из хаты непрошенный гость — медведь — еле живой.
Идет он по лесу, прихрамывает, а навстречу волк.
— Где ты был, сосед? — спрашивает его волк. — Чего это так нахмурился?
— Ой, — говорит медведь не своим голосом, — попал я к страшным-престрашным разбойникам. Один меня вилами к стенке прижал — не повернуться. Другой ухватом в бок тычет. Третий клещами кишки вытягивает. Четвертый спицей в нос колет. А пятый, в красной шапочке, сзади сабля кривая, на ногах шпоры, бегает по лавке и все кричит: «Подай, подай его сюда!»
Хорошо, что я убежал, а то не знаю, что сделал бы со мной этот пятый разбойник…
С той поры пи медведь, ни волк в ту хату больше не заглядывали.
— Выручи меня, человече! — просит волк. — За мной охотники гонятся. Я за это тебя хорошо отблагодарю — лису на воротник притащу.
— Как же я тебя выручу? — говорит человек.
— Спрячь меня в мешок и неси вместо пней.
Так человек и сделал. Взвалил на плечи волка в мешке и пошел по дороге.
Подъезжают охотники, спрашивают:
— Что несешь, дядька?
— Пни…
— А волка ты здесь не видал?
— Нет, не видал.
Охотники и помчались своей дорогой.
Сбросил тогда человек мешок с плеч, развязал.
— Ну, вылезай! — говорит волку.
— А охотников поблизости нету?
— Нету.
Выбрался волк из мешка и говорит человеку:
— А теперь я тебя съем!
— Что ты, волк! — удивился человек. — Я тебя от смерти спас, а ты меня съесть собираешься… Нет, это не по закону!
— Как так не по закону! — злится волк. — Это наш волчий закон.
— Да разве нет правды на свете? — не соглашается человек.
— Нету! — говорит волк.
— Нет, — говорит человек, — есть правда на свете. Давай кого хочешь спросим.
— Давай! Только скорей!
Пошли они дальше по дороге. Встречают собаку — старую, худую, одна кожа да кости.
— Собака, — остановил ее человек. — Рассуди нас.
— А какое у вас дело? — спрашивает собака.
— Да видишь, такое дело, — стал рассказывать человек.
Собака выслушала его и говорит:
— Нету правды на свете! Пока была я молодая да резвая, хозяин кормил меня, холил. А как состарилась я, вовсе со двора прогнал. Теперь вот иду в лес — может, какой злой волк меня съест, чтоб долго не мучиться.
— Нет, нет, — перебил ее волк, — сначала я человека съем! Щелкнул он зубами и кинулся на человека.
— Погоди! — сказал человек. — Собака судит не по правде — она ведь сама обиженная. А такой судья несправедлив. Пойдем дальше, поспросим еще кого-нибудь.
— Ладно, — согласился волк, — только пойдем поскорей! У меня нет времени с тобой судиться.
Пошли они дальше. Встречают лису.
— Рассуди нас, лисичка, — просит человек.
— А что у вас за дело?
— Да дело такое. Корчевал я в лесу пни. Вижу — бежит волк. «Спаси меня от охотников, — просит. — Я за это тебе лису па воротник принесу». Ну, я и спас его — в мешок спрятал. А как миновала беда, он съесть меня задумал. Скажи сама: разве ж это по закону? Неужто пет правды на свете?
Подумала лиса и говорит:
— Не могу я вас рассудить, не видевши, как оно все было. Надо на месте дознание произвести.
— Ладно, делай дознанье, — согласился волк. — Только поскорей! Мне долго ждать некогда.
Пришли они к тому месту, где человек пни корчевал.
— Вот, — показывает человек, — здесь я волка встретил, здесь и в мешок спрятал.
— Так, так, — говорит лиса, — сейчас произведем дознание.
Взяла она мешок, повертела его, покрутила перед собой и говорит:
— Ты, человече, что-то не то говоришь… Да разве пан волк мог бы влезть в этот мешок?
— Да от страху не только в мешок — и в табакерку залезешь, — отвечает волк.
— Как судья, я этому не верю…
— Не веришь? — огрызнулся волк. — Так сама погляди!
Раскрыла лиса мешок пошире, а волк — прыг! — и вскочил в него.
— Ну, теперь-то ты поверишь!
— Да, — мигает лиса человеку, — теперь я хорошо вижу, что мешок волку как раз впору. Остается только покрепче его завязать.
Тут человек не долго думая взял да и завязал мешок.
— Из пана волка, — смеется лиса, — тоже неплохой воротник выйдет!
Поблагодарил человек лису за справедливый суд и говорит волку:
— Ну вот, а ты говорил — нет правды на свете. Есть правда!
Закинул он мешок с волком на спину и понес его домой — шкуру снимать.
Пасется конь неделю, пасется вторую, поправился, даже побрыкивать стал.
Попал раз на тот луг лев. Увидал он коня, удивился: что за зверь такой?
— Кто ты таков? — спрашивает.
— Конь. А ты кто?
— А я лев. Всем зверям царь. Я тебя съем.
— Чтоб меня съесть, — говорит конь, — надо силу иметь.
Ударил лев себя хвостом по бокам, заревел:
— Я самый сильный зверь:
— Хо-хо-хо! — засмеялся конь. — Еще посмотрим, кто из нас посильней. Давай силой померяемся!
— А как будем меряться? — спрашивает лев.
— Вон видишь большой камень?
— Вижу, — говорит лев.
— Так вот, кто ударит по этому камню так, чтоб огонь из него показался, тот и сильней будет.
— Ладно, — согласился лев.
Подошел он к камню и начал бить лапами. Бил, бил, только когти все посдирал, а огня так и не выбил.
— Хе-хе-хе! — смеется над ним конь. — И слаб жe ты, братец! А еще царем считаешься. Вот, смотри, как я ударю.
Подошел старый конь к камню, стал к нему задом, ухмыльнулся, подбрыкнул и ударил подковами о камень. Так искры из камня и посыпались…
«Ого! — подумал лев. — С таким зверем шутки плохи».
И, ничего не сказав, убежал в лес. Там повстречался ему волк.
— Добрый день, ваша царская милость! — поклонился ему волк. — Куда изволили ходить? Что слыхали, что видали?
— Был я на зеленом лугу, — ответил лев. — Видал там самого сильного зверя.
— Какого? — спрашивает волк.
— Коня.
— Хм! — говорит волк. — Я этих коней не только видал, но и немало едал.
— Что ты выдумываешь! — рассердился лев. — Не может того быть!
— Так пойдемте, ваша милость, со мной, вот и увидите, как я с ним расправлюсь.
Пошли лев с волком на луг.
— Ну, где ж этот конь? — спрашивает волк.
— Да вон там, за кустами ходит.
— Не вижу, — говорит волк.
Взял лев волка под лопатки и поднял над собой:
— Теперь видишь?
Молчит волк, словно воды в рот набрал.
Поглядел на него лев, а тот и не дышит: задушил его царь зверей своими лапами.
Опустил лев волка на землю и говорит:
— Ну, вот видишь: ты только глянул на него и то yжe обомлел. А еще хвалился! Что ж было бы, если бы мы близко подо шли к этому зверю? Съел бы он и меня и тебя…
Так напугался лев коня, что убежал в дальние края.
С той поры и не живет он у нас.
Раз поймал дед в лесу дикого кабанчика и принес домой. Хороший был поросеночек — пестренький да полосатенький.
Стала баба поросеночка кормить — и тестом, и мукой, и свежей травой.
Ну, известно, дикий кабан — ему желудей подавай! Тянет его в лес за желудями.
Ничего не поделаешь, стала его баба в лес пускать, желуди собирать. Гуляет он целый день по лесу, а на ночь домой бежит. Такой хороший был поросеночек! Однажды бежит он по лесу, а навстречу ему голодный волк. — Поросенок-поросеночек, кабан-кабанчик, — говорит волк, — я тебя съем.
А был поросеночек хитер, подумал он и говорит:
— Не ешь меня, серый волк, лучше пойдем со мной на желудевую полянку: там стадо гусей ходит.
Волк был очень охоч до гусей. Поверил он кабанчику-поросеночку и пошел с ним на желудевую полянку.
А была по дороге большая волчья яма. Поросеночек ее знал и обошел, а волк — бух в ту яму! И сидит там.
На другой день пошел поросеночек опять на желудевую полянку.
Идет и идет, встречает его лиса:
— Куда идешь, поросеночек?
— За желудями.
— Возьми и меня с собой.
— Пойдем.
Идут они, идут, подошли к яме. Поросеночек обошел яму, а лиса — бух волку на голову!
На третий день встречает поросеночка заяц:
— Куда идешь, поросеночек?
— За желудями.
— Возьми и меня с собой.
— Идем.
Дошли они до ямы — и заяц туда попал. Стало их теперь в яме трое: волк, лиса и заяц.
Сидят они в яме, захотелось есть. Лиса говорит:
— Давайте кричать: кто крикнет слабей, того и съедим.
Крикнул волк — сильно.
Крикнула лиса — тоже не очень слабо.
Крикнул заяц — совсем слабо: только пискнул.
Ну, его и съели. Волк все кости поел, а лиса кишки себе взяла и в песок закопала.
На другой день опять они проголодались. Лиса достала кишки и ест себе.
— Что ты, кума, ешь? — спрашивает волк.
— Кишки.
— Где ты их взяла?
— Лапой себе живот распорола, вот и достала.
Волк поверил, распорол себе когтями живот и околел. Лиса и его съела.
Прилетел к яме дрозд. Лиса просит его:
— Дроздик-дроздок, вызволи меня из ямы!
— Как же я тебя вызволю?
— Набросай в яму веток, я и вылезу.
Набросал дрозд веток, вылезла лиса из ямы и говорит:
— Дроздик-дроздок, вызволил ты меня?
— Вызволил.
— А теперь накорми меня.
— Как же я тебя накормлю?
— Вон баба по полю идет, миску блинов несет. Ты залети к ней наперед и сядь на дороге.
— И все?
— Все.
Полетел дрозд и сел посреди дороги. Увидела баба дрозда, поставила миску с блинами наземь и кинулась его ловить. А лиса схватила блины и — в кусты!
Наелась лиса блинов, приходит к дрозду:
— Дроздик-дроздок, вызволил ты меня?
— Вызволил.
— Накормил?
— Накормил.
— А теперь напои.
— А как же я тебя напою?
— А вон, видишь, человек бочку пива везет. Ты взлети на бочку и долби затычку.
— И все?
— Все.
Полетел дрозд, сел на бочку и давай затычку долбить.
Увидел это возница, схватил кол. Дрозд взлетел вверх, а возница изо всей силы бац по бочке!
Бочка разбилась, вылилось пиво. Целая лужа налилась.
Поехал человек, горюя, дальше, а лиса напилась пива из лужи, сколько ей хотелось, и опять побежала к дрозду.
— Дроздик-дроздок, вызволил ты меня?
— Вызволил.
— Накормил?
— Накормил.
— Напоил?
— Напоил.
— А теперь позабавь меня.
— Как же я тебя позабавлю?
— А вон на току дед с бабой горох молотят. Полети туда и садись на лоб то к бабе, то к деду.
— И все?
— Все.
Полетел дрозд на ток, сел к бабе на лоб. Увидел дед дрозда — и бац его цепом! Да не по дрозду, а бабе по лбу. Дрозд вспорхнул и пересел на лоб к деду. Тут баба с криком: «Кыш-кыш!» — бац цепом деда по лбу!
А лиса так со смеху и покатывается, глядя, как дед бабу молотит, а баба — деда.
Набили они себе синяков, бросили молотьбу и пошли домой примочки на лбы прикладывать.
И. понятно, что становой очень любил свою верную работницу.
Вот однажды и говорит он лисе:
— Проси у меня за свою Службу что хочешь. Все дам!
Думала-думала лиса, что бы ей такое попросить, и решила попросить звонок. Этого звонка боялись и слушались все — старые и малые.
Говорит она становому:
— Дай мне, пане, свой звонок. Хочу, чтоб и меня все боялись, как пана станового.
— Ладно, — говорит становой, — дам тебе звонок. Только смотри, не потеряй его и никому не отдавай. Я за него с тебя шкуру сдеру.
— Не потеряю, — отвечает лиса.
Взяла она звонок и пошла гулять с ним по свету.
Хорошо ей живется со звонком. Только она зазвонит, — все от нее убегают. Ешь тогда кур, сколько угодно.
Услыхал про лисий звонок волк. Приходит он к ней:
— Дай мне, кума, свой звонок хотя б на часок. Попробую я с ним еду себе раздобыть.
Не хотелось лисе давать звонок. Но волк так пристал, что и не отвяжешься.
— Ну, куманек, смотри ж: потеряешь звонок — снимет становой шкуру и с меня и с тебя.
— Не потеряю, — говорит волк, — не бойся.
Взял он звонок и побежал поскорей к пастухам в поле.
Прибежал, позвонил:
— Эй, пастухи, велел мне становой забрать у вас самого лучшего барана. Если не дадите, он сам приедет и всех вас в холодную[5] посадит!
Не поверили ему пастухи, натравили на него собак, избили плетьми да еще и звонок отобрали.
Пришел покусанный и избитый волк к лисе. Рассказал ей про свою беду.
Заплакала лиса.
— Ну, теперь, — говорит, — надо бежать и мне и тебе, а то становой нас не помилует.
С той поры волк только услышит где-нибудь звонок, сразу убегает: думает, что это ищет его становой, чтоб снять с него шкуру.
Умерли дед и баба. Остался Мартын с котом Максимом.
Мартын был большой лентяй, все на печи лежал, а кот ему еду носил: то птичку где поймает, то колбасу или сало у соседа стащит…
Вот так и жили они; случилось — сгорела хата, одна глиняная печь осталась.
— Что ж нам делать? — спрашивает кот у хозяина. — Надо новую хату строить.
— Э, — говорит Мартын, — зачем нам хата? Хватит и печи. Пожили они с год на печи, а там и печь развалилась.
— Что нам делать? — опять спрашивает кот у хозяина.
— Ты, — говорит Мартын, — как себе хочешь, а я жениться надумал: возьму жену богатую, она мне и хату построит.
— И кто за такого лентяя замуж пойдет? — смеется кот. — У тебя и вид-то не человечий.
— Пойдет! — говорит Мартын. — Нечего смеяться! Сама царевна пойдет! Ступай, Максим, к царю. Скажи ему — так, мол, и так: пан Мартын, по прозвищу Глинский-Пепелинский, сватается за твою дочь. Ну, и сделай все как надо: наговори ему, что богаче меня во всем царстве пана не найти…
— Трудную задал ты мне задачу, пан Мартын Глинский-Пепелинский, — говорит кот.
— Ничего, ступай, а то ремня дам! — погрозил ему хозяин.
— Ну что ж, попытаю счастья.
Наносил кот лентяю Мартыну еды про запас, чтоб тот с голоду не помер, а сам в дальнюю дорогу пустился.
Идет он, идет, приходит в лес. Бежит навстречу заяц.
— Куда, кот, идешь?
— К царю.
— Зачем?
Кот подумал и говорит:
— На суд.
— На какой суд?
— Правду хочу найти.
— Какую правду?
— А вот какую. Где кошка что украдет либо нашкодит — все па кота сваливают. Кот, говорят, и сметану слизал, кот и сало украл… А там кота и близко не было. Не могу я терпеть этакой напраслины!
— Пойду и я, пожалуй, с тобой, — говорит заяц.
— Зачем?
— Тоже на суд. Где зайчиха что сделает — всё валят на зайца. Кто в саду молодые побеги попортил? Заяц! Кого собаки гоняют? Зайца! А там вовсе и не заяц-то был, а зайчиха. Не могу я такое терпеть! Пойду к царю на суд.
— Да как же ты один пойдешь? — говорит кот. — Кто тебе одному на суде поверит? Там свидетелей надо иметь.
— А ты почему идешь один?
— Ну, у меня дело другое. Там у меня деды, дядья да братья живут. Все по слову скажут, мне и поверят. Вот кабы ты набрал сотни три свидетелей, то можно смело идти.
Как помчится заяц, как закричит на весь лес:
— Дядья, братья, деды, бегите-ка сюда!
Тут вмиг со всех сторон зайцы посыпались. Целая уйма сбежалась.
Привел кот Максим зайцев к царским палатам. Видит — стоит во дворе большой хлев. Он и говорит зайцам:
— Вы обождите в этом хлеву. Закончится мой суд, я и вашу жалобу подам царю.
Поскакали зайцы в хлев, а кот — хлоп! — и запер их на засов.
Идет он в царские палаты, подпрыгивает да в ладоши похлопывает.
Всходит на крыльцо, стучит в дверь:
— Отворите!
Открыл ему солдат-часовой.
— Чего надо? — спрашивает.
— Укажи, где царь живет.
Солдат указал.
Вошел кот Максим в большую палату, а там царь сидит.
— Добрый день, ваше величество-вымператорство!
— Добрый день, котик! — отвечает царь. — Что скажешь?
— Да вот прислал тебе мой хозяин Глинский-Пепелинский гостинец.
— Где ж этот гостинец?
— В хлеву.
Пришел царь в хлев, посмотрел, а там полным-полно зайцев.
— Видно, больно богат твой хозяин, если столько зайцев при слал, — удивляется царь. — Пожалуй, у него еще больше имеется?
— Он, панок-царек, такой богатый, что и не счесть. Всего у него много, нету только в доме хозяйки. Прислал меня твою дочку сватать.
Повел царь кота во дворец, накормил, напоил да еще и на дорогу в сумку положил. А про дочку промолчал.
Вернулся кот Максим домой. А его хозяин еле дышит: все запасы давно поел.
Развязал кот сумку, достал оттуда все, что с дороги осталось, и начал хозяина кормить.
Подкрепился пан Глинский-Пепелинский и спрашивает кота:
— Ну, что тебе царь сказал?
— Да ничего интересного, — говорит кот.
— Так сходи еще раз к царю. Только наноси мне побольше еды про запас.
Наносил ему кот еды, а сам пошел снова к царю. Приходит в лес, а тут навстречу ему волк:
— Куда, кот, идешь?
— К царю.
— Зачем?
— На суд.
И рассказал волку, на какой суд он идет. Волк говорит:
— Так и я с тобой пойду! Меня тоже частенько бранят понапрасну.
— Одному тебе суд не поверит, — говорит кот.
— А ты почему идешь один?
— Тебе со мной не равняться. Меня вся царская родня знает, а от тебя даже собаки бегут, если где увидят. У меня там деды дядья, братья…
— Так что же мне делать?
— Собери сотни три свидетелей, тогда и поверят.
Подпрыгнул волк, ударился обземь и завыл на весь лес:
— Дядья, братья, деды, бегите сюда!
Собрались волки со всего леса.
Повел их кот Максим к царю.
Приходят на царский двор. Нетерпеливые волки говорят:
— Мы первые на суд пойдем.
— Нет, — говорит кот, — моя жалоба там давно лежит. Как окончится мой суд, тогда я подам вашу жалобу и вас позову. А пока что обождите в этом хлеву.
Поджали волки хвосты и потянулись в хлев. Как только вошли все, кот — хлоп! — и запер их там. А сам двинулся в палаты.
Подымается на крыльцо: стук, стук! Открывает ему знакомый солдат. И мчится кот прямо в царские палаты. Вошел к царю, поздоровался.
— Что скажешь, котик? — спрашивает царь.
— Так и так, — отвечает кот Максим, — прислал тебе мой хозяин пан Мартын Глинский-Пепелинский новый гостинец.
— Хорошо, — говорит царь.
Пришел в хлев, смотрит, а там волков видимо-невидимо: и в кошарах полно набито, да и под крышей еще.
Велел царь волков убить, всем своим слугам шубы пошить, а коту говорит:
— Передай пану Глинскому-Пепелинскому, пусть сам ко мне в гости приедет.
Прибежал кот ночью домой, запыхался. Начал хозяина тормошить. Еле добудился.
— Вставай, — говорит, — я от царя пришел.
Проснулся кое-как Глинский-Пепелинский, спрашивает:
— Что царь сказал?
— Сказал, чтобы ты сам к нему в гости ехал.
Почесал Глинский-Пепелинский затылок:
— А в чем же я поеду? Ведь я гол, как сокол!
— Ничего, — говорит кот, — что-нибудь да придумаем.
Собрались они и побежали бегом к царю.
Бегут, видят — у большой дороги целое войско солдат спит. Кот остановил хозяина.
— Подожди, — говорит, — здесь.
А сам пошел, крадучись, к войску. Снял со спящих солдат шапки и набил ими два мешка. Вскинул один мешок на плечи, другой хозяину дал. И пошли они дальше.
Подходят к речке. Коту пить захотелось. Поставил он свой мешок у моста, хозяина караулить оставил, а сам полез в речку воды напиться. Видит — ползет рак в нору. Кот схватил его за ус и на берег выбросил.
Рак начал проситься:
— Отпусти меня в воду. Может, я тебе тоже когда службу сослужу.
Кот подумал и говорит:
— Какую ж ты мне можешь службу сослужить?
— В воде, — говорит рак, — любую. Загадай что хочешь, все сделаю.
— Подкопай до утра мостовые столбы, — предложил кот.
— Ладно, — говорит рак. — Это я могу.
Отпустил кот рака, и тот враз принялся за работу.
— А ты, — говорит кот Мартыну, — как только завалится мост, разбросай шапки по воде и жди меня здесь.
Сказал это кот, перескочил через мост и побежал к царю во дворец. Прибегает, докладывает царю:
— Так, мол, и так, ваше величество-вымператорство… Ехал к тебе в гости мой хозяин, пан Мартын Глинский-Пепелинский, да беда стряслась: мост провалился, вся его пехота да конница утонула, один он остался, голый, все обмундирование по воде уплыло.
Сел тогда царь в карету, кота посадил рядом с собой, подъехал к мосту. Видит — и правда: только шапки от войска по воде плавают.
Посочувствовал царь пану Глинскому-Пепелинскому и велел лучшим своим портным да сапожникам сшить ему новое обмундирование. Оделся Глинский-Пепелинский, прихорошился и поехал с царем во дворец.
Поговорил с ним царь, угостил, а потом говорит:
— А теперь хотел бы я посмотреть на твои поместья: ежели ты и вправду такой богач, то выдам за тебя дочку.
Испугался Глинский-Пепелинский: какое же он богатство царю покажет? Все его добро — одна глиняная печь, да и та развалилась.
Услыхал об этом кот Максим. Отозвал своего хозяина в сторону и шепчет ему:
— Не бойся! Все хорошо будет!
Запрягли царские конюхи самых лучших лошадей в самую лучшую карету. Сел царь в карету и поехал. А кот впереди бежит — дорогу указывает.
Едет царь, едет и подъезжает к поместью Змея Горыныча. Кот впереди бежит. Видит — пасут пастухи большое стадо коров. Подбегает он к пастухам.
— Чьи вы? — спрашивает.
— Змея Горыныча.
Кот натопорщил усы, грозный стал:
— Не говорите никому, что вы пастухи Змея Горыныча, а скажите — Мартына Глинского-Пепелинского. А то за мной летит Гром с Перуном — он вас убьет.
Сказал это кот Максим и побежал дальше. Встречает большой табун лошадей. Подбежал к конюхам и спрашивает:
— Чьи вы, конюхи?
— Змея Горыныча.
— Не говорите никому, что вы конюхи Змея Горыныча, а скажите — пана Глинского-Пепелинского. А то за мной Гром с Перуном летит — он вас убьет.
Тем временем царская карета подъехала с громом к пастухам.
— Чьи вы? — спрашивает их царь.
— Пана Мартына Глинского-Пепелинского.
— О, — удивляется царь, — и богат же пан Глинский-Пепелинский!
То же ответили и конюхи.
Пока царь ехал, прибежал кот во двор Змея Горыныча. Увидал самого Змея и кричит:
— Прячься, Змей Горыныч! Едет Гром с Перуном — он тебя убьет и в порошок сотрет.
Испугался Змей Горыныч:
— Куда ж мне спрятаться?
Кот поглядел и увидел в старой липе большое дупло.
— Полезай хоть сюда! — говорит Змею.
Забрался Змей в дупло, а кот заткнул дупло поленом да еще и глиной замазал. Потом побежал к змеевым слугам.
— Чьи вы? — спрашивает.
— Змея Горыныча.
— Не говорите никому, что Змея Горыныча, а скажите, что пана, мол, Глинского-Пепелипского. А то за мной летит Гром с Перуном, он вас убьет.
— Ладно, — говорят напуганные слуги.
Приехал царь в поместье Змея Горыныча. Слуги бросились его встречать.
— Чье это поместье? — спрашивает царь.
— Пана Мартына Глинского-Пепелинского! — в один голос ответили слуги.
— Ну что ж, — говорит царь, — и вправду богат пан Глинский-Пепелинский. Выдам за него дочку.
Вернулся царь в свой дворец, крикнул музыкантов и велел свадьбу справлять.
Все там было: кто что хотел, то пил и ел. И я там был, ел и пил, по бороде текло, а в рот не попало.
Пошел однажды муж в лес, вырубил из ольхи полено, принес домой и говорит жене:
— На, поколыхай.
Положила жена полено в колыбель и давай колыхать, песенки напевать.
— Люли-люли, сынок, с белыми плечами, с черными очами…
Колыхала день, колыхала второй, а на третий глядь — лежит в колыбели мальчик!
Обрадовались муж с женой, назвали сынка Пилипкой и стали за ним ухаживать.
Подрос Пилипка и говорит отцу;
— Сделай мне, тата, золотой челнок, серебряное веслышко — хочу рыбу ловить.
Сделал ему отец золотой челнок, серебряное веслышко и отправил на озеро рыбу ловить.
А сынок — уж если ловить, так ловить — день-деньской ловит и ночь ловит. Даже домой не идет: уж больно хорошо рыба ловится! Мать ему сама и обед носила. Принесет к озеру и кличет:
— Пилипка-сынок, выходи на бережок, съешь пирожок!
Подплывает Пилипка к берегу, выбросит из челна рыбу, а сам съест пирожок и опять на озеро.
Проведала старая ведьма баба Яга — костяная нога, как мать кличет Пилипку, и порешила его со свету сжить.
Взяла она мешок и кочергу, подошла к озеру и начала кликать:
— Пилипка-сынок, выходи на бережок, съешь пирожок!
Пилипка подумал, что это мать, и подплыл. А баба Яга подцепила кочергой челнок, вытащила его на берег, схватила Пи-липку и — в мешок.
— Ага, — говорит, — больше не будешь ты рыбку ловить!
Закинула мешок за плечи и понесла к себе, в чащу лесную.
Долго она несла, уморилась, села отдохнуть и уснула. А Пилипка тем временем выбрался из мешка, наложил в него тяжелых камней и вернулся опять к озеру.
Проснулась баба Яга, схватила мешок с камнями и, кряхтя, понесла домой.
Принесла и говорит своей дочке:
— Изжарь мне на обед этого рыбака.
Вытряхнула баба Яга мешок на пол, а там одни только камни…
Разозлилась баба Яга, как закричит на всю хату:
— Я тебе покажу, как меня обманывать!
Побежала она опять на берег озера и давай звать Пилипку:
— Пилипка-сынок, выходи на бережок, съешь пирожок!
Услыхал это Пилипка.
— Нет, — говорит, — ты не моя мать, а ведьма, баба Яга: я тебя знаю! У моей мамы голос потоньше.
Как ни звала баба Яга, а Пилипка ее не послушался.
«Ладно, — подумала баба Яга, — сделаю я себе голос потоньше».
Побежала она к кузнецу и говорит:
— Кузнец, кузнец, наточи мне язык, чтобы был потоньше.
— Ладно, — говорит кузнец, — наточу. Клади на наковальню.
Положила баба Яга свой длинный язык на наковальню.
Взял кузнец молот и начал клепать язык. Выклепал так, что он совсем тонким сделался.
Побежала баба Яга к озеру и кличет Пилипку тоненьким голоском:
— Пилипка-сынок, выходи на бережок, съешь пирожок!
Услыхал Пилипка и подумал, что это мать его кличет. Подплыл он к берегу, а баба Яга цап его да в мешок!
— Теперь ты меня не обманешь! — радуется баба Яга.
И, не отдыхая, принесла она его прямо домой. Вытряхнула из мешка и говорит дочке:
— Вот он, обманщик! Топи печь, изжарь его. Чтоб был к обеду готов.
Сказала, а сама куда-то ушла. Растопила дочка печь, принесла лопату и говорит Пилипке:
— Ложись па лопату, я тебя в печь посажу.
Лег Пилипка и поднял ноги вверх.
— Не так! — кричит ведьмина дочка. — Этак я тебя в печь не всажу.
Пилипка свесил ноги вниз.
— Не так! — опять кричит ведьмина дочка.
— А как же? — спрашивает Пилипка. — Покажи сама.
— Глупый ты! — выругала его ведьмина дочка. — Вот как надо. Смотри.
Легла она сама на лопату, протянулась. А Пилипка за лопату да в печь! И заслонкой ее прикрыл и покрепче ведьминой ступой прижал, чтоб не выскочила из горячей печи.
Только он выбежал из хаты, видит — идет баба Яга.
Прыгнул Пилипка на высокий густой явор и спрятался в ветках.
Вошла баба Яга в хату, понюхала — жареным пахнет. Достала из печи жаркое, наелась мяса, кости на двор выбросила и начала на них покатываться, приговаривая:
— Поваляюсь, покатаюсь, Пилипкиного мясца наевшись, крови напившись.
А Пилипка в ответ ей с явора:
— Поваляйся, покатайся, дочкиного мясца наевшись, дочкиной крови напившись.
Услыхала это ведьма, так и почернела от злости. Побежала к явору и давай его зубами подгрызать. Грызла-грызла, зубы поломала, а крепкий явор стоит, как стоял.
Побежала тогда баба Яга к кузнецу:
— Кузнец, кузнец, выкуй мне стальной топор, а не то я твоих детей съем.
Испугался кузнец, выковал ей топор.
Прибежала баба Яга к явору, стала его рубить. А Пилипка говорит:
— Не в явор, а в камень!
А ведьма свое:
— Не в камень, а в явор!
А Пилипка свое:
— Не в явор, а в камень!
Гут топор как стукнется о камень — весь выщербился.
Взвыла от злости ведьма, схватила топор и побежала к кузнецу точить.
Видит Пилипка — начал явор покачиваться. Подрубила его ведьма. Надо спасаться, пока не поздно.
Летит стадо гусей. Пилипка к ним:
— Гуси, гуси, сбросьте мне по перышку! Я с вами к отцу-матери полечу, там вам заплачу.
Гуси сбросили ему по перышку.
Сделал Пилипка из этих перьев только полкрыла.
Летит вторая стая гусей. Пилипка просит:
— Гуси, гуси, сбросьте мне по перышку! Я с вами к отцу-матери полечу, там вам заплачу…
И вторая стая сбросила ему по перышку.
Потом прилетела третья и четвертая. И все гуси сбросили Пилипке по перышку.
Сделал себе Пилипка крылья и полетел вслед за гусями.
Прибежала ведьма от кузнеца, рубит явор, так щепки и летят.
Рубила, рубила, а явор — бух! — и упал на ведьму, задушил ее.
А Пилипка прилетел с гусями домой. Обрадовались отец с матерью, что Пилипка вернулся, усадили его за стол, начали потчевать.
А гусям дали овса. Вот и сказка вся.
Дождались они весны. Начали люди сеять. Вот баба и говорит деду:
— Ты бы, дед, хоть немного проса посеял. Я припрятала на посев с гарнец. Тогда мы каши бы наварили, а то сухари больно для наших зубов твердые.
— Хорошо, — говорит дед, — посею.
Вскопал он возле кустов клочок поля и посеял просо.
Взошло просо, растет. Солнце его греет, дождик поливает. Радуется дед просу, не нарадуется.
Вот пошел он раз поглядеть на свое просо. Видит — расхаживает в нем журавль.
— Кыш-кыш, чтоб тебе! — закричал дед на журавля. — Ишь, где место нашел для прогулок!
Поднялся журавль и полетел.
Посмотрел дед, а все его просо загублено — потоптано да побито…
Запечалился дед, приходит домой, говорит бабе:
— Хорошее просо уродилось, да вот беда: повадился в него журавль летать — все начисто побил, потоптал своими длинными ногами. И жать нечего будет.
Погоревала баба, а потом и говорит:
— Ведь ты ж, дед. был хорошим охотником. И ружье твое на чердаке валяется. Возьми-ка его да пойди застрели журавля-негодника. Будет у нас вместо каши хоть мясо.
Послушался дед, достал с чердака ружье, почистил его, набил дробью и пошел на свою полоску.
Приходит, глядь — опять журавль в просе топчется.
Обозлился дед, прицелился и хотел уже было выстрелить в вора.
А тот поднял голову и говорит человечьим голосом:
— Погоди, дедушка! Что Это ты надумал делать?
— Стрелять в тебя буду! — говорит дед. — Ты все мое просо своими длинными ногами повытоптал.
Журавль говорит:
— Не знал я, дедушка, что это просо твое. Думал, панское. Прости меня.
— Хорошее дело — простить! — говорит дед. — Нет у меня больше ничего, только и была одна надежда на это просо. А теперь приходится из-за тебя с голоду помирать.
Выслушал журавль дедову жалобу.
— Что ж, раз ты такой бедный, — говорит, — то погоди маленько. Я принесу тебе за просо подарок.
Взмахнул крыльями и полетел за кусты.
Стоит дед с ружьем и думает: «Видно, обманул меня журавль. Напрасно не застрелил я его. Что я теперь скажу бабе?»
Но только он так подумал, глядь — летит из-за кустов журавль и держит в клюве торбочку.
Прилетел, подал торбочку деду.
— На тебе, — говорит, — дедушка, за твое просо. Покосился дед на торбочку — простая нищенская сума! Покрутил он головой и говорит:
— Зачем мне на? У меня, братец, и своих довольно. Нищий я. А у нищего, сам знаешь, сума — все его богатство.
— Бери, дедушка: такой у тебя нету. Это — волшебная торбочка. Стоит тебе только положить ее перед собой и сказать: «Торбочка, раскатись, раскрутись, дай поесть и попить», — и вмиг все будет. А как наешься, скажи: «Торбочка, скатись, скрутись, еда и питье уберись», — и торбочка снова станет такой, как была.
— Спасибо, коли так, — сказал дед и пошел с торбочкою домой.
Не терпится деду узнать, правду ли сказал журавль о торбочке. Присел он у дороги, положил торбочку на колени и проговорил:
— Торбочка, раскатись, раскрутись, дай поесть и попить!
И чудо! Вмиг такой богатый явился перед дедом стол, что и у панов такого не увидишь: пироги да караваи, жареное да пареное и сласти и вина разные…
— Молодец журавль, не обманул! — обрадовался дед.
Наелся, напился дед, потом велел торбочке свернуться, сунул ее за пазуху и веселый пошел домой.
Приходит домой:
— Жива ли ты, бабка, здорова ли?
— Жива, жива! А ты как? Долго ты что-то ходил. Я уже думала, тебя там волки съели или медведи задушили, в мох затащили да хворостом забросали.
— Нет, бабка, и волки не съели, и медведи не задушили, а принес я хлеба-соли — хватит на всю нашу жизнь вдосталь. Садись, старуха, за стол.
Вынул дед из-за пазухи торбочку, положил на стол и сказал что следует.
Баба так и вытаращила глаза: не только все на столе явилось, но даже и сама хатка посветлела…
— Откуда ты, старик, это взял?
— Дал тот журавль, которого ты застрелить велела.
— Ай-ай! — схватилась за голову баба. — Зачем же стрелять такого славного журавля?
Наелась баба, напилась и говорит деду:
— Давай позовем гостей.
— Каких?
— А всех, кому есть нечего.
— Зови, — согласился дед.
Пошла баба по селу, созвала всех бедняков.
Понравилась гостям волшебная торбочка. Каждый день стали они теперь ходить к деду и бабе угощаться.
Проведал о волшебной торбочке панский приказчик и рассказал пану.
— Не может того быть, чтоб какой-то нищий ел и пил лучше, чем я! — разозлился завистливый пан.
Запряг он лошадей в бричку, поехал к деду.
— Правда ли, — спрашивает, — что у тебя есть такая торбочка, что сама кормит?
Дед врать не умел и сказал правду.
— Покажи мне ее.
Положил дед торбочку на стол и велел ей раскрутиться.
Пан прямо остолбенел — такого жареного да вареного даже его повара не приготовят!
Пристал пан к деду:
— Отдай мне эту торбочку. Зачем тебе такие панские блюда? А ко мне и князья в гости приезжают. Я их угощать буду.
— Нет, — говорит дед, — не могу отдать: кто же тогда будет кормить меня с бабой?
Пан говорит:
— Я пришлю тебе целый воз простой еды: хлеба, картошки, сала…
Как пристал пан к деду — ничего не поделаешь.
— Не отдашь по доброй воле — заберу по неволе, да еще плетей получишь.
Ну, а с паном разговоры короткие. Что ж, согласился дед и отдал ему торбочку.
Вернулся пан в свое поместье, живет себе там, веселится, что ни день гостей созывает — торбочка верно служит ему. А про деда с бабой пал даже и не вспоминает.
Ждал, ждал дед от пана уплаты за торбочку, да так и не дождался.
— Может, он про уговор и забыл, — говорит баба. — Ступай, дедуля, напомни пану.
Пошел дед к пану, а тот — где там! — и говорить не хочет.
— Нет у меня для вас хлеба. Идите милостыню просить!
— Коли так, то отдай, паи, мою торбочку, — говорит дед.
— Ах ты такой-сякой! — закричал пан. — Покажу я тебе торбочку! Эй, гайдуки, всыпьте-ка этому попрошайке двадцать пять плетей, чтоб больше сюда не ходил!
Схватили гайдуки деда, избили и за ворота выбросили.
Воротился дед домой. Рассказал бабе, какую он плату получил от пана. Погоревала баба, поругала пана и говорит деду:
— Ступай, старик, поищи того доброго журавля: не даст ли он тебе другую такую же торбочку.
Собрался дед и вышел в поле. Сел в просе и сидит.
Вдруг видит — летит журавль. Дед к нему.
— Так, мол, и так, братец журавль: отобрал у меня пан твою чудесную торбочку. Да еще его гайдуки избили меня плетьми. Как жить мне теперь с бабой? Может, дашь мне еще одну такую же торбочку?
Подумал журавль и говорит:
— Нет, не дам я тебе другой торбочки. Дам тебе лучше рог.
Полетел куда-то за кусты, потом воротился и принес в клюве серебряный рог.
— На тебе, — говорит, — вместо торбочки.
— А что ж с ним делать? — спрашивает дед.
— Сходи с этим рогом к пану и скажи: «Из рога всего много!» А когда ублаготворишь пана, то скажи: «Ох, все в рог!»
Сказал это журавль, взмахнул крыльями и полетел.
Покрутил дед в руках серебряный рог, подумал: «Видно, что-то мудреное дал мне журавль. Но как бы из-за этого рога новых плетей не заработать…»
Идет старик домой да все о роге думает — сходить ли с ним к пану или нет? Встречает по дороге панского приказчика.
— Где был, дед? — спрашивает приказчик.
— Ходил, панок, к знакомому журавлю.
— Что ж он тебе дал?
— Серебряный рог.
— Покажи.
Достал дед из кармана рог, показал приказчику.
— А что с ним делать? — спрашивает приказчик.
— Да ничего, — отвечает дед.
— Как это так — ничего? Ты что-то от меня скрываешь. Может, из него золото сыплется?
— Может и сыплется… Кто его знает.
— Так вели, чтоб из него золото посыпалось, — пристал к деду приказчик.
— Ты можешь, папок, и сам приказать.
— Как?
— Скажи: «Из рога всего много!»
— Из рога всего много! — крикнул жадный до денег приказчик.
И вдруг откуда ни возьмись выскочили из рога двенадцать хлопцев-молодцев с плетьми и давай бить приказчика.
Взвыл приказчик, просится:
— Уйми ты их, дед, а то до смерти забьют…
А дед со смеху покатывается:
— Не будь таким любопытным да завистливым. Не суй носа в чужое просо!
Избили хлопцы-молодцы приказчика до синяков.
Тогда дед говорит:
— Ох, все в рог!
И все хлопцы-молодцы вмиг назад в рог спрятались.
«О, теперь я знаю, зачем мне добрый журавль этот рог дал!»-усмехнулся про себя дед и двинулся в поместье к пану.
Приходит, а у пана полным-полно гостей. Все пьют, гуляют. Лежит на столе дедова торбочка.
— Что, дед, скажешь? — спрашивает пан.
— Пришел я, паночек, за торбочкой.
— Ха-ха-ха! — захохотал пан, подбоченясь. — Видали вы этакого старого дурня! Еще плетей захотел! Эй, гайдуки, всыпьте ему при всех моих гостях двадцать пять плетей!
Схватили гайдуки деда, повалили на пол. А дед тем временем достал из кармана серебряный рог да как крикнет:
— Из рога всего много!
Выскочили из рога двенадцать хлопцев-молодцев с плетьми и давай хлестать гайдуков, и папа, и его гостей.
Больше всего досталось пану — дед-то стоял сбоку и командовал:
— По гайдукам — раз! По гостям — два!! По пану — три!!!
Хлопцы-молодцы так и делали, как дед приказывал.
Стонал, стонал пан, а потом видит — нету спасения.
— Забирай, дед, торбочку, только уйми своих хлопцев!
— Так бы давно и сказал, пане, — усмехнулся дед. — Да теперь одной чужою торбочкой не откупишься.
— А что еще хочешь? Дам тебе лошадь, корову…
— Нет, пане, и этого мало.
— Ай-ай-ай! — вопит пан. — Скорей говори, что ты хочешь еще, а то забьют меня до смерти твои хлопцы.
— Коли хочешь живым остаться, — говорит дед, — отдай беднякам поместье, а сам убегай, куда глаза глядят!
Пан завопил пуще прежнего:
— Ой, ай, как же я без поместья останусь?
— Не хочешь, как хочешь, — говорит дед. — Эй, молодцы, всыпьте все плети пану!
Хлопцы-молодцы перестали бить гостей и гайдуков и принялись за пана.
Крутился, вертелся пан под плетьми, как вьюн на горячей сковородке, а потом не выдержал, закричал:
— Отдам, отдам поместье!
— Ну, ладно. Только смотри без обману, а то есть у меня для тебя средство, — смеется дед. — Ох, все в рог!
И хлопцы-молодцы мигом в рог спрятались.
Положил дед рог в карман и говорит:
— Завтра приду проверю: коль не уйдешь, опять напущу па тебя своих помощников!
И пошел дед веселый домой — с торбочкою и с рогом.
А пан на другой день чуть свет покинул поместье: боялся, чтобы дед не вернулся назад со своими хлопцами.
Поехал раз дед пахать, а бабе велел, чтоб обед приготовила и принесла ему в поле.
Приготовила баба обед и говорит сыну:
— Был бы ты большой, отнес бы отцу за меня обед. А то вот приходится самой мне идти.
А сынок расхрабрился и говорит:
— Давай, мама, я отнесу обед.
— Да где уж тебе его донести! — не верит мать.
— Донесу!
Взял сынок-с-кулачок обед, поставил в дедов лапоть, а сам сел сзади и поехал.
Едет себе и песенки напевает. Приехал па поле, зовет отца:
— Тата, я обед тебе привез!
Увидал его отец, обрадовался:
— Молодчина, сынок!
Сел он обедать, а сын говорит:
— Тата, посади меня на соху, я пахать буду.
— Да как же ты будешь пахать-то?
— А вот увидишь, — говорит сын.
Посадил отец его на соху. Сынок-с-кулачок взял в руки вожжи и крикнул на лошадь:
— Но, сивка-бурка!
И начал пахать.
А проезжал по дороге пан в бричке. Увидал он этакое диво.
— Продай мне, дед, своего пахаря, — говорит пан.
— Пет, пане, не продам: это мой сынок.
А пан пристал, как смола: продай да продай!
— Я тебе, — говорит пан, — много денег дам.
Услыхал это сынок, подбежал к отцу и шепчет ему:
— Продавай, тата, только возьми за меня у пана пригоршню золота. Ты не бойся, я от него убегу.
Согласился дед и продал пану сына за пригоршню золота.
Взял пан мальчонку, посадил себе в карман и поехал. «Вот, — думает, — хорошего пахаря нажил. Такого ни у кого нету. Будут все паны мне завидовать!»
Тем временем мальчик продрал панский карман, выбрался из него потихоньку и выпрыгнул из брички. Пан даже и не заметил. Поехал себе домой чудесным пахарем хвастаться.
Огляделся хлопчик по сторонам, а кругом него лес густой. Походил он, походил по лесу да и заблудился.
А тут и вечер наступил. Сел он под елкой и плачет.
Откуда ни возьмись голодный волк. Схватил он мальчонку и проглотил его. Опамятовался мальчонка, начал брыкаться в волчьем животе, начал кричать:
— Эй, волк, неси меня домой!
— Не понесу! — говорит волк.
— Небось, понесешь, ежели тебе надоем.
— Посмотрим, — огрызнулся волк и побежал в поле искать овец.
Подбегает к стаду овец, а мальчик как закричит из волчьего живота:
— Гей, пастухи, волк за овцами крадется!
Услыхали это пастухи, прогнали вора. Да еще и собак натравили на него.
Прибежал волк в лес и говорит мальчонке:
— Вылезай вон!
— Нет, не вылезу! — откликнулся мальчонка. — Неси меня домой.
— Не понесу! — злится волк.
Проголодался волк и пошел опять искать поживу. Но куда ни придет, все неудача: не дает ему мальчонка покоя.
Совсем исхудал волк, еле ноги волочит.
А мальчонка все на своем стоит:
— Неси меня домой!
Видит волк — ничего не поделаешь: понес мальчонку домой. Принес ко двору и говорит:
— Вылезай. Вон твоя хата.
— Нет, — говорит хлопчик. — неси меня на двор.
Принес его волк на двор и опять кричит:
— Вылезай!
— Пет, неси меня в сени.
Принес волк его в сени.
Тут мальчонка выскочил да как закричит:
— Тата, тата, иди волка бить!
Выбежал отец с кочергой и убил волка. Снял с него шкуру и бабе шубу пошил. А баба зажарила за это деду и сыночку гуся.
Вот и сказка вся.
Привык к нему котик. Бывало, куда хозяин идет, туда и он.
Пошел раз Янка собирать хворост. Ну, понятно, и котик за ним. Набрал Янка вязанку хвороста, несет домой, а котик тащит за ним сухую веточку.
Уморился Янка, присел на пенек отдохнуть, подумал, как тяжко жить ему на свете, и громко застонал:
— Ох, ох!..
И только он так сказал — выскочил из-под пня маленький старичок с длинною бородой.
— Ты зачем меня звал, хлопец?
Посмотрел Янка в испуге на него и говорит:
— Нет, дедушка, я не звал тебя.
— Как не звал? — заспорил старичок. — Я ж не глухой! Ты два раза позвал мое имя: Ох, Ох… Теперь ты должен мне сказать, что ты от меня потребуешь.
Подумал Янка и говорит:
— Ничего мне не надо. Вот только голодный я очень. Коли есть у тебя кусок хлеба, то дай.
Ох нырнул назад под пень и тащит оттуда кусок хлеба и миску щей.
— На, — говорит, — поешь.
Наелся сирота, котика накормил и низко поклонился старичку:
— Спасибо, дедушка, за обед: давно я такой вкусной еды не едал.
Взвалил он на плечи свой хворост и пошел веселее домой.
Прошел день, второй, опять голод одолевает. Вспомнил Янка про старичка. «Пойду, — думает, — может, он накормит меня еще раз».
Пришел к тому самому месту, сел на пенек и вздохнул:
— Ох!
Выскочил старичок.
— Что скажешь, хлопец?
Поклонился ему Янка:
— Я голодный, дедушка. Может, дал бы ты мне кусок хлеба? Вынес ему старичок тотчас кусок хлеба и миску щей.
Так с той поры и пошло: захочется Янке есть — он и идет к старичку.
Раз вынес ему старичок вместо обеда золотую табакерку.
— Вот что, хлопец, — говорит, — не беспокой меня больше: я уже стар и обед мне носить тяжело. Возьми эту табакерку. Если тебе что понадобится, ты открой ее, и мой слуга мигом явится перед тобой. Он не хуже меня выполнит все, что ты прикажешь.
Взял Янка золотую табакерку, поблагодарил от всего сердца старичка и пошел, приплясывая, домой.
Открыл он дома золотую табакерку — выскочил из нес маленький человечек, но не такой, как дедушка Ох, а молодой да прыткий.
— Что прикажешь? — спрашивает Янку тоненьким голоском человечек.
— Дай мне, братец, чего-нибудь поесть.
И вмиг поставил человечек на стол миску щей, положил большой ломоть ржаного хлеба, а сам скок в золотую табакерку и закрылся.
Пожил так Янка некоторое время, и захотелось ему по свету походить, людей повидать, себя показать, а то ни разу он нигде, кроме своего леса, не бывал.
Взял он золотую табакерку, кликнул котика и тронулся в путь.
Много обошел он деревень, городов, много чудес повидал и пришел наконец к синему морю. Видит — лежит на морском берегу серебристая рыбка. Видно, волной ее выбросило во время прибоя. Трепыхается рыбка, бьется о камни, а никак назад в море попасть не может.
Пожалел Янка бедную рыбку. Взял он ее потихоньку и бросил в морс.
Плеснула рыбка хвостиком, глотнула воды, очнулась, а потом высунула из воды головку и говорит голосом человечьим:
— Спасибо тебе, добрый молодец, что спас ты меня от смерти. Может, и я когда-нибудь тебе помогу.
Усмехнулся Янка:
— Зачем мне, рыбка, твоя помощь: у меня в кармане не такой помощник есть.
Но рыбка уже не слышала его.
Пошел он дальше. Вдруг выбегает из норки серая мышка. Котик цап ее за спину и хотел съесть.
Жаль стало Янке мышку. Был он такой, что всех жалел: помнил, как прежде трудно ему жилось. Взял он мышку, погладил и посадил в карман, а потом вынул из торбы хлебную корочку и бросил ей туда.
— Ешь, — говорит, — ты, поди, проголодалась.
Мышка и успокоилась, стала корочку грызть.
Идет он, идет по берегу моря, а тут и вечер наступил — надо искать ночлег. Видит — высится на горе большой дворец. «Нет, — думает Янка, — туда меня не пустят». Пошел он дальше. Глядь — стоит у моря маленькая рыбачья хижинка. Зашел Янка в рыбачью хижинку и попросился переночевать.
— Хорошо, — говорит хозяин, — ночуй. Мне веселей будет. Разговорился Янка с хозяином.
— Что это за дворец был по дороге? — спрашивает он у хозяина.
— Это дворец королевский, — говорит хозяин. — Там живет сам король. Да вот недавно случилась у него беда: прилетел полночью морской змей, схватил его дочь и унес па свой заколдованный остров, куда ни дойти, ни доплыть. Король теперь прямо волосы на голове рвет. Объявил по всему королевству: кто, дескать, вернет ему дочь, за того и выдаст ее замуж и все королевство после смерти своей отпишет. Много наезжало сюда разных княжичей да королевичей, но никто до острова того добраться не смог: морской змей такую волну подымает, что ничего не поделаешь…
Вспомнил Янка о своем волшебном помощнике из золотой табакерки и говорит рыбаку:
— Передай, если можешь, королю, что завтра ни свет ни за ря он свою дочку увидит.
Пошел рыбак и рассказал о том королю. Позвал король к себе Янку. Посмотрел на него, пожал плечами. «Неужто, — думает, — этот простой мужик сделает то, чего княжичи да королевичи не могли сделать? Не может этого быть!» Но королю так хотелось увидеть свою дочь, что он решил попытать счастья еще раз. Вот и спрашивает он Янку:
— Правда ли, хлопец, что ты берешься вызволить дочь мою из неволи?
Поклонился Янка королю и отвечает:
— Правда, пане король. Я лгать не умею.
— Ну смотри, — говорит король, — чтобы завтра до восхода солнца моя дочь была у меня, а не то велю разорвать тебя железными боронами.
— Ладно, — согласился Янка. — Пусть будет по-твоему.
Вышел он из дворца, открыл золотую табакерку. Выскочил из нее шустрый человечек:
— Что прикажешь?
— Окажи, братец, милость: построй за ночь железный мост от дворца королевского до заколдованного змеева острова и поставь на нем золотую карету с шестериком. Завтра чуть свет я поеду на остров.
— Хорошо, — говорит человечек, — все будет исполнено, как ты просишь.
А Янка пошел к рыбаку и спать завалился. Наутро поднялся он ни свет ни заря, глядь — перекинут железный мост от королевского дворца до змеева острова, и стоит на мосту золотая карета, запряжена шестериком, и возле коней стоит его помощник с кнутом.
Подошел Янка к своему помощнику, вынул табакерку и говорит:
— Спасибо тебе, братец. А теперь ступай отдыхать, а то, видно, ты сильно уморился.
Человечек отдал Янке кнут, а сам спрятался в золотой табакерке.
Сел Янка в карету и поехал за королевною. Приезжает на остров, видит — стоит там большой темный замок и выглядывает из окна изумленная королевна. Давно не видела она людей и обрадовалась Янке, как брату родному.
— Кто ты таков? — спрашивает. — И зачем ты приехал сюда?
— Не спрашивай, панночка, — отвечает Янка, — а садись поскорей в карету. Поедем к отцу твоему.
Еще больше возрадовалась королевна, услыхав такие слова.
— Но я ж не могу через дверь выйти, там треклятый змей спит. Он ночью за добычей летает, а днем у дверей отдыхает.
— Так лезь через окно.
— Боюсь.
Подставил Янка руки:
— Прыгай!
Прыгнула королевна из окна и прямо к нему на руки. Схватил ее Янка, усадил в карету и помчался молнией к королевскому дворцу.
Услыхал змей грохот, схватился, глядь — нет королевны… Он — вдогонку. Бежит, аж мост дрожит, огонь из пасти пышет…
Оглянулся Янка — гонится вовсю за ним змей. Вот-вот нагонит. Давай он тогда кнутом лошадей хлестать. Те рвутся вперед во всю прыть лошадиную.
Примчался Янка к берегу, высадил королевну из кареты, потом открыл потихоньку золотую табакерку и велел своему помощнику снести мост. Человечек вмиг снес мост, а заморенный змей упал в глубокое море и захлебнулся.
Тем временем проснулся король, глянул в окно — глазам своим не верит: ведет Янка ко дворцу его дочь!
Выбежал король навстречу, стал дочь обнимать, целовать. Уж так счастлив, так рад.
— Ну, парень, — говорит оп Янке, — порадовал ты меня. Отдам тебе за это дочь свою в жены и отпишу вам после своей смерти все королевство.
Сыграли свадьбу, и стал сирота Янка мужем королевны. Все его любили, только одна королевна искоса на него поглядывала: не по душе ей, что сделалась она женою простого мужика. Вот и пристала она однажды к мужу:
— Скажи мне, кто тебе мост построил, по которому ты меня привез?
Янка все отмалчивался, отнекивался — не дает ему жена покоя.
— Помру, — говорит, — если не признаешься.
Что тут делать — признался Янка и показал жене золотую табакерку.
— Только поклянись, — говорит, — что ты никогда ее без меня в руки не возьмешь.
Жена поклялась, а потом и говорит:
— Хочу жить с тобой в замке на острове. Вели своему помощнику, чтобы мост построил.
Не стал Янка ей перечить: открыл при жене табакерку, велел помощнику — и построился мост.
Переехали они в змеев замок. Жена говорит:
— Не снимай моста: мы будем по нем на берег ездить — к отцу в гости и куда вздумается.
Прожили они несколько дней в замке. Захотелось Янке поехать па охоту. Взял он лук, котика и мышку, чтоб в дороге веселей было, и поехал по мосту.
Только сошел па берег, глядь — не стало за ним моста! «Что за диво?» — думает Янка. Хвать за карман, а там нет табакерки… Котика взял, мышку взял, а табакерку забыл…
Тут обо всем он и догадался. «Вот тебе и королевнина клятва! — подумал про себя Янка. — Я пожалел ее, из беды выручил, а она мне за мое добро злом отплатила. Придется теперь опять возвращаться в свою избушку да голодать, как прежде».
Сел он на морском берегу и от обиды даже заплакал.
Вдруг слышит — мышка в кармане скребется. Высунула оттуда головку и спрашивает:
— Ты чего плачешь, добрый человече?
Рассказал ей Янка про свое горе.
— Ничего, — утешает его мышка, — такую беду мы избудем.
Пошепталась она о чем-то с котиком, потом уселась к нему на спину, и поплыли они по морю. Доплыли до замка. Спрятался котик в саду, а мышка пролезла сквозь щелку в покои королевны.
Долго она там сидела, высматривая, где прячет королевна табакерку. И подглядела-таки — в деревянном ларчике!
Ночью, только королевна улеглась спать, прогрызла мышка ларчик, схватила табакерку и побежала к котику в сад.
— Нашлась, — говорит, — золотая табакерка!
— Так садись скорей ко мне на спину! — велел котик. — Поплывем назад.
Села мышка ему на спину, и поплыл котик, пофыркивая, по волнам.
Доплыли они почти до самого берега. Спрашивает котик у мышки:
— А ты не потеряла табакерку?
— Нет, — говорит мышка, — вот она!
Подняла табакерку, чтоб показать котику, да не удержала: табакерка и бултых в море!
— Ах ты, разиня! — рассердился котик. — Что ж ты наделала?
Выплыл он па берег и схватил мышку зубами за спину:
— Я тебя задушу!
Увидел это Янка, отобрал у котика мышку. А как узнал, что случилось, то сел у моря и сильно пригорюнился — так жаль было ему табакерки!
Вдруг выплыла из моря серебристая рыбка:
— Ты о чем, человече, горюешь? Расскажи мне: может, я тебе чем помогу, ведь ты избавил меня когда-то от смерти.
Поглядел Янка — и узнал ту самую рыбку.
— Эх! — тяжко вздохнул он. — Великая у меня потеря…
И рассказал рыбке про свое горе. Выслушала его рыбка и говорит весело:
— Это что за беда! У меня тут в море табакерок, сколько хочешь. Я буду выбрасывать их, а ты гляди, какая твоя. Свою возьми, а мои назад мне верни.
Плеснула рыбка хвостом и нырнула на дно моря.
Вскоре начала она выбрасывать на берег табакерки — серебряные, золотые, брильянтовые. У Янки прямо в глазах зарябило от табакерок. Начал он к ним внимательно приглядываться и увидел-таки свою. Обрадовался Янка, кинул в море лишние табакерки и крикнул рыбке:
— Спасибо тебе, рыбка! Выручила ты меня из беды.
Взял он свою золотую табакерку и пошел по свету вместе с котиком и мышкой искать лучших людей.
Пришла пора отцу помирать. Собрал он сыновей и говорит им:
— Сыны мои родные, сыны мои милые! Богатства большого я вам не оставляю, но уважьте одну мою просьбу: когда я помру приходите ко мне на могилу ночевать три ночи подряд. Первую ночь — старший, вторую — средний, а третью — младший. А когда придете, то скажите: «Желтый песок, рассыпайся, сосновый гроб, открывайся, отец, из могилы подымайся!» Вот и все.
Сказал сыновьям это, сложил руки и умер.
Схоронили сыновья отца. Ну, надо идти старшему ночевать на могилу. А ему боязно, да и жена не пускает: «Куда ты пойдешь, еще пропадешь там! Что я одна тогда делать буду?»
А нехорошо не выполнить отцову просьбу.
— Пошли вместо себя Ивана, — советует жена. — Коли с пим что и случится, то никто и жалеть не станет.
Просит старший Ивана:
— Сходи, братец, за меня на отцову могилу…
А Иван, лежа на печи, отвечает:
— Что я дурак, ходить за других? Придет мой черед, тогда и пойду.
Брат чуть не плачет:
— Сходи уж, Иванка! Видишь, жена меня не пускает.
И уговорил его.
— Ну ладно, — согласился Иван, — ты только скажи жене, чтоб сшила торбу побольше да положила в нее два каравая хлеба. Там я хоть вволю наемся, а то дома ваши Жены мне есть не дают.
Сшила жена старшего брата большую торбу и положила туда два каравая хлеба. Взял Иван торбу и пошел к отцу на могилу.
Пришел и сказал, как отец учил:
— Желтый песок, рассыпайся, сосновый гроб, открывайся, отец, из могилы подымайся!
Все так и вышло. Поднялся отец, поглядел на Ивана и говорит:
— А где ж мой старший сын?
— Он, видишь, боится тебя, вот меня и послал, — отвечает Иванка, уплетая краюху хлеба.
— Ну что ж, — вздохнул отец, — тогда его доля будет тебе. Слушай меня, сынок: на зеленых лугах, на шелковых травах-муравах сивый конь пасется, с золотою гривой. Днем он пасется, а ночью гуляет, а как крикнет добрый молодец — вмиг к нему подбегает. Коли нужен он будет тебе — ты крикни-свистни громким голосом, и конь станет перед тобой, как лист перед травой. А как натешишься им, пусти его опять на зеленые луга, на шелковые муравы.
Сказал так отец, лег опять в гроб — могила вслед и закрылась.
Отошел Иван от могилы, крикнул-свистнул громким голосом — прибегает к нему конь сивой масти с золотою гривой.
Стукнул конь копытами:
— Чего звал, Иван Иванович?
— Хочу на тебе прокатиться.
— Это можно.
Вскочил Иван на коня и полетел. Весь свет три раза облетел, земли не касаясь. Примчался назад.
— Хватит, — говорит он коню, — натешился я! А теперь беги на зеленые луга, на шелковые муравы. Днем пасись, ночью гуляй, а как крикну ко мне прибегай!
Пустил он коня, а сам торбу на плечи и домой воротился.
Забрался на печь, ноги па перекладину поставил и играет себе на жалейке. Умные братья дивуются: «Ишь ты, — ничего с ним не сталось!»
Пришла вторая ночь — надо среднему сыну к отцу на могилу собираться. Начал он Ивана упрашивать:
— Сходи-ка ты, братец, за меня…
— Да что я — нанятой вам! — злится Иван. — Тебе надо, ты и ступай!
А тут невестка с плачем пристала к нему:
— Сделай, Иванка, милость: сходи за брата на отцову могилу!
— Ну ладно, — согласился Иван. — Давайте два каравая хлеба!
Приготовили ему торбу, он и пошел.
Пришел на могилу, сказал, что следует. Отец поднялся и опять удивляется:
— Почему ж это средний сын не пришел меня навестить?
— Он боится тебя, — говорит Иван, — вот и не пришел.
— Ну что ж, — вздохнул отец, — тогда и его доля будет тебе. Слушай меня, сыпок: есть на тех же зеленых лугах, на шелковых муравах еще один конь — гнедой масти. Он тоже будет тебе служить.
Облетел Иван дважды свет на коне гнедой масти и домой воротился.
На третью ночь настал его черед. Пошел он к отцу на могилу. Поднялся отец и говорит:
— Жалко мне тебя, сынок: ты все один ко мне ходишь… Ну, так пускай же и третий конь служит тебе. А пасется он на тех же зеленых лугах, на шелковых муравах, и масти он буланой. А теперь больше ко мне не ходи.
Сказал это отец, лег в гроб, а могила за ним и закрылась.
Облетел Иван один раз свет на коне буланой масти. Потом домой воротился, лег на печь и играет себе на жалейке.
— Ну и ну, — удивляются умные братья, — наш дурень-то нигде не пропадет! Уж теперь мы ему хлеба по два каравая давать не будем — хватит с него и затирки!
Тем временем зачудила в том царстве от нечего делать царская дочь: забралась на третий ярус в тереме, села у окошка и объявила, что, кто, дескать, к ней на коне доскачет, за того она и замуж выйдет. Вот все, кому хотелось взять себе в жены царскую дочь, и кинулись в столицу. А другие пошли да поехали на то диво глядеть.
Умные братья говорят:
— Давай-ка и мы поедем поглядим.
Стали они собираться. А Иван просит братьев:
— Возьмите и меня с собой. Мне тоже охота па диво поглядеть.
— Да куда уж; тебе ехать? — смеются братья. — Там и без таких дураков, как ты, обойдется. А коли надоело лежать на печи, то дадим мы тебе работу.
Взяли они две мерки мака да две мерки песка, смешали в одну кучу и говорят:
— Пока мы вернемся, чтобы ты все это перебрал: мак отдельно, а песок отдельно.
Пригорюнился Иван, да что поделаешь. Высыпал мак вместе с песком в торбу, лег на печи и лежит. А торбу на припечек положил, пускай, мол, сохнет.
Прошел день, прошел другой, слез Иван с печки, пересыпал мак с песком в лубяное лукошко, торбой прикрыл да и пошел со своим добром за дремучий лес, в чистое поле. Свистнул-крикнул громким голосом — прибегают к нему все три коня: сивой масти, гнедой масти, буланой масти.
— Что нам скажешь, хозяин?
— Кони мои добрые, кони мои милые: прошел слух, будто в царской столице дива дивные творятся. Зачудила младшая царская дочка, взобралась на третий ярус в тереме, села у окошка и объявила, что, кто на коне к ней доскачет, за того, мол, и замуж она пойдет. А не могли бы вы меня туда домчать, чтобы мне поглядеть на то диво?
— Можно, — отвечает конь сивой масти. — Но поедешь ты нынче на самом из нас молодом, на буланом.
Вышел буланый конь наперед, махнул гривой и говорит:
— Влезай, Иван, мне в правое ухо, а в левое вылезай.
Влез Иван буланому коню в правое ухо, в левое вылез и стал таким молодцем, что ни царевичу, ни королевичу не сравняться.
Сел он на коня. Стукнул конь копытами и полетел.
Долго летел он или коротко, глядь — а вот и столица. И все там уже собралися на диво поглядеть. И братья Ивановы сбоку стоят, рты пораскрывали.
Тут буланый конь как скакнул с разгону, так, может, всего на локоть и не допрыгнул до царевны. Опустился он на землю за теремом и вихрем помчался дальше. Был и нету! Все так и ахнули, и царевна ахнула: «Ловите его, ловите!» Да где там!..
Примчался конь на старое место. Иван влез ему в левое ухо, а в правое вылез, стал таким, как прежде, и говорит:
— Спасибо тебе, конь мой добрый! Посмотрел и я на царевну. А теперь помоги мне сделать еще одну работу: перебрать две мерки мака да две мерки песка…
Конь говорит:
— Разорви торбу на две подстилки да высыпь из лукошка свой мак.
Иван так и сделал. Как дунул конь ноздрями, мак и оказался на одной подстилке, а песок на другой.
Свернул Иван подстилки, поблагодарил коня и пошел домой. А в лукошко набрал по дороге грибов.
Дома невестки напустились на него:
— Где ты, дурень, ходишь? А ты мак перебрал? Достанется тебе от братьев, как вернутся!
— Да ну вас! — говорит Иван. — И мак перебрал да еще и грибов принес. А вы все говорите, что я ничего, мол, не делаю.
Приезжают вскорости из столицы и умные братья.
— Что там было, что там творилось! — рассказывают они женам. — А никто и до второго яруса не мог подняться. Только один какой-то царевич на коне буланой масти чуть было до царевны не доскочил. Ему бы еще с локоть выше… Эх, жаль! А такой был красивый царевич, что даже сама царевна ахнула и закричала: «Ловите его, ловите!» Да где там!
Лежит Иван на печи, усмехается:
— А не я ли то был?
Братья зашикали на него:
— Молчал бы ты лучше, дурень!
А вскоре царевна опять объявляет, чтоб все съезжались в столицу. А сама села уже у окошка четвертого яруса.
Собрались ехать и умные братья.
— Возьмите и меня с собой, — просит Иван.
— Ах ты, такой-сякой дурень! Да разве дома работы нету? Вот зададим мы тебе работу.
Взяли братья три мерки песка да три мерки мака, смешали все вместе и велели Ивану перебрать, пока они вернутся.
Подождал Иван день — другой, высыпал мак с песком в лукошко, взял две подстилки и пошел за дремучие леса, на зеленые луга. Свистнул-крикнул там громким голосом — прибегают к нему добрые кони.
— Ты чего, хозяин, нас звал?
— Да так, мол, и так, — говорит Иван, — опять объявила царевна, чтоб все съезжались в столицу. Нельзя ли и мне поехать на то диво поглядеть?
Сивый копь отвечает:
— Ладно. По теперь ты поедешь на гнедом.
Пу, сделал Иван все, что надо, сел молодец-молодцем на гнедого копя и полетел в столицу. Все ехали туда по месяцу, по два, а он за какой-нибудь час домчался. И поспел вовремя. Гнедой копь как скакнул, только на пол-локтя до царевны не допрыгнул…
Одолело царевну любопытство: кто ж это такой храбрый царевич, что и во второй раз чуть было не допрыгнул до нее? Вот спустя некоторое время объявляет она в третий раз, а сама взобралась на пятый ярус. И теперь съехались туда снова все цари и царевичи, короли да королевичи, все паны и дворяне. Поехали и умные братья, задав Ивану работу: по четыре мерки мака с песком перебрать.
Вылежался Иван на печи, взял мак с песком и пошел к своим коням.
— А нельзя ли мне будет еще разок съездить в столицу? — говорит он коням.
— Можно-то можно, — отвечает сивый конь. — Да теперь ты поедешь на мне на самом. Ежели я не допрыгну до царевны, то больше и говорить об этом не будем.
Сделал Иван все, что надо, сел на коня, свистнул и полетел в столицу. И часу не прошло, а он уж там очутился.
— Ну, держись! — крикнул сивый конь.
Заржал сивый конь на всю столицу, взвился ввысь и доскочил до самой царевны. А царевна — стук-стук! — и поставила Ивану две свои печатки: одну на лбу, другую — па затылке. Опустился копь на землю и умчался прочь. Все кричат: «Лови, лови!» А ловить-то и некого: только был, а уж и след простыл…
Примчался Иван назад, попросил коня, чтобы мак перебрал, и пустил его на зеленые луга, на шелковые травы-муравы. А сам надвинул шапку на самые уши, чтоб печаток не было видно, да и пошел домой. По дороге опять набрал лукошко грибов.
Приехали братья, стали женам про диво рассказывать.
— Что там было, что там творилось! Все скакали, но и до второго яруса не доскакали, а один царевич — такой красивый, весь в золоте, как скакнул, так до самой царевны доскочил, а она ему печатки свои на лоб и на затылок поставила.
Иван слушает это на печи да смеется:
— А не я ль это был?
— Молчи, дурень! — зашикали на него братья. — Не с твоим умом и ловкостью сделать такое! Перебрал хоть мак?
— Перебрал, — отвечает Иван, — ну вас с вашим маком! Одна возня с ним да и только.
Посмотрели братья, удивляются:
— Видно, пришлось тебе поработать! — говорят.
А тем временем царевна объявила, чтоб явился к пей жених. Сперва позвала к себе всех царевичей да королевичей. Посмотрела — нет жениха! Тогда позвала она панов и купцов. То же самое — нету! Подошел черед и остальным — мужикам и батракам. Всех велела собрать.
— Ну, — говорит Иван, — прежде я просил, чтоб вы меня взяли, а теперь пойду и без вас!
Взял он свою жалейку, торбу за плечи закинул и пошел за дремучие леса, в чистое поле. Крикнул-свистнул там громким голосом — прибегают к нему все три коня.
— Кони мои дорогие, — говорит Иван, — велела царевна явиться к ней всем мужикам и батракам. А нельзя ли и мне к ней поехать?
Сивый конь отвечает:
— Теперь ты снова поедешь на самом из нас молодом. И поезжай таким, как ты есть…
А буланому коню дает наказ:
— Отвези его, братец, в баню, что стоит возле царского дворца, и оставь его там. А ты, — говорит Ивану, — заберись в баню на полок и играй на жалейке. Тебя найдут, когда надо будет.
Мигом домчал его конь буланый до столицы. Вошел Иван в баню, взобрался на полок и играет себе на жалейке.
А тем временем царевна со служанкою всех мужиков да батраков оглядела — нет жениха! Вдруг слышит: в бане кто-то играет, да так хорошо, что слушать любо.
Пошли туда, открыли, видят — лежит на полке парень, ободранный, весь в лохмотьях, шапка на лоб надвинута… И па жалейке играет, да так, что ноги сами в пляс идут. Подошла к нему царевна, сняла подраную шапку, глядь, а на лбу — ее печатка!
Посмотрела на затылок — и там ее печатка!
— Ну, — говорит она Ивану, — так это ты мой жених! Пойдем к отцу.
Взяла она его за руку и ведет, а Иван упирается:
— Куда я пойду? Чтобы там надо мной посмеялись?
Царевна привела его кое-как в хоромы. А отец как увидел, начал ее укорять:
— И кого же ты в мужья себе выбрала?!
Дочка говорит:
— Да на нем ведь мои печатки, значит, он мой суженый. Такова моя доля. Ничего не поделаешь…
Хочешь не хочешь — пришлось свадьбу справлять. И сделался Иван царским зятем.
А было у того царя еще два зятя, что были женаты па старших дочках. Ну, те, понятно, из князей да королей были. Вот собрал однажды царь своих богатых зятьев и говорит:
— Я уже стар, и смерть моя не за горами. Кому же из вас царство передать?
— Мне! — говорит один зять.
— Нет, мне! — говорит другой.
И так заспорили они, что дело чуть до драки не дошло. Царь и говорит:
— Вот что, зятья мои любезные: есть в некотором царстве, в некотором государстве свинка-золотая щетинка, рылом пашет, ногами боронует, а вслед за ней пироги растут, да такие, что и самому царю есть впору. Кто из вас добудет ту свинку и приведет ко мне во дворец, тому все царство отпишу!
Тут зятья не долго думая взяли по полку солдат и двинулись с музыкой искать свинку-золотую щетинку.
Говорит младшая царская дочь своему мужу Ивану:
— Твои свояки вон куда поехали — искать свинку-золотую щетинку, а ты что себе думаешь? Им отец все царство отпишет, а мы как жить будем?
— Никуда я не пойду! — отвечает Иван. — Выдумали бог знает какую свинку! Где ее найдешь?
Заплакала жена, а Иван взял свою жалейку и заиграл.
Прошло так с месяц или больше, Иван и говорит жене:
— Сходи-ка ты к отцу, выпроси у него какую-нибудь завалящую лошаденку: поеду и я свинку искать.
— Дурень ты, — говорит жена, — свояки уже, пожалуй, ее нашли и домой ведут, а ты только теперь надумал ехать!
— Ну и пусть! Сходи к отцу. А коли не даст, то я и пешком пойду.
Пошла жена к отцу.
— Батюшка, — говорит, — просит мой Иван хоть какую-нибудь завалящую лошаденку — задумал и он за свинкой ехать.
Царь посмеялся, а лошаденку дал.
Собрался Иван, сел на клячу задом наперед и погоняет.
— Смотрите, — удивляются царские слуги, — дурак-то наш по-дурацки и едет!
Выехал он за город и бросил свою клячу волкам па поживу.
А сам как крикнет, как свистнет — прибегают к нему все три копя: сивый, гнедой, буланый.
— Что скажешь нам, хозяин?
— Ах, кони мои добрые! — говорит Иван. — Есть в некотором царстве, в некотором государстве свинка-золотая щетинка, рылом пашет, ногами боронует, а вслед за пей пироги растут, да такие, что и самому царю есть впору! Не сможем ли мы достать ее?
— Сможем! — отвечает сивый конь. — Ты поедешь за свинкой на самом из пас молодом. По надо вам захватить с собой шелковый шнурок да кожаную плетку.
— А где мне их взять? — спрашивает Иван.
— Погоди маленько.
Взвился сивый конь и полетел на зеленые луга. Через минуту прилетает с кожаною плеткой и шелковым шнурком.
— Вот тебе все, что надо. Только смотри — бей свинку этою плеткой покрепче, пока она не сдастся, а ты, буланый, топчи ее копытами.
Влез Иван буланому коню в правое ухо, в левое вылез и стал добрым молодцем, сел — только его и видели.
Долго ли, коротко ли они летели, прилетели в то царство, где жила свинка-золотая щетипка. Смотрит Иван, а та и вправду рылом пашет, ногами боронует… Подкрался он к свинке и давай ее плеткой хлестать. Конь копытами бьет, а он плеткою лупит. Свинка терпела-терпела, да и силы не стало.
— Ах, заморский царевич Иван Иванович, за что ты меня убиваешь?
— Сдавайся, — кричит Иван, — не то не выпущу тебя живой!
И бил ее до тех пор, пока свинка не сдалась. Накинул тогда Иван ей на шею шелковый шнурок, сел на буланого коня и поехал, а свинка сзади бежит.
Едет он так, едет, глядь — идут навстречу два полка солдат, музыка играет. «Ну, — думает Иван, — это, пожалуй, мои свояки еще за свинкою едут». Влез он буланому коню в левое ухо, а в правое вылез и стал таким, как прежде. Коня отпустил, а свинку привязал шнурком к дубу. Ну, свинка та и давай своей работой заниматься: рылом пашет, ногами боронует…
Разложил Иван в дубняке костер, греется и на жалейке играет.
Подъезжают свояки ближе, смотрят — из дубняка вьется дымок.
Говорят они своим слугам:
— Ступайте поглядите, кто это там дымит.
Слуги пошли, обо всем разведали. Прикурили от огонька и назад воротились.
— Ну, что там? — спрашивают свояки.
— Да это наш дурачок дымит там. Он уже и свинку ведет.
— Не может этого быть! — удивляются свояки. — Мы сами пойдем посмотрим. А ежели что, то выпросим у него свинку, а то и отберем.
Приходят они в дубняк, видят — и правда: сидит Иван у костра, па жалейке играет, а свинка у дуба своей работой занимается.
— Здравствуй, свояк!
— Здравствуйте!
— Так это ты прежде нас свинку добыл?
— Я одну только добыл, — отвечает Иван, — а там их целое стадо: хватит и вам.
— Что ты врешь, свояк! Такая только одна и есть на свете. Отдай ты нам эту свинку.
А Иван на своем:
— Моя свинка, — говорит, — я сам и отведу ее тестю.
А свояки как пристали к нему — никак не отвяжутся. «Мы тебе, — говорят, — дадим и то и сё…» Надоело Ивану их слушать.
— Да ну вас, — говорит, — если отрежете по пальцу-мизинцу с правой ноги, то забирайте ее себе.
Подумали свояки и согласились: что ж, мизинец стоит полцарства! Отрезали они пальцы, забрали свинку-золотую щетинку и веселые повели ее в столицу.
А Иван спрятал пальцы в свою торбу, погрелся еще немного у огонька, потом кликнул буланого коня, сел на него и помчался.
Свояки ехали, видимо, с месяц, а Иван за день управился. Подъехал он к городу, пустил буланого на зеленые луга, а сам пошел к жене.
Увидела его жена без ничего, всплеснула руками:
— Куда же ты девал отцову лошаденку?
— Да знаешь, — говорит Иван, — плохонькая попалась кобылка, притомилась в дороге… Ну, я и бросил ее, а сам пеший вернулся.
Жена в плач:
— Ой, горюшко мне с тобой — выпросила я у батюшки кобылку, а ты загубил ее да и свинки не привел…
Вот спустя некоторое время вернулись и свояки со свинкою. Привязали ее на дворе возле царских хором. И начала свинка чудеса вытворять: рылом пашет, ногами боронует, а за пей готовые пироги растут…
Сколько тут радости было и своякам и царю! Созвал царь гостей — панов и князей — на диво то поглядеть. Ведь ни у одного из царей не бывало еще такой свинки!
Разъехались гости, а свояки пошли просить тестя, чтобы царство нм отписал.
Царь подумал и говорит:
— Нет, за одну только свинку я царство не отпишу. Есть в некотором царстве, в ином государстве чудо-кобылица — из ноздрей пламя пышет, из ушей дым валит. Пасется она на зеленых лугах, на шелковых муравах. И стерегут ее двенадцать копей с золотыми гривами. Если вы ту кобылицу заодно с конями поймаете да ко мне приведете, то отпишу вам царство тогда.
Просчитались свояки — ничего не поделаешь: надо ехать искать кобылицу!
Набрали они войска еще больше и поехали.
Опять пристает жена к Ивану:
— Вон свояки твои за кобылицею поехали, а ты дома сидишь! Отец им все царство отпишет, а мы как жить будем?
— Э-э, — говорит Иван, — и куда мне ехать? Что у меня войско свое или что? Как-нибудь проживем и без царства!
Прошло некоторое время, опять просит Иван жену:
— Сходи-ка ты к отцу: а не даст ли он мне еще одну лошаденку? Поеду и я за свояками.
— И что ты, дурень, мелешь? Свояки-то, пожалуй, назад уже возвращаются с кобылицей, а ты еще только собираешься.
— А коли возвращаются, то и я с ними вернусь. Невелика беда!
— Мне совестно перед отцом, — говорит жена: — опять задаром лошаденку загубишь. Что я тогда скажу ему?
— Загублю, так загублю. Твой отец от того не обеднеет.
Пошла она к отцу и выпросила у пего еще лошаденку. Сел Иван на клячу, отъехал немного от города и бросил ее волкам на поживу. А сам крикнул-свистнул, и стали перед ним его добрые кони. Рассказал Иван коням про чудесную кобылицу.
— Так это же паша мать! — говорит сивый конь. — Но там теперь не двенадцать караульщиков возле нее, а девять, ведь мы тебе служим. Трудную задачу ты задал нам, хозяин. Но попробуем тебе помочь. Ступай к своему тестю да выпроси у него дедов безмен.
Вернулся Иван в хоромы, выпросил у царя дедов безмен на двенадцать пудов. Взял его в руки и размахивает им, как тростинкой. Удивляется царь:
— Дурень, а силен! Ишь ты!
Пришел Иван к своим коням.
— Теперь, — говорит сивый конь, — я сам поеду с тобой. А ты смотри, как сядешь на кобылицу, то бей ее безменом промеж ушей, и бей до тех пор, пока она не остановится. А я тем временем буду возле нее летать и просить: «Матушка, лучше сдавайся, а то мой хозяин больно злой: забьет тебя безменом…»
Ну, так все и случилось, как сказал сивый конь.
Изловчился Иван, сел на кобылицу, и та понесла его под самые небеса… Носила, носила — не падает Иван: сидит на спине, будто врос, да двенадцатипудовым безменом бьет ее промеж ушей.
Заморилась кобылица и говорит:
— Тридцать три года живу я на свете, а еще никто на мне не езживал! Кто ты таков?
— Это, матушка, наш хозяин, — говорит за Ивана сивый копь. — Сдавайся, а то он больно сердитый: забьет тебя.
— Ну что ж, — вздохнула кобылица, — ходила я на воле, а теперь придется ходить подневольною. Погоди, Иван Иванович, перестань меня бить.
— Вот так бы давно и сказала, а то у меня рука уже заболела тебя дубасить, — говорит Иван.
Едет Иван на кобылице назад в свое царство, а за нею девять коней да десятый сивый конь Ивана.
Едет он, видит — навстречу войско валит, музыка играет.
«Это, наверно, мои свояки», — думает Иван.
Отпустил он своего сивого коня на зеленые луга, развел костер, греется себе и на жалейке играет.
Заметили свояки дымок. Посылают слуг узнать, кто там дымит. Пошли слуги, все разглядели, прикурили от огонька и назад воротились.
— Ну, кто там? — спрашивают свояки.
— Да это наш дурень ведет кобылицу, и рядом с ней девять коней с золотыми гривами.
— Как девять? А тесть ведь сказал двенадцать!
— Нет, только девять.
— Тогда мы сами пойдем посмотрим.
Приходят:
— Здорово, свояк!
— Здравствуйте!
— Что, кобылицу ведешь?
— Ага, там их много пасется. Я взял себе только одну и девять коней впридачу.
Свояки переглянулись, покачали головами:
— Будет тебе, своячок, над нами смеяться! Ведь это кобылица, про которую отец говорил.
— Да нет, это не та, — нс соглашается Иван. — Ваша вам осталась. Я чужих не беру.
— Хоть бы и так, — говорят свояки, — да ты нам эту вот уступи. Мы тебе что хочешь дадим.
И начали они просить. Что делать? Согласился Иван и говорит:
— Ладно, берите, да только отрежьте мне за нее у себя по пальцу-мизинцу с правой руки.
Жаль было своякам пальцев, но Иван твердо стоит на своем. Посоветовались между собой свояки.
— Что ж, — говорят, — доктора у нас свои, лекарства свои — враз все заживет: отрежем по пальцу!
Вернулся Иван домой, как и в первый раз, ни с чем.
— Скажи хоть, куда ты отцову лошаденку девал? — спрашивает жена.
— Как куда? Околела! Что ж ты думаешь: сам ехал да еще какой безменище вез…
Спустя некоторое время приводят свояки ту кобылицу. Так рады, что и не рассказать: понятно, царство теперь-то им достанется!
Уж тут приходится царю бумагу писать — царство зятьям передавать.
— Нет, — говорит царь, — я передумал. Вы не все еще сделали. Есть в некотором царстве, в ином государстве, за синими морями, за высокими горами лев. Сидит он у колодца, двенадцатью цепями прикованный. И носят ему день и ночь двенадцать человек воду из колодца: лев всю ее выпивает и все болезни у людей и у скота в себя забирает. Ежели вы этого льва мне добудете и приведете в наше царство, — тогда все ваше будет!
Подумали свояки: «Может, дурень и этого льва добудет, а мы уж как-нибудь у него выманим».
— Хорошо, — говорят, — приведем льва!
Собрались и поехали. А жена напустилась на Ивана:
— И что ты, дурень, себе думаешь? Только лежишь да на жалейке играешь. Видишь, свояки вон за львом уже поехали. Отец им все царство отпишет, а мы с тобой милостыню просить пойдем.
— Ах, милая женушка, — говорит Иван, — а люди разве не живут подаянием? И мы как-нибудь проживем.
Жена на том и успокоилась.
Вот прожили они с месяц или два, и просит Иван жену опять сходить к отцу за лошаденкой.
— Пет, — говорит жена, — уж теперь не пойду. Коли хочешь — ступай пешком: все равно с тебя никакого толку!
Иван спорить не стал, простился с женой и тронулся в путь-дорогу. Вышел в чистое поле, кликнул своих копей. Сивый конь и говорит ему:
— Теперь ты поедешь на гнедом. Как доскачешь до того царства, подъедешь к столице, то коня отпусти, а сам ступай к колодцу и скажи, что ты сам, мол, берешься поить льва. А если царь наймет тебя, не зевай. Вот тебе молоток — он любую цепь разобьет…
Долго ли Ивану — часа за три очутился он у колодца.
— Добрый день, молодцы! — поздоровался Иван с работниками, что черпали воду.
— Добрый день!
— Трудно вам тут работать?
— Ой, трудно!
— Так давайте я буду за вас поить льва.
— Что ты! — говорят работники. — Нас двенадцать, да и то мы не справляемся.
— Ничего, я справлюсь. Доложите вашему царю.
Пошел старший работник, доложил царю. Царь обрадовался: одному го ведь меньше платить надо.
— Наймите его на три дня, — говорит царь, — Ежели справится, тогда и договариваться будем.
Работники отошли от колодца, а Иван принялся скорей за работу. И так у него гладко пошло, что лучше и не надо.
Старший работник побежал к царю.
— Диво! — говорит. — Лев не успевает всей воды выпить, что он один подает.
— Ну что ж, — говорит царь, — посмотрим, что завтра получится.
Ночью Иван говорит льву:
— Знаешь что: давай убежим отсюда. В моем царстве тебе вольготней будет.
И так это расхвалил свое царство, что лев вскоре согласился бежать с ним.
— Только не разорвать тебе цепей, какими я к колодцу прикован.
— Ничего, разорву.
Взял Иван молоток да как стукнул, так одна цепь и разлетелась. Двенадцать раз стукнул — двенадцать цепей разлетелось.
Сел тогда Иван на льва и помчался в свое царство. Встречает по пути свояков. Увидели те, что Иван едет на льве, и стали просить-умолять:
— Отдай нам этого льва.
— Ого, — не соглашается Иван, — все вам да вам! Дайте и мне привести хоть кого-нибудь тестю. А то вот жена все ругает меня: вы, говорит, будете царством владеть, а нам нищенствовать придется.
— Мы тебе, Иван что хочешь дадим, только отдай нам льва.
И так стали его уговаривать, что Иван согласился.
— Ладно, — говорит, — по только теперь я возьму с вас подороже: вырежьте у себя со спины по куску кожи…
Свояки не стали перечить:
«Доктора свои, лекарства свои — залечим, — думают. — Зато уж теперь наверняка царством будем владеть. А тогда старого царя и этого дурня выгоним прочь!»
Взял Иван два куска кожи, скрутил их в трубочки и спрятал в свою торбу. Потом, когда свояки отъехали со львом версты две, кликнул он гнедого коня, сел и — айда домой!
Вернулся Иван домой. Слуги царские над ним смеются:
— Ишь, — говорят, — за три дня за львом пешком сходил. И куда уж там дурню с умными тягаться!
А жена плачет:
— Что ты себе думаешь? Над тобой люди смеются.
— И пусть смеются: не всем же плакать!
— Небось, поплачешь, коль отец своякам царство отпишет, а нам ничего не будет.
— Э, да к чему нам царство это! Даст клочок земли и хватит с нас.
Жена и успокоилась: не будешь же все время плакать! И слез ведь не хватит.
Приводят свояки того заморского льва, с музыкой, с песнями. Собрались со всего царства князья да папы па диво поглядеть. А царь на радостях задал такой пир, что никто такого и не видывал.
Три дня и три ночи пировали. А когда окончился пир, созвал царь зятьев. Явились к нему зятья с женами и младшая царская дочь. Только Иван не пришел.
— А где же твой дурень? — спрашивает царь младшую дочку. — Почему он не идет? Хоть бы послушал, как я царство делить буду.
Пошла она к мужу:
— Иван, иди к отцу, послушай, как там и что.
— А зачем мне ходить-то?
— Пойди попроси у него хоть клочок земли.
Пошел Иван в царские покои, стал у порога и стоит.
Царь говорит старшим зятьям:
— Вот, зятья мои милые, отдаю я вам все свое царство, а сам остаюсь на ваших хлебах да милости.
— Спасибо, батюшка, — поклонились зятья.
— А мне, отец, что даешь? — спрашивает Иван с порога.
— Ничего тебе не даю! На печи царство не зарабатывают.
Посмотрел Иван на свояков и говорит:
— А они что сделали, что ты отдаешь им царство?
— Как что? — удивился царь. — Они мне добыли дива заморские.
— Где добыли? У меня выклянчили! Погляди-ка, отец, есть ли у них на правых ногах пальцы-мизинцы.
— А ну, снимайте сапоги! — велит царь зятьям.
Зятья сняли — и правда: нету у них на правых ногах пальцев-мизинцев!
Открыл Иван свою торбу и достал оттуда пальцы.
— Вот они! — говорит. — Это за свинку я у них взял. А теперь посмотри, отец, есть ли у них на правых руках пальцы-мизинцы.
Посмотрел царь — нету! А Иван достает их из той же торбы.
— Это я за кобылицу у них взял. Ведь они тебя обманули: привели только девять коней. А где ж еще три?
— Да, — почесал царь затылок, — обманули: трех коней не хватает…
Тут вышел Иван из дворца, крикнул громким голосом, свист-пул молодецким посвистом — и явились перед ним три золотогривых коня. Царь так глаза и вытаращил. А зятья как полотно побледнели.
— А теперь, — говорит Иван, — погляди, отец, на спины своих зятьев: целы ли они?
Посмотрел царь — не хватает по куску кожи…
Вынул Иван из торбы два куска, приложил к спинам — кожа!
— Это, отец, я им за льва памятку сделал.
Видит царь — всё правда! Прогнал он тогда своих зятьев обманщиков, а Ивану все царство отдал.
— Вон, — говорят, — Крапивница повела Сивку пастись.
— Вон Крапивница с Лыской пошла за грибами.
Только и слышит Аленка: Крапивница да Крапивница…
Пришла она раз домой с улицы и жалуется матери:
— Чего это, мамка, никто меня по имени не зовет?
Мать вздохнула и говорит:
— Оттого, что ты, доченька, у нас одна: кет у тебя ни братьев, ни сестер. Растешь ты, как крапива под забором.
— А где ж мои братья и сестры?
— Сестер у тебя, — говорит мать, — нету, это правда, а вот братьев было трое.
— Где ж они, мамка?
— Кто их знает. Как тебя в колыбели еще баюкали, поехали они с огненными змеями — смоками — воевать, себе и людям счастье добывать. Вот с той поры и не вернулися…
— Мамка, так я пойду искать их, не хочу, чтоб меня Крапивницей называли!
И как ни отговаривали ее отец с матерью — ничего не смогли поделать.
Тогда мать и говорит:
— Одну я тебя не отпущу: мала ты еще для такой дороги. Запрягай Сивку и поезжай. Сивка наша старая, умная — она привезет тебя к братьям. Да смотри, на ночь нигде не останавливайся: езжай день и ночь, пока братьев не найдешь.
Запрягла Аленка Сивку, взяла па дорогу хлеба и поехала.
Выехала она за деревню, видит — бежит за возом их старая собака Лыска. Хотела было Аленка назад ее прогнать, да передумала: пусть, мол, бежит — в дороге веселей будет.
Ехала она, ехала — подъезжает к перекрестку. Сивка остановилась, назад поглядывает. Аленка спрашивает у нее:
Подняла тут Сивка голову, заржала, на левую дорогу указала. Пустила ее Аленка по левой дороге.
Едет она чистыми полями, едет темными борами. Приехала в сумерках в чащу лесную. Видит — стоит в пуще у дороги хатка. Только Аленка подъехала к хатке, как выбежала оттуда какая-то горбатая, костлявая старуха с длинным носом. Остановила она Аленку и говорит ей:
— Куда ты, неразумная, на ночь едешь. Тебя тут волки съедят! Оставайся у меня ночевать, а завтра, как развиднеется, и поедешь.
Услыхала это Лыска и затявкала потихоньку:
Не послушалась Аленка Лыску, осталась ночевать в хатке.
Расспросила ведьма Барабаха Аленку, куда она едет. Аленка все ей рассказала. Ведьма от радости так и подскочила: Аленкины братья, думает она, и есть, наверно, те самые богатыри, что всю ее родню со свету сжили. Теперь-то она с ними расправится…
Наутро поднялась ведьма, нарядилась, как на ярмарку, а всю Аленкину одежду спрятала и будит ее:
— Вставай, поедем братьев искать!
Встала Аленка, смотрит — нету одежи…
— Как же я поеду? — говорит Аленка.
Принесла ей ведьма старые нищенские лохмотья.
— На, — говорит, — хороша тебе будет и такая одежка.
Оделась Аленка, пошла запрягать Сивку.
Взяла ведьма нож и толкач, села в повозку, как пани, а Аленку вместо кучера посадила.
Едут они, а Лыска бежит сбоку и тявкает:
Услыхала это ведьма Барабаха, схватила толкач и кинула в Лыску. Завизжала Лыска — перебила ей ведьма ногу.
Аленка заплакала:
— Бедная, бедная Лыска, как же ты будешь теперь бежать!
— Замолчи, — пригрозила ей ведьма, — а то и с тобой так будет!
Едут они дальше, а Лыска не отстает, на трех ногах скачет. Доехали они до нового перекрестка. Сивка остановилась. Аленка спрашивает у нее:
Заржала Сивка, на правую дорогу показала.
Целую ночь ехали они темною пущей по правой дороге. Утром-светом выехали на луг, видят — стоит перед ними шелковый шатер, а рядом три коника пасутся. Сивка весело заржала и повезла Аленку с ведьмой прямо к шатру.
Обрадовалась Аленка:
— Здесь, наверно, мои братья живут!
Ведьма злобно фыркнула:
— Лучше помалкивай. Здесь живут нс твои братья, а мои!
Подъехали к шатру. Выходят оттуда три стройных хлопца-молодца — все на одно лицо, голос в голос, волос в волос.
Спрыгнула ведьма с воза и к ним:
— Как, братики, поживаете? А я весь свет объездила, измаялась, вас все искала…
— Так это ты наша младшая сестрица? — спрашивают братья-богатыри.
— Да, да, — говорит ведьма, — ваша родная сестра…
Кинулись братья К ней и давай ее целовать-миловать, на руках подбрасывать. Уж так рады-радешеньки, что и не рассказать.
— Вишь, — удивляются они, — как долго мы воевали: за это время сестра не только выросла, а и состариться успела… Пу, да ничего: всех ворогов мы перебили, осталась одна только ведьма Барабаха. Как найдем ее, то сожжем, а тогда и домой поедем.
Услыхала это ведьма и только ухмыльнулась: посмотрим еще, кто кого сожжет!..
— А что это, сестрица, за девочка с тобой приехала? — спрашивает старший брат.
— Да это моя наймичка, — отвечает ведьма Барабаха. — Опа у меня за кучера ездит и мою кобылку пасет.
— Хорошо, — говорят братья, — она и наших коней будет пасти.
Повернулась ведьма, крикнула строгим голосом Аленке: — Чего сидишь? Выпрягай Сивку да веди ее пастись! Заплакала Аленка, стала Сивку выпрягать. А братья подхватили ведьму Барабаху на руки, понесли в шатер, стали поить-потчевать.
Ест ведьма Барабаха, пьет, а сама думает: «Как улягутся они спать, я всех их зарежу…»
А Аленка сидит тем временем на лугу возле коней и поет, плачучи:
Отвечают земля и солнце:
Вышел младший брат из шатра и заслушался.
— Знаешь, сестрица, знаете, братья, то ли это птичка на лугу щебечет, то ли это дивчина напевает. Да так жалобно, что аж за сердце хватает.
— Это моя наймичка, — говорит ведьма Барабаха. — Она на все выдумки хитра, да только работать ленивая.
Вышел тогда средний брат послушать, хоть ведьма и не пускала его.
Послушал он жалобную песню Аленки, а потом слышит, как собака Лыска затявкала:
Вернулся средний брат и говорит старшему: — Ступай и ты послушай.
Пошел старший брат, а средний все на ведьму Барабаху поглядывает.
Послушал старший брат песню Аленкину, послушал и что собака Лыска про ведьму Барабаху сказала, и обо всем догадался.
Подбежал он тогда к Аленке, схватил ее на руки и принес в шатер.
— Вот кто, — говорит он братьям, — наша настоящая сестра! А это обманщица — ведьма Барабаха!
Развели братья большой костер и сожгли на нем ведьму Барабаху, а пепел в чистом поле развеяли, чтоб и духу ее не было. А потом свернули шелковый шатер и поехали счастливые вместе с Аленкой к старикам своим, к отцу-матери.
Ну так вот. Прилетел в один край страшный-престрашный змей. Вырыл себе среди леса у горы глубокую нору и лег отдыхать.
Долго ли отдыхал он, никто не помнит того, но как поднялся, то сразу громко закричал, чтобы все слышали:
— Эй, люди — мужики и бабы, старые и малые, — приносите мне каждый день дань: кто корову, кто овечку, а кто свинью! Кто принесет, тот в живых останется, а кто нет, того проглочу! Переполошились люди и начали носить змею, что положено. Носили, носили, а потом видят — и носить-то нечего. Совсем обеднели. А змей был такой, что без дани и дня прожить не мог. Стал он тогда сам по селам летать, людей хватать, к себе в пору таскать.
Ходят люди как неприкаянные, плачут, спасения ищут и не знают, как им от лютого змея избавиться.
Тем временем заехал в то место один человек. Звали его Василь. Видит Василь, что ходят люди пригорюнившись, руки ломают да голосят.
— Что у вас за беда? — спрашивает. — Чего вы голосите? Рассказали ему люди про свою беду.
— Успокойтесь, — стал утешать их Василь, — я попробую вас спасти от лютой напасти…
Взял он дубинку потолще и поехал в тот лес, где жил змей. Увидал его змей, вытаращил зеленые глазищи и спрашивает: — Ты зачем сюда заехал с этой дубиной?
— Бить тебя! — говорит Василь.
— Ишь ты! — удивился змей. — Убегай-ка лучше отсюда, пока не поздно. А то как дохну, как свистну, ты и на ногах не устоишь, за три версты отлетишь.
Усмехнулся Василь да и говорит.
— Не хвались ты, старое пугало, я и не таких видывал! Еще посмотрим, кто из нас посильней засвистит. Ну, свистни!
Свистнул змей, да так сильно, что аж листья с дерев посыпались, а Василь на колени упал. Поднялся он и говорит:
— Э, глупости! Да разве ж так свистят? Это ведь курам на смех! Давай-ка, я попробую, только ты завяжи себе глаза, а то, чего доброго, повылазят.
Завязал змей глаза платком, а Василь подошел да так свистнул его дубиной по голове, что у змея аж искры из глаз посыпались.
— Неужто ты сильнее меня? — говорит змей. — Давай-ка еще попробуем. Кто из нас быстрее камень раздавит?
Схватил змей камень пудов во сто, сдавил его лапами, да так крепко, что пыль столбом поднялась.
— Ничего тут удивительного нету, — смеется Василь. — Вот ты сожми так, чтоб из камня вода полилась.
Испугался змей: видит, что Василь и вправду сильнее его. Посмотрел на Василеву дубину и говорит:
— Проси у меня что хочешь, я все тебе сделаю.
— Ничего мне не надо, — отвечает Василь, — у меня всего дома в достатке, побольше твоего.
— Пу да! — не верит змей.
— Не веришь, так поедем посмотрим.
Сели они в повозку и поехали.
Тем временем, змею есть захотелось. Увидал он стадо волов на опушке леса и говорит Василю:
— Пойди поймай вола, маленько закусим.
Пошел Василь в лес и начал драть лыко. Ждал змей Василя, ждал и наконец сам к нему пошел:
— Ты что тут так долго возишься?
— Лыко деру.
— А зачем тебе лыко?
— Хочу веревок навить да на обед пять волов наловить.
— Зачем нам пять волов? Хватит и одного.
Схватил змей вола за загривок и потащил к повозке.
— А ты, — говорит Василю, — принеси дров, будем вола жарить.
Сел Василь в лесу под дубом и сидит себе, цыгарку покуривает.
Ждал, ждал змей и не выдержал. Приходит к Василю:
— Ты что так долго тут возишься?
— Да вот хочу с десяток дубов принести. Выбираю, какие потолще.
— Зачем нам десять дубов? Хватит и одного! — сказал змей и вырвал одним махом самый толстый дуб.
Зажарил змей вола и приглашает Василя есть.
— Ешь ты сам, — отказывается Василь, — я уж дома подкреплюсь; что тут одним волом заниматься, это мне один раз укусить.
Съел змей вола, облизнулся, и поехали они дальше. Подъезжают к дому, где жила семья Василя. Увидели дети издали, что отец едет, и закричали от радости:
— Тата едет! Тата едет!
А змей не расслышал и спрашивает:
— Что там дети кричат?
— Да это они радуются, что я тебя им на обед везу. Они у меня давно проголодались…
Испугался змей, спрыгнул с повозки и бросился наутек. Но не разглядел дороги, да и попал в болото. А болото было такое, что и дна не достать. Провалился змей на дно, да там и захлебнулся.
Поедет в ночное — там весело: хлопцы и девчата поют, шутят — известное дело, молодость. Ночь теплая, так и парит. Красота.
А тут возьмет музыкант да и заиграет на своей дудочке. Все хлопцы и девчата мигом, как по команде, утихнут. И каждому тогда кажется, будто сладость какая-то пролилась ему на сердце, какая-то неведомая сила подхватила его и несет все выше и выше — в чистое синее небо к ясным звездам.
Сидят ночные пастухи, не шелохнутся, позабыли, что болят натруженные за день руки и ноги, что голод донимает.
Сидят и слушают.
И хочется сидеть так вот всю жизнь и слушать игру музыканта.
Умолкнет дудочка. Но никто не посмеет и с места сдвинуться, чтоб не вспугнуть этого волшебного голоса, что рассыпался щёкотом по лесу, по дубраве и подымается под самое небо.
Опять заиграет дудочка, но что-то печальное. И тут такая тоска-грусть всех охватит… Идут поздней порой с панщины мужики и бабы, услышат ту музыку, остановятся, заслушаются. Вот так и встает перед глазами вся ихняя жизнь — бедность и горесть, злой пан да тиун с приказчиками. И такая тоска на них нападет, что голосить хочется, как над покойником, будто сыновей в солдаты провожают.
Но вот заиграет музыкант веселое. Побросают мужики и бабы косы, грабли, вилы, подбоченятся и давай плясать.
Пляшут люди, пляшут лошади, пляшут деревья в дубраве, пляшут звезды, пляшут облачка — все пляшет и веселится.
Вот такой был музыкант-чародей: что захочет, то с сердцем и сделает.
Подрос музыкант, смастерил себе скрипочку и пошел ходить по свету. Куда придет — поиграет, накормят его за это, напоят, как самого желанного гостя, да еще на дорогу дадут что-нибудь.
Долго ходил так по свету музыкант, веселил добрых людей, злым панам без ножа сердце резал: куда пи придет он, перестают там люди панов слушаться. И стал он им поперек дороги, как кость в горле.
Надумали паны его со свету сжить. Начали подговаривать одного, другого, чтоб музыканта убить пли утопить. Да не нашлося такого охотника: простые люди любили музыканта, а приказчики боялись — думали, что он волшебник.
Сговорились тогда паны с чертями. А известно: паны и черти — одной шерсти.
Идет раз музыкант по лесу, а черти наслали па него двенадцать голодных волков. Загородили они музыканту дорогу, стоят, зубами щелкают, глаза горячими угольками горят. Нету ничего у музыканта в руках, только скрипка в котомке. «Пу, — думает он, — конец мне пришел».
Достал музыкант из котомки скрипку, чтобы еще раз поиграть перед смертью, прислонился к дереву и провел смычком по струнам.
Как живая заговорила скрипочка, пошел по лесу щекот. «Замерли кусты и деревья — листик не шелохнется. А волки как стояли, разинув пасти, так и застыли.
Слушают во все уши и голод забыли.
Перестал музыкант играть, а волки, как сонные, в лес потянулись.
Пошел музыкант дальше. Солнышко уже за лес закатилося, только светится на самых макушках, будто золотыми потоками их заливает. Так тихо, что хоть мак сей.
Сел музыкант на речном берегу, достал из котомки скрипку и заиграл. Да так хорошо, что заслушались и земля, и небо. А когда заиграл полечку, все кругом пошло в пляс. Звезды носятся, как зимою метелица, тучки плавают по небу, а рыба так разгулялась, что река кипит, как вода в горшке.
Не выдержал и водяной царь — в пляс пустился. Да так разошелся, что вода залила берега; испугались черти и выскочили из речных затонов. Все злющие, зубами скрежещут, а ничего с музыкантом поделать не могут.
А музыкант видит, что водяной царь наделал людям беды — залил поля и огороды, и перестал играть, спрятал скрипку в котомку и пошел себе дальше.
Идет он, идет, вдруг подбегают к нему два панича.
— У пас нынче игрище, — говорят. — Поиграй нам, пане музыкант. Мы тебе щедро заплатим.
Подумал музыкант — ночь на дворе, ночевать-то негде, да и денег нету.
— Ладно, — говорит, — поиграю.
Привели паничи музыканта во дворец. Глядь — а там паничей и панночек хоть пруд пруди. И стоит на столе какая-то большая и глубокая миска. Паничи и панночки подбегают к ней по очереди, сунут палец в миску и мажут себе глаза.
Подошел к миске и музыкант. Намочил палец и помазал себе глаза. И только он это сделал, видит, что вовсе это не панночки и паничи, а ведьмы и черти, что он не во дворце, а в аду.
«Ага, — думает музыкант, — вот на какое игрище затащили меня паничи! Ну, ладно. Я ж вам сейчас заиграю!»
Настроил он скрипку, ударил смычком по живым струнам — и все в аду в прах разлетелось, а черти с ведьмами разбежались кто куда.
Сыновья землю пахали, хлеб сеяли, хозяйством занимались, этим вот и жили.
Однажды управились они до срока с работой, все с поля убрали, свезли и обмолотили.
Поглядел отец на неполные закрома да и говорит:
— А хлеб-то, сыны мои милые, нонешним летом скупо уродился. Не пойти ли вам к чужим людям на заработки? Запас беды не чинит.
Подумали братья — что ж, и правда: не мешало бы иметь лишний грош в хозяйстве. За него весной можно будет хлеба прикупить, коль своего не хватит. Да вот куда на заработки пойти? Кругом всё бедные люди живут.
— Сходите за пущу, — советует отец. — Может, вас там кто и наймет.
Набрали братья харчей по торбе и говорят:
— Если через неделю мы не вернемся, то пусть Палаша принесет нам свежего хлеба.
— А как же я узнаю, куда вам его нести? — спрашивает Палаша.
— А мы возьмем с собой куль соломы и будем по дороге бросать по соломинке — вот след этот и приведет тебя к нам.
— Раз так, то мне нетрудно вас будет найти, — согласилась сестра.
Собрались братья и пошли.
Идут да по соломинке вслед за собой бросают.
Прошли они иоле, вошли в дремучую пущу. А в пуще той жил страшный Смок с железным языком. Увидел он, что братья след за собой оставляют, взял да и перебросил соломинки на другую стежку. А вела та стежка прямиком к костяному дворцу…
Прошла неделя. Не вернулись братья. Радуется отец:
— Видно, нашли они там подходящую работу. Отнеси им, дочка, свежего хлеба.
Взяла Палаша хлеба да еще к хлебу кое-чего и двинулась в путь-дорогу. Идет и все к соломинкам присматривается. Вдруг видит перед собой дворец — из костей человечьих построенный, черепами человечьими крытый…
Испугалась девушка: «Куда это я попала?» — думает.
А тут и сам хозяин из дворца выходит — пугало поганое.
— А-а, — ухмыляется он, — попалась ты ко мне в руки! Давно я на тебя заглядывался, забрать в свой дворец собирался. А вот ты и сама явилась ко мне. Ну что ж, теперь отца-мать забывай, ко мне ступай. Будешь жить в моем дворце наймичкой. А не захочешь — заброшу и твой череп к себе на крышу.
Залилась Палаша горькими слезами, да что делать… Не смилостивится поганый Смок.
А тем временем Палашины братья и правда нашли себе у одного богатого человека хорошую работу. Порядились работать на своих харчах. Проработали неделю, а потом видят, что харчи уже вышли. Ждали они, ждали сестру — да так и не дождались.
Приходят братья домой и спрашивают:
— А чего ж ты нам, батька, еды не прислал?
— Как не прислал? — удивляется отец. — Ведь Палаша понесла вам и хлеба и к хлебу…
— Нет, — говорят братья, — мы ее и видеть не видели.
Испугались отец с матерью, горюют: «А не пропала ли где дочка?»
— Я пойду ее искать, — говорит старший брат.
— Иди, сынок, — согласились отец с матерью.
Собрался он и пошел. Идет пущей-лесом, видит — соломинки совсем в другую сторону повели. Пошел он по той стежке, куда соломинки вели, и пришел к костяному дворцу.
Увидала его Палаша из окна, выбежала навстречу.
— Ах, братец, родной мой! — плачет сестра. — Несчастная я теперь, невольница горемычная…
И рассказала она брату, как в неволю к поганому Смоку попала.
— Не плачь, сестрица, — утешает ее брат, — я тебя вызволю.
— Нет, братец, не знаешь ты, с кем дело имеешь. Ступай-ка лучше скорее назад, а то Смок убьет тебя. Он за сто верст людской дух чует.
— Смерти я не боюсь, — отвечает брат. — Л вот давай-ка лучше подумаем, как твоего хозяина обмануть, как тебя отсюда к отцу-матери вернуть.
Говорит сестра:
— Подожди ты тут, а я пойду спрошу у хозяина, пустит ли он тебя к себе во дворец. А там мы что-нибудь да придумаем.
Пошла она к Смоку.
— Что бы ты, — говорит, — хозяин, сделал, если бы сюда мой брат пришел проведать меня?
— Как гостя бы принял, — ухмыльнулся Смок.
Поверила ему Палаша и привела брата во дворец.
Усадил Смок гостя за стол и говорит Палаше:
— Принеси нам железных бобов.
Принесла Палаша котел железных бобов.
— Давай, гостюшка, пополуднуем, — говорит Смок. И стал загребать из котла пригоршнями.
Взял и гость один бобок, подержал во рту да и выплюнул.
Смок скривился.
— Ты, видать, гость, не больно голодный?…
— Благодарствую, — говорит гость, — есть мне и правда не хочется…
— Ну, так пойдем посмотрим мои богатства.
Обошли они все покои, все подвалы — добра у Смока и не счесть: и золото, и серебро, и меха драгоценные.
Повел Смок гостя на конюшню. А стояло там двенадцать жеребцов, и каждый жеребец на двенадцати цепях к железным столбам прикован.
— Ну что, гость, кто из нас побогаче: ты или я? — хвалится хозяин.
— Да где уже мне с тобой равняться, — говорит гость. — У меня и сотой доли того нету.
— А теперь я тебе покажу еще одну штуку.
Привел его Смок к колоде — в четыре сажени толщиной, в двенадцать длиной.
— Видишь эту колоду?
— Вижу, — отвечает гость.
— Так вот: если ты без топора перерубишь ее, без огня сожжешь, тогда вернешься домой живым. А не то смерть тебе!
Гость говорит:
— Хоть убей меня на месте, а сделать этого я не могу.
— Не можешь! — закричал Смок. — Чего ж ты ко мне в гости явился? Ты ведь со мной, с самим царем лесным, подружить задумал!
Убил Смок гостя, глаза выколол, а самого в конюшие на перекладине повесил.
Прошел день, другой, не вернулся домой старший брат.
Говорит тогда младший брат отцу-матери:
— Пойду я сестру искать.
Жаль отцу-матери отпускать его в неведомую дорогу, последний ведь он у них остался. Начали они его отговаривать.
— Нет, — говорит младший брат, — пойду.
Собрался и пошел.
Ну, понятно, и с ним случилось то же, что и со старшим.
Проведала о том Палаша, громко заголосила:
— Ах, хозяин! Зачем сжил моих родных братьев со свету? Одни теперь старики, отец с матерью, у меня остались. Раз так, то убей и меня и повесь в своей конюшне заодно с братьями…
— Нет, — ухмыляется Смок, — тебя убивать я не буду. А вот ежели отца и мать поймаю, так сразу убью, чтоб ты больше о них и не думала.
Трудно стало жить отцу-матери без детей. Сидят они, горюют: кто па старости лет присмотрит за ними, кто похоронит…
Пошла однажды баба за водой. Глядь — катится по дороге горошинка. Подняла она ту горошинку и съела.
А вскорости родился у них мальчик. Да такой пригожий — полный, кудрявый, с русыми волосами. И дали ему отец с матерью имя Покатигорошек.
Растет мальчик не по дням, а по часам. Радуются отец с матерью, любуются — будет им в старости помощь. Одна только беда: притронется к кому-нибудь из детей, играючи, Покатигорошек, а дитя так и валится, как сноп. Каждый день приходят к старику со старухой соседи жаловаться, что Покатигорошек, мол, детей их обижает.
Так вот и рос он.
Однажды стал Покатигорошек расспрашивать у матери:
— Почему я у вас один? Почему нет у меня ни сестер, ни братьев?
Мать утерла углом платка глаза и говорит:
— Были у тебя, сынок, и братья и сестрица…
— А где же они? Коль поумирали, то я ничего поделать не в силах, а коль в неволю попали, то пойду их вызволять.
Рассказала мать, что знала про своих детей.
На другой день вышел Покатигорошек на улицу погулять. Нашел там старый какой-то гвоздик, принес домой и говорит:
— Отнеси, тата, гвоздик этот к кузнецу да скажи ему, чтобы выковал из него булаву на двенадцать пудов.
Отец ничего ему не сказал, а про себя подумал: «Вот дитятко-то какое у меня народилось, не такое, как у людей. Еще мал, а уже над отцом смеется. Где ж это видано, чтоб из гвоздика двенадцатипудовую булаву выковать?»
Закинул отец гвоздик на полку, а сам поехал к кузнецу и заказал ему двенадцатипудовую булаву.
Вечером привозит булаву домой. Взял Покатигорошек булаву, вышел на огород, размахнулся и кинул ее в небо. А сам вернулся в хату и лег спать.
Наутро поднялся Покатигорошек, припал правым ухом к земле, слышит: гудит земля!
— Тата! — кличет сын. — Ступай-ка послушай, булава-то назад с неба летит.
Подставил он колено, булава ударилась о колено и переломилась надвое. Посмотрел на нее Покатигорошек и говорит:
— Ты мне, тата, сделал булаву не из того железа, что я тебе дал. Скажи кузнецу, чтобы сделал из того гвоздика!
Почесал отец затылок и поехал опять к кузнецу, на этот раз уже с гвоздиком.
Удивляется кузнец — как это можно из гвоздика да двенадцатипудовую булаву выковать! Но все же принялся за работу. Бросил гвоздик в огонь, а тот и давай расти, как на дрожжах. Растет и растет.
Выковал кузнец из гвоздика двенадцатипудовую булаву, да еще вон сколько железа осталось…
Привез отец булаву домой. Сын поглядел на нее и спрашивает:
— Из чего кузнец ковал булаву? Может, опять не из гвоздика?
— Нет, теперь, — говорит отец, — сделано все, как ты и просил.
Вскинул Покатигорошек булаву на плечо, простился с отцом-матерью и пошел по белу свету искать сестру и братьев.
Долго ли коротко шел он, пришел-таки к Смокову дворцу. Па дворе встретила его сестра Палаша.
— Кто ты такой? — спрашивает. — И зачем явился сюда? Ведь тут страшный-престрашный Смок живет…
Рассказал ей Покатигорошек, кто он и куда идет.
— Нет, — говорит Палаша, — неправда это: было у меня двое братьев, да поганый Смок поубивал их, на перекладине в конюшне повесил. А ты не мой брат.
И не поверила она.
— Так дозволь хоть переночевать у вас! — попросил Покатигорошек.
Пошла Палаша к Смоку.
— Ты чего так запечалилась? — спрашивает ее Смок.
— Да вот пришел хлопец какой-то и говорит, что он мой брат. Просится переночевать с дороги.
Взял Смок свою волшебную книгу, развернул ее, поглядел и говорит:
— Да, у тебя еще будет один брат… Но не этот… Этот обманывает. Позови-ка его сюда, я с ним сам поговорю.
Вошел Покатигорошек к Смоку:
— Добрый день, хозяин!
— Добрый день, гость!
Поставил Смок на стол угощение — железные бобы.
— Садись, — показал он Покатигорошку на железное кресло.
И только Покатигорошек сел, так кресло и рухнуло.
— Э-Э, хозяин, — удивляется Покатигорошек. — И непрочные же у тебя кресла! Разве нет хороших мастеров, чтобы сделали покрепче?
Испугался Смок. Принес другое кресло, покрепче.
Сел Покатигорошек за стол. Смок подсунул ему котел,
— Угощайся.
— Да я и правда за долгую дорогу проголодался, — говорит Покатигорошек.
И начали они есть. Смок всыплет горсть в свой ртище, а Покатигорошек — две. Ест, аж за ушами трещит.
Опорожнили весь котел.
— Ну что, наелся? — спрашивает Смок.
— Не очень. Только червячка заморил.
Видит Смок: в еде не справиться ему с этим хлопцем!
— Так пойдем посмотрим на мои богатства, — говорит Смок. Показал Смок Покатигорошку все свои богатства.
— У кого больше добра, — ухмыляется Смок: — у тебя или у меня?
— Я не богат, — говорит Покатигорошек, — но и тебе-то хвастаться нечем.
Разозлился Смок.
— Ты смеешься надо мной! Пойдем, я покажу тебе одну штуку.
Привел он Покатигорошка к той же колоде, к какой водил и братьев его.
— Если без топора перерубишь ее, без огня сожжешь, то отпущу тебя домой. А нет — будешь там, где и братья твои…
— Ну, это мы еще посмотрим! — смеется Покатигорошек. — Не пугай сокола вороной!
Притронулся он пальцем-мизинцем к колоде, а та враз и рассыпалась на мелкие щепки. А потом как дохнул, так от щепок ничего и не осталось.
Видит Смок — не простой гость попался.
— Пойдем теперь поборемся, — говорит Смок. — Посмотрим, кто из нас посильней.
— Зачем сразу бороться. Давай сперва па руках попробуем: я твою руку сожму, а ты мою.
— Да где уж тебе, молокососу, со мной на руках тягаться! — стал горячиться Смок.
— Ничего, давай!
Разозлился Смок не на шутку:
— Ну. давай!
Схватились. Покатигорошкова рука только посинела, а Смокова аж почернела.
— Нет, — говорит Смок, — так бороться я не согласен. Давай лучше по-другому.
Дохнул он — сделался медный ток. Дохнул Покатигорошек — сделался серебряный.
Начали биться. Дохнул Смок — вогнал Покатигорошка в серебряный ток по щиколотки. Стукнул Покатигорошек Смока булавой — ушел Смок в медный ток по колени. Второй раз дохнул Смок — вогнал Покатигорошка в серебряный ток по колени. А Покатигорошек как стукнул Смока булавой — ушел Смок в медный ток по самую грудь.
Смок запросился:
— Погоди, гость: давай передохнем.
— Да не больно мы и устали, — усмехается Покатигорошек. — Я с дальней дороги и то чувствую себя ничего. А ты целыми днями вылеживаешься себе как пан.
Подумал Смок, покрутил головой и говорит:
— Видно, хлопче, убьешь ты меня.
— Для того и пришел я?
— Оставь мне хоть полжизни, — завопил Смок. — Забирай все мои богатства, только до смерти не убивай.
— Нет, нечистая сила, хватит? Ты обозвал меня молокососом, обесславил, а теперь еще милости просишь. Нету тебе пощады!
Вырвался Покатигорошек из серебряного тока и давай бить булавой Смока. Бил, бил и вогнал его в медный ток по самые уши.
Тут Смоку и конец пришел.
Отдохнул немного Покатигорошек и пошел в Смокову конюшню. Вывел одного жеребца в поле, снял с него шкуру мешком и залез сам в тот мешок. Сидит там и ждет. Прилетает ворон с вороненком. Стали шкуру клевать. А Покатигорошек хвать вороненка за ногу.
Увидел это старый ворон, заговорил голосом человечьим:
— Кто тут?
— Я, Покатигорошек.
— Отдай мое дитя.
— Добудь целящей и живящей воды — отдам.
— Хорошо, — согласился ворон. — Добуду.
Взял он две фляжки и полетел за тридевять земель, в тридесятое царство. А в том царстве бил из-под одной горы родник с водою целящей, а из-под другой — с водою живящей. Набрал ворон воды и той и другой и назад воротился.
— На, — говорит Покатигорошку, — тебе воду, только верни мне дитя.
Тут вмиг Покатигорошек разорвал вороненка надвое.
— Ай-яй! — заголосил старый ворон. — Что ты наделал?
— Ничего, — говорит Покатигорошек. — Это я, чтоб попробовать.
Окропил он вороненка целящей водой — сделался он целым, покропил живящей — ожил вороненок.
— Ну вот видишь, — радуется Покатигорошек, — теперь я знаю, какая это вода.
Поблагодарил он старого ворона, а сам пошел на конюшню, к мертвым братьям. Окропил их живящей водой — ожили братья, покропил целящей — прозрели глаза.
— Ой, — говорят братья, — и как же мы долго слали!..
— Спать бы вам тут веки вечные, если б не я, — отвечает Покатигорошек.
Братья протерли глаза, вглядываются.
— Кто ты такой? — спрашивают Покатигорошка.
— Ваш брат.
— Нет, — заспорил младший брат, — братьев у нас больше не было. Ты обманываешь.
А старший брат говорит:
— Ну что ж: кто бы ты ни был, а коли пас из беды вызволил, ты нам и брат.
Обняли братья Покатигорошка, поблагодарили его. Потом сожгли Смоков костяной дворец, забрали сестру и все вместе домой вернулись.
И пошел там пир на весь мир. И я у них был. Мед, вино пил. По бороде текло, а в рот не попало. И сказка вся.
Плачут люди, горюют: и темно без солнца, и холодно.
А жила в тех краях одна бедная вдова. Был у нее маленький сын — так лет пяти. Трудно жилось вдове в голоде да холоде. И была одна только у нее утеха, что растет сынок разумный да удалый.
И жил там поблизости богатый купец. Был у него сын таких же лет, как и вдовий.
Подружился купеческий сын со вдовьим. Бывало, только проснется, так и бежит к нему играть. Позабавятся они в хате, при лучине, а потом идут на улицу. Известное дело, дети малые: надо ж им в каталки поиграть и на речку сбегать.
И все бы хорошо, да вот беда — невесела игра без солнца.
Однажды и говорит вдовий сын купеческому:
— Эх, кабы ел я то, что ты, то стал бы я богатырем и одолел бы Чудо-Юдо, отобрал бы у него солнце-месяц и опять бы на небе повесил!
Пришел купеческий сын домой и рассказал отцу, что ему вдовий сын говорил.
— Не может этого быть! — удивляется купец. — Ступай вызови его на улицу — хочу сам услышать.
Пошел купеческий сын к дружку, зовет его погулять.
— Я есть хочу, — говорит вдовий сын. — А у нас и куска хлеба нету…
— Пойдем на улицу, я тебе вынесу хлеба.
Вернулся купеческий сын домой, взял краюшку хлеба, вынес другу.
Поел вдовий сын хлеба, повеселел.
— Ты помнишь, что ты мне вчера говорил про Чудо-Юдо? — спрашивает купеческий сын.
— Помню.
И повторил слово в слово, что говорил про Чудо-Юдо. Л купец стоял за углом и все слышал своими ушами.
«Эге, — подумал он про себя, — это, видно, не простой хлопец. Надо взять его к себе. Посмотрим, что получится».
Взял купец к себе в дом вдовьего сына, начал его кормить тем, что и сам ел. Видит, и вправду растет вдовий сын, как на дрожжах. Спустя год пли два сделался он таким сильным, что и самого купца мог побороть. Написал тогда купец царю: «Так, мол, и так, ваше царское величество, живет у меня вдовий сын, он берется, когда вырастет, одолеть Чудо-Юдо и вернуть на небо солнце с месяцем…»
Царь прочитал и пишет ответ: «Тотчас доставить мне вдовьего сына во дворец».
Запряг купец пару лошадей, посадил вдовьего сына в повозку и повез его к царю.
— Чем тебя, вдовий сын, кормить, чтобы вырос ты богатырем? — спрашивает царь.
— Кормите меня три года воловьей печенью, — отвечает вдовий сын.
А царю-то волов не покупать: велел — и стали резать волов и кормить печенью вдовьего сына.
Растет теперь вдовий сын лучше, чем на купецких харчах. Играет в царских палатах с царевичем-однолетком.
Прошло три года. Говорит царю вдовий сын:
— Теперь я пойду Чудо-Юдо искать. Но хочу, чтобы сын твой и купеческий сын были при мне в товарищах. Все же веселей в дороге.
— Хорошо, — соглашается царь, — пусть с тобой идут. Чтобы только Чудо-Юдо одолели.
— Послал он купцу письмо, чтобы сын его во дворец явился. Не хотелось купцу отпускать сына в дальнюю дорогу, да с царем-то спорить не будешь.
Приехал купеческий сын в царский дворец. Тогда вдовий сын и говорит царевичу:
— Скажи отцу, чтоб он выковал мне булаву пудов этак на шесть. Будет хоть чем от собак отбиваться, а то я боюсь их.
— И мне, — говорит купеческий сын, — хоть пуда на три…
— А я что ж, хуже вас, что ли — мне тоже надо взять в дорогу булаву, хоть пуда на два, — говорит царский сын.
Пошел он к отцу. Велел царь кузнецам выковать хлопцам по булаве: вдовьему сыну на шесть пудов, купеческому — на три пуда, своему — на два.
Взял вдовий сын свою булаву, вышел в чистое поле и кинул ее в небо. Пробыла булава в небе часа три и летит назад. Подставил вдовий сын правую ладонь. Ударилась булава об ладонь и переломилась надвое.
Рассердился вдовий сын и говорит царскому сыну:
— Скажи отцу, чтоб не обманывал! С такой булавой и я пропаду и вы. Пускай велит кузнецам сковать мне булаву крепкую да большую — пудов на шестнадцать.
— А мне пудов на шесть — говорит купеческий сын.
— А мне па три! — говорит царский сын.
Пошел он к отцу. Созывает царь к себе кузнецов:
— Вы, такие-сякие, что вы себе думаете! Почему слабую булаву сковали вдовьему сыну?
И дает им наказ выковать три новых булавы, побольше да покрепче.
Кузнецы стук да бряк — выковали три новых булавы.
Взял вдовий сын свою булаву, вышел в чистое поле и подбросил ее в небо. Пробыла булава в небе с утра до вечера и летит назад. Подставил вдовий сын колено — булава ударилась об него и надвое переломилась.
Пошел вдовий сын с друзьями сам к царю:
— Коли вы хотите, чтобы я Чудо-Юдо одолел и солнце-месяц у него отобрал, то прикажите медникам, — пускай отольют мне медную булаву пудов на двадцать пять, да чтоб она не ломалась.
Купеческий сын говорит:
— А мне на девять пудов!
Царский сын говорит:
— А мне и на шесть хватит.
Позвал царь медников и велел им отлить без всякого обману три булавы: одну на двадцать пять пудов, вторую на девять, а третью — на шесть.
Взял вдовий сын медную булаву в руки, повеселел — понравилась она ему. Потом вышел в чистое поле, кинул булаву в небо. Залетела булава за самые высокие облака. Целый день и целую ночь ходил вдовий сын по полям, по лугам, ждал булаву. Наконец рано утром слышит: летит булава из-за туч. Подставил вдовий сын плечо — булава ударилась и покатилась наземь.
— Вот это булава настоящая! — говорит он. — С такою булавой можно куда хочешь собираться, с Чудом-Юдом поганым сражаться.
Купеческий сын и царский тоже рады — добрые им булавы отлили медники!
Тогда вдовий сын и говорит друзьям:
— Ступайте с отцами проститься. Пора нам в путь-дорогу.
Царский сын пошел, а купеческий отказался:
— Зачем мне время тратить: я уже с отцом простился, когда сюда ехал.
Собрались хлопцы и тронулись в большую дорогу.
Одно царство прошли, второе, третье — дошли до калинового моста. Видят — стоит поблизости старенькая хатка.
— Давайте, — говорит вдовий сын, — тут заночуем, денек — другой отдохнем. А то неизвестно еще, какая дорога нам предстоит.
Зашли они в хатку. А там старенькая бабулька пряжу прядет. Поздоровались с нею хлопцы и просятся переночевать:
— Мы, бабка, с дальней дороги, больно устали…
— Ночуйте себе на здоровье, — говорит старушка. — Кто по дорогам ходит, тот хаты с собой не носит.
Разговорился вдовий сын с бабушкой и проведал, что попали они в царство поганого змея Чуда-Юда: как раз туда, куда им и надо!
Ночь наступила. Вдовий сын думает: «Надо бы дозор на калиновом мосту выставить, чтобы никто невзначай не напал».
Посылает он на стражу царского сына.
Взошел царский сын на калиновый мост, походил немного и думает:
«Что мне стоять тут на виду? Если будет кто идти или ехать, то увидит меня. Пойду-ка я лучше да лягу под мостом — там поспокойнее будет».
Так он и сделал.
Тем временем не спится вдовьему сыну: «Надо, — думает, — проверить, стоит ли царский сын на страже».
Вышел оп в полночь на калиновый мост, смотрит, а сторожа-то и нету!
Пока он искал царского сына, глядь — едет на охоту трехглавый змей, младший брат Чуда-Юда. Па средней голове у него зоркий сокол сидит, сбоку быстроногая борзая бежит. А конь только ступил па мост, сразу заржал, борзая залаяла, а сокол закричал.
Ударил младший Чудо-Юдо копя промеж ушей:
— Ты чего, травяной мешок, заржал? А ты, собачье мясо, чего залаяла? А ты, ястребиное перо, чего криком кричишь? Если супротивника моего чуете, то здесь его и близко нету. Есть у меня один только супротивник, но тот живет за тридевять земель, в тридесятом царстве. Это — вдовий сын. Но сюда и ворон костей его не занесет!
Услыхал такие слова вдовий сын и говорит:
— Доброго молодца не ворон кости заносит — он сам приходит!
Испугался змей:
— Так ты здесь, вдовий сын?
— Здесь, нечистая сила!
— Ну, что будем делать — . биться или мириться?
— Не для того я шел дальний свет, чтобы с вами, погаными, мириться, а для того, чтобы биться!
— Так готовь ток! — крикнул змей.
Вдовий сын отвечает:
— Тебе надо — ты и готовь! У тебя три духа, ты и дуй, а у меня один. Я к панской роскоши не привык: могу и на сырой земле биться.
Слез Чудо-Юдо с коня, дохнул в три духа, и стал ток гладкий па три версты.
Начали они биться.
Три часа бились. Одолел вдовий сын младшего Чудо-Юдо, сбил ему все три головы. Коня па зеленый луг пустил, борзую и сокола — в чистое поле. А сам в хатку вернулся и лег спать.
Поутру приходит царский сын из дозора.
— Ну, как тебе там сторожилось? — спрашивает вдовий сын. — Может, кто шел или ехал?
— Нет, — говорит царский сын, — за всю ночь и птица даже близко не пролетела…
«Ненадежный ты у меня товарищ, — думает вдовий сын. — Надо, видно, больше на себя полагаться».
На следующую ночь посылает он на калиновый мост купеческого сына. Походил купеческий сын по мосту и думает себе:
«И чего мне здесь своей головой рисковать? Пойду-ка я лучше под мост, спать лягу».
Так он и сделал.
Вышел вдовий сын в полночь на мост проверить, стоит ли на страже его товарищ. Посмотрел туда-сюда — нету! Вдруг видит-въезжает на калиновый мост Чудо-Юдо о шести головах. Поднялся конь на дыбы, громко заржал, борзая залаяла, сокол закричал. Чудо-Юдо хвать копя промеж ушей:
— Ты чего, травяной мешок, заржал? А ты, собачье мясо, чего залаяла? А ты, ястребиное перо, чего криком кричишь? Здесь нет супротивника, равного мне по силе. Есть он, правда, да за тридевять земель, в тридесятом царстве, — вдовий сын. Да сюда и ворон костей его не занесет!
А вдовий сын отвечает:
— Доброго молодца ворон костей не заносит — он сам приходит!
— A-а, так ты здесь, вдовий сын?
— Здесь, нечистая сила!
— Ну что ж: биться будем пли мириться?
— Не для того шел я дальний свет, чтобы с вами, погаными, мириться, а для того, чтобы биться!
— А я бы тебе советовал, вдовий сын, лучше мириться, а то я тебя убью.
— Убьешь, тогда и говорить будешь.
— Ну так готовь ток! — заорал Чудо-Юдо.
— Тебе надо — ты и готовь. У тебя шесть духов, а у меня один. Мне и без тока хорошо: я мужицкий сын, к роскоши не привык, могу и на сырой земле биться.
Слез Чудо-Юдо с коня, дохнул в шесть духов, и стал ток гладкий на шесть верст.
Начали биться.
Бились шесть часов. Вдовий сын сбил Чуду-Юду все шесть голов. Коня на зеленый луг пустил, борзую и сокола — в чистое поле. А сам в хатку вернулся и лег спать.
Наутро приходит сторож, будит вдовьего сына:
— На чужой стороне долго спать не положено. Я вот целую ночь и глаз не смыкал…
Подумал вдовий сын: «И на этого товарища малая надежда. Надо только на себя надеяться».
Настала третья ночь. Вдовий сын отправил старушку ночевать в овин, а сам воткнул в стену нож, подставил кубок и говорит друзьям:
— Ежели в этот кубок капнет с ножа кровь, то бегите мне на помощь.
А чтоб друзья не уснули, он дал им карты и велел играть.
По только вышел он за порог, как те бросили карты и легли спать.
Пришел вдовий сын на калиновый мост, стал на стражу. Ровно в полночь видит — въезжает на калиновый мост самый старший Чудо-Юдо о девяти головах. Па груди у него месяц сияет, на средней голове солнце сверкает. Конь под ним па колени упал, громко заржал, борзая залаяла, сокол закричал.
Чудо-Юдо ударил копя промеж ушей:
— Ты чего, травяной мешок, заржал? А ты, собачье мясо, чего залаяла? А ты, ястребиное перо, чего криком кричишь?
Говорит конь:
— Эх, хозяин, в последний раз ты на мне на охоту едешь…
— Ты что, волчье мясо, врешь! Тут нету моего супротивника. Есть только за тридевять земель, в тридесятом царстве вдовий сын, да сюда и ворон костей его не занесет.
Вышел вдовий сын вперед и отвечает:
— Доброго молодца ворон костей не заносит — он сам приходит!
— Ах, так ты здесь, вдовий сын?
— Здесь!
— Пу что ж ты хочешь: биться или мириться? Я советовал бы тебе лучше мириться: молод ты еще, чтоб со мною силой меряться.
— Молод ли — не молод, а не для того я шел дальний свет, чтоб с тобой, вор поганый, мириться, а для того, чтобы биться.
— Пу уж если ты отважился биться со мной, то готовь ток. Посмотрю, какая в тебе сила.
— Мне ток не нужен: я и на сырой земле могу биться! А ты готовь себе, коль привык ходить по чистому.
Слез Чудо-Юдо с коня, дохнул — на девять верст сделался ток гладкий.
Начали биться.
Бились, бились — вдовий сын Чуду-Юду три головы сбил, а одолеть не может. «Где же мои товарищи? — думает он. — А не спят ли они?»
Просит вдовий сын у Чуда-Юда передышки:
— Цари-Короли воюют, да и то передышку имеют: давай и мы сделаем!
— Давай, — говорит Чудо-Юдо.
Отошел вдовой сын в сторону, снял с левой руки рукавицу да как кинул ее в хатку, где остались товарищи, — всю крышу снес начисто. А друзья повернулись на другой бок и спят себе, как спали.
Видит вдовий сын — нету подмоги.
Начали опять биться. Бились, бились — сбил вдовий сын еще три головы у Чуда-Юда, сам по колено в крови стоит, а с последними головами справиться не может.
Опять просит он передышки.
— Что это ты, — ухмыляется Чудо-Юдо, — все передышки просишь?
— А разве времени у нас мало?
— Ну, давай передохнем.
Улучил вдовий сын минутку, когда враг отвернулся, и кинул вторую рукавицу в хатку. Хатку по самые окна снесло, а дружки спят, как спали.
Передохнули немного да и начали опять биться. Вдовий сын уже чуть не по пояс в крови стоит, а с последними головами справиться не может: силы не хватает.
Тем временем и светать начало. «Друзья уж, наверно, выспались, — думает вдовий сын. — Надо им еще разок о себе напомнить».
Говорит он опять Чуду-Юду:
— Цари-короли воюют, да и то передышку имеют. Давай мы и в третий раз передохнем. А тогда уж до конца будем биться.
Чудо-Юдо тоже ослаб.
— Ладно, — говорит, — давай передохнем.
Снял вдовий сын сапог с левой ноги и швырнул его в хатку.
Долетел сапог до хатки и развалил ее до самого подпола. Вскочили с постели его друзья, видят — полон кубок крови: с ножа натекло…
— Ну, — говорят, — видно, плохо нашему товарищу, если так.
Схватили они свои булавы и бросились на калиновый мост. Как увидел их Чудо-Юдо, так и затрясся:
— Ах, вдовий сын, теперь-то я знаю, зачем ты передышки просил да сапог с левой ноги бросал! Перехитрил ты меня…
И как взялись друзья бить втроем Чудо-Юдо со всех сторон, уж тот не знает, на кого и нападать.
Сбили они последние три головы. Тут Чуду-Юду и конец настал.
Взял тогда вдовий сын солнце и месяц и повесил их на небо. И враз стало на всей земле светлым-светло. Выбежали люди на улицу, радуются, любуются, па солнце греются…
Вернулись друзья к старушке, поставили ей новую хатку, да получше той, что была, и решили перед дорогою немного отдохнуть.
Царский и купеческий сыновья спят себе, гуляют, а вдовий все думает: «Ни одного Чуда-Юда больше нету на свете, но остались еще их жены — ведьмы. Как бы не наделали они какой беды!»
Оставил он друзей, а сам переоделся и пошел в палаты, где жили все три Чуда-Юда.
— А не надо ли вам работника? — спрашивает он ведьм.
— Да, надо, — отвечает самая старая ведьма. — Мы ведь теперь осиротели: некому работать. Всех троих наших мужей вдовий сын поубивал. Но ничего, мы его сживем со свету!
— А как же вы его сживете? — спрашивает работник. — Он ведь, как видно, больно силен.
— У него сила, а у нас колдовство, — говорит жена младшего Чуда-Юда. — Вот будет он ехать со своими помощниками назад в свое царство, а я и разольюсь по пути родником: напьются они воды — и конец им.
— А если это не поможет, — говорит жена среднего Чуда-Юда, — то сделаюсь я сладкою яблоней. Съедят они по яблоку — и больше уж не захотят…
— Без воды да без яблок, — говорит жена самого старшего Чуда-Юда, — они могут и обойтись. А я вот лучше придумала: расстелюсь я на сто верст цветущим лугом. А в стороне тенистую вербу поставлю. Будут они ехать и захотят коней на лугу попасти, под вербой отдохнуть. И только лягут они, так уж больше не встанут. А конь как щипнет три раза травы с того луга, так и ему не жить больше…
А вдовьему сыну только это и надо было. Дождался он ночи, когда ведьмы уснули, вышел из дворца и бегом к друзьям.
На другой день чуть свет пошли они па зеленый луг, поймали каждый себе по коню. Вдовий сын сел на коня девятиглавого Чуда-Юда, купеческий — на коня шестиглавого, а царский — на коня трехглавого Чуда-Юда. И поехали в свое царство.
Едут они полями, едут борами, подъезжают к роднику. И тут царскому сыну и купеческому так пить захотелось, что выдержать не могут.
Вдовий сын и говорит:
— Вы как никак люди не мужицкого звания. Погодите, я вам сам воды принесу.
Спрыгнул он с коня, подошел к роднику и давай колотить по нему булавой. Разбил так, что одна только грязь да кровь остались.
Друзья чуть не плачут:
— Ты зачем это сделал? Мы умираем от жажды…
— Не родник это, — говорит вдовий сын, — а обман только.
Сел он па копя, и поехали они дальше.
Подъезжают к яблоне. И такие па пей яблоки растут — красные да румяные, сами в рот просятся.
Кинулись товарищи к яблоне, а вдовий сын остановил их:
— Погодите! Вы все же люди панского звания — я вам лучше сам яблок нарву.
Подошел он к яблоне, ударил по пей булавой — та враз повалилась и завяла.
— Ты зачем это сделал? Мы бы хоть по яблочку съели.
— Не яблоки это, а смерть наша, — говорит вдовий сын.
Двинулись они дальше. Подъезжают к цветущему лугу. Увидели тенистую вербу, и так всем спать захотелось — никак не удержаться. А кони так копытами и бьют — к цветущей траве тянутся.
Придержал вдовий сын копя:
— Пойду погляжу, можно ли копей па лугу этом пасти.
Подошел он к вербе да как начал ее булавой бить, так луг враз и засох весь, а от вербы одни лишь кости остались.
— Вот видите, какая это верба и какой луг, — говорит он товарищам.
Проехали они сухой луг и остановились ночевать в зеленой дубраве. Копей пустили пастись, а сами поужинали да и спать легли. Три дня и три ночи проспали. А как проснулись, вдовий сын и говорит друзьям:
— Тут и царство наше уже недалече. Езжайте себе по домам одни. А то ваши отцы давно вас ждут. У меня же отца нету. Я еще по белу свету поброжу, погляжу.
Простился вдовий сын с друзьями и поехал по белу свету гулять.
Долго ли ездил он, или недолго, — приезжает к царю Постоянцу. А был тот царь однобокий, одноглазый, с одною ногой, с одною рукой, на плечах — полголовы, на лице — полбороды. И очень любил оп лошадей.
Увидел он коня вдовьего сына и говорит;
— Давай бежать взапуски вокруг дворца. Если я тебя обгоню — коня твоего заберу, а если ты меня обгонишь — отдам тебе свое царство.
Подумал вдовий сын: «Не может быть, чтоб однобокий да одноногий царь меня опередил». И согласился.
Кинулись они бежать. Вдовий сын и трех шагов не сделал, а одноногий царь уже трижды вокруг дворца оббежал…
Забрал царь Постоялец коня вдовьего сына и поставил у себя на конюшне.
Вдовий сын чуть не плачет: жаль ему коня. Стал он царя просить:
— Какую хочешь службу тебе сослужу, только верни мне назад коня!
Подумал царь Постоянец и говорит:
— Живет в тридевятой земле, в тридесятом царстве баба Каргота. Есть у лее двенадцать дочерей, все как одна: волос в волос, голос в голос и все на одно лицо. Бабин дом обнесен высоким частоколом, и на каждой частоколине человечья голова торчит: это всё тех, что приходили за бабиных дочерей свататься. Только одна частоколина пустая. Так вот: ежели ты сосватаешь за меня младшую дочь бабы Карготы — верну тебе коня.
Подумал вдовий сын: если не согласиться, то не видать ему коня как своих ушей. А согласиться, может, без головы останешься, а может, и с головой и с конем.
— Ладно, — говорит он царю. — Пойду в сваты.
Идет он, идет, глядь — бежит человек по морю, словно по мосту. Загляделся вдовий сын па бегуна…
— Добрый день тебе, Морской Бегун! — поздоровался он.
— Доброго здоровьица, вдовий сын! Куда идешь, куда путь держишь?
— Иду к бабе Карготе сватать ее младшую дочку за царя Постоянна.
— Возьми и меня с собой. Я тебе в беде пригожусь.
— Идем.
Идут они вдвоем. Видят — держит человек одним усом мельницу, что на двадцати жерновах мелет, а другим усом облако в небе подпирает.
— Добрый день тебе, Усач!
— Доброго здоровьица, вдовий сын! Куда идешь, куда путь держишь?
— Иду к бабе Карготе сватать ее младшую дочь за царя Постоянца.
— Возьми и меня с собой.
— Идем.
Пошли они втроем. Шли, шли, видят — пьет человек из озера воду. Целое озеро выпил, а все кричит: «Пить хочется!»
— Добрый день, Водопой!
— Добрый день, вдовий сын! Куда идешь, куда путь держишь?
— Иду к бабе Карготе сватать ее младшую дочь за царя Постоянца.
— Возьми и меня с собой.
— Ладно, иди с нами.
Прошли немного, видят — грызет человек осиновую колоду и все кричит: «Есть хочется!»
— Добрый день, Обжора!
— Добрый день, вдовий сын! Куда идешь, куда путь держишь?
— Иду к бабе Карготе сватать ее младшую дочь за царя Постоянна.
— Возьми и меня с собой.
— Ступай с нами.
Подошли к лесу. Встречают человека в тулупе до пят. Стоит он у дороги да все рукавицами — хлоп, хлоп! И только он хлопнет — враз деревья инеем покрываются.
— Добрый день, Мороз!
— Доброго здоровьица, вдовий сын! Куда идешь, куда путь держишь?
— Иду к бабе Карготе сватать ее младшую дочь за царя Постоянца.
— Без меня тебе с бабой Карготой не сговориться.
— Так иди и ты с нами.
Пошли они вшестером. Шли, шли и подошли ко двору бабы Карготы. Видят — на всех частоколинах головы торчат, только па одной нету. Вдовий сын и говорит:
— Вот тут моя голова торчать будет!
— Может и торчала бы, — усмехаются товарищи, — если б не мы…
Начали они искать ворота. Да нету нигде их. Тогда Морской Бегун оббежал трижды вокруг двора и нашел ворота.
Вошли они на двор. Стоит баба Каргота на крыльце, дивуется, как могли найти ее ворота эти дорожные люди.
Подошел вдовий сын к бабе Карготе:
— Здравствуй, хозяюшка!
— Здравствуй, вдовий сын! Ты зачем ко мне явился?
— Пришел сватать твою младшую дочку за царя Постоянца.
— Ну что ж, сватай, коли не шутишь. Но прежде чем дочку сватать — испей пивка из моего погребка. Выпьешь все — выдам дочку за царя Постоянца, а не выпьешь — голову сниму.
— Выпью охотно, — отвечает вдовий сын. — Я с дальней дороги, и пить очень хочется. Да и у дружков моих тоже во рту пересохло.
Велела баба слугам отвести вдовьего сына с товарищами в пивной погреб. Отвели их слуги туда и на замок заперли.
Вдовий сын с друзьями пьют кружками, а Водопой — целыми бочками глотает. Выпьет бочку, стукнет по ней кулаком — та и рассыпается на клепки. Выпил все бочки и кричит во всю глотку:
— Баба Каргота, давай еще пива!
Открыла баба Каргота погреб, смотрит — все бочки разбиты, а пиво все выпито!
— Пива у меня, — говорит, — больше нету. А есть пироги. Коль съедите все пироги — будете дочку сватать.
Обрадовались сваты:
— Давай, бабка, свои пироги! Мы с дороги проголодались, крепко есть хочется.
Велела баба слугам открыть другой погреб — с пирогами. Впустила туда сватов. А пирогов-то в погребе целые горы.
Пока другие по пирогу съели, Обжора весь погреб очистил, стену проел и кричит во всю глотку:
— Баба Каргота, подавай еще пирогов!
Разозлилась баба: три года пекла она с дочками пироги, а сваты за час все поели. Велела она тогда слугам натопить железную баню. Слуги так натопили, что аж стены покраснели. Говорит баба сватам:
— Помойтесь в моей баньке, переночуйте, а там и о деле потолкуем.
— Ладно, бабка, мы по дорогам находились, сильно запылились, баня нам не во вред.
Повела баба сватов в баню сама. И только вдовий сын подошел к порогу, а Мороз хвать его за плечо и поставил позади себя. Сам вошел первым, надел рукавицы, махнул раз-другой, и вмиг холодом повеяло. Вошли вслед за Морозом и остальные сваты, а баба закрыла двери и на ключ заперла…
И давай тогда Мороз по бане похаживать, рукавицами помахивать:
— Ну как: не слишком холодно? Можно будет спать не укрываясь?
— Баня что надо, — похваливают товарищи. — Не жаркая, не холодная, как раз в меру.
Помылись и спать улеглись.
Наутро посылает баба Каргота слуг своих в баню:
— Сходите да выкиньте собакам сватов жареных!
Открыли слуги баню, и выходят оттуда шесть молодцев, все крепкие, как дубы.
Баба так и обомлела: ничего со сватами поделать не может! Вот и говорит она вдовьему сыну:
— Коль узнаешь мою младшую дочку, то будешь сватать ее за царя Постоянца. А не узнаешь — насажу твою голову на пустую частоколину.
Пригорюнился вдовий сын: «Как же узнать ее, эту младшую дочку?»
— Я узнаю, — шепчет Морской Бегун. — Я их не раз видел, когда приходили они к морю купаться.
— Ладно, — говорит вдовий сын бабе, — веди своих дочек.
Приводит вскоре баба Каргота двенадцать дочерей — все на одно лицо, волос в волос, голос в голос, плечо в плечо, — все как одна! Сама вышла наперед, а дочек сзади поставила.
Обошел вдовий сын бабиных дочек трижды, а какая младшая — не узнал: все одинаковы!
Тут Морской Бегун подмигнул и глазами указал па младшую дочку. Взял ее вдовий сын да и вывел вперед, к бабе Карготе.
— Вот твоя младшая дочь!
Затряслась баба от злости, да ничего не поделаешь: не помогла ей хитрость!
Взял вдовий сын бабину дочку за руку и повел за ворота. По только они вышли — прыгнула бабина дочка в небо, уселась па облаке и смеется.
Тогда Усач поднял правый ус вверх, подцепил ее да и снял с облака.
Видит бабина дочка — с такими сватами шутки плохи, и успокоилась.
Пошли сваты домой.
По дороге каждый, как только дойдет до того места, где со вдовьим сыном встретился, там и остается. Морской Бегун занялся своей работой, Усач своей, Водопой своей… А вдовий сын с бабиной дочкой пошли к царю Постоянцу.
Царь натаскал за это время на коне вдовьего сына полную яму смолы и подогревает се снизу, — смола так и кипит. А сверху положил тонкую тростинку.
Приходит к нему вдовий сын.
— Вот, — говорит, — тебе, царь, младшая дочка бабы Карготы: еле высватал! Отдавай теперь назад моего коня.
Показал царь на тростинку и говорит, усмехаясь в однобокую бороду:
— Перейдешь по этому мостку — отдам коня.
Посмотрел вдовий сын на тонкую тростинку — страшно ему стало. А бабина дочка толкает его в бок: «Не бойся!»
И никто не заметил, как сунула она под тростинку крепкий стальной прут.
— Ступай, — говорит вдовьему сыну.
Он и пошел по тростинке. Перешел и говорит царю Постоянцу:
— Вот что, царь: сослужил я тебе две службы. Ну, так сослужи и ты мне хотя бы одну — перейди по этому мостку, что сам проложил.
— Что ж, — уговаривает царя бабина дочка, — перейди, а то не быть тебе мужем моим.
Видит царь, раз вдовий сын перешел, то и ему бояться нечего.
И только он ступил на тростинку, как бабина дочка — дерг! — и вытащила из-под него стальной прут… Надломилась тростинка, и полетел царь в кипящую смолу да там и остался.
— Ну вот, — говорит вдовий сын, — не рой другому яму, сам в нее попадешь.
Женился он на младшей дочке бабы Карготы и остался жить в том царстве.
И теперь живет-поживает да добра наживает.
Справлял раз богатый свадьбу — сына женил. Много собралось у него гостей.
«Пойду-ка и я к брату в гости», — думает бедняк. Взял он взаймы у соседей каравай хлеба да и пошел на свадьбу.
Пришел и стоит па пороге с хлебом. Увидел его богатый брат:
— Ты чего притащился? У меня тут гости не тебе чета! Убирайся отсюда!
И прогнал его.
Обидно стало бедному брату. Взял он удочку и пошел рыбу ловить. Сел в старый челнок и выплыл на середину озера. Удил, удил — а все мелкая рыбешка попадается. А тут и солнце уже заходит. «Ну, — думает бедный рыбак, — закину на счастье еще разок». Закинул он удочку и вытащил такую рыбину, какой отродясь не видывал: большая да вся серебряная.
Порадовался он дивной рыбине и стал ее в торбу запихивать.
А та и говорит вдруг голосом человечьим:
— Не губи меня, добрый человек, отпусти назад в озеро.
Вспомнил рыбак про своих детей и говорит:
— Не могу тебя отпустить — и сам я голодный да и дети давно есть хотят. С чем я домой вернусь?
— Раз ты такой бедный, — говорит рыбина, — то засунь руку мне в рот и вытащи оттуда золотой перстенек.
Подумал рыбак и говорит:
— Боюсь, ты мне еще руку откусишь.
— Не бойся, не откушу!
Осмелел рыбак, сунул руку рыбине в рот и вытащил оттуда золотой перстенек.
— Л что мне с ним делать? — спрашивает рыбак. — Ведь он меня не накормит.
— Ничего, — говорит дивная рыбина, — еще как накормит! Выбрось свою мелкую рыбешку из челна и кинь туда перстенек этот.
Так рыбак и сделал. И только бросил он на дно челнока перстенек, как вмиг стала целая куча денег.
Отпустил рыбак рыбину в озеро, а сам к берегу побыстрее поплыл. Снял он на берегу рубаху, сложил в нее деньги и пошел домой.
Зажил теперь бедный брат так, что лучше и не надо. Поставил новую хату и созвал гостей па новоселье. А брата не позвал — не мог простить ему обиды.
Проведал богатый, что его бедный брат новую хату построил и с гостями пирует. Говорит он сыну:
— Ступай погляди, что у него там делается.
Пришел сын, поглядел да и бегом назад.
— Ой, — говорит отцу, — у тебя того нету, что у твоего бедного брата, — и хата новая, и скотины полно, и на столе всего вдосталь!
Богатый так от зависти и почернел. Посылает опять сына, чтоб позвал бедного брата.
Приходит бедный брат к богатому.
— Откуда у тебя столько добра? — спрашивает богатый брат бедного. — Ты, говорят, живешь лучше моего.
Бедняк врать не умел — все и рассказал, как было.
Как услыхал это богатый, так руки у него и зачесались.
«Пойду-ка, — думает, — и я поймаю ту рыбину».
Взял он удочку покрепче, сел в новый челнок да и поплыл на середину озера. Ловил, ловил и выудил-таки дивную рыбину.
— Не губи меня, — просит рыбина, — отпусти назад, у меня там дети малые…
— Нет, голубушка, — заупрямился богатый. — Не пущу! Дай мне такой же перстенек, какой дала ты моему брату.
— Так брат твой был бедный, у него и хлеба не было. А тебе-то зачем?
— Как так зачем? Не хочу, чтоб брат был богаче меня! Давай перстенек и все! А нет — отнесу тебя домой и зажарю.
— Ну что ж, — говорит рыбина. — Бери, коли ты такой уж завистливый. Мне-то что.
Раскрыла она рот. А жадный богатей всунул ей в рот руку по самый локоть. Тут рыбина как придавит зубами — откусила руку и нырнула с нею на дно озера.
Воротился богатый брат домой и без денег, и без руки.
Так ему и надо!
Вот идет он, идет, летит навстречу жучок:
— Здравствуй, солдат!
— Здравствуй, жучок!
— Отслужил ты, солдат, двадцать пять лет?
— Отслужил.
— Выслужил синий билет да три копейки деньгами?
— Выслужил.
— Дай мне копейку! Я тебе в беде помогу.
Добрый солдат взял да и отдал ему копейку. Подхватил жучок копейку и полетел своею дорогой.
Идет солдат, а сам думает: «Ничего, у меня еще две копейки осталось: на одну чарку водки выпью, на другую махорки куплю».
Только он так подумал, глядь — мышка бежит:
— Здравствуй, солдат!
— Здравствуй, мышка!
— Отслужил ты, солдат, двадцать пять лет?
— Отслужил.
— Выслужил синий билет да три копейки деньгами?
— Выслужил.
— Дал копейку жучку?
— Дал.
— Дай и мне копейку! Я тебе в беде пригожусь.
Добрый солдат дал и мышке копейку. Схватила мышка копейку и в норку потащила. «Пу что ж, — думает солдат, идучи дальше, — пить не буду, куплю за последнюю копейку махорки и так дойду». Только он это подумал, глядь — из-под мостика рак ползет:
— Здорово, солдат!
— Здорово, рак!
— Отслужил ты, солдат, двадцать пять лет?
— Отслужил.
— Выслужил синий билет да три копейки деньгами?
— Выслужил.
— Дай мне одну копейку. Я тебе в беде пригожусь.
Отдал солдат и последнюю копейку, а сам пошел дальше.
Приходит в столицу. Видит — у царского дворца народу полно. Одни на трубах да на скрипках играют, другие веселые песни распевают, третьи всякие фокусы показывают. Особенно старается какой-то королевич с перьями на шляпе, всех расталкивает, сам наперед рвется.
— Что тут такое? — спрашивает солдат Иванка у царского слуги.
— Да вот, — отвечает слуга, — дело-то какое: есть у царя одна-единственная дочка, она отродясь еще не смеялась, и никто не может ее рассмешить. А царь объявил, что тот, кто ее рассмешит, станет ее мужем.
Солдат расхрабрился, усы подкрутил и начал поближе ко дворцу пробираться: «Может, — думает, — мне удастся ее рассмешить».
— Ты куда, грязный солдат, прешь? — крикнул на него королевич с перьями на шляпе. — Тут и без тебя женихов хватит!
Схватил он его за шиворот и оттолкнул прочь. Солдат споткнулся да и бухнулся в грязную лужу — только что перед этим большой дождь прошел.
Поднялся солдат мокрый, измазанный, вся шинелишка в грязи. «Вот так беда! — думает. — Как же теперь обсушиться? Эх, кабы здесь были жучок, мышка и рак, пожалуй, они в беде мне помогли бы!» Только он так подумал, как вмиг явились перед пим жучок, мышка и рак.
— Ну что у тебя, солдат, за беда? — спрашивают.
— Да вот, сами видите, — отвечает солдат.
— Снимай свою шинелишку!
Солдат снял. Жучок, мышка и рак подхватили шинель и потащили на речку.
Увидела это царская дочь из дворца — загляделась: что за комедия?
Помыли солдатские помощники шинель и потащили сушить ее на берег. Стал рак на шейку, поднял вверх клешни, а жучок с мышкой и повесили на них шинель. Рак не выстоял — упал в грязь вместе с шинелью… Потащили они опять шинель в речку мыть. Вымыли и опять на рачьих клешнях развесили. Мышка выкручивает, а жучок вокруг летает да крылышками помахивает, ветерок нагоняет, чтоб скорее сохла.
Царевна смотрела-смотрела на все это да и рассмеялась. Приходит к отцу и говорит:
— Никто из князей, королей и генералов меня не рассмешил, а рассмешил вот простой солдат. За него я и замуж пойду.
Хоть царь и не рад, что будет его зятем простой солдат, но ничего не поделаешь.
И стал солдат мужем царской дочери, а жить во дворце не хочет.
— Я ко дворцам, — говорит, — непривычный: буду жить в простой хате. Ты мне, женка, только солдатских харчей сюда присылай да махорки побольше.
Поставили ему в царском саду простую хату, вот и остался он там жить. Живет и беды не знает.
Тем временем королевич с перьями на шляпе сам стал королем, но никак не может забыть, что царская дочь вышла не за него, а за простого солдата. Собрал он свое войско и пошел на царя войной.
Посылает царь дочь за солдатом — пора, мол, на войну собираться.
— Нет, — говорит солдат жене, — на войну я не пойду, я свое отслужил — у меня синий билет.
Заплакала жена и сама с отцом поехала на войну, а солдат набил в трубку целую осьмушку махорки да так запыхтел, что весь царский дворец дымом заволокло. Выкурил трубку и говорит самому себе:
— Эх, если б были здесь жучок, мышка да рак! Они дали бы мне добрый совет, как короля одолеть.
И вдруг стали перед ним жучок, мышка и рак:
— Что скажешь нам, добрый солдат? Чего ты нас звал?
— Да вот хотел бы с вами посоветоваться, как короля одолеть.
— Ладно, — говорят. — Мы поможем тебе.
Мышка и рак принесли из царских кладовых меч-кладенец, а жучок полетел в чистое поле и привел коня богатырского с гривой серебряной.
Стукнул конь перед солдатом копытом и говорит:
— Влезай, Иванка, мне в правое ухо, а в левое вылезай.
Влез Иванка коню в правое ухо, а в левое вылез и стал таким богатырем-молодцем, что ни в сказке сказать, ни пером описать.
— А теперь садись на меня, — говорит конь.
Сел Иванка на коня богатырского и двинулся на войну. Приезжает. видит — королевское войско побивает царское войско.
Ударил Иванка коня по бокам шпорами и ринулся в гущу королевского войска. Как махнет мечом-кладенцом, так по правую сторону войско как мякина сыплется, а по левую — как солома стелется. Целый день, с утра раннего и до вечера, воевал Иванка. Разбил в пух и прах вражье войско, подлетел к королю, отрубил ему руки по самые плечи и поехал к царю.
Царь, попятно, не узнал его.
— Скажи, добрый молодец, — спрашивает царь, — кто ты таков, какого ты роду-звания?
Ничего солдат ему не ответил.
— Чем же тебя наградить за твою храбрость?
— Ничего мне не надо, — говорит солдат, — дай мне только свой царский платочек на память.
Дал ему царь свой платочек.
Приезжает Иванка в сад, влез коню в левое ухо, в правое вылез и стал таким, как был. Пустил коня на волю, а сам пошел в свою хату.
Воротился царь с дочкой с войны. Всюду в трубы трубят, пляшут, поют — такая у всех радость!
Приходит царская дочка к солдату Иванке.
— Эх, — говорит, — напрасно ты не поехал с нами! Хоть бы поглядел, что там было: сколько войска, а пушек сколько!.. Да не одолеть бы нам короля, если б не один отважный рыцарь. Как налетел он — все королевское войско разбил в пух и прах и самому королю руки отрубил по самые плечи. А кто он — неведомо. Вот был бы мой муж таким! А то вот не повезло мне, бедной. Не муж у меня, а растяпа!
— Ты, женка, меня не брани, а скорей неси солдатских харчей да махорки, — говорит Иванка.
Принесла жена харчей и махорки. Ест солдат свои харчи, курит махорку.
Вылечился тот безрукий король и опять объявил, что идет-де войной на царя и его дочку. Да не один, а с двумя другими королями вместе.
Собирается царь па войну, посылает дочку за мужем.
— Ах, — говорит она, — муженек ты мой любезный, опять идет па наше царство войско великое, и ведут его три короля. А батюшка мой уже стар — воевать не в силах. Не поедешь ли ты вместо него?
— Куда мне ехать, — говорит солдат, — я уже свое отвоевал.
— А если они землю нашу завоюют, то что нам тогда делать?
— Не завоюют! Тот храбрый рыцарь поможет вам.
— А мы ведь не знаем, кто он и где искать его…
— Ничего, он и сам вас найдет.
Заплакала жена и поехала вместе со стариком отцом на войну. А солдат съел все харчи, выкурил всю махорку да и говорит самому себе:
— Вот если б были здесь теперь мои помощники — жучок, мышка да рак!
Только он это вымолвил, как явились вмиг перед ним жучок, мышка и рак.
— Что скажешь нам, добрый солдат?
— Да вот хочу с вами посоветоваться, как троих королей одолеть.
— Ладно, — говорят ему помощники. — Мы поможем тебе.
Притащили мышка и рак из царских кладовых новый, втрое больший меч-кладенец, а жук полетел в чистое поле, на зеленые луга и привел оттуда нового коня богатырского с золотою гривой.
Топнул конь копытом перед солдатом и говорит:
— Влезай, Иванка, мне в правое ухо, а в левое вылезай.
Влез Иванка коню в правое ухо, в левое вылез и стал таким богатырем-молодцем, что ни в сказке сказать, ни пером описать.
— А теперь, — говорит конь, — садись на меня, поедем королевское войско разбивать.
Сел Иванка на коня богатырского и поехал на войну.
Приезжает, а там солдаты королевские окружили царя с дочкою и кричат им, чтобы в плен сдавались.
Тут как врезался Иванка во вражье войско, как начал бить его… Направо махнет, как мякина войско сыплется, махнет налево — как солома стелется. Кого сам рубит, а кого конь копытом топчет…
Три дня и три ночи воевал Иванка. Разбил в прах все вражье войско, потом подлетел к безрукому королю, отрубил ему и голову.
— Уж теперь тебе, поганец, нс ступать больше на землю нашу! — говорит Иванка.
А два других короля еле живые бежали.
Подъехал Иванка к царскому шатру. Царь с радостью встретил его.
— Кто ты таков? — спрашивает. — Какого ты роду-звания?
Ничего не ответил Иванка.
— Чем же мне тебя наградить, храбрый рыцарь?
— Ничего мне, — говорит, — не надо, дай мне только на память золотой перстенек твоей дочки.
Очень понравился царской дочке рыцарь: она и отдала ему свой золотой перстенек.
Сел Иванка на коня, только его и видели. Приехал домой усталый, не смог даже влезть коню в левое ухо, а в правое вылезть, как сноп повалился на траву и уснул богатырским сном.
Спит он сутки, спит вторые, а конь пасется в саду, ведь хозяин-то не успел его от себя отпустить.
На третьи сутки вернулся царь с войны.
И пошел пир горой по всей столице! Музыка играет, народ веселится.
Вышла царская дочь в сад к своему мужу. «Он, видно, там с голоду уже помер.» — думает она.
Входит в хату, смотрит — никого нету. Она туда-сюда, вдруг видит: в саду золотогривый конь пасется, а рядом с ним пригожий рыцарь спит.
Подошла царевна к рыцарю и заметила у него на руке свой золотой перстенек, а из кармана уголок отцовского платочка торчит…
Разбудила царевна рыцаря.
— Кто ты такой, славный рыцарь? — спрашивает.
— Как кто! Муж твой, солдат Иванка! — отвечает рыцарь.
Обрадовалась царевна, что такой красивый сделался ее муж, взяла она его за руку, повела к отцу.
— Вот, — говорит, — батюшка, кто нас из беды вызволил, — муж мой, солдат Иванка!
И показала отцу свой золотой перстенек и с его меткою царский платочек.
— Ну, Иванка не стал больше влезать богатырскому коню в левое ухо, а так и остался славным богатырем.
Говорят, живет он и теперь.
Ехал, ехал и доехал до большого города. Видит — стоит у дороги столб, а на нем разные висят объявления. Вынул он поскорей из кармана карандаш и написал свою записку, что в таком-то году да в таком-то, мол, месяце, такого-то числа проезжал через этот город могучий богатырь Федор Набилкин — сзади его не догонять, спереди не встречать, а издали остановиться, шапку снять да поклониться!
Прибил к столбу объявленье, а сам дальше поехал.
А тем временем едет вскоре по той же дороге настоящий богатырь Дубовик. Прочитал он объявление, дивуется: и что это за новый богатырь объявился в ихнем царстве? Как бы на него хоть глянуть: сзади догонять не велено, спереди встречать не дозволено… Придется разве что хоть издали ему поклониться!
Дубовик дал три версты крюку, заехал наперед, шапку снял и кричит:
— Добрый день, могучий богатырь Федор Набилкин! Хочу твоим младшим товарищем стать. Как велишь мне ехать, позади тебя или спереди?
— Езжай позади, — говорит Федор Набилкин.
Вернулся богатырь назад и поехал за ним следом.
Приехали па широкий зеленый луг. Федор Набилкин пустил клячонку свою пастись, а сам раскинул шатер и спать завалился.
И Дубовик раскинул шатер свой вдали.
Наутро встал Дубовик, начал меч точить па большом бруске. А Федор Набилкин увидел это и давай свою косу на камне натачивать. Меч точится тихо: ших-ших, а коса — дзинь-дзинь о камень!
Дубовик думает с завистью: «Ну и меч же у этого богатыря! Звенит — не то, что мой».
Простояли они на лугу два дня, а па третий говорит Дубовик Федору Набилкину:
— Живет тут недалече трехглавый змей — Смок. Вызывает он к себе кого-нибудь из богатырей па бой. Ты ли сам поедешь пли меня пошлешь?
— Эй, — плюнул Федор Набилкин, — стану я еще о такую мелюзгу руки марать! Езжай ты!
Ну, богатырь собрался да и поехал. А Федор Набилкин спать улегся.
Подъезжает Дубовик к Смоку.
— Ты кто? — спрашивает Смок. — Не сам ли Федор Набилкин? Слыхал, слыхал про тебя. Говорят, объявленье даже висит, что новый-де могучий богатырь в этом царстве завелся.
Видит Дубовик: Смок сильно боится нового богатыря Федора Набилкина. Вот и говорит он ему:
— Да, я самый и есть Федор Набилкин.
— Пу что ж, Федор Набилкин, будем биться пли мириться?
— Пет, нечистая сила, не для того ехал сюда сам Федор Набилкин, чтоб мириться, а для того, чтобы биться!
Выхватил богатырь Дубовик свой острый меч и отрубил Смоку все три головы. Две головы в болото втоптал, а третью на меч насадил и везет напоказ своему старшему товарищу Федору Набилкину. Приехал и спрашивает его:
— Куда велишь змееву голову девать?
— Брось в кусты! — махнул рукою Федор Набилкин.
А проезжал на ту пору мимо того города богатырь Боровик. Увидел он объявление и удивился: ага, вот бы с кем встретиться! Поехал он по следам и приехал на широкий зеленый луг. Поклонился издали Федору Набилкину и говорит:
— А не примешь ли меня, могучий богатырь Федор Набилкин, в товарищи?
— Ладно. Ставь свой шатер.
Раскинул свой шатер и Горовик.
Наутро говорит Горовик Набилкину:
— Объявился в нашем краю поганый Смок с шестью головами. Так вот, ты ли сам поедешь с ним биться, или меня пошлешь?
— Эх, — плюнул Федор Набилкин, — стану я об такую мелочь руки марать! Езжай ты!
Поехал Горовик, отрубил Смоку все шесть голов, а одну напоказ привез.
— Куда велишь змееву голову девать? — спрашивает он Федора Набилкина.
— Брось эту дрянь в кусты!
И пошла кругом слава о богатыре Федоре Набилкине. Дошел слух о нем и до девятиглавого Смока.
Вызывает он Федора Набилкина на бой. Хотел было Федор Набилкин послать и на этот раз одного из своих младших товарищей, да те наотрез отказались.
— Мы уже, — говорят, — ездили, теперь твой черед, да и Смок по твоей силе попался: нам с ним никак не справиться.
Ну, ничего не поделаешь — надо ехать. Да и гоже ли такому могучему богатырю свою честь терять?
Собрался Набилкин, сел на свою клячу и поехал.
А Смок ждал, ждал Федора Набилкина, не дождался — сам к нему вышел навстречу. Повстречались они па полпути. Как увидел Федор Набилкин перед собою девятиглавое чудище, испугался и скорей назад ходу! А Смок за ним.
Сбился Федор Набилкин с проезжей дороги, попал на неезженую. А дорога та вела в болото, в трясину. Летел он, летел по глухой дороге да и попал прямо в трясину. А Смок не разглядел и тоже туда бухнулся — одни только головы торчат.
Федор Набилкин был легок, сразу выскочил, а Смок засел в болоте, как пень.
Осмотрелся Федор Набилкин — и здорово же увяз Смок, даже не двинется. Увидел он Смоков меч, поднял его кое-как и давай рубить головы страшилищу. Отрубил все девять голов, тяжелый меч в болото втоптал, а сам назад пешком двинулся: кобылку свою никак из трясины вытащить не мог.
Приходит на луг, кричит богатырям:
— Гей, молодцы! Ступайте немедля в болото-трясину да приведите моего коня богатырского. Я там с поганым Смоком воевал, все девять голов ему отрубил.
Пошли богатыри к болоту-трясине, видят — и правда, валяются в болоте все девять змеевых голов?
— Вот так силач! — говорят. — Прямо диво: втоптал поганого Смока в трясину да все девять голов ему отрубил! А чем? И глядеть-то не на что: не меч, а коса какая-то да и все!
Взял Горовик клячу под мышку и принес ее хозяину.
Еще большая слава пошла про могучего богатыря Федора Набилкина. Услыхал о нем сам царь Храпун. Захотелось ему иметь при себе такого славного богатыря, что девятиглавого Смока одолел. Послал ему приглашение.
Явился Федор Набилкин во дворец. Царь велел сшить ему дорогую одежду, дал во дворце лучшую комнату, слуг и повара к нему приставил.
Живет Федор Набилкин припеваючи.
Прошел год, второй, а на третий выступил против царя Храпуна злой и грозный соседний царь Хапун.
Собрал он такое войско, что глазом не окинуть и не счесть его. Стал он с войском у столицы царя Храпуна и посылает ему объявить: вызываю тебя на бой!
Испугался царь Храпун, спрашивает у Федора Набилкина:
— Что делать? Одолеет меня царь Хапун…
— Не одолеет! — говорит Федор Набилкин. — Не волнуйся, батюшка, а ступай спать, я сам буду воевать.
Царь сладко зевнул и завалился спать, а Федор Набилкин велел всем портным, сапожникам, плотникам да столярам явиться в столицу, каждому со своим инструментом.
И все мастера со всего царства явились в столицу — плотники с топорами, портные с иглами, столяры с пилами, сапожники с шипами…
Вышел Федор Набилкин к мастерам и говорит:
— За три дня сделайте мне семь полков деревянного войска!
— Ладно, — говорят мастера. — Сделаем!
И принялись за работу.
Когда войско было готово. Федор Набилкин приказал:
— Выставить все деревянное войско за городом!
Так и сделали. А настоящее войско Федор Набилкин укрыл в кустах.
Просыпается утром царь Хапун, глядь — стоит против него семь полков войска царя Храпуна. Значит, пора войну начинать.
Целый день стреляли солдаты царя Хапуна в солдат царя Храпуна. Весь порох спалили, все патроны расстреляли, а никого нс убили.
Дивится царь Хапун: не заколдованное ли войско выставил царь Храпун?
Тем временем Федор Набилкин дал приказ пустить в работу настоящее войско.
Выбежали его солдаты из-за кустов и давай стрелять в войско паря Хапуна. Стреляли, стреляли — все войско перебили, а самого Хапуна полонили и к парю Храпуну привели.
Разбудил его Федор Набилкин и говорит:
— Что прикажешь, батюшка, с пленным сделать?
Протер царь глаза, видит — стоит перед ним связанный Хапун.
Обрадовался царь, расхрабрился.
— В пушку его, — говорит, — зарядить да выстрелить в ту сторону, откуда пришел.
Так и сделали.
Поехал царь за город, посмотрел — все вражье войско полегло, а его солдаты живы-здоровы.
— Как это тебе удалось? — спрашивает царь Федора Набилкина. — Ведь у Хапуна ж силы-то втрое больше было…
— Я, — говорит Федор Набилкин, — воюю не силой, а умом.
Поставил тогда царь Храпун Федора Набилкина самым главным начальником над своим войском, а сам спать пошел.
Спал он теперь спокойно, ведь никто из соседних царей и не думал идти на него войной.
Росли братья на лес глядючи. И выросли дюжие, стройные. Только разного нраву: Вечерник был завистливый, Полуночник — злой, а Утреник — не злой, не завистливый, а самый смелый и добрый.
Случилось на ту пору у царя в том царстве несчастье: пропали у него три дочери. Всюду искали их, а найти никто не мог.
И объявил царь повсюду: кто найдет его дочерей — полцарства тому отдаст и дочь, какая приглянется.
Доведались о том братья и стали отца просить, чтоб отпустил их па поиски царских дочерей.
— Ступайте, — говорит отец, — ищите, коли есть охота.
Пошли братья к кузнецу и заказали себе по булаве: Вечерник заказал булаву на шесть пудов, Полуночник — на девять, а Утреник — на двенадцать. Смеются братья над ним:
— Зачем тебе лишнюю тяжесть таскать?
— Ничего, — говорит младший брат, — запас беды не чинит.
Собрались они да и пошли. Коль идти, так идти — зашли в такие дебри, что и выбраться не могут. Стали братья дорогу себе прокладывать: махнет Вечерник булавой — осины валятся; махнет Полуночник — ели валятся, а махнет Утреник — дубы с корнями выворачиваются.
Проложили они дорогу и вышли на поляну. Видят — стоит на поляне большой дом, каменной стеной обнесен. Подошли они к стене, а в ней железные ворота на замке.
Постучали братья в ворота — никто не открывает.
— Придется, видно, их булавой высаживать, — говорит старший брат.
Размахнулся он, грохнул булавой — только булава погнулась, а ворота ни с места.
— Давай-ка я ударю, — говорит средний брат.
Стукнул он своей булавой — ворота только вогнулись.
— Ну, теперь я попробую, — говорит младший брат.
Размахнулся он да так стукнул, что ворота на две створки и разлетелись.
Старшие братья только губы прикусили, а младший смеется:
— А не говорил ли я, что запас беды не чинит!
Вошли они во двор — никого не видать, а богатства кругом, как у пана: в амбарах зерна полным-полно, а в хлевах — коров и волов.
У Вечерника так глаза и разгорелись.
— Коли так, — говорит он, — то мы будем тут хозяевами. К чему нам теперь эти царевны?
Зашли в дом, переночевали. Наутро уговорились, что один останется обед варить, а двое пойдут на охоту.
Остался в первый день старший брат. Зарезал он вола, разобрал мясо на куски, положил в котел и стал варить. Сварил и лег отдыхать, ждет братьев своих.
Вдруг кто-то в двери — стук, стук!
— Отворяй! — кричит.
Глянул Вечерник в окно, видит — стоит у дверей седенький дедок: сам с ноготок, борода с локоть, глаза как яблоки. Железными толкачами постукивает, проволочным кнутом пощелкивает.
— Кто ты такой? — спрашивает Вечерник.
— Хозяин этого дома. Коль не откроешь, я толкачом двери высажу!
Испугался Вечерник, открыл.
— Теперь перенеси меня через порог! — велит дедок.
Вечерник пересадил дедка через порог.
— Посади на лавку!
Вечерник посадил его па лавку.
— Подавай сюда котел с волом!
Вечерник отказывается:
— Не могу, — говорит, — жду братьев к обеду.
Дедок злобно защелкал проволочным кнутом:
— Как это так — не могу! Вы в моем доме живете, добром моим пользуетесь, а меня накормить жалеете!
«Ну что ж, — думает Вечерник, — пусть похлебает юшки, много ли ему надо».
Поставил он перед дедком котел, а тот как набросился на вола — всего съел да и юшку всю похлебал. Наелся и давай Вечерника толкачами толочь, проволочным кнутом стегать! Избил до полусмерти, а сам исчез.
Пришел в себя Вечерник, кое-как дотащился до постели и лежит — еле дышит.
Вернулись братья с охоты.
— Давай обед, — говорят.
— Ничего нету… — стонет Вечерник.
— Почему ж ты не наварил?
Стыдно Вечернику признаться, что отдубасил его какой-то дедок, он и говорит:
— Да неможется мне что-то…
Ничего не поделаешь — пришлось младшим братьям обед варить: зарезали они вола, разобрали мясо на куски и сварили. Сами наелись и брата накормили.
На другой день остался дома Полуночник. Сделал он все что надо и лег отдыхать. Вдруг кто-то в дверь стучит.
— Кто там? — спрашивает Полуночник.
— Хозяин.
Он открыл, глядь — тащится седенький дедок: сам с ноготок, борода с локоть, глаза как яблоки; железными толкачами постукивает, проволочным кнутом пощелкивает.
— Перенеси меня через порог! — кричит дедок.
Испугался Полуночник лупоглазого дедка, перенес его через порог.
— А теперь посади на лавку!
Посадил и на лавку.
— Дай попить и поесть!
«Ну что ж, — думает Полуночник, — пускай похлебает немного юшки, сколько там ему надо».
Поставил он перед дедком котел. А дедок все поел, избил Полуночника до полусмерти и под лавку бросил.
Воротились братья с охоты, опять нечего есть. А Полуночник стонет:
— Занедужил я, братцы…
Вечерник молчит, а Утреник и говорит:
— Что это за болезнь такая на вас напала? Коли будете так хворать, мы тут с голоду пропадем.
На третий день остался дома младший брат — Иван Утреник. Сделал он все что надо, лег отдыхать, пока братья с охоты вернутся.
Вдруг кто-то стучит в дверь:
— Открой!
Не хотелось Утренику подыматься.
— Дверь не заперта, — отвечает он, — сам открывай!
Пришлось дедку самому открыть. Как увидел его Утреник, так со смеху и прыснул:
— Сколько, — говорит, — живу на свете, а такого забавного деда не видывал!
Разгневался дедок и как кинется на Утреника с толкачами!
— Ах, ты так! — говорит Утреник. — Не на того наскочил!
Схватил он булаву и давай дедка дубасить. Избил его, толкачи и кнут отобрал, а самого затащил в лес, расщепил там пень, всадил бороду в расщеп, клином заклинил и пошел назад.
Воротились братья с охоты.
— Ну что, сварил обед?
— Сварил, — отвечает Утреник.
Поставил он котел на стол. Наелись братья и спрашивают:
— А не приходил к тебе, чего доброго, лупоглазый дедок?
— Приходил.
— Ну и что?
— Ничего. Я бороду ему в пень заклинил, чтобы больше сюда не ходил.
— Не может этого быть! — удивляются братья.
— Пойдемте, покажу.
Пошли они ко пню, а там одна только борода торчит…
— Вот черт лупоглазый, вырвался! — говорит Утреник. — Надо его найти, а то он опять будет к нам таскаться.
Пошли его искать. Шли, шли по следу и подошли к большому камню. Сдвинули камень, а под ним нора, да такая глубокая, что и дна не видать.
— Надо его оттуда выманить и добить, — говорит старший брат. — А то нам в этом доме житья не будет.
— И то правда, — согласился средний брат, вспомнив, как избил его дедок своими толкачами.
Сделали братья длинный ремень из воловьих шкур, привязали к нему корзину и стали советоваться, кому из них спускаться в нору.
Старший говорит:
— Мне что-то неможется, я не полезу.
Средний тоже отказывается.
— Ну, ежели вы такие хворые, то я полезу, — говорит младший брат. — Спускайте меня да смотрите: как дерну за ремень — тащите назад.
Спустили его братья вниз, и очутился Иван Утреник под землею.
«Где ж тут черта этого искать?» — думает он. Осмотрелся, видит — стоит поблизости медный дворец. Иван вошел во дворец, а там сидит девушка, измученная да печальная, слезами заливается. Жаль стало Ивану девушку.
— Чего ты, сестрица, плачешь? — спрашивает.
— Да как же мне не плакать: была я царская дочь, а теперь невольницей стала злого Кащея…
Начал Иван Утреник утешать царевну:
— Потерпи маленько, я тебя вызволю!
— Ох, — вздыхает царевна, — никто меня не вызволит — злой Кащей с любым богатырем справится. Беги, хлопец, а то он скоро домой вернется.
— Никуда я не уйду, пока злого Кащея со свету не сживу! Где он?
— Кто его знает: может, в серебряном дворце, может, в золотом, а может, где по свету летает.
— А где твои сестры?
— Средняя живет недалече, в серебряном дворце, а младшая чуть подальше, в золотом.
Пошел Иван к средней сестре, в серебряный дворец, — и там нету Кащея: одна царевна сидит, слезами заливается. Поговорил он с царевной, утешил ее, как мог, и пошел к младшей сестре — в Золотой дворец. Осмотрел дворец — никого нету. Вдруг видит-сидит в малой светёлке девушка с русыми косами. Загляделся на нее Иван.
— Ты кто будешь, красавица? — спрашивает.
— Была я царская дочь, а теперь вот невольница поганого Кащея. А ты кто?
— Крестьянский сын Иван Утреник.
— А зачем ты сюда пришел, крестьянский сын Иван Утреник?
— Я пришел Кащея убить и тебя из неволи вызволить.
Царевна тяжко вздохнула:
— Ой, добрый молодец, никто не может Кащея убить, ведь он бессмертный. Вот если бы его смерть найти, тогда бы он и сам околел.
— А где ж его смерть?
— Слышала я, — говорит царевна, — что есть на дне моря сундук, в сундуке — заяц, в зайце — утка, а в утке — яйцо. Вот Это и есть его смерть.
— Спасибо, родная! — говорит Иван. — Жди меня здесь — пойду искать Кащееву смерть.
Выбрал он себе во дворце самый лучший Кащеев лук и пошел. Шел, шел, и есть ему захотелось. Глядь — коршун летит. «Убью, — думает, — этого коршуна, раз ничего лучшего не нашлось». Нацелился он в коршуна, а тот говорит ему голосом человечьим:
— Не бей меня, Иван Утреник, я тебе еще в беде пригожусь.
Опустил Иван лук, пошел дальше. А есть ему так хочется, прямо голову кружит. «Ну, — думает, — теперь кто бы пи встретился — убью».
Только он так подумал, видит — бежит волк. Поднял Иван лук, а волк и говорит:
— Не бей меня, Иван Утреник, я тебе в беде еще пригожусь.
Пошел Иван дальше. Приходит он к морю. Смотрит — лежит огромный рак: одна половина па берегу, другая — в море. Подумал Иван: «Вот где неплохая еда валяется». И только он нагнулся к раку, чтоб оторвать клешню, как тот начал просить:
— Не трогай меня, Иван Утреник. Видишь, я мучаюсь: одна половина на берегу лежит, а другая в море плавает. Возьми лучше кол да столкни меня в море. Я тебе за это что хочешь сделаю.
Иван послушал его, нашел кол и столкнул рака в море.
Глотнул рак воды, обрадовался и говорит Ивану:
— А теперь, добрый хлопец, скажи, что ты хотел бы: я все тебе сделаю.
Иван говорит:
— Есть в море сундук, в сундуке — заяц, в зайце — утка, а в утке — яйцо: это смерть злого Кащея. Она мне и нужна.
— Жди тут, я достану тебе этот сундук, — сказал рак и пырнул на дно моря.
Нашел там сундук и выбросил его па берег.
Взял Иван сундук, разбил замки. И только открыл он крышку, как выскочил оттуда заяц и помчался по берегу моря.
Иван так за голову и схватился:
— Что ж я наделал? Вот бы теперь сюда того волка!
И только он это вымолвил, глядь — бежит волк. Поймал волк зайца и разорвал его на куски. Выскочила из зайца утка и полетела на море.
Опять Иван пригорюнился:
— Вот был бы теперь здесь тот коршун, он бы утку эту поймал!
Не успел он это вымолвить — откуда ни возьмись коршун над морем. Схватил он утку, принес ее на берег и разорвал на куски. Выпало из утки яйцо. Взял Иван то яйцо, положил себе в карман и пошел назад.
Приходит он в золотой дворец. Смотрит — сидит там знакомый ему седой дедок — сам с ноготок, глаза как яблоки, а без бороды. Как увидел он Ивана, так и затрясся от злости:
— Вот кого я давненько жду! Из-за тебя я без бороды остался! Ну, теперь ты от меня не уйдешь! Хотя ты и силен, да нету на свете сильнее меня.
Схватил лупоглазый Кащей свои железные толкачи и кинулся на Ивана. А тот — бац ему в лоб яйцом! У Кащея толкачи так из рук и выпали. Упал он — и поганый дух из него вон…
Сжег Иван злого Кащея, а пепел по ветру развеял. И пошел к царевне.
— Спасибо тебе, — говорит ей, — что ты помогла мне эту нечистую силу со свету сжить. За это отведу я тебя к отцу-матери.
Обняла царевна Ивана, поцеловала:
— А я за это замуж за тебя пойду. Ни за кого не пойду, только за тебя.
— Ну, смотри ж, чтоб слово сдержала!
Собрались они и пошли. Отошли немного, Иван оглянулся назад, посмотрел на дворец:
— Эх, жалко бросать столько золота: оно бы дома нам пригодилось.
Тогда царевна вынула платочек, дала ему.
— Махни, — говорит, — этим платочком трижды слева направо.
Махнул Иван платочком, и вмиг весь дворец в золотое яйцо свернулся. Удивляется Иван, а царевна и говорит:
— Коль захочешь опять иметь такой дворец, то махни трижды этим платочком справа налево…
Положил Иван платочек и яйцо в карман, и пошли они дальше, к серебряному дворцу. Взяли с собой среднюю царскую дочь. Иван и ее дворец положил в карман. Дошли они до медного дворца — забрали старшую дочь, а Иван и медный дворец положил себе в карман. «Запас беды не чинит», — думает.
Подошли они к поре, через которую Иван в Кащеево царство спускался. Посадил он старшую царевну в корзину и дернул за ремень — корзина вверх и поднялась.
— Молодцы мои братья, — радуется Иван, — ждут меня там!
Подняли они так вот еще двух сестер. Подошел черед Ивану Утренику. А завистливый Вечерник и говорит брату;
— Зачем нам Утреник? Как узнает царь, что он его дочек вызволил, отдаст ему полцарства и самую красивую дочь в жены. А нам что достанется? Лучше скажем, что это, мол, я его дочек вызволил, а ты помогал. Ну, а с тобой я поделюсь по-братски.
Уговорились они так и оставили меньшого брата под землей.
Ждал, ждал Иван Утреник корзину, да так и не дождался. «Вот тебе и братья! — думает Иван. — Изменники, а не братья!»
Погоревал он и пошел бродить по подземному царству. Идет и идет, а тут вдруг такая буря поднялась, что хоть пропадай. Спрятался он под густой дуб. Стоит там и вдруг слышит — пищат на дубе в гнезде птенчики: дождь с градом так и бьет их!
Пожалел Иван птенчиков. Взобрался на дуб и накрыл их своей свиткою. И только он собрался слезть назад, вдруг слышит, что-то наверху шумит, аж ветер на семь верст свистит.
Прилетает к гнезду лазоревая птица Нагай, заметила, что Иван прикрыл ее гнездо от града, и говорит ему:
— Не знаю, добрый человек, как мне тебя и отблагодарить за то, что ты детей моих от смерти спас.
— Вынеси меня, — говорит Иван, — на пашу землю.
— Охотно вынесу. Только достань мне бочку воловьего мяса да бочку воды родниковой. Знаешь, мне часто придется по пути подкрепляться, ты ведь нелегкий!..
— А где же мне достать все это?
— Ступай за огненную реку. Живет там слепой дед. У него много волов.
Направился Иван к слепому деду. Говорит дед:
— Дам тебе, хлопец, бочку мяса и бочку воды родниковой, только попаси одно лето моих волов. А то я слепой, мне трудно за ними бегать.
Иван согласился и остался у слепого деда пастухом.
— Всюду паси их, — говорит дед, — только на луг старой ведьмы бабы Яги не гоняй, а то она погубит тебя… Я погнал раз волов к пей на луг, а она мне за это глаза выколола. Тридцать лет не вижу я свету белого.
— Ничего, — говорит Иван, — как-нибудь и с ведьмой управимся.
Ссучил он себе проволочный кнут, взял булаву и погнал дедовых волов на ведьмин луг.
Только он их пригнал, вдруг видит — мчится баба Яга в ступе, толкачом погоняет, метлой след заметает.
— Кто это тебе дозволил, — кричит баба Яга, — волов на моем лугу пасти? Вот я тебе сейчас глаза выколю, ты и луга моего и свету белого больше не увидишь!
Замахнулась ведьма железным толкачом и кинулась на Ивана. А Иван как хлестнет ее проволочным кнутом, как огреет булавой — так у ведьмы у самой глаза на лоб полезли. Бил, бил Иван ведьму, пока она пощады просить не стала.
— Верни, — говорит ей Иван, — деду глаза, тогда отпущу тебя.
— Верпу, только отпусти. В моей избушке стоят две склянки: с целящей и живою водой. Ты возьми их, помажь деду глаза — он и прозреет.
— Нет, — говорит Иван, — я не верю тебе — ты обманешь. Идем вместе.
Взяли они те скляночки да и пошли к деду. Помазал Иван деду глаза целящей водою — выросли у деда новые глаза; помазал живою — стали они видеть.
Дед так обрадовался, что не знает, как и благодарить Ивана.
— Забирай, — говорит, — хоть половину моих волов и ступай куда тебе надобно. Я уж сам теперь буду пасти.
— А если ведьма опять тебе глаза выколет?
Дед испугался:
— Может и выколоть: она баба скверная! Ведь это жена самого Кащея!
— Ах так! — говорит Иван. — Тогда я сделаю с ней то же, что и с Кащеем.
Добил он бабу Ягу, сжег ее, а пепел по ветру развеял. Потом зарезал двух волов, наложил в бочку мяса, в другую налил воды родниковой и пошел к птице Нагай.
— Подвяжи, — говорит птица, — бочку с мясом мне под правое крыло, а с водой — под левое. А сам садись ко мне на спину. Да смотри: как только я поверну голову направо — бросай мне кусок мяса, а как поверну налево — давай мне ковш воды.
Сделал Иван все, как птица сказала, сел и полетел.
Мчит Ивана птица Нагай вверх по темной норе, а он только успевает кормить ее свежей говядиной, родниковой водой поить.
Бросал он ей мясо, бросал и все наконец перебросал. Поворачивает птица голову направо, а Иван дает ей вместо мяса ковш воды. «Нет, — крутит она головой, — не хочу воды, ты мне мяса подавай!»
Видит Иван — задыхается птица Нагай, а уже и до верху-то недалеко, даже небо светится.
«Что делать?» — думает Иван. Взял он нож, отрезал кусок мякоти со своей правой ноги и кинул птице. Проглотила птица, только поглядела с удивленьем на Ивана. Потом повернула голову налево и запила водой родниковой.
Пролетела она немного и опять стала задыхаться. Тут Иван, не долго думая, отрезал кусок мякоти с левой ноги. Запила птица водой и — вылетела на белый свет.
— Пу, выбрались кое-как, — говорит птица Нагай. — Слезай теперь на землю.
— Не могу, — говорит Иван.
— Почему?
— Да видишь, ноги-то у меня какие…
Посмотрела птица Нагай — и правда: ноги у Ивана израненные…
— Я вижу, — говорит она, — последние куски не такие были. Ну, ладно, теперь они мне не нужны.
Кашлянула птица раз — выплюнула один кусок, кашлянула еще раз — выплюнула второй. Взял их Иван, приложил па место, окропил целящей водой — они и приросли; окропил их живою — стали опять такими, как были.
Поблагодарил он добрую птицу и двинулся в путь-дорогу. Дошел до того города, где жил царь, и попросился переночевать у одной старушки.
Наутро посылает Иван старушку в город узнать, не слышно ли там каких новостей. Пошла старушка в царскую столицу, все там разузнала, вернулась и рассказывает:
— Добрые вести в городе: нашлись, говорят, царские дочки. Там теперь по всем улицам музыканты играют, скоморохи песни распевают.
— А кто же нашел царских дочек? — спрашивает Иван.
— Богатырь Иван Вечерник. Царь отдает ему за это полцарства и младшую дочку в жены. Через три дня свадьба будет.
Пригорюнился Иван Утреник: ужли, думает, царевна о нем забыла?
На другой день посылает он опять старуху в город новости послушать. Воротилась она и рассказывает:
— Слыхала я, хлопец, новые новины: свадьба будет тогда, когда найдется человек, что сумеет сшить такие черевички, какие царевна в Кащеевом царстве носила. Такова воля самой царевны.
Услыхал об этом Иван, начал просить старуху:
— Сходи, бабка, к царю да скажи, что ты можешь сшить такие черевички.
— Да что ты, хлопец, выдумал? Уж где мне пошить такие черевички!
— А ты, бабка, только заказ возьми, а я сам их сошью.
Пошла старуха к царю:
— Я, — говорит, — берусь пошить царевне черевички.
— Хорошо, — согласился царь. — Коль сошьешь и дочке они понравятся, я тебя озолочу.
Дал ей царь сто рублей задатку и сказал, чтобы за три дня работа была сделана. Приносит старуха Ивану заказ на черевички и задаток.
— Только смотри не подведи меня!
— Не подведу, бабка, не бойся.
Прошел первый день, а сапожник и не думает за работу приниматься. Второй день тоже ничего не делает. Старушка чуть не плачет:
— Что ты себе думаешь, хлопче? Почему черевички не шьешь? Что я царю скажу?
— Не кручинься,» бабка. Завтра не успеет и солнце взойти, как черевички будут готовы — вставай да неси!
Вечером вышел Иван в иоле, положил золотое яйцо на землю, махнул трижды платочком справа налево, и встал перед ним золотой дворец. Нашел он там царевнины черевички, потом махнул трижды платочком слева направо: дворец снова в яйцо свернулся.
Принес Иван черевички и поставил на стол.
Просыпается поутру старушка, глядь — стоят на столе золотые черевички. Взяла она их и — к царю.
Признала царевна свои черевички, обрадовалась.
— Кто их сшил? — спрашивает она у старушки. — Это не ты шила!
Испугалась старуха и говорит:
— A сшил их один молодой сапожник.
— Хочу увидеть этого сапожника! — пожелала царевна.
Царю, конечно, недолго: послал карету и привезли во дворец сапожника.
Как увидела царевна Ивана Утреника, так и бросилась к нему.
— Вот кто, — говорит, — меня и сестер моих вызволил! За него я и замуж пойду.
Отписал тогда царь Ивану полцарства и велел свадьбу справлять.
Всех созвал Иван на свою свадьбу — отца с матерью, свояков, старую старушку, только старших братьев не пригласил…
И я там был, мед-вино пил, по усам текло, а в рот не попало. Дали мне там синий кафтан. Бегу на радостях домой, а какой-то дурак кричит: «Синь кафтан! Синь кафтан!» Мне почудилось: «Скинь кафтан! Скинь кафтан!» Я взял да и скинул. Прибежал домой и свой белый надел. Вот теперь в нем и хожу.
Баба дочку свою родную любила да холила, а дедову в черном теле держала, все старалась ее со свету сжить.
Пошел раз дед на ярмарку, купил бычка-третьячка. Привел домой и говорит дочкам:
— Будете пасти его по очереди — одна день и другая день.
Погнала в первый день бычка на пастбище дедова дочка. Злая мачеха дала ей веретено и мешок кудели.
— Смотри, — говорит, — чтоб за день всю кудель спряла, холсты наткала, полотно выбелила, а вечером домой принесла. А нс сделаешь — не жить тебе на свете.
Вывела Галя бычка из хлева, погладила его по шее и погнала на пастбище. Гонит, а сама горькими слезами заливается.
Бычок спрашивает:
— Девка-девица, русая косица, ты чего плачешь?
— Да как же мне, бычок, не плакать? Загадала мне мачеха этот мешок кудели спрясть, холсты наткать, полотно выбелить да вечером домой принести… Разве ж я за день с такою работой управлюсь?
— Не плачь, — говорит бычок, — гони меня на шелковую травушку, на свежую росицу, там мы что-нибудь да придумаем.
Пригнала Галя бычка на шелковую травушку, на свежую росицу. Наелся бычок, напасся, а потом и говорит:
— А теперь полонит мне в правое ухо кудель в веретено. А сама дохни в левое ухо и смотри, что будет.
Положила Галя бычку в правое ухо кудель и веретено, дохнула в левое ухо и смотрит. А там и кудель уже прядется, и холсты ткутся, и полотно белится и в скаток скатывается…
Когда все было сделано, вынула Галя готовый кусок полотна и веселая погнала бычка домой.
Злая мачеха встречает ее на дворе:
— Ну что, спряла кудель?
— Спряла, — говорит Галя и показывает готовый кусок полотна.
Мачеха так за голову и схватилась: такую работу сделала ее падчерица! А тут и соседки пришли, смотрят, какое топкое полотно выткала Галя. Все хвалят ее, не нахвалятся.
Пришел черед гнать бычка бабиной дочке Юле. Дала ей мать веретено и полмешка кудели.
— Спряди, — говорит, — доченька, эту кудель, да натки полотна еще лучшего, чем наткала твоя сводная сестра. Хочу, чтоб тебя люди хвалили, а не ее.
Взяла Юля толстую палку и погнала бычка. Гонит да все бьет его палкой. Начал бычок из стороны в сторону кидаться, а Юля за ним бегает, клянет его на чем свет стоит. Бегала, бегала и веретено потеряла.
Пригнала она бычка кое-как на голый выгон, полояшла кудель, а сама спать завалилась. Бычок раскидал кудель ногами и в грязь втоптал.
Просыпается под вечер Юля, смотрит — кудель в грязь втоптана… Схватила она палку и давай бычка бить. Побежал бычок домой, и она за ним с криком.
Дома мать спрашивает ее:
— Ну как, доченька, сделала работу?
— Да нет, — говорит.
— Почему?
— Бычок виноват. Из-за него я и веретено потеряла, а потом еще и кудель мою в грязь он втоптал.
Обозлилась мачеха на бычка. Пошла к деду и говорит:
— Зарежь, дед, бычка!
— Ты что, одурела, баба? — удивился дед. — Зачем нам резать его?
А баба как затопает ногами, как накинется на деда с кулаками:
— Коли не зарежешь, то я тебя выгоню заодно с твоей дочкою!
Ничего не поделаешь — согласился дед зарезать бычка.
Услыхала это Галя, побежала к бычку в хлев, обняла его за шею и залилась слезами.
— Девка-девица, русая косица, чего ты плачешь? — спрашивает бычок.
Рассказала ему Галя, что задумала сделать злая мачеха.
— Не плачь, девка, — говорит бычок. — Лучше послушай, что я тебе скажу. Как зарежут меня, возьми мою печень и найдешь в ней золотое зернышко. Посади то зернышко в саду возле хаты. Вот и все.
Галя так и сделала, как сказал ей бычок.
И выросла из зернышка яблонька с золотыми яблоками.
Кто идет или едет мимо сада — все любуются золотою яблонькой.
Ехал раз с войны молодой пригожий гусар. Увидал яблоньку и остановился.
Протянул к ней руку, чтоб сорвать золотое яблоко. А яблонька — дзинь, дзинь! — и поднялась вверх.
Опустил гусар руку — стала яблонька опять на прежнее место.
Увидела это в окно Галя и говорит мачехе:
— Пойду я сорву этому пригожему гусару яблочко.
А мачеха как затопает на нее, как закричит:
— Я тебе голову оторву!
Схватила она Галю и посадила ее под корыто, а в сад Юлю послала: пускай, думает, лучше родная дочка сорвет этому гусару яблоко, может, он в нее влюбится.
Подошла Юля к яблоньке, а та — дзинь, дзинь! — и поднялась вверх.
Разозлилась Юля на яблоньку, начала ее бранить дурными словами.
А тут как раз гулял по двору петушок. Вскочил он на плетень и закукарекал:
— Ку-ка-ре-ку-у! Дедова дочка под корытом спрятана, а бабина хочет яблоки ее сорвать да замуж выйти за пана.
Услыхал это гусар, слез с коня и пошел в хату. Нашел там под корытом дедову дочку. Как глянул он на нее, так и глаз не может оторвать — очень она ему понравилась.
— Девка-девица, — позвал ее гусар, — сорви-ка мне золотое яблоко на память со своей яблоньки.
Подошла Галя к яблоньке — и все яблоки упали к ее ногам.
Собрала она их в подол, поднесла гусару. Подхватил ее гусар, усадил на коня рядом с собой и повез к своим родным.
Сыграли они дома свадьбу и стали жить-поживать в мире да согласии. Родился у них сын, да такой пригожий, что отец с матерью не налюбуются им.
А тем временем злая мачеха не спит от зависти, что гусар не ее дочку, а дедову замуж взял. II все думает, как бы ее со свету сжить.
Однажды говорит она своей дочке:
— Сходи-ка ты, доченька, к сестре в гости. Позови ее с собой купаться да утопи…
Юля послушалась, пошла к сестре в гости. Подговорила ее купаться. А на речке и говорит ей:
— Садись, сестрица, на мостки, я тебе плечи помою.
Села Галя на мостки, а Юля столкнула ее в воду и домой убежала.
Ждут дома Галю — нету. Малый сын плачет, никто утешить его не может. Взяла его нянька на руки и пошла вдоль речки, кликая:
— Галя, Галюся, сынок твой плачет, есть хочет! Куры спят, гуси спят, один он не спит, матушки ждет не дождется…
И слышит она голос из воды:
— Ой, тяжко мне выйти к сыну: камень ноги подбивает, вода очи заливает…
Услыхал сынок материн голос и еще пуще заплакал.
— Ой, иду, сынок, ой, бегу, — откликается мать. — Слышать плач твой, сынок, не могу.
Вышла мать из воды, накормила сына — он и уснул. А сама назад ушла.
Воротилась нянька домой, рассказала, что было возле речки.
Наутро взял сам отец золотое яблоко и сына и пошел на речку. Подошел к берегу и кличет:
— Галя, Галюся, твой сыночек плачет, есть хочет. Куры спят, гуси спят, один он не уснет, тебя ждет не дождется.
Услыхала мать голос сына и отвечает:
— Ой, иду, сынок, ой, бегу; слышать твой плач, сынок, не могу.
Вышла она на берег, накормила сына — он и уснул.
Тогда муж вынул из кармана золотое яблоко и подал жене. И только надкусила она золотое яблоко — вмиг очнулась.
Обрадовался муж, привел ее домой. И стали они опять жить-поживать хорошо да счастливо.
А злую мачеху с ее дочкой больше к себе и на порог не пускали.
Выбирается он из трясины изо всех сил, да где там! Затягивает его трясина, засасывает. Вот по самый пояс уже засосала… Видит охотник — смерть подошла. Стал он звать на помощь.
Вдруг вырос перед ним щупленький седой дедок с длинной бородою, в лаптях в сажень длиною.
— Спаси меня, человече! — просит его охотник.
— Ладно, — говорит дедок, — я спасу тебя, да только не даром — отдай мне то, что ты дома не оставил.
Думал-думал охотник — чего ж это он дома не оставил? Ничего припомнить не мог. А тут трясина уже чуть не по самую шею засосала: одна только голова да руки наверху. Ну что ж, торговаться не время…
— Бери, — говорит, — себе то, что я дома не оставил, только скорее спасай!
— Нет, это еще не все, — хихикает дедок. — Сейчас-то ты согласен, à потом откажешься.
— Не откажусь…
— А чтоб не отказался, дай мне расписку.
Вынул дедок из кармана кусок воловьей кожи и нож, подал охотнику:
. — Надрежь, — говорит, — мизинец да распишись кровью своей на этой коже. Так оно будет надежней.
Расписался охотник на воловьей коже, дедок подхватил его да и вынес на сухое место, а сам исчез.
Опамятовался охотник после лихой напасти, обтер с себя грязь и пошел домой. И так ему стало по пути на душе тревожно, хоть плачь: чует сердце беду.
Только он переступил порог дома, а ему говорят:
— Где ж ты так долго пропадал: жена вон сына тебе родила!
Как услыхал об этом охотник, так и обомлел: голова закружилась, в глазах помутилось. Был он человек бездетный. А тут на тебе! Дождался наконец сына, да не себе, а черту лысому!
Собрались гости на родины. Пьют, веселятся. А отец сидит, как туча черная, и все плачет. И кто ни спросит его, чего он плачет, — никому ничего не говорит. Поначалу думали, что это он от радости — попятно, сына дождался! А потом и спрашивать перестали.
Тем временем растет хлопчик, как на дрожжах. И такой удался красивый, разумный! Звали его Янка. Отдали родители его в обучение. И он всех своих однолеток враз обогнал. Ко всему был способный — как к работе, так и к учению.
Люди любуются, глядя на Янку, завидуют охотнику. А отец все смотрит на него и плачет.
Вырос Янка, сделался стройным парнем, хоть жени его, а отец, чем дальше, тем все пуще печалится. Вот однажды сын и спрашивает его:.
— Скажи мне, тата, чего ты такой невеселый? Чего ты, глядючи на меня, все плачешь? Разве я не твой сын?
Вытер отец слезы и отвечает:
— Да, сынок, не мой ты… Вот из-за того я и плачу.
И рассказал сыну, как запродал он его седому дедку.
Выслушал сын и говорит:
— Коли так, отец, то прощай! Или голову сложу, или расписку твою у нечистой силы назад отберу. Не хочу я, чтобы ты всю свою жизнь плакал!
Собрался Янка, взял лук, стрелы, хлеб и двинулся в путь-дорогу.
Долго ли коротко он шел — добрался до речки. А места кругом такие красивые, что дальше и идти не хочется. «Ну что ж, отдохну здесь маленько, полюбуюсь», — решил Янка. Прилег он на бережку, за кустом, вынул из торбы хлеб. И только он собрался поесть — вдруг летит стая уток: одиннадцать впереди, а двенадцатая изо всех сил их догоняет, а возле нее кружится коршун. Вот-вот ударит ее острым клювом.
Схватил Янка лук и пустил стрелу в коршуна. Смотрит — камнем падает коршун в болото, перья рассыпает, а утка прямо к нему опускается.
Опустилась утка возле Янки, ударилась клювом о землю и стала перед ним девушкой, да такою красивой, что ни в сказке сказать, ни пером описать.
Поклонилась девица-красавица Янке и говорит:
— Спасибо тебе, добрый молодец!
— Не за что, — отвечает в смущении Янка.
— Как так не за что? — удивляется девушка. — Ты ведь меня от смерти спас. Кто ты такой и куда идешь?
Янка все рассказал ей о себе.
Поглядела на него девушка с испугом и говорит:
— Так это ты, видно, идешь к моему отцу.
— А кто твой отец?
— Колдун.
— Нет, — говорит Янка, — отец запродал меня какому-то дедку с длинной бородою, в лаптях в сажень длиною…
— Это он и есть! Мой отец в кого хочешь обернется. Теперь он паном ходит.
Нахмурился Янка, а девушка и говорит:
— Не горюй, милый! Ты без меня пропадешь, как не один уже пропал, а вместе мы что-нибудь да придумаем. Прощай!
— Скажи, а как же тебя звать?
— Кася.
Обернулась девушка серою уткой, поднялась и полетела вслед за сестрами.
Пошел Янка в ту сторону, куда полетели уточки, и вскорости подошел к панской усадьбе. Постучался в ворота.
— Что тебе надо? — спрашивают слуги.
— Хочу видеть хозяина.
Вышел хозяин — толстый пан в дорогой заморской одежде.
— Что скажешь?
— Да вот, — говорит Янка, — ищу своего хозяина.
— Какого?
— Того, кому отец меня запродал, когда я только на свет родился.
— Так это я и есть твой хозяин.
— Прости, панок, — говорит Янка, — а есть ли у тебя расписка от моего отца?
— А как же, имеется.
— Так верни ее мне, пане, а то отец мой все горюет да плачет, что так плохо получилось. Я отнесу ему, вот он и успокоится.
— Ишь ты, какой прыткий! — смеется ван. — Ты сперва отслужи у меня положенный срок, тогда и верну. А ежели не захочешь служить, то с живого кожу сдеру.
— Так давай мне работу, — говорит Янка, — я буду служить. Работать мне не привыкать стать.
Вынул пан из кармана наперсток, подал Янке:
— Вычерпай к утру этим наперстком мое озеро за домом, рыбу всю выбери из него, а дно желтым песком посыпь. Это работа нетрудная.
Пошел Янка к озеру, начал вычерпывать воду наперстком. Черпал-черпал до самого вечера, уморился, а толку никакого. Заплакал он с горя и пошел искать Касю, чтоб посоветоваться, как быть.
Пришел на двор, походил — никого не видно. Зашел в самый конец двора. Глядь — стоит на отлете постройка: хатка — не хатка, хлевец — не хлевец… Подошел он к той хатке, вдруг слышит — зовет его через оконце голос знакомый:
— Гей, Янка! Ты, вижу, совсем меня позабыл.
Глянул он в оконце, а там Кася стоит!
Вошел Янка в хатку, поздоровался и рассказал ей, какую немыслимую работу задал ему ее отец.
А девушка и говорит:
— Ничего, утро вечера мудреней. Ложись спать, а я что-нибудь да придумаю.
Послушался Янка и лег спать.
В полночь вышла Кася на крыльцо, махнула волшебным прутиком, и вмиг явились к ней тридцать хлопцев-молодцев — один в один.
— Что прикажешь нам, панночка?
— Вычерпайте к утру озеро, рыбу всю выберите да дно желтым песком посыпьте!
— Ладно! — ответили хлопцы-молодцы и помчались скорей выполнять работу.
Поутру девушка разбудила Янку.
— Ступай, — говорит, — доложи отцу, что все, мол, сделано. Только не признавайся, что я тебе помогла, скажи: сам все, дескать, сделал.
Пошел Янка, доложил папу. Тот посмотрел — и правда, все исполнено, как он приказал. И работа чистая — никакого изъяну не найдешь.
— Молодчина! — похвалил пан. — Работник ты, я вижу, неплохой. Если будешь так стараться, то я тебе и расписку отдам и дочку за тебя замуж выдам. У меня их двенадцать, выбирай себе любую, какая приглянется. Вот только беда: нет у меня отдельного дворца для тебя с молодою женой. Но ты, я вижу, парень работящий. Так вот тебе и работа: построй за ночь такой дворец, чтоб было в нем столько комнат, сколько дней в году, и чтоб сиял потолок, как небо, и светили на нем солнце, месяц и звезды, а вокруг дворца чтоб река протекала, а над ней перекинут был мост — золотая мостовина, серебряная мостовина, и чтоб над мостом радуга висела и упиралась краями в воду… Словом, чтобы было приятно и самому поглядеть и людям показать. Построишь такой дворец — отдам тебе расписку и дочку в придачу, а не построишь — кожу сниму с живого. А теперь ступай.
Понурил Янка голову. «И чтоб ты пропал, нечистая сила! — подумал оп про себя. — Чем дальше, тем труднее задачи загадывает. Как же мне построить такой дворец? Видно, опять надо к Касе идти, может, она поможет?»
Пришел он к девушке и рассказал ей, какую опять работу задал ему пан-колдун.
— Работа эта, и правда, потяжелей первой, — говорит Кася, — но что-нибудь да придумаем. Ты ступай да походи пока по двору, будто для дворца место выбираешь, а как стемнеет — назад сюда возвращайся.
Так он и сделал. Походил по двору, а когда завечерело, вернулся в хатку. Поужинал и спрашивает Касю:
— Почему это все твои сестры живут с матерью во дворце, а ты в этой хатке на отшибе?
— Потому, что у меня не мать, а мачеха. Она не хочет, чтобы я жила вместе с ее дочками.
— А знаешь что, Кася, — сказал Янка, — твой отец посулил отдать мне в жены свою дочь, коль дворец построю… Так я попрошу, чтоб он отдал мне тебя. Что ты на это скажешь?
Нахмурилась Кася, головой покачала:
— Не знаешь ты, милый, моего отца! Он так просто меня не отдаст, а выстроит всех нас в ряд и предложит тебе выбрать, а ты меня не узнаешь…
— Узнаю! — говорит Янка. — Как это так, чтоб я тебя не узнал?
— Вряд ли! — вздохнула Кася. — Все мы сестры одна в одну — и волос в волос, и голос в голос. А если уж очень хочешь выбрать меня, то запомни примету: будет у меня в волосах белый цветочек. А если отец во второй раз предложит выбирать, то над моей головою будет муха летать, а в третий — будет зеленая ниточка завязана на моем правом пальце-мизинце. Запомнишь?
— Да чего там! Хочу выбрать только тебя и никого больше.
— А теперь, — говорит девушка, — ложись спать, а то ночь уже на дворе.
Лег Янка в мягкую постель и уснул как убитый. А Кася вышла па крыльцо, махнула прутиком — и вмиг к ней явились тридцать хлопцев-молодцев:
— Что велишь, панночка?
— Постройте за ночь такой дворец, чтобы было в нем столько комнат, сколько дней в году, чтоб сиял потолок, как небо, а па нем светили бы солнце, месяц и звезды, а вокруг дворца протекала река, а над ней перекинут был мост — золотая мостовина, серебряная мостовина, и чтоб над мостом радуга висела и опиралась краями в воду…
— Хорошо, — ответили молодцы и помчались скорей выполнять работу.
Один пилит, другой тешет, третий строгает — кипит работа!
Вышел на другой день Янка на двор, глядь — стоит новый дворец, крышею небо подпирает. Над дворцом радуга сияет, над рекой серебряно-золотой мост блестит.
Вошел Янка во дворец, глянул вверх, чуть не ослеп: солнце сияет, месяц светит, звезды сверкают…
Стал Янка па мосту, ждет папа.
Вышел пан, залюбовался новым дворцом.
— Ну, — говорит Янке, — вижу, что ты мастер не хуже меня. Что ж, ничего не скажешь, ежели сам ты все это сделал.
— Сам, — говорит Янка. — А кто ж за меня делал?
— Хорошо, если сам. Постарался, да не для кого другого, а для себя самого. А пока свадьбу справлять, дам я тебе еще одну работу. Есть у меня конь, нету ему цены, да одна только беда: неезженый. Объезди-ка его до свадьбы…
Янка повеселел:
— Ладно, пане, завтра объезжу.
А сам себе думает: «Ну, это работа для меня самая легкая!» Тем временем вышла и мачеха со своими дочками поглядеть на новый дворец. Понравился он им. А как узнали, что отец обещал выдать одну из дочек за такого знатного мастера, то все как одна захотели за него замуж.
Поговорил Янка с паном и пошел себе, насвистывая, к Касе.
Пришел он и хвалится, что скоро, мол, станет она его женой: теперь уж отец задал ему работу по его силам!
— Нет, — говорит ему Кася, — не радуйся прежде времени. Ты думаешь, что отец даст тебе простого коня? Не такой уж он добрый! Это будет он сам, а не конь. Знаешь, отец не верит, что ты сам вычерпал озеро и построил дворец. Вот и хочет он тебя проверить.
Почесал Янка за ухом.
— Так что же мне делать? Как его, черта, объездить?
— Не горюй прежде времени, а ложись спать. Завтра видней будет, — успокоила его Кася.
Поутру разбудила Кася Янку.
— Иди, — говорит, — коня объезжать, раз согласился.
— Боюсь, — мнется Янка, — напугала ты меня этим конем.
— Ничего. Один ты с ним не справишься, а вдвоем мы сумеем.
И подала ему Кася железный прут.
— На, — говорит, — с ним ты не пропадешь. Как только конь станет артачиться — бей его со всей силы промеж ушей.
Пришел Янка на конюшню. Стоит там конь в яблоках: глаза кровью налиты, из ноздрей пламя пышет, из ушей дым валит — нельзя и подступиться!
Подошел Янка к коню, хотел было вскочить ему на спину, а тот поднялся на дыбы, взвился до потолка и так заржал, что вся конюшня задрожала.
— Эге, — говорит Янка, — значит, и вправду чертов ты конь! Хорошо ж. Есть у меня для тебя лекарство!
Подкрался он к коню сбоку и хлестнул его прутом промеж ушей. Конь враз как сноп на колени упал. А Янка тем временем прыг на него! Конь опять па дыбы взвился — чуть Янку не сбросил. Но Янка изловчился и давай его изо всех сил хлестать промеж ушей прутом. Храпит конь, пляшет под ним, как бешеный. А Янка все хлещет его.
Крутился, вертелся конь по конюшне ужом, потом видит — ничего не поделаешь: вырвался па двор и помчался в чистое поле. Летит, чуть земли копытами касается и все норовит Янку сбросить, под себя подмять.
Летал, летал конь по полям, по горам, выше лесу подымался, в глубокие яры спускался и наконец сдался: повернул назад и пошел шагом.
Приехал Янка на конюшню, поставил коня, а сам, радостный, побежал к Касе.
— Ну, — говорит Кася, — видно, хорошую баню задал ты моему отцу, ежели сам живой вернулся.
— Верно! — смеется Янка. — Уж старался как мог. Чуть твой прутик не изломал.
И, не поужинав, Янка как сноп повалился в постель и заснул сном богатырским.
Поутру Кася будит его.
— Теперь ступай к отцу, проси его, чтобы отдал расписку.
Позавтракал Янка да и пошел к пану. Приходит. Пан сидит в кресле, невеселый, с перевязанной головой. «Ага, — думает Янка, — будешь ты помнить Касин прутик!»
— Что ж, — говорит пан, — я своему слову хозяин — как станешь моим зятем, тогда и расписку отдам.
— Пусть будет так, — согласился Янка. — Показывай своих дочерей.
Повел пан Янку в другую комнату. А там стоят двенадцать девушек, все па одно лицо, и голос в голос, и волос в волос, и росту одного. А сбоку старая пани похаживает.
Обошел Янка девушек один раз, второй и приметил белый цветочек в волосах у крайней девушки. Подошел он к ней, взял ее за руку и подвел к отцу.
— Вот, — говорит, — эта мне приглянулась.
— Ну, эта так эта, — отвечает пан, — у меня все дочки одинаковы. Бери себе ту, которая приглянулась.
А пани от злости так и позеленела: не родную ее дочь выбрал себе в жены знатный мастер, а нелюбимую падчерицу!
— Нет, — затопала она ногами, — я так не согласна: пусть еще раз выбирает!
Пан говорит:
— Пусть будет по-твоему.
Завязал он Янке глаза платком, а потом развязал и говорит:
— Выбирай во второй раз!
Обошел Янка девушек, видит — у одной из них муха над головою летает. «А-а, — вспомнил он Касины слова, — вот это она и есть!»
Взял он ее за руку и подвел к пану.
— Что ж, — говорит пан, — бери эту: У меня все одинаковы.
А пани опять затопала, закричала:
— Не согласна я! Пусть до трех раз выбирает!
Завязал пан Янке глаза платочком, а потом развязал — и стоят перед ним опять двенадцать девушек, все как одна.
Начал Янка приглядываться к рукам и заметил у одной из девушек зеленую ниточку на правом пальце-мизинце.
— Пускай эта будет моею женой, — говорит он пану.
Ничего не поделаешь — пришлось колдуну отдать ему расписку.
— Завтра сыграем свадьбу, — говорит пан, — и будете вы жить в новом дворце.
Пошли молодые в Касину хатку к свадьбе готовиться. Кася говорит Янке:
— Свадьбу справлять будем не у моего отца, а у твоего.
— Почему? — спрашивает Янка. — Ведь здесь наш дворец стоит!
— Нам надо бежать отсюда, а то злая мачеха погубит нас, — говорит Кася.
В полночь, только во дворце все крепко уснули, выскочили они из хатки и побежали к отцу-матери Янки.
Наутро поднялись паны и панночки — ждут молодых: пора и свадьбу справлять. Да долго что-то спят молодые.
Послали слуг будить их.
Подошли слуги к хатке. Звали, звали — никто не откликается. Заглянули в хатку — пусто. Вернулись слуги и рассказали об этом пану.
Пан разгневался, а пани как закричит:
— Эй, гонцы, догоняйте их! Живых или мертвых, а назад верните!
Вскочили гонцы на копей и помчались во весь дух. Летят лесами, летят борами — напали на след.
— Ну, теперь они от нас не уйдут! — говорят гонцы.
А Кася припала в это время к земле, послушала.
— Земля гремит, ветер шумит, — говорит, — это за нами погоня летит…
— Что ж нам делать? — спрашивает Янка.
— Я обернусь овечкой, а ты пастушком будешь. Если спросят тебя, не видал ли ты на этой дороге хлопца с девушкой, скажи, мол, не видел.
Махнула Кася прутиком, и все сделалось, как она задумала.
Подлетают гонцы:
— Эй, пастушок, — а не видел ли ты на этой дороге хлопца с девушкой?
— Нет, — отвечает пастушок, — я с самого утра здесь пасу, а никого не видал.
Покрутились гонцы па месте — нету следа. Воротились они назад, говорят панам:
— Никого не догнали. Только пастушка с овечкою повстречали. Спросили у него, а он говорит, что с самого утра, мол, пасет, а никого не видал.
— Так это ж они! — закричала пани. — Скорей догоняйте!
Бросились гонцы назад. «Ну, — думают, — уж теперь-то мы поймаем пастушка с овечкой как миленьких!»
А Кася с Янкой бегут и бегут изо всех сил.
И вот чуют они опять за собой погоню. Махнула Кася прутиком — и обернулась зеленым садом, а Янка — садовником.
Подлетела погоня:
— Эй, садовник, а не видел ли ты на этой дороге хлопца с девушкой?
— Пет, — говорит садовник, — не видел. Вот уже десять лет я за садом ухаживаю, а хлопца с девушкой ни разу не видел.
— А пастушка с овечкой?
— Тоже не видел.
Воротились гонцы назад.
— Видно, — говорят, — с дороги мы сбились. Встретили по дороге только садовника возле сада, но оп сказал, что десять лет как за садом ухаживает, но ни хлопца с девушкой, ни пастушка с овечкою и в глаза не видывал.
— Ах вы, негодники! — закричала пани. — Надо вам было порубить и сад и садовника — это ж были они! Нет, плохая на вас надежда, придется бежать нам самим в погоню.
Обернулся пан волком, а пани волчицей, и побежали догонять беглецов. Мчатся, так пыль столбом и курит, аж ветер свистит.
Заслышала Кася новую погоню и говорит:
— Это летят мой отец с мачехой. А их нелегко обмануть. Но попробуем: разольюсь я глубоким озером, а ты будешь нашем селезнем. Плавай по озеру, да смотри не давайся никому в руки.
Махнула она прутиком — и стала озером, а Янка — селезнем.
Подбегают волк с волчицею к озеру.
— Озеро — это она! — закричала волчица. — Теперь мы с ней ничего не поделаем. А селезня поймаем — ведь это сам Явка! Тогда и она за ним пойдет.
Бросились волк с волчицею в озеро и давай ловить селезня. А он то нырнет, то высоко взлетит над водой…
Гонялись, гонялись волк с волчицей за селезнем, утомились и пошли на дно. Тут и конец им пришел.
А Явка с Касей стали опять такими, как были. Взялись за руки и пошли спокойно к отцу-матери Янки свадьбу справлять.
Шумная была свадьба. Все пили, ели, и все веселились. А вместе со всеми веселился и отец Янки.
Я на той свадьбе был; мед-вино пил, по усам текло, а в рот не попало. Дали мне там стеклянные сапожки, восковую шапку да бумажный кафтан. И пошел я, приплясывая, домой. Шел, шел да о камень споткнулся, а сапожки — дзинь, дзинь! — и разбились. Полил дождь — размок мой кафтан да с плеч свалился. А потом припекло солнце — и шапка растаяла. Пошел я домой с пустыми руками. Пришел, на завалинке сел и эту сказку вам рассказал.
Ну, так расскажем вам то, что деды своим внукам рассказывали, а внуки — своим внукам.
Когда-то жили люди в одной стране в мире и согласии. Земли много, всюду просторно — один другому не мешали, а случится с кем беда — друг другу помогали, беду одолевали.
Да вот повадился летать откуда-то в те края страшный-престрашный змей. Начал он летать, людское добро забирать, к себе в змеево логово таскать.
Натащил добра — и девать некуда! Задумал он тогда хоромы себе строить. А сам работать Не умеет да ленится. Не привык змей работать. Начал людей он ловить, в свое, змеево логово носить.
Наловит людей и заставляет их строить хоромы, глубокими рвами их окапывать, высокими насыпями обсыпать, густой оградою окружать. А своим слугам-тиунам и гайдукам велит людей не жалеть, бить и наказывать их.
Работают люди па змея, день и ночь трудятся, горюют, свою горькую долю проклинают, прежде времени умирают.
А змей хватает все новых людей. Понастроил себе людским трудом столько хором, что не счесть, проложил между ними дороги, нагородил оград да частоколов.
Пухнут люди с голоду, мрут как мухи. И чем дальше, тем хуже: нету от змея спасения.
Но вот состарился змей, ослаб и лежит, еле дышит, не может уже хватать людей и таскать их добро.
Тем временем змеевы слуги-тиуны и гайдуки сами панами заделались и начали из змеевых хором расползаться, за людьми гоняться. И стало людям еще горше от панов, чем от того змея. Нигде от них не укроешься: все царство заполнили.
А чтоб не быть на людей похожими, повыдумали себе паны разные новые имена да прозвища. Кто Волком назвался, кто Медведем или другим зверем, кто Коршуном, Вороной, а кто деревом каким-нибудь. Простых же людей они теперь иначе как «быдлом» не называли.
Служат люди змею, служат панам, последнее отдают, а сами в голоде да холоде за работою света не видят.
Вот так и живут. Одни умирают, другие родятся, а облегчения нет никакого. И никто не знает, что делать, чтоб житье изменить.
И вот родился в том краю мальчик. Был он такой уж слабенький — как сызмальства захирел, так и поправиться никак не может. Такой вышел хилый, что даже паны его не трогают, на панщину не гонят: никому он ненужный.
Подрос он, вошел в годы, а все с детьми играет, как маленький. И прозвали его люди Иванкой-Простачком.
Сидит Иванка-Простачок зимой на печи, игрушки из лучинок складывает, а летом песок на завалинке пересыпает.
Зашли однажды в ту деревню, где жил Иванка-Простачок, трое старцев, калик перехожих. Куда они не зайдут — везде пусто. ни живой души: всех паны на работу погнали.
Увидели старцы на завалинке Иванку и зашли к нему во двор отдохнуть.
Сели они, передохнули, трубки табаком набили. Пошарили в карманах — нету ни у кого кресала, чтоб огонь выкресать. Просят старцы у Иванки огня. Пошел Иванка в хату, набрал с загнетки угольков и вынес старцам.
Закурили старцы трубки, поблагодарили Иванку и спрашивают, что он дома делает.
— Песок на завалинке пересыпаю, — отвечает Иванка. — А что ни делай — все на панов идет.
Послушали калики перехожие Иванку, головами покачали, потом взяли лиры и громко заиграли.
В первый раз заиграли — большой ум Иванке дали.
Во второй раз заиграли — дар к слову и музыке дали.
В третий раз заиграли — па панов гнев в сердце нагнали.
Ушли старцы, и чует Иванка, как стало светло у него в голове, как гнев на панов закипел в сердце… Стал он за дело приниматься, в дорогу собираться.
Сделал себе дудку-веселушку да так заиграл, что не только люди, а звери и птицы заслушались.
Начал Иванка по людям ходить, на волшебной дудке играть, правду про змея и слуг его сказывать.
Стали у людей глаза открываться. Увидели они, что великая неправда на свете живет: одни пануют, другие горюют, одни богатству счету не знают, а другие с голоду помирают.
И куда ни придет Иванка — люди там ума от него набираются, за косы и топоры хватаются.
Думают паны, гадают, как бы Иванку со свету сжить. Начали они войско собирать, Иванку искать. Слышат голос на востоке — шасть туда. Сабли звенят, пики, как лес, торчат, пушки, как гром, гремят, а Иванки нигде не видать…
Остановятся паны с войском, слушают стоят. Вдруг слышат голос на западе — Иванкина дудка играет, людей научает, на великий бой подымает. Только щекот идет-гуляет от села к селу, от края до края.
Кинутся паны на запад. Кони вихрем летят, сабли звенят, пушки стреляют, а где Иванка — не знают.
И с той поры нету ни днем, ни ночью змеевым слугам покоя. Только дудку заслышат, аж мороз по коже пробегает: ждут беды, как вол долбни.
А дудка посвистывает, дудка играет, щекот далеко по свету гуляет, людей собирает. Его ни поймать, ни пушками расстрелять. Всюду дорогу он пробивает, никаких преград не знает.
Играет дудка, играет, панов тревожит, а придет пора — их всех уничтожит.
Люди отвечали ему, отвечали, да под конец видят, что и сами-то они не знают, что отвечать.
— Ты, Андрей, хочешь быть всех мудрей, — стали люди над ним смеяться. — Да разве ж можно все знать?
Но не верит Андрей, что нельзя всего знать.
— Пойду, — говорит, — к самому солнцу, оно всюду светит, все видит, все знает. Вот и расскажет мне оно, чего я сам не знаю.
Покинул он свою хатку и пошел искать то место, куда солнце на ночлег садится.
Идет он, идет, глядь — сидит у дороги на камне человек и всех спрашивает: «Долго ли мне тут сидеть?»
И Андрей ему тоже не мог ничего ответить.
Пошел он дальше. Видит — подпирает человек плечами тын.
— Что это ты, дядька, делаешь? — спрашивает Андрей. — Зачем старый тын подпираешь?
— Не знаю… Может, ты знаешь?
— Кабы знал я, то не искал бы того, кто все знает, — сказал Андрей и пустился дальше.
Прошел немного, видит — человек в мусоре роется.
— Ты зачем это, дядька, мусор разгребаешь?
— Не знаю.'
— Ну и я не знаю, — сказал Андрей и двинулся дальше.
Долго ли, коротко шел он, зашел в дремучий лес. Целый день шел лесом, а под вечер выбрался на поляну. И тут ему вдруг глаза так и ослепило: такой блеск с поляны засиял. Зажмурил он глаза, видит — поблизости солнцевы хоромы огнем пылают. Только вошел он в хоромы — ничего от сиянья не видно. Пообвык маленько, глядь — сидит в кресле старенькая Солнцева мать.
— Ты чего, хлопец, сюда явился? — спрашивает.
Поклонился ей Андрей и говорит:
— Пришел я к солнцу о том да о сем поразведать.
— А о чем же это — о том да о сем?
— Да обо всем, чего я сам не знаю.
— А чего же ты сам не знаешь?
Начал ей Андрей рассказывать, а старуха слушала-слушала и зевать начала.
— Ладно, — говорит она, — погоди немного, вот скоро сын ночевать вернется. А я тем временем подремлю: уж больно я за долгий день наморилась.
Вышел Андрей из хором. Развел костер, начал поджаривать сало на вертеле: проголодался ведь за долгую дорогу!
Наелся он сала с хлебом. Пить захотелось. Пошел к речке и нагнулся к воде. Вдруг видит — подымается со дна реки девица, да такая красивая, что и глаз не оторвать. И она тоже на него загляделась.
— Не пей воды из речки, — говорит она, — а то солнце тебя сожжет!
— А мне очень пить хочется.
— Ступай за мной.
Привела его девица к старому дубу, а из-под него бьет родник чистой студеной воды.
Нагнулся Андрей и напился вволю воды родниковой. A тут и солнце начало спускаться с неба в свои хоромы. Надо к нему идти, да не в силах он с красивою девицей расстаться.
— Ты ж смотри, не говори солнцу, что меня здесь видел, — сказала девица, поднялась ввысь и заблестела оттуда ясной звездочкой.
Пошел Андрей в хоромы. А там солнце так печет, что аж стены хором потрескивают. По Андрею хоть бы что — напился он родниковой воды, вот и не может солнце его спалить. Только шапку надвинул на лоб, чтобы глаз не сожгло.
Рассказал он солнцу, зачем пришел. Говорит солнце:
— Мне учить тебя нету времени. Но я сделаю так, что ты сам все узнаешь.
Сказало это солнце, собрало все свои лучи в один пучок и блеснуло ему в голову. И вмиг Андрей почувствовал, что стало его голове ясней и светлей, только слишком горит она, а сердце сделалось вдруг холодным, как лед…
Вышел он из хором. Нехорошо ему стало с холодным сердцем. Вспомнил он про девицу. И так ему захотелось увидеть ее еще раз, что он даже разомлел весь. Стал звать ее. И скатилась с неба ясная звездочка и обернулась перед ним красивою девицей. Как глянул на нее Андрей, так вмиг и почувствовал, что сердце его стало опять таким же, как было.
Взял он девицу за руку и повел в свои края. И так он был теперь счастлив, что fa птицам крылатым уже не завидовал.
Подошли они к тому человеку, что мусор разгребал. Посмотрел на него Андрей, и все ему стало ясно.
— Ты, — говорит он человеку, — ищешь в мусоре потерянные копейки и зря только время тратишь. Возьмись-ка лучше за работу — скорей заработаешь те копейки, чем найдешь их.
Послушался его человек, начал работать и нажил добро и деньги.
Идут они дальше, увидели человека, что подпирал плечами тын. Посмотрел на него Андрей и говорит:
— Не подпирай, человече, то, что сгнило, оно все равно завалится. Сделай-ка ты лучше новый тын.
Послушался его человек, и поставил новый тын вместо гнилого.
Дошли они до человека, что на камне сидит и не знает, долго ли ему там сидеть. Андрей ему говорит:
— Не будь, человече, таким жадным: дай посидеть на этом камне и другим прохожим.
Снял Андрей человека с камня и сел сам с девицей. А человек побежал веселый домой.
Отдохнули они немного и двинулись дальше в те края, где жил Андрей.
И теперь не Андрей у людей обо всем расспрашивает, а люди у него.
Так стал Андрей всех мудрей.
Старший сын, Степан, умел на скрипке играть, средний, Пилип, — на дудке, а меньшой, Иван, ни к чему не способный: сидит на печи да всё лучинки строгает.
Выросла у того человека в саду яблонька, а на ней золотые яблоки. Любуется отец яблоками, и сыновья рады. Каждое утро ходят в сад поглядеть, целы ли они.
Проверили как-то — не хватает одного яблока! И на другое утро не досчитались одного яблока…
Пригорюнился отец: «Видно, — думает, — какой-то вор повадился в сад лазить». Говорит он старшему сыну:
— Ступай-ка, сынок, яблоки караулить.
Вечером подставил Степан к яблоньке лесенку, взобрался на нee, сидит да на скрипке играет. Всю ночь проиграл, а под утро так спать ему захотелось — он и вздремнул. Вдруг слышит сквозь сон: что-то над головой сильно зашумело, захлопало. Проснулся Степан, протер глаза — нигде никого нету, только одного яблока не досчитался…
Вернулся он к отцу невеселый.
— Не устерег я, — говорит, — вора. Опять одного яблока не хватает…
На другую ночь говорит средний сын Нилин:
— Пойду я караулить. Не может того быть, чтоб я не устерег!
Пошел он, примостился па лесенке и наигрывает себе на дудке разные полечки. Всю ночь играл, а под утро так спать ему захотелось — он и задремал. Вдруг слышит сквозь сон: что-то над головой сильно зашумело, захлопало. Пока проснулся он — опять одного яблока нету!
Стыдно ему в хату идти, да что поделаешь: не доглядел вора.
На третий день говорит меньшой сын, Иван:
— Плохие из вас, братцы, караульщики. Вот я пойду, наверняка вора подстерегу.
Все только над словами его посмеялись, да что ж, известное дело, — дурачок!
Набрал Иван целый пук лучинок да и пошел сторожить. Сидит на лесенке, лучинки строгает да песенки себе под нос напевает.
Стало светать. Слышит Иван — что-то будто вдали зашумело. Притаился он, вглядывается. Вдруг видит — летит к яблоне большая золотая птица. Подлетела близко и собралась было яблоко схватить, а Иван изловчился и цап ее за длинный хвост.
Вырвалась птица и улетела без яблока. Смотрит Иван, а в руке у него три золотых пера осталось.
Прибежал он в хату, всех разбудил:
— Смотрите, — говорит, — я вора подстерег да три золотых пера у него из хвоста вырвал…
Посмотрели братья и от стыда покраснели, что не они, а дурачок славу себе добыл. Одолела их зависть.
— Ладно ж, — говорит старший брат, — поеду я по свету золотую птицу искать.
Взял он одно перо для приметы, набрал еды, денег на дорогу да и поехал.
Прошло с полгода — ни Степана, ни птицы нету. Вот средний брат и говорит отцу:
— А не поехать ли мне искать золотую птицу? Заодно и брата найду.
Набрал оп всякой снеди на дорогу и поехал.
Прошел целый год, но ни о братьях, ни о птице и слыхом не слыхать.
Горюет отец, а Иван на печи лучинки строгает да бормочет себе под нос:
— Видно, надо мне самому в путь-дорогу собираться.
Подумал отец: «Что ж, пропали умные сыновья, уж пусть и этот, глупый, пропадает». И не стал ему перечить.
Ничего не взял с собою Иван: ни денег, ни хлеба. Только взял он третье перо, посошок в руки да ножик, которым лучину строгал. И пошел пешком золотую птицу искать.
Идет он, идет, а уже вечереть стало. Слышит он поблизости волчий голос. Пошел на тот голос. Глядь — сидит в глубокой яме старая волчица.
— Ты чего тут воешь? — спрашивает Иван волчицу.
— Да вот какая беда, — отвечает волчица: — бежала я на обед чего-нибудь промыслить да в яму угодила… Помоги ты мне, добрый человек, выбраться отсюда. Я тебе чем хочешь отплачу.
Говорит Иван:
— Ты, старая волчица, всюду летаешь, всюду бываешь, а нс скажешь ли ты мне, где живет золотая птица? Коли скажешь, то вызволю тебя из ямы.
— И скажу, и даже к ней приведу, — говорит волчица.
— А не обманешь?
— Нет.
— Ну, смотри ж!
Принес Иван две суковатые жерди, опустил их в яму. Выбралась волчица по жердям наверх да и говорит Ивану:
— Спасибо тебе, что выручил. А теперь садись на меня, я тебя быстрей туда довезу, чем ты сам дойдешь.
Сел Иван на волчицу, а та и помчалась напрямик по полям, по лесам, по болотным кустам. Иван только за уши держится, чтоб не упасть.
Примчалась волчица к морю. Остановилась и говорит Ивану:
— Посиди тут немного, а я побегу где-нибудь гусыню поищу. Тебе надо хорошенько подкрепиться, чтобы сильный ты был, а то ведь большая работа у тебя впереди.
Сел Иван на морском берегу, на волны поглядывает. Шумят они, колыхаются. Забавно! Смотрел, смотрел да и уснул. Долго ли спал он, или недолго, а тут и волчица прибегает с гусыней. Разбудила его. Развели они огонь, зажарили гусыню. Наелся Иван.
— Вот и хорошо, — говорит волчица, — а теперь опять садись на меня. Поплывем за море.
Переплыли они море. Смотрит Иван — стоит на морском берегу золотой дворец.
Волчица говорит:
— Ступай в этот дворец. Только потихоньку да помаленьку, чтоб нигде и не стукнул, ведь это дворец заколдованный: все в нем спит. А дотронешься до чего-нибудь невзначай — все проснется, а уж тогда живым тебе оттуда не выбраться. Как войдешь в ворота, увидишь там двух собак. Они на железных цепях к столбам прикованы. Да только смотри ж, не разбуди их, а то как залают они, так весь дворец па ноги подымут. Пройдешь так вот через ворота и войдешь в первую комнату. Висит там звенящий меч. Он золотой, весь самоцветами выложен. Но ты его не трогай, а то начнет он звенеть и всех разбудит. Войдешь во вторую комнату, висят там часы певучие, ты их тоже не трогай, а ступай прямо в третью комнату: в ней увидишь золотую клетку и сидит в той клетке золотая птица. Вынь ее осторожно из клетки и сам потихоньку ко мне возвращайся.
Двинулся Иван в заколдованный дворец. Прошел ворота с собаками, вошел в первую комнату, во вторую. Видит, а там мастеров разных и не счесть: и столяры, и слесари, и каменщики. А вокруг них стража с саблями да ружьями. И где кто что делал, тот там и уснул. Поглядел Иван на них и пошел дальше, в третью комнату.
Вот перед ним и золотая клетка висит, а в ней золотая птица сидит. Как увидел Иван птицу-воровку, так позабыл и осторожность. Схватил клетку, сорвал со стены. И враз такой звон пошел!.. Иван испугался и назад. В другой комнате зацепился невзначай за золотые часы. А те и запели, затикали на все лады. Побежал Иван дальше. Вскочил в первую комнату, схватил меч — уж такой он красивый был! А меч как зазвенит… И все в заколдованном замке проснулось. Все кинулись за Иваном вдогонку. Да Иван тоже не дремал — стрелой пролетел мимо собак и выскочил из дворца.
Видит волчица — беда: мчится Иван во весь дух, а за ним целая погоня. Подбежала к нему волчица.
— Садись, — говорит, — скорей на меня!
Сел Иван, а волчица — в море и поплыла.
Переплыл Иван море и просит волчицу:
— Скажи, где братья мои? Не могу я без них домой вернуться.
— Эх, — вздохнула волчица, — братьев ты лучше не ищи, а не то они тебя со свету сживут.
— Ничего, не сживут, — говорит Иван.
— Ну, раз ты такой смелый, то ступай на королевский двор — там твои братья в темнице сидят. Только смотри, остерегайся ты их… От них добра не жди.
Простился Иван с волчицей, поблагодарил ее и двинулся на королевский двор.
Пришел к королю, поздоровался.
— Что скажешь? — спрашивает король.
— Выпусти моих братьев, — говорит Иван. — Зачем ты их в темнице держишь?
Король говорит:
— Не выпущу. Твои братья хотели моих лучших коней украсть.
Иван просит и так и сяк — не соглашается король.
— Тогда я выкуплю их.
— Какой же ты выкуп дашь?
Вынул Иван из-под свитки золотой меч:
— Вот тебе выкуп.
Посмотрел король на меч — понравился он ему: нет у него такого!
— Ну ладно, — согласился король, — забирай своих братьев. Только не пускай их больше в мое королевство.
Забрал Иван своих братьев, рассказал им, как добыл он золотую птицу, и пошли все вместе домой.
Пришли они в дремучий лес, убили братья Ивана, а сами забрали золотую птицу и побежали к отцу, к матери.
Много ли, мало ли времени прошло, а случилось попасть в тот лес волчице. Чует она: где-то человек близко. Побежала в ту сторону и увидела убитого Ивана.
— Вот, — горюет волчица, — так-то ты меня послушался! А я же тебе говорила, я же тебя научала — остерегайся злых братьев!
Побежала волчица на высокую гору, достала фляжку живой воды. Вернулась и оживила Ивана. Поднялся он, потянулся.
— Ох, как же я долго спал!
— Спать бы тебе тут веки вечные, если бы не я, — говорит волчица.
— А где ж мои братья? — спрашивает Иван.
— Дома. Поспешай и ты поскорее домой. Там отец твой на радостях, что твои братья вернулись и золотую птицу принесли, уже пир готовит. Съезжаются к нему даже паны да короли на диво поглядеть. Но отец теперь-то тебя не узнает, ведь ты от живой воды изменился. А ты, когда придешь домой, попросись к повару в помощники. И как сварится еда, то капни в нее по капельке живой воды.
Научила волчица Ивана, что ему делать, и убежала.
Воротился Иван домой. А там и вправду гости уже собираются. Повар один прямо разрывается — много разных кушаний надо для гостей наварить да нажарить. Подошел Иван к повару:
— Дай-ка я тебе помогу.
— Хорошо, — согласился повар, — помоги, а то мне одному пе управиться.
Взялся Иван помогать. А потом и говорит повару:
— Ты, дядька, старый, вижу, ты уморился, отдохни-ка, а я сам все доделаю!
Видит повар, что помощник его хорошо старается, и прилег отдохнуть.
Приготовил Иван обед, капнул в каждое кушанье по капле живой воды и разбудил повара. Тот понес подавать обед к столам.
А гости на пиру едят да кушанья похваливают — очень уж все вкусно приготовлено!
После обеда зовет хозяин повара, дает ему подарок и благодарит за вкусные блюда. А повар и говорит:
— Да это один хлопец тут у меня за помощника был, вот он и наварил таких вкусных кушаний. Сам-то я готовить так не умею.
Хозяин говорит:
— Так позови его ко мне, надо и его отблагодарить.
Позвали Ивана. Хозяин спрашивает:
— Где это ты научился такие вкусные кушанья готовить?
— Беда всему научит, — отвечает Иван.
— А какая ж у тебя, хлопец, беда?
Вот Иван и рассказал о том, как он добыл золотую птицу, как братьев у короля выкупил и как они его убили, а добрая волчица оживила…
Стоят братья, молчат, бледные, как полотно, а отец спрашивает:
— Так это ты, значит, мой меньшой сын Иван?
— Да, — говорит Иван. — Я птицу достал и слово сдержал, а они — братья мои разумные — воры!
Прогнал отец старших сыновей из дому, а с Иваном и теперь живет.
Померла старуха, а за ней пришел черед и старику. Позвал он перед смертью сыновей и говорит им:
— Не нажил я вам хозяйства, поделю, что имею.
И дал он старшему сыну желтого кота, среднему — жерновки, а младшему, Ивану, — пучок лыка на лапти.
Поделил так свое добро, а сам вскорости и помер. Пожили братья немного, поели отцов хлеб да и призадумались о заработках.
Взял старший брат желтого кота под мышку и пошел по свету работу искать.
Долго ли коротко он шел, глядь, в дороге и ночь его застала. Зашел он в одну хату, просится переночевать. Ему говорят:
— Ой, милый человек, у нас мышей да крыс полно — от них мы отбиться не можем. А тебя, новичка, они и вовсе заедят.
— Ничего, — говорит прохожий, — может, как-нибудь и переночую.
Забралась хозяинова семья спать на полати, а прохожий улегся на полу с котом.
Проснулись утром хозяева, видят — на полу целая куча мышей и крыс, а возле прохожего сидит какой-то желтый зверек и потихоньку мурлычет.
А в тех местах у людей не было еще котов, и ничего они о них не знали.
Пристали они к прохожему:
— А браток, а голубок, продай нам своего зверька!
— Нет, — говорит прохожий, — это зверек непродажный.
Рассказали те люди про чудесного зверька своему царю. Зовет царь к себе прохожего. Переночевал прохожий у царя одну ночь — котик и там целую гору мышей наловил. Царь прямо своим глазам не верит.
— Что хочешь проси, — говорит он прохожему, — а только продай нам своего зверька.
— Осыпь его, царь, серебром, тогда и бери.
Что делать царю — пришлось согласиться.
Взял хозяин своего котика за передние лапки и поставил на задние.
— Теперь осыпай! — говорит он царю.
Царь все свое серебро высыпал — и осыпал котика.
Взял прохожий серебро и домой воротился. Построил себе хорошую хату, обзавелся хозяйством, женился и живет себе на славу.
Средний брат поглядел на пего и говорит:
— Пойду и я со своими жерновками по свету. Может, и они мне счастье принесут.
Взял он жерновки под мышки и пошел.
Долго ли шел он, или коротко, застала его ночь в пути. Видит — стоит па лесной опушке хатка. Зашел он туда — никого нету. Забрался он на полати со своими жерновками да и уснул.
Ночью явились в хату разбойники, высыпали из карманов на пол кучу денег и стали делиться.
Прохожий тем временем хотел было на другой бок повернуться, да нечаянно толкнул свои жерновки. А те — тарарах! — на пол. Как схватятся разбойники — и ходу! Даже от денег отказались…
Слез прохожий с полатей, забрал деньги и пошел домой. Ну, понятно, хорошо зажил, как и старший брат.
Посмотрел на них младший брат Иван и говорит:
— Пора и мне счастья попытать.
Взял он свое лыко и пошел по миру. Долго ли шел, или коротко — износились лапти. Сел среди болота на кочку и начал из лыка полоски резать, чтоб новые лапти сплести.
Вдруг выскакивает из болота черт. Посмотрел на Ивана и спрашивает:
— Ты что это, Иван, делаешь?
— А разве не видишь? Веревки вью.
— Зачем?
— Буду вас, чертей, из болота ими таскать да на базаре по копейке продавать. Вот и заработаю денег на хату. Вас ведь Здесь хоть пруд пруди.
— Погоди, Иванка, не делай ты этого. Что хочешь бери, только не тащи нас из болота.
— Насыпь шапку золота — не буду.
Нырнул черт в болото за золотом, а Иван выкопал глубокую яму и положил сверху нее свою дырявую шапку.
Вынес черт мешок золота, высыпал его в шапку, а оно и дна не покрыло… Покрутил черт головой, вынес еще мешок. Высыпал — кое-как шапку наполнил.
— Ну, подымай! — говорит он Ивану. — Я тебе помогу, а то сам ты не управишься.
— Ничего, — говорит Иван, — управлюсь.
А черт не соглашается: подымай шапку при нем!
Поднял Иван шапку, а черт и увидел, что деньги-то в яме.
— Э-Э, нет, — затопал черт, — ты меня обманул! Пойду к старшому: как скажет он, так и будет.
Пошел черт к своему старшому. Тот выслушал его и послал на расправу с Иваном самого сильного черта — Крепыша.
Выскочил Крепыш из болота, говорит Ивану:
— Кто кого одолеет, тому и золото достанется.
Посмотрел Иван на Крепыша: «Не очень-то, — думает, — легко тебя одолеть!» Но и виду не подает, что испугался. Оглянулся, видит — недалеко под елью медведь лежит.
— Что ж, — говорит Иван черту, — стоит ли мне самому с тобою бороться? Боюсь, что ты и костей потом не соберешь. А вон лежит под елкой мой старый дед, поборись-ка сперва с ним: посмотрим, какая в тебе сила.
Подбежал черт к медведю.
— Эй, старина, давай поборемся!
Медведь поднялся, схватил черта и начал его душить — тот еле живой остался. Бросил бороться, побежал к старшому и рассказал ему, что даже старый, мол, дед Ивана и тот поборол его.
Посылает тогда старшой черт к Ивану своего лучшего бегуна — Летуна.
Выскочил тот из болота, говорит Ивану:
— Давай бежать взапуски: кто кого обгонит, тому и золото. Огляделся Иван, видит — лежит под кустом заяц.
— Э, — говорит он Летуну, — ты вот сперва обгони моего младшего сынка, а потом и со мной пробуй.
Бросился черт к зайцу. А тот испугался да как кинулся по кустам — неведомо куда и делся.
Побегал черт туда-сюда, не догнал зайца. Воротился назад к старшому. Обозлился старшой, посылает к Ивану третьего черта — Свистуна.
Выскочил Свистун из болота и говорит Ивану:
— Кто кого пересвистит, тому и деньги.
— Ладно, — говорит Иван, — свисти!
Свистнул черт, да так крепко, что аж болото затряслось, лес осыпался…
Подошел черед свистеть Ивану. Он подумал и говорит:
— Вот что, Свистун: завяжи-ка ты лучше себе глаза, а то я так свистну, они у тебя на лоб повылазят.
Испугался черт, завязал глаза платком.
— Свисти! — говорит.
А Иван поднял долбешку да как свистнул черта по лбу, — тот так и присел.
— Постой, — говорит Иван, — это я потихоньку еще свистнул… Дай-ка еще разок посильней свистну.
— Ой, нет! — завопил черт. — Хватит с меня и этого. Бери свое золото, только больше не свисти.
Забрал Иван золото и домой воротился.
Нашелся такой охотник — Синяя свита навыворот шита. Приходит он к царю-чародею.
— Я, — говорит, — могу так спрятаться, что ты меня не найдешь.
— Хорошо, — говорит царь. — Коли спрячешься — пол царства тебе, а нет — голова с плеч. Распишись.
Расписался Синяя свита навыворот шита и давай прятаться. Пред царем стоял добрым молодцем, бежал по двору черным соболем, лез под воротами белым горностаем, летел по полю серым зайцем.
Коль бежать, так бежать — забежал в тридевятое царство. А в том царстве был большой-преболыпой луг. Прибежал он на тот луг и обернулся тремя цветиками.
На другой день поднялся царь, посмотрел в свою волшебную книгу и говорит:
— Предо мной стоял добрым молодцем, бежал по двору черным соболем, под воротами лез белым горностаем, летел по полю серым зайцем. Прибежал на большой луг в тридевятое царство и обернулся тремя разноцветными цветиками.
Кликнул царь своих слуг и велел им сходить в то царство да принести с большого луга три цветика разноцветных.
Пошли слуги. Долго шли или коротко, дошли до большого луга, сорвали те цветики, завернули в платочек и принесли их царю.
— Ну что, Синяя свита, спрятался ты от меня?
Сделался Синяя свита человеком и говорит:
— Дозволь мне, царь, еще раз спрятаться.
Царь дозволил.
Синяя свита навыворот шита пред царем стоял добрым молодцем, бежал по двору черным соболем, лез под воротами белым горностаем, летел по полю серым зайцем. Коль бежать, так бежать — забежал за тридевять земель, в тридесятое царство. А в том царстве есть такое болото, что сверху мох, а под ним озеро. Зашел он в мох, обернулся рыбой-окунем, забрался на самое дно озера и сидит там.
Утром поднялся царь, посмотрел в свою волшебную книгу и говорит:
— Предо мной стоял добрым молодцем, бежал по двору черным соболем, под воротами лез белым горностаем, летел по полю серым зайцем. Забежал за тридевять земель, в тридесятое царство, обернулся рыбой-окунем и спрятался во мшистом болоте!
Велел царь своим слугам идти в тридесятое царство, очистить болото мшистое и поймать там окуня.
Так слуги и сделали: болото очистили, забросили невод и поймали окуня. Завернули его в платочек, принесли царю.
— Ну что, Синяя свита навыворот шита, спрятался ты от меня и во второй раз? — смеется царь.
Синяя свита сделался опять человеком и говорит:
— Дозволь, царь, спрятаться еще раз.
Царь позволил.
Синяя свита стоял пред царем добрым молодцем, бежал по двору черным соболем, лез под воротами белым горностаем, летел по полю серым зайцем. Коль бежать, так бежать — забежал в три-десятое царство, где растет такой дуб, что корнями в землю врос, а вершина в небе. Взобрался на дуб, обернулся иглой, воткнулся под кору и сидит там. Прилетела на дуб птица Нагай, нюхом учуяла, что сидит под корой человек, и спрашивает:
— Кто здесь?
— Я. - говорит Синяя свита.
— А чего ты сюда забрался?
— Да вот взялся я от царя-чародея спрятаться, да никак не выходит.
— Хочешь, я тебя спрячу?
— Спрячь, добрая птица. Век благодарить тебя буду.
Птица Нагай обратила его в пушинку, взяла себе под крыло, отнесла в царский дворец и положила спящему царю за пазуху.
Чуть свет царь поднялся, умылся, заглянул в волшебную книгу и говорит:
— Предо мной стоял добрым молодцем, бежал по двору черным соболем, лез под воротами белым горностаем, летел по полю серым зайцем, забежал в тридесятое царство. Есть там дуб, что корнями в землю врос, а вершина в небе. Забрался он под кору его и сидит там, обернувшись иголкою.
Велел царь спилить дуб, порубить на дрова и сжечь.
Так слуги и сделали, а Синюю свиту не нашли. Приходят к царю, говорят:
— Нет Синей свиты.
— Как так нету? — разволновался царь. — Не может этого быть!
— Нету и все, — говорят слуги.
Вышел царь на крыльцо, начал звать:
— Синяя свита навыворот шита, явись!
— Собери своих генералов, — отвечает Синяя свита, — тогда и явлюсь.
Слышит царь голос Синей свиты, а не знает, откуда идет он. Крутился он, крутился, всюду заглядывал, а Синяя свита будто водой разлился.
Ну, делать нечего, собрал царь своих генералов. Вышел на крыльцо и опять зовет:
— Синяя свита, явись!
— Нет, — слышит он голос Синей свиты, — ты сперва отпиши мне при генералах полцарства, тогда и явлюсь. А то ты обманешь — знаю я тебя!
Уж так не хотелось царю, а пришлось отдать полцарства. И только поставил он при генералах на указе царскую свою печатку, как из-за пазухи у него вылетела легкая пушинка и обернулась добрым молодцем.
— Вот и я! — говорит Синяя свита.
Схватил он тот указ — да себе в карман.
Перестал с той поры царь в прятки играть.
Так и остался дедов сын без имени.
Подрос мальчик, стал на улицу ходить. Гуляет с детьми, а те не знают, как его звать. А потом сами придумали ему имя: Безымянный. У всех имена как имена, а дедов сын — Безымянный!
Приходит он раз с улицы и спрашивает у матери: — Почему это, мама, у всех имена, а у меня нету? Мать и рассказала ему, почему он остался без имени.
— Если так, — говорит сын, — то жить мне в своем селе нельзя: пойду я по свету счастья искать.
Мать в слезы:
— Ох, сынок, соколик ты мой, на кого же ты нас, стариков, покинешь?
— Как найду свое счастье, вернусь к вам, — говорит сын. Собрали отец с матерью на дорогу, что было, и пошел он себе помаленьку.
Шел, шел. приходит в большой, дремучий лес. Целый день шел он лесом, под вечер видит — стоит хатка. Зашел он в хатку, а там три седых деда живут. Поклонился мальчик дедам:
— Дозвольте, люди добрые, у вас заночевать.
Посмотрели на него деды и спрашивают:
— Ты откуда же, хлопчик, и какая беда тебя сюда привела?
Рассказал он им о себе. Деды выслушали, покачали головами и говорят:
— Если так, живи у нас. И будет тебе имя Трем-сын, это значит — будешь ты всем нам троим сыном.
Согласился мальчик и стал жить у дедов. Деды его и кормили, и поили, и всяким паукам обучали.
Прожил он так лет десять. Вырос совсем большой, захотелось ему по свету походить — ведь в лесу-то жить долго неинтересно. Вот и говорит он дедам:
— Отцы мои названые, пустите меня по свету походить.
— Хорошо, — согласились деды, — ступай.
Дали ему буланого коня и сказали:
— Будешь ты ехать этим лесом трое суток, на четвертые подъедешь к большой горе. Живет на той горе Жар-птица. Один раз разгонишься на коне — не поймаешь ее. Второй раз разгонишься — тоже не поймаешь. А третий раз как скакнешь, так и схватишь ее за хвост и вырвешь перо. Положи его в карман, коня пусти в луга заповедные, на зеленые травы-муравы, а сам ступай в стольный город к царю. У того царя все кони в коросте, и никакие лекари не могут вывести эту коросту. А ты возьмись царских коней вылечить: два раза — па заходе солнца и перед восходом — почисть их жар-птичьим пером, и станут они такие, что поглядеть любо. А если случится с тобой беда какая, выйди в чистое поле и кликни своего буланого коня: он к тебе вмиг прибежит и будет служить тебе верно.
Поблагодарил Трем-сын дедов и поехал на буланом коне по свету странствовать. Ехал он трое суток, на четвертые подъезжает к высокой, крутой горе. Смотрит — летает над ней Жар-птица. Вся так и сияет, так и горит, как солнце. Даже глаза слепит. Разогнался Трем-сын раз — не поймал. Второй раз разогнался — не поймал. Третий раз разогнался — вырвал перо из хвоста. Пустил буланого коня в луга заповедные, на зеленые травы-муравы, а сам положил жар-птичье перо в карман и пошел к царю.
Доложили царю, что вот, мол, нашелся человек, что берется царских коней вылечить.
Призывает царь его к себе.
— Ты правду говоришь, Трем-сын, иль обманываешь? — спрашивает царь.
— Правду, — отвечает Трем-сын.
— Так ступай на конюшню. Вылечишь — награжу, а не вылечишь — ласки от меня не жди.
Пошел Трем-сын на конюшню. А коней там и не счесть. И все такие заморенные, что и глядеть на них тошно.
Дождался Трем-сын вечера, выпроводил царских конюхов из конюшни, а сам принялся за работу. Одного коня жар-птичьим пером почистил, другого почистил, третьего, — половину коней перечистил. А утром, до восхода солнца, еще раз почистил их.
Приходят на другой день утром конюхи, видят — половина коней прямо загляденье! Куда и делась эта короста!
Побежали конюхи к царю, докладывают:
— Ваше царское величество, теперь ты своих коней и не узнаешь!
Царь не мог усидеть на троне, пошел сам на коней посмотреть. И правда: вылеченные кони так и блестят! Зовет он к себе Трем-сына:
— Чем тебя наградить за это?
Отвечает Трем-сын:
— Ничего мне не надо, только оставь меня в конюхах, царь. Я всех твоих копей вылечу.
Царь не перечил:
— Ладно. Будешь у меня не только конюхом, а и над всеми конюхами старшим.
И вот одолела конюхов зависть: они лет по двадцать — тридцать на конюшне служат, а этот парень только явился — уже и старшим стал над ними. Начали они между собой советоваться: что бы такое придумать, чтобы нового старшого со свету сжить? И порешили они подсмотреть, чем он коней лечит. Выпроводил их Трем-сын перед заходом солнца из конюшни, а они остались у ворот, сквозь щели подглядывают.
Достал Трем-сын из кармана перо, и вдруг вся конюшня озарилась, как от пожара…
Дождались конюхи утра, бегут к царю.
— Так. мол, и так, ваше царское величество, — докладывают. — Трем-сын не своею силой коней лечит: достал он из кармана какое-то перо, так мы думали, что вся конюшня загорится.
Зовет царь Трем-сына:
— Ты чем коней моих лечишь?
Нечего Трем-сыну таиться, он и говорит:
— Есть у меня перо Жар-птицы, им и лечу.
— Ну что ж, — говорит царь, — чем лечил, тем и лечи, лишь бы вылечил. Да только смотри конюшню мне не сожги.
Опять призадумались конюхи, как им Трем-сына со свету сжить.
— Давайте, — говорит один, — пойдем и скажем парю так: наш-де новый старшой спьяна похвалялся, что может для тебя Жар-птицу достать.
Так они и сделали.
«Ого! — думает царь. — Такой птицы ни у кого нету: будут мне все цари да короли завидовать!» Вот зовет он к себе Трем-сына.
— Правда, что ты можешь для меня Жар-птицу достать?
Пожал Трем-сын плечами:
— Нет, не могу.
— Как это так — не можешь! — рассердился царь. — Ты же вчера спьяна похвалялся, что достанешь ее! Смотри, ежели не достанешь, мой меч — твоя голова с плеч!
Пошел Трем-сын запечаленный в чистое поле, кликнул своего буланого коня:
— Конь мой добрый, конь мой милый! Где б ты ни был, а ко мне чтоб прибыл.
И вмиг прибегает к нему конь его буланый:
— Ты зачем, хозяин, звал меня?
— Беда у меня, — отвечает Трем-сын. — Посоветуй, что делать. Задал царь такую задачу, что и не знаю, как ее разгадать: хочет он, видишь, чтоб я Жар-птицу ему достал.
Говорит конь:
— Не тужи, хозяин: эта беда не велика. Скажи царю, чтоб дал он тебе на дорогу три кубка сладко-пьяных напитков и ту скатерть, которою стол застилали, когда царь венчался. И пусть запрягут в карету самых лучших коней. Когда все это будет сделано, садись да езжай к той горе. Там растет большой дуб. На том дубе Жар-птица ночует. Приедешь — расстели под дубом царскую скатерть да расставь на ней сладко-пьяные напитки. А сам спрячься и лежи. Только проснется Жар-птица, тотчас на землю слетит. Увидит она напитки и начнет их пить. Напьется и перекинется вверх ногами. А ты смотри не мешкай: заверни ее в скатерть и тащи прямо в карету. И езжай оттуда побыстрей. Обернется Жар-птица змеей, потом лягушкой, потом ящерицей, а ты ее из рук никак не выпускай.
Рассказал ему буланый конь, как и что делать, а сам помчался в луга заповедные, на зеленые травы-муравы.
Пришел Трем-сын к царю и сказал, что ему на дорогу надо. А у царя напитков-то вдосталь. Намешал он три кубка вина сладкого с пьяным, дал скатерть, запряг в карету самых лучших коней, вот Трем-сын и поехал. Приехал он под вечер к дубу, разостлал скатерть, поставил на ней три кубка вина, а сам за кустом спрятался.
Как сказал буланый конь, так все и случилось.
Завернул Трем-сын захмелевшую Жар-птицу в скатерть, сел в карету и помчался во весь опор.
Протрезвилась по дороге Жар-птица, обернулась змеей, потом лягушкой, потом ящерицей, но ничего: побушевала да опять Жар-птицею стала.
Привез ее Трем-сын в царский дворец. Развернул скатерть, и засиял весь дворец, как солнце.
— Ну, — говорит царь, потирая руки, — угодил ты мне, Трем-сын! Чем же наградить тебя за это?
— Ничего мне, царь, не надо, — отвечает Трем-сын. — Пошли меня опять на конюшню.
— Ладно, ступай на конюшню.
Начали конюхи новую думу думать, как бы им Трем-сына со свету сжить. Думали, думали, ничего придумать не могут. А тут вдруг один случай помог. Случилось в том царстве затмение. Целых три дня не светило солнце, и никто — ни сам царь, ни его мудрецы — не мог разгадать, почему три дня солнце не светит. Пришли конюхи к царю и говорят:
— Ваше царское величество, Трем-сын вчера перед нами спьяна похвалялся: вот, говорит, и царь, и все его мудрецы не могли разгадать, почему затмение было, а я могу.
Зовет царь к себе Трем-сына:
— Что это ты вчера спьяна конюхам говорил?
— Ничего не говорил, — отвечает Трем-сын, — и пьяным я не был. Это они, бессовестные, выдумали!
Рассердился царь:
— Ведь ты говорил, что можешь узнать, отчего три дня в моем царстве Солнце не светило!
— Как же можно о том доведаться? Что я, с Солнцем дружу, что ли?
— Да ты смеешься надо мной! — закричал царь. — Смотри, если не узнаешь, то мой меч — твоя голова с плеч!
Пошел Трем-сын в чистое поле запечаленный. Свистнул-крикнул своего буланого:
— Конь мой добрый, конь мой милый! Где б ты ни был, а ко мне чтоб прибыл!
И вмиг конь бежит, копытами землю бьет.
— Что, снова беда? — спрашивает.
— Беда, мой конек, ой, беда!..
Выслушал его конь и говорит:
— Не тужи, хозяин, это еще не беда. Скажи царю — пусть оп ссучит тебе клубок в три нитки: нитка золотая, нитка серебряная да нитка шелковая. Возьми тот клубок и пусти его перед собой: куда он покатится, туда и ты ступай. А прикатится тот клубок прямо к матери Солнца. Там ты и узнаешь, почему три дня затмение было.
Царь, долго не думая, ссучил клубок в три нитки, как сказал ему Трем-сын.
Вышел Трем-сын из царской столицы и пустил перед собою клубок. Докатился клубок до леса. Видит Трем-сын — бьются у дороги выдра с вороном. И так бьются, что прямо кровью заливаются. Ворон выдру клювом клюет, а выдра ворона зубами грызет. Увидали они Трем-сына.
— Куда ты, Трем-сын, идешь, куда путь держишь? — спрашивают.
— Иду к матери Солнца.
— Зачем?
— Узнать, почему в нашем царстве три дня затмение было.
— Вспомни, Трем-сын, там и о нас: доколе нам биться? Бьемся мы до полусмерти и даже не знаем, за что.
— Ладно, вспомню.
Покатился клубок дальше. Прикатился к морю. Лежит на море кит-рыба, а по ней люди ездят: даже колеи от езды повыбивали.
— Здравствуй, кит-рыба! — поздоровался Трем-сын.
— Здравствуй, Трем-сын! Куда идешь, куда путь держишь?
— Иду к матери Солнца.
— Зачем?
— Узнать, отчего в нашем царстве три дня затмение было.
— Вспомни там, пожалуйста, Трем-сын, и обо мне: доколе мне здесь лежать на одном месте? Я даже не могу на другой бок повернуться.
— Ладно, вспомню.
Покатился клубок дальше и попал в дремучую дубраву. А там, в дубраве, хатка стоит, вся обгорелая да обожженная…
Катится клубок прямо в хатку, а Трем-сын за ним следом идет. Встретила его на пороге старенькая, седая бабуля, мать Солнца.
— Трем-сын, — спрашивает его бабуля, — по доброй воле иль поневоле пришел ты сюда?
Поклонился Трем-сын старенькой бабуле:
— Поневоле, матушка. Велел мне мой царь узнать, почему в нашем царстве три дня затмение было. Ане узнаю — царский меч. а моя голова с плеч…
Разговорилась бабуля с хлопцем, и рассказал он ей, кого встречал по дороге: о выдре с вороном рассказал, о ките.
— Ладно, — говорит бабуля, — я тебе помогу. Когда вернется мой сын, я его обо всем расспрошу, а ты примечай.
Взяла бабуля воловью шкуру, завернула в нее Трем-сына и положила его в большой сундук, а сама постелила себе и сыну на сундуке постель.
Начало вечереть. И вдруг вкатилось в хату само Солнце.
— Добрый вечер, матушка! — поздоровался сын.
— Добрый вечер, сынок. Где ты ходишь, где ты все бродишь? Я одна без тебя скучаю.
— Ах, матушка, и не спрашивай! Большая у меня забота.
Дала ему мать на ужин чугун картошки да миску кислого молока. Наелся сын и лег спать на сундуке.
Мать немного полежала, потом как схватится, будто спросонок.
Сын спрашивает:
— Чего это ты, матушка, испугалась?
— Ах, сынок, приснилося мне, будто в некотором царстве было затмение света. Почему это так?
— Да, — говорит сын, — это правда. А причина тому такая. Живет в окиян-море Настасья-Красавица. Я хотел окиян-море сжечь и взять ее себе в жены. Три дня жег я его, да не сжег. Вот какая беда у меня!
Мать опять полежала немного и снова схватилась.
Сын спрашивает:
— Чего это ты, матушка, испугалась?
— Ах, сынок, приснился мне сон, будто лежит на море кит-рыба. А по нем люди на повозках ездят, даже колеи на боках повыбивали. А он, бедняга, лежит и сдвинуться не может. Тяжко ему. Почему это так, сынок?
— Это потому, — отвечает сын, — что он корабли с людьми проглотил. Выплюнет он их — тогда и сможет на другой бок повернуться.
Полежала мать немного и опять схватилась.
— Матушка, чего ты нынче все пугаешься?
— Ах, сынок, видела я во сне: выдра с вороном бьются, аж кровь течет. Отчего бы это?
— Оттого, — отвечает сын, — что выдра взяла себе в кумовья ворона, а он понес крестить дитя да потерял его. Тогда она стала его бить, а потом они и забыли из-за чего бьются. А дитя выдры живет на озере у трех верб. Пусть ворон найдет его там и отдаст ей, тогда они и перестанут биться.
Поговорили они так да и уснули.
Утром, когда Солнце вышло из дому, Трем-сын поднялся, поблагодарил добрую бабулю и пошел домой. Зашел по дороге к киту-рыбе и к выдре с вороном, рассказал им, что слыхал он от Солнца. Выплюнула кит-рыба все корабли с людьми и сразу легко перевернулась па другой бок. Нашел ворон потерянное им дитя выдры, и они биться перестали.
Пришел Трем-сын к царю.
— Ну что, Трем-сын, узнал, почему три дня не светило солнце?
— Узнал, — отвечает Трем-сын. — Живет в окиян-море Настасья-Красавица, и вот Солнце хотело окиян-море сжечь и взять ее себе в жены. Три дня жгло его, да не сожгло. Оттого и не светило оно в то время.
Обрадовался царь, что узнал наконец о причине затмения света и говорит:
— Чем же вознаградить тебя за это, Трем-сын?
— Ничего, царь, мне не надо — только хочу при своей службе остаться.
— Ладно, оставайся.
Пошел Трем-сын на конюшню и давай там конюхов бранить за их поклеп на него. А конюхи так и трясутся от злости. Собрались и опять начали думать, как бы им от Трем-сына избавиться. Один говорит:
— Пойдем, братцы, к царю да скажем ему, что Трем-сын хвастался, что, мол, может достать со дна окиян-моря Настасью-Красавицу…
Пошли к парю, так ему и сказали.
Зовет царь к себе Трем-сына:
— Ты что, Трем-сын, вчера спьяна говорил?
— Ничего не говорил, — отвечает Трем-сын. — И пьян я не был.
— Врешь! Ты говорил конюхам, что можешь достать со дна окиян-моря Настасью-Красавицу и мне привезти.
Стал Трем-сын спорить:
— Да как это можно? И само Солнце не могло ее выжечь оттуда, а я что сделаю?
— Сделаешь! — крикнул царь. — Смотри: не достанешь, мой меч — твоя голова с плеч!
Пошел Трем-сын, заплаканный, из дворца прямо в чисто поле. Крикнул-свистнул своего доброго коня. Конь бежит, копытами землю роет:
— Зачем, хозяин, меня беспокоишь?
— Беда, конек мой! Велел проклятый царь достать ему Настасью-Красавицу со дна окиян-моря. Посоветуй, как это сделать?
— Это не беда, — отвечает конь. — Скажи царю, чтоб сшил он шелковый шатер и собрал заманчивого товару: цветистых платков, лент да ленточек… Возьми все это и езжай к окиян-морю. Как приедешь, раскинь шатер да разложи в нем товары заманчивые. Настасья-Красавица будет гулять на лодке по морю. Первый раз проедет — ничего не скажет, а будет назад возвращаться — спросит у тебя: «Пан купец, какими товарами ты торгуешь?» А ты ей скажи: «Коль угодно, Настасья-Красавица, плывите к берегу, я вам все свои товары покажу». Она подплывет, а ты хватай ее за косы, сажай в карету и вези в царский дворец. А теперь прощай, Трем-сын, — говорит конь. — Если будет что надо еще, позови меня.
Как сказал добрый конь, так все и случилось.
Привез Трем-сын Настасью-Красавицу в царский дворец. Понравилась она царю.
— Ну, Трем-сын, — говорит царь, — теперь проси у меня какую хочешь награду.
— Ничего мне, царь, не надо: пойду опять на конюшню служить.
И пошел.
Сильно полюбилась царю Настасья-Красавица. Старая его жена умерла, и вот захотелось ему па молодой жениться. Настасья ему говорит:
— Кабы знала я, что придется мне выходить замуж за самого царя, то взяла б я из окиян-моря всю свою красу, а то у меня при себе и половины ее нету.
Взволновался царь, призывает Трем-сына:
— Достань со дна окиян-моря всю красу Настасьи-Красавицы!
Нахмурился Трем-сын:
— И что ты надумал, царь? Да разве можно достать красу?
Царь затопал ногами, застучал своим посохом об пол:
— Молчать! Делай, что велено! А нет, мой меч — твоя голова с плеч!
Вышел Трем-сын за город, в чисто поле. Крикнул-свистнул там своего копя буланого:
— Конь мой добрый, конь мой милый! Где б ты пи был, а ко мне чтоб прибыл!
Прибегает к нему его буланый конь:
— Ты зачем звал меня, хозяин?
— Опять не дает мне царь покоя, — говорит Трем-сын. — Хочет, чтобы я достал красу Настасьи-Красавицы. А где же достать-то ее?
Отвечает буланый конь:
— Ступай на окиян-море, там увидишь кит-рыбу. Скажи ему, чтоб выбросил он со дна моря золотой ларчик. В том ларчике утка, в утке — золотое яйцо, — это ее краса.
— Да ну ее! — нахмурился Трем-сын и направился к окиян-морю.
Долго шел он иль коротко, пришел наконец к киту-рыбе. Лежит он теперь на другом боку и беды не ведает.
— Здравствуй, кит-рыба! — поклонился Трем-сын.
— Здравствуй, Трем-сын, — отвечает кит-рыба. — Где ты бродишь, что ты ищешь?
— Да вот, — говорит Трем-сын, — пришел я к тебе за помощью. Выбрось-ка мне со дна окиян-моря золотой ларец Настасьи-Красавицы.
— Это можно. Только ты стань, братец, за семь верст от берега: если нырну я па дно, то большой прибой сделаю.
Отошел Трем-сын на семь верст от берега. Нырнул кит на дно и враз затопил весь берег.
Долго блуждал кит по дну, наконец вынес оттуда золотой ларец, подал его Трем-сыну.
Поблагодарил Трем-сын кита за услугу, открыл ларец, а утка — фырр! — и на море полетела…
Трем-сын от досады чуть не заплакал. «Вот если бы был теперь здесь тот ворон, он в беде мне помог бы!» — подумал Трем-сын.
И только он это подумал, видит — летит ворон. Погнался ворон за уткой, поймал ее над морем и разорвал на куски. Вывалилось из утки золотое яйцо и упало на самое дно моря.
Опять запечалился Трем-сын. «Вот, — думает, — если б была здесь та выдра, она мне в беде помогла бы!»
И только он так подумал, вдруг стоит перед ним выдра.
— Ты что хочешь, Трем-сын, от меня?
— Сделай милость, достань со дна окиян-моря золотое яйцо.
Бросилась выдра па дно окиян-моря. Три дня ждал ее Трем-сын.
На четвертый выплыла выдра и подала ему прямо в руки золотое яйцо.
Взял Трем-сын золотое яйцо, поблагодарил добрую выдру и назад воротился.
Разбила Настасья-Красавица золотое яйцо и на что уж была пригожа, а тут сразу вдвое прекраснее стала!
Царь погладил бороду, засмеялся.
— Ну, — говорит, — теперь будем венчаться!
— Нет, — отвечает Настасья-Красавица, — еще мы с тобой не пара.
— Отчего ж? — взволновался царь.
— Нету еще при мне моей веселости.
— Эй, позвать сюда Трем-сына! — велел царь.
Приходит Трем-сын во дворец. Настасья-Красавица говорит ему:
— Если ты умел, славный молодец, добыть меня и красу мою, то добудь еще и мою веселость.
— Где ж мне добыть ее? — спрашивает Трем-сын.
— Возьми с собой своих конюхов да ступай в заморскую пущу. Там увидишь ты хатку. А живет в ней мой брат Волк Волкович. Он тебе сделает гусли-самогуды: это и есть веселость моя. И еще возьми мой платочек: если очень захочется тебе спать, ты утри им себе глаза…
Взял Трем-сын конюхов и в путь-дорогу пустился.
Долго ли шли они, или коротко, пришли наконец вечером в ту пущу, где жил Волк Волкович.
— Зачем, Трем-сын, ты явился ко мне? — спрашивает Волк Волкович.
— Сделай мне, будь ласков, гусли-самогуды.
— А есть ли кому лучиной светить? Видишь, уже темно, а без света я их не сделаю.
— Есть.
Послал Трем-сын одного из конюхов светить. Тот светил, светил, да и задремал. Волк Волкович и проглотил его. Облизнулся и просит дать второго работника. Послал Трем-сын ему второго. Тот тоже светил, светил, да и задремал. Волк и его проглотил. Просит он третьего. И третьего проглотил. И так всех по очереди.
— А теперь, — говорит Трем-сыну, — ты свети.
Начал Трем-сын светить. Светил, светил, и вдруг так ему спать захотелось, что прямо беда. Достал он Настасьин платочек и стал глаза протирать. Поглядел Волк Волкович на плато чек и говорит:
— Ах, Трем-сын, почему ж ты мне раньше ничего не сказал? Ведь это ж платочек родной моей сестрицы Настасьи-Красавицы! Ну, для нее я и готовых гуслей не пожалею!
Вынес он готовые гусли-самогуды:
— На, неси их сестре.
Взял Трем-сын гусли, поблагодарил Волка Волковича и назад пошел.
Идет он да тихонько на гуслях наигрывает. Встречает по дороге разбойника с дубинкой в руках. Услыхал разбойник игру на гуслях-самогудах, остановился и давай плясать. Сам скачет, и дубинка скачет. И никак остановиться не могут.
— Отдай мне, — просит разбойник Трем-сына, — эти гусли: уж больно они мне понравились!
— А ты мне что за них дашь?
— Дам я тебе свою дубинку.
— А что мне с ней делать?
— Она у меня такая, что какую угодно силу сама одолеет. Ставь хоть двадцать полков войска, а дубинка моя разобьет их впрах.
Отдал Трем-сын разбойнику гусли, а себе взял дубинку. Прошел он немного и вспомнил о гуслях.
— Ах, — говорит, — что ж я наделал! Что я теперь скажу Настасье-Красавице? Эй, дубинка, беги отбери у разбойника гусли.
Дубинка — прыг, скок! — догнала разбойника и давай его дубасить.
— Отдай, — кричит, — Трем-сыну гусли-самогуды, а то я тебя убью!
Бросил разбойник гусли и скорее бежать от беды. Подхватила дубинка гусли и принесла их Трем-сыну.
Пошел он дальше. Сам на гуслях играет, а дубинка скачет.
Попался навстречу колдун. Услыхал он музыку и тоже пустился в пляс.
Плясал, плясал, аж черная борода взмокла.
— Отдай мне эти гусли, — просит колдун Трем-сына.
— А ты мне что за них дашь?
Достал колдун из кармана золотую шкатулку.
— Дам тебе вот эту шкатулку.
— А что мне с ней делать?
Открыл колдун шкатулку, а из нее как повалит войско! Выстроились целые полки. Удивился Трем-сын: вот это штука!
Тут колдун крикнул войску:
— Марш по местам!
И войско опять повалило в шкатулку.
Согласился Трем-сын и отдал колдуну гусли, а себе взял волшебную шкатулку. Пошел он с дубинкой и шкатулкою дальше. Прошло мало ли, много ли времени, опять вспомнил Трем-сын о гуслях:
— Вот у меня теперь и войско свое имеется, а кто же ему марши играть будет? Эй, дубинка, беги отбери наши гусли-самогуды!
Дубинка — прыг, скок! — побежала, отобрала у колдуна гусли. Пошли дальше с музыкой. Едет навстречу богатый купец. Услыхал он музыку и давай плясать. Сам пляшет, кучер пляшет, кони пляшут. Плясал, плясал купец, устал, снял сапоги, рубашку сбросил, а все пляшет.
Наплясался вдосталь и говорит:
— Эй, паренек, отдай мне свои гусли!
— А ты мне что за них дашь?
Порылся купец в повозке, достал скатерть:
— На тебе вот эту скатерть.
— Зачем мне она?
— Как зачем? Стоит тебе только ее где-нибудь разостлать да сказать: «Жареное-вареное, ко мне!» — и все тебе будет.
А Трем-сыну давно уже есть хотелось.
— А ну давай, — говорит, — посмотрим, чем она угостит.
Разостлал купец скатерть посреди дороги, сказал, что надо, и тут вмиг такие кушанья да напитки явились, что лучших и не надо. Наелся Трем-сын и променял гусли на скатерть.
Пошел он дальше. Вспомнил по дороге о гуслях.
— Э, — говорит, — а все ж с гуслями было идти веселей! Дубинка, верни-ка назад мне гусли!
Дубинка — прыг, скок! — подбежала к купцу и начала его дубасить:
— Отдавай гусли!
Бросил купец гусли, а сам вырвал у кучера кнут и давай гнать вовсю лошадей — от беды поскорее бежать.
Пошел Трем-сын дальше. Видит — на панском дворе плотники дом строят. Трем-сын заиграл на гуслях. Вдруг все плотники побросали топоры — и в пляс. Пляшут и смеются. Весело им стало. Наплясались вдосталь, а потом один из плотников говорит Трем-сыну:
— Вот позабавил ты нас, хлопец! А то мы всю жизнь на пана работаем и никогда не веселимся. На тебе за это от нас подарок.
И дал плотник Трем-сыну топорик.
— Зачем он мне? — спрашивает Трем-сын.
— Этот топорик не простой, — отвечает плотник. — Ты ему только прикажи, и он за ночь любой дворец выстроит. Мы его, братец, от пана прятали, а то как узнает он, отберет. Так лучше уж пускай им хороший человек пользуется.
Поблагодарил Трем-сын за подарок и пошел в столицу. Подошел он к реке, а за ней и сам царский дворец виден. Остановился Трем-сын на речном берегу и велел топорику выстроить за ночь дворец — получше царского. А сам лег спать. Встал чуть свет, видит — стоит новый дворец, да такой красивый, что лучше, пожалуй, царского. Открыл шкатулку — войско валом валит. Стало войско у дворца, ждет приказа. А тем временем разостлал Трем-сын скатерть — сам наелся, напился, войско накормил и начал на гуслях наигрывать. А войско под музыку марширует: раз-два! раз-два!
Проснулся царь, посмотрел в окно — батюшки-светы! Стоит за рекою новый дворец, лучше его, и войско под музыку марширует… Откуда все это?
Позвал он Настасью-Красавицу:
— Посмотри, душа моя, что это в нашем царстве творится… Посмотрела она и говорит:
— Это работа Трем-сына.
Послал царь за реку слугу:
— Позови мне Трем-сына!
Переправился слуга на челне через реку, передал царский приказ. Трем-сын говорит:
— Не велик барин твой царь: если хочет, сам пускай ко мне явится.
Хоть и не подобает царю самому к своему конюху ехать, да делать нечего. Сел царь в челнок с Настасьей-Красавицей, поехал на другой берег к новому дворцу.
Трем-сын встретил их как подобает: с поклоном да с музыкой. И повел показывать свой дворец. Походили они, посмотрели — все здесь Настасье-Красавице по сердцу, а царь ходит, как туча темная: не по душе ему, что у конюха такой дворец да такое войско… Думает царь, как бы ему Трем-сына извести, чтоб дворец и войско забрать себе.
Пришли на кухню. Трем-сын хотел гостей угостить. Но только достал он свою волшебную скатерть, как Настасья-Красавица выхватила у царя меч — и хвать им по Трем-сыну. Так голова Трем-сына и покатилась в угол. Тогда она изрубила его мечом на мелкие кусочки и велела поварам нагреть полный котел молока. Повара нагрели. Настасья бросила в кипящее молоко порубанного Трем-сына, потом вынула, остудила и живою водой покропила. И вмиг срослись все порубанные части! Еще раз окропила она живою водой — и Трем-сын вскочил на ноги. И стал он такой красивый да стройный богатырь, что поглядеть любо! Царь так глаза и вытаращил: вот бы ему теперь такую красоту да силу! И пристал он к Настасье-Красавице:
— Сделай и меня таким же!
— Ладно, — говорит она, — сделаю.
Схватила меч, изрубила царя на куски и бросила за изгородь собакам. А сама взяла за руку Трем-сына и повела во дворец, в палаты.
Созвал Трем-сын гостей со всех волостей, позвал отцов — родных и названных — сыграл веселую свадьбу.
И я на той свадьбе был, мед-вино пил, по бороде текло, а в рот не попало. Дали мне там смоляную лошадку, седло из лозы да гороховый кнут. Еду я назад на лошадке, вижу — овин горит. Остановил я лошадку, начал его тушить. А пока я тушил, лошадка моя от огня растаяла, седло козы поели, а кнут вороны расклевали… Оттуда пошел я дальше пешком да к вам пришел и рассказал эту вот сказку.
Ну так вот. Дремучими полесскими лесами пробирался раз вечером черт в свое болото. Был он хмурый-прехмурый: за целый день не удалось ему сделать людям никакого вреда. А какой же из него после этого черт? Теперь хоть и в ад не показывайся — засмеют его там!
Тащится черт злющий-презлющий, невеселее думы его грызут. Вдруг видит — мчится по дороге пан из Варшавы. Впереди гайдуки едут, сзади тоже, а посередине пан в карете на мягких подушках сидит. Усы торчком, как у жука-короеда, шапка с тремя рогами, сапожки красного сафьяна, пояса со шнурами витыми, золоченые… Ну, словом на сто сажен паном несет!
Загородил черт дорогу, вытаращил глаза, смотрит: ни разу на Полесье такого пугала не видывал!
— Прочь с дороги, пся крев! — закричал пан на черта и грозно зашевелил усами.
Черт ни с места.
— Объедешь, — говорит, — коли надо тебе.
Заносчив был пан, аж почернел от злости:
— Эй, гайдуки, всыпьте ему двадесте пеньть! [9]
Защелкали гайдуки кнутами и кинулись к черту. А тот взял да и перескочил через них, ухватил пана за чуб и понес его над лесами, выскалив зубы…
Летит черт и бьет паном об верхушки дерев. Где об дуб ударится пан — там вмиг вырастает пан Дембицкий, а за Дембицким — Дубицкий…
О березу грохнется — является пан Бжезинский, а за ним — Бжезовский, а за Бжезовским — Березовский…
Как грибы растут паны.
Об сосну шарахнется пан — вырастает пан Сосновский, о граб — Грабовский, об ель — Ельский, о вербу — Вербицкий, о ясень — Ясенский, об осину — Осинский…
Скакал-скакал черт с паном, прямо заморился. Поглядел, а от пана одни только кишки остались: ловко его пообтрепал!
«Что ж с ним, — думает, — делать? Не нести ж его в ад?» Взял черт да и пораструсил панские кишки по земле. И пошли от них расти паны мелкие да подпанки — Кишки, Печенки…
Так развелись паны на Полесье — сам черт посеял их на беду людям.
Пахал, пахал, уморился, пошел к телеге, — лепешкой подкрепиться.
Приходит, а тут у него из-под носа схватил черт лепешку и побежал в болото.
Обозлился дед на черта — и с кнутом за ним. Подбежал к болоту, глядь — черт в прорву провалился. Дед сгоряча тоже туда — бултых!
Попал на дно прорвы, глядь — а там большой дворец и полно в нем чертей.
Стал дед присматриваться, кто из чертей стащил у него лепешку. Да разве узнаешь: ведь все черти одной шерсти,
— Кто у вас тут старшой? — спрашивает дед у чертей.
— Да вон, — говорят, — за столом сидит.
Дед подошел к нему.
— Так и так, — рассказывает про свою обиду, — твой черт украл у меня лепешку. А у меня другой нету. Вели вернуть.
Старшой говорит:
— Ищи у молодых: старые этим заниматься не станут.
Подошел дед к куче молодых чертенят:
— А ну, раскрывайте рты!
Раскрыли рты чертенята. Посмотрел дед и увидел у одного из них во рту недоеденную лепешку.
— Вот она, моя лепешка! — говорит дед старшому.
Топнул старшой на чертенка:
— Ты зачем у деда лепешку украл? Дед — человек бедный, а ты у него воруешь. Если так, то забирай его, дед, к себе, пускай он отслужит тебе за твой убыток.
Почесал дед затылок:
— Куда мне его брать? Мне и самому есть нечего. Да и работы для него нету.
— Ничего, — говорит старшой, — оп сам себе работу найдет.
Согласился дед и взял молодого черта. «Может, — думает, — хоть в лес за дровами когда съездит».
Привел его домой. Достали они с бабою жменьку жита.
Черт говорит:
— Давайте я молоть буду.
— Да нам и самим такую малость смолоть не трудно.
— Нет, — заупрямился черт, — дайте молоть мне…
Отдали они ему жито. Начал черт молоть. Баба уже и хлеб замесила, а в жерповах муки полно. Стали дед с бабою ссыпать муку в закром. Полный закром насыпали…
Хвалит дед черта:
— Вот это работник так работник!
Поехал дед с чертом поле пахать. Черт говорит деду:
— Запрягай меня в соху вместо коня.
Запряг дед черта в соху. Повернулся тот туда-сюда и все поле вспахал.
— Что теперь будем делать? — спрашивает черт у деда.
— Земли у меня больше нету, — говорит дед.
— Так давай возьмем у пана исполу ляду: вырубим да посеем пшеницу.
Ну так они и сделали. Черт за день всю ляду вырубил, выкорчевал, вспахал и пшеницу посеял.
Хорошая выросла пшеница. Сжал черт пшеницу, связал ее в снопы, сложил в копны, и начали делить: пану половину — за землю и деду половину — за зерно да за работу.
Говорит черт деду:
— Уговаривайся с паном так: ему воз, а нам охапку.
Дед так и сказал пану. Жадный пан думает: «Это хорошо: воз — не охапка. Обману я деда!»
Наложил дед пану воз пшеницы.
— Теперь забирай свою охапку, — говорит пан деду.
— Да пускай мой помощник заберет — я уже стар, не донести мне.
— Ну, пускай помощник берет.
Закрутился черт по полю, собрал все снопы в кучу, сгреб их и домой потащил. Пан только глазами хлопает…
Дома дохнул черт на пшеницу — она вся и смолотилась. Наполнил дед полные закрома зерном.
— А теперь, — говорит черт деду, — давай коня, я за дровами поеду.
Запряг дед коня. Черт сел и поехал. В лесу без топора и пилы вырвал он с корнями самые толстые деревья, наложил воз чуть не до неба, сам сверху уселся и чмокнул на лошадь. Конек фыркнул и помчался, не разбирая пути, — по целине, по кустам, по бурелому.
Едет на четверике пан по дороге. Загляделся на диво: такой плохонький конек, а тащит воз дров, нагруженный чуть не до самого неба! А его четверик еле пустую коляску тащит.
— Эй, — кричит пан вознице, — давай меняться: забирай мой четверик, а мне отдай своего.
— Давай.
Отдал черт пану свою клячу, взял у него четверик — только его и видели.
Приезжает домой:
— Принимай, дед, коней!
У деда от удивленья и трубка изо рта выпала.
— Где ты их взял?
— Обменял на твоего конька!
— Да у меня ведь для них и сена-то нету…
— Ничего, будет сено.
Спрыгнул черт с воза, обернулся батраком и пошел к пану.
— А нет ли у вас, пане, какой-нибудь работёнки? — спрашивает черт-батрак.
— Есть, — говорит пан: — вон полон овин жита немолоченого.
Пошел черт в овин. Разложил все снопы на току, а потом как дохнул, все враз и смолотилось: лежит солома отдельно, зерно отдельно, мякина отдельно.
Посмотрел пан — чисто смолочено!
— Что ж тебе заплатить за такую работу?
— Да ничего. Дай, если не жалко, сена охапку.
Обрадовался пан, что попался такой дешевый работник.
— Вон, — говорит, — стог у речки стоит. Набери себе там охапку сена.
Пошел черт, обмотал стог веревками и потащил. Увидел его приказчик. Прибежал к пану:
— Ах, папочек, вы сказали молотильщику взять сена охапку, а он целый стог потащил.
— Вот мошенник! — разозлился пан. — Выпусти на него бодливых быков, пускай его забодают!
Выпустили быков, а черт их за рога и забросил на стог.
— Ах, ах! — кричит пан. — Натравите на него кабанов, пусть его искусают!
Выпустили кабанов. А черт и их за уши — да на стог.
И притащил все деду.
Отслужил черт год и говорит деду:
— Ну, дед, может, я тебе за лепешку уже отработал?
— Да еще как! — смеется дед.
— Так отправь меня домой.
— Ступай себе, разве я тебя держу?
Махнул черт хвостом и помчался в свое болото.
Так ли оно, или не так, но вот поехал однажды поп Кирила опять нового работника искать. Отъехал от дому верст пять, глядь — идет хлопец навстречу, за плечами.
Придержал поп лошадь.
— Куда идешь, паренек?
— Да куда глаза глядят.
— Чего так?
— Да может кто на работу наймет.
Пригляделся поп к прохожему. «Чем не работник? — думает. — Ростом, правда, не вышел, да зато дюж и плечист».
— Так нанимайся ко мне, — говорит поп.
— Чего ж не наняться, наймусь.
— А какую плату хочешь?
— Да никакой, — отвечает хлопец. — Коль отслужу у тебя год, дам разок по спине кулаком тебе и разок матушке. А коли нет — вы дадите мне по разу кулаком по спине да со двора прогоните. Вот и вся плата.
Ну, попу такой работник больно понравился. «Что ж, — подумал он про себя, — дадим мы ему с матушкой пару кулаков и спустя месяц-другой прогоним. А пока лучшего работника нету, — пусть этот побудет».
— Ладно, — говорит поп. — Я согласен. А как тебя звать?
— Гаврила.
— Ну так садись, Гаврила, на воз.
Сел хлопец на воз, и поехал поп назад довольный. Проехали с полдороги — лошадь заморилась. Аж мокрая вся, в мыле. Бока так ходуном и ходят, отдышаться не может.
— Что это с лошадью? — удивляется поп. — Едем налегке, а она больше замылилась, чем с поклажей.
— Видно, батюшка, ты ей овса жалеешь, — посмеивается хлопец.
Поп подумал: может, и правду Гаврила говорит, а того и не знал он, что новый его работник такой тяжелый.
Добрались кое-как домой. Поп дает работнику топор в руки:
— Ступай, — говорит, — Гаврила, дрова рубить.
— Да на что мне топор, — отказывается работник, — я и без него обойдусь.
Поп думает: «И глупый какой-то парень попался на этот раз! Как это можно дрова без топора рубить?»
А Гаврила подошел к поленнице, взял самое большое полено, размахнулся и гак оземь! Полено так на мелкие куски и разлетелось. Стукнул другим — и то раскололось в щепки.
Смотрит поп из окна, радуется: подходящего работничка нанял! Наутро посылает поп Гаврилу в поле. Запряг Гаврила лошадь в соху и начал пахать. Лошадь так бегом и бежит и вовсе не устает, ведь пахарь-то сам соху подталкивает.
Принес поп обед в полдень.
— Хватит тебе пахать, — говорит работнику, — обедать ступай!
Выпряг Гаврила лошадь и хлоп ее ладонью по крупу. Тут лошадь и рухнула со всех четырех копыт наземь.
Поп глаза вытаращил:
— Чего это лошадь упала?
— Да это она поваляться захотела, — отвечает работник.
Пообедал Гаврила и говорит попу:
— Пускай лошадь передохнет маленько, мы сами пахать будем.
Взялся поп за соху, Гаврила за дышло, и пошли пахать. Поп поднял полы, еле за работником поспевает; такую он ему запарку задал!
Пахали, пахали, пока и солнце зашло.
Приехали домой и спать улеглись. Вот поп и хвалится попадье:
— Ну и работник же у нас! Такого поискать — не найдешь. Ест что попало, а сила как у вола. Нынче как стукнул лошадь кулаком по крупу, так мой буланый и копыта задрал.
Выслушала матушка и говорит:
— Глупый ты, Кирила. И нашел чему радоваться! Если работник кулаком лошадь свалил, так что же с нами-то будет…
— И правда, — схватился поп за спину. — А я-то про уговор и забыл. Что же нам делать, матушка?
— Вот что мы сделаем, — советует попадья. — В наш овес медведи ходить повадились. Так ты разбуди его да скажи: «Ступай, Гаврила, коров из овса выгони. А если какую поймаешь, то домой гони». Ну, медведь его там и задерет…
Поп так и сделал. Разбудил работника и послал его в поле коров из овса выгонять.
Взял Гаврила кнут и веревку и пошел. Видит — в овсе медведи пасутся. Тут как закричит он на все поле:
— Э-гей, гей!..
Испугались медведи и — кто куда. Один с перепугу прет прямиком па Гаврилу. А Гаврила хвать его за уши, связал веревкой, хватил раз-другой кнутом и потащил на попов двор. Медведь упирается, лапами землю роет, целый ров прорыл.
Притащил его кое-как Гаврила на двор.
— Батюшка, а где корову поставить? — кричит.
Поп спросонья не разобрал и отвечает:
— Да в коровник загони!
Сказал и опять на весь дом захрапел.
А Гаврила потащил медведя в коровник. Тут медведь пуще прежнего разошелся. Весь двор изрыл, все столбы повалял. Еле загнал его Гаврила в коровник.
Пошла утром матушка коров доить, глядь — одни только объедки от них валяются, а в углу медведь храпит. Попадья с перепугу еле жива домой прибежала.
— Пошли ты своего работника ночью на мельницу! — кричит попу. — Пусть его там черти задушат…
Позвал поп под вечер работника и говорит:
— Завтра надо опару ставить, а муки у нас в доме ни жмени. Поезжай-ка, Гаврила, на мельницу.
Делать нечего. Правду говорят: нанялся, что продался. Запряг Гаврила лошадь, положил на воз мешки с зерном и поехал на мельницу.
А на мельнице той черти водились, и никто из людей ночью там не молол.
Вот приехал Гаврила в самую полночь, подошел к двери:
— Отворяй, мельник!
Черти молчат, думают, кого бы это послать дверь открыть.
Тут Гаврила трах ногой в дверь, враз ее высадил. Увидели это черти и врассыпную — кто в кусты, кто в болото…
— Эй, мельники! Куда это вы? — кричит Гаврила.
Схватил одного за загривок:
— Стой! Мели!
Черт и так и этак — никак вырваться не может. Крепко держит его Гаврила.
Начал он молоть вместо мельника.
Навалил Гаврила полон воз мешков, а всё мука из лотка сыплется.
— Ну, хватит, — говорит Гаврила мельнику, — а то лошадь не довезет.
Взвалил он мешки с мукой на телегу, и правда, не сдвинет лошадь такого воза. Что тут делать? Схватил Гаврила черта за рога, поставил его в припряжку и — айда! Дома пустил черта в хлев, а сам спать улегся.
Наутро видит поп — в хлеву черт скачет. Испугался поп, замахал крестом и бегом к попадье.
— Что делать, матушка? Нашего-то Гаврилу и черти не забрали…
Матушка развела руками.
— Что ж, — говорит, — одно остается сделать. Напиши ему бумагу да пошли к царю, чтоб пенсию тебе за три года выхлопотал… А пока оп будет в дороге, мы уложим свое добро да выедем в другое место. Вернется Гаврила назад, а нас и нету…
Поп так и сделал. Кликнул Гаврилу и говорит:
— На тебе вот эту бумагу. Бери лошадь и повозку да поезжай к царю, выхлопочи мне пенсию за три года.
Взял Таврила старую телегу, на которой сено возили, запряг медведя, черта в пристяжку и покатил к царю. Едет, только гром гремит, только пыль курит.
Приезжает он в столицу и катит прямо на царский двор. Часовые испугались, доложили царю: «Так, мол, и так, ваше величество, какой-то незнакомый хлопец из неведомого царства на медведе и черте к тебе приехал».
Царь испугался, за трон забился.
— А спросите, — говорит, — что он от меня хочет?
Вернулись часовые, спросили. Гаврила достал из-за пазухи бумагу и подает часовым. Те опять к царю — с бумагою.
А никакой пенсии царь попам не платил. Пенсию попы от архиерея получали. По чтоб не иметь дела с чертом, отсчитал царь тыщу рублей и говорит часовым:
— Отдайте их попову посланцу, да только пусть поскорее назад едет.
Получил Гаврила тыщу рублей, повернул телегу и назад. Приезжает домой. Видит — на дворе два воза стоят, а на них все поповы пожитки. «Эге! — думает Гаврила. — Видно, хозяева куда-то перебираются. Кому ж я тогда служить буду?»
Спрятал он в пуне медведя и черта, а сам распорол на одном возу мешок, высыпал сухари, залез в него и лежит.
Тем временем вернулись из комнат хозяева. Поп сел на один воз, попадья на другой — и поехали.
А надо сказать, что была попадья пудов на десять весом. Как уселась она на мешке, где лежал Гаврила, так работник и закряхтел. Прислушалась попадья — что-то под нею трещит…
— Батюшка!.. — кричит она попу. — На моем возу ось трещит. Боюсь, как бы не сломалась.
Подошел поп к возу, посмотрел — ось цела и колеса целы.
— Это ты, матушка, на сухари села, вот они и трещат.
— Да нет, Кирила, сухари твердые, а я на мягком мешке сижу!
— Сухари, тебе говорю, сухари! — заспорил поп. — Я же их сам на этот воз клал.
Поднялась матушка, развязала мешок, а там — их работник Гаврила!.. У попа с попадьей так глаза на лоб и полезли.
— Так это ты здесь, Гаврила? — говорит поп.
— А где же мне быть? — смеется Гаврила. — Где хозяин, там и работник должен быть.
Что тут делать попу? Сел он с матушкой на передний воз и — поехали.
А работник едет следом за ними на другом возу.
Поп едет да все спину почесывает:
— Что нам делать, матушка? Как от Гаврилы избавиться?
— Ничего, — говорит попадья, — избавимся! Ты только меня слушайся.
Наступил вечер. А тут как раз хорошие места пошли — озеро с крутым берегом да кусты.
— Давай, — говорит матушка попу, — тут заночуем. Мы ляжем с тобой рядом, а Гаврилу положим в стороне, к воде поближе. И только он уснет, возьмем да и бросим его в озеро.
— Хорошо, — обрадовался поп, — так мы и сделаем!
А работник все это слышал: поп был глуховат и матушка ему на ухо громко говорила.
Остановились путники на берегу озера. Поужинали и легли спать. Поп с попадьей за дорогу устали и сразу уснули как убитые. А работник пошел в кусты, разложил костер, сидит себе да греется.
Проснулась в ночи попадья и, не разобрав спросонья, бросила батюшку в озеро. Поп плюхнулся, как мешок, и пошел ко дну…
Наутро Гаврила приготовил поесть и будит матушку:
— Пора, матушка, завтракать.
Протерла попадья глаза, видит — перед ней работник Гаврила здоров и живёхонек!..
— Ты что… с того свету вернулся? — дивуется попадья.
— Так и есть, матушка, вернулся, — говорит работник.
— Ну, как там?
— Очень хорошо.
— А где ж батюшка? — оглянулась попадья.
— Да он там, где и я был, — говорит работник.
— На том свете?
— Ага. Ему там уж так понравилось, что сказывал — другую попадью себе найдет и сюда больше не вернется.
— Как так другую?! — вскрикнула попадья. — А я-то с кем буду! Нет, старый черт, я тебе все патлы повырву за этакие речи! Ишь ты, другую попадью захотел…
И как стояла, так и бухнулась попадья в озеро попа Кирилу на том свете искать.
А Гаврила запряг лошадей да и поехал своей дорогой.
Прежде медведь был таким же, как мы, человеком. Людей тогда было мало, и жили они в лесах. Охотились там на зверей и птиц. Летом собирали грибы и ягоды, копали корни растений и запасались ими на зиму. А больше всего запасались орехами и медом. Пчел было много. И водились они в дуплах да в земляных норах.
Люди искали пчел в дуплах, и кто первый находил их, тот обвязывал то дерево веревкой, и никто уже не имел права их трогать.
А жил в ту пору один человек — несусветный лентяй. Не хотелось ему самому пчел искать, вот и выдирал он чужих.
Жилось тому лентяю неплохо. Раздобрел он на чужом меде, толст сделался, как колода. Да вот беда: трудно стало ему на деревья за медом лазить.
Стал он раздумывать, что бы такое сделать, чтобы легко было на деревья лазить. Но ничего не придумал.
Проведал однажды лентяй, что живет за семью лесами, за семью болотами такой колдун, что все может сделать.
«Пойду, — думает, — к нему. Может, он сделает меня легким».
И пошел он к тому колдуну. Идет лесами, смотрит — липа перевязана. Подошел он к ней, а там дупло совсем низко и полно в нем меду.
Выдрал он мед из дупла, наелся и пошел дальше.
Идет, а тут вскоре и другая липа перевязанная с пчелиным дуплом. Выдрал он мед и из этого дупла.
Долго ли, коротко ли шел он, наконец дошел до землянки, где жил тот колдун. Постучался в землянку — никто не открывает: нету хозяина дома. Сел лентяй и сидит. Вдруг видит — перед самым носом у него липа с дуплом. Привык лентяй чужих пчел выдирать, и тут не удержался.
Только начал он драть мед да за обе щеки уплетать, глядь — и хозяин идет.
Посмотрел колдун на лентяя, покачал головой и говорит:
— Ну, человече, за такую злую работу будешь ты отныне только то и делать, что пчел драть.
И обратил колдун этого лентяя в медведя.
Вот откуда и взялся медведь. А кто не верит тому — пусть поймает медведя да сам спросит у него, так ли было оно на самом деле, как в сказке сказано.
Вот однажды повез сын отца в пущу. Жаль ему отца — сильно любил он его, да что поделаешь! Не повезешь, люди засмеют, старых обычаев, скажут, не держится. Еще из села прогонят…
Едет он невеселый, а отец и говорит ему:
— Неужто ты, сынок, меня, старого да хворого, одного в лесу бросишь?
Подумал сын, утер слезу и говорит:
— Нет, батько, не брошу. Но для людей хотя бы надо это сделать. Ночью я за тобой приеду и буду тебя до самой смерти в темной коморе держать, чтоб никто не видел.
Так сын и сделал.
Когда настала ночь, он привез из пущи отца и спрятал его в темной коморе.
А случилось несчастье — град все жито побил, и нечем было новое посеять.
Пришел сын к отцу в темную коморку, жалуется:
— Что делать? Не посеем жита — в будущем году без хлеба останемся.
Отец говорит:
— Нет, сынок, доколе я жив, без хлеба мы не будем. Слушай меня. Когда ты был еще маленький, я гумно строил. А был в том году большой урожай. Вот я необмолоченным житом гумно и накрыл. Сними стреху, обмолоти — и будет у тебя зерно на посев.
Сын так и сделал. Снял стреху с гумна, обмолотил и посеял осенью жито.
Дивуются соседи: откуда это оп зерно достал? А сын молчит, ведь нельзя же признаться, что это старик-отец ему помог.
Подошла зима. Нечего есть. Опять идет сын к отцу в темную комору.
— Так, мол, и так, — говорит, — придется с голоду помирать…
— Нет, — говорит отец, — с голоду мы не помрем. Слушай, что я тебе скажу. Возьми лопату да покопайся в хате под лавкою. Там, как был я еще молодой, закопал немного денег про черный день. Жизнь, сынок, прожить — не поле перейти: все может случится. Так я думал, так и делал.
Обрадовался сын, выкопал отцовы деньги и купил зерна.
И сам с семьей ест да еще и соседям занимает. Вот они и спрашивают у него:
— Скажи нам, брат, откуда ты хлеб достаешь?
Признался сын:
— Отец, — говорит, — кормит меня.
— Как же так? — дивуются соседи. — Ты же отвез своего отца в лес, как и все добрые сыновья!
— Нет, — говорит, — я сделал не так, как вы делаете, а оставил отца у себя век доживать. Вот зато, как пришла беда, отец мне и помог. У старых людей ума больше, чем у молодых.
Перестали с той поры сыновья отцов своих в пущу отвозить, а стали их под старость уважать да кормить.
Жили они на большой поляне, среди дремучего леса. Занимались хозяйством, охотились на диких зверей и птиц.
Старик-отец, как голубь седой, сидел и летом в кожушке и только распоряжался. И были в семье лад да любовь.
Оженились сыновья, пошли у них свои дети. Большая выросла семья. Все слушались старика-отца, и каждый делал свою работу.
Но вот спустя некоторое время умер отец. И пошли в семье нелады. Ссорятся жены братьев, одна другую поедом едят, нету согласья. И такая пошла между ними свара, что и мужья ничего поделать не могут. Кричат жены, хотят делиться.
«Ну что ж, — думают братья, — надо делиться». Начали делиться. Да дело оно не такое и легкое, как им казалось. Кое-как с криком да зыком поделили добро и скот. А как дело дошло до земли, то чуть друг друга не поубивали: никак не могут поделить свою полянку, чтоб никому не было обидно. Перессорились братья из-за земли и стали один другому врагами.
Только два младшие брата жили между собой в большом согласии: куда один, туда и другой. Не захотели они биться с братьями за землю, покинули отцову хату и пошли по свету искать другого пристанища.
Сделали братья из двух дубов большие сани, запрягли в них шесть пар волов, положили добро, посадили жен с детьми и двинулись в путь на санях по песку. А коровы и мелкий скот пошли за ними.
Протащили волы по песку дубовые сани немного да и стали, как вкопанные. А колес-то у братьев не было, и ничего о них не знали они. Ведь никуда из своего леса не только летом, но и зимою не ездили.
Начали братья отпиливать круглые колодки и подкладывать их под полозья. Катятся колодки, и сани вперед ползут. Надоело младшему брату подкладывать под полозья колодки, вот и говорит он старшему:
— Давай сделаем так, чтоб колодки сами под полозьями крутились.
И сделали они первые в тех краях колеса. Легче пошли теперь волы, так что братья и сами сели на воз. Едут и дивуются, как это они до сих пор без колес обходились.
Ехали они, ехали, доехали до большой реки. Осмотрели реку — всюду она глубокая, нигде нету удобного места, чтоб переехать вброд. А тут такая буря поднялась, что лес, словно зверь, ревет. Ломает буря деревья, как соломинки, и бросает в реку. Плывут они по реке целыми грудами.
Посмотрел на них младший брат, подумал и догадался, как перебраться через реку.
Наловили они с братом деревьев, очистили их от веток, связали бревна одно с другим и сделали крепкий плот. А когда буря утихла, втащили свой воз на плот. Сами стоят на плоту, управляют длинными жердями — баграми, и плывет себе плот, как корабль.
Увидели коровы, что волы поплыли на другой берег, кинулись в реку за ними вдогонку. Только свиньи да овцы побоялись прыгнуть в воду. Стоят на берегу, хрюкают, блеют. Вернулись братья с плотом назад и забрали их.
Так переправились все через широкую и глубокую реку.
Поехали они дальше и забрались в такую пущу, что и конца ей нету.
Начали братья прорубать в пуще просеки да гребли мостить. Да куда там! Чем дальше, тем лес все гуще и гуще, а в нем такие провалья, что и выбраться нельзя.
Старший брат заморился, ослаб.
— Останусь, — говорит он младшему брату, — я здесь, ведь силы не хватит из этого лесу выбраться.
И остался жить со своею семьей в лесу. С той поры и его самого и весь его род стали называть полещуками.
А младший брат не захотел в лесу оставаться. Был он силен, как тур, и надеялся на свою силу. Он один прокладывал просеки, гатил гребли и ехал дальше.
И до наших времен остались еще на Полесьи те просеки да гати, что понаделал младший брат.
Долго ли он так выбирался из дремучего леса, или недолго, но вот наконец стали попадаться прогалины да песчаные поляны. Поселился младший брат на этих полянах, стал их распахивать да сеять хлеб.
И с той поры прозвали его и весь его род полевиками.
А потом расселились полещуки и полевики, заняли и другие леса и поля, стали добрыми соседями.
Так живут они и теперь.
Надел мужик новую свитку, обул новые лапти и понес царю золото.
Шел он, может, неделю, а может, и две.
Приходит наконец в царскую столицу. Подошел к царскому дворцу.
— Ты куда, дядька? — спрашивает его часовой-солдат.
— К царю, служивенький.
— Зачем?
— Да вот несу ему кусок золота.
Солдат и пропустил мужика в ворота.
Подошел мужик к царским покоям. А там сам царский генерал стоит на часах.
— Куда, мужик, лезешь? — грозно закричал генерал.
— К царю, — говорит мужик.
— Зачем?
— Да копал я погреб на огороде и выкопал кусок золота. Вот и несу царю — может, он за него что даст.
— Покажи, — говорит генерал, — золото.
Показал ему мужик золото. Поглядел генерал, покрутил свои усы и говорит:
— Если уступишь мне половину того, что царь тебе за золото даст, то пропущу, а нет — ступай назад.
— Ладно, папок, дам! — говорит мужик.
Генерал доложил царю. Вышел царь, взял золото и спрашивает мужика:
— Что ж тебе, мужичок, дать за пего?
— Да ничего, царечек-паночек. Ежели есть чем угостить, то сделай милость, а то я с дальней дороги, очень есть захотелось.
Царь приказал, и слуги принесли мужику каравай белого хлеба и бутылку вина.
Поглядел мужик на такое угощение и говорит:
— Царечек-паночек! Мой дед и прадед такого хлеба не едали, такого вина не пивали, и я к этому не привычный. Нету ли у тебя солдатского хлеба да простой водки?
Принесли мужику черного солдатского хлеба и простой водки.
Наелся мужик, выпил маленько и благодарит царя.
— Ну, а что еще, мужичок, ты хочешь?
— Да ничего, царечек-паночек. Теперь дозволь поплясать в твоих покоях.
— Эй, музыку! — крикнул царь.
Явилась полковая музыка.
— Нет, — говорит мужик, — под такую музыку я плясать не умею.
— А под какую же ты умеешь?
— Под дуду.
Нашли дударя с дудой. Заиграл дударь, и как пошел мужик плясать, аж царские покои трясутся. Наплясался вволю, все лапти сбил, а потом говорит:
— Хватит!
Дударь перестал играть.
— А теперь, царечек-паночек, — говорит мужик, — есть у меня еще одна последняя просьба.
— Какая?
— Да вот я тебе здесь нашумел, нагрязнил своими лаптями, так дай мне за это сто розог.
— Зачем тебе розги? — говорит царь. — Ты же мне золото принес!
— Нет, царечек-паночек, дай розог, я так от тебя не уйду.
Ну, делать нечего. Позвал царь палачей с розгами. Положили мужика на лавку. Намочили палачи розги в соленой воде и приготовились его бить.
А мужик вдруг как закричит:
— Погоди, царечек-паночек! У меня напарник есть.
— Какой напарник?
— Да вот когда шел я к тебе, то меня один твой генерал не пускал. «Коли дашь, — говорит, — половину того, что тебе царь за золото даст, то пропущу». Я посулил ему отдать половину. Так дайте ему первому его половину — все ж он мне не ровня, я должен ему свой черед уступить.
Привели генерала. Как увидел он розги, задрожал весь, начал что-то говорить, да язык его не слушается. А мужик говорит:
— Не бойся, панок-генерал, я тебя не обижу: твою долю отдам сполна. Дайте ему пятьдесят, а потом остальные мне.
Раздели генерала, положили на скамью и начали сечь розгами.
Когда отсчитали ровно пятьдесят, мужик говорит:
— Царечек-паночек! Он тебе хорошо служит, так дай ему и мою половину. Мне не жалко.
Всыпали генералу еще пятьдесят розог. А мужик шапку в охапку — и за порог.
— Пора, сыновья, за настоящую работу приниматься. Кто из вас чем хочет заниматься?
Молчат сыновья, не знают, какую себе работу выбрать.
— Ну так пойдем, — говорит отец, — по свету походим да посмотрим, что люди делают.
Собрались и пошли потихоньку. Идут, сыновья ко всему приглядываются, думают, какую бы им работу выбрать.
Подошли к одной деревне. Видят — стоит у выгона кузница. Зашли они в кузницу. Поздоровались с кузнецом, поговорили. Старший сын даже молот взял в руки — помог кузнецу лемех выковать. А там двинулись дальше.
Подошли к другой деревне. Старший сын поглядел туда-сюда: не видать кузницы в этой деревне. Вот и говорит он отцу:
— Почему бы и тут кузницу не поставить? Я бы мог кузнецом остаться. Эта работа мне нравится.
Обрадовался отец: нашел, думает, старший сын себе средство к жизни!
— Ладно, — говорит, — будь кузнецом в этой деревне.
Поставил он сыну кузницу, тот и начал кузнечным делом заниматься. И люди хвалят его, и сам он своей работой доволен.
А младший сын сколько ни ходил, никак себе работу по вкусу не найдет.
Идет он раз с отцом мимо луга. Видит — пасется на лугу вол. А деревня далеко, и пастуха не видать.
— А не начать ли мне, батька, волов красть? — говорит сын. — Работа эта легкая, и каждый день мясо будет. И сам растолстею, как вол.
— Кради, — говорит отец. — Затем я тебя и вожу, чтоб ты себе постоянное занятие выбрал.
Взял сын вола и погнал домой. А отец говорит:
— Подожди меня возле леса — мне надо еще в эту деревню заглянуть: там один мой знакомый живет…
Гонит сын вола да все, как волк, оглядывается, нс бежит ли кто за ним. Пока до леса добрался, порядком перетрусил. Аж тошно от страха стало.
Подождал он у опушки, пока отец воротился, и погнали они вместе вола домой.
Зарезали дома вола, сияли с него шкуру и стали мясо варить. Наварили, а отец и говорит сыну:
— Вот что, сынок, давай-ка сначала снимем мерки да посмотрим, кто из нас от этого вола раздобреет.
Взял он шнурок, смерил шею себе п сыну и завязал узелки.
Сели за стол. Отец ест спокойно, а сын всё на двери поглядывает: не идет ли кто вола искать? Залает собака, пройдет или проедет кто мимо хаты — сын хватает мясо и в чулан прячется. А у самого руки и ноги дрожат… И пошло так день за днем.
Съели они наконец вола. Вот отец и говорит сыну:
— А теперь давай шеи мерить: кто ж из нас раздобрел?
Померяли — у отца шея вдвое потолстела, а у сына вдвое похудела.
Удивляется сын:
— И чего оно так?
— А оттого, что ты краденого вола ел, — говорит отец.
— Так и ты же ел краденого!
— Нет, я хозяину уплатил за вола и ел, как своего. Потому-то я и потолстел. А ты как сядешь за стол — страх тебе сразу на шею прыг и душит! Оттого она и худеет. Краденым, брат, сыт не будешь!
Было это еще во время панщины. И злые же были папы! Не люди, а зверье. Попадешь к такому вот папу, и хоть ложись да помирай: ничем ему не угодишь. И правду говорят: «Черта няньчить — не уняньчить».
Так вот и пан. Уж ты ему как стараешься и работаешь хорошо, а он все покрикивает: «Не так, негодяи, не так, оборванец, не так, пся крев!» и ест тебя поедом, издевается, презирает. А чуть что не угодишь, живьём шкуру сдерет.
Ой, тяжко, как тяжко было жить при папах!
Так вот. Был в одном поместье такой злой паи. И чего он только нс вытворял! Как только над людьми не измывался. Не одного до смерти запорол. А своих крепостных п за людей вовсе не считал.
Велел раз поганый этот пан, чтобы все, у кого были волы на продажу, приводили бы их только к нему на панский двор. Расставил по краям села стражу и не дозволял проезжать туда ни одному купцу. А ежели приведет кто на панский двор вола на продажу, так пан посмотрит и скажет:
— Ты что это привел, осел? Ведь это ж не вол, а козел!
И заплатит, как за козла. А кто вздумает ему перечить — пошлет того на конюшню и всыплет розог.
Долго мучились люди с таким поганым паном, долго терпели, да что поделаешь, кому пожалуешься? Ведь паны-то всюду тогда заседали — ив судах, и в поместьях.
Но нашелся, наконец, один человек, что отплатил пану за все людские обиды да слезы.
Был это смышленый да удалый парень, звали его Римша. Рано он осиротел, но и один кое-как обзавелся хозяйством. Гордый был парень Римша. Никто не отваживался его пальцем тронуть.
Вот привел раз Римша на панский двор вола продавать. Вышел пан на крыльцо и говорит:
— Что ж это ты привел, осел? Это же не вол, а козел!
Оглянулся Римша, видит — никого кругом нету, показал папу хворостину и спрашивает:
— Что это, пане: береза или лоза? Я же тебе привел вола, а не козла!
И давай хлестать пана хворостиной. Бил, бил, пока рука не заболела.
— Вот тебе, — говорит, — за то, что ты над людьми измываешься! Коль одужаешь, то дожидайся меня еще в гости.
Сказал так Римша, оставил вола и в лес убежал.
Нашли дворовые люди пана без памяти — так отлупил его Римша. Только на третий день опамятовался пан.
— Поймать мне Римшу! — велел он слугам.
Да где там! Его и след уж простыл. Были прежде леса дремучие, темные. Живи себе в них сколько хочешь, никто тебя не найдет.
Идет день за днем, а пан никак одужать не может. Каких только докторов не звали — а толку никакого: видно, здорово-таки отбил ему Римша печенки.
А тут вскоре приезжает в поместье новый доктор с целым сундуком разных лекарств. Позвал к себе пан нового доктора, угощает его и просит, чтоб полечил его.
— Хорошо, — говорит доктор, — я пана вылечу. Надо только баню натопить.
Затопили слуги баню. Повел доктор пана в баню, посадил его на полок и велел за жердину держаться обеими руками. А сам стал натирать его разными мазями.
Сидит пан, за жердину держится да только покряхтывает.
Да недолго кряхтел он. Достал вскорости доктор из кармана сыромятный ремень, привязал им к перекладине панские руки и заткнул ему кляпом рот. Потом взял хворостину и говорит:
— Что это, пане: береза или лоза? Я же продал тебе вола, а не козла!
Видит патт, что это сам Римша, а не доктор, и хотел было закричать, да не может — во рту кляп!
Вертится пап, как вьюн па горячей сковородке, а Римша лупит его по чем попало. Чуть было всю кожу с пана не содрал. Потом сел на копя и поехал. Только его и видели.
Долго хворал пан. Все думали, что уже конец ему. Да злого-то и смерть не берет: по весне пан одужал и задумал за границу, на воды, ехать. Начал он собираться, а тут как раз денег не хватает. Вот и порешил пан продать лес. Объявил о том, и стали купцы наезжать, лес смотреть. Рядились-рядились, да никак не могут в цене сойтись: пан, вишь, скупой был и больно дорожился.
Приехал однажды в поместье какой-то очень па вид богатый купец. Повел его пан лес осматривать. Пан хвалит лес, хочет подороже взять с купца, а тот все поддакивает ему и ведет его дальше в гущину. Забрались они в такие дебри, что и свету белого не видать. Вот купец и давай руками сосны обхватывать, саженем толщину мерить. Обхватил и пан одну сосну.
— Вот смотри, — говорит, — какое бревнище! Прямо золото, а не лес.
А купец вынул из кармана ремень да и привязал пана к сосне. Потом вытащил из-под полы хворостину, показал пану и спрашивает:
— А что это, пане: береза или лоза? Я же тебе продал вола, а не козла!
И начал пана лупить… Бил, бил, сколько влезло, да так и бросил его к сосне привязанного.
Весь день простоял пан у дерева, пока не нашли его там дворовые люди.
С год, почитай, после того провалялся пан, а все никак не одужает.
Опять советуют ему доктора на воды ехать. Продал пан лес, зерно, скот. Набрал много денег и собрался за границу ехать, на воды.
А Римша все за паном следит. Доведался он, по какой дороге пан будет ехать, и устроил на него засаду: расставил на три гона один от одного двух верхоконных с хворостинами.
Подъезжает пан к первому хлопцу, а тот тряхнул издали хворостиной и кричит:
— Что это, пане: береза или лоза?
— Держи его, держи! — кричит пан кучеру. — Это ведь Римша!
Кучер хвать ножом по постромкам, сел на пристяжную и погнался за хлопцем.
Только он скрылся из глаз, подъезжает к панской карете другой такой же хлопец. Замахнулся издали хворостиной и говорит:
— Что это, пане: береза или лоза?
— Хватай его, хватай, негодяя! — кричит пан лакею. — Это ведь Римша.
Вскочил лакей на вторую лошадь и помчался за хлопцем. Остался пан в карете один. Вдруг откуда ни возьмись перед ним Римша. Вынул он из-под полы хворостину, тряхнул ею и спрашивает:
— Что это, пане: береза или лоза? Я же продал тебе вола, а не козла!
Избил Римша пана, забрал у него деньги и ушел в лес, в свою землянку.
Много добра потом сделал Римша бедным людям: и деньгами им помогал, и от злых панов выручал.
Еще и поныне в дремучем лесу между Запольем и Новоселками[10] стоит гора. Называют ее Римшиной горою. Говорят, там и жил гордый и смелый парень Римша.
Ну так вот, был, значит, в одном селе такой знахарь. Знали его не только во всей околице, а и в целой округе. И никто не смел перечить ему, чтоб не накликал он какой беды.
А жил в том селе один смелый человек. Звали его Тодор. Много он по свету походил, где только не бывал, чего только не повидал.
— Голову морочит вам этот знахарь, — говорит Тодор соседям. — Ничего он не знает и не ведает.
— И что ты говоришь! — не верят соседи. — Гляди, как бы не наслал он на тебя беды…
— Ну так сами увидите, правду ли я говорю, или нет.
Пошел Тодор в свое жито и сделал закрутку. Спустя несколько дней приходит он к знахарю.
— Так, мол, и так, — говорит, — какой-то злодей сделал на моем жите закрутку. Боюсь, как бы не случилось чего дурного. Сходи вырви. Ты ж с нечистью этой водишься. Я заплачу тебе, чем хочешь.
Услыхал знахарь про плату и охотно согласился. Пошли они на поле. Поглядел знахарь издали на закрутку и говорит:
— Уж больно страшная закрутка. Так просто я к ней и сам боюсь приступиться.
Снял он рубаху, чтоб напустить на Тодора больше туману, да и пополз па карачках к закрутке.
Ползет знахарь да все покряхтывает, очень, мол, страшную закрутку кто-то сделал: видно, чтоб помер хозяин.
Подошли туда и Тодоровы соседи поглядеть, как будет знахарь страшную закрутку вырывать.
Тут Тодор, не долго думая, уселся верхом на знахаря, вынул из-под полы дубинку и давай дубасить обманщика.
— Уж я тебе, шельмец, покажу эту страшную закрутку! Я ж ее сам и сделал!
Вопит знахарь на всю глотку, а Тодор дубасит его по чем попало. Бил, бил, а потом и спрашивает:
— Ну, будешь добрым людям головы морочить?
— Нет, — стонет знахарь, — только отпусти меня живым.
Отпустил Тодор знахаря, поднялся тот да наутек — и от рубашки отказался.
Испугались соседи, решили, что знахарь сживет Тодора со свету: он-то ведь может все сделать… Но проходит педеля, вторая, и живет себе Тодор да плюет на знахаря.
А знахарь кряхтел, кряхтел, да и окачурился — видно, Тодорова дубинка была посильней его колдовства.
— Лентяйка ты! — кричит он на нее. — Я и пашу и кошу, а ты даже обед ленишься мне в поле принести!
— Да у меня работы дома побольше, чем у тебя в поле, — говорит жена. — Когда ж мне носить тебе еще обед?
Не верит муж жене:
— И какая там дома работа! С такою работой я шутя управлюсь.
Рассердилась однажды жена:
— Коли так, — говорит, — я поеду пахать, а ты дома оставайся.
Обрадовался муж:
— Ладно. Теперь ты увидишь, кто из нас правду говорит! Пахать — это не горшки в печи переставлять.
Собралась жена в поле и говорит мужу:
— Ты только смотри ж, чтобы всю работу сделал.
Муж окинул глазом хату:
— Да какая тут работа?
— Вон, видишь, опара в деже?
— Вижу, — отвечает муж.
— Так вот, намели на жерновках муки, замеси тесто, посади хлебы в печь.
— Ну, это работа легкая, — махнул муж рукой. — Еще что?
— Сбей масло.
— И это дело нетрудное. Что еще?
— Смотри за телятами на выгоне, чтобы шкоды не наделали. Обед свари да за наседкой поглядывай, чтоб с решета не слетела, а то яйца остынут.
Рассказала жена мужу, что ему дома делать, собралась да и поехала в поле. А муж топает по хате, сам про себя ухмыляется: «Я не только эту работу сделаю — еще выспаться успею».
Закурил он трубку и принялся молоть муку. А чтобы работа лучше спорилась, привязал к поясу маслобойку со сметаной. Крутит жерновки, а сам из стороны в сторону покачивается, ну сметана — бултых, бултых! — на масло сбивается.
Спорится работа!
А тут вдруг соседские дети как закричат под окном:
— Дяденька, а ваши телята в овес залезли!
— Ах, чтоб их волки заели! — крикнул мужик и бросился на выгон.
А маслобойка — бац, бац! — его по коленям. Пробежал он немного и повалился, как сноп, наземь. Крышка с маслобойки соскочила, и вся сметана пролилась.
Поднялся мужик, плюнул со злости и побежал дальше. Выгнал телят из овса, пригнал их домой.
— Не хотите, — говорит, — пастись на выгоне, так стойте ж в хлеву голодные!
Вернулся мужик в хату. Глядь, а там вместо него рябая свинья хозяйничает: рассыпала всю муку, опару поела и согнала с решета наседку.
Выгнал мужик свинью вон, стал посреди хаты и почесывает затылок: что теперь делать? Надо, думает, хоть яйца спасти, а то, как остынут, тогда и цыплята не выведутся, — достанется ему на орехи от жены… Покрутился туда-сюда — нету курицы.
Сел мужик с горя сам на решето. «Как вернется наседка, — думает, — тогда и слезу, стану обед варить, а ее посажу».
Проезжал той стороной казак и зашел в хату воды напиться. Увидал мужика на решете.
— Ты что делаешь? — спрашивает.
— Да цыплят высиживаю.
— Кто ж это тебя, беднягу, на решето посадил?
Рассказал мужик про свою беду: как он дома хозяйствовать остался и как не повезло ему.
Посмеялся казак, а потом давай его плеткой хлестать… Бьет и приговаривает:
— Вот тебе за твою глупость! Жена поле пашет, а ты что делаешь?
Вертелся-вертелся мужик да и подавил все яйца. Видит — дело плохо. Спрыгнул с решета, забрался с перепугу на чердак и спрятался в короб с перьями. А казак напился воды и поехал дальше. Сидит мужик в перьях, дрожит от страху.
А приехали на ту пору в гости женины родичи. Входят они в хату. Посмотрела теща на непорядки в доме и говорит старику:
— И не диво, что зять с нашей дочкою ссорится! Видно и правда, что лентяйка она.
— Коли так, — говорит старик, — то отдадим лучше гостинец не дочке, а зятю!
Мужик все это слышит с чердака. «Какой же они, — думает, — гостинец привезли?»
Перегнулся он из короба, чтоб посмотреть на гостинец, а короб — бу-бух! — и полетел вниз с мужиком вместе.
Услыхали старик со старухою грохот, выбежали в сенцы и увидели там мужика в перьях.
— Черт! Черт! — закричали они в один голос.
Начала старуха креститься, а старик схватил кочергу и давай черта дубасить.
— Ишь куда, нечистая сила, повадился!
Поднялся мужик и бросился на огород. Спрятался там в конопле и сидит ни жив ни мертв, побитые бока чешет.
Воротилась вечером с поля жена. Старики говорят ей:
— Ну, теперь будешь ты жить с мужем в ладу.
— Почему? — спрашивает дочка.
— Да мы выгнали черта из вашей хаты. Это он, проклятый, вас ссорил!
И правда — перестал с той поры муж называть жену лентяйкой.
Пошел бедняк за водою на речку. Набрал полные ведра, назад возвращается. Глядь — лежит в кустах телочка. Да такая слабая, плохенькая, что сама и не подымется.
Принес бедняк домой воду и рассказал жене о телочке.
— Так возьми ее, — говорит жена.
Вернулся он на речку, взял телочку и домой принес.
— Давай, — говорит жене, — зарежем ее: будет чем гостей угостить.
Понравилась жене телочка — такая пестренькая, белолобая. — Нет, — говорит она, — пускай лучше растет.
— Да она ведь совсем слабенькая. Видно, кто-то ее бросил, чтоб в коровнике не околела.
— Ничего, может, и выходим ее. Подрастет дочка — будет ей молоко.
Послушался муж жену, и стали они телочку выхаживать.
Окрепла телочка, растет как на дрожжах. И дочка тоже как на дрожжах растет. Да такая умница вышла, что и старики охотно ее слушаются.
Выкормилась из пестренькой, белолобой телочки славная корова.
Подросла девочка, исполнилось ей семь лет, стала сама корову пасти.
Засмотрелся однажды богатый сосед на бедняцкую корову.
— Откуда она у тебя? — спрашивает.
Бедняк и рассказал ему все как было.
— Эге, — говорит богатей, — так это ж моя телочка! Это я ее выбросил — не думал, что она на ноги подымется. Нет, тогда я заберу свою корову назад…
Запечалился бедняк.
— Ведь я ж ее выкормил, — говорит он. — Теперь она моя.
Не соглашается богатей:
— Не отдашь по-хорошему — пойдем к пану судиться.
Что делать? Пошли судиться к пану.
Богатей подал пану руку, поздоровался: известно, богатый с богатым свои люди. Пан ему говорит:
— Садись.
Сел богатей в кресло, а бедняк у порога стоит, снял шапку. Пан на него и не смотрит.
— Ну, что скажешь? — спрашивает он богатого.
— Да вот, пане, какое дело вышло, — начал жаловаться богатый. — Семь лет назад забрал этот человек мою телку, а теперь не отдает.
Выслушал пан и бедняка, а потом говорит им:
— Хорошо. Суд мой будет таков. Задам я вам три загадки: «Что на свете жирнее всего?», «Что на свете слаще всего?», «Что па свете быстрее всего?» Кто отгадает, у того и корова останется. А теперь ступайте домой, пораздумайте. Завтра приходите с отгадками.
Вернулся бедняк домой, сел и плачет.
— Чего ты, тата, плачешь? — спрашивает дочка.
— Да вот хочет богатый сосед корову у нас отобрать, — отвечает отец. — Пошли мы с ним к пану на суд, а тот задал нам три загадки. Кто из нас отгадает, у того и корова останется. Да где ж мне отгадать те загадки!
— А какие, тата, загадки? — спрашивает дочка.
Отец сказал.
— Ничего, тата, не печалься, — говорит дочка. — Ложись спать. Утро вечера мудреней: завтра что-нибудь да придумаем.
А богатей пришел домой и радуется.
— Ну, баба, — говорит он жене, — будет корова наша! Только нам надо с тобой отгадать три загадки: что на свете жирнее всего, что слаще всего и что быстрее всего?
Подумала жена и говорит:
— Вот диво! Да тут и отгадывать-то нечего. Пет ничего на свете жирнее моего рябого борова, слаще липового меда наших пчел, а быстрее нашего гнедого жеребца никто бежать не может: ведь он как помчится, так и ветер его не догонит!
— Правда, — согласился муж, — я так пану и скажу.
Наутро приходят богатый с бедным к пану.
— Ну что, отгадали мои загадки? — спрашивает пан.
Богатый вышел вперед:
— Да тут и отгадывать-то нечего: нету на свете никого и ничего жирнее моего рябого борова, слаще липового меда моих пчел и быстрее моего гнедого жеребца.
— А ты, — спрашивает пан у бедняка, — отгадал?
— Отгадал, пане: нет ничего жирнее земли — ведь она нас всех кормит; нет ничего слаще сна — хоть какое случилось горе, а уснешь, все позабудется, и нет ничего быстрее людских мыслей: ведь сам ты еще здесь, а мысли уже далеко-далеко.
Правильно отгадал бедняк! И пришлось пану присудить ему корову.
— Кто это тебя научил так отгадывать мои загадки? — спрашивает он у бедняка.
— Моя дочка-семилетка, — говорит бедняк.
Удивился пан: не может быть, чтоб какая-то малолетняя бедняцкая дочь отгадывала его загадки! Решил он посмотреть на умную девочку. Приехал однажды к бедняку, а тот как раз в это время был в поле. Встретила пана дочь-семилетка.
— Девочка, — спрашивает пан, — к чему мне лошадей привязать?
Посмотрела девочка на сани и па повозку, что стояли на дворе, и говорит:
— Можешь к зиме привязать, а можешь и к лету.
Пан так глаза и вытаращил: как это можно привязать лошадей к зиме или к лету? Смеется, видно, над ним девчонка!
— Ну, хоть к саням привяжи, хоть к повозке, — пояснила девочка недогадливому пану.
Видит пан, бедняцкая дочка и вправду очень разумная. Обидно это пану. Услышат люди, что она умнее его, тогда хоть беги из поместья.
Поговорил пан с девочкой и поехал, а ей сказал, чтоб отец пришел к нему вечером.
Пришел бедняк вечером к пану.
— Что ж, — говорит пан, — умна твоя дочка. А я все же умнее ее.
Дал пан бедняку решето с яйцами:
— На, отнеси это дочке да скажи, чтоб она посадила на них наседку и вывела мне к утру цыплят на завтрак. А не выполнит Этого — велю бить кнутом.
Пришел бедняк домой пригорюнясь. Сел на лавку и плачет.
— Ты чего, тэта, плачешь? — спрашивает дочка.
— Да вот, доченька, какая беда: задал тебе пан новую загадку.
— Какую?
Показал отец решето с яйцами:
— Сказал, чтоб ты посадила на эти яйца наседку и вывела ему к утру цыплят на завтрак. А разве можно это сделать?
Дочка подумала и говорит:
— Ничего, тата, завтра что-нибудь да придумаем. А пока что возьми, мама, эти яйца да изжарь на ужин яичницу.
Утром говорит дочка отцу:
— На тебе, тата, горшок, ступай к пану. Скажи, чтоб он за день ляду вырубил, выкорчевал да вспахал, просо посеял, сжал и обмолотил да в этот горшок насыпал — цыплят кормить.
Пошел отец к. пану, подал ему пустой горшок и сказал все, что дочка велела. Подкрутил пан усы и говорит:
— Умная ж у тебя дочка, а я все же ее умней.
Взял он три льняных стебля, подал их бедняку:
— Скажи дочке, чтоб она к утру этот лен вытеребила, спряла, соткала и сшила бы мне из пего рубашку.
Вернулся отец домой пригорюнившись. Дочка спрашивает: — Что сказал тебе пан?
Подал отец ей три льняных стебля и рассказал, что пан загадал.
— Ничего, — отвечает дочка, — ложись, тата, спать: завтра что-нибудь да придумаем.
Наутро дает дочка отцу три кленовые палки и говорит:
— Отнеси их пану да попроси его посадить их, за одну ночь вырастить и сделать из них станок для тканья, чтоб было на чем полотна ему на рубашку наткать.
Пошел бедняк к пану, подал три палки и сказал так, как дочь научила.
Покраснел пан и говорит:
— Умная ж у тебя дочка — ничего не скажешь. А я все же умнее ее! Так вот передай ей, чтоб она не пешком пришла ко мне, не на лошади приехала, не голая, не одетая и принесла б мне подарок, да такой, чтобы я не мог принять его. Если она все это сделает, то приму ее в дочери — вырастет, паньею будет! А не сделает — плохо ей придется…
Вернулся отец домой пуще прежнего запечаленный.
— Ну, что ж тебе, тата, пан сказал? — спрашивает дочка.
— Да вот, доченька, наделала ты беды и нам и себе своими отгадками…
И рассказал ей отец, что пан загадал.
Засмеялась дочка:
— Ничего, тата! Как-нибудь обманем пана и на этот рад. Только поймай мне живого зайца.
Пошел отец в лес, поставил капкан и поймал зайца.
Дочка сняла рубашку, набросила на себя вместо платья рыбачью сеть, села верхом на палочку и поехала с зайцем к пану.
Пан стоит на крыльце, видит — опять перехитрила его бедняцкая дочка! Разозлился он и натравил на нее собак — думал, что они разорвут умницу. А девочка выпустила из рук зайца — собаки и кинулись за ним в лес.
Подошла она к пану.
— Лови, — говорит, — мой подарок: вон он в лес убежал…
Пришлось пану взять умную девочку в дочери.
Поехал пан вскоре за границу, а девочке сказал:
— Смотри ж без меня не суди людей моих, а то плохо тебе придется.
Осталась девочка одна в усадьбе.
И случилось в то время такое дело. Пошли два мужика на ярмарку. Один купил телегу, а другой кобылу. Запрягли кобылу в телегу и домой поехали. По дороге остановились отдохнуть. Легли и уснули. А проснулись, глядь — бегает у телеги молодой жеребеночек. Дядьки заспорили. Тот, чья телега была, говорит: «Жеребенок мой — это моя телега ожеребилась!» А тот, чья кобыла, на своем настаивает: «Нет, жеребенок мой — это моя кобыла ожеребилась!»
Спорили, спорили и порешили ехать к пану на суд.
Приехали, а пана нет дома.
— Рассуди хоть ты нас, — просят дядьки приемную панскую дочку.
Узнала девочка, какое у них дело, и говорит:
— Пусть тот из вас, чья кобыла, выпряжет ее из телеги и поведет под уздцы, а тот, чья телега, пускай тащит ее на себе в другую сторону. Да кем жеребенок побежит, тот и будет его хозяином.
Так дядьки и сделали. Жеребенок побежал за кобылою, на том спор у них и окончился.
Вернулся пан из-за границы и узнал, что умная девочка без него судила. Рассердился он, поднял крик:
— Что ж ты меня не послушалась? Теперь ты мне не дочка. Возьми себе из поместья что пожелаешь и ступай домой, чтоб я тебя больше не видел!
— Хорошо, — говорит девочка. — Но мне хочется на прощанье тебя вином угостить.
— Угости, — буркнул пан. — Только поскорей.
Напоила его девочка вином, пан и уснул без памяти. Тогда велела она слугам запрячь лошадей, положила пана в карету и повезла домой. Дома с отцом вынесла его из кареты и перенесла в сени на кучу гороховины.
— Вот тебе, — говорит, — постель вместо перины. Отлеживайся себе.
Проснулся наутро пап, по сторонам озирается: где же это он? Увидал свою приемную дочку и спрашивает:
— Почему я тут, в грязной мужицкой хате лежу?
— Ты сам так захотел, — смеется девочка. — Ты мне сказал: «Бери себе из поместья что пожелаешь и ступай домой». Я и взяла тебя. Вставай, бери топор и мотыгу да иди вместо отца панщину отбывать. Ты мужик крепкий, будет работник из тебя неплохой.
Услыхал это пан, вскочил на ноги и так махнул назад в свое поместье, что только его и видели. Даже от лошадей с каретою отказался.
Собрали они кое-как денег. Пошел дед на ярмарку, купил буланого конька и ведет домой.
Встречает по дороге пастухов, что пасли волов.
— Здравствуй, дед! Где был? — спрашивают пастухи.
— На ярмарке.
— А что купил?
— Коня.
— Давай, дед, менять коня на вола: у нас волов много, а коня нету.
Подумал дед: вол тоже в хозяйстве пригодится.
— Ладно, — говорит, — давайте меняться.
Отдал дед пастухам коня, взял себе вола и ведет его домой. Встречает по дороге пастухов, что пасли овец и баранов:
— Здравствуй, дед! Где был?
— На ярмарке.
— Что купил?
— Коня.
— А где он?
— Променял на вола.
— Давай меняться: ты нам вола, а мы тебе барана.
— Ладно: баран тоже в хозяйстве не лишний.
Взял дед барана за рога и ведет домой.
Встречает по дороге пастушков, что пасли индюков.
— Здравствуй, дедуля! Где был?
— Па ярмарке.
— А что купил?
— Коня.
— А где ж конь?
— Променял на вола.
— А где вол?
— Променял на барана.
— Бери у нас индюка за барана.
— Ладно: индюк тоже в хозяйстве не лишний.
Отдал дед пастушкам барана, сам взял индюка под мышку и пошел дальше.
Приходит в деревню. А на улице дети играют, ездят на кочергах. Подбежали к нему дети:
— Здравствуй, дедушка! Где был?
— На ярмарке.
— А что купил?
— Коня.
— А где конь?
— Променял на вола.
— А где вол?
— Променял на барана.
— А где баран?
— Променял на индюка.
— Ой, дедушка, отдай нам индюка за кочергу: мы с индюком играть будем!
— Ладно, — говорит дед, — давайте кочергу.
Взял дед кочергу и понес домой.
Проведала обо всем баба, схватила дедову кочергу и давай его бить. Била, била — кочерга сломалась.
Кончилась и сказка.
Нашелся какой-то добрый человек, поставил подпорки к бабкиной хатке и завалинкой ее обложил. И стоит она, не зная, па какой ей бок повалиться. По-собирает бабка щепок, растопит печку да и греется себе у огня. Понятно, старому человеку и летом-то холодно. Коли есть что, то поест, а нету — и так обойдется.
А проезжал раз через то сельцо пан. Увидел он знакомую бабку и удивился.
— Ты жива еще? — спрашивает.
— Жива, паночку. Не идет за мной смерть.
— А сколько ж тебе лет?
— Да я своим годам и счету не ведаю.
— А как живется тебе?
— Да какое ж мое житье-то! Чем так жить, так уж лучше сгнить: работать не в силах, а дети и внуки все давно поумирали. Одна я теперь на свете, как во поле былинка. Некому и воды подать. А не помог бы ты, паночку, чем-нибудь старому человеку?
А пан был скупой. Не было еще того, чтоб помог он кому-нибудь в беде. Подумал он и говорит:
— Чего ж ты, старая, не шепчешь или не ворожишь?
— Да не умею я, панок.
— Так я тебя научу.
— Что ж, научи, голубь, научи, чтоб не задаром мне на свете жить.
Наклонился пан к бабкиному уху да и говорит:
— Как позовут тебя к больному, ты подуй на пего немного да шепчи: «Сигала жил, сигала нет». Пошепчи так вот маленько, дай попить из бутылочки, он и одужает. А не одужает, так сигал его забери.
Поблагодарила бабка пана да и начала шептать, как он научил ее.
Пошла молва по околице, что объявилась такая, мол, бабка шептуха, что очень хорошо лечит и людей и скот. Да не только лечит, а и все угадывает.
И повалил к той бабке народ отовсюду. Несут и везут ей всякое добро.
Живет теперь бабка и помирать не хочет.
А выехал однажды пан на охоту. День был холодный. Долго гонялся пан за зайцами, кричал на ветру во всю глотку, ну и случись в горле у пего болячка.
Пан и к тому, и к другому доктору — никто той болячки вылечить не может. А она вот-вот задушит его.
Жена говорит, что надо, мол, шептуху позвать, а пан и слушать о том не хочет: он-то ведь знает шептуху эту!
Терпел он, терпел, наконец не выдержал да и согласился бабку позвать.
Привезли бабку, а пан уже еле дышит. Вот и принялась бабка скорей дуть да шептать: «Сигала жил, сигала нет»…
Слышит пан, что бабка шепчет то, чему он в шутку ее научил, и одолел его смех. А бабка ни па что вниманья не обращает — шепчет: «Сигала жил, сигала нет»…
Слушал-слушал пан, а потом как захохочет — тут болячка в горле и лопнула…
Опамятовался пан, стал бабку благодарить, что спасла она его от смерти.
— Ты это так все и лечишь, как я тебя научил? — спрашивает пан.
— Ага, панок, вот так и лечу.
— Ну, а как же ты угадываешь?
— Да как случится…
— Так угадай, что я сейчас думаю.
Посмотрела бабка пану в глаза и говорит:
— Думаешь: заплатить ли мне за шептанье или нет?
Пан засмеялся:
— А чтоб тебе, бабка, пусто было: как же это ты угадала?
— Да это, пане, каждый ведь угадает, кто тебя знает.
— Ничего, паночку, все хорошо, — отвечает бедняга.
— На конюшню его, негодяя! — вопит пан. — Всыпать ему розог, чтоб больше сюда не ходил!
А по-другому этот пан с людьми говорить не умел. И люди боялись с пим заговаривать, а то скажешь что-либо не так, против шерсти, — до смерти запорет.
Однажды играл пан в карты и выиграл у соседнего пана поместье. Было это весной. Собрался пан и поехал осматривать свое новое имение. А как поехал, так и остался там на все лето: очень ему понравилось новое поместье. И верно говорят, что новое сито на гвозде висит, а старое под лавкой лежит.
Тем временем в старом поместье приключилась большая беда. «Как же, — думает приказчик, — рассказать пану о беде?» А сам ехать к нему боится. И вот надумал он послать кого-нибудь из дворовых. Да нету на то охотника: кому же хочется от пана лишние розги получать?
А был в том поместье один человек. На вид так себе, невзрачный, да зато на язык бойкий: за словом в карман не полезет. Имя у него было Степан, но все звали его просто Степка. Прослышал Степка, что приказчик ищет, кого бы послать к пану, пришел к нему и говорит:
— Пошлите меня — я с паном сумею поговорить.
Обрадовался приказчик. Дал Стенке хлеба, сала, полную пригоршню медяков и отправил в путь-дорогу.
Идет Степка, медяками позвякивает, ни одной корчмы не пропустит. Долго шел он пли коротко, пришел наконец в новое поместье. Хотел Степка идти прямо в панский дом, да лакей остановил его:
— Ты чего тут, бродяга, шатаешься!
И натравил на него собак.
Достал Степка из сумы кусок хлеба, кинул его собакам, те и перестали лаять. Тут Степка опять подошел к крыльцу.
— Что тебе надо? — кричит лакей. — Здесь сам пан живет!
Степка поклонился лакею и говорит:
— А, паночку мой дорогой, вот мне-то и нужен сам пан. Пришел я к нему из старого поместья.
Лакей немного смягчился.
— Ладно, — говорит, — я доложу о тебе пану. Но скажи мне, откуда ты знаешь, что и я пан?
— Хм! — Степка хитро кашлянул. — Вижу: ты пап, нс пан, а так, полупанок, и лоб у тебя низкий, и нос слизкий, вот и видать, что лизал ты панские миски.
Разозлился лакей, схватил Степку за шиворот и давай его бить. Увидал это пан из окна и кликнул лакея к себе.
— Что это за хлоп? — спрашивает пан у лакея.
— Да какой-то бродяга из старого папского поместья, — ответил лакей и низко поклонился пану.
Пап вспомнил, что давно не бывал в старом поместье.
— Позови-ка его сюда, — велел он лакею.
Побежал лакей звать Степку, а тот вынул кисет, набил трубку табаком, достал из кармана трут и кремень, взял кресало и давай высекать огонь. Высек огонь, закурил трубочку. Курит да поплевывает на чистое панское крыльцо.
— Ступай в покои, тебя пан зовет! — кричит ему лакей.
— Что его лихорадка трясет, что ли? Подождет! — отвечает Степка и покуривает себе трубочку.
— Да скорей же ты! — злится лакей. — А то пан тебя розгами засечет…
— Не засечет. Вот докурю трубку, тогда и пойду.
Ждал, ждал пан Степку, не дождался. Зовет снова лакея:
— Почему хлоп не идет?
— Трубку курит.
Обозлился пан:
— Гони его сюда!
Докурил Степка трубку, выбил из нее пепел, спрятал ее за пазуху, а потом двинулся потихоньку в панские покои.
Лакей бежит впереди, отворяет Степке двери, словно пану.
Вошел Степка к пану да и закашлялся после крепкого табаку. Кашляет, а пан ждет, только глазами злобно ворочает. Откашлялся кое-как Степка и говорит:
— Добрый день, паночку!
— Что скажешь? — хмурится пан.
— Все хорошо, папочку.
— А после хорошего что?
— Да вот, папочку, прислал меня приказчик. Знаете, панский нож перочинный сломался.
— Какой нож?
— Да, видно, тот, которым пану перья чинили.
— Как же его поломали?
— Ведь говорят же, пане, что без свайки и лаптя не сплетешь. А всякий инструмент при работе портится. Так вот и с панским ножом. Хотели с гончей собаки шкуру снять — пану на сапоги, взяли ножик. А на панской гончей уж больно крепкая шкура была. Ну, ножик и сломался.
— Какой гончей? Что ты плетешь, негодяй? — закричал злой пан и хотел уже было приказать слугам, чтоб забрали Степку на конюшню розгами пороть. Но Степка продолжал рассказывать дальше:
— Панская гончая, та самая — может, пан помнит, — что вскочила когда-то в колодец, а Микитку посылали ее вытаскивать, так он там и утопился. Да та самая гончая, что пан любил брать на охоту. Кажись, ежели не ошибаюсь, пан отдал за эту собаку соседнему пану трех мужиков…
— Что ж, значит, моя лучшая гончая сдохла?
— Сдохла, пане.
— Отчего ж она сдохла?
— Да кониной объелась, ну, враз ноги и протянула.
— Какой кониной?
— Да мясом жеребца.
— Какого жеребца?
— Панского буланого жеребца, со звездочкой на лбу.
— Сдох, пане. A жаль, хороший был жеребец.
— Ох, какое несчастье!
— Э, пане, и чего так печалиться? Уж известно: коль родится жеребенок со звездочкой на лбу, то он либо сдохнет, либо волк его задерет.
— Отчего ж жеребец пал?
— Подорвался, видно.
— А что, разве на нем работали? Загнали его, что ли?
— Да нет, пане, на нем и не ездили, он в стойле стоял.
— А что ж?
— Воду, пане, на нем возили.
— А зачем нужна была вода?
— Да люди ведь, паночку, недаром говорят, что когда тонешь, то и за соломинку хватаешься. Когда загорелся панский свинарник, то приказчик велел и на жеребце воду возить.
— Что, и свинарник разве сгорел?
— Сгорел, пане.
— Отчего ж он загорелся?
— Видать, пане, он стоял близко возле коровника, вот от него и загорелся.
— Значит, и коровник сгорел?
— Сгорел, пане, как свечка.
— Отчего ж он загорелся?
— Вот этого, паночку, я толком не знаю: то ли от сарая, то ли, может, от дома огонь перекинулся.
— О, значит и дом сгорел?
— Сгорел, пане, начисто все погорело, будто кто языком слизал.
— И вся усадьба сгорела?
— Вся, пане: чисто, гладко, хоть репу сей.
Схватился пан за голову и давай причитать.
— Но отчего ж дом загорелся? — спрашивает опять пан у Степки.
. — От свечей, пане.
— А зачем свечи зажигали?
— Ну как же, пане, всегда свечи зажигают, ежели кто помрет.
— А кто ж помер?
— Царство небесное, чтоб ей на том свете легко икалось, — пани померла.
— Что, что?… Что ты говоришь?… Пани умерла?!
— Померла, пане…
Услыхал это пан, так с кресла и повалился. А Степка закурил трубочку и пошел себе домой.
— Кузьма, — кричит сын на отца, — ступай пахать! Кузьма, загони-ка свиней в хлев!
Обидно это отцу, да что поделаешь: сызмальства не переучил, а теперь что ж…
Смеются люди над Кузьминым сыном.
— Дурень, — говорят, — как Это можно отца не уважать!
А ему хоть бы что: не слушает ни отца, ни людей.
Раз поехал Кузьма с сыном за сеном. Наложили возы и домой едут: отец на одном возу, сын — на другом.
Минули ровную дорогу и в лес въехали. Тут пошли кочки да выбоины.
Слез отец с сена, идет сбоку, за возом присматривает, чтоб не перевернулся. А сын лежит себе на своем возу да только покрикивает:
— Кузьма, вон яма, поддерживай воз! Кузьма, проведи-ка мою лошадь по обочине, а то колесо за пень заденет!
Бегает отец от воза к возу, не может управиться. А сын только над ним насмехается:
— Молодец, Кузьма! Хорошо стараешься.
Рассердился отец и перестал к его возу бегать.
В одном месте попал воз сена в глубокую выбоину и перевернулся…
Шлепнулся сын в грязь носом.
Поднялся и бранит отца:
— Видишь, Кузьма, что ты наделал!
Подняли они воз и поехали дальше.
Сын уже и на сено не взобрался. Идет сбоку да все на отца ворчит.
Доехали до крутого поворота. Отец свой воз подпер плечом и объехал поворот, а сын не захотел тратить силы. Воз перевернулся да и подмял его под себя.
— Кузьма! — кричит сын из-под сена. — Подыми воз!
Молчит отец, как воды в рот набрал. Достал из кармана кисет, закурил трубку. «Полежи-ка там, раз ты такой умный», — думает.
Звал, звал сын Кузьму, а тот как оглох. Сын уже еле дышит. Испугался, завопил не своим голосом:
— Батька, спасай!
Обрадовался Кузьма, что сын наконец назвал его отцом. Поднял воз и говорит сыну, усмехаясь:
— Поживешь, брат, на свете — всего наживешь, и Кузьму отцом назовешь!
С той поры и пошла эта присказка.
Захотелось ему однажды над панами посмеяться. Пришел он на панский двор. Смотрит — ходит по двору белая свинья с поросятами. Снял мужик шапку, начал свинье кланяться.
Увидела это пани с балкона.
— Ты чего, мужик, кланяешься моей Белянке?
Почесал мужик затылок и говорит озабоченно:
— Видишь, панечка, дело-то какое: ваша свинья Белянка доводится моей Рябке родною теткой. Рябка замуж выходит, вот и прислала она меня просить тетку на свадьбу. А тетка все привередничает, не хочет идти. Вот я и кланяюсь ей.
— А я и не знала, что у моей Белянки племянница есть! — удивляется пани.
— Есть, есть! — говорит мужик. — Она тоже добрая, тихая да смирная, как и тетка ее.
— А ты как — поведешь ее или повезешь? — спрашивает пани.
— Поведу, панечка: везти-то ведь не на чем.
— А поросята как — дома останутся?
— Нет, панечка. Рябка приглашала тетку вместе с детками. — Да они ведь еще маленькие, дойдут ли?
— Что верно, то верно, панечка, — говорит мужик, — могут, пожалуй, и не дойти: дорога-то неблизкая.
— Так я велю, чтобы лошадь запрягли.
— Понятно, панечка, на возу им лучше было бы: как-никак поросята они не простые, а панские.
Вмиг подали мужику повозку. Связал он Белянку, положил ее на повозку, а поросят сунул в мешок.
— А скоро ли ждать Белянку с детками со свадьбы? — спрашивает пани.
— Да после дождика в четверг, — отвечает мужик.
Сел он на повозку и поехал домой.
Вернулся пан с охоты. Вот пани ему и рассказала, что их Белянка на свадьбу к племяннице поехала, а вернется после дождика в четверг.
— Ах, — говорит пан, — какая ж ты глупая! Обманул ведь тебя мужик: пропадет и свинья с поросятами, и повозка. Ну да меня-то он не обдурит!
Велел пан запрячь тройку лошадей, сел с кучером и помчался мужика догонять.
Летит тройка по дороге, только пыль столбом стоит да колокольчик под дугою звенит.
Услыхал мужик колокольчик и думает: «А не погоня ли это?» Повернул лошадь в лес, привязал ее к дереву. А сам вышел на дорогу, накрыл жабу шапкой и сел рядом, держит обеими руками шапку.
Подъезжает пан.
— Давай дорогу! — кричит мужику.
— Нет, панок, — говорит мужик, — уж вы объезжайте, а мне сойти с этого места нельзя.
Объехал пан, потом остановился и спрашивает:
— Эй, мужик, а не видал ли тут человека со свиньей и поросятами?
— Видел, пане.
— А ты не знаешь, куда он поехал?
— Знаю, панок.
— Так укажи нам дорогу.
— Не могу, панок, рук поднять. Я лучше вам расскажу: езжайте прямо, потом поверните круто-круто направо, потом круто-круто налево и так дальше.
Спрашивает пан у кучера:
— Ты понял?
— Нет, пане.
Пан тогда спрашивает у мужика:
— А ты мог бы его догнать?
— А почему ж не догнать! Я его вмиг бы догнал!
— Так догони, я тебе заплачу.
— Не могу.
— Почему?
— Да вот дело-то какое: ехал этой дорогой мой пан, повстречался по пути с другим паном, а тот и подарил ему заморского щегла. Вот пан и велел мне щегла этого стеречь, пока он не вернется.
— Ну так езжай с моим кучером, а щегла я постерегу, — говорит пан.
— Нет, пане, не могу — ты щегла выпустишь, тогда мне беда будет.
— Ну так я буду стеречь его с кучером, а ты догоняй один.
— Нет, не могу…
— Ну, так на тебе сто рублей — только догоняй.
Подумал мужик и говорит:
— Ладно. Но только ж смотрите — крепко шапку держите, чтоб щегол-то не вылетел!
Взял мужик сто рублей, сел в панскую карету и поехал. По дороге отвязал он колокольчик, заехал в лес, взял повозку с Белянкой и двинулся домой.
Сидят пан с кучером над шапкою час — нет мужика, сидят другой — никого не слышно. Кучер покачал головой и говорит:
— Пани глупая — отдала мужику лошадь с Белянкой и поросятами, а пан еще поглупей: отдал за какого-то заморского щегла тройку лучших лошадей с каретою да еще сто рублей впридачу.
Обозлился пан:
— Что ты мелешь, болван! Не может того быть, чтобы мужик меня перехитрил! Если я дам объявление, то сразу узнаю, чей это щегол, а тогда найду и мужика.
Сидели они, сидели над шапкой, а тут и завечерело уже.
Кучер и говорит:
— Пане, есть хочется. Пора бы домой.
Пану тоже есть захотелось да и руки занемели. Он и говорит:
— Заберем щегла и пойдем. А там я уж мужика этого найду! Ну, я подыму шапку, а ты хватай щегла.
— Ой, пане, — дрожит кучер, — боюсь я, еще выпущу.
— Ну, так ты подымай шапку, а я ловить буду. Я не такой разява, как ты!
Приподнял кучер шапку, а пан хвать обеими руками за жабу! Огляделся да как закричит, как замашет руками…
А кучер смеется:
— А не говорил я, что пани глупая, а пан еще поглупей! — Молчи, — просит пап кучера, — хоть пани не говори… И потащился пан домой, ровно мыла наелся.
Старший, правда, был хлопец старательный, да одно беда: с малых лет всё разные капканы мастерил, а когда подрос, достал себе ружье и не расстается с ним. Люди на работу идут, а он ружье на плечи и шмыг в лес или на болото. Бродит весь день, а домой с пустыми руками возвращается, голодный, как волк. Только лапти стаптывает, а толку никакого. А если и подстрелит иной раз какого зайчишку, так скорей пану несет, чтобы тот дал ему пороху.
Поначалу отец на него ворчал, потом видит — ничего не поделаешь, раз у сына такая охота.
А младший сын вырос таким лентяем, хоть из дому его гони. День и ночь сидит с удочкой на речке, а хозяйством совсем не занимается. Наловит горсть пескарей или ершей — а что в них проку? Разве что коту полакомиться.
Стал отец и на него сердиться, что только попусту время тратит. Но и младший сын отца не слушает, ведь известно, охота пуще неволи.
А чтобы перед отцом оправдаться, что приходят они с пустыми руками, выдумывают сыновья разные причины.
Стрелок рассказывает:
— Нынче с самого утра набрел я на козье стадо. Была там коза с козлятами да старый козел бородатый. И только я приладился стрелять, как вдруг у козла — чтоб ему пусто было! — осы в ноздрях защекотали. Он как чихнул, так целый осиный рой из ноздрей и вылетел. И давай осы кусать козу с козлятами… Ну, кинулись они, как ошалелые, в чащу. Я — за ними. Выскочил на поляну, а там стоит на задних лапках большущий, как бык, медведь. Сопит медведь носом и от шмелей передними лапами отбивается. Ну, думаю, видно, только что вылетел из него шмелиный рой. А в эту пору медведи очень уж лютые. Побоялся я в пего стрелять и поскорее на ель взобрался. Вот так и просидел там на ели весь день, пока медведь не ушел…
Рыбак рассказывает:
— Сижу я это на берегу, слежу за поплавком. Вдруг какая-то щучища хвать за крючок — и на дно! Я тяну за удилище, аж жилы у меня трещат. Дотащил до берега, а щука плеснула хвостом — только ее и видели. Будь ты неладна! Закинул я второй раз. Опять та же самая щучища-дурища попалась. Подтянул я ее к берегу, хотел было схватить руками, да не удержался и бултых в воду! Еле живой выбрался!..
Слушает их отец и только головой качает:
— Правду люди говорят, что у охотника дым густой, да обед пустой, а рыбак, коль намокнет, так и рыбы ему не захочется.
Думал-думал отец, как бы ему отучить сыновей от дурной привычки, да ничего придумать не мог.
Зашел к нему как-то старик-нищий и попросился переночевать. Отец разговорился с нищим, на сыновей пожаловался.
— Вырастил я, — говорит, — детей, а помощи на старости нет никакой. Ведь известно: охотник стреляет, а хозяйство гуляет!
Выслушал нищий отцову жалобу и посоветовал, что ему делать, чтобы приучить детей к хозяйству.
На другой день говорит отец сыновьям:
— Вот что, сынки, есть у меня дальняя родня. Пойду я к ней. А вы живите себе, как хотите.
Собрался да и ушел.
Остались сыновья сами хозяйствовать. Долго ли, коротко ли они хозяйничали, вскоре дожились до того, что и крошки хлеба нету. Заспорили братья, кто из них виноват. Спорили-спорили, а правды так и не добились.
Вот спустя некоторое время приходит к ним опять тот же самый нищий. Ну, известное дело, надо дорожного человека накормить, а у братьев ни куска хлеба в доме.
Стрелок упрекает рыбака:
— Хоть бы ты какую-нибудь рыбину поймал, чтобы было чем чужого человека угостить.
Отвечает рыбак стрелку:
— Л ты хотя бы какого-нибудь козленка подстрелил…
Послушал их нищий и говорит:
— Спасибо вам, хлопчики, за заботу. Есть у меня хлеб, дали мне добрые люди.
Вынул он из сумы хлеб, сало и стал потчевать стрелка и рыбака. Совестно им принимать от нищего угощение, да голод не тетка.
Накинулись братья на нищенскую суму и сразу всю ее опорожнили.
— И чего вы такие бедные? — спрашивает их нищий. — Может, у вас беда какая или что?
Братья тяжело вздохнули.
— Совсем, дедушка, захирело наше хозяйство…
— А как же вы жили до этого?
— Да отец занимался хозяйством, вот хлеб и водился.
— А что ж отец ваш, молодой или старый?
— Да совсем уже старый.
— Вот видите, — говорит нищий, — он хоть и старый, а хозяйством кормился и вас кормил. А вы молодые да крепкие, а без хлеба сидите.
Стыдно стало братьям, реже они стали с ружьем да с удочкой таскаться, а больше хозяйством заниматься.
Прошел год-другой, и зажили они как надо.
Тем временем вернулся и отец из гостей. Посмотрел: хозяйство как полагается!
Обрадовался он и говорит СЫНОВЬЯМ;
— Вот теперь я могу спокойно помирать, вижу, что вы ума-разума набрались: ловите, стреляете и хозяйство не забываете.
Приехали к ним однажды гости: два кутилы-гуляки, одного поля ягоды. Приняли братья гостей как полагается: угостили, чем было, повеселили, как умели.
Тем временем проходит день, проходит второй, неделя проходит, а гости и не думают домой собираться: пьют, гуляют, да еще хозяев от работы отрывают.
Надоели братьям гости. Начали они думать, как бы от них избавиться.
Думали, думали и придумали. Пошли молотить, а там слово За слово и давай ссориться, чтобы гости слыхали.
Меньшой брат кричит на старшего:
— Хоть ты и старший, а в обиду я тебе не дамся! Давай делиться!
— Давай! — кричит и старший брат. — Делиться так делиться!
Вернулись в хату и стали делиться. Поделили все хозяйство. Дошло дело и до гостей.
— Давай и гостей делить! — говорит младший брат. — Я возьму одного гостя в свою половину хаты, а ты — другого — в свою.
— Ладно, — согласился старший брат. — Делиться так делиться!
Поделили они и гостей.
Подошло время обедать. Старший брат приготовил хороший обед, даже два круга колбасы на стол положил. А меньшой наварил щей, да и то постных.
Сели есть. Меньшой брат говорит своему гостю:
— Нечем мне тебя, дорогой гость, угощать: видишь, брат все мясо при дележе себе забрал. Возьми у него хоть одну колбаску.
Но только тот протянул к колбасе руку, как старший брат трах ложкой его по лбу.
Тогда меньшой брат схватил уполовник.
— Как! — закричал он на старшего брата. — Так ты моего дорогого гостя будешь ложкой бить? Коли так, то я твоего уполовником тресну!
И так хватил гостя по голове, что ему аж небо с овчинку показалось.
Тогда старший брат схватил кочергу.
— А ежели ты моего, — говорит, — дражайшего гостя уполовником будешь бить, то я твоего кочергой огрею!
— А раз ты моего кочергой, — разъярился младший брат, — то я твоего совсем вон выброшу.
И он схватил гостя старшего брата за шиворот и потащил за порог.
— Ах! — закричал старший брат. — Ежели так, то пускай и твой идет за моим!
При этих словах он схватил гостя меньшего брата да и вытолкал его за дверь.
Опомнились гости от такого угощения, схватили свои пожитки под мышки и айда по домам.
Так избавились братья от докучливых гостей.
— Эй, мужик! — кричит пан. — Прочь с дороги!
Мужик слез с воза, сошел с дороги и говорит;
— Езжай, пане, хоть к дьяблу!
Пан подумал, что мужик глупый, не понял его.
— Прочь с конем! — говорит он мужику.
Мужик выпряг коня, отвел его в сторонку, а воз оставил на дороге.
Разозлился пан па мужика:
— Прочь с возом, пся крев!
— Вот так сразу бы и говорил, — усмехнулся мужик.
Запряг коня и съехал с дороги.
Приехал пан в город, переночевал, а утром пошел на рынок овес искать. Ходит по рынку да расспрашивает, кто продает овес. Подошел он и к тому мужику, которого вчера догнал на дороге. А на рынке людей много, пан его и не узнал.
— А не слышно ли тут овса? — спрашивает пан у мужика.
— Овса? — переспросил мужик.
— Да, овса.
— Погоди, пане, — говорит мужик, — сейчас узнаем.
Взобрался он на воз и крутит носом. Понюхал, понюхал и отвечает:
— Нет, панок, не слыхать что-то…
Пан видит — смеется над ним мужик.
— А не вчерашний ли ты? — спрашивает пан.
— Да чтоб тебе, пане, пусто было! — отвечает мужик. — Мне уже за сорок перевалило, а ты говоришь — вчерашний!
Пан злится:
— Чей ты, мужик?
— Марьянин.-
— А Марьяна-то кто?
— Жена моя.
— А кто у вас старший?
— Есть у нас, пане, одна бабка, Домицеля, вот ей больше уж ста лет: она всех старше.
Плюнул пан:
— Я не о том тебя спрашиваю! Кого вы слушаетесь?
— A-а… Так бы и говорил! Есть у нас на деревне хлопчик лет восьми-девяти. Как начнет он на дудочке играть, так вся деревня сбегается слушать его.
— Да нет! — топает пан. — Я спрашиваю, кого ты боишься.
— A-а… Есть у нашего Пилипа поганая сучка, так мы все ее боимся: кто проходит мимо Пилипова двора, палку с собой берет.
— И какой ты бестолковый мужик! Я спрашиваю, кто у вас выше всех?
— Есть у нас, пане, мужик Авдей — он выше всех людей.
Видит пан, что с мужиком никак не сговоришься, и начал у других расспрашивать, чей это мужик: какого, мол, пана.
Узнал и поехал к тому пану.
— Твой мужик надо мной смеется, — жалуется он пану.
Велел пан привести мужика на допрос.
Повел тиун мужика в панские покои. А мужик шел за тиуном да не закрыл за собой дверь. Заметил это пан и крикнул:
— Мужик, замыкай![12]
— Му-у! — замычал мужик на всю комнату.
Пан аж за голову схватился.
— Вот видишь, — говорит он приезжему пану, — он и надо мной смеется! Что ж мне с ним делать?
— Всыпать розог! — советует пан-гость.
— Эй, тиун, дать мужику розог! — приказал пан.
Принес тиун пук розог. Мужик взял у тиуна розги и поклонился панам:
— Спасибо вам, паночки, за розги — они мне в хозяйстве пригодятся.
Паны так и остолбенели — ничего не могли мужику ответить. А тот взял розги под мышку — и шмыг за порог.
Поставил в тех местах один человек мельницу новую. Но не было у него камней для жерновов. Поехал он раз в город, купил там жернов-верхник и везет его на волах домой. Увидел жернов у дороги своего товарища и возгордился.
— Вот видишь, какой я пан! Меня на волах возят. А ты тут валяешься, только на щебенку и гож. Сворачивай с дороги, а то сотру в порошок.
А тут как раз напали на волов оводы и слепни. Замахали волы хвостами да как дернули в сторону… Зацепился воз за камень, что лежал у дороги, ось поломалась, а заносчивый жернов наземь свалился. Да так ударился о придорожный камень, что аж в середке у него что-то треснуло.
Лежит жернов и чуть от злости не лопается, что довелось ему очутиться рядом с таким гадким камнем.
Тем временем стал мельник к придорожному камню приглядываться. «А не сделать ли мне из него постав для жернова?» — думает.
Позвал он мастера. Осмотрел мастер камень и вытесал из него для мельничных жерновов постав.
Привез мельник оба камня и сделал из них жернова: камень, что валялся у дороги, положил он под низ, а купленный — сверху.
Мелет нижний камень муку да только радуется, что теперь служит он людям еще лучше. А жерпов-верхник так и скрежещет от злости, чванится перед товарищем:
— А куда тебе со мной равняться! Коли захочу, задушу тебя! Не ты, а я мелю муку!
При этом он так завертелся, так зашумел, что тут же на куски разлетелся.
Погоревал мельник и выбросил те куски в грязь: ни к чему они.
Купил себе мельник новый жернов, долго молол он им, да и тот сломался.
А нижний камень такой крепкий да ладный попался, что и теперь еще мелет.
Началась в тех краях война. Собрали люди свое добро и двинулись в леса от войны прятаться.
Слышит слепой, что скот ревет на улице, колеса гремят на плотине, люди кричат и бегут куда-то, но ничего он не видит, что кругом делается.
Глухой сидит в холодке на задворках под липой да лапти плетет. Видит он, что за деревней пыль поднялась от колес, люди спешат куда-то, но ничего не Знает, что делается.
А безногий все видит и слышит, а сам-то двинуться с места не может: сидит на завалинке, мух отгоняет.
Тем временем ворвались в деревню враги. Перетрясли все, хлеб забрали и то, что из добра осталось, а хаты подожгли и дальше пошли.
Горит деревня, как сухая солома, и некому ее спасать. Слепой куда ни сунется, все на огонь натыкается. Стал он кричать, звать на помощь. Услыхал его безногий. Но и ему-то самому нет от огня спасения.
Скатился безногий с завалинки и пополз на руках на задворки. Увидел там глухого. Стал ему объяснять, что надо, мол, слепого спасать. А глухой-то не понимает, чего безногий от него хочет. Взобрался тогда безногий к глухому на плечи и указывает, куда ему идти. Так дошли они до слепого. Взял глухой слепого за руку и вывел его из пожарища.
Сгорела деревня дотла: ни кола, ни двора не осталось. Стали слепой, глухой да безногий советоваться, как им дальше жить. Порешили они не оставлять теперь друг друга в беде и делать все сообща, как один человек.
Пошел глухой на задворки, нашел там старую тележку. Сел безногий в тележку, а слепой и глухой взялись за оглобли.
Слепой и глухой везут тележку, а безногий сидит и правит. П едут они, как надо: где яма, там глухой указывает, где голодные волки воют, там слепой предостерегает, ведь слух-то у слепого самый чуткий, а где надо у встречного дорогу спросить, там безногий помогает.
Подъехали они так вот к одной уцелевшей деревушке. А в ней ни живой души. Безногий остался в тележке сидеть, а слепой с глухим взялись за руки и пошли искать пропитания.
Слышит слепой — журчит поблизости вода. Толкнул он глухого в бок, тот огляделся кругом, видит — под вербой колодец. Напились они воды, набрали про запас и дальше двинулись.
Видит глухой — кружится у одного двора воронье и сороки.
Пошел он туда с товарищем, посмотрел, а там сыры в чулане! Забрали они сыры и назад вернулись.
Слышит слепой по дороге — пищат где-то поросята. Толкнул он глухого, тот глянул и увидел на одном дворе поросят.
Вот и нашли они все, что им надо было, и остались жить в той деревушке, пока не вернутся люди. Днем на солнышке греются, а ночью заберутся в овин на солому да и спят себе преспокойно.
Слепой не видит, да слышит зато хорошо, и никто к ним близко не подкрадется. Глухой не слышит, да зато видит, как орел. Заметят они где-нибудь опасность, схватят безногого и спрячутся.
Так прожили слепой, глухой да безногий, пока война не кончилась. Вернулись люди в деревню, нашли их и дивуются:
— Как же это вы, калеками будучи, пережили такую лихую годину?
— Да ведь были мы в согласии, как один человек, вот и пережили, — ответили слепой, глухой да безногий.
Поехали однажды умные братья пахать, а женам сказали:
— Принесите нам в полдень обед.
Приготовили жены обед и говорят дурню:
— Чего ты, лентяй, к печи прилип? Хотя бы братьям обед отнес! Они ни свет ни заря на работе, а ты только бока отлеживаешь.
— Отстаньте! — отмахивается дурень. — Сами несите.
Взяли братнины жены ухваты да силой дурня согнали с печи. Дали ему каравай хлеба, горшок щей, горшок каши и выпроводили в поле.
Идет дурень, ворон считает. Надоело считать ворон, начал он по сторонам оглядываться. Видит — идет за ним его тень. Дурень подумал, что это вор крадется, хочет обед отобрать.
— Чего ты ко мне пристал? — крикнул дурень на тень. — Отвяжись! А то как стукну горшком, тут тебе и крышка!
Пошел дурень дальше. Оглянулся — тень не отстает. «Надо от этого вора бежать», — думает дурень. Кинулся он наутек. Бежал, бежал, уморился. Поглядел назад, а вор рядом…
Обозлился дурень и запустил в тень горшком со щами. А сам стоит и смотрит, что будет. Тень тоже стоит.
— Ага! — закричал дурень от радости. — Говорил я тебе: «Отстань, а то убью! «
Двинулся дурень дальше. A тень снова за ним.
— Ах, чтоб ты пропал!.. Ты еще жив? — закричал дурень. — Вот я тебя!
И запустил в тень горшком с кашей. А сам побежал. Пробежал немного и решил проверить, убил ли он вора. Оглянулся — а тот тут как тут…
— Так тебе, негодяй, и двух горшков мало! На тебе еще в придачу!
Размахнулся дурень и стукнул вора караваем хлеба. А сам опять побежал дальше. Глядь — опять за ним тень бежит.
Видит дурень: живучий попался вор, ничем его не убьешь. Испугался он, поднял крик:
— Караул, спасите!
Услыхали братья, прибежали па помощь.
— Чего ты кричишь? — спрашивают.
— Да вот пристал ко мне вор какой-то… Я его и просил, и горшками бил — не отстает!
— Ах ты, дурень! — говорят братья. — Это ж тень твоя, а не вор.
— А чего ж она гналась за мной?
— Ты бежал, ну, и она бежала.
Поругали братья дурня, что горшки побил, и пошли домой обедать. А ему велели.
— Паси лошадей, оводов отгоняй.
Взял дурень ветку и начал оводов отгонять. Сгонит их с лошадей, а те опять садятся.
— Погодите ж, проклятые. — злится дурень, — я вам покажу!
Вырубил он дубинку. И только сядет овод на лошадь, дурень бан его дубинкой!
Бил, бил оводов — и лошадей поубивал.
«Ну, это они наелись, — думает дурень, — и спать легли. Отдохну-ка и я маленько».
Вернулись братья. Разбудили дурня.
— Где лошади? — спрашивают.
— Да вон в кустах спят.
— Л ты оводов отгонял?
— А то нет! — отвечает дурень. — Как поубивал я оводов, так и лошади, враз успокоились и уснули.
Пошли братья за лошадьми, видят — те и ноги уже протянули. Погоревали они и домой воротились. Дома накинулись на жен:
— И зачем вы нам дурня послали? Он и обед не донес, и лошадей загубил. Что нам теперь без лошадей делать?
Думали, думали братья, что им делать, и порешили идти в лес по дрова — деньги на лошадей зарабатывать. Взяли с собой и дурня: там, думают, он вреда не наделает.
Рубят братья хороший лес, а дурень за гнилой пень принялся. Выкопал пень, а под ним полный котел денег…
Увидели братья котел с деньгами, обрадовались. Набили полные карманы, но и половины не забрали.
— Ступай ты, — говорят дурню, — домой за мешком. А мы здесь останемся деньги караулить.
Вышел дурень из лесу и забыл, за чем его братья послали. Вернулся назад и спрашивает:
— Братцы, за чем вы меня послали?
— За мешком, — говорят братья. — А чтобы больше не забывал, ты иди и приговаривай: «Мешок, мешок…»
Идет дурень и бормочет: «Мешок, мешок, мешок…» Напали на него по дороге собаки. Дурень бормочет под нос: «Мешок, мешок, мешок…» А собаки так и крутятся рядом, за ноги хватают.
— Ах, чтоб вас волки заели! — закричал дурень на собак и бросился бежать.
Убежал кое-как от собак и снова забыл, за чем он идет. Вернулся назад:
— Братцы, за чем вы меня послали?
— За мешком, дурень ты!
— Да вот собаки на меня напали, а я начал на них кричать да и позабыл, за чем шел.
— Дурень ты! Надо было взять палку да одну по бокам, другую — по зубам: не ходите, брехуны, по дорогам, не пугайте людей.
Взял дурень палку потолще и пошел за мешком. Встречает по пути попов и дьяков.
— Куда эта дорога ведет? — спрашивают попы да дьяки.
— Сюда мешок, и туда мешок, и туда мешок…
Попы и дьяки подумали, что он смеется над ними. Хотели его избить. А дурень как махнет палкой — того по бокам, того по зубам…
— Не ходите, брехуны, по дорогам, не пугайте людей!
Поразгонял попов и дьяков и опять позабыл, за чем он идет.
Вернулся назад:
— Братцы, за чем вы меня послали?
Видят братья, что с дурнем каши не сваришь, плюнули да сами пошли за мешком.
Недаром говорится: «Пошли дурного, а за ним другого».
Посмеиваются над ней подружки. «На тебя, говорят, парень как дунет, ты и взлетишь, как перышко!»
А зато была Марылька такая смелая, что и парню иному с пей не сравняться. Увидит она, бывало, что старший младшего обижает, и налетит на обидчика ястребом, а тот перед ней и отступит.
Стали однажды подружки над Марылькой подшучивать:
— Да не такая уж ты и смелая, как думаешь. Сходи-ка ночью на кладбище, вот тогда мы поверим.
— Что ж, и схожу! — говорит Марылька.
— Небось, как увидишь там пень, — душа в пятки уйдет…
— А вот назло вам и пойду! — говорит Марылька.
Настала ночь. Марылька оставила подружек на улице, а сама побежала на кладбище.
Бежит и не оглянется. Возле могил остановилась и пошла медленно. А чтобы не было страшно, песню запела. Ходит она так у могил и поет — пускай, мол, слышат подружки, что она тут!
И случись как раз, что в ту самую ночь обокрали воры одного богатого хозяина и везли его добро мимо кладбища в свой лес. Услыхали они песню, испугались, бросили повозку и побежали прятаться кто куда.
Подошла Марылька к повозке, окликнула — никто не отзывается. Осмотрела она повозку, а в ней полным-полно разного добра. Догадалась она, что то воровская работа, ведь от воров многие в их околице бедствовали. И никто не знал, откуда они приходят и куда краденое возят.
Села Марылька в повозку и погнала лошадь в деревню.
Увидели воры, что это маленькая девчонка напугала их, кинулись следом за ней, но так и не догнали.
Вернула смелая Марылька хозяину его лошадь и все его добро. Обрадовался хозяин и дал ей за это немалые деньги. Купила она себе на те деньги новое платье, черевички, приоделась так, что все подружки завидуют ей.
А воры никак не могут себе простить, что такая маленькая девчонка разогнала их, как зайцев. Да и краденого добра жаль им. Вот и задумали они заманить смелую девушку к себе в лес и отомстить ей.
Приезжает к Марыльке спустя несколько дней один из тех воров свататься. А Марылька и говорит:
— Ты человек мне незнакомый, я хотела бы прежде посмотреть, где ты живешь и как.
А вор, понятно, и рад: сама идет к ним в руки! Рассказал он ей, где его найти, и уехал.
Собралась Марылька к жениху разузнать про него. Мать стала ее отговаривать, не пускать. Да где там — ничего с упрямой дочкой не поделаешь! Запрягла она свою лошаденку и поехала.
Доехала до леса, видит — сбоку поворот, а возле него на кусте ветка надломлена. Она и свернула в ту сторону.
Проехала немного, а там опять поворот и опять ветка надломлена.
Ехала она, ехала и добралась до какого-то болотца. А дальше пошел лес, да такой густой, что и не пробраться. И нету нигде ни пути ни дороги. Привязала она к березке лошаденку, а сама пошла в гущину. Пробиралась, может, с версту и увидела полянку, а на ней хатку. Подкралась она к хатке, заглянула в оконце, а там воры делят краденое добро. Бранятся, кричат, чуть не с ножами друг на друга лезут. Пригляделась Марылька и узнала среди них того, что к пей свататься приезжал… Стоит он, размахивает большущим ножом, других разнимает. «Видно, это и есть сам разбойничий атаман», — думает Марылька.
Повернула она назад и пошла поскорей к лошаденке.
Пробиралась она, пробиралась сквозь гущину, всю одёжу на себе порвала, и — заблудилась. Туда-сюда мечется — нет лошаденки! Вдруг преградили ей дорогу два волка… Стоят и зубами щелкают. «Ну, — думает Марылька, — задрали они мою лошадку». Обозлилась она па волков, схватила кол и бросилась с криком на них. Испугались волки смелой девушки, поджали хвосты и убежали в чащу лесную.
Пробирается Марылька дальше. Вот уже и солнышко закатилось, птички умолкли, только филин-пугач кричит свое «пу-гу!» да сова к ней подлетает на своих неслышных крыльях, чуть на голову не садится. А когда отлетит и начнет угукать и плакать, будто дите малое, то аж щекот по лесу раздается.
Выбралась-таки Марылька на какую-то дорожку, глядь — едет на ее лошаденке человек. Пригляделась она, а это сосед их, старый Ахрем. Ходил он по лесу с топором, искал срубить себе нужное дерево да и наткнулся на привязанную лошаденку. Покричал он — нету хозяина. «Видно, воры ее украли да здесь спрятали», — подумал Ахрем. Отвязал он лошаденку, сел в повозку да и поехал себе домой.
Услыхал Ахрем чей-то голос, оглянулся — гонится за ним то ли русалка какая-то, то ли ведьма: косы распущены, одежа вся в клочьях… Давай он тогда лошаденку погонять, от беды убегать…
А русалка все за ним гонится да по имени его кличет…
Видит Ахрем, что не спастись ему на лошади от этого наваждения. Соскочил он с повозки, схватил свой топорик да так поднажал, что аж пятки замелькали.
Приехала Марылька домой и рассказала всем, где воры живут. Собрались хлопцы, устроили в лесу облаву и переловили их.
Зажили с той поры люди в той округе тихо и мирно.
Правду говорят: дело не в силе, а в смелости.
А надо сказать, что пан тот был злой-презлой. Ни один работник не мог прослужить у него больше недели.
И вышло однажды так, что пан вовсе без работников остался: все поразбежались. Попробовал он было сам за работу приняться. Да где там: и делать-то ничего не умеет, и ленится. Известное дело, привык на готовом жить. Запряг тогда пан лошадь и поехал работников искать. Ездил-ездил, а никто к нему не идет: все знали, что плохой этот пан!
Возвращается пан домой сердитый. Глядь — навстречу хлопец идет и песню поет. А сам оборванный да босой.
«Ну, — думает пан, — спрошу, может, хоть этот оборванец пойдет ко мне в батраки».
Придержал он лошадь.
— Эй, босоногий хлоп, — кричит, — не наймешься ли ко мне в работники?
Остановился хлопец.
— А чего ж, — говорит, — не наняться, раз хороший пап попался. Давай нанимай.
Усмехнулся пан и думает: «Эге, видно, наймется, коль хорошим меня посчитал».
— Ну, так садись на воз, — говорит.
Сел Янка (так звали того хлопца) на панский воз, и поехали они в именье.
Приезжают домой, а пан и говорит Янке:
— Бери вторую лошадь, поезжай в лес по дрова.
Янка смутился.
— Может, пане, сначала бы пообедать… Я, видишь, с дороги проголодался.
— А я разве тебя обедать нанимал, а не работать? — закричал пан. — Ишь какой хитрый!
Почесал Янка затылок и говорит:
— Да я ж не знаю, где панский лес и какие там дерева рубить.
— Ну, — отвечает пан, — я заморился и не могу тебе рассказывать. Это сделает моя собака Петрушка. Я шепну ей, и она отведет тебя, куда надо.
Запряг Янка лошадь и поехал вслед за собакой. Обрадовалась собака, что выбралась на волю, и давай прыгать, да куда попало летать. И Янка следом за ней. Собака в лужу — и работник с возом за ней, собака в кусты — и Янка туда же.
Так вот и в лес приехали.
Только срубил Янка одно дерево, а собака повернулась и домой побежала. Бросил Янка работу, сел на воз и следом за собакой. Куда собака — и Янка туда.
Так вот и домой приехали.
Увидал пан, что работник без дров вернулся, напал на него и давай его бить. Бил-бил, чуть не забил.
Наутро разбудил пан Янку и велит:
— Ступай, лентяй, барана зарежь: нынче гости ко мне приедут.
— А какого, пане, барана зарезать? — спрашивает Янка.
Пан махнул рукой:
— Мне неохота тебе рассказывать. Кликни Петрушку, к которому она подбежит, того и режь.
Взял Янка нож, который побольше, кликнул собаку и пошел в кошару[13]. А кошара у пана большая — и овец и баранов в ней много. Вот и стала собака бегать по кошаре: подбежит к одному барану, к другому. А Янка вслед да ней — и хвать по горлу, по горлу тех баранов, к которым подбегает Петрушка. Так всех и перерезал.
Пришел пан поглядеть, хорошего ли барана зарезал Янка для гостей. Как посмотрел на кошару, так за голову и схватился: все бараны его перерезаны!.. Опять начал пан бить Янку. Бил-бил, чуть до смерти не забил.
Едва очухался Янка, а пап ему и говорит:
— Теперь, дурень, вари баранину! Да смотри, чтоб была вкусная: перцу подсыпь и петрушки покроши.
Думал-думал Янка, что это за петрушка, а потом вспомнил: да это ж так панскую собаку зовут! Зарезал он собаку, содрал шкуру, а мясо покрошил мелко и — в котел, как пан приказал.
Собрались у пана гости. Начал Янка бараниной их угощать. Едят паны собачину, аж за ушами трещит. Наелись так, что и дышать не в силах.
— А теперь, дорогие гости, — говорит пан, — покажу я вам свою ученую собаку. Эй, Янка, покличь сюда Петрушку.
— Какую, пане, петрушку? — удивляется Янка. — Ты же сам мне велел ее покрошить да баранину приправить.
Как услыхал это пан, так и позеленел от злости. А тут его так замутило, что все внутренности перевернулись. Ну, из пана и дух вон.
Захотелось этому пану такую сказку послушать, какой бы он не поверил. И объявил он повсюду: «Если кто расскажет мне такую сказку, чтобы я сказал: врешь, дам тому тарелку золота».
Нашелся один такой сказочник. Звали его Янка. Приходит он к пану:
— Ставь, пан, тарелку золота, буду сказывать сказку.
Поставил пан на пол тарелку золота, а сам уселся в кресле и закурил трубку с длинным чубуком.
— Ну, рассказывай. Только смотри, как бы вместо золота розог не получить.
Присел Янка на корточки перед тарелкой и начал рассказывать:
— И чего, панок, на свете-то не бывает! Вот какой случай со мной вышел однажды. Было это в то время, когда мой отец еще и на свет не родился. Жил я с дедом. Делать дома нечего, вот дед и отдал меня к одному хозяину пчел пасти. Л было у того хозяина целых пятьдесят колод пчел. Надо каждый день поутру пересчитать их и на пастбище гнать. А вечером пригнать, опять пересчитать, подоить да в ульи загнать. И хозяин мне твердо сказал: «Ежели ты хоть одну пчелу потеряешь, то не заплачу тебе за целый год». Вот какая была нелегкая работа!
— Все может быть, — соглашается пан.
Глянул Янка на тарелку золота и продолжает рассказывать:
— Однажды пригнал я пчел с пастбища, пересчитал: нету одной пчелы… Батюшки-светы, быть беде! Я бегом назад — пчелу искать. А уже вечереть начало. Я туда, я сюда — нету пчелы. Вдруг слышу — где-то пчела ревет. Смотрю — за рекой семь волков напали на мою пчелу. А она, бедняжка, от них изо всех сил отбивается, не сдается. Бросился я на помощь пчеле. Прибежал к реке — нет переправы. Что делать? А тут вот-вот волки пчелу разорвут. Я, долго не раздумывая, схватил себя за чуб, раскачал — и гопля через реку! Но до другого берега не долетел — упал посреди реки и, как камень, пошел ко дну. Опамятовался кое-как и начал искать дорогу, чтобы наверх выбраться. А тут, как назло, на дне реки кто-то костер развел да такого дыму напустил, что прямо глаза ест, даже рыба носом сопит и дороги из-за дыма не видать. Иду это я ощупью, глядь — медведь стоит. Хотел я схватить его за хвост, да он ко мне головой повернулся. Я сунул ему руку в горло, добрался до хвоста и за него ухватился. Испугался медведь да как рванется наверх — ну, и вытащил меня. Сам бросился с перепугу в лес, а я на берегу остался, да не на том, что надо. Тут схватил я себя опять за чуб, раскачал еще посильней, чем в первый раз, — и прыг на другой берег!
— Мало ли чего па свете не бывает, — говорит пан. — Может, и правда.
— Правда-то правда, пане, да, пожалуй, с изъяном. Ну так вот. Перескочил я на другой берег, да с разбегу так грохнулся обземь, что по самый пояс увяз. Я и туда и сюда — не выбраться. Без лопаты, думаю, ничего не поделаешь. Побежал домой, схватил лопату — и назад. Откопал себя и бегу на помощь пчеле. Прибежал, отогнал волков, а пчела уже и ноги протянула: задрали ее волки, пока я туда да сюда бегал. Что делать? Прикрыл я пчелу веткой, чтоб волки не съели, а сам пошел к хозяину.
«Беда», — говорю. — «А что за беда?» — спрашивает хозяин. — «Волки пчелу задрали…» Как рассердился хозяин, как затопал на меня ногами: «Теперь не дам тебе ни гроша!» Молчу я. Виноват.
Посердился хозяин и спрашивает: «А волки еще не съели пчелу?» — «Нет». — «Ну, это хорошо, что хоть пчела-то цела. Поедем заберем».
Запрягли мы две пары волов, поехали. На лугу сняли шкуру с пчелы, порубили мясо на куски и привезли домой. Дома засолили — целых двенадцать бочек вышло. Весь год ели мы то мясо с хозяином.
— Мало ли чего на свете не бывает! — говорит пап. — Может, и правда.
— Ну, а как кончился год, хозяин прогнал меня и не заплатил и ломаного гроша. Только выпросил я у него кусок воску. Вылепил я из того воску лошаденку, сел на нес и поехал к деду, ведь отца-то у меня еще не было. Еду, еду — приехал в лес. А тут и есть захотелось. Потянул носом, слышу, на елке жареным пахнет. Подъехал я к елке, а там в дупле жареные дятлы пищат. Ну, голод не тетка. Полез я в дупло за дятлами. Лезу рукой — не влез, лезу ногой — не влез, лезу головой — не влез, бросился всем туловищем — влез. Наелся там дятлов сколько хотел — и назад. Лезу рукой — не вылезу, лезу ногой — не вылезу, лезу головой — не вылезу, всем туловищем понатужился — тоже не вылез. Вспомнил я, что у хозяина за лавкой топор лежал. Побежал, взял топор, прорубил в дупле дырку побольше да и вылез.
— Мало ли чего на свете не бывает! — говорит пан. — Может, и правда.
— Вылез я, сел на лошадку, заткнул топорик за пояс и еду дальше. А топорик тяп да тяп, тяп да тяп… Вдруг лошадка стала — и ни с места. Оглянулся я — половины лошадки нету: отрубил ее топорик! Чтоб тебе пусто было! Вырезал я палку из ракиты, сшил лошадку да и еду опять. А ракита вдруг стала расти и расти — выросла до самого неба. Ну, думаю, полезу на небо, погляжу, что там делается.
Пан перестал пыхтеть трубкой:
— И что же ты там видел на небе?
— Чего я там только не видел, пане! Иду я это по небу, а в одной хате святые вечеринку справляют: пьют, гуляют, веселые песни распевают. Хотелось мне к ним зайти, да нет, думаю, с пьяными лучше не связываться, а то еще тумаков надают. Иду дальше. В другой хате святой Микола храпит под столом, словно пшеницу на базаре продал. Видно, порядком хлебнул.
— Мало ли чего на свете не бывает! Может, и правда, — говорит пан.
— И верно, что правда! Своими глазами видал. Зашел я к Миколе, думал — может, чем поживлюсь. Да где там! Бутылки на столе пустые, хлеба ни крошки. Покрутился я, вижу — валяется возле хозяина золотая шапка. Возьму, думаю, хоть Миколину шапку. Зайду где-нибудь по дороге в корчму, меня за нее и накормят. Взял я шапку — и назад. А тут Микола проснулся, начал шапку искать. А ее нету. Наделал он крику-шуму… Надо, думаю, домой бежать, а то поймают — от беды не уйти. А тут никак не найду того места, где ракита па лошадке растет. Я и туда, и сюда — нету ракиты. Вдруг вижу — святые на току гречиху веют, мякина так по всему небу и рассыпается. Давай я ее ловить да веревку вить. Свил, привязал одним концом к небу и начал на землю спускаться. Спустился к другому концу веревки, а земли все не видать. Повис я меж землею и небом. Хорошо еще, что со мной топорец-то был. Возьму это я отрублю конец веревки, снизу подтачаю и дальше спускаюсь.
— Мало ли чего на свете не бывает! — говорит пан. — Может, и правда.
— Тачал я этак, тачал да и не приметил, как сквозь землю проскочил и в аду очутился. Иду по аду, разглядываю, как там и что. Вдруг вижу: ваш покойный батюшка — худой, босой, оборванный — свиней пасет.
Вытаращил паи глаза, трубка изо рта выпала:
— Врешь, хам? Не может этого быть, чтоб отец мой да свиней пас!
А Янка хвать тарелку с золотом — и за двери!
Вот дьяк и говорит попу:
— Есть у тебя, батюшка, святая толстая книга. Я буду красть, а ты по ней гадать, вот и будет нам на что выпивать.
Украл дьяк у соседа быка, завел его в лес и привязал к березе.
Бегает сосед, ищет быка. А дьяк ему и говорит:
— Ступай, милый, к батюшке: есть у него такая книга, он может по ней любого вора угадать. А уж если не угадает, кто украл, то угадает, где спрятал…
Прибежал сосед к попу, чмок его в руку:
— Вычитай, батюшка, в своей книге, кто быка моего украл!
— А что мне за это будет?
— Ничего не пожалею!
— Дашь пять рублей и штоф водки, вычитаю.
— Дам. Больно хороший был бык!
— Ну так неси водку, а деньги потом, когда быка найдем.
Принес сосед штоф водки. Сели поп с дьяком и попивают себе помаленьку. Выпили, поп посмотрел в книгу, пробормотал себе что-то под нос и говорит:
— Не пропал твой бык. Живой и здоровый.
— Неужели? — обрадовался сосед.
— Ступай в лес, он там: стоит у болотца, к большой березе привязан. Хотят его воры дальше увести, да боятся, что светло: ждут ночи…
Пошел сосед в лес, нашел быка.
Приносит попу деньги, благодарит — не наблагодарится. А поп с дьяком купили водки, сидят себе, попивают.
Ну, с той поры и пошло у них как по маслу: если нету денег, а выпить хочется, идет дьяк на промысел: у кого корову украдет, у кого овечку… А поп, понятно, сразу и угадает.
Вот однажды кучер, лакей и повар украли у своего пана шкатулку с деньгами.
Доведался пан, что поп всем хорошо гадает, велит запрячь в карету лошадей и ехать за ним.
Приезжает панский приказчик к попу. А тот сидит пьяный, аж глаза покраснели от водки, как свекла.
Говорит приказчик ему:
— Просил пан, чтобы батюшка приехали к нам в усадьбу.
Причесался поп поскорей, оправил рясу, надел крест на шею и поехал.
Угостил пан попа как следует, а потом и говорит:
— Слыхал я, батюшка, что ты помогаешь людям в беде. Помоги и мне. У меня много денег украли. Ежели ты мне найдешь их, то дам я тебе за это тысячу рублей да два воза пшеницы.
Испугался поп.
— Сейчас, пане, — говорит, — не могу ничего сказать. Книга моя дома осталась. И почем знать — может, придется и целую ночь сидеть да вычитывать… Ведь денег-то у вас много украдено!..
А сам себе думает: «Поскорей бы бежать отсюда — ведь не дьяк украл, значит, не вычитаешь…»
Пан говорит:
— Хорошо. Завтра я пришлю за тобой карету. А теперь поезжай домой да вычитывай.
Вернулся поп домой, позвал дьяка:
— Пропали мы теперь, дьяче, со своею книгой. Надо бежать из этого села в новое место.
— А когда ж бежать-то будем? — спрашивает дьяк.
— Да вот посидим немного, допьем водку, а после третьих петухов и удерем. А то если пан донесет архиерею, что мы людей обманываем, попадет нам обоим.
— Ладно, — говорит дьяк. — Будешь ты в новом месте опять попом, а я — дьяком.
Сидят поп с дьяком возле бутыли с водкой, ждут третьих петухов.
Тем временем кучер, лакей и повар испугались не па шутку: раз поп взялся угадать, кто украл деньги, то наверняка угадает, Это ему не впервой!
— Пойдем, — говорит кучер, — посмотрим, что он делает: гадает или нет?
И только паны уснули, двинулись они к попу. Вошли во двор. Говорят лакей и повар кучеру:
— Подойди ты один к окну, посмотри, а мы обождем.
Подошел кучер к окну посмотреть. Сидят поп с дьяком, водку попивают. А тут как раз попов петух запел. Поп говорит:
— Ну, дьяк, есть уже один!
Кучер так и обомлел. Ведь правду говорят, что на воре шапка горит. Прибежал он к товарищам.
— Узнал меня, — шепчет. — Только подошел я к окну, а он и говорит: «Один уже есть». Попал не в бровь, а прямо в глаз, проклятый!
— Пойду и я послушаю, — говорит лакей.
Подошел к окну, а петух:
— Ку-ка-ре-ку!
Поп говорит:
— Ну, дьяк, уже два!
Вернулся лакей к товарищам, трясется, слова вымолвить не может.
— Узнал, — говорит, заикаясь, — и меня…
Подошел к окну и повар. А тут петух в третий раз:
— Ку-ка-ре-ку!
Поп говорит:
— Ну, дьяк, дождались мы: все три есть!
А дьяк ничего уже не слышит: свалился под стол и храпит.
Кучер, лакей и повар шмыг тогда в дом к попу. Поп испугался, подумал, что это пан прислал за ним.
А они враз бух ему в ноги:
— Батюшка, не говори пану, что мы деньги украли!.. Мы дадим тебе за это по тридцать рублей, только не говори. Ведь кто из нас перед богом не грешен, перед царем не виноват!
Обрадовался поп, спрашивает:
— А куда ж вы деньги девали?
— Закопали, батюшка, в конюшне, возле второго стойла…
— А деньги целы, вы ничего себе не взяли?
— Целы, батюшка. Мы их как украли, так сразу жe и закопали.
— Ладно, — говорит поп, — что с вами поделаешь: повинную голову и меч не сечет. Давайте по тридцать рублей…
Дали они попу по тридцать рублей, приложились к руке и побежали назад, на усадьбу, веселые.
Поп начал будить дьяка:
— Подымайся, дьяче, будем пить до самого дна. Наша взяла!
На другой день поп еще спит, а пан присылает уже за ним тройку лошадей.
Разбудил приказчик попа. Тот быстро собрался, взял свою толстую книгу и поехал.
Входит в комнату к пану, трясет перед ним книгой:
— Вычитал, пане! Нашлася панская шкатулка!
Пан спрашивает:
— Где ж она, батюшка?
— Дайте мне, — говорит, — двух работников.
Дал ему пан двух работников. Пошел поп с ними в конюшню, раскрыл свою книгу, поглядел в нее и говорит работникам:
— Копайте вот здесь, возле двери второго стойла.
Начали работники копать и выкопали панскую шкатулку с деньгами.
Отдал поп пану деньги.
— Вот они, — говорит. — А теперь давайте мне обещанное за хлопоты.
Почесал пан затылок: пшеницы-то ему не жаль, а тысячу рублей давать не хочется.
«Как тут быть, — думает пан, — чтоб не давать попу тысячу рублей?»
Вышел он па двор, видит — летит жук. Пан схватил жука, зажал в руке, вернулся назад и говорит попу:
— Ежели, батюшка, угадаешь, что у меня в руке, — отдам тебе все обещанное да и водки еще прибавлю.
Поп так и остолбенел.
— Вот, — бормочет сам про себя, — и попался Жучок в панский кулачок…
— Ишь ты, — удивился пан, — отгадал!
А пан и не знал, что у попа было прозвище Жук.
Ну, делать нечего, отдал пан ему тысячу рублей, два воза пшеницы, да еще ведро водки в придачу.
Приехал поп домой, позвал дьяка и говорит:
— Удалась нам, дьяче, и эта штука. Будем теперь пить-гулять да папскую шкатулку вспоминать.
Выпили поп с дьяком водку и начали деньги делить. Делили, делили — никак поделить не могут.
Поп кричит:
— Я старший, мне две части полагается!
Дьяк кричит:
— Ты старший в церкви, а не в гаданье!
Рассердился поп — да хвать дьяка кадилом!
А дьяк — попа за волосы…
И такая пошла у них потасовка — на всю околицу вопят.
Сбежались на крик люди. Узнали, за что поп с дьяком дерутся, да и прогнали их из села обоих.
Одно время долго что-то не было пана в поместье. Потом прошел слух, будто он и вовсе не вернется. Да кто их там разберет, панов-то этих, что у них делается. Сказывали, будто продал он свое поместье со всеми людьми другому пану за пару заграничных лошадей да за пяток собак каких-то.
И вот не так-то скоро, а приехал новый пан. Собрались люди на сходку, стали советоваться, нельзя ли как-нибудь упросить нового пана, чтоб хоть немного уменьшил панщину и подати, чтоб легче было бедным людям.
Но как же его просить, того пана?… Сумеет ли кто рассказать пану все так, как надо? Люди-то они темные, да и панской речи не понимают. Вот и сговорились тогда написать пану все на бумаге. А тут — новая беда: ведь никто писать не умеет. Считать кое-как считают, а писать — где уж там!
Прослышали мужики, что есть в местечке некий писарь-пьянчужка и может очень хорошо писать. Пишет так мелко, как маком усыпано, а где надо — кружочки, словно яйца, ставит и так накрутит, что только большой грамотей разберет.
Привезли они того писаря, поставили ему кварту водки, угощают и просят, чтобы он написал пану все, как положено.
Целую неделю пил писарь, яичницу ел, а писать не садился. Спустя неделю говорит:
— Надо сперва бумаги достать.
Пошли хлопцы в местечко, купили в мелочной лавке десть[14] бумаги.
Писарь тогда и говорит:
— А теперь насобирайте дубовых орешков и насушите.
Насобирали они орешков, насушили. Пошел писарь в кузницу, набрал из-под точила воды, налил ее в горшочек, насыпал туда дубовых орешков и поставил горшочек на печку.
Спустя три дня снял горшочек с печки, поглядел — а там черные, как сажа, чернила.
— А теперь, — говорит писарь, — нарвите мне перьев гусиных.
Нанесли ему со всего села гусиных перьев. Очинил их писарь целую жменю — прошенье писать.
— Ну, а сейчас водки еще принесите, чтоб рука легче ходила, — велел он мужикам.
Принесли ему штоф водки — чтобы только писал! Хлебнул писарь враз с полштофа, огурцом закусил и давай писать.
Сошлись люди со всего села. Один говорит:
— Напиши, чтобы пан дал нам на каждый двор по пять коп[15] жердей на плетни.
— Пиши, — говорит второй, — чтобы пан подати сбавил.
— Пиши, — подсказывает третий, — чтобы пан освободил нас от панщины хоть дня на два в неделю, а то с голоду помрем.
Много чего навспоминали мужики про свое горькое житье и обо всем просили написать пану.
А писарь все из бутылки потягивает да так пишет, что аж перо скрипит, как немазанное колесо. Аж пот на лбу выступает, будто не пером водит, а топором дрова рубит. А лоб-то у него широкий, голова лысая, хоть горох на ней молоти.
Написал писарь прошение. Мужики поставили вместо подписей крестики и писаря благодарят. Собрали со всей деревни кур, яиц, меду — что у кого было. Забрал все это писарь да и домой поехал, а мужики пошли толпой к новому пану.
Вышел пан на крыльцо.
— Вы чего пришли? — спрашивает.
— Да вот, панок, прошенье принесли…
Взял пан в руки эту самую бумагу, прочитал и говорит:
— Ну, что ж, спасибо, что по доброй воле даете мне с каждого двора по волу, по копе яиц да овса по осьмине. Ступайте собирайте все да на усадьбу везите.
Смотрят мужики на пана — ушам своим не верят: шутит он или что?
— А если сами не отдадите всего, о чем написали, — говорит пан, — то передам вашу бумагу уряднику, уж он с вас взыщет…
Догадались тут мужики: обманул их писарь-пьянчужка! Почесали себе затылки да по домам двинулись. Идут, чуть не плачут. А один и говорит:
— Эх, и подвел же нас этот негодяй! А я и раньше-то знал, что он пишет…
— Откуда ж ты знал? — спрашивают его мужики.
— Да вот вижу — пишет этак размашисто да и закрутит. Ну, думаю, то волы круторогие. А круглое пишет-это вам яйца, а что помельче — овес…
— А чего ж ты нам не сказал?
Напали на него мужики, избили, да беде не помогло это.
Разжирели они так, что прямо беда. Уж что они ни делали, какие лекарства пи принимали — ничего не помогает.
Посоветовали им доктора на воды ехать: может, говорят, вода из вас лишний жирок вытянет.
Пошли ксендзы по людям деньги на дорогу собирать. Зашли к одному человеку. Звали того человека Адась. Всю жизнь он работал на панской винокурне и был на разные выдумки тороват.
Выслушал Адась толстых ксендзов, подумал немного, а потом говорит:
— Зачем вам, паны ксендзы, самим по людям ходить. Поживите у меня немного, а я за вас эту работу сделаю.
— Хорошо, — говорят ксендзы. — Это для нас еще лучше; а то нам самим ходить тяжело.
Принес Адась водки, начал ксендзов угощать.
Пьют ксендзы, хозяина похваливают: вот, мол, какой добрый человек попался — ничего для божьих слуг не жалеет!
Напились они даровой водки и захрапели на всю хату.
Хозяин оставил их, а сам пошел к своим приятелям — рабочим с винокурни.
— Так, мол, и так, — говорит, — пособите, хлопцы, толстых ксендзов вылечить.
— Это мы можем, — отвечают приятели. — Чем мы не доктора?
Пришли они к Адасю, переодели пьяных сонных ксендзов в рабочую одежу, а вечером перенесли их на панскую винокурню.
Наутро очухались ксендзы. Смотрят — где ж это они? Поглядели друг на друга и еще больше удивились — вместо сутан на них рваные мужицкие свитки, на ногах стоптанные опорки… Все такое же, как у рабочих на панской винокурне!
Но не долго удивлялись ксендзы. Подходит к ним панский надсмотрщик и как крикнет:
— Вы чего тут развалились? Марш картошку носить в котлы!
Десятник подумал, что это пан новых рабочих нанял, а те пришли сюда отлеживаться, а не работу делать.
Хотели было ксендзы с десятником спорить, а тот и слушать не хочет, начал их бить плеткой.
Завопили ксендзы:
— Мы не рабочие, а ксендзы!
— Э, да вы еще надо мной смеяться вздумали!
И начал десятник их бить опять, да еще посильней.
Крутились, вертелись ксендзы, видят — ничего не поделаешь.
— Мы пойдем, пойдем, — говорят, — работать.
— Так сразу бы и говорили! — успокоился десятник. — А то выдумали еще — ксендзы! Я вас наксенжу!
Подумали ксендзы: «А и правда: может, нам это только приснилось, что мы были ксендзами?»
Пошли они картошку носить. Взвалят им рабочие на плечи по мешку, они кряхтят, а несут, только искоса на десятника с плеткой поглядывают. До полудня целую кучу картошки переносили, крепкие были ксендзы.
После обеда задал им десятник новую работу — дрова пилить. А попались дрова дубовые, сучковатые. Пилят ксендзы да все на солнце поглядывают: скоро ли вечер?
Дождались они кое-как вечера и, не евши, тут же у теплого котла и уснули как убитые.
Наутро поднялись, поели вместе с рабочими картошки и — за пилу: боятся, чтоб десятник не отхлестал.
Работают ксендзы на винокурне вместе со всеми, как надо, вместе едят, вместе спят.
Прошла неделя, вторая, стал жирок с ксендзов спадать, а спустя месяц сделались они, как борзые. Посмотрят друг на дружку и узнать не могут — так исхудали. «Наверно, — думают, — это нас черти схватили и в винокурню на послушание засадили».
Вот однажды после работы поднесли ксендзам Адасевы приятели штоф водки и начали их потчевать. Напились ксендзы и уснули без памяти. Взяли тогда рабочие перенесли их к Адасю в хату, сняли с них грязную одежу и спать уложили.
Проснулись на другое утро ксендзы поздно и дрожат, боятся, что на работу проспали!.. Начали поскорей искать одежу. Вдруг видят, лежат возле них настоящие ксендзовские сутаны! Удивляются ксендзы — глазам своим не верят.
А тут входит к ним хозяин со сковородкой яичницы. Запахла яичница на всю хату, аж нос щекочет.
— Вставайте, вставайте, паны ксендзы, — говорит хозяин. — Завтракать пора.
Оделись ксендзы и за стол. Едят и поглядывают молча друг на дружку: видно, опять сон снится!
Позавтракали этак и домой собираются.
Адась говорит:
— Погодите, панове, я ж вам еще денег не собрал на воды ехать…
— Нет, нет, — замахали ксендзы руками, — не надо нам никаких вод: мы и так излечились.
И стрелой один за другим в двери.
Выскочили ксендзы на двор и поскорей каждый в свой костел. И так быстро помчались, что и на лошади их не догнать.
Вот как это было. Усадит кулак батрака завтракать. А завтрак-то даст с комариный нос. Позавтракает батрак и даже не почувствует — было ли что во рту, или пет. А потом кулак и спрашивает его:
— Может, заодно и пообедаешь? А то нечего дать тебе с собой.
— Ладно, — соглашается батрак, — давай и обед.
Съест батрак и обед, а кулак опять спрашивает:
— А может, и поужинаешь за одним разом? Как вернешься с работы, не надо будет времени тратить на ужин — скорее спать ляжешь.
— Давай и ужин, — говорит голодный батрак.
Съест батрак и ужин, а потом целый день работает и, не евши, спать ложится.
Много перебывало у скупого кулака батраков. Больше недели никто не мог выдержать такой житухи.
Но вот нашелся один батрак, что перехитрил кулака. Позавтракал он, пообедал, поужинал и спрашивает:
— А где тут, хозяин, у вас можно спать лечь?
— Как это спать? — удивился кулак. — А кто ж на работу пойдет?
Где ж это видано, чтобы после ужина добрые люди шли на работу? Поужинав, надо спать ложиться.
Развалился батрак на диване и захрапел вовсю.
Долго он так над людьми издевался. Никто не мог ничего с ним поделать.
Да недаром есть приговорка: до поры жбан воду носит.
Пришел конец и тому пану.
Вот как оно было.
Жили в одной панской деревне три неразлучных друга — хлопцы дюжие да смелые. Стали они за паном следить.
Доведались хлопцы, что пан любит в лес ездить на прогулку — свежим воздухом подышать.
Однажды пошли они в лес, спрятались за деревьями недалеко от дороги, ждут.
Долго ждали они или недолго, вдруг видят — катится по лесной дороге бричка, а в ней толстый пан сидит, сам лошадью правит.
— Это наш! — говорят хлопцы.
Подъехал пан ближе.
— Стой, негодяй! — крикнули хлопцы пану.
Пан так и остолбенел от неожиданности.
Подхватили хлопцы пана, завели его в лес и привязали к дереву.
Стоит пан, дрожит, а потом спрашивает хлопцев:
— Кто вы такие? Как вас звать?
Один говорит: «Меня зовут «Не подходи». Другой говорит: «Меня — «Не тронь». А третий: «А меня — «Поди прочь!»
Ответили ему так хлопцы да и пошли домой. А пан остался привязанный.
Проходил на другой день мимо того дерева лесник. Увидел пана и спрашивает:
— Кто это, пане, тебя привязал?
— Не подходи, Не тронь, Поди прочь! — закричал разгневанный пан.
Лесник плюнул и пошел своею дорогой.
— Смотрите на дядю: что он будет делать, то и вы делайте.
Так сыновья и делали, как отец научил.
Хорошо стали жить братья. А дядя аж чернеет от зависти: этак, чего доброго, племяннички станут богаче его!
Пришел раз к дяде меньшой брат узнать, что он завтра будет делать. А дядя и говорит:
— Буду двор возле хлевов пахать…
Вернулся брат и рассказал старшему, что их дядя собирается делать.
— Ладно, — говорит брат, — будем и мы двор пахать.
Прошли борозду и нашли чудесный камень — блестит, как солнце!
Повертели хлопцы камень в руках — не знают, что оно такое: то ли золото, то ли брильянт?
— Отнесем его, пожалуй, пану, — говорит старшой брат, — может, он знает.
Взял пан золотой камень и дал хлопцам за него целый воз зерна.
Зажили теперь братья лучше прежнего. А дядю еще большая зависть гложет.
— Скажите, — спрашивает он хлопцев, — чем это вы пану угодили, что он вас так вознаградил?
— Да ничем особенным, — говорит старший брат. — Проведали, что пан любит очень к обеду лягушек. Вот наловили мы их целую торбу да и принесли ему в подарок. Да это он нас и наградил.
Побежал завистливый дядя на болото, наловил целый мешок лягушек и потащил пану. Пришел и кланяется:
— Добрый день, панок!
— Ну, что скажешь, Кузьма? — спрашивает пан.
— Да вот принес пану гостинец.
— Какой гостинец?
— Такой, как племянники приносили. Хочу тоже получить вознаграждение.
Развязал Кузьма мешок и шлеп на стол свой гостинец…
Пан так и подскочил вместе с креслом.
— Ах ты, негодяй! — завопил он. — Так ты надо мной смеяться вздумал? Эй, слуги! На конюшню его!
Схватили панские слуги растерянного дядю, потащили на конюшню, да так его вознаградили, что он еле опамятовался.
Пришел денщик в деревню. Кого ни позовет, все отказываются: «Не обучены мы, — говорят, — этим заниматься. Сходи-ка, мол, к тиуну, он на такие штуки мастер: сдерет так, что лучше и не надо».
«Шутят, — думает денщик: — какой же это тиун согласится с дохлого коня шкуру сдирать?»
А надо полковничий приказ выполнить. Пошел денщик к тиуну.
— Кто тут у вас самый мудрый? — спрашивает. — Полковник хочет его вознаградить.
Услыхав о награде, тиун говорит:
— Да, кажись, кроме меня, никого нету. Я всех мудрей.
— Ну так пойдем скорей, — сказал денщик и потащил тиуна в полк.
Пришли к полковнику.
— Вот, пан полковник, — говорит денщик, — самого мудрого шкуродера нашел.
Вытаращил тиун глаза, хотел было что-то сказать, а полковник нож ему в руки:
— Ступай сними шкуру с коня! Kpyг-г-гом! Шагом марш! Согнулся тиун, прикусил язык и пошел шкуру снимать. С той поры уж больше не считал он себя самым мудрым.
Позвал он старосту, лакея и кучера и говорит им:
— Пойдем поздравлять пана с сыном. Я буду говорить первым, а ты, староста, повторяй за мной: «Со всем двором», а ты, лакей: «С детьми и с женой», а ты, кучер: «И со всем своим добром». Поняли?
— Поняли!
— Только смотрите говорите от всего сердца, от души. Если скажете все удачно, то пан нас наградит.
— Ладно, — говорят слуги. — Мы от души поздравим пана, Ведь кто ж больше любит его, чем мы!
А чтоб не идти в такой день к пану с пустыми руками, набрал приказчик решето яиц и велел работнику нести.
Собрались да и пошли пана поздравлять: впереди работник с решетом яиц, за работником приказчик, за приказчиком — староста, за старостою — лакей, а за ним — кучер.
Подошли к панским покоям. А тут невзначай развязалась у батрака на лапте обора. Наступил приказчик на обору, а работник и шлепнулся, как мешок, вместе с решетом яиц…
Как увидел это приказчик, позабыл обо всем и крикнул со злости:
— Чтоб тебе пропасть!
Староста не расслышал, что сказал приказчик, и подхватил от души, от всего сердца:
— Со всем двором!
Лакей низко поклонился и запел сладким голосом:
— С детьми и с женой!
А кучер пробасил во все горло:
— И со всем своим добром!
Услыхал пан такое поздравление, и глаза на лоб у него полезли.
Не дошел он еще и до ярмарки, как встречают его купцы:
— Дядька, что продаешь?
— Петуха, — говорит.
Достал он из-за пазухи белого петуха. Купцы посмотрели, головами покачали:
— Да какой же это петух? Ведь это заяц!
«Шутят, — думает дядька, — ну их к бесу!» Забрал петуха, идет дальше.
Прошел немного — другие купцы подбегают:
— Что продаешь?
— Петуха.
Посмотрели:
— Да какой же это петух? Это же заяц!
Присмотрелся человек к своему петуху получше: «А может, и вправду заяц? — думает. — Не верь своим глазам! Пожалуй, правда, ежели все одно и то же долбят».
Пришел он на самую ярмарку. Людей полным-полно, и яблоку негде упасть. У одной лавки в сковороды гремят, у другой косами звенят — покупателей зазывают.
Такой шум, гомон на ярмарке, что человек чуть не оглох.
Пообвык маленько да и сам начал кричать:
— Купите зайца! Зайца купите!
Подходит к нему баба, смотрит:
— Да какой же это заяц? Ведь это ж петух!
А человек стоит на своем:
— Заяц, говорю тебе, а не петух!
Собралась куча народу. Смеются над бабой:
— А дядька правду говорит! Неужто не видишь, что заяц это!
Тут человек и совсем уж поверил, что принес он на ярмарку зайца, а не петуха. И если теперь кто из покупателей говорил, что Это, мол, петух, а не заяц, то он чуть не с кулаками лез на него.
Ходил, ходил человек с петухом по ярмарке, и все ему казалось, что это заяц.
Надоело петуху с человеком шататься — впору бы уже и на насест собираться! Захлопал он крыльями да как запоет на всю ярмарку:
— Ку-ка-ре-ку!
Услыхал это человек и совсем с панталыку сбился: заяц, а петухом кричит!
Выбросил он петуха из-за пазухи, плюнул и домой воротился.
Правду говорят старые люди: людей слушай, а своим умом живи.
— Только остерегайся, сынок, рыжих да лысых.
— Почему?
— Да рыжие больно хитрые, а лысые больно умные…
Посмеялся сын над отцовой наукой и поехал.
Попалась по дороге корчма. Зашел хлопец в корчму и попросил подать обед. Рыжий корчмарь налил ему миску щей.
Ест хлопец щи да похваливает:
— Вот вкусная еда, каждая ложка целого рубля стоит!
Услыхал это корчмарь, взял мелок и, как только зачерпнет хлопец ложку щей, — раз — под столом мелком.
Наелся хлопец и спрашивает у корчмаря:
— Ну, сколько ж за щи тебе заплатить?
— Сто рублей, — отвечает корчмарь. — По рублю за ложку, как сам говорил.
— Откуда ж ты знаешь, сколько я ложек съел?
Перевернул корчмарь стол и начал считать палочки. Насчитал ровно сотню.
«Вот, — подумал про себя хлопец, — правду ведь отец говорил — остерегайся рыжих».
И как ни просил он — забрал корчмарь все его деньги. Поехал хлопец назад — без денег-то в городе делать нечего. Вдруг видит — едет навстречу какой-то человек в бричке, без шапки, а голова лысая, блестит на солнце, как сковородка. «Ну, — думает хлопец, — теперь я совсем пропал: рыжий деньги забрал, а этому и лошадь, пожалуй, с телегой придется отдать». Свернул он с дороги и погнал в лес.
«Это вор, видно, какой-то, раз от людей убегает», — подумал лысый и кинулся вдогонку. Догнал хлопца, схватил его за шиворот:
— Признавайся, что украл?
Видит хлопец, ничего не поделаешь, и рассказал лысому, почему он так его испугался.
Посмеялся лысый и говорит:
— Ладно, возвращайся назад, я тебе деньги верну.
Приехали они в корчму. Лысый посмотрел туда-сюда, глядь — лежит на колоде телячья лопатка. Подошел он к корчмарю, потрепал его по плечу и спрашивает:
— А сколько стоит твоя лопатка?
Корчмарь подумал, что тот хочет купить телячью лопатку, и говорит:
— Три рубля.
Вынул лысый три рубля, уплатил, взял нож и велит корчмарю: — Снимай пиджак.
— Зачем? — удивился корчмарь.
— А то я испорчу его, когда буду вырезать у тебя лопатку.
— Что ты, любезный, — заскулил корчмарь, — да разве же можно за три рубля свою лопатку продать?
— А разве можно сотню рублей за миску простых щей брать? — говорит лысый.
И как ни выкручивался хитрый корчмарь, а пришлось ему вернуть хлопцу деньги. Да еще и своих половину отдал лысому, чтобы тот лопатку не вырезал.
Обрадовался хлопец и благодарит лысого:
— Дай боже, — говорит, — чтоб у всех так головы облысели, как у тебя. Тогда бы мне не пришлось никого остерегаться.
Пошел Федос снопы сушить да и овин сжег.
Приезжает рано поутру отец от сватов, будит сына:
— Идем молотить.
Федос говорит:
— А чем, ведь цепы-то погорели?
— Как погорели?
— Да так, овин сгорел, вот и цепы заодно с ним…
Погоревал отец и думает про себя: «Оженю его, может, он тогда поумнеет».
Послал он Федоса к попу исповедаться.
Пошел Федос к попу.
— Ну что, — спрашивает поп, — жениться хочешь?
— Хочу.
— А молитвы знаешь?
— Нет, — говорит Федос, — никогда не видал их и не слыхал.
А вот есть у меня меньшой брат, так тот на молитвы горазд.
Рассердился поп на Федоса, хотел было его прогнать, да видит, что он держит что-то под полой.
— Что это у тебя?
— Да это я, батюшка, гостинец принес.
— Какой?
— Живности немного да огородины, — и выложил перед по-
Поп подобрел.
— Ладно, — говорит, — но нынче исповедовать тебя не буду — поздно. Бери мою кобылу и езжай в ночное. А завтра я с тобой разочтусь.
На другой день утром пришел Федос к попу, насупился и стоит на пороге. Поп спрашивает:
— Чего ты, Федос, насупился?
— Да и ты бы насупился, кабы в ночном побывал.
— А что ж там такое?
— Да то, что кобылу твою волки покусали.
— Как покусали? А жива она?
— Да где там! Остался один только хвост да грива.
«Надо, — решил ксендз, — чудо какое-нибудь придумать. Без святого чуда дела, видно, не поправишь».
Думал он, думал и придумал. Распустил по окрестным местам слух, что в воскресенье спустится, мол, с неба в костел дух святой.
И пошел слух тот гулять по деревням, по хуторам, а ксендз радуется: «Теперь-то жертвы богу как из мешка посыплются! Ну, а возле бога можно и мне будет малость поживиться».
Позвал работника и говорит ему:
— Поймай белого голубя да отнеси в костел на колокольню. А в потолке проделай дырку и пока что доской ее заложи. В воскресенье отслужу я мессу, начну проповедь читать. А ты тем временем полезай на колокольню, поймай голубя и жди. Как только я скажу: «Дух свенты, сойди на меня!» — пускай сквозь дырку голубя. Понял?
— Понял, пане ксенжа, — ответил работник и пошел исполнять порученье.
Подошло воскресенье. В костел народ валом валит — и старые и малые. Набралось прихожан полным-полно, да и на паперти толпа: всем, понятно, любопытно посмотреть на духа живого.
А ксендз прямо не помнит себя от радости — такого сбора прихожан сроду не бывало! Помогла-таки выдумка! Отслужил он кое-как мессу, торопясь, с пятого на десятое, и поскорей перешел к проповеди. А все уже ждут духа святого и без него ничего на костел не жертвуют. Ну, зато уж гребанет он потом, да не только серебряной мелочи и медяков, а, наверно, какой-нибудь богатый пан и золотого не пожалеет.
Вот начал ксендз читать проповедь, а работник — шмыг на колокольню. Взобрался, смотрит — ист голубя… Один только ксендзов рыжий кот на Колокольне сидит, облизывается. И голубиные перья возле него валяются…
«Что тут делать? — думает работник. — Другого голубя ловить теперь некогда». А тут вскоре ксендзов голос послышался:
— Дух свенты, сойди на меня!
Поймал тогда работник рыжего кота да и кинул его в дырку вместо голубя. «Все равно, — думает, — одна в них святость: у кота ли, у голубя ли».
Плюхнулся кот прямо ксендзу на голову, огляделся — полно народу незнакомого, бежать некуда. Тут с перепугу запустил он острые когти хозяину в лысину и зафыркал на весь костел.
Терпит ксендз — видно, думает, и взаправду святой дух сошел на него. Но чего ж он такой грубый? Фыркает да еще вцепился когтями, как. настоящий кот…
Терпел, терпел ксендз, и давай наконец молиться духу святому:
— Святой дух милосердный, оставь меня, грешного, вознесись снова на небо… Я да тебя с прихожанами день и ночь молиться буду…
Не слушается святой дух — сидит, как клещ, на голове. А парод так со смеху и покатывается: ну и святой же дух сошел на их набожного ксендза! От такого духа не поздоровится его лысине!
Видит ксендз — плохо дело, пристал к нему дух святой, как смола. Не выдержал он, поднял сутану и бежать из костела. А народ за ним:
— Пане ксенжа, куда ж ты святого духа потащил?
Прибежал ксендз домой с рыжим котом на голове. Еле работники сняли вместе с кожей с его лысины духа святого.
Бросил тогда жадный ксендз чудеса выдумывать, а костел с той поры и совсем опустел.
Доведался о том поп и говорит:
— Надо молебствие отслужить, тогда будет все хорошо родить.
Согласились соседи Лявон да Парамон и заказали попу молебствие. Ну, поп надел ряску, сел в коляску, приехал в поле. Походил, посвятил, потом увидел нору у вывороченного с корнем дерева и говорит:
Пришли к наймичке.
— Была ль у попа голова, когда ты ему вчера косы расчесывала? — спрашивают.
— Не помню, — говорит наймичка. — Может, матушка знает: она ему нынче еду подавала.
Пошли к попадье:
— Была ль у твоего батюшки голова?
— Кто его знает! Кажись, когда утром он блины уплетал, то головою мотал.
И сколько у кого ни спрашивали, так толком ничего и не дознались: была ль у попа голова, или нет?
— Вон где виновник сидит. Лезьте за ним.
Хозяева мнутся — не хотят лезть в нору.
— Ну, тогда я сам полезу. Только привяжите к ногам мне веревку: если меня долго не будет, то тащите.
Полез поп в нору. Прождали хозяева час, другой — и потянули веревку. Вытащили попа из норы, глядь — нет у него головы.
— Любопытно, — говорит Лявон, — а была ли у попа голова, когда он в нору лез?
— Нешто я не приметил, — говорит Парамон. — Надо, пожалуй, у кучера спросить.
Кучер говорит:
— Я хоть и вез его, да как следует не приметил: может, он и с головою был, а может, и без головы. Спросите-ка лучше у наймички: она вчера ему косы расчесывала.
— Утром косить нельзя — росно. Давайте пока, что позавтракаем.
Ну, батраки и рады. Сели завтракать.
А тут и солнце припекло.
— Днем, — говорит цыган, — косить нельзя — душно. Давайте пообедаем.
Пообедали.
— А теперь, — говорит цыган, — надо поспать, чтоб жирок завязался.
— А когда ж косить будем? — спрашивают батраки.
— Вечерком, пожалуй, покосим.
Проспали они до вечера. Поднялся цыган, потянулся и говорит:
— А теперь тоже не до косьбы: комары. Давайте ужинать.
Поужинали. Цыган говорит:
— Ну, а теперь и домой пора.
Приехали домой. Цыган пошел к попу:
— Давай, батя, плату: весь твой дуг скосили.
Заплатил поп цыгану за работу и дал ему пирог в придачу.
Цыган пристал:
— Нет, батя, этого за работу мало. Дай еще сала.
Начал поп торговаться:
— Хватит тебе и без сала!
— Ну, батя, — говорит цыган, — не дал ты мне сала, так чтоб твое сено травою встало.
И пошел своею дорогой.
Поехал наутро поп сам с работниками сено сгребать. Смотрит — и правда: вместо сена трава стоит…
— Ах, — схватился за голову поп, — лучше бы я дал цыгану кусок сала, а то вся работа пропала…
— Кланялся пану пан… а ну его… пехай его — забыл прозвище! Очень важный такой пан… Чтоб ему пусто было.
— Ну-ну, ты припомни, — не терпится пану.
Батрак начал припоминать:
— Да что-то, вроде, на птицу похоже… А чтоб его черти побрали!
— Может, пан Сипицкий?
— Нет.
— Может, Совицкий?
— Нет.
— Может, Воробьев?
— Нет. Он, коли не ошибаюсь, живет в Замостье. Звал тебя в гости.
— Так, наверно, Вербицкий?
— Ага, ага, пане, — он самый!
— Ах, дурень! — говорит пан. — Его прозвище на дерево похоже, а не на птицу!
— Так-то оно так, — не растерялся батрак, — да это все одно: птица ведь не на панову лысину, а на дерево садится.
— Чья лошадь?
— Моя, — отвечает вор.
Хозяин закрыл руками глаза у лошади.
— Ежели твоя, — говорит, — то на какой глаз она слепая?
Вор не успел, понятно, разглядеть как следует краденую лошадь и отвечает:
— Па левый.
Открыл хозяин лошади левый глаз. Вор испугался.
— А, — говорит, — да я ошибся: на правый…
Тогда хозяин открыл у лошади и правый глаз, и все увидели, что лошадь-то была не слепая.
Шел с ярмарки пьяный сапожник. Свалился на дороге да так крепко уснул, что и не заметил, как кто-то снял с него сапоги.
Едет вскоре по дороге человек.
— Убери ноги с дороги! — кричит он сапожнику. Опамятовался сапожник, глянул на свои босые ноги и говорит: — Езжай, человече. Это не мои ноги — мои в сапогах!
Греясь у открытой печки, наставлял учитель детей:
— Никогда не говорите, не подумав. Лучше всего считайте про себя до полсотни, а в это время подумайте, что вы хотите сказать.
Только закончил учитель свое поучение, как все ученики загудели разом: «Раз, два, три, четыре…» И так до полсотни. А потом как закричат:
— Пан учитель! У вас штаны горят!
— Ах-ах! — схватился за голову учитель. — Что ж вы мне раньше-то не сказали?
— Да мы до полсотни считали…
Едет по дороге мужик. А навстречу ему пан:
— Куда, мужик, едешь?
— В город.
— Зачем?
— Купить к мясу приправу.
— И дурак же ты, мужик: какая же может быть к мясу приправа?
— Э, пане, ведь всякий дурак знает, что без соли-то и мясо невкусное.
Скривился пан, ровно мыла наелся, и поехал своей дорогой.
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.
Кошель — плетеная корзина для телеги.
Кубелец — деревянный бочонок.
Ляда — раскорчеванное поле.
Становой — в царской России начальник уездной полиции.
Холодная — тюрьма.
Жалейка — дудочка, сопилка из ивовой коры.
Синий билет — свидетельство об увольнении с военной службы. В прежнее время срок службы в солдатах был двадцать пять лет.
Тур — дикий бык с большими рогами. Туры давно вымерли. Память о них сохранилась только в народных сказках, песнях и в названиях отельных городов и сел: Туров, Туровец и др.
Двадесте пеньть—двадцать пять (польск.).
На Мозырщине.
Закрутка — скрученный знахарем пучок колосьев. По старым суевериям, закрутка делалась злыми людьми, чтобы накликать на хозяина беду. А вырвать ту «закрутку» мог, будто бы, только знахарь за известную плату.
Замыкай— закрывай (польск.).
Кошара — овечий загон.
Десть — 24 листа.
Копа — 60 штук.