«Первая схватка» – залихватская шпионская повесть колоритного писателя-анархиста Вениамина Ивановича Троянова (?—1929) о поисках белого агента в красноармейском штабе и приключениях красного разведчика в стане белых. События в повести Ефима Иосифовича Гринина (1921–1975) «Золотые коронки» разворачиваются в дни Великой Отечественной войны, когда группа советских разведчиков, действуя в тылу врага, добыла ценные сведения, обеспечившие успех крупной фронтовой операции. Показан подвиг этих мужественных, смелых людей.
1.0 — создание файла Из epub в fb2
«Военные приключения»® является зарегистрированным товарным знаком, владельцем которого выступает ООО «Издательский дом «Вече». Согласно действующему законодательству без согласования с издательством использование данного товарного знака третьими лицами категорически запрещается.
© Гринин Е.И., наследники, 2024
© ООО «Издательство «Вече», оформление, 2024
Итак, у нас в красном штабе был шпион!..
Сомнения не оставалось никакого. Подряд, в течение десяти дней, проваливались один за другим придуманные нами сюрпризы белым.
Предполагалось захватить белогвардейский транспорт около деревни Листвяны, взорвать железнодорожный мост в тылу белых через реку Каменку и, наконец, захватить в плен штаб 6‑го белогвардейского кавалерийского отряда.
Все эти три операции должны были быть выполнены без всякого риска, наверняка, так как заранее были учтены все условия.
И вдруг – все провалилось!..
Я сидел у себя в кабинете, когда мне были поданы последние сводки – наши и белогвардейские.
Из сводок я увидал, что красные партизаны тов. Щеткина нарвались при налете на штаб 6‑го отряда на засаду и все поголовно были уничтожены.
Таково было сообщение последней белогвардейской сводки, которые мы вообще получали так же регулярно, как и сами белые.
У нас дело разведки, я могу с гордостью сознаться, в этом отношении было поставлено прекрасно.
Я вертел в руках листок сводки, прочитывал ее раз за разом, стараясь понять что-нибудь между строк, найти какие-нибудь новые слова, объяснение нашей неудачи.
Знаменательны были слова: «Как и следовало ожидать…»
Все три операции, в том числе и план тов. Щеткина, вырабатывались и обдумывались только командармом т. Петровым, мною – членом Ревсовета армии и начальником штаба тов. Хозовым. Кроме нас троих, в эти планы, конечно, посвящался поочередно тот предводитель отряда партизан, на которого возлагалось непосредственное выполнение операции. Причем каждый из них знал только о своем деле.
И вдруг – слова: «Как и следовало ожидать…»
Значит, даже главный штаб белых знал заранее о наших операциях, заранее известил штаб 6‑го отряда, и начальство транспорта, и охрану моста, и там заранее были устроены засады!..
Черт возьми!.. Вся дальнейшая наша боевая работа будет сведена к нулю. У нас в штабе оказался шпион!
Кто же? Каким образом он получает такие секретнейшие сведения? Как он их передает? Каким образом так быстро попадают наши секреты в главный штаб белых?..
Прежде всего, у меня явилась догадка, не включились ли белые в наш провод. Ведь это часто практиковалось и у нас, и у них.
Но это не могло быть. Только о первой операции с транспортом была дана соответствующая телеграмма нашему начдиву, против фронта которого и должно было быть отбитие транспорта. Об этом необходимо было его информировать, чтобы он был наготове. Но эта телефонограмма была зашифрована секретнейшим шифром, известным в штабе дивизии только двум товарищам – начдиву и начштаба дивизии.
О второй и третьей операции никому никаких сообщений не давалось.
Кроме нас троих и начальников партизанских отрядов, решительно никто не знал. Я отбросил всю текущую переписку, донесения, телеграммы, сидел, курил и думал.
Кто же шпион? Кто?..
Мысленно перебирал состав нашего штаба. Достал было анкеты всех сотрудников штаба. Они были у меня всегда под рукой в ящике письменного стола.
Состав нашего штаба: тов. Петров. Мой начальник и мой старый друг и товарищ по партии, бывший путиловский рабочий, отбывавший при царизме каторгу и ссылку, один из виднейших работников в революции, в настоящее время – командарм, краснознаменец – гроза и жуть всех белогвардейских генералов. От одного имени тов. Петрова у золотопогонников душа убегала в пятки.
Второй – я, Лисичкин. Старый большевик-пекарь, еще мальчишкой, учеником пекарни, я ушел в революцию, в 1905 году дрался на баррикадах, эмигрировал, работал пекарем за границей – в Константинополе, в Париже и в Лондоне и только с 17 года возвратился в Россию, принявшись с жаром за революционную работу. Недавно я был мобилизован партией и назначен сюда членом Ревсовета армии.
Третий – тов. Хозов. Наш начальник штаба. Еще молодой сравнительно человек, лет 26–27. Бывший прапорщик, но имеющий огромный революционный стаж. Он в 17 году определенно встал на сторону пролетариата, был первым красным комендантом одного из крупных городов на юге, затем там же, на южном фронте, арестовал весь офицерский съезд, за что и был приговорен к смерти, скрылся, будучи разыскиваем офицерским союзом, бежал, был опознан, арестован, ждал расстрела, снова бежал, жил в подполье до октября 17 года, а затем, в ноябре, дрался во главе значительного отряда красногвардейцев, им же самим сформированного. Со своим отрядом он взял несколько городов и организовал в них первую власть Советов. Назначенный к нам начальником штаба, он сразу зарекомендовал себя лояльнейшим и преданнейшим работником революции. Он был дорог нам как стратег-самородок.
Затем шли остальные сотрудники штаба.
Я хотел было еще раз проштудировать их анкеты, но бросил. Это было бы совершенно бесцельно.
Знали только мы трое.
Я окончательно стал в тупик. Знали только мы трое!..
Проклятые строки: «Как и следовало ожидать»! Эх я, простота! Я даже привскочил. Не у нас в штабе, а в штабе белых, в их главном штабе надо искать начало нитей от шпионского клубка. Да! Там и только там! Достаточно узнать, как они получают наши секретнейшие сведения, а затем можно будет выяснить, кто им дает этот материал, кто шпион.
Решено. Я должен отправиться к белым. Только я, и никто другой. Слишком неотвратима, слишком очевидна та огромная опасность, которая грозит нашему делу. Шпион! Шпион – в самом сердце, мозгу красного штаба!
Я встал и направился в кабинет к тов. Петрову. Мы столкнулись с ним в дверях. Он шел ко мне.
Я показал ему белогвардейскую сводку. Говорить с ним мне пришлось недолго.
– Знаешь, Вася, – сказал он, – я не Пинкертон, не Шерлок Холмс. Мое дело бить белых, бить и бить. Ты первым открыл шпиона. Ты член Ревсовета. Тебе и книги в руки. Действуй в интересах революции и никаких. Одобряю и соглашаюсь заранее.
Никаких приказов о моем отъезде решено было не отдавать, никого не извещать в интересах конспирации.
– Я буду тебя ждать, – говорил Петров, – когда сделаешь все, приедешь, доложишь. Вот и баста! Закуривай!.. Когда едешь?..
– Сегодня… Сейчас… Как и каким образом – покажут обстоятельства. Главное – еду! До свиданья!
– До свиданья, братишка! Счастливо!
Мы поцеловались. Я вышел из штаба.
Всякому, знакомому с положением дел на Гражданской войне, хорошо известно, что перейти боевой фронт, – перебраться с одной воюющей стороны на другую, забраться в чужой тыл не представляет особых затруднений. Гражданский фронт не есть непрерывная линия окопов, укреплений, застав. Только в боевых местах, главное, по коммуникационным линиям, вдоль железнодорожного полотна, вдоль больших судоходных рек имеются заслоны, смычки, фронты. Отдаляясь от фронта вправо или влево, вы всегда можете попасть в такую местность, где нет ни той, ни другой воюющей стороны. В эти «нейтральные» местности являются поочередно то белые, то красные, иногда уходят далее, иногда остаются здесь в виду стратегической важности, иногда здесь возникает новый фронт, а иногда и сами жители не знают, «чи они красные, чи они белые»!..
Я, осведомленный одинаково с расположением наших и белогвардейских частей, знал, что севернее нас верст приблизительно на двести попадаются деревушки, где ни красных, ни белых нет. Туда я думал и направиться, а оттуда пробраться в штаб белых. От этих деревушек было около сорока верст до станции «Омулево» – крайнего пункта железнодорожной линии, находящейся в зоне белых и ведущей в город Тайгинск, где и был штаб действующей против нас белой армии.
Я мог бы, конечно, направиться прямо через оба фронта и, конечно, меня пропустили бы наши заставы, и я мог бы сразу очутиться у белых. Но не решился.
Не потому, что это было более рискованно. Я тут выигрывал во времени, но потому, что здесь меня знала в лицо красноармейская масса и появление мое на передовой линии, а затем и переход через заставу вызвал бы наверняка разговоры среди товарищей красноармейцев. Эти разговоры смогли бы дойти случайно до населения. От них – до белых.
Я пришел домой, тщательно обдумал первоначальные шаги, собрал, что считал необходимым, и через полчаса штабной «мерседес» мчал меня на север по отличному шоссе. Шофером был мой старый приятель-механик, с которым мы давно жили душа в душу и который не раз спасал меня во всех случаях боевой жизни. В нем я был уверен, как в самом себе, но и он знал только, что меня надо довезти до определенного пункта и потом ему надлежало возвратиться в штаб и быть немым, как рыба…
Ровно через сорок восемь часов после получения в штабе белогвардейской сводки к станции «Омулево» подошел солдатик-инвалид на костыле… Вместо левой руки у него болтался пустой рукав с приколотым на нем замусоленным Георгием.
Инвалид побродил по станции, узнал, когда уходит поезд в Тайгинск и подсел к группе кондукторов, которые с сундучками вышли принимать поезд.
Когда подали состав, инвалид явился к коменданту станции и, предъявив свои документы, получил разрешение сесть на поезд.
В документах было сказано, что калека-инвалид, возвратившийся из германского плена, пробирается к себе на родину, в город Тайгинск.
У инвалида оказались деньжонки, и обер-кондуктор милостиво разрешил ему сесть в служебное отделение.
Инвалид расщедрился на бутылку монопольки и был принят бригадой, как родной. Только из себя был не очень разговорчив: «Еду, мол!.. Кого-то найду дома? Шесть лет не был…»
Однако за компанию стаканчик пропустил…
Я приехал в Тайгинск рано утром. Светало. Расспросив, как пройти на главную улицу, я тихо заковылял.
Идти, конечно, было очень трудно: с одной стороны – непривычный костыль, с другой стороны – погнутая в коленке нога с подвязанной культяпкой.
Все эти принадлежности я приобрел в нейтральной местности у калеки-пастуха, дав ему компенсацию в виде старой николаевской рублевки, которой он был несказанно доволен.
– Милостыню, что ли, подстреливать хочешь? – спросил меня любопытный старикашка.
– Угадал, дедушка! Хочу походить, посбирать. Калеке-то скорей подадут!
Старый Георгиевский крест я нашел как-то в избе, еще давно, и он все время валялся у меня. Теперь, нацепив его, я еще крепче законспирировал себя инвалидом мировой войны.
Я знал, что в Тайгинске существовала до сих пор наша не проваленная организация еще с 17 года. Центром организации являлась пекарня на главной улице города, пекарями и хозяином которой были наши товарищи-коммунисты. Из этой пекарни шли красные щупальца по всей белогвардейской округе. Здесь собирались все сведения, составлялись листовки, отсюда шли прокламации. О существовании красной организации в Тайгинске, конечно, знали все – прокламации нет-нет да появлялись в стенах города. Власти искали «гнездо большевиков», но найти не могли. Тайну пекарни знали немногие даже из нас, партийных. Я лично узнал о пекарне только от нашего начальника Особого отдела, который как-то в докладе упомянул об этом в связи с побегом из белогвардейской тюрьмы нашего разведчика.
Сам я в Тайгинске не бывал никогда и потому мне приходилось спрашивать дорогу.
Дошел. Вот вывеска пекарни. Наконец-то я среди своих!.. Но выработанная привычка к конспирации сразу заставила взять себя в руки с того самого момента, как я очутился на враждебной мне почве. Я сразу подобрался, заставил себя почувствовать калекой, согнулся и тихо постучал в дверь пекарни.
Ведь я не знал наверняка, встречу ли там своих. Может быть, уже был провал…
Отворил дверь. Там уже шла работа. Пекарня была полна работающих пекарей. Я пошел и попросил калачика калеке-инвалиду.
– Подожди, братишка, пока не готовы. Отдохни, покури!..
Я присел. На меня за работой никто не обращал внимания. Закурив собачью ножку, я присматривался к пекарям.
Вдруг я чуть не закричал от радости. Петька Мазепа! Петька, мой старый миляга-приятель еще по петербургской пекарне. Еще мальчишкой мы дразнили его Мазепой. Он стоял теперь у печи и фехтовал подсадком так, как самый опытный фехтовальщик.
Еще секунда – и я бы его окликнул. Но опять благоразумие взяло верх. Надо выждать. Вот Петька отставил подсадок и направился к выходу. Поравнялся со мной.
– Милый, – бросил я, – мне бы до ветру. Проводи, родимый!
– Пойдем, кавалер, пойдем!
Когда мы очутились на дворе, когда я, внимательно оглядевшись, убедился, что мы совершенно одни, – я тихо бросил ему:
– Петька! Мазепа! Помнишь лиговский трактир?
Он присел, хлопнул себя по ляжкам и заорал:
– Дружище!..
Но тут я бросил костыль и единственной свободной рукой зажал ему рот, а затем, потеряв равновесие, покатился на землю.
– Ну и история с географией!.. – бормотал он, поднимая меня, а я наставительно ему названивал:
– Не ори, Мазепа!..
– Ну и Васька, ну и Пинкертон! Что отмочил?!
Напомнил он мне мою старую мальчишескую кличку, которой меня дразнили в детстве в пекарне, когда я постоянно таскал с собой книжки этих романов и однажды запек целую страницу Пинкертона в калач… После этого мальчики меня прозвали Пинкертоном.
– Брось! Где говорить-то будем?
– Слушай да запоминай! Записывать долго… Возьмешь сейчас у нас горячий калач: и для видимости, да и к чаю с дороги пригодится. Потом пойдешь по этой главной улице. Отсюда налево, да по левой стороне. Увидишь большой дом, № 23 – запомни. Войдешь во двор. Там в полуподвале будет дворницкая. Постучись. Выглянет такой седенький старичок. Скажи ему: «Я к барину Ивану Ефремовичу». Поведет он тебя наверх к самому купцу Ивану Ефремовичу. Высокий, белобрысый такой. Пробор до затылка и морда бритая. Если знакомого в нем не опознаешь – скажи, что ты «пекарь». Этот самый Иван Ефремович – наш как есть. Через полчаса и я там буду. Понял?
– Готово! Давай калач-то…
– Эх ты, ковыляга, иди уж!
Отыскать 23‑й дом, найти седенького старичка-дворника и попросить его проводить к Ивану Ефремовичу не доставило мне много труда, зато я измучился со своей культяпкой, взбираясь по лестнице на второй этаж.
– Что, кавалер, чай, не привык еще с костылем-то?
– Привык-то привык, дедушка, да больно расхворался. Совсем ходить не могу…
– Наш барин Иван Ахремыч посочувствует… Он всем помощь оказывает, кого в больницу, кому деньгами. Сколько к нему народу приходит… Хотя и по заграницам жил, но простыми не гнушается. Вот недавно гошпиталь на свой счет оборудовал. Тоже благодарность от начальства получил…
Я слушал и мотал на ус. Добрались на второй этаж. Пошли на кухню. В дверях нас встретила кухарка, женщина лет сорока.
– Вы к барину Ивану Ефремовичу?
Опытное мое ухо сразу уловило интеллигентские нотки, но очень, очень незаметные.
– Да. Доложите. Лично к Ивану Ефремовичу…
Старик, сдав меня, отправился в дворницкую. Кухарка ушла с докладом. Я сел в ожидании на скамейку…
– Просят вас обождать!.. Он только что встает… Не налить ли вам чашку… – она внимательно взглянула на меня… – Или кофе? Может быть, вы устали?
– Приятно иметь дело с умным человеком, – пробормотал я и, смотря ей прямо в глаза, отчеканил: – Да, товарищ, я бы с удовольствием выпил стакан кофе!
– Я сразу почувствовала, что вы «пекарь». Здравствуйте, товарищ! – Протянув мне руку, она прибавила: – Будьте спокойны: здесь все свои, – и я, и Иван Ефремович, и лакей, и кучер, и дворник.
Чем я мог ей ответить, как не крепким товарищеским пожатием?
– Берите ваш костыль. Я проведу вас в кабинет.
И я зашагал по апартаментам одного из самых шикарных особняков города Тайгинска. Единственная «вольная» нога моя утопала в мягком пушистом ковре.
Пока все шло прекрасно. Но вот мысль, которая сразу навязалась и засверлила мой мозг: «Как это так? Я пробыл “инвалидом” больше суток, меня видели сотни людей и ни у кого не явилось ни малейшего сомнения в моем инвалидном естестве, – и вот теперь в одну секунду эта женщина, этот товарищ, сразу раскрыла весь мой маскарад».
– Простите, товарищ, – обратился я к ней, – вы понимаете, что этот вопрос не простое любопытство, этот вопрос для меня чрезвычайно важный: как вы открыли, что я не инвалид, а «пекарь»? Что меня выдало?
Она остановилась, проходя через гостиную.
– Я вам сейчас продемонстрирую. Посмотрите на себя в зеркало, да всмотритесь повнимательней. Ну, видите?
– Ничего решительно не вижу… Лицо как лицо, обросшее бородой!
– Плохо смотрите! Видите значки от пенсне? Вы носили всю жизнь пенсне и только недавно сняли. Инвалиды пенсне не носят, а партийные работники сплошь да рядом.
Я посмотрел.
Она была права: два красных, едва заметных шрама красовались у меня по бокам переносицы.
– Вот так конспирация!.. – пробормотал я.
– Сейчас выйдет товарищ Иван Ефремович. Я вас проведу в комнату, где вы будете, как дома. Он придет туда же.
Она подняла портьеру, открыла незаметную маленькую дверь и пригласила меня следовать за собой.
Я вошел и осмотрелся.
Простая обстановка этой комнаты была полной противоположностью всему остальному дому. Стол, крытый клеенкой. Простые клеенчатые кресла, рукомойник, шкаф и кровать.
– Здесь, товарищ, сможете отдохнуть, как хотите. Это самое безопасное место в городе Тайгинске для каждого коммуниста. Я сейчас принесу вам кофе.
Отдохнуть!.. Я меньше всего думал об отдыхе… Дорога была каждая минута…
Когда я отпустил ремни на прикрученной ноге, то к своему ужасу почувствовал, что нога совершено онемела. Неужели вместо работы мне придется действительно отдыхать и лечить ногу?..
– Вы ко мне, товарищ? Здравствуйте!..
Занятый своей ногой, я так и не слыхал, как в комнату вошли.
Я оглянулся.
Сегодняшний день был для меня, очевидно, днем сюрпризов. Перед мной стоял товарищ Ефремыч, мой сожитель по комнате в Париже еще в 16 году. Он жил эмигрантом, учился в Высшей Школе, а я бегал печь хлебы в одну булочную на Монмартре. Не раз кормил его своими произведениями.
Мы расцеловались и… перешли прямо к делу. Ведь мы встретились не для воспоминаний…
– Ну, рассказывайте, в чем дело? Откуда и зачем вы к нам пожаловали? – спросил меня Ефремыч так просто, как будто мы расстались с ним вчера.
– Я приехал сюда, товарищ Ефремыч, чтобы сделать вам, всем здешним коммунистам, хороший нагоняй за вашу работу, верней, за пробелы в вашей работе, – полушутливо, полусерьезно заявил я.
– Не понимаю… Объясните точней, в чем наша вина, в чем ошибка?
– Ошибка ваша, то есть всех вас, здешних товарищей-коммунистов, в том, что вы, действуя во всех отношениях выше похвал, развив изумительно работу, сохраняя полную конспирацию и войдя в курс всех белогвардейских не только выступлений, но даже и замыслов, проморгали одно важнейшее явление. От вас и от вашей организации мы вправе требовать большего и требуем.
– Точнее, дорогой товарищ!
– Точнее? Кратко: у нас в штабе Красной Армии завелся шпион, который уже недели две как дает сведения сюда, в главный штаб белых, и вы, стоящие в курсе всего того, что делается в штабе белых, вы до сих пор не узнали – от кого, каким образом и какие сведения даются из штаба нашей армии в здешний белогвардейский штаб.
– А вы сами чего смотрите?
В комнату вошел Мазепа… Товарищ «кухарка» принесла нам горячий кофе и завтрак…
Через полчаса нами был выработан дальнейший план…
Около шести часов вечера того же дня генерал-майор Попелло-Давыдов, начальник штаба белогвардейского фронта, сидел у себя в вагоне, стучал кулаком по столу и орал так, что даже часовые, находившиеся снаружи вагона, подтягивались и старались стоять смирно…
Перед генералом стоял, вытянувшись, словно проглотивши красный штык, выхоленный, с вытаращенными глазами офицер-адъютант.
– Нет! Черт вас всех позадави! До чего додуматься? Ар-рестовать без моего разрешения! Ар-рестовать без моего приказа! Вы, поручик, узнавали, кто ее смел арестовать?.. Узнали?!
– Так точно, ваше высокопревосходительство!.. То есть никак нет-с! Не узнавал! То есть узнавал, но не узнал…
– Что вы там еще бормочете? Узнавал!.. Не узнал!.. Говорите толком!.. А еще офицер! Кто ее посмел арестовать? Что это за дурацкая записка? Вы читали ее?..
Он схватил со стола скомканную записку и подал ее адъютанту.
– Читайте еще раз, да вслух!
– «Его высокопревосходительству, начальнику штаба генерал-майору Попелло-Давыдову. Ваше высокопревосходительство, меня сейчас арестовало его благородие с контрразведки. Очень прошу ваше высокопревосходительство застоять меня, так как вы знаете, что я совсем невинна. Известная вам Лукерья Пуговкина, проводница вашего вагона № 4711»…
– Ну-с? Что вы скажете? Три часа тому назад она пошла за свечами. Вы тогда изволили где-то бегать!.. Да-с! А я читал газету. Да-с! Проходит час – ее нет! Другой – ее нет!.. Мне надо ехать в город, и я не могу оставить вагон! И вас нет! Жду – и вдруг какой-то болван приходит и дает эту дурацкую записку. Пока ее прочел, и его черти куда-то утащили! И спросить не у кого! Вы говорите, узнавали? Что узнавали?
– Согласно вашего приказания, звонил к начальнику контрразведки и передал приказание вашего высокопревосходительства освободить арестованную Пуговкину.
– Ну, а он?
– Он навел справки и сказал, что никакой Пуговкиной арестовано не было.
– Черт знает что! Не может быть! У них у всех затылки не так затесаны! Ар-рестовать без моего разрешения и потерять ар-рестованную! Черт!.. Фу!.. Устал… Поручик, немедленно, сейчас же, сию минуту вызвать начальника контрразведки… Арестовать без моего разрешения!.. Мерзавцы!..
Прибывший к генералу начальник контрразведки ничем не мог успокоить его высокопревосходительство. Наоборот, еще более взбесил его, доложив, что не только Пуговкиной, но и вообще никакой девушки-проводницы в районе вокзала арестовано не было. Куда девалась Пуговкина – он совершенно не знал.
Отдышавшись и выпив несколько рюмок коньяку, генерал отдал приказ адъютанту затребовать срочно другого проводника.
– Но только проводника, а то проводницу они еще раз украдут. Дьяволы! И чтобы Лукерья Пуговкина мне была разыскана! Слышите, ротмистр? Может идти, без Пуговкиной не смейте показываться. Какая же это, черт подери, разведка, когда у начальника штаба среди бела дня пропадает проводник и разведка не может ничего узнать?
Начальник разведки печально протрезвонил шпорами и вышел. Адъютант стал писать требование на проводника…
А около генеральского вагона мотался какой-то рабочий, видимо, слесарь из депо, с ящиком и инструментами. Он постукивал колеса соседних вагонов молотком, что-то завинчивал, перестукивал по буксам… Часовые не обращали на него внимания, так как из генеральского вагона шел непрерывный вопль, и часовые боялись повернуться.
Слесарь перешел к вагону насупротив генеральского и стал подтягивать буксы.
Из окна вагона выглянул адъютант.
– Эй ты, братец! Вон тот, в блузе! Поди-ка сюда!
Рабочий оставил буксы и приблизился к окну.
– Ты из депо?
– Так точно, ваше благородие. Из депа слесарь. Вот буксы проверяю.
– Нарядчика, что заведует проводниками, знаешь?
– Так точно, знаю. Вижу на работе каждый день.
– Вот, отдай ему записку, да живо! Чтоб сегодня же, смотри, – не позднее вечера был прислан проводник его превосходительству.
Рабочий взял от адъютанта записку, собрал свои инструменты и зашагал в депо.
В конторе у нарядчика, распределявшего проводников, рабочий оглянулся и, убедившись, что в конторе ни души, кроме самого нарядчика, нет, подошел к столу и тихо сказал:
– Товарищ Соскин! Вот записка начальника штаба. Необходимо сейчас же отправить туда проводника, то есть не проводника, а только дать наряд и листок с фамилией и проводниковской книжкой. Туда в вагон должен отправиться с этими документами один из наших. Вам же придется быть начеку. Коли проводник наш провалится, вы должны сделать так, чтобы вы сами по возможности остались чистым. В крайнем случае, и вам придется отсюда давать ходу.
– Есть! – ответил Соскин, к слову сказать, бывший матрос со знаменитой «Авроры». – Проводников у меня налицо ни одного. Одни поразбежались, другие в командировках. Человек пять в больнице. Я вам дам наряд на имя… – он посмотрел в книгу нарядов, – на имя Василия Курносова. Он как раз недавно отправился, вернее, переправился на родину, в Москву. Наверное, уже там, в Советской России. Я выпишу наряд на его имя. Его никто почти здесь не знал. Только по книге числился. Если выйдет провал и меня спросят, то я скажу, что послал Курносова, а кто такой Курносов – это не мое дело. Проводник и проводник!..
Когда около часа дня Лукерья Пуговкина направлялась к дежурному по станции за свечами для генеральского вагона, к ней подошел молодой, симпатичный такой офицер и очень вежливо спросил:
– Красавица, ты не проводница вагона № 4711?
Лукерья сказала, что да, проводница, вот иду, дескать, за свечами.
– Как фамилия и имя?
– Мое-то? Лукерья, а по фамилии Пуговкина.
Офицер посмотрел в какую-то бумажку и уже серьезно так сказал:
– Пуговкина, тебя надо арестовать! Я из контрразведки. Ты только не бойся. Вот, уже ревешь? Тебе ничего не будет. Хочешь, напиши записку своему генералу. Я сейчас же отошлю ее, а он распорядится тебя освободить. Это, наверное, контрразведка напутала и написала бумажку тебя арестовать. Ну, вот что! Пиши записку. Брось реветь!
Пуговкина, всхлипывая, нацарапала записку, а офицер взял эту записку, подозвал стрелочника из будки и строго так приказал немедленно отнести эту записку самому генералу. Теперь Пуговкина немного успокоилась. Генерал ее в обиду не даст. Как взяли, мол, так и отпустят. Только зря проканителят.
Около товарных пакгаузов стоил автомобиль, там еще сидел какой-то в военной форме. Офицер вежливенько посадил Пуговкину рядом с собой, и автомобиль помчался, только не в город, а куда-то по большаку.
Пуговкина забеспокоилась.
– Куда вы меня везете, ваше благородие?
– Главное, товарищ Пуговкина, успокойтесь. С вами ничего худого не сделают…
Пуговкина индо вся обмерла: как это, сам господин офицер и назвал ее товарищем! Господи, Матерь Святая Богородица: «Товарищ Пуговкина!» У белых таперича за слово «товарищ» шомполами до смерти шкуру спускают, а тут ее, Лукерью Пуговкину, сам господин офицер товарищем назвал. Ну и дела! Лукерья совсем растерялась.
Недолго ехал автомобиль, только очень быстро. При переезде железнодорожной линии у шлагбаума машина остановилась. У переезда стояла будка.
– Товарищ Пуговкина, слезайте, приехали!
Пуговкина, ни жива ни мертва, слезла и покорно пошла вместе с двумя офицерами в будку.
Вошла, а там еще один сидит – третий. Сидит да улыбается. Как увидала Лукерья, что смеются, так ей сразу на душе легче стало.
– Садитесь, товарищ!
Лукерья села.
– Слушайте внимательно. Отвечайте всю правду. Нам нужно, чтобы вы совсем больше не показывались никуда, ни в городе, ни на вокзале. Чтобы от вас и след простыл. У вас родные есть?
– Есть. Мать-старуха да братишка лет пятнадцати, в деревне хозяйствуют.
– Далеко отсюда?
– Да отсюда по железной дороге ехать верст тридцать на станцию Калиновскую, а оттуда версты три пешком.
– Вот что, товарищ Пуговкина. Можете ли вы нам дать честное слово пролетария, рабочего человека, что отсюда прямо отправитесь домой и ни на вокзале, ни в городе, а тем более, в генеральский вагон не покажетесь? Должен вас предупредить, что так нужно. Понимаете? Нужно тем, кто сейчас ведет борьбу со всеми здешними генералами да барами. Понимаете? Вы газеты читаете? Прокламации на станции видели? Знаете, что рабочие и крестьяне хотят прогнать всю эту белую шатию?
– А потом как же? Как же я обратно к генералу покажусь?
– А вам и показываться не надо. Живите да живите в деревне. Недолго еще здесь белым царствовать. Мы их отсюда живо прогоним. А как прогоним, так и живите тогда безо всякого страха. Захотите – опять вас проводником устроим, а то в Совет депутаткой выберем.
Лукерья совсем свободно вздохнула.
– Согласна я! Конечно, согласна! Ежели, значит, мне около вагонов оставаться нельзя, так вы все равно меня прикончить за всяко просто могли бы. А раз по-хорошему говорите – верю и честное слово даю, что в вагон не возвращусь. Будет! Надоело там мне все до смерти! Обниматься всякий лезет. А как пьяные, так не приведи Бог! В купе лезут, да и сам генерал тоже. Мало к нему паскуд приходит! Согласна я! Пишите!..
– Да тут и писать нечего! Согласна – и спасибо! Вот и все. А теперь отвечайте на вопросы вот этого товарища.
Лукерья обернулась ко мне.
– Товарищ Лукерья, давно вы в генеральском вагоне?
– Всего с месяц, как из уборщиц перевели. Прежде вагоны мыла.
– В чем ваши обязанности?
– Летом только за вагоном смотреть, подметаю, да вот куда пошлют. Да только это редко бывает. Вот за свечьми ходила.
– Кто прислуживает генералу? Денщики есть?
– Нет. Своего денщика генерал к жене отослал. Утром кофе ему с вокзала приносит официант. Обедать часа в два в собрание ездит. Машину подают. Ужинает когда в вагоне, ежели выпивку у себя устраивает, а то, почитай, все больше у самого главнокомандующего торчит, там и лопает.
– А как он проводит день? Что делает? Когда встает?
– Встает часов в одиннадцать утра. Потом с докладами приходят разные. В час сам с докладом идет. В два обедать едут. С трех до пяти отдыхают. С пяти адъютанту дела диктует, а потом в карты или пить. Ну, это уж не до определенного часа. Когда и до утра. Вот и все…
– Вы в лицо всех знаете, кто у него бывает?
– Да почитай, всех!..
– Вот, видите эту фотографию?..
Я показал ей большую группу всего главного штаба. Фотография эта была поднесена Ивану Ефремовичу самим генералом при открытии госпиталя, который Иван Ефремович, как богатый купец, оборудовал на свои средства для раненых солдат… Между прочим, факт создания госпиталя страшно увеличил популярность Ивана Ефремовича среди белогвардейских властей.
– Вы здесь на фотографии узнаете, кого знаете?
– Вот это сам генерал-главнокомандующий. Вот начальник штаба – мой, значит. Вот адъютант. Вот начальник разведки. Вот по артиллерийской части. Вот анжинерный генерал. Вот интендант…
Я перенумеровал все физиономии этой «симпатичной» компании и записал их фамилии на обратной стороне фотографии.
– А где генерал держит бумаги и документы?
– Да почитай, все на столе да в ящике. А иногда просто и на диванах, и на стульях. Не опасается!.. Я прибираю, мету вагон, так часто вижу. Надписи совершенно секретные, все равно так лежат. Прежде в ящики запирались, да генерал ключ потерял спьяну, а второй так сделать и не успели, потому все открыто.
– А у вас какие ключи с собой есть?
– Вот ключ от вагона, да еще вот мой ключик от сундучка.
– А у вас в вагоне какие-нибудь вещи остались?
– Да всего ничего! Чайник да чашка, да полотенце, да хлеб, а остальное все, что на мне. Да у меня и не было ничего. Вот, что на себе – встала да пошла. Чистая пролетария!..
– Вот что, товарищ Пуговкина, скажите откровенно: денег вам не надо? Вы по-товарищески!..
– Нет, господа-товарищи, от вас денег мне брать негоже, хотя, по правде, у меня в купе за диванной спинкой рублей сто засунуты, ну, да Бог с ними, у меня рублей пять с собой есть. До дому доберусь, а там мне не надо!
– Мы сейчас дадим вам денег, сколько нужно вам на первое время, а с теми деньгами, что в вагоне, – каюк, пусть уж пропадают, некогда с ними возиться…
Девять часов вечера…
– Как твоя фамилия? – благодушно спросил генерал Попелло-Давыдов вновь присланного к нему проводника.
– Василий Курносов, ваше превосходительство! – отвечал ему я.
– Что же это ты, братец, такой измазанный, как черт из пекла? Хоть бы ты сажу с морды смыл, на ночь даже страшно с тобой говорить! Ишь ты, какой мазилка, весь в угле да в машинном масле…
– Сейчас только из депа, выше высокопревосходительство, спешил. Нарядчик говорит – бегим духом, чтобы сразу – одна нога здесь, другая там!
– Ага. Гм-гм. Хорошо. Сразу, говоришь – по-военному…
– Так точно, ваше высокопревосходительство!
– Давно в проводниках?
– Недавно, ваше высокопревосходительство! Все в депе работал…
– А до депо что делал?
– Пекарем был, ваше высокопревосходительство!
– Пекарем?!
– Пекарем, так точно-с! Булки пек, баранки, торты, печенья разные.
– Пекарем!.. Вот и отлично! И пирожки, значит, печь можешь?
– Могим за всяко просто, ваше высокопревосходительство!
– Да ты, братец, не проводник, а одно сплошное удовольствие… Ну, ступай! Да, забыл! На тебе денег. Завтра мне булку горячую подашь, а то из буфета черт знает что присылают!..
Я сбегал за кипятком, заварил чая и стал благодушествовать…
В вагоне было тихо. Так прошло около часа.
Кто-то постучал в вагонную дверь…
Я пошел отворять и пропустил какого-то, видимо, иностранца в морской форме. Он был чем-то взволнован, потому что быстро пробежал мимо меня к генералу. Я постарался внимательно взглянуть ему в физиономию, но не успел закрепить в своей памяти черты его лица…
Громкий разговор заставил меня прислушаться… Дверь моего купе была приотворена.
Разговор шел на французском языке. Как эмигрант, живший в Париже около трех лет, я, конечно, хорошо понимал по-французски и слышал последующий разговор почти весь до одного слова.
– Генерал, – сказал гость, – неприятная новость! В голубятне поджог!
– Что вы говорите? Когда? Что сгорело?
– Пострадало несколько голубей-почтальонов. Около половины всей стаи. Сгорела сама станция. Остальных голубей успели вынести. Я приказал доставить их прямо к себе в комнату.
– Сейчас же распорядитесь восстановить вышку и оборудовать голубятню!..
– Все будет сделано. Я уже распорядился.
– Вы уверены, что это поджог?
– Умышленный?.. Нет! Загорелось внизу под голубятней у кучеров. Видимо, какая-то пьяная каналья курила и заронила огонь в сено.
– Фу! Слава Богу! Лучше не производить никакого следствия, чтобы не предавать огласке существование голубятни.
– Все-таки я думаю станцию перенести к себе и сделать ее в том же доме, где я теперь живу. Вы знаете, генерал, я переехал теперь на дачу. Милости просим! Живу в имении. Во дворце одного местного купца. В верстах восьми от города. Совершенно случайно меня с ним познакомили. Я ему жаловался, что недоволен городской квартирой, и он предложил мне свою дачу. Я уже дня три как переехал, а теперь думаю и голубей, и, конечно, все остальное перебросить туда же. Там гораздо безопаснее. Хозяин живет сам в городе.
– Я согласен, – сказал генерал. – Перевозите все, и я к вам приеду в гости. Не хотите ли ликера или коньяка? Постойте, я позову проводника. Он откупорит еще одну бутылку… Эй, ты, как тебя, проводник, забыл, как тебя зовут! Да, пекарь! Эй ты, пекарь! Буду звать тебя пекарем. Ну, пекарь, открой-ка нам еще бутылочку.
Я стал возиться около бутылки, стоя около них.
– Да, – продолжал гость по-французски, – я вам принес последнюю почту из штаба большевиков. Есть новости. К нам едет оттуда какой-то коммунист. Тут сказана его фамилия.
Он потянулся за бумажником.
– Что? – вскричал генерал.
– Что? – чуть было не закричал я и крепко стиснул бутылку в руках.
Мне пришлось сделать невероятное усилие, чтобы взять себя в руки. Необходимо было действовать стремительно, молниеносно и в то же время обдумывая каждый жест, каждое движение.
Я сделал вид, что у меня сломался штопор, и побежал в свое купе…
Среди необходимых предметов, захваченных мною в генеральский вагон, было несколько сонных порошков, которые по моему требованию тов. Ефремыч заказал и получил от нашего же доктора.
Открыв бутылку, я всыпал в вино один из порошков и через несколько секунд уже спокойно ставил бутылку на стол.
В это время генерал и его гость рассматривали какой-то небольшой клочок бумаги и не обращали на меня ни малейшего внимания.
Я, в свою очередь, тоже задерживался около стола, переставляя посуду, и тоже старательно изучал внешний вид документа, чтоб потом мне было легче его найти.
По виду это был сравнительно плотный блестящий белый прямоугольник размерами в игральную карту. Что там было написано, мне не удалось рассмотреть. Я ушел к себе, но, конечно, слышал весь дальнейший разговор, который продолжался по-французски.
– М-да… Зачем сюда едет этот Лисичкин? Как вы думаете, мусье? Интересно разузнать. Ваше здоровье!..
– Мерси! Совершенно не понимаю, генерал. Я вчера, когда проявил документ, сейчас же сообщил об этом предполагаемом визите начальнику контрразведки, чтобы он ожидал гостя. Но не знаю, что из этого выйдет. Оказывается, что в контрразведке нет ни фотографии Лисичкина, ни его примет. Я вчера же послал запрос туда, чтобы мне сообщили приметы Лисичкина или, лучше, прислали его фотографию.
– А если не пришлют? Позвольте вам еще рюмашку!..
– Мерси! Обойдемся. В контрразведке есть много старых агентов петроградской охранки и жандармских чинов. Наверное, кто-нибудь да знает Лисичкина в лицо. Он видный большевик. Мне это передавал сам начальник контрразведки… Мерси, это уже третья!
– Прошу! Что за счеты? Да, кстати, насчет фотографии. А когда вы покажете мне свои парижские коллекции? А здесь вы делали подобного рода снимочки, среди местных, так сказать, красавиц? – и генерал заржал, как застоялый жеребец.
– Как же, как же, генерал! И здесь снята мной целая коллекция, настоящий цветник! Милости просим! Приезжайте ко мне на дачу. Продемонстрирую с удовольствием!..
Я перестал вслушиваться в разговор, тем более что он становился все тише и тише.
Очевидно, порошки оправдывали свое назначение.
Единственно, теперь я боялся, что кто-нибудь войдет в вагон. Я вышел, затворил обе наружные двери вагона на ключ и заложил запасные задвижки. Если постучатся сейчас, скверно. Если позднее, то как-нибудь вывернусь…
Когда я возвратился в коридор, в салоне у генерала была полная тишина. Я нарочно шел, громко стуча сапогами. Занавески обыкновенно в салон-вагонах всегда опущены. Это своего рода правило вагонов всех важных персон. Снаружи ничего не было видно, что делается внутри вагона, и потому я действовал без всякой боязни, что за мной могут наблюдать…
В салоне и генерал, и гость уже спали. Один, откинувшись на диван, другой – свесившись с кресла. Генерал храпел густым басом, а французишка издавал легкий свист и причмокивал губами.
Прежде всего я взял со стола бутылку. В ней оставалось около половины жидкости. Я вылил все до капли в уборную. Взял другую, нераспечатанную бутылку той же марки из корзины, стоявшей под письменным столом (генерал, очевидно, был человек запасливый и имел походный погребок), тоже откупорил, вылил и из нее больше половины в раковину, несколько капель пустил в первую бутылку, бросил первую бутылку на столе, а вторую с остатками вина поставил на стол.
Затем я приступил к выполнению своей основной задачи. Обежал глазами стол. Роковой листок лежал тут же, залитый вином…
Я подошел и, не беря его в руки, наклонившись, всмотрелся… Первый раз за всю свою жизнь я почувствовал, что у меня галлюцинация. Я так сжал руками свои виски, что чуть не потерял сознание от боли…
Рука командарма, рука товарища Петрова!..
Его почерк я узнал бы среди тысячи, миллионов почерков. И этим почерком была написана предательская записка:
Я впился глазами в белый квадратик. Размер документа – размер игральной карты. Плотность – картон или толстая бумага. Вид с блестящей поверхностью… Да это фотография!..
Фотографический снимок!.. Это не оригинал!
Вихрь мыслей, предположений, решений, планов закружился в моем мозгу.
Взять?.. Оставить?..
Да разве фотография с чего-нибудь есть доказательство? Разве нельзя снять фотографию с фальшивого почерка?.. Знаменитое дело Дрейфуса[1]…
Но раздумье – гибель всего дела. Довольно! Решено!
Оставляю этот документ на столе. Буду искать еще.
Я побежал к письменному столу. Горы наваленных бумаг. Ни один ящик не заперт на ключ.
Быстро, но не изменяя положения ни одной бумажки, я просматривал кипы документов. Названия мелькали перед глазами. Вот конверт с пометкой: «Сводки красного штаба». Наши сводки!..
Беру конверт, вынимаю бумаги. Целая колода карт-фотографий, как две капли воды похожих на роковой документ, лежащий на столе…
Да. Здесь все. И о «транспорте», и о «покушении на мост», и извещение об операции тов. Щеткина…
И вот последний документ, документ, послуживший причиной гибели тов. Щеткина, я решил взять. Достаточно будет мне и одного этого документа. Исчезновение одной бумажки из такой кипы, безусловно, будет незаметно.
Если проверка – ясен вопрос: почему взята одна? Если брали бы – взяли бы все. А одна, одна просто могла затеряться, быть заложена в другой конверт. Тем более, что все фотографии не перенумерованы. Наверное, и описи нет. По крайней мере, здесь ее не было.
Я вынул роковой документ, запрятал его, а остальное сложил в конверт и сунул на прежнее место в самый нижний ящик стола.
Пошел к себе в купе… Опустился на диван.
…Два раза в жизни испытывал я страх смерти, два раза был в секундах от казни, но и тогда, я отлично это помню, не переживал такого ужаса, как в эти мгновения.
Где же то, что называется правдой?
Тов. Петров, краснознаменец, старый партийный работник – предатель революции!..
Как и кому я должен теперь сообщить об этом? Сообщить необходимо немедленно, каждую секунду его работа несет гибель делу Великой Революции. Неужели каждая буква, написанная им, несет новые потоки крови рабочих и крестьян, которые слепо верят каждому слову своего командира, слову, взгляду, жесту?
А что, если тов. Петров не виновен?
А если нельзя будет доказать его виновность? Ведь фотография – не доказательство! Она не может служить поводом, чтобы сказать ему приговор:
– Предатель!..
Нет, нет и нет! Надо искать! Искать еще. Надо до мельчайших подробностей выяснить все дело и только тогда сказать, объявить, обнародовать…
Предатель или не предатель?
Этот документ будет первым камнем большого здания, которое или задавит тов. Петрова, или будет построено не для него.
И руках у меня отправная точка. Генеральский вагон больше мне не нужен. Мне в нем делать больше нечего.
Надо вести расследование дальше… Но… Как уйти отсюда?
Бежать? То есть можно даже не бежать, а уйти. Собрать свой проводниковский сундучок, отворить дверь и спокойно и бесследно потеряться во мраке ночи.
Нет! Нельзя! Уйди я сию минуту, сейчас, при такой ситуации, то белые сразу догадаются, что что-то неладно…
Сон. Исчезновение проводника. Сопоставят факты. Пришел, опоил сонным зельем. Так, наверное, ему было нужно. Что-то, очевидно, делал в то время, когда вредные ему лица спали, а затем скрылся, боясь ответственности.
Будут тщательно осматривать салон. Проверять и просматривать все документы. Могут обнаружить и исчезновение одного документа. Может явиться подозрение… и вот здесь, наверное, последует извещение предателя, извещение того, от кого они получают красные секреты.
Результат – предатель скроется безнаказанно и необнаруженный…
Нет. Уходить рано.
Я остаюсь. Остаюсь пока! До завтра, до послезавтра. Когда пройдет первая горячка, скажусь больным и уйду в госпиталь…
А там…
Там снова за работу, за свое расследование…
Я прилег и задремал. Усталость давала себя чувствовать…
Где-то стучат. Сильнее, сильнее. Барабанят в наружную дверь. Просыпаюсь. Иду отворять.
В вагон вваливается пьяная компания.
– Что ты, мерзавец, пьян, как стелька? Стучались целый час!..
– Что тебе, уши заложило, дубина этакая?
Вся свора набросилась на меня с безобразной руганью…
Хорошенько не проснувшись, я не понимал, в чем дело, и что-то буркнул в ответ…
– Как? Разговаривать еще? Скот! – кто-то злобно толкнул меня кулаком в лицо…
Я, не думая о последствиях, что есть силы хватил стиснутым в руке вагонным ключом первого от меня стоявшего в дверях вагона белогвардейца. Он кувыркнулся с подножки вагона и шлепнулся о землю.
Трое, стоявшие рядом со мной, схватили меня сзади и стали наносить удары…
– Постойте! Постойте! Пустите! Я его сейчас застрелю, как собаку, – лез в вагон с окровавленной мордой мой «крестник».
– Нет! Это уже оставьте!.. – схватил его, как потом оказалось, генеральский адъютант… – Стрелять, застрелить… Подождите! Это еще успеют с ним проделать завтра! А сейчас это уже глупо. Во-первых, стрельба, ночью, в генеральском вагоне! Рядом вагон главнокомандующего. Вы понимаете? Затем, конечно, и наш взбесится. Расстрелять, не доложив ему? Без его распоряжения? А потом, подумайте: пачкать вагон кровью этого прохвоста! Отдайте револьвер. Завтра все разберем. А пока его надо куда-нибудь посадить. Не вызывать же ночью патруль к генеральскому вагону из-за пьяной драки…
Вносились предложения, куда меня посадить, чтобы я не мог скрыться.
– Сюда в уборную!..
– Нет, в отопление! В отоплении нет окна!..
Я очутился в совершенно темном отделении, где стояла только угольная печь. Снаружи меня заперли задвижкой, шпингалетом.
Только пробыв здесь несколько минут, я стал приходить в себя. Стал мыслить логически.
Этот глупый случай вдребезги разбивал весь задуманный мною план. Вся моя работа сводилась к нулю. Я должен был погибнуть, и предатель оставался безнаказанным. Продолжал вредить.
Смерть? Смерть. Для меня, много раз сознательно рисковавшего своей жизнью, смерть была только концом работы, концом моей борьбы за то, чем я жил, ради чего боролся, что считал единственной целью жизни…
Борьба за счастье и за свободу трудовых мозолистых рук… И вот теперь конец жизни, конец борьбы…
Я даже не успел добиться намеченной мною лично цели!.. Предатель остается необнаруженным! Предатель будет продолжать вредить! Предательство останется неотомщенным!
А завтра, завтра я доставлю всей этой белой сволочи огромное удовольствие. Будет устроена комедия суда, будет с хохотом вынесен приговор.
Неужели дать им возможность восторжествовать лишний раз?
Нет…
В моих руках есть средство лишить их этой радости. Надо только мне самому решиться. Решиться предупредить их. Здесь же, сейчас.
Браунинг в потайном кармане всегда со мной. Я потянулся за ним. Там же я нащупал и злосчастную бумагу – документ.
К черту минутную слабость духа! Я революционер. Я человек идеи. Человек долга. Наш девиз – борьба и борьба до конца!
Могу ли я уничтожить всякую возможность сохранить, передать документ кому-нибудь из своих? Ведь мои товарищи завтра же узнают о моем аресте. Завтра же, без сомнения, приложат все старания войти со мной в контакт.
И тогда я передам им этот документ. Пусть другой продолжит мое дело. Пусть белые за удовольствие натешиться моей казнью заплатят хорошую цену. Заплатят все-таки разоблачением своего наемника, заплатят все-таки лишением себя ценных услуг предателя!..
Сна не было. Мозг усиленно работал. Придумывал разные комбинации. При каких обстоятельствах придется завтра передавать записку относительно продолжения дела? Что писать в этой записке? Какие упомянуть обнаруженные факты? Как передать документ?
Без суда, значит, не расстреляют. А суд – это значит, в моем распоряжении до расстрела минимум 24 часа. За это время можно сделать многое…
У меня опять начинаются галлюцинации. По стене мелькнул светлый кусок.
Луна! Откуда это?
Я взглянул наверх…
Среди пассажирских вагонов по российским линиям ходило и ходит до сих пор много особого вида вагонов старой конструкции с пристройкой вдоль крыши. Вагон показывает вид, как будто бы он с гребнем, с какой-нибудь нашлепкой. В этом продольном гребне вагона проделаны узкие окна…
В этом салон-вагоне, оказывается, такая же надстройка, и вот в отделении, где я нахожусь, проходит кусок этой надстройки с крышей, в стенах надстройки с обоих сторон окна, узкие, продолговатые…
Я смерил глазами пролет окна.
А ведь, наверное, у вагона, да и вдоль всего состава генеральского поезда стоят часовые. Полезу – увидят. Рискну…
Весь окровавленный и изодранный концами недовыбитых стекол я выдрался на крышу вагона.
Действительно – по обеим сторонам вагона мерно ходили часовые.
Когда набежало облако, нашла тень, я пополз по крыше… Спустился по гармонии, соединяющей вагоны состава. Нырнул под вагон и огляделся. Один из часовых стоял от меня очень близко. Шагах в двадцати…
Вдруг он определенно направился в мою сторону… Ближе, ближе… Стал почти рядом с колесом, под осью которого я лежал.
– Свой, товарищ! Не бойтесь, – услышал я тихий голос. – Ползите под всем составом. У последних вагонов часовых нетути. Вылазьте и свободно идите к семафору. За мостом в лесочке машина стоит. Еще с вечера стояла. Там по очереди дежурят наши. Только, товарищ, можете ли ползти? Коли не в силах – тогда лежите. Что-нибудь сообразим…
– Поползу, товарищ! Спасибо!
– Счастливо!..
– Вы знаете, кто он такой?
– Мне рекомендовал его французский атташе. Говорит, что он один из побочных сыновей султана Абдул-Гамида… А может быть, и врет. Знаю только, что он страшно богат. Учился в Париже. Прекрасно говорит по-французски. Оригинал. Любит, как он говорит, поболтаться по свету. Сюда приехал только за тем, чтобы вместе с нашей армией войти в Москву. Правда – недурная фантазия? Сделать для этого тысячи верст. Только, говорит, за тем и приехал. Теперь ему в городе надоело, и он захотел отдохнуть от всей суматохи у меня в имении. Вот я и привез его сюда. Вы не в претензии, что я нарушил ваше отшельничество?
– Помилуйте, я очень доволен…
На пятые сутки со дня выезда из своего штаба, часов в одиннадцать утра, то есть спустя восемь часов, как я выдрался из генеральского вагона, я занял комнату рядом с французом, которого опоил этой ночью снотворным порошком.
В загородном доме товарища Ефремыча.
С тов. Ефремычем я условился, что он привезет все необходимое для наблюдения к шести часам вечера.
После завтрака, около часа дня, товарищ Ефремыч вместе с французом умчались в город, а я стал знакомиться с расположением своего нового местопребывания.
Прислуга, между прочим, здесь была вся «нейтральная», кроме, конечно, камердинера-француза, союзника своего хозяина, но относительно него мы с товарищем Ефремычем условились.
Старый огромный дом-дворец. Парк. Конюшни. Усадьбы.
Недурно жил батюшка товарища Ефремыча. Думал ли старик, что его сын отдаст задарма, подарит с радостью делу революции все то, что деды и отцы скопили трудом праведным и неправедным?
Посмотрел расположение комнат. Их было так много, что я и считать бросил. Да число их было мне неважно.
На всякий случай изучил их общий план расположения.
Все сосредоточивалось для меня только в четырех комнатах: столовой, гостиной и спальнях моей и французовой.
По расположению этих комнат выходило так, что моя комната по отношению к остальным являлась центральной.
Наружная стена моей комнаты с балконом и двумя окнами выходила в парк. Вторая внутренняя и глухая граничила с комнатой француза. В третьей стене была дверь в большую столовую. Четвертая же, опять глухая, отделяла от меня гостиную.
Инструменты у меня были в ручном саквояже. Слуховые и наблюдательные аппараты должен был к шести часам дня привезти товарищ Ефремыч.
Я, конечно, слазил и на чердак, тщательно осмотрел его, определил по глазомеру место потолков над моей комнатой и над комнатой француза.
Ползая по накату на чердаке, я наткнулся на целый склад старой рухляди, а может быть, и старинных ценностей: картин, ковров, оружия… Не удержался и извлек оттуда старинный турецкий кинжал – маленький ятаган. Он всегда мог при случае мне пригодиться, тем более что этого оружия у меня пока не было…
В семь часов вечера уехал обратно в город товарищ Ефремыч, доставив мне все необходимое для моей дальнейшей работы. Он даже задержался минут на тридцать против назначенного срока ввиду того, что не успели доделать ключа от комнаты француза по посланному мной восковому слепку. Теперь и этот ключ был у меня в руках.
В девятом часу прикатил с каким-то гостем и сам француз. Они прошли прямо в гостиную.
Взглянув в отверстие, проделанное в стене, я стал сверяться с имевшимися у меня фотографиями местных шишек. Установив, что приезжим был сам начальник контрразведки белогвардейского фронта, я стал слушать их разговор.
Беседа велась на русском языке. Очевидно, ротмистр, начальник контрразведки, по-французски не понимал ни бельмеса.
Француз говорил по-русски очень плохо, с сильным акцентом, коверкая русские слова…
Хотя они говорили о всяких пакостях, но мне волей-неволей пришлось их слушать, не упуская ни одного слова. Довели речь до женских «примет»… Но потом наконец речь зашла о деле.
– Кстати, мсье, вы получили от красных сведения о приметах Лисичкина? Я уже поставил на ноги всю разведку. Жду его скорого прибытия.
– А разве вы уверены, что его пока еще нет здесь?
– Не имею ни малейшего сомнения. Он выехал к нам восемнадцатого, по вашим данным, сегодня двадцать второе, пятый день. Раньше недели ему не добраться. А если как-нибудь окружным путем, через глубокий тыл, так проедет и все дней десять – двенадцать…
– Вы правы. У вас точный расчет. Раньше быть он не может. Разве что прилетел на аэроплане. Но это фантазия!..
– Аэроплан не иголка, мсье. Опустится где-нибудь – сразу станет известно окружному населению и, конечно, нам. Мы его и сцапаем… Хоп!..
– Сцапать, не зная примет, затруднительно. Сегодня получил оттуда почту – о Лисичкине пока ни слова, ни фотографии, ни примет. Наверное, со следующей оказией, дня через два-три получу. А у вас, ротмистр, в управлении не раздобыли его примет?
– Пока тоже ничего утешительного. Правда, оказался один старый петроградский агент. Когда я в приказе объявил о необходимости доставления примет Лисичкина, этот молодец лично явился ко мне с докладом и заявил, что хорошо знает Лисичкина в лицо. Он уверял, что видел Лисичкина, когда тот с балкона дворца Кшесинской говорил речи. Но я ему не верю. Убежден, что врет. Хотел просто выудить малую толику на дополнительные расходы. Пьяница, сукин сын!
– Подождите, ротмистр, два-три дня. Я уверен, что получу оттуда подробные сведения. Может быть, случайно в дороге погиб голубь, тогда будет ответ на второй запрос.
– А как вы узнаете, что голубь погиб и сведения не дошли? Как это можно проверить гибель голубя?
– Гибнет голубь – это неважно. Все застраховано. Вы удивлены, ротмистр? Очень просто: и от нас, и оттуда каждый очередной голубь несет почту, всегда два негатива-сообщения – настоящее и предыдущее. Каждый раз два. Понимаете? Например, сегодня я посылаю фразу: «Будьте на страже. Предполагается операция». № 19. Прошлой почтой я извещал за № 18: «Пересланы документы. Распорядитесь». Посылается два сразу и № 18, и № 19. Пропал № 17 – его получают вторично с № 18. Пропал № 18 – его получают вторично с № 19 и так далее.
– А если голубя по дороге перехватят? Подстрелят или он сам сядет, не долетев до места? Попадет в сети? Обнаружат трубочки с негативами?
– И это застраховано. Они не проявлены. Понимаете: не проявлены. Только сделаны – снят снимок. Всякий, обнаруживший у голубя трубочку с почтой, будет открывать ее, без сомнения, при свете солнечном или искусственном. Откроет, а там уже все пропало! Свет попал и конец! Только тот, кому предназначена почта, как знающий секрет, будет открывать трубочку при красном свете в темной комнате.
– Потому-то вы, мсье, и посылаете негативы-фотографии, а не подлинные документы?
– Это, конечно, одно основание. Другое – это что негатив вообще удобнее исписанной бумаги. На миниатюрной пленке можно снять любой большой документ, а потом при помощи волшебного фонаря увеличить до каких угодно размеров. Третье – самое главное, что даже при обнаружении документа-фотографии нельзя установить, кто являлся автором документа. Ведь это только фотография… Итак, разглядывая при помощи волшебного фонаря увеличенный документ, мы можем рассмотреть мельчайшую точку лучше, чем в микроскоп, тем более что бумага обыкновенная и мнется, и сыреет. Пленка – никогда… Сильный объектив с приспособлением снимает спичечную коробку на расстоянии десяти метров, так что все буквы затем можно рассмотреть, пропустив пленку через волшебный фонарь. Только такие аппараты очень редки… Ну, однако, как говорит ваша русская пословица: «Басня соловьев не кушает». Уже пора! Мы пойдем ужинать!.. Да, кстати, ротмистр, я вас сейчас познакомлю с интереснейшим человеком. Знатный турок, говорят, сын султана. Путешествует по всему свету. Теперь приехал сюда, известен нашему атташе. Приятель здешнего негоцианта-хозяина. Вы, конечно, о нем слыхали?
– Да, да, конечно, слыхал. Как же! Помню! Говорили. Все хотел познакомиться. Искал случая…
Я невольно улыбнулся у себя в комнате. Начальнику контрразведки, видно, было стыдно остаться в дураках и сознаться, что он не знает о прибытии в город сына султана, хотя, быть может, и побочного или незаконного, кто их там разберет!..
Я решил оставить их в круглых дураках и окончательно «забить им баки».
Сейчас ужин. Мгновение… и от слухового аппарата не осталось никаких следов. Все было замаскировано. Я лежал на диване и читал книгу…
В комнату постучались. Раздался голос француза:
– Простите, князь. К вам можно?
– Будьте любезны! Входите! Дверь не заперта.
Француз вошел в комнату.
– Не хотите ли поужинать вместе, князь? У меня гость…
– А я немного задремал… С удовольствием! Я сейчас, только освежу лицо одеколоном.
Я взялся за флакон. Француз вышел в столовую…
– …Вы, мсье, так блестяще организовали дело в смысле помощи моей работе по контрразведке, что я уверен, что проклятый Лисичкин не вывернется из моих рук, если только осмелится появиться где-нибудь в сфере моей контрразведки…
Я стоял в дверях столовой и, окинув взглядом комнату и присутствующих, внимательно стал смотреть на ротмистра.
Прошло несколько секунд немой сцены. Я не сводил с ротмистра глаз и, радостно улыбаясь, шел к нему, раскрыв свои руки, как для объятий…
Француз смотрел на нас, вылупив глаза, а ротмистр сделал совершенно дурацкую морду…
– Дорогой друг! – заговорил я по-турецки, затем перешел на французский: – Какими судьбами? Ты здесь? Давно? Ну, – поцелуемся!
Я сделал ротмистру полное «турецкое» приветствие, и, будучи уверен, что ни один из них в жизни не видал никаких турецко-мусульманских приветствий, не стеснял своей фантазии в этом направлении.
Только подойдя к ротмистру вплотную и прикоснувшись к нему, я сказал по-французски же:
– Неужели я ошибся? Какое поразительное сходство! Но, очевидно, вам незнакомы черты моего лица? Значит, и я тоже не имел чести быть знакомым с вами раньше? Но я клянусь бородой Аллаха и всеми гуриями Магометова рая, что вы похожи на моего друга шейха Уль-Расида, сына султана Мароккского, как одно и то же лицо. Мы с ним охотились в Белуджистане…
Ротмистр, очевидно, хотя и совершенно не понимал смысла моих слов, но делал чрезвычайно сладкую улыбку. Выражение его хари стоит у меня перед глазами и до сих пор, когда я пишу эти строки.
Снова несколько мгновений паузы… Прервал ее француз:
– Князь, очевидно, принял вас за своего хорошего близкого друга, – по-русски сказал он ротмистру, а затем, уже обращаясь ко мне, по-французски спросил меня, могу ли я говорить с ротмистром на его родном языке.
Я кивнул головой и ломаным русским языком бросил:
– Понимаю все. Немного говорю, но вообще очень не люблю этот ужасный язык.
Началась церемония знакомства. Француз назвал меня ротмистру по-русски, а его мне представил по-французски.
Я пробормотал несколько слов по-турецки, а затем продолжал по-французски:
– Очень, очень извиняюсь, но все-таки я не могу без волнения видеть черты вашего лица, полковник. Они так много напоминают мне хорошего из моей прежней дружбы с похожим на вас человеком. Для того, чтобы показать вам, как дороги мне черты вашего лица, я сейчас же попрошу вас принять от меня скромный подарок… Я сейчас вернусь, а вас, – обратился я к французу, – прошу подробно перевести этому прекрасному господину все, что я сказал здесь, и прошу предупредить его, чтобы он не смел и думать отказываться от того пустячного подарка, который я ему сейчас преподнесу. Пусть он знает, что этот подарок, эту вещь я несколько лет тому назад получил от человека, похожего на него, – моего дорогого друга в горах Белуджистана.
Я важно отправился в свою спальню и, промедлив там несколько минут, вынес в столовую найденный мною на чердаке кинжал и с опять-таки церемонным поклоном «по-турецки», держа подарок почему-то на согнутых ладонях, поднес его ротмистру.
Ротмистр, выслушав перед этим от француза полный перевод моего предисловия, боялся от восторга дышать…
Я снова зафранцузил:
– Пусть этот кинжал будет для вас памятью, как был памятью мне о моем друге. Теперь мы кунаки. Пусть это мое стремительное желание одарить его, – сказал я, обращаясь уже к французу, – не покажется вам странным. У нас в Турции есть обычай одаривать всех друзей, которые нам очень понравились. Хотя бы встреченных и в первый раз…
– Прошу, князь! – пододвинул мне стул француз…
Ротмистр все еще стоял, как статуя, теперь уже с кинжалом в руках. Очевидно, не знал, куда его деть.
Я продолжал смотреть на него приветливыми радостными глазами, но абсолютно не говорил ему ни слова, чтобы вывести его из дурацкого положения «стояния с кинжалом».
На помощь ему пришел француз и усадил его за стол, положив кинжал рядом с прибором.
Начался ужин и, конечно, с выпивкой. Ввиду того, что в этот вечер в вино не было подсыпано никаких пакостей, мы досидели ужин благополучно и никто не заснул.
Ротмистр надрался до положения риз и только присутствие высокого гостя, то есть меня, заставляло его держаться с фасоном.
Ввиду того, что разговор за ужином велся только на темы, не входящие в круг моих заданий, и не имел никакого отношения к моей основной задаче, я приводить его не буду.
Итак, все шло мирно, тихо, как в хорошем доме.
Несколько раз француз и ротмистр закидывали удочку насчет желательности приглашения женского пола, но я обходил эти намеки или молчанием, или заявлением, что эту ночь я хочу спокойно поспать и ни на какие авантюры с женским полом не согласен.
К концу ужина француз и ротмистр определенно решили ехать в город к женщинам. Был вытребован из штаба автомобиль.
Повторяю, что все шло тихо, мирно. К концу ужина француз заметил, что давно не видит своего соотечественника-камердинера. Спросив у разносившего блюда лакея-русского, что с его слугой случилось, он услышал ответ:
– Так что Леон заболел. Животом мается. При гостях сказать неудобно. Блюет его… Часов с девяти схватило…
– Ик!.. Уж не холера ли? – сфантазировал спьяну ротмистр.
Француз схватился как подстреленный:
– Что? Холера? Это страшно заразительно! Разве есть случаи?
– Единичные. Хотя и молниеносные, – мычал успокаивающе ротмистр.
Я хотя и знал, что холера здесь ни при чем, что Леон, проблевавшись, завтра же будет опять здоров, не захотел вмешиваться в чужие дела и лезть с своими советами и предположениями.
В результате на пришедшей уже машине бедняга Леон был отправлен во втором часу ночи в больницу, а для гуляк был выслан другой автомобиль, на котором двое горе-контрразведчиков укатили в город на разведку по женской части…
Пробило два часа. Как и в генеральском вагоне, я временно стал полным хозяином. Даже в комнату соседа-француза я получил свободный доступ при помощи привезенных товарищем Ефремычем ключей.
Полезно всегда иметь воск для слепка замочной скважины, так как по слепку можно очень быстро выточить любой ключ. Это правило я знал, хотя был пекарь, а не слесарь.
В комнате у француза меня ждала «нечаянная радость»… Конечно, не икона, а… огромная связка ключей от письменного стола, оставленная вместе с карманной цепью…
Француз, доставая гостю свои парижские коллекции, сунул ключ в замок ящика, хотел сделать все побыстрее, ключ заел, и он, отцепив от брюк цепочку со связкой ключей, ушел в гостиную, затем перешел в столовую, а затем уехал в город…
А ключи остались висеть у стола и, конечно, очень облегчили всю мою дальнейшую работу.
Желая оставаться правоверным турком даже наедине с самим собою, я вошел в комнату француза, сняв предварительно в своей спальне ботинки, а у самого входа французовой спальни я сменил даже носки, надев совершенно новые, не бывшие в употреблении. Ни на полу, ни на ковре чужой комнаты не должно было остаться ни пылинки.
Мне никто не мешал работать.
В седьмом часу утра я окончил осмотр всего того, что мне было интересно. Комната была обследована так, что лучше нельзя. Больше делать здесь мне было нечего.
Забрав все то, что впоследствии могло пригодиться и иметь какой-нибудь значение для моей дальнейшей работы, я вышел, запер дверь и только тогда вспомнил, что я почти не ложился спать ровно двое суток, то есть с момента моего приезда в Тайгинск.
Забытье-сон в генеральском вагоне и часа полтора отдыха в доме у товарища Ефремыча, конечно, не шли в счет.
Я принял душ и лег спать…
Разбудил меня стук в дверь. Товарищ Ефремыч просил разрешения войти.
– Дверь не заперта. Входите, – сказал я намеренно громко, – я давно уже проснулся и просто не хочу вставать. Лежу. Все равно делать нечего…
Товарищ Ефремыч, входя в комнату, громко поздоровался со мной и, не захлопывая дверь, тихо бросил:
– Вы не в претензии, что я вас разбудил?
– Спасибо! – Я пожал ему руку. – Конечно. Правильно. Я не мог пересилить сна, и если бы не вы, то я проспал бы не столько, сколько должен был бы проспать человек, легший во втором часу ночи.
– Да. В нашей жизни, жизни неустанной борьбы, бессонные ночи подряд по несколько суток – чепуха, вещь, не стоящая внимания.
Затем снова, намеренно громко он продолжал:
– Так вы поедете?
– Конечно, еду с удовольствием.
– Помните. Сегодня в час дня. Вместе приезжайте. До свиданья.
Он протянул мне руку. В моей руке осталась записка. Он вышел.
В столовой слышался кашель и отфыркивание француза. Тот, очевидно, вместо утреннего кофе отпивался сельтерской…
Я развернул записку:
– Виноват, господин, разрешите предложить вам пройтись в контору…
Сказано по-русски.
– Что нужно этому болвану?.. – был французский вопрос.
– Я, именем закона, еще раз прошу вас пройти со мной в контору, в противном случае я вызову стражу. Вас выведут силой.
– Что это, дурак или сумасшедший? Что ему надо? Скажите ему, что я вовсе не желаю с ним разговаривать.
– Послушайте. Вы обращаетесь не по адресу, – обратился мой сосед по столику, француз, к подошедшему ко мне типу. Я сразу, конечно, почувствовал в нем сыщика.
– Что вам нужно? – продолжал говорить француз. – Князь никуда не пойдет и не желает вовсе с вами беседовать! Князь мой гость! Мы приехали сюда завтракать…
– А я все-таки прошу вас, и в последний раз, следовать за мной в контору, иначе я арестую вас в зале!
– Меня это страшно бесит! – продолжал я французу. – Эта каналья мешает нам завтракать и портит мне аппетит. Очевидно, в этой стране такие порядки! Переведите ему, что я отправлюсь с ним, только не в контору, а к начальнику контрразведки, а вы, конечно, не откажете воспользоваться вашей машиной?
– Конечно! Пожалуйста! Я обязательно поеду с вами сам! Князь сейчас же поедет с вами лично к начальнику контрразведки, – успокоил француз агента.
Как только начальник контрразведки увидал меня, приведенного к нему в кабинет, он вскочил, пригласил меня сесть, лично подав стул, и, узнав, в чем дело, начал ругать агента самой отборной руганью. Бешенству ротмистра не было пределов.
Агент твердо стоял на своем и определенно уверял и клялся всеми святыми, что я сам Лисичкин, что в сходстве не может быть никакого сомнения…
Я молчал и, откинувшись в кресле и сложив руки, смотрел на эту сцену, выражая своим видом крайнее негодование.
Француз, в свою очередь, кричал, что если князя не отпустят с извинением сию же секунду, то он лично поедет по всем иностранным миссиям и потребует моего освобождения.
В результате агент был с позором выгнан вон, а мы уже все втроем поехали продолжать завтрак…
За завтраком я усиленно напирал на свой арест.
– Ваш агент, полковник, уверяет, что я похож на какого-то Лисичкина… Кто это – бандит или анархист? Я до сих пор был лучшего мнения о своей физиономии. В Монте-Карло меня все принимали за короля Альфонса и как-то раз портье-швейцар подал мне телеграмму на королевское имя. Когда через несколько дней я был представлен его величеству, то он очень смеялся и, подведя меня к зеркалу, сказал: «Вы подверглись бы большой опасности, если б захотели обыкновенным смертным, как все, путешествовать по Испании. За вами обязательно бы охотились анархисты». Недурное положеньице! А, полковник? В Мадриде за мной охотятся анархисты, как на короля. А в Тайгинске меня арестовывают, как бандита или анархиста! Как вам нравится такая комбинация?..
Ротмистр и француз успокаивали меня, как могли.
– Я решил все-таки, господа, немедленно уехать из России. У вас не очень безопасно. Хорошо, что вы, полковник, знаете меня лично, знаете своих друзей. Всегда, через посредство любой миссии, вы можете установить мою личность, в крайнем случае, по радио запросить Стамбул. Около вас я в безопасности, но в любом другом месте… достаточно будет уверения какого-нибудь другого болвана, что я какой-то Висичкин или Мисичкин, и меня – цап! Я решил ехать и потому прошу вас, полковник, хотя бы на эти дни приставить ко мне агента, а то меня будут приводить к вам каждый раз, когда я попадусь на глаза любому из ваших секретных агентов. Ведь им, наверное, розданы карточки разыскиваемого анархиста или бандита!..
Ротмистр и француз очень мило улыбались, когда один переводил другому мою просьбу.
Я всю предыдущую речь говорил, конечно, по-французски.
Заявив о своем быстром отъезде, я делал это не ради красного словца и не ради окончательного запутывания начальника контрразведки.
Я решил ехать обратно к себе еще с момента окончания осмотра комнаты француза.
Почти все данные у меня были уже в руках. Определить, кто предатель, я уже мог там, у себя на месте. Но мне хотелось еще один-два вечера понаблюдать за французом, чтобы у себя в штабе меньше тратить времени на обследование и отрываться от своей прямой работы. Если француз даст мне еще несколько данных, я, приехав, смогу сказать сразу, кто предатель…
Установив связь командарма или кого другого с голубиной почтой, можно будет даже вызвать по проводу Москву.
К столику подошел товарищ Ефремыч…
– Тысячу извинений – запоздал! Был у себя в новом госпитале. Открывали новый корпус для хирургических больных. На открытии присутствовал его высокопревосходительство лично и высказал мне благодарность…
Француз представил товарища Ефремыча начальнику контрразведки…
– А вот ваш друг князь хочет уезжать – и все из-за моих агентов, – сказал товарищу Ефремычу ротмистр. – Уговорите его отменить свое решение. Даю слово, что его больше беспокоить не будут.
– В чем дело? Ничего не понимаю! Разве вы хотите уезжать? Вы пробыли у нас всего лишь две недели…
– Да! Для меня Тайгинск потерял весь свой интерес, а жить на даче долго, конечно, не имеет смысла. Меня уже тянет в Европу.
Француз передал товарищу Ефремычу о моем аресте. Он от души смеялся, особенно когда ротмистр добавил, что он обязательно прогонит со службы дурака-агента.
– Итак, – обратился я к Ефремычу, – дорогой друг, прошу вас устроить мне купе до Приморска; оттуда я сяду на какой-нибудь иностранный пароход…
– Да это очень трудно сделать! – отвечал он. – Все места в скором поезде расписаны чуть ли не на месяц вперед.
Ротмистр обещал свое содействие устроить мне купе в одном из следующих поездов. Я, конечно, благодарил его.
…Завтрак кончился. Мы стали прощаться.
Француз и ротмистр поехали к начальнику штаба, а я и товарищ Ефремыч пошли пешком по главной улице. Товарищ Ефремыч свою машину отпустил домой.
– Вы, значит, едете обратно?
– Все закончено почти. Могу ехать хоть завтра. Напрасно вы отпустили машину, я бы хотел поскорее попасть домой. Не надо оставлять француза в доме одного. Ведь я преднамеренно не запер комнату на ключ. Француз стоял в столовой и должен был видеть это. Хотя он будет знать, что я не считаю нужным запирать комнату, но все-таки… возвратившись, может влезть туда. Нельзя давать ему ни одного шанса – намека на подозрение…
– Будьте спокойны! Когда вас везли в контрразведку, от меня сейчас же пошла машина на дачу отвезти газеты, почту, а кстати и печника, который должен был осмотреть в вашей комнате печи. Машина пришла обратно, а печник исправляет печи… до вашего возвращения. Он парень очень толковый.
– Правильно!
– Как же иначе! Я не ожидал, что с вашим арестом выйдет такой фарс…
А когда я подробно рассказал товарищу Ефремычу сцену в кабинете, он хохотал так, что даже прохожие обратили на нас внимание.
Мы дошли до его дома и прошли в официальную его часть, роскошную гостиную…
– Ротмистр может вам помешать со своей медвежьей услугой – достать купе. Вам придется проехаться до Приморска…
– Ничего подобного! Я потеряю зря только минут пятнадцать. Войду в купе. После второго звонка, когда останусь один, переоденусь носильщиком и после, на тихом ходу, спрыгну на другую сторону от перрона. Хватятся меня не раньше, чем через несколько станций, когда обнаружат мой багаж в купе. Отсюда можно дать будет вслед телеграмму, что отстал от поезда…
А через час я уже ехал в загородный дом.
В своей комнате я встретил товарища печника, и он, сдав мне всю мою «музыку» в полной сохранности и пожелав мне успеха, распрощался и побрел обратно в город…
Через несколько минут к дому подъехал француз с каким-то военным. Он провел его к себе в комнату.
– На этот раз я к вам по делу. Через час еду с докладом к Верховному. У нас маленькая неприятность. На севере прорыв фронта.
Я узнал по голосу и по наружности самого начальника штаба – генерала, в вагоне которого я был проводником…
– Надо вам, мсье, сейчас же дать сведения для пересылки туда, нашему агенту, в штабе красных.
– Весь внимание, – сказал француз и запер комнату на ключ.
Я весь был внимание.
– Завтра от нас полетит в тыл красных князь Багратион, офицер. Он повезет туда прокламации, деньги и подробные планы действия. Нам сегодня необходимо только об этом известить кого следует.
– Для этого прикажете воспользоваться голубиной почтой?
– Да! Конечно! Надо установить постоянную связь при помощи нашего агента между нами и штабом Гаца, который в тылу красных организует зеленых. Мы еще регулярно с ним не связаны. Вот вам набросок. Прочтите. Вы разбираете мою руку?
–
– Между прочим, теперь Гац связан с Центральным Комитетом эсеров и Союзом Возрождения. С нашим паролем отправляются к нему только немногие, самые надежные… Да, между прочим, вы сегодня что-то говорили мне насчет какого-то ареста. В чем дело?
Француз подробно рассказал генералу случай со мной, назвав меня сыном султана.
Генерал изволил смеяться.
– Да! Опять этот Лисичкин!.. Представьте, мой адъютант уверяет, что проводник – агент Лисичкина, что проводник хотел нас усыпить, чтобы после пустить Лисичкина в вагон…
– Зачем же Лисичкину ваш вагон? Адъютант этого не объяснял?..
– Объяснял. Говорит – хотел, наверное, достать в связи с прорывом оперативные планы. Уверял, что мы были усыплены. Только его, говорил, приход спас нас от неприятностей. Проводник обязательно бы позднее пустил Лисичкина…
– Какой фантазер!
– Да, он у меня Шерлок Холмс! Все только этим и бредит. Вы не поверите, что он проделал…
– Что, генерал?
– Обе бутылки, и пустую и с остатками вина, – возил на исследование к знакомому доктору лично в семь часов утра…
– Ну, и что же?
– Оскандалился вконец! Сам признался, что в вине ничего не нашли. Я ему посоветовал, чтобы он больше службой занимался, а свои фантазии бросил. Все равно из него, как из котлеты пулю, Шерлока Холмса не сделаешь.
– Лисичкин… Лисичкин… Я удивляюсь, почему его там до сих пор не ликвидировали. Помните, когда пришла сводка с его характеристикой, вы тогда же послали распоряжение его убрать? – говорил француз.
При этих словах я вспомнил, что действительно среди документов была характеристика меня, как опытного и крайне необходимого помощника. Характеристика была написана тоже рукой командарма, но я ее не взял, не взял также в комнате француза и оригинала с приказом меня ликвидировать. Я не хотел при будущем разборе дела касаться своей работы и зря не напоминать о своей личности…
– А вы, мсье, и в этой почте пошлите второе категорическое приказание ликвидировать Лисичкина в случае его обратного возвращения и припишите так: «Неужели вы не надеетесь на свои данные?»
– Ха-ха-ха! Это подействует! Но прибавьте, чтобы все было выполнено без малейшего риска.
– Я сейчас же напишу текст… Вы разрешите прочесть? Может быть, вы внесете какие-либо изменения: «Во что бы то ни стало ликвидируйте Лисичкина в случае обратного приезда. Себя берегите безусловно. Необходимы и ценны. Неужели не надеетесь на свои данные». Так и отправлю два документа.
– Теперь все, я еду, – сказал генерал, – надо сделать доклад Верховному, а потом всю ночь готовить бумаги князю Багратиону. Вылетает он завтра утром. Будет сделано все совершенно секретно. О его отъезде знаете только вы, я и он сам. Только трое. Уже дано распоряжение в эскадрилью, чтобы был готов аппарат. Князь Багратион приедет туда один, на автомобиле с бумагами.
– Князь Багратион? Я его совершенно не знаю.
– Мой племянник. Только вчера он приехал из-за границы. Отчаянная голова! Упросил, чтобы я дал ему самое интересное поручение. Уговорил. Тем более, что здесь его никто совершенно не знает. Сделать все посредством его – полнейшая конспирация. Да и посудите, что у нас, в самом деле, за чертовая контрразведка! Только вы и выручаете. Кругом шпионы, черт их возьми! Любой рабочий, любой солдат, любой проводник – все продадут и выдадут, ни в одном человеке нет уверенности. Я нарочно племянника никуда не выпускаю. А то опять какая-нибудь каналья разнюхает.
– Он поедет завтра в отряд? Там у меня есть приятели-летчики, французы. Я к ним недавно ездил в Киньково…
– Теперь уже отряд перевели. Он находится на станции Ланская, там лучше аэродром, а главное, до самого отряда шоссе. Удобно для автомобилей. Ну, до свиданья! Я еду. До завтра!
Генерал стал искать свои перчатки и фуражку.
Пока француз возился с ключом у двери, я уже сидел в дальнем углу столовой и читал газеты.
Когда в столовую вошли генерал с французом, я встал и поклонился…
– Вот вам, генерал, и сам Лисичкин.
– Что? Лисичкин?! – опешил генерал.
– Ха-ха-ха! Сам Лисичкин, – засмеялся француз, – или, вернее, его двойник. Это, генерал, тот князь, который сегодня был арестован контрразведкой как Лисичкин. Позвольте вас представить!
– Ох уже эта контрразведка, – вздохнул генерал. – Вот она у меня где, проклятая, сидит!
Я пробормотал что-то по-турецки.
– Он турок, но говорит и по-французски.
– Ах. Очень приятно! Так вы Лисичкин? Ха-ха-ха! Ну, я спешу! До свиданья!
Мы обменялись рукопожатиями. Француз пошел провожать генерала до автомобиля…
Кто-кто, а уж я завтра полечу к своим. Это наверняка. Надо только сначала предупредить товарища Ефремыча. Придется просить по телефону машину. Я взялся за трубку аппарата, который стоял тут же, в столовой…
– Ну, князь, я очень рад быть вам полезным, – сказал француз, возвращаясь в столовую.
Я держал пока руку на аппарате.
– Чем, мсье?
– Вы сегодня же можете ехать. Один американский лейтенант едет сегодня в Приморск. У него отдельных два купе в международном вагоне. Я уже с ним говорил. У него едет целая компания. И он, конечно, оказался рад еще одному такому очаровательному спутнику…
– Очень вам благодарен! – Я сделал вид, что страшно обрадован. – Это меня так устраивает!.. Когда отходит поезд?..
– Сегодня в десять вечера. Ваш спутник-лейтенант приедет ко мне часов в девять. Я должен буду передать ему письма за границу, и уже отсюда мы отправимся вместе на вокзал. Меня известит по телефону с вокзала комендант станции о точном времени отхода поезда.
Он подошел к столу, позвонил и велел подавать чай.
Я взялся за трубку и вызвал квартиру товарища Ефремыча.
– Алло! Кто? Да. Вы? Наш общий друг мсье устроил мне место в купе. Я в восторге. Сегодня же еду. Хотел бы заехать к вам проститься и поблагодарить вас за вашу любезность, за гостеприимство. Вы сейчас будете дома? Если можно, пришлите мне ваш авто. Да!.. Забыл. Я спешу. Если я поеду к вам, я не успею собрать свой багаж. Пришлите человека. Жду. До свиданья!..
А теперь выпьем за компанию с французом чаю…
Когда я возвратился от товарища Ефремыча, француз с каким-то морским офицером собирались уезжать. Из моей комнаты вышел человек и доложил, что мой багаж весь собран.
Велели выносить вещи. Товарищ Ефремыч обещался быть на вокзале.
Поезд тронулся. Мы с американцем стали разбирать свои вещи. Завязался разговор на французском языке.
– Расскажите подробно, князь, что это сегодня с вами произошло? Я слышал об этом в городе, а вот сейчас ротмистр снова подтвердил, что с вами вышел какой-то казус.
Я подробно передал картину ареста. Из-за сходства с каким-то бандитом.
Лейтенант хохотал.
– Вообще я не вижу здесь ничего путного. Каждому здравомыслящему иностранцу ясно, что у них, то есть у наших союзников, ничего хорошего не выйдет. Посудите: ведь они окружены людьми, в которых ни в ком нельзя быть уверенным, главное, в солдатах. Разве это солдаты? Я не говорю уже о рабочих и мужиках. Те только и ждут прихода красных. Я сам американец, но я хорошо говорю и понимаю по-русски. Я слышал часто разговоры среди населения.
– Ну и что же? Я мало знаю, так как по-русски почти ничего не разбираю.
– Все ругают власти и ждут красных. За положение власти я не дам ни одного фартинга. Это лично я. Но есть фантазеры даже из одной со мной нации и одного класса, которые верят в это пропащее дело.
– Я удивляюсь всему тому, что вы говорите. Неужели это так?
– Конечно так! Положение властей здесь ненадежное, и я уверен, что красные знают о здешнем развале. И вот, повторяю, есть фантазеры, которые верят белой армии, белой власти. Я знал многих таких психопатов. Знаю даже, что одна молоденькая американка, дочь миллиардера, мисс Дудль…
Послышался стук в дверь. Ввалились все остальные лейтенанты.
Черт бы их подрал!.. Начался картеж. Переодеться, чтобы удобнее затем удрать, нельзя было и думать. Сплавить их тоже не представлялось возможным…
Шел второй час ночи.
Я стал одеваться. Вынул дорожную кепку и одел пальто. Все необходимое было, конечно, со мной.
– Вы куда, мистер?
Ко мне обратился кто-то из играющих…
– Хочу пройти в конец поезда – в вагон-ресторан. Хочу есть. Разбужу буфетчика и прикажу мне приготовить что-нибудь холодное.
– Олл-райт!..
Пусть подождут. С какой-нибудь станции дам телеграмму, что отстал. Попрошу сохранить вещи, догоню, мол, к отходу парохода.
Когда я подходил к концу поезда и вступил на площадку, отделяющую последний вагон, раздался страшный треск… Площадка вылетела у меня из-под ног, и я почувствовал, что теряю сознание!
– Приехали! Слезай!
Когда я пришел в себя – я огляделся. От луны было светло, как днем.
Я лежал в какой-то канаве с водой около высоченной насыпи. Рядом неслись крики и стоны. Слышалась стрельба.
Сразу стало все ясно…
Скорый поезд потерпел основательнейшее крушение. Только два последних вагона были похожи на что-то. Одни из них валялся на насыпи боком, другой, перевернутый колесами вверх, распластался под откосом.
Далее – картина полного разрушения. Видны были груды щеп.
Я уцелел только потому, что открытая площадка, очевидно, сыграла роль трамплина. При первом страшном толчке она подбросила меня, как мяч, и я этим избег того, что меня не сплющило между вагонами…
Я попробовал пошевелиться. Конечности действуют… Ощупался. Нигде крови нет… Попробовал встать; немного кружится голова и трясутся ноги.
– А ну-ка, барин! Выкладывай монету! Може, и пистолет хороший имеешь? Пригодится!..
Свои. Партизаны. Под откос поезд спустили, сообразил я. Новое дело. Как быть? Открыться им? А вдруг если кто-нибудь из оставшихся в живых рядом со мною пассажиров узнает меня, беседующего с партизанами? Опять неудобно. В городе Тайгинске узнают, что я принят был партизанами как свой. Туда давать нельзя ни малейшего шанса. Пока надо себя не выдавать.
Я бросил партизанам несколько слов по-французски. Они захохотали.
– Иностранный гость, значит! Ну, нам все единственно. Разоблачайся, милый.
Я пробовал было отговариваться, но меня схватили. Стали обыскивать. Нашли пакет с моими документами – мое сокровище. Отобрали.
Находят револьвер.
– Эге, братцы, да это офицер! Вишь – браунинг. Офицер! Ну, тогда шабаш, ваше благородие.
Двое партизан направили на меня винтовки.
– Ну-ка, Митрич, отведем-ка его к сторонке. Там сподручнее. Здесь ему мокро лежать будет. Чай, простудится.
Что делать? Сказать им, открыться – рядом, видимо, лежат раненые пассажиры.
Решил им повиноваться. Сделал вид, что согласен, идем, мол.
Повели, наставив винтовки в спину. Отвели шагов на сорок. Остановились.
– Ну, раздевайся, ваше благородие, господин иностранный офицер. Не лазай другой раз белым на подмогу. Не мешайся в чужую кашу.
– Будя, – сказал я. – Брось, братишка! Я свой. Только не орите больно. Я переодетый. Я не белогвардейский иностранец…
Ребята опешили…
– Ишь ты! Сразу по-нашему заговорил! Чего ты мелешь? Не офицер, говоришь? А свой? А по-французски лопочешь? Врешь, брат!
– Да постой, постой, – перебил его второй. – Может быть, взаправду… Чего зря патроны портить? Поведем его к матросу. Тот живо разберет…
Когда мы остались один на один с матросом, оказавшимся предводителем партизан, я ему сказал:
– Даю вам слово революционера, что я здесь по важнейшему революционному делу и что мой маскарад действительно вынужденный.
– Ладно! Попробую вам поверить, что вы переодетый коммунист. Но как вы можете это доказать? Вы в Тайгинске наших никого не знаете?
Я посмотрел на него в упор и отчеканил:
– Кого-нибудь из «пекарей»?
– Есть! Братва!.. Давай поцелуемся… Эй, товарищи, стол ковались! Ступайте к поезду да смотрите, чтобы об этом окромя вас да меня никто! Понимаете? Ни одна душа! А тебе, товарищ, чем сейчас помощь требуется?
– Сколько верст до Тайгинска?
– По шоссе напрямую – шестьдесят.
– Лошади у вас верховые есть?
– Для тебя, братва, да не найдется! Свою отдам…
На окраине города Тайгинска, рано утром, недалеко от заставы, в пустынном переулке остановился закрытый автомобиль. Очевидно, что-то испортилось в машине. Несколько мальчишек подбежали было поближе, но механик и его помощник, возившиеся у коробки мотора, так шуганули мальков, что они все рассыпались по сторонам и больше не лезли…
Несколько времени спустя из города мимо заставы промчался по шоссе другой открытый военный автомобиль. В нем сидел шофер и один пассажир, видимо, военный.
У застопорившегося автомобиля шоферы, видимо, добились в конце концов толку. Он запыхтел, задрожал. Шоферы быстро вскочили на свои места, автомобиль двинулся с места и, усиливая ход, помчался тоже в сторону от города по шоссе вслед первому.
У верстового столба с цифрой «13» военный автомобиль что-то скиксовал, закапризничал, а потом и совсем остановился…
– Что там еще случилось?
– Не могу знать, ваше высокородие. Сейчас посмотрю слезу.
Солдат-шофер курбетом выкатился из-за руля и нырнул к мотору.
– Ну что? Надолго застопорились?
– Одним духом, ваше скородие…
– Поскорее, братец! Живо сделаешь – хорошо на чай получишь.
Послышался гудок. Нагоняла сзади какая-то машина. Офицер встал в автомобиле и поднял обе руки вверх… Международный автомобильный сигнал: «Стоп! Дай помощь».
Второй закрытый автомобиль подъехал к военному вплотную рядом.
– Господа, нельзя ли просить вас помочь моему шоферу?
– С удовольствием! Сейчас все оборудуем.
Из закрытого автомобиля сначала вышли два механика. Подошли к солдату-шоферу, затем…
Не успел офицер оглянуться, как был схвачен сзади тремя неизвестными.
– Что вы делаете? Как вы смеете? Да вы знаете, кто я? – заорал он, стараясь вытащить браунинг, но уже было поздно.
– Что делаем? Помогаем! Не смеемся! А кто вы – знаем прекрасно…
Когда шофера военного автомобиля связывали два механика из закрытой машины, он бормотал им:
– Не очень, черти, старайтесь! Ишь, разыгрались!
– Ничего, товарищ, потерпи! Завтра все равно вчистую отделаешься. К себе в Орловскую губернию поедешь. Потерпи, миляга! На папироску – затягивайся.
– Не зубоскальте, черти! Теперь опять развязывайте. Готово с князем-то?
Офицера действительно во время этого разговора уже успели раздеть и втащили его в закрытый автомобиль, напялив на него какую-то хламиду…
Через час после этого происшествия с аэродрома около станции Ланской в неизвестном направлении вылетел самый лучший аппарат эскадрильи. На нем, кроме пилота-летчика, сзади сидел, очевидно, наблюдатель…
А солдат-шофер Митюха, который привозил офицера, временно оставил машину на дворе отряда и пошел разыскивать своего земляка, друга закадычного Сашку Беспалого, тоже орловца.
– Ну, Саш, прощай! Кому в деревню кланяться?
– Да что ты, паря?
– Сегодня, брат, приеду, сдам машину и айда в Орловскую губернию! Пропадайте вы здесь пропадом! Будя с офицерами валандаться! В Рабоче-Крестьянскую Рассею поеду. Прощай, брат!..
Часа в два дня около городской психиатрической больницы остановилась простая деревенская телега, запряженная парой лошадей.
На телеге сидели человека четыре.
Один из них, старичок, видимо, псаломщик или дьякон, пошел в контору и спросил главного врача.
– Буйного привез. Сынишка сбрендил. На людей бросаться стал. О, Господи! Себя разными званьями называет. А околесицу какую несет, что не приведи Бог! Летать, говорит, по небу хочу! Ну и грехи!.. Мать убивается дома. Ревьмя ревет. Ведь единственный! Семинарию окончил. Думали, попом будет, а он на вот, аки Навуходоносор, взбесился. Волосы на себе выдирает, так мы его обрили. Связывали да обрили! Начисто и голову, и бороду, и усы, и брови. Все под окно. Под мышками хотели брить, чтобы не выдирал волосья и себя не терзал, да бросили – возня! Дерется больно!..
Дьячковского сына прямо принесли в приемную. Вне очереди. Лопотал он – не приведи Бог, а ругался – ужасти!.. Доктор велел надеть ему смирительную рубашку и привязать к стулу, а затем перевести в отдельную комнату.
Когда больного перенесли туда, главный доктор и все, как есть, ушли. С больным остался молодой врач, ассистент с простецким, скуластым лицом.
– Послушайте, князь, что я вам скажу! Не орите хоть несколько минут.
Больной сразу стих и стал слушать, сделав удивленное, вполне осмысленное лицо.
– Князь, вы в сумасшедшем доме! Вы понимаете это?
– Да, конечно! Я не дурак и ясно вижу, где я!..
– Тогда продолжаю вопросы. Вы когда-нибудь сидели в сумасшедшем доме?
– Никогда! Клянусь вам!..
– Охотно верю, но очень жаль!
– Почему жаль?
– Потому что знали бы здешние порядки.
– Не знаю и знать не хочу!..
– Теперь вам придется узнать. Слушайте. Сообщу вкратце. Во-первых, раз вы душевнобольной, то что бы вы ни говорили, ни писали – все это ваш больной бред. Все это будет вноситься лишь в вашу историю болезни. Во-вторых, все ваши письма, записки, дневники будут передаваться только мне и пришиваться к вашему больничному листу. Поняли?
– Черт знает! Это невероятно!
– Невероятно, а факт. Поняли?..
– Понял…
– Далее условия такие: будете орать, ругаться или драться, переведут в буйное. Будете паинькой – оставлю в тихом. Разницу вы узнаете, пробыв в этом доме час. Далее уже на выбор. Если будете называть себя вполне нормально сыном дьякона, студентом семинарии Евтихием Беневоленским, то можете считаться выздоравливающим, к вам будут допущены ваши родственники, а если будете величать себя князем, графом или императором, то положение ваше в смысле психики будет угрожающим и вас придется долго лечить.
– А если буду считаться выздоравливающим, то сколько времени вы меня продержите?
– Самый разумный вопрос! Вот видите, как я успокаиваю даже самых буйных, между прочим, это моя специальность…
– Хороша специальность!..
– Да. Какая есть!.. Итак, продолжаю. Вас, как выздоравливающего, мы можем отдать отцу на поруки месяцев через шесть, а может, немножко раньше.
– Это же безобразие, издевательство!..
– Не орите, так как буйного мы будем держать гораздо дольше. Ну, до свиданья! Пока я вас отправлю в тихое отделение.
Затем доктор наклонился к больному и очень тихо сказал:
– А что лучше, быть застреленным в упор в затылок и валяться на шоссе или переждать несколько времени в сумасшедшем доме? Ручаюсь вам, что в тот самый день, когда войдут сюда красные, вы будете свободны, и я первым буду хлопотать, чтобы считать вас лояльным к Советской власти. Да… забыл! Как ваше имя и фамилия?
– Евтихий Беневоленский… – проскрипел сквозь зубы больной.
– Да нет, не это, а другое, как вы себя в бреду называли. Князь… граф…
– Князь Багратион-Мухранский!..
– Ну вот, видите, какая ерундистика! Я, например, прекрасно знаю, что князь Багратион-Мухранский сегодня в десять часов по приказанию начальника штаба фронта генерала Попелло-Давыдова, своего дяди, на аэроплане улетел к красным и уже, наверное, там. А вы в бреду уверяете, что вы он. Вы мебель не ломайте!..
А я сидел в аэроплане, как в санях, и был спокоен, как в корзинке. И теперь еще вспоминаю… знатно летел. Да что, в самом деле, было волноваться? Для генеральского племянника, да еще князя, дерьмовую машину не дадут, да и пилота-растяпу не посадят! Наверняка самый лучший материал предоставили и весь маршрут с местом посадки обмозговали – лети да посвистывай!..
Посмотрел я на часики, спасибо товарищу Ефремычу, свои на память подарил – браслетку. Третий час в пути… Наверное, скоро приземляться будем.
Так и вышло…
Летели, летели еще немного и действительно чувствую – спускаемся…
Ура! Теперь, значит, наверняка у своих! На советской рабоче-крестьянской территории!..
И в двух естествах: Его светлость князь Багратион-Мухранский, он же член Реввоенсовета Красной Армии тов. Лисичкин!..
Ну и переплет!..
Спустились благополучно. Только товарищ Лисичкин немножко лоб стукнул, а князь Багратион-Мухранский мурлеткой перекладину изволил задеть…
А теперь за дело: учиним пилоту допрос. Начнем по-благородному.
– Позвольте вас, поручик, от души поблагодарить за благополучную доставку.
– Я только исполнял приказание, князь!
Мы пожали друг другу руки. Я посмотрел при этом ему прямо в глаза. Наверное, парень хороший. Главное, деляга. Свою специальность знает. Да-а, дела…
– Я бы хотел вас спросить, поручик… Объясните мне, где мы находимся, где ближайшее селение? Вам это, наверное, известно. Мне передавал дядя, генерал Давыдов, что маршрут будет выработан самим начальником отряда и вами, как лучшим летчиком всего отряда.
– Так точно, князь. Я хорошо знаю эту местность, так как часто делал в тылу у красных глубокие разведки.
– Укажите на плане, приблизительно, место нашего спуска.
– Извольте смотреть. Вот Тайгинск, откуда мы вылетели. Вот Красень, где стоит штаб армии большевиков. Вот Омулево, крайний пункт нашей железнодорожной линии. Эти три точки дают треугольник. По линии Красень – Омулево мы и находимся, конечно, в зоне красных. От Красеня верст двадцать. От ближайшей деревушки верст восемь. Здесь самое глухое место. Я раз даже здесь спланировал. Мотор испортился. Починил мотор, снова поднялся – и никто даже и не подозревал.
– Какие были даны инструкции лично вам?
– Доставить вас приблизительно в эту территорию. В случае благополучного спуска вступить в ваше полное распоряжение, аппарат испортить, взорвать. Там под сиденьем есть заряд. Если вы не найдете нужным иметь от меня помощь, то мне приказано постараться перебраться обратно к себе. Явившись в отряд, сделать подробный доклад только начальнику отряда. А остальным объявить, что мы потерпели аварию во время глубокой разведки в тылу красных, что вы, князь, погибли, а я спасся.
– А вам известно, зачем я сюда прибыл?
– Совершенно не известно! Но я, конечно, догадываюсь.
– Ах, да! Какой я предложил вам нелепый вопрос!.. Вы правы. Догадаться очень просто.
– Конечно. Вы прибыли, чтобы переодетым пробраться в красный штаб и получить оперативные планы путем опроса или путем осмотра, так сказать, для разведки.
– Послушайте! Да вы читали мое предписание? – закричал я, сделав удивленное лицо.
– Ничего подобного! Честное слово! Я только логически мыслил.
– Приятно иметь дело с умным человеком!..
Я пожал ему руку с особой подчеркнутостью.
– Вы, поручик, откуда родом?
– Я? Из Иваново-Вознесенска. Из-под Москвы. Посад там такой есть. Фабрики.
– Где получали образование? Я разумею военное…
– Я сын рабочего. Отец родился крестьянином. Когда я кончил уездное училище, уехал учиться в Москву. В Комиссаровское техническое училище. Пошел по технической специальности. Был мобилизован в германскую войну в авиационную роту. Нижним чином. За боевые отличия получил офицерские погоны, Георгия и все ордена до Владимира включительно. Еще на германском фронте сбил двенадцать самолетов.
– Ваши родители живы?
– Когда уезжал, все живы были. А теперь не знаю. Четыре года не был.
– Когда же вы к ним, то есть к нам, – я улыбнулся, – к белым попали?
– Еще в 17 году вначале уехал в Приморск принимать самолеты из-за границы, да так и остался. Потом пробраться в Москву было нельзя.
– А вам бы хотелось обратно к ним?
– То есть куда, к белым?
– Нет. К красным, тьфу, я хотел сказать, к своим родным!..
– Странный вопрос, князь…
– Так, значит, очень хочется?
– Да, если бы не служба…
– Что же вам мешает именно теперь?
– Как что? Я снова должен служить!
– Кому?
– Как кому? Белым!..
– Зачем белым, когда вам хочется в Москву, к родным?
– Не понимаю вас…
– Почему вы не можете поехать в Москву повидать родных именно теперь?
– Это невозможно!..
– Почему?
– Потому что я белый!
– Осторожнее! Теперь нам белыми себя называть нельзя. Мы красные. Поезжайте-ка лучше в Москву.
– Как в Москву?!
– Очень просто. Вы доставили меня. Вы в моем распоряжении. Я даю вам приказ ехать в Москву. Разрешаю заехать в Иваново-Вознесенск к родным. Сам я останусь здесь выполнять принятую на себя задачу, согласно своего долга.
– Я поеду… А как же быть с документами? У меня никаких нет!..
– Я вам дам. У меня есть и для себя, дядя дал на всякий случай, и для вас. Ну, согласны? Идет?..
– Один вопрос, князь! Что я должен делать в Москве? Когда я должен возвратиться?
– Я вам дам адрес, по которому вы явитесь в Москву, а затем вы получите там от меня дальнейшие распоряжения.
– Идет, князь!
– Бросьте! Что за «князь»? Теперь и вы и я товарищи! Одним словом «князь» вы можете погубить и себя, и меня, подведете под пулю. Вот вам документы на имя проводника вагона Василия Курносова.
– Я Василий Курносов?
– Да. Пока!.. Вы с этим документом явитесь к красным. Пройдете в штаб армии и спросите члена Ревсовета тов. Лисичкина. Предъявите ему документ и скажете, что вы бежали от белых, что вы проводник вагона. Я буду вертеться около штаба, собирать сведения. Мы еще там с вами увидимся.
Мы вдвоем стали с ним переодеваться и через несколько минут обратились в двух простых красноармейцев.
– Аэроплан мы портить не будем. Взрывать – будоражить население. Еще сюда прибегут. Черт с ним!.. – в виде приказания бросил я.
– Вы правы, князь, то есть товарищ. Зачем добро портить? По правде, мне даже жалко его взрывать. Пусть уж кто другой! Аппарат замечательный! У меня на него рука не поднимется…
Товарищ Василий Курносов попер пешком к красным, ко мне.
А я, оставшись наедине и сделав маленькое изменение в своей физиономии, покатил на паре в деревню Горки…
Лошадей мне представил комендант этапа в ближайшей деревне.
Когда «тов. Курносов» ушел, я отправился в ближайшую деревню по направлению, противоположному прямой дороге к Красеню, и узнав, что там, то есть в деревне, стоит этапный комендант, отправился к нему.
Коменданту я сказал, что на поляне видел аэроплан. Он сейчас же послал туда своих ребятишек-красноармейцев для охраны, а мне за это дал лошадей и фамилии не спросил.
– Езжай, товарищ! Куда хошь на рабоче-крестьянских! А за аэроплан тебе благодарность!..
А я ему:
– Не на чем по пустякам-то!..
Пока лошадей запрягали, я пошел в пустую избу и произвел полную ревизию всех переданных мне «дядюшкой-генералом» посылок. Что нужно, положил обратно – заделал, что требовалось себе – на память взял…
– Вас куда везти, товарищ комиссар?
– Меня-то? Да в Горки! Только я пока, братишка, не комиссар, а красноармеец.
– В Горки, значит, к лесничему насчет леса? Туда много народу за последнее время ездют.
– Заворачивай к лесничему…
– Угадал, значит?
– Угадал, старик! Вот тебе лошадкам на овес.
– Премного спасибо! Чай, недолго будете? Может, подождать? Я все равно лошадей кормить буду.
– Подожди, пожалуй, а там видно будет…
Принял меня лесничий Гац нельзя лучше. Не знал, куда и посадить, чем угостить.
А я говорил с ним, словно блевотину жевал. Противно было. Скрипучий такой. Чиновник старый. Гадина, одно слово. Передал ему документы, и письма, и посылки.
– Вы разрешите, ваше сиятельс…
– Товарищ Гац, еще и еще прошу вас называть меня товарищем, а не сиятельством. Надо привыкать к конспирации!..
– Хи-хи-хи, товарищ. Ну, знаете, у меня язык не поворачивается князя товарищем назвать.
– А вы поверните!..
– Один вопрос, ваше… товарищ. Вы долго изволите у меня пробыть? Между прочим, забыл вам сказать: ко мне сегодня прибыл самый секретнейший деятель. Ну, да от вас секретов нет. Вы сами изволите быть наисекретнейшим!..
– Кто еще такой секретный? Наверное, обыкновенный доброволец-офицер?
– Офицер-то офицер, но не просто доброволец, а агент по установлению связи нашей с Тайгинском. Он из красного штаба сводки достает и пересылает в Тайгинск.
– Вот как!..
– Верно! Он специально ко мне и прислан.
– Мне пока это совершенно неинтересно. У меня есть другие задачи. Больше у вас ничего не будет такого, где мое присутствие необходимо?
– Послезавтра назначен съезд организаторов и начальников боевых дружин, которые будут действовать в тылу красных.
– Ну, тогда и я приеду…
– Как хотите! Это всецело зависит от вас. Когда же вы изволите уехать?
– Сейчас же уеду. Мне надо еще к вечеру в двух местах побывать.
– Не смею задерживать. Откушать не откажете?
– Нет. Не хочется. Я уже подзаправился в деревне.
– Нет-нет, ваше сиятельство, виноват… товарищ! Без хлеба-соли не отпущу. И компаньона пригласим. Пойду распоряжусь насчет закусончика. А вы пока с другим нашим деятелем познакомьтесь. А вот и сам он, легок на помине.
В дверях кабинета стоял очень молодой, почти мальчик, офицер, конечно, без погон, но во френче и галифе. Волосы гладко расчесаны, на пробор. Гац нас познакомил:
– Поручик Гессе! Князь Багратион-Мухранский!..
Лесничий убежал по хозяйству.
Пауза.
– Вы, поручик, наверное, иностранец?
– Да.
– Я тоже недавно из Парижа. Сегодня, только что.
– Знаю. Я случайно был в той комнате, в соседней, и слышал, князь, весь ваш разговор с нашим дорогим хозяином…
– Скажите, каким образом вы добываете сведения из штаба красных? Это очень любопытно!
– К сожалению, князь, извиняюсь! Часть своей работы я решительно скрываю от всех. Я одиночка… то есть, я хотел сказать, одиночный работник. Откровенно скажу, мне было очень неприятно, когда Гац выдал даже вам мою тайну. Вы сознаете, что для нашей работы тайна необходима?
Я сделал вид, что сконфузился, и, протянув руки, крепко пожал его руку. Рука была совсем маленькая, как у женщины.
– Вы, князь, конечно, говорите по-французски?
– Безусловно!..
Он перешел на французский язык и стал расспрашивать меня о жизни в Париже…
«Открыт я или не открыт?» – думал я всю дорогу… Подъезжая к штабу, я разгримировался.
Велел вести себя прямо в штаб…
Прошел в кабинет командарма товарища Петрова. Народу у него было много, очевидно, шло какое-то экстренное заседание. Я подошел к нему и негромко отрапортовал о прибытии, а затем отправился к себе в кабинет.
Приказал немедленно принести пишущую машинку и никого не впускать, хотя бы даже самого наркомвоена. Потом взял трубку, вызвал начальника особого отдела армии тов. Васильева и пригласил его к себе.
– Через полчаса буду, – бросил он в трубку.
– А меня тут совсем бумагами завалили! Почему-то и этот пакет ко мне попал в общую кучу. Вот растяпы-то! Читайте, кому он написан-то:
Почитал, почитал тов. Васильев, пересмотрел все, что я ему заготовил. Так взволновался, что аж вскочил да по комнате забегал.
– Товарищ Лисичкин! Да это нечто феноменальное! Полный отчет о существующем белогвардейском заговоре! Списки, явки, пароли, оперативный план…
– Чай, брехня?
– Какое брехня! Этого всего из головы не выдумаешь: такие подробности. Вы только послушайте…
– А что мне слушать?.. У меня у самого голова от своего вертится. Потом, когда проверите да ликвидируете, тогда и доложите. А кто донесение подписал?
– Анонимное. Подписано:
– Писал, значит, казначей, неизвестно чей. Дура черт, какой скромный! Жалко, я не читал пакетика. Я б за него подписался…
Начальник Особого отдела ушел, от радости даже не попрощался.
Только он из двери, как дежурный с докладом:
– К вам, товарищ, Василий Курносов просится!..
А мне делов и так по горло… С ним у нас разговор короток был:
– Здравствуйте, товарищ Курносов!
– Здр-р-р… кня-я-язь…
– Что это вы, товарищ, дрожите, как овечий хвост? Ну и летчик! Не похоже, что вы двенадцать аэропланов сбили!
На чердаке дома, где жил командарм товарищ Петров, я был в первый раз, и хоть фонарь электрический у меня был первосортный, а другой под левым глазом я все-таки подсадил, не уберегся.
Обследовал весь чердак. Никаких явлений человеческих не обнаружил, только над комнатой товарища Петрова валялись какие-то тряпки. Вроде как бы постель.
Пробрался в сторону над хозяйским потолком. Осмотрел трубу, борова, ходы. Выбрал, как говорят светские дамы, уютный уголок и залег. Конечно, не спать собрался!..
Было одиннадцать часов вечера…
Главное, чтоб не чихать. Пылища чертовая… Ну, Лисичкин, держись!
Открыт или не открыт?..
Вот появилась снизу по лестнице какая-то тень в женских очертаниях. Взошла на чердак. Зашуршала земля в стороне над командармом…
Затем снова стало все тихо. Спать, наверное, легла…
Щелкнула какая-то пружинка. Затем опять стало все тихо.
Потом опять щелк да щелк, и так раза четыре…
…Мне бы, дураку, раньше, чем в Тайгинск ехать, сразу потолок да чердак обследовать да ночку просидеть!.. Да кто же это знал, такую махинацию?..
Эх ты, Пинкертон! А кто бы тогда начальнику Особого отдела интересный пакетец передал?..
Вот и выходит: ежели прешь – при подробно, до конца. Через три ступеньки не перепрыгивай.
…Известная мне, а другим, не знаю, тень с чердака. По лестнице. Да с опаской. А я… через слуховое окно. Да кубарем. В траву.
Из-за угла дома смотрю: идет к огороду. Я, крадучись, за ней. На благородной дистанции. А то, пожалуй, за кавалера примет.
Вижу – к бане идет…
Я браунинг ощупал да за ней.
Взошла. Я у двери приостановился. Где-то наверху голубки воркуют.
Я к окну – завешено.
Опять к двери. Ну, была не была. Напором!.. Фонарчиком ее лицо и осветил.
– Здравствуйте, – говорю, – глухонемая красавица!
Да свет-то и потушил.
– О! Вы? Лисичкин?..
Фонарчик щеколдой потушила да бросила. А я ее за ручки белые – цоп!..
– Не беспокойтесь, поручик Гессе, – говорю по-французски. – Это я, князь Багратион-Мухранский, только Лисичкиным загримировался, чтобы посмотреть, как мисс Дудль работает…
Она аж зубками заскрипела… Поднялась у нас возня. Она револьвер высвободить хочет, а я не даю.
Надоела браунингу такая игра, – он штука серьезная. Возьми да и выпали!
Моя партнерша защищаться перестала. Вытянулась и вздрагивать начала.
Засветил фонарь… Смотрю. Она левой рукой за грудь держится, а с левой груди кровь фонтаном хлещет…
– Доигралась!..
Хотя такую паскуду и следовало ликвидировать, да очень хотелось ее живьем взять…
Раз пуля под левый сосок попала, где ж тут живой быть?..
С двумя фонарями я живо всю баньку до подробности осмотрел. Все тут как тут. Вся лаборатория налицо – и голубки на крыше воркуют.
Взял я с собой фотографический аппарат, как есть неразряженный, да письмецо ее, видимо, собственноручное, неоконченное. Да и марш домой.
Завтра утром разберемся…
Итак, все, значит, как по-писаному…
Прежде около штаба да и вообще в местах нашей стоянки я ее не замечал никогда. А как штаб в город Красень переехал, так она сразу на сцену выплыла. Не то нас поджидала, не то, нечего греха таить, может быть, необнаруженная работала…
Ну, а тут городишка всего с кукиш. Как ни загримируйся, все равно человек, как есть… А человек – значит, вопрос: что он, к чему? Так и здесь вышло: всякий видел. Девушка молоденькая, нищая, глухонемая… Калека – голова трясется, руки-ноги дрожат.
Ходила она по городку всюду, и в штабной столовой бывала – там ей товарищи кусочки давали… Возьмет, как рванет, и жрать… Как будто зверь голодный.
Наверное, и по квартирам сотрудников штабных ходила, кусочки выпрашивала. Мычит, как не дать!..
Никто на нее внимания не обращал. Не опасался.
А мне, не знаю почему – это существо странным, да, странным показалось. А потом и забыл…
Времени свободного не только часа – секунды нет. Где уж тут фантазию рассупонивать?..
Так и началось…
Когда я в первый раз следы шпиона обнаружил да нас троих перебрал, так и позадумался. А что, если… под окном… али как еще?..
Она если… Ну, скажем, она. Как передает? Почему так быстро? Через кого?
Значит, еще кто-нибудь около нее вертится. Как поймать? Следить?
Она, наверное, штука тонкая. Заметит, что ею интересуется кто-нибудь… Сейчас концы в воду, да драла, а если сразу схватить, допрашивать – немая и конец…
Главное, у меня в штабе руки текущей работой накрепко прикручены. Значит, для всей освещенности надо было мне из сферы ее кругозора незаметно удалиться. Из середины клубка другой кончик постараться вытащить да по нему и до свободного конца добраться.
С тем и поехал.
Первое данное – голуби. Быстрота сообщения. Может, и глухонемая.
Второе данное – рука командарма. Всю почву из-под ног выбила. Глухонемую забыл. Фотография. В сомнение вошел. Не командарм, а кто-то другой.
Третье данное – дырочная фотография. Кто-то с потолка записки командарма на пластинку крал. Опять глухонемая.
Четвертое данное: «Неужели вы не надеетесь на свои данные?» Вплотную к глухонемой подобрался. Хорошенькая, стерва, была! Предлагали ей меня женской красотою обольстить да во время ласк укокошить, вроде как Далила Самсона.
Пятое данное: «поручик Гессе». Как ни гримируйся, а глаза да переносица, да лоб. Сразу глухонемую в личности вспомнил. Здесь и решил, что глухонемой на чердаке над командармом жить не подозрительно.
Шестое данное – американка, мисс Дудль… Окончательно меня укрепило, что она одиночкой работает. Другому бы, не американцу, никогда такую комбинацию одному не создать. И голуби, и фотография, и грим, и комедия, что калека…
Сложить все вместе и писать черным по белому: «Глухонемая, она же поручик Гессе, она же мисс Дудль, через потолок, провертев там дыры, снимает усовершенствованным фотографическим аппаратом записки, которые ведет командарм для себя, как воспоминание, берет эти негативы, свертывает непроявленными в трубочку и с голубями посылает к белым».
Вот и вся отмычка!
Мое дело разузнать, расследовать, а результаты соответствующему работнику передать. Начальнику Особого отдела.
Так я и сделаю завтра утром.
– Извиняюсь, товарищ Лисичкин! Я решил вас разбудить. – Около меня стоял командарм тов. Петров. – Сейчас вас вызывали к прямому проводу. Я подходил сам вместо вас, не хотел вас с дороги беспокоить. Сообщаю вам новость. Вам придется сегодня же ехать в Москву…
Я протер глаза. Было пять часов дня.
– Здорово, однако, я продрых, – пробормотал я и начал приводить свои мысли в порядок. Сейчас же надо было отправиться и произвести осмотр вчерашнего места происшествия…
– Вы знаете, товарищ Лисичкин, – продолжал Петров, ходя по комнате и ожидая, пока я встану, – у нас на дворе чуть свет пожар был… Баня сгорела… Как языком слизнуло. Не успели сбежаться, как одни кирпичи остались. Как спичка сгорела. Я думал, вас разбудили. Наши дома-то рядом.
Я мигом проснулся. Значит, полная ликвидация с уничтожением «вещественных доказательств»… Не придется, видно, начальнику Особого отдела дополнительный доклад писать.
И вот теперь у меня явился вопрос: сообщать ли об этом командарму, и я сразу ответил себе: «Нет, никоим образом! Зачем зря человека задним числом расстраивать?»
Петров меня совсем не расспрашивал о результатах поездки.
Но только, наверное, по другой причине. «Съездил, – думал он, – парень впустую, теперь и сознаться неловко, что время зря потратил. Что в неделю путного успеешь сделать? До белых, видно, не добрался, не только там следствие вести!..»
Так я ему ни слова не сказал и уехал в Москву. Глухонемая как в воду канула. И следов не нашли…
А мы как начали на этом фронте нажаривать да белых колошматить, так до самого Приморска догнали и к морю притиснули…
Плывите, мол, коль есть на чем!..
На околице большого села Марфовки сиротливо вросла в землю хатенка с двумя оконцами. Изнутри оконца плотно завешаны тряпьем. Оттого не просачивается на безмолвную улицу свет от желтого языка коптилки – сплющенной снарядной гильзы.
На лавке возле печи – хозяйка. На ней внапашку солдатская немецкая куртка со следами споротых петличек, черные косы сколоты на затылке жидким узлом. На скобленом столе чадил светильник возле выщербленной тарелки. Сбоку на табуретке сгорбился смуглолицый, давно небритый мужчина в заплатанной нательной рубахе.
Зыбкие тени заткали углы хаты, темными тучками легли на лица. Хозяйка роняла слова, будто слезы. Мужчина ломал жилистыми руками синеватые ячменные лепешки, совал в рот большие куски, запивая водой из жестяной банки. Судорожно глотая, угрюмо кивал головой.
– В комендатуру гоняют полы мыть, белье их вшивое стирай. Не думали, не гадали, Сеня, что выпадет такое. С души воротит, а ты молчи. То бьют, то грозятся в Германию угнать…
– Во! Этого мы с Митей больше всего опасались. Как еще тебя не тронули?
– Пугают только, им калека не нужна! – Женщина вытянула правую ногу в шерстяном чулке, пригнулась, потерла руками ниже колена. – Плохо срослась, зимой мозжит – терпенья нет…
– Да, трудно тебе одной, Маруся…
– И трудно, и жутко. Стемнеет, а сна долго нету, лежишь в темноте да в тишине, точно заживо в гробу. Когда сюда приехали, мне до того нравилось, как петухи перекликаются. Немцы всех забрали. Собак тоже постреляли. Уж если где собачий лай, так и знай, комендатура с ищейками рыщет. А то стрельба вдруг. Утром спросишь у соседок: кого убили? Покачаем головами да разойдемся…
– С харчами у тебя плоховато… – Семен стряхнул крошки со стола в ладонь, ссыпал их в рот, повернул голову; бескровные губы трудно сложились в смущенную улыбку. – Два дня объедаю тебя, а сам все думаю об этом… Не пойму, как ты на жизнь зарабатываешь…
Женщина вынула из печи противень с лепешками, дотянулась, поставила на стол.
– Ешь, Сеня, ешь досыта, вон как отощал! У тебя явная дистрофия! – сказала она неожиданно докторским тоном.
Тесто было постное, с отрубями, но челюсти мужчины истосковались по твердой пище. И он испытывал какое-то облегчение, разгрызая и перемалывая безвкусные, царапающие рот лепешки.
Маруся поправила на плечах куртку.
– Какие у меня заработки! Землю копать тяжело мне больной ногой. Что было в хате, все продала да на еду сменяла. Ну, а еще приносят за лечение. Я все ж таки два курса фельдшерской кончила, приходят бабы, чем могу помогаю…
Семен стиснул кулаки и, давясь сухим куском, прохрипел:
– Эх, жизнь… И конца не видать! Фрицы вон куда доперли!
Маруся не отозвалась. Она говорила о своем, и что-то жуткое, обреченное было в обыденности ее голоса:
– Сколько страху натерпелась за эти годы! Сперва боялась – за Митю потянут, потом свекровь и мать схоронила. Васька глупый, дома не удержишь, мотается целыми днями, а я без души. Застрелят – недорого возьмут. А как Иду приютила, совсем спать перестала. И кудряшки ей стригу, будто после тифа, и научила ее откликаться на Лиду, а все страшно…
Семен невольно оглянулся на печь, где на лоскутном одеяльце разметалась во сне девочка.
– Отец, если уцелеет, тебя за дочку до гроба не забудет.
– Лишь бы уберечь ее, Сеня. Вот так и живу, душа страхом поросла, каждого стука боюсь. Все во мне замерло, все застыло, одеревенело. А как тебя увидала, все будто перевернулось во мне. И сразу дом наш вспомнила, каток от первого до пятого подъезда. Как мы с тобой катались, а?
Маруся смотрела куда-то в стенку. Слабая мимолетная улыбка окрасила ее поблекшее лицо. И как пожелтевшая растрескавшаяся фотография, оно напомнило Семену веселую хохотушку, в которую он был когда-то влюблен. Он нащупал в кармане солдатских галифе кисет и трубку, закурил. В хате едко запахло паленым.
Маруся перевела потухший взор на Семена.
– Уйдешь ты, опять я одна…
– Я ж говорю: заколотила бы хатенку, перешла бы на время к людям, – посоветовал Семен, окутав себя клубом дыма.
– Отсюда? – переспросила Маруся. – Нет, не уйду. Отсюда Митю проводила, здесь и дождусь его, если живой еще…
Семена передернуло.
– Ты не хорони его раньше времени!
– Кто хоронит? Я?! – с надрывом выкрикнула Маруся и проворно дохромала до дверного косяка. – Ты погляди, видишь зарубки? Двадцать пять месяцев – двадцать пять зарубок. И ни одной весточки. От тебя от первого услыхала о нем. Порадовалась сначала, а раздумалась – еще горше стало. Придет домой – на что я ему с больной ногой!
– А если он без ноги придет, ты примешь?
Маруся прижала руки к груди, словно придерживая рванувшееся сердце.
– Я-то приму, какой ни вернется! Ведь муж он мне, Васькин отец. Мы ведь, бабы, все такие. А вот он-то как поглядит?
– Не каркай, понятно? – грубо сказал Семен, все больше распаляясь. – Не сменяет он тебя. На фронте встретились, обрадовался, все уши прожужжал, какая ты у него хорошая!
Маруся бесшумно подошла к Семену, глаза ее налились слезами, в безотчетном душевном порыве она погладила его лохматую голову и вдруг припала щекой к его спине, всхлипывая и вздрагивая от сдержанных рыданий. Бесконечные мучительные месяцы она жила верой в мужа, в его любовь, которая должна была воскресить ее молодость. Семен, не подозревая того, укрепил в ней эту веру, и Маруся плакала радостно, как давно не плакала в этой постылой жизни.
Горячие слезы женщины скатывались на рубашку Семена. Спина у него болела, и прикосновение к ней было неприятно, но он словно оцепенел. Тепло ее слез насквозь прожигало ему душу, и мысли, которые он постоянно отгонял, вновь нахлынули на него. Но думал он о другой женщине. Эти жестокие годы могли и ее так состарить… А могло быть и хуже…
Семен даже не заикнулся Марусе, что женат, что грызет его неутолимая тревога за Галю, суеверно боясь проронить слово о любимой. Маруся чутким женским сердцем угадала тоску Семена и, утирая передником слезы, отошла от него. Она сняла со стола тарелку, убрала в печь противень.
– Сейчас наверх полезу, – сказал Семен, пряча трубку, – отосплюсь еще и в ночь пойду.
– Пойдешь? – слабым эхом откликнулась женщина и нерешительно сказала: – Напрасно торопишься, слабый ты, денька бы два еще тебе передохнуть.
– Клеймо на мне, понимаешь, клеймо! – придушенным шепотом проговорил он. – У меня душа горит, я сейчас фрицев зубами грыз бы. Ты знаешь, что такое честь солдатская! Кровью с нее позор смывается, кровью…
– Да не убивайся так, Сеня! Не один ты в плену был, не по своей воле…
Дробный стрекот выстрелов оборвал женщину на полуслове. Глаза ее вдруг обрели острый блеск, и, уронив на пол куртку, она кинулась к светильнику, вытянув губы, чтоб поскорее задуть огонек. Семен вскочил с табуретки, затравленно озираясь. Сумрачной синью блеснул в его руке парабеллум. От его порывистого движения огонек заколебался, зловеще огромная тень метнулась по стене и закопченному потолку, и непроглядный мрак тяжело придавил людей в хате.
Часовой у фельдкомендатуры присел на корточки и впился взглядом в темноту. Возле церкви будто мелькнула тень. От напряжения радужные круги поплыли перед глазами. Померещилось или нет?
Короткая автоматная очередь прошила неподвижный воздух. Гулкая дробь выстрелов прокатилась над Марфовкой и растаяла где-то за холмами.
Часовой оглядел темное небо. На горизонте полыхали розоватые отблески далекого зарева. На фоне освещенного облачка черный силуэт разбитого купола церкви возвышался над селом, будто башня средневекового замка. Нигде ни шороха. Значит, почудилось. Часовой опустил автомат на грудь, сделал четыре шага направо, потом налево. Надо ходить, пока не сменят…
Выстрелы пробудили село. В лихолетье войны сгинул у людей былой беспробудный сон, спали люди чутко, сторожко, не спали, а дремали. От Марфовки до фронта километров пятьдесят на восток. Оттуда изредка доносились глухие громоподобные раскаты. К ним прислушивались, их жадно ловили. А стрельба на улицах приносила чью-то смерть, чье-то несчастье. И не было у людей ни покоя, ни уверенности. Были страх да злоба, да затаенная ненависть…
В хате Маруси после выстрелов долго копилась трепетная тишина, и биение пульса на виске казалось Семену ударами молотка.
Он стоял на приступках печи. А над лежанкой, где спали дети, за стояком печной трубы, был открыт глаз на чердак.
Приоткрыв тряпье, Маруся прильнула к оконному стеклу. Постепенно из сплошной черноты смутно выделились развалины саманной конюшни, правее – журавль уличного колодца. Она обогнула стол, приоткрыла второе окно: горизонт на юге алел и кудрявился дымом огромного пожарища. Маруся слабо охнула:
– Боже ж мой! Камыши на лимане зажгли!
– Ну и черт с ними! – сказал Семен. – Возле хаты никого?
– Там, Сеня, люди на лимане, партизаны. Куда ж они теперь денутся? – со страхом прошептала Маруся и вдруг отшатнулась: к окну склонилось чье-то лицо.
Тихий стук заставил Семена с быстротой кошки забраться на чердак. Маруся осторожно спросила:
– Кого нужно?
– Ночному страннику хлебца найдется? – послышалось из-за окна.
– Хлебца у самих нет, а водички попить дадим, – радостно сказала Маруся и кинулась к двери, зацепилась в темноте за ухват, с грохотом полетело на пол пустое ведро. Дети на печи завозились, и Васька сонным голосом вскрикнул: «Ма-ам! Где ты?»
– Тут я, сыночек, спи, ночь еще! – сказала Маруся, водворяя ведро на место, потом прислушалась к ровному дыханию детей и выскользнула за дверь.
Семен беззвучно опустил крышку люка и приник ухом к щели. В сенях звякнула щеколда, скрипнула дверь, кто-то тяжело шагнул в хату, стукнул опустившийся крючок.
– Долго возишься, сестра! – недовольно проговорил молодой мужской голос. – На улице – не дома: того и гляди заметят. Слыхала, как чесанул дурак-часовой?
– Это по тебе? – испугалась Маруся.
– Заметил, должно быть, как мы с Колькой Маленьким у церкви перебегали, ну и выпалил. Они, гады, патронов не жалеют…
– А Колька где ж остался?
– В конюшне. Поглядывает. Нынче опасно стало. Видала, камыши горят, в тиски берут нас, гады. Почуяли конец, ну и бесятся.
Маруся нащупала светильник, попросила:
– Чиркни, Гаврик, зажигалку.
– Беда у нас, Марийка, большая беда, – сдавленно промолвил Гаврик. – Григория Белана вчера в Князевке повесили. Такой командир пропал, ни за что пропал…
– Да ты что? – ахнула Маруся. – Как же его взяли?
– Так и взяли! Через эту сволочь Петьку Охрименко. Мы уж точно дознались: он у них с того раза на поводке ходит. Не успели мы его прищучить, вчера в Энск снова ушел. Надо бы Виктора предупредить…
– Вот паразит, так паразит! – дрожащим от гнева голосом сказала Маруся. – Я б таких своими руками душила.
– Да-а, крутые у нас дела. Как бы и тебе не пришлось уходить. В случае чего я тебе дам знак.
С минуту они молчали. Семен плотнее прижал ухо к щели. Что-то тяжелое с металлическим стуком упало на стол.
– Убери-ка это, Марийка, тут вам гостинцы – консервы и галеты. Обоз ихний прихватили, харч хороший.
– Ой, господи, Гаврик, вот славно – и свинина есть. Дети с коих пор мяса не видели…
– Ты только Ваське жестянки не показывай, сболтнет пацанам, сама знаешь… – Гаврик звонко шмыгнул носом, подозрительно сказал: – Чтой-то вроде махоркой у тебя пахнет? Был кто?
– Кому у меня быть, Гаврик. Это светильник начадил, – быстро возразила Маруся.
«Вот чертовы бабы, – подумал Семен. – Сбрешут и не запнутся. Не хочет про меня говорить, боится, наверно, как бы плохого не подумали».
– Ну, ладно, гляди сюда. Эту записку Тарасу перешлешь. Мы к нему не дойдем, Боженко не велел запаздывать. А это листовки, раздашь связным. От Сергея Ивановича прислали. В общем, недолго сигнала ждать, Марийка. Наши в наступление переходят.
– Ой, Гаврик, скорей бы, сил нету терпеть…
– Протерпим, больше терпели. Ты давай бодрей гляди. Меня вскорости не жди. Ну, все, пошел я. Колька там, небось, ругается. Давай обнимемся, сестра, на прощанье, чтоб свидеться нам живыми и невредимыми…
Маруся всхлипнула, Гаврик сердито сказал:
– Хватит слезы лить, не люблю я этого мокрого дела!
– Поберегись, Гаврик, береженого бог бережет…
Скрипнули старые половицы, потом дверь, в хате стало тихо. Семен не шевелился. Он плохо знал положение на фронтах. Известие о предстоящем наступлении наших войск ошеломило его. «Дурак я, что сегодня не ушел, – с досадой подумал он. – Теперь опять до вечера, а время идет, – все больше злился он на себя. – Не дай бог, не успею, двинут наши – и быть мне в трофеях. Тогда доказывай, что ты не верблюд!»
От такого предположения кровь прилила к голове, зуд пошел по телу. И когда хозяйка вернулась, Семен быстро спустился в хату.
– Вот ты какая, оказывается, – не то с уважением, не то с укором сказал он, подходя к Марусе, сдвигавшей половицу.
Она опустила в подпол мешок с продуктами, распрямилась, лукаво блеснула глазами. Сейчас она казалась иной: бодрой, задорной.
– Душа, говоришь, страхом обросла, а сама партизанишь!
– Насчет страха правду сказала, – усмехнулась Маруся. – А про дела умолчала. Не мои это дела, общие. Это уж так вышло, что при тебе. А я не партизанка. Люди через меня связь держат, надо ж Гаврюшке помочь.
Имя «Гаврюшка» живо напомнило Семену курносого пацана, который вечно клянчил у Маруси деньги на кино. Семен пожал плечами. По себе он еще не замечал, как промелькнули девять лет после его отъезда из Ростова, а тут сразу заметно: был пацан – и уже в партизанах!
– Хороший парень вырос, – похвалилась Маруся. – Перед самой войной ко мне приехал. Сильный, красивый и умница такой…
Семен взял листовку.
– Ну-ка, что тут пишут? Первое советское слово печатное вижу.
Он кинул листовку на стол, зевнул, потянулся, угрюмо бросил:
– Чем они тут помогут? Болтовня одна! Пойду спать. Вечером двинусь…
На чердаке Семен долго шуршал мятой соломой. Он лег на куртку, но солома то под боком, то в ногах колола тело. Он морщился, отыскивал и отбрасывал соломинки, закрывал глаза, но уснуть не мог.
По ночам в лагере у него хватало времени перебирать уцелевшие в памяти события двадцатишестилетней жизни. Когда в вонючей темноте четвертого блока к нему являлись светлые воспоминания о студенческой жизни в Одессе, о ринге, где он добился первых успехов, о друзьях, о Галине, хотелось кричать, выть, биться головой о нары. И он упорно заставлял себя думать только о войне…
Батуми. Эшелон горнострелкового полка. Новороссийск. Четыре дня до нового года. И вдруг приказ, зимнее обмундирование, боезапас. Порт. Боевые корабли. Черные шинели морской пехоты. Холодный пронизывающий ветер на палубе минного тральщика. Куда их везут?
Ночью эскадра вошла в Феодосийскую бухту и внезапно обрушила всю мощь своей артиллерии на гитлеровские форты. Фантастически яркие, как гигантские люстры, осветительные ракеты повисли на парашютах над бухтой, со всех кораблей летели разноцветные трассирующие снаряды.
Семен дрожал от возбуждения и желания прыгнуть в шлюпку, добраться до берега и ринуться в бой на темной набережной, откуда летели на корабли ответные снаряды. Он не испытывал страха. Ожесточенный ночной бой казался ему почему-то захватывающей игрой. Даже разбитая в воде близ тральщика шлюпка, тонущие люди, удар снаряда в башню крейсера, крики раненых не испугали его.
Ему не терпелось увидеть гитлеровцев. Пробегая по набережной к двухэтажному дому, где шла яростная перестрелка, он увидел первого живого врага.
Немец стоял с поднятыми руками и выглядел очень высоким и худым, но лицо у него было молодое, сытое, только до крайности напуганное и оттого бледное. Из-под серо-зеленой шинели виднелось белье, видимо, выскочил в панике и сразу нарвался на наших. Оружия при нем не было, возле ног лежал большой солдатский ранец. Федя Земсков на бегу подхватил ранец, крикнув беззлобно немцу: «Что, фриц, попался! Теперь и мы с трофеями!»
До вечера Семен со своими необстрелянными товарищами много бегал, бестолково стрелял куда-то. Потерь в их роте не было, и его не покидало веселое оживление. Они с удовольствием отведали шпик, эрзац-конфеты и шоколад из немецкого ранца, и Федя кратко выразил общее мнение: «А жратва у фрицев добрая!»
Тем же днем случилось событие, которое до сих пор жалило сердце Семена. Было необычно для декабря тепло. Красноармейцы побросали стеганые телогрейки и шинели и в одних гимнастерках бежали по мощенной булыжником улице. Желто-белые из камня-ракушечника домики карабкались друг за дружкой по склону, словно спеша полюбоваться с гребня горы иссиня-серым шелком моря.
Из переулка вышла группа людей в грязных серых шинелях под конвоем моряка с трофейным автоматом. Это были наши пленные, освобожденные где-то в городе.
В книгах и в кино наши бойцы никогда не сдавались в плен. А эти выглядели такими жалкими, что, поравнявшись с одним из них, Семен презрительно сплюнул: «Шкура трусливая! В плену спасался!»
Небритое темное лицо пленного странно сморщилось, он сбился с ноги, ожег Семена горящими глазами, но сдержался, опустил голову, торопливо догнал своих.
Федор сурово сказал: «Зря ты его! Думаешь, сам он хотел?!»
Переспали они в бетонных ямах в порту. Ночью их засыпало снегом. Семен продрог в шинели и был рад, когда роте приказали очистить западную часть города от автоматчиков. Они с Федей бодро двинулись по улице, параллельной набережной, дошли до перекрестка. Семен замешкался на секунду, и Федя, опередив его, шагнул на мостовую. Хрустнул выстрел, и Федя, будто споткнувшись, упал ничком, подвернув под себя руки. Карабин его с лязгом стукнулся о булыжники, каска откатилась, обнажив русую голову.
Еще не понимая, в чем дело, Семен бросился к товарищу. Тонкий свист пули хлестнул его по ушам, холодок ужаса пробежал по спине. Семен метнулся на тротуар, укрылся за стеной углового дома. Еще две пули просвистели мимо. Семен ошалело смотрел на мертвого друга. Федя был строгим парнем, его придирки раздражали, но, погорячившись, Семен почти всегда признавал правоту товарища. И вот Феди нет. Горечь утраты сжимала сердце. «А ведь я шел первым!» – неожиданно подумал он, и его зазнобило: там, на мостовой, в лужице крови мог лежать и он, Семен.
Игра кончилась, смерть гуляла вокруг.
Потом он почувствовал, что рука его сжимает карабин. И тогда дикая ярость овладела Семеном. Четыре долгих часа, перелезая через заборы, перебегая по крышам, то ползком, то на четвереньках, добирался он до того чердака, откуда немецкий автоматчик держал под обстрелом улицу. Распластавшись, как кошка, крадущаяся по карнизу к воробью, Семен подполз к слуховому окну. Сбоку расстрелял в зловещую дыру всю обойму, потом перезарядил карабин, вскочил на ноги и в упор выпустил еще обойму. Весь дрожа, отер лоб, долго стоял на крыше. Федю он на закорках притащил в порт.
Потом было много боев, но никогда больше Семен не боялся, не испытывал отвратительного утробного страха. Он слепо верил в свою счастливую звезду и гордился бесстрашием. Говорили, что заполнили на него наградной лист. Но не довелось Семену надеть на грудь знак воинской доблести, затерялись следы его в госпитале да в запасном полку. И не искал Семен ничего, впереди много боев лежало, воюй, сержант, награды будут…
А потом злополучный осенний день, когда, отступая, он упал без сознания, раненный в голову и в плечо, на какой-то улице безвестного хутора…
Он так и не узнал, чему обязан был спасением: то ли редкому милосердию нашедших его немцев, то ли помощи товарищей по несчастью. Но, придя в сознание, он не обрадовался жизни, услышав отрывистую немецкую речь. Бывало, чтобы продлить свидания с Галиной, он заранее выучивал новые немецкие фразы, потому что забавно говорить о любви на чужом языке. А тут он содрогнулся от этих квакающих звуков и с болезненной ясностью вспомнил белую улицу Феодосии и горящий взгляд пленного, которого он так безжалостно оскорбил. «Вот оно как бывает!» – с отчаянием подумал он, понимая, что и ему смогут то же сказать и что никогда не избыть ему унизительного чувства вины перед человеком, который, как он теперь, попал в самую страшную беду – в плен…
Засыпая, Семен будто провалился в бездонный колодец. Вынырнув, он сделал вздох – другой. Но не стоячая прозеленевшая вода была вокруг, а изумрудный простор, и от прохладно-ласкового объятия моря перестали зудеть ноги, грудь вбирала вольный морской дух, и новой силой наливалось тело.
Он головой пробивает накатившую солнечно-зеленую стену воды. Волна тащит его назад, на берег, а он не сдается, рвется вперед, встречая еще больший, шипящий пеной вал. Семен счастливо смеется. Ура, Галинка! Это ж открытие! Борьба с волной – превосходная тренировка…
Только почему у той волны эсэсовский шеврон на рукаве? Чьи это глаза на гребне набегающей волны? Они все ближе, ближе. Семен отступает, падает навзничь на камни, длинное лицо коменданта Вальтера склоняется над ним. «Вы меня оставлять, мой учитель? – комендант старательно выговаривает русские слова, его овчарка скалит клыки рядом. – Это нехорошо, очень даже, зеер шлехт… Альма вас любит, она находила. Вы обязан выучить меня русский язык. Я сохранить вам жизнь, абер… Ваш спина должен помнить мой урок. Я тоже учитель, о, да, гутес лерер…»
Комендант удаляется, похлопывая тростью по изжелта-черной спине Альмы. Пронизывает боль в лопатках… Но отчего вдруг стало так душно? Парит, наверно, к дождю… Его охватывает злобная радость. Дождь! Ему нужен дождь! Дождь – это сильнее Альмы. Надо ждать дождя… Вон уже тучи, вон молния, вот загремело…
Семен поднял набрякшие веки, когда второй выстрел раскатился где-то в центре села. Он провел рукой по лицу, отгоняя мух и стирая с липким потом остатки сна. Нагибая голову, прошел в угол. Сквозь щель в старой камышовой крыше улица просматривалась до заворота.
На одном порядке почти все дома уцелели, на другом – словно гигантский вихрь сорвал соломенные брыли с грязно-белых саманушек. Подорожники и молочаи сбочь проезжей части улицы пропылились. Могучая верба устало склонилась к обвалившемуся срубу колодца. А дальше – пробитый снарядом голубой купол церкви посреди грубой пестрядины соломенных, камышовых, тесовых крыш. И нигде ни души, точно никого не радует погожий денек.
Сон в пыльной духоте чердака не освежил Семена. К горлу снова подступала тошнота, хотелось есть. Он оглянулся и заметил возле люка глиняную миску. Борщ был постный и уже простыл, но в нем плавал кусок свинины из немецких консервов. Сидя на куче старой макухи и доедая обед, Семен услышал, как Маруся ввела в хату плачущую девочку.
– Мы с Клавкой иглались, – шепелявила она сквозь слезы. – А немец – паф-паф-паф. Клавка залевела и домой. И я домой побежала…
Маруся загремела ухватом, собираясь кормить девочку. Семен облизал опять пересохшие губы, подумав, что съел бы еще с полчугуна борща. В дверь сильно забарабанили, и в хату влетел Васька.
– Ты где ж это, бродяга, хвост завил с утра? Я тебе дам…
– Мамка! – всхлипнул Васька. – Мамка, дядю Гаврика схватили!
Семен распластался в пыли, припал к щели. Некоторое время внизу стояла нехорошая тишина. Тяжко скрипнула табуретка.
– Ты что мелешь, сынок? – чужим, сдавленным голосом спросила Маруся.
– Правда, мамка, я сам видел, – захлебывался мальчик. – Душегубка с Князевки до комендатуры подъехала. Мы с пацанами у пожарки заховались. Открывают сзади дверцу, выходит один, руки за спиной завязаны. Полицаев двое стояло. А он с лестницы ступил, одного полицая ногой как вдарит вот сюда! Потом другого – и тикать. Полицай раз выстрелил, другой – и свалил его. Насмерть убил. Второго выводят, а то ж дядя Гаврик! Мамка, он весь побитый, лицо в крови. А Гнедюк-полицай говорит: «Зараз созовем все село, пускай опознают, кто он есть. От тогда мы ему пропишем». Ну, я и побежал… Мамка, дядю Гаврика не повесят, как того партизана?
Маруся не вскрикнула, не заплакала, только сказала:
– Ох, вот она, беда неминучая!
Она уложила девочку на печь и долго шепталась с сыном. Семен не разобрал, о чем.
– Понял, сынок? – открывая дверь, спросила Маруся. – Гляди ж, никому не попадайся, иначе смерть и тебе, и нам с Лидочкой. А ежели кто пристанет, то разжуй бумажку и глотай. В ней тайна большая…
Семен представил себе положение Гаврика, и у него вчуже заныла спина. «Хана теперь Гаврюшке, – сказал он себе. – Повесят гады, как пить дать повесят!» Он отогнал непрошеную мысль, что хорошо бы выручить парня.
Чья-то палка застучала в окно.
– Эй, хто там в хате? Зараз на площу! Чуете?
– Чую, дядько, чую! Зараз иду! – крикнула Маруся. – Лидочка, умница, полежи тут, пока мамка придет. Ой, правду Васька сказал. Господи, что ж будет? Неужто признают его?
Семен похолодел. Если Гаврика опознают, тогда и Марусе конец. И в хату сразу ж нагрянут! Он надел куртку, подпоясался, сунул за ремень плоский немецкий штык и с парабеллумом в руке долго глядел на дорогу, раздумывая: пробиваться, если придут, через крышу или спускаться в хату и там отстреливаться.
Время будто застыло. Солнце садилось, но было еще светло. С юга наносило сизую, с алым от зари подбоем тучу. Сильный ветер трепал подорожники, песчаные вихорьки метались по улице. «Влипну я теперь, – подумал Семен, не зная, что предпринять. – Хоть бы стемнело скорее, а сейчас куда ж соваться!»
Голосок девочки слабо звенел на печи. Семен вернулся к люку, глянул в щель. Девочка вертела ручкой самодельной мельницы-крупорушки и разговаривала с куклой, сделанной из щетки для побелки:
– А ты стой, Нинка, а то побью! Смотли, пока я молоть буду…
Звякнула щеколда. Задыхаясь от быстрой ходьбы, Маруся накинула крючок.
– Боже ж мой! Боже ж мой, какие люди! Ведь знают его, многие ж видели. И никто ж ни слова!
Девочка с радостным визгом бросилась к ней, но Семен уже не прислушивался. Он прислонился к борову печи и закрыл глаза. Кажется, пронесло! Он не боялся умереть, но глупо впороться тут, в мышеловке, не заплатив долга крови, – это страшнее смерти! Молочный зигзаг молнии ослепил его, оглушающе грохнул взрыв грома. Градом горошин застучал по крыше налетевший ливень. Холодная струйка пролилась Семену за ворот, он поежился, отодвинулся, отыскивая защищенное от дождя место. Ветер насквозь продувал темный чердак, сыпал вокруг брызги. Семен присел над люком. Девочка ровно сопела на печи. «Пора двигать», – решил он, но в монотонный шум дождя вплелся стук в дверь.
– Ты, сынок? – спросила Маруся в сенях. – Живой?
– А что мне сделается? – возбужденно засмеялся мальчик, гордый выполненным поручением. – Я и от дождя убег, вот чуть-чуть намочило. Все, мамка, сделал, как велела. Тетка Параска…
– Тише ты, окаянный, – зажала ему рот Маруся. – Девчонка услышит, ляпнет где ни то… Ну, говори…
Они пошептались, потом Васька опять громко сказал:
– Ой, мамка, я есть хочу, аж в животе бурчит!
– Ну, спасибо тебе, сынок, – устало сказала Маруся. – Молодцом ты у меня растешь. Батько порадуется на тебя. Давай присветим, я тебе есть подам. Да не чиркай по-пустому, бензин кончится, где брать!
– А мы, мамка, бензин из немецких машин в комендатуре с ребятами берем, – хвастливо сказал Васька, чиркая зажигалкой. – Дырочку в баке пробьем, котелок подставим, он и течет…
– Ты что говоришь, а? – ужаснулась Маруся. – Кто тебя посылал туда? – должно быть, она схватила Ваську за ухо, потому что он взвизгнул и захныкал. – Уши оторву, если сунешься еще! За литр бензина застрелят, как собаку! Садись, борща с мясом поешь… – Спустя минуту она вдруг заплакала, запричитала по-бабьи: – Господи, тут за вас вся душа изболелась, а теперь Гаврик попал. Что ему думается сейчас в том сарае? Ой, горе мне, горе! Один у меня на всем свете родной, вырос человеком, – и вот горе…
– Мамка, а дядя Гаврик в каком сарае, в пожарном? – спросил Васька, перестав стучать ложкой.
– А где ж еще! Мы ж стояли все, пока кинули его туда. Гнедюк и караулит его. А завтра…
Семен открыл люк и спустил ноги. Решение созрело внезапно. Васька попятился от бородатого мужчины, у которого за поясом торчал штык. Маруся прижала к себе сына, укоризненно глянула на Семена. Но он притянул Ваську и, ласково погладив по стриженой в кружок голове, спросил:
– Лом у вас есть, Василек?
Мальчик оглянулся на мать, но, видя, что ее не пугает незнакомый дядька, осмелел и отрицательно помотал головой.
– Ну, железяку потолще поищи.
– Железяка есть, – сказал Васька. – От старой тачки ось толстющая, принести? – и метнулся в сени.
– Сына доверишь мне, Маруся?
Женщина вдруг вспыхнула.
– Сеня, не дай бог… – растерянно сказала она.
– То видно будет, – сурово сказал Семен. – Один я не найду.
Он проверил обойму в пистолете, поправил штык за поясом. Васька, пыхтя, внес ржавую тележную ось.
– Такая пойдет, дядя? А зачем вам?
– Надо, – сказал Семен. – Ну, Василек, до пожарного сарая сумеешь меня проводить?
Мальчик просиял от догадки.
– Доведу, дядя, мы задами пройдем, а на площади я вас по тот бок сарая выведу. Идемте скорее, – и он доверчиво схватил Семена за руку, потянул его к двери.
Маруся накинула на сына пиджачок, склонилась над ним.
– Сыночек, ты ж слушайся дядю! Ой, будьте ж осторожны, осиротею я вовсе…
– Помолчи! – оборвал ее Семен. – Василька сразу верну. Ну, прощай, Маруся, не поминай лихом…
Семен и Васька вымокли до нитки, пока добрались до бывшего пожарного сарая, превращенного фельдкомендантом в тюрьму. Выждав минут десять, нужных мальчику на обратный путь, Семен прислонил к стене железяку и выглянул из-за угла. Он так бы и не увидел ничего в косой стене дождя, но в это время в пузыристых лужах десятками голубых стрел изломалась молния, и Семен разглядел под карнизом сарая мокрый нахохлившийся плащ с капюшоном.
Затаив дыхание, Семен подобрался на расстояние прыжка. Остальное было делом секунды. Полицейский со штыком в спине хрипло вздохнул, качнулся и, повинуясь обхватившим его рукам, безжизненно опустился на мокрую землю…
Спустя несколько минут мимо трупа полицейского прокрались в обнимку две фигуры. Они обогнули сарай и исчезли в переулке, выходившем на юго-восточную окраину села.
А над Марфовкой во всю силу свирепствовала буйная августовская гроза…
Оксана Ивановна, громыхая ведрами, поправила на плечах коромысло и побрела к колонке на углу Садовой и Артемовской. Тут всегда бывала очередь, потому что струйка из крана еле сочилась. Гитлеровская комендатура города Энска строжайше запрещала всякие сборища, но вода была делом житейским, мало ли ее уходит по домашности, и комендантские патрули не обращали внимания на старух и стариков у колонки.
Обычно, занимая очередь, Оксана Ивановна вязала в тени палисадника, не без удовольствия прислушиваясь к разговорам вокруг. Она кормилась спицами. Распускала шерстяное старье на нитки, вывязывала носки и варежки, при случае тут же продавала свои изделия, могла сторговать побитый молью джемпер или шарф.
Но вчера Федоровна, заворачивая к своему дому, ехидно спросила, откуда, мол, Галя приехала. У Оксаны Ивановны ноги подкосились; не поднимая глаз, пролепетала что-то и заспешила домой, расплескивая драгоценную воду. И нынче, полагая, что уже всем в городе известен ее позор, шла к колонке, низко склонив седую голову.
Серая змея разнокалиберных ведер уткнулась головой в колонку, около которой не затихала перебранка. Владельцы дальних ведер подпирали спинами покривившиеся палисадники по обеим сторонам улицы. Двое мальчишек на дороге играли в ножички. Старуха в засаленном халате торговалась с толстой рябой теткой, трясла головой, стараясь всучить ей расшитый петухами рушник.
Пристроив ведро к хвосту змеи, Оксана Ивановна отступила к палисаднику. Она не отрывала глаз от земли, но все же ей показалось, что кое-кто из знакомых нарочно отвернулся. «Ой, стыдоба моя, здоровкаться люди брезгуют!» – подумала она, усаживаясь на донышко второго ведра.
– Слыхали новость? – клонясь к ней, прошамкал старичок с венчиком зеленовато-седого пуха на голове. – Вчера на Гоголевской одна женщина двух офицеров немецких отравила, да…
– И как же? – обрадовалась Оксана Ивановна, что и без нее есть у людей о чем посудачить.
Старичок пожевал беззубым ртом, пригладил мох на голове.
– Сказывали, она с дочкой-малолеткой тоже отравилась, да…
– Царство ей небесное и малюточке ее! – скорбно прикрыла глаза прямая, как жердь, темноликая старуха в низко повязанном черном платке и осенила себя мелкими крестиками. – Двух иродов извела, много грехов ей господь простит!
– А еще сказывали, – старичок опасливо повертел головой по сторонам, зашептал: – Город Орел наши взяли, да…
Оксана Ивановна никогда не выезжала за пределы Энска и не знала, где находится город Орел. Но известие было утешительное. За Орлом могла прийти очередь Энска.
Словоохотливый старичок рассказал еще, что на базаре полицаи били двух женщин, допытываясь, где взяли для торговли немецкие эрзац-конфеты. Потом он зашелся кашлем; отдышавшись, пожаловался на боль в спине.
– Пиявочек поставить, вот бы славно, да… – вздохнул он. – Есть у одной, дорого просит – стакан соли, да… Меня и банки облегчали, так в доме ни одной нет, и спирту нет, да…
Оксана Ивановна растолковала старичку, как вместо банок поставить граненые стаканы, а вместо спирта жечь в них бумажные жгуты. Потом они передвинули свои ведра, а когда возвратились к палисаднику, из калитки углового дома вышагал, поблескивая сапогами, немецкий офицер и свернул на Артемовскую. А в калитке появились две женщины.
Одна в шелковом заграничном платье с цветастой каймой встала, подбоченясь, круглолицая, безбровая, с красным пятном вывернутых губ. Другая была хозяйка дома Ефросинья Даниловна Савченко, по-уличному, Фроська. Темноволосая, с небольшой головой и белой красивой шеей, она скрестила руки на груди и недобро оглядела людей, заполнивших улицу.
Муж этой молодой бездетной женщины до войны работал техником коммунального отдела. Поговаривали, что огромный, в шесть окон дом он построил не очень честно.
С появлением немцев Фроськин дом приобрел шумную известность. Фроська не только сама принимала немецких офицеров. По утрам от нее уходили такие же беспутные бабенки с опухшими от пьянки, помятыми лицами.
Оксана Ивановна люто ненавидела и не упускала случая уязвить Фроську. Но сейчас ей было не до того. Она отвернулась к палисаднику, но поздно. Фроська шла прямо к ней.
– Тьфу, блудница вавилонская! – сказала темноликая старуха и, решив, что это неубедительно, добавила: – Стерьва поганая!
Старичок заерзал, тихо прошамкал:
– Известно, овчарка немецкая!
Фроська презрительно цыкнула на него:
– Ты еще слюни распустил, мухомор плешивый! Двину раз – и трухой рассыплешься!
Боясь скандала, старичок втянул головку в сухонькие плечи. Привлеченные наглым Фроськиным тоном, люди придвинулись ближе. Фроська заглянула в лицо Оксане Ивановне и умильно сложила губы бантиком:
– Доброго вам здоровьичка, Оксана Ивановна!
Старуха прижалась пылающим лицом к заборчику.
Фроська хищно оскалила мелкие белые зубы.
– Да вы не прячьтесь, Оксана Ивановна, я не злопамятная, не укушу, – сказала она. – Теперь поняли, кто прав? Сегодня жив человек, а завтра – нет его. Война все спишет. Видала я Галю, гладкая такая, нарядная, чемоданы шикарные. Привет ей от меня, выберу времечко, наведаю, как же…
В иное время за подобные речи кто-нибудь из толпы матерно обругал бы Фроську. Но теперь любопытство и неприязнь людей обратились на Оксану Ивановну. Фроська поправила пышную прическу, складки на платье, торжествующе заговорила:
– Ваша Галя понимает свою выгоду. Она где ж, в учреждениях германской армии служит или в гестапо? – и, не дождавшись ответа, самоуверенно сделала вывод: – Скорее в гестапо, там лучше платят. Теперь и вы заживете, Оксана Ивановна. Заходите вечерком с Галей, отпразднуем ее приезд…
Ничего более унизительного Фроська не смогла бы придумать. Оксана Ивановна вскочила и разъяренно впилась ногтями в смуглые Фроськины щеки. Толпа в изумлении подалась назад. Один лишь старичок, расхрабрившись, подбадривал:
– Рви ее, овчарку, рви, не жалей!
Фроська взвизгнула от боли и от страха за свое лицо, оттолкнула старуху. Но Оксана Ивановна вцепилась в темные Фроськины локоны и безжалостно дергала их, говоря:
– Несчастью моему обрадовалась, паскуда! Над старухой измываешься! Думаешь, я Гальке своей прощу? Всех вас на площади перевешать надо заместо людей наших! Ну, дождетесь еще своего часа, дождетесь, поганки!
Она брезгливо обтерла руки о передник, взяла ведро и двинулась за вторым ведром прямо на людей. Толпа расступилась, люди смехом и восклицаниями провожали ее.
– Отделала бабка шкуру этой гниде! Нехай помнит! А то расквохталась тут, на старика ругалась!
– Вишь, дочка у ей с немцами снюхалась!
– Бить их, хлюстанок, надоть, жиреют тут на нашей шее!
– А то, у Фроськи добра, вон, полон дом!
Симпатии толпы были всецело на стороне Оксаны Ивановны, но она ничего не слышала. Она думала, что скажет сейчас Галине. Кто-то услужливо подхватил ее ведро, протиснулся к колонке, сказал:
– А ну налейте, у бабки вон несчастье, слыхали!
Фроська, подняв кулаки, с угрозами бросилась за старухой. Но толпа сомкнулась перед ней. Фроська бессильно опустила кулаки.
В домике Оксаны Ивановны было две комнаты и кухня. Большую, с окнами на улицу, занимал немецкий лейтенант Павлюк. Когда приехала Галина, старуха уступила дочери маленькую комнатку с окнами во двор и в садик и переселилась в кухню. Они могли бы устроиться вместе, но близость дочери угнетала Оксану Ивановну, да и Галина прозрачно намекнула, что ей одной удобнее.
В коридорчике Оксана Ивановна помедлила у дверей Галиной комнаты. «Так и есть, опять клятый Павлюк там», – подумала она и что было силы хлопнула кухонной дверью.
Галина раздраженно бросила на колени старый альбом с фотографиями киноактрис, когда на круглом столике жалобно зазвенели вазы с печеньем и сахаром.
– Не мелькайте перед глазами, Иван Трофимыч! Садитесь! Мама пришла, сейчас будем кофе пить…
Лейтенант Павлюк, плечистый, краснолицый, замер с сигаретой перед молодой женщиной. Хороши были ее светло-пепельные волосы в тугом венке кос и в завитках, небрежно спадавших на чистый нежный лоб. Хороши были ее горячие, темно-карие глаза в пушистых ресницах. Она держала в пальцах потухшую папироску и раскачивалась в кресле-качалке.
Павлюк выкинул окурок в раскрытое окно, взял с туалетного столика плюшевого трехногого медвежонка.
– Зачем этот потрепанный зверь? – спросил он, хмуро повертев игрушку. – Не люблю хлама прошлого! – и он размахнулся, чтобы выбросить медвежонка в окно.
– Не смейте! – запретила Галина, спрыгивая с качалки; она прижала игрушку к груди. – Это мой друг детства – маленький Мишутка! Вы помните, Иван Трофимыч, сказку Толстого «Три медведя»? – Галина нараспев заговорила: – «Один медведь был отец, звали его Михайло Иваныч. Он был большой и лохматый. Другой была медведица. Она была поменьше и звали ее Настасья Петровна. Третий был маленький медвежонок и звали его Мишутка…» Вам смешно? Вы не любите своего детства?
– Трехногий талисман! – ухмыльнулся Павлюк.
– А у меня и счастье искалеченное, как этот Мишутка! – с вызовом сказала Галина, поглаживая вытертый плюш игрушки; отворив дверь, громко крикнула: – Мама, будь добренькой, принеси нам кофе! – и, возвращаясь в кресло, нетерпеливо протянула: – Вы намерены развлекать меня, Иван Трофимыч? С вами умрешь со скуки!
Павлюк придвинул стул к креслу, сел и словно нечаянно накрыл рукой колено женщины.
– Вы несправедливы ко мне, Галина Григорьевна, – вкрадчиво сказал он. – Вы даже не успели осмотреться. Походите по городу…
– Ах, боже мой! – капризно перебила его Галина. – Ну что я буду осматривать в этом городишке, где я прожила семнадцать лет? Уж не к знакомым ли мне ходить, по-вашему? Тут ни одного образованного человека не найдешь! Да еще нос воротят!
Резкие складки залегли в углах чувственного рта Павлюка.
– С-скоты! – слегка заикаясь, проговорил он. – Они сторонятся нас, как зачумленных… Я бы их за это! – и он стиснул большой волосатый кулак.
Галина равнодушно скользнула по нему взглядом.
– Простить себе не могу, что не поехала с шефом в Берлин. Детские выдумки: маму захотелось повидать. Ха-ха-ха! Святая наивность! Вы думаете, она мне обрадовалась?
Легкая на помине Оксана Ивановна без стука отворила дверь и внесла две алюминиевые кружки.
– Фу, мама! Ну, где это видано, чтоб кофе в кружках подавали?
– Не наготовили еще стаканьев на вас, господ! – угрюмо сверкнула старуха такими же горячими, как у дочери, глазами и вышла.
– Ехидная у вас мамаша! Давно у меня руки на нее чешутся!
– Что вы, что вы, Иван Трофимыч! – заступилась Галина. – Она добрая, просто недостаток воспитания. У старых людей всегда причуды… – Она повела рукой в сторону стола. – Пейте, Иван Трофимыч, с печеньем, это одесское… – Потерев лоб, задумчиво сказала: – Шеф вернется в Одессу через три недели. Без него не стоит туда ехать. А тут я за два дня истосковалась… Ах, Одесса, Одесса, там я не знала, что такое скука!
– Не печальтесь, Галочка, что-нибудь придумаем. Я попрошу у оберста разрешение не дежурить по ночам.
– А он позволит?
– Постараюсь…
Галина пытливо смотрела на офицера. Павлюк неопределенно пожал плечами, говорить о своих сомнениях он не хотел. Но женщина заметила его неуверенность.
– Иван Трофимыч, миленький, вы постарайтесь, ладно? Вдвоем с вами мы можем и погулять, и сходить куда-нибудь!
– Ходить тут особенно некуда, Галочка. Одно кино паршивое да борд… – он поперхнулся на этом слове и поправился: – Ресторан офицерский. Впрочем, и дома можно отлично время провести. Устроим завтра пирушку, я винца прихвачу с собой.
– Дома скучно, – заупрямилась Галина. – Лучше в ресторан. Веселиться так веселиться.
– Но там… пьяные. Приставать будут…
Женщина удивленно сдвинула брови.
– А вы на что? Я полагаюсь на вашу защиту. Будем пить и веселиться. Помните? – Она запела: – «Вино, вино, вино, вино, оно на радость нам дано…» А с собой можете принести, только не берите кислого. Коньяк и что-нибудь сладкое, полусухое…
Павлюк восхищенно щелкнул пальцами, очарованный Галиной. Он снял со стены гитару, взял несколько аккордов и запел:
– «Осень, прозрачное утро…»
Галина похвалила его голос. Павлюк зажал струны.
– Когда-то, Галочка, я был душой общества…
– Да? Откуда же этот мундир? Расскажите, я люблю романтику.
Павлюк махнул рукой. Его прошлое вряд ли показалось бы Галине романтичным, да и вообще воспоминания ни к чему.
– Эх, Галочка, черт вас дернул связаться с тем эсэсовцем! Я бы с радостью женился на такой красавице и умнице, как вы. Ведь у вашего Гортнера, бьюсь об заклад, в Берлине законная фрау и киндер. После войны он скажет ауфвидерзеен – и тю-тю, точка, пункт! Надо ж понимать! Полакомиться русскими девочками – о да, зер гут! Но портить карьеру ради славянки? Ни боже мой!
– Фи, Иван Трофимыч, что за выражения! – поморщилась Галина. – Пейте лучше кофе, а то остынет.
Павлюк галантно поклонился, взял кружку, сделал громадный глоток, потом, спохватившись, начал пить маленькими глотками, съел пару печений. Галина говорила тихо, словно убеждая себя:
– Мой шеф не может обойтись без меня, он пойдет на любые жертвы. Когда в Одессу вошли немецкие войска, я долго искала прочную опору. Это счастье – встреча с Гортнером. За его спиной я стала спокойной. В наше смутное время надо ценить обеспеченную жизнь. Я только боюсь, шеф может не удержаться в тылу. Говорят, на фронте дела неважные.
Павлюк сделал непроницаемое лицо.
– Бабские пересуды! Армии центрального фронта планомерно выравнивают позиции. Не советую вам, Галина Григорьевна, повторять вздорные слухи. Это к добру не приведет!
– Оставьте, Иван Трофимыч, этот тон, – с досадой сказала Галина. – Теперь все знают цену слухам. Не считайте меня такой простушкой… – Она вздохнула и добавила: – Расстаться с Вилли было бы ужасно! Сколько вещей он мне подарил! Я не заработала бы столько за всю жизнь…
«Еще бы! Проклятые эсэсовцы из-под земли достанут что угодно, с мертвых сдерут!» – злобно подумал Павлюк, а вслух сказал:
– Не беспокойтесь, Галочка, лейтенант Павлюк умеет быть щедрым.
– Пока я этого не вижу, – лукаво сказала Галина, – и безумно скучаю. На что только не способна женщина от скуки!
В парадную дверь сильно застучали. Послышался фальцет немецкого солдата и громкий голос Оксаны Ивановны.
– Во ист герр лейтенант?
– Тута твой собачий лейтенант!
Павлюк поспешно вышел и спустя минуту хмуро сказал:
– Вам придется извинить меня, Галочка. Срочно вызывают…
– Ой, не прогадайте, Иван Трофимыч. Вы не один офицер в городе, а я не люблю одиночества.
Павлюк виновато обдернул мундир, развел руками.
– Служба, Галина Григорьевна, служба требует…
Оксана Ивановна всегда жила душа в душу с дочерью. Овдовев, когда Галя училась еще в шестом классе, Оксана Ивановна не пала духом. Простая, полуграмотная женщина, всю жизнь работавшая прачкой в больнице, она поощряла увлечение дочери музыкой и немецким языком, брала у людей белье в стирку, чтобы платить в музыкальную школу и старой немке. И частенько говорила: «Крылья человеку нужны, доченька, с крыльями человек поднимается, широко видит. А я вот, бескрылая, окромя корыта, так-таки ничего и не видела».
Думая о матери, Галина тихонько покачивалась в кресле. В доме многие вещи исчезли, но в ее комнате все сохранилось. Тахта, покрытая ковриком, на котором знаком каждый узор, трюмо, резной гардероб. Галина взяла с колен медвежонка, зашептала ему, как живому:
– Мишутка мой! Как это мама уберегла тебя? А ногу мы тебе так и не пришили. Ты помнишь, как гнался за нами страшный дядька – завхоз парка? Это было так давно, целая вечность прошла! А на заборе была ужасная колючая проволока! Но он нас не догнал! Только твоя лапка и подол моего нового платья достались ему! – она вздохнула, качая головой. – А теперь дом вроде не мой! Так ли я приезжала из института? Ах, мама, мама, если бы ты знала, как несладко твоей Гальке-озорнице!
Едва дождавшись ухода Павлюка, Оксана Ивановна распахнула дверь, шагнула в комнату. Галина в сердечном порыве вся потянулась к ней:
– Мамочка!
Старуха растерянно остановилась. Она несла к дочери утреннюю злобу, она хотела выставить из дому эту ставшую ей чужой женщину. Но глаза Галины, ее протянутые руки молили о прощении, и старуха забыла приготовленные слова. Ведь это была ее Галька, ее кровиночка, единственное утешение ее одинокой старости.
– О господи Исусе, за что мне наказанье? – промолвила она. – У всех дети повырастали людьми, а у меня… Я ли тебя не жалела, не кохала! – Она сделала шаг к дочери, заговорила просительно: – Ты глянь, доченька, люди-то с голоду пухнут. Третьево дни Степановна Сережку, твоего крестника, схоронила. На площади виселица и двух дней не пустует. А ты?
Галина устало откинулась на спинку кресла. Она прочитала в глазах матери последнюю надежду. Больно разочаровывать любимого человека!
Оксана Ивановна приблизилась к Галине, взяла рукой за подбородок, всматриваясь в глубину ее глаз, словно желая проникнуть в душу дочери, когда-то близкую, ясную, а ныне загадочно-темную.
– Послухай меня, доченька… Чего было, того не воротишь. Ну, хоть зараз будь, как люди! И не езди ты больше в ту клятую Одессу, одумайся. Время пройдет, загоится все. Пожалей меня, доченька, ты ж озорная да славная была…
Галина прижалась к материнской груди. Как покойно, как уютно было ей всегда с мамой, и какой зыбкой, рискованной, ненадежной стала ее жизнь! Не отнимая лица от маминой кофточки, глухо сказала:
– Оставьте, мама, ведь говорили уже… И так тошно!
Как от прокаженной, отпрянула Оксана Ивановна от дочери, схватила альбом с подоконника, с силой швырнула в угол. Две фотографии вылетели, перевернулись, упали на пол. Старуха плюнула на портреты артисток. Вот кому Галька подражала! А ей-то, старой дуре, и невдомек! Выходила лиходейку! Тошно ей, что мать говорит! Взять бы скалку да перетянуть, чтоб аж завыла! Да минуло то время…
Галина поднялась с кресла, отчужденно, холодно посмотрела на мать, на альбом, на часы.
– Говорите, мама, что надо, только покороче, а то мне некогда. Может, денег?
Старуха грозно вскинула руки.
– Так и есть, потаскушка немецкая! Как приехала, я враз обмерла! Батюшки, думаю, да откуда такое богатство у нее! Люди кровь проливают, с катами[2] воюют, а она барахлом прельстилась! Напромышляла, значит…
Открыв шкаф, Галина достала платье, нехотя промолвила:
– Зачем вы, мама, слова базарные употребляете…
– Так ступай зараз к Фроське Савченковой! Энта блудня уж пронюхала про тебя, на вечер кликала. Сродственницей ей будешь, Павлюк вперед тебя все до нее бегал…
Как хлещут мамины слова! Ну что ж, она предвидела это. И противопоставить справедливому гневу матери можно только холодное спокойствие.
– Вы поменьше с соседками говорите, – подкрашивая губы, сказала Галина. – Вам покойнее будет и мне.
Немея от бессилия, старуха вытянула руку к двери:
– Ну, Галька, остатнее мое слово: уезжай отселе куды хошь! Проходу мне от людей нет!
Галина продолжала собираться, будто и не слышала. Взяла сумочку, деловито спросила:
– А что, мама, доктор Рябинин не эвакуировался? Там же, на Морской, живет?
Имя Рябинина воскресило перед Оксаной Ивановной тихую довоенную жизнь. Ей ли не знать Александра Тихоновича! Лет двадцать проработали они в одной больнице. Вспомнилось, как пришла вместе со всеми на последнее открытое партийное собрание. В больнице был уже госпиталь, все коридоры были забиты ранеными, на собрании шептались об эвакуации. А под конец принимали троих в партию. Среди них был и Рябинин. Оксана Ивановна тоже подняла руку и тут же смущенно опустила, заметив, что голосуют только партийцы.
Незваная слеза выкатилась у старухи, будто сызнова прощалась она с тем минувшим и бесконечно родным временем. Она покосилась, не заметила ли дочь ее слабость, и вновь забушевала:
– Холуй он немецкий, а не врач! Ему партейную книжку дали, а он в бургомистры вылез! Люди плюют на него, а тебе надо!
– Эх, мама, до чего ж вы невыдержанный человек, – предостерегла Галина. – Время опасное, люди давно языки прикусили, а вы все на рожон лезете! Так и в гестапо недолго попасть. Лейтенант говорил, на вас уже заметка есть.
– Ты меня своей гестапой не пугай! Придут наши, посмотрим, что ты запоешь! И что тебе Семен скажет!
Это было слишком, хладнокровие оставило Галину. Сузив вспыхнувшие глаза, она резко бросила:
– А что мне Семен?! Не трогайте вы меня, мама!
Оксана Ивановна сплюнула на пол перед дочерью и раздельно, как проклятье, произнесла:
– Сучка бешеная тебе мать, а не я! Сгинь, провались – и слезинки не выроню!
Галина никогда не была суеверной, но материнское проклятье испугало ее. Она умоляюще схватила мать за руку:
– Не надо, мама… Прошу вас, не надо!
Отбросив ее руку, Оксана Ивановна сказала твердо, каменно:
– Иди, куда собралась. Нет у меня с тобой разговора!
– Ну и не надо! – крикнула Галина и вышла из комнаты.
Старуха без сил опустилась на стул.
Время с десяти до двенадцати полковник фон Крейц посвящал психоанализу. Он славился тонким пониманием человеческой психики и неустанно внушал своим ближайшим сотрудникам, что разведывательная работа немыслима без психологической подготовки.
В этот термин он вкладывал, во-первых, знание духа войск противника в целом и особенностей биографии и характера тех конкретных лиц, которые становились ближайшими объектами его деятельности; во-вторых, тщательное изучение собственных резидентов и агентов, в подборе которых полковник был щепетилен в разумных пределах. Третий принцип полковник благоразумно держал про себя, хотя пристрастие к психологии отнюдь не мешало его истинному патриотизму. Он был преданным сыном фатерланда и из своих пятидесяти двух лет тридцать пять отдал служению германской разведке.
Было лишь одно обстоятельство, которое омрачало жизнь полковника. В его возрасте, с его заслугами перед фатерландом фон Крейцу давно полагался генеральский чин и соответствующий пост. Быть начальником абвера войсковой группы где-то на юге России – это унизительное положение.
Полковник не мог простить себе минутной неосторожности. В апреле сорок первого года его ждало высокое назначение. Как одного из ведущих специалистов по русским войскам, его вызвали в ставку фюрера. И тут он забылся. Он слишком хорошо изучил эту проклятую страну, он был обязан предупредить о смертельной опасности преждевременного вторжения на Восток. Да, в ту злосчастную минуту он нарушил третий принцип: сообразовывать свое поведение с политической конъюнктурой.
На следующий день после аудиенции один из адъютантов обронил по его адресу словцо «Кассандра». Фон Крейц дрогнул, вспомнив уроки древнегреческой мифологии. Вещую дочь троянского царя Приама звали Кассандрой, и ее Аполлон обрек на печальную участь: никто не верил ее пророчествам, хотя все, что она предвещала, сбывалось.
Фон Крейц не получил обещанного назначения. Ему предоставили возможность лично действовать на Восточном фронте, дабы его предсказание не сбылось.
Разумеется, всему виной эти люди в Берлине. Там меньше всего ценят заслуги; связи – вот что главное. Будь у него надежный покровитель, все могло бы уладиться. Конечно, он никому и ничем не выдавал своей обиды, делая все, что было в его силах, для победы германской армии. И не его вина, что положение на Восточном фронте становится угрожающим.
Полковник сидел за массивным письменным столом с несколькими телефонами. Он включил поблескивавший лаком радиоприемник. Шкала засветилась. Полковник медленно вращал ручку. Разноязыкие голоса сменялись музыкой, врывался свист морзянки, гремел марш, потом зеленый зрачок индикатора задрожал и успокоился: ровный гул мощной станции наполнил комнату. И сочный баритон диктора произнес:
– Внимание, говорит Москва. Передаем последние известия. Оперативная сводка Советского информбюро. Наши войска на Брянском направлении в течение седьмого августа продолжали успешно развивать наступление и, продвинувшись вперед от восьми до пятнадцати километров, заняли свыше ста тридцати населенных пунктов, в том числе город Жиздру. Захвачено…
Полковник выключил приемник. Карта висела на стене, но он и без нее представлял гигантскую извилистую дугу Восточного фронта. На севере дуга начиналась у берегов Белого моря, на юге упиралась в Приазовье, где находился он, фон Крейц. Концы дуги оставались на месте, но в центре она все больше прогибалась на запад. Операция под Курском стоила огромных жертв. Если бы она кое-кого образумила…
Он взял со стола свежие газеты. Владея русским, английским и французским языками, он в часы психоанализа сопоставлял сообщения прессы и радио с данными секретной информации. Так получались объективные выводы о политической ситуации, без которых психология самого полковника не приобретала нужной для работы острой ясности.
Он просмотрел «Фелькишер беобахтер» и «Берлинер берзенцайтунг». Здесь было все то же. Лондонская «Таймс» попадала в его руки с большим опозданием и не без трудностей. Он пробежал глазами заголовки. Одно место из выступления лорда Страболджи привлекло его: «Предположим, что русские одержат верх и вытеснят фашистские орды с родной земли без какой-либо серьезной помощи со стороны союзников России. Кто будет решать при заключении последующего договора? Чей голос будет преобладать за столом совета? Если быть грубым реалистом, то почему, собственно, русские после их страшных потерь и страданий должны вообще считаться с англо-американским миром?»
Опасения английского лорда весьма прозрачны. Очевидно, на Западе победа русских не вызывает сомнений, они уже боятся лишиться добычи при дележе! Пожалуй, для таких конечных выводов еще мало оснований. Военное счастье переменчиво. Один старый сослуживец намекал фон Крейцу об исследованиях в области нового сверхмощного оружия, способного радикально изменить ход военных операций. И все же… Кто знает, что окажется лучшим. Единственное, что при всех превратностях судьбы было для полковника абсолютно необходимым, – это генеральские погоны.
Размышления фон Крейца приняли трезво практическое направление. Он встал из-за стола, подошел к карте. При отступлении по всему фронту успех обороны здесь, на юге, был бы прекрасным доказательством его неусыпных трудов. Если только этот барон фон Хлюзе выполнит свое обещание. Полковник терпеть не мог адъютанта командующего укрепрайоном, но от дяди барона в ставке фюрера зависели погоны фон Крейца.
Полковника смущало отсутствие известий от самого важного резидента. Положение Макса Петерса в штабе противника было прочным, но активность русской контрразведки за последнее время усилилась. В эти летние месяцы полковник потерял четырех опытных агентов. Вот почему он затребовал из Берлина и сам пополнял досье майора Ефременко. Один пункт в биографии начальника контрразведки противостоящей советской армии особенно не нравился фон Крейцу. По образованию Ефременко был радиоинженером и только с финской войны служил в контрразведке. Зная психологию, фон Крейц предполагал, что у русского контрразведчика сохранилась любовь к технике связи.
В предвидении этого полковник скрепя сердце заранее просил начальство в Берлине передвинуть с севера помощницу Петерсу. Агент Р2 еще до войны стала известна в кругах германской разведки. Она не отличалась красотой, но выполненные ею поручения были более значительны, чем ее скромная внешность.
Полковник вернулся к газетам. Все-таки не тревожиться он не мог. Добралась ли она до Петерса? Жизнь полна случайностей. Оставалось надеяться на счастье. Фон Крейц полагал, что судьбе пора улыбнуться ему.
В дверь тихо постучали. Полковник не ответил, ему кое-что нужно было еще продумать. Стук повторился. Полковник швырнул на стол «Дас рейх». В дверях показалась розовощекая пасторская физиономия денщика. Полковник задохнулся в приступе сухого астматического кашля. Его одутловатое полнокровное лицо приобрело фиолетовый оттенок, тучное тело, затянутое в мундир, судорожно сотрясалось.
– Какого дьявола, Зейцель? – прохрипел полковник. – Я запретил беспокоить меня в это время, а вы скребетесь в дверь!
По мнению полковника, Зейцель был типичным кретином, не способным усвоить множества простейших истин, но его собачья преданность искупала недостаток умственных способностей. Полковник был осторожен в выборе своего окружения и доверял Зейцелю больше, чем своим офицерам. Пока начальник изливал свой гнев, Зейцель покорно молчал у порога.
– Виноват, герр оберст, – пробормотал он, воспользовавшись паузой, – но, герр оберст, почта…
– Подождет!
– Из Дрездена, герр оберст…
Это меняло дело. Полковник повертел в руках конверт с тремя сургучными печатями, но без почтового штемпеля. Зейцель, не дожидаясь вопроса, доложил:
– Ефрейтор Штимме вернулся из отпуска, герр оберст…
Полковник милостиво улыбнулся, взял из ящичка на столе сигару, закурил и нетерпеливо, но аккуратно отстриг ножницами край конверта. Гертруда умная женщина, она пересылала письма с надежными отпускниками, не желая получать от цензуры внушения насчет недостатка патриотизма. Из конверта выпала фотография. Полковник подхватил ее. Упитанный надутый мальчик лет шести в офицерском мундирчике с драгунским палашом в руке сидел на игрушечном коне.
– Браво, брависсимо, мой Фридрих! – расплылся в улыбке полковник. – Ты дьявольски быстро растешь! Такое усердие заслуживает награды.
Он вынул из стола рамочку, вставил фотографию и полюбовался внуком. Потом взялся за письмо. Жена так подробно описывала постоянные бомбардировки, что полковник с опаской взглянул на фотографию. Жизнь Фридриха была дороже всего. Он не пожалел бы денег, чтобы переправить семью в безопасное место, например, в Цюрих. Но, к сожалению, дело было не в деньгах.
Вздохнув, полковник продолжил чтение. Дальше шли жалобы на трудности с питанием, просьба прислать жиров. Полковник поморщился и нажал кнопку звонка.
– Зейцель, когда мы отправили последнюю посылку с жирами?
– Три недели назад, герр оберст. Девятнадцать с половиной килограммов шпика.
Полковник мысленно прикинул. Почта идет до Дрездена четыре дня. Двадцать килограммов меньше чем за месяц на пять человек!
– Дьявольский аппетит, они думают, что свинина даром достается!
– Так точно, герр оберст. Этих свиней мы изъяли у лесника.
Глаза Зейцеля сощурились от удовольствия. Полковник разозлился.
– Болван! Я жизнью рисковал. Там кругом партизаны.
Зейцель озадаченно округлил глаза. В его памяти ничего страшного от поездки за свиньями не осталось. Но раз оберст говорит, значит, так и было.
– Сколько свинины осталось, Зейцель?
– Одна незарезанная, герр оберст, и половина окорока.
– Немного! Но семья есть семья, Зейцель, – философски заметил полковник. – Мой внук Фридрих фон Крейц весь в меня, он жить не может без шпика. Он растет, ему нужно хорошее питание. Завтра утром отправить посылку в Дрезден.
– Слушаюсь, герр оберст!
Поразмыслив, полковник распорядился зарезать свинью, сделать копченые окорока и присолить остальное. Зейцель отлично готовил копчености, но тоже любил шпик, и полковник строго сказал:
– Запасы беречь!
– Так точно, герр оберст! В городе ни одной свиньи уже нет…
– Не рассуждать! – прикрикнул полковник.
Он начал готовить генералу сводку имеющихся данных о подготовке наступления русских. Но дверь снова скрипнула. Низенький фельдфебель вручил ему стандартный пакет с грифами «совершенно секретно» и «весьма срочно». Полковник вскрыл пакет и вынул бланк. И тотчас рука его потянулась за телефонной трубкой.
– Лейтенанта Павлюка ко мне!
Положив трубку, полковник некоторое время вчитывался в полученное донесение:
– Да, это удача, – сказал он вслух. – В паре с ней Петерс сделает все… Это большая удача.
Полковник фон Крейц со своим отделом занимал двухэтажное здание школы-семилетки на Пушкинской улице. А на углу Пушкинской и Артемовской за крашеным заборчиком скрывался небольшой домик с густой паутиной антенн. Начальником этой второй радиоаппаратной абвера был лейтенант Павлюк.
Имея превосходную технику и персонал, аппаратная поддерживала связь с разведывательной агентурой в тылу советских войск, перехватывала радиограммы противника и после дешифровки и сопоставления передавала командованию, а особо важные материалы даже в ставку фюрера. Отсюда велось и контрольно-слежечное наблюдение за рациями немецких войск.
Перед тем как явиться к полковнику, Павлюк зашел в аппаратную. Часовые на улице и у крыльца вытянулись перед ним. По обе стороны коридора за стеклами дверей виднелись головы дежурных радистов.
В конце коридора была обитая железом дверь. Павлюк открыл ее. В маленькой комнатке, освещенной настольной лампой, испуганно вскочили шифровальщик штабс-фельдфебель Рейнгард и старший радист Штимме. «Все понятно, – подумал Павлюк, – обмен отпускными впечатлениями».
Он придирчиво выслушал рапорт. В аппаратной он преображался. Здесь он был начальником, чьи приказы и распоряжения выполнялись точно и беспрекословно. О, в германской армии дисциплине придается первостепенное значение! Лейтенант отлично изучил порядки и нравы вермахта. Никакой фамильярности с подчиненными, никаких разговоров о настроениях и переживаниях, никакой откровенности. Повиновение начальству и суровая требовательность к подчиненным – вот его стиль.
– Ефрейтор Штимме, вы еще в отпуске? – Тон лейтенанта был ровен и холоден, он даже не смотрел на оцепеневшего ефрейтора, зная, что тот дрожит от страха попасть на передовую.
– Никак нет, герр лейтенант, я прибыл из отпуска вчера, – ответил Штимме. – Я не опоздал ни на один день, герр лейтенант.
– Отпуск кончился вчера, а отпускное настроение не кончилось. Вы забыли инструкцию, Штимме! Где ваше место?
Ефрейтор начал оправдываться, но Павлюк оборвал его:
– Предупреждаю, Штимме, я не потерплю разболтанности. Займитесь делом.
Павлюк просмотрел все, что поступило от дежурных. Часть материалов он положил в портфель для оберста, кое-что оставил для дополнительной проверки, остальное откладывалось пока в архив.
На улице настроение лейтенанта ухудшилось. Офицерский мундир не спасал его от одиночества. Он заслужил этот мундир, судья Марков еще до войны заставил его выполнить немаловажные задания, но сослуживцы не давали ему забывать, что он всего лишь русский в германской форме и что это временное, вызванное войной явление.
Только женщины избавляли его от ощущения своей неполноценности. И лейтенант вел далеко не монашеский образ жизни.
В это лето он часто бывал у Ефросиньи Савченко. С приездом Галины все изменилось. С первого взгляда он понял, что Галина из тех женщин, ради которых мужчины готовы на все. Она принадлежала к избранному кругу и в то же время, как и он, была в числе людей, которых ненавидела ее мать. Это делало ее особенно близкой и желанной для Павлюка.
Правда, за эти два дня он мало подвинулся к цели. Только сегодняшний разговор можно считать хорошим вступлением. Но время, время… За женщинами удобнее ухаживать вечером и ночью, а он постоянно занят. Что, если в самом деле попросить у оберста освобождение от ночных дежурств?
Однако как только он вспомнил припухшие темные веки фон Крейца, из-под которых колюче поблескивали серые глазки, ему стало не по себе. Оберст непременно спросит, в чем дело. Разве ему объяснишь!
Полковник сидел в кресле и барабанил костяшками пальцев в такт трескучему маршу. Возле него стояла серебряная чарка и бутылка с французским ярлыком.
– А, лейтенант Павлюк! – приветливо воскликнул он, демонстрируя превосходное знание русского языка. – Здравствуйте, очень рад вас видеть! Как ваши дела?
– Аллес ин орднунг, герр оберст! – отчеканил Павлюк, внутренне вздрагивая от чересчур ласкового тона начальника: когда оберст злился, было яснее, чего он хочет.
Между тем полковник зорко наблюдал за выражением лица лейтенанта. Он презирал слабости Павлюка: душевную неуравновешенность, неумеренное пьянство, частые связи с женщинами. Но Павлюк обладал редкими способностями шифровальщика. В ряде случаев, когда лучшие специалисты из Берлина становились в тупик, он справлялся с решением сложнейших задач дешифровки.
Вероятно, карьера Павлюка могла сложиться удачнее, если б он не попал в руки фон Крейца. Полковник придерживал его при себе. Кто знает, быть может, способности этого распутника еще пригодятся.
– Вы пойдете к себе в аппаратную, – сказал полковник, решив, что Павлюк в нормальном состоянии. – Должны быть важные сведения. Радиоданные номер три. Вы лично проследите за этим. Никаких отлучек до получения шифровки – и сразу ко мне. Кроме меня, никому не докладывать! Имейте в виду, я придаю этому исключительное значение…
«Все пропало, – подумал Павлюк, опустив глаза. – Шифровка может быть и через неделю. А просить бесполезно!»
Смятение Павлюка не укрылось от полковника, но он не повысил голос. У него достаточно средств, чтобы держать Павлюка в руках, пока тот нужен германской разведке. А сейчас не стоит его волновать.
– Не расстраивайтесь, лейтенант, ваши дамы подождут. Выпейте лучше вина, – сказал полковник любезно и налил ему коньяку. – Я доволен вами. Если встретите Василия Петровича Маркова… – фон Крейц сделал ехидную паузу… – передайте ему мое спасибо за вас. Я не подозревал, что русские умеют так хорошо работать.
Светало. Рассеивался ночной туман. Воздух над нескошенным лугом еще не напитался ароматом буйного разнотравья, лишь зоревая свежесть была разлита над землей. И умытое небо добродушно прищурилось петушиным глазом луны на открытый «виллис», прочертивший по лугу две седые от росы стежки.
В умиротворенную предутреннюю тишину откуда-то издалека ворвались тяжкие горестные вздохи земли, содрогнувшейся от взрывов.
Сержант притормозил и разом с капитаном оглянулся на лиловую кромку горизонта, где таяли акварельные краски немой картины воздушного боя. Бледные лучи прожекторов вздымались в вышину, перекрещивались, образуя причудливые фигуры. Их настигали, пересекали красные, зеленые, синие пунктиры трассирующих снарядов, клубясь ватными комками разрывов.
– Дают фрицы жизни! – вымолвил чернобровый сержант. – Скажи, взялись. Каждую ночь бомбят Ростов!
Рябинки на лице капитана дрогнули, когда он сказал задумчиво, заметно окая:
– Они свое дело тоже знают, Митя. На станции эшелонов ой-ей-ей!
Сержант повел плечами. Влажная от тумана гимнастерка неприятно холодила тело. Он окинул взглядом матово-сизый луг, сказал с сожалением хозяина, оторванного от любимого дела:
– Вот где сено! И пропадает такое добро!
И отпустил тормоз. «Виллис» рванулся, помчался к грейдеру. Когда свернули на дорогу, капитан заговорил:
– Этого добра, Митя, сейчас везде пропасть гибнет – и тут, и там, – он выразительно кивнул вперед, разумея под словом «там» все, что было по ту сторону фронта. – Перебиваются там люди со дня на день в ожидании освобождения. В Азове мой хозяин, помнишь, тот инвалид, однажды разговорился. Пришли, говорит, немцы к нам, стали хозяйничать. Везут в Германию что есть. На базаре за свои бумажки скупают все самое лучшее, опять же домой отправляют. А нам сулят: «Наша власть прочная, товаров у вас будет завались». Я, говорит, прикидываю, к чему же они клонят. Вот, к примеру, берут хороший каменный дом, ломают и кладут конюшню. Нет, думаю, не верите вы и сами, что у нас останетесь. Кто хозяйствовать собрался надолго, тот не рушит абы как… Он же, мой хозяин, можно сказать, совсем неграмотный, а разобрался точно, без газет, без оперативных сводок, одним чутьем…
Их обогнала колонна грузовиков, прикрытых брезентом. За последней машиной густо клубилась пыль. А когда пыль улеглась, показалось разбросанное в лощине село. Издали, в зелени садов, белые хатки с синими, будто подмалеванными квадратиками окон выглядели невредимыми. Но чем ближе, тем яснее виднелись черные следы гари на белых мазанках, неприветливо торчали печные трубы над домами без крыш. Кое-где на чердачных перекрытиях были навалены остатки черепицы, камня. Домики с плоскими кровлями казались пришибленными. Возле некоторых траурно темнели кучи пепла от сгоревших прикладков сена.
Грейдер рассекал село надвое. У самой околицы на высокой перекладине неподвижно висело в петле тело человека в рваной красноармейской форме. Запрокинутое вверх лицо не было видно, зато все, кто входил и въезжал в село, мог прочитать на фанерном щите на груди повешенного:
Сержант был вчера в толпе народа, когда свершалось возмездие над этим палачом, родом из Ново-Федоровки, забившим палкой насмерть сто тридцать советских военнопленных в прифронтовом лагере, и все-таки не утерпел, спросил, оглянувшись:
– Как же его нашли, товарищ капитан?
– Майор найдет! – коротко ответил капитан.
– А я все же не могу понять, товарищ капитан, шкуру он спасал, что ли? Неужто думал, все обойдется?
Капитан, подумав, сказал:
– Нет меры героизму наших людей, Осетров. И подлости человеческой нет меры. Война человека наизнанку выворачивает, и выходит наружу у кого хорошее, а у кого мерзость. Мало ли людей шкуру спасает, только по-разному. А этот гад на муках товарищей выслужиться хотел. А потом путал следы, надеялся, что среди красноармейцев на передовой не опознают его. Но земля велика, а мир тесный. Кто-нибудь да встретится, а память у людей крепкая. Как у Некрасова про Глеба-старосту написано: «Все прощает бог, а Иудин грех не прощается…»
Они подъехали к бывшей хате-лаборатории. Сержант глянул в раскрытое окно справа от крыльца, сказал уважительно:
– А майор уже ждет нас!
Майор Ефременко давно встал. Собственно, он этой ночью и не спал, а так, прилег на койку, подремал пару часов. Высокий, чуть сутуловатый, он мерял комнату по диагонали широкими шагами, то и дело движением головы отбрасывая со лба светлые длинные волосы. С первым проблеском света он стал заглядывать в окно, ожидая капитана.
Без пяти шесть включил приемник. Прикурил под перезвон московских позывных от окурка новую папиросу, слушал сводку Совинформбюро. Улыбка смягчила его продолговатое лицо, когда диктор говорил об успехах наших войск на центральных фронтах. Сводка кончилась набившей оскомину фразой: «На других фронтах ничего существенного не произошло».
Майор усмехнулся. Эти слова воспринимались людьми неодинаково. Народ ждал, когда же на других фронтах армия двинется вперед. Бойцы в окопах надеялись, что передовые части сменят свежими, которые уже подошли, – в окопах это всегда точно известно, – и можно будет побаниться, обстираться, отоспаться, посмотреть кино и даже выпить, если раздобудешь спиртного. Для оперативных работников штабов эти слова означали, что командующие разрабатывают планы наступления, и потому непрерывно ведется разведка позиций противника и во всех отделах штабов работают днем и ночью.
Ничего существенного! За скупой строчкой оперсводки – жизнь сотен тысяч солдат и офицеров, лишения, горы вывороченной солдатскими лопатками земли, траншеи, капониры, огневые рубежи, фронтовые дороги…
А для майора Ефременко смысл этих слов был другой. Он знал, где расквартировываются корпуса, дивизии, полки, стягиваемые для прорыва южных укреплений противника. И он также знал, что все это – не в целом, но по частям – знают и другие. Тысячи людей видели, слышали, наблюдали, сопоставляли, по-своему оценивали, радовались передвижениям войск и техники. Это было неотвратимо, и в этом таилась грозная опасность. Потому что среди наших глаз и ушей наверняка были чужие глаза и уши.
И он, майор Ефременко, должен был уберечь тайну подготовки наступления от глаз противника и от своего личного врага, умного, старого, коварного, с которым он ведет непрерывную борьбу. Он никогда не видел его, но думал о нем чаще, чем о жене и детях, эвакуированных из блокированного Ленинграда в глухую уральскую деревушку.
И этим тихим августовским утром майор думал о нем, о полковнике фон Крейце. Майор ходил мимо стола, где лежал вскрытый пакет. Ему привезли этот пакет вчера вечером. Отправленная с участка Н-ской армии радиограмма была перехвачена фронтовой контрольно-слежечной радиостанцией и с большим трудом расшифрована. Это был явный успех полковника фон Крейца и столь же явный промах его, майора Ефременко.
В десяти словах шифровки скрывалась страшная угроза. Майор читал их своему помощнику капитану Сотникову вслух, точно пробуя на вкус каждое из этих слов, наполненных тайным смыслом:
– Итак, капитан, – сказал он Сотникову. – Анализируем. Что значит «Р2 здесь»?
– Раньше Р2 не было, а теперь есть, – присаживаясь, ответил капитан. – Иначе зачем об этом сообщать!
– Логично. Это лицо несомненно прибыло. Второй вопрос: зачем?
– Видимо, Р2 располагает этими важными сведениями, Николай Артемьевич, – сказал капитан. – Иначе и без него РМ мог передать их, ведь эту шифровку он передал.
– По логике выходит так, – задумчиво проговорил майор. – Но жизнь редко укладывается в рамки логики. Третий вопрос: кто может иметь важные сведения – случайный наблюдатель или человек, в руках которого все карты?
На этот вопрос был лишь один ответ. Но он не облегчал, а затруднял решение. Оба офицера долго обдумывали положение. Анализ этой задачи с одними неизвестными был неутешителен. Как в алгебраическом уравнении, под неизвестные Р2 и РМ можно было подставить любые значения, любые фигуры.
Майор не сомневался только в одном: шифровка была адресована начальнику абвера. Но как лишить полковника фон Крейца обещанной ему второй радиограммы? Нужно раскрыть тайну первого или последнего слова. Кто эти Р2 и РМ?
Наиболее уязвимая сторона агентурной разведки – передача донесений. Но при современной насыщенности войск радиостанциями в эфире на всех волнах тысячи морзянок перебивают друг друга. Как же уловить агентов фон Крейца на неизвестной волне, в неизвестный день и час? Ведь для передачи не очень большого текста опытному радисту требуется всего три, пять, ну, десять минут!
Майор принял возможные меры. Его люди уже получили приказ наблюдать за полковыми и дивизионными рациями. В час ночи капитан Сотников выехал на «виллисе» по подразделениям, чтобы ознакомиться со всеми новыми радистами. Однако все это не успокоило майора. На участке Н-ской армии у агентов фон Крейца могли быть сотни возможностей…
Рапорт помощника майор одобрил. Было необходимо и разумно усилить контроль за недавно прибывшими радисткой штаба гвардейской бригады и радистом дивизионной разведки стрелковой дивизии. Но это опять-таки не проясняло положения. Нужно было думать и искать, поэтому майор сказал помощнику:
– Даю вам три часа на отдых – и за работу.
Деловой разговор был окончен. Капитан смущенно сказал:
– Вечером кино, Николай Артемьевич, около памятника. Говорят, «Актриса», но точно неизвестно.
Майор засмеялся. Он знал причину смущения помощника. Кино было страстью Сотникова, мечтавшего после войны вернуться к своей профессии художника-декоратора. Ради кино капитан менял с товарищами одно вечернее дежурство на два ночных. Кроме того, у капитана было не так много времени для встреч с маленькой смуглянкой в форме сержанта, которую звали Маринкой и которая была радисткой на РАФе. А что может быть лучше для свидания, чем проводы после кино?
Правда, майору не по душе была Маринка. Превыше всего он ценил в женщинах постоянство и верность. А легкомысленная Маринка крутила голову не только Сотникову, но и лейтенанту Турушину из армейской газеты. Майор про себя называл Маринку вертихвосткой и надеялся, что Сотников раньше или позже поймет это. Но лишать капитана кино было бы нехорошо, и он сказал уклончиво:
– Ладно, Петя, посмотрим эту «Актрису», если ничего не случится. Давай иди завтракать и спать.
На сельской площади, возле деревянного обелиска героям Гражданской войны, бомбы обезобразили каменный склад и магазин сельпо: ни одной рамы не уцелело в огромных окнах, в стенах зияли большие отверстия, штукатурка обвалилась. Но толевая крыша над половиной здания каким-то чудом сохранилась.
Армейский ДКА использовал это здание как зрительный зал. Конечно, на концертах ансамбля песни и пляски и во время кино зрители должны были стоять, но это считалось в порядке вещей. В такие вечера в импровизированном зале собирались офицеры штаба, красноармейцы, чинными группами приходили принаряженные сельские женщины.
Ефременко и Сотников чуть не опоздали к началу сеанса. Они собрались идти, когда старший лейтенант Белов доложил, что к майору просится ездовой комендантской роты Шрамов.
– Шрамов? – переспросил майор. – Не помню такой фамилии. Пусть зайдет.
Пожилой красноармеец вынул из-за подкладки пилотки и отдал майору смятую записку, на которой было написано:
– Нашел я, значитца, товарищ майор, эту записку в избе. Оно, могёт, и ничего, ну сумлеваюсь я об своей хозяйке, то есть где меня на квартеру постановили. Сама молодая еще, годов тридцать ей, и видная из себя. Живет чисто, и никого при ней из сродственников нет. И скажите, товарищ майор, на этой неделе три раза в Ростов ездиет. Спервоначалу я, было, подумал, спекулирует она. Да, скажите, ничего не привозит из города и туда без груза снаряжается. А суседка ейная, я тут с ней познакомился, – солдат вдруг запнулся, и его небритое потертое лицо густо покраснело, – говорит про мою, то есть хозяйку, будто она с немцами тайком баловалась…
– И вы решили сообщить мне? – закончил майор.
– Так точно, товарищ майор, – обрадовался помощи красноармеец и еще раз повторил: – Могёт быть, и ничего, а могёт, и какая загвоздка, дело ж военное. Нынче она вот-вот возвернулась – и при ней ничего…
Майор расспросил красноармейца, похвалил его за бдительность. Шрамов неловко откозырял и ушел.
– Не из нашей ли это оперы солистка, товарищ майор? – живо спросил капитан.
– Не исключено, – сказал майор. – Значит, делаем так: после кино пройдемся туда, проверим в целях профилактики.
Капитан вздохнул с облегчением.
– Сразу после кино, товарищ майор, или минуток тридцать вы мне дадите?
Хитрая улыбка майора свидетельствовала, что он понимает, зачем капитану эти полчаса.
– Посмотрим по ходу дела!
Отвечая на множество приветствий, они прошли по площади. Ефременко скользил улыбчивым взглядом по оживленным лицам военных и женщин.
– Обрати внимание на девчат, Петя, – негромко сказал майор. – Хохочут, как ни в чем не бывало, будто война уже кончилась и передовая не в шести километрах.
– О, они еще поплачут, Николай Артемьевич, когда мы двинемся вперед.
Из-за угла вышли Маринка в пилотке на густых черных кудрях и щеголеватый лейтенант Турушин. Маринка еще издали призывно махнула рукой Сотникову. Майор отвернулся, потом не спеша зашел внутрь здания и, будучи дальнозорким, стал на свое обычное место у задней стенки.
Он с удовольствием смотрел «Актрису». Музыка и арии из любимых оперетт навевали воспоминания о жене, о Ленинграде. Когда кончалась часть и киномеханик зажигал свет, Ефременко разглядывал публику. Сотников и Турушин с Маринкой стояли недалеко от экрана. Сбоку толстый майор из оперативного отдела и начальник санслужбы армии разговаривали с женщиной – ветврачом из хозроты. Сзади них группа девушек и красноармейцев лузгала подсолнухи и громко смеялась.
Медленно потягивая папиросу, Ефременко почти неподвижно стоял у стены, а между тем от него не ускользало ничего в большом помещении. Он выработал умение все видеть, не привлекая к себе внимания. После четвертой части Сотников подошел к нему.
– Ну как, Николай Артемьевич? – спросил он и, не дожидаясь ответа, весело воскликнул: – Мировая картина?! Вот только перерывы эти на нервы действуют!
– Вряд ли, Петя! – насмешливо подмигнул майор. – Тебе скучать некогда, а то проскучаешь девушку. Кстати, капитан, – уже серьезно сказал он, – ты с девушками якшаешься. Объясни, с каких это пор у наших девиц такие странные вкусы?
– Это вы о чем? – осторожно спросил капитан, понимая, что начальник неспроста завел разговор о вкусах.
– Ну, как же о чем? Овсянникова знаешь? Мужчина немолодой, красотой не блещет, в чинах небольших ходит, а вот удивительным успехом пользуется. Давно я к нему приглядываюсь, встречал его с разными девушками. А сегодня опять новая, по-моему, радистка Кутырева.
– О, господи, товарищ майор, разве ж это девушка? Выдра! – убежденно сказал капитан. – Маринкина сменщица на РАФе. Ни кожи, ни рожи, только Овсянников и мог соблазниться.
– И давно он с ней встречается?
– Да кто их знает, – сказал капитан и устремился поближе к экрану, потому что свет потух.
Но в следующий перерыв, болтая с Маринкой, чтобы не уступить первенства лейтенанту, капитан невольно посмотрел на ту пару, о которой говорил начальник.
Завдел продфуражного отдела штаба армии старший лейтенант Овсянников стоял с Кирой Кутыревой – рослой, коротко остриженной, с погонами старшего сержанта-связиста. У нее было угреватое грубое лицо. Овсянников что-то рассказывал ей, она смеялась, открывая блестящие зубы.
Кино кончилось в десять часов. Ефременко одним из последних вышел из помещения. Он видел, как Овсянников взял под руку девушку и повел ее через грейдер в переулок. Капитан с Маринкой ждал начальника на углу. Лейтенант тоже топтался около них. Ефременко подошел и сказал девушке:
– Простите великодушно, но я лишу вас одного провожатого. Капитан мне нужен.
– Вы, товарищ майор, совсем замучили капитана, – кокетливо сказала девушка. – Он у вас и свежим воздухом не подышит…
– Эх, тяжела ты шапка Мономаха! – вздохнул капитан, сдвигая на затылок фуражку, и вдруг озорно обнял и поцеловал Маринку; девушка вскрикнула и вырвалась из его объятий.
– Безобразие! – громко возмутился Турушин.
– В качестве компенсации за неиспользованный вечер, – виновато сказал капитан. – Не сердись, Маринка…
Но девушка подхватила лейтенанта и быстро пошла по улице. Майор отвел помощника в сторонку.
– Овсянникова видел? Вон в тот переулок пошел. Проводи! – приказал майор. – Потом зайдешь, займемся профилактикой.
Раздумывать было некогда. Овсянников мог уйти так далеко, что и не сыщешь. Капитан спорым солдатским шагом пошел по направлению, указанному майором. Он увидел Овсянникова, когда тот со спутницей уже поднимался по узенькой дорожке на вершину холма, где темнели крайние хаты села. Овсянников и Кира не торопились, и капитану пришлось умерить шаг.
Село затихало. В темноте безлунного вечера лишь кое-где вспыхивали красноватые огоньки цигарок. В саду белели платья девушек. Со стороны взорванной немцами церкви доносились приглушенные расстоянием звуки гармошки и нестройный хор мужских и женских голосов.
И только на грейдере не замирала жизнь. С наступлением сумерек по нему потянулись на запад длинные вереницы пехоты, перемежаясь колоннами танков и моторизованной артиллерии. Поток автомашин к вечеру усилился, они двигались почти впритирку. Крупная артерия фронта – дорога через Ново-Федоровку – гнала к переднему краю питательные соки войны: боеприпасы, технику, снаряжение.
На вершине холма Овсянников остановился. Капитан, державшийся в полусотне шагов, тотчас присел за каким-то кустом. На фоне звездного неба мягкие очертания двух домиков и в прогале между деревьями четкие силуэты мужчины и женщины смахивали на знакомую декорацию, и капитану вспомнился театр теней, которым он увлекался в юности.
Но он прогнал лирические воспоминания. Он был ужасно зол. Он и в мыслях не сомневался в действиях майора, но кому, спрашивается, охота наблюдать, как эта старая недотепа Овсянников будет любезничать с Кирой. А пока он торчит тут, лейтенант гуляет с Маринкой.
Капитан выругался про себя, поднял глаза на теневую декорацию и искренне удивился. «Что за черт! Лекцию он ей там читает, что ли?» – подумал капитан, не понимая неподвижности фигур на холме. Они даже стояли поодаль друг от друга. Потом мужчина вытянул руку к грейдеру и снова опустил.
Прошло несколько минут, капитан начал моргать от напряжения. «Ну, давай, что ты тянешь!» – мысленно подгонял он Овсянникова. Как бы в ответ на это мужчина поднес к глазам часы. «Да рано еще, рано! – комментировал его действия капитан. – Давай смелей!»
Но Овсянников упорно не желал следовать его советам. Еще некоторое время мужчина и женщина стояли неподвижно, потом сблизились, пожали друг другу руки, разошлись, и женщина стала спускаться с другой стороны холма.
Капитан закусил губу: он готов был биться об заклад, что Овсянников так и не обнял Киру.
– Не отмахивайтесь от меня, господин бургомистр, я не из таких! Что ж это за жизнь, каждая-всякая оскорбляет! У вас как-никак полиция имеется, должны соблюдать порядочных людей. В моем доме германские офицеры бывают, я буду жаловаться…
Фроська в кремовой блузке и узкой, в полшага, юбке, придерживая шляпку, семенила по тротуару, то с одной, то с другой стороны загораживая дорогу грузному мужчине в чесучовой паре. Она говорила и просительно, и с угрозой, а с лица не сходило льстивое выражение.
Бургомистр ускорил шаги. Его непокрытая голова с величественной седой шевелюрой слегка кивала в такт шагам, когда он тяжело опирался на трость. Толстые стекла роговых очков невозмутимо поблескивали на солнце.
На облупленных стенах домов шуршали порванные объявления комендатуры и городской управы. На месте каштанов, спиленных зимой на дрова, торчали расщепленные пни. В этот полуденный час на Морской было многолюдно, прохожие посмеивались над странной парой.
Не поворачивая головы, бургомистр на ходу вполголоса проговорил:
– Напрасно вы, госпожа Савченко, делаете нас предметом всеобщего любопытства. Повторяю: граждан я принимаю только в управе с десяти до часу. А у городской полиции есть более важные дела, чем ссоры между соседями. Вот, полюбуйтесь…
Они подошли к дому № 5, крыльцо и окна которого голубели свежей краской. На двери висела медная табличка:
– Как видите, госпожа Савченко, даже мой дом не огражден от оскорблений. Имею честь кланяться…
Он позвонил. Фроська увидела румяную девушку в белом халате и белой шапочке. Бургомистр шагнул через порог, и медная табличка замаячила перед Фроськой. Она плюнула с досады на крыльцо и повернула обратно…
Рябинин поставил трость в угол и присмотрелся к девушке; она потупилась.
– Виктор ждет вас, Александр Тихонович!
– А, понятно, отчего вы раскраснелись. Давно ждет?
– Нет, только пришел.
– Смойте, Тоня, надпись на доме, – сказал доктор, проходя через приемную; английский замок в кабинете щелкнул за ним.
Минут через десять, справившись с делами, Тоня подошла к кабинету и позвала доктора обедать.
– Иду, Тоня, – откликнулся Рябинин.
В зубоврачебном кресле сидел парень лет двадцати пяти в синей косоворотке. Рябинин говорил, подчеркивая слова взмахами руки с зеркальцем:
– Главное, Виктор, до мелочей уточните с Боженко план захвата тюрьмы. Не задерживайтесь больше двух дней.
Рябинин категорически запретил Виктору ввязываться по пути в штаб партизанского соединения в какие бы то ни было операции. Время разрозненных случайных стычек миновало. Было необходимо координировать действия всех отрядов, чтобы провести последнюю решающую операцию одновременно с началом наступления армии. Рябинин со дня на день ждал указаний командования партизанским движением.
– Кого вы оставили за себя?
– Андрея Дрибненко, – сказал Виктор и, узнав, что Тоня уже приняла сводку Совинформбюро, попросил побольше листовок, но доктор не согласился.
– Там Боженко подкидывает литературу, большая часть нам в городе нужна. – Рябинин помолчал и сказал хмуро: – Передайте Боженко неприятную новость. Фельдкомендатура доставила из Марфовки в гестапо Марусю Осетрову. Дело ее плохо. Пособничество партизанам. На допросе молчала. Взяли ее по доносу, узнать бы, кто эта сволочь… – Он прижал руки к груди. – Жаль! Мне говорили, удивительной души человек Осетрова… Не первый раз подписываю похоронные нашим товарищам – и каждый раз сердце сжимается в предчувствии… Стар, видно, становлюсь…
Рябинин сказал о сердце не просто к слову: у него появились сильные боли. Терапией он занимался лет двадцать назад, но симптомы этой болезни не забыл.
Встревоженный прорвавшейся у доктора тоскливой ноткой, Виктор участливо посмотрел на него. Этот шестидесятилетний всегда такой спокойный человек с лицом ученого был ему сейчас дороже отца.
– Это ж пустая формальность, Александр Тихонович, – сказал он с деланым удивлением. – Они все одно повесят, хоть с вашей подписью, хоть без подписи. Только вам хуже будет, и дело наше погорит.
– Так-то оно так, – покачал головой Рябинин. – А как подумаю, что придут ко мне после войны, ну хоть дети той же Осетровой или другие, и поглядят мне в глаза, и спросят, как же ты, старик, осмелился руку приложить к смерти нашей матери, а? Жутко подумать!..
Виктор коснулся руки доктора на подлокотнике кресла.
– Тогда все будут знать, Александр Тихонович…
Рябинин виновато усмехнулся. Чем ближе время освобождения, тем тяжелее думать о гибели товарищей. И так список слишком велик! Но хватит переживаний!
– Боженко сейчас тяжело, – сказал он, – каратели жгут камыши на лиманах. Но пусть все-таки постараются переправить детей Осетровой в город – у нее, кажется, сын и дочь. А мы попытаемся вызволить ее, я уже говорил с Васильевым…
Тоня напомнила доктору об обеде. Рябинин открыл кабинет.
– Ну, Виктор, отправляйтесь! Кстати, Тоня, где вы сможете устроить еще двух детей?
– У Фроловых, – не задумываясь, сказала девушка. – Это надежные люди, и живут они за парком.
На прошлой неделе Тоня принесла листовки в хату Андрея на песчаной косе, забежавшей далеко в море. Она заторопилась домой, но было уже поздно, и Виктор не отпустил ее. Андрей поддержал его разумную осторожность, догадываясь, что главная причина – редкий для командира отряда случай побыть с девушкой весь вечер.
Море штормило. Они видели в подслеповатое окно, как бурые волны с пеной ярости атаковали плоский берег, стремясь дорваться до сушил, с которых старый рыбак, дед Андрея, снимал сети. Откатываясь назад, обессиленные волны раскидывали на песке ядовито шипящие грязные хлопья.
Потом хозяева и гости дружно чистили рыбу на ужин. Тоня по-детски всплеснула руками, увидев подпрыгивающие на столе куски очищенной выпотрошенной сулы, и, пока дед, дымя трубкой, жарил рыбу, они затеяли спор о поразительной силе жизни.
Андрей постелил себе и деду на полу, уступив гостям две стоявшие вдоль стенки узкие железные койки. Виктор не спал, взволнованный тем, что Тоня тихо дышит так близко от него. А когда дед захрапел, он лег на живот, просунул руку между прутьями койки и, замирая от страха, погладил белевшую в темноте руку девушки. И тотчас зарылся головой в подушку, едва девушка пошевелилась. И вдруг он почувствовал, что ее теплые пальцы дотронулись до его щеки…
Их руки сплелись в прогале между койками, они боялись шелохнуться, чтобы не разбудить хозяев, они не произнесли ни слова, но язык их рук был выразительнее человеческой речи. И время летело незаметно, а море за стеной грозно рокотало, словно негодуя, что их любовь зажглась в такую бурную военную пору.
Утром Тони уже не было, но теперь Виктор знал, что никогда до конца дней своих не забудет ее горячие, округлые, нежные руки.
И сегодня, как только доктор закрыл за собой дверь, Виктор, припадая на левую ногу, подошел к девушке, взял ее руки в свои, их взгляды встретились, и оба отчего-то смутились.
– Соскучился я по тебе, мы так редко видимся, а я опять ухожу на два дня…
– На целых два дня! – воскликнула Тоня, не скрывая тревоги, но ни о чем не спрашивая. – Боюсь я за тебя, Витя!
– И напрасно. Ничего со мной до самой смерти не будет.
Виктор безмятежно улыбнулся, но девушка не поверила его спокойствию.
– Что-то нынче у меня так тревожно на душе, сама не знаю. Мама всю ночь снилась! Хоть бы знать, где она, куда их эвакуировали? Ой, когда ж мы наконец будем все вместе?
Виктор все ближе привлекал к себе девушку, он хотел поделиться с ней одной мыслью, но боялся заговорить на эту тему. Он познакомился с Тоней в порту, где должен был указать ей явки в домах рыбаков и грузчиков для передачи листовок. Он ждал ее у причала и еще издали приметил стройную плотную фигуру в платье-костюме песочного цвета в полоску. Ее красивые полные и словно выточенные ноги ступали легко и быстро.
В этот момент от причала ей навстречу с плачем побежала белобрысая девчонка. Тоня нагнулась к ней, потом взяла ее на руки и, склонив чуть набок голову, что-то ласково шептала замурзанной и зареванной девочке.
В первую минуту Виктор рассердился на Тоню за опасную задержку, но в этой нарядной девушке с плачущим ребенком на руках было что-то необыкновенно привлекательное, материнское, и Виктор невольно залюбовался ею. А позже он узнал, что именно Тоне, помимо прочих обязанностей, подпольная группа поручила заботу о детях погибших.
В другой раз Тоня расспрашивала Виктора о его семье. Его старший брат-пограничник пропал без вести в первую неделю войны, и Виктор винил родителей в том, что у него нет больше ни братьев, ни сестер. Тоня не только с жаром согласилась с ним, ее глаза лучились каким-то особым влажным светом, когда она вдруг сказала:
– А ты знаешь, что значит слово «семья»? Я у всех спрашивала, никто не знает, а я докопалась. Это значит семь «я», то есть сам седьмой, – отец, мать и пятеро детей. Понимаешь, не один, не два, не три ребенка, а пятеро, вот что такое семья. Наверно, это было нормой у древних славян, и они придумали это слово «семья».
О древних славянах Виктор имел смутное представление, но любовь Тони к детям казалась ему самой замечательной ее чертой. И то, что он хотел ей сказать, имело прямое отношение к этому. Но как приступить к такому разговору?
– Знаешь, Тоня, – выговорил он, наконец, и запнулся, потом выпалил, словно кидаясь головой в омут: – У нас, понятно, будут и свои дети…
– У кого это у нас? – испуганно перебила его Тоня.
– У нас с тобой, понятно!
Тоня облегченно вздохнула и высвободила руки. Ох, как она испугалась, а ведь она просто не поняла его. Но пусть и он помучается за ее испуг!
– Я, кажется, товарищ Боровик, еще не давала согласия быть вашей женой!?
Виктору стало душно, он рванул ворот рубашки, пуговица отлетела на пол. Потом сказал:
– Тоня, не шути!
Девушка засмеялась тихо, удовлетворенно.
– Ага, испугался! То-то!
– Я так часто думаю об этом, – нерешительно произнес Виктор, и его робкий голос странно противоречил всему облику этого темноволосого богатыря с выбритым до синевы смуглым горбоносым лицом.
Девушка с укором вскинула на него глаза. Эх ты, чубчик лихой! Смелости у тебя хоть отбавляй, а слов ласковых не нашлось! Разве она так представляла себе эту минуту! Ей стало грустно.
– Ты еще ни разу не сказал, что любишь меня!
– Да я для тебя жизни не пожалею! – горячо и в то же время виновато сказал он, не решаясь снова взять ее за руки.
– Это я знаю, Витя, – вздохнула девушка, думая о своем. Что поделаешь, он не романтик, но, говорят, такие люди надежней…
Виктор забеспокоился. В любую минуту мог вернуться доктор. Пора уходить, а он так и не сказал еще ничего. Он осторожно положил руки ей на плечи и снова спросил о том, что так волновало его.
Тоня прижалась к нему.
– Глупый, об этом говорят потом…
И от ее слов, и от того, как доверчиво она спрятала голову на его широкой груди, горячая волна нежности затопила душу Виктора. От этого незнакомого ему небывалого чувства он весь затрепетал, ему захотелось запеть во весь голос. Он обнял девушку тяжелыми сильными руками и притронулся губами к ее лбу, прорезанному у переносицы еле заметной морщинкой. Ее полураскрытые пунцовые губы были совсем близко, но он не осмелился поцеловать их.
– Любимая! – прошептал он и, удивившись своей решительности, медленно повторил: – Любимая! Вот я и произнес это слово, а все время боялся!
– А я так ждала! – еле слышно вымолвила Тоня, и Виктор сильнее прижал ее к себе.
С минуту они стояли безмолвно, потрясенные впервые испытанным чувством такой близости. Они забыли об окружающем, о том, что сейчас расстанутся, что, может быть, никогда снова не встретятся. Они прислушивались к биению сердец; ощущение необычайной полноты, радости жизни переполняло их в этот миг.
Виктор первый опомнился. Он разжал руки и сказал то, ради чего затеял этот счастливо окончившийся разговор:
– Тоня, если не удастся спасти Марусю Осетрову, давай после победы усыновим ее детей. Доктор говорит, у нее сын и дочь.
Повлажневшие Тонины глаза без слов сказали Виктору, как она оценила его порыв.
– Их надо вырастить настоящими людьми, как Сергей Иванович!
Тоня кивнула головой и тихо сказала:
– Мама, если жива будет, поможет нам…
Застав Виктора с Тоней о кабинете, Рябинин рассердился. Но когда они ушли в его библиотеку, где был потайной лаз в подпол с подземным выходом на другую улицу, он промолвил вслед:
– Эх, голуби, голуби!
Он перевел взгляд на портрет молодой сестры милосердия, висевший над пианино, и, как всегда в минуты раздумья, обратился мысленно к жене: «Им хочется счастья. Под Царицыном и Перекопом были смерть, горе, разрушения. А мы с тобой, Леночка, тоже думали о счастье… Жизнь требует своего, ее течения не остановишь!»
Недолгое счастье принесла ему Лена. Но было оно таким острым, таким сильным, что хватило его Рябинину на всю жизнь. На его пути встречались славные женщины, но он и помыслить не мог, что какая-то из них займет место Лены. И теперь, на склоне лет, он жалел не об утерянных возможностях нового счастья, а лишь об одной ошибке прошлого. В огне боев он согласился с Леной: ребенок станет им помехой на войне. Ему было за тридцать, а поступил он как самонадеянный юнец! Своим одиночеством он сполна заплатил за глупость молодости.
Ведь у него мог быть сын. Такой, как Виктор. И разве это хоть немного не вознаградило бы его за потерю Лены! Или дочь, как Тоня. Большие серые глаза Тони чем-то напоминали ему Лену. И еще руки. У Тони полные кисти и длинные, матерински чуткие пальцы, а ногти продолговатые, выпуклые, розовые без всякого маникюра. Точно такие руки перевязали ему рану в Гумраке…
Почему сегодня прошлое так стучится в сердце? Он чересчур долго жил прошлым. Он работал без устали, но работа – все эти бесчисленные зубы, коронки, протезы – не заглушала голос минувшего. Даже внезапное начало войны не пробудило его к жизни. Для войны он был стар. Свою молодую силу он отдал родине уже давно.
Но когда санитарные машины доставили с вокзала в больницу первых раненых, он очнулся от своего сна. Понадобилась кровь для переливания, и это стряхнуло с него оцепенение прошлых страданий. Он отдал свою кровь и вспомнил, что не всегда был стоматологом. Его пальцы не разучились держать ланцет хирурга. И тогда он понял, что возраст не помеха, если сердце забилось, как в молодости.
Он не надеялся на успех, но все-таки пошел в райком.
Секретарь райкома многое доверил ему.
И эти два года он прожил молодо, как тогда, вместе с Леной. Лишь бы хватило сил до конца.
Смерть бродила по его следам, но она не страшила уже.
Впрочем, он все же предпочел бы, чтобы за его гробом шли люди, плюющие сейчас на дорогу, по которой он идет в управу. Смешное желание! Почести не оживляют покойников! Но как славно, когда моцартовский «Реквием» звучит в похоронной процессии! Нелепость человеческого тщеславия вызвала на толстых губах Рябинина ироническую усмешку.
Он посмотрел на часы.
– Ну-с, господин бургомистр, вам как будто пора в управу…
Тоня вышла из библиотеки с мокрыми глазами. Пушистые прядки волос выбились из-под шапочки, румянец сбежал с ее открытого бесхитростного лица, на побледневших щеках, словно от озноба, проступили пупырышки.
Мохнатые брови Рябинина зашевелились над выпуклыми стеклами очков и тут же успокоились. Все в норме. Сангвиническая натура Тони всегда бурно реагировала на сильные переживания. По всей вероятности, Виктор не терял тут времени даром. После такого свидания трудно провожать любимого в опасную неизвестность. Слово утешения – вот что нужно девочке, и он подошел к ней, погладил по плечу.
– Не горюйте, Тоня, он благополучно вернется. Вы не забыли запереть лаз?
Вопрос доктора показался девушке обидным. Взгляд ее прояснился, она вдруг устыдилась слез, вытерла платочком глаза, застенчивая улыбка разгладила морщинку на лбу. И этот солнечный лучик на ее лице тотчас отразился в отцовской улыбке Рябинина. На миг его мысль унеслась вперед, к тому невообразимо светлому времени, когда противоестественная, неслыханно гнусная оккупация станет кошмаром прошлого. Какой ликующе прекрасной вспыхнет жизнь! Все, все вернется к людям – любовь, счастье, исполнение мечты. Но теперь это будет во сто крат дороже, ярче, лучше, как первый шаг с постели после изнурительной, на грани смерти, болезни. И сняв халат, Рябинин сказал, словно приближая это время:
– Скоро я провожу вас в институт, вы станете врачом…
Тоня судорожно, цепко стиснула его запястье.
– Не говорите так, Александр Тихонович! Пока они ходят по нашему городу, не говорите! – Девушка задыхалась от волнения. – Когда они стучатся к нам, мне кажется, что это за мной, что меня опять запрут в тот страшный вагон, и мы все будем кричать и плакать, и этот омерзительный ефрейтор… – Она всхлипнула и закрыла руками лицо.
Рябинин снял очки и, протирая их, близоруко приглядывался к девушке. Нервы у нее шалят! Раньше он этого не замечал.
– Вот вы какая трусиха! Смотрите, Тоня, я расскажу Виктору.
– Нет, нет, я больше не буду, – запротестовала Тоня и, торопливо вынув из кармана халата зеркальце, стала приводить себя в порядок. – Только я никак не могу забыть… Я знаю, я бы не доехала до Германии, я погибла бы, если бы не вы… Вы ведь так рисковали! И мне всегда страшно: а вдруг они дознаются – и тогда…
Властная рука доктора легла на ее затылок. Рябинин знал: ей еще понадобится мужество. Обычные слова плохо лечат нервы. Но у него есть резерв бодрости для нее. Он долго скрывал, теперь пора.
– Двадцать три года назад, – сказал он, – в госпитале под Перекопом ваш отец перед смертью просил сестру милосердия позаботиться о дочке в трудный час…
Тоня затаила дыхание. Она догадывалась, что была какая-то тайна в том необъяснимом спасении, которое пришло, как чудо, в последний момент.
Так вот она, эта тайна! Она подняла глаза на портрет и тихо спросила:
– Ее, Александр Тихонович, вашу жену?
Рябинин кивнул, сказал глухо:
– А через год, на польском фронте, Лена, умирая, передала мне его просьбу… – После короткой паузы он добавил: – Вы мне как дочь, Тоня. И держитесь, держитесь, как держалась она…
Прожив в доме доктора около года, Тоня привыкла к этой фотографии. Но сейчас девушка посмотрела на портрет по-новому. Конечно, это была необыкновенная женщина, раз доктор так любит ее всю жизнь! Только почему он ни разу ничего не сказал ей об этом?
Но Рябинин считал тему исчерпанной и сказал сурово:
– В три часа явитесь к Васильеву, спросите…
Звонок в прихожей заставил Тоню сорваться с места.
– Узнают птицу по полету, а барона по звонку, – ворчливо сказал Рябинин и подошел к креслу. – Придется принять…
Исключенный в свое время из Петербургского университета за участие в студенческой демонстрации, Рябинин закончил курс в Гейдельберге в 1913 году. За три десятилетия многое выветрилось из памяти, но обиходной немецкой речью он владел свободно. Он встретил обер-лейтенанта фон Хлюзе почтительным поклоном.
– Здравствуйте, господин барон! Не беспокоил вас ночью?
Фон Хлюзе оставил дверь кабинета полуоткрытой и, не отвечая на приветствие, проследовал к зубоврачебному креслу. Барон был молод и напускал на себя строгость старого служаки.
– Кто? – спросил он, усаживаясь и закидывая ногу за ногу.
– Зуб, разумеется, господин барон!
– Нет. Зато меня очень беспокоит этот дьявольский Сергей Иванович и ваша бездеятельность, господин бургомистр.
Рябинин придвинул к креслу стеклянный столик с медикаментами, надел халат и шапочку, взял зеркальце и, чтобы прекратить разговор, велел пациенту открыть рот. Он осмотрел и вторично почистил больной зуб. Барон был очень чувствителен и дергался от каждого прикосновения крючка. На шее у него просвечивали синие жилки. «Арийская, голубая!» – мрачно-насмешливо подумал Рябинин, готовя пломбу.
Фон Хлюзе снова заговорил:
– Я лично предпринял меры. Берегитесь, если я раньше вас нападу на след этого Сергея Ивановича. И сообщите населению: награда за его голову удвоена – двадцать тысяч марок, – барон поднял указательный палец, – колоссальная сумма!
– Сегодня же напечатаем в типографии объявление… Прошу открыть, чуть пошире… – Рябинин поставил пломбу и выпрямился. – Прикусите, господин барон. Так, отлично… Походите с этой пломбой, а в пятницу я поставлю вам постоянную… – Он позвонил в маленький колокольчик. – Тоня, уберите!
Появление Тони вызвало игривое выражение на холеном, с усиками «а ля фюрер», лице барона.
– Смазливую девчонку устроили в прислуги, доктор!
По праву возраста Рябинин считал возможным не отзываться на сальные намеки. Он объяснил, что учит племянницу ремеслу протезиста. Барон отрывисто засмеялся.
– Так я вам и поверил! – Он небрежно бросил на столик ассигнацию за визит и, морщась от неприятного привкуса во рту, сказал: – Надеюсь, ваша пломба не испортит мне ужин?
– Не извольте беспокоиться, господин барон, – заверил его Рябинин. – Ручаюсь за прочность.
– Вы умеете лечить безболезненно, – сказал барон и подошел к пианино, – мне не зря вас рекомендовали. А вот в городской управе… – Он ударил по клавише, низкая басовая нота угрожающе загудела в комнате. – Генерал поручил передать вам, господин бургомистр, что он недоволен. Листовки по-прежнему расклеиваются.
– Помилуйте, господин барон, – обиженно возразил Рябинин. – Мы с ног сбились. В этом деле нам нужна помощь гестапо.
– С гестапо будет особый разговор, но борьба с большевистской агитацией – ваше дело!
Рябинин склонил голову в знак повиновения.
– Мы усилим наблюдение, господин барон. Конечно, они распоясались. У меня на доме опять была оскорбительная надпись.
– Какая? – Барон поставил ногу на стул и натягивал перчатки; услышав ответ, он захохотал: – Как? «Собаке – собачья смерть!» Это я помню, да, в сборнике пословиц. О, русские пословицы очень меткие. – Он покровительственно похлопал Рябинина по плечу. – Не волнуйтесь, мы не дадим вам умереть такой смертью…
Барон улыбался, но его надменные глаза излучали холодный свет. Они не обещали жалости, если случится отправить бургомистра в гестапо. Рябинин пошевелил пальцами. Кисти рук у него были пухлые, подагрические, поросшие черными, не поседевшими волосами, а пальцы короткие, толстые. Интересно, достанет в них силы, чтобы сдавить намертво горло барону?
– Между прочим, господин барон, в городе уже сколько дней нет хлеба. Нас это очень беспокоит.
– Мы не снабжаем Россию хлебом, – стирая улыбку, сухо сказал барон. – А вы беспокойтесь, чтобы не было листовок.
В прихожей раздался еще звонок. Послышались шаги Тони, потом уверенный женский голос: «Доктор Рябинин принимает?» И голос Тони: «Доктор занят, присядьте, я узнаю».
Когда Тоня спросила, примет ли доктор еще пациентку, барон заинтересовался. Рябинин показал на часы: его ждали в управе.
– Успеете, – пренебрежительно бросил барон.
Рябинин не стал спорить и пригласил даму в кабинет.
Голубое платье с синей аппликацией у плеча открывало высокую нежную шею Галины. В руках она держала крохотную сумочку. Барон восторженно вскинул брови. Пепельные завитки волос упали на лоб, когда Галина слегка склонила красивую голову. Она поздоровалась с Рябининым, потом с офицером по-немецки. Она шла по комнате и говорила, будто встретила старого друга:
– Подумать, доктор, у вас тут все, как пятнадцать лет назад. И та же Аленушка, и грачи прилетели. И эта грустная сестра милосердия! Словно ничего в мире не изменилось за эти ужасные годы. В ваших стенах кажется, что и войны нет. И вы в такой же шапочке! – Она подошла к бормашине и дотронулась до ее гибкого чешуйчатого хобота. – Ах, как я боялась тогда этого чудовища!
– Простите, мадам, – стесненно сказал Рябинин. – Я что-то не помню вас в числе своих пациентов.
Галина звонко рассмеялась.
– Где же вам помнить! Мне было семь лет, и вы лечили мои молочные зубы.
Барону надоела роль свидетеля. Он успевал следить за русской речью настолько, чтобы понять, что эта дама игнорирует его присутствие. При других обстоятельствах он сразу оборвал бы эту болтовню. Но дама была красива и элегантна. Он сумел бы составить несколько любезных фраз по-русски, но понимал, что человек, коверкающий чужой язык, всегда смешон, а барон боялся быть смешным. Незнакомка приветствовала его по-немецки без малейшего акцента, может, ее познания шире этой стереотипной фразы. Барон воздержался от резкости и сказал Рябинину по-немецки:
– Доктор, вас посещают милые пациентки. Назовите мне имя этой очаровательной фрейлейн.
– Галина, обер-лейтенант, фрейлейн Галина, – вместо Рябинина ответила женщина.
Ободренный успехом, барон галантно сказал:
– Вы выглядите юной феей, фрейлейн Галина. Вы свежи и прелестны, как тюльпаны в садах Бремена.
– Не начинайте с комплиментов, обер-лейтенант. Это банально, и я устала от них в Одессе.
Ее отличная немецкая речь и непринужденность изумили барона.
– Господин бургомистр, откуда появилась в городе эта фея?
– Мадам мне незнакома, – неуверенно сказал Рябинин.
Он сказал правду. Он с возрастающим удивлением наблюдал за этой дамой, пытаясь отгадать цель ее визита. Она, несомненно, приезжая, в противном случае он знал бы о ней. Галина сама рассеяла сомнения мужчин.
– Не ломайте голову, господа. Я приехала к родным пенатам из Одессы всего три дня назад. И, представьте, уже так истомилась в нашем милом захолустье, что даже визит к вам, доктор, хотя мне не миновать страшной машины, показался чудесным развлечением.
Восхищение барона было неожиданно отравлено подозрением. Путь из Одессы до Энска изобиловал препятствиями даже для немецких офицеров. Он обязан проявить осторожность.
– Вы совершили далекое путешествие, фрейлейн, – сказал он несколько суше прежнего. – Кто у вас проверял документы?
– Если вы из гестапо, обер-лейтенант, то нам с вами не о чем говорить, – дерзко сказала Галина. – Мой шеф – обергруппенфюрер Вильгельм Гортнер советует мне держаться подальше от гестаповцев… – Она смерила взглядом аккуратную фигуру офицера. – Впрочем, если вам нечего делать, займитесь. – Открыв сумочку, она бросила на стол документы.
Барон был шокирован. Таким тоном с ним никто не смел говорить. Рябинина позабавило смешанное выражение негодования и растерянности на лице офицера. Но всякая неприятность для барона в стенах этого дома была бы не на пользу Рябинину, и он примирительно сказал:
– Барон фон Хлюзе, мадам, адъютант командующего, в высшей степени образованный человек!
– О, барон – это иное дело, – сказала Галина и скептически прищурилась, словно проверяя, похож ли офицер на барона. – Рада с вами познакомиться, фон Хлюзе. Меня всегда привлекало величие духа старинной немецкой аристократии.
Она дружески просто подала офицеру руку. Покоренный барон поднес ее к губам. Все восемь месяцев пребывания на Восточном фронте он страдал без женского общества. Но вульгарные девицы в офицерском ресторане были ниже его достоинства. Интуиция советовала ему поторопиться, пока эта редкая женщина еще свободна. Он пригласил ее поужинать. Галина села к пианино. Он последовал за ней, бросив украдкой взгляд на документы.
– Доктор, у вас отличный инструмент! Это же Мюльбах! – Она взяла несколько аккордов. – Барон, что вам сыграть? Бетховена или Вагнера? Может, вам по душе кто-нибудь из итальянцев? А русскую музыку вы любите?
Барон замялся. Классическая музыка утомляла его, он предпочитал что-нибудь легкое, сентиментальное. Вполголоса, придавая интимность своим словам, Галина заметила:
– Как хотите, мне показалось, что вы мужественный человек и любите героику.
Она задорно пробежала пальцами по клавишам, и Рябинин, облокотившийся на пианино, вздрогнул, услышав до боли в сердце знакомую мелодию Глинки. Одним глазом он посмотрел на барона, стоявшего с другой стороны пианино. Что, если немец знает эту оперу? Излишняя роскошь – дразнить гусей!
Какая все-таки странная загадочная женщина! Актриса она или пианистка? Ее манеры исполнены простоты и достоинства и были так чужды нынешним нравам Энска, что она показалась Рябинину человеком из другого мира. Но она сама сказала, что выросла здесь. Кто же и когда воспитал ее так? Неужто она бегала в школу поблизости от его дома? Он знавал красивых женщин-аристократок и в Петербурге, и в Гейдельберге, она ни в чем не уступала им. А как пощадила ее война? Есть ведь один путь… Страшно подумать. Зачем ее вырастили такой привлекательной?
Барон со скучающим видом склонился к Галине.
– Фрейлейн, я жду вашего согласия. Вам не будет скучно!
– Это зависит от доктора, – засмеялась Галина. – Может, я вовсе лишусь аппетита.
– У вас чудесные зубы, фрейлейн. Неужели вы нуждаетесь в услугах дантиста?
Галина опустила крышку пианино, сказала со вздохом:
– Ничего не поделаешь, барон. Золотой блеск – это последний крик моды. Ради моды женщины готовы пожертвовать многим… – Она повернулась к Рябинину. – Доктор, три короночки вот тут, справа, потому что я чаще приоткрываю правую сторону рта. Два резца и один клык. Это возможно?
Рябинин вздрогнул. Что это: случайность, провокация или…
– Как вам угодно, мадам. Прошу в кресло.
– Вы к нам надолго, фрейлейн? – спросил барон.
– Недельки на две. Вас это устраивает?
– О, вполне. Разрешите вас подождать. Мой «оппель-капитан» к вашим услугам.
– Нет, нет, барон. Вряд ли я удержусь на высоте положения в этом кресле. Мне будет неприятно, если вы услышите мои стоны.
– Назначьте время, фрейлейн, – настаивал барон.
– Терпение – одна из доблестей германского офицера, не так ли, барон? Это утверждает мой шеф – человек очень мудрый.
– Фрейлейн! – умоляюще воскликнул барон.
– Вот это натиск! – лукаво погрозила Галина пальцем. – Ну, хорошо, не буду вас томить. Приезжайте за мной, Садовая, 15, но не слишком рано.
Когда барон откланялся, Галина сказала, словно советуясь:
– Он нетерпелив, но очень мил, этот барон, не правда ли, доктор? И настоящий аристократ! Разве он позволит себе унизить женщину, разглядывая на свет ее документы, как эти выскочки тридцать третьего года! Такой молодой – и уже адъютант командующего. Как хорошо! Я не перевариваю мелкую сошку!
– О да, барон – крупная фигура. Его побаивается даже полковник фон Крейц…
– Вот и не верьте в приметы, – удовлетворенно засмеялась Галина. – У меня с утра было предчувствие удачи. Такое знакомство, да еще у вас, доктор. Это чудесно! Мы обязательно станем с вами друзьями.
Рябинин зашел вперед и, глядя на женщину, спросил медленно, настороженно:
– Мадам, что же все-таки вам сделать?
– Три коронки, доктор, – тихо, совсем другим тоном сказала Галина, – два резца и один клык с правой стороны.
– Я постараюсь не очень портить вам зубы.
– Вы угадали мое желание… – Галина порывисто вскочила с кресла и протянула руку доктору. – Ох, наконец-то я дома! Здравствуйте, Сергей Иванович! Я привезла вам приказ объединенного штаба…
Желтый пучок света переползал по стропилам и, расплываясь и бледнея, выхватил из тьмы дальний угол чердака, затянутый паутиной. Майор всмотрелся в освещенное пространство и повел фонариком вправо. И в тот же миг сухо и негромко, как хлопок в ладоши, щелкнул выстрел.
Левую руку майора ожгло, она обмякла, бессильно упала, уронив фонарик, и в аспидно-черной темноте майор услышал прыжок человека и треск разрываемого камыша. «А, чёрт!» – вырвалось у майора, и в следующее мгновение его пистолет послал на звук первую пулю. Тенькнуло разбитое стекло, майор чуть приподнял пистолет, и три выстрела один за другим прогремели на чердаке, заглушив стон и проклятье человека, спрыгнувшего на землю.
В затхлую духоту ворвалась струя прохладного воздуха. А на улице кто-то истошно завопил: «Стой! Стой, сволочь!» И опять сухой щелчок выстрела, чей-то стонущий вскрик и длинная очередь из автомата…
Майор отказался лечь в санбат. Пуля прошила навылет мякоть предплечья, не задев кости. Ему сделали перевязку, отрезав намокший кровью рукав гимнастерки, подвесили раненую руку на грудь. Он вернулся к себе, переоделся с помощью Сотникова в новую гимнастерку.
А через час вызванный к Ефременко командир хозвзвода комендантской роты заполнил бланк похоронной на красноармейца Шрамова Якова Емельяновича, 1898 года рождения.
Ездовой Шрамов и сержант Осетров ожидали на улице, чем кончится обыск. Выстрелы заставили обоих броситься с разных сторон за хату, и тут Шрамов первый увидел соскочившего с чердака человека. Ездовой закричал, кинулся за ним и упал с предсмертным стоном. Автоматная очередь Осетрова свалила убийцу в нескольких шагах от хаты.
Трое офицеров по-разному думали о рядовом Шрамове. Командир взвода, вчера отругавший ездового за перерасход фуража, вспомнил, как любовно, по-хозяйски заботился Шрамов о лошадях взвода. Найдется ли из пополнения такой ездовой?
Отец Сотникова погиб в боях с деникинцами, и капитан понимал, какую беспросветную тучу горя обрушит похоронная на семью Шрамова. А он, наверное, писал жене и детям, что служба на фронте у него совсем, как в колхозной конюшне. И не искал он ни подвигов, ни наград, делал свое маленькое, незаметное дело…
Майор Ефременко записал адрес. Он представит Шрамова к медали «За отвагу» и сообщит об этом его жене в заволжскую деревушку Андреевку. Никакая награда не восполнит семье вечной утраты, но пусть хоть знают, гордятся дети, что отец их, малограмотный конюх, был отважным, зорким человеком и смертью своей уберег от гибели тысячи людей…
Однако долго думать было некогда, дела призывали к себе живых. И командир взвода ушел, а майор закурил, отбросил волосы со лба и, усмехаясь, сказал Сотникову:
– Ну, товарищ Шерлок Холмс, выкладывайте ваши умозаключения!
Гимназистом шестого класса Ефременко взахлеб читал копеечные выпуски Конан Дойля, но, став взрослым, начисто забыл об удачливом сыщике. Он не помышлял об оперативной работе и лишь по воле партии пришел в контрразведку. Но он внес в эту суровую ответственную службу придирчивую строгость инженерной мысли и многолетний опыт партийного организатора.
Его насмешило бы сравнение деятельности контрразведчика с приключениями Шерлока Холмса. Но однажды он увидел в чемоданчике Сотникова любовно переплетенный томик Конан Дойля. Сотников, тогда еще старший лейтенант, восторгался тонкостью анализа знаменитого сыщика. И, почувствовав, что молодой офицер подводит некую теоретическую базу под свое увлечение, Ефременко сказал:
– Не тот век сейчас, старший лейтенант, не та техника, не те у нас враги. Так что надо не в одиночку действовать, а с людьми работать, на людей опираться…
Последние события опять подтверждали правоту майора. Но капитан любил быстрые, иногда парадоксальные выводы. И еще там, в хате, когда майор спустился с чердака, прижимая к окровавленной гимнастерке простреленную руку, капитан шепнул начальнику:
– Наша опера, товарищ майор, ручаюсь. Оба солиста здесь…
На театральном лексиконе Сотникова это означало, что убитый и хозяйка хаты – пышная брюнетка с красным ожерельем на шее – составляли ту пару, которая в шифровке обозначалась Р2 и РМ. Майор скептически хмыкнул, выводы делать было рано. Он не сердился на помощника. Суждения капитана бывали разумными, зрелыми, а иногда и оригинальными, им только не хватало житейского опыта, который придает мысли устойчивость. Но романтический пыл куда лучше холодного равнодушия! Майор не упускал случая дать Сотникову высказаться. И сейчас, когда все данные этой неожиданной операции были у них в руках, он ждал, что скажет помощник.
На столе лежала разбитая выстрелом майора походная рация, снятая с чердака, и рядом немецкий офицерский пистолет, складной нож с маркой «Золинген», зажигалка, три пачки болгарских сигарет, офицерская фляжка, две плитки датского шоколада, швейцарские наручные часы «Лонжин» и французская авторучка с золотым пером. Все это было взято у убитого радиста, кроме одежды – серой рубашки и полосатых брюк. Документов и бумаг ни при нем, ни на чердаке, ни в хате обнаружить не удалось.
Брюнетка на допросе вела себя вызывающе. По ее словам, она овдовела еще до войны и работала счетоводом в сельпо. Связь с убитым она отрицала и плакала, призывая всех святых в свидетели, что умерла бы со страху, если б знала, что на чердаке кто-то есть. Поездки в Ростов она объясняла желанием подыскать работу в городе, потому что в селе ей мужа не видать, а она еще женщина в соку. Записку, принесенную Шрамовым, признала своей и сказала, что в этом магазине устраивается кассиршей.
Излагая свои соображения, капитан настаивал на том, что брюнетка работала в паре с убитым. Ее поездки он оценил, как способ сбора сведений или получения готовых материалов от кого-то. Майор кивнул в знак согласия. По мнению капитана, радист был немецким офицером. И с этим выводом майор не спорил. Вещи из всех стран Европы плюс армейские пистолет, фляжка и рация изобличали гитлеровского офицера. На этом основании капитан считал, что угроза передачи полковнику фон Крейцу второй шифровки ликвидирована.
– Допустим, – сказал майор. – Кто же из них Р2?
– Конечно, радист!
– Итак, по-вашему, эта неумная бабенка не кто иная, как РМ, то есть доверенный человек полковника фон Крейца? Плохого вы мнения о полковнике – и напрасно! – Поморщившись от боли, майор вышел из-за стола, вынул из сейфа шифровку и вдруг сказал с какой-то страстной, несвойственной ему горячностью: – Знаете, капитан, если бы не подлое нутро гитлеровских выкормышей, я бы их уважал, да, да, я не боюсь этого слова, уважал бы за филигранную работу. Чем больше сталкиваюсь с ними, тем яснее вижу, как дорого мы платим за недооценку вражеской разведки. – Он положил радиограмму, разгладил и придавил ее ладонью. – Наше счастье, что радиограммку нам словили, с ней мы найдем концы. Они где-то рядом, я чувствую… Только не это. – Майор ткнул пальцем в рацию. – Вы даже не присмотрелись к ней, а ведь это же люфтваффе, капитан, воздушные силы. И разве пошлет фон Крейц агента с таким разнокалиберным снаряжением! Я не утверждаю, но, возможно, сегодня Ростов бомбить не будут…
Красная волна затопила рябины на лице капитана, но он не любил сдаваться и, чуть наклонившись вперед, запальчиво возразил, что для радиста-наводчика Ново-Федоровка слишком отдаленный от Ростова пункт. Гулять на людях радисту незачем, так что его снаряжение не играет роли. А главное, в условиях отступления, теряя лучших агентов, даже фон Крейц должен мириться с такими брюнетками, лишь бы служили.
В этом была доля истины, и майор сказал:
– Конечно, на оккупированной территории они не брезгуют никем, создавая очаги шпионажа. Они ведь не успокоятся. Проигрывая войну, они будут готовить новую… – Майор сделал паузу, эта мысль зрела у него на почве множества больших и малых фактов… – Но этот случай особый. Нелепость теоретическая в жизни часто бывает очень логичной. Перечислите, капитан, какие немецкие части стояли в Ново-Федоровке за время оккупации.
Это был каверзный вопрос. Капитан напряг память, но, кроме частей выбитой из Ново-Федоровки немецкой пехотной дивизии, ничего не мог припомнить.
– Вы мало говорите с народом, – устало сказал майор, опускаясь на стул. – А люди все помнят. Так вот, капитан, с мая по сентябрь сорок второго здесь был штаб 16-й дивизии пикирующих бомбардировщиков. Она сейчас базируется за Мелитополем. И этот радист, безусловно, жил у брюнетки. Теперь вам ясно?
Пожалуй, майор опять прав. Сброшенному с парашютом радисту было безопаснее разыскать свою любовницу, использовав ее в качестве связной, чем идти на риск в Ростове. Но это легко проверить, надо дать соседкам опознать труп.
– Верно, – поддакнул майор и без всякой связи с предыдущим спросил: – Значит, Овсянников так и не прикоснулся к Кире?
Сцена из «театра теней» снова представилась Сотникову, он уверенно сказал:
– Либо этот Овсянников вообще лопух, либо у них был разговор не о любви. Нормальный мужчина не утерпит…
– Ах, Петя, Петя! – принужденно засмеялся майор. – Как ты судишь всех по себе! А дружба мужчины с женщиной?
– Выдумки! – озорно скривился капитан, но присмирел, заметив, как вдруг поскучнело худое, с впалыми щеками и утомленными глазами лицо Ефременко.
– Слушайте приказ! – сухо произнес майор, и Сотников встал перед начальником, как положено. – Выезжайте с Осетровым и двумя бойцами по адресу на записке. Брюнетку с собой. Используйте метод внезапного эффекта. И если наши предположения не ошибочны, оставьте всех, кого захватите там, в городских органах. Это дело их компетенции. Я жду вас не позже полудня…
– Есть, товарищ майор, будет сделано, – сказал капитан.
Некоторое время майор раздумывал о том, как неосторожны и категоричны бывают люди в своих суждениях. Сколько обид, ссор и даже трагедий вызывают вот такие резкие слова! А всего-то и требуется в отношениях с людьми мягкая сдержанность…
Он сильно и нежно любил свою жену. Когда командующий армией вручил ему четвертый боевой орден, майор в шутку сказал, что отдал бы эту награду за месячный отпуск к семье. Немногословный по натуре, он не делился своими душевными переживаниями, не заигрывал с женщинами. Оттого некоторые офицеры считали майора сухарем. Злые языки передали ему, что кто-то обозвал его ходовым словечком «лопух», но никто не сказал ему, сколько других офицеров видят в нем настоящего человека, не способного разменять по мелочам большое чувство. И потому презрительное замечание Сотникова по адресу Овсянникова рикошетом зацепило майора…
Было четверть третьего ночи, когда «виллис» уехал в Ростов. Майор бережно поправил ноющую руку на груди и твердыми шагами пошел в комнату дежурной опергруппы. Трое бойцов и сержант азартно забивали «козла» на крашеном ларе. Старшина поставил на «попа» цинковый патронный ящик и тихо щипал струны гитары. Еще один сержант, стоя на коленках у лавки, самозабвенно царапал карандашом письмо.
Старшина подал команду, и все они приветствовали начальника, стоя навытяжку, подтянутые, отмеченные неуловимым для непосвященного глаза налетом щегольства, которым отличаются бывалые солдаты. Майор пробежал взглядом по молодым сосредоточенным лицам. Он хорошо знал своих людей. Он никого не брал с пересыльного пункта или из маршевых рот. За каждого из них он выдержал целые битвы с командирами разведвзводов и рот, не желавших отдавать лучших охотников за «языками».
– Сержант Осадчий, сержант Рыскулов, рядовой Сосницкий, – назвал майор.
Круглолицый, со шрамом, вздернувшим верхнюю губу над литой кукурузной подковкой зубов, сибиряк Осадчий и черноволосый смуглый казах Рыскулов почти одновременно сняли с пирамидки свои автоматы.
– Отставить! – сказал майор. – Без автоматов…
На улице майор удивился перемене погоды. С вечера было тихо и звездно. Теперь порывистый западный ветер швырял пыль в лицо. Небо сплошь затянулось тучами, тьма была густая, чернильная. Но чутье фронтовика позволяло майору ориентироваться.
Он не оглядывался, его люди, привыкшие к ночным операциям, шли за ним шаг в шаг. Свернув в переулок, майор миновал две хаты и вошел в калитку фруктового сада, наполненного свистом ветра, скрипом веток, шелестом листьев. Голос из темноты окликнул:
– Стой! Кто идет?
Майор сказал пароль и подошел к большой крытой автомашине, вкопанной в землю. Он шепнул несколько слов Осадчему и поднялся по лестничке в машину. Здесь было светло и уютно. За столом, на котором высилась блестевшая множеством ручек рация, склонилась чернокудрая голова Маринки, перехваченная ободком наушников. Сбоку были разложены для гадания игральные карты. «Вот бы Сотникову картину написать “Сержант Смирнова на боевом посту!” – подумал майор и улыбнулся: – Безыдейщиной назовут, мистикой!»
Маринка принимала большую радиограмму. Все новые группы цифр на бланке разделялись черточками. Майор слышал звонкий с присвистом однообразный напев морзянки в наушниках. С кем Маринка держит связь? Вот бы на панели рации на круглом экранчике появилось изображение того радиста! Майор еще до финской войны читал в иностранных журналах о телевидении, и с той поры оно было его заветной мечтой. Он не забывал свою мирную профессию, он знал все типы наших раций. Он не жалел времени, знакомясь со схемами и конструкциями трофейных раций, но в глубине души чувствовал, что ему уже не вернуться к любимому делу.
Приняв радиограмму, девушка включила передатчик, быстро отстучала ключом квитанцию и получила ответ корреспондента. Она записала радиограмму в журнале и еще минуту прислушивалась к гулу эфира, где в любой момент могли прозвучать ее позывные. Потом с наслаждением потянулась гибким телом, схваченным в талии новеньким офицерским ремнем. «Уже успел подарить!» – подумал майор, узнав ремень Сотникова.
Сдвинув на затылок надоевший обруч, девушка взяла початую колоду, выдернула из середины карту, но почему-то обернулась и обомлела. Загораживая карты, невпопад выговорила:
– Вы что, товарищ майор…
– Вольно! – улыбнулся майор и сел на один из широких ящиков-скамеек, устроенных вдоль стен машины. – Доложите, товарищ сержант, какого суженого карты нагадали?
Девушка еще пуще зарделась, но упрямо тряхнула головой, сбросив на лоб атласную прядь волос. Майор задал вопрос неслужебный, и она ответила в том же тоне:
– А вы сразу подсмеиваться, товарищ майор! Ну, погадала, что ж тут такого? Разве вам не интересно узнать будущее?
Вспомнив цыганку, приставшую к нему на базаре в Ростове с неизменными словами: «Позолоти ручку, красавчик, всю тебе правду расскажу, погадаю», – майор расхохотался и тут же смолк от острой боли в руке. «Ого, смех мне противопоказан», – с досадой подумал он, но девушке ответил шутливо:
– Зачем же мне в будущее непрошеным соваться, а? Ну, допустим, узнаю я, что буду убит. Интереснее мне жить станет? А насчет любви я так думаю: кто полюбит на всю жизнь, тому и гадать нет надобности…
– Да-а, и совсем нет! – обиделась Маринка. – Вы так говорите, потому что девушкой не были. Девушки все гадают…
– Очень жалею, что не побывал в девушках, – сказал насмешливо майор и не удержался, уколол Маринку – Должно быть приятно, когда девушку сразу двое любят, как вас…
Девушка вспыхнула, хотела возразить, но вдруг нахмурилась, плотнее надвинула наушники, села к столу и схватила карандаш. Пока она принимала новую радиограмму, майор просмотрел журналы регистрации и приема-сдачи дежурств. До смены оставалось двадцать минут. И когда девушка повернулась, чтобы продолжить разговор, майор сказал:
– Садитесь, гадайте, я не запрещаю, а я постучу ключом, – он занял ее место и добавил: – Надо иногда упражняться…
Он положил на стол листок с рядками цифр, включил передатчик. Девушка сунула карты в ящик и с улыбкой превосходства наблюдала за медлительными движениями майора. Перед первым занятием в осоавиахимовском клубе она месяца два долбила наизусть азбуку Морзе. А на занятии расплакалась, потому что радисты не считают точки и тире. Как мелодия любимой песни вызывает в памяти слова, так в свисте морзянки радисты на слух читают звучание каждой буквы. Это показалось ей чудом. А сейчас ей смешно, что майор так неровно выбивает ключом цифры. Но, читая эти цифры на слух, она не знала, что майор просит начальника контрразведки фронта установить наблюдение за ее радиостанцией и передать не позже, чем через час, что просьба будет выполнена.
Они успели опять поменяться местами, когда в машину поднялась старший сержант Кира Кутырева, а вслед за ней посыльный с узла связи. Он забрал принятые радиограммы и оставил новые для передачи. Радистки сменились без обычных разговоров о том о сем.
– Ох, и спать хочется! Сейчас как завалюсь! – сказала Маринка, прощаясь, и сошла на землю.
Она только шагнула от лестницы, как сильная мужская рука цепко схватила ее повыше локтя. Она рванулась, но незнакомый голос тихо сказал над ухом:
– Сержант Смирнова, вы арестованы…
Всем радистам армейского РАФа была известна особая привязанность майора Ефременко к радиотехнике. Его приходы на рацию никого не удивляли. И все-таки присутствие в машине старшего офицера обычно стесняло радистов. По Кире этого не было заметно. Она повесила пилотку на гвоздик, расправила гимнастерку, заложила за уши пряди коротких каштановых волос и спросила, глядя на раненую руку майора белесыми неулыбчивыми глазами:
– Я могу начинать работу, товарищ майор?
– Давайте, действуйте, я жду радиограмму, – сказал майор и подумал, что Сотников зря так охаивал Киру: у нее была ладная фигура, лицо ее было бы даже миловидным, но прыщики и краснота огрубляли его; полную грудь украшала медаль «За боевые заслуги» и две нашивки за ранения.
Когда с месяц назад Кира явилась с направлением к начальнику узла связи, майор, проверявший радистов важных раций, ознакомился с ее личным делом, побеседовал с ней, потом послал запросы на место ее последней службы на Северо-Западном фронте и в госпиталь. Неясно было, почему после выздоровления ее направили на юг, а не на север, где она служила с начала войны. Впрочем, так бывало часто, ответы пришли положительные, и он перестал интересоваться ею.
Но ее сближение с Овсянниковым неприятно поразило майора. Было противоестественно видеть сильную молодую женщину рядом с тщедушной, типично канцелярской фигуркой пожилого, потертого бывшего бухгалтера.
Формально старый холостяк Овсянников был вправе встречаться с кем угодно. И может быть, майор не послал бы своего помощника провожать Овсянникова, если бы в составленном им списке новых радистов первой не стояла Кира Кутырева. Теперь же у него из головы не выходило то, что доложил Сотников о свидании Овсянникова с Кирой.
Кира протянула майору радиограмму и взялась за ключ.
– А Маринка быстрее вас стучит, ну-ка, покажите класс, – подзадорил он ее.
– Я всегда в одном темпе работаю, – равнодушно ответила Кира.
«Пора идти отдыхать, – подумал майор, пряча бланк. – Разговаривать она не хочет, незачем раньше времени действовать ей на нервы».
В саду майор подозвал сержанта Рыскулова, отдал распоряжение и долго смотрел на восток. Небо по-прежнему было обложено тучами.
Он прислушался, но ни гула самолетов, ни отзвуков далеких взрывов не было слышно.
«Вот бы на самом деле передышечку ростовчанам!» – весело подумал майор и глянул на светящийся циферблат часов.
Было три часа двадцать пять минут утра.
– Чёрт возьми! Да проснется ли он в конце концов?
Это восклицание Штимме относилось к лейтенанту Павлюку. Ефрейтор принял экстра-радиограмму и нервничал перед запертой дверью. Лейтенант сам предупредил об этой радиограмме. И не разбудишь его!
А лейтенант Павлюк метался в кошмарном сне. Лес казался бесконечным. То и дело путь преграждали поваленные деревья. Изнемогая от усталости, Павлюк карабкался через них, падал и снова брел, прижимая к груди сверток с цифрами и документами. Он торопился, за ним гнались. Он не заметил, как его схватили, не почувствовал, как вырвали сверток. Его били по голове, от этого звенело в ушах. Но он смотрел на бесплотные фигуры судьи Маркова и фрейлейн Лиззи, которые манили его к себе. А по голове опять колотили…
Терпение Штимме лопнуло. Ефрейтор изо всей силы бил кулаком в дверь. Павлюк вскочил с койки с такой злобой, что вся храбрость Штимме испарилась. Ефрейтор растерянно выговорил:
– Радиограмма, герр лейтенант…
Павлюк вырвал у ефрейтора бланк, заперся и сел на койку. Голова раскалывалась. Вечером он перехватил коньяку. Он достал из сейфа новую бутылку и опохмелился.
Двое суток он не отлучался из аппаратной, и с каждым часом Галина отодвигалась все дальше. Вчера фельдфебель Рейнгард сообщил гарнизонную новость: обер-лейтенанта фон Хлюзе видели в ресторане с приезжей дамой. Это доконало Павлюка. Он дал Рейнгарду денег на три бутылки…
Усилием воли Павлюк заставил себя смотреть на бланк. По показательной группе радиограммы определил сложнейшую комбинацию шифра, раскрыл книгу шифров и в четверть седьмого начал работать. Постепенно им овладело нетерпение. В этих на вид бессмысленных сочетаниях букв и цифр заключалось то, ради чего идет невидимая, но жестокая, смертельная борьба – тут была тайна противника.
Когда весь текст был переписан с черновика каллиграфическим почерком, часы показывали половину девятого. Лейтенант перечитал радиограмму, и невольное волнение охватило его. Он поднял трубку и вызвал кабинет фон Крейца. Равнодушно-сонный голос Зейцеля ответил, что оберст будет не раньше полудня. Проклятье! Опять томиться! Но уйти без приказа невозможно. Дисциплина – превыше всего!
Зейцель солгал Павлюку. Полковник был у себя, его душила астма. Во время первого приступа денщик бросился за штабным врачом, но полковник не позволил. Болезнь была давняя, он знал ее симптомы и лечился без посторонних глаз. У него было своеобразное понятие о воинской чести.
Вечером, почувствовав себя лучше, полковник ужинал в ресторане. А ночью приступ удушья повторился с такой силой, что набожный Зейцель в страхе молился за жизнь оберста. Он не покидал больного ни на минуту, трезво считая, что для него, Зейцеля, здоровье оберста в тысячу раз важнее всех телефонных звонков. Если господь призовет к себе душу оберста, то Зейцеля постигнет самая худшая участь – ему не увильнуть от окопов.
Под утро дыхание полковника выровнялось, и Зейцель стал отвечать по телефону, что начальник вернется к полудню. Действительно, в двенадцатом часу полковник проснулся и потребовал завтрак. Омлет, порция шпика и две стопки коньяку восстановили его силы. Он закурил сигару, сел к столу и раскрыл газету, намереваясь заняться психоанализом, но в этот момент зазвонил полевой телефон, соединявший его со всей округой. Зейцель, прибиравший кабинет, обмер от страха, что его обман разоблачится.
– Ступайте! – отослал его полковник и взял трубку. – Алло, да я. Говорите громче. Что? Убиты? Полицейский и солдат? Меня это не касается, это дело фельдкомендатуры и гестапо. Все! – Он положил трубку и пробормотал: – Проклятая страна! Проклятый народ! Фюрер прав: Россия должна быть превращена в пустыню! При любом исходе… Беспощадность и неуклонность…
Этот звонок настроил полковника на другой лад, и, забыв о психоанализе, он вызвал к телефону фельдфебеля Рюдике.
– Как дела, Рюдике? Разведчик дал показания? Вы болван, Рюдике! За два дня никаких результатов, я вас разжалую! – Он побагровел и прошипел в телефон: – Вы мясник, Рюдике, и ни дьявола не смыслите в психологии этих проклятых людей. Они все знают русский язык, у них во всех школах изучают русский язык. Молчать! Я сам займусь!
Потом позвонил Павлюк. Его сообщение вернуло полковнику хорошее расположение духа. А спустя несколько минут ему нанес визит обер-лейтенант фон Хлюзе.
– Хайль Гитлер! – барон небрежно выбросил руку вперед.
– Хайль! – ответил полковник, идя навстречу. – Рад вас видеть у себя, барон!
– Как здоровье, герр оберст? – любезно осведомился барон. – Я слышал, у вас был приступ астмы.
– И сильный, барон. Проклятая астма замучила.
– Вам нужно отказаться от шпика, герр оберст, ваша полнота вредит вам.
– Будь я проклят, если это сделаю, – сказал фон Крейц, придвигая гостю стул. – Шпик и коньяк – это лучшее, что еще осталось в жизни.
– Не скромничайте, герр оберст. Вчера в ресторане вы совсем не кротко поглядывали на мою даму.
Барону льстило, что его дама вызвала восхищение всех офицеров. Фон Крейц, опытный физиономист и психолог, давно уяснил характер барона. До сих пор ничего предосудительного в его поведении не замечалось. Однако стоило фон Хлюзе показаться с Галиной, как полковнику тотчас донесли об этом. И в ресторане ему было важно убедиться, что барон будет с женщиной. Фон Хлюзе-старший весьма строг на этот счет. Вот почему полковник охотно поддержал разговор о Галине.
В свою очередь барон опасался скомпрометировать себя связью с непроверенной женщиной. Можно было обратиться за справками в гестапо, но аристократическая натура барона восставала против услуг гестапо в столь щекотливом деле. Фон Крейц же был в известной зависимости от дяди, и поэтому барон поделился своим планом устроить Галину личным секретарем. Когда он назвал фамилию одесского шефа Галины, полковник обещал содействие.
– Спасибо, герр оберст, на вас можно положиться, – сказал барон и, сменив дружеский тон на деловой, заметил, подойдя к карте Восточного фронта: – Вчера русские атаковали на северо-западе. Они начинают наступление с колоссальным количеством артиллерии…
Взвинченные астмой нервы полковника не выдержали менторского тона младшего по чину и по возрасту офицера, и фон Крейц с досадой перебил обер-лейтенанта:
– Я достаточно информирован, барон. Русские развивают прорыв в глубину…
– Герр оберст, я не кончил, – недовольно остановил его барон и важно продолжал: – Я уверен, что успехи русских на фронте вызовут усиленные действия англичан и американцев.
Третий принцип фон Крейца запрещал высказывать столь опасные мысли, поэтому он выразился уклончиво и глубокомысленно:
– Я никогда не верил в прочность союза русских с англосаксами. Они еще передерутся.
Эта точка зрения вынудила барона сделать такое непатриотическое замечание, которое фон Крейц постарался запомнить на всякий случай:
– Драка будет из-за раздела Германии, не раньше, герр оберст. А пока дела идут все хуже. Генерал нездоров…
– Да? – вставил полковник.
– Откровенно говоря, он просто встревожен. Остался неподвижным лишь наш участок фронта, и это затишье ненадолго. Ваше мнение, герр оберст?
– Противник накапливает войска, барон. Перехваченные радиограммы подтверждают движение свежих частей. Мы проверяем это.
Барон попросил не обойти его при передаче сведений генералу.
– За добрые вести и гонцу награда, герр оберст, – доверительно сказал он. – Мне нужны погоны гауптмана. Дядя пишет: фюрер в ярости, так что тревога генерала не напрасна. И для вас, герр оберст, может не быть другого такого момента. В случае удачи ваши акции высоко поднимутся.
Полковник с усилием согнул толстую шею.
– Я всегда был уверен в вашей дружбе, барон.
Барон вытянул палец к карте и сказал напыщенно, словно выступал перед солдатами, отправляемыми на фронт:
– Генералу необходимы все детали подготовки наступления русских. На узком участке мы создадим мощную линию обороны. Выясните, герр оберст, направление главного удара, и мы вроем в землю «тигры» и «пантеры». Это будет непробиваемо!
Полковник потерял веру в непробиваемость укреплений, однако свои сомнения он держал под замком. В его интересах было выставить в самом выгодном свете свою деятельность, и он вынул из сейфа депешу Петерса.
– Я включил в операцию лучших людей, барон, – объяснил полковник. – Один из них – довоенный резидент. Нам нужно беречь этих людей, они еще пригодятся Германии. Но я не посчитался с этим. И вот результат. А сейчас подойдет лейтенант с последней шифровкой.
– О, тогда я подожду, – сказал барон и выглянул в окно. – Моя дама скучает без меня в машине. Я бы хотел, герр оберст, представить ее вам. С вашим опытом распознавания людей…
– С удовольствием, барон, у меня тонкий нюх, – прищелкнул пальцами полковник. – Маленький психологический этюд! Деликатно, ха-ха!
Но когда фон Хлюзе вышел, полковник бросил ему вслед:
– И хочется, и колется, слюнтяй!
На столике были расставлены три бокала, радио гремело бравурным маршем. Полковник встретил гостей у дверей.
– У вас завидный вкус, барон, – сказал он, окидывая женщину проницательным взором. – Ваша дама способна омолодить даже такого старого толстяка, как я…
– Вы мне льстите, герр оберст, – улыбнулась Галина, сверкнув червонным золотом коронок, и протянула узкую смуглую руку.
– Я хиромант, фрейлейн, – сказал полковник, рассматривая линии ее ладони. – Изящная форма вашей руки позволяет мне угадывать совершенство и остальных форм.
– Вы греховодник, герр оберст, – смущенно вырвала руку Галина, – заставляете меня краснеть.
Полковник раскатился хриплым смехом. Он опять дышал тяжело, но крепился.
– Приятно вспомнить старину, фрейлейн. Выпьем? Что вам налить?
Галина положила сумочку возле радиоприемника, подошла к буфету.
– О, у вас целая коллекция, герр оберст! Я вижу мадеру.
– Испанская! – как истый коллекционер, похвастался полковник редкостью, наливая бокал. – Дивный букет!
Барон пожелал коньяку. Полковник показал ярлык.
– Я предусмотрительно сделал запас во Франции. В гиблой России нет приличного, выдержанного вина.
– Зато у нас незабываемые женщины! – возразила Галина, гордо вскинув голову, обвитую дымчатым венком кос.
Завязался шутливый спор. Офицеры подняли тост за здоровье фрейлейн. Полковник радушно угощал гостей, не упуская из виду ни одного движения Галины. На его вкус, ей следовало быть чуточку полней, других изъянов в ее внешности он не нашел. Ее розовое, как у проснувшегося ребенка, лицо светилось откровенной радостью жизни, обнаженные до плеч руки отливали морским загаром. Когда она мелкими глотками пила мадеру, слегка запрокинув голову, в ямочке между ключицами трогательно пульсировала жилка. От выпитого вина лицо Галины зарумянилось, ореховые глаза в пушистой оправе ресниц блестели неподдельным восхищением. Она держалась естественно, без рисовки, без тени развязности, и полковник подумал, что барону не устоять перед ней.
Телефонный звонок отвлек его. Начальник гестапо не обязан был советоваться с ним, но в гарнизоне офицеры всех служб трепетали перед фон Крейцем больше, чем перед генералом. Речь шла о какой-то женщине, доставленной из Марфовки. Полковник одобрил приговор, но вспомнил о просьбе барона.
– Момент! – сказал он и обратился к Галине. – Фрейлейн, что нужно сделать с женщиной, которая помогала партизанам?
Ни один мускул не дрогнул на оживленном лице Галины. Она капризно выпятила нижнюю губку.
– Мой шеф не церемонится в таких случаях…
– Браво, фрейлейн, вот школа СС, – похвалил барон, целуя ей руку.
– Повесить на площади! Нет, зачем завтра! Чем скорее, тем лучше. А что бургомистр? Пустяки! Формальности уже ни к чему, да, да… – сказал полковник и вернулся к гостям. – Вы хорошо сделали, фрейлейн, что приехали сюда, на передний край. В Одессе прозябают.
Глаза Галины обдали полковника теплым светом. Она уверила офицеров, что в Одессе была масса интересной работы, а здесь скучно. Полковник обещал развлечь ее и вышел распорядиться. Потом он показал гостям фотографию внука. Барон нашел, что это достойный отпрыск рода фон Крейца. У Галины навернулась слезинка умиления, она объяснила, что обожает здоровых толстых детей. Польщенный полковник самодовольно сказал:
– Величие Германии не угаснет, пока на ее земле рождаются такие арийцы!
Поставив карточку на место, он уселся в кресло. Барон настроил приемник на Вену, и в кабинете поплыла чарующая мелодия штраусовского вальса. Галина вполголоса запела, но вдруг невольно смолкла.
Зейцель ввел в комнату красноармейца-узбека с окровавленной повязкой на голове. Заплывшие кровоподтеками глаза узбека тупо уставились в окно, откуда доносились звуки живой жизни, плечи у него поникли, плетью висела правая, очевидно, перебитая рука.
– Кури! – предложил полковник по-русски.
Красноармеец безучастно перевел взгляд на офицера, увидев сигарету, кивнул. Левой рукой он вставил сигарету в запекшийся рот, полковник поднес зажигалку, красноармеец с хрипом затянулся. Покорно кивая, он равнодушно и монотонно повторял на все вопросы: «Не понимам».
– Не понимаешь? Ты мусульманин? – раздражаясь от наступавшего удушья, говорил полковник. – Ну, Магомет, Аллах, понимаешь?
– О, Алла иль Алла, – пробормотал узбек.
– Как вы думаете, фрейлейн, – полковник повернулся к Галине, – он действительно не знает русского языка?
Распахнутые ясные глаза Галины спокойно оценивали эту сцену. Который раз ей приходится быть свидетельницей допросов! Но здесь она не свидетельница, полковник не сводит с нее больных, мутных глаз. Напрасно, герр оберст, вы напрягаете зрение. Машины для чтения мыслей у вас нет, а просто так к ней в душу никто не влезет.
Жалко парня, крепко его обработали, ему лет двадцать, не больше. Сказал бы он фамилию, она бы запомнила, когда-нибудь сообщила бы родным. Держится он хорошо, а она видела, как лижут пыль на сапогах мучителей. Он ставит на последний шанс. Давай, друг, борись в одиночку, тут всегда воюет один против всех… Герр оберст хочет знать ее мнение. Пожалуйста, она поддержит единственный шанс товарища. И она говорит убежденно, но безразличным тоном, будто это отвлеченный теоретический вопрос:
– Если он грамотный, герр оберст, то должен знать, в школе его бы научили. Но так называемая культурная революция в Средней Азии – это обычный пропагандистский блеф. Эти азиаты – особенно верующие мусульмане – больше любят бараний плов, чем книги…
– Ну, ну, посмотрим, как он не понимает, – проворчал полковник. – Зейцель, несите кусок жареной свинины, я хочу видеть, будет он жрать или нет.
– Оригинальный прием, герр оберст, – одобрила Галина, подумав: «Он голоден, обязательно съест».
Бледно-розовые губы барона презрительно искривились.
– Содрать с него кожу, сразу заговорит!
Полковник засмеялся. Кожа – дело Рюдике. Главное – психология.
– Слушай, ты! Сколько будет два и три?
В потухшем взоре красноармейца ни искры понимания.
– Болван, смотри! – приходит в бешенство полковник; положительно он сегодня совсем болен, нервы никуда.
Два и три жирных пальца сближаются перед носом красноармейца, взгляд его делается осмысленным.
– А, беш, беш, – трудно шевелит он распухшими губами.
Зейцель вносит тарелку. Запах жареного мяса щекочет обоняние… Барон проглотил слюну, пора обедать. Полковник тычет пальцем себе в рот:
– Кушать хочешь?
– Угу… – шепчет красноармеец, устремляя глаза на мясо.
Зейцель подает ему тарелку, левая рука красноармейца проворно схватывает дымящееся мясо, оно обжигает пальцы. Узбек подул на мясо, впился в него ровными крупными зубами и тотчас открыл обожженный рот. Глаза его налились влагой, он тоскливо посмотрел на офицеров и женщину. Полковник засмеялся:
– Не спеши, дурак! Видишь, горячее!
Красноармеец снова подул на жаркое, перехватил его грязными пальцами и начал жадно есть.
– Жрет! – вырвалось у полковника.
– Ну, конечно! – подхватила Галина. – Он не понял ваших слов.
– Не верю! – прохрипел полковник и закашлялся. – Хитрит! Последняя проверка! Зейцель, включите зажигалку! Вам нравится запах паленого мяса, фрейлейн?
Галина брезгливо поморщилась.
– Нет, герр оберст, я больше люблю духи Коти. Неужели у вас некому вести допрос? Мой шеф не пачкает себе руки…
Барон порывисто встал. Черт возьми, оберст забывается! Ему, фон Хлюзе, нет дела до этого желтокожего ублюдка. А Галина вне подозрений. Это настоящая женщина! Жаль, она не арийка. Такая подруга жизни незаменима для карьеры.
– Фрейлейн права, герр оберст, – резко сказал он. – Отправьте его к Магомету.
У полковника перехватило дыхание. Злобное раздражение, усиленное удушьем, прорвалось в бешеном крике:
– Увести! Расстрелять эту мусульманскую собаку!
Зейцель взял красноармейца за плечо, тот с неожиданной силой отстранил его левой рукой и процедил сквозь зубы по-русски с заметным акцентом:
– Не кричи, жирный свинья! Лопнешь – много вони будет! – Он повернул голову к женщине и раздвинул губы в угрюмой усмешке: – А ты, падаль, не радуйся, поганой смертью подохнешь!
Темные щели его глаз смотрели остро и молодо. Он четко повернулся и сам пошел к двери, но выйти не успел. Полковник поднял пистолет и выстрелил ему в спину. Тело бойца с глухим стуком упало через порог.
– Зейцель, убрать! – сказал полковник, бросая пистолет на стол и отрезая ножницами кончик сигары.
«Прощай, неведомый товарищ, прощай, друг! – горестно подумала Галина, вставая и мило улыбаясь барону. – Смерть – это лучше пыток и лагеря. Если мне не повезет и придет мой час, я тоже предпочту смерть. Я не забуду тебя, они еще за все заплатят!»
На лестничной площадке лейтенант Павлюк столкнулся с Зейцелем, волочившим убитого красноармейца. Павлюк посторонился и пошел по коридору, стараясь не наступать на пятна крови. Прежде он похохатывал над суевериями, теперь встреча с покойником показалась ему дурной приметой. С порога он не заметил посторонних в кабинете полковника.
– Разрешите, герр оберст? Радиограмма…
Полковник недовольно перебил его, указав на гостей.
Павлюк сделал полуоборот на каблуках, отдал честь фон Хлюзе и с изумлением увидел Галину.
– Иван Трофимыч, миленький, добрый день! Вот где мы встретились! – заговорила Галина, протягивая ему руку; она смотрела на помятое, невыбритое, с мешками под глазами лицо Павлюка, но видела перед собой угрюмую усмешку узбека. Откуда он? Какая девушка ждет его на родине? Как страшно умирать в двадцать лет! А мой любимый где? Что с ним?
Ревнивое замечание барона вернуло ее к действительности:
– Вы уже и с лейтенантом успели познакомиться, фрейлейн?
– Раньше, чем с вами, барон, – лукаво пропела Галина. – Лейтенант живет в доме моей матери. Мне приятно видеть своего соотечественника в таком мундире. Это признак высокого доверия.
Полковник с ядовитой усмешкой подошел к сейфу и достал желтую папку.
– Вы правы, фрейлейн. Лейтенант Павлюк с тридцать седьмого года успешно служит великой Германии. У него отличный послужной список. Но его биография делится на две половины. Вам будет любопытно послушать кое-что из первой половины. Женщины любят такие пикантные истории…
– Герр оберст, досье ваших людей меня не волнуют, – высокомерно прервал фон Крейца барон, заметив, что Галина заинтересовалась разговором. – Пойдемте, фрейлейн, я провожу вас в машину.
Павлюк благодарно покосился на фон Хлюзе. Хорошо, что он не дал оберсту договорить. О некоторых событиях его жизни Галине лучше не знать…
– Да, да, барон, время обедать, – сказала Галина. – До свидания, герр оберст, мне доставило большое удовольствие знакомство с вами.
– С радостью поехал бы тоже, фрейлейн, но – увы! – занят!
– Я вернусь, герр оберст, – предупредил барон.
Павлюк проводил Галину безнадежным взглядом. Как подступиться теперь к ней?
– Вы чем-то расстроены, лейтенант? – в голосе полковника сквозило раздражение, искавшее выхода.
– Никак нет, герр оберст, – вытянулся Павлюк.
– Как вы оцениваете последние события, лейтенант? Армия отступает на широком фронте.
– Никак нет, герр оберст, – заученно отчеканил Павлюк, – сокращение коммуникаций…
– Не болтайте, как попугай. Вы служите в рядах германской разведки и обязаны знать больше любого офицера. Не забывайте, победа русских для вас… – полковник выразительно провел ребром ладони по горлу.
– Но, герр оберст… – пугаясь, заикнулся Павлюк и вспомнил труп на лестнице.
– Никаких «но», лейтенант. Положение осложняется, и мы должны сделать все для победы. А если бог отвернется от нас, не надо падать духом, – излюбленная тема воодушевила полковника, и он продолжал с пафосом: – Россия – наш вечный враг, и пока она существует, Германия всегда будет нуждаться в своей верной, столетием испытанной разведке… – Полковник подозрительно умолк: – Вы слушаете, лейтенант?
– Так точно, слушаю, герр оберст!
– Вы больше интересуетесь женщинами, чем судьбами Германии. По моим сведениям, список ваших любовниц растет быстрее ваших заслуг. Запомните, лейтенант, эта фрейлейн не для вас. Я не желаю иметь из-за вас неприятности с бароном…
– Но, герр оберст…
– Опять «но»! – повысил голос полковник. – Как вы стоите? Женщины, лейтенант, редко приносят счастье. На них нужно смотреть проще, – полковник раздавил окурок в пепельнице, – как на выкуренную сигару. Где шифровка?
Павлюк расстегнул полевую сумку, передал бланк. Полковник прочитал:
Когда фон Хлюзе, проводив Галину, вернулся, фон Крейц подошел к стене, сдвинул шторку с топографической карты укрепрайона.
– Барон, доложите генералу об успехе. Смотрите!
Всякое движение войск на войне, всякая военная операция находит отражение на штабных картах в виде стрелок. Эти стрелки имеют разную форму и направление. Иногда у них широкое основание, и они похожи на большие клинья. Иногда они проводятся тонкими линиями с утолщениями на конце. Неисчислимые усилия прилагают воюющие стороны, чтобы овладеть тайной стрелок на картах противника.
Читая барону радиограмму, полковник чертил на карте красным карандашом:
Офицеры сосредоточенно изучали нанесенные полковником две широкие клинообразные стрелки, которые, словно раскрытые клещи, готовы были стиснуть горловину укрепрайона. Барон возбужденно сказал:
– Знакомый маневр, охват клещами. Теперь мы на флангах подготовим встречу. Это великолепно, герр оберст! Но за вами… – многозначительно добавил он.
– Передайте генералу, – уверенно заявил полковник, – время атаки будет известно…
Дверь бесшумно отворилась. Взгляд Галины мгновенно зафиксировал обстановку: все три офицера у топокарты, у полковника в руках бланк и карандаш, на карте красные стрелки. Она виновато улыбнулась.
– Простите, герр оберст, я забыла сумочку.
Полковник задернул шторку, сказал недовольно:
– В вашем возрасте, фрейлейн, нельзя быть рассеянной. Барон, поухаживайте за своей дамой.
Барон взял сумочку и подхватил женщину под руку. Галина одарила полковника еще одной виноватой улыбкой, скрывая свое ликование.
Когда на улице взвыл мотор «оппель-капитана», полковник лаконично сказал Павлюку:
– Обеспечьте непрерывный прием по данным номер четыре.
Отпустив лейтенанта, он вызвал шестой номер.
– Штирнер? Это я… Запросите Одессу. У обергруппенфюрера Гортнера личная переводчица Галина. Проверьте…
Потом полковник выпил стопку коньяку и устало лег на диван. Мохнатый паук в груди снова душил его.
Километрах в десяти юго-восточнее Марфовки редкий перелесок окаймлял изгибы лимана. В том месте, где деревья спускались к грязной воде, прилепился к старому осокорю камышовый шалашик. Любовно поставил его какой-то рыбак, а может, охотник в мирное время, и стоял шалаш одиноко, ветшая от непогоды.
Но не пропадает доброе дело рук человека, рано или поздно приносит пользу. И шалашик пригодился людям в трудную минуту. Двое уместились в нем, прижались друг к другу. Гаврик лежал на спине, а Семен, чтобы не стеснить его, на боку.
Куча старых листьев в изголовье сладко и покойно пахла прелью, и оба видели одно и то же: вдали все глубже окуналась в розовую воду вечерняя заря, а на пологом берегу ложились и ширились лиловые тени камыша.
Гаврик терзался, глядя, как пламенел закат над лиманом. Пожар в плавнях осложнил и без того нелегкую для партизан обстановку. А он валяется тут! И Колька Маленький убит! И не только обидно, что нет уже верного друга. Страшно, что не в бою, а по навету предателя Колька погиб, и песковатский отряд лишился командира, Григория Белана…
Еще страшнее, что Петька Охрименко скрылся от пули. В отряде Белана ему не много дел доверяли, но кто поручится, что не продаст он еще кого-нибудь. Гаврик прикидывал и так, и эдак. Выходило, что Петька должен быть не иначе, как в Энске, и что, кроме городских хлопцев из отряда Боровика, никто не сумеет рассчитаться с ним. Лишь бы весточку Виктору скорее доставить.
Сдерживая стоны, Гаврик проклинал свою слабость. Горели ссадины на лице, на темени ныла здоровенная шишка: сволочь-полицай двинул прикладом. Спеленутая разодранной Семеновой рубахой нога распухла, давит ее тугая перевязка.
Уму непостижимо, как Семен приволок его ночью сюда. Но теперь не дойти ему ни до Энска, ни до штаба. Семен предлагал повести его, он не согласился. Как стемнеет, сам пойдет в Песковатку, к тетке Параске. Она известит товарищей, поможет. Тут километра четыре, от силы пять, дойдет, доползет до рассвета. А Семену с запиской надо в Энск. Одна надежда на него…
Хотелось Гаврику как-то отблагодарить Семена. Слава богу, чудом подвернулся, спас от петли. Куда там! Двух слов не дал сказать.
Начал было Гаврик выпытывать, как он из лагеря сбежал. Промолчал.
А когда Гаврик предложил ему в партизанах остаться, Семен нехорошо усмехнулся: «Без меня обойдетесь». И весь разговор.
Лежит человек рядом, думает целый день. О чем? Кто его разберет. Только и спросил, верно ли, что наши войска в наступление переходят. Чудной он все же. Самое бы дело ему в отряд, потом вместе бы в армию пошли. Не поймешь его, что он делать собирается и как.
Зато поручение принял. Выслушал про Петьку Охрименко, переспросил адрес, пароль, бросил коротко: «Сделаю».
Опять же вид у него никудышный. В Энске штаб укрепрайона, там патрули днем и ночью разгуливают. На любого наткнется – и конец. А где его переодеть да побрить?
И еще одно обстоятельство смущало Гаврика: сумеет ли Семен ночью отыскать нужный дом?
– Ты в Энске не заплутаешься, найдешь адрес? – кривя губы от боли, спросил Гаврик. – Опасаюсь я…
Семен оперся на локоть, приблизил лицо к Гаврику, с какой-то тоской всмотрелся в глаза партизана. Или это в сумерках так кажется?
– А ты сам-то бывал там? – почти беззвучно опросил Семен.
– Ясное дело, сколько раз! – тоже прошептал Гаврик.
– Про Галину Петрусенко ничего не слыхал? Ни с кем не было разговора?
Гаврик насторожился. Не дело опрашивает, совсем не то. Может, он у бабы мыслит схорониться? Оно и само по себе нехорошо, да еще что за баба? А то как бы скверно не вышло. Партизан снова пожалел, что не в силах сам добраться до Энска.
– А что она за птица, Петрусенко? Где живет? – не выказывая своего беспокойства, вроде бы шутливо спросил Гаврик.
– Тебе что за дело – птица или не птица! – неожиданно окрысился на него Семен и, кряхтя, сел как-то боком, обхватив руками колени, упершись затылком в стенку. На сумеречном треугольнике входа в шалаш смутно темнел его профиль. – Знаешь – скажи, а не знаешь – нечего языком чесать. Жена она мне, вот кто!
Не мог Семен отогнать мысли о Галине. Оставался последний переход до Энска, найдет ли он жену? А если нет, хотя бы тещу повидать. Всего разок гостил он у тещи, в последние зимние каникулы. После свадьбы Галина привезла мужа показать матери. Оксане Ивановне по нраву пришелся веселый сильный зятек; полюбовалась старуха с крыльца, как вынес на руках жену из саней, как споро колол чурбаки возле сарайчика, радовалась счастливому смеху дочери; расставаясь, утерла слезы, звала на все лето к ней в садочек отдыхать.
Да не вышло, что загадали. Одно письмо получил Семен от жены. Писала, что думает переехать к матери. А потом черные вести с фронтов, одна другой горше, одна другой невероятнее, оттеснили сожаления о несбывшемся. Пока боролась, дышала Одесса, была хоть надежда на весточку от Галины: доехала к матери или нет. Раза три безответно писал Семен теще. А там уж и Энск оказался за кровавой чертой. Бобылем стал Семен, забыл, как письма распечатывают.
После смерти закадычного друга Феди Земскова никого не допускал к себе в душу, сам ворошил пережитое. А сейчас не выдержал, спросил о Галине. И, озлившись, заговорил, не ведая сам, по какой причине, раскрылся перед Гавриком, который и знать-то не знал, что такое жену утерять в коловерти войны. Откашливаясь, точно отдирая комки в горле, Семен сказал хрипло, ни с того ни с сего:
– Раз в лагере вернули нас днем с работы. Построили. У караулки легковая машина, возле нее эсэсовский офицер в чинах и с ним девица красивая, молоденькая. Братва откуда-то пронюхала, по рядам передают: девка, мол, русская. Ох, и придумал комендант Вальтер, гиена – не человек! Принесли мешки, заставили нас насыпать их песком да завязать. Расставили охрану метров на триста и погнали нас с мешками на спинах наперегонки бегать. Мы было шажком, сил-то нету. Да что ты! Лупят дубинками по головам, орут: «Шнеллер, руссише швайне, шнеллер!»… – Семен осекся, помолчал, потом усмехнулся: – Ты еще спрашиваешь, как я тебя дотащил! Это я уж маленько сил поднабрался, отживел. А там мы двенадцать человек схоронили, надорвались ребята. А девка хохотала над нашими муками да выламывалась. Ведь был у нее, наверно, парень, может, на фронте кровь за нее проливает, а она?! С того дня лишился я веры. Не дай бог такое пережить…
Гаврик весь в слух обратился. Он видел таких женщин, повылезали они, как грибы-поганки, в злую пору вражеского засилья. Но юной своей душой, ясной, не замаранной житейской желчью, он верил еще только в чистую любовь. И когда приоткрылась ему лютая сердечная боль старшего товарища, Гаврик сказал без плохого умысла, а все-таки невпопад:
– Да, и у нас такие паскуды есть…
Лучше промолчал бы партизан. У Семена челюсти судорогой свело, так стиснул зубы. Не говоря ни слова, вылез из шалаша, постоял у входа, подергал за гайтан с дутым крестиком, надетый ему Гавриком, расстегнул ремень, провертел штыком еще дырочку, потуже затянулся. Но голодная тошнота от того не пропала. Весь день он ничего не ел. Попил теплой водички из лужи – и все. Пачкой галет, что Маруся дала на дорогу, Гаврика кормил. Вздохнул Семен, сказал строго:
– Вылазь! Время! – и добавил, видя, как трудно выползает Гаврик: – Не передумал?
– Дойду! – сказал Гаврик и оперся на толстую палку с развилкой для руки, вырезанную Семеном. – А ты не передумал?
– Не-е, Гаврюшка, отсиживаться не хочу, я в армию…
– Как это отсиживаться? – обиделся Гаврик.
– Как мы тут. Днем прятаться, ночью бродить. А то по обозам немецким – тоже ваше дело. Не хочу, не по мне.
Семен явно насмехался, и только чувство благодарности удержало Гаврика от крепкого ругательства. Но он не смолчал.
– Сказал бы я тебе, да не стоит, – холодно проговорил он. – Видать, в лагере сержанту Панько здорово мозги набекрень свернули… – И прибавил тоном приказа: – Давай, двигай, да о деле не забудь!
Они разошлись, даже не пожав рук. Но Семен нагнал Гаврика, посоветовал:
– Скажи там своим, пускай Марусю с детьми заберут. Как бы худо ей не было…
Галину разбудил легкий стук в окно. Она привстала на тахте, прислушалась. Было темно, деревья в саду глухо шумели. Стук повторился. Галина вынула из-под подушки маленький браунинг. «Неужели Павлюк? – гневно подумала она. – Что за нахальные шутки!»
– Кто? – спросила она, подойдя к окну и, не получив ответа, распахнула створки, вгляделась в звездную темень.
Кто-то шевельнулся подле ствола груши, шагнул к окну.
– Галинка!
Женщина пошатнулась. «Не может быть!» – мелькнуло в голове.
– Не узнаешь, Галинка? Это я…
– Господи! – невольно вскрикнула Галина; два года назад она без раздумий кинулась бы на этот голос, но сейчас недоверчиво переспросила: – Ты, Сеня?
– Я, я… Ты одна?
– Лезь скорее! – дрожа не то от ночной свежести, не то от внутреннего озноба, шепнула Галина.
Она нащупала на столике свечу и зажигалку, и когда пришелец влез в комнату, завесила окно шторкой.
– Минуточку, вот я свечку зажгу…
Желтым клинышком затеплился фитилек свечи, она приподняла ее, повернулась, увидела запавшие глаза. Семен протянул к ней руки в коротких тесных рукавах грязной куртки, что-то неуловимо родное было в этом движении, и она снова вскрикнула от изумления, страха, сострадания. Это был он, ее Семен, ее муж, но не знакомый, не близкий, а чужой, ужасный, ничуть не похожий на того, каким она запомнила его в дверях вагона на станции: в пилотке, в новой гимнастерке, с лицом светлым, открытым, смелым.
– Галинка! Ласточка моя! – без голоса, одними губами произнес он, не в силах поверить, что видит ее прекрасное, по-детски заспанное лицо.
Его жалкая поза и эта робость, немыслимая в прежнем Семене, ошеломили Галину больше, чем изможденное, в старчески неопрятной щетине лицо. Слезы брызнули из ее глаз, она поставила свечу и припала к его груди, еще не веря реальности происходящего.
Рука Семена обвила ее, его жесткая ладонь царапала ей шею, гладила волосы, шершавые губы целовали ее щеки, и его щетина больно колола кожу; в ушах, как стон раненого, звенел его шепот: «Я так боялся, что не найду тебя!» Она отстранилась, с какой-то жадной ненасытностью еще и еще всматривалась в пугающий облик мужа, сквозь который все отчетливее проступали дорогие черты; наконец, поверив, она снова прижалась к нему, приняла его сердцем, облегченно и радостно назвала:
– Родной мой!
И опять отстранилась, опять исступленно ласкала взглядом сквозь радугу слез, говорила проникновенно:
– Борода-то какая! Не узнать! Не хотела верить! Откуда ты, Сеня, такой больной?
Измученный, обессиленный усталостью и голодом, Семен еле стоял. От молочной сладости ее кожи, от запаха ее волос кружилась голова. Он сказал:
– Из плена, Галинка…
– Из плена? – растерянно, непонимающе повторила она, и вдруг суровый смысл этих слов дошел до ее сознания, оживил в памяти расправу над пленным узбеком; в глазах ее плеснулся откровенный ужас, она воскликнула: – Ты был в плену?! Боже мой! – и тотчас спохватилась, что Семен шатается от голода: – Ты же есть хочешь! Сейчас я…
Семен удержал ее. Он хотел есть, он готов был грызть любую пищу, лишь бы не выворачивало внутренности тошнотой. Но он боялся отпустить ее, боялся, что она исчезнет, как исчезала во сне от звона колокола в четвертом блоке лагеря. И он обнял ее, поцеловал один глаз, другой.
– Погоди… Дай наглядеться… Счастье мое…
Внезапно бесцеремонный стук в парадную дверь нарушил тишину дома. Семен отскочил и задул свечу.
– Заметили, гады! – шепнул он. – За мной пришли!
Галина сообразила, кто стучит, и поколебалась, пойти или подождать, пока откроет мать.
– У нас немецкий офицер живет, Сеня. Это он. Боже мой! Еще сюда вломится…
– Посмотри в сад, если никого, я выпрыгну!
Галина решительно потянула мужа за руку, поставила в угол, за гардероб, высунулась в окно и охнула: чья-то рука ухватилась за подоконник, прищемив ей палец.
– Пардон, Галочка, тысяча извинений! – пьяным голосом сказал Павлюк. – Не впускает старуха. Я решил к вам постучать, а вы опередили меня. Хороший знак!
– Идите, я отворю, – сдерживая дрожь, сказала Галина.
– Ну, зачем вам утруждать себя, – заворковал Павлюк. – Я не гордый, могу и в окно, – он спрыгнул на пол и упал на колени. – Вот я у ваших ног.
Галина высокомерно отодвинулась, сказала резко:
– Перестаньте паясничать, лейтенант. Идите спать!
Павлюк встал, пошатываясь, поймал ее руку.
– Верно, Галочка, давайте спать…
– Вы с ума сошли! – ударила его по руке Галина. – Оставьте меня в покое! Вы просто пьяны!
– Что, Галочка, после барона вам уже неугоден лейтенант Павлюк?
В голосе Павлюка звучала наглость. Он не забыл предупреждения оберста. Но, черт возьми, любовь не подвластна чинам и родословным. Он тоже мужчина, не хуже барона. Пусть красавица сама выбирает. Галина встала в дверях. Линялым ковриком лег к ее ногам свет ночника из коридора.
– Лейтенант Павлюк, еще минута, и я уйду из дому. А утром вы объясните полковнику фон Крейцу свое поведение.
Павлюк присмирел.
– Ну, зачем же впутывать начальство, Галочка? Я пошутил, мы ведь друзья. Мне обидно – вы опять ужинали с бароном.
– Умейте держать слово!
– Это единственная причина? Правда? – выведывал Павлюк. – О, тогда я все понял. Точка, пункт. Исчезаю… Сегодня, дорогая, я весь в вашем распоряжении. Вы разбудите меня часика в три, а вечером мы повеселимся на славу.
– Да, да, скорее ложитесь! – понукала его Галина.
– Галочка, я ваш до гроба, не сердитесь, иду… – Он пятился задом, пока она не захлопнула за ним дверь.
Галина ловила шорохи, боясь, что пьяная дурь снова толкнет Павлюка к ней. А мысли заметались в поисках убедительных слов. Уже нельзя подготовить Семена постепенно. Сию минуту он спросит, потребует объяснений, с ним нельзя играть. А сказать все, открыться она не могла никому, ни за что. Это было выше всего другого. И свалив со столика свечу, поднимая ее на ощупь, она повторяла бессвязно одно и то же:
– Сейчас я объясню тебе, Сеня, обожди, я все объясню…
Семена трясло от сдавленных рыданий. Он шел на ее голос, и когда она присветила, рывком повернул ее к себе. Боже, каким свирепым было его лицо! Галина заслонилась, но он отбросил ее руку, задыхаясь, выдавил:
– Ты!.. Ты!.. И ты мне сказала «родной»!.. Подлюка!
Звук пощечины был звонкий, но Галина не слышала его. От удара она точно оглохла, а когда опомнилась, в комнате было темно, из окна тянуло прохладой, а листва в саду шумела точно так же, как и полчаса назад.
На последнем зачете по спецпредмету в аудитории в качестве гостя сидел между преподавателем и деканом секретарь райкома комсомола и довольно рассеянно слушал, как студентки читали наизусть по-немецки отрывки из пьес. «Коварство и любовь» Шиллера волновала Галину бунтарским духом и глубиной страстей. Своей мимикой, богатством интонаций она разогнала меланхолию секретаря райкома.
– Вот здорово! – не удержался он от похвалы.
– Блестяще! – заулыбался старый профессор, неравнодушный к способной студентке. – Она молодчина! Есть в ней, знаете ли, что-то определенно самобытное, артистическое. Талант, батенька, всегда себя проявит!
Секретарь райкома поздравил Галину с успехом и, узнав, что она выходит замуж, обещал прийти на свадьбу. Галина и Семен жили в общежитии, свадьбу сыграли в красном уголке. Денег было в обрез, и вина не хватило, зато попели и поплясали вволю. Галина аккомпанировала на пианино, а когда гости устали, сыграла прелюдию Рахманинова и «Аппассионату» Бетховена.
Комсомольский вожак всерьез убеждал Семена, что Галине надо попробовать себя в театре.
– Что вы! Что вы! – смеялась Галина. – Мы с Сеней в школу поедем работать, только вместе! Ни за что не расстанемся!
Но они все-таки расстались. В ту минуту, как скрылся из глаз эшелон, увозивший Семена в армию, Галина твердо решила последовать за ним. Только на фронте она будет чувствовать себя рядом с мужем. Зайти прямо в военкомат она не рискнула и отправилась за советом в райком комсомола.
Секретарь не забыл ее. Он разделял чувства Галины. Конечно, на фронте она будет не менее полезна, чем тысячи женщин, одевших военную форму. Но есть и другое дело… С ее артистическими способностями, с ее лингвистическим и музыкальным образованием… Таких, как она, немного…
То, что предложил секретарь райкома, было ошеломляюще романтичным, превосходившим самые несбыточные мечты ее юности. Такой роли не имели даже ее любимые киноактрисы. Ее не торопили с ответом, но она не колебалась. Потом с ней беседовали серьезные военные люди. Ей честно сказали, что ее ждет. Они не преувеличивали, все было правильно…
Да, все было правильно, все-все, кроме этой встречи. А сейчас щека ее, прижатая ладонью, пылала, и сердце горело, как никогда в жизни, и мысли смешались. Случилось чудо: он выплыл из хаоса неизвестности, неузнаваемый, разбитый, больной, он едва держался на ногах. Она хотела накормить его, согреть, укрыть от всех опасностей… Да, да, укрыть, ведь он бежал из плена…
Боже мой! Его задержат! В таком виде! Она подбежала к окну, позвала: «Сеня!»… И забыв, что на ней ночная пижама, ринулась на улицу…
Галина обежала весь квартал, Семен словно сквозь землю провалился. Машинально, еле дыша, она притворила за собой дверь и оторопела, увидев в своей комнате мать, которая стояла с зажженной свечой.
– Мама, он ушел… И он плюнул, мама, – прошептала она.
– Ты что бесишься? Что буйствуешь? – вскипела привычным, но бесполезным теперь родительским гневом Оксана Ивановна. – Мало тебе днем колобродить, еще ночью. Не наигралась с энтим Падлюком?!
– Мамочка! – сказала Галина и бросилась к матери: только мать способна понять ее горе, только на материнской груди можно выплакаться.
Оксана Ивановна отгородилась от нее.
– Не трожь! Завтра же выматывайся отселе!
– Мамочка, Семен приходил, мама!
Жгучая спазма стиснула горло Оксаны Ивановны.
– Брешешь! – Она глянула на открытое, уже посеревшее окно, на измятое отчаянием лицо дочери, и надежда окрасила внезапным румянцем ее суровые от резких морщин щеки; зять был бы для нее сейчас не просто родным человеком, только он мог вернуть к ней дочь. – Где ж он, ну, говори! Откудова он взялся, Семен?
– Из плена бежал, мамочка, а теперь ушел, не знаю куда. Сейчас светать начнет, его могут поймать! Что же мне делать?
Оксана Ивановна пальцем смахнула набежавшую слезу. Все оставалось по-старому.
– Из плена убёг! – расслабленным голосом повторила она. – К тебе первым долгом наведался! Ах, боже ж мой! – и вдруг взыскательно укорила: – И должон был уйти! А ты как думала! Мне впору бежать…
Она старчески тяжело прошлепала к двери. Галина, рыдая, упала на тахту.
Мотоцикл бешено мчался по проселку, оставляя за собой длинный штопор пыли, на перекрестке выскочил на грейдер, понесся по направлению к Ново-Федоровке и влетел в село на предельной скорости, обдавая улицы бензиновым перегаром. Девушка-регулировщица указала мотоциклисту флажком на бревенчатую избу о шести окнах, и он подкатил туда, поставил машину на рогатку и взбежал на крыльцо. Сержант с автоматом преградил дорогу.
– К майору Ефременко, не видишь, что ли! – размахивая пакетом, рассердился мотоциклист.
– Стой! – хладнокровно сказал сержант и, приоткрыв дверь, негромко позвал: – Товарищ старший лейтенант, на выход!
Офицер задумался над пакетом. Начальник лег перед рассветом. К тому же, когда он заступил на дежурство, наведался врач из санбата, сказал, что Ефременко надо дать покой, иначе его госпитализируют.
– Ну, что же вы, товарищ старший лейтенант, ведь срочно! – заволновался мотоциклист, и дежурный решился.
К его удивлению, майор не спал, а старательно скоблил перед зеркальцем впалые щеки безопасной бритвой. Он расписался в получении пакета, проставив время – 9.20, вытер полотенцем с лица остатки мыльной пены, выправил воротник гимнастерки и лишь после этого распечатал пакет.
С фронтовой контрольно-слежечной рации сообщали, что сегодня с 5 часов 45 минут до 5 часов 52 минут РАФ штаба Н-ской армии вел передачу на неизвестную радиостанцию, перехваченная шифровка прилагалась. В примечании указывалось, что прочитать ее пока не удалось.
Майор достал из сейфа первую шифровку, положил рядом.
– Предусмотрительно работают! – пробурчал он, сличая документы, и пригласил дежурного к столу. – Ну-ка, Белов, что вы видите?
Ниже расшифрованного текста был выписан его первоначальный вид, еще ниже – двойной цифровой шифр. Но эти цифры не соответствовали шифру второй радиограммы, записанной латинскими буквами вперемежку с цифрами. Группы первой радиограммы имели по пяти цифр, а группы второй – от двух до двенадцати знаков. Дежурный пересчитал знаки, сказал неуверенно:
– Я думаю, это работа разных радистов. Первый текст короче и передавался восемнадцать минут. Второй намного длиннее, да еще смешанный, а время передачи всего семь минут. Я, например, не отстучу ключом столько знаков за семь минут…
– Верно, Белов! Еще что?
Ободренный похвалой скупого на комплименты майора, дежурный увереннее размышлял вслух:
– Еще я думаю, вторую радиограмму труднее расшифровать, потому что смешанный текст более сложный, чем цифровой.
– Тоже правильно. Дальше! – поощрял майор: хорошие уроки не пропадают, из Белова выйдет думающий офицер.
– По времени передачи, товарищ майор, можно отыскать радиста: на РАФе смены через три часа – в 00 часов, в три и в шесть.
– Если это так легко установить, то как радист рискнул?
– В эфире внезапность – большое дело, товарищ майор. На такой скорости в наушниках сплошной свист и всего-то семь минут такой виртуозной передачи, – сказал старший лейтенант. – Вдобавок на стыке смен, тоже расчет запутать след: то ли он, то ли сменщик…
На столе протяжно запел зуммер полевого телефона.
– Да, «Лебедь» слушает, – поднял майор трубку. – Как вы сказали? Ну, что вы, товарищ секретарь обкома, дело наше общее, очень рад, что сумели помочь вам… Куда ранен? В бедро… А кровь для переливания есть?.. Попрошу вас, если сможете, позвоните в госпиталь, скажите, проведаем его скоро! Будьте здоровы! – Сжимая трубку, майор смежил веки, сказал глухо: – Сотников много крови потерял…
Белов промолчал и, не спросив разрешения, просыпая второпях махорку, свернул толстенную самокрутку, кое-как запалил, отошел к окну. Слова не имели смысла, слова легковесны, ими не выразишь того, что мутью осело на душу. Скольких офицеров их отдела уже нет, скольких еще не станет! И не привыкнешь к этому! Он дружил с капитаном, их ставили вместе на квартиру, вместе мечтали они о будущем…
Майор старался вообразить, как это произошло. Капитан не терял самообладания в опасных ситуациях, значит, крепко отстреливались, сволочи! Хорошо, что ликвидирована такая активная группа. Кем же заменить пока Сотникова? Он поднял голову. А что! Белов неплохо проявил себя за этот год…
– Итак, Белов, до возвращения в строй капитана Сотникова будете исполнять его обязанности, – сказал майор и сделал паузу, давая почувствовать старшему лейтенанту всю значимость своего приказа. Потом спросил: – Рыскулов и Сосницкий здесь? – И, внезапно вспыхнув и гневно раздувая ноздри, отчитал молодого офицера за то, что не доложил вовремя.
– Виноват, товарищ майор, – сказал Белов. – Врач запретил, а то…
– Отставить медицину, Белов! – перебил его майор, хватаясь за телефон. – Алло, девушка, соедините с «Витязем»… Говорит «Лебедь». Овсянников пришел? Нет?! – майор дал отбой и встал. – Две минуты вам на смену. Сержанта Осадчего сюда! Бегом!
Майор не скрывал озабоченности. Не случайно вторая шифровка дана другим, более сложным шифром. Полковник фон Крейц хитер, он не обременяет понапрасну своих агентов. Он предвидел возможность перехвата. И мысль о том, что его коварный противник торжествует новый успех, удручала майора.
Еще вчера он вслепую пытался помешать передаче шифровки. Кутырева, если это она Р2, должна была скрыться, узнав об аресте Маринки. На этот случай он приказал Рыскулову не брать ее в пределах села, дать ей уйти подальше. Это был хороший ход конем. И он опоздал, опоздал на целые сутки. Вчера он еще ничего не подозревал, а сегодня арест Смирновой стал ошибкой, он спугнул Кутыреву. Ее, конечно, нет уже в Ново-Федоровке, иначе сержант давно бы доложил. Но она не улизнет, Рыскулов брал и не таких.
А Овсянников? Вот главное. Нужно было до конца довериться интуиции, взять его раньше, Овсянников сидел на продотдельских сводках, все части, их численность, дислокация – все в его руках! Тщедушная фигурка Овсянникова зловеще вырастала в глазах майора.
Он решил, что дальше действовать самостоятельно нельзя. Ведь обстоятельства так изменились. Наступление назначено на утро вторника. Об этом знают считанные люди, но разве есть гарантия, что слухи не просочились дальше. Нет, медлить преступно, надо сейчас же доложить. Ему пришло в голову, что командующий может усмотреть в этом деле его нерасторопность. Он покачал головой. Возможно, но какое значение имеет это в сравнении с угрозой провала наступления! Где же там копается Белов?
Когда Белов вернулся с новым дежурным и Осадчим, майор невольно позавидовал молодости сержанта: поспал парень часок за сутки, а выглядит, как огурчик, – свежий, румяный.
Ефременко приказал Осадчему произвести теперь уже настоящий обыск на квартире радистов РАФа, а радистку Смирнову освободить и извиниться перед ней, объяснив, что задержали ее для пользы дела.
На квартиру Овсянникова он послал Белова. Майор напомнил, что Овсянников, если он дома, может оказать сопротивление.
Дежурный лейтенант должен был срочно слать радиограмму шифровальщикам и обзвонить все КПП, чтобы при проверке документов были задержаны Кутырева и Овсянников; по звонку с любого контрольно-пропускного пункта выслать туда опергруппу.
– Я иду к начальнику штаба, – предупредил майор и вышел на крыльцо.
Штаб армии расположился в бывшем Доме колхозника – наиболее вместительном из всех уцелевших строений Ново-Федоровки. У дверей майор столкнулся с начсанармом.
– На вас жалуются, Николай Артемьевич, – пошутил подполковник. – Вы почему не подчиняетесь врачам?
– Преклоняюсь перед медициной и готов лечь на следующей неделе, Иван Акимыч, – без улыбки ответил майор, считавший, что на войне врачам больше всех достается. – А если вы хотите, Иван Акимыч, снять с моей души тревогу, то пошлите нашего хирурга в Ростов, госпиталь, полевая почта 24876. Капитану Сотникову делают переливание крови. Машину я дам так часика в три-четыре. Идет?
– Идет! – серьезно сказал подполковник. – Я дам команду.
Штабные офицеры видели, как майор Ефременко, не задерживаясь, прошел к начальнику штаба. Минут через двадцать генерал-майор вместе с Ефременко зашел к командующему армией.
Еще через четверть часа в кабинете командующего раздался телефонный звонок. Разыскивали майора Ефременко. Генерал-лейтенант передал ему трубку.
– Так, ясно, уточните координаты, – сказал майор и шепнул: – Карту! – начальник штаба тотчас подвинул карту-двухкилометровку. – Так, на стыке дорог за Сладкой Балкой. Ясно, выезжаю сам… – С минуту майор молчал, потом повернул побледневшее лицо к генералу. – Убит рядовой Сосницкий. Не понимаю, как. У Сосницкого два ордена Славы. Неужели не справился с ним? Вот вам бухгалтер! А направление ясное, он идет туда. Прошу вас, товарищ генерал-лейтенант, подпишите телефонограмму командирам передовых подразделений усилить дозоры и боевое охранение: сегодня днем или ночью с нашей стороны будет перебежчик, его надо взять любой ценой.
До смены оставалось минут тридцать, а Маринка уже трижды выглядывала из машины. Лицо ее было заплакано.
Ей казалось, что нет на свете более несчастного человека, чем она.
Ночью, ошарашенная, парализованная испугом, она шла, механически переставляя ноги, изредка оглядываясь на конвоира. За что ее арестовали? Она не знала за собой никаких прегрешений. Правда, она поддразнивала Петю Сотникова, прогуливаясь с лейтенантом Турушиным. Он так увлекательно расписывает работу газетчиков. Но ведь Сотников знает, что это несерьезно! Наконец, кому какое дело!
Она терялась в догадках, а увидев дом армейской контрразведки, повернулась и, топнув ногой, зло крикнула конвоиру:
– Послушайте, прекратите эту дурацкую шутку! И скажите своему капитану Сотникову, что я ему не прощу этой выходки!
– Капитана нет, – спокойно ответил сержант Осадчий, снова взяв ее повыше локтя. – А с вами ничего плохого не будет. Мне приказано доставить вас сюда. Майор просил вас не волноваться.
И тогда она расплакалась, покорно следуя туда, куда вела ее железная рука конвоира. Но в чем же подозревает ее Ефременко? Такой хороший, такой умный человек! Она отличала его из всех офицеров штаба. И он еще так весело шутил над гаданьем!
Она не сомкнула глаз до рассвета. Утром тот же сержант принес ей завтрак. Она не притронулась к своему излюбленному пшенному кондеру с колбасой, не выпила чая. Вынув из кармана гимнастерки блокнотик и огрызок карандаша, она написала:
Когда сержант Осадчий разбудил ее и передал извинение майора, ей захотелось скорее броситься на свою койку и всласть, без помех, поплакать.
– Я провожу вас, – сказал сержант, выводя ее в узкий коридорчик. – Подождите, без меня вас не выпустят.
Ей было все равно, но в этот момент до ее слуха донесся шепот из-за полуоткрытой двери соседней комнаты:
– Ну, что там с капитаном?
– Майор сказал, переливание крови делают, – тихо ответил сержант. – Давай, выходи живее!
Она вздрогнула, невыразимое волнение охватило ее. «Какое переливание, зачем? – пронеслось у нее в голове. – Значит, он ранен?» Сержант вышел, она накинулась на него:
– Скажите, что с ним? Где капитан?
Любовь Сотникова к Маринке не была секретом ни для офицеров, ни для бойцов, и сержант, порицая себя за неосторожность, посочувствовал ей. Но лицо его было невозмутимо.
– Капитан уехал. А вернется, мимо вас не пробежит.
С этой минуты Маринка ни о чем другом не могла думать. Даже обыск в их квартире и то, что сержант с бойцом забрали все вещи Киры Кутыревой, не тронули ее, словно все это было продолжением странной неправдоподобной ночи. До своего дежурства она бесцельно блуждала по селу. Потом машинально работала ключом и записывала радиограммы, думая лишь о том, где отыскать майора. Кроме него, никто не скажет, что с Петей.
Она была рада, что посыльный с узла связи задержался и работы больше нет. Приложив наушники, она слушала эфир, потом, не выключая приемника, выглядывала на улицу, снова слушала и снова выглядывала, а слезы катились по ее лицу.
Она заново переживала свои свидания с капитаном. Он рассказывал ей о жизни, о театре, говорил о своих чувствах. Она и верила, и не верила, зная непостоянство фронтовых увлечений.
В июле «юнкерсы» налетели на Ново-Федоровку днем, через час после того, как она сменилась. Бомба разметала РАФ на клочки. После похорон двух погибших в машине подруг Маринка вечером долго бродила с капитаном по лугу, лежала на густой траве и, почти не слушая капитана, повторяла неведомо как сложившиеся строчки: «А звезды все так же мерцают над нами, какое им дело до наших сердец…» Она думала о счастливой случайности, сохранившей ее жизнь. И от этих мыслей ей было грустно и жалко себя, своей молодости.
Капитан тоже притих. Потом он поцеловал ее в сомкнутые губы, шею, осторожно расстегнул пуговицы ее гимнастерки. Она не противилась. Все ее существо жаждало ласки, и она не хотела ни о чем думать. Но он лишь нежно провел губами по ее маленькой груди и снова застегнул гимнастерку. И было в этой его ласке что-то очень почтительное, очень бережное, отчего сладкая истома разлилась по всему ее телу. Маринка привстала, заглянула в его сиреневое в ночной синеве лицо с редкими рябинками, в его отуманенные нежностью глаза и безотчетно, навсегда поверила: любит, любит по-настоящему и бережет ее для будущего, для большего…
Маринка вздохнула и положила наушники. Под чьими-то тяжелыми шагами закряхтела лестничка. Хмурый майор Ефременко, нагибая голову, вошел в машину. Девушка стремительно уткнулась пылающим мокрым лицом в его грудь.
– Что с ним? Скажите, Николай Артемьевич, он жив? Он будет жить? Я хочу знать, я имею право…
Головой Маринка нечаянно толкнула раненую руку майора. Он закрыл глаза, сдерживая стон, потом здоровой рукой пригладил растрепавшиеся волосы Маринки. Он думал, что девушка сердится за ночное происшествие. И откуда она знает о Сотникове? Чёрт возьми, как быстро все становится известным! Но он был тронут ее неподдельным волнением и подумал, что, кажется, напрасно осуждал ее за легкомысленность.
– Живой он, Маринка! – сказал майор, приподнимая ее голову. – Ну-ка вытрите эту сырость! Давайте, время не терпит…
Он показал бланк с пометкой «весьма срочно».
Маринка, только что плакавшая у него на груди, вдруг застеснялась своего вида и быстро-быстро попудрила припухший нос. Позывные и волна радиограммы удивили ее: в суточном волновом расписании Н-ской армии такие не значились.
Она включила передатчик.
– Передавайте не очень быстро, но четко, – сказал майор за ее спиной. – Там радисты не такие классные, как вы…
Когда девушка приняла квитанцию, удостоверявшую, что радиограмма получена корреспондентом полностью, майор сказал:
– Теперь бегом на квартиру, приоденьтесь. Сейчас наша машина в Ростов идет, я велел за вами заехать. Проведайте Петю.
Они были одни в кабинете доктора, и утренний солнечный свет отпечатал причудливые узоры гардин на белом халате Тони. Девушка сунула руки в карман и строго, придирчиво смотрела на друга. Какой-то он невеселый, кажется, совсем не рад ей.
Виктор поежился, он вовсе не хотел с ходу расстраивать ее дурными известиями.
– Говорю, нигде даже не оцарапался… Доктор запретил мне пользоваться оружием.
– И ты послушался?
Недоверчивая улыбка смягчила ее неприступный вид, и он поторопился спросить:
– Из моих ребят никто не был? Я ведь прямо сюда…
– Вчера я видела Андрея, у них все нормально.
Тоня выдернула шпильки и тряхнула головой, рассыпав по плечам блестящую темно-русую волну волос – густых и длинных, чуть ли не вровень с полами халата. Она не скрывала недовольства. В ней проснулся эгоизм влюбленной женщины. Она так переволновалась, а он пришел и даже не сказал, что любит, что скучал. Сразу об отряде, о товарищах. Наверно, они ему дороже. И, причесываясь, Тоня обиженно, по-детски насупилась.
Виктор почувствовал, что она сердится. Он уже знал, что ее, как ребенка, утешают не слова, а ласка, и обнял девушку осторожно, точно хрупкую вазу. Хмельной весенний аромат исходил от распущенных волос Тони, и вся она, снежно-белая, чистая, сильная, пахла тонко и нежно, как первые апрельские цветы.
Он поцеловал ее в теплую упругую щеку. И вдруг Тоня привстала на цыпочки, стиснула ладонями чубатую голову Виктора и, стыдливо зажмурив глаза, прильнула губами к его губам.
– Глупый, я так тоскую без тебя! Места себе не нахожу…
Противоречий девичьей логики Виктор не понимал.
– Послушай, я же боевое задание выполнял!
– Ну, а если боевое, так я и скучать не могу?
– Нет, почему же! – возразил Виктор, озадаченный крутым поворотом. – И я без тебя скучаю.
– Ой ли! – слукавила Тоня. – Ты, поди, и не вспомнил обо мне!
Вместо ответа Виктор бережно извлек из кармана две помятые луговые ромашки. На круглых щеках девушки заиграл румянец, серые глаза замерцали теплым влажным блеском. Этот подарок сказал ее сердцу больше слов.
– Ой, Витя! Мои любимые ромашки! Я уже целую вечность не была в поле… – Тоня радовалась, прижимая цветы к губам, потом чуткими пальцами перебрала лепестки, нашептывая: «Любит – не любит»; вышло, что любит, и тотчас на ее лице появилось раскаяние: – Спасибо, милый! Ты не сердись. Я ж все понимаю: и что война, и что гитлеровцы, и что опасно нам встречаться, и что не про цветы думать надо, – все-все понимаю. Но что я могу поделать, если ты мне дороже всего на свете? Или если война, то любить нельзя?
Что ответить, если тебе выпало неслыханное счастье быть любимым такой чудесной девушки?
– Любовь, она такая, – задумчиво сказал Виктор, поглаживая ее пушистые волосы, – она приходит без спросу, война не война. А вот счастливым быть нельзя, когда кругом горе…
– Неправда, можно. Вот сейчас я счастлива. Ты вернулся – это и есть мое маленькое счастье. А когда наступит победа, будет большое счастье. Скажи, это не стыдно, что я говорю так? Вчера Осетрову повесили, дети осиротели, а я про счастье…
– Не знаю, – нахмурился Виктор при упоминании об Осетровой. – Может, и нехорошо…
– Значит, лицемерить? – не унималась Тоня. – В душе счастье, а на словах – нет? Так я не умею… Я восхищаюсь нашими разведчицами, но быть на их месте, – ой, нет, не смогла бы…
– Есть кое-что поважнее «не могу». Когда надо, значит, надо, – отрубил Виктор. – Тебе кто выдавал комсомольский билет?
– А то ты не знаешь? – удивилась Тоня. – Твой же дружок, Белан, секретарь райкома.
– Не придется Григорию больше подписывать комсомольские билеты, – сказал Виктор с такой тоской, что у Тони болезненно сжалось сердце. – Схоронили… И Гаврик Зеленцов в штаб не вернулся, сообщили, что арестован…
Девушка прикусила палец. Еще одного из партизан не стало, Белана, такого парня! Так вот отчего Виктор хмурился! А она к нему с пустяками… Он еще цветы принес, шутил, не хотел огорчать!
Она виновато погладила его мускулистую, сжатую в кулак руку. Виктор не откликнулся на эту ласку. Он спешил в отряд, ему срочно нужен был доктор. Но едва Тоня успела сказать, что доктор занят, колокольчик позвал ее.
– Иди вниз, – сказал она. – Я кликну, когда можно…
Семен разглядывал убранство кабинета, и сложное чувство зависти, сожаления, неприязни овладевало им. Он отвык от человеческого жилья, он стал дикарем, простая фаянсовая тарелка была барством в сравнении с липкой лагерной алюминиевой миской. А эта больничная чистота! А картины в золоченых багетах, пианино, гардины! Неплохо живет старик! Спит на кровати, ест за столом на скатерти…
Обилие пищи оскорбляло Семена, но, забыв приличия, он ел много и жадно, пока не осоловел. И воды ему нагрели. В ванной комнате приготовили белье, синие бумажные брюки, вышитую косоворотку. От белья сладко тянуло душистым мылом, свежестью, на теле оно было почти невесомым.
Семен побрился и не узнал себя в зеркале. Если бы еще поспать! Но старик почему-то молчит.
Рябинина терзала непоправимость промаха. Все было рассчитано до мелочей, и все сорвалось. Начальник гестапо не прислал ему приговор Осетровой на подпись. Раньше гитлеровцы соблюдали видимость законности. Скорее всего, это признак их близкого конца.
На улице прогрохотал танк. Семен заметался. Рябинин усадил его, успокоил:
– У меня приемный день. Мне разрешена небольшая врачебная практика, – пояснил он с иронией. – Надо и о будущем думать: бургомистр – профессия непостоянная, на время войны, а зубы люди всегда лечат.
«Хитрый дед, – подумал Семен. – На три стороны работает: и нашим, и вашим, да еще на зубах подшибает». Но мысль эта была беззлобной. Какое ему дело! Спасибо, что дал передышку да накормил…
Рябинин предложил курить, спросил, как его зовут. Семен назвался. Рябинин методически задавал вопрос за вопросом: биография, партийность, где служил, как попал в плен, как бежал. Семен отвечал подробно, потом односложно, потом взорвался.
– Не кипятитесь, Семен Михайлович, я не могу рисковать своей репутацией. Вас могли подослать, чтоб скомпрометировать меня!
– Ну и нечего было в дом пускать!
– Напротив. Я врач. Всякий нуждающийся в помощи вправе рассчитывать на меня.
– А, ерунда! – Семен в упор смотрел в очки доктора. – Я сказал пароль, – вот и все. Не играйте в прятки!
На широком покатом лбу Рябинина вспухла жила. Он с угрозой сказал:
– Прятки могут понадобиться после. В мой дом легко войти, но из него не так просто выйти.
Семен устало привалился к спинке стула. Поспать бы! А старик все тянет за душу.
– Так-с, уважаемый, – проговорил Рябинин. – Все это правдоподобно: плен, побег, пароль. Но, повторяю, верить на слово…
Семен опрокинул стул, вздернул рубашку со спины на голову. Рябинин вздрогнул. Синеватая решетка рубцов покрывала тощую согнутую спину, на правой лопатке багровела выжженная буква N, а выше белесый шрам пулевого ранения.
«Н-да, изукрасили… Или работа специалистов-гримеров? – подумал Рябинин. – Нет, дистрофия у него настоящая. На еду волком накинулся. А торс какой крепкий! Была у парня силушка!»
– Комендант Вальтер русскому языку у меня учился, говорил, помещик он, скотину разводит племенную, – злобно усмехнулся Семен, опуская рубашку. – Тавро у него на рукоятке трости, не расставался с ней. Побоялся, что я его забуду, пришлепнул на память…
– Да, вам не следует забывать его, – мягко сказал Рябинин. – Так зачем вас сюда послали?
– Это я скажу только Виктору.
– А ежели я не сведу вас с Виктором?
– Тогда я уйду!
– Куда?
– А это уж мое дело! – отрезал Семен.
– Даже так… – насмешливо протянул Рябинин. – Весьма решительно. Ну-с, а после встречи с Виктором куда?
– Через фронт…
– Вот это уж яснее, молодой человек. И не грубите старшим. Значит, в армию? – задумался Рябинин. – А в партизанский отряд?
– Чтоб каждый допрашивал, чтоб на каждом шагу оглядываться! – утомленно и безнадежно сказал Семен. – Нет, доктор, пустое это дело! Комариные укусы. Я – снайпер. На фронте я фрицев буду стрелять с рассвета до темна… Мне бы до переднего края дойти…
Рябинин звякнул колокольчиком и послал Тоню в дверь налево. Она вывела оттуда высокого крепкого парня в куртке железнодорожника. Все совпадало с описанием Гаврика: хромота, нос длинный с горбинкой, черные волнистые волосы… Семен подал руку.
– Здорово, Виктор! Я – от Гаврика…
– Брехня! – воскликнул Виктор, вытаскивая из кармана пистолет, но дуло парабеллума уставилось в его лицо быстрее.
– Тихо, парень! – медленно процедил Семен. – На пушку меня не возьмешь. Разберись сначала!
– Стоп! – прикрикнул Рябинин. – В моем доме оружие запрещено! Дайте сюда револьверы!
– Не троньте! Я его кровью добыл! – Семен угрюмо отодвинул руку Рябинина.
– Доктор, это провокатор. Гаврик Зеленцов арестован, в штабе точно известно, – горячо сказал Виктор, но пистолет послушно положил на стол.
Семен рванул с себя гайтан, надетый Гавриком, разломил дутый крестик и вынул крошечную записку, которую партизан нацарапал в шалаше обломком грифеля. Виктор недоверчиво пробежал глазами записку, выругался и передал доктору, потом по-дружески улыбнулся Семену:
– Что ж ты сразу не показал?
– А ты спросил? – хмуро-презрительно бросил Семен. – Научился пистолетом махать!
Рябинин потер лоб. Вот причина гибели Осетровой. В ее деле лежал донос без подписи. Найти мерзавца немедленно! Знает ли его Виктор в лицо?
– Еще бы! – сказал Виктор. – И Андрей знает. Весь город перероем, а найдем!
– В таком случае на вас возлагается уничтожение предателя! Без суда! – сурово сказал Рябинин и, повернувшись к Семену, пожал ему руку: – А вам спасибо, Семен Михайлович. Это очень важно для нас. Мы тоже поможем вам. Зеленцов где сейчас?
Поведав историю о Гаврике, Семен напомнил про Марусю.
– Поздно! – сказал Рябинин, и голос его дрогнул. – Поздно, Семен Михайлович, нет Осетровой… Твердая была женщина!
Семена охватил озноб. А Василек как же? А Лидочка?
Виктор отвлек его вопросом:
– Как же ты ночью этот дом отыскал?
– Я бывал в Энске прежде, – неохотно сказал Семен.
– Так у тебя и знакомые тут есть?
– Нету… Была одна, да и та… – махнув рукой, угрюмо сказал Семен, отходя к окну.
– Это новая деталь, Семен Михайлович, – сказал Рябинин. – Нельзя ли поподробнее. Кто она?
– Про шлюху немецкую говорить не буду… – не оборачиваясь, буркнул Семен.
Неизвестно, чем кончился бы этот разговор, если бы не звонок в прихожей.
Выпроваживая их в библиотеку, Рябинин предложил Виктору подумать, как перебросить Семена на ту сторону.
– У меня срочный приказ, доктор! – напомнил Виктор.
– Как только освобожусь, – развел руками Рябинин. – Это, наверно, молочница…
Но он не угадал.
Приход Галины в неурочное, подозрительно раннее время был нарушением дисциплины. Но Рябинин воздержался от замечания. Ему бросилась в глаза перемена в облике Галины. Ее темное, со стоячим закрытым воротником платье было строгим, как школьная форма. Побледневшее лицо осунулось, сумрачно горели воспаленные глаза. Рябинин встревоженно ждал разъяснений. Галина отвела взгляд, глухо сказала, что информация неотложная. Следовало еще вечером сообщить доктору, но барон продержал ее допоздна в ресторане. Рябинин усадил ее в кресло, приготовился слушать.
– Вчера я с бароном была у фон Крейца, – начала Галина. – Он дал по телефону указание повесить без промедлений женщину, которая помогала партизанам. Упомянул слово «бургомистр». Сказал, что формальности в данный момент ни к чему…
Галина говорила бесстрастно, не окрашивая своей оценкой ни одну из мельчайших подробностей, которые запечатлела ее тренированная память. Таков был порядок. Весь смысл ее работы заключался именно в буквальной точности передачи всего того, что удавалось ей узнать, услышать, увидеть. Не раз бывало, что из ее информации одно лишь слово решало успех боевой операции. Ради этого она рисковала. И потому сначала факты, одни факты, потом, если понадобятся, ее предположения, впечатления, ее личное мнение.
Рябинин сопоставлял новые факты с тем, что ему было известно. За эти годы командование партизанским движением трижды присылало к нему разведчиц высшего класса. Галина талантливая. Сейчас ее информация особенно нужна. Ни словом, ни жестом он не мешал ей говорить.
– При мне фон Крейц застрелил пленного, – докладывала Галина. – Красноармеец так и не сказал, когда его полк прибыл на фронт. В машине барон проговорился, что едет к фон Крейцу за сведениями о подготовке наступления русских…
Это было главное. Конечно, случайное знакомство Галины с бароном было редкой удачей. Оно сразу ввело ее в высший круг офицеров. Визит к начальнику абвера превосходит все ожидания. Фон Крейц – душа обороны укрепрайона.
– Потом явился Павлюк с радиограммой. При мне разговора не было, но я рискнула вернуться за сумочкой, – не меняя позы, глядя в угол, говорила Галина, и голос ее звучал мерно и ровно, не выдавая того, что пережила она в гостях у фон Крейца. Она должна последовательно изложить события, и она излагала их. А нервы – это ее личное дело.
– Еще что, Галина Григорьевна? – спросил Рябинин, когда она умолкла.
– Все…
Рябинин по достоинству оценил серьезное сообщение Галины. Три таких разных по положению офицера вместе у топокарты – это явление исключительное. Значит, радиограмма, собравшая их вместе, тоже исключительная. Если прибавить, что барон ждал от полковника сведений о предстоящем наступлении, то… Он попросил ее высказаться. Она считала необходимым известить командование армии.
– О Павлюке что нового? – поинтересовался Рябинин, когда они закончили обсуждение главного вопроса.
– Пока неясно, – сказала Галина. – Фон Крейц начал рассказывать о нем, но барона шокировало мое знакомство с Павлюком. Он помешал, увел меня.
– А почему допрос велся при вас?
– Думаю, это проверка. Фон Крейц очень недоверчив.
Рябинин был знаком с повадками начальника абвера и согласился, что фон Крейц не вполне поверил Галине. Однако только она могла довести дело до конца. Командование должно знать все.
Галина отрицательно покачала головой. Нет, она не может. Рябинин пристально посмотрел на Галину. Она не в форме, опасный симптом, она может потерять контроль над собой.
– Я не узнаю вас, Галина Григорьевна!
Разведчица подняла на него влажные глаза. Она не знала, способен ли он понять ее. Смотрела на доктора с мольбой, но сказала твердо, как служебный рапорт:
– По приказу командования сейчас я в вашем подчинении. Я обращаюсь к вам, как к старшему, как к своему командиру, как к руководителю подпольной группы. Освободите меня, я уйду в армию. Слышите, доктор, я больше не могу, у меня уже нет сил… – Она вдруг поникла и тихо заплакала.
Нет, это не просто нервозное состояние, это что-то худшее. Рябинин дал ей воды, смочил ватку нашатырным спиртом.
– Понюхайте, ну, быстро! Все будет в норме! Крепитесь, вас некем заменить.
– Нет, доктор, я уже ни на что не способна, – закрывая руками заплаканное лицо, невнятно проговорила Галина. – Вы должны, вы обязаны меня освободить…
Она показалась Рябинину маленькой школьницей, безжалостно обиженной каким-то озорником. Жаль, что нельзя пригласить ее мать. Он помнит высокую худую больничную прачку. Прошлой осенью они столкнулись на улице. Рябинин вежливо приподнял шляпу, улыбнулся старой сослуживице.
Старуха не ответила на его поклон и шла прямо на Рябинина, словно не замечая его. И он отступил в сторону и, обернувшись, скорбно смотрел на ее прямую, в потертом мужском пальто, спину.
На какие средства она так воспитала дочь? Он думал об этом с уважением, с благодарностью. Как плохо, что мы не воздаем должное самоотверженности родителей! Не день, не год – всю жизнь посвятить детям! Высший гражданский подвиг – дать народу достойных детей!
Но сейчас… Пусть остается в неведении, придет время, старуха еще будет гордиться дочерью, он сам поблагодарит ее низким поклоном.
Рябинин бережно положил руку на голову Галины. Что ж, если надо, он пойдет навстречу.
– Пусть будет по-вашему, Галина Григорьевна. Но скажите, что случилось. Будьте выдержаннее, вы же разведчица!
Еще не веря, Галина с надеждой взглянула на доктора. Какой он отзывчивый! У отца тоже были толстые губы, и такие мягкие, когда он целовал ее в щеку! Она наденет гимнастерку, сапожки, пилотку! И не надо идти в ресторан к барону! Но зачем он говорит, что она разведчица? Разве мало двух лет, разве он не видит, что с ней творится?
– Да, доктор, я разведчица, но, кроме долга, у меня есть еще и сердце, и нервы, и, наконец, я женщина, это вы способны понять? Я не могу больше ходить оплеванной! – Она все повышала голос: – Не могу-у!
Рябинин схватился за сердце.
– Отставить! – скомандовал он. – Прекратить истерику! Кто вам дал право клеветать на себя и на нас? Что значит «оплеванной»? Нас партия поставила впереди переднего края наших войск! Гордитесь этим!
– Я гордилась, доктор, всегда гордилась, – горячо возразила она. – Когда райком рекомендовал меня штабу, я считала себя самой счастливой, – и с болью в голосе добавила: – Я устала, доктор. Поверьте, устала. Так горько сейчас, так горько…
Ей нельзя было не поверить, и Рябинин верил, верил потому, что сам устал от изнурительного напряжения всех мышц, всех нервов, от вечного самоконтроля над каждым словом, каждым движением. Но от него не требовали смеха, а ведь ее оружие – веселье, улыбки, шутки… Его тоже захлестывала порой горечь, и, несмотря на возраст, он тоже предпочел бы все тяготы армейской службы подпольной работе. Но он верил, что это важнее, и хотел и ей вернуть эту веру.
И он нашел для нее сердечные слова. Он рассказал ей о себе, о том, как проработал двадцать два года в городе, где нет, пожалуй, ни одного человека, к которому он, как врач, не заглядывал бы в рот, о том, как тяжело ему презрение людей.
Он рассказал ей о встрече с ее матерью и о том, как омерзительны ему отщепенцы из гнусного гитлеровского листка «Новое знамя», из управы, полиции. Он просил ее об одном: сказать, что с ней случилось, потому что это было важно для дела.
Галина не могла пересилить себя. И тогда он сказал решительно и властно:
– Я обещаю вам, Галина Григорьевна, отправить вас в армию. Но я должен знать причину! Что вывело вас из строя? Товарищ Петрусенко, я требую, чтобы вы мне сказали все!
Его приказ подействовал. Она встала, подтянулась, слез уже не было.
– Не судите меня строго, доктор. Это не малодушие, не прихоть. Я играла свою трудную роль с легким сердцем. И ради нашей победы я была готова на все. Но сегодня ночью… – Она запнулась, и слезы опять заструились по ее лицу; Рябинин ласково успокаивал ее, и она собралась с духом: – Сегодня ночью пришел мой муж… Я не видела его два года. Он бежал из плена, пришел и… ушел… Он подумал, что я немецкая шлюха… А я не имела права сказать ему…
Пока они говорили, Рябинин перебрал в уме десятки причин, которые могли парализовать ее волю. Но этого варианта он не учел, это и нельзя было придумать. Да, муж мог оскорбиться, мужу трудно объяснить. Откуда ж он взялся так некстати? Ах да, из плена. Стоп! А если это он? А как зовут ее мужа?
– Не все ли вам равно, доктор? Его зовут Семеном…
Рябинин вытер испарину со лба. Толстые губы его добродушно растянулись в улыбке. Теперь можно и пошутить.
– А что вы скажете, Галина Григорьевна, если я вам дам лекарство от вашей болезни?
– Мне не помогут лекарства, – твердила свое Галина.
– Ручаюсь! – засмеялся Рябинин и скрылся в дверях библиотеки.
Галина прижалась лбом к пианино. Черное зеркало помутилось от ее дыхания. Вот так душа ее замутилась от сурового дуновения жизни. Провести бы ладонью и все стереть, и снова засверкало бы зеркало! Она не двинулась на звук грузных шагов доктора.
– Посмотрите, Галина Григорьевна, на этого субъекта! – бодро сказал Рябинин.
Это нетактично, зачем чужим видеть ее слезы. Она повернулась, чтобы уйти, и вдруг ноги у нее подломились. Он! Новый, чистый, свежий!
– Сеня?!
– Ты?! Здесь?! – Семен рванулся к Рябинину. – Как очутилась у вас эта женщина?
Рябинин придержал его за плечо. Ну, как обойдется дело теперь, при нем? Он зорко следил за их лицами, но сказал тем же шутливым тоном:
– Очень просто, Семен Михайлович. Она, как и вы, знает пароль, и я даже вставил ей три коронки – два резца и один клык с правой стороны. Улыбнитесь, Галина Григорьевна, пусть он увидит.
Семен отшвырнул руку Рябинина и приблизился к Галине, унимая клокотавшую в душе ярость. Она улыбнулась жалко, виновато, и коронки, еще вчера сверкавшие так задорно, тускло блеснули в уголке ее вздрагивающего рта. Семен остановился, хотел бежать отсюда, но ноги прилипли к полу. Как она нашла его? Зачем? Ведь все кончено!
– Не может быть! Не может быть! – бессмысленно повторял он.
– А ты ушел, Сеня… – с мольбой и укором прошептала она, не сводя с него мокрых слепых глаз. – И ничего не спросил…
– Нечего мне спрашивать у такой! – грубо оборвал ее Семен и поднял руки, словно собираясь схватить ее за горло. Но массивная фигура Рябинина заслонила Галину, и его голос зазвенел грозной медью:
– Перестаньте, сержант! Мы не позволим оскорблять ее!
– Уйдите, доктор! – злобно сказал Семен, грудью надвигаясь на Рябинина. – Это моя жена, не вмешивайтесь!
– Кто любит, тот верит!
Выпуклые очки Рябинина притягивали, словно гипнотизировали. Семен закрылся от них ладонями. Сотни дней и ночей он думал о ней – и вот…
– Так надо, Семен Михайлович. Ваша жена выполняет особое боевое задание, не травмируйте ее, – сказал Рябинин, отступая. – Я на минутку отлучусь…
Они не видели, куда он ушел, они видели только любимые и такие чужие глаза друг друга. Вся их жизнь была сейчас в глазах. Ведь глаза умеют говорить, умеют понимать. Умеют, если хотят, если могут…
– Жизнью своей клянусь, я никогда не забывала о тебе… – шептали губы Галины; все на свете она бы отдала, чтоб засветились прежней лаской его остекленевшие глаза. – Я люблю тебя, Сеня!
– Любишь?! – огнем опалило Семена это слово. – А лейтенант? А барон? Я все вижу.
Он замахнулся ударить ее, но рука вдруг бессильно обмякла. Галина мертвенно побледнела, вскинула голову, и он увидел ту прежнюю одесскую Галину, недоступную, недосягаемую. Такой она была после состязания студентов-боксеров, когда он, упоенный победой на ринге, наткнулся на нее в дверях зала и замер, побежденный навсегда, на всю жизнь. Он что-то пролепетал тогда, понимая, каким грубым и тщеславным выглядел он перед строгим лучистым созданием в белом свитере.
Сейчас она была такой же недоступной, такой же чужой и снова желанной. То, что открылось ему ночью, налило его ядом. Он хотел верить и не мог, уже не отделяя яви от бесчисленных видений в лагере, от которых просыпался разбитый, в холодном поту. И все-таки он жадно слушал ее.
– Меня многие видели! Я всю Украину изъездила… И всюду среди немцев… Что из того, что ты видел! А в душу мою ты заглянул?
– А кому это нужно? – взвился Семен, вдруг почувствовав ее убежденность и еще больше раздражаясь. – Кому, я спрашиваю, нужно, чтоб ты путалась с ними? Этому доктору, да? Так я ж твой муж, а не он! У меня ты спросила? Почему ты не пошла в армию? Нашлось бы там и для тебя дело!
Он считал, что она обязана была посоветоваться с ним, хотя их разделяли тогда и сотни километров, и линия фронта. Галина не напомнила об этом, не сказала, что хотела в армию, она сказала просто:
– У совести своей я спросила, Сеня. Так нужно…
– У совести? – горько засмеялся Семен, и этот смех был признанием ее правоты и сожалением о том, что провело борозду между ними. – Все ваши потуги выеденного яйца не стоят. Я был на фронте, видел, знаю… Против танков нужны танки и пушки, против самолетов – самолеты и пушки… Их истреблять надо… Они в лагерях кровь нашу пьют, а вы заигрываете с ними! В заговорщиков играете!
– Играем?!
У Галины комок перехватил горло. Назвать игрой самые страшные годы ее жизни, жизни ее товарищей, смертельную борьбу, которую они ведут! Этого она не простит!
– Уходи от них! – сурово сказал Семен. – Сейчас же! Если хочешь, чтоб я поверил… Слышишь? Идем со мной в армию!
– Нет! Нет, нет и нет! – овладевая собой, твердо сказала Галина, и глаза ее выразили нескрываемое презрение. – Не пойду! Я хотела – теперь ни за что! Можешь уходить!
Она повернулась навстречу вошедшим в кабинет Рябинину и Виктору.
– Галина Григорьевна, вы не ошиблись, – сказал Рябинин. – Им что-то известно. Нам предстоит важное, опасное дело. Командующий армией обратился к нам с просьбой, вот приказ нашего штаба. Сейчас обсудим план операции…
Два четких шага, взгляд на Семена, и еще шаг.
– Я готова, доктор!
Мысли Семена завихрились. Командующий армией?! Приказ?! Это невозможно, и это было так, он слышал сам.
– А вас, Семен Михайлович, – сказал Рябинин, – мы ночью переправим на ту сторону.
– Одного? Без нее? – Семен подошел к жене и крепко взял ее за руку. – А она здесь?.. Я тоже останусь с вами!
– Нет, сержант!
– Вы не верите мне?
– Почему? Не сомневаюсь: вы стойкий боец в строю, рядом с танками и артиллерией… – Рябинин не мог отказать себе в иронии. – А для комариных укусов нужны другие люди…
– Я не знал, что вы для армии… – проговорил Семен, теряя надежду.
– Доктор, разрешите ему остаться, – тихо сказала Галина. – Мне будет легче.
За стеклами очков в уголках глаз Рябинина собрались морщинки. Он помедлил.
– Ваше мнение, Виктор.
– Я против…
Сумерки наступали совсем не так тихо. На востоке въедливо ворчали пушки. В порту и на станции до полудня рвались снаряды в горящих пакгаузах, а под вечер советские самолеты второй раз летали над городом. Однако лейтенант Павлюк чувствовал себя на редкость хорошо и мурлыкал под нос полузабытую песенку.
Два солдата комендантского патруля, шагавшие вниз по Артемовской, решили, что высокий лейтенант с увесистым свертком под мышкой уже хватил шнапса, но по уставу широко развернули плечи и сильнее застучали сапогами по мостовой.
Павлюк свернул на Садовую. После восьми вечера хождение по улицам без пропуска каралось смертной казнью, и у колонки не было ни души. Но его окликнул женский голос:
– Забываете старых друзей, герр лейтенант! Идете мимо и даже не заглянули!
Павлюк сделал вольт налево и воскликнул:
– А, Ефросинья Даниловна! Пардон, Фросенька, тысяча извинений, дорогая!
Очередной Фроськин возлюбленный – фельдфебель роты тяжелых танков – вчера отбыл на передовую. Части гарнизона одна за другой отправлялись на фронт, и Фроське все труднее было находить щедрых посетителей своего веселого дома. Томимая скукой и предчувствием плохих перемен, она вышла за калитку и остановила Павлюка, надеясь снова завлечь его к себе.
Но разглядев наметанным глазом горлышки двух бутылок в свертке, она поняла, что они припасены для другой женщины, и злоба вновь обожгла мстительную Фроськину душу. Она давно бы донесла в гестапо на Оксану Ивановну, но остерегалась и без того злых соседей, а потому хотела убрать ненавистную старуху чужими руками. На правах брошенной любовницы она заговорила с Павлюком фамильярно:
– С Галькой теперь гуляешь, Иван Трофимыч? – и ткнула рукой в сверток. – Стараешься, носишь?
Павлюк довольно ухмыльнулся. Как ни низко ставил он эту Фроську, а все-таки ее обида приятно пощекотала его самолюбие: не забывает, ревнует даже. И свободной рукой он бесцеремонно притиснул к себе податливое тело женщины.
– Что поделаешь, Фросенька? Сама знаешь: шоколад женщину мягчит, а вино горячит. Не обижайся, ты ж без меня не скучаешь!
Фроська вывернулась, оттолкнула его.
– Ну, тогда не лапай, иди, да не забудь старуху угостить. То клял ее, а теперь низко кланяешься! Когда еще сулил мне упечь ее в гестапо!
– Всему, Фросенька, срок, – игриво пропел Павлюк, – сначала белочка, потом свисток!
Сделав прощальный жест рукой, Павлюк пошел домой, продолжая напевать. Мало ли что он обещал! Остаться в пустом, без хозяйки, доме ему не хотелось, а менять квартиры было не в его натуре: то ли лучше будет, то ли нет. Оттого мирился с выходками вздорной старухи, утешая себя, что за все рассчитается в день отъезда.
Он предвкушал встречу с Галиной. Но уже на крыльце услышал шум в доме. «Опять воюет баба-яга!» – подумал он и остановился возле комнаты Галины.
– Все ж таки я тебя за племянника считала, – кричала Оксана Ивановна, – а коли ты с немцами снюхался, так выматывайся, зараз я тебя знать не знаю…
– Вы, мама, не очень командуйте, – рассерженно вставила Галина. – Дом не только ваш, а Семен ко мне в гости приехал…
– Та нет же, Галина, я и к тетке Оксане, – сказал просительный мужской голос. – Вы послушайте, тетка Оксана…
– Замолкни, Семен! Господи Исусе, вот наказанье! Истинно, два сапога – пара с моей дурой…
«Кого она так честит? – подумал Павлюк и вспомнил встреченного днем, перед уходом в аппаратную, худого незнакомого человека с корзиной, искавшего Оксану Ивановну. – А ну поглядим, что там за племянник!»
Сдвигая на живот кобуру с пистолетом, Павлюк открыл дверь.
Спиной к стене стоял истощенный мужчина в вышитой косоворотке. Перед его носом Оксана Ивановна размахивала деревянным половником. Галина понуро сидела на тахте. Все разом взглянули на вошедшего офицера.
– Добрый вечер! – сказал Павлюк, кладя сверток на стол.
Мужчина отвесил поясной поклон. Старуха погрозила дочери и, не удостоив Павлюка ни словом, вышла в коридор. Галина хмуро поднялась навстречу офицеру.
– Знакомьтесь, Иван Трофимыч, это брат мой двоюродный, Семен. Из-под Юзовки приехал нас проведать.
– Ого, издалека! – покачал головой Павлюк. – И за что эта ведьма накинулась?
– Закоренелый она человек, господин лейтенант, – незлобиво сказал Семен. – Я шофером в сельпо работал. В тридцать пятом году втравили меня в дело. Хапнули с базы текстиль и влопались. Начальство, как водится, в стороне, а я в бороне. Десятку припаяли на северное строительство. А теперь смылся, махнул через фронт. Господин немецкий комендант меня секретарем сельуправы назначил, вот и служу там. Ну, решил у родных побывать. Господин комендант мне и отпускное удостоверение выдал, – он протянул Павлюку свой «Рersonalausweis».
– Да, там не курорт, – сказал Павлюк, возвращая документ и приглядываясь к бескровному лицу Семена.
– Неволя – не смех, господин лейтенант, – поскреб Семен впалые щеки. – Вы бы поглядели, какой я оттуда вернулся. За колючей проволокой не сладко…
С треском хлопнула парадная дверь. Галина выбежала с криком: «Мама, уже поздно, вас арестуют!» Павлюк выругался, а Семен примирительно сказал:
– Ее могила исправит, господин лейтенант!
– Вот мы и отправим ее в могилу для исправления, – скаламбурил Павлюк. – Ну, черт с ней, лучше выпьем и закусим.
Он развернул сверток и, когда Галина возвратилась, заглянул ей в лицо, сказал, незаметно переходя на «ты»:
– Никуда она не денется, Галочка, вышла к соседке. Посмотри, я свое слово сдержал, а ты ведь обещала, что мы погуляем на славу. Да еще гость у тебя!
– Правильно, господин лейтенант, – одобрил Семен. – Что ж это выходит? Столько времени не видались и сидеть так? Галина, тащи и мою корзину, у меня тоже кое-что есть…
Через пять минут посреди домашней снеди и консервов красовались нарядные бутылки коньяка и скромные поллитровки самогона. Павлюк потянулся за коньяком, Семен остановил его.
– Э не, господин лейтенант, не для того я настаивал самогонку, чтоб она последней была. Попробуйте сперва!
Он налил стаканы, мужчины, стоя, выпили залпом, Галина пригубила вино. Павлюк похвалил самогонку.
– Я знал, что вам понравится, господин лейтенант, – засмеялся Семен. – По особому рецепту сам готовил!
– Слушай, Семен, и ты, Галочка! Бросьте вы к черту эти слова «господин лейтенант» да «Иван Трофимыч»! Зовите меня Ваней, как раньше меня в компаниях звали. Я ж компанейским парнем был… А ну давай, Галочка, гитару…
Вечеринка была в разгаре. Консервные банки, яйца, домашняя колбаса, сало, куски пирога, плитки шоколада загромождали стол. Вторая бутылка коньяка стояла еще непочатая, зато самогон был уже выпит. Глаза Павлюка налились кровью, щеки полыхали. Он чувствовал себя совершенно счастливым. Одной рукой он обнимал Галину за талию, другой тянулся к стакану. Подливая ему, Семен расписывал прелести деревенской охоты.
– Не проси, Семен, не проси, не время, – бубнил Павлюк. – Кончим войну, тогда приеду. И выпьем, да?
– Говорят, Ваня, русские наступление готовят? – боязливо сказал Семен.
– Что? – дико сверкнул глазами Павлюк. – Наступление? Ха-ха-ха! Они собираются, вся их дислокация у меня на ладони. Пусть сунутся. Мы им такой «котел» устроим! Это я знаю, с моим участием дело было. Ты думаешь, Галочка, лейтенант Павлюк – это так себе! Не-ет, в моих руках все козыри…
– Что за слово чудное «дислокация»? – спросил Семен.
– Э-э, Семен, в эти дела не суйся! Это строго секретно. Галочка знает, как строго. Выпьем, Галочка, за нашу любовь…
Семен перегнулся через стол и тихо, но внятно сказал:
– А до войны, Ваня, ты тоже на немцев работал?
Поднятый стакан со звоном раскололся на столе, янтарные потеки расплылись на скатерти.
– Что? Что так-кое? – заикнулся Павлюк, но глаза у него трезвели, а рука нащупывала застежку кобуры.
– Я спрашиваю, паразит, когда ты продался? – осатанело проговорил Семен, направляя парабеллум на Павлюка.
Офицер вырвал пистолет из кобуры. Но Семен, пригнувшись и не перекладывая парабеллума, молниеносно выбросил вперед левую руку. От сокрушительного удара снизу, в челюсть, зубы Павлюка клацнули, голова запрокинулась, пистолет отлетел в сторону. Руки офицера нелепо взметнулись, и, теряя равновесие, он упал через поваленный стул. Весь запас силы, всю затаенную ревность к тем, кто был возле Галины, вложил Семен в свой излюбленный левый апперкот и, встав над поверженным Павлюком, прошипел, задыхаясь:
– Я тебе покажу «нашу любовь»!
Галина подхватила с пола пистолет и радостно улыбнулась мужу, в котором словно ожил тот стремительный, гибкий, увертливый Семен, каким она видела его на ринге.
– А ты, Сеня, не забыл бокс!
Виктор с двумя партизанами вошел, прихрамывая, в комнату. Скорчившийся в углу Павлюк выплюнул на пол выбитые зубы, нитка кровавой слюны повисла на воротнике его мундира. Он обвел всех затравленным взглядом. Мешая дышать, к горлу давящим клубком подступил страх. Он прыжком стал на ноги.
– Ну, стреляйте, стреляйте быстрее, нет мне жизни ни там, ни тут! – крикнул он и вдруг заметил в дверях темную юбку Оксаны Ивановны. – Вот ты куда ходила! Не пристукнул я тебя раньше! У-у, ведьма, убью! – закричал он и кинулся на старуху.
Безмерная ненависть к людям, накопившаяся в нем за годы жизни под вечным страхом разоблачения, вылилась в тщетной угрозе старухе, которая словно олицетворяла весь противостоящий ему мир. Виктор уперся пистолетом в грудь Павлюка.
– Не шуметь! Андрюша, оформи его туалет.
Низенький курчавый партизан в брезентовой робе грузчика мгновенно вывернул Павлюку руки за спину и связал веревкой. Оксана Ивановна протиснулась ближе и злорадно сказала:
– Я-то ходила и буду ходить, а ты, гад зеленый, отходился!
Павлюк скрипнул зубами. Виктор взвесил обстановку: все шло точно по плану. Оставалось выяснить, где хранятся книги шифров и точное содержание шифровки, о которой слышала Галина у фон Крейца. Но Павлюк молчал с упорством обреченного. Вспыльчивый партизан прицелился в него. Галина быстро вмешалась.
– Мой вам совет, Иван Трофимыч, рассказывать толком. Вы не знаете Семена, это ужасный человек!
Павлюк смотрел на нее хищником, запертым в клетку. Эта приманка погубила его! Но они ничего не дознаются. Все равно пощады не вымолишь. Он харкнул кровью на пол.
– Попомните еще лейтенанта Павлюка. Захлебнутся русские в крови со своим наступлением.
– Последний раз спрашиваю – будешь говорить? – сказал Виктор, взглянув на часы.
– Нет! Расстреливайте! – торжествовал Павлюк предсмертную победу.
И тогда к нему подошел Семен. Он сдерживался, наблюдая за Виктором, но в нем все кипело. Что за благородный допрос! Комендант Вальтер не нянчился с пленными. Семен поклялся мстить око за око, зуб за зуб, когда адская боль пронзила спину и зашипело горелое мясо под раскаленным тавром коменданта. Нет, эта тварь заговорит! Пробуя на ноготь отточенное лезвие плоского немецкого штыка, Семен мрачно буркнул:
– Зачем стрелять! Я тебя резать буду!
– Как резать? – пролепетал Павлюк, ослепленный жалом штыка.
– Как мясники ваши! – многозначительно пообещал Семен и плашмя кончиком штыка приподнял голову Павлюка. – Ну, смотреть на меня! Свастику вырежу, потом год твоей смерти…
Виктора покоробила такая жестокость, но Семен, забыв свое обещание Рябинину, свирепо отпихнул его:
– Не лезь! У меня с ними свои счеты. – И процедил сквозь зубы офицеру: – Ну!
Слово «мясник» и блеск стали напомнили Павлюку котельную школы, превращенную в следственную камеру изобретательного фельдфебеля Рюдике. Его затрясло, зубы выбили дробь, и, завороженно глядя на Семена, он пробормотал:
– Нет, резать нельзя, не надо резать… Я скажу все…
Того, что Павлюк выложил, заикаясь, было достаточно. Виктор кивнул курчавому партизану:
– Ну, Андрюша, возьми его под свою опеку. Ты таких любишь!
– Люблю, как клопа в углу, где увижу, там и задавлю, – проворчал партизан, уводя Павлюка на кухню.
– Слыхали, чем дело пахнет? – спросил Семен товарищей. – Не дай бог, завтра-послезавтра штурм. Чёрт их знает, что фрицы на направлениях главного удара наготовят. Катастрофа может быть…
– Да, дело серьезное, – сказал Виктор. – Поспешить надо и с Боженко посоветоваться. Может, лучше переправить тебя, Семен, на самолете к командующему армией…
– А ты знаешь, что такое перестроить наступательную операцию! Тут доказательства нужны!
– Ну, и будут у тебя доказательства, – прервала спор Галина. – Документы возьмете с собой и Павлюка поберегите.
Она подгоняла товарищей. Барон должен ждать ее в ресторане в половине десятого. Семен опять было воспротивился, но Виктор воспользовался властью командира.
– Не спорить! Быстренько наводим порядок.
Мужчины унесли на кухню бутылки и стаканы. Укладывая в чемодан вещи из шкафа, Галина сказала матери:
– Кончилось ваше житье тут, мамочка. Девушка за вами скоро придет. Не забудьте, Тоней звать…
Но Оксане Ивановне было страшно уходить из дому, где прошла почти вся ее жизнь.
– Ну, право, мама, вы как маленькая! – с досадой сказал Семен. – Ведь объясняли же вам. За этого черта по головке не погладят. Гестаповцы придут – худо будет! Надо сделать так, будто кто-то ограбил ваш дом… Уносите все со стола.
– О господи Исусе, твоя воля, – тяжко вздохнула Оксана Ивановна, суетливо прибирая остатки пиршества. – А еды сколько! Когда я это колбасу ела? – Она пососала, причмокивая, ломтик, но, увидев укоризненный взгляд дочери, тут же всполошилась: – Да несу ж, уже несу…
Виктор был готов идти, но Семен прощался с женой, и партизан из деликатности вышел в прихожую. Галина поцеловала мужа.
– Осторожнее, Сеня, дело рискованное…
– Сама берегись…
Говоря это, Семен сжимал ладонями нежное разгоревшееся лицо жены, поглаживал пальцем висок, где отдавались удары ее сердца, а душа его ныла, точно предчувствуя беду. Блестящие темные глаза так же светились любовью к нему, как на станции в Одессе, но тогда была у него хоть надежда, что ей-то ничто не угрожает. А теперь как отведет она от себя ищеек гестапо?
Часы Галины тикали у него на плече, он слышал, как звенят, уходя, секунды, и медлил, страшась покинуть ее, и не находил слов, способных перелить в нее всю силу его любви.
В кладбищенскую тишину улицы ворвалось фырчанье подъехавшей к дому машины. И от этого звука будто стена выросла между Галиной и Семеном. Он растерянно приподнял шторку на окне. Виктор подтвердил в раскрытую дверь: «Машина!» Это была непредвиденная ситуация, и мужчины ждали решающего слова разведчицы.
– Неужели барон? – вслух подумала Галина и, помедлив секунду, скомандовала: – Все на кухню! Запритесь там! Если я скажу: «Осторожнее, барон!», значит, очень тихо взять…
– Мы и так возьмем его, – погрозился Семен. – Раз сам явился, пусть на том свете ужинает!
– Не сметь, Семен! – гневно повысила голос Галина. – Здесь я командую. Может, мы спокойно уедем, и все будет хорошо.
Семен сжал кулаки так, что побелели пальцы, но возразить не осмелился. В парадную дверь постучали. Галина захлопнула дверцу шкафа, нагнулась, подтирая ковриком следы крови на крашеном полу, и пошла открывать. Возвратившись с бароном в комнату, она показала часы:
– Вы нетерпеливы, барон! В моем распоряжении еще шестнадцать минут, и я ведь просила не приезжать за мной…
Целуя ей руку, фон Хлюзе загадочно улыбнулся:
– Ваши часы отстают на полторы минуты, фрейлейн. А я спешу доставить вам редкое удовольствие!
– О, Франц, что за таинственность?
– Вы будете лично участвовать в аресте опасного партизана Сергея Ивановича…
– Бр-р-р! – капризно поморщилась Галина, скрывая смятение. – Что это вы выдумали, Франц? Какой Сергей Иванович?
– Тот самый, который вставил вам эти золотые коронки, фрейлейн, – сказал барон и потрепал ее по щеке.
Галина принужденно засмеялась.
– Вы меня разыгрываете, Франц! Рябинин – порядочнейший человек, один из подлинных патриотов. Бургомистр! Это невероятно! Кому ж тогда верить? Скорее всего это просто клевета.
– Фрейлейн, доказательства у меня налицо.
– Ну и передайте эти доказательства фон Крейцу или кому-нибудь из гестапо, – беззаботно сказала Галина. – Не понимаю, зачем вам, боевому офицеру, путаться со всей этой нечистью? Не деньги же вам нужны, Франц?
Фон Хлюзе посмеялся над ее наивностью. Такой подвиг будет известен самому фюреру. За поимку неуловимого Сергея Ивановича он получит железный крест. Он заплатил немалые денежки за этот документик. И хлопнув по карману мундира, он весело сказал:
– Отдать фон Крейцу! Ха-ха-ха! Этот старый обжора пьет коньяк в ресторане. О вас во всем гарнизоне молва. Фон Крейц обещал своим лейтенантикам познакомить с вами.
– Очень самонадеянно с его стороны, – пожала плечами Галина.
– Браво, фрейлейн! Фон Крейц взбесится от зависти, когда я арестую Рябинина. У меня в машине два солдата, и вы будете участницей операции. Я с удовольствием вручу вам на мелкие расходы половину обещанной награды – ровно десять тысяч марок!
Мысли были предельно ясны. Смерть барона лишит ее надежной защиты. Это еще одно подозрение против нее. Есть ли другой выход? Хоть бы с товарищами перемолвиться. Рискнуть поехать с ним к Рябинину? Нет, будет поздно, доктору несдобровать. И, накидывая шарфик, она улыбнулась барону:
– Как это мило с вашей стороны, Франц! Мне будет приятно получить от вас такой щедрый подарок. Идемте!
Она взяла его под руку и вывела в темный коридорчик, предупредив: «Осторожнее, барон, здесь скобочка!» Глухой удар по голове, и левая рука барона судорожно вцепилась в платье Галины, а тело, обмякнув и заваливаясь набок, осело на руку женщины. Услышав рядом дыханье Семена, она шепнула, что на улице солдаты. Затем нагнулась над распростертым телом, дрожащими от нервной разрядки пальцами вынула из кармана мундира документ.
В комнате они все прочитали донос.
– Какая подлость! – задумавшись, сказала Галина.
– Последняя пакость Петьки Охрименко! – откашлялся Виктор. – Андрюша ухватил его сегодня в порту. Он лодку искал. Теперь лежит в воде за причалами с добрым грузом. Рыбаки помогли…
Галина торопливо написала на уголке листка:
– Действовать как будем?
Можно было уйти из дому через сад и соседний двор на другую улицу. Но солдаты скоро забеспокоятся и поднимут тревогу. И для Тони это опасно. Мысль о захвате машины пришла одновременно всем. Два солдата и шофер – не страшно, если бы дело было в поле. Но выстрелы! На улице выстрелы могут сорвать операцию!
– Сеня, ты не забыл немецкий? – внезапно спросила Галина.
– Усовершенствовался за восемь месяцев! – усмехнулся Семен.
– Тогда надевайте с Виктором мундиры барона и Павлюка, – сказала Галина тоном, не допускающим возражений. – Не забудьте фуражки. Идем к машине втроем. Ты подведешь меня к передней дверце. Шофер меня знает, я сяду и сама с ним управлюсь. Солдаты обязательно встанут у задних дверок, чтобы усадить вас. Помните: главное – тишина…
В горестном смятении проводила Оксана Ивановна дочь, зятя и партизан. Закручинилась душа старухи. Оксана Ивановна долго стояла в темноте на крыльце, прислушиваясь. А вернувшись в кухню, села на чемодан и заплакала. Она так и не наговорилась досыта с дочерью. Из того, что ей толковали Галина и Семен, она поняла лишь одно: дочь останется с немцами, и теперь ей еще опаснее.
И старуха плакала, причитая про себя: «Ах, Галька, Галька, не в добрый час отпустила я тебя, озорницу, в ту Одессу! Не знать бы тебе век того клятого языка, куда бы лучше!» И еще она плакала о том, что спасшийся из плена зять снова в разлуке с Галиной, а ей, старухе, надо покидать дом, не понянчив в нем внуков. И дом без хозяйки разнесут, разберут по досточкам лихие люди…
Спрятав за лифчик бумагу для Рябинина, она недоуменно качала головой: «С этой треклятой войной не разберешь, не поймешь людей. Выходит, Рябинин нужный, свойский человек, а она-то ходила спозаранок к его дому, позорила его углем по штукатурке, потому что голосовала за его партейную книжку, а он немцам подрядился. Повиниться бы перед ним за такую обиду, да разве ж она знает, куда отведут ее и что с ней самой станется…»
Тяжкая печаль камнем ложилась на сердце, и лицо Оксаны Ивановны было хмуро и неприветливо, когда пришла за ней девушка, назвавшаяся Тоней…
По улице проходила пехота. В угасающем свете дня обветренные загорелые лица бойцов выглядели суровыми, на каски и снаряжение плотным слоем садилась пыль. Качались в воздухе острия штыков, плыли тупые рыльца ручных пулеметов. Роты шли походным маршем, не в ногу, но в их мерном движении было что-то грозное, неотвратимое.
Так, по крайней мере, казалось сержанту Осетрову.
После вчерашней поездки в Ростов он почти сутки колесил с Беловым по подразделениям и очень устал. Поужинав, он сидел, опираясь грудью на баранку. Клонило ко сну, но этот поток войск был предвестником наступления, и он смотрел, думал о своем.
Он давно высчитал расстояние до родного села. От Ново-Федоровки до передовой шесть километров, оттуда до Энска не больше двадцати, а от Энска до Марфовки неполных тридцать. На «виллисе» он домчался бы туда за полчаса.
За время зимнего наступления он побывал в сотнях разоренных сел и станиц, где гитлеровцы хозяйничали недолго, а ведь Марфовка за линией фронта два года! Он-то знал, сколько надо семье на прожитие. Как перебивается Маруся? Эта мысль угнетала его.
Сзади послышались чьи-то шаги. Осетров оглянулся. Мальчишка в гимнастерке с подвернутыми рукавами несмело приближался к машине. Сержант поманил его пальцем, открыл дверцу.
– Тебя как зовут?
– Санькой, – сказал мальчишка и просигналил «пи-пи!».
Осетров погладил его узкую спину.
– А худющий ты какой, Шурик!
Шурик сполз с сиденья и нажал ногой одну педаль, потом другую, потом ухватился руками за руль. Его острые лопатки так и ходили под рукой Осетрова. Возня в машине целиком захватила мальчишку. Быстро темнело, а он и не собирался домой.
Осетров ворошил лохматую кудель на голове мальчика, и на миг сержанту показалось, что это его Васька копошится в машине. Сам собой сорвался с языка вопрос:
– А в школу ты ходил или нет? Читать-писать умеешь?
Никаких школ на оккупированной территории Осетров не встречал, но было невыносимо думать, что Васька, которому осенью надо в третий класс, ничему не учится, и он надеялся услышать от Шурика что-то другое, утешительное и не услышал, потому что ничего утешительного быть не могло.
Тогда он достал завернутую в клочок газетки вечернюю порцию сахара и вложил в руку Шурику. С тех пор, как армия двигалась по освобожденной земле, Осетров украдкой заворачивал в бумажки свои двадцать граммов и отдавал детям. Шурик поспешно сунул один кусочек в рот, второй зажал в кулачок и юркнул в дверцу.
– Куда ж ты, Шурик?
– Нюрке сахар отнесу, – прозвенел из темноты его голос.
А с крыльца сержант Осадчий насмешливо пробасил:
– Глянь-ка, Рыскулов, как Митя пацанов приваживает!
Осетров вылез из машины, взволнованно проговорил:
– Нет, ты подумай! Парню девять стукнуло, а он ни читать, ни писать… И Васька мой, наверно, также…
– Научатся! – возразил Осадчий. – И этот научится, и Васька твой. Были бы живы. Меня в детдом впихнули в десять лет, и то полное образование имею – семь классов!
Осетров подивился самодовольству товарища, но спорить не хотелось.
– Ну как там капитан?
– А что капитан? – загудел Осадчий. – Счастливый бог у нашего капитана. Вполне мог дуба дать, а на живом дереве всякая зарубка зарастет. Полный ремонт ему сделали: дырку законопатили, крови подбавили. Врачиха старая, злющая, ни в какую не пускала. А наш хирург ей по-ученому: «Вы, коллега, не учитываете морального фактора». Этого хирурга добрый плотник делал, он знает, где пазы выбирать. И майор наш хитрый мужик, здорово придумал девчушку туда свозить. Она возле койки бух на колени и давай капитана целовать-миловать. Он сразу поздоровел. Кому не любо, когда такая красуня прилабунится, верно я говорю, Рыскулов?
Рыскулов молча сел на ступеньки. Второй день он места не находил. Самый предвзятый судья не обвинил бы его в гибели Сосницкого, но казах сам судил себя. Он шел за радисткой Кирой так же скрытно, как ходил в ущельях Алатау по следу барса. И когда Кира стукнула в окошко и вызвала на улицу Овсянникова, Рыскулов приказал товарищу следить за офицером, а сам продолжал идти за Кирой. На грейдере она остановила трехтонку. Он сделал вид, что тоже спешит в Ростов, и даже ухаживал за ней в пути. И на первом КПП пересадил ее в машину, идущую к фронту. Она не сопротивлялась, она сказала, что сержант с кем-то путает ее. Она глупая, не знает, что Рыскулов никогда не путает.
На эту прогулку надо было послать Сосницкого. Рыскулова Овсянников не убил бы, от Рыскулова он бы не скрылся, и не пришлось бы искать его с собакой. Майор так приказал Рыскулову, но майор не может все видеть заранее, зачем тогда у Рыскулова своя голова на плечах! И Сосницкий тянул бы сейчас ребят сыграть в домино, он очень любил забивать «козла»…
– Ты что молчишь, Рыскулов? – тормошил его Осадчий. – Брось убиваться, приказ – святое дело…
– Ладно, кончай! – тихо сказал Рыскулов. – Дай «сорок»!
Курева не хватало всем, и Осадчий с сожалением посмотрел на цигарку, но эти слова были словно пароль, и он протянул товарищу окурок. Рыскулов курил жадно, глубокими затяжками.
По улице, гремя и лязгая, двигались танки. На броне машин виднелись неясные фигуры автоматчиков. Один из них, заметив огонек цигарки, еще издали закричал:
– Эй, кто там! До Сладкой Балки далеко?
Осадчий спрыгнул с крыльца и, потрясая громадным кулаком, рявкнул, перекрывая шум машин:
– Ты бы, так тебя разэдак, еще сильнее орал! – и обернулся к товарищам: – Рожают бабы таких олухов! Орет на весь базар. Едет в Сладкую Балку, так вся деревня должна знать! Дубина!
– Оставь двадцать, – попросил Осетров и, взяв у Рыскулова крохотный, обжигающий губы окурок, потянул раз-другой крепчайшего самосада, затоптал огонек, сонно зевнул: – Пошел я, хлопцы, хоть бы минут шестьсот дали приспнуть…
Но Осетрову не дали отоспаться. Около часу ночи старший лейтенант Белов разбудил его:
– Подъем, Митя! На аэродром!
Через четыре минуты Осетров включил зажигание «виллиса». Он вел машину без света, что называется, на ощупь. На аэродроме Белов приказал ждать его. И Осетров, свернувшись калачиком на жестких сиденьях, мгновенно задремал. Сквозь дрему он услышал рев моторов. Транспортный самолет взмыл в воздух, развернулся и взял курс на запад.
Так сержант Осетров упустил случай. Ведь Белов мог хоть что-нибудь расспросить в партизанском штабе насчет его семьи. Ну, а кто знал, что в полночь принесут радиограмму, из-за которой майор поднял начальника штаба, а генерал позвонил на аэродром? И Осетров спал. А в это время сержант Осадчий обливал майору Ефременко голову водой. Освеженный ненадолго, майор вновь склонился над документами.
Положение было незавидное. Шифровальщики вторые сутки бились над радиограммой. Вчера, не вытерпев, майор едко выразился насчет способностей некоторых офицеров. Два лейтенанта молча проглотили обиду, а пожилой капитан в пенсне, до войны преподававший в институте математический анализ, огрызнулся:
– Мы даром хлеб не едим. Над этим шифром поломаешь голову!
И по-прежнему радиограмма дразнила майора, как загадочные египетские иероглифы дразнили Шамполиона. И личные дела Кутыревой и Овсянникова дразнили.
Прохождение службы радистки Киры было проверено. А как проверить ее биографию, если по документам она уроженка оккупированного города Николаева?
На допросе Кира, краснея, сказала, что хотела в Ростове найти врача-гинеколога, а просить разрешения на поездку постеснялась. Об Овсянникове наотрез отказалась говорить:
– Свои интимные отношения я обсуждать не намерена.
Она говорила спокойно, без кокетства и без жалобных интонаций, и чуть насмешливо косила блеклыми, словно вылинявшими глазами. А когда майор показал ей радиограмму, она вдруг разрыдалась, некрасиво шмыгая носом. Потом напомнила, что ее наградили боевой медалью и что она не заслужила подозрений. К тому же старшина Соломин сменил ее без четверти шесть, пусть он и отвечает.
Взятый в расположении гвардейской бригады старший лейтенант Овсянников предъявил командировочное предписание. Подпись интенданта армии была подлинная. Рассмотрев ее, подполковник схватился за голову: вместе с другими бумагами он подмахнул Овсянникову и чистый бланк командировки.
– Гвардейцы дали противоречивые сведения, – объяснил Овсянников. – Мне нужно было лично проверить.
Из его пистолета майор вынул полную обойму, ствол «ТТ» был чист и смазан маслом. А Сосницкий был убит именно из такого пистолета, об этом свидетельствовала извлеченная из тела пуля. У развилки дорог за Сладкой Балкой майор обнаружил следы борьбы, но часы на руке убитого тикали, документы, личные вещи и оружие были при нем, только в обойме его пистолета «ТТ» не хватало двух патронов. Однако ни прямых улик против Овсянникова, ни свидетелей убийства не оказалось.
В личном деле Овсянникова в графе «образование» было подчеркнуто слово «высшее», тут же лежала нотариально заверенная копия диплома с отличием Московского юридического института. Зачем пять лет изучать юриспруденцию человеку, если после института он работает бухгалтером в Каменец-Подольской конторе госбанка?
– Ошибка молодости, – смущенно улыбаясь, сказал Овсянников. – Мое истинное призвание – бухгалтерские счеты.
Майор решил, что это липа. Телеграфный запрос подтвердил подлинность диплома, выданного в 1930 году на имя Овсянникова Михаила Степановича. Майор не успокоился и пригласил члена армейского трибунала. Овсянников без запинки отвечал не только на вопросы по советскому законодательству и судопроизводству, он не забыл даже основ римского права. Словом, этот парадокс в его биографии пока оставался загадкой.
Овсянников не стеснялся своих похождений. Он очень придирчив к достоинствам будущей супруги и знакомится со многими, чтобы не ошибиться в выборе. Обыск в его квартире тоже ничего не дал. Хозяйка припомнила, что она еще не посадила хлебы в печь, когда старший лейтенант разгреб угли и сжег не то тетрадку, не то книжку. Это могла быть книжка шифров, но Овсянников нагло ответил:
– Имею слабость, стишки сочиняю, – сказал он. – Для собственного удовольствия. Людям показывать стесняюсь, вот и бросил в печку.
Таково было положение дел в четвертом часу ночи на воскресенье. Беспокойство майора росло с каждым часом. Днем его вызывал начальник штаба армии. В квадратах Б6 и Б9 – в районах деревни Сладкая Балка и хутора Камышовка – закончилось сосредоточение советских дивизий. На планшетах артиллеристов и летчиков были нанесены ориентиры и цели. Сложнейший многотысячный механизм армии изготовился к броску на запад. Во вторник утром взлетят сигнальные ракеты, и на фланги гитлеровского оборонительного района обрушатся ударные кулаки. Это было согласовано с общим планом наступательных операций Южного фронта. Не могло быть и речи об отмене приказа Верховного Главнокомандования о ликвидации южной группировки противника.
Генерал-майор предложил Ефременко любым способом установить, какими именно сведениями о подготовке наступления располагают гитлеровцы. В свою очередь дивизиям первого эшелона было приказано усиленной разведкой уточнить расположение и передвижения войск противника. От этого зависело решение командующего армией, успех или провал наступления, жизни тысяч людей.
Но майор сделал все, что было возможно. Теперь он ждал возвращения самолета. Если шифры, добытые партизанами, помогут прочитать радиограмму, он доложит командующему истинное положение дел. В противном случае… Майор потер пальцами слипающиеся глаза, закурил и вышел на крыльцо. Он слишком устал и уже не в состоянии был думать, что сделать в противном случае.
В эту ночь судьба словно оберегала сержанта Осетрова от горя. Раздавленный усталостью, он спал без всяких сновидений и в этом каменном сне даже не слышал, как самолет вернулся на аэродром.
Но когда старший лейтенант Белов дотронулся до Осетрова, тот моментально открыл глаза, поежился от ночной свежести, спустил ноги на педали и машинально завел мотор, не проявив ни малейшего любопытства к тем двум людям, которых Белов поместил сзади. А между тем один из них мог поведать Осетрову о мученической смерти его жены Маруси.
Но Осетрову нужно было добрать положенные часы сна. И потому он гнал машину вовсю, и в серой предрассветной полутьме «виллис», как необъезженный конь, взбрыкивал задком на ухабах. И даже у крыльца Осетров не оглянулся на пассажиров, которых старший лейтенант повел в дом. У сержанта не достало терпения пойти на квартиру, он опять улегся в машине, на этот раз с головой укрывшись замасленной шинелью.
Зато майор, несмотря на смертельную усталость, выбежал в коридор и лицом к лицу столкнулся со старшим лейтенантом.
– Ну как, Белов? – выдохнул он.
– Есть, товарищ майор, все есть!
– Так идите же сюда скорее!
Ефременко распахнул дверь, но Белов указал на человека в немецком мундире с забинтованной головой и большой плетеной корзиной в руке.
– Не у меня, товарищ майор, у него!
Человек в немецком мундире вошел в комнату и поставил корзину на стол. Ефременко закрыл дверь, но вместо разъяснений услышал:
– Мне необходимо видеть командующего!
– А кто вы такой? – в свою очередь спросил майор.
– Я сержант Семен Панько. Но обо мне потом. Нужно срочно доложить командованию…
– Вот и докладывайте, сержант Панько! – нетерпеливо сказал майор. – И давайте побыстрее!
Семен бегло осмотрелся. Почти пустая комната с небольшим сейфом, кожаной коробкой полевого телефона на столе, стульями и узкой, застеленной солдатским одеялом койкой. Семен был разочарован. Он считал, что его проведут прямо к генералу, а тут всего-навсего майор!
– Наступление армии подготовлено, товарищ майор?
– Допустим!
– А если я вам скажу, что фрицы знают дислокацию наших войск перед наступлением, что тогда?
– И это можно допустить. Чем вы докажете?
Семен вздохнул, порылся в корзине, вынул сложенную вчетверо немецкую карту-пятикилометровку и расстелил на столе.
– Взгляните, товарищ майор!
И когда майор нагнулся над картой, на которой ядовито-зеленым карандашом была начерчена линия обороны немцев, Семен быстро нанес в квадратах Б6 и Б9 две широкие красные стрелки и, заглядывая в бланк, проставил цифры советских соединений.
– Похоже?
Ефременко ответил не сразу. Кровь прихлынула ему в лицо и застучала в висках, он разогнулся и несколько секунд стоял, закрыв глаза. Да, на этот раз старый бандит фон Крейц превзошел самого себя. Какое счастье, что еще не поздно отпарировать коварный ход этого прохвоста!
– Откуда карта, сержант?
– Из аппаратной разведотдела, товарищ майор. И этот бланк, и шифры, коды – все оттуда.
– Отлично, сержант, – сказал майор и покрутил ручку телефона. – Девушка, соедините со вторым… Товарищ второй, докладывает девятый. Есть точные документы… Слушаюсь… Хорошо, через час буду… Есть! – он дал отбой, сел на стул и повторил: – Отлично, сержант, вы вовремя успели. Теперь давайте по порядку: как у вас очутились эти вещи?
– А как же командование? – растерянно спросил Семен, все еще надеясь, что его отведут к генералу.
– Уже доложено начальнику штаба армии. Говорите!
Семен присел и помолчал, собираясь с мыслями. Слабая улыбка появилась на утомленном и оттого еще более худом лице майора. Этот сержант – как будто неплохой парень, но выглядит скверно. Отправить его в санбат на поправку… Майор взглядом предложил сесть вошедшему Белову.
– Не знаю, с чего начать, товарищ майор, – сказал Семен. – История больно длинная…
– Козьма Прутков всякое дело рекомендовал начинать с начала, а вы начните с конца, – посоветовал майор, хитро прищуриваясь. – Например, почему важные документы в какой-то корзине?
Семен облегченно засмеялся. Наверное, уже с полчаса он у своих, но лишь сейчас не умом, а сердцем почувствовал, какая гнетущая тяжесть свалилась с него. Теперь все будет иначе. Только бы Галинка уцелела. И Виктор с товарищем. Удалось ли им уйти после взрыва? Мысль о взрыве напомнила ему, как Рябинин укладывал в корзину мины, а сверху продукты и самогон. Перед вечеринкой пришлось спрятать мины в кухне. И он рассказал майору, как это было.
– А повязка на голове, мундир этот?
– Возле аппаратной часовой штыком зацепил, товарищ майор. Черт его знает, почему он не с автоматом, а с винтовкой был. А мундир с Павлюка, он упитанный, ему и без мундира в самолете не холодно…
– Это тот, второй! – догадался майор. – Ну-ка, Белов, приведите его…
Семену казалось, что о мытарствах в плену, о Марусе и Гаврике, о том, что было в Энске, невозможно рассказать и за целые сутки. Но за те несколько минут, которые понадобились Белову для выполнения приказания, он успел изложить майору всю историю.
Слушая, майор спрятал карту снова в корзину и все смотрел, перечитывая, на черновик расшифрованной радиограммы. Он не перебивал Семена, не задавал вопросов. Он умел слушать, не высказывая ни осуждения, ни одобрения. Только раз не утерпел, проронил с грустью и сожалением:
– Эх, Митя, Митя! Не добрались мы вовремя до Марфовки!
И так он это тихо, невзначай проговорил, что Семен и не обратил внимания на его слова. И лишь утром, увидев земляка, растерялся, сник перед Осетровым, будто повинен был перед ним, потому что не так-то просто сказать вдруг человеку, что уже не ждет его любимая жена и что нет уже у него ни угла своего на земле, ни семьи…
Семен рассказал и о том, как, захватив в аппаратной документы, они разделились: Семен с Андреем и Павлюком уехали к партизанам, чтобы радировать насчет самолета, а Виктор с товарищем выжидали в аппаратной, чтобы дать Семену беспрепятственно выбраться из города.
Уже далеко в поле услыхал Семен взрыв и, думая с тревогой и благодарностью о Викторе, понял, на что способны партизаны, для которых закон товарищества так же священен, как и для солдат.
Когда привели Павлюка, майор встретил его вопросом:
– Вы принимали радиограмму?
На подбородке Павлюка горел фиолетовый синяк. Нательная рубаха была запятнана кровью. Он прошепелявил запухшим ртом:
– Нет, я только расшифровывал.
– Кто ее передал?
– Не знаю…
Майор послал за Кутыревой, посадил Павлюка в угол спиной к двери.
Белов ввел в комнату молодую женщину с погонами старшего сержанта. У нее было заспанное лицо, она протирала рукой глаза. Заметив Семена в немецком мундире, она удивленно повела бровью, перевела взгляд на сгорбленную спину Павлюка и равнодушно уставилась в стенку. Майор сухо сказал:
– Итак, Кутырева, вы при мне заступили на смену в три ноль-ноль…
– Вы уже спрашивали об этом, товарищ майор, – не скрывая раздражения, перебила его Кутырева.
Павлюк вздрогнул от ее голоса, обернулся и, не сумев скрыть изумления, прошептал:
– Фрейлейн Лиззи!
Только что сонное лицо женщины вдруг прояснилось, она с неожиданной силой злобно плюнула в грязное изуродованное лицо Павлюка.
– Мерзавец! Сумасшедший! Довоевался! Товарищ майор, оградите меня от оскорблений этого негодяя!
– Услуга за услугу, фрейлейн Лиззи, – серьезно сказал майор. – Ответьте на один вопрос!
Лицо Кутыревой снова приняло равнодушное выражение, она сказала холодно, деловито:
– Прекратите комедию, майор!
Павлюк отер рукавом лицо и яростно выругался вслух. Вот и конец давней дружбе! Последний раз они виделись в Берлине в июле сорок первого. Она совсем не изменилась. Герр оберст не простил бы ему этих двух слов! А что ему теперь оберст? Он опять громко выругался. Пусть все идет к чёрту!
– Итак, Лиззи… Кутырева, – констатировал майор, – радиограмма была передана вами. Последний вопрос: кто вам ее дал?
– Майор, я не такая безвольная тряпка, как это ничтожество! – презрительно сказала женщина.
Майор подал знак Белову, тот вышел. Семен посмотрел на Кутыреву со смешанным чувством гадливости и жалости. Это был враг, он понимал, что ее дни сочтены и что это справедливо. Он вздохнул, вдруг вспомнив Марусю. Фрицы не пожалели ее, у них ни к кому нет жалости. Взгляд его отвердел, губы сомкнулись. Ну что ж – око за око, зуб за зуб! Эта гадюка получит свое. А пригодился майору Павлюк! Хорошо, что Галина не позволила прикончить его. Где она сейчас, отчаянная головушка, ласточка?
Близоруко щурясь, в комнату вошел щупленький старший лейтенант без поясного ремня на гимнастерке. Конвоировавший его сержант-казах остановился у порога. И в ту же минуту Павлюк внезапно бросился к арестованному, схватил его за грудки и, стиснув так, что у того лицо перекосилось, прохрипел:
– А-а, судья Марков! Герр оберст велел поблагодарить вас, Василий Петрович…
Никто не успел помешать неожиданной расправе. Лишь на секунду выпустил Павлюк свою жертву, и тотчас руки его мертвой хваткой сдавили горло арестованного. Семен прыгнул на спину Павлюка и изо всей силы ударил ребром ладони по вздувшемуся бицепсу правой руки. Павлюк ойкнул и выпустил посиневшего офицера. Только Кутырева стояла с неподвижностью истукана.
Майор отвел Павлюка на место.
– Вот неблагодарность людская! Старый знакомый – и без всякой жалости хватает за горло! Итак, старший лейтенант Овсянников, то есть судья Василий Петрович Марков, то есть агент РМ – ваше настоящее имя мы еще выясним, – вы признаете, что шифровка была составлена вами?
– Да, – растирая горло, просипел арестованный.
– А убийство рядового Сосницкого?
– Признаю, – еще тише прозвучал ответ.
Глаза Рыскулова сузились в острые черные щели; забывшись, он шагнул к Овсянникову, сжимая пистолет. Хитрый старый шакал! Шкура, как у дохлого валуха, а под бахтармой – бешеный волк! Не поддался ему Сосницкий, нет, обхитрил его шакал. Рыскулова не было там, Рыскулов вырвал бы его поганые клыки.
– Зачем вам понадобился диплом? – продолжал допрашивать майор.
На сером лице арестованного появилось подобие улыбки, и он уже громче, с оттенком превосходства сказал:
– Пора знать, майор! Хоть один настоящий документ человеку в моем положении надо иметь.
– Постараюсь запомнить, – в тон ему заметил майор. – А вы явно стареете. Даже закоренелым холостякам полагается обнимать и целовать девушек на свиданиях.
Последние слова майора вывели женщину из ледяного спокойствия. Заливаясь краской гнева, она уничтожающе посмотрела на своего партнера и, безнадежно вздыхая, сказала:
– Глупец вы, майор Петерс!
– Рыскулов, уведите арестованных! – приказал майор.
Когда комната опустела, Семен с горечью спросил:
– Выходит, мы зря старались, вам и без нас все известно…
– Нет, сержант, не все, – сказал майор, обнимая Семена за плечи. – Вы сделали огромное дело, большущее… – Он одернул гимнастерку, поправил марлевую подвязку на шее. – Ну, бери свою корзину, идем, покажем генералу ваши трофеи.
– А наступление скоро, товарищ майор? – подтягиваясь, насколько было возможно в такой неподходящей одежде, спросил Семен.
– Скоро, сержант, – успокоил его майор. – Только ты не торопись, вернемся, я тебя в санбат уложу. Меня тоже ждут там…
– Какой санбат, товарищ майор! Скорее бы в Энск. Товарищи там остались, Галина…
Майор вдруг задумался и снова сел к столу.
– Постой-ка, ты мне так и не сказал, почему Галина пошла все-таки в ресторан!
Зная, что майор спешит, Семен сбивчиво, кое-как объяснил. Майор взял из корзины черновик шифровки, еще раз прочел вслух:
– Ох, и молодчага твоя Галина! Значит, ждет фон Крейц! Это ж блестящая идея!
Он откинул волосы, задорно блеснул глазами, надевая фуражку и, подойдя к двери, остановился, пропуская Семена. Но их задержал запыхавшийся пожилой капитан в пенсне. Комкая в руке мокрый от пота платок, он совсем не по-военному приложил к фуражке руку с листком бумаги.
– Разрешите доложить, товарищ майор, – одолевая одышку, с каким-то торжеством сказал он. – Прочитали, наконец, вашу шифровку! Пожалуйста! Не такие мы бездарные, как вы думаете!
Майор зачем-то подмигнул Семену, потом сделал очень серьезное лицо, встряхнул, пожимая, руку офицера и сказал:
– Беру свои слова обратно, капитан!
Накануне, уславливаясь о встрече в ресторане, барон порадовал полковника новостями. Генерал представил фон Крейца к высокой награде, а обер-лейтенанта к чину гауптмана. Поздравляя молодого офицера, полковник с притворным вздохом пожаловался, что уже не помнит, как чувствуют себя люди, получая новый чин. Барон понял намек.
– До вечера, герр оберст, – сказал он. – Дядя любит письма красивые и почтительные. Мы обсудим это вместе.
Когда Галина вошла в ресторан, полковник любезно пригласил ее за свой столик и, знакомя с тремя младшими офицерами, словно между прочим справился:
– Что же вы одна, фрейлейн?
– О, герр оберст, это большой-большой секрет, – таинственно улыбаясь, пропела Галина. – Барон готовит вам сюрприз. Он немного задержится.
Полковник по-своему истолковал слово «сюрприз». Предоставив офицерам свободу наперебой ухаживать за фрейлейн, он приналег на ветчину.
Но время шло, а барон не появлялся. Полковник все чаще вытаскивал свои карманные часы.
Было десять минут двенадцатого, когда от страшного взрыва в городе на столике попадали бутылка и фужеры. Хватая фуражки, офицеры бросились на улицу. Увидев неподалеку багрово-дымное зарево пожара, полковник не потерял присутствия духа. Его «оппель-адмирал» стоял наготове. Зейцель предупредительно распахнул дверцу. Садясь в машину и отдавая распоряжения, полковник не забыл и о Галине.
– Гауптман Штирнер! Обеспечьте безопасность фрейлейн!
У фон Крейца не было прямых оснований задерживать Галину. Штирнер уже навел справку в Одессе. В штабе обергруппенфюрера Гортнера переводчица по имени Галина числилась с прошлого года, и ей действительно был предоставлен отпуск на семнадцать дней. Но опыт разведчика научил фон Крейца осторожности в чужой стране. Красивая женщина – это соблазн для офицера, оторванного от семьи. Соблазн – это опасность. К тому же дело касалось барона фон Хлюзе, с которым были связаны надежды фон Крейца на генеральские погоны. А в таких случаях он не церемонился ни с формальностями, ни с людьми.
На месте диверсии полковник пришел в неистовство. Взрыв разворотил аппаратную. От сейфов остались рваные куски металла с почерневшей вздувшейся пузырями краской. Погибли два часовых, фельдфебель Рейнгард, ефрейтор Штимме и три дежурных радиста. Восьмым был лейтенант Павлюк. В спине полуобгоревшего трупа часового наружного поста торчал штык немецкого образца.
К людским потерям полковник относился хладнокровно: война есть война. Но в аппаратной были шифры и коды, ценнейшие архивы, наконец, радиограммы за подписью РМ. И это случилось через день после шифровки Петерса.
О ней, кроме полковника и генерала, знали лишь лейтенант Павлюк и обер-лейтенант фон Хлюзе. И оба волочились за Галиной. А эта милая рассеянная фрейлейн вернулась за сумочкой в тот самый момент… Теперь это уже не выглядело простой случайностью. Фон Крейц не упускал из виду, что по ту сторону фронта действует начальник контрразведки майор Ефременко, бывший радиоинженер.
У начальника гестапо, прибывшего на место происшествия чуть позже, сначала сложилось определенное мнение. Диверсию совершили те два партизана, которых мотоциклисты догнали возле бойни и прикончили, потеряв в перестрелке пять человек убитыми и ранеными. Два партизана против восьми человек в аппаратной плюс пять мотоциклистов – не очень приятное соотношение для рапорта, но следовало принять во внимание внезапность нападения.
Полковник не задерживал начальника гестапо, не посвящая никого в свои сомнения. Он не отыскал никаких остатков оружия персонала, кроме обгоревших касок. Это соответствовало обычаям партизан, нуждавшихся в оружии. Но почему в руках убитых партизан было только по одному автомату, да еще рядом валялся пистолет с пустой обоймой?
Его немного успокоило то, что у убитых партизан не было бумаг. Докладывая генералу о диверсии, полковник сдержанно назвал это случайным налетом, поскольку в действиях партизан вообще трудно установить какую-либо строгую систему. Генерал согласился с его доводами.
Обер-лейтенанта фон Хлюзе в штабе не было. Генерал по вечерам не занимал своего влиятельного адъютанта; на его вопрос дежурный офицер сообщил, что барон с двумя солдатами выехал на машине в девятом часу вечера. Все это было в высшей степени странно для педантичного барона. Но полковник воздержался от высказываний, подумав, что надо предварительно уточнить у фрейлейн, о каком «сюрпризе» шла речь. Он вернулся к себе глубокой ночью и все-таки не стал откладывать разговор с Галиной. Однако фрейлейн неожиданно показала коготки.
– Это негостеприимно с вашей стороны, герр оберст, – закапризничала она. – По ночам я привыкла спать. Кроме того, барон будет недоволен, если я открою его секрет раньше времени. А так как вы не дали мне спать, то расскажите, что это за взрыв…
– Фрейлейн, мне не до шуток! – полковник расстегнул пояс и положил кобуру с пистолетом на стол.
– О, герр оберст, вы, кажется, угрожаете? – удивилась она. – Напрасно, герр оберст, вы бы лучше попросили хорошенько и обещали не выдавать меня барону. Я не люблю, когда со мной говорят в таком тоне! Теперь я назло ничего не скажу до утра!
– Фрейлейн, я упрям, вам будет хуже, если вы не перестанете шутить!
– Я тоже упрямая, герр оберст! И, пожалуйста, не пугайте меня, я не из пугливых… Вас расстроил этот взрыв. Отдыхайте, герр оберст, утром вы будете любезнее, и мы поговорим…
Она вызывающе заложила ногу за ногу. Полковник заколебался. Если она причастна к диверсии, то какого дьявола явилась в ресторан? Он мог вызвать Рюдике, он и сам принудил бы ее говорить. Но барону это не понравится. Полковник переменил тон, он проводил фрейлейн в отведенную для нее комнату и, оставив гауптмана Штирнера охранять ее сон, пожелал ей спокойной ночи.
Но сам не лег. Еще не было шести утра, когда он вторично осмотрел место диверсии. При дневном свете полковник обнаружил засыпанные пеплом и частично затоптанные отпечатки шин, очень похожие на рисунок протектора «оппель-капитана». Машина, очевидно, подъезжала вплотную к калитке сада. Дальше, на мостовой, следы терялись. Это обстоятельство усилило его тревогу.
Отсюда он снова заехал в штаб. Барон и его солдаты не вернулись. Теперь полковник не сомневался, что в семье фон Хлюзе будет траур. И это было для фон Крейца угрозой всей его карьере. Полковник ехал к себе, все больше накаляясь. Его ждал очень взволнованный начальник гестапо с женщиной, которую полковник примечал в ресторане с разными офицерами.
Это была Фроська. Полковник сухо выслушал ее сообщение, что вечером, часа за три до взрыва, она встретила лейтенанта Павлюка, идущего домой с вином. Утром она хотела спросить старуху насчет попойки Павлюка с Галиной, но Оксана Ивановна не появилась в обычное время у колонки, и Фроська в нетерпении сходила к ней домой. Однако в открытом настежь доме никого не было. Фроська заторопилась в гестапо.
Она явно злорадствовала, наслаждаясь мыслью, что старухе теперь каюк. Но ее донос вызвал неожиданную реакцию. Полковник не мог допустить, чтобы о деле, от которого зависело его будущее, трепали языком всякие шлюхи. Внезапно он разразился отборными ругательствами и предложил начальнику гестапо убрать эту наглую особу, осмелившуюся следить за офицерами германской армии.
Фроська рухнула на колени, обливая слезами сапоги фон Крейца. Полковник брезгливо отдернул ногу и нечаянно двинул ее сапогом по губам. Начальник гестапо с полуслова понял, что оберст желает замять эту неприятную историю и будет очень доволен, если непрошеная свидетельница исчезнет. В прифронтовой полосе влияние фон Крейца было слишком велико и опасно, чтобы не посчитаться с его желанием. Участь Фроськи была решена. Она рвала на себе волосы, когда ее волокли из кабинета.
В девятом часу Галина потребовала проводить ее к фон Крейцу. Всякое гостеприимство должно знать меру, пусть оберст распорядится отвезти ее домой. Но она выбрала неудачное время. Штирнер шел сзади, держа в кармане руку с пистолетом. Они поднимались по лестнице, когда начальник гестапо вывел притихшую Фроську из коридора на площадку. Увидев Галину в сопровождении офицера, Фроська обомлела. Потом, стоя вполоборота, дико закричала, указывая пальцем на Галину:
– Вот она, господин начальник! С этой Галькой лейтенант выпивал. И мать у нее заядлая коммунистка! Ее хватайте! Ой, что вы!..
От сильного удара Фроська согнулась. Начальник гестапо оттолкнул ее к перилам и с галантной улыбкой повернулся к Галине. Эту даму он видел с адъютантом командующего и на всякий случай вежливо притронулся двумя пальцами к фуражке.
Галина ответила ему такой же вежливой улыбкой и, словно не замечая скорчившуюся Фроську, пошла, постукивая каблучками по коридору, но в душе ее что-то дрогнуло. «Эх, Иван Трофимыч, где-то вы сейчас? – с мрачной иронией подумала она, стараясь не утратить той душевной собранности, того ровного настроения, которое одно могло помочь ей сыграть до конца свою роль. – За ваши грязные знакомства мне придется расплачиваться!» Она понимала, что донос Фроськи может стать роковым для нее, и готовила в уме подходящую версию.
Но судьба Павлюка и даже взрыв аппаратной занимали полковника меньше, чем обер-лейтенант фон Хлюзе. Дружба с бароном, которая обещала столько выгод, оборачивалась для полковника катастрофой. Высокопоставленный дядя обер-лейтенанта, зная об этой дружбе, просил фон Крейца приглядывать за племянником.
И если барон погиб, то виновников его смерти постигнет страшная кара. В первую очередь – эту милую фрейлейн! Что поделаешь, при поражении надо перестраиваться! Фон Хлюзе-старший был бы многим обязан полковнику, если бы фон Крейц спас его племянника от пылкой любви к славянке. Печально, что лопнул этот чудесный вариант. Теперь полковник изобразит гибель обер-лейтенанта, как подвиг во славу фатерланда. Только так можно отвести от себя гнев фон Хлюзе-старшего. Генерал подпишет и это письмо, и представление своего адъютанта к награде, он не посмеет возражать. А фрейлейн Галина… С фрейлейн будет серьезный разговор…
…По левую руку янтарь, по правую бирюза. Далеко позади шумное многолюдье пляжа. Простор, тишина, ласковый воздух в лицо. Раскаленный песок хрустит, осыпается, обжигает босые ноги. Сухая кромка чуть приподнята над влажной бурой полосой, с которой целуется и шепчется кроткая волна.
Чуть влево ступня вминает мокрый песок, вокруг глубокого следа разбегается желтизна. Воспаленные пятки впитывают прохладу моря – хорошо! Приподнимаясь на цыпочках, она вскидывает руки над запрокинутой головой, жмурит глаза. Словно тугая струна задрожала звеня. Купальник обтягивает горячее тело, косы зажаты резиновой шапочкой. Какое блаженство, когда сила и радость переплескивают через край, когда в мажорном безветрии дня рокот штилевого прибоя, как рокот рояля в первом концерте Чайковского!
Впереди четыре фигурки! Ого, ребятишки! Что они делают тут? Еще недавно она не замечала детей, теперь не может пройти мимо. Трое мальчишек гомонят, приплясывая по щиколотку в воде. У одного – пугач; другой, черный, как цыганенок, размахивает дощечкой-саблей, у третьего, толстяка, – в руке обломок железной ограды – пика. Воинственные жесты, крики атакующих чапаевцев, звонкий, как пиццикато, смех.
Сверкают в воздухе брызги, сверкают на щеках четвертого крупные слезы. Зачем ты плачешь, выгоревшая головенка? Все хорошо в мире, не нужно слез! У тебя ручонки пустые, вот ты о чем горюешь! Малыш задирает рубашку, выпячивает животик, жалобно кричит:
– А у меня пупусик есть!
Мальчишки с хохотом тычут пальцами в круглый живот карапуза, опять сверкают светлые горошины на румяных щеках. Смешной малыш, пупусики есть у всех! Она с разбегу подхватывает мальчика, целует соленые щеки. Упругое тельце бьется на ее груди. Ты уже стесняешься, вот ты какой большой! А мне нужен совсем крошечный!
Не плачь, хороший, ты всю меня облил слезами, я отпущу тебя! Мальчик стремглав кидается к отбежавшим друзьям. А ноги снова пылают, это не песок, а жидкий огонь!..
– Ой, как горят ноги! – шепчет Галина, сплевывая что-то соленое, липкое.
Она очнулась в кромешной тьме бетонного подвала для угля рядом с котельной. Мокрое платье прилипло к телу. Но это не от слез малыша, нет, малыш – это бред, малыш – это голос из прошлого. И море оттуда. А откуда вода? И кровь во рту? И эта нестерпимая боль в ногах?
Сознание медленно возвращается к ней. Она приподнимает ногу, боже, как ужасно больно! Рука тянется к ступне и падает на живот: адская боль льется из поднятой ноги, заливает сердце, мозг, она снова впадает в забытье.
Потом из глубины памяти всплывает звучное чужое имя – Муций Сцевола. Зачем она вспомнила древнего римлянина? Ах, да, ему сожгли руку, а он молчал. Ей жгли ноги, но она не молчала. Она говорила, кричала, бесновалась, как кликуша. Она проклинала фон Крейца и его палача-фельдфебеля.
Ты не видел этого, не слышал, мой друг, мой брат по мукам, солдат-узбек! Я не забыла тебя, я видела твою стойкость, твою смерть. Меня никто не увидит, тут борются и умирают в одиночку. Ты притворялся и молчал, это был твой шанс на спасение. «Вы любите запах паленого мяса, фрейлейн?» – «Нет, герр оберст, я больше люблю духи Коти!»
Эта жирная мерзкая туша взбесилась. У меня нет надежды. Он требовал сказать, где барон. Я ответила, что барон поехал арестовать Рябинина. Фон Крейц чуть не лопнул от злости!
Как болит разбитый рот! Сначала били наверху, потом повели вниз… Куда меня бросили? Она ощупывает шероховатости цементного пола. Вот отчего словно гвозди в спине! Надо повернуться, но тело такое непослушное… Приподнимая голову, подворачивая ногу, она переваливается на бок и, пронзенная тысячами иголок, бессильно ударяется головой об пол…
Еще минута, две, три, она вытягивает руку. Откуда здесь парта? Хоть бы прислониться к ней… Она цепляется повыше, подтягивается, опирается боком, руки скользят по гладкой крышке… Что тут вырезано? Вэ, о, вэ, а… Вова! Тебя, конечно, отругали за это художество! Учителя всегда недовольны. Ее тоже ругали в школе за баловство. А в институте она дала себе слово не придираться к ученикам. Но не придется ребятам приветствовать, вставая за партами, учительницу Галину Григорьевну!
Слеза осторожно прокладывает дорожку к подбородку. Галина плачет беззвучно. Она хоронит свою мечту, свою молодость, свою жизнь. Эти слезы не облегчают, после них не будет ни смеха, ни радости, ни любви. Все на свете забывается. И Сеня забудет ее, и новая подруга пойдет с ним по жизни, и не Галину назовет мамой его сын. Даже могилы ее не отыщет Сеня, и никто не расскажет людям, как встретила она свой последний час…
И она плакала, не стыдясь ни слез, ни душевной слабости. Некому было пожалеть ее, и она сама жалела себя, но не прошлое, а будущее, которого не будет. Она сама избрала этот путь, она все знала заранее и ни в чем не раскаивалась. Но как ей одиноко, страшно, тяжело!
Ее терзала неизвестность. Только взрыв она услышала, только пламя пожара увидела, когда выбежала с фон Крейцем на улицу. А потом кто-то стрелял… А ее отрезали от мира. И она боялась за мужа и не знала, что начальник штаба армии отправил его в санбат.
Она беспокоилась о Викторе и партизанах и не знала, что Андрей вернулся в порт, а трупы Виктора и его товарища валяются возле бойни, потому что их запрещено хоронить.
Она тревожилась о матери и не знала, что Оксана Ивановна на квартире Фроловых в тихом Парковом переулке лежит на тюфячке в старческой бессоннице и, думая о ней, поправляет время от времени одеяло на осиротевшем Ваське Осетрове и его кудрявой приемной сестренке.
Она волновалась о Рябинине, которого спасла от барона, и не знала, что, получив ее записку, доктор ночью выдернул щит в подполе, и земля завалила радиоприемник, наборную кассу и ручную печатную машину, а потом, заперев дом, Рябинин с Тоней ушли из города в партизанский штаб.
Но больше всего она думала о своем мучителе, фон Крейце. Теперь спасенья нет, его и не могло быть. Но это был единственный выход. Она снова и снова перебирала в уме все свои действия, шаг за шагом, минуту за минутой. Все было правильно, она не сделала ошибки. Фон Крейц должен быть абсолютно уверен, что и взрыв в аппаратной, и исчезновение Павлюка и барона – все это случайная диверсия партизан и Рябинина, что она к этому непричастна. Только тогда приказ командования будет выполнен до конца, тогда ничто не остановит наступления… Сознание своей правоты облегчало ее, но она не знала, поверил ли ей фон Крейц, и оттого было так непереносимо плохо.
Да, тяжело человеку, если нет уверенности в последний час, что до конца сделано то, ради чего отдана жизнь, – тяжко и больно.
Мотоциклы ревут на больших оборотах, два спереди, два позади. Посредине открытый «оппель-адмирал». Рядом с шофером привалился к сиденью фон Крейц. За его спиной Зейцель, стоя с автоматом, то и дело оглядывается. В зеркальце у ветрового стекла ему видны красноватая склеротическая сетка на левой щеке оберста и темное припухшее веко. Кажется, герр оберст дремлет.
И шофер косится. Оберст в плохом настроении. Лишь бы не рассердить его! Эскортируемый мотоциклистами «оппель-адмирал» мчится к Энску. Полковник покачивается на сиденье, не открывая глаз. Ему противно смотреть на дорогу, на встречные машины с солдатами. За всю долгую службу у него не было таких черных дней. Эти неудачи обрушились на него как раз тогда, когда успех был обеспечен.
Шифровка Петерса буквально воскресила энергию генерала. На военном совете была согласована диспозиция. Полковник только что инспектировал линию обороны. Там ни на минуту не прекращаются работы. В квадраты Б6 и Б9 стянуты силы с остальных участков, вкопаны в землю тяжелые танки, саперы уплотнили минные поля и укрепляют дзоты и блиндажи, солдаты день и ночь долбят землю, углубляя траншеи и ходы сообщения. Взломать такие позиции одним штурмом нелегко.
Но полковник ничему не рад. Генерал ждет от него последней детали: на какое время назначена атака русских. Это позволит оттянуть людей в тыл на те полчаса, пока русская артиллерия будет молотить по переднему краю. Это избавит от страшных потерь, которых нечем восполнить. А потом нужно встретить русские танки и пехоту массированным огнем и утопить в крови их натиск.
Так предусмотрено диспозицией. Но полковника раздирают сомнения. Не страшно, если шифры и коды сгорели. Но если они пропали… В ставке фюрера такие вещи не прощают!
Не страшно, если взрыв – дело рук проклятого бургомистра и его шайки. Но если тут замешана русская контрразведка… Тогда диспозиция ни к дьяволу не годна, тогда все может полететь к чёрту!
Полковник снова и снова взвешивает все «за» и «против».
С одной стороны, воинский долг повелевает доложить генералу об этих сомнениях, информировать верховное командование о вероятности похищения шифров, чтобы принять срочные меры.
С другой стороны, зачем преждевременно рисковать карьерой, жизнью? Русские все равно могут прорвать оборону. Разве не пробили они линию Маннергейма – сплошной бетон и сталь? Фон Крейц инспектировал это чудо фортификации летом тридцать девятого года. В своем заключении генштабу он гарантировал неприступность Карельского перешейка.
С тех пор он не верит в существование непробиваемых укреплений. Но это его личное мнение, а если подать рапорт, тогда генерал в любом случае свалит на него всю ответственность, и никто не оградит фон Крейца от ярости фюрера! У фюрера злая память, он припомнит Кассандру!
Полковник подозрительно взглянул на шофера. Опасно даже думать о таких вещах на людях. Но эти мысли назойливы, как русские осенние мухи. Противник идет вперед почти по всей дуге Восточного фронта. Третья военная зима исчерпает ресурсы фатерланда. А если на западе проделают брешь!..
Да, он был прав, предостерегая фюрера. Он только хотел подтвердить личным знанием России мудрую заповедь железного Бисмарка и до сих пор расплачивается за свою неосторожность. Второй раз он так легко не отделается. Разумеется, если доложить. Ведь на войне ни один офицер не спешит похвастать перед начальством своими неудачами. А тут все так неясно!
Барон – щенок. Не надо лезть не в свое дело. Два солдата – это мало, когда действуешь против партизан. Кто мог подумать, что этот бургомистр-зубодер окажется руководителем подполья?
Русским ни в чем нельзя доверять! Конечно, Рябинин со своей шайкой захватил машину барона, устроил диверсию и скрылся. Напрасно генерал боится снять с фронта пять-шесть рот и расправиться с партизанами.
Положение можно было спасти, если бы эта фрейлейн вовремя раскрыла «сюрприз». Она поплатилась за свое упрямство, как барон за свое честолюбие. Несомненно, она не причастна к этому делу, иначе она бы сказала все. На сковороде, которую изобрел Рюдике, невозможно молчать. Она говорит, что выпила с Павлюком по рюмке коньяку, а потом он ушел на службу. Он мог допить в аппаратной, с ним это бывало. И его ухлопали!
Но это все не то. Главное – Петерс! Почему он молчит? Ведь он сообщил, что фрейлейн Лиззи у него. Полковник боялся додумывать до конца. Молчание Петерса сводило его с ума. Он сейчас послал в разведку три боевые группы. Если возьмут пленного, это поможет проверить намерения русских, но это не заменит Петерса. Вряд ли пленный будет знать время атаки. Только Петерс, который сидит в штабе русской армии, может сообщить эту последнюю деталь. Но он молчит…
На крутом вираже полковник выругался, свалившись на дверцу. Шофер виновато вобрал голову в плечи и сбавил газ, чтобы не трясти машину на сплошных ухабах. Отвратительные дороги! По ним нельзя ездить!
Едва автомобиль остановился у подъезда школы, как Зейцель открыл дверцу оберсту. Фон Крейц вышел на тротуар и потянулся, разминая затекшие ноги. Тяжело дыша, он медленно поднялся на второй этаж. Зейцель шел позади и только у кабинета опередил оберста, отпирая дверь. В этот момент из комнаты напротив вышел гауптман Штирнер.
– Герр оберст, срочный пакет!
Фон Крейц схватил желтый конверт и тут же надорвал его. Он физически ощутил, как отлегло от сердца, когда он увидел первую строчку расшифрованной радиограммы:
– Заприте кабинет, Зейцель, – через плечо бросил полковник, устремляясь по коридору назад к лестнице. Он почти бежал от нетерпения поскорее увидеть генерала.
Ганс Глобке, пожилой тощий ефрейтор, вышел из блиндажа, надвинул на лоб каску, взвесил на руке ракетницу и со вздохом погладил ее толстый шестигранный ствол. Еще минута, и он пошлет в ночное небо оранжевую комету. Жалкое зрелище – эти осветительные вспышки. Ему ли, бывшему пиротехнику Мюнхенского магистрата, художнику огненных феерий, стрелять стандартными одноцветными ракетами! Какими роскошными фейерверками украшал он городские празднества! Вспомнить хотя бы съезд баварских пивоваров. Устроители гулянья – владельцы пивных не поскупились, и он тоже не пожалел выдумки. Это было колоссально! Дух занимался у бюргеров от восторга.
Держа палец на гашетке ракетницы, он тешился воспоминаниями и заглушал тревогу, прочно поселившуюся в его душе оттого, что в тылу их роты вытянул на восток камуфлированный хобот орудия огромный танк «тигр». Ефрейтор Ганс Глобке носил две медали за зимние кампании на Востоке, он отступал от Моздока через весь Северный Кавказ и понимал, что, когда танки закопаны в землю по самую башню, ничего хорошего ждать не следует.
А в редкой цепочке боевого охранения солдаты нетерпеливо ожидали очередного выстрела ракетницы. В дыхании легкого ветерка они ловили редкие шорохи, и им мерещились бесшумно ползущие русские пластуны. Через каждые четверть часа ракета избавляла их от страха. Ее рыжий хвост срывал таинственный покров с двухсотметровой нейтральной полосы, изрытой воронками, и в призрачном, не дающем теней, фосфорически дрожащем свете просматривалась на всю глубину эта выжженная снарядами и бомбами, истоптанная разведчиками и минерами, безжизненная, ни к кому не ласковая земля.
Но когда истекла последняя минута пятого часа, над ничейной землей внезапно взвилась не рыжая немецкая, а изумрудно-зеленая советская ракета. Высоко-высоко в небе она весело хлопнула, разрываясь, и замерцала ярко, как утренняя звезда.
И этот веселый свет еще не померк, когда вдруг вспыхнула багровой иллюминацией извилистая линия советского переднего края – огненные сполохи от сотен орудийных стволов прочертили небо. С нарастающим визгом и ревом обрушился на фашистские окопы, траншеи и блиндажи сокрушительный ураган. Он вздыбил сотни смерчей. Этот жуткий земляной лес мгновенно вырос и опал, погребая под собой все живое.
Ослепленный огненным валом, ефрейтор Ганс Глобке машинально нажал на гашетку и бессмысленно оглянулся на хобот «тигра», который должен был защитить его и не защитил. Воздушный вихрь опрокинул ефрейтора на бревенчатый накат блиндажа, сорвал с головы стальную каску, а в тело впился горячий осколок. И не увидел больше Ганс Глобке ни своей ракеты, ни искореженного бронебойным снарядом хобота «тигра», ни последнего в его жизни фейерверка желто-белых змей, посланных гвардейскими минометами.
Орудийные залпы гремели беспрерывно, и линия разрывов неуклонно перемещалась в глубину гитлеровской обороны. Огненные змеи опаляли перепаханную снарядами землю. В четверть шестого над первым и вторым эшелонами немецко-фашистских войск рассеяли свой смертоносный груз эскадрильи пикирующих бомбардировщиков, а за ними над гитлеровскими позициями пронеслись на бреющем полете советские штурмовики.
Наступление Н-ской армии во вторник, а не в среду явилось кошмарной неожиданностью для командующего укрепленным районом. Внезапность испепеляющего массированного огневого удара не позволила своевременно оттянуть людей в ближний тыл. К тому же артиллерийская подготовка поразила гитлеровского генерала своей необычностью. Русские вели огонь вдоль всего фронта, но основной удар артиллерии, гвардейских минометов и авиации был сосредоточен северо-западнее деревни Сладкая Балка и юго-западнее хутора Камышовка – в квадратах Б6 и Б9.
По диспозиции фланги были заблаговременно усилены. Но уже в первых донесениях цифры потерь на этих участках превзошли самые мрачные ожидания. С другой стороны, именно эти цифры убедили немецкого генерала, что русские не изменили направление главного удара и что рассредоточение их артиллерийского огня и действий авиации по всему фронту является лишь маскировкой. Предвидя жестокие атаки, генерал приказал дополнительно передвинуть на угрожаемые участки те небольшие резервы, которые он еще держал в квадратах Б7 и Б8.
Это и было то решение противника, которое предугадал командующий Н-ской армией, разрабатывая свою необычную артподготовку.
И вопреки первоначальному плану наступления на фланги фашистского укрепрайона, во вторник на рассвете ударная группировка танков и пехоты Н-ской армии атаковала противника в центре его обороны, мощным тараном врезалась в квадраты Б7 и Б8, развила прорыв в глубину и, выйдя на оперативный простор, перекрыла коммуникации и начала уничтожать по частям ожесточенно сопротивлявшиеся остатки войск противника.
На исходе дня на северной окраине Энска был выброшен парашютный десант. Атака парашютистов была поддержана одновременными действиями партизанского соединения и налетом советских штурмовиков на скопления немецких войск и транспорта в городе и на путях отступления.
Санька летел во весь дух, не разбирая дороги. Черные, как каблуки, пятки быстро мелькали, приминая росистую траву, выбивая дробь на задубевшей глине, перелетая через плетни. А сердце колотилось гулко и пугливо, как синичка в волосяном силке. На бегу Санька вертел головой и, видя, что происходило вокруг, бежал еще быстрее.
Отовсюду, со всех концов села, просторно раскинувшегося по склонам широкой лощины, со скрипом, с ревом моторов, лязганьем гусениц, ржаньем лошадей выезжали на грейдер легковушки, крытые и открытые грузовики, бронетранспортеры, зенитные пушки, счетверенные пулеметы, брички, фургоны, походные кухни.
На лицах военных было веселое оживление, бойцы и офицеры со смехом переговаривались, перекрикивались. Хоть и прижились в Ново-Федоровке, а все ж таки тянуло солдатские сердца вперед, на запад, к долгожданной победе.
А возле хат пригорюнились, глядели вослед, щурясь от утреннего солнца, бабы, старухи и девчонки. И лица у них были потерянные, исплаканные, жаль было постояльцев, с которыми свыклись, сроднились за целое лето.
И весь этот шум, вся пестрота, разноголосица, солнечные зайчики от стекол машин, кони-красавцы – все это в голове Саньки укладывалось в одно щемящее слово: «Уезжают!» Оттого-то он спешил изо всех сил, боясь, что не прокатнется напоследок с дядей Митей.
Санька выскочил из-за угла и замер, как пришибленный.
Около хаты-лаборатории стояли светло-зеленый «студебеккер» с брезентовым верхом и открытая трехтонка. Четверо бойцов, кряхтя от натуги, поднимали на машину крашеный железный не то ящик, не то шкаф. На крыльце какой-то офицер разговаривал с сержантом, который держал в руках автомат и котелок.
Что-то горячее подступило к горлу Саньки, но он не заплакал, а, дождавшись, пока офицер ушел в дом, приблизился к крыльцу и спросил заискивающе:
– Дяденька сержант, а дядя Митя, который с «виллисом», где сейчас будет?
Сержант присел на корточки, положил автомат на крыльцо, поставил между ног котелок и насмешливо пробасил:
– Поздно, браток, глаза продираешь! Зафитилил твой дядя Митя давным-давно.
Как ни крепился Санька, а слезы сами собой брызнули. Он опустил голову и кулаком потер глаза. Видя, что мальчишка вот-вот ударится в рев, сержант сказал с сочувственным укором:
– Вот распустил нюни, дурило заморское! Радоваться надо, что мы гансов-фрицев даванули! Война, браток, ничего не попишешь! Вот дойдем до Берлина, и твой батька приедет…
Но эти правильные слова нисколько не утешили Саньку. То все будет когда-то, а сегодня он опоздал. Всхлипывания его стали громче, и кулачки все быстрее терли глаза. Сержант озадаченно сдвинул пилотку на бровь, поскреб затылок.
– Брось убиваться, браток! Тут тебе дядя Митя подарок оставил. Куда ж я его задевал?
Он исследовал карманы гимнастерки, потом вытянулся во весь рост и похлопал руками по карманам брюк, точь-в-точь как петух хлопает крыльями на насесте, собираясь закукарекать, и вдруг так широко улыбнулся, что шрам на губе стал почти незаметным.
В руке у Осадчего радужно сверкнул перламутровой оправой перочинный ножик.
Санька раскрыл рот, зачарованно глядя, как ножик ощетинивался, словно ерш колючими плавниками, двумя лезвиями, ножничками, шильцем, штопором и еще чем-то ослепительно блестящим, чему Санька даже названия не знал. И когда это сияющее сокровище на бугристой ладони Осадчего придвинулось вплотную к лицу онемевшего мальчика, Санька не схватил его, а только боязливо провел пальцем по замутившемуся от его дыхания лезвию и недоверчиво поднял на сержанта зеленые, в склеенных слезами ресницах глаза:
– А вы не брешете, дяденька сержант? Может, вы шуткуете?
Осадчий сердито защелкнул все лезвия, засунул ножик мальчику за пазуху и легко, как игрушку, крутанул Саньку.
– Марш отсюда! Тоже мне друг нашелся – шутить я с ним буду!
Он наподдал Саньке в спину, мальчишка отлетел от крыльца, как мяч от ноги футболиста, и, словно по инерции, помчался, не оглядываясь, прочь, прижимая обеими руками прохладный ножик к голому животу.
А в это время Осетров, не подозревая, что Осадчий от его имени осчастливил Саньку, лавировал на своем «виллисе», отчаянно сигналя и чертыхаясь, среди скопища машин и подвод, спеша проскочить через узкий переулок на грейдер, где можно выжать сцепление и так прибавить газу, чтоб ветер засвистел в ушах.
Властный сигнал сзади прижал машину Осетрова к кривому плетню: «виллис» начальника штаба армии обогнал его и почему-то сразу затормозил. Моложавый генерал-майор с биноклем на груди обернулся к Ефременко и сказал громко, весело раскатывая букву «р»:
– Ну, как у тебя, майор, порядок?! Радуйся и собирайся! Прокатишься на Урал! Командующий приказ подписал.
Взволнованный новостью, Ефременко начал было объяснять, что Сотников еще в госпитале, но генерал не стал слушать.
– Смотри сам, майор, тебе виднее. Приказ возьми, время потом согласуешь. А теперь жми, догоняй нас!
Генерал любил лихую езду. За его «виллисом», натужно рыча, отшвыривая гусеницами комки сухой глины, грузно двигался бронетранспортер. Следуя за ним, Осетров без затруднений выбрался на грейдер, но тут снова отстал от машины генерала, потому что между ними вклинились два танка Т-34, а когда он объехал танки, генеральского «виллиса» и след простыл. Майор не обращал внимания на ухищрения Осетрова, обдумывая возможность повидаться с семьей. А на заднем сиденье Семен в хрустящей гимнастерке и пилотке на перебинтованной голове во все глаза смотрел то на дорогу, то в голубизну неба, испятнанного облаками, где журавлиным строем шли на запад эскадрильи тяжелых бомбардировщиков в почетном эскорте истребителей.
И все, что он видел: и то, что по грейдеру бесконечной вереницей неслись машины, пушки, танки, и то, что нигде не было видно устало бредущих, тяжело навьюченных бойцов, и то, что в небе гудели только наши самолеты, и то, что никто на дороге не задирал с опаской голову вверх и не было слышно свистящего, как порыв урагана, слова «воздух», которое еще в прошлом году беспрерывно швыряло людей врассыпную на землю, и то, что на коленях у него лежал новенький автомат, а не карабин и не винтовка, и то, наконец, что никому, кроме него, это не казалось странным, – все это было для Семена до изумления ново, необычайно и до слез радостно.
Он невольно распрямил плечи, понимая, что уже не будет прежних изматывающих оборонительных боев и еще более изнурительного нескончаемого отступления, и его ожесточенная готовность умереть, истребив сколько сумеет гитлеровцев, сменялась решимостью настигнуть заклятых врагов, которым остался лишь бесславный путь туда, откуда явились.
Вырванный ранением и пленом из гущи переломных событий войны, он теперь в одночасье переживал то, что все наши солдаты и офицеры вместе и каждый порознь переживали постепенно, день за днем, от бурного ликования после пленения армии фельдмаршала Паулюса до принятого, как должное, блестящего контрнаступления на Орловско-Курской дуге, – ощущение решительного перелома в соотношении сил, ощущение того физического и морального состояния войск, которое с трудом поддается точному словесному определению, но которое в то же время отлично уложилось в белых надписях на броне «тридцатьчетверок» – «Вперед, на запад!»
Но как ни занимали, как ни волновали Семена эти впечатления и мысли, они ни на минуту не освобождали его от беспокойства за судьбу жены.
Он гнал от себя тревожные предчувствия. Майор, наперво, не откажется взять Галину переводчицей, а может быть, и его зачислит в свой взвод, и тогда он уже не будет расставаться с Галиной долго, до самого конца войны. Это было пределом, за который Семен боялся заглядывать, так как все, что будет после войны, представлялось в каком-то розовом сияющем тумане.
И постаревший за эти дни Осетров был поглощен думами о сыне и приемной дочери, оставленной ему Марусей. Но он молчал, стремясь побыстрее прорваться вперед на загруженной дороге.
А Семен изнемогал от вынужденного безделья в непривычной роли пассажира и не мог молчать, потому что слишком долго был скован молчанием, и оно угнетало его.
И он спросил майора о том, что больше всего поразило его в это утро – о новых, невиданных им советских самолетах. Майор ответил, увлекся, и они разговорились.
На перекрестке толстушка-регулировщица, взмахивая флажком, дирижировала дорожной симфонией, а у обочины на вкопанном столбике были прибиты три указателя стрелки. Майор глянул на столбик и весело сказал:
– Ну, вот и новая табличка!
Красная надпись на большей стрелке, устремленной на запад, гласила: «г. Энск – 20 км».
В смотровую щель завиднелись окраинные домики, и механик-водитель Степан Федоренко огорченно подумал: «И не побачишь, що воно за мисто!» Он любил досконально знакомиться с новой местностью, но здесь на дневку нечего было рассчитывать. Приказано было с ходу сменять танковые части прорыва.
Правда, эта ясность приказа обещала успешный и дальний рывок вперед. Степан еще не решил, что лучше, как вдруг лицо его исказилось от ужаса. На середину дороги выбежал и остановился с поднятой рукой босоногий мальчишка. Танк летел на него, и мальчишка вырастал, заполняя смотровую щель.
Тормозить было поздно. Степан до крови закусил губу и рванул рычаг, застопорив левую гусеницу. Темно-зеленая махина Т-34 заскрежетала, окуталась тучей пыли и вползла на крутую обочину, задрав в небо дуло орудия.
Когда танкисты в кожаных шлемах подбежали к мальчишке, он был уже не один. Курчавая маленькая девочка с букетом ромашек жалась к его боку. Лица у детей были неумытые, запыленные, на худых щеках мальчика светлели две извилистые дорожки.
– З глузду зъихав, трясця твоему батькови! – накинулся на мальчишку Степан, но командир танка властно сдвинул его в сторону.
– Ну и напугал ты нас, милок! – сказал он как можно ласковее. – Зачем же тебя на дорогу вынесло перед самой машиной? Еще минута – и от тебя бы мокрого места не осталось!
– Скажете тоже, мокрого! – присвистнул мальчишка. – Дурак я, что ли! Прыг вбок – и все!
– Какой отчаюга! – покрутил головой сержант-наводчик. – Бить тебя некому!
Мальчишка жалобно сморщил лицо и с надеждой спросил:
– Батька мой не с вами воюет? Осетров ему фамилия, а зовут Дмитрий Сергеич. И меня Осетровым звать, Васькой. Второй день всех перестреваю, и никто не знает…
Танкисты переглянулись. У Степана всю злость как рукой сняло. Додумался пацан до такой глупости! Он сунулся объяснить мальчику, что Красная Армия велика, но командир опять не дал ему слова.
– Погоди, Степа. А ты, милок, почему думаешь, что твой отец именно тут воюет? Может, он на другом фронте?
Васька сердито поджал губы и замотал головой.
– Не может того быть! Мамка говорила: как наши вызволят, так батько приедет. Не пойдет он на другой фронт, раз мы тут живем. Мамка лучше знала, она у нас геройская партизанка была, ее фашисты на площади повесили.
С необыкновенной гордостью повторил Васька о матери те самые слова, которыми его утешали, но голос его задрожал. Лейтенант обнял мальчика за плечи, а наводчик присел на корточки перед девочкой.
– Эх, и цветочки у тебя! – похвалил он и потянулся за букетом.
Но девочка проворно спрятала цветы за спину и отступила. Васька снисходительно усмехнулся.
– Это она тете Тоне… Дай, Лидка, дяде немножко!
– Тетя Тоня любит ломашки, и я люблю ломашки, – залепетала девочка, отделяя два цветочка танкисту. – Мы с тетей Тоней на могилку понесем ломашки, дядя Витя тоже любит ломашки…
– Что еще за дядя Витя? – сдерживая волнение, спросил лейтенант.
– Он в могилке, тетин Тонин блатик, – уверенно сказала девочка, и танкисты снова переглянулись.
Лейтенант повел Ваську к машине, наводчик подхватил на руки девочку, спрятавшую грязное личико в белую кипень цветов. От танка остро пахло смешанным запахом разгоряченного машинного масла, солярки, бензина. Васька жадно раздул ноздри, вдыхая этот замечательный запах, точь-в-точь такой, как в мастерской МТС, куда он бегал смотреть, как отец ремонтирует тракторы.
Он толково отвечал на все вопросы танкистов, но когда лейтенант начал уговаривать его поехать с ними в город, Васька преодолел соблазн прокатиться в настоящем танке. Он снова непреклонно сжал губы и наотрез отказался. Лейтенант с сожалением посмотрел на часы: задерживаться было недопустимо. Он еще раз попытался убедить мальчика, что пока он тут стоит, отец, может, ищет его дома.
– А у нас дом спалили, – рассудительно сказал Васька. – И никто там про нас не знает, где мы с Лидкой.
Он взял сестренку за руку и побрел с ней к тому месту, где дорога сворачивала на городской взвоз. Васька еще вчера смекнул, что перед заворотом на спуск машины должны сбавлять скорость и потому здесь их легче останавливать. Экипаж «тридцатьчетверки» безмолвно смотрел им вслед. Потом лейтенант сказал.
– А ну, Степа, пошуруй там энзе!
Механик-водитель не заставил дважды повторять приказание и сунул детям буханку хлеба, две банки сгущенного молока и банку ноздреватой американской колбасы. Через пять минут танк загромыхал, развернулся и помчался к городу. Стоя в открытом люке башни, лейтенант помахал детям рукой. Васька тоже махнул ему, но тут же сорвался с места. Лейтенант оглянулся. По дороге пылила колонна грузовиков. Мальчишка опять стоял на грейдере с поднятой рукой. Лейтенант захлопнул люк и сказал с глубоким вздохом:
– Шустрый парень!
Степан прибавил скорость. Он уже не жалел, что в городе не будет дневки, и раздумывал о том, насколько они сумеют продвинуться вперед в этом наступательном порыве.
Рябинин жестом хозяина указал на замшелые тесовые ворота. Седой капитан с завидной выправкой и лейтенант Турушин, весь в желтых скрипучих ремнях, с сомнением покосились на смрадную лужу, разлившуюся из-под ворот. Рябинин тростью толкнул калитку, прорезанную прямо в воротах. Турушин молодецки прыгнул через лужу и высокий порог калитки. И тотчас возмущенно выругался.
– Кажется, лейтенант неудачно форсировал водную преграду, – отрывисто, как слова команды, проговорил капитан, помогая Рябинину обогнуть лужу.
Замкнутый четырехугольник двора, в котором они очутились, был застроен сарайчиками, хлевушками, уборными, выгребными ящиками и не только видом своим, но и устойчивым отвратительным запахом смахивал на громадную помойку.
– Полное отсутствие санитарии и гигиены! – поморщился капитан.
Лейтенант листком из блокнота оттирал грязные брызги с сапог и выразил свое негодование, не поднимая головы:
– Очаг культуры в соседстве с такой клоакой!
– Вода, товарищи, все дело в воде! – лаконично и глухо сказал Рябинин, подводя офицеров к ободранной двери.
Ему не хотелось вдаваться в объяснения. Да и как объяснить свежим людям, что город, лишенный целых два года света, воды, канализации, насквозь пропитался гнилостными запахами. Насколько он помнил, до войны здесь было почище, но все равно горсовету следовало перевести редакцию газеты и типографию в более подходящее место, чем этот ветхий многоквартирный коммунальный дом. Впрочем, до войны хватало и других забот. После победы надо бы всерьез заняться благоустройством города. Люди заслужили лучшие условия.
Он подумал об этом, как о чем-то отдаленном, не связанном с ним, с его жизнью, потому что чувствовал себя бесконечно усталым. Маленькая твердая коробочка во внутреннем кармане пиджака давила ему на сердце, и оно беспрерывно покалывало острыми злыми уколами, будто мстило своему владельцу, который осмелился не считаться с возрастом.
Тяжело поднимаясь по винтообразной деревянной лестнице на второй этаж, Рябинин с утомленной радостью думал об офицерах, идущих за ним. Это было несбыточным счастьем, что он дождался их. Еще день-два, и он вернется в больницу. Скольких людей он сумеет избавить от зубной боли? Неважно сколько, пусть хоть немного, пока сердце не озлится окончательно и не уколет его свирепо в последний раз, а это случится скоро, очень скоро.
Это должно было свершиться раньше. Какой дорогой ценой оплачен остаток его дней! В его возрасте эгоизм непростителен, но он же не хотел этого, не хотел и не предвидел. Ему нужно было отправить Тоню к Боженко одну и принять на себя удар фон Крейца, и тогда не молодость, а старость оплатила бы кровавый счет за победу.
Он не кривил душой перед собой. Увидев на уголке доноса несколько слов, написанных легким стремительным почерком, он подумал и об этом. Но ее немногие слова были так хладнокровны, они дышали таким спокойствием, что и он проникся уверенностью в ее безопасности. А Тоня не знала дороги, и он боялся за нее. Тоня напоминала ему Лену, она стала ему дочерью, и он хотел уберечь ее, потому что такова была последняя воля Лены.
Только теперь он понял, что не у Тони, а у той, другой, которая показалась ему вначале картинно-чужой, душа была, как у Лены. Тоня – нежная, отзывчивая девушка, у нее материнское сердце, и когда утихнет в нем боль за Виктора, она щедро отдаст его детям. Он поручил ей в райкоме комсомола готовить детей и школы к началу занятий, она справится с этим, и он спокоен за Тоню. Но его старое больное сердце теперь безраздельно отдано той, которой уже нет и которая будет с ним до последнего вздоха, потому что только у нее была такая пламенная беззаветная душа бойца, как у Лены, потому что она прикрыла его собой, как Лена своей грудью прикрыла командира эскадрона от вражьей пули.
Рябинин провел офицеров по мрачному коридору и вошел в низкую длинную комнату. Четыре из шести окон здесь были выбиты. Льдистые осколки устилали окровавленный пол вдоль стены, а посредине возвышался темно-серый курган из деревянных и гартовых литер, линеек, реглетов, марзанов и прочих предметов наборного хозяйства. Картину разгрома дополняли разбитые и перевернутые кассы, поваленные реалы, сброшенный со стола тискальный станок.
Круглоголовый прилизанный старичок в сером, испачканном типографской краской халате, сидя на скамеечке, отбирал из кучи и раскладывал порознь литеры разных шрифтов. Старичок с усилием встал и удивленно вытянул морщинистую шею.
Не появление офицеров вызвало смятение старого метранпажа, а то, что их привел бургомистр Рябинин. И пока лейтенант Турушин растерянно осматривал разгромленный наборный цех, метранпаж ломал голову, как осмелился бургомистр прийти сюда.
А Рябинин, кивнув ему, молчал. Он уже ходил с военным комендантом и корреспондентом на электростанцию и на водокачку. И видя его в сопровождении советских офицеров, горожане изумлялись, а он не имел ни силы, ни охоты отвечать. Достаточно того, что его видели вместе с партизанами и десантниками, а теперь с офицерами. Само собой все станет известно.
Капитан первый нарушил молчание. Указывая на хаос в цехе, он засомневался, можно ли что-нибудь восстановить.
– Какой может быть разговор, товарищ капитан! – возразил Турушин. – Святое дело дать людям в освобожденном городе свою газету, стало быть, надо сделать – и точка!
Старый метранпаж сокрушенно объяснил, что гитлеровский редактор перевернул все вверх дном и хотел поджечь типографию, но не успел, что тут произошла схватка между немцами и русскими солдатами. Он так и сказал «русскими», а не «советскими» и не «нашими». Лейтенант Турушин отметил про себя это выражение и по молодости быстро решил, что старик не заслуживает доверия. Однако больше никого в типографии не было, и лейтенант скрепя сердце изложил цель прихода.
Не говоря ни слова, метранпаж пробрался в дальний угол, порылся там и торжественно принес цинковую пластинку, густо испачканную краской. Лейтенант недоуменно и брезгливо потрогал клише. Старик тихо засмеялся.
– Нарочно в пакостном виде сберегал, товарищ офицер, – сказал он, горделиво глядя на Рябинина поверх очков. – Я знал, что потребуется. Керосинчиком раз-раз, и будет чистенькое, как из цинкографии. Изволите видеть, «Ленинский путь», клишированный заголовочек нашей городской газеты.
Это было превосходно, и Турушин так же внезапно проникся симпатией к хитрому запасливому старичку. Оказалось, что метранпаж уже выбрал из этого ералаша две кассы газетного шрифта. Лейтенант попросил показать ему печатный цех, и они спустились вниз.
Капитан выдернул из вороха грязных бумаг газетный лист, прочел вслух заголовок «Новое знамя», а на обороте «издатель и редактор Б. Кузнецов». Это был еженедельный городской листок, который оккупанты использовали для антисоветской пропаганды.
– Значит, эта же личность хотела сжечь типографию? – спросил капитан.
Рябинин пожал плечами.
– Мразь! Проходимец, доморощенный писака! Много мне крови попортил.
– И где ж он?
– Даже не знаю, когда он скрылся, – сказал Рябинин, внезапно пожалев, что в спешке последних дней не успел захватить его. – У мерзавцев, товарищ капитан, тончайший нюх на перемену погоды.
Лейтенант вбежал с веселым криком:
– Порядок в танковых частях, товарищ капитан. На «бостонке» отпечатаем. К вечеру газета будет, ручаюсь! В комендатуру сам занесу!
Капитан удовлетворенно сказал:
– Тем лучше, оставайтесь, делайте. А мы теперь куда, товарищ Рябинин?
– В пекарню, – сказал Рябинин. – Городу нужен хлеб!
– Верно, – согласился капитан. – Займемся хлебом…
Они двинулись к выходу, но лейтенант остановил их.
– Вы ж мне не досказали, товарищ Рябинин! Мне же очерк надо написать, иначе что ж за газета будет!
Рябинин склонил голову. Он считал своим долгом рассказать корреспонденту о тех, кто погиб за освобождение города. Когда-нибудь во всех освобожденных городах и селах на площадях воздвигнут прекрасные памятники павшим в борьбе, золотом выльют их имена. А пока пусть люди узнают о них из газеты. Но у него не было времени, и он все утро говорил с лейтенантом на ходу.
– Я рассказал вам все, – глухо сказал он, вынимая из внутреннего кармана футляр. Он открыл его и положил на ладонь три золотые коронки. – Почти все. Вот это мне принесли вместе с портфелем полковника фон Крейца. Его машину разбило бомбой за городом. Это последняя моя работа – два резца и один клык, – все, что осталось от нее…
Офицеры с почтительной печалью смотрели на тусклое червонное золото коронок. Лейтенант от волнения побледнел.
– Я так и назову свой очерк: «Золотые коронки».
– А я бы назвал его так: «Прощай, отважный человек!» – сказал Рябинин, посмотрев в глаза лейтенанту, и вышел; комендант последовал за ним.
Жизнь в городе начиналась сызнова. Они спешили помочь ее возрождению.
Много лет назад французская военщина обвинила гражданина Дрейфуса в шпионаже. Вместо самого документа, рукописи, была представлена фотография с подделанного почерка, а оригинала, конечно, не было. (Прим. авт.)
Кат (укр.) – палач.