Позвольте мне попытаться раскрыть возможные последствия украинского кризиса для архитектуры европейской безопасности в свете отношений между Россией и Западом. То, что мы сейчас наблюдаем на Украине, это, с моей точки зрения, не просто ссора, а симптом более серьезной проблемы – а именно, постепенного и устойчивого подъема российского квази-мистического шовинизма, который продолжается уже в течение шести или семи лет. Главную роль в этом сыграл Путин, и содержание этой новой концепции полностью определяет отношения России с миром в целом и с Западом в частности.

Недавно Российский совет по международным делам, московский институт, членами которого являются чрезвычайно уважаемые и выдающиеся ученые – не диссиденты, не независимые мыслители, которые в настоящее время тоже существуют в Москве – в сотрудничестве с «РИА-Новости» и Советом по внешней и оборонной политике опубликовали совместную статью, посвященную трансформации российской национальной идентичности и новой доктрине внешней политики. В ней достаточно подробно освещается процесс создания абсолютно новых концептуальных рамок для определения отношений России с миром – отношений, в которых, как считают россияне, они нуждаются после распада Советского Союза и частичной дезинтеграции Российской империи.

Это довольно длинная статья, но ее обязательно стоит прочитать тем, кто интересуется международными отношениями. В ней, в частности, речь идет о нескольких ключевых концептах, которые являются частью этого нового взгляда на мир. Взгляда на мир, определяемого необходимостью, которую россияне, окружающие Путина, и сам Путин остро ощущают, необходимостью более исчерпывающей интерпретации природы и положения России в мире и ее отношений с миром и с Западом в частности. Именно в этом контексте украинский вопрос приобретает особую значимость.

В этом докладе речь идет о четырех ключевых концепциях: во-первых, концепция «разделенного народа», во-вторых, тема «защиты сограждан за рубежом», в-третьих, тема «русского мира», в-четвертых, значение признания и сохранения, приятия и продвижения «Великой русской цивилизации». Я упомянул об этом, потому что считаю, что было бы ошибкой считать кризис в Крыму и на Украине продуктом внезапной вспышки гнева. В некотором смысле их можно считать таковыми, однако было бы гораздо умнее со стороны России провернуть то, что она только что провернула, примерно через 10 лет. К тому времени она стала бы сильнее и крепче в экономическом плане.

Но все уже произошло, и эти концепции сыграли в этом значительную роль. Концепция разделенного народа – это отправная точка для шовинистических заявлений о том, что суверенитет России распространяется на всех русских людей, где бы они ни находились. И тем, кто знаком с историей Европы до начала Второй мировой войны, эти заявления неизбежно покажутся пугающе знакомыми. Разумеется, эта концепция приводит нас к идее защиты сограждан, проживающих за рубежом. И это имеет особое значение для тех государств, на территории которых проживают этнические русские и которые граничат с Россией. Концепции разделенного народа и защиты сограждан за рубежом приводят нас к идее русского мира. Под ним подразумевается органическое целостное единство всех русских людей, независимо от их места проживания. И эти места проживания могут быть изменены путем воссоединения этнических русских. Вспомните о странах Балтии.

Не менее важной является убежденность в том, что Россия не входит в состав западной цивилизации. Она также не является частью Китая. Она не является частью мусульманского мира. Считается, что Россия сама по себе является великой цивилизацией. Понятие «мировой цивилизации» включает в себя ряд принципов, некоторые из которых еще неизвестны в нашем обществе, таких как, к примеру, сильная приверженность к определенному религиозному учению, гораздо более сильная, чем на Западе, где религия представляет собой часть более сложного общественного устройства. Суть заключается в том, что великая русская цивилизация отстаивает определенные базовые ценности, не только религиозные, но и ценности, касающиеся межличностных отношений – к примеру, осуждение изменений в отношениях между полами и внутри полов, которые в настоящее время происходят в мире. В результате Россия защищает сохранность определенных базовых убеждений, которые всегда характеризовали христианство, но с точки зрения россиян, то христианство сегодня предает свои основополагающие принципы. Итак, мы имеем дело с полноценным мировоззрением – амбициозным мировоззрением, которое оправдывает утверждение о том, что Россия – это мировая держава. И ничто в международном диалоге с Западом не задевало г-на Путина так сильно, как слова президента Обамы, который назвал Россию сильной региональной державой. Более обидной характеристики он дать не мог.

Понимание доктринальной основы мировоззрения Путина – это важная отправная точка для рассмотрения украинского вопроса. Украинский кризис – это не результат какой-то внезапной ссоры, как я уже говорил, а симптом более серьезной проблемы: появления политики, упакованной внутри более масштабной философской концепции. Таким образом, чего нам стоит ожидать? Если Украина является всего лишь симптомом проблемы, то решить эту проблему будет крайне трудно. Я думаю, для ее решения потребуется некоторое время. Но решение этой проблемы должно быть не односторонним, поскольку Запад имеет там свои интересы. И эти интересы должны принять форму разумной политики. Если украинскую проблему локализовать, со временем она, возможно, утратит свою остроту. Особенно если российский, все более космополитичный средний класс, который сейчас поднимает голову, но все еще остается довольно слабым, станет более значимым в политическом отношении, возможно, устав от ощущения своей уязвимости и разочаровавшись в Путине, и возьмет на себя более существенную политическую роль, когда Путин отойдет от дел. Но когда это случится? Этого предсказать невозможно. Может быть, скоро. Может быть, нет. Но многое зависит еще и от того, станет ли Украина симптомом успеха или краха путинского мировоззрения. Коротко говоря, ставки высоки.

Под этими ставками я подразумеваю, в том числе, и вопрос о том, что применение силы в Крыму и непрекращающиеся попытки дестабилизировать ситуацию в отдельных областях Украины являются серьезной угрозой для международных договоров, заключенных после Второй мировой войны, и в частности для идеи о недопустимости применения силы в решении территориальных споров. Эта идея стала основополагающим принципом того европейского порядка, который сформировался после Второй мировой войны. И Россия была его частью – в том числе благодаря тем соглашениям, которые она подписала. Но теперь она бросает им вызов. И это является серьезной угрозой, актуальной угрозой – по крайней мере, в психологическом смысле, но потенциально, особенно с учетом событий в Крыму, также и в военном. Это угроза для стран Балтии, Грузии, Молдовы. Это также угроза – не слишком ярко выраженная, но, возможно, даже более опасная – для Белоруссии, потому что у Белоруссии нет никакой внешней защиты. Другие государства, которые я упомянул, ее имеют, хотя и в разной степени.

Из всего вышесказанного следует, что украинская проблема – это угроза, с которой Западу необходимо бороться на трех уровнях. Мы должны решительно бороться с искушением применить силу, с которым сталкивается российское руководство. Проше говоря, мы должны предотвратить применение силы.

Во-вторых, мы должны добиться прекращения сознательных попыток России дестабилизировать ситуацию в восточных областях Украины. Очень трудно сказать, насколько амбициозными являются эти цели, но неслучайно в той части Украины, где доминируют русские, применение силы оказалось таким изощренным. Участники вооруженных конфликтов оказались хорошо вооруженными, у них было эффективное зенитное оружие и даже танки. Даже самые глубоко разочарованные граждане Украины, питающие неприязнь к ее правительству и не испытывающие привязанности к этой стране, не станут хранить такое оружие в подвалах и на чердаках своих домов. Это оружие им предоставили, чтобы они сформировали отряды, способные противостоять мощным военным формированиям. Это является формой межгосударственной агрессии. По-другому это назвать нельзя. Что бы вы почувствовали, если бы, скажем, банды наркоторговцев в США стали получать оружие из-за границы, от нашего южного соседа, чтобы разжигать конфликт такого масштаба на постоянной основе? Это серьезная угроза. И это наша вторая задача.

Третья наша задача заключается в том, чтобы настоять и затем обсудить с россиянами формулу окончательного компромисса, который предполагает запрет на открытое и масштабное применение силы и на попытки дестабилизировать ситуацию. В свою очередь, это означает следующее – и я буду предельно откровенен в выражении своих мыслей по этому поводу. Украину необходимо поддержать, если она будет сопротивляться. Если Украина не будет сопротивляться, если беспорядок внутри страны сохранится и правительству не удастся организовать эффективную систему национальной защиты, тогда украинскую проблему нужно будет решать в одностороннем порядке, однако это может повлечь за собой последствия, которые, вероятно, окажут дестабилизирующее воздействие на уязвимые государства и на отношения между Востоком и Западом в целом. И силы шовинизма внутри России станут еще более решительными. Эти силы на самом деле представляют собой наиболее негативные аспекты современного российского общества: своего рода жажду национализма, самореализации, удовлетворение от осуществления власти. Однако эти черты нехарактерны для нового среднего класса, который в долгосрочной перспективе может стать приемлемой альтернативой.

Если Украину необходимо будет поддержать в ее попытках сопротивляться, украинцы должны знать, что Запад готов помочь им. И нет никаких причин скрывать эту готовность. Гораздо полезнее заявить о ней, сообщить украинцам и тем, кто им угрожает, что, если Украина будет сопротивляться, она получит оружие. И мы предоставим это оружие еще до того, как свершится сам акт вторжения. Поскольку в отсутствии этого оружия с искушением вторгнуться и опередить остальных будет крайне сложно бороться. Но значение имеет также и то, какое оружие мы предоставим. С моей точки зрения, это должно быть оружие, особенно эффективное в войне сопротивления в условиях крупных городов. Нет никакого смысла пытаться вооружить украинцев так, чтобы они могли противостоять российской армии на открытом пространстве: российская армия – это тысячи танков и командующие, готовые применить сокрушительную силу. Нам стоит обратиться к урокам, которые мы извлекли из эпизодов сопротивления в условиях городов во время Второй мировой войны и войны в Чечне, чья столица была местом ожесточенных боев в течение трех месяцев. Суть в том, что, чтобы попытки вторжения стали успешными в политическом смысле, необходимо захватить крупнейшие города. Если крупные города, такие как Харьков или Киев, начнут сопротивляться и боевых действий в городских условиях будет не избежать, конфликт затянется и повлечет за собой огромные расходы. И главное заключается в том – именно в этом смысле время начала этого кризиса имеет большое значение – что Россия пока не готова пойти на такого рода шаг. Такой шаг повлечет за собой серьезные человеческие потери и огромные финансовые расходы. На него нужно потратить много времени, и он вызовет усиление давления со стороны международного сообщества.

Я считаю, что мы должны дать украинцам понять, что, если они готовы к сопротивлению, судя по их заявлениям и действиям (хотя и не слишком эффективным), мы предоставим им противотанковые орудия, ручные противотанковые орудия, ручные ракеты – то есть оружие, которое можно использовать в условиях города. Речь не идет о том, чтобы вооружать украинцев для нападения на Россию. Невозможно напасть на страну, такую как Россия, имея только оборонительное оружие. Но если у вас есть оборонительное оружие и доступ к нему, если вы знаете, что оно будет у вас, вы с гораздо большей вероятностью согласитесь на сопротивление. Таким образом, это начинает действовать как средство сдерживания, позволяя также проводить более эффективные операции по прекращению насилия, спонсируемого лицами на границе между Украиной и Россией. Это, с моей точки зрения, в любом случае поможет снизить риск и избежать искушения решить этот кризис при помощи оружия. С российской стороны, учитывая эйфорию вокруг успеха операции в Крыму, которая оказалась стремительной и решающей и которая не встретила никакого сопротивления, искушение повторить этот успех может оказаться весьма серьезным для лидера, который стремится одерживать масштабные победы.

В то же время мы должны принимать участие в поиске возможных вариантов компромиссного решения. Особенно в том случае, если россиянам и г-ну Путину станет ясно, что дестабилизация Украины и ее силовой захват представляют собой серьезную угрозу и могут оказаться недостижимыми. Таким образом, сдерживание должно сопровождаться попытками принять участие в диалоге. Какова формула возможного компромисса? Думаю, она довольно проста: Украина должна продолжать движение, публично поддерживаемое подавляющим большинством украинцев, по направлению к членству в Евросоюзе. Но это длительный процесс. Турки, к примеру, ждут вступления в Евросоюз уже 60 лет. Другими словами, на это потребуется время. Таким образом, опасность для России нельзя назвать близкой, а негативные последствия не являются слишком разрушительными.

В то же время мы должны убедить Россию в том, что Украина не станет членом НАТО. Я считаю, что это важно по ряду политических причин. Если вы посмотрите на карту, то поймете, что для России это очень важно с психологической и стратегической точек зрения. Таким образом, Украина не должна стать членом НАТО. Но по той же причине Россия должна понять, что Украина не станет членом мифического Евразийского союза, который президент Путин пытается продвигать на основании идеи об особом месте России в мире. Украина не будет членом Евразийского союза, но она может заключить отдельное торговое соглашение с Россией, особенно принимая во внимание тот факт, что некоторые формы обмена и торговли между ними являются взаимовыгодными. К примеру, сельскохозяйственная продукция, поставляемая Украиной в Россию. Промышленные товары, в которых нуждается Россия, также производятся на Украине. Не многие понимают, что некоторые из новейших российских ракет, большая часть самолетных двигателей российской гражданской авиации и даже часть ракет, используемых в США, производятся на Украине. Это выгодное и успешное промышленное предприятие. И его необходимо поддерживать путем заключения отдельного соглашения между Россией и Украиной.

Я считаю, что это со временем может стать по-настоящему привлекательным. И этот аспект должен быть озвучен в контексте открытых, а не тайных, попыток убедить россиян, что любое применение силы будет иметь негативные и долгосрочные последствия для самой России, не угрожая ее безопасности, но подразумевая повышение расходов на отстаивание своего авторитета за счет независимости Украины. С моей точки зрения, в этом контексте НАТО должно тоже действовать более решительно в вопросе защиты безопасности тех членов НАТО, которые граничат с Россией и где проживают многочисленные русские сообщества, составляющие примерно 25 % их населения. В частности я имею в виду Латвию и Эстонию. Америка подтвердила свое военное присутствие там. Я считаю, что было бы гораздо лучше, если бы ведущие европейские государства, такие как Германия, Франция и Соединенное Королевство, тоже разместили там своих военнослужащих. Чтобы на регулярной основе там была не только Америка. Это станет доказательством того, что члены НАТО держатся вместе. В международной политике символизм имеет такое же значение, как и решительность, и зачастую он может предотвратить более радикальные меры.

Учитывая современные последствия масштабного расширения НАТО за последние несколько десятилетий до 28 членов, было бы правильным в свете текущих событий еще раз провести оценку структуры этого альянса. В частности, я говорю об историческом парадоксе, заключенном в важнейшей Статье 5 его устава. В Статье 5 говорится о процедуре военного ответа на агрессию, направленную против всего блока или отдельных его членов. Несомненно, вы вспомните, что в Статье 5 есть строка о том, что решения относительно участия в конфликтах должны приниматься единогласно. Другими словами, это значит, что у любой страны есть право вето. Именно США настояли на включении этого условия в устав НАТО. Правительство США настояло на этом, чтобы получить поддержку сторонников изоляционизма в американском Конгрессе. Они опасались, что альянс такого рода нарушит американскую традицию отказа от участия в конфликтах на территории иностранных государств. К сожалению, сегодня, с учетом того, что в состав НАТО входят 28 государств, в различной степени приверженных выполнению условий безопасности, ситуация оказалась обратной. Именно новые члены НАТО в определенных обстоятельствах начинают ссылаться на Статью 5. Вето одного государства не дает гарантии того, что НАТО не станет применять военную силу, потому что, я убежден, если такое произойдет после долгих дебатов, сильного возмущения и взаимных угроз, это государство будет вынуждено либо согласиться, либо выйти из состава альянса.

Одним из возможных вариантов может стать принятие условия о том, что те страны, которые систематически не выполняют обязательства, предусмотренные уставом НАТО, не могут иметь права вето. Некоторые члены этого альянса совершенно не выполняют своих обязательств, поэтому их членство в НАТО фактически представляет собой безбилетный проезд. Почему член альянса, который не выполняет своих обязательств, должен иметь право мешать другим членам НАТО осуществлять коллективную самооборону? Это аномалия и потенциальный источник проблем и путаницы. Поскольку этот кризис постепенно приближается к решению, я надеюсь, что НАТО пересмотрит свой устав и еще раз обсудит вопрос о принятии новых членов в альянс. Страна, в безопасности которой НАТО заинтересовано, вовсе необязательно должна становиться членом альянса. НАТО может принимать участие в обеспечении ее безопасности, но не принимать ее в свои ряды. Сейчас ведутся разговоры о новых членах Евросоюза. Возможно, некоторые из них захотят вступить в НАТО, и за последние несколько лет некоторым государствам удалось вступить в НАТО, несмотря на то, что территориально они удалены от возможных конфликтов на разделительной линии между Востоком и Западом. Я считаю, что дополнительное обсуждения в данном вопросе может принести определенную пользу, повысить авторитет НАТО и оказать давление на тех его членов, которые хотят быть его активными членами, чтобы они предпринимали больше усилий для выполнения своих обязательств.

Наконец, заглядывая далеко вперед, я считаю, что, так или иначе, при условии компромиссного решения или в его отсутствие, Крым станет тяжелым экономическим бременем для России. Нет никаких оснований полагать, что та разновидность экономической деятельности, которую достаточно успешно вел Крым – будучи местом отдыха туристов, куда прибывали международные лайнеры и приезжали иностранные туристы – будет сохранена. Поскольку международное сообщество формально не признало присоединение Крыма к России, разработка подводных ресурсов на территории Крыма станет невозможной для международных компаний, потому что они окажутся объектами исков различных заинтересованных сторон. Коротко говоря, Россия должна будет вкладывать огромные средства в экономическое развитие Крыма. С момента присоединения Крыма к России цены там выросли в три раза. Все это накладывает дополнительные обязательства на Россию, чья экономика остается достаточно слабой.

Более того, существует еще один аспект, который будет иметь большое значение в процессе развития Украины: Россия своими действиями настроила против себя около 40 миллионов человек. В отличие от других славян, украинцы в прошлом никогда не относились к России враждебно. Враждебное отношение украинцев к России – это новое явление, и с каждым днем его интенсивность растет. Таким образом, в этом отношении Украина со временем не только станет серьезной проблемой для России, но это еще и грозит окончательной потерей огромной территории – величайшей территориальной потерей в истории имперской экспансии России. А это в свою очередь может разрушить новую мифологию, касающуюся места и роли России в мире, с которой я начал свой доклад. Реальность может опровергнуть эту мифологию.

Именно поэтому я очень надеюсь, что развивающийся российский средний класс поймет, что та мифология, которую навязывает Путин и которую принимает значительная часть менее образованных и более шовинистически настроенных россиян, это дорога в никуда, что настоящее назначение России заключается в том, чтобы стать мощной европейской страной.

Так или иначе, события на Украине являются исторически необратимыми и эпохальными в плане геополитических трансформаций. Скорее раньше, чем позже, Украина по-настоящему станет частью демократической Европы. Скорее позже, чем раньше, но Россия последует за ней, если не самоизолируется и не превратится в застойный империалистический реликт.

Спонтанный всплеск отчетливого украинского патриотизма, вызванный лживостью развращенного и обогащающегося руководства, готового искать защиты у Москвы, говорит о том, что стремление к национальной независимости становится доминирующей политической реальностью. Это особенно заметно среди молодых украинцев, которые уже не ощущают себя чуть-чуть другой в языковом и историческом плане, но все-таки частью «матушки России».

Однако языковые различия сохраняются, и некоторые районы Украины чувствуют более тесную связь с Россией. Но поражает то, что даже некоторые наиболее активные сторонники евроинтеграции лишь недавно стали считать украинский язык своим собственным. Двадцать лет независимости, двадцать лет усиливающейся гордости за вновь открытую украинскую историю, а также свидетельства того, какие экономические выгоды западные соседи Украины получили от связей с Европой – все это создает новое мировоззрение. Это не антироссийское мировоззрение, но в нем утверждается собственно украинская историческая самобытность, а также неотъемлемая культурная принадлежность Украины к Европе в целом.

Вот почему Украина, так или иначе, будет неотвратимо сближаться с Европой. Удивляет то, что даже в соседней Белоруссии, которой правит авторитарный режим Лукашенко, начинает появляться такая же западная ориентация. Обе эти страны руководствуются не враждебным отношением к России, но каждая из них осознает, что ее независимость и культурная идентичность все активнее указывают им путь на запад.

В предстоящие месяцы все-таки можно будет придумать какую-нибудь сделку между ЕС и Украиной. Чтобы облегчить эту работу, ЕС должен внимательнее прислушиваться к просьбам Киева об экономической и финансовой поддержке и откликаться на них. А украинцы должны понять, что европейских налогоплательщиков не прельщает перспектива платить за ошибки и моральное разложение нынешней киевской элиты. Затягивание поясов станет необходимым предварительным условием для подписания соглашения. Оно же станет проверкой Украины на решимость подтвердить свои европейские устремления. Киеву также придется показать, что исход выборов в стране не определяется лишением свободы политических соперников.

Последствия всего этого для России станут заметны в более отдаленной перспективе. Сегодняшняя геополитическая цель Москвы, определяемая навязчивой ностальгией президента Владимира Путина по имперскому прошлому России, состоит в воссоздании под новой личиной чего-то сродни Российской империи или более позднему Советскому Союзу.

Похоже, Путин руководствуется наивным представлением о том, что руководители постсоветских государств искренне согласятся на роль подчиненных в новом образовании под руководством Кремля. Некоторые лидеры действительно периодически выражают свою преданность этой формуле. Но делают они это неискренне, по необходимости, а не по убеждению. Независимость предпочтительнее для всех: она приятнее президентам, премьер-министрам, генералам, послам и тем, кто делает деньги в экономике у себя дома, а не в удаленной провинции огромной российской империи нового образца. История доказала, что национальная государственность после ее обретения входит в привычку, и отнять ее почти невозможно – разве что за счет мощной внешней силы.

Сегодня Россия не в состоянии силой и жестокостью восстанавливать свою прежнюю империю. Она слишком слаба, слишком отстала и слишком бедна. Ситуацию усугубляет демографический кризис. Обеспокоенность у России вызывает и то, что получившие независимость страны Центральной Азии все чаще отдают предпочтение всесторонним связям с Китаем. Это порождает у нее кошмары по поводу давно уже назревающих территориальных претензий.

Пройдет еще немного времени, и элите российского общества станет ясно, что шансов на успех у Путина с его неуклюжими и деспотичными попытками очень мало. Рано или поздно он уже не будет президентом. И вскоре после его ухода Россия, и особенно ее нарождающийся средний класс, поймет, что единственный целесообразный путь – это подлинное превращение в современное, демократическое, а может, и в ведущее европейское государство.

(«The Financial Times», 11 декабря 2013 г.)

…Прошло уже больше месяца с того момента, когда россияне аннексировали Крым, и недавние события сумели только усугубить кризис: по некоторым данным, в пятницу пророссийские ополченцы сбили два украинских вертолета над удерживаемым сепаратистами Славянском. Тем не менее, президент пока не выступил с исчерпывающим заявлением, касающимся реальных ставок в этом конфликте: почему мы столкнулись с этой проблемой, почему в наших общих интересах решить ее вместе с россиянами и почему, если переговоры не помогут, мы будем обязаны помочь Украине. В первую очередь президент должен объяснить, почему мы не можем мириться с такой международной системой, в рамках которой бандиты позволяют себе захватывать другие страны, а ситуацию в них можно дестабилизировать из-за рубежа. И почему общую ответственность за это несем не только мы, но и наши союзники и друзья, такие как Китай, которые также крайне заинтересованы в сохранении стабильности.

В целом я поддерживаю те шаги, которые президент Обама уже предпринял. Учитывая ту разновидность демократического альянса, в котором мы состоим, я считаю, что он действовал именно так, как это было нужно в данных обстоятельствах. Но я виню его за то, что он до сих пор не обратился к американскому народу, чтобы спокойно и подробно разъяснить ситуацию. Он не сделал ни одного серьезного заявления перед народом, чтобы рассказать о потенциальных рисках масштабного международного кризиса. Ему нужна поддержка американцев. Поэтому он должен убедить их, что этот кризис имеет большое значение и что его позиция заслуживает понимания и поддержки со стороны нации.

Обаме также следует постараться сформировать на Западе убежденность в том, что мы все несем ответственность за этот кризис, и он должен донести до сознания Москвы, что мы настроены серьезно. Если мы хотим сдержать Россию, мы должны убедить ее, что ее агрессия повлечет за собой массу негативных последствий. Но так случится только в том случае, если украинцы будут сопротивляться. Поэтому нам следует приложить все усилия к тому, чтобы сесть с Россией за стол переговоров и одновременно помочь украинцам защитить себя в случае нападения. Украинцы будут сражаться, только если будут твердо знать, что, в конце концов, они получат помощь Запада, в частности, в виде поставок оружия, необходимого для успешной обороны городов. Украинцы не смогут разбить россиян на открытых пространствах, куда можно вывести тысячи танков. Они могут одолеть россиян только в длительном противостоянии в условиях городов. В этом случае россияне столкнутся с существенным ростом экономических издержек, а в политическом смысле эта война станет бесполезной. Но чтобы иметь возможность защитить город, нужно иметь противотанковое оружие, портативные ракеты и определенную организационную структуру.

В то же время мы должны изучить возможность найти переговорное решение кризиса на Украине вместе с Россией. Его еще можно выработать, если Россия захочет выстроить отношения с Украиной по образцу своих отношений с Финляндией, которая не является членом НАТО и в то же время принимает активное участие в делах Европы, несмотря на свои тесные связи с Россией. Обама должен убедить российского президента в том, что США готовы воспользоваться своим влиянием для того, чтобы гарантировать, что поистине независимая и территориально единая Украина будет вести в отношении России такую же политику, какую успешно ведет Финляндия: это должны быть отношения взаимного уважения, Украина должна получить возможность поддерживать экономические связи как с Россией, так и с Евросоюзом, и не должна вступать в военные альянсы, которые Москва может счесть угрозой для своей безопасности. Финская модель может стать идеальным примером для Украины, Евросоюза и России.

Поскольку Россия боится, что Украина станет частью Евросоюза, я хотел бы напомнить россиянам, что для вступления в него стране необходимо сдать 32 различных экзамена. На это требуется время. Туркам, к примеру, сказали, что они могут попытаться вступить в Евросоюз в 1960-х годах – это 50 лет назад. Поэтому России не стоит опасаться стремительной интеграции Украины в Евросоюз.

Усиленные попытки изучить такой вариант развития событий могут оказаться весьма продуктивными, хотя убедить украинцев принять в них участие может быть довольно сложно. В любом случае сейчас мы столкнулись с реальной угрозой, поскольку Россия пытается силой изменить послевоенную систему обеспечения безопасности. Мы также столкнулись с вероятностью того, что в случае, если эти попытки увенчаются успехом, это приведет к усилению давления на наиболее уязвимых членов НАТО. Именно поэтому я считаю, что мы должны ясно дать россиянам понять, каков размер ставок в этой игре, насколько высокую цену им придется заплатить и какими могут быть параметры конструктивного решения.

(«Politico», США, 4 мая 2014 г.)

…Прошло три с лишним месяца с тех пор, как Владимир Путин произнес свою триумфаторскую речь в российском парламенте. В своем выступлении он ликовал в связи с военным захватом Крыма и наслаждался оргией шовинистических настроений. Путин явно смаковал этот энтузиазм и вряд ли серьезно задумывался о долгосрочных стратегических последствиях того процесса, который он запустил.

Прошло три месяца, и на фоне сохраняющейся неопределенности относительно будущего российско-украинских отношений, и также роста международных издержек для России Путин сталкивается с тремя основополагающими альтернативами.

1. Он может взять курс на достижение компромиссного соглашения с Украиной, прекратив нападки на ее суверенитет и экономическое благосостояние. Для этого нужна мудрость и настойчивость со стороны России, а также Украины и Запада. Такое компромиссное решение должно предусматривать прекращение российских усилий по дестабилизации Украины изнутри, положить конец угрозе масштабного вторжения и привести к некоему пониманию между Востоком и Западом, в рамках которого Россия молча согласится с тем, что Украина отправляется в длительный путь с целью вступления в Евросоюз. В то же время, надо четко заявить о том, что Украина не стремится к членству в НАТО, а Запад не рассматривает такую возможность. Россию не без оснований тревожит такая перспектива.

Кроме того, надо также четко дать понять, что Россия больше не надеется на вступление Украины в «Евразийский союз», который является весьма прозрачным прикрытием для возрождения чего-то, приблизительно напоминающего Советский Союз или царскую империю. Вместе с тем, это не должно мешать торговле между Россией и Украиной, поскольку обеим странам очень выгодны двусторонние торговые и финансовые отношения.

Международное сообщество может подтвердить свою поддержку такому выходу из сложившейся ситуации и вернуться к более нормальным отношениям с самой Россией, включая отмену санкций.

2. Путин может продолжить свое содействие плохо замаскированной военной интервенции, призванной нарушить нормальный ход жизни в некоторых районах Украины. Если Россия и дальше будет следовать этим курсом, очевидно, что Западу придется пойти на долговременные и по-настоящему карательные санкции, призванные продемонстрировать Москве болезненные последствия нарушения украинского суверенитета. При таком злополучном исходе в Восточной Европе могут появиться две экономики на грани краха: украинская из-за деструктивных действий России, и собственно российская.

3. Путин может напасть на Украину, задействовав гораздо более мощный военный потенциал России. Однако такие действия вызовут не только немедленные ответные меры возмездия со стороны Запада, но и могут спровоцировать сопротивление на Украине. Если это сопротивление будет устойчивым и активным, у членов НАТО возникнет стремление поддержать украинцев различными способами, и в этом случае конфликт для агрессора окажется весьма дорогостоящим.

В этом третьем случае последствия для Кремля будут следующими: возникнет постоянная враждебность по отношению к нему со стороны украинского населения, численность которого составляет более 40 миллионов человек, а Россия попадет в экономическую и политическую изоляцию, грозящую внутренними беспорядками.

Очевидно, что правильный выбор состоит в том, чтобы найти формулу компромисса, которая должна предусматривать неприменение Россией силы против Украины. Вопрос Крыма пока останется нерешенным, но он будет постоянно напоминать о том, что шовинистический фанатизм это не лучшая отправная точка для решения сложных вопросов. Именно поэтому действия Путина опасны не только для Запада, но, в конечном счете, и для самой России.

(«The Washington Post», США, 8 июля 2014 г.)

…Россия начала мечтать о могуществе, основываясь на иллюзиях о своем величии. Кремль последовательно реализовывает стратегию разделения Европы и развала европейско-американского союза.

Одним из путей к тому, чтобы вогнать Запад в «паралич» должно быть пробуждение реального страха перед возможным началом атомной войны. Напоминание миру о том, каким мощным ядерным арсеналом обладает Россия, сразу вызывает вопрос – не идем ли мы в сторону атомного конфликта? В последние десятилетия мы привыкли к мысли, что никто не стремится к атомному самоубийству, а сама игра этой картой – это как игра в русскую рулетку с пистолетом у виска…

Идеология вновь стала частью России. Работающие над ней в Кремле люди Владимира Путина втянули россиян в орбиту определенного стиля мышления о мире впервые, начиная с 90-х годов, когда идеология прекратила доминировать в этой стране. Составными частями этой идеологической конструкции является удивительная мешанина историзма, детерминизма, идеализма, но прежде всего национального шовинизма, а это рифмуется с другим типом национального движения, которое мы знаем из прошлого. В связи с этим сравнением нельзя не принимать во внимание последнее заявление Путина об «отпущении грехов пакту Молотова-Риббентропа». Лично я связывал бы упоминание пакта Молотова-Риббентропа с далекими полетами русских самолетов в никуда. Это в последнее время является странным увлечением Путина. Его первой целью является запугивание Европы

Идеология современной России опирается также на иллюзии о великом потенциале страны и убеждении, что Москва высказывается от имени всех русских на свете…

Что касается Украины, я считаю, что главной целью России на Украине является создание таких внутренних проблем, которые приведут к ситуации, когда независимость прекратит быть рентабельной. Если независимость начнет ассоциироваться с непрерывными общественными конфликтами, индивидуальными проблемами в ежедневной жизни, тогда появятся вопросы о живучести страны. Потому я считаю, что Путин решился на войну, которая будет продолжаться в форме непрерывных трений.

Украина должна эффективно отбить у России желание вести войну. Только это может поставить крест на планах Путина.

В каждом столетии, словно следуя некоему закону природы, похоже, появляется страна, обладающая могуществом, волей, а также интеллектуальными и моральными стимулами, необходимыми, чтобы привести всю систему международных отношений в соответствие с собственными ценностями. В XVII веке Франция при кардинале Ришелье предложила новый тогда подход к вопросу международных отношений, основывавшийся на принципах государства-нации и провозглашавший в качестве конечной цели национальные интересы. В XVIII веке Великобритания разработала концепцию равновесия сил, господствовавшую в европейской дипломатии последующие двести лет. В XIX веке Австрия Меттерниха реконструировала «европейский концерт», а Германия Бисмарка его демонтировала, превратив европейскую дипломатию в хладнокровную игру силовой политики.

В XX веке ни одна страна не оказала столь решительного и одновременно столь амбивалентного влияния на международные отношения, как Соединенные Штаты. Ни одно общество не настаивало столь твердо на неприемлемости вмешательства во внутренние дела других государств и не защищало столь страстно универсальности собственных ценностей. Ни одна иная нация не была более прагматичной в повседневной дипломатической деятельности или более идеологизированной в своем стремлении следовать исторически сложившимся у нее моральным нормам. Ни одна страна не была более сдержанной в вопросах своего участия в зарубежных делах, даже вступая в союзы и беря на себя обязательства, беспрецедентные по широте и охвату.

Специфические черты, обретенные Америкой по ходу ее исторического развития, породили два противоположных друг другу подхода к вопросам внешней политики. Первый заключается в том, что Америка наилучшим образом утверждает собственные ценности, совершенствуя демократию у себя дома, и потому служит путеводным маяком для остальной части человечества; суть же второго сводится к тому, что сами эти ценности накладывают на Америку обязательство бороться за их утверждение во всемирном масштабе. Разрываемая между ностальгией по патриархальному прошлому и страстным стремлением к идеальному будущему, американская мысль мечется между изоляционизмом и вовлеченностью в международные дела, хотя со времени окончания второй мировой войны превалирующее значение приобрели факторы взаимозависимости.

Оба направления мышления, соответственно трактующие Америку либо в качестве маяка, либо как борца-крестоносца, предполагают в качестве нормального глобальный международный порядок, базирующийся на демократии, свободе торговли и международном праве. Поскольку подобная система никогда еще не существовала, ее создание часто представляется иным чем-то утопическим, если не наивным. И все же исходивший из-за рубежа скептицизм никогда не замутнял идеализма Вудро Вильсона, Франклина Рузвельта или Рональда Рейгана, да и, по существу, всех прочих американских президентов XX века. Во всяком случае, он лишь подкрепил веру американцев в то, что ход истории можно переломить и что если мир действительно жаждет мира, то он должен воспользоваться американскими рецептами морального порядка.

Оба направления мышления являются продуктами американского опыта. Хотя существовали и существуют другие республики, ни одна из них не создавалась сознательно в целях утверждения и защиты идеи свободы. Никогда ни в одной другой стране население не избирало своей задачей освоение нового континента и покорение его диких пространств во имя свободы и процветания всех. Таким образом, оба подхода, изоляционистский и миссионерский, столь противоречивые внешне, отражают общую, лежащую в их основе веру в то, что Соединенные Штаты обладают лучшей в мире системой управления и все прочее человечество может достигнуть мира и процветания путем отказа от традиционной дипломатии и принятия свойственного Америке уважительного отношения к международному праву и демократии.

Вхождение Америки в международную политику превратилось в триумф веры над опытом. С того момента, как в 1917 году Америка вышла на мировую политическую арену, она была до такой степени уверена в собственных силах и убеждена в справедливости своих идеалов, что главнейшие международные договоры нынешнего столетия стали воплощением американских ценностей – начиная от Лиги наций и пакта Бриана – Келлога вплоть до Устава Организации Объединенных Наций и Заключительного акта совещания в Хельсинки. Крушение советского коммунизма знаменовало интеллектуальную победу американских идеалов, но по иронии судьбы поставило Америку лицом к лицу с таким миром, появления которого она на протяжении всей своей истории стремилась избежать. В рамках возникающего международного порядка национализм обрел второе дыхание. Нации гораздо чаще стали преследовать собственный интерес, чем следовать высокоморальным принципам, чаще соперничать, чем сотрудничать. И мало оснований полагать, будто старая как мир модель поведения переменилась либо имеет тенденцию перемениться в ближайшие десятилетия.

А вот действительно новым в возникающем мировом порядке является то, что Америка более не может ни отгородиться от мира, ни господствовать в нем. Она не в силах переменить отношения к роли, принятой на себя в ходе исторического развития, да и не должна стремиться к этому. Когда Америка вышла на международную арену, она была молода, крепка и обладала мощью, способной заставить мир согласиться с ее видением международных отношений. К концу второй мировой войны в 1945 году Соединенные Штаты обладали таким могуществом, что казалось, будто им суждено переделать мир по собственным меркам (был момент, когда на долю Америки приходилось примерно 35 % мировой валовой товарной продукции).

Джон Ф. Кеннеди уверенно заявил в 1961 году, что Америка достаточно сильна, чтобы «заплатить любую цену, вынести любое бремя» для обеспечения успешного воплощения идеалов свободы. Три десятилетия спустя Соединенные Штаты уже в гораздо меньшей степени могут настаивать на немедленном осуществлении всех своих желаний. До уровня великих держав доросли и другие страны. И теперь, когда Соединенным Штатам брошен подобный вызов, приходится к достижению своих целей подходить поэтапно, причем каждый из этапов представляет собой сплав из американских ценностей и геополитических необходимостей. Одной из таких необходимостей является то, что мир, включающий в себя ряд государств сопоставимого могущества, должен основывать свой порядок на какой-либо из концепций равновесия сил, то есть базироваться на идее, существование которой всегда заставляло Соединенные Штаты чувствовать себя неуютно.

Когда на Парижской мирной конференции 1919 года столкнулись американская трактовка внешней политики и европейские дипломатические традиции, трагически очевидной стала разница в историческом опыте. Европейские лидеры стремились подправить существующую систему привычными методами; американские же миротворцы искренне верили, что Великая война явилась следствием не каких-либо неразрешимых геополитических конфликтов, но характерных для Европы и порочных по сути интриг. В своих знаменитых «Четырнадцати пунктах» Вильсон поведал европейцам, что отныне система международных отношений должна строиться не на концепции равновесия сил, а исходя из принципа этнического самоопределения, что их безопасность должна зависеть не от военных союзов, а от коллективных действий, и что их дипломатия более не должна быть тайной и находиться в ведении специалистов, а должна основываться на «открытых соглашениях, открыто достигнутых». Безусловно, Вильсон добивался не столько обсуждения условий окончания войны или восстановления существовавшего международного порядка, сколько преобразования всей системы международных отношений, функционировавшей на протяжении почти трех столетий.

Ибо как только американцы принимались рассуждать по поводу внешней политики, то приходили к тому, что все трудности, переживаемые Европой, порождены системой равновесия сил. И с того момента, как Европа впервые вынуждена была проявлять интерес к американской внешней политике, ее лидеры с подозрением отнеслись к принятой на себя Америкой миссии реформировать мир. Каждая из сторон вела себя так, будто другая сторона произвольно избрала метод дипломатического поведения, но окажись одна из них более мудрой или менее воинственной, она бы выбрала какой-либо иной, более приемлемый метод.

На самом деле как американский, так и европейский подходы к внешнеполитическим проблемам являлись производными их собственных, уникальных условий существования. Американцы заселили почти пустынный континент, огражденный от держав-хищников двумя огромными океанами, причем их соседями были весьма слабые страны. И поскольку Америка не сталкивалась ни с одной из держав, с силами которой ей надо было бы обрести равновесие, она вряд ли задалась бы задачей поддержания подобного равновесия, даже если бы ее лидерам пришла в голову невероятная мысль скопировать европейские условия для народа, повернувшегося к Европе спиной.

Дилеммы безопасности, вызывавшие душевную боль и муки у европейских стран, не имели отношения к Америке почти сто пятьдесят лет. А когда они ее коснулись, Америка дважды приняла участие в мировых войнах, начатых европейскими нациями. В каждом из этих случаев к тому моменту, как Америка оказалась вовлечена в войну, принцип равновесия сил уже не действовал, из чего проистекала парадоксальная ситуация: то самое равновесие сил, которое с негодованием отвергало большинство американцев, оказывается, как раз и обеспечивало их безопасность, пока оно функционировало в соответствии с первоначальным замыслом; и именно его нарушение вовлекало Америку в сферу международной политики.

Европейские страны избрали концепцию равновесия сил как способ урегулирования межгосударственных отношений вовсе не из врожденной страсти к ссорам и сварам или характерной для Старого Света любви к интригам. Если демократия и принципы международного права стали основополагающими для Америки вследствие свойственного только ей ощущения безопасности, то европейская дипломатия была выкована в горниле тяжких испытаний.

Европа была брошена в пучину политики равновесия сил тогда, когда ее первоначальный выбор – средневековую мечту об универсальной империи – постиг крах, и на развалинах прежних грез и устремлений возникла группа государств, более или менее равных по силе. И когда государства, появившиеся на свет подобным образом, вынуждены были взаимодействовать друг с другом, возможны были только два варианта: либо одно из государств этой группы окажется до такой степени сильным, что сможет господствовать над другими и создать империю, либо ни одно из них не окажется достаточно сильным для достижения подобной цели. В последнем случае претензии наиболее агрессивного из членов международного сообщества будут сдерживаться совокупностью всех прочих; иными словами, посредством функционирования равновесия сил.

Система равновесия сил не предполагала предотвращения кризисов или даже войн. Функционируя нормально, она, согласно замыслу, лишь ограничивала масштабы конфликтов и возможности одних государств господствовать над другими. Целью ее был не столько мир, сколько стабильность и умеренность. По сути своей система равновесия сил не в состоянии полностью удовлетворить каждого из членов международного сообщества; наилучшим образом она срабатывает тогда, когда способна снизить уровень неудовлетворенности до такой степени, при которой обиженная сторона не стремится ниспровергнуть международный порядок.

Теоретики системы равновесия сил часто представляют дело так, будто бы она как раз и является естественной формой международных отношений. На самом деле система равновесия сил в истории человечества встречается крайне редко. Западному полушарию она вообще неизвестна, а на территории современного Китая она в последний раз применялась в конце эпохи «сражающихся царств» более двух тысяч лет назад. На протяжении наиболее длительных исторических периодов для подавляющей части человечества типичной формой правления была империя. У империй не было никакой заинтересованности действовать в рамках международной системы; они сами стремились быть международной системой. Империи не нуждаются в равновесии сил. Именно подобным образом Соединенные Штаты проводили внешнюю политику на всей территории Американского континента, а Китай на протяжении большей части своего исторического существования – в Азии.

На Западе единственными примерами функционирующих систем равновесия сил могут служить государства-полисы Древней Греции и государства-города в Италии эпохи Возрождения, а также система европейских государств, порожденная Вестфальским миром 1648 года. Характерной особенностью всех этих систем являлось превращение конкретного факта существования множества государств, обладающих примерно равной мощью, в ведущий принцип мирового порядка.

С интеллектуальной точки зрения концепция равновесия сил отражала убеждения всех крупнейших политических мыслителей эпохи Просвещения. Согласно их представлениям, вселенная, включая сферу политики, функционировала на основе рациональных принципов, уравновешивающих друг друга. Внешне будто бы не связанные друг с другом действия разумных людей якобы должны были в совокупности вести к всеобщему благу, хотя в век почти не прекращающихся конфликтов, последовавших за окончанием Тридцатилетней войны, доказательства подобной гипотезы носили весьма иллюзорный характер.

Адам Смит в своем труде «Богатство наций» утверждал, что будто бы «невидимая рука» из эгоистических экономических деяний индивидов извлекает всеобщее экономическое благополучие. В статьях «Федералиста» Мэдисон доказывал, что в достаточно крупной республике различные политические «фракции», эгоистично преследующие собственные интересы, способны при помощи автоматически действующего механизма выковать надлежащую внутреннюю гармонию. Концепции разделения властей, а также сдержек и противовесов, представленных Монтескье и воплощенных в американской конституции, отражают ту же точку зрения. Целью разделения властей было предотвращение деспотизма, а не достижение гармоничной системы управления; каждая из ветвей системы управления, преследуя собственные интересы, но воздерживаясь от крайностей, должна была служить делу достижения всеобщего блага. Те же принципы применялись к международным отношениям. Предполагалось, что, преследуя собственные эгоистические интересы, всякое государство все равно служит прогрессу, а некая «невидимая рука» в конце концов сделает так, что свобода выбора для каждого из государств обернется благополучием для всех.

В течение более чем одного столетия казалось, что ожидания эти сбылись. После пертурбаций, вызванных Французской революцией и наполеоновскими войнами, европейские лидеры на Венском конгрессе 1815 года восстановили равновесие сил, и на смену ставке на грубую силу стали приходить поиски умеренности в отношении поведения стран на международной арене благодаря введению моральных и юридических сдерживающих факторов. И все же к концу XIX века система европейского равновесия вернулась к принципам силовой политики, причем в обстановке гораздо большей бескомпромиссности. Бросать вызов оппоненту стало привычным методом дипломатии, что привело к бесконечной цепи силовых испытаний. Наконец, в 1914 году возник кризис, из которого никто не пожелал выйти добровольно. Европа после катастрофы Первой мировой войны так и не вернула себе положение мирового лидера. В качестве главного игрока возникли Соединенные Штаты, но Вудро Вильсон вскоре дал понять, что его страна вести игру по европейским правилам отказывается.

Никогда за всю свою историю Америка не участвовала в системе равновесия сил. В период, предшествовавший двум мировым войнам, Америка пользовалась выгодами от практического функционирования принципа равновесия сил, не принимая участия в связанном с ним политическом маневрировании и позволяя себе роскошь вволю порицать этот принцип. Во времена холодной войны Америка была вовлечена в идеологическую, политическую и стратегическую борьбу с Советским Союзом, когда мир, где наличествовали две сверхдержавы, функционировал на основе принципов, не имевших никакого отношения к системе равновесия сил. В биполярном мире гипотеза, будто бы конфликт приведет ко всеобщему благу, изначально беспочвенна: любой выигрыш для одной из сторон означает проигрыш для другой. По существу, в холодной войне Америка одержала победу без войны, то есть ту самую победу, которая вынудила ее взглянуть в лицо дилемме, сформулированной Джорджем Бернардом Шоу: «В жизни существуют две трагедии. Одна из них – так и не добиться осуществления самого сокровенного желания. Другая – добиться».

Американские лидеры так часто трактовали свои ценности как нечто само собой разумеющееся, что крайне редко сознавали, до какой степени эти ценности могут восприниматься другими как революционные и нарушающие привычный порядок вещей. Ни одно иное общество не утверждало, будто этические нормы точно так же применимы к ведению международных дел, как и к поведению индивидуумов – иными словами, такого рода представление в корне противоречит сущности raison d'etat Ришелье. Америка утверждала, что предотвращение войны является столь же законным деянием, как и дипломатический вызов, и что она выступает не против перемен как таковых, а против определенной методики перемен, в частности против использования силы. Какой-нибудь Бисмарк или Дизраэли высмеял бы одно лишь предположение, будто бы предметом внешней политики является не столько суть совершающихся событий, сколько метод их совершения, если бы подобное вообще находилось в пределах их понимания. Ни одна из наций никогда не предъявляла к себе моральных требований, как это сделала Америка. И ни одна из стран не терзалась разрывом между абсолютным по сути характером своих моральных ценностей и несовершенством той конкретной ситуации, где их следовало применить.

Во времена холодной войны уникальный, присущий одной лишь Америке подход к вопросам внешней политики был в высшей степени адекватен вызову. В условиях глубокого идеологического конфликта лишь одна страна – Соединенные Штаты – обладала всей совокупностью средств – политических, экономических и военных – для организации обороны некоммунистического мира. Нация, находящаяся в подобном положении, в состоянии настаивать на собственной точке зрения и часто способна уйти от проблем, стоящих перед государственными деятелями обществ, находящихся в менее благоприятном положении, ведь средства, имеющиеся в распоряжении последних, обязывают их добиваться целей менее значительных, чем их чаяния, причем ситуация потребовала бы даже этих целей добиваться поэтапно.

В мире времен холодной войны традиционные концепции силы были существенным образом подорваны. В большинстве исторических ситуаций имел место синтез военного, политического и экономического могущества, причем в целом налицо оказывалась определенная симметрия. В период холодной войны различные элементы могущества стали четко отделяться друг от друга. Бывший Советский Союз являлся в военном отношении сверхдержавой, а в экономическом смысле – карликом. Другая страна вполне могла быть экономическим гигантом, а в военном отношении – ничтожно малой величиной, как в случае с Японией.

После окончания холодной войны различные элементы могущества обретут, вероятно, большую гармонию и симметрию. Относительная военная мощь Соединенных Штатов будет постепенно уменьшаться. Отсутствие четко обозначенного противника породит давление изнутри, дабы переключить ресурсы на выполнение других первоочередных задач, не связанных с оборонной сферой, причем этот процесс уже начался. Когда угроза более не носит универсального характера и каждая страна оценивает с точки зрения собственных национальных интересов угрожающие конкретно ей опасности, те общества, которые благополучно пребывали под защитой Америки, будут вынуждены принять на себя более значительную долю ответственности за свою безопасность. Таким образом, функционирование новой международной системы приведет к равновесию даже в военной области, хотя для достижения подобного положения могут потребоваться десятилетия. Еще четче эти тенденции проявятся в экономической сфере, где американское преобладание уже уходит в прошлое, – бросать вызов Соединенным Штатам стало более безопасно.

Международная система XXI века будет характеризоваться кажущимся противоречием: фрагментацией, с одной стороны, и растущей глобализацией, с другой. На уровне отношений между государствами новый порядок, пришедший на смену холодной войне, будет напоминать европейскую систему государств XVIII–XIX веков. Его составной частью станут по меньшей мере Соединенные Штаты, Европа, Китай, Япония, Россия и, возможно, Индия, а также великое множество средних и малых стран. В то же время международные отношения впервые обретут истинно глобальный характер. Передача информации происходит мгновенно; мировая экономика функционирует на всех континентах синхронно. На поверхность всплывет целый ряд проблем, таких как вопрос распространения ядерных технологий, проблемы окружающей среды, демографического взрыва и экономической взаимозависимости, решением которых можно будет заниматься только в мировом масштабе.

Согласование различных ценностей и самого разнообразного исторического опыта у сопоставимых с Америкой по значимости стран будет для нее новым явлением, крупномасштабным отходом как от изоляционизма предшествующего столетия, так и от гегемонии де-факто времен холодной войны, причем каким образом это осуществится, постарается прояснить настоящая книга. В равной степени и другие основные участники игры, приспосабливаясь к возникающему мировому порядку, сталкиваются с рядом затруднений.

Европа – единственная часть современного мира, где функционировала система одновременного существования множества государств, – является родиной концепций государства-нации, суверенитета и равновесия сил. Эти идеи господствовали в международных делах на протяжении почти трех столетий подряд. Но никто из прежних приверженцев на практике принципа raison d'etat не силен до такой степени, чтобы стать во главе нарождающегося международного порядка. Отсюда попытки компенсировать свою относительную слабость созданием объединенной Европы, причем усилия в этом направлении поглощают значительную часть энергии участников этого процесса. Но, если бы даже они преуспели, под рукой у них не оказалось бы никаких апробированных моделей поведения объединенной Европы на мировой арене, ибо такого рода политического организма еще никогда не существовало.

На протяжении всей своей истории Россия всегда стояла особняком. Она поздно вышла на сцену европейской политики – к тому времени Франция и Великобритания давно прошли этап консолидации, – и к этой стране, по-видимому, неприменим ни один из традиционных принципов европейской дипломатии. Находясь на стыке трех различных культурных сфер – европейской, азиатской и мусульманской, – Россия вбирала в себя население, принадлежавшее к каждой из этих сфер, и поэтому никогда не являлась национальным государством в европейском смысле. Постоянно меняя очертания по мере присоединения ее правителями сопредельных территорий, Россия была империей, несравнимой по масштабам ни с одной из европейских стран. Более того, после каждого очередного завоевания менялся характер государства, ибо оно вбирало в себя совершенно новую, беспокойную нерусскую этническую группу. Это было одной из причин, почему Россия ощущала себя обязанной содержать огромные вооруженные силы, размер которых не шел ни в какое сравнение со сколь-нибудь правдоподобной угрозой ее безопасности извне.

Разрываясь между навязчивой идеей незащищенности и миссионерским рвением, между требованиями Европы и искушениями Азии, Российская империя всегда играла определенную роль в европейском равновесии, но в духовном плане никогда не была его частью. В умах российских лидеров сливались воедино потребности в завоеваниях и требования безопасности. Со времен Венского конгресса Российская империя вводила свои войска на иностранную территорию гораздо чаще, чем любая из крупных держав. Аналитики часто объясняют русский экспансионизм как производное от ощущения отсутствия безопасности. Однако русские писатели гораздо чаще оправдывали стремление России расширить свои пределы ее мессианским призванием. Двигаясь вперед, Россия редко проявляла чувство меры; наталкиваясь на противодействие, она обычно погружалась в состояние мрачного негодования. На протяжении значительной части своей истории Россия была вещью в себе в поисках самореализации.

Посткоммунистическая Россия оказалась в границах, не имеющих исторического прецедента. Как и Европа, она вынуждена будет посвятить значительную часть своей энергии переосмыслению собственной сущности. Будет ли она стремиться к восстановлению своего исторического ритма и к воссозданию утраченной империи? Переместит ли она центр тяжести на восток и станет принимать более активное участие в азиатской дипломатии? Исходя из каких принципов и какими методами будет она реагировать на смуты у своих границ, особенно на переменчиво-неспокойном Среднем Востоке? Россия всегда будет неотъемлемой составной частью мирового порядка и в то же время в связи с неизбежными потрясениями, являющимися следствием ответов на поставленные вопросы, потенциально таит для него угрозу.

Китай также оказался лицом к лицу с новым для него мировым порядком. В течение двух тысяч лет Китайская империя объединяла свой собственный мир под владычеством императора. По правде говоря, временами этот порядок демонстрировал собственную слабость. Войны в Китае случались не реже, чем в Европе. Но поскольку они обычно велись между претендентами на императорскую власть, то носили скорее характер гражданских, чем внешних, и рано или поздно неизбежно приводили к возникновению новой центральной власти.

До начала XIX века Китай никогда не имел соседа, способного оспорить его превосходство, и даже не помышлял о том, что такое государство может появиться. Завоеватели извне, казалось, свергали китайские династии только для того, чтобы слиться с китайской культурой до такой степени, чтобы продолжать традиции Срединного царства. Понятия суверенного равенства государств в Китае не существовало; жившие за его пределами считались варварами, и на них смотрели как на потенциальных данников – именно так был принят в XVIII веке в Пекине первый британский посланник. Китай считал ниже своего достоинства направлять послов за границу, но не гнушался использовать варваров из дальних стран для разгрома варваров из соседних. И все же это была стратегия на случай чрезвычайных обстоятельств, а не повседневно функционирующая система наподобие европейского равновесия, и потому она не породила характерного для Европы постоянного дипломатического механизма. После того как Китай в XIX веке оказался в унизительном положении объекта европейского колониализма, он лишь недавно – после Второй мировой войны – вошел в многополюсный мир, что является беспрецедентным в его истории.

Япония также отсекала от себя все контакты с внешним миром. В течение пятисот лет, вплоть до момента, когда была насильственно «открыта» коммодором Мэтью Перри в 1854 году, Япония вообще не снисходила до того, чтобы позаботиться о создании равновесия сил среди противостоящих друг другу варваров или о приобретении данников, как это делал Китай. Отгородившись от внешнего мира, она гордилась единственными в своем роде обычаями, поддерживала свою воинскую традицию в гражданских войнах и основывала свое внутреннее устройство на убежденности, что ее в высшей степени своеобразная культура невосприимчива к иностранному влиянию, стоит выше его и в конце концов скорее подавит его, чем усвоит.

В годы холодной войны, когда основной угрозой безопасности Японии являлся Советский Союз, она оказалась в состоянии отождествить свою внешнюю политику с политикой отстоящей от нее на несколько тысяч миль Америки. Новый мировой порядок с его многообразием вызовов почти неизбежно заставит гордую своим прошлым страну пересмотреть прежнюю ориентацию на единственного союзника. Япония обязательно станет более чувствительной к равновесию сил в Азии, чем Америка, которая расположена в ином полушарии и ориентирована на три других направления: атлантическое, тихоокеанское и южноамериканское. Китай, Корея и Юго-Восточная Азия приобретут для Японии совершенно иное значение, чем для Соединенных Штатов, и это явится импульсом для более автономной и более ориентированной на собственные интересы японской внешней политики.

Что касается Индии, которая сейчас превращается в ведущую державу Южной Азии, то ее внешняя политика представляет собой последнее подогретое древними культурными традициями воспоминание о золотых днях европейского империализма. Субконтинент до появления на нем британцев никогда на протяжении целого тысячелетия не представлял собой единого политического целого. Британская колонизация была осуществлена малыми военными силами, потому что местное население изначально видело в ней лишь смену одних завоевателей другими. Но, когда установилось единое правление, власть Британской империи была подорвана народным самоуправлением и культурным национализмом, ценностями, привнесенными в Индию самой же метрополией. И все-таки в качестве государства-нации Индия новичок. Поглощенная борьбой за обеспечение продуктами питания своего огромного населения, она во время холодной войны оказалась участником движения неприсоединения. Но ей еще предстоит избрать соизмеримую с собственным самосознанием роль на сцене международной политики.

Таким образом, ни одна из ведущих стран, которым предстоит строить новый мировой порядок, не имеет ни малейшего опыта существования в рамках нарождающейся многогосударственной системы. Никогда прежде новый мировой порядок не создавался на базе столь многообразных представлений, в столь глобальном масштабе. Никогда прежде не существовало порядка, который должен сочетать в себе атрибуты исторических систем равновесия сил с общемировым демократическим мышлением, а также стремительно развивающейся современной технологией.

В ретроспективном плане, похоже, все системы международных отношений обладают неизбежной симметрией. Как только они созданы, становится трудно вообразить, каким путем пошла бы история, если бы был сделан иной выбор, да и вообще, был ли этот иной выбор возможен. В процессе становления того или иного международного порядка выбор широк и многообразен. Но каждое конкретное решение сужает набор невостребованных вариантов. Поскольку усложнение мешает гибкости, выбор, сделанный максимально рано, всегда имеет судьбоносный характер. Будет ли международный порядок относительно стабилен, как после Венского конгресса, или весьма непрочен, как после Вестфальского мира и Версальского договора, зависит от степени, в какой он согласует чувство безопасности составляющих его обществ с тем, что они считают справедливым.

Две международные системы, оказавшиеся наиболее стабильными, а именно порожденная Венским конгрессом и возглавляемая Соединенными Штатами после окончания Второй мировой войны, имели то преимущество, что строились на общности взглядов. Государственные деятели, собравшиеся в Вене, были аристократами, для которых существовали одни и те же моральные запреты и основополагающие принципы; а американские лидеры, сформировавшие послевоенный мир, являлись порождением исключительно цельной и жизнеспособной интеллектуальной традиции.

Возникающий сейчас порядок должны будут строить государственные деятели, которые представляют совершенно разные культуры. Они руководят бюрократическими системами такой сложности, что зачастую энергия этих государственных деятелей в большей степени уходит на приведение в действие административной машины, а не на определение цели. Они добились высокого положения благодаря качествам, которые не всегда нужны для управления, еще менее годятся для создания международного порядка. При этом единственная действующая модель многогосударственной системы была создана западными обществами, и многие из участников международного порядка ее могут отвергнуть.

И все же возвышение и крушение прежних мировых порядков – от Вестфальского мира до наших дней – есть единственный источник опыта, на который можно опереться, пытаясь понять, какого рода вызов может быть брошен в лицо современным государственным деятелям. Уроки истории не являются автоматически применимым руководством к действию; история учит по аналогии, проливая свет на сходные последствия сопоставимых ситуаций. Однако каждое поколение должно определить для себя, какие обстоятельства на самом деле являются сопоставимыми.

На заре нового тысячелетия Америка вкушает плоды своего могущества, превосходящего мощь величайших империй прошлого. От военной сферы до бизнеса, от науки до технологий, от высшего образования до массовой культуры, Америка господствует в мире в беспрецедентных масштабах. В последнее десятилетие XX века доминирующее положение Америки сделало ее незаменимой в деле обеспечения международной стабильности. Соединенные Штаты играли роль посредника в самых горячих точках, а на Ближнем Востоке они в буквальном смысле стали участником процесса мирного урегулирования. Страна настолько втянулась в эту роль, что почти автоматически стала назначать себя посредником, иногда даже там, где заинтересованные стороны ее об этом не просили, например в конфликте между Индией и Пакистаном по поводу Кашмира в июле 1999 года. Соединенные Штаты стали считать себя как источником, так и гарантом сохранения демократических институтов во всем мире, все чаще видя себя в роли судьи, определяющего, насколько демократичны выборы в других странах, и применяли экономические санкции или прибегали к иным средствам давления, если им казалось, что эти выборы недостаточно демократичны.

В результате американские войска разбросаны по всему миру – от равнин Северной Европы до рубежей противостояния в Восточной Азии. Американское вмешательство во имя сохранения мира повсюду оборачивается постоянным военным присутствием. На Балканах Соединенные Штаты выполняют, по сути, ту же функцию, которую ранее выполняли Австро-Венгерская и Оттоманская империи, когда они создали протектораты, разъединившие две воюющие этнические группы. США доминируют в международной финансовой системе, являются крупнейшим источником инвестиционного капитала, наиболее привлекательным прибежищем для инвесторов, а также самым крупным рынком для иностранных экспортеров. Во всем мире американская поп-культура задает вкусовые стандарты, хотя время от времени это и вызывает негодование то в одной, то в другой стране.

90-е годы оставили нам парадоксальное наследие. С одной стороны, Соединенные Штаты достаточно сильны, чтобы настаивать на своей позиции и проводить ее в жизнь, невзирая на обвинения в стремлении к мировому господству. В то же время в рецептах, которые США прописывают миру, нередко прослеживаются или их внутренние проблемы, или сентенции времен холодной войны. В результате доминирующее положение страны сочетается с реальной возможностью оказаться в стороне от многих тенденций, влияющих на мировой порядок и, в конечном счете, преобразующих его. В мире наблюдается странная смесь уважения к Америке, покорности ее воле и время от времени раздражения тем, что она предписывает [другим], непонимания ее долгосрочных целей.

Любопытно, что сам народ Америки нередко испытывает к американскому превосходству глубокое безразличие. Насколько можно судить по двум важным барометрам – средствам массовой информации и ощущениям конгрессменов, – интерес американцев к внешней политике сегодня находится на низшей из возможных отметок. Поэтому благоразумные политики предпочитают избегать внешнеполитических дискуссий и считать мировое лидерство скорее фактором, формирующим мироощущение американцев, чем их требованием более серьезно относиться к стоящим перед США проблемам. Последние президентские выборы были третьими по счету, в ходе которых внешняя политика оказалась за рамками серьезных дискуссий. Американское превосходство, особенно в 90-е годы, в меньшей степени покоилось на стратегических замыслах и в большей – на тактических решениях, призванных удовлетворить избирателей, хотя в экономической сфере оно обеспечивалось технологическими успехами и обусловленным ими ростом производительности. Все это порождало искушение действовать так, как если бы Соединенным Штатам вовсе не нужна была долгосрочная внешняя политика и они могли ограничиваться лишь реакцией на отдельные вызовы по мере их возникновения.

Находясь в апогее своего могущества, Соединенные Штаты оказались в двусмысленной ситуации. Перед лицом, быть может, самых глубоких и всеобъемлющих потрясений, с какими когда-либо сталкивался мир, они не в состоянии предложить идеи, адекватные возникающей новой реальности. Победа в холодной войне искушала самодовольством; удовлетворенность сложившимся status quo побуждала проецировать на будущее текущую политику; впечатляющие экономические успехи давали политическим лидерам соблазн смешивать стратегическое мышление с экономическим, понижая чувствительность к политическому, культурному и духовному воздействию глубоких трансформаций, вызываемых американским технологическим прогрессом.

Совпавшее по времени с окончанием холодной войны, это сочетание самодовольства и процветания породило ощущение особой «американской миссии», выразившееся в двойном мифе. В стане левых многие увидели в Соединенных Штатах главного арбитра по внутриполитическим вопросам во всем мире. Приверженцы этого взгляда стали действовать так, как если бы у Америки всегда имелось в наличии правильное демократическое решение, пригодное для любого общества, независимо от его культурных или исторических особенностей. Для них внешняя политика стала аналогом политики социальной. Они преуменьшают значение победы в холодной войне, поскольку считают, что историческое развитие и неизбежное движение к демократии сами по себе привели бы к распаду коммунистической системы. Среди правых некоторые полагают, будто крах Советского Союза произошел в значительной мере автоматически – в результате решительных изменений американской риторики (вспомним «империю зла»), а не вследствие полувековых усилий девяти последних администраций. И на основании такого рода умозаключений они считают, будто решение всех сложных мировых проблем лежит в признании гегемонии США и беззастенчивом утверждении американского всемогущества. Каждый из этих взглядов затрудняет детальную разработку долгосрочного подхода к проблемам меняющегося на наших глазах мира. Подобное противоречие в [подходах к выработке] внешней политики приводит к тому, что кто-то предлагает заняться благородной миссионерской деятельностью, а кто-то считает самоценным [дальнейшее] аккумулирование мощи. Споры фокусируются на том, ценности или интересы, идеализм или реализм должны определять американскую внешнюю политику. Правильное же решение состоит в том, чтобы [гармонично] соединить то и другое; ни один серьезный американский специалист по внешней политике не может отвлечься от традиций исключительности, в которых сформировалась американская демократия. Но он не может также игнорировать обстоятельств, в которых эта исключительность себя проявляет.

Сегодня не только Соединенные Штаты, но и многие европейские государства отвергают принцип невмешательства во внутренние дела других стран в пользу идей гуманитарной интервенции или вмешательства на основе следования всемирной юрисдикции. В сентябре 2000 года на саммите ООН, посвященном наступлению нового тысячелетия, этот подход был одобрен и поддержан многими другими государствами. В 90-е годы Соединенные Штаты по гуманитарным соображениям предприняли четыре военные операции – в Сомали, на Гаити, в Боснии и Косово; другие страны возглавили такие операции еще в двух местах – в Восточном Тиморе (Австралия) и в Сьерра-Леоне (Великобритания). Все эти интервенции, кроме интервенции в Косово, были санкционированы ООН.

В то же время претерпевает метаморфозы и господствовавшее прежде представление о национальном государстве. В соответствии с общепринятым подходом каждое государство называет себя нацией, но не все из них являются таковыми, если исходить из принятого в XIX веке определения нации как языковой и культурной общности. Из «великих держав» на пороге нового тысячелетия только демократические государства Европы и Япония соответствуют этому определению. Китай и Россия имеют национальную и культурную сердцевину, но с многочисленными этническими добавками. Соединенные Штаты все настойчивее связывают свою национальную идентичность с мультиэтничностью. В остальном мире преобладают государства со смешанным этническим составом, и целостности многих из них угрожает опасность со стороны населяющих их меньшинств, требующих автономии или независимости на основе теорий XIX и XX веков, провозглашающих идеи национализма и самоопределения. Даже в Европе падение рождаемости и рост иммиграции создают опасность мультиэтничности.

Исторически сложившиеся национальные государства, которые осознают, что их размеры не позволяют им играть определяющую роль в глобальном мире, стремятся объединиться в более крупные структуры. Наиболее яркий пример такой политики являет собой Европейский Союз. Но и в Западном полушарии возникают подобные транснациональные группировки, такие как Североамериканское соглашение о свободной торговле (NAFTA) и Mercosur в Южной Америке или Ассоциация государств Юго-Восточной Азии (ASEAN) в Азии. Под эгидой Китая и Японии идея о создании элементов зоны свободной торговли возникла и в Азии.

Каждое из этих новых образований, определяя свою идентичность, побуждается – иногда подсознательно, но чаще осознанно – желанием противопоставить себя государствам, доминирующим в данном регионе. Для ASEAN конкурентами служат Китай и Япония (а впоследствии, возможно, Индия). Для Европейского Союза и Mercosur'a – это Соединенные Штаты, порождающие новых соперников, по мере того как они одолевают прежних.

В прошлые столетия даже не столь значительные преобразования приводили к масштабным войнам; войны, разумеется, случаются и в нынешней международной системе, однако они никогда не вовлекают великие державы в конфликт друг с другом. Ядерный век изменил как значение, так и роль силы, во всяком случае в той мере, в какой это касается взаимоотношений между ведущими державами. До его начала войны чаще всего вспыхивали из-за территориальных споров или доступа к ресурсам; победы добивались во имя усиления могущества и влияния своего государства. В наше время территориальный фактор как элемент государственного могущества утратил свою прежнюю значимость; технологический прогресс может гораздо сильнее укрепить мощь той или иной страны, чем любые территориальные приобретения. Сингапур, у которого нет практически никаких ресурсов, за исключением интеллектуального потенциала населения и его лидеров, обладает куда большим доходом в расчете на душу населения, чем намного более крупные и щедро одаренные ресурсами страны. При этом он частично использует свое богатство для создания – по крайней мере в местном масштабе – впечатляющих вооруженных сил, призванных остудить пыл алчных соседей. В сходном положении находится и Израиль.

Обладание ядерным оружием снизило вероятность войн между ядерными державами – впрочем, это утверждение вряд ли останется верным, если продолжится расползание этого оружия среди стран с иными представлениями о ценности человеческой жизни или еще не знакомых с его разрушительной силой. До наступления ядерной эры государства вступали в войны, считая, что последствия поражения или даже компромиссного решения менее приемлемы, чем сам конфликт; именно такой ход рассуждений привел Европу к Первой мировой войне. Но если речь идет о ядерных державах, такой выбор разумен только в самых безнадежных случаях. Большинство лидеров основных обладающих ядерным оружием стран убеждено, что последствия ядерной войны будут более тяжелыми, чем последствия уступок, необходимых для достижения компромисса [между конфликтующими сторонами], и даже, возможно, чем последствия поражения. Парадокс ядерной эры заключается в том, что увеличению ядерного потенциала – и, следовательно, общей военной мощи – неизбежно сопутствует уменьшение желания ею воспользоваться.

Все другие формы могущества также претерпели революционные изменения. До конца Второй мировой войны государственная мощь была относительно однородной: ее составляющие – военная, экономическая или политическая – дополняли друг друга. Общество не могло быть сильным в военном отношении без того, чтобы не занимать лидирующего положения в остальных областях. Однако во второй половине XX века различные волокна этого каната явно начали расплетаться. Отдельные государства внезапно обрели мощную экономику без заметного увеличения армии (например, Саудовская Аравия) или развили огромную военную мощь вопреки явно стагнирующей экономике (свидетельство тому – бывший Советский Союз).

В XXI столетии, похоже, эти волокна сплетаются вновь. Судьба СССР показала, что односторонняя установка на военную мощь не может обеспечить стабильности, особенно в век экономической и технологической революций, когда посредством современных коммуникаций в каждый дом на планете входит отчетливое осознание огромного разрыва в уровне жизни [в различных странах]. Вдобавок на глазах всего лишь одного поколения наука совершила такой скачок, какого не делала за всю историю человечества. Компьютер, интернет и растущие возможности биотехнологии придали техническим и прикладным наукам такую свободу действий, о которой не могли и помыслить предыдущие поколения. Передовая система технического образования стала условием роста государственной мощи в длительной перспективе. Ныне она играет роль мускулатуры и жизненной энергии в теле общества; без нее увядают все остальные виды могущества.

Глобализация распространила власть экономики и технологий по всему миру. Возможность мгновенной передачи информации сделала решения, которые принимаются в одном регионе, заложниками решений, принимающихся в других частях мира. Глобализация привела к беспрецедентному, хотя и неравномерному процветанию, и необходимо еще выяснить, не ускоряет ли она кризисные явления с таким же успехом, с каким порождает всеобщее благоденствие, не создает ли она тем самым предпосылки глобальной катастрофы. Помимо этого, глобализация – при всей ее неизбежности – может привести и к нарастанию гнетущего ощущения бессилия, поскольку решения, влияющие на судьбы миллионов, выходят из-под контроля местных властей. Возникает опасность того, что современные политики могут не совладать с изощренным характером экономики и технологии…

Но самой глубинной причиной того, почему в 90-е годы Америка столкнулась с трудностями в выработке внятной стратегии поведения на мировой арене, где ее положение является столь значимым, стало то, что характер американской роли в современном мире оспаривался представителями трех различных поколений, исповедовавшими весьма отличные подходы к внешней политике. В этой борьбе сошлись ветераны холодной войны 50-х и 60-х годов, стремившиеся использовать свой опыт в новых обстоятельствах; активисты движения против войны во Вьетнаме, ищущие применения вынесенных ими уроков в формировании мирового порядка; и молодое поколение, полагающееся на собственный опыт и затрудняющееся принять взгляды как поколения холодной войны, так и вьетнамских протестантов.

Стратеги времен холодной войны стремились уладить противоречия между ядерными сверхдержавами с помощью политики сдерживания Советского Союза. Хотя они не забывали и о невоенных аспектах проблемы (по большому счету план Маршалла был столь же важен, как и НАТО), политики этого поколения настаивали на том, что в международных отношениях наличествует постоянная силовая составляющая, и ее значимость определяется способностью предотвратить советскую военную и политическую экспансию.

Эти стратеги ослабили, а на какое-то время и вовсе устранили из американского сознания исторически сложившееся противоречие между идеализмом и силой. В мире, где доминировали две сверхдержавы, идеологические требования и потребность соблюдать баланс сил почти сливались. Внешняя политика превратилась в своеобразную игру с нулевой суммой, в которой выигрыш одной стороны был проигрышем другой.

Помимо политики сдерживания, главные усилия американской дипломатии времен холодной войны были направлены на то, чтобы инкорпорировать побежденных противников, Германию и Японию, в формирующуюся мировую систему в качестве полноправных членов. Эта задача, абсолютно беспримерная в отношении государств, вынужденных безоговорочно капитулировать менее чем за пять лет до этого, была хорошо понятна поколению американских руководителей, сформировавшихся во времена Великой депрессии 30-х годов. Поколение, организовавшее сопротивление Советскому Союзу, усвоило «новый курс» Франклина Рузвельта, курс, который, ликвидировав существовавшую в Америке пропасть между ожиданиями [населения] и экономической реальностью, восстановил политическую стабильность. Это же поколение защищало демократию во Второй мировой войне.

Вьетнамская война разрушила единство идеологии и стратегии, характеризовавшее мышление тех, кого мы теперь называем «величайшим поколением». Несмотря на то что внутри страны все, кому была небезразлична внешняя политика, продолжали поддерживать принцип американской исключительности, применение этого принципа в конкретных случаях стало предметом глубокого и длительного обсуждения.

Шокированные разочаровывающим вьетнамским опытом, многие интеллектуалы, некогда поддерживавшие политику холодной войны, перестали мыслить стратегическими категориями, другие стали отвергать самую суть послевоенной внешней политики США. Администрация президента Билла Клинтона – первая, в составе которой было много тех, кто в свое время протестовал против действий США во Вьетнаме – воспринимала холодную войну как пример непонимания, неизлечимого в силу американской непреклонности. Она отвергала идею превосходства национальных интересов и с недоверием относилась к применению силы, допустимому лишь в каком-то «бескорыстном» случае, то есть тогда, когда не затрагивались непосредственные американские интересы. Не раз, причем на нескольких континентах, дело доходило до того, что президент Клинтон приносил извинения за действия своих предшественников, исходивших из ошибочных, на его взгляд, принципов холодной войны. Но холодная война не была политической ошибкой, хотя, разумеется, в ходе нее ряд ошибок действительно был допущен; дело касалось вопросов выживания государства. Как ни странно, целым рядом стран, которые традиционно рассматривали дипломатию в качестве средства примирения интересов, эти претензии [Клинтона] на беспристрастность были восприняты как частный случай непредсказуемости и даже ненадежности [Соединенных Штатов].

Разумеется, Соединенные Штаты не могут, да и не должны возвращаться к политике времен холодной войны или к дипломатии XVIII века. Современный мир гораздо сложнее и требует намного более дифференцированных подходов [к возникающим проблемам]. Нельзя ни потакать собственным слабостям, ни проявлять самодовольство протестных времен. Во всяком случае, оба эти стиля мышления относятся к завершившейся эпохе, аргументы которой кажутся поколению, родившемуся после 1960 года, слишком неясными и академичными.

Это поколение еще не вырастило лидеров, способных быть приверженными последовательной и ориентированной на далекую перспективу внешней политике. Более того, некоторые его представители задаются вопросом, нужна ли нам вообще какая-то внешняя политика. В глобализованном экономическим мире поколение, родившееся после холодной войны, относится к Уолл-стриту или Силиконовой долине так же, как их родители относились к государственной службе в Вашингтоне. Такое восприятие отражает приоритет, придаваемый экономике над политикой, приоритет, вызванный в том числе и растущим нежеланием заниматься делом, подразумевающим постоянное присутствие на публике, что слишком часто ведет к краху карьер и репутаций.

Поколение, родившееся после холодной войны, мало интересуется дебатами по поводу войны в Индокитае, поскольку в массе своей оно незнакомо с деталями тех событий и считает эти рассуждения непонятными. Равным образом оно не гнушается исповедовать ориентацию на собственные интересы, каковую ежедневно проявляет в экономической сфере (хотя время от времени и призывает к национальному бескорыстию, чтобы успокоить собственную совесть). Являясь продуктом системы образования, уделяющей очень мало внимания истории, это поколение нередко не видит перспектив развития международных отношений. Оно соблазнено идеей создания безопасной глобальной среды как компенсации за напряженную конкуренцию, пронизывающую их частную жизнь. На таком фоне легко прийти к мысли, что преследование собственных экономических интересов в конечном счете почти автоматически приведет ко всеобщему политическому примирению и демократии.

Такой подход стал возможен лишь по причине почти полного исчезновения страха перед мировой войной. В этом новом мире поколение американских лидеров, родившихся после холодной войны (включающее как тех, кто ранее участвовал в протестных движениях, так и тех, кто окончил школы бизнеса), находит для себя возможным придерживаться той точки зрения, что внешняя политика – это или политика экономическая, или политика, призванная учить остальной мир американским добродетелям. Неудивительно, что со времен холодной войны усилия американской дипломатии все более сводились к предложениям, способствующим принятию американского подхода [к тем или иным проблемам].

Но экономический глобализм не заменяет собой мирового порядка, хотя и может быть его существенным компонентом. Уже сам по себе успех глобализированной экономики станет источником неурядиц и напряженности как внутри государств, так и в отношениях между ними, что с неизбежностью окажет соответствующее давление на мировых политических лидеров. Между тем во многих частях света национальное государство, пока еще остающееся единицей политической ответственности, подвергается влиянию двух противоположных тенденций: или распадается на этнические компоненты, или растворяется в больших региональных объединениях.

До тех пор пока поколение новых национальных лидеров будет стеснено в выработке недвусмысленных представлений об обоснованных национальных интересах, его уделом будет прогрессирующий паралич, а не моральное возвышение…

Отношения Запада с Россией всегда были пронизаны двойственностью. Для европейских стран Россия остается относительно новым игроком на международной сцене. Отсталая, загадочная, неконтролируемая, огромная, она решительно заявила о себе Европе только в XVIII веке. В его первой четверти Россия все еще воевала со шведскими захватчиками в самом центре той территории, которую теперь занимает Украина. Менее чем через пятьдесят лет, во время Семилетней войны, русские армии стояли уже на подступах к Берлину. Еще одним поколением позже, после поражения Наполеона, русские войска заняли Париж.

Более автократичная, чем любое европейское государство, Россия практиковала мистическую и националистическую форму христианства в виде русского православия – государственнической церкви, легитимизировавшей российское стремление к экспансии и престижу. Хотя Россия и принимала участие в дипломатических переговорах, проводившихся на основе концепции баланса сил, она не распространяла эти принципы на отношения с соседними странами. Она провозгласила зону своих интересов на Балканах, где защищала как панславистское движение, так и свое право оберегать православных христиан от мусульманской Оттоманской империи, а также в Средней Азии, где преследовала колониальные и религиозно-миссионерские цели.

Россия всегда была страной уникальной, особенно если сравнивать ее с европейскими соседями. Раскинувшись на одиннадцати часовых поясах, Россия (даже в ее нынешнем постсоветском виде) обладает территорией, большей, чем любое другое современное государство. Санкт-Петербург ближе к Нью-Йорку, чем к Владивостоку, который, в свою очередь, ближе к Сиэттлу, чем к Москве. Страна подобных масштабов не должна бы страдать от клаустрофобии. Тем не менее проблема ползучего экспансионизма красной нитью проходит через всю российскую историю. На протяжении четырех веков Россия жертвовала благосостоянием своего населения в пользу [возможности наносить] безжалостные удары вовне, угрожая всем своим соседям. Столетия такой жертвенности породили в российском самосознании представление об особой миссии России, отчасти во имя собственной безопасности, отчасти во имя утверждения высочайших нравственных принципов, якобы ведомых России.

Исторические достижения и амбиции России соответствовали ее масштабам. Дважды размеры страны и выдержка народа помешали завоевателям покорить Европу: Наполеону в XIX веке и Гитлеру в ХХ. Но в результате каждого из этих гигантских напряжений сил нации Россия использовала мир для навязывания своих автократических принципов всюду, где побывали ее армии: это делалось во имя консерватизма через Священный Союз в XIX веке и во имя коммунизма – в веке ХХ.

В обоих этих случаях Россия переоценивала свои возможности и терпела крах: в Крымской войне в XIX веке и в годы распада Советского Союза. На протяжении всей ее истории, при всех ее взлетах и падениях Россия настойчиво, терпеливо и искусно вела дипломатические дела: с Пруссией и Австрией она выступала против призрака французского господства; с Францией – против имперской Германии; с Англией, Францией и гитлеровской Германией – с целью избежать изоляции; с Соединенными Штатами и Великобританией – чтобы не допустить катастрофы во время Второй мировой войны; и, наконец, в период холодной войны она стремилась отколоть Европу от Соединенных Штатов с помощью комбинации ядерного шантажа и поддержки движений, изображавших Америку как величайшую угрозу миру в ядерный век.

История России породила в Европе романтическую ностальгию по временам сотрудничества [с этой страной] вкупе с неясным страхом перед российской обширностью и непостижимостью. Многие в Германии объясняют собственные национальные катастрофы тем, что Германия пренебрегла заветом Бисмарка постоянно крепить дипломатические отношения с Россией; Франция помнит, что в двух мировых войнах ее спас союз с Россией. Историческая память Великобритании более трезва и менее сентиментальна, слишком многое в ее истории связано с сопротивлением угрозам России на Босфоре и на подступах к Индии.

Историческая память этих стран поддерживается общественным мнением, побуждающим свои правительства служить связующим звеном в отношениях между Россией и Соединенными Штатами. Вот почему некоторые европейские лидеры поговаривают о том, чтобы когда-нибудь в отдаленном будущем пригласить Россию вступить в Европейский Союз. Та же причина скрывается за попытками всех ведущих европейских держав установить особые отношения с Россией, чтобы предотвратить повторение известных истории случаев давления с ее стороны, а также в качестве страховки от подобных же действий соседей.

Американский опыт общения с Россией не носит столь непосредственного характера. В XIX веке Россию рассматривали как уменьшенную копию европейской автократии; после большевистской революции 1917 года для многих она стала воплощением основного зла. Соединенные Штаты не устанавливали дипломатических отношений с Советским Союзом до начала 1934 года. В 30-х годах некоторые небольшие группы, подстегнутые подъемом нацизма, увидели в коммунизме наилучшую преграду фашизму и провозвестника нового и более справедливого мирового порядка. Вторжение Германии в СССР породило чувство доброжелательности в отношении жертвы нападения, а также некоторую сентиментализацию советской действительности. Президент Франклин Рузвельт рассматривал Советский Союз как один из столпов зарождающегося мирового устройства. Очевидно, он был убежден, что ни века царской автократии и империализма, ни то, что жизнь целого поколения прошла под знаком сталинизма, не станут непреодолимым препятствием для послевоенного советско-американского сотрудничества.

Медовый месяц оказался очень коротким. Сталинская непримиримость, коммунистическая идеология, советская оккупация Европы вплоть до берегов Эльбы и раздел Германии привели к возникновению атмосферы подозрительности и враждебности. Международные отношения приобрели четко выраженный биполярный характер; две противостоящие сверхдержавы взирали друг на друга через границу, проведенную в центре Европы, и множили свои ядерные потенциалы по обе ее стороны.

В течение всех этих сорока лет конфронтации незначительное меньшинство в США – и несколько более крупные группы в Европе – подвергали сомнению установки, лежавшие в основе атлантической политики холодной войны. Сторонники возвращения к политике советско-американского товарищества времен Второй мировой войны, иногда используемые инициаторами коммунистической борьбы за мир, даже если они и не имели к данной инициативе прямого отношения, порицали Соединенные Штаты за их чрезмерное увлечение ядерной стратегией и политикой с позиции силы. На протяжении последних двадцати лет холодной войны с СССР велись переговоры, в основном касавшиеся контроля над вооружениями, но мотивированные осознанием того факта, что какими бы ни были расхождения обеих сторон по идеологическим и геополитическим вопросам, ядерное оружие означает риск катаклизма, угрожающего самому существованию цивилизации, и что долг двух ядерных сверхдержав состоит в ограничении или устранении этого риска.

Эти переговоры привели к образованию трех течений в американском общественном мнении: сторонники первого полагали, что советская политическая система преобразится (или уже преобразилась) в результате самого процесса переговоров; апологеты второго подхода рассматривали коммунизм как главную, если не единственную угрозу миру во всем мире и были уверены, что прочного мира можно достичь только при помощи крестового похода против коммунизма; третья же группа характеризовалась надеждой удерживать СССР в узде путем комбинирования дипломатических и стратегических усилий до тех пор, пока он не выдохнется, коммунистическое идеологическое рвение не изживет себя и Советский Союз из идеологической конструкции не превратится в государство, преследующее традиционные национальные интересы.

Споры между сторонниками этих трех подходов прекратились с окончанием самой холодной войны. Но поскольку первые две группы исходили из одной и той же предпосылки, а именно той, что российская проблема явилась почти исключительно следствием коммунистической идеологии и структуры, американские кремленологи после окончания холодной войны все больше зацикливались на внутренних изменениях, происходивших в Москве. По мере того как коммунизм переставал быть загадкой, отношения атлантических стран с Россией все в меньшей мере строились на геополитических соображениях и все более принимали в расчет ее внутриполитическую ситуацию, что, в свою очередь, предполагало повышенное внимание к личности российского лидера Бориса Ельцина.

Западные демократические страны стали действовать так, как если бы внутрироссийские реформы были главным, если не единственным ключом к устойчивым взаимоотношениям. Россию рассматривали не как серьезную силу, но как объект снисходительного внимания к ее внутренним проблемам.

Действуя так, как будто они сами были частью российского внутриполитического процесса, западные лидеры на протяжении всего срока правления Бориса Ельцина осыпали его похвалами, стремясь укрепить его приверженность реформам. Президент Клинтон, выступая по поводу отставки Ельцина, говорил о том, что Россия стала «плюралистической политической системой и гражданским обществом, конкурирующим на мировых рынках и подключенным к интернету». Уход Ельцина он объяснил его «твердой уверенностью в праве и возможности российского народа выбирать своего собственного лидера». Между тем едва ли не все прочие обозреватели считали отставку Ельцина результатом умелой манипуляции российской конституцией, позволившей ему посадить на свое место воспитанного в КГБ протеже, которого еще полгода назад никто не знал, и тем самым обезопасить существование самого себя и своей семьи в постпрезидентские годы.

Многие россияне, не усматривая большой разницы между внешней и внутренней политикой России, стали ассоциировать Соединенные Штаты с ельцинской эпохой, отмеченной черным рынком, беззастенчивой спекуляцией, массовой преступностью и государственным капитализмом, когда огромные промышленные предприятия попадали в руки их прежних коммунистических руководителей под прикрытием приватизационных лозунгов. Такое положение дел дало возможность националистам и коммунистам утверждать, что вся [сложившаяся при Ельцине] система носила мошеннический характер и была навязана Западом, чтобы ослабить Россию.

В порядке общего утверждения следует заметить, что когда внешняя политика в отношении России отождествляется с попытками определять российскую внутреннюю политику, возможности повлиять на действия российского государства на международной арене уменьшаются. Но исторически именно внешние действия России представляли собой величайший вызов международной стабильности. Западные демократии, приняв так близко к сердцу драматические события в России, дали российским лидерам возможность отвлечь своих сограждан от разочаровывающей повседневности, вызывая к жизни образы российского славного прошлого.

Каковы бы ни были достоинства подобных взглядов в рискованный период отхода России от коммунизма и сколь бы значительными ни выглядели достижения Ельцина в следовании курсом, позволившим избежать катастроф, сегодня мир имеет дело с русским политическим деятелем нового типа. В отличие от своего предшественника, который отточил зубы в яростной борьбе с коммунистической партией, Путин вышел из мира тайной полиции. Продвижение в этой таинственной иерархии предполагало сильную приверженность национализму и характер холодного аналитика. Это ведет к внешней политике, подобной многовековому курсу царизма, опиравшемуся на веру народа в [особую] русскую миссию и нацеленному на доминирование над теми соседями, которых нельзя покорить. Что же касается других государств, то обычно их внешняя политика включает в себя сочетание методов давления и убеждения, причем соотношение между этими методами определяется путем тщательной, терпеливой и осторожной балансировки сил.

31 декабря 1999 года, за день до своего производства в президенты, тогда еще премьер-министр Путин писал: «Никогда не случится, если это вообще возможно, чтобы Россия стала похожа на Соединенные Штаты или Великобританию. Для русских сильное государство – не аномалия, от которой следует избавляться. Напротив, они видят в его лице гаранта порядка, инициатора и главную движущую силу любых перемен». В своем инаугурационном обращении в мае 2000 года Путин четко отметил имперские традиции России: «Мы должны знать свою историю, знать ее такой, какая она есть, извлечь из нее уроки и всегда помнить о тех, кто создавал российское государство, защищал его достоинство и сделал его великой, могучей и сильной державой».

Как Россия, так и Соединенные Штаты исторически приписывали своим обществам особую глобальную миссию. Но в то время как американские идеалы рождались из представлений о свободе, российские происходили из ощущения совместного страдания и всеобщей покорности властям. Американские ценности открыты для всех, российские же сберегаются для русской нации, исключая даже малые народности империи. Американский идеализм заигрывает с изоляционизмом, русский – дает толчок экспансионизму и национализму.

Эта позиция нашла отражение в документе по вопросам российской политики национальной безопасности, принятом 3 октября 1999 года, когда Путин был еще премьер-министром, и подписанном им в качестве одного из первых официальных документов, после того как он стал исполняющим обязанности президента в январе 2000 года: «Создать единое со странами Содружества Независимых Государств экономическое пространство», то есть включить в него все прежние республики, входившие в Советский Союз (за исключением государств Балтии, которые не являются членами Содружества, но тем не менее постоянно испытывают давление со стороны России).

Документ не определяет, что имеется в виду под «единым пространством» или как такая амбициозная задача может быть ограничена только экономической сферой. Встретившись с почти единодушным сопротивлением таким планам, российская [внешняя] политика при Ельцине и в еще большей степени при Путине попыталась с помощью присутствия российских войск, поддержки гражданских войн или экономического давления сделать независимость этих стран как можно более болезненной, с тем чтобы возвращение в российское лоно показалось им меньшим злом.

Такая политика приносит успехи. В Молдове коммунистическая партия недавно выиграла выборы. Безжалостное давление оказывается на Грузию: экономическое, через манипулирование экспортом энергоресурсов, а также военное и политическое, выражающееся в поддержке антиправительственных группировок. Подобное давление испытывают также Азербайджан и Узбекистан. Беларусь уже фактически является сателлитом России. Украину раздирают внутренние противоречия, причиной многих из которых является Россия, которая в то же время может облегчить положение осажденного правительства (разумеется, также ответственного за некоторые трудности). Расширяя свое влияние на всей территории бывшей империи, Россия искусно использует процесс приватизации, скупая промышленные предприятия в бывших республиках Советского Союза и тем самым увеличивая свое экономическое влияние.

Одна из ключевых проблем в отношениях атлантических государств с Россией заключается в том, можно ли побудить ее к пересмотру своего традиционного представления о безопасности. С позиций своего исторического опыта Россия просто обязана проявлять особый интерес к безопасности на всей ее обширной территории, и, как было сказано выше, Западу надлежит быть очень осторожным, чтобы не приближать границы своего объединенного военного блока вплотную к России. Но равным образом у Запада есть обязательства побудить Россию отказаться от своих намерений доминировать над соседями. Если Россия успокоится в своих нынешних границах, ее отношения с внешним миром быстро улучшатся. Но если реформы создадут укрепившуюся Россию, вновь обращенную к политике гегемонизма, – а именно этого и боится большинство ее соседей – неизбежно вернется и напряженность времен холодной войны.

Соединенным Штатам и их союзникам необходимо установить два приоритета в их отношениях с Россией. В первую очередь нужно постараться, чтобы к мнению России с уважением прислушивались в возникающей системе международных отношений; необходимо сделать все для того, чтобы Россия почувствовала, что она участвует в принятии многосторонних решений, особенно касающихся ее безопасности. В то же время Соединенные Штаты и их союзники должны постоянно подчеркивать – вопреки любым своим пристрастиям, – что их обеспокоенность сохранением баланса сил отнюдь не исчезла с окончанием холодной войны. Соединенные Штаты не должны смиряться с поддержкой Россией ядерной программы Ирана, ее систематическими нападками на американскую политику в Персидском заливе, особенно в отношении Ирака, и ее стремлением поддерживать группировки, провозгласившие своей целью демонтаж того, что российские лидеры упорно называют американской гегемонией. Соединенные Штаты должны уважать законные интересы России в области безопасности. Но это предполагает, что российское понимание законности должно быть совместимо с независимостью соседних государств, а сама Россия должна серьезно относиться к американской обеспокоенности распространением ядерных и ракетных технологий.

На развитие российской внутренней политики нельзя смотреть как на индикатор содержания внешней, всегда волновавшей ее соседей. Связь между рыночной экономикой и демократическим государством – а также между демократическим государством и мирной внешней политикой – далеко не так очевидна, как это может показаться с позиций здравого смысла. Западной Европе понадобились столетия, чтобы процесс демократизации принес свои плоды, что не исключало целого ряда катастрофических войн. В России, у которой нет необходимых капиталистических или демократических традиций и которая не переживала ни периода Реформации, ни эпохи Просвещения, ни века Великих [географических] открытий, соответствующая эволюция, скорее всего, будет проходить непросто. На раннем этапе этот процесс может даже побудить российских лидеров искать народной поддержки, апеллируя к националистическим чувствам.

Но при всех этих оговорках Соединенные Штаты и атлантические государства весьма заинтересованы в России, экономически развивающейся и демократизирующейся, в России, которая впервые в своей истории сосредоточивается на проблемах внутреннего развития и не ищет безопасности, пускаясь во внешние авантюры. Им следует быть терпеливыми, но они не должны ставить на карту безопасность соседей России или свою собственную. Сама же Россия должна получить все стимулы, для того чтобы пересмотреть свои исторические приоритеты. Ее гигантский арсенал ядерного оружия, даже если в технологическом отношении он не слишком пригоден для наступательных действий – а может быть, даже благодаря этому обстоятельству, – обеспечивает ей щит безопасности от посягательств на ее территорию в духе Наполеона или Гитлера. И даже неядерные вооружения стали сегодня столь совершенны, что войны прежнего типа между ведущими державами становятся все менее и менее вероятными.

Для доброжелательно настроенных иностранных государств наиболее острая проблема, связанная с Россией, состоит в том, сможет ли потенциально могучая держава, имеющая бурную историю, создать систему устойчивых отношений с остальным миром? Сократившись в своей европейской части до границ времен Петра Великого, Россия стоит перед задачей привыкнуть к утрате империи, причем как раз в тот период, когда она занята созданием институтов, исторически ей совершенно незнакомых.

Атлантические союзники должны донести до России, что считают осуществляемые ею преобразования историческими, и помогать ей, как только возможно. Но сколь бы сочувственными ни были эти государства в своих устремлениях, они окажут себе плохую услугу, если сделают вид, что Россия уже завершила процесс реформирования, который на самом деле находится в зачаточном состоянии, или если они примутся поздравлять российских лидеров с приобретением качеств, которые им еще только предстоит продемонстрировать. Войдет ли Россия во всемирную торговую систему в качестве надежного партнера, будет в большой степени зависеть от ее способности ввести у себя прозрачную законодательную систему, предсказуемую правительственную структуру и подлинную, а не олигархическую рыночную экономику. По мере того как эти цели будут достигаться, естественные ресурсы России и большой запас квалифицированной рабочей силы, безусловно, привлекут значительный приток иностранных инвестиций.

Некоторые воображают, что Европа может помочь России интегрироваться в международное сообщество, действуя в качестве посредника между Россией и Соединенными Штатами. Премьер-министр Тони Блэр претендует на особую роль Великобритании, имея в виду спорный вопрос противоракетной обороны. Другие намекают на возможность вступления России в НАТО в качестве конечной цели. Кое-кто спекулирует вокруг возможного членства России в Европейском Союзе в качестве противовеса Соединенным Штатам или Германии.

Но ни один из этих курсов не является подходящим для ближайших двух десятилетий. Членство России в НАТО превратит Атлантический альянс в инструмент безопасности типа мини-ООН или, напротив, в антиазиатский – особенно антикитайский – альянс западных индустриальных демократических государств. Российское членство в Европейском Союзе, с другой стороны, разделило бы два берега Атлантики. Такой шаг неизбежно подтолкнул бы Европу в ее поисках самоидентификации к дальнейшему отчуждению от Соединенных Штатов и заставил бы Вашингтон проводить соответствующую политику в остальном мире. Институциональные отношения между Россией и Европой, более близкие, чем отношения Европы с Соединенными Штатами, или даже сравнимые с ними, произвели бы переворот в трансатлантических взаимоотношениях – вот почему Путин так прилежно обхаживает кое-кого из американских союзников [в Европе].

Любой серьезный историк признает важную роль России в построении нового мирового порядка, отнюдь не поощряя ее возврата к прежней исторической модели. Похожая дилемма стояла перед Европой в конце наполеоновских войн. Несмотря на опасения относительно возрождения французского милитаризма, Европа все же сумела встроить Францию в свою систему международных отношений. Союз четырех – России, Великобритании, Австрии и Пруссии – защитил Европу от усиливавшейся в военном отношении Франции. В то же время Франция была уравнена в правах с членами этого Союза предоставлением ей места в так называемом «Согласии Европы» (Concert of Europe), занимавшемся политическими проблемами, которые влияли на европейскую стабильность.

Похожее решение необходимо принять и для создания современного мирового порядка. НАТО должна сохраняться как препятствие возрождению российского империализма. Одновременно индустриально развитым демократическим странам следует создать надежную систему сотрудничества с Россией. Политические консультации в рамках Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ) должны получить дальнейшее развитие, быть подняты до уровня глав государств и периодически созываться для обсуждения международной ситуации. Россия уже принимает участие во встречах глав государств «Большой восьмерки».

Именно таким образом в Европе можно будет выстроить новый порядок, причем с Запада на Восток, а не с Востока на Запад, как этого кое-кому хотелось бы.

…Соединенные Штаты минимизируют Китай и Россию, и последним гвоздем в их гроб будет Иран, который, конечно же, главная цель Израиля. Мы позволили Китаю увеличить свою военную мощь, дали России время, чтобы оправиться от советизации, дали им ложное чувство превосходства, но все это вместе быстрее приведет их к гибели. Мы, как отличный стрелок, не нуждаемся в выборе оружия, подобно новичкам, и, когда они попытаются, мы сделаем «банг-банг». Грядущая война будет настолько серьезной, что только одна сверхдержава может выиграть, и это будем мы. Вот почему ЕС так торопились, чтобы сформировать свою сверхдержаву, потому что они знают, что грядет, и, чтобы выжить, Европе придется быть единым целым сплоченного государства. Эта безотлагательность говорит мне, что они хорошо знают, чего ждать от нас. О, как я мечтал об этом восхитительном моменте!

Контролируя нефть, вы контролируете нации; контролируя пищу, вы контролируете народы.

Если вы обычный человек, то вы можете подготовиться к войне, переехав в сельскую местность, но вы должны взять оружие с собой, так как повсюду будут бродить орды голодных. Хотя элита будет иметь собственные убежища и приюты для специалистов, они должны быть столь же осторожными во время войны, как рядовые граждане, так как их убежища тоже будут под угрозой

Мы говорили нашим военным, что нам придется взять на себя семь ближневосточных стран из-за ресурсов, и они практически завершили свою работу. Вы знаете, какого я мнения о наших военных, но я должен сказать, что они выполняли приказы излишне рьяно этот раз. Это всего лишь последняя ступенька, так как Иран действительно нарушает баланс. Как долго Китай и Россия будут стоять и смотреть, как Америка убирает их? Великий русский медведь и Китайский дракон будут вынуждены пробудиться от спячки, и в это время Израиль должен будет бороться изо всех сил, чтобы убить как можно больше арабов – столько, сколько он сможет. Надеюсь, если все пойдет хорошо, половина Ближнего Востока станет израильской. Наша молодежь обучалась за последнее десятилетие или около того в компьютерных играх, это интересно видеть по новым играм Call of Duty и Warfare 3, которые отражают именно то, что грядет в ближайшем будущем с его интеллектуальным программированием. Молодые люди в США и на Западе готовы, потому что они были запрограммированы, быть хорошими солдатами, пушечным мясом, и, когда им прикажут выйти на улицы и бороться с сумасшедшими китайцами и русскими, они будут подчиняться приказам. Из пепла мы будем строить новое общество, и в нем останется только одна сверхдержава, и это будет глобальное правительство, которое выигрывает. Не забывайте, что Соединенные Штаты имеют лучшее оружие, которого не имеет никакой другой народ, и мы покажем это оружие миру, когда придет нужное время.

2012 г.

Все публичные дискуссии об Украине сегодня – это сплошная конфронтация. Но знаем ли мы, куда идем? За свою жизнь я видел четыре войны, которые начинались с огромным энтузиазмом и народной поддержкой и которые мы потом не знали, как закончить, выйдя из трех таких войн в одностороннем порядке. Испытание для политика не в том, как она начинается, а как она заканчивается.

Слишком часто украинский вопрос изображается как решающее сражение: пойдет Украина на запад или на восток. Но если Украина хочет выжить и процветать, она не должна превращаться в форпост одной стороны против другой. Она должна стать мостом между ними.

Россия должна признать, что попытки превратить Украину в государство-сателлит и за счет этого снова передвинуть российские границы обрекают ее на повторение самосбывающегося цикла взаимных мер давления в отношениях с Европой и США.

Запад должен понять, что для России Украина никогда не станет обычным иностранным государством. Российская история началась с Киевской Руси. Оттуда пришло русское православие. Украина входила в состав России на протяжении столетий, но и до этого их история была тесно переплетена. Самые важные сражения за свободу России, начиная с Полтавской битвы 1709 года, происходили на украинской земле. Черноморский флот, посредством которого Россия проецирует силу в Средиземноморье, базируется на основе соглашения о долгосрочной аренде в крымском городе Севастополе. Даже такие прославленные диссиденты, как Александр Солженицын и Иосиф Бродский, настаивали на том, что Украина – это неотъемлемая часть российской истории, да и самой России тоже.

Европейский Союз должен признать, что медлительность его бюрократии и подчинение стратегического элемента внутренней политике на переговорах об отношениях Украины с Европой привели к тому, что переговорный процесс превратился в кризис. Внешняя политика – это искусство расставления приоритетов.

Решающий элемент – это сами украинцы. Они живут в стране со сложной историей и многоязычным составом. Западная часть Украины была присоединена к Советскому Союзу в 1939 году, когда Сталин и Гитлер делили трофеи. Крым, на 60 процентов состоящий из русских, вошел в состав Украины только в 1954 году, когда украинец по происхождению Никита Хрущев наградил эту республику в честь 300-летней годовщины договора России с казаками. Запад страны – это в основном католики; восток в подавляющем большинстве исповедует русское православие. Запад говорит на украинском; восток говорит в основном по-русски. Любая попытка одной части Украины доминировать над другой, что превратилось в закономерность, со временем приведет к гражданской войне или к расколу страны. Если рассматривать Украину как составляющую конфронтации между Востоком и Западом, то любые перспективы создания международной системы сотрудничества в составе России и Запада – и в особенности России и Европы – будут разрушены на десятилетия.

Украина независима всего 23 года. До этого она с XIV века находилась под чьей-то, но всегда зарубежной властью. Неудивительно, что ее лидеры не научились искусству компромиссов и еще в меньшей степени освоили навыки видения исторической перспективы. Политика Украины после обретения независимости отчетливо показывает, что корень проблемы заключается в попытках украинских политиков навязать свою волю непокорной и упорствующей части страны. Сначала это делает одна фракция, а затем – другая. В этом суть конфликта между Виктором Януковичем и его главной политической соперницей Юлией Тимошенко. Они представляют два крыла Украины и не желают делиться властью. Мудрая политика США в отношении Украины должна включать поиск возможностей для сотрудничества двух частей страны. Мы должны стремиться к примирению фракций, а не к доминированию одной из них.

Но Россия и Запад, а главное – все многочисленные украинские фракции – не следуют этому принципу. Каждая из сторон лишь усугубляет ситуацию. Россия не сможет навязать военное решение без самоизоляции, и произойдет это тогда, когда ее протяженные границы находятся в ненадежном состоянии. Для Запада демонизация Владимира Путина – это не политика; это оправдание отсутствия таковой.

Путин должен прийти к пониманию того, что, несмотря на все его недовольства и жалобы, политика военного давления приведет лишь к началу новой холодной войны. Соединенным Штатам, со своей стороны, не следует обращаться с Россией как со сбившейся с правильного пути страной, которую нужно терпеливо учить правилам поведения, установленным Вашингтоном. Путин – серьезный стратег на поле российской истории. Понимание американских ценностей и психологии не является его сильной чертой. А понимание российской истории и психологии никогда не было сильной чертой американских политических лидеров.

Руководители со всех сторон должны вернуться к анализу результатов и последствий, вместо того чтобы состязаться в позировании. Вот мои представления об исходе, соответствующем ценностям и интересам безопасности всех сторон:

1. Украина должна иметь право свободно выбирать свои экономические и политические связи, в том числе с Европой.

2. Украина не должна вступать в НАТО. Этой позиции я придерживался еще семь лет назад, когда впервые возник этот вопрос.

3. Украина должна иметь все возможности для создания правительства, соответствующего выраженной воле ее народа. Мудрые украинские лидеры в таком случае отдадут предпочтение политике примирения разных частей страны. В международном плане они должны проводить политику, сопоставимую с политикой Финляндии. Эта страна не оставляет никаких сомнений в своей полной независимости и сотрудничает с Западом в большинстве областей, но в то же время тщательно избегает политической враждебности по отношению к России.

4. По правилам существующего мирового порядка недопустимо, чтобы Россия аннексировала Крым. Но отношения Крыма с Украиной можно сделать более спокойными. В этих целях Россия должна признать суверенитет Украины над Крымом. Украина должна расширить крымскую автономию на выборах в присутствии зарубежных наблюдателей. Этот процесс должен включать устранение любых недомолвок и неопределенности относительно статуса Черноморского флота в Севастополе.

Это принципы, а не предписания. Знакомые с этим регионом люди знают, что некоторые из них придутся не по нраву той или иной стороне. Но сейчас важнее не абсолютная удовлетворенность, а сбалансированная неудовлетворенность. Если не будет найдено какое-то решение на основе этих или аналогичных элементов, то сползание к конфронтации ускорится.

Время для принятия такого решения наступит довольно скоро.

Мы очень близки к поражению в новой холодной войне уже сейчас – когда наши политики еще не осознали, что она началась. Своим дерзким и жестоким нападением на Грузию, предпринятым в тот момент, когда большинство западных лидеров находились в отпусках или на открытии Олимпиады, Россия застала нас врасплох.

Но даже наша запоздалая реакция не содержала в себе ничего такого, что могло заставить их задуматься. Кремль ледяным тоном, абсолютно четко дает понять: исключение из западных «клубов» Россию нисколько не пугает. Накопив 600 миллиардов долларов «на банковском счету» и твердо контролируя внутриполитические процессы, Россия готова прийти в движение – и двигаться она будет в западном направлении. Одним словом, развитие политической ситуации в постсоветскую эпоху завершилось по принципу «собака лает, караван идет»: причем в роли собаки выступаем мы, а в роли каравана – Кремль. Партнеры.

За последние недели Британия и ее союзники потерпели серию сокрушительных поражений. И речь идет не только о расчленении и унижении Грузии – единственной страны в важнейшем Кавказском регионе, которая верит в наши ценности. Вся карта Европы приобретает другую расцветку – на ней проступают мрачные тона.

Путинизм – национализм пополам с ностальгией по советским временам – сегодня крайне популярен в России. Надежды на то, что живительная сила свободы и справедливости, под чьим напором некогда рухнул «железный занавес», прочно утвердится на просторах бывшей советской империи, развеялись в прах.

Хуже того: в любой момент, под любым предлогом так называемые российские миротворцы (циники называют их «мироборцами») могут захватить или уничтожить нефте– и газопроводы, проходящие через Грузию. А ведь они – наше единственное спасение от кремлевского контроля над поставками энергоносителей с Востока.

Если бы Кремль столкнулся с действительно жесткой реакцией Запада, он, возможно, пошел бы на попятный еще в Грузии. Теперь же он готовится идти вперед. В перекрестье его прицела – Украина, крупнейшая и самая важная в стратегическом плане из бывших советских республик.

Украина – свободная страна с энергичными СМИ, где никто не опасается ночного стука в дверь, принудительного водворения в «психушку» и конфискации собственности по произволу властей (именно такие вещи стали «визитной карточкой» режима бывших гэбэшников в России). Но это не означает, что Украина способна себя защитить. Она расколота по этническому признаку – сильно обрусевшие жители Восточной Украины восхищаются усилившейся Россией, а прозападная ориентация сварливого и некомпетентного руководства страны кажется им непонятной и чуждой.

Самая взрывоопасная ситуация сложилась в Крыму – полуострове на Черном море с благодатным климатом, ставшем в свое время ареной последней полномасштабной войны между Британией и Россией. Коренное татарское население Крыма Сталин депортировал в 1944 г. Его место заняли переселенцы, с радостью получающие российские паспорта и презирающие своих номинальных украинских правителей в Киеве. Как и в случае с Южной Осетией, Россия в любой момент может заявить, что вынуждена вмешаться для защиты их интересов.

В Крыму располагается одна из крупнейших российских военно-морских баз – Севастополь. Украинские власти хотят, чтобы Москва вывела оттуда свой флот в соответствии с договоренностью, по истечении срока аренды. Россия, однако, не проявляет ни малейшего желания расставаться с морской цитаделью, занимающей в сердцах русских такое же место, как в наших – Плимут или Портсмут.

Именно этими националистическими настроениями с такой легкостью манипулирует Кремль. Россияне считают, что в девяностые Запад относился к ним неподобающим образом. О миллиардах долларов, что мы пустили по ветру в бесплодных попытках поддержать разваливавшуюся российскую экономику, они давно позабыли – как и о наших попытках подружиться с Москвой.

Россияне возмущенно сетуют на расширение НАТО на восток. Но слава богу, что это все-таки случилось. Судьба Грузии – наглядное предостережение о том, какая судьба ждет страны, не сумевшие присоединиться к альянсу.

Своей кульминации разворачивающаяся у нас на глазах геополитическая драма достигнет в Прибалтике. В отличие от Грузии и Украины, прибалтийские государства добились несомненного успеха по всем направлениям. Их возрождение после опустошительной пятидесятилетней иностранной оккупации не может не вдохновлять.

Двадцать лет назад, в период распада СССР, мы стали свидетелями того, как эти три маленькие, но гордые страны совершили прорыв к свободе. Сегодня же я ужасом думаю, что их независимость может оказаться недолговечной.

Я боюсь за Эстонию и Латвию, где десятки тысяч людей имеют российские паспорта: это – наследие циничной миграционной политики бывшего СССР. Россия уже много лет жалуется на «расистские» – как она ложно утверждает» – законы о языке и гражданстве в этих двух государствах.

На самом деле там действуют очень мягкие – особенно если учесть, что совсем недавно эти страны пережили десятилетия насильственной русификации – ограничения. В общественной жизни должен употребляться государственный язык: желающие получить гражданство должны его выучить, а также сдать несложный экзамен по истории страны. Однако российская пропагандистская машина отлично умеет раздувать скандалы на пустом месте.

В Литве русскоязычное меньшинство невелико, но ее уязвимое положение обусловлено другой причиной: избиратели утомлены и разочарованы властью, считая ее некомпетентной и коррумпированной. Существует серьезнейшая опасность, что на предстоящих в октябре выборах они поддержат пророссийски настроенных политиков-популистов.

Впрочем, наши собственные политики – ничуть не лучше. Зашоренные, запуганные, подкупленные или идеологически обработанные, эти люди явно не соответствуют масштабу проблемы, с которой сегодня столкнулись.

Некомпетентная и невежественная администрация Джорджа Буша пустила под откос соглашения с Россией в сфере ядерных вооружений, не обеспечив никакой альтернативы. Она не смогла сдержать импульсивное, авантюристское руководство Грузии. Но винить во всем Америку – нелепо. Безопасность Европы – дело самих европейцев.

Не будем забывать о виновных в наших собственных рядах: о Тони Блэре, проводившем вместе с Путиным приятные вечера в опере – в Санкт-Петербурге, на достаточном расстоянии, чтобы до него не доносились стоны из пыточных застенков в Чечне. Не забудем и о нашей «пятой колонне» в строгих костюмах в полоску: бизнесменах, настолько ослепленных жаждой прибыли, что они не замечают опасностей, что несет в себе авторитарный российский «блатной капитализм». Заслуживают упрека и лидеры других европейских европейских стран, – Германии, Италии, Франции и т. д. – шарахающиеся от наглости к малодушию, раскалывающие Континент и поставившие под угрозу нашу безопасность.

Но мы еще можем бороться. Нам следует изучить способы, с помощью которых приспешники Кремля используют наши банки для отмывания миллиардов долларов, украденных у многострадального народа России. Мы можем ужесточить визовый режим с тем, чтобы украинцы встречали у нас более теплый, а россияне – более холодный прием.

Мы не должны забывать, что, стоит нам объединить усилия, мы окажемся гораздо богаче и сильнее, чем Россия, управляемая негодными правителями. По численности населения Европа втрое, а по объему ВВП вдесятеро превосходит нашего нового противника.

Мы можем защитить то, что осталось от Грузии, направив средства на восстановление всего того, что разграбили и разрушили российские войска и их приспешники-разбойники. Наконец – и это самое важное – мы можем направить в прибалтийские государства натовские боевые корабли и солдат, чтобы подчеркнуть нашу поддержку этих маленьких, но верных союзных стран, вдруг оказавшихся беззащитными на линии фронта.

Потому что при всем свинском бахвальстве бывших гэбэшников, поднимающих тосты за свою «победу», – разрушение страны в тридцать раз меньшей, чем их собственная – реальной конфронтации они боятся. Как любого хулигана, Россию можно осадить. И чем раньше мы это сделаем, тем лучше.

(Daily Mail, 29 августа 2008 г.)

Восточная и западная половины Европы имели большие ожидания друг относительно друга. Восток смотрел на Запад как на источник политических и экономических стандартов. Тогда как Запад смотрел на Восток в поиске признания и покорности. Эти настроения были основой для расширения НАТО и ЕС: создание единого рынка и системы коллективной безопасности от Атлантики к Галисии и от Балтийского к Черному морю. Это большие достижения, однако они были построены на ошибочной основе. И Восток, и Запад избавились от своих иллюзий. Теперь возникает большой вопрос относительно того, удержатся ли сооружения, построенные в лучшие времена, в дальнейшем.

Частично ожидания происходили от ошибочного восприятия. Западная картина Востока была наполнена сентиментальностью. После десятилетий, когда «восточное» было синонимом «советского» (то есть означало что-то угрожающее), мнения резко изменились. «Восточноевропейцев» – что является достаточно неоднозначным термином – рассматривали как героических, забитых и благодарных, потрепанных внешне, но благородных внутри. Захватывающие истории о том, как электрик стал президентом одной страны, а его коллега драматург и философ стал президентом другой, перевесили суровую реальность. Эта радужная картина отражалась темной и однозначно ошибочной картиной: своего рода востоковедческим взглядом на Восток как на дикий, склонный к иррациональной этнической ненависти край с причудливой исторической враждой.

Эти стереотипы укрепились за последние 25 лет. Романтическая эпоха окончилась, равно как и массовые убийства времен югославской войны. Дым, который висит сейчас над Европой, скорее будет исходить от подожженных автомобилей в предместьях больших французских (или британских) городов, чем откуда-то из Восточной Европы. Некоторые из восточноевропейских стран стали звездами – Эстония с мощным киберпотенциалом, Польша как дипломатический тяжеловес. Другие все еще отстают из-за коррупции, слабой судебной системы, низкого уровня предоставляемых коммунальных услуг и плохой инфраструктуры. Однако идея единого пространства Восточной Европы уже исчезла. Наиболее успешные «восточные европейцы» уже сейчас впереди самых слабых западных стран в общественной сфере по качеству жизни населения и даже в некоторых случаях (Словения в противовес Греции) опережают по уровню ВВП на душу населения.

Восприятие Востоком Запада тоже претерпело изменений. Вашингтонский консенсус (либерализация, приватизация и стабилизация) до сих пор имеет своих рьяных сторонников среди бывших коммунистических экономик, однако они отмечают, что его авторы в Америке и в Западной Европе уже давно не практикуют то, что проповедуют. Западные экономисты в начале 1990-х высмеивали Виктора Геращенко, управляющего Центральным банком России, по той причине, что он верил в возможность стимулировать экономику за счет включения печатного станка. Но по меркам Банка Англии, ФРС и ЕЦБ господин Геращенко был образцом ортодоксальности. Получение ссуд и печатание денег, спасение банков и других обанкротившихся отраслей в данное время рассматривают как прагматичный ответ на нестандартные ситуации. Но ситуация в постсоветском мире начала 1990-х также была нестандартной, однако тогда никто не разрешил правительствам нарушать правила.

Теперь сторонники нравственности находятся с восточной стороны от старого железного занавеса. Во время визита в Лондон Юргена Лиги, зубастого министра финансов Эстонии, можно было увидеть, как он ругал британских чиновников за их слабую систему государственных финансов и невыгодную налоговую систему, которая уже к этому времени обросла мхом. Мы слышим то же в словах его польского коллеги Яцека Ростовски. Оба управляют быстро растущими экономиками и берут умеренные ссуды: в Западной Европе ситуация диаметрально противоположна. В трех странах Восточной Европы – Эстонии, Словакии и Словении – население, находясь в затруднительном положении, вынуждено давать существенные суммы (либо из-за налогов в евро, либо из-за обесцененных сбережений) для спасения многих богатых стран, таких как Кипр, Греция, Ирландия, Португалия и Испания. (На восточной стороне Венгрия и Румыния остаются проблемными странами, а Словения может стать такой же. Однако Латвия может быть образцом успешного восстановления после капитуляции.)

Также не приходится слишком рассчитывать на стандарты, которые Запад устанавливает, когда дело доходит до политики. Политическая коррупция в Италии под руководством Сильвио Берлускони происходила в путинских пропорциях. Волна грязных денег в политике накрыла всю Европу. Массовое членство в политических партиях стремительно падает во всем мире. Модель конкурентной электоральной политики, которую Запад пропагандировал во времена холодной войны, выглядит затертой, и нет ничего, что могло бы прийти ей на замену. Западные страны в основном тратят жалкие суммы на оборону. Равно как и большинство новых стран – членов ЕС (Польша и Эстония являются почетными исключениями).

ЕС и НАТО уже перестали быть чисто «западными» институтами. Они принадлежат к восточноевропейским государствам так же, как и к любым другим. Смещение баланса моральных сил дает новым членам больше шансов, чем когда-либо прежде, чтобы отстаивать свою позицию и формировать общее будущее. Они просто должны хотеть этого

Реальная линия разделения остается за критерием верховенства права. Правовая и уголовно-судебная системы все еще намного лучше работают в «старой» Европе, чем в большинстве новых странах-членах. Судьи Словакии, бандиты в Болгарии и политики в Чехии являются знаковыми примерами этой проблемы.

В целом, изменения все же присутствуют в балансе моральной силы. Жители Востока в настоящий момент принимают решение скорее по сути, чем из-за давления со стороны Запада. Сменил ли премьер-министр Словакии Роберт Фицо свой стиль правления на более открытый и менее жесткий по причине неодобрения Запада? Наверное, нет. Скорее всего, он думает, что такой стиль срабатывает лучше (он, возможно, также посматривает через границу в соседнюю Венгрию).

Та же ситуация дальше на север. Эпоха Качиньского в польской политике, обозначенная ядовитым недоверием к Германии, окончилась не из-за суровой критики ЕС, а из-за того, что польские избиратели устали от всех волнений. Они в конце концов отдали предпочтение слегка неряшливому и самодовольному, однако предсказуемому и компетентному правлению «Гражданской платформы». Латвийские избиратели могли выбрать политиков, которые предлагали дефолт и девальвацию, а не МВФ и политику строгой экономии. Однако они этого не сделали.

Хорошей новостью является то, что некоторые из наиболее командно настроенных стран Европы являются новыми членами ЕС. Они ценят то, как Европейская комиссия повела себя с бизнес-моделью Газпрома. Им нравятся структурные фонды. Им нравятся гарантии общей политики безопасности и обороны (даже в ее нынешнем зародышевом состоянии). Они доверяют европейским институтам, а когда им нужно, прибегают к справедливому удару хлыстом. Они видят: если жестко планируешь и играешь, то можешь получить хорошие результаты (Польша годами боролась за свою часть в бюджете ЕС и получила за это хорошее вознаграждение).

Плохие новости идут от Запада (то есть от старых государств-членов и тех новых, которые никогда не испытали страданий от коммунистического правления). Это Кипр, который сейчас ставит еврозону в состояние наибольшего напряжения. Это Италия, которая является наибольшим источником политической неопределенности. Это Франция, которая в настоящее время стремится нарушить правила внутреннего рынка путем субсидирования своих обанкротившихся отраслей промышленности. Это Испания и Португалия, где банковская система находится в огромной опасности. Похоже на то, что ни в одной из этих стран избиратели не готовы к ударам и трудностям, которые неминуемо придут со временем.

Одна большая опасность заключается в том, что Запад заражает Восток. Представьте, что польское правительство начнет вести себя как французское. Или, допустим, что у Латвии закончится терпение – и она станет вторым Кипром? Допустим, коррупция в Чешской Республике достигнет греческих масштабов, или Венгрия начнет подражать модели правления Берлускони?

Жители Востока должны стремиться к большему, нежели просто избегать таких неурядиц или оставаться спокойной, самодовольной ролевой моделью. Они должны стремиться к лидерству. Они могут извлечь огромную выгоду от расширения единого рынка, особенно в сфере предоставления услуг и в цифровой экономике. Великобритания может стать мощным союзником, если она очнется от своего евроскептического замысла. Дерегулирование повестки дня, как и раньше, остается вне поля зрения. Союзники НАТО говорят о том, сколько внимания нужно уделять территориальной обороне (в то время как в нынешнем году Франция посылает больше 1000 военных на учения «Стойкий джаз», которые будут проходить в Польше, Балтийские страны и Германия направляют всего несколько десятков военных). Это те вопросы, которые должны иметь наибольшее значение для всех новых стран-членов. Но с некоторыми почетными исключениями их дипломаты в Брюсселе остаются подозрительно молчаливыми.

ЕС и НАТО уже перестали быть чисто «западными» институтами. Они принадлежат к восточноевропейским государствам так же, как и к любым другим. Смещение баланса моральных сил дает новым членам больше шансов, чем когда-либо прежде, чтобы отстаивать свою позицию и формировать общее будущее. Они просто должны хотеть этого.

(«День», 5 марта 2013 г.)

После развала СССР было нормой думать, что российская внешняя политика будет если не такой же, как у других стран, то, по крайней мере, станет отличаться от советского стиля. Казалось, что Россия хочет иметь дружественные отношения с Западом и своими бывшими колониями.

Однако это оказалось иллюзией.

Стратегическая культура Советов – милитаризация, паранойя и мессанские замашки просто впали на время в спячку, но никогда не были ни изжиты, ни заменены на что-то другое.

Эта советскость в несколько модифицированном виде проявилась снова в середине 90-тых, когда на высокий пост поднялся Евгений Примаков. При нем эра сотрудничества с Западом кончилась, и началось опасливое, ворчливое отношение. Фраза того времени – «многополярный мир», основанная на страхе перед «однополярным миром», которым заправляет Америка. В этой погоне за «многополярностью», Россия пытается заключать сделки с определенными странами, чтобы «разбавить» американское влияние.

В стиле России также есть ревизионизм – Россия не согласна с нынешним положением международных дел, считает, что такое положение было достигнуто обманом и подлостью, международные нормы не признает законными и пытается их изменить.

Стратегическая культура Кремля гораздо менее милитаризована, нежели в советское время. Боевые самолеты и корабли используются только для блефа и провокаций. Но на большое расстояние подобная власть не действует. Россия может лишь напасть на маленькую соседнюю страну, в случае, если ни одна большая страна не будет ее защищать. Исключением может стать повторное нападение на Грузию.

Стратегическая культура России имеет советские корни, хотя они и проявляются в модернизированных видах, и базируется на трех элементах. Эти элементы не являются временной аберрацией из-за власти конкретно Путина, хотя его правление их углубило. Эти корни были до него, и останутся и после него.

Первый и главный элемент – подозрение на грани паранойи о возможностях и намерениях Запада. Это имеет глубокие корни. Нервозность по поводу места России в мире было еще за века до большевиков. Джеймс Шерр из Четем-Хауса (аналитический институт) описывает это так:

– склонность бороться с геополитической неопределенностью (многонациональный состав и отсутствие природных пограничных барьеров) путем образования государств-клиентов и расширения оборонного периметра;

– культивация цивилизационной и культурной обособленности (с 1815 года, как минимум); отстающая политическая и экономическая структура, которая на деле хрупка, но которую российские власти считают необходимой для стабильности режима.

Сейчас российские власти уже не делают тех ошибок, которые делали СССР таким разрушаемым. Россия не прижимает свободу поп-культуры, разрешает выезд за границу, в стране был потребительский бум. Видя разобщенность и экономический кризис в Европе и Америке, Россия смотрит на них с меньшим страхом и большим презрением, нежели когда-то СССР смотрел на Запад в 80-е.

Россия менее хрупкая и закосневшая, нежели СССР, но она меньше и слабее. Сегодняшние побратимы – Таджикистан и Беларусь не сравнятся с Варшавским пактом.

В России смертность выше, чем в СССР. На Востоке огромный Китай, с юга неспокойные мусульманские государства.

Российская ревизионистская политика сформирована историей. Путин сказал: «Воля российского народа подтверждалась снова и снова – не референдумами и голосованиями, а кровью». Жертвы прошлого важнее, нежели выборы сегодняшнего дня.

Россия считает, что СССР получил «страны Восточной Европы» в 1945 году как награду за победу над Гитлером, или же, что поразительно, как часть пакта Молотова – Риббентропа.

На таком фоне воспоминания о 90-х особенно горьки и неприятны. Это десятилетие теперь видится России как время, когда Запад намеренно ослабил Россию, в то же время распространяя свое военное влияние далеко на Восток. Россия считает, что это было сделано наперекор договорам, которые были подписаны при объединении Германии. Роберт Каган говорит: Россия жалуется не на систему ПРО конкретно, а на всю послевоенную систему расклада, и хочет ее переделать.

Стратегическая паранойя сфокусирована особенно на иностранном вмешательстве в пространство бывшего СССР. «Цветные» революции в Украине, Киргизстане и Грузии стали примером такого вмешательства у кремлевцев. Они сразу выбросили идею о том, что протестующие могут и вправду быть возмущены нечестными выборами коррупцией или экономической отсталостью, и видели в этом только некие руки кукловодов. Помощь международных организаций они видят не как альтруизм, а как «вмешательство».

Идея «вмешательства» размыта и парадоксальна. Поведение Запада плохо тем, что это вмешательство в суверенные дела других стран? Или же потому, что это вмешательство в дела стран, которые по праву должны находиться в зоне влияния России, и поэтому их суверенность ограничена?

Россия считает, что в мире должно царить «невмешательство», но одновременно имеет собственную доктрину «обязанности защиты интересов» соотечественников и бывших сатрапов.

Понятие «соотечественник» имеет неописуемо размытый смысл. Оно может обозначать любого, кто говорит по-русски, имеет русскую фамилию или сам считает себя русским. Эта размытость на руку Кремлю. Более того, им не важен тот факт, что исторический вес этих «соотечественников» может быть и грузом для других людей (например, украинцев).

В августе 2008 года, после войны с Грузией Медведев описал российский подход к отношениям с бывшей империей: «Есть регионы, в которых Россия имеет привилегированные интересы. Это страны, с которыми мы имеем особые исторические связи, дружественные и соседские отношения».

Это более нежели уязвленное самолюбие, или ностальгия по советскому величию. На взгляд России, следующим шагом Запада будет «цветная» революция в самой России.

Кремлевцы уверены, что нежелательные изменения в окружении страны есть угроза России, а точнее – их собственному правлению. Этот страх особенно велик из-за того, что Россия имеет четкие линии потенциального разлома, этнические, географические и конфессиональные. В Кремле помнят период между войнами, когда страны вроде Польши пытались уничтожить СССР, путем его раскола. Любое действие, которое может напоминать попытку со стороны Запада поддержать сепаратизм (например, скромные татарская, чеченская и аварская службы на радио «Свобода») и в самом деле видятся им как заговор для разрушения России. То же выражение Бжезинского о том, что для России было бы лучше быть свободной конфедерацией стран, тоже легко вписывается в эту теорию заговора.

В 2007 году Путин открыто выразился об угрозах российскому суверенитету, и как источник угрозы указал на иностранные организации, выделяющие гранты, также он обвинял в этом политическую оппозицию. Причем эти слова были сказаны, еще когда и Россия и сам Путин были в гораздо менее шаткой ситуации, чем сегодня.

Парадокс хорошо иллюстрируют озвученные Медведевым пять принципов российской внешней политики, из которых первый и пятый подтверждает приверженность международным законам, зато четвертый принцип – «неоспоримое право России есть защита прав соотечественников в любой другой стране», а пятый – «право на особые интересы в нужных России зарубежных регионах».

Цель стабильности внутри страны связывается со стабильностью снаружи и вокруг нее – если Россия не может контролировать внешний мир, то он может, в свою очередь, контролировать Россию. Это и есть ядро антизападничества российской внешней политики.

Например, позиция России по Сирии такова не потому, что России нужен или интересен сирийский режим, просто, если уж Запад может вмешаться и успешно изменить режим в Сирии, а потом, скажем, в Иране, то что может помешать сменить режим и в России?

Джеймс Шерр сказал об этом: «Цель США – сохранять международный порядок дел, который был бы склонен к либеральности и демократии. Цель власти России противоположна – сохранять международное положение, которое поддерживало бы их режим».

Российская власть не хочет, чтобы что-либо ее интересующее менялось без ее разрешения. Решения, принимаемые без их согласия, но влияющие на их интересы (настоящие или выдуманные), есть настоящий кошмар для них. Они хотят участвовать, хотят уважения, чтобы их спрашивали и просили разрешения.

Как сказал бывший посол Великобритании Сэр Родерик Лайн: «Российские власти хотят отыграть назад, забыть унижение 90-х, быть снова принятыми на самых верхах, главное – в “большой восьмерке”, но одновременно не желают выполнять положенные для этого обязательства. Главным образом Россия хочет иметь привилегии и влияние на бывшее советское пространство, активно действует для этого и агрессивно реагирует на ослабление этого влияния. Россия готова преступать международные законы ради этого, терять с трудом достигнутые позиции и даже рассориться с Западом».

Однако ссориться с Западом Россия все же не хочет, поскольку желает экономического роста и силы. Без Запада это невозможно, ведь в России нет таких технологий. Россия пытается достичь развития и вступает в международные экономические организации, вроде ВТО. Одновременно с этим Россия обуяна параноидальным страхом, что другие страны могут ее обмануть и использовать ее ресурсы задешево. Те же 90-е теперь видятся как период, когда Россию обворовали, отобрав геополитическое наследие СССР, а Запад разворовал природные ресурсы и нагло навязал реформы.

Россия остается экспортером ресурсов. В ближайшем будущем изменится ситуация с газом и нефтью, доселе узкий рынок станет богат на выбор – та же Америка вскоре возможно будет экспортировать в Европу. Вместо обязательного трубопровода будут танкеры. В этом году Россия еще и потерпела удар по самолюбию, когда Стокмановский газовый проект был положен на полку.

Российская власть ведет себя так нагло потому, что чувствует себя обманутой. В 90-е их отодвинули в сторону, и теперь им хочется вернуть власть и влияние. Причем они не верят, что международные нормы соблюдаются самими Западными странами, они думают, что жульничают все, а альтруистические затеи вроде прав человека лишь прикрытие для этого. Запад в их глазах думает лишь о деньгах, и это подтверждается удачными попытками завербовать нужных политиков вроде Шредера.

В результате Россия действует методом «широкого спектра подходов» – иностранные дела решаются шпионажем, разного рода давлением, сделками, информационной войной и использованием денег в политике. Например, зная, что большие российские деньги, вложенные в иностранные банки, этой банковской системе и этим странам нужны, Россия использует этот фактор, чтобы добиваться нужного себе результата.

Особый фокус внимания сосредоточен на европейском энергетическом рынке, в котором Газпром за последние десятилетие основательно подпортил себе дела. Он потерял свою долю рынка и заслужил репутацию недобропорядочного дельца, поставляющего слишком дорогой товар. Как говорит Джеймс Шерр, Газпром на деле слит с государством России, и использует методы шпионажа, коррупцию и личные связи для распространения сети своего влияния в Европе. Структура предприятия настолько непрозрачна и сложна, что практически не поддается регулировке и контролю со стороны Европы.

Тот же метод «разделяй и властвуй» используется везде. Примеры: Россия подманила американскую компанию «Эксон» выгодными условиями, считая, что так можно создать для себя лобби в американском правительстве; она покупает оружие у Франции, думая, что это помешает Франции в случае нужды защитить страны Балтии со стороны моря; она предлагает дешевый газ Сербии и Болгарии, чтобы поддержать проект «Южный поток», в ущерб европейскому проекту «Набукко»; она пытается дружить с Норвегией, чтобы разделить Западное содружество по теме будущего Арктики.

В отдельности российские проекты не связаны, но вместе они составляют целую ловчую сеть. Запад может обнаружить, что связан обязательствами с Россией, и может побояться потерять заключенные контракты и поставку энергии. Россия понимает, что не может выступить против единого Запада, решительной Америки или объединенной Европы, поэтому ее целью является раскол и изменение баланса сил. Как говорит Джеймс Шерр: «Будь это газ, оружие, цветные революции, Москва будет действовать активно, ассиметрично и грубо, сея большую рознь везде, где она уже есть, и устраивать операции по защите своей стратегической безопасности. Вне зависимости от того, будут ли эти гамбиты удачны или нет, Россия будет снова и снова пытаться стянуть всех, кого только можно в разнородные схемы, для восстановления подобия бывшего советского пространства».

Какие же шансы у России добиться успеха в этой затее?

Один из недостатков используемой Россией стратегии – мессианский комплекс, чрезвычайное самомнение. Российские властные политики не имеют больше связи с советским коммунизмом. Они понимают, что это тупик. Но они уверены, что для их страны предрешена великая судьба, не меньше чем наследование великой Византийской империи. Идея российской уникальности хорошо складывается с идеей отвержения Западных идей, таких как политическая борьба. Также на эту почву хорошо ложится и сильно поддерживается идея о России как «Третьем Риме», который находится под осадой врагов, и который нужно удержать любой ценой.

На самом деле, кажущаяся архаичной идея «Третьего Рима» была, странным образом, популярна среди ФСБшников и похожих структур. В январе 2008 года на российском ТВ был показан странный фильм «Падение империи: уроки Византии», в котором был высказан взгляд власти на 90-е годы в России, под видом рассказа о падении Византии от давления местных «олигархов» и западных крестоносцев. Еще более странная идея – неоевразийство, особо поддерживаемая А. Дугиным. Как говорит Дж. Шерр: Хотя связь России с Европой утеряла идеологический компонент, он был заменен на “цивилизационный”».

Для нерусских россиян, да и для части русских, эта идеологическая составляющая не особенно привлекательна, будь то в теории или на практике. Уже в 2004 году болгарский аналитик Крастев писал: «Успешная смесь антитеррористической, антикоррупционной и умеренной антиамериканской риторики и старорежимного стиля политической администрации позволили Путину устроить “приемлемый” авторитарный режим в России».

На сегодняшний день это уже не так. Российское «экономическое чудо» оказалось всего лишь результатом высоких цен на нефть. Антитеррористические затеи не помогли против насилия на Северном Кавказе. В антикоррупционный барабан уже не удается бить так, чтобы этому верили. Циничность обмена местами между Путиным и Медведевым уничтожила привлекательность путинского стиля управления. Антиамериканизм – менее популярная затея, чем геополитическая роль «проводника» между Азией и Америкой.

В настоящий момент Россия усилила связи с Грецией, обещая денежную помощь конкретной политической партии, если та придет к власти, в обмен на военную базу. Это было бы нарушением договора Греции с НАТО.

Грузия, Латвия, Литва и Молдова находятся в разного рода опасных ситуациях. Легко себе представить, как Россия может получить выгоды в любой из этих стран, в случае удачного для нее совпадения обстоятельств – прихода к власти нужных ей политических сил вкупе с кризисом.

Твердость намерений в Кремле и властных кругах сомнительна. Частные финансовые интересы следуют своим целям, которые могут быть противоположны государственным. Россия относится к западным компаниям, которые она хочет привлечь на рынок, получше, чем к местным, но у любой независимости в России есть предел. Это хорошо демонстрирует дело ЮКОСа. Если компания или человек не прекратила любые свои связи с Россией (как олигархи вроде Лебедева), они будут оставаться обязанными проводить влияние российской власти.

Определить властные отношения внутри российской элиты – дело очень сложное и неопределенное. Карта на картинке, которую создал эксперт политических наук Сэмьюэл Грин, показывает сложность таких отношений в системе, которую он сам назвал «сетевой авторитаризм». Он говорит, что российская политика имеет два главных фактора:

– ее определяет внутренне соревнующаяся, но тесно сплоченная элита, которой управляет номинально избранный, но публично не подотчетный президент, имеющий широкую формальную и неформальную власть;

– в плане экономики доминирует поведение «арендатора», то есть, когда индивидуум преследует цель получать выгоду от монополии, которую санкционирует государство.

Долгосрочность такого положения спорная. У системы есть некоторые признаки эластичности. Субгруппы сплочены не очень тесно. Все игроки системы зависят от ее выживания. Они согласны принимать места похуже, вместо того чтобы пытаться изменить систему. Отдельные случаи ухода из системы не смертельны для нее.

В. Иноземцев, экономист, говорит: «Самая важная цель элиты есть сохранение системы, при которой некомпетентные люди могут контролировать богатство государства».

Хотя в России множество серьезных проблем, никакие серьезные силовые группы не будут рисковать ломать систему до тех пор, пока проблемы не доведут страну до точки перелома. Однако, когда люди в массе решат, что система обречена, они станут действовать.

Время этого еще не настало. Российская система «сетевого авторитаризма» (которую некоторые называют пиратской или феодальной) все еще работает. Когда она погорит, это произойдет из-за давления извне, или из-за неадекватности методов, которые система применяет, а не из-за раскола внутри. Как пример устойчивости системы следует упомянуть то, что попытки «разделять и править» внутри самой элиты были разительно неудачны. Например, Калиниградская область, которая могла бы выиграть больше всех от соседства с Европой, не сделала никаких попыток другой внешней политики.

Со времен «дела ЮКОСа» прозападное бизнес-лобби не сделало никаких попыток изменить политику, за исключением тихого давления за вступление в ВТО.

Самыми явными жертвами параноидальной политики России являются соседние с ней страны. На разных концах шкалы опасности находятся Беларусь (которая явно в лагере России, и не похоже, что Запад это может изменить) и Польша (важный союзник Америки, тяжеловес Европы, который и сам за себя может постоять, и получить большую помощь союзников, при нужде). Посередине – северные страны, Кавказ, Балтия, Балканы и центральная Европа, плюс Молдова и Украина.

Эти страны не следует называть «врагами» России. Кремль не желает нападать на них в военном смысле (кроме, может быть, Грузии и Балтийских стран, которое в последние время были демонстративным объектом агрессивных военных учений). Но Кремль желает контролировать и ущемлять их суверенный выбор действий. Хороший пример этого – визит генерала Макарова в Финляндию в июне, ходе которого он выдал необычайно грубое предупреждение принимающей стране: прекратить военные учения на востоке страны, прекратить сотрудничество с НАТО и начать сотрудничать с Россией. На это Финляндия ответила тоже непривычно резко, к тому же вскоре нарастив сотрудничество с НАТО. Ни одна страна не высказала Финляндии публичной поддержки, к тому же вскоре сорвалась сделка с Америкой, насчет покупки нескольких боевых ракет (это списали на ошибку в коммуникации). Потом, российский истребитель пролетел в территории Финляндии (один из многих таких инцидентов, но первый, который показался в прессе).

Такое давление в каком-то смысле бессмысленно – Финляндия член ЕС, имеет сильные вооруженные силы, и вовлечена в крепкую и растущую систему защиты со своими северными и балтийскими соседями. Однако, и речь генерала, и пролет истребителя есть проверка. Как Финляндия среагирует? Что скажут ее соседи и друзья? Хотя эпизод был минимален в мировой прессе, в России его результаты рассматривали под лупой.

Было бы громадной ошибкой отвечать на подобные выходки «терапевтическим» подходом, базированным на идее – чем Россия довольнее, тем лучше она будет себя вести. Обычная ошибка, даже среди постоянных наблюдателей, это пытаться умиротворить паранойю России, вместо того, чтобы противостоять ей. Если уж смотреть с такой точки зрения, то расширение НАТО было ужасной ошибкой, которая превратила Россию из друга во врага. Теперь же, по мнению этих людей, следует развернуть политику действий, перестать продвигать влияние Запада в «заднем дворе» России и уверить Кремль в том, что мы не вмешиваемся в их внешние дела. Например, сэр Родерик Лайнс говорит: «Расширение НАТО дало мало пользы альянсу и вообще сомнительно, дало ли членство в нем какие-либо преимущества новым членам. Это не помешало им стать жертвами экономического давления или кибератак».

Такое мышление посылает как раз неправильный сигнал. Паранойя России может быть утихомирена лишь ее доминированием в окружающих ее странах. Так как практически во всех случаях эти страны не согласны на такое, то этот рецепт принесет нестабильность в лучшем случае, в худшем случае – войну.

Более правильным подходом было бы заявить, что до тех пор, пока Россия будет вести себя параноидально, Запад будет отвечать особенно сильно и крепко.

Однако это ноша, которую Америка не может нести в одиночку. Во-первых, защитная система Америки не создавалась против такого врага, как Россия, который для достижения целей в своей ревизионистской внешней политике использует смесь традиционных и новых методов, начиная с агентных «спящих» ячеек и кончая дипломатическими демаршами и милитаристским бряцаньем оружия. Нельзя ожидать от Америки реакции каждый раз, когда Россия запугивает своих соседей, или же играет в «разделяй и властвуй» в Европе. Намного проще просто не обращать на Россию внимания, просто не видеть ее в упор, принять за данное, что в общем раскладе она слаба и не имеет веса, и скорее обуза, чем угроза.

Но Кремль в забвении только расцветает. Наткнувшись на сильный отпор, он отступает, замаскировавшись россыпями риторики. Когда же он не встречает сопротивления, он ставит новый рубежный столбик. Поведение и риторика, которые вызвали бы волну возмущения еще пять лет назад, сейчас пропускаются без комментариев.

Очень важный шаг на сегодняшний момент – укреплять союзы соседствующих стран, которым Россия непосредственно угрожает. В этом важную роль играет кооперация северных и балтийских стран, с поддержкой США. Надо подвигать европейские страны вкладывать больше денег в оборону. Убедиться в том, что эти военные бюджеты тратятся со смыслом, было бы еще лучше. Но, так как главная угроза от России вовсе не военная, то допускать распухание военных расходов не следует. У военного комплекса может быть символическое значение, однако он не может заменить настоящую защиту, которая состоит из единства политических, юридических, медиа и финансовых институций Европы, которые Кремль пытается и будет пытаться подкупить или подвергнуть другому давлению.

Самое важное, что нужно сделать для того, чтобы противостоять Кремлю, это вести долгосрочную информационную войну. Освещение недостатков системы внутри России (особенно коррупции и неэффективности), а также того, как Россия вмешивается во внутренние дела соседей, запугивает и давит на них, как пытается влиять на политические и экономические системы в Европе и Америке – такое информирование должно стать национальным приоритетом безопасности. Такие действия были серьезной составляющей в холодной войне, но сегодня не в ходу. Университеты, исследовательские коллективы, медиа, организации по правам человека и многие другие должны сыграть в этом свою роль. Самое важное, что нужно осознать – если Россия номинально имеет капиталистическую экономику и устраивает выборы с участием многих кандидатов, это не значит, что все идет как надо.

Нельзя думать, что если Россия в общих чертах слаба, она не может быть опасна нашим интересам. Она в самом деле опасна.

(Из отчета Э. Лукаса для “Center for European Policy Analysis”, 28 января 2013 г.)

Действия России вызвали кризис безопасности в Европе, а дислоцированные у восточных границ Украины российские войска могут выйти за пределы России, если не будет создан противовес.

НАТО должен предпринять дополнительные меры безопасности в Восточной Европе по следующим причинам:

– Во время войны в Грузии в 2008 году Россия продемонстрировала возможность быстрого вторжения на территорию других государств без международных последствий. Украина для Европы жизненно важна – это самое крупное территориально государство на континенте с 45 млн жителей, ее пересекают важные линии поставки энергоресурсов.

– Агрессивную внешнюю политику России создали несколько факторов: реваншистские стремления президента Владимира Путина, сократившиеся военные силы в Европе, неспособность стран Европейского Союза создать единую политику обороны, слабые связи военного сотрудничества в регионе, сокращение расходов на оборону.

– Сокращение военных мощностей Запада создало ситуацию, при которой безопасность Центральной и Восточной Европы опирается не на реальные военные возможности, а на доверие. У США больше военных в Нидерландах, чем во всей Восточной Европе, а из 3 млн. военных НАТО в регионе дислоцировано только 10 %.

– Пятая статья НАТО и «ядерный зонтик» США и Великобритании – неэффективные средства при интервенции, подобной той, что происходит в Крыму, у Альянса нет плана реагировать на блокады энергетических ресурсов, экономические санкции или информационную войну. Именно эти меры составляют «тактическую триаду» российской внешней политики.

– В планах модернизации российской армии много внимания уделяется созданию прогрессивного вооружения, которое эффективно не позволит силам НАТО из Западной Европы достичь линии фронта на востоке.

Из всего этого следует, что НАТО надо срочно принимать адекватные меры, в первую очередь, связанные с наращиванием числа военных и мобилизацией систем защиты воздушного пространства.

(Из отчета Эдварда Лукаса и А. Весса Митчелла для Центра анализа европейской политики (CEPA), 29 марта 2014 г.)

Перед Европой возник серьезный кризис безопасности не только после завершения холодной войны, но и на ее пике. Боевые столкновения в неизвестных городах Восточной Украины являются предвестником катастрофы, которая может уничтожить европейский порядок безопасности после 1991 года, а также безопасность и процветание, на которой он базировался. Кризис становится все серьезнее, потому что реакция Запада была очень робкой и растерянной.

На первый взгляд, Запад реагирует на поведение России, разумно совмещая санкции, дипломатию и военную готовность. Но это притворство. По правде говоря, мы не готовы предпринять серьезные шаги, чтобы наказать путинский режим за захват земель и подрывную деятельность. Для нас имеет большее значение неустойчивый экономический рост. Наши крупные компании – особенно ВР в Великобритании – присосались к соске российских контрактов и инвестиций. Если их прибыль упадет, то же самое будет и с нашими пенсиями. Эти компании и их прихвостни уже блеют перед Россией, которая еще даже не начала применять контрмеры против ограниченных санкций Запада. Когда Москва нанесет удар в ответ, вой поднимется от небоскреба до небоскреба – от канцелярии до канцелярии.

Частью проблемы является жадность. Другой частью – трусость и невежество. Общественное мнение в большинстве стран Запада в настоящий момент нейтрально. Французы, немцы, итальянцы, испанцы и другие не имеют никакого желания проливать кровь в конфронтации с Россией через Украину или даже через страны Балтии. И даже уставшие от войны американцы. Знамением времени является то, что Канада – дипломатическое олицетворение спокойствия, неконфронтационной политики безопасности – в настоящий момент является одним из немногих ястребов относительно России.

Политические лидеры будут продолжать притворяться, что готовы положить этому конец. Они будут скрывать свою бездеятельность в дипломатическом процессе: в совещаниях, контактных группах, дорожных картах и советах министрам. Россия будет подыгрывать. Она наслаждается, упрекая Запад, подписавшись под соглашениями, пренебрегает ими, требует от нас сделать что-то с этим. Каждый раз, когда это происходит, наш авторитет падает все ниже.

Битва за будущее Европы, которая базируется на многосторонности, верховенстве права и атлантизме, не будет выиграна либо проиграна в Брюсселе или Вашингтоне. Оно (будущее) погибнет в депрессивных малых городах, исчезающих селах и мрачных проектах жилищного строительства в больших городах стран Балтии. Они будут среди тех, кто станет жертвой бешеного паникерства российской информационной войны.

Западные институты сгибаются под напряжением. НАТО хочет выполнять свою работу – обеспечить территориальную оборону своим наиболее уязвимым членам. Но политики не позволят этого сделать. Они не будут давать войска, необходимые для того, чтобы сделать достоверным сдерживание. Даже предоставленное на это время скромное подкрепление утонуло в лицемерных дрязгах о своевременности и тоне заявлений. Я уверен, что Кремль видит тонкие нюансы между заявлением, которое фактически выставлено на сайте Белого дома и разосланным по электронной почте журналистам в ответ на запрос.

В странах, серьезно относящихся к обороне, начинает доминировать настроение мрачного реализма. В частности Польша, тяжеловес по вопросам обороны в этом регионе, готова примириться относительно главного дипломатического приоритета за последние годы: любезничание с Германией. Для справедливости, польско-немецкие отношения в настоящий момент являются лучшими за всю историю. В вопросах ЕС Варшава находится в центре принятия решений. Но относительно крайне важного вопроса безопасности Германия показала, что ей нельзя доверять. Сердце Ангелы Меркель находится в нужном месте, но немецкие избиратели ненавидят идею военной конфронтации с Россией. Это может измениться, если жизненно важные интересы Германии будут поставлены на карту. Но они не поставлены (господин Путин может быть отвратительным, но он не глупый). Безопасная, стабильная, процветающая единая Украина значит для Варшавы больше, чем для Берлина. Страны Балтии могут быть только на втором плане для Польши, – но они на третьем плане для Германии.

Польша также настаивает на более тесном сотрудничестве Вышеградской группы. Но ее союзники не вселяют доверия. Они не тратят серьезные средства на оборону. Они не видят угрозы. И у них есть другие интересы. Венгрия идет своим собственным путем, демонстрируя понимание России и неприятие постоянной критики Запада. Правительство Словакии делает минимум, который необходим, чтобы показать готовность по таким вопросам, как «реверсивный поток» – экспорт газа обратно в Украину по существующим экспортным трубопроводам. Но влияние России там является глубоким, как и в Чехии, которая в очередной раз находится под руководством сомнительной честности и способности.

Непосредственная опасность – в том, что Польша теряет энтузиазм относительно коллективной обороны. Она была разочарована Америкой, Германией и ее центрально-европейскими союзниками (двое из трех ее балтийских соседей, Эстония является ярким исключением), а также Швецией, которая остается уголовно безответственной относительно своей роли в региональной безопасности.

Однако это не было бы странным, если Польша следует примерам других стран на словах, выступая за НАТО, ставя на первое место собственную безопасность. В условиях кризиса какая польза от разворачивания самых современных и мобильных подразделений польской армии в странах Балтии – незащищенной полосе территории, где они могут быть изолированы и не способны защищать Родину? Теоретическим аргументом является то, что оборона Польши в свою очередь будет обеспечена большим количеством войск союзных стран, включая Соединенные Штаты. Красиво на бумаге – но что произойдет, если они не придут?

На этом мрачном фоне политикам необходимо срочно остановить расползание НАТО. В идеальном мире самым мощным мероприятием были бы жесткие санкции по отношению к России с разумной осторожностью против отплаты. Однако пространство для маневра на этом фронте ограничено.

Если Россию нельзя сдержать экономически, то ее нужно сдержать через политику безопасности. Военное развертывание является частью этого процесса. Независимо от любого последующего движения Швеции и Финляндии в направлении членства в НАТО, планировщики обороны должны много работать над взаимодействием, совместным обучением, предварительным размещением топлива и боеприпасов, воздушным и морским наблюдением, сотрудничеством разведки и контрразведки и т. д.

Четкая военная цель России в регионе – сделать невозможным для НАТО укрепление стран Балтии в условиях кризиса. Во-первых, этому можно противостоять, гарантируя, что страны Балтии будут укреплены сейчас – не символическими ротами временно развернутых американских солдат, а всеми видами сухопутных, морских и воздушных сил, необходимых для замедления российское вторжения. Во-вторых, НАТО должно обеспечить противовес применению Россией оружия, которая перекрывает доступ к попаданию пехоты в определенные зоны. Альянс должен быть уверен в том, что в условиях кризиса он полностью контролирует воздушное и морское пространство. Учитывая силу российской ПВО, это не простая задача. Но альтернативой этому является поражение. Стоит также отметить, что, в случае агрессии против НАТО, Россия становится открытой для атаки в другом месте. Было бы очень хорошо проводить обучение в Ледовитом, Тихом океанах и в Черном море, чтобы доказать данную точку зрения.

Но большая опасность в том, что это не полномасштабная военная атака на страны Балтии или Польши, а в том, что Россия создает условия, которые делают это ненужным. Урок Украины заключается в том, что Россия ведет войну нового типа, где цель – не военная сила врага, а его сила воли. В прекрасной новой статье латвийского военного аналитика Яниса Берзиньша подчеркивается, каким образом Россия увеличивает шансы в свою пользу путем пропаганды, запугивания, экономического давления, подкупа, подрывной деятельности и дипломатии, пока противник не почувствует себя таким смущенным и безнадежным, что будет не в состоянии оказывать сопротивление.

Именно на этом фронте необходимы наибольшие усилия. Битва за будущее Европы, которая базируется на многосторонности, верховенстве права и атлантизме, не будет выиграна либо проиграна в Брюсселе или Вашингтоне. Оно (будущее) погибнет в депрессивных малых городах, исчезающих селах и мрачных проектах жилищного строительства в больших городах стран Балтии. Они будут среди тех, кто станет жертвой бешеного паникерства российской информационной войны. Оно – будущее – утонет, потому что деморализованные чиновники потеряли веру конечную конвергенцию своих стран с европейскими стандартами процветания и государственного управления. Оно будет принесено в жертву заключением грязных соглашений в таких отраслях, как энергетика и транзит магнатами-политиками, которые переживают о деловых связях с Россией больше, чем о национальных интересах своей страны.

Избежание этого выходит далеко за сферу компетенции НАТО, но это может помочь частично демонстрацией надежного физического присутствия, чтобы противостоять любым идеям относительно того, что поражение неминуемо, а также путем возрождения стратегических коммуникаций и информационной войны для укрепления морального духа (и даже, возможно, запустить некоторые контратаки). ЕС может сделать намного больше, чтобы укрепить государственные услуги, инфраструктуру и уровень жизни в местах, наиболее уязвимых к российским сумасбродным решениям. Только представьте себе, насколько полезно было бы в последние годы потратить несколько миллиардов долларов, чтобы сделать это на Востоке Украины. Но национальное самосознание является в первую очередь обязанностью национальных правительств. Как мы видели в Украине, они могут также легко упасть, или же быть устраненными в смертной спирали некомпетентности и непопулярности.

(Daily Mail, 21 февраля 2014 г.)

Во время холодной войны Восточная Европа состояла из стран, находившихся в плену советской империи. Некоторые открещивались от ярлыка «восточные».

Некоторые из этих стран считали, что их бросили в сложный момент, когда в Ялте Запад согласился пожертвовать Восточную Европу и ничего не предпринял против советской инвазии в Венгрию и Чехословакию.

После падения Берлинской стены характер проблем изменился. Как скоро «новая Европа» интегрируется в «старую»? Приживется ли демократия или будет процветать капитализм?

Во-первых, выяснилось, что бурю «экономики переходного периода» на востоке перенесли довольно неплохо: Польша – единственная в ЕС совершенно не ощутила рецессию. Кроме того, выяснилось, что самые большие проблемы скрываются в Ирландии, Испании, Португалии, Греции и на Кипре.

Сейчас, когда инвазия России на Украину вскрыла слабость Запада, появились новые проблемы. Обещания НАТО и ЕС о солидарности сейчас стали актуальными как никогда до сих пор, особенно для стран, которым грозит большой риск.

Некоторые из них, опасаясь угрозы со стороны России, думают о новых возможностях сотрудничества и связях, которые обеспечат безопасность в регионе. Организация Nordefco (сотрудничество между северными и балтийскими странами) становится все более важной. В нее входят Швеция и Финляндия, не являющиеся членами НАТО.

Организация наблюдает за странами Балтии и Польшей, ее поддерживают Америка и Великобритания. А Россия оценивает эту организацию очень неблагоприятно.

Страны, находящиеся между Балтийским и Черным морем, никогда не были оптимистично настроены по отношению к России. Даже тогда, когда РФ возглавлял Борис Ельцин и поддерживал отношения с США и Западной Европой, эти страны беспокоились.

Они замечали тонкие дипломатические хитрости России, видели, как многочисленна, активна и действенна российская разведка.

Западные страны чувствовали себя опекунами по отношению к восточным странам и игнорировали их беспокойство. Россия – ничто по сравнению с СССР, или что-то в этом роде, – представляли себе Брюссель, Лондон, Париж, Берлин и Вашингтон. Они думали, что глупо бояться того, чего нет. Запад думал, что восточноевропейцы – особенно эстонцы, латыши, литовцы, поляки и чехи – склонны паниковать, поскольку они получили историческую травму.

Такое отношение царило и большую часть эры Владимира Путина. Не думали о защите территории Европы. Считали, что Россия не представляла и не представляет опасности.

Даже когда Путин явно перешел к конфронтации, НАТО и ЕС по-прежнему утверждали, что все в порядке.

Стратеги американской политики не осознавали, что ПРО в Польше против Ирана жизненно важна как символ обязательств Америки в отношении региона. Когда администрация Барака Обамы отозвала эти планы, она, кажется, не осознавала, что «перезагрузка» отношений должна проводиться параллельно с успокаиванием верных союзников в Европе.

Стратеги западной политики сейчас нехотя, но все же замечают, что люди, которые лучше знакомы с россиянами, – это как раз те паникующие восточноевропейцы, они всегда были правы.

За последние 10 лет расходы на армию в Россию увеличились в два раза.

Экономика страны, несмотря на коррупцию, слабые стороны и узкий спектр природных ресурсов, оказалась достаточно устойчивой. Россия купила союзников и влияние на Западе и создала такую взаимную экономическую зависимость, что сейчас сложно применить в отношении нее жесткие санкции.

(Politico, 28 мая 2014 г.)

Киев пылает, западные политики глотают пепел. Наши попытки помочь Украине на пути к Европе, демократии и верховенству права провалились. А между тем Владимир Путин празднует не только спортивный триумф в Сочи, но и геополитическую победу в делах своего важнейшего соседа.

Очень легко усложнить дела Украины историческими, этническими и географическими деталями. Часто говорят, что эта страна делится на Восток и Запад, на русскоязычное и украиноязычное население, на тех, кто с ностальгией вспоминает советскую стабильность, и на тех, кто стремится к будущему в стиле Запада. Бизнес-элита Украины также разделена на сторонников президента Януковича и тех, кого возмущают его хищнические методы. Оппозиция тоже чрезвычайно пестрая – представьте себе картину: Найджел Фарадж, Эд Болс, футбольные фанаты и Институт женщин сплочены под общим флагом.

Но истинная картина намного проще. Большинство украинцев стремится, чтобы их государство стало частью Европы. Россия же, бывший владелец империи, запрещает это. Она хочет, чтобы Украина стала частью ее нового Евразийского экономического содружества – своеобразного противовеса Европейскому Союзу, – которое управлялось бы Москвой, а не евробюрократами Брюсселя.

Если бы не было Владимира Путина, в Украине царил бы мир. Именно Россия заставила Украину отказаться от подписания экономического соглашения, предложенного ЕС в октябре, начав вредоносную торговую войну против украинского экспорта. Именно Россия предложила дешевый газ и выгодные кредиты, когда украинская экономика покачнулась. Именно Россия предоставила сотни «советников» ключевым украинским структурам и министерствам, включая секретные службы СБУ, чтобы контролировать соблюдение ими сценария Москвы. Если бы не безмолвный путч России, украинцам не пришлось бы строить баррикады на улицах, протестуя против злоупотребления властью нынешним режимом. И даже тогда, если бы не постоянное и усиленное давление со стороны России на Януковича, конфликт мог бы быть разрешен.

Вмешательство Кремля в дела Украины – не новость. Он систематически нарушал соглашение, подписанное в 1994 году в Будапеште, по которому Украина отказалась от советского ядерного оружия в ответ на обещание России никогда больше не прибегать к экономическому принуждению или любой другой агрессии. Кремль неоднократно отключал поставки газа в Украину и воспитывал культуру темных посредников в торговле энергией, чьи деньги отравляют украинскую политику. Россия содержит военную базу, полную спецназа, в Севастополе, находящемся в Крыму. Этот регион населен этническими россиянами, которые еще до сих пор возмущаются, что этот замечательный полуостров был отдан Украине в советское время. Они постоянно враждуют с крымскими татарами, которых массово депортировали с земель их предков в 1944 году по чрезвычайно жестокому приказу Сталина.

Однако вмешательство России в дела Украины еще больше усилилось на протяжении последних месяцев, именно тогда, когда началось ее движение на Запад. Европейские политики все еще питают надежду, что переговоры с Россией принесут взаимовыгодное решение проблем в Украине. Но эта надежда напрасна. Кремль не любит решений, выгодных обеим сторонам. Он любит, когда выигрывает он, а его ненавистные европейские соперники (желательно даже унизительно) проигрывают – это для Путина дело собственного престижа. Говоря короче, хоть ЕС и считает, что геополитика старомодна и непривлекательна, она имеет место на его пороге. А он проигрывает.

Америка также вышла из игры. Администрация Обамы забросила своих европейских союзников с первого дня своего существования. Ответственная за взаимоотношения с Украиной Виктория Нуланд, чрезвычайно энергичная и грубоватая (недавно в телефонном разговоре с послом в Киеве, который прослушивался и позже был обнародован Россией), она заявила Fuck EU. Но ей не хватает влияния, чтобы заставить колеса политики закрутиться в Вашингтоне. Если бы не вмешательство Москвы, Евросоюз и США могли бы объединить свои скромные ресурсы и добиться перемен. Но против России, во всей ее неумолимой ярости, они бессильны. Утечка информации из секретных материалов Агентства национальной безопасности, вызванная Эдвардом Сноуденом, ослабила трансатлантический альянс: возмущение американской слежкой в таких странах, как Германия, парализовало жизненно важные решения в делах безопасности.

Теперь все возможные результаты плохи. Возможно, власть решит, что она не может преодолеть протестующих и отступит, а это будет означать месяцы напряжения, нервного возбуждения и неопределенности. Даже в таком случае территориальная целостность Украины будет под угрозой, возможно, даже фатальной. На западе страны правительственные здания подожжены. Галичина, когда-то принадлежавшая Австро-Венгрии, в течение десятилетий была очагом бунта против поствоенного советского правления. Если промосковские правительственные чиновники Киева решат нанести удар там – начнется гражданская война. А это означает не только человеческие страдания (и, вполне вероятно, большое количество беженцев), но и экономическую дислокацию и серьезный риск привлечения посторонних сил. Что будет, если кто-то – скажем, реальная или вымышленная банда национальных партизан – атакует один из восточно-западных нефте– или газопроводов?

Равноценную обеспокоенность вызывает и Крым, который в настоящий момент может стать еще одной причиной конфликта с Россией, что будет иметь еще более разрушительные последствия. Этот регион на грани провозглашения независимости от Киева (вполне вероятно, поощрит интервенцию России для защиты сепаратистского региона).

Если наступление будет продолжаться и иметь успех, мы станем свидетелями ужасной потери всех наработок за последние десять лет. Недавно принятые репрессивные законы будут введены в полную силу и направлены не только против протестующих, но и против независимых СМИ, гражданского общества и других институтов. Возможно также возвращение визового режима для гостей из западных стран. Все виды деятельности, связанной с иностранными компаниями и субсидиями, будут подвержены препятствиям или запрещены. Украина станет второй Беларусью.

Как только страна будет во власти Кремля – Путин запросит дорогую цену. Всем известно его пренебрежительное отношение к самому существованию украинского государства. Он может выдвинуть требование, чтобы Украина присоединилась к оборонному альянсу с Россией во главе. Военная интеграция России и Беларуси уже и без того стала головной болью НАТО, которая пытается разработать стратегию защиты северо-восточного фланга Европы, учитывая ее незначительные ресурсы. Если режим в Киеве будет продолжать военную и оборонную интеграцию с Россией, Центральная Европа узнает, что чувствовали страны Балтии на протяжении нескольких лет: ледяное ощущение серьезной угрозы безопасности.

В последний раз Европа сталкивалась с проблемой безопасности подобного масштаба, когда была война в Югославии в 1990-х годах. На протяжении лет Западу не удавалось справиться с проблемой. А теперь дела еще хуже. Такие страны, как Польша и Швеция, которые приложили максимум усилий, чтобы помочь Украине, чувствуют фрустрацию и истощение. У остальной части Европы желание конфронтации с Кремлем, истинным подстрекателем наступления, никогда не уменьшалось. Опасность заключается в том, что в отчаянии Запад пытается найти решение проблемы в Украине путем соглашения с Россией. Это только обозлит и разочарует протестующих, что приведет к экстремизму и жестокости. Трудно представить более опасный сигнал Кремлю: создайте хаос в своей бывшей империи – и Запад позволит вам диктовать свои условия.

Вместо этого Запад должен размять мышцы. Выделяется две линии политики. Во-первых, поддержать страны, которые могут стать следующими мишенями Кремля. Грузия и Молдова обеспокоены тем, что их шаг к Европе повлечет подобное давление и вмешательства, которые сейчас переживает Украина. Мы должны поддержать их и те страны Европейского Союза, которые наиболее заражены на опасность, такие как небольшие страны Балтии – Эстония, Латвия и Литва.

Во-вторых, ахиллесова пята как режима Януковича, так и его кремлевских сторонников – это деньги. Сколько бы они не украли, они не могут держать все дома. Им нужны наши банки, наш рынок недвижимости, наши фондовые биржи, наше акционерное право, чтобы спрятать и отмыть свои активы. Они используют наши юридические фирмы и наших аудиторов, чтобы создать впечатление, что все легально. Это происходит в Вене, Нью-Йорке и Лондоне. К нашему стыду, мы стали соучастниками в этом. Мы должны дать волю своим законам об отмывании денег и взяточничестве. Мы должны заморозить их активы и ввести запрет выдачи виз тем, кто причастен к мародерству и репрессиям, которые происходят у нас на пороге.

Украинцы сражаются и погибают за право быть европейцами. Они не наивно верят в европейские ценности, а твердо верят в то, что свобода, законность и порядочность лучше кланового капитализма и неосоветской напыщенности путинского Кремля. Они верят в наши ценности больше, чем мы сами. Почему же мы оставляем их в беде?..

(The Telegraph, 20 февраля 2014 г.)

Реакция Запада на демарш России в Крыму и маневры в Калининградской области должна быть быстрой, жесткой и ясной, сказал в интервью DELFI обозреватель The Economist Эдвард Лукас.

Больше всего беспокойство у Лукаса вызывает ультиматум России в адрес украинских военных. Его и по-прежнему нарастающее напряжение в Крыму собеседник охарактеризовал в нескольких словах: «Владимир Путин сошел с ума».

Российский Черноморский флот объявил украинским военным в Крыму ультиматум – сдаться до 5 часов утра 4 марта, по литовскому времени иначе последует штурм. Такую перспективу Лукас назвал ужасной.

«Это подтверждает мои самые большие опасения в связи с этой ситуацией. Я всерьез думаю, не сошел ли с ума Путин. Европейцы и американцы пытаются создать для него путь к выходу из этой заварухи, в которую он попал. Но он явно этого не хочет», – сказал обозреватель.

По его словам, ультиматум очень напоминает ультиматум СССР в адрес Литвы и других стран Балтии, который по сути открыл путь к полувековой оккупации.

По мнению Лукаса, Запад должен твердо поддержать Киев и заставить Путина отозвать ультиматум.

«Киев должен близко контактировать с американцами и европейцами. Мы должны послать Путину самую сильную из возможных вестей о том, что этот ультиматум должен быть отозван. Мы должны говорить об упразднении виз, экономических санкциях, “замораживании” имущества. Мы должны оказать россиянам жесткое сопротивление, чтобы они отозвали ультиматум. Если нет, думаю, они решат, что Запад серьезно не настроен», – сказал обозреватель.

По словам собеседника, Путин понимает, что делает и намерен продолжать начатое. «Он считает, что никто его не остановит. А западная дипломатия – правильный ответ на неправильный вопрос», – сказал Лукас.

Лукас считает, что меры надо предпринимать немедленно. «Надо действовать без промедления. Тотчас же. У нас есть время до 5 утра 4 марта, чтобы остановить войну. Времени мало», – сказал он.

На вопрос, какой может быть цена судьбы Украины для Путина, Лукас не скрывал, что считает, что глава РФ, быть может, об этом не задумывается.

«Я считаю, что Путин, возможно, сошел с ума. Похоже, что он задался целью добиться победы. Это мне несколько напоминает Бориса Ельцина и его «маленькую победоносную» войну в Чечне, которая оказалась не маленькой и не победоносной. Думаю, что Путин почувствовал себя униженным Майданом и падением режима Януковича. И он очень хочет, чтобы Украина не стала историей успеха. Он хочет увидеть униженный Запад и не понимает, что рискует третьей мировой войной», – сказал собеседник.

По мнению Лукаса, если Запад сдастся перед сценарием Путина в Украине, тот почувствует себя безнаказанным.

«Самая большая опасность – это то, что у него сложится впечатление, что Запад серьезно не настроен оборонять страны Балтии. И попробует напасть на Эстонию или Латвию из-за российского меньшинства. Или на Литву за коридор (с Калининградом. – DELFI). Тогда мы точно попадем в серьезный глобальный конфликт. Поскольку НАТО, я думаю, точно будет защищать страны Балтии», – не скрывал Лукас.

По его словам, такую угрозу подтверждают необъявленные заранее маневры на Балтийском море, которые провели 3 марта. В них участвовали около 3500 военных и около 450 единиц различной техники.

«Думаю, нужно немедленно послать западные военные силы в Балтийское море. Надо посылать западные самолеты не только в Шяуляй, но и в Эстонию. Нужно провести экстренное заседание глав обороны Северных стран. Чтобы россияне поняли, что у них нет никаких шансов на военные выпады и другие провокации в балтийском регионе», – сказал Лукас.

Лукас не исключает возможность раскола Украины. Этот сценарий, по его словам, никому ничего хорошего не обещает.

«Думаю, будут беженцы, экономические сбои, несомненно – потерянные жизни. Как в случае Чехии и Словакии – будет хаос и опасность. Не думаю, что поведение Путина оставляет России шансы на нормальные отношения с тем, что останется от Украины. А на пороге у Запада окажется беспорядочное и несчастное “полугосударство”, просящее о помощи.

Думаю, раскол Украины был бы очень сложным и неприятным. Я очень надеюсь, что это не произойдет», – продолжил собеседник.

Возможный раскол Украины он называет «катастрофой».

Американский аналитик Брюс Джексон отчасти в сложившейся ситуации винит новую власть Украины. Якобы лидеры Майдана, получившие власть, запугивают русскоязычных граждан и не делятся властью с политиками, представляющими многих украинцев. Лукас с таким мнением не согласен.

«Путин создал эту проблему, а “свежее” и не слишком компетентное правительство в Киеве сталкивается с проблемами, которые не по силам любому правительству. Тем более, когда речь идет о таком новом и хрупком, как это. Я уверен, что они могли делать лучше, но здесь вина Москвы, а не Киева», – подытожил собеседник.

Вера Украины в международное сообщество может стать самым большим разочарованием всех времен, поскольку реакция Запада на действия России не адекватны.

Ситуация в Украине напоминает события в странах Балтии в 1991 году. Россия тот же сценарий конфликта использует во всех странах. Я бы не назвал это инвазией, это оккупация и аннексия, поскольку пока не сделан ни один выстрел. Но очевидно, что россияне могут не остановиться на Крыме. Уже есть провокации и в других частях Украины. Украинцам сейчас очень тяжело, если они выйдут на бой, будут побеждены. Если ничего не будут делать – россияне оккупируют их страну.

В 2004 году ситуация в Украине была иной. Тогда украинцы просто стояли на улицах и ждали, чем все закончится. Россияне могли оказывать влияние и получить, что им нужно, иным способом. На этот раз все произошло иначе, россияне ведут себя по-другому. Беспокоит и слабая реакция Запада.

Я не знаю, что посоветовать Украине, какой ей путь выбрать. Украина все еще верит в международное сообщество, и это может быть самым большим разочарованием. Это может быть самым большим разочарованием всех времен. Крым практически отделен. Российские войска дислоцированы. Это очень напоминает Южную Осетию…

Реакция Запада неадекватна уже много лет, и это всего лишь последний пример. Запад не понимает, что происходит на Востоке. Мы много сделали, расширяя НАТО и ЕС, однако остановились слишком рано. Надо было уже после Оранжевой революции сделать Украине серьезное предложение. <…> Мы недооценили желание России вернуть Украину в 1990 год. Россияне считают, что Запад настроен несерьезно, и боюсь, что они не ошибаются.

Создается напряжение среди русскоязычных и местных жителей, это мы видели в Эстонии и Латвии. Накаляются конфликты, что становится трамплином для вмешательства России. Из дипломатических источников я слышал, что в планах укрепление видимости военных сил в буферных странах, поэтому не удивляйтесь, если увидите больше военных самолетов. И все же я думаю, что часть Украины мы уже потеряли, положение в Молдове и Грузии вызывает беспокойство. Но появилось больше понимания того, что такое Россия…

Будет ли толк от новых санкций против Москвы? Пойдет ли в рост украинская экономика после соглашения с МВФ?

На эти и другие вопросы в эксклюзивном интервью ответил известный британский журналист, публицист и редактор международного отдела британской газеты The Economist Эдвард Лукас.

Далеко на однообразных равнинных просторах Восточной Украины, весьма вероятно, вырисовываются очертания Третьей мировой войны. Подстегиваемые пропагандистской машиной Кремля и направляемые российской военной разведкой, вооруженные люди сооружают блокпосты, штурмуют милицейские участки и срывают государственный флаг. Они разрушают не только собственную страну – находящуюся на грани банкротства, плохо управляемую и осажденную – но и послевоенный порядок, который в течение десятилетий обеспечивал свободу и безопасность большей части Европы и нас здесь, в Британии.

Перед нами вскоре встанет суровый выбор. Мы сможем выбрать либо отказ от любой ответственности за защиту Украины и государств Балтии от дальнейшего российского вторжения. Либо мы сможем предпринять отчаянную попытку сдержать расширение имперских амбиций России.

Путин знает это. И он считает, что мы решим сдаться. Путин поставил перед руководством Украины нереалистичный выбор. Либо оно соглашается на расчленение своей страны, либо они ведут войну, которую не могут выиграть.

Однако самый большой куш российского президента находится за границей. Он не скрывает своей ненависти к Западу. Он считает, что мы на Западе слишком слабы, чтобы защитить себя, когда перед нами встанет угроза. Пока его мнение кажется обоснованным. Даже НАТО – оплот нашей безопасности с 1949 года – скрипит под напором украинского кризиса.

Наши лидеры тщетно надеются на то, что дипломатия заставит Путина отступить… Но такой подход демонстрирует полнейшее непонимание такого человека, как Путин. Он готов заставить свой народ терпеть экономические невзгоды или рисковать войной ради того, что, как он считает, входит в сферу национальных интересов.

Захватив Украину, он обратит свое внимание на государства Балтии. Используя общественные разногласия и агитацию, он усилит давление – экономическое или политическое – на одно или более из прибалтийских стран, пока оно не станет невыносимым.

НАТО и ЕС будут лишь призывать к диалогу и угрожать санкциями. Но ничего не произойдет. Это означает, что Балтия прогнется под давлением, и Путин заберет назад земли, которые, как он считает, по праву принадлежат России.

Это будет конец НАТО и начало пугающего нового мира, в котором международные правила ничего не значат и сильный доминирует над слабым.

На фоне приближающегося столетия Первой мировой войны в июле историки соперничают в том, чтобы точно выявить цепь событий, с которых начался конфликт. Я, возможно, неправ, но будут ли столетие спустя их потомки обращаться к событиям на Украине, чтобы разобраться, как начинался следующий мировой пожар?..

(Daily Mail, 16 апреля 2014 г.)

Критики и сторонники сходятся в одном: отношение Польши к России в последнее время изменилось. Остается вопрос: как? Для кого-то эта перемена, в принципе, приравнивается к капитуляции, ее можно объяснить только наивностью или цинизмом, это почти предательство. Кремль, с точки зрения критиков, с Польшей делает все, что хочет; Польша вешается на крупные европейские страны (Россия, Франция и Германия), как подросток, который безумно хочет быть вместе со взрослыми. Короче говоря, Польша, с этой точки зрения, стала российско-немецкой территорией, где важны только деньги, а голос оппозиции подавляют, если не убивают.

Письма в таком духе я получаю практически каждый день. Как автор книги «Новая холодная война», видимо, я кажусь людям подходящим для того, чтобы публично говорить об этой опасной тенденции. И я бы делал это спокойно, если бы считал, что все так и есть на самом деле. Но с точки зрения человека, пишущего о 20 странах между Балтийским и Черным морями и проводящего время в Вашингтоне и Брюсселе, сегодняшний образ Польши ясен, и он совсем не мрачен.

Оценка польской внешней политики страдает из-за неспокойной политической атмосферы внутри страны. Партия «Право и справедливость» пытается дискредитировать правительство, утверждая, что оно враждебно и авторитарно, а правительство, в свою очередь, старается дискредитировать оппозицию, утверждая, что она потеряла разум. Того, кто наблюдает со стороны, все это может запутать и ввести в заблуждение. Польша за всю свою историю еще никогда не была безопаснее, богаче и уважаемее. Правительство сильное, стабильное и относительно популярное. Мне кажется, что разговоры об еще одном «саксонском периоде» сильно преувеличены.

Польша, наконец, превратилась в страну, которая играет важную роль в Европе. Во время руководства Качиньских она была для всех посмешищем, хотя мораль братьев была образцовой, а идеи – достойны похвал. Но их исполнение… Как человека, который хорошо относится к Польше, меня злило то, что представители иностранных государств посмеиваются над неорганизованностью, обидчивостью и мелочностью «польской дипломатии». Это выражение постепенно превратилось в анекдот, как выражение “Polnische Wirtschaft” (польская экономика) использовалось в качестве метафоры беспорядка и бедности.

Одной из жертв этого непрофессионального и самодовольного поведения стала возможность поляков получить высокие посты в международных организациях. К тому же несколько раз польские кандидаты становились предметом внутреннего польского политиканства. Итог – даже скандально недостаточное представительство Польши в высших структурах ЕС, НАТО и других организациях. Но сейчас ситуация меняется.

Мацей Поповский, который сегодня работает главой кабинета Ежи Бузека, один из четырех самых высокопоставленных лиц в только что созданной дипломатической службе ЕС. Пару лет назад этот пост точно занял бы кто-то из Испании или Ирландии, потому что эти страны в совершенстве умеют использовать систему в свою пользу. Сегодня и Польша начинает учить правила и выстраивать выигрышные партии.

Еще один знак этого нового профессионализма – подготовка к председательству в ЕС в следующем году, которая проходит под руководством Миколая Довгелевича. После фиаско чешского и испанского председательства, ничтожных усилий Бельгии и странных сигналов из Венгрии никто не питает больших надежд. Но интенсивность, энергию и сосредоточенность польских усилий все могут только похвалить. Так что в следующем году нас ждут большие перемены: Польша в европейской дипломатии перестает быть игровой площадкой и начинает быть игроком.

И эти перемены вызваны не только хорошей организацией и презентацией. По большей части качественна и суть. Польше удается одновременно поддерживать хорошие отношения с Германией, Россией и Америкой. Что не нравится критикам правительственной политики. Они, в самом деле, хотят утверждать, что худшее положение было бы лучше? Благодаря более спокойным отношениям с Россией, например, торговый оборот за три года увеличился почти вдвое. Появятся новые рабочие места и повысятся зарплаты.

Я не думаю, что это предательство национальных интересов. Польша России не сделала никаких крупных бесповоротных уступок. Главное изменение заключалось в окончании публичной критики все еще достойного порицания отношения России к истории в пользу сложного процесса, который, судя по всему, приносит скептическое отношение, но тем не менее я не могу сказать, что это была бы полная катастрофа.

Однако некоторые шаги мне действительно не нравятся. Например, приглашение Сергея Лаврова на ежегодную встречу послов. Министр иностранных дел России – представитель режима, который бьет, сажает и убивает своих оппонентов, фальсифицирует выборы, уничтожает независимые СМИ, врет о своих преступлениях и оккупирует чужую территорию. Пусть главные представители России ездят в Варшаву и произносят там свои речи, но это событие заслуживает другого оратора – скорее друга, а не торгового партнера. Люди из Министерства иностранных дел утверждают, что Лавров высказал ценные наблюдения, он отвечал на неприятные вопросы и своим приездом оказал Польше услугу. Меня он этим не убедил.

Еще один момент, который мне видится как проблема, – это события вокруг Ахмеда Закаева, мирного и светского представителя Чечни, который на определенной стадии конфликта вел официальные переговоры с российским правительством. Абсурдно называть его «террористом». Публичный арест Закаева был оскорбительным для него самого и испортил репутацию Польши как страны, которой важна свобода и справедливость. Международный ордер Интерпола позволяет принимать дискредитирующие решения. Конечно, было бы лучше вежливо попросить Закаева прийти в польское представительство для обсуждения всего дела (и он, конечно, исполнил бы эту просьбу). И хотя Министерство иностранных дел за это непосредственно не отвечало, но с этим вопросом получилось разобраться гораздо лучше.

Тревогу вызывает то, что некоторые части польского правительства хотели скрыть подробности договора с Россией о поставках газа. Но это, как и история с Закаевым, вина не Министерства иностранных дел, которое в виде встречной меры напустило на собственных коллег из правительства Европейской комиссии.

Над всеми этими шагами витает подозрение, что Польша усиленно разравнивает дорожку Дмитрию Медведеву. Вновь надо подчеркнуть, что официальный визит президента России как таковой ничего особенного не представляет. Конечно, он должен был проходить по польскому, а не российскому сценарию. Я бы поставил условия, что Россия должна прекратить свою защиту в вопросе Катыни в Страсбурге, предложить без каких-либо условий реабилитировать жертв и полностью открыть архивы.

Меня беспокоит и то, как бы Польша не присоединилась к попыткам Франции и Германии заставить ЕС слишком быстро ослабить визовый режим для России. Россия должна выполнить те же требования, что и Украина, Молдова и Грузия. Любой иной подход оправдывает российскую политику «паспортизации» на таких территориях, как «Южная Осетия», подрывает надежность ЕС как организации, основанной на соблюдении правил, и деморализует страны, которым нам следовало бы помогать в первую очередь.

Но пока это гипотетические опасения. Политика Польши по отношению к России все еще остается первоклассно неуступчивой. Польша в Страсбурге помогает родственникам катыньских жертв и возмещает им судебные издержки. Радек Сикорский стоит за идеей отказать в выдаче виз преступникам и убийцам, на совести которых смерть в тюрьме российского юриста Сергея Магнитского. Министерство иностранных дел поддерживает попытку варшавской мэрии получить обратно дипломатическую недвижимость времен Советского Союза, которую сейчас незаконным образом используют различные связанные с Россией субъекты. Польша арестовала и депортировала двоих агентов ГРУ, а один российский шпион в Польше даже предстал перед судом (в других странах ЕС подобные случаи часто замалчивают). Польша пытается добиться, чтобы контракт на строительство газопровода «Северный поток» Еврокомиссия подвергла такому же юридическому анализу, через который придется пройти польскому договору с Россией о поставках природного газа. Польша для установления демократии в Беларуси делает гораздо больше, чем любая другая европейская страна (и однозначно больше, чем Великобритания).

Польша не уступила давлению Соединенных Штатов позвать на встречу высокого уровня по вопросам демократии в Кракове и Сергея Лаврова. Некоторые американские деятели полагали, что это был бы красивый жест. Однако Польша очень разумно заметила, что будет не очень уместно, если в мероприятии примет участие ведущий представитель недемократической страны. США предупреждали, что для них это будет иметь очень серьезные последствия. В итоге вообще ничего не произошло.

Однако было бы ошибочно утверждать, что отношения между Польшей и Соединенными Штатами в целом охладели. Представители НАТО говорят, что в ближайшее время сообщат о новом размещении американских вооруженных сил на территории Польши. Американская и польская армии в этом году осуществили первые значительные совместные учения в Прибалтике, планируются еще одни более масштабные учения. Это впечатляющий ответ на грозные маневры, которые Россия провела в 2009 году (и которые завершились моделированием ядерной атаки на Польшу).

США давят на Североатлантический альянс, чтобы он принял соответствующие планы на случай непредвиденных событий, завершению этих документов сейчас мешает только педантичные предложения Турции, касающиеся географической терминологии. Эти планы определяют то, каким образом Альянс собирается защищать своих членов. Критики, наоборот, обращают внимание на пренебрежительное отношение США к Польше в течение последних двух лет. Они говорят, что Соединенные Штаты в своей политике с Польшей за этот период уже несколько раз поворачивались на 180 градусов и допустили некоторую неловкость, которая вроде бы должна свидетельствовать о том, что Америка отдаляется от Польши. Но даже если нынешняя администрация ведет себя не лучшим образом и трансатлантические отношения не такие теплые, как раньше, все равно они остаются на солидном уровне. Нынешняя ситуация, по крайней мере, отчасти, сложилась благодаря тому, что Польша успешно избавилась от ярлыка рефлексивной русофобии. Критики действительно считают, что во времена Качиньского и министра иностранных дел Фотыги можно было добиться таких же результатов?

Более важная проблема внешней политики Польши – это противоречие между ценностями и прагматизмом. Польша была достаточно идеалистической: моментально прибежала на помощь США в Ираке и Афганистане, сильно рисковала из-за Грузии и активно участвовала в установлении демократии в Беларуси и Украине. Еще Польша существенно помогла прибалтийским странам. Однако за все это она практически ничего не получила. В Украине положительные герои практически пропали, а негодяи никого не слушают. В Беларуси негодяи все еще у власти и тоже никого не слушают. Высшие представители Грузии были настолько бездействующими, ленивыми и непредсказуемыми, что было даже противно. Литва (по крайней мере, некоторые ее представители) в глазах Польши ведет себя необъяснимо ожесточенно и нетерпимо по отношению к правам польского меньшинства.

Поэтому не надо удивляться, что Польша теперь выбрала более прагматичный подход. Она перестала без какой-либо критики боготворить Америку. Поляки уже не считают, что они спасители Европы, которым предначертано историей освободить Россию от чекистов, вырвать Беларусь из когтей Лукашенко, привести Грузию в НАТО, снова создать польско-литовское содружество и построить сильную, свободную и процветающую Украину. По крайней мере, не в ближайшее время. Как и в других европейских странах, мотором внешней политики Польши стали национальные интересы. И снова начать все с нуля с Россией – прекрасно укладывается в эту схему.

Но, как и с новым началом отношений с Америкой, здесь может недоставать элемента успокоения. Для таких стран, как Эстония или Латвия, Польша выполняет жизненно важную задачу в обеспечении их национальной, энергетической и экономической безопасности. В свой романтический период Польша снисходительно не обращала внимания на мелкие трудности в таких странах, как Литва, и лелеяла идеалистическую цель укрепить свободу, справедливость и процветание у своих постсоветских соседей.

Сегодня прагматичная Польша красивым словам предпочитает жесткие цифры. Если цифры не сходятся, все остальные аспекты остаются в стороне: Польша лучше построит собственную электростанцию, чем будет строить ее вместе с соседями. Она продаст нефтеперерабатывающий завод в Мажейкяй тому, кто предложит больше, и сосредоточится на строительстве трасс, магистралей и железных дорог, которые для национальных интересов страны гораздо важнее. Сегодня главная задача внешней политики Польши – сделать возможной модернизацию страны, нагнать упущенное за десятилетия и ухватиться за возможности, которые есть сейчас. Крупнейшие национальные бедствия, постигшие Польшу, были вызваны тем, что страна переоценила свои силы. В следующий раз Польша должна быть сильнее, а не мужественнее.

Для любой страны международные отношения означают балансирование между собственными интересами и определенными принципами, особенно соблюдением системы установленных правил. Небольшие страны обычно отдают предпочтение правилам, потому что эти правила сильнее их самих. Для крупных стран, наоборот, более привлекательны собственные интересы. Важно отметить, что, если бы Европой управляли только крупные государства, Польша, скорее всего, была бы не победителем, а побежденным.

Но нельзя утверждать, что в Польше победил цинизм. Главным приоритетом своего председательства в ЕС Польша определила обновление Восточного партнерства. Это верно, как и обновление Вышеградской группы и акцент на Содружестве демократического выбора, которое выступает за исключительность западных ценностей, среди которых и политическая свобода, и правовой порядок.

Однако из стран Балтии, Европы, Америки, России и Великобритании я слышу умеренные, но растущие опасения по поводу прагматической траектории, по которой в последнее время следует польская внешняя политика. Надеюсь, что эти опасения окажутся необоснованными. Польша от романтических представлений других стран об объединенной, свободной Европе получила огромную пользу. Не эгоистичный прагматизм привел Польшу в Европейский Союз и НАТО, не он заставлял поляков сопротивляться коммунистическому режиму. Другие страны, небольшие, слабые и иногда, признаюсь, управляемые очень отвратительными людьми, все еще нуждаются в Польше. Надеюсь, Польша и дальше будет вселять в них уверенность и не оставит их в будущем.

(Respekt, Чехия, 16 ноября 2010 г.)

…Возможна ли защита стран Балтии в случае российского вторжения? Практически невозможна. Страны Балтии находятся на передовых позициях НАТО, и Прибалтика может надеяться только на сдерживание – Россия слишком большая и слишком рядом.

Защищать страны Балтии – это все равно что защищать Западный Берлин во время холодной войны. Ты должен быть готов угрожать мировым противостоянием, в противном случае можешь идти домой.

Не обладающие своими самолетами и танками страны Балтии, в которых проживает 7 миллионов человек, как ни одно другое государство альянса зависят от своих друзей. С военной точки зрения территория Прибалтики является сущим кошмаром для защитника и мечтой для агрессора. В случае неожиданного вторжения эти страны были бы завоеваны в течение трех часов.

(Politico, 23 августа 2014 г.)

…Действительно ли Польша была бы готова помочь в случае угрозы странам Балтии и рисковать целостностью своей территории?

Можно вспомнить Будапештский меморандум 1994 года, когда Украина отказалась от ядерного оружия в обмен на гарантии суверенности Запада и Москвы. Почему Иран и другие страны должны отказываться от ядерного оружия или верить обещаниям, что их защитят, если они сейчас видят, что обещания Запада защищать разоружившиеся страны, такие, как Украина, ничего не стоят?..

Что касается санкций в отношении России, то обязательно следует устранить акции «Роснефти» с западных бирж. Кроме того, надо проводить тщательные расследования в случаях явного отмывания денег. Мы знаем, например, богатых граждан России, которые, официально получая очень маленькую зарплату, покупают на Западе роскошные дома…

Перед тем, как проводить изменения в сфере энергетики, также необходимо «подключить счетчики» к получаемому из России газу. В настоящее время газ измеряется в России, и это то же, что иметь магазин, в котором товары и счета не сверяются.

Отдельно следует сказать о позиции НАТО. Альянс показал свою неэффективность – НАТО, чтобы «не обидеть Россию», не реагировал на российские военные учения вблизи границ прибалтийских государств. Между тем, российские военные учения предусматривали оккупацию стран Балтии и применение ядерного оружия в Варшаве.

Очевидно, что страны Балтии должны спрашивать и получать ясные ответы, кто и как их будет защищать в случае инвазии. Согласно нынешнему сценарию, в таком случае треть польской армии должна быть переведена в страны Балтии для их защиты, пока придет подкрепление.

Но вопрос остается открытым – действительно ли Польша готова помочь странам Балтии и рисковать целостностью своей территории, принимая во внимание, что реальная угроза была бы совсем рядом? Поэтому необходимы ясные соглашения и обеспечение больших сил НАТО в Польше и странах Балтии…

(Из выступления Э. Лукаса на мероприятии Лондонского клуба литовцев «Сити», 11 апреля 2014 г.)

Обозреватель британского еженедельника «Экономист» Эдвард Лукас в интервью передаче Info Tv утверждает, что, несмотря на успокаивающий тон литовских властей, российские санкции больше всего ударят по Литве.

Кроме того, по его словам, холодную войну Россия никогда не завершала, так что это было только вопросом времени, когда отношения между Москвой и Западом ухудшатся.

Во время избирательной кампании слабо скрываемый ядерный пацифизм Джереми Корбина многие посчитали голом в его собственные ворота. Но критики лидера лейбористов неверно оценили общественные настроения. Даже умеренные консерваторы сегодня задают себе вопрос о том, по карману ли оказавшейся в трудном положении стране замена ракет «Трайдент» из сил сдерживания, стоимость которой может составить 30 и более миллиардов фунтов стерлингов.

Ядерное оружие в Британии вышло из моды, но в других странах картина – прямо противоположная. Западных военных стратегов больше всего тревожит увеличивающийся российский арсенал средств доставки малой дальности с боезарядами небольшой мощности, которые часто называют оперативно-тактическим ядерным оружием, или оружием поля боя.

Это не стратегическое оружие доктора Стрейнджлава, такое как наши ракеты «Трайдент» подводного пуска, при помощи которого во времена холодной войны поддерживался баланс страха. Эти боезаряды устанавливаются на ракетах класса «воздух-земля», на баллистических ракетах малой дальности, на бомбах свободного падения, на глубинных бомбах и торпедах. Согласно данным анализа, опубликованного на этой неделе Разведывательным управлением Министерства обороны, российские запасы такого оружия составляют около двух тысяч единиц, то есть, как минимум в четыре раза больше американского арсенала в Европе.

В прошлом это считалось недостатком, а не преимуществом, НАТО больше, богаче и сильнее России. В случае нападения с применением обычных средств российские органы военного планирования будут использовать наименее мощное оружие из своего ядерного арсенала с целью, как они выражаются, «деэскалации» конфликта.

Такой замысел знаком нам еще со времен холодной войны. Военное командование НАТО понимало, что без применения ядерного оружия у него нет шансов выстоять в случае нападения Варшавского договора. На переброску американских подкреплений через Атлантику требовалось время, и ядерное оружие было единственным средством для нейтрализации огромных преимуществ Советов в неядерных силах. Россия прекрасно понимала это и с удовольствием говорила о том, что никогда не применит ядерное оружие первой. Это был пропагандистский трюк, позволявший представить Запад в виде опрометчивого поджигателя войны.

После распада Советского Союза стороны поменялись местами. Лишившись своей империи, Кремль стал слабой стороной, и в 1993 году отказался от своего обязательства не применять ядерное оружие первым. Это создавало незатейливую стабильность. НАТО не намеревалась атаковать Россию, а у России имелся мощный оборонительный арсенал, противостоять которому Западу было трудно.

Шведский военный аналитический центр FOI провел новое исследование, сделав тревожный вывод о том, что эта картина меняется. Это заключение поддерживают и другие аналитики из сферы безопасности и разведки. Один из важных моментов – это усиливающаяся паранойя России, из-за которой многие в Кремле считают, что Запад одержим идеей смены режима в Москве.

Более того, в ходе впечатляющей военной модернизации в России на вооружение поступают новые типы оружия, такие как крылатая ракета наземного базирования, способная нести ядерный заряд. На нее у НАТО нет адекватного ответа. Более того, Кремль уже не считает свой арсенал оперативно-тактического оружия просто средством сдерживания. Он полагает, что такое оружие вполне можно применить. Бывший директор ядерной лаборатории в Сарове Виктор Михайлов рассказал в прошлом году о перспективах, когда российское оружие малой мощности можно будет использовать в качестве «ядерного скальпеля». Другие российские военные теоретики видят в таком оружии лишь очень мощный вид артиллерии.

Российские дипломаты говорят о применении ядерного оружия по политическим причинам, таким как изменения в оборонной политике других стран. Но говорят они так, что их западные собеседники лишаются дара речи. Похоже, что в планы российских военных учений включены тренировки по применению ядерных боезарядов.

Все это создает серьезные трудности для Запада. Догонять Россию по количеству ракет – это запредельно дорого и непопулярно. Если сегодня трудно заручиться поддержкой общества даже в вопросе замены «Трайдентов», составляющих основу нашей безопасности, то в условиях дополнительной нагрузки на военный бюджет из-за строительства авианосцев, ставших для нас «белыми слонами», строить доводы в пользу других видов ядерного оружия – это пустая затея.

Ответ заключается в возрождении контроля вооружений и других форм диалога. Даже если Россия намерена и дальше верить собственной пропаганде об угрозе со стороны Запада, то ей все равно выгодна прозрачность, режим проверок и ограничения по количеству и местам развертывания ядерного оружия. Низкие нефтяные цены вынуждают Россию принимать болезненные решения о приоритетах в оборонной политике, и мы должны призывать Кремль к принятию таких вариантов действий, которые сделают нашу жизнь более безопасной, а не более рискованной.

В частности, хорошим началом могло бы стать сохранение Договора о ликвидации ракет средней и меньшей дальности, который запрещает размещать в Европе самые опасные ядерные ракеты средней дальности. Стоит также попытаться возродить Договор об обычных вооруженных силах в Европе. Развернув дополнительные войска в прифронтовых государствах, какими являются Эстония, Латвия, Литва и Норвегия, НАТО успокоила их, и теперь может вести переговоры с позиции силы.

Но в исследовании шведского центра FOI также отмечается, что нам надо изменить свое мышление по всем направлениям, начиная с гражданской обороны и боевой готовности, и кончая планированием вариантов действий, чтобы это соответствовало замыслам России, понижающей порог применения ядерного оружия. Если мы не хотим, чтобы в Европе появилось новое ядерное оружие, нам надо искать другие ответы, скажем, ракеты-невидимки большой дальности с неядерными боеголовками, которые способны заполнить пробелы в наших силах сдерживания. Финляндия и Польша уже закупили такие ракеты. Другие страны тоже могут это сделать. Мы также должны проанализировать и другие формы сдерживания, скажем, стремительный захват и заморозку российских активов на Западе, что можно использовать для прекращения конфликта еще до применения силы.

Самые важные вопросы – политические, а не военные. Россия компенсирует свои слабости железной решимостью. Ядерная бравада такой слабой и идущей к упадку страны как Россия даст результат лишь в том случае, если она ослабит волю ее противников. А в каком состоянии наша воля?..

«The Times», 4 июля 2017 г.

Все элементы захватывающего геополитического триллера налицо. Государство-изгой получает поддержку враждебной сверхдержавы. Хрупкому союзу демократий грозят тревожные военные учения. Добавьте к этому накал риторики, грязные уловки и риск ядерной войны, и вы получите безупречный бестселлер.

Только это не выдумка, а реальность. Режим Александра Лукашенко по праву носит звание последней диктатуры Европы. Оно карает за инакомыслие и свернул свободу слова и свободу собраний. Мирным протестующим грозят пытки и долгие тюремные сроки. Он упоенно нарушает международное право. Недавно режим принудительно посадил в Минске борт Ryanair, чтобы арестовать находившегося на борту диссидента. А недавняя стратегия Лукашенко – заманивать незадачливых мигрантов с Ближнего Востока и свозить их к границам Белоруссии. Этим маневром он пытается дестабилизировать Литву, чья критика в адрес его режима на Западе звучит громче всего.

Путинская Россия поддерживает все это дипломатией, пропагандой, дешевыми энергоносителями и льготными кредитами. Сотрудничество в сфере безопасности уже назревает. Уже сейчас Россия и Белоруссия проводят крупнейшие военные учения в Европе за последние 40 лет. Последний эпизод учений «Запад», которые проводятся раз в четыре года, основан на вымышленной войне со странами НАТО, замаскированной под такими названиями, как Нярис (река в Литве), Помория и Полярная Республика. В 2009 году в ходе учений отрабатывалось вторжение в Прибалтику и ядерный удар по Варшаве, что вызвало тревогу и заставило НАТО задуматься. В этом году цифры и сценарий учения опять же хранятся в тайне, но в них принимают участие до 200 000 военнослужащих – на территории, простирающейся от Центральной Европы до Арктики.

Словесная перепалка тоже обострилась, и вероятность вспышки военных действий, случайной или преднамеренной, лишила военных сна и покоя. Польша впервые после падения коммунизма объявила в приграничных регионах чрезвычайное положение.

Внушать опасения и сеять дестабилизацию – главная цель кремлевской стратегии. Отношения Восток – Запад действительно безрадостны. Но и история российско-белорусских отношений, за которой я слежу уже более 30 лет, едва ли начнется с чистого листа. Для начала, страны попросту не хотят сливаться воедино. А иначе уже давно так бы и сделали. За четверть века поползновений в сторону интеграции не удалось создать ни единого рынка, ни единой денежно-кредитной или фискальной политики. Институты союзного государства скорее обеспечивают изобилие синекур, чем реальную способность принимать решения. Обе стороны ценят свою независимость. Россия не желает поставлять конкуренту неограниченное количество нефти и газа по низким внутренним ценам. Белоруссия же ценит свободу действий на дипломатическом фронте. Она не признает ни российскую аннексию украинского Крыма, ни самопровозглашенную государственность других сатрапий Москвы в странах вроде Грузии. И усиленно, пусть пока и безрезультатно, заигрывает с Китаем.

Эти отношения строятся на необходимости, а не привязанности. Бывший посол Великобритании в Минске и автор книги о Белоруссии Найджел Гулд-Дэвис (Nigel Gould-Davies) говорит о «ядовитых объятиях». Кремлю Лукашенко нужен, чтобы держать в страхе демократов. Белорусскому же лидеру Путин нужен ради выживания: чтобы обеспечил деньгами, поддержкой в СМИ и, если понадобится, «мускулами». Но эти двое явно ненавидят друг друга.

Хотя учения «Запад» всячески подчеркивают тревожное военное превосходство России над странами НАТО в регионе, аппетит к реальной конфронтации с Западом у нее отсутствует. Россияне потеряли вкус к славе и пафосу. В опросе на прошлой неделе 44 % респондентов заявили, что Россия должна относиться к Западу как к союзнику, а 13 % – как к другу. Меньшинство – 29 % – считает Запад соперником, и лишь 5 % видят в нас врага. Особенно этих взглядов придерживается молодежь. Опросы же в Белоруссии показывают, что общественность не хочет делать выбор между Востоком и Западом. Люди опасаются раскола и конфронтации вроде той, что произошла на Украине.

Однако провозгласив более тесную интеграцию с Белоруссией, режим Путина сможет сделать вид, будто его внешняя политика по-прежнему приносит дивиденды. Белоруссия – одна из немногих стран, которые россияне считают по-настоящему дружественными. У России там давно есть радар противоракетной обороны и радиостанция связи с подводными лодками. Лукашенко увеличил закупки российского оружия и ведет интеграцию средств ПВО. Но менять правила игры – согласиться на постоянное присутствие российских сил – он не торопится.

Для него «Запад» – часть продолжающейся милитаризации Белоруссии: впервые в учениях участвуют подразделения территориальной обороны, а резервисты будут сражаться с «подрывными внутренними силами». Шансы, что оппозиция с ее неэффективным руководством сможет быстро свергнуть режим – если вообще – тают. Белоруссия останется черной дырой на долгие годы вперед.

Для нас же важнее всего то, что «Запад» – это еще одна попытка России сбить нас с толку. Как утверждает варшавский Центр восточных исследований, кремлевская пропаганда в этом году рисует Россию и Белоруссию этакими миролюбивыми странами, которым враждебный Запад грозит сменой режима. Поэтому оправданы любые меры противодействия – вплоть до военных. Цель состоит в том, чтобы запугать общественность в соседних странах и создать впечатление, что угроза вооруженного конфликта реальна, поскольку катастрофа в Афганистане подорвала доверие к гарантиям безопасности США повсюду, включая Восточную Европу.

Путину вовсе не обязательно на нас нападать. Ему достаточно, чтобы мы настолько перепугались, что сами бросимся наутек.

«The Times», 13 сентября 2021 г.

Спустя шесть лет после вторжения на Украину Россия снова что-то замыслила, угрожая своему соседу и подрывая нашу общую безопасность. Сегодня на границах Украины и территориях, которые Россия присоединила в 2014 году, сосредоточилось рекордное подкрепление в 85 000 военнослужащих и несколько тысяч танков, грузовиков с ракетными установками, бронетранспортеров и дальнобойных орудий – огромный арсенал. Но для чего они там?

Западным чиновникам Россия объясняет, что это всего лишь учения. Кремлевская пиар-машина утверждает, что это ответ на украинскую агрессию. Но и то, и другое неверно. От запросов насчет характера, масштабов и продолжительности этих мер Россия отмахнулась, нарушив правила уведомления и прозрачности в сфере контроля над вооружениями. Украина ни на кого не нападает и не планирует. Она хочет вернуть утраченные в 2014 году территории – но мощью примера, а не силой оружия. Украинцы рассчитывают, что их страна покажется милее, чем жизнь под пятой Кремля.

Западные аналитики ломают голову насчет российских намерений. Реформы на Украине в последнее время набирают обороты, в частности, началось преследование прокремлевских олигархов. Возможно, военное запугивание – попытка пустить их под откос. Пораженной пандемией экономике и измученным войной людям лишние неурядицы не нужны. Возможно, Россия рассчитывает, что Украина пойдет на уступки насчет Крыма, этот трофей Россия заполучила в 2014 году и мнит образцом геополитических чар Владимира Путина. Сегодня Россия заливает там бетон в огромных масштабах – как полагают некоторые, возводит объекты для ядерного оружия. Этим летом крымчан ждет нормирование воды. Россия могла бы укрепить свою хватку, захватив канал на территории Украины, который раньше снабжал Крым.

Возможно, более краткосрочная цель – разместить российские войска на линии соприкосновения между восточными сепаратистскими регионами и остальной частью Украины. Мало кто из посторонних возмутится из-за этого. Кремль скажет, что это – «миротворцы», хотя лучше было бы их назвать «мародерами». Вопреки установленному прекращению огня, в последнее время вспыхнули боевые действия, в результате которых только в этом году погибли более 20 украинских солдат, из них четверо – в течение суток.

Чтобы оправдать дальнейшие военные шаги, Россия может изобрести провокацию со стороны Украины или заявить, что военного вмешательства потребовала чрезвычайная гуманитарная ситуация. Кремль вообще охотно выдумывает подобные сюжеты себе в оправдание. Недавно Россия заявила, что в результате удара украинского беспилотника погиб ребенок. Ее представитель при Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ) со штаб-квартирой в Вене назвал водную блокаду «попыткой геноцида». Кроме того, Россия регулярно заявляет, что «фашистский» режим Украины готовит массовые убийства этнических русских (это было бы очень странно, учитывая, что президент Украины Владимир Зеленский – еврей, а родной язык у него русский).

Больше всего на руку Кремлю то, что сегодняшняя Европа конфликтов боится больше, чем волнуется за свободу. Похоже, наше бестолковое министерство иностранных дел хочет, чтобы проблема решилась сама собой. Совет национальной безопасности украинский кризис еще не обсуждал. Франция и Германия увильнули от вызова, призвав к деэскалации обе стороны, словно преступник и жертва агрессии – субъекты одного порядка.

Политики в Вашингтоне наблюдают за этим с тоской и злостью. США направили в Черное море два военных корабля: напоминание о решимости Байдена противостоять иностранным интригам России. Кроме того, команда Байдена рассчитывает перезагрузить Атлантический альянс, предложив Европе помощь против России в обмен на дипломатическую и экономическую поддержку усилий США по сдерживанию Китая. Но США не могут сделать для европейской безопасности больше самой Европы.

Китай наблюдает. Если Запад подведет Украину, во что встанет Тайвань? Саммит НАТО этим летом в Брюсселе высветит нашу неразбериху. Украина снова призвала обеспечить ей четкий путь к членству. Отказ подчеркнет бесхребетность альянса, согласие – подчеркнет раскол. Дональд Трамп, как известно, был нетерпим к своим европейским союзникам. Нам это не нравилось. Но не исключено, что Джо Байден вскоре разделит его точку зрения.

«The Times», 12 апреля 2021 г.

Те, кто знает Владимира Путина, говорят, что он зациклен на особенно ужасных сценах из недавней мировой истории, в частности, на жестоком, кровавом конце ливийского диктатора Муаммара Каддафи, и у него вполне могут быть основания опасаться, что он может столкнуться с подобной кончиной, поскольку его война на Украине приносит России боль и потрясения.

Путин живет в условиях строгого режима, в котором посетители встречаются с ним только после тщательного изучения. Примером его паранойи является комично длинный стол, за которым он принимал президента Франции Эммануэля Макрона.

Он путешествует между своим загородным дворцом и Кремлем по дорогам, расчищенным от машин и патрулируемым снайперами. Его личной безопасности посвящен обширный аппарат безопасности, включая воинские части, находящиеся в круглосуточном режиме ожидания, и независимую шпионскую сеть, обладающую всеми полномочиями для слежки и прослушивания по желанию.

Опасаясь закончить так же, как Каддафи, загнанный в угол Путин может даже решиться вызвать ядерный апокалипсис в мире, считая, что это лучше, чем собственное падение.

Представьте, например, что в Москве начнется сидячая забастовка солдатских матерей, движения, основанного в 1989 году для кампании против жестокого обращения с призывниками. Эти протесты вскоре перекинутся на другие города. Жесткая тактика их подавления приводит к кровопролитию, и по всей России распространяются фотографии окровавленной бабушки, избитой полицейскими дубинками.

По мере роста возмущения растет число протестующих – и командир полиции, отец подростка-призывника, убитого на Украине, игнорирует приказы, снимает полицейский шлем и присоединяется к протестующим.

Региональные лидеры – губернаторы и мэры – тоже начинают переходить на другую сторону. В Москве толпы людей стекаются на Красную площадь, где внутри Кремля Путин, стремясь избежать участи Каддафи, спешит к вертолету, который доставляет его в изгнание, сначала в Беларусь, а возможно, позже в Китай.

Или, может быть, правление Путина закончилось бы не толпой, штурмующей дворцовые ворота. Вместо этого он мог столкнуться с путчем, организованным инсайдерами режима. Если бы общественное мнение изменилось против диктатора, многие из его приспешников без колебаний свергли бы его или убили, чтобы спасти свои шкуры.

Военные командиры, взбешенные тем, что Украина оказалась в трясине, созданной Путиным, и испытывающие отвращение к жестокой тактике, которую по его приказу они применили к своим украинским собратьям – славянам, могут взбунтоваться. Другие армейские подразделения, которым приказано подавить это восстание, могут вместо этого присоединиться к нему.

Если бы это произошло, Путин был бы обречен. Его элитные телохранители могут защитить его от наемных убийц и террористов, но не от танков.

Тем временем безликие фигуры в органах безопасности, прекрасно понимающие, что их стране грозит распад, могут воспользоваться своими знаниями, чтобы убрать телохранителей президента – и арестовать его.

Но если даже жители Москвы, или соратники Путина-клептократы не свергнут его, многовековые российские разногласия могут возникнуть снова. В восточных провинциях России – Сибири, Хабаровске и Приморском крае – люди глубоко возмущены разграблением Кремлем их природных ресурсов. Татары и башкиры, этнические народы, живущие в центральной России, все еще помнят мучительный момент обретения независимости после русской революции 1917 года. Они и другие подвластные народы презирают подавление Москвой их языков и культур; многие вообще не считают себя русскими. При определенных условиях эта этническая напряженность может перерасти в дикое насилие.

Я желаю врагам Путина удачи – однако конец его режима также имел бы тревожные перспективы. Его падение может спровоцировать новую гражданскую войну в России, по-прежнему обладающую крупнейшими в мире запасами ядерного оружия.

Даже если этого сценария судного дня можно было бы избежать, тот кто будет после Путиным, может быть не лучше дьявола, которого мы так хорошо знаем.

«The Daily Mail», 1 марта 2022 г.

– Недавно в интервью для «Rzeczpospolita» вы в оптимистическом духе высказывались о происходящих в России переменах. Чарльз Купчан (Charles Kupchan) открыто призывает принять Россию в НАТО. Это умещается в голове?

– По поводу России – я оптимист, потому что я пессимист по отношению к самой России.

– То есть?

– Я пессимист в отношении того, что России удастся достичь своих прежних имперских целей. У России уже нет такого потенциала. Это становится очевидно, когда смотришь на экономическую, демографическую, научную статистику, не говоря уже о геополитическом окружении: на востоке и на юге от России появляются могучие, перенаселенные азиатские государства. У России нет выбора. Ей нужно идти в сторону Запада. И в интересах Запада, чтобы она пошла в этом направлении.

– Чтобы она вступила в НАТО?

– Тут встает вопрос: что важнее – присутствие России в НАТО, то есть, фактически уничтожение Альянса, или постепенное усиление связей России с НАТО, что может его усилить, ничего при этом не портя.

– Что вы имеете в виду под уничтожением Альянса?

– НАТО – это союз с широким военным сотрудничеством. У всех стран-членов есть взаимный доступ к военным планам друг друга. Согласилась бы Россия, чтобы американские офицеры сидели в Москве и смотрели ее планы? Согласилась бы Америка на такое же присутствие россиян в Брюсселе или Вашингтоне? Это непродуманные идеи.

– С Германией получилось.

– Немцы были на лопатках и были убеждены, что они сами виноваты в своем положении. У россиян еще нет такого же отношения к сталинизму. Но это меняется. У молодого поколения появляется понимание, что Россия должна сделать выбор, и что это должен быть выбор в пользу Запада. Таков исторический процесс. Но его результатов еще нужно подождать.

– А кто из нас их дождется?

– Многие. Я думаю, что в течение 20–25 лет этот процесс изменит понимание сущности России.

– В последнее время Россия делает свой имидж более теплым, отказывается от риторики силы, идет в дипломатическую атаку. Достаточно вспомнить хотя бы недавние визиты президента Дмитрия Медведева в Варшаву и Брюссель. Это видимость или реальные изменения?

– До определенной степени – это серьезные изменения, вызванные сложной внутренней ситуацией в России. Финансово-экономический кризис последних трех лет убедил московские элиты в том, что Россия сильно зависит от общемировой ситуации, что экономике и обществу угрожают стагнация, коррупция и отсутствие модернизации. Это, конечно, не означает, что Россия извлекает из этого выводы в сфере функционирования демократии в этой стране или конституционного устройства. Но россияне начинают понимать, что их будущее в значительной мере зависит от качества отношений с Западом.

– Какова сегодня реальная сила России в мире? Неоимперские амбиции могут вызывать беспокойство, но есть ли реальные шансы на возрождение державы масштаба Советского Союза?

– Повторения не будет. При этом в долгосрочной перспективе у России есть шанс стать успешным государством благодаря ее сырьевым ресурсам, экономическому потенциалу, а также размеру территории и умному, работящему народу. Только все эти элементы должны быть мудро использованы, что, к сожалению, в российской истории, не всегда становилось правилом.

– Возможно ли все-таки возрождение сильного российского влияния, по крайней мере, на постсоветском пространстве? Хотя бы на Украине, которая в последнее время сделала заметный поворот в сторону Москвы?

– Это очень чувствительный аспект. Я все же считаю, что современная Россия не «переварила» бы уже Украины.

– Почему?

– Так как Украина существует в качестве независимого государства уже более 20 лет. Представьте, как изменилась психика поляков между 1919 и 1939 годом. Обладание собственным, независимым государством оказывает колоссальное влияние на психику, особенно молодых людей. Этот опыт нельзя сравнивать в полной мере, так как в Польше ощущение национального сознания было развито гораздо сильнее. Однако факт, что Украина уже 20 лет является независимым государством со своей территорией, армией, национальными цветами и даже, что немаловажно, футбольными командами, которые вполне неплохо функционируют, формирует ощущение самоидентификации с национально-государственным суверенитетом. Попытка это подавить или превратить Украину в страну-сателлит, а потом и в часть империи, закончилась бы для России очень плохо.

– Вопрос только, думают ли нынешние киевские властные элиты подобным образом?

– Украина сейчас, действительно, очень уступчива в отношении России. Но формально она остается независимой и быстрее, чем Москва, движется в сторону Запада. Благодаря этому она начинает тянуть в сторону Запада и Россию, что выгодно Европе и особенно Польше.

– Есть еще вопрос внутренней расстановки властных сил в самой России. Как вы оцениваете роль президента Медведева? Может ли он стать самостоятельным политиком или он только марионетка в руках ведущего неоимперскую политику премьера Владимира Путина?

– Мы все прекрасно знаем, каким образом Медведев оказался на троне. Однако все очевиднее становится то, что президент начинает мыслить иначе, чем Путин, по крайне мере в отношении будущего России. Впрочем, это не единственный такой случай в российской элите. Но это не означает, что в ближайшем будущем чаши политических весов перевесят в пользу Медведева. Точно то, что в России начинает происходить нечто важное. Это течение – повод для острожного оптимизма в размышлениях о будущем этой страны.

– Пришло ли время для того, чтобы поляки стали иначе оценивать россиян?

– Это изменение уже происходит. Его можно заметить в разговорах Бронислава Коморовского с Дмитрием Медведевым, в (правда, запоздалом) признании ответственности России и лично Сталина за катынское преступление. Это подтверждает идею, что в политике свою роль играет время. Позиция поляков в отношении немцев в последнее время тоже принципиально изменилась. Это не значит, что обо всем забыто, но исторические травмы все больше отдаляются от опыта современных поляков. И это нормальный исторический процесс.

– Может ли Польша вести в отношении России самостоятельную политику, или эта политика должна быть завязана на наше членство в ЕС и НАТО?

– В вашем вопросе уже содержится ответ. Какие у нас есть возможности для ведения самостоятельной политики? Экономический бойкот? Мы перестанем поставлять в Россию товары? Существует ли польское ядерное оружие, которое угрожает России? О чем вообще речь?

– Однако не так давно у нас были политики, которые пытались, по крайней мере на вербальном уровне, вести себя с Россией жестко.

– Есть и такие политики, которые хотят одновременно воевать и с Германией, и с Россией. Это рецепт ослабления отношений с США.

– В какой степени отчетливые изменения в восприятии нашей страны и улучшение имиджа Польши стали результатом потепления отношений между Москвой и Вашингтоном?

– Только до определенной степени. Гораздо более существенной причиной этих изменений стало убеждение, что в Польше установилась стабильная, настоящая и все более укореняющаяся демократия, что Польша – это современное государство, в котором происходит далеко идущая модернизация. Что польская экономика, в отличие от всех других европейских стран, крепко стоит на ногах. Хотя, конечно, следует быть очень острожным, думая о будущем Польши. К этому нужно еще добавить внешнюю политику в отношении Германии и России, приближенную к позиции большинства западных европейцев. Все это влияет на улучшение имиджа Польши.

– Как нынешняя американская администрация видит роль Центральной и Восточной Европы в своей внешней политике? Звучит мнение, что знаменитая «перезагрузка» в отношениях между Москвой и Вашингтоном происходит ценой нашего региона. Можно сказать, что мы немного ревнуем, что нам не уделяется столько же внимания, сколько во времена администрации Джорджа Буша.

– Детская ревность не может быть исходным пунктом для ведения мудрой внешней политики. Требовать, чтобы Америка постоянно доказывала свою заинтересованность, симпатию, любовь к Центрально-Восточной Европе – это ребячество. То, что Польша является партнером США – это очевидно. Правда, не равным партнером, так как диспропорция между двумя этими странами, наверное, понятна и видна всем. Но не будем забывать, что именно Америка привела в НАТО не только Польшу, Чехию, Словакию или Венгрию, но и страны Балтии. Америка поддерживает военные связи с Польшей, а Польша, в свою очередь, сотрудничает с США в Афганистане, а до этого сотрудничала в Ираке. Так что к чему это постоянное требование доказательств более глубокой заинтересованности Центральной Европой? Факты говорят сами за себя.

– Может быть, постоянное ожидание заинтересованности со стороны Вашингтона просто является доказательством польских комплексов и ощущения недооцененности?

– Это уже вопрос психологии, а не дипломатии.

– В Польше довольно распространено мнение, что улучшение отношений России и США ослабляет нашу безопасность.

– То есть Польша чувствует себя в безопасности, когда Америка не в ладах с Россией, и под угрозой, когда эти отношения улучшаются?

– Может быть, это у нас осталось от времен Рейгана.

– Но Рональд Рейган уже давно не президент, Европа не разделена, а Польша уже не страна-сателлит. Действительно, сложно требовать, чтобы американская политика опиралась на такого рода комплексы.

– У Америки наверняка есть более серьезные заботы, чем у нас. Означают ли последние изменения глобального масштаба, прежде всего рост значения таких крупных развивающихся стран как Китай, Индия, Бразилия, Россия, конец доминирующей позиции Соединенных Штатов? Со всех сторон звучит паникерское мнение, что время Америки подходит к концу.

– Перемены действительно происходят и имеют большое значение. Китай становится государством, доминирующим во всем регионе и претендующим на роль глобальной державы. И весьма правдоподобно, что он ей станет. Но это не означает, что Америка приходит в упадок. Америке еще предстоит сыграть важную роль, и если посмотреть на статистику, США до сих пор обладают огромным потенциалом.

– Несмотря на внутренние проблемы с гигантским госдолгом или дефицитом бюджета?

– Эти проблемы касаются также многих других стран. Китай еще должен преодолеть сильную социальную отсталость. А Соединенные Штаты должны предпринять большие усилия по оздоровлению своего устройства и финансово-экономической системы, о чем американское общество начинает говорить все громче, сознавая такую необходимость. И в этом заключается тот потенциал, который должна использовать Америка.

– В своей новой книге «Стратегическое видение» вы пишете о необходимости создания долгосрочного стратегического проекта, охватывающего весь Евразийский континент. Вы считаете, что лишь подобное образование может стать стратегическим партнером США? Но как объединить Евразию? Возможен ли общий список стратегических задач для ЕС, России и Китая?

– Вы вкладывает в мои уста слова, которых я не говорил. Я не писал о формировании «евразийского стратегического союза» и тем более «объединенной Евразии». В книге речь идет только о создании более широкой системы противовесов, которая поможет сохранить стабильность на всем евразийском суперконтиненте. В последние 20 лет Евразия «лежала в дрейфе». С одной стороны, набирал силу Китай, с другой – Европа переживала сложности с укреплением политического сотрудничества, а одновременно Турция и Россия продолжали пребывать на периферии Запада. Поэтому я бы советовал Соединенным Штатам найти более тонкую и продуманную стратегию на Ближнем Востоке, и поэтому я подчеркиваю необходимость создания «широкого Запада», который бы включал в себя евроатлантическое сообщество, а также Россию, Украину или Турцию. Разумеется, достижение конечной цели займет много времени (я полагаю, нам придется подождать этого несколько десятилетий), впрочем, я подробно пишу об этом в своей книге.

– В последнее время интеграция внутри Европейского Союза тоже кажется все более проблематичной: вместо того, чтобы двигаться к сплоченности, ЕС трещит по швам. Как вам кажется, реально ли в долгосрочной перспективе создать сильную политическую структуру, объединенную вокруг еврозоны? Какие альтернативы есть у Европы?

– Вы совершенно справедливо отметили, что процесс дальнейшей интеграция внутри ЕС становится все более сложным. Брюссель не использовал период относительной стабильности, чтобы выстроить настоящую общность, и расхлебывает сейчас последствия этого бездействия. Рассчитывать на то, что валютный союз сможет заменить настоящее политическое объединение, тем более что страны еврозоны функционировали в ней на разных условиях, было недальновидно. Однако я не разделяю мнения, что Евросоюз может распасться. Сейчас, на самом деле, под вопросом только членство Великобритании, а остальные страны, как представляется, хотят оставаться членами ЕС. Тем не менее, напряженность внутри всей структуры существует, последним примером стала ситуация на Кипре. Европейские лидеры и общественность, между тем, осознают, что распад Евросоюза был бы для них катастрофой. Кроме того, в последние несколько месяцев США все более решительно высказываются в пользу создания трансатлантической зоны свободной торговли. Если бы переговоры на эту тему, действительно удалось довести до конца, это стало бы невероятно сильным импульсом общественно-экономического развития для Америки и Европы. Со временем такое экономическое сотрудничество естественным образом может перерасти в военное взаимодействие. Когда это произойдет, можно будет говорить о настоящем и жизнеспособном Западе, реализующим свои интересы по всему миру.

– Говоря об этих интересах, нельзя забыть о России. В своей книге вы подчеркиваете, что в настоящий момент ситуация в этой стране нестабильна, но со временем средний класс совершит там вестернизацию. Это реально? В истории еще не было примеров, чтобы России, несмотря на неоднократные попытки, удалось внедрить у себя западные стандарты. Почему вы считаете, что сейчас все может выйти иначе?

– Вы спрашиваете, может ли появление среднего класса России привести к вестернизации России, одновременно подразумевая, что это невозможно. На мой взгляд, это крайне антиисторический подход. Запад стал демократическим не тысячу лет назад, а пришел к демократии путем эволюции. Понадобилось время, чтоб выработать существующие сейчас институциональные решения и создать принципы, которые ассоциируются сегодня с западной политической системой. В России данный исторический процесс начался гораздо позже, что совершенно не означает, что эта страна не может пойти тем же путем. Невозможно отрицать, что российский средний класс становится все более заметным. Он открыт миру и начинает перенимать те политические ценности, которые традиционно связываются с Западом. Многие представители российского среднего класса учились за границей, а сейчас активно инвестируют на Западе свои средства. Это дает основания предположить, что постепенно современные мыслящие россияне приведут к изменению политическую систему в своей стране.

– Польша лежит на границе двух больших образований: с одной стороны – валютный союз, а с другой – Россия строит союз Евразийский. История учит, что такое местоположение всегда приносило нам несчастья. Как нам из этого выбраться, сколько у нас осталось времени на принятие стратегического решения?

– Спокойнее. Говорить, что Россия «создает Евразийский союз», было бы преувеличением. Она, а в первую очередь президент Путин, хотела бы его создать, но сейчас это лишь пожелания, а не свершившийся факт. На формальном уровне Кремль, конечно, будет уговаривать постсоветские государства присоединиться к своей концепции укрепления сотрудничества, достаточно, однако, посетить эти страны, чтобы понять, что местные элиты слишком привыкли к идее суверенитета, им нравится факт обладания собственным независимым государством. И это абсолютно неудивительно. Ведь каждый предпочел бы быть президентом, премьером, министром, генералом или послом своей страны, а не членом бюрократии, которая пытается выстроить новую национальную империю, исходя из собственного понимания этноса. Я не верю, что российская идея создания Евразийского союза завершится успехом. Кроме того, в ситуации, когда Запад укрепит свои силы, а Китай сохранит нынешний темп развития, положение России между ними будет крайне неудобным.

– Какая судьба ждет страны – участницы проекта «Восточное партнерство»? Поляки хотели жить, как на Западе, и мы вступили в Евросоюз, но может ли этот сценарий повториться в случае украинцев и белорусов? Каковы шансы, что Польша покажется им настолько привлекательной, чтобы превратиться в точку отсчета для понимания собственных желаний и устремлений?

– Украинцы и белорусы, которые хотят стать частью Запада, думают об этом вовсе не из зависти к Польше. Они хотят этого, так как связывают свои, используя ваше определение, «желания и устремления» с Европой, а заодно надеются упрочить свою независимость. Я вынужден с сожалением констатировать, что время от времени их заставляют заключать различные соглашения с Россией, которая старается таким завуалированным способом восстановить российскую империю. Европа, несомненно, обладает большим потенциалом, который можно было бы использовать для демократизации и общественной трансформации государств, лежащих за восточной границей Польши, но чтобы достичь этого результата, необходима долгосрочная стратегия действий. Аналогичная концепция необходима также в отношении Турции и России. К сожалению, такой стратегии у Европы нет.

– В своей книге вы перечисляете много задач, которые должны взять на себя Соединенные Штаты для сохранения мирового баланса сил. Какие последствия нам грозят, если ничего не будет сделано? Вы говорите об угрозе идеологической войны между Китаем и США, подчеркиваете опасность националистических тенденций в Восточной Азии. Следует ли готовиться к мрачному сценарию: росту напряженности, который мог бы привести к Третьей мировой войне?

– Давайте не будем преувеличивать: пока нет никаких оснований, чтобы рисовать мрачные сценарии. Я полагаю, что Запад стоит перед лицом новых вызовов, и некоторые из них могут оказаться довольно опасными. Однако сегодня основная опасность – это не перспектива появления ужасного гегемона вроде Сталина или Гитлера. Главная проблема – это состояние глобального хаоса. Поэтому самая важная задача современности – выработать методы, при помощи которых сильнейшие мировые государства начнут формировать трансконтинентальную систему глобального сотрудничества.

– Давайте быстро разберемся и развеем страх, что эта ситуация в Украине приведет к Третьей мировой войне. Мы точно можем представить себе, какой ход событий приведет к такому результату, но этого не будет, не так ли?

– Я так не думаю, разве что – но у этого есть очень малая вероятность – Владимир Путин потерял чувство реальности и стал жертвой клинической мегаломании. Насчет этого есть сомнения. Операция в Крыму, похоже, является рационально сконструированной, с предохранительным клапаном.

– А вы не думаете, что администрация Обамы слишком остро или неправильно отреагирует на эту ситуацию, чтобы каким-то образом компенсировать впечатление о себе, что она была слишком пассивной в прошлом?

– Более вероятно, что мы столкнемся с такими трудностями: Путин с меньшей вероятностью применит военную силу против Украины, если украинцы будут достаточно сплоченными и решительно воспротивятся. Однако если он применит силу и они окажут сопротивление, возникнет значительный локальный конфликт, который будет иметь угрожающие последствия для непосредственных соседей на запад от Украины, стран, которые ранее были частью советской империи.

В этом контексте, хотя я и не думаю, что мы можем непосредственно вмешаться в конфликт в наших интересах, бесспорно, будет предоставление помощи украинцам, а именно в виде вооружений, дипломатической поддержки и т. д. В интересах США, чтобы сопротивление было эффективным и результат не был вполне определен одной стороной, если начнутся военные действия. Если сообщить Москве об этом намерении не слишком дерзким способом, то это может уменьшить вероятность, какой бы она ни была, дальнейшего российского вторжения. Поэтому мы не должны быть пассивными, но мы и не должны быть гиперактивными.

– Если вы уже упомянули о вероятности следующих событий, то проблема заключается в том, что мы не знаем, какими являются сейчас мотивы у Путина. Есть разные мнения: от тезиса, что «Крым является просто попыткой сохранить лицо, чем-то компенсировать потерю своего человека в Киеве», вплоть до мысли, что он не намерен останавливаться на Днепре, и стремится захватить всю Украину и включить ее в состав российского государства. Разве эта неопределенность не является частью дилеммы?

– Трудно понять, как Путин мог вычислить, что его действия в Крыму сделают украинцев в Киеве менее склонными оказывать ему сопротивление. Поэтому если это не внезапный взрыв плохо рассчитанной активности, операция в Крыму может стать первым этапом в череде шагов, которые он планирует, возможно, для разжигания полезных для него волнений на востоке Украины. Целью будет продемонстрировать, что Украина скатывается к анархии, создавая, таким образом, основания для широкой российской интервенции, а потому нам надо спросить себя: «Как мы можем отреагировать, чтобы этого не произошло, и если это таки произойдет, как мы сможем сделать последствия для России длительными и дорогими?».

– Правильно, мы должны действовать сейчас так, чтобы сделать возможные амбиции Путина относительно дальнейшей экспансии настолько дорогими, чтобы мы могли сдержать их. Но, как вы говорите, мы не должны реагировать слишком остро. Некоторые люди выступают за мобилизацию НАТО, а я думаю, что это глупо и даже опасно.

– Я не думаю, что мобилизация НАТО имеет смысл, поскольку, с одной стороны, это очень серьезное занятие. Но НАТО не может сидеть и делать вид, что ничего не происходит. Союзники должны собраться, мы должны сформировать планы действия на случай различных ситуаций. Мы должны рассмотреть, возможно, предложение о возвращении части американских войск в Европу, поскольку мы свели их численность там почти до нуля, и так далее. Но мы можем сделать это, только если у нас будет серьезная стратегия и чувство равновесия между сдерживанием и капитуляцией с одной стороны и сдерживанием и ослаблением напряжения – с другой.

– Я рад, что вы сказали об «ослаблении напряжения» [accommodation]. Это словосочетание не принадлежит к неприличным. Очевидно, что Россия имеет жизненно важные интересы в Украине. Она расположена рядом с Россией и так будет всегда. Так было уже, по крайней мере, 400 лет. Соединенные Штаты далеко. Другими словами, хотя и баланс сил в некотором объективном смысле, возможно, и не очень неровный, баланс интересов, который так же важен, складывается не в нашу пользу.

– Мы намного сильнее и богаче, так что я не думаю, что баланс сил складывается не в нашу пользу. Но он не складывается столь категорично в нашу пользу, что мы можем просто щелкнуть пальцами, и россияне будут делать то, что мы захотим – в отличие от гипотетической ситуации с серьезным кризисом в Мексике.

Я думаю, что мы занимаемся этим кризисом, и нам надо быть последовательными. Мы должны рассчитать осторожно, но и твердо, какой может быть эскалация напряжения, которой мы хотели бы избежать, и какие соблазны могут привлечь россиян к поиску какого-либо образа, в который мы сможем вместе прийти к какому-либо соглашению относительно модели для Украины (как я уже писал во многих других изданиях), которая была бы похожа на финскую модель. Финляндия является частью Запада – политически, социально, культурно – но в то же время поддерживает хорошие отношения с Россией и не является членом НАТО.

Причины этого обстоятельства очень интересные, как вы, конечно, знаете: россияне решили не делать Финляндию после Второй мировой войны своим сателлитом, как я думаю, по двум причинам. Одной из них является то, что финны очень хорошо сопротивлялись в Зимней войне…

– Именно так.

– Но другой причиной было то, что Сталин был обеспокоен, что если СССР сведет Финляндию до статуса сателлита, то Швеция присоединится к Западу, а это было бы плохо для СССР.

Швеция на самом деле тайно это и сделала. Но именно тот факт, что финны очень хорошо воевали, усиливает мой аргумент, что если украинцы будут хорошо сопротивляться, если до этого дойдет, то россияне могут пойти навстречу.

– Давайте перейдем на некоторое время к нарративу, который присутствовал на Западе в сплетнях относительно Крыма. Все вытягивают исторические аналогии. Я уже слышал несколько. Самая распространенная, конечно, объясняет, что ситуация сейчас похожа на холодную войну, за исключением того, что это совсем не так, разве нет? Сейчас в этой ситуации отсутствует какой-либо идеологический аспект, который хотя бы отдаленно напоминал о холодной войне. А потом я слышал, как кое-кто говорит, должен предположить, что довольно правдоподобно: одна неприятная шайка мошенников и бандитов проводит Олимпиаду, а потом оккупирует другую страну. Аналогия, очевидно, касалась Олимпийских Игр в Мюнхене 1936 года и Чехословацкого кризиса, что произошел после них. Кое-кто еще говорит о второй Крымской войне. Но ни одна из этих аналогий много мне не объясняет. Или есть другие исторические аналогии, менее обманчивые и более полезные?

– Ну, это зависит от того, чем все закончится. Одна из аналогий, которая приходит мне на ум, – это Мюнхенское соглашение 1938 года, которое расчленило Чехословакию, и на которую согласился Запад. А потом, через несколько месяцев, ободренный этим Гитлер атаковал и оккупировал всю Чехословакию. Теперь мы знаем, что немецкий генштаб был готов восстать против него на первом этапе, потому что думал, что он погружает их в войну, которая будет слишком дорогой и, возможно, ее не удастся выиграть. Но после того, как он устроил переворот и получил Судеты, а Запад смирился с этим, Гитлер стал смелее, а немецкие военные решили, что, возможно, он и прав, и поддержали его. А потом через полгода мир погрузился в войну.

Я не думаю, что это произойдет и в этот раз, потому что в ядерную эпоху тотальную войну между нами и русскими невозможно представить. Но косвенный конфликт возможен. И лучший способ избежать этого косвенного конфликта – намекнуть прямо сейчас, что если он все-таки взорвется, то у нас не будет другого выбора, кроме как принимать в нем участие. И, опять же, если украинцы особенно хорошо окажут сопротивление, мы должны дать понять Москве, что у нас не будет выбора, кроме как оказать некоторую поддержку, но мы не будем принимать непосредственное участие в конфликте.

– Поговорим немного о последствиях того, что уже произошло для борьбы с распространением ядерного оружия, и что может произойти в будущем, если русские попытаются оккупировать не только Крым. В Будапештском меморандуме от 5 декабря 1994 года украинцы отказались от ядерного оружия, что осталось на их земле с советских времен, в обмен на обещание, что Москва будет уважать их территориальную целостность и суверенитет. Можно было бы сделать вывод из этого, что для украинцев отказ от ядерного оружия был плохой идеей, потому что если бы они ее сохранили, то Крым не находился бы сейчас под российской оккупацией. Вы согласны с этим аргументом? И что важнее, видите ли вы какие-либо последствия для борьбы с распространением ядерного оружия от всей этой ситуации, что будут влиять на поведение других государств во всем мире?

– Невозможно сделать из этого полезный вывод. Бесспорно, если бы у Украины до сих пор еще было ядерное оружие, то можно предположить, что россияне не играли бы в ту игру, которую они сейчас ведут в Крыму.

– Конечно, это спекулятивный вопрос, но как вы думаете, другие страны, включительно Иран, например, сделают из этого выводы?

– Ну, это интересная мысль. Возможно, вы правы. Это еще один негативный аспект того, что делает Путин.

Но самое негативное в том, что делает Путин, – это то, что все его действия [в Крыму] не являются необходимостью. Почему он это делает? Это не усилит Россию и не увеличит доверие к ней. Это не сделает Россию в долгосрочной перспективе привлекательной, все более – как мы надеялись бы – демократическим и благополучным государством. Я думаю, что то, что происходит это, возможно, прежде всего, трагедия для самой России.

– Наш коллега Вячеслав Иноземцев утверждает, что русские, возможно, могли бы вполне приручить украинцев, если бы делали все время правильные вещи, привлекательные, в отличие от неправильных, издевательств и агрессии.

– Да, я думаю, что Путин все испортил. У меня есть ощущение после просмотра его недавней пресс-конференции [интервью взято 6 марта], что он несколько тронут, находится в неопределенности и ищет дорогу наощупь. И я думаю, что в этом контексте есть еще возможность закончить все рационально. Но не ползая. Не объявляя, как любят некоторые из наших мыслителей в международных делах, что у нас нет выбора, что мы не имеем никакого влияния, что нет ничего, что мы можем сделать. И не так, как британцы, похоже, склонны утверждать: «Ну, в наших банках есть много российских денег…».

– Относительно вашего первого наблюдения, я упоминаю здесь о Кубинском кризисе 1962 года. Администрация Кеннеди была сильной, но оставила Хрущеву путь к отходу. Невозможно закрыть для агрессора все пути для отступления, если надо избежать конфронтации. Если Путин сделал ошибку и хочет сделать шаг назад, то мы должны держать двери или окна открытыми, чтобы он мог это сделать.

– Это правильно.

– Давайте обсудим ваше второе замечание о британских банкирах в лондонском Сити. Кое-кто утверждает, что где бы ни держали Путин и связанные с ним олигархи свои деньги, эти банкиры настолько влиятельные, что имеют возможность существенно ослабить любой смелый удар Запада в ответ на то, что произошло. И это, по мнению этих людей, касается и Уолл-стрит, и лондонского Сити. Я вижу в этом смысл, но я не могу полностью поверить в эти аргументы в такое время, в период повышения геополитических ставок. Но мне интересно, что вы думаете.

– Я не настолько параноик, чтобы думать, что банкиры тайно управляют нами. Но банкиры, без сомнения, имеют большое влияние, особенно в политических системах, в которых деньги все чаще становятся тем механизмом, который смазывает «демократический процесс».

– На этом мы пока закончим. Я с вами согласен. Итак, теперь вопрос, что касается побочного влияния того, что произошло, на политику администрации США в отношении Ближнего Востока. Очевидно, что госсекретарь Керри и президент ясно дали понять, что они зависят в той или иной степени от России в сирийском вопросе и связанном с ним иранском. И сейчас многие фактически говорят: посмотрите, когда вы доверяете россиянам, чтобы они помогли вам в этих делах, они разворачиваются и оккупируют Крым… Но они вообще могли быть для нас полезными? Я должен сказать, что никогда не верил в то, что россияне намеревались быть для нас полезными партнерами в вопросах Сирии и Ирана, и мне это сейчас как раз представляется более очевидным, чем когда-либо раньше.

– Я смотрю на это несколько иначе. Я думаю, что у россиян все-таки есть интерес быть полезными для нас в этих случаях, и не потому, что они хотят спасти нас, а потому, что сама Россия может подвергнуться негативному воздействию, если в этом регионе разразится слишком масштабный конфликт. В конечном счете если Иран будет обладать ядерным оружием, с большей вероятностью он будет угрожать интересам России, чем нашим, особенно если будет распространяться дальше конфликт между суннитами и шиитами. Аналогично и с Сирией: у них там есть остаточные интересы, они были и присутствуют там уже в течение долгого периода времени. Их вполне могут оттеснить оттуда во время конфликта сунниты, которые точно не настроены дружелюбно по отношению к России.

Проблема здесь заключается в том, что россияне могут прийти к выводу, даже если и будет так, что мы пострадаем больше, чем они, и поэтому они могут поддаться искушению выпустить этого демона из клетки. Я думаю, что они ошиблись бы, если бы заняли такую близорукую позицию. Вспомним, что со 140 миллионами человек, проживающих в России, мусульмане составляют от 25 до 30 миллионов человек. Это много. И их ярость постоянно усиливается. Они географически близко, зато мы далеко.

А потом посмотрите на чрезвычайно сильную реакцию со стороны турков, по крайней мере, на вербальном уровне, на то, что происходит в Украине. Министр иностранных дел Турции, который является важным, значимым и вдумчивым политиком, Ахмет Давутоглу вылетел в Киев и сделал чрезвычайно громкие заявления о том, что Турция не может игнорировать то, что происходит, и то, как, в частности, повлияет на безопасность его страны то, что сейчас происходит в Крыму.

– Это неоосманское мышление. Турки воевали с Россией по меньшей мере 13 раз в зависимости от того, как считать.

– Да, и они даже победили в некоторых из них! Поэтому если бы я был россиянином, я бы спросил себя: действительно ли я хочу обострения отношений между всеми мусульманами и русскими, такой ситуации, которая уже есть в Дагестане и Ингушетии, и которая может снова взорваться в Чечне, хоть и была уже там жестоко подавлена, и так далее? Так что я думаю, что россиянам, которые считают, что управлять ими не должен только один лидер, который, к тому же, возможно склонен к мегаломании, следует поразмыслить как-то над этим.

– Когда мы думаем о выборе наших возможных реакций, как непосредственно связанных с украинским кризисом, так и других, наши союзники имеют в этом процессе ключевое значение. Очевидно, наши европейские союзники в этом случае играют важнейшую роль. И я должен сказать, что считаю позиции, которые господствуют сейчас внутри Европейского союза, несколько непрозрачными. Я не могу понять, что на самом деле думают немцы, французы, англичане и даже поляки, не говоря уже, что они думают вместе, или даже имеют ли они общее понимание ситуации, спрятанное за поверхностным слоем совместных публичных заявлений. Трудно эффективно поддерживать связь с союзниками, которые не высказывают прямо собственных мыслей. Каково ваше ощущение того, как все оценивают страны на западе от Украины?

– Когда вы говорите, что европейцы не могут прийти вместе до общего мнения, то это отчасти правда, но отчасти это не является правдой. В конце концов, они были вместе в Киеве. Три министра иностранных дел Польши, Германии и Франции провели переговоры по заключению мирного соглашения. Это были, соответственно, страна, расположенная рядом, которая может пострадать больше всего; самая мощная европейская страна, которая имела проблемные отношения с Россией в прошлом; и страна, которая давно является крупным игроком в европейских делах и исторически имеет добрые отношения с Россией. Все три участвовали в подготовке сделки. Теперь, конечно, мы увидим, что эта сплоченность сохранится в условиях напряжения и угроз, которые создал Путин. Но я думаю, что если Путин переусердствовал, она выстоит – хотя, как вы говорите, интересы отдельных лиц и различия в национальных интересах могут породить проблемы. И здесь мы, в частности, возвращаемся к тому, что британцы заинтересованы в том, чтобы их лондонский Сити играл своеобразную роль глобального Лас-Вегаса для мировых финансов.

– А как насчет других союзников, в частности, на Дальнем Востоке и, особенно, Японии? Японский оборонный истеблишмент, конечно, внимательно наблюдает за внешней политикой администрации Обамы, и он не особенно убежден в последовательности США. Один чиновник сказал мне недавно в частной беседе, что японцы не уверены, могли бы ли мы выступить в роли союзника или посредника, если Япония и Китай столкнутся в борьбе за острова в Южно-Китайском море. Как мы отреагируем на кризис в Украине, будут внимательно наблюдать в Токио и Дели, и делать выводы, что это значит для них. У вас есть ощущение, что нынешняя администрация осознает, что то, что она делает, будет иметь последствия за пределами Европы, за пределами Ближнего Востока, в частности, в Восточной и Южной Азии?

– Мы должны быть очень осмотрительными, давая понять, что Япония является нашим основным союзником в Тихом океане. Однако Япония необязательно будет нашим основным союзником на материковой части Азии. Но мы должны придерживаться курса, в котором напряжение между Китаем и Японией не будет заставлять нас делать выбор. А это уже зависит, как я думаю, в свою очередь, от того, насколько эффективно мы сможем вести разговоры с японцами и отговорить их от совершения действий, которые будут напоминать китайцам, что они были жертвами японской агрессии. В то же время мы должны сказать китайцам: «Не раздувайте скандал до неслыханных размеров, потому что этим вы не заставите нас оставить в одиночестве Японию; мы тихоокеанская держава и являемся ею с 1905 года».

И мы можем сделать это, необязательно прибегая к словам, которые звучат как угрозы, как «сдвиг» (в направлении Азии), который создал такое впечатление у китайцев в определенный момент.

Я думаю, что в этом контексте мы должны научиться управлять этими отношениями. И в конце концов, мы можем также в частных разговорах с китайцами просто сказать им: «Смотрите, мы понимаем ваш интерес к этим островам, потому что, хотя и они сейчас маловажны, вокруг них могут быть какие-нибудь нефтяные месторождения или что-то другое, и, возможно, вам надо урегулировать этот спор в суде, так что мы будем готовы помочь». И мы можем также попросить их одновременно: «Вы же понимаете, поражает, что в прошлом вас силой заставили уступить России примерно 750 тысяч квадратных километров вашей земли. Так почему же вы так агрессивно цепляетесь за японцев, игнорируя эту другую проблему?».

– Ну, они неофициально заново заселяют эти территории…

– Совсем неофициально, и очень медленно, по некоторым оценкам, за рубежом уже живут 2 миллиона. Но дело в том, что если у вас есть претензии к соседям, то на ком из них вы сосредотачиваетесь, определенным образом свидетельствует о том, как вы мыслите.

– Этот психологический багаж истории всех тянет вниз, и это касается как и России в ее отношениях с Украиной, так и Китая в его отношениях с Японией.

– Да, это правда. Но другая обида на Россию также мучает сердце китайцев. Прошло сколько – лишь около 40 лет с того времени, как китайцы убили немало российских пограничников на острове Даманский?

– И последний вопрос: оправданно или нет, но в мире есть ощущение, что Соединенные Штаты немного устали, отвлеклись внутренними проблемами, что мы хотим побыть в покое некоторое время. Есть опасения, что ревизионистские силы, которые недовольны статус-кво по той или иной причине, будут более склонны действовать под влиянием обид, если они подумают, что Соединенные Штаты стали недостаточно внимательны. Кое-кто интерпретирует крымский кризис как свидетельство чрезмерного спокойствия США, и опасается, что он может предвещать лавину будущих кризисов, если мы не отреагируем со всей энергией. Вы верите в лавинную теорию современных и будущих неприятностей?

– Ну, я хотел бы увидеть какие-нибудь примеры.

– Кое-кто сказал бы, что китайцы построили свою новейшую систему противовоздушной обороны исходя из этого общего контекста.

– А как мы отреагировали? Мы направили против нее два бомбардировщика, которые пролетели прямо сквозь нее. И с тех пор проблемы больше нет.

Это правда, что аргументы, подобные этим, легче придумывать в мире, который является угрожающим, опасным и нестабильным. И именно сейчас он таким и является.

Очевидно, как вы предположили в своем вопросе о том, не отреагируем ли мы слишком остро на то, что сейчас происходит в Украине, нужно быть осторожными, чтобы не вызывать огромной эскалации напряжения и взрыва иррационального конфликта в тот момент, когда мир очень встревожен. И, как я уже утверждал, мы не живем в эпоху нашей гегемонии. До сих пор мы преобладаем своей силой, но уже не являемся гегемоном. И это требует другого шаблона поведения – не отказа от применения силы в случае необходимости, а скорее отказа от опоры на нее в качестве первого или основного инструмента для ответа.

Москва и Запад продолжают играть мускулами в одном из самых острых политических кризисов после окончания холодной войны.

Збигнев Бжезинский, советник и член правления Центра стратегических и международных исследований при университете Джонса Хопкинса, автор многочисленных книг, советник по национальной безопасности при президенте Джимми Картере в свои 85 лет остается одним из наиболее уважаемых мыслителей в области геостратегической политики. Он согласился ответить на вопросы корреспондента «Евроньюс» в Вашингтоне Штефана Гробе о кризисе в отношениях Украины и России.

– Г-н Бжезинский, спасибо, что согласились на интервью. С вашей помощью мы проанализируем внешнюю политику Барака Обамы и предложенную им идею национальной безопасности.

– Рад быть вместе с вами.

– Для управления госдепартаментом и министерством обороны Обама пригласил двух бывших сенаторов, Джона Керри и Чака Хейгела. У обоих за плечами опыт войны во Вьетнаме. Это простое совпадение или эти назначения несут в себе скрытый посыл?

– И то, и другое. Не думаю, что его выбор основан на уроках войны во Вьетнаме. Но, с другой стороны, это была одна из самых больших авантюр США на мировой шахматной доске. И, в этом смысле, оба различны, но достаточно мудры, чтобы сделать правильные выводы и извлечь уроки из тех событий.

– Можем ли мы говорить о доктрине президента Обамы?

– Да, существует доктрина Обамы. Но я часто повторяю, хотя при этом несколько рискую, что доктрина есть, но у президента нет стратегии. Думаю, что Керри и Хейгел смогут внедрить стратегию в эту доктрину.

– И какой должна быть стратегия?

– Нужно обозначить точку отсчета. Признать, что традиционные мировые конфликты, произошедшие за последние 200 лет, не должны повторяться в будущем. Я имею в виду, что понятие глобальной гегемонии одной державы в прошлом, даже самой мощной державы. Но в то же время, могут возникнуть другие конфликты, спровоцированные потенциально высокими рисками. Вот почему наш ответ должен быть разумным, разносторонним и совместным с другими влиятельными государствами. И, руководствуясь нашим историческим опытом, это поможет избежать глобальных конфликтов, подобных тем, которые имеются в нашем историческом прошлом.

– Первый год второго срока президента США всегда является многообещающим, потому что к этому моменту у президента накоплен большой внешнеполитический капитал. Впереди – четыре полных года и никаких забот о переизбрании. Как должен Обамы использовать этот капитал? Каковы должны быть его приоритеты?

– Я считаю, что приоритеты в известной степени продиктованы тем, с чем мы уже сталкиваемся: растущее напряжение и конфликты на Ближнем Востоке, причём на разных фронтах; речь идёт не только о традиционном палестино-израильском противостоянии. У сирийского конфликта большой потенциал по усилению региональной напряжённости. Обама должен учитывать риски, связанные с Ираном. А кроме того, если вы посмотрите на карту мира, и если вы взглянете на, если можно так сказать, южную границу Евразии – начиная с Северной Кореи, через Индию и Китай, Афганистан и Пакистан, Иран, Ирак, Сирию, вплоть до Суэцкого канала и Египта, а там и до Нигера и Мали – мы сталкиваемся с целым поясом взрывоопасных условий.

– Давайте поговорим о Европе. Некоторые наблюдатели считают, что при Обаме Америка превращается в европейскую страну. Сейчас я могу принять это как комплимент, но на деле, это, конечно же, острый сарказм. Мы знаем, что у Европы сейчас множество проблем, что многое пошло не так, но мы также знаем, что в итоге Европа продемонстрировала чувство ответственности и крепкое политическое руководство. Я хотел бы спросить вас: есть ли чему поучиться Америке у Европы в этих условиях?

– Безо всяких сомнений – да. Глядя на Европу, мы видим, что многие её проблемы – почти что отражение наших собственных: серьёзные финансовые проблемы, социально-экономические конфликты, глубокая внутренняя поляризация, политический тупик и отсутствие общего и убедительного видения будущего. Так что мы все можем поучиться друг у друга решению общих проблем. Но я с оптимизмом смотрю на обе стороны. Я думаю, что мы сумеем обуздать свои проблемы и что европейцы, особенно Евросоюз, смогут преодолеть неприятности.

– Глядя на конкуренцию между США и быстроразвивающимися глобальными державами – Китаем, Индией, Россией – Америке всё ещё нужна Европа? Может, сегодня Европа нужна Америке как никогда?

– Вы назвали Китай, Индию и Россию быстроразвивающимися странами. Если взглянуть повнимательнее, только одна из них развивается, две других – нет. Одна борется с ностальгией по прошлому, у другой несколько преувеличенное мнение на свой счёт, с учётом общей социально-экономической ситуации при большом потенциале и многообещающих перспективах. Страна, которая развивается – это Китай. И, конечно же, мы должны к нему внимательно присматриваться. А Европа – уже и так сущность огромного значения: это наш основной торговый партнер, наш главный глобальный союзник, и потенциально имеет большую жизнеспособность и возможность внести большой вклад в глобальное развитие. При условии, что европейцы серьёзно отнесутся к вопросу о том, какого будущего для себя они хотят. В Европе сейчас есть некоторые тенденции к партикуляризму, какое-то ностальгическое желание повернуть назад. Но это не решит проблем Европы. Сегодня Европе необходимы дальновидные руководители, подобные тем, что были несколько десятилетий назад и которых сегодня так не хватает.

– Политическая напряженность в отношениях с Россией резко возросла после принятия «Закона Магнитского», ответа российских законодателей, запретивших американцам усыновлять российских детей, и после увольнения сотрудников московской редакции «Радио Свобода». На этом фоне, как вы оцениваете «перезагрузку» Обамы? Окончилась ли она, как утверждают многие наблюдатели, полным провалом? Не был ли Обама слишком наивен?

– Я абсолютно убежден, что не провал, и не думаю, что проводимая политика была наивной. Во-первых, это был достаточно лимитированный шаг. Он происходит от компьютерной терминологии. Что такое перезагрузка компьютера? Это действие ничего не меняет в компьютерной системе. Это скорее реорганизация, приспособление к новым реалиям. Это происходило и довольно успешно. Просто ситуация сейчас усложнилась из-за возвращения к власти Путина. И нынешний Путин менее эффективен и менее привлекателен, чем Путин во время первого срока. Он зациклен на прошлом, на идее Великой России, на своеобразном Советском Союзе, но под другим названием. Это нереальные цели, которые вряд ли поддержит большинство россиян.

– Станем ли мы свидетелями «перезагрузки» отношений с Россией во время второго срока Обамы?

– Будут как сложные, так и позитивные моменты. Как согласие, так и разногласия в разных вопросах.

– Збигнев, позвольте мне начать с простого вопроса. Может ли администрация Обамы описать то, что происходит в Украине, как российское вторжение в эту страну?

– Я думаю, в первую очередь, мы должны отметить, что, на самом деле, это мнение разделяет большая часть международного сообщества. А как еще это можно назвать? Российские войска переходят границу. Российские танки пересекают границу. Россия постоянно ведет артиллерийские обстрелы через границу. Кроме того, там есть и пророссийски настроенные украинцы, которых вооружила Россия.

Это военная операция, направленная против соседнего государства и, следовательно, она является серьезной угрозой для всего мира.

– Збигнев, Запад неправильно понимает Путина? Что может заставить его изменить свое поведение? Как вы оцениваете взаимодействие западного альянса и РФ?

– Ну, здесь есть два аспекта. Первый: нет никаких сомнений в том, что то, что произошло в Украине (Евромайдан и отстранение от власти Януковича. – Ред.) стало серьезным ударом по личным и международным амбициям Путина, а именно по его планам воссоздать нечто вроде Советского Союза. Называя это Евразийским союзом, в котором Россия, на основе поддержки самой важной для него страны, Украины, также Беларуси и других бывших советских республик, в некотором смысле становится доминирующей силой, как это было в Российской империи и в том же СССР.

Решение Украины не идти по этому пути создало серьезные проблемы для планов Путина и дало пример другим странам, которые все больше показывают, что они хотели бы иметь отдельный статус. Посмотрите на колебания в Казахстане, в Узбекистане, яркий пример – недавняя встреча в Беларуси. С другой стороны, есть Запад. И я думаю, что мы очень медленно убеждаем Путина, что он не может пройти весь задуманный путь. Я думаю, что мы должны были действовать раньше в обеспечении более открытой поддержки Украины.

Мы должны быть готовы заявить публично и России, и всем остальным странам: Украина сейчас находится в состоянии защиты. Поэтому мы собираемся предоставить Украине оборонительное вооружение, подчеркиваю – только оборонительное вооружение, которое может быть использовано против вторжения танков, против вторжения артиллерии. В большой мере это оружие даст возможность украинцам почувствовать, что они могут более эффективно защищать свои города, чем это происходит сегодня.

– В конце этой недели состоится саммит НАТО в Уэльсе. Какими будут результаты этой встречи на высшем уровне?

– Главным результатом будет подтверждение, что НАТО является активным и значимым альянсом, готовым предпринять любые необходимые меры, чтобы защитить свою коллективную безопасность. И уже в ближайшем будущем мы должны принять четкое решение по дислокации постоянных баз сил НАТО, в частности, в странах Балтии, в числе которых будут американцы, немцы, британцы, французы, в том числе даже итальянцы, которые в настоящее время особенно стремятся к более активной роли в альянсе.

Может быть, базы будут стоять и в Польше, но Польша является более самодостаточным в значительной степени государством. Но, это точно будут страны Балтии. Русские хорошо знают, что эти страны – это не Украина. А, кроме того, Путин явно указал, что в случае успеха в Украине, чтобы то ни было, он будет делать то же самое в прибалтийских государствах, где есть значительное российское меньшинство жителей, проживающих очень близко к границе с Россией.

– Збигнев, недавно «Washington Post» в редакционной статье написало, что президент Обама был слишком пассивен в своей реакции на этот конфликт. Статья заканчивалась словами: «Настало время для президента Обамы перестать говорить нам, что Соединенные Штаты не могут делать и сказать нам, что они могут сделать». Я полагаю, главным аргументом Обамы станет призыв не поддаваться панике. Как вы считаете?

– Я вижу это немного по-другому. Я думаю, что он был очень четким в своих реакциях и достаточно сильным в оценках российской агрессии по отношению Украины. Но у него есть союз, есть альянс, в который в общей сложности входит 25 или более государств, некоторые из них являются очень сдержанными. Они все очень рады иметь защиту в виде Америки и НАТО. Но не все из них готовы нести свое бремя, чтобы стоять вместе с США.

Это займет некоторое время, чтобы мобилизироваться всем странам, но уже сейчас канцлер Меркель, очень сильная фигура в мировой политике, поддерживает сильные реакции. Президент Франции Олланд начинает реагировать таким же образом. Премьер Британии Кэмерон глубоко обеспокоен происходящим, и многие другие лидеры стран. Я думаю, что характер игры меняется. Запад сейчас будет принимать твердую позицию. Я, кстати, думаю, что мы должны поговорить об этом наедине с китайцами, но очень серьезно поговорить.

Россияне, и об этом не так много говорится, утверждают, как бы конфиденциально, что Китай очень сильно их поддерживает. На мой взгляд, реальная ситуация не такая. Я думаю, что они волнуются, я думаю, что они знают, что если авантюризм Путина приведет к крупному конфликту, то это будет очень серьезной угрозой для глобального благополучия. И для Китая это стало бы фундаментальной катастрофой.

Я думаю, что китайцы должны стать более активными в общении с Путиным и должны настоять на том, что применение силы для изменения границ в настоящее время, через десятилетия после Второй мировой войны, не способ борьбы с международными проблемами. Я думаю, что они должны принять эту позицию. Они – крупное государство. Они – наши партнеры. Они не могут молчать, просто сидя на обочине.

– В вашей статье, опубликованной в июле в «The Washington Post», вы написали, что у Путина есть три пути, три выбора дальнейшего развития событий в Украине. Первый – он может пойти на примирение с Украиной, прекратив подрывать ее суверенитет и экономику. Второй – он может продолжить спонсировать завуалированное военное вторжение, цель которого – разорвать страну на куски. А еще Путин может просто захватить Украину, используя военную мощь России. Сейчас – спустя три месяца после выхода Вашей статьи – что изменилось? Какой путь избрал Путин?

– Прежде всего, я не смогу сказать точно, какой путь выбран, так как он обычно мне этого не сообщает. И обычно он не получает от меня советов. Но из этих трех альтернатив, на данный момент наиболее вероятна вторая. Некая агрессия – в надежде, что она в итоге она приведет к примирению, а украинцы в ответ признают потерю Крыма. А еще он может выбрать первый вариант, осознавая, что это чрезмерно рискованная и потенциально дорогостоящая политика.

– А какие возможные пути для Украины? Что бы вы могли посоветовать нам? К чему и как нам готовиться?

– Я уверен, что большинство из вас осознают это – я думаю для Украины сейчас – действительно критически важный момент в истории. Что Украина сможет найти себя – стать европейской демократической нацией, которая посвятила себя свободе в такой мере, что любой, кто захочет посягнуть на ее свободу, будет знать, что очень серьезно рискует. Думаю, это должно быть понятно всем «обеспокоенным», которым это было не ясно во время оккупации Крыма Россией. Думаю, сейчас это становиться еще большим сигналом, еще большим символом – в свете попыток захватить часть территории Донбаса. <… > Но Украина должна доказать, что она на самом деле решила быть частью Европейского мира. И если Украина преуспеет в этом, произойдет нечто очень важное. Единственной перспективой России будет – смириться с этой реальность. И в итоге самой стать частью Европы. Если она этого не сделает – превратиться в разоренного сателлита Китая. Я не думаю, что это хорошая перспектива для России.

– Вы говорите, что мы должны доказать, но, не кажется ли вам, что Украина утратила свой исторический шанс? Он был, например, в 91-ом, когда Украина огласила независимость, но не изменила систему и стала одним из главных примеров коррупции. Он был после «оранжевой революции», но страна не смогла присоединиться ни к ЕС и НАТО. Сейчас уже прошло полгода с тех пор, как у власти – новое правительство, но существенных реформ – не было. Нет ли у вас ощущения, что теперь мы теряем свой третий шанс?

– Я все еще оптимистичен. Но будучи оптимистом, я должен говорить правду моим украинским друзьям. Вы все знаете, что я давний друг Украины. Так вот – вы должны быть готовы к длительному и напряженному периоду попыток, пожертвованию, самодисциплины и законопослушной системе. И вы должны искоренить коррупцию, которая деморализовала не только вашу экономику, но и вашу повседневную жизнь. И даже деморализовала ваши вооруженные силы, – трагическое явление после приобретения независимости 20 лет тому назад. И сейчас вы должны смириться с фактом, что в последующие 10 лет вы должны будете пожертвовать многим, чтобы стать частью Европы. Уверен – вы будете очень успешными в Европе, – у вас есть потенциал быть успешными, потому что вы европейцы.

– Поговорим о нынешней позиции администрации США. Разве это не знак, что страна является глобальным лидером? Вы даже написали книгу о выборе между глобальным превосходством страны или глобальным лидерством. Сейчас санкции – неэффективны. Украине обещают оружие, но непонятно – когда. США выходили из многих сложных ситуаций, таких как холодная война. Как вы считаете, почему Америка так нерешительна сейчас?

– Я не согласен с вами. Исходные условия вашего вопроса в том, что Америка нерешительна. Но вы только посмотрите на западную коалицию, которая накладывает жесткие санкции на Россию. У нас были внутренние разногласия, но президент США Обама, который заявил, что выступает за Украину, преуспел в объединении Европы в поддержку Украины. Сейчас на нашей стороне канцлер Германии Ангела Меркель с ее жесткой позицией, а также поддержка других европейских стран. Мне кажется, мы на правильном пути.

– Что касается вашей фразы, которая уже стала классической: «Без Украины Россия перестанет быть империей. С Украиной же, сначала – подкупленной, а после – подчиненной, Россия автоматически станет империей». Как вы думаете, до сих пор ли это так?

– Сейчас я бы изменил немного мою формулировку. Мне кажется, она может попытаться стать империей. Но это будет провал. Ведь дело в том, что отношение России к Украине заставило многих людей в Беларуси почувствовать себя очень некомфортно в отношении своего будущего. А посмотрите, как казахи отреагировали на действия Кремля. Западный Казахстан сильно населен россиянами. Каждый казах сразу же подумал о «новом Крыме». Не думаю, что создание этой империи будет таким уж успешным. Империя лишь в том случае будет успешной, если России удастся подчинить Украину. Но это очень сложно из-за того, что Запад довольно четко дает понять, что ему не все равно. Но не ожидайте, что Запад будет бороться за вас. Это главное, что вы должны понять. У вас должно быть желание сделать все необходимое, чтобы защитить свою свободу. И тогда, так или иначе, Запад поддержит вас, и ситуация начнет улучшаться.

– Говоря об этой борьбе, главный вопрос для миллионов украинцев, для тех, кто нас смотрит сейчас, – как остановить Путина? Россия в открытую смеется в ответ на санкции. А рейтинги российского президента только растут. Так что бы вы посоветовали? Каким бы мог стать достойный аргумент для России, заставивший бы ее отступить?

– Думаю, главный аргумент заключается в том, что для России, если она отступит, есть возможность стать частью успешного Запада. Мы будем рады России. Я очень сомневаюсь, что такое будет с Путиным во главе. Но я думаю, что будущие лидеры России, особенно, если их поддержит возникающий новый средний класс, пойдет этим путем. И я бы сказал, что для России есть лучшее будущее – в качестве ведущей европейской страны. Я думаю, условия в России станут лучше для российского населения. На самом деле, россияне не живут в успешной стране. И демографическая статистика, статистика по доходам, статистика того, куда девается капитал – все указывает на то, что это сегодня не успешное общество.

– Самая страшное для российского президента – это постоянное падение цен на нефть. Это может стать катастрофой для российского бюджета. Многие люди говорят, что это самые сильные санкции против России, и лучший способ закончить противостояние.

– Думаю, это имеет негативный эффект для России. Но, на мой взгляд, это случилось не из-за намеренного плана Запада. Думаю, это побочный эффект от изменения экономических условий, и, в особенности – изменения в отношении доступности энергетики из разных источников. Не на последнем месте стоит также и самодостаточность Америки.

– Раньше вы предрекли распад Советского Союза. Если говорить о режиме Путина, и о России в целом, то насколько сильна эта страна? Насколько силен режим?

– Думаю, страна ослабла. Режим – относительно сильный. Но если он не будет подкреплен какими-то успехами, улучшением условий жизни российского населения, он не будет достаточно эффективным. И, думаю, это и есть вызов, который стоит перед Путиным. Надеюсь, он поймет – а если и не поймет, то поймут его преемники, – что Европа захочет видеть Россию в своем составе. После того как Украина вступит в Союз, мы будем рады присоединению России к Европе. Россия тогда неизбежно станет более перспективной страной. Даже несмотря на зависимость от своего восточного партнера, у которого есть свои амбиции: экономические, геополитические и даже территориальные.

– Можно ли доверять Путину? Можно ли доверять России? Не играет ли Москва двойную игру: одну игру – на публику, и, в то же время, делает нечто совершенно противоположное руками боевиков.

– Если допустить, что это так, то это лишь подтверждает мой ответ на ваш вопрос, когда я сказал, что более вероятным из трех альтернатив Путина будет второй вариант. Но не думаю, что это сработает в долгосрочной перспективе. И поэтому я до сих пор относительно оптимистичен. Но я должен повторить то, что я уже говорил несколько раз: все зависит от Украины. Страна может быть настолько независимой или зависимой, насколько на то существует желание ее людей и лидеров. Это и есть настоящее национальное усилие. Первые двадцать лет независимости Украины были потрачены впустую. Не думаю, что мне нужно рассказывать вам, как и благодаря кому. Теперь это вызов для всех вас – сделать так, чтобы следующее десятилетие оказалось успешным. И если вопрос в этом, то я довольно оптимистичен, – и не только насчет будущего Украины, но и насчет будущего России.

– Если говорить обо всех переговорах с Путиным, то не возникает ли ощущения, что решения принимаются не на этих встречах, и эти решения – лишь возможность представить публичности кулуарные договоренности?

– Я не понял вашего вопроса.

– У меня последний вопрос, о Крыме. Есть ли у Украины шанс вернуть Крым, и не станут ли крымские татары еще одной несуществующей нацией в Европе?

– Все зависит от того, что будет происходить между вами и Россией. Но даже больше зависит от того, что будет происходить в самой Украине. Успешная Украина, думаю, сможет договориться с Россией об альтернативных решениях, которые, с одной стороны, удовлетворят ваши исторические интересы, но также, в какой-то степени, обеспечат некоторый доступ России к Крыму, который представляет интерес и для нее. Но я не думаю, что это случится скоро. В то же время, конечно же, вы должны принять все возможные юридические шаги, чтобы иностранный бизнес не смог получать прибыль от проектов на территории Украины, в нарушение международных законов. Чтобы им это было невыгодно. Ведь Крым – конкурентоспособная территория, забранная силой. Другие предприятия и страны не должны пытаться получить выгоду за ваш счет от этой ситуации, давая прибыль лишь для России.

– И самый последний вопрос: миллионы украинцев смотрят сейчас нас. Обращаясь к нашим зрителям, не к политикам, а обычным людям – что вы можете им сказать?

– Во-первых, у них есть поддержка мира. Особенно – демократических стран. И особенно – от США. Во-вторых, и я повторю это в который раз – все зависит от украинцев. Особенно – нового поколения украинцев, которые родились гражданами Украины, а не гражданами Советского Союза. Вы должны убедиться, что Украина станет успешной в экономике, демократии, системе законопослушности, и не будет деморализована коррупцией. Это – вызов, который вы должны преодолеть. И добиваясь этого, вы сможете договариваться в конструктивной и, в конечном итоге – положительной манере с Россией, которой придется пройти через тот же процесс, если она хочет стать современным обществом.

– Спасибо огромное за то, что были с нами. Вы – легенда. Я очень рад, что смог поговорить с вами сегодня.

– Спасибо вам. И благодарю за то, что позволили мне обратиться не только к вам, но и к украинцам, которым я желаю всего самого лучшего. А еще хочу сказать – без всякого лицемерия – что я также желаю всего самого лучшего россиянам. Потому что российское население заслуживает лучшей власти, чем у них есть сейчас

– Каково ваше видение путинской России? Многие иностранные наблюдатели обеспокоены нынешними внутренними тенденциями в России, прежде всего атаками на СМИ, избирательными ударами по «нелояльным» Кремлю олигархам…

– Я знаю Россию с 60-х годов. Мне даже сложно сосчитать, сколько раз я с того времени бывал в Москве. Для меня перемены, происходящие сейчас в России, на самом деле огромны и поразительны. Они имеют чрезвычайно огромное политическое значение. Конечно, процесс еще не закончен, и сделать предстоит гораздо больше, чем уже сделано. Но в целом по отношению к путинской России я настроен весьма позитивно.

2003 г.

Генри Киссинджер (Henry Kissinger): Какова обстановка в Германии?

DIE WELT: Мы, собственно, хотели спросить об этом вас.

Генри Киссинджер: У меня такое впечатление, будто дает всходы новый национализм, правда, иной, чем прежде. Раньше немцы думали, что они самые лучшие воины в мире. Сегодня – хотят быть лучшими в мире пацифистами, превосходить других в нравственности, особенно американцев.

DIE WELT: Германия считается в Европе больным человеком. Насколько больна страна?

Генри Киссинджер: Германия доказала свою жизнеспособность тем, что возродилась после разрушений Второй мировой войны, однако у нее есть по некоторым причинам проблемы с идентификацией. Во-первых, Германия как национальное государство появилось очень поздно, потом были проиграны две мировые войны, немцам пришлось начинать все сначала. Во-вторых, воссоединение Германии стало большей психологической проблемой, чем ожидалось.

DIE WELT: Большая коалиция и канцлер демонстрируют, что желанием проводить реформы не отличаются и политики. Они предпочитают повышать налоги.

Генри Киссинджер: У меня нет сомнений, что госпожа Меркель (Merkel) после убедительной победы на выборах добилась и поддержки реформ. Нет причин сомневаться, что она в этом вопросе изменила мнение.

DIE WELT: Вы знали многих государственных деятелей. Какой вы находите Ангелу Меркель?

Генри Киссинджер: Я знаю Ангелу Меркель с середины девяностых годов. Она не случайно смогла из простого ассистента в институте физики стать генеральным секретарем крупной партии, а потом бороться за высший государственный пост. Один американский тренер по бейсболу однажды сказал: «Везение – это то, что остается после расчета» ("Luck is the residue of design"). Эти слова наверняка уместны и в данном случае.

DIE WELT: Политические фигуры всегда являются также симптомом времени. Что олицетворяет Меркель?

Генри Киссинджер: Мы, быть может, являемся свидетелями ситуации, когда историческая необходимость рождает лидера, которого на его пути наверх систематически недооценивали, и теперь, заняв свой пост, он неожиданно становится прекрасным отражением момента, когда речь идет о том, чтобы убедительно и профессионально преодолеть ряд кризисов.

DIE WELT: Почему?

Генри Киссинджер: Ее отказ управлять с помощью харизмы, ее стремление видеть суть вещей, возможно, единственный путь решения проблем страны. Чисто тактические маневры в нынешнем положении завели бы в тупик.

DIE WELT: Что вы думаете о президенте России Путине?

Генри Киссинджер: У немцев всегда было очень противоречивое отношение к России. Была надменность, но была и симпатия. Существовало мнение, что когда российско-германские отношения складываются хорошо, хорошо обеим странам. Когда страны воюют, плохо обеим из них. Шредер, наверное, испытывал настоящую сентиментальную симпатию к России, что обычно для него не характерно. Запад ждет от Путина, что он возьмет за образец западные институты и будет управлять страной, пользуясь западными стандартами. Но у России огромная психологическая травма. Была проиграна не только коммунистическая революция, лишившая страну также 300-летней истории. Русские, как страна, находятся сегодня на этапе, который они уже переживали во времена Петра Великого. С другой стороны, российское государство никогда не отличалось своими внутренними достижениями, свое «я» оно черпало из имперских амбиций и успехов. Эту империю русские потеряли, и Путин должен править государством, в котором определение господства постоянно имело тенденцию к крайности. Я, конечно, поддерживаю не все проявления путинского правления, но на Западе существует слишком большая самоуверенность, что касается оценки российского президента.

DIE WELT: Вы испытываете симпатии к Путину?

Генри Киссинджер: Надо видеть, что некоторые из его действий объясняются традиционной российской склонностью к великодержавию. Путин, возможно, будет говорить, что сначала должен восстановить авторитет президентского поста, прежде чем заняться тонкостями российской политики.

DIE WELT: Как далеко может заходить Германия в своей политике в отношении России, чтобы не раздражать американцев?

Генри Киссинджер: Мы должны подойти к той черте, когда подобные вопросы возникать больше не будут. Нам нужна дискуссия о том, какими мы представляем себе отношения с Россией на ближайшие десять лет. Соединенные Штаты не могут определить несколько абстрактных пунктов, чтобы им следовали все. Германия и Соединенные Штаты должны прийти к единому пониманию российской дилеммы с учетом реального исторического опыта. Разумеется, в свете этого понимания нельзя позволить восстановление бывшей империи, но можно отказаться от политики, постоянно подвергающей Россию испытаниям и заставляющей ее постоянно оправдываться и что-то доказывать. Я очень надеюсь, что новое немецкое правительство и администрация США найдут единую позицию. Было бы неверно относиться к России как к врагу. Я не вижу вообще никаких проблем, что касается германо-российской дружбы, если ее целью не является стремление заставить русских занять антиамериканскую позицию.

2005 г.

– Преемник Владимира Путина Дмитрий Медведев говорит о том, что хотел бы, чтобы президент Путин остался в Кремле на посту премьер-министра. Это не очень похоже на демократическую передачу власти.

– Безусловно, Путин сегодня доминирующая личность в России. Возглавив список партии «Единая Россия», которая набрала 64,3 процента голосов, он теперь контролирует российский парламент, или Думу. Но я не считаю Россию диктаторским государством. Цифра в 64,3 процента показывает, что значительная часть населения не голосовала за Путина. Должность премьер-министра имеет иную конституционную основу, нежели пост президента. Следовательно, имеется значительный потенциал для постепенного развития. Америка не должна путать внешнюю политику по отношению к России с попытками выдачи рецептов по поводу того, как должен идти исторический процесс. Важно правильно понять и изложить наши приоритеты. Изменить внутреннюю ситуацию в России при помощи американских схем невозможно, особенно в ближайшей перспективе. Россия – это огромная страна, граничащая с Китаем, исламским миром и Европой. Отношения сотрудничества с этой страной крайне важны для обеспечения мира и решения глобальных проблем. Конечно, у нас есть свои предпочтения, свои симпатии, но нам приходится иметь дело с той властью в России, какая есть. И нам следует проявлять определенное понимание тех корректировок, которые приходится делать стране на переходном этапе.

– Как вы можете объяснить ту пропасть, которая существует между восприятием Путина некоторыми людьми на Западе как агрессивного, авторитарного и недемократичного человека, и той поддержкой, которой он пользуется среди россиян?

– В России он популярен по той причине, что стал президентом в плохой для страны период, как считают русские. Путин занял президентское кресло в тот момент, когда развалилась советская империя, а вместе с ней и трехсотлетняя история России. Российский рубль рухнул. Россияне оценивают его по разнице в уровне жизни сегодняшнего дня и того времени, когда он пришел к власти.

Они также ценят его за то, что он, по их мнению, восстановил Россию и обеспечил ей достойное место на международной арене. Возможно, многие из них считают, что нынешняя система власти более чутко реагирует на запросы общества, нежели предыдущие системы, хотя по западным меркам ее нельзя назвать демократической.

– Вы много раз встречались с ним. Что он за человек?

– Он очень умен и эрудирован, хорошо концентрируется на обсуждаемом вопросе, близко знаком с проблемами внешней политики. Он не пытается очаровать вас и произвести впечатление. В нем присутствует сочетание холодности, большого интеллекта, стратегического мышления и русского национализма.

– Какого рода отношения он хочет установить между Россией и Западом?

– Я не думаю, что он смотрит на Запад как на единый блок. Поскольку он проводит внешнюю политику, исходя из своего понимания национальных интересов России, он не прочь воспользоваться существующими между западными странами разногласиями, чтобы укрепить позиции своей страны. При этом мысль о том, что Россия должна присоединиться к демократическому сообществу или даже к западному сообществу, не является главным движущим мотивом. Прежде всего, он стремится добиться уважения к России и к тому, что она ищет собственный путь. На мой взгляд, он бы высоко ценил отношения дружбы и сотрудничества с Соединенными Штатами, но при условии четкого понимания и уважения каждой стороной национальных интересов партнера.

– Как бы вы оценили нынешнее состояние отношений между Москвой и Вашингтоном?

– У Путина очень хорошие личные отношения с Бушем. Когда Буш во время их самой первой встречи заявил, что заглянул Путину в глаза и увидел в них родственную душу, американская пресса подняла его на смех. Но для Путина это было признание равенства, права на равное партнерство с США. В Буше он уважает то, что президент, как правило, не читает ему лекций. Он не против того, что Буш жестко защищает американские национальные интересы, потому что именно таких действий он ожидает от любого государственного деятеля.

В других вопросах периодически возникают проблемы. Теоретически обе стороны хотят сотрудничать друг с другом, но порой одна сторона поступает так, что это действует на нервы другой. Россия раздражается, когда мы начинаем читать ей наставления по поводу ее внутренней ситуации. Или когда американские представители демонстративно встречаются с оппонентами правящего режима во время визитов высокопоставленных руководителей в Москву. Или когда мы расширяем границы НАТО, приближая их к российским рубежам. Нас же раздражает то, что российские лидеры порой не относятся к соседям как к подлинно независимым государствам. Многие американцы крайне недоброжелательно смотрят на ситуацию внутри России. То есть в наших отношениях есть определенные циклы, а некоторые проблемы имеют давнюю историю.

С другой стороны, есть огромная потребность в сотрудничестве. Существует слишком мощная тенденция относиться к России так, будто она представляет глобальную угрозу США. У России полно своих серьезных проблем. У нее очень длинная и неспокойная граница. У нее просто ужасающая смертность. Сокращается численность населения. Поэтому на Россию не нужно смотреть как на глобальную угрозу. Вместе с тем она хочет, чтобы ее уважали как сильную державу. Вопрос заключается в том, сумеем ли мы наладить конструктивные отношения со страной, в сотрудничестве с которой нуждаемся. Речь идет об Иране, в определенной мере об Ираке, а также о процессе мирного урегулирования на Ближнем Востоке. Русские также являются важными партнерами в таких областях, как энергоресурсы и охрана окружающей среды. Ведь эти вопросы можно решать только в глобальном масштабе, но отнюдь не на основе соперничества.

– Вы упомянули Иран. Считаете ли вы, что из-за выводов последнего доклада американской разведки Соединенным Штатам будет труднее убедить Россию выступить с нами единым фронтом против иранской ядерной программы?

– На мой взгляд, стратегические оценки русских в отношении создаваемых Ираном ядерных проблем очень похожи на наши. Однако тактические выводы, которые они делают на ближайшее будущее, отличаются. Отличие состоит в оценке степени опасности иранской стратегической угрозы. Но если русских убедить в том, что такая угроза неизбежна, тогда мы объединимся. Вопрос сейчас стоит так: не слишком ли далеко зашел этот процесс, не поздно ли предпринимать важные шаги и действия?

– Мы вкратце говорили о внутренней ситуации в России. Неужели США не заинтересованы в том, чтобы громко и открыто говорить о таких вещах, как ограничение политических и гражданских свобод?

– Важно понять то, что представляет собой Путин. Путин – это не Сталин, который считал своим долгом уничтожать любого, кто в будущем мог вступить с ним в противоречия. Путин – это тот человек, который хочет сосредоточить в своих руках власть, необходимую для выполнения ближайших задач. Поэтому мы не наблюдаем общего широкого наступления на гражданские свободы. Мы отмечаем посягательства на гражданские свободы тех организаций, которые, по мнению Путина, угрожают режиму. Процесс этот неоднородный. Да, телевидение под контролем, но пресса обладает значительной свободой. Однако мысль о том, что Америка в силах изменить внутреннюю ситуацию в России путем угроз, ведет к перманентному кризису. Америка должна отстаивать демократические ценности. Она должна защищать права человека. Но одновременно ей следует соотносить данные цели с другими своими интересами.

– Путин и Буш вступают в последний год своего президентства. Вы встречались и разговаривали с обоими. Чего они могут добиться совместно, прежде чем уйдут в отставку?

– Путин не хочет, чтобы Соединенные Штаты Америки выступали в роли гегемона, потому что у России по определению не будет на США сдерживающего влияния, если они станут гегемоном. Поэтому он будет пытаться создавать нам противовес там, где это возможно. Он не станет пытаться лишить нас того, что мы имеем, но постарается не дать нам пойти дальше. В то же время, в соответствии со стратегическим замыслом Путина, Америка является логическим партнером для России. Мы с ней не граничим. Нам не нужна российская территория. Мы никогда не пытались отнимать ее территорию, и мы очень сильны. Мы можем взаимодействовать в вопросах глобальной безопасности. Кроме того, связи с нами добавляют России престижа. Все эти реалии дают хорошие возможности, но мы должны суметь привести в соответствие наши миссионерские представления о стратегических целях. Иран, мирный процесс на Ближнем Востоке, глобальный подход к нераспространению оружия массового уничтожения – вот эти возможности.

– Что, по мнению России, она может получить благодаря партнерству с США?

– Прежде всего, безопасность. Во-вторых, престиж. В-третьих, экономическое сотрудничество в глобальных вопросах. Россия граничит с Азией, Ближним Востоком и Европой. И там у нее нигде нет естественных союзников. В России не существует традиции завоевывать на свою сторону союзников там, где у нее не было войск. Исторически она связывает свое величие с экспансионистской внешней политикой. Сегодня империалистический аспект российской политики привел к окончанию холодной войны. У русских больше нет средств, чтобы этим заниматься. Для этого нужна новая российская политика, а также определенное время для ее выработки и для привыкания к ней.

– Как оценят историки президентство Путина и его значение?

– Американцам трудно понять русскую психологию. Если взять великих русских реформаторов, таких как Петр I или Екатерина Великая, то они были крайне деспотичны у себя дома, но очень прогрессивны по современным меркам Запада. Екатерина поддерживала тесные взаимоотношения с передовыми философами. Петр год прожил в Европе, а затем постоянно направлял туда посланников. Но что касается внутреннего устройства России, то они считали, что страна должна быть организована таким образом, чтобы возможности общества были максимально сосредоточены на укреплении государства. Если смотреть на Путина в таком контексте, то он считает себя реформатором. Возможно, в истории страны его будут считать знаковой фигурой, но он не демократ.

Как его оценят? Пока рано об этом говорить. Конечно, как значимую личность. Великую? Что ж, посмотрим. Руководитель становится великим, если ему удается создать систему, которая не зависит полностью от одного человека. Пока не ясно, способен ли Путин сделать это.

2007 г.

ФАРИД ЗАКАРИЯ: …По вашему мнению, события на Украине будут представлять для России особый интерес и станут для нее крайне щепетильным вопросом. Объясните, почему Украина так важна для России и ее чувства собственной безопасности.

ГЕНРИ КИССИНДЖЕР: Начнем с того, что образование сегодняшней России началось с Киева.

ФАРИД ЗАКАРИЯ: С Киева, столицы Украины?

ГЕНРИ КИССИНДЖЕР: И Киев когда-то назывался Киевской Русью. Так что политическое и, более того, религиозное развитие России началось в Киеве. Затем произошел раскол, однако с начала… с конца XVII века – начала XVIII века Украина входила в состав России. И я не знаю ни одного россиянина – неважно, диссидент он или занимает проправительственные позиции, – который бы не считал Украину по крайней мере важнейшей частью российской истории. Поэтому русские не могут безразлично относиться к будущему Украины.

Я однозначно за независимую Украину и однозначно за Украину, имеющую органичные отношения с Европой. Однако, чтобы понять российскую позицию, следует взглянуть на историю.

ФАРИД ЗАКАРИЯ: Глядя на то, что происходит на Украине, как вы можете охарактеризовать ситуацию? При просмотре телевидения складывается впечатление, что силы, желающие свободы, демократии и отношений – органичных отношений – с Западом, борются с пророссийски настроенным президентом. Так и есть?

ГЕНРИ КИССИНДЖЕР: Это не мое впечатление. По сути, в стране раскол. Восточная часть – православная и тяготеющая к России. Западная часть – чем дальше, тем в большей мере – католическая и прозападная. Так что, думаю, мнения разделены примерно поровну. Что же касается противоборствующих сторон на Украине, по моим впечатлениям, в каждой есть и демократические, и олигархические элементы. И я не считаю нынешнего президента неизбежно пророссийским.

ФАРИД ЗАКАРИЯ: Вы хорошо знаете Путина. Вы встречались с ним больше, чем любой американец. Как по-вашему, он наблюдает за событиями на Украине и думает, что все это дело рук Запада и США, которые задумали окружить Россию?

ГЕНРИ КИССИНДЖЕР: Думаю, он видит в этом генеральную репетицию того, что мы хотели бы сделать в Москве.

ФАРИД ЗАКАРИЯ: Смены режима.

ГЕНРИ КИССИНДЖЕР: Смены режима. И оттого, что все это происходит так близко к сочинским Играм, его подозрения лишь усугубляются. Но ведь Путин считает распад Советского Союза большой исторической катастрофой. Очевидно, что крупнейшая республика, получившая независимость, это Украина с ее 50-миллионным населением. И он не может относиться к этому безразлично.

ФАРИД ЗАКАРИЯ: Как вы считаете, администрация Обамы ведет себя правильно?

ГЕНРИ КИССИНДЖЕР: Администрация Обамы склонна делать публичные заявления о драматических событиях, как если бы все можно было решить на воскресном ток-шоу. Не то чтобы я не согласен с курсом администрации, но я не считаю необходимым делать это так публично. И нужно лучше представлять себе долгосрочное историческое развитие.

ФАРИД ЗАКАРИЯ: И вас больше всего беспокоит, что это может глубоко обидеть Россию и усложнить наше сотрудничество с ними по Сирии, Ирану или другим вопросам?

ГЕНРИ КИССИНДЖЕР: Построение отношений между Россией и остальным миром, между Россией и нами – это огромная проблема. Россия на протяжении всей своей истории была империей, и ее самосознание зиждется на имперских достижениях. Они граничат с Китаем – это стратегический кошмар. Они граничат с исламом – это идеологический кошмар. И у них есть граница с Европой, исторически весьма шаткая.

С другой стороны, российские правители на протяжении всей истории правили, создавая впечатление собственной важности за границей. Так как же сплотить страну, показывая себя грозным за границей, при этом понимая, что возможны – и необходимы – большие компромиссы? Думаю, это главная трудность, с которой сталкивается Путин. И не в наших интересах доводить их до состояния «осажденной крепости», когда они решат, что им нужно показать, на что они способны.

ФАРИД ЗАКАРИЯ: Генри Киссинджер, с вами было приятно побеседовать.

ГЕНРИ КИССИНДЖЕР: …Надо задать себе следующий вопрос. Он потратил 60 миллиардов долларов на Олимпиаду, у них были церемонии закрытия и открытия, в которых Россия должна была предстать как нормальное, прогрессивное государство. Поэтому невозможно, чтобы он – три дня спустя – по собственному желанию напал на Украину. Нет никаких сомнений…

ФАРИД ЗАКАРИЯ: Объясните. По-вашему, это не было запланировано? Вы полагаете, что он реагировал на события, которые, по его мнению, выходили из-под его контроля?

ГЕНРИ КИССИНДЖЕР: Да. Я думаю, он всегда хотел видеть Украину в подчиненном положении. И всегда каждый влиятельный россиянин, которого я встречал, в том числе диссиденты, такие как Солженицын и Бродский, рассматривали Украину как часть российского наследия.

Но я не думаю, что он планировал форсировать события сейчас. Я полагаю, он планировал постепенное развитие событий. А это – своего рода реакция на то, что он посчитал чрезвычайной ситуацией.

Конечно, объяснить причины его поступка – это не значит одобрить аннексию части другого государства и пересечение границы. Но я думаю, что мы должны сначала решить украинскую проблему, а потом обсуждать отношения с Россией.