Итак, мы снова пробирались по проклятому первобытному лесу, следуя за призраком дороги, которая лишь иногда шла в том же направлении, которое было нужно нам. Она петляла от одной поляны до другой. Вероятно, когда-то, ещё до восстания Госпожи, после которого мир изменился навсегда, здесь находились стоянки с постоялыми дворами вдоль торгового тракта.
Вот эти поляны нам доставляли неудобство.
В лесной чаще мы были прикрыты сверху. Открытое пространство выставляло нас напоказ всем врагам.
Так что были потенциальной смертельной ловушкой.
Я завтракал с нашим командным составом и ветеранами Чёрного Отряда. Это благословенная дорога, по которой мы прошли уже больше сотни миль, вознаградила некоторых из нас настоящей паранойей.
— Что-то давненько никто не пытался нас прикончить, — нервно заявил Одноглазый.
— О чём там скулит этот хрен? — спросил его вечный оппонент Гоблин.
— Не понял, — уточнил я: — Ты жалуешься или жалеешь, что тебя не пытаются грохнуть?
Началась недолгая безумная свора, во время которой одна половина собравшихся пыталась доказать другой, что, не чувствуя дыхания преследователей в районе копчика, мы становимся беспечными и можем угодить в засаду, и тогда нам точно наступить звиздец.
Я не стал поддерживать ни одну из сторон, поскольку спор не имел смысла. Проведя большую часть жизни с этой бандой, я уже не удивлялся никаким теориям заговора и откровенному бреду.
Просто на фундаментальном уровне есть твёрдая аксиома: на свете точно есть те, кто хочет нашей смерти. Они будут всегда. И даже сейчас посреди леса в этом не было никаких сомнений. Однако кое-кто из нас возвёл эту аксиому в ранг религии Чёрного Отряда.
Ильмо вернулся с докладом. Сержант как обычно возглавлял передовой дозор, он же — группа первопроходцев для расчистки дороги:
— Дорога снова улучшается.
Леденец, страдавший из нас самой сильной паранойей, уточнил:
— Она отремонтирована?
— Нет. Просто меньше кустарника.
Видимо, в зависимости от того, кто строил тот или иной участок, состояние дороги значительно различалось. Единственное отличие было в том, что некоторое время мы могли двигаться чуточку быстрее, и меньше уставать на расчистке.
«Мы» в смысле в целом Отряд. Я‑то лапы тяжёлым трудом не мараю.
Наше начальство, а именно Лейтенант с Леденцом — отправились взглянуть. Я не попёрся с ними, предпочитая не выполнять ненужных упражнений. Кроме того, Душечка дописывала для меня историю их с Вороном приключений, проходивших отдельно от Отряда. Вряд ли ей хотелось вспоминать те времена, в первую очередь, потому что напоминало о Вороне — её первой, ныне ушедшей, любви.
В этот момент снова появился Ильмо со словами:
— У меня снова тоже предчувствие.
— Держись от меня подальше, вдруг это заразно.
— Ха-ха, умная жопа.
Душечка спросила жестами:
— Что за предчувствие? — Она глухонемая, но в совершенстве читает по губам.
— Тоже предчувствие, когда должна случиться какая-нибудь хрень и мы попадём в задницу.
Я знаю Ильмо вот уже двадцать лет. Такого с ним не было никогда.
— Кто ты? Куда ты дел моего друга?
— Эй! Я попросил бы…
— Да не заводись ты… — Ну, возможно, у него и были какие-то там предчувствия, но раньше он никогда никому об этом не трепался. Если кто-то в нашей шайке-лейке выскажет какую-нибудь пророческую хреновину, которая ещё и позже не сбудется, тебя будут стебать по этому поводу годами, ещё и кличку дадут, вроде Хренокасандры. — Ну, и что там?
— Нет добычи.
Половина дозора уходила в качестве охотников. Чем дальше в лес, чем дальше мы отдалялись от границ империи Госпожи, тем медленнее мы двигались, нарушая наши ожидания при выходе из Трубы, и тем больше приходилось выживать на подножном корме.
— И дело не только в оленях и кабанах, — сделав паузу продолжил Ильмо. — Вся живность пропала. Белки, кролики, индюшки. Вся, которая не летает. Птицы ещё попадаются, но на самых верхушках деревьев.
Странно, но со временем всё необычное становится всё более привычным.
Ильмо был прав насчёт дороги — она стала лучше. К тому времени, как мы встали на ночлег, не на открытом пространстве, наши первопроходцы добрались до мест, которые вообще не требовали расчистки. Но тут пропали даже птицы, и наши собственные вьючные животные крайне неохотно желали идти вперёд.
На следующий день Ильмо час от часа мрачнел всё сильнее.
Это с ним случалось, когда он считал, что все идёт слишком хорошо. На его взгляд это был верный признак того, что вот-вот случится огромный звиздец.
Я легко засыпал, спал долго и крепко, и мне не приходилось бегать отлить больше одного раза за всю ночь. Насколько помню, Госпожа ни разу не вторгалась в мои сны.
Кое-кто из наших гопников, Трепач и иже с ним, как настоящая сволочь, поднялись спозаранок и с утра пораньше рванули вперёд. Очевидно, там было что-то, о чём стоило волноваться. Они ушли дальше дозора и вернулись с докладом, что наткнулись на какую-то странную хреновину.
Опять.
Гопники в своём стиле. Мда. С момента выхода из Трубы дисциплина неуклонно падала. С каждым днём усиливалось нытьё с жалобами на походную жизнь. Мы просто шли вперёд, сражались с природой, прятались от Взятых и кормили насекомых. И так день за днём, неделя за неделей, теперь уже месяц за месяцем. У нас даже были дезертиры, посреди растреклятого леса!
Основная проблема была в том, что никто толком не знал, куда мы направляемся. Просто драпаем от Взятых и из империи Госпожи — оттуда, где нам больше не рады, и попутно пытаемся выжить.
В конце концов, пришлось вставать и запрягать кобылу, чтобы сдвинуть медицинскую повозку с места.
На самом деле сразу было трудно сказать, во что мы вляпались теперь, потому что дорога была перегорожена трёхметровым валом, который начинался в паре метров от границы леса. Дорога сворачивала влево, проходя у самого основания вала. Лес обрывался внезапно, словно был отрублен ударом меча. Вал, насколько я мог видеть, а это было не очень далеко, протянулся в обе стороны.
Я слез с фургона и направился к начальству, и как раз вовремя, чтобы услышать вопрос Лейтенанта:
— Ну что? Гоблин? Одноглазый? Какие мысли по поводу этой геометрической фигуроёвины?
Всех напрягала мгновенная и очень ровная граница леса без подлеска. Никто из наших даже самых буйных отморозков не осмелился показать из него носа.
— Это магия, — заявил Одноглазый.
— Без тебя вижу. И всё сразу стало понятно, да? — хмыкнул Лейтенант. — Услышу всю эту мудрую мутотень, налеплю серебряную звёздочку на жопу и мгновенно отправлюсь в Домик счастья миссис Хэтти в Розах. А, можно за половину той звёздочки получить обслуживание качеством повыше?
Это был очень заковыристый способ дать понять Одноглазому, что он никак не помог.
Колдун с недоверием уставился на Лейтенанта. Все в пределах слышимости застыли с открытыми ртами.
Должно быть, Лейтенант был в страшном стрессе. Это была одна из самых длинных речей, которую кто-либо от него слышал. Даже Одноглазый, который не лез за словом в карман, особенно за глупостью, охренел.
Замечательно. Так-то мелкий говнюк мало впечатлительный.
Гоблин мгновенно увидел возможность сильнее подковырнуть своего оппонента:
— Я пойду осмотрюсь, босс, — и гусиным шагом дошёл до вала, а затем и взобрался наверх. Оказавшись там, он замер, уставившись в одну точку, словно не мог поверить своим глазам.
Следующим, кто нашёл в себе смелость выйти из леса, была Душечка — наш талисман и самое ценное секретное оружие.
И понеслось. Ни один уважающий себя парень, не мог позволить девушке быть храбрее. Всё пришло в движение. И ваш летописец, и хранитель летописи — то есть я, Каркун — в том числе. Хотя и оказался в числе последних, так как был на девяносто процентов уверен, что, прежде чем я заберусь туда, услышу крик, что Взятые летят.
Не прилетели, зато из меня вытекло пару стаканов холодного пота, пока я стоял на открытом месте.
Вид с вершины вала был потрясающим. Ошеломляющим. И тревожным.
Первое, что невозможно было не заметить — насыпь полностью окружала широкую поляну, находясь всего в нескольких метрах от хирургически точной границы леса. Второе, эта поляна была просто огромного размера, больше всех прочих.
Дорога обходила земляной вал слева примерно на четверть круга и входила в проём. Далее, она поворачивала и шла прямо через середину к другому проёму напротив и, как я решил, снова сворачивала вдоль внешней стороны вала, до поворота в первоначальном направлении.
И тут я наконец заметил то, на что сразу уставились остальные.
Почти вся территория поляны была отведена под какое-то военное захоронение.
Здесь были тысячи девственно белых треугольных столбиков не выше полутора метра высотой каждый и примерно полметра шириной у основания, расставленных остриём к верху в геометрически ровные ряды, способные заворожить любого наблюдателя.
Как только мне удалось оторвать взгляд от чётких, расходящихся во все стороны белых линий, напротив, за огромным круглым полем, я заметил комплекс зданий. К нему можно было добраться только по кольцевой дорожке, жавшейся к внутренней стороне вала.
Все остальные уже успели насмотреться, и Лейтенант отправил Ильмо с разведчиками к этим строениям по внутренней дороге.
— Ах ты чёрт! Вот же грёбанная скотина!
Не имею понятия, кто это выкрикнул, но он определённо был прав.
Воспользовались возможностью, когда рядом никого не было, наши животные поспешили сбежать из места, куда им совсем не хотелось идти.
Частично успешная облава задержала нас на полутора суток, которые должны были быть потрачены на марш. Лейтенант писал кипятком, потому что каждую минуту часть отряда находилась на открытом пространстве, подвергаясь опасности.
Судьба была к нам добра, и избавила от болезненного урока.
Когда облава закончилась, я даже засомневался, не утратила ли Госпожа и её Взятые к нам интерес.
Часть вьючных животных мы не нашли.
Лейтенант созвал всю генеральную ассамблею. Стоя на вершине вала, он толкнул речь от всего сердца, не оставив сомнений даже в самой тупой башке, что больше не потерпит разгильдяйства и пофигизма. Всё в прошлом, никакой терпимости. А любой, кому это не нравится, может сдать оружие и херачить обратно в Трубу к Госпоже.
Никто не решил воспользоваться удачным моментом.
Конкретно я был уверен, что такие будут.
Никто потом не сможет сослаться на незнание. Голос Лейтенанта был громким, чётким, и его мнение поддерживало большинство, включая даже тех, кто присоединился к нам после отступления из Можжевельника.
Пока отлов скота ещё шёл, я, вернув свою кобылу, поскольку ей одной было лень тащить за собой мою санитарную повозку, перелез через вал, чтобы поразведать что-как. На беду собственного зада я всегда был слишком любопытен. Компанию мне составил, как обычно, Масло, и Ведьмак с Гоблином.
— Я настоятельно советую оставаться на дороге, — предупредил Гоблин. — Не срезайте. Тут повсюду какая-то чертовщина. — Он взмахнул рукой в сторону предполагаемого кладбища.
Я был склонён прислушаться.
Говоря про чертовщину Гоблин был прав.
Для меня самым тревожным было великолепное состояние этого места. Если это кладбище, оно было ухожено лучше, чем всё, что я видел, но Ильмо с его разведчиками не нашли ни следа присутствия смотрителя или уборщиков. Никаких следов, что кто-то побывал здесь за несколько десятилетий. У меня даже возникло ощущение, что внутри вала царило постоянное лето.
Всё вокруг кричало и вопило: "Твою мать, мы снова вляпались в серьёзную и древнюю магическую жопу!" Чаща была битком набита кучами жуткого дерьма из древних времён.
Гоблин продолжал болтать сам с собой, ведя, как он утверждает, умную беседу. Я пропустил мимо ушей большую часть того, что он сказал, но уловил достаточно, чтобы понять суть: он пытается убедить себя, что мы только что не пересекли границу страны фей, потому что это было бы слишком здорово, чтобы быть правдой. Тогда все его мечты разом бы осуществились.
Мы старательно шли окольным путём, что показывает, насколько сильна аура этого места. Поскольку я довольно ленивая задница, то в другое время, конечно же, пошёл напрямик, лишь бы не делать несколько сотен лишних шагов.
Ильмо со своими бандитами разбили лагерь прямо в портике комплекса:
— Там нет ничего интересного. Он совершенно пустой, но огромный. Если тебе нравится эхо, ты просто охренеешь от восторга.
Я пригляделся — сооружение было построено из идеально обработанного первоклассного известняка, с колоннами из белого мрамора и частично облицовано такими же плитами по внешней стороне. Все прекрасно сохранилось.
Кто-то серьёзно вложился.
— Я думаю, это мемориал павшим героям, созданный каким-то перцем с охрененной магической силой, чтобы гарантировать, что здесь все застынет как есть в момент завершения и навеки останется идеальным.
Это была удивительно длинная речь со стороны Ильмо. Он, как известно, не мыслит на отвлечённые темы, но здесь его слова были как нельзя кстати.
Мне нечего было добавить. Я был рассеян, так как чувствовал, что это место что-то делает со мной или пытается сделать. Но не мог понять, что именно.
— Если не сосредотачиваться, то вдруг начинаешь вспоминать то, чего с тобой никогда не было, — продолжил Ильмо. — Особенно, когда спишь. Прошлая ночь была отрыв башки. Сны очень реалистичные. Обычно я их не запоминаю, даже те, где ты резвишься с Госпожой… которая, должен сказать — Вау! Бум–чика–бум, гав–гав!
Я прервал поток его словесного поноса, подставив подножку:
— Ты совершенно прав! Она — такая, и даже сверх того! Ты даже не можешь себе представить, насколько!
Меня остановило не столько то, что мне стало немного стыдно, сколько беспокойство, вдруг она может услышать.
Она и не на такое способна.
Стоит ли беспокоиться о её чувствах, если её приспешники вот уже полгода пытаются меня убить? Или стараться, чтобы её уважали?
Может, я и любил женщину из своих фантазий, но не настолько, чтобы защищать её перед теми, за кем она так долго охотится и кого она просто не в силах отпустить на четыре стороны.
С момента моего освобождения из Башни в Чарах, не прошло ни дня, чтобы я не испытывал недоумения от своих отношений с главным жупелом современности.
С одной стороны, я был уверен, что эта женщина — средоточие всего зла, с другой — она была той ненаглядной и единственной женщиной, которая, если я проживу тысячу лет, останется самой дорогой.
И написав это, я сильно надеюсь, пока я жив, никто не прочтёт эти записи.
Помотав головой, словно это могло рассеять царящий в ней туман, я ответил:
— Наверное, раз тут ничего толком нет, стоит отсюда убираться поскорее. Расскажешь лейтенанту о дороге.
— Кстати, да. Выглядит немного странно. Она уходит в сторону, пересекает кладбище, затем снова уходит в сторону, а потом снова прямо.
— Серьёзно?
— Да, я сам проверил. Наверное, ты прав. Следует улепётывать отсюда. Вряд ли переживу ещё одну ночь с чужими кошмарами.
Его обветренное лицо преобразилось, словно он мысленно вернулся в прошлую ночь:
— Думаю, люди в могилах погибли, сражаясь с Властелином, в самом начале.
— И вообще эти леса, кажется, битком набиты осколками тех времён.
Он хмыкнул в знак согласия.
Я заметил, что, несмотря на согласие с моим предложением, ни он, ни я, ни кто-либо ещё не оторвали зад и не начали двигаться.
Осмотревшись, я увидел, что почти у всех было одинаковое отсутствующее выражение лица.
А где Гоблин?
Никто не знал.
Мне удалось собраться с силами, чтобы встать и похромать в поисках маленькой жабы.
Маленький колдун оказался внутри главного здания.
Ильмо не соврал насчёт эха.
Гоблин отлично проводил время, распевая (всё это сарказм и лесть!) сочинённые по ходу дела куплеты о том, как у Одноглазого лицо похоже на северный конец осла, направляющегося на юг. Куплеты он то и дело прерывал хихиканьем над собственным остроумием.
— Эй, брат! Здесь потрясно!
Потрясно? Возможно. Грандиозно — безусловно. Камень был отполирован до блеска, а в крыше сделано несколько огромных застеклённых световых колодцев.
Кто-то в прежние времена весьма вложился — всё это стоило огромных усилий и трат. Но с какой целью? Концепция мемориала понятна, но такое — слегка избыточно.
— Мы собрались обратно. Здесь слегка жутковато.
Он хмыкнул:
— Слегка? Жуть на жути! Вы идите, я догоню. Будет обидно не спеть ещё пару куплетов.
— Я передам Одноглазому, где тебя искать. Он явится, и вы, ребята, сможете спеть хором или на два голоса.
Он слегка скривился, но затем снова расплылся в широкой ухмылке.
— Валяй. И Молчуна зови тоже. Может сообразим что-нибудь на троих.
У него явно какой-то бзик или временное помрачение.
Хотя, идея безмолвного пения Молчуна меня позабавила.
Мужик не разговаривает даже во сне.
Пока меня развлекал кроха-солист с жабьим лицом Ильмо с остальными не сдвинулись с места.
— А ну, оторвали жопы! — рявкнул я. Мой визит внутрь, кажется, излечил мою апатию.
Ильмо пал жертвой собственной сержантской мудрости: если орать достаточно громко и долго, используя крепкие слова, то можно заставить кого угодно сделать что угодно.
Подняв их на ноги, я вытолкал их, но не в сторону Отряда, а туда, где наперебой с собственным эхом упражнялся Гоблин. Если это место освежило голову мне, может и на остальных подействует.
Сработало.
И вот мы кучей смущённо слушали, как Гоблин завывает словно мартовский кот во время течки… пока кто-то не предложил ему заткнуться, пригрозив скормить ему кишащую вшами чёрную шляпу Одноглазого.
— Это смертельно для жизни, — заключил Ильмо.
Шляпа Одноглазого была древней как смерть и невероятно грязной.
Под стать Одноглазому — он столь же древний и невероятно грязный.
Гоблину ничего не оставалось как присоединится к нам.
У Лейтенанта возник резонный вопрос. А не поразит ли нас эта сонная хрень прямо посреди дороги?
Все пожали плечами. Ответа никто не знал. Даже Гоблин не имел ни малейшего представления, а он, как и Одноглазый, охотно врёт, что он — главный авторитет в мире по любому вопросу, и считает, что мы должны с этим смириться.
— От одной мысли высовываться на открытое пространство бросает в дрожь, — заявил наш замкомандира Леденец.
А ведь когда-нибудь мы дойдём до конца этого леса. Там везде будет открытое пространство.
— С тех пор, как ты, Каркун, приклеился к той бабе — Лете, у нас не было серьёзных стычек, — заметил Ильмо.
— А Каркун был не единственным, — отметил Каркун: — кто так залипал.
Кто-то вздохнул:
— Да. Жаль, что нельзя было просто остаться там.
— Мы и так проторчали там слишком долго, поэтому Шёпот нас нашла, — поделился с нами своей мудростью Лейтенант.
— Нужно просто продолжать ковылять на восток, пока мы не выйдем за пределы империи, — это был Леденец.
— Мы уже полжизни туда идём, — ответил ему кто-то из наших.
Небольшое преувеличение, но не беспочвенное.
— Если ты перестанешь двигать мослами, то откинешь копыта.
Наше начальство любит разволноваться и доводить себя до язвы, пока животных готовят к походу.
— Я думаю, что Взятые ещё восстанавливаются после пинка под зад, — заявил Одноглазый.
Это была надежда, которую втайне лелеял и я сам, потому что был уверен, что мы просто хорохоримся, стоя на краю могилы. Каламбур не преднамеренный, несмотря на то, что находилось всего в сотне метров по ту сторону вала.
— У меня только что возникла мысль, — возвращаясь к реальности, заявил Гоблин
— Прибей её побыстрее, вдруг она вырвется и покусает кого-нибудь, — парировал Одноглазый.
Гоблин проигнорировал его, что обычно является самым безопасным вариантом, к тому же доводит Одноглазого до белого каления.
— Стоило только нам двинуться в поход в сторону Ада, при малейшей заминке мы каждый раз сталкиваемся с кучей голых горячих бабёнок. Так вот, у меня вопрос — когда они появятся здесь?
— Коротышка прав, — признал Одноглазый, хотя он ещё мельче.
Возможно, пришло время дерзкой группе тайных поклонников Одноглазого напоить его до беспамятства и насильно искупать.
Прохождение сквозь мемориальное кладбище началось достаточно гладко и шло хорошо, пока все оставались на дороге. Но затем один из самых тупых ООС — официально объявленных салаг — родом из Трубы по кличке Рыжий не заметил что-то блестящее между двумя белыми столбами, после чего решил непременно этим завладеть. Чтобы удержать равновесие, наклоняясь, он схватился за столбик…
И как заорёт!
— Стоять! — рявкнул Ильмо, когда двое парней дёрнулись на помощь. — Сперва всем осмотреться. Никто не хочет, чтобы похожая хрень случилось и с вами.
Колонна встала. У всех были одинаковые смешанные чувства: Рыжий никому не нравился. Он был закоренелым мудилой и вероятно крысятничал у своих. Однако он был одним из нас, а мы держимся вместе.
Рыжий упал, потеряв сознание. В этот момент он отпустил столбик.
— Вот теперь хватайте его за ноги и тащите, — приказал Ильмо. — И ничего там не трогайте. Каркун! Пора за дело.
Я огляделся в поисках своих подмастерий. Я взял под своё крыло двоих парнишек из Трубы. Оба преуспели в удивительном искусстве — стоило появиться призраку любой работы, они становились невидимками. Как раз сейчас я не видел ни одного из лоботрясов.
Колонна начала двигаться, обходя мой фургон. Я опустил задний борт и уложил Рыжего туда. Ноги болвана свисали за борт.
У него был очень учащённый пульс — самый быстрый на моей памяти. Удивительно, что его сердце не разорвалось. Дыхание было учащённым и поверхностным, лицо покрылось потом.
— Не думаю, что наш парень выживет. Дай всем знать. Пусть никто ничего не трогает…
Раздались крики откуда-то спереди.
— Давай, подчищай, — отправил я Ильмо. — Увидишь Булку или Сверкунчика, передай им, что я хочу, чтобы их толстые жопы немедленно появились здесь.
Булка стал Булкой, потому что покидая Трубу у него был огромный зад. Наш поход исправил дело, но он останется Булкой, пока как-то иначе не накосячит, чтобы заслужить новое прозвище.
В этот момент появились Одноглазый с Гоблином, препирающиеся из-за чего-то, что случилось лет за двадцать лет до моего рождения.
— Эй, вы двое! Взгляните-ка на этого чудилу.
— Так это он орал недавно? — спросил Одноглазый.
— Ага. Коснулся одного из тех белых камней.
— Сердцебиение учащённое. Дыхание частое и поверхностное.
— Я заметил.
Гоблин сказал что-то более полезное:
— Что-то пыталось им овладеть.
Вот, хрень.
— Пыталось? У "него" получилось?
— Не думаю. Тебе придётся подождать, пока он не очнётся, чтобы узнать наверняка.
Тут двое парней приволокли безжизненное тело моего подмастерья Сверкунчика.
— С этим та же хрень, — объявил Гоблин, прежде чем я открыл рот.
— А где Душечка? Вот было бы здорово, если бы она подошла, пока я разбираюсь с этими недотёпами.
— Точно, не повредит, — согласился Одноглазый, как раз перед тем, как раздался очередной вопль. — Как же нам везёт на дураков! Готов поспорить, какой-то придурок просто коснулся одного из камней просто чтобы выяснить, не из-за них ли кричат.
Прежде чем эпидемия тупизма миновала, у меня на руках оказалось шесть идиотов без чувств. Я доложился Лейтенанту:
— Есть и хорошая новость: все шестеро грёбанные салаги из Трубы.
Большинство из них были в бегах и разыскивались за преступления. В целом были теми людьми, которых редко хвалили за их выдающиеся умственные способности или вдохновляющий жизненный выбор.
К моей повозке пришли Душечка с Молчуном, но им очень не хотелось задерживаться посреди кладбища. Здешний колдовской климат был неприятен для девушки. Молчун предложил:
— Мы поможем, если ты выберешься за пределы вала.
Я обратился к Ильмо:
— Как насчёт того, чтобы собрать дюжину лодырей и вытащить отсюда эту недвижимость?
Пятнадцать минут спустя я, моя повозка и мои пациенты оказались на обочине дороги за пределами вала в двух шагах от леса. Очень неуютно чувствовавшая себя Душечка стояла в окружении валявшихся без сознания парней. Она раскачивалась взад и вперёд, выставив левую ногу.
Молчун показал жестами:
— Даже здесь очень сильное ощущение от того места. Поэтому и животные не хотят к нему близко подходить.
Он никак не объяснил что «это».
Я ничего особенного не почувствовал, может быть, потому, что заходил с Гоблином в тот пустынный зал.
Душечка оживилась.
— Действует! — подразумевая, что её присутствие оказывает положительное влияние на полдюжину идиотов.
Душечка оказалась первой, что увидел Рыжий, открыв глаза. Его лицо потемнело от чёрной похоти. Затем он увидел кое-что ещё: Молчуна. И тот не улыбался.
Потом Рыжий увидел третье и четвёртое существо: Гоблина с Одноглазым.
Те тоже не улыбались.
Дурак унялся.
Одноглазый присел на корточки рядом.
— А, расскажи-ка нам, дружок, что случилось, — внимательно следя за тем, не перестаёт ли Рыжий вести себя как Рыжий, несмотря на его реакцию на Душечку очень даже в собственном духе.
— Когда я коснулся этого белого камня, меня захватили чьи-то воспоминания. Все сразу. Целая жизнь, которая кончилась очень плохо. Всё, что я смог понять, это то, что видел его глазами, потому что ни слова не понял. Ни разу не слышал такой язык.
— Думаю, он чист и может отправиться в путь, как только вспомнит, как ходить, — объявил Гоблин.
Напирая на слабость, Рыжий начал ныть и уговаривать посадить его в мой фургон.
Душечка похлопала меня по плечу.
Пришёл в себя ещё один клоун.
Его доклад совпал со словами Рыжего, за исключением того, что он добавил: явление, с которым он столкнулся, хотело захватить его, но не смогло, потому что не нашло общего языка.
Я решил, что это звучит немного странно и посмотрел в сторону колдунишек. Все промолчали.
Появился Лейтенант.
— Сколько тебя ждать? Дневной свет уходит.
— Понятия не имею, босс. У меня двое воскресли, но пока я не могу сказать, насколько они способны передвигаться на своих двоих.
— Чёрт. А нам пришлось ещё и бросить три телеги, потому что мулы разбежались. Пойду разгребу, вдруг есть место в других повозках. Если появится — я пришлю носилки.
Короче говоря, с наступлением темноты я сидел на том же месте. Двое парней, одним из которых был мой подмастерье Сверкунчик, ещё оставались без сознания. Один из тех, кто пришёл в себя, совершенно свихнулся. Он не переставал плакать и что-то непрерывно бормотал от испуга на языке, который никто не понимал. Лейтенант нашёл места в повозках только для двоих. Остальных, вероятно, придётся тащить на носилках, если найдутся желающие, пока они не смогут ходить самостоятельно.
— Это не к добру, — заключил Одноглазый
Гоблин согласился.
— Возможно, придётся его убить, ради нашей же безопасности.
Не самая приятная мысль, но я понял.
Он был одержим. Мы не могли понять, чем именно, но это могло быть что-то очень опасное, а могло быть и просто безумие.
Мне хотелось бросить Рыжего. У него не было друзей, но ему повезло. Он достаточно оправился, чтобы двигаться самостоятельно, медленно прихрамывая.
Моя стреноженная кобыла взволновалась, я вздрогнул и проснулся под своей повозкой. Со мной все ещё оставалось двое пациентов и ни одного из помощников. Мне оставили приказ догонять колонну по возможности. Я не видел смысла в том, что они меня бросили.
— Будь спок! С тобой всё будет в порядке, — успокоил меня Леденец: — Твоя бывшая не позволит Шёпот оторвать тебе что-то серьёзное.
Он действительно может верить в то, что говорит.
— Ну, спасибо, тебе Леденец, успокоил. — В следующий раз, когда его заднице понадобится лечение, я придумаю что-нибудь посмешнее.
Но начальство действительно было сильно напугано. А также все остальные, кто прошёл мимо, не посетив пустой зал.
Я не мог их за это винить, после всего, через что мы прошли, и забрались так далеко.
Возможно, внешне я был спокойнее остальных, но не был уверен, что этот величественный памятник безопасное место. Свидетельства очнувшихся идиотов совсем не убедили меня в том, что мы просто неправильно понимаем природу мемориала тем, кто ушёл раньше нас.
Поскольку у меня на руках были пациенты и не было возможности их увести, я сидел на месте с тех пор, как вышел. На открытом месте. Но, как уже было отмечено, уснул под своей повозкой, пока кобыла меня не разбудила.
Возраст начал давать о себе знать всё чаще. Теперь почти не бывает ночи, когда не нужно вставать, чтобы облегчиться раз или два. И Ночь-павших-тупиц не исключение. Это было первое, о чём я позаботился, когда меня разбудила кобыла, прежде чем мои мысли вернулись к Великому мемориалу памяти павших, и я повернулся в его сторону.
Понятия не имею, как это пришло мне в голову.
И вот, стою я на опушке леса в лунном свете, осушаю шланг и пытаюсь понять, что так взволновало кобылу. Тут моё внимание привлекли две вещи.
Сначала я заметил светлячка, сидевшего на ветке справа от меня, неподалёку от лошади. Затем я услышал, как один из моих пациентов начал бормотать на непонятном мне языке, потом встал на ноги и, неуклюже, словно зомби, направился к проёму в насыпанном вале.
Захотел вернуться?
Не уверен, что из этого волновало меня больше. Всякий раз, когда я замечал светлячка, то думал, что есть очень большая вероятность, что за мной наблюдает Госпожа. Однако, с другой стороны Сверкунчик, который едва начал бриться, спотыкаясь шёл туда, где его же собственная глупость привела к текущему состоянию.
А я выбрал его потому, что считал смышлёнее остальных придурков из Трубы.
Либо я ошибся, либо очень сглупил.
Вероятности — один из шестерых, и полдюжины из всех остальных.
Я служу в Отряде с тех пор, как был чуть старше Сверкунчика. За это время у меня сменилось несколько подмастерий. И, похоже, они надолго не задерживаются.
Наверное, дело во мне.
Но надеюсь, что это не так.
Лелея эту мысль, я двинул за Сверкунчиком.
Малолетний идиот направился обратно к столбу, который его покусал.
Он не мог двигаться быстро, в отличие от меня. Я перехватил его прежде, чем он туда добрался и схватил за левое плечо.
Он извернулся и озадаченно посмотрел на меня, затем с мучительной внутренней борьбой снова озадаченно спросил:
— Каркун, это ты? — голосом ребёнка.
— Всё верно, а ты Сверкунчик. Не забывай об этом. Вбей это в башку и покрепче. Ты — Сверкунчик с Почтовой улицы в Трубе, тебе пятнадцать, почти шестнадцать лет, и ты мой старший ученик.
И, насколько я знал, теперь — единственный. О Булке ничего не слышно уже некоторое время. А также о его благополучии — хорошем или плохом.
У меня возникла идея.
— Пойдём-ка со мной! — одной силой, без уговоров и, не разбирая дороги, прямо мимо белых камней, я потащил Сверкунчика за левую руку прямо в здание с залом. По пути я уловил далёкие, смутные дуновения бесчисленных жизней, ни одна из которых не закончилась счастливо.
Мы прошли, наверное, сотню метров, когда я заметил в волосах парнишки пульсацию света.
— Эй, вот дерьмо!
Отпустив локоть парня, я щёлкнул указательным пальцем по светляку. Тот отлетел, пару раз слабо мигнув, а затем приземлился на оконечность белого столба.
Сверкнула искра!
Хрясь!
Я почувствовал лёгкое землетрясение и резкий порыв яростного ветра…
Светлячок сгорел.
Вот дерьмо! Ужасное дерьмо! Наверное, я только что навлёк на себя гром и молнию. Если это она, то вскоре небо заполонят все Взятые, способные двигаться.
— Давай-ка, сынок. Нам срочно нужно двигать жопой.
Дерьмо не унималось и множилось! Пацану захотелось вернуться в другую сторону.
Сознание Сверкунчика больше не прояснялось, он не был на связи.
Зато ученик уступал в силе своему учителю. Я ухватил его и заставил идти в нужном мне направлении.
Что бы там не творилось в голове Сверкунчика, всё опять изменилось, когда мы приблизились к зданию. Он снова выплыл и стал послушным. И сильно раскаивался в своём проступке. Он знал, что происходит с его телом, а пока он снова был у руля, то поспешил рассказать, что когда он коснулся белого столба, в него вселился дух того, кто погиб много веков назад в беспощадной войне с Властелином. Этот павший в прошлом герой принадлежал к народу, которому грозило полное истребление, но он был полон решимости сражаться до последнего.
В столбах были запечатаны тени павших, и основной целью мемориала было увековечить память о них. Нападение на живых при контакте не было намеренным, но таков оказался результат на практике. Неравнодушный человек мог подойти к столбу, прикоснуться и провести время с павшим героем или ушедшим возлюбленным.
Внешне всё оставалось безупречным, а вот мемориалы — не очень. Неизвестная сила на протяжении столетий медленно их извращала.
Мы со Сверкунчиком добрались до комплекса, в лунном свете поднялись по ступеням и вошли внутрь.
Зал, который слышал арию Гоблина, по-прежнему служил убежищем эха. И он, не знаю уж как, был ярко освещён. Свет был почти болезненным, и эхо, казалось, звучало резче, чем раньше.
Сверкунчик несколько мгновений пытался вырваться, но его усилия были тщетны. Затем, сила этого места победила одержимость, и парень снова стал обычным салагой Сверкунчиком из Трубы, возмущённым избыточным контролем и самоуправством со стороны летописца и костоправа Чёрного Отряда.
Кстати, у меня нет учеников в ремесле летописца. Мы решили, когда такой кандидат появится, его следует готовить к роли офицера.
Сейчас мне бы пригодился заместитель летописца. С каждым месяцем я становлюсь мрачнее, и увереннее в том, что дни мои сочтены. Но перспективы когда-нибудь увидеть заместителя довольно призрачны. Из всех членов Отряда, которые, насколько мне известно, умели читать и писать, были Одноглазый с Гоблином, и никто из них не потянет, а также будет скверным хронистом.
Остальные держали в тайне свою грамотность. Мало кто хотел подобную работу.
Зал прекрасно изгнал одержимость Сверкунчика.
Мы вернулись к моей повозке ещё до рассвета, я был на серьёзном нервяке, но ожидаемая туча Взятых так и не появилась.
Я наблюдал только одинокий ковёр-самолёт медленно пролетавший мимо заходящей луны.
Второй пациент пропал, понятия не имею, что с ним стало. Как и Булка, он просто исчез.
Наверное, они где-то на этом кладбище, либо умерли либо одержимы. Лейтенант не позволил искать, не собираясь терять ещё людей.
Все пропавшие были новобранцами из Трубы. Наш начальник серьёзно жалел, что разрешил большей части из них вступить в Отряд.
Как только стало достаточно светло, мы со Сверкунчиком запрягли кобылу и двинулись в путь, ожидая в любой момент, что за шиворот посыпется дерьмо.
Я шёл, ведя кобылу под уздцы, Сверкунчик ехал в повозке и спал. Его очередь идти будет позже, а я, вероятно, не усну, потому что жду, когда Госпожа жахнет молотом.
Мы миновали это печальное и странное место, не привлекая внимания наших врагов. Может быть, их внимание было отвлечено чем-то другим. Возможно, Шёпот не достаточно выздоровела для продолжения.
Я размечтался, что Госпожа немного остынет, отлично зная, что предъявленный счёт сохранился, и по долгам придётся платить.
Мы догнали Отряд на марше два дня спустя. Меня сразу же потащили лечить накопившиеся мелкие травмы, которыми, в моё отсутствие должен был заняться Одноглазый.
Команда Ильмо нашла конец дороги.
Теперь нам придётся снова прокладывать свою.
А затем пришла тяжёлая новость.
Один из тех парней, которые ходил на охоту, пока мы пересекали мемориал, странный человечек по имени Резчик, с трудом вышел к нам, чтобы предупредить, что за спиной у нас на дороге находится полк имперской пехоты, который быстро приближается, потому что мы расчистили для них путь.
Так значит. У этой злой женщины есть ещё стрелы в колчане.
Этим войскам ещё придётся пройти мимо тех, кто ушёл раньше. Может, им не так повезёт, как нам. Может, они сделают что-нибудь глупое, например, попытаются дать отпор.
Надейся, стоя на краю могилы, Каркун.
Надежда умирает последней.