В три часа утра тишину прорезал нечеловеческий вопль. Прежде Табите не доводилось слышать таких жутких звуков, похожих на рев попавшего в капкан дикого зверя. Крик доносился издалека, многократным эхом раскатываясь по коридору. Что это было – истерика, бессильная ярость, реакция на издевательства охранника? Чуть погодя крики перешли в хриплые рыдания, громкость которых усиливалась металлической обшивкой дверей и перегородок. Табите казалось, что стоны и рыдания раздаются прямо в ее голове. На верхней койке заворочалась соседка по камере.

– Кому-то плохо…

В ответ тишина. Табита было решила, что сокамерница просто не желает с ней разговаривать, но тут из темноты раздался хриплый прокуренный голос. Медленно, словно беседуя сама с собой, женщина произнесла:

– Здесь всем плохо… Тюрьма, что уж тут. Либо совесть замучила, либо о детях вспомнила. А вот если что-то серьезное случится, ты ничего не услышишь, так и знай. Только охрана забегает по коридорам. А потом прилетит вертолет. При мне прилетал уже раза три…

– Зачем вертолет?

– Вот и думай сама – зачем?

Табите не хотелось думать о том, зачем вертолету приземляться ночью на тюремной площадке. Она вообще не желала думать, но это не удавалось. Взглянув еще раз на койку соседки, она будто впервые услышала несущиеся из коридора горестные вопли и вдруг со всей ясностью осознала: это происходит на самом деле. С ней!

До этого момента вчерашние события казались ей настолько странными и нелепыми, что, скорее, напоминали мрачную сказку о бедной женщине, которую упекли в тюрьму, – будто она читала книгу или смотрела отрывки из фильма. Вот женщина сидит в тесном, без окон «стакане» автозака, который везет ее из суда, вот бедняжка раздевается и приседает, на нее пялятся, ее досматривают, смеются над ее худосочной грудью и небритыми подмышками, вот она моется в душе. Потом ей выдают простыню и колючее синее одеяло, ведут по коридорам. С лязгом хлопают тяжелые металлические двери. На ремнях у надзирателей гремят связки ключей. Тюрьма так похожа на тюрьму…

Когда ее вели через центральный зал, по периметру которого на обоих этажах располагались двери камер, Табита чувствовала на себе взгляды других заключенных, и ей хотелось крикнуть им: «Это все сон! Я вас не знаю! Это ошибка!»

Она легла на койку и постаралась отключить голову, не прокручивать снова и снова в памяти события последних дней. Но все же это было лучше, чем мысли о том, где именно она находится сейчас.

Табита всю жизнь терпеть не могла лифтов. Она боялась застрять, боялась, что лифт сорвется. И всегда пользовалась лестницей. В Лондоне она возненавидела метро. Однажды в час пик поезд остановился между перегонами. Табита оказалась затертой среди множества потных тел. Динамики извергали лишь неразборчивые хрипы. Прошло пять, затем десять минут. На дворе стояло лето, и вскоре в вагоне стало жарко, как в сауне. Табита представила себе толщу глины и кирпичной кладки у себя над головой, набитый людьми вагон впереди, и такой же позади, и еще несколько таких же вагонов. И испытала неодолимое желание заорать как можно громче и ногтями, зубами прорывать себе дорогу на свободу. Она едва сдержалась тогда.

Теперь вместо вагона перед ней была камера: четыре шага в длину и три в ширину. Узкое зарешеченное окошко. Из окна виден обнесенный стеной двор. Колючая проволока. Дальше – холмы. Вчера Табите показалось, что там, на вершине, движется чья-то фигура. Наверное, кто-то гулял. А теперь снаружи царил мрак, и лишь свет от прожекторов прорезал темноту. Дверь камеры откроется только утром – от одной этой мысли Табита чувствовала себя погребенной заживо. Ей хотелось взывать о помощи, подобно той женщине, что разбудила ее воплями в ночи. Но кричать нельзя, можно лишь тихо поплакать. Однако если она заплачет, то уж точно не остановится. Да и соседка не одобрит.

Тонкое одеяло не спасало от холода. Табита подтянула ноги к груди и обхватила колени руками. Она пахла тюремным мылом и немытыми волосами. Табита зажмурилась и представила себе набегающие на скалистый берег морские волны. Но как она ни старалась отвлечься, мысли неумолимо лезли в голову. Снова издалека донесся крик, и за ним стук в дверь.

Невероятно, но ей все же удалось заснуть. Табита поняла это, когда соседка стала спускаться с койки. Сначала показались ее голые ступни с накрашенными ногтями и татуировкой в виде паука на лодыжке, затем обтянутые серыми лосинами голени. Черная футболка задралась, явив проколотый металлическим кольцом пупок. Потом Табита увидела обрамленное темными волосами гладкое овальное лицо. В ушах качнулись ободки серег. Девушка была не меньше шести футов росту, спортивного телосложения. На вид лет под тридцать, хотя судить сложно. Накануне Табита ее толком-то и разглядеть не успела – сразу забралась в постель и закуталась с головой в одеяло.

– Привет!

Женщина никак не отреагировала. Она молча шагнула к унитазу и отдернула занавеску.

Ах вот оно что! Камера изначально предназначалась для одного человека, но теперь к койке приварили второй этаж, поставили дополнительный стол и бельевой шкаф, а отхожее место отгородили низкой занавеской.

Женщина спустила штаны и шлепнулась на сиденье унитаза. Выражение лица у нее не изменилось, словно она была здесь одна. Табита отвернулась к стенке и натянула на голову одеяло, чтобы ничего не слышать.

Зарокотал слив, из-под крана полилась вода. Табита дождалась, пока соседка закончит умываться, слезла с кровати и принялась за свой туалет. Протерла под мышками, брызнула водой на лицо. Потом натянула выданные холщовые штаны, футболку и толстовку. Сунула ноги в кроссовки.

– Табита, – представилась она.

Соседка поглядела на нее сверху вниз, продолжая расчесывать волосы. Табита отметила, что та на голову выше нее.

– Еще вчера познакомились.

Повисла неловкая пауза.

– А тебя как звать?

– Микаэла. Что, забыла?

Дверь камеры скрипнула и отворилась. На пороге показалась тележка с двумя металлическими сосудами, которую катила худенькая невзрачная женщина.

– Чай, – произнесла Микаэла.

– Чай, – эхом отозвалась Табита.

Женщина наполнила две кружки. Табита открыла свой контейнер с завтраком: пластмассовая миска, ложка, рисовые хлопья, пастеризованное молоко, два кусочка черного хлеба, масло и малиновый джем. Ножа не было, так что масло пришлось намазывать черенком от ложки.

Табита не помнила, когда ела последний раз, и сразу же принялась за еду. Хлеб был суховат, но с чаем нормально. Табита высыпала хлопья в миску и залила молоком. Оно оказалось теплым и чуть кисловатым на вкус. Гадость та еще, но ничего не поделаешь – Табита съела всё и наклонила миску, чтобы допить остатки молока.

Однако есть хотелось все так же.

Табита пристроилась на унитазе, кое-как спрятавшись за низкой занавеской. «Словно животное», – подумалось ей. В глазах плясали огни, в ушах стоял звон. Внезапно ей захотелось изо всех сил приложиться лицом об стену, сделать что-нибудь, что принесло бы ей облегчение, что прекратило бы все это.

Но вместо этого она подтерлась, подтянула штаны, сполоснула руки и снова уселась на койку. Читать было нечего, делать ничего не хотелось. День казался бесформенным и ужасно длинным. Впрочем, книжка бы здесь не помогла. Тогда бы Табита подумала, что это и есть ее нормальная жизнь, а не чудовищная ошибка, которую необходимо срочно исправить и вырваться на волю, домой.

Микаэла чистила зубы. Чистила долго, с усердием. Сплюнув в раковину, она наклонилась и набрала воду ртом прямо из-под крана. Затем выпрямилась и звучно прополоскала горло. Табите казалось, что все ее чувства резко обострились: ее раздражали звуки, запахи, близость чужого тела… Микаэла убрала волосы в пучок и вышла из камеры. Вернувшись через несколько мгновений, она оперлась на стол и посмотрела на свою соседку:

– Не сиди просто так.

Табита промолчала. Говорить не было сил.

– Будет только хуже. Поверь мне, я-то здесь уже четырнадцать месяцев.

– Куда ты сейчас ходила?

Микаэла как-то безучастно взглянула на нее:

– А тебе разве не выдали памятку? Ну, там, где про физические упражнения, душ, расписание библиотеки?

– Что-то вроде давали, – ответила Табита. – Но мне ни к чему. Меня сунули сюда по ошибке.

– А, вот оно что… Не думай, что сможешь просто сидеть на койке и тебя никто не заметит. Это как на школьной площадке. Стоит такая маленькая девочка, мечтает только, чтобы все от нее отстали. А вот фиг. Тебе надо встряхнуться. Встань и сходи в душевую.

– Не хочется. Потом как-нибудь.

Микаэла повернулась к столику Табиты.

– Вот, – протянула она принесенное с собой полотенце. – Бери мыло и ступай мыться. Сейчас же!

Микаэла вышла из камеры, оставив открытой дверь. Табита поднялась с постели. Холод пробирал до костей. Она снова глянула в окно: небо затянулось белой дымкой. «Должно быть, снег пойдет». Было бы неплохо – белые пушистые хлопья, падающие всего в нескольких дюймах от нее, изменяющие пейзаж до неузнаваемости.

Табита подхватила полотенце и мыло и направилась в центральный зал, наполненный шарканьем шагов, хлопаньем дверей, кашлем и шлепаньем мокрых швабр по полу. К ней сразу же устремилась очень худая женщина в длинном коричневом платье, с покрытым сетью морщин лицом, длинными седыми волосами и распухшими от артрита руками. К груди женщина прижимала кипу каких-то бумаг.

– А, ты тоже здесь, – произнесла она, расплываясь в улыбке.

– Да, я тоже здесь, – отозвалась Табита.

Она прошла через зал дальше в сторону крыла здания, где размещались душевые – длинный ряд кабинок, напротив которых у дальней стены стояла деревянная скамья и висели вешалки. Здесь царила суета, кто одевался, кто раздевался; плиточный пол был залит водой, пахло мылом, по́том и человеческими телами.

Сразу в памяти возникли болезненные воспоминания о школьной раздевалке. Глядя в стену перед собой, чтобы ни с кем не встречаться взглядом, Табита медленно сняла одежду, но перед тем, как стянуть трусы, словно застенчивая барышня на пляже, она обмоталась потрепанным полотенцем.

Войдя в свободную кабинку, она задернула занавеску и повесила полотенце на крючок. Затем повернула кран, но из лейки выпало всего несколько капель. Табита попробовала крутить кран дальше, но это ни к чему не привело.

– Постучи по трубе! – раздался голос рядом. – Тресни по ней!

Табита послушалась, но ничего не произошло.

– Да бей сильнее, – сказал тот же голос. – Со всей дури!

Табита ударила кулаком. Труба издала похожий на кашель звук и исторгла тоненькую струю, которой как раз хватило, чтобы помыться. От всего этого веяло страшной тоской – бесприютной и безутешной…

– Сюда, – утомленно произнесла коренастая надзирательница.

Ее широкие мясистые ступни шлепали по полу во время ходьбы.

– Что случилось?

– Краткосрочное свидание.

– Какое еще свидание?

– Пришел ваш адвокат. Вас же еще вчера предупреждали.

Табита вообще ничего не помнила. Ни того, что было вчера, ни днем ранее. В ее памяти все смешалось в кучу – лица, взгляды, вопросы, на которые она не могла ответить, слова, смысл которых она не понимала; люди, которые без конца требовали от нее назвать имя, адрес, дату рождения; листы бумаги, что ей совали под нос, щелчки клавиш диктофона, длинные коридоры, лампы дневного освещения, решетки, ключи, двери…

– Вот комната для свиданий, – сказала женщина, дребезжа ключами на поясе. – Хотя сегодня никого не пускают.

Комната для свиданий оказалась просторным прямоугольным помещением, залитым слишком ярким светом. Обстановка заключалась в нескольких рядах небольших столиков и стульев и двух торговых автоматах у стены. За одним из столиков одиноко сидела женщина средних лет. Перед ней стоял раскрытый ноутбук. Женщина потерла круглое лицо, водрузила на нос очки, нахмурилась и снова уставилась в экран. Табита подошла ближе. Женщина взглянула на нее, коротко улыбнулась, встала и протянула руку. Рукопожатие было крепким и теплым. Ее седые волосы и твердый взгляд заронили в душу Табиты робкую надежду. Такая уж точно во всем разберется.

– Меня зовут Мора Пьоцци, – представилась дама. – Я буду представлять ваши интересы.

– А как же тот, другой?

Предыдущий адвокат был слишком молод и весел, что не придавало уверенности в нем.

– Это был дежурный адвокат, – пояснила Мора. – Он и передал ваше дело мне.

Они сели, скрипнув стульями по линолеуму, и посмотрели друг на друга.

– Как ваши дела? – спросила Мора.

– Как дела? – повторила Табита, едва удержавшись, чтобы не сорваться на крик. Что за вопросы она задает, черт?

– Меня посадили в тюрьму, а я даже не знаю, за что!

– Я как раз и пришла, чтобы помочь вам разобраться в этом недоразумении.

– Хорошо.

– Тогда первое: вы согласны поручить мне представительство ваших интересов?

– Да.

– Отлично. Я узнала ваш личный номер, на случай если вы его еще не получили.

– Личный номер? А зачем он мне, если я должна скоро выйти на свободу?

– Вот, держите.

Адвокат протянула карточку, и Табита прочла вслух: «АО 3573».

– Значит, теперь я просто номер, – сказала она, поднимая взгляд.

– А, просто формальность. Он больше нужен тем, кто будет приходить к вам на свидания.

– Свидания?

– Как лицо, находящееся под следствием, вы имеете право на три свидания в неделю. Вам что, не разъяснили ваши права?

– Да так, в общих чертах.

Мора Пьоцци кивнула:

– Да, поначалу трудно привыкнуть.

– Я должна выбраться отсюда как можно скорее!

– Само собой разумеется. Поэтому-то я здесь. Но, Табита, вы понимаете, в чем вас обвиняют?

– Да, я помню, что они мне говорили.

– Хорошо. Тогда вот с чего мы сегодня с вами начнем: сначала я изложу вам все обстоятельства дела, а потом вы своими словами расскажете, что же произошло на самом деле двадцать первого декабря.

– А можно сначала спросить?

– Конечно.

– Какое сегодня число?

– Девятое января, среда.

– Понятно…

Значит, уже прошли и Рождество, и Новый год, и теперь она оказалась в ином времени.

– Так, – произнесла Мора Пьоцци, заглядывая в экран компьютера, – если вкратце, то дело обстоит следующим образом. Вы обвиняетесь в убийстве Стюарта Роберта Риза, которое произошло в пятницу двадцать первого декабря между десятью сорока утра и половиной четвертого дня.

– Почему?

– Простите?

– Почему такой большой промежуток времени?

Пьоцци заглянула в свои заметки:

– Согласно данным камеры видеонаблюдения, которая установлена на стене деревенского магазина, машина потерпевшего проезжала мимо в десять тридцать четыре. А как вам известно, его труп был обнаружен в половине пятого вечера.

– Да, – едва слышно отозвалась Табита, – но тут целый час разницы! – добавила она мгновение спустя.

– Насколько я понимаю, судебного эксперта вполне устраивает тот факт, что Риз был мертв как минимум час до момента его обнаружения.

Голос Пьоцци звучал спокойно и негромко, словно речь шла о совершенно заурядном происшествии.

– Его тело, завернутое в полиэтиленовую пленку, нашел Эндрю Кейн под навесом около вашего черного хода. В тот момент вы находились у себя дома. При этом машина Риза оказалась припаркованной позади вашего дома так, что ее не было видно с дороги. Риза несколько раз ударили ножом, однако смерть наступила в результате повреждения сонной артерии, – подняла глаза Пьоцци. – Это ранение в шею. Кровь была повсюду – на вас и на диване, где вы сидели.

– Но это уже было после его смерти, – произнесла Табита.

Пьоцци постучала по клавиатуре своего ноутбука:

– Полиция опросила всех жителей деревни, кто…

– Постойте.

– Да.

– Всех они опросить не могли – кто-то был раньше, кто-то позже.

– Опрос шел не один день.

– Что вы хотите сказать?

– Да вы что, не помните? Ветром повалило гнилой каштан, и дорога в деревню оказалась перекрыта. Чтобы расчистить путь, потребовалось достаточно времени.

– Я не знала об этом.

– Но, Табита, вы же были дома весь день! Как же вы не знали?

– Я не знала об этом, – повторила Табита.

Она чувствовала, как утекают последние обрывки воспоминаний, словно вода сквозь пальцы.

– Я не могу сказать, знала я или нет…

– Полиция составила список всех лиц, кто находился в Окхэме двадцать первого декабря. Кроме того, у нее имеются ваши же показания, в соответствии с которыми вы находились дома бо́льшую часть дня. Также есть еще показания свидетелей, но я пока еще не успела с ними ознакомиться. То есть у нас только полицейский отчет. Остальное у меня будет позже, но задолго до первого заседания.

– До суда, что ли?

– Нет. Седьмого февраля вам будет предъявлено официальное обвинение. А вы сможете выразить свою позицию – ну, считаете себя виновной или нет.

– А есть шансы, что судья признает ошибку и меня отпустят?

Мора Пьоцци невесело улыбнулась.

– Давайте не будем забегать вперед. Я хочу узнать, что вы делали двадцать первого декабря. Подумайте, не торопитесь.

Табита кивнула. Она зажмурилась, потом снова открыла глаза. Что она могла вспомнить? Это все равно что смотреть сквозь метель, сквозь ночной полумрак, когда не понимаешь, где верх, а где низ, и земля уходит из-под ног.

– В тот день я проснулась довольно рано, – начала она. – Впрочем, встала я не сразу. Было очень холодно, и погода дрянная. Сначала снег, потом все раскисло, и сильный ветер еще… Я стала готовить завтрак, но поняла, что закончилось молоко. Накинула куртку прямо на пижаму и пошла в магазин. Кажется, еще газету купила.

– Сколько времени было?

– Не могу сказать. Я не смотрела на часы. А потом я вернулась домой.

– Больше вы из дома не выходили?

– Я плавала. Я всегда плаваю.

– Что?!

– Что «что»?

– Где находится ближайший к вашему дому плавательный бассейн? Вспомните, что после десяти утра в тот день по дороге нельзя было проехать. Так что вы должны были выехать и вернуться до этого времени.

В голосе адвоката зазвучали предостерегающие нотки.

– Я купалась в море.

Мора Пьоцци вскинула брови.

– То есть вы утверждаете, что купались в море в самый разгар зимы, да еще в непогоду?

– Я плаваю каждый день, – ответила Табита. – Это правило. Мое собственное правило. И я никогда его не нарушаю.

– Да уж. Но хотя бы гидрокостюм у вас есть?

– Нет. Мне нравится холодная вода. Это почти больно.

Табита заметила, что Мора поджала губы, словно она сказала ей что-то нехорошее.

– Местные считают меня чокнутой. Но, как бы то ни было, в тот день я ходила на море.

Табите показалось, что она вновь испытывает колючее прикосновение морских волн и боль от острых камней под ногами, но это была лишь игра воображения. Она плавала каждый день, и теперь трудно было отличить реальность от фантазии.

– И во сколько же вы купались?

– Не знаю. Не помню. Утром? Да, наверное, утром. Обычно я ходила на море с утра.

– Вы кого-нибудь встретили по пути?

– Не знаю. Может быть. Не могу точно вам сказать. Я ведь ходила на море каждый день, так что теперь и не упомнишь всего.

– Так, вы выкупались и?..

– И пошла домой.

– А еще вы выходили из дома?

– Думаю, да, но сейчас не могу быть полностью уверена. Мне уже назадавали столько вопросов, что я и сама путаюсь.

– Чем вы занимались дома?

– Да ничем особо. Вообще не помню.

– По телефону вы разговаривали?

– Нет.

– Может, отправляли кому-нибудь сообщения? Или работали на компьютере? У вас есть компьютер?

Табита снова кивнула:

– Есть. Но я ничего такого не делала.

– Работали ли вы с электронной почтой?

– Не думаю. Вообще, должна была…

Табита прекрасно помнила, что ничего не делала. Это был один из тех самых ужасных дней, когда она хотела только одного – остаться живой.

– То есть у вас нет четких воспоминаний о том, чем вы занимались двадцать первого?

– Нет.

– Но вы помните, как пришел Эндрю Кейн?

– Энди? Да, конечно.

– Расскажите мне об этом. Спокойно, не спешите.

Табита с удивлением подумала: зачем Мора повторяет свое «не спешите»? Куда теперь спешить? Времени вагон.

– Он постучал в дверь. Я как раз была в зале и открыла ему. Или, может быть, он сам вошел. Было уже почти темно и жутко холодно. Помню ледяной ветер, как только открылась дверь. Энди был весь мокрый. С него капало на пол.

– Вы ждали его?

– Нет. Но он часто заходил просто так.

Табита поймала вопросительный взгляд Моры.

– Энди помогал мне по дому, – пояснила она. – Когда я переехала в этот дом в ноябре, там был страшный кавардак, и мы вместе приводили всё в порядок. Мы договорились на почасовую оплату, и Энди приходил в свободное время. Мы хотели на следующий день настелить пол, и он хотел еще раз проверить, как и что.

Табита умолкла и глубоко вздохнула. Здесь ее память прояснилась, словно тьму озарил солнечный луч.

– Он пошел в сарай, где лежали половые доски, а потом я услышала, как он зовет меня. Я даже не знаю, что именно он говорил, если вообще говорил что-то. Я пошла туда и увидела, что Энди растянулся на полу.

У Табиты на секунду сперло дыхание, и она сглотнула ком.

– Я наклонилась и почувствовала что-то мокрое и липкое – это было повсюду. И я потянула его за ногу, а он все повторял: «Боже мой, боже мой!» Мне даже показалось, что он плачет.

Табита осеклась, но Пьоцци не произнесла ни слова, ожидая продолжения. Ее глаза немного прищурились.

– Было темно. Мы толком ничего не могли рассмотреть. Энди вынул из кармана свой мобильник, но уронил его на пол и стал шарить вокруг. А потом он посветил, и мы увидели труп. Энди был весь в крови, даже лицо измазал. И у меня все руки были красные.

При этих словах Табита снова увидела ту картину: лучик фонарика мобильного телефона и грузное тело на полу.

– Вы узнали, кто это был?

– Не знаю, что я тогда подумала. Энди сказал, что это Стюарт, и я подумала, что так оно и есть.

– То есть вы узнали Стюарта Риза?

– Да, он же мой сосед. Вернее, я хотела сказать, он был моим соседом, – поправилась Табита. – Несколько лет назад он был одним из моих преподавателей.

– Значит, вы его хорошо знали?

– Как сказать… Учитель и учитель.

– Вы находились в хороших отношениях?

– Да в нормальных. Виделись нечасто, так, привет-пока.

– Что было дальше?

– Потом мы вернулись в дом. Энди позвонил в службу спасения. Стали ждать. Приехала скорая и потом полиция, ну и началось. Остальное вы знаете.

Мора Пьоцци закрыла ноутбук.

– Так что сами видите, тут явная бессмыслица, – поспешно добавила Табита. – Зачем мне нужно было посылать Энди в сарай, если бы я прятала там чей-то труп? Да и зачем мне было убивать Стюарта? Ерунда какая-то. Разве не так, по-вашему?

Пьоцци быстро взглянула на нее.

– Ну, для начала неплохо. Я скоро приду снова и надеюсь, что к тому моменту у меня будет более ясное представление по сути предъявляемого вам обвинения.

Табита кивнула.

– Через пару-тройку дней пройдете медицинское освидетельствование.

– Это еще зачем? Я здорова. Ростом, может, я и не вышла, но все же достаточно сильная. Это все благодаря плаванию.

Голос ее задрожал. Табита попробовала улыбнуться. Ей было страшно холодно, и ее всю трясло. Очень не хотелось снова оказаться в наполненном эхом чужих голосов центральном зале, а еще больше – в камере, где она останется наедине сама с собой. А впереди еще целый день, а потом, что хуже всего, наступит ночь.

– Это всего лишь необходимая часть судебного следствия. А я хотела бы, чтобы вы написали все, что могло бы помочь вашему делу.

– Да о чем писать-то?

– Время. Люди, с которыми вы общались. И дайте мне список жителей вашей деревни, с кем вы контактировали.

– Да я переехала туда совсем недавно.

– Вы должны сообщить мне обо всем, что может помочь вам. Ну, или имеет хоть какое-то отношение к нашему делу. И лучше, если я узнаю об этом от вас, чем от следователя.

Табита опять кивнула.

– Не отказывайтесь от свиданий. Пусть к вам приходят ваши близкие, друзья. У вас есть с собой личные вещи?

– Нет.

– Скажите, чтоб принесли. Займите себя чем-нибудь. И берегите здоровье.

– А вы вытащите меня отсюда? Правда?

– Это моя работа, – ответила Мора Пьоцци. – Я сделаю все, что только в моих силах.

Табита проводила ее взглядом. Дверь отворилась и захлопнулась. Она представила, как Мора проходит по коридорам, как за ней закрываются тюремные засовы, как она выходит через пропускной пункт в мир, где можно дышать свежим воздухом и чувствовать себя свободным.

Табита не помнила, когда она последний раз стояла в очереди к телефону. В Окхэме была единственная красная телефонная будка, но без аппарата. Она служила своего рода деревенской библиотекой, куда сносили ненужные книги. Теперь же Табита стояла третьей, ожидая, пока толстая тетка закончит свой напряженный разговор то ли с мужем, то ли с любовником.

Табита нервно огляделась. Приближалось время обеда. От кого-то она услышала, что надзирательница может в любой момент разогнать всех по камерам. Кроме того, сама надзирательница – угрюмая бабища, которую звали Мэри Гай, – сказала ей, что для звонка нужно было заполнить соответствующую форму, где требовалось указать все номера телефонов для проверки.

Но Табита не помнила ни одного номера, кроме своего собственного. Остальные были забиты в память телефона. Наизусть ей, что ли, было их заучивать? Она было попросила Мэри Гай достать ее телефон, чтобы найти нужные номера, но та в ответ лишь рассмеялась.

Позвонить родителям она тоже не могла. Равно как и близким знакомым. Табита попыталась вспомнить адреса друзей, какие-нибудь сохранившиеся контакты, но она давно уже ни с кем не общалась. Все куда-то сгинуло, растворилось в небытии. Оставалась лишь Мора Пьоцци. Для начала неплохо. А есть ли еще кто-то? Кто-нибудь из той деревни? Например, Лора, жена Стюарта. Нет, это не пойдет. Еще скажут, что это незаконно. Энди? Его телефон можно узнать через Мору. С кем же она действительно общалась в той деревне? С Терри, что была хозяйкой местного магазина? Они перебросились как-то парой слов, когда Табита покупала у нее молоко. Но толком они не были знакомы.

Тогда она и подумала о Шоне Фрай. Они с ней ходили в одну школу, и Шона единственная, кто осталась в той деревне после того, как все остальные бывшие ученики разъехались кто куда. Табита, правда, не помнила номер ее сотового, зато знала домашний – 525607 – поскольку он зеркально повторял ее собственный.

Когда очередь наконец дошла до нее, до обеда оставалось пять минут.

– Табита! Мне сказали, что ты собиралась звонить! – раздался в трубке срывающийся от волнения голос Шоны.

– Да, я в курсе.

– Они интересовались, не буду ли я против, и спрашивали моего согласия. Это несколько странно, тебе не кажется? Разумеется, я сказала «да». Ты же знаешь, потому что…

– Прости, – перебила ее Табита. – У меня почти не осталось денег на звонок, и времени в обрез. Я хотела бы попросить тебя об одолжении.

– Конечно. Что я могу сделать?

– Во-первых, ты не могла бы прийти ко мне на свидание?

– Я?

– Ну да.

– Само собой, – сказала Шона. – Да, прекрасно. Конечно же я приду, да…

Она не смогла закончить фразу, и Табита снова перебила ее:

– Ну вот и здорово. Ты сможешь принести для меня кое-что?

– Да-да. Но там вроде есть какие-то правила?

– Мне нужна одежда.

– А я думала, в тюрьме выдают казенную одежду.

– Нет.

– Понятно. Хотя это странно. Что ты хочешь, чтобы я принесла?

– Пару футболок с длинным рукавом, штаны и свитеры. Тут довольно холодно.

– Тебе нужно что-нибудь конкретное?

– Да все равно. Меня должны скоро выпустить, так что это на пару-тройку недель. И еще нижнее белье.

– То есть трусы и прочее? – несколько смущенно спросила Шона.

– Ага. И носки. Теплые.

– А где мне все это найти?

Табита рассказала, что и где можно найти в ее спальне. Спальня располагалась наверху под самой крышей. Табита неслучайно выбрала себе это место – одно окно выходило на море, а другое на утесы. Она спала на брошенном на пол матрасе, а из мебели в спальне был лишь один комод. Остальные вещи так и лежали в коробках и чемоданах.

– Посмотри в спальне наверху, – сказала она. – Поройся там как следует.

– Что-нибудь еще?

– Ручки. Блокноты. Мыло и шампунь. И еще зубную пасту.

– Надо бы записать.

– Самое главное – это ручки и блокноты. Бумага должна быть на кухне на столе, а ручки с карандашами на подоконнике в большой чашке.

– Ясно.

– Да, еще писчую бумагу и конверты купи. А в магазине продаются блокноты из нелинованной бумаги, такие черные или коричневые. Возьми мне один, пожалуйста.

– Да, конечно, – произнесла Шона, но уже как-то неохотно.

– Деньги я тебе верну.

– Слушай, это, конечно, ужасно, но я сейчас совсем на мели.

– Тогда книги, – сказала Табита, немного подумав. – Там, рядом с кроватью. Сможешь принести их?

– Не вопрос. Но как я попаду к тебе в дом?

– Рядом с парадной под камнем есть ключ. Ах да, еще мне нужны марки.

– Сколько?

– Десяток. Или нет, давай двадцать.

– Первого или второго класса?

– Думаю, что первого. Просто нет времени ждать.

– Как ты себя чувствуешь? – поинтересовалась Шона. – У вас там, должно быть, несладко. Поверить не могу, что так все получилось.

– Я тоже. Сама не знаю, что со мной. Но пока держусь. Что говорят в деревне?

– Да только об этом и говорят.

Табита устало вздохнула.

– А тебе нетрудно передать мне телефонные номера моих соседей по деревне?

– Кого именно?

– Да кого угодно. Кто мог бы помочь мне. Я имею в виду городские номера. Звонки отсюда ужасно дорогие, а денег у меня, сама понимаешь…

– Вообще не пойму, о ком ты говоришь. Может, хоть фамилии подскажешь?

Табита уже было открыла рот, но тут откуда-то со стороны появилась чья-то рука, и разговор прервался. Табита обернулась. Позади нее стоял охранник, которого она раньше не заметила. Бледный, опухший, он выглядел словно сильно накачанный мяч.

– Э, что за фигня? – возмутилась Табита. – Я вообще-то по делу разговариваю!

– Обед, – промолвил страж и отвернулся.

Табита лежала в постели, свернувшись в клубок. Краем уха она слышала негромкие шаги Микаэлы, шум спускаемой в унитазе воды, какие-то шорохи. Она зажмурилась и натянула на голову простыню, словно затворяясь в темной пещере. Двигаться совсем не хотелось, да и свет мешал. В голове тяжко ворочались разные мысли.

– Ну давай, поднимайся, – раздался голос Микаэлы.

Табита ничего не ответила.

– Вставай, Табита!

Простыня слетела с ее лица.

– Не могу.

– Можешь. Ты должна!

Табита открыла глаза. Во рту было сухо.

– Встала! – приказала ей Микаэла.

– Как вы себя чувствуете?

Табита посмотрела на бейджик, что болтался на шее у психиатра. На фотографии доктор Дэвид Хартсон имел более пышную шевелюру и носил очки в другой оправе.

Коренастая надзирательница с длинными волосами – та самая, которую Табита видела в первое утро, – вывела ее из камеры и провела по коридорам сквозь бесчисленные двери. Наконец, они вошли в помещение, которое выглядело совсем не по-тюремному, а, скорее, напоминало самый обычный кабинет врача.

– Можно я первая спрошу?

– Разумеется.

– Кому это нужно?

Доктор Хартсон смущенно улыбнулся:

– Я вас не понимаю.

– Вы доктор. Вы здесь для того, чтобы помочь мне или поставить диагноз?

– Хороший вопрос, – кивнул врач. – Я действительно судебный медик. Но если мне покажется, что с вами что-то не так, я сделаю для вас все, что смогу. Итак, как вы себя чувствуете?

– Меня посадили в тюрьму и обвиняют в убийстве. Поэтому, как вы понимаете, я чувствую себя не очень.

– Не было ли у вас мысли о самоубийстве?

Табита отрицательно покачала головой:

– У меня такое ощущение, будто я попала в автокатастрофу, причем это повторяется снова и снова. Но скоро им станет понятно, что все это чепуха, и меня выпустят отсюда.

Доктор Хартсон потянулся за бланком, расправил его и положил перед собой. Затем достал из кармана ручку, щелкнул ею и стал записывать. Табита рассказала ему о своих школьных годах, о родителях, о смерти отца от сердечного приступа, когда ей исполнилось тринадцать, и о смерти матери два года назад. Доктор поинтересовался, сильно ли она переживала, и Табита сказала, что смерть родителей произвела на нее тяжелое впечатление. Была ли она близка с родителями? Табита на мгновение задумалась, и ответила, что было по-разному. Доктор никак внешне не реагировал на слова Табиты, а, нахмурившись, просто заполнял строку за строкой. Что именно он писал, Табита не могла разглядеть.

– Вы работаете?

– Да, я внештатный редактор учебников естествознания.

– Были ли у вас психические расстройства?

– Что вы имеете в виду?

– Расстройства, требовавшие медицинской помощи.

– Иногда случались легкие депрессии.

– Сейчас вы принимаете лекарства?

– Уже нет.

– У кого вы проходили курс лечения?

Табита, запинаясь, назвала пару фамилий, которые доктор тоже занес в свой бланк.

– Лечение имело положительный результат?

– Когда как.

– Провалы в памяти бывали? Потеря памяти?

– Не помню, – сказала Табита и нервно усмехнулась. – Простите, я не хотела. Я вообще не люблю шутить.

– В больнице когда-нибудь лежали?

– Была раз, когда училась в колледже, – стараясь казаться небрежной, произнесла Табита. – Я тогда бросила учебу.

– И попали в больницу?

– Ну, не в больницу… так, скорее, в клинику.

Она услыхала скрежет ручки о бумагу и добавила:

– Это было давно.

– Понятно. Но потом вы вернулись в колледж?

– Нет.

– А на кого вы учились?

– На архитектора.

– А сейчас работаете редактором?

– Да.

– Вам по душе ваша работа?

– Я сама себе начальник.

– И вам нравится быть самой себе начальником?

– Мне не нравится не быть им! – сказала Табита, и врач внимательно посмотрел на нее.

Ей захотелось зарядить ему в глаз.

– И как вы жили последнее время? – спросил доктор после некоторой паузы.

– Да как все, – пожала плечами Табита. – Иногда хорошо, иногда не очень. Зимой в деревне бывает мрачновато. В четыре вечера уже темно, ну вы понимаете?

Хартсон улыбнулся, однако глаза его остались холодны.

– Я понимаю вас. Но зачем вы решили переехать обратно в деревню?

– После смерти мамы я получила кое-что в наследство. И купила старый дом. Я о чем-то таком мечтала.

– Интересно. И в чем же заключалась ваша мечта?

– Мне нравится жить в собственном доме. Я люблю заниматься ремонтом. Мне приятно работать руками.

– А как вы себя чувствовали за пару недель до убийства?

– Да как обычно.

– То есть и хорошо, и плохо?

– Ну, скорее, хорошо, – покривила душой Табита.

– А в день убийства?

– Что?

– В тот день как вы себя чувствовали?

Табита посмотрела на кончик пера, что водило по бумаге, затем перевела взгляд на маленький влажный рот доктора. Нет, этому человеку она не хотела рассказывать правду.

– Да так себе, – произнесла она.

– То есть вы не можете отчетливо вспомнить?

– Не-а.

– Вы не помните точно, что происходило в тот день?

– Точно сказать не могу.

– Понятно, – отозвался доктор. – Понятно…

– Не думаю.

– Что, извините?

– Не думаю, что вам все понятно, – сказала Табита.

«Не напирай», – сказал ей внутренний голос.

– Просто это был обычный день, ну… понимаете… как у всех бывает. У вас такое бывает?

– Речь не обо мне, а о вас, о вашем состоянии.

– Да. Хорошо. Просто я мало что помню, и это все ерунда. Ведь так?

Доктор Хартсон немного подумал и ответил неопределенно:

– Да.

Он вновь заглянул в свой листок и спросил:

– Вы с кем-нибудь состояли в дружеских отношениях? Делились вашими проблемами?

– Я ни с кем не обсуждаю свои проблемы.

– Вам казалось когда-нибудь, что возвращаться в деревню оказалось ошибочным?

Какое-то время Табита с трудом подбирала слова.

– Сейчас мне кажется, что это действительно было большой ошибкой, – произнесла она.

Доктор поднял на нее взгляд:

– Я имел в виду – до убийства?

– Ну нет, я же только-только переехала. Прибирала в доме. Думала о том о сем.

– И о чем же вы думали?

– Что делать со своей жизнью. Впрочем, на данный момент этот вопрос, кажется, решен.

Табита хотела горько пошутить, но доктор даже не усмехнулся. Он перестал водить ручкой по бумаге и принял задумчивый вид.

– Ну, с этим вроде все.

Он отложил в сторону заполненный бланк, под которым оказался еще один чистый.

– Возможно ли посмотреть результаты вашего медицинского осмотра?

– А зачем вы спрашиваете?

– Мне нужно получить ваше согласие.

Доктор перевернул бланк и придвинул его к Табите. Она взяла протянутую ей ручку и поставила подпись.

– Все, кажется, хорошо?

– Все довольно просто.

– Что вы хотите этим сказать?

– А что вы хотели бы услышать?

– То, что я не могла сделать что-нибудь подобное.

Доктор ничего не ответил. Он только лишь улыбнулся, как обычно делают люди в конце светского вечера, прежде чем сказать: «О, я думаю, мне лучше уйти!» Однако в данном случае уходить нужно было именно Табите. Она оглянулась – ей очень не хотелось покидать кабинет, чтобы вновь оказаться в тюрьме.

– Все выглядит нереальным.

– И это вполне естественно.

Они оба встали со стульев.

– До свидания, мисс Харди.

– «Мисс Харди»… Меня никто так не называет. Просто «мисс». Хотя это ерунда. Да, кстати, если бы я заявила, что у меня есть склонность к самоубийству, что бы вы сказали?

Доктора удивил ее вопрос.

– Тогда я бы рекомендовал вам побеседовать с тюремным медиком.

Табита хотела было сердито напомнить ему, что он, в общем-то, сам является врачом и его основная задача – помогать людям, оказавшимся в трудных обстоятельствах. Но доктор Хартсон был нужен ей в качестве союзника. Так что Табита вышла из кабинета и сразу же увидела Мэри Гай, на поясе у которой позвякивала внушительная связка ключей.

Табита сидела в тюремной библиотеке. Тут было прохладно, но все же не так, как в камере. И хотя за окном была видна облупившаяся белая стена с колючей проволокой, Табите казалось, что она находится в самой обычной читальне. Библиотекарша с худыми руками и светло-каштановыми волосами мило улыбнулась:

– А вы у нас в первый раз?

Табита кивнула, внезапно лишившись дара речи.

– Меня зовут Галя. Приятно, что вы зашли.

– Табита, – хрипло представилась посетительница.

– Вы любите читать?

– Да. Но книжек с собой не захватила. Вот, приятельница должна скоро подвезти.

– Ну что ж, – качнула головой Галя. – Правильный выбор. Хотелось бы видеть здесь побольше народу.

Табита посмотрела по сторонам. Кроме одной женщины, что сидела за столом, читателей больше не наблюдалось.

– Я могу выбирать, что хочу?

– Если будете читать в зале, то да. А коли захотите взять книгу с собой в камеру, то вам нужно отметиться. Если же вам понадобятся какие-то особые издания, я могу их заказать.

– Как в настоящей библиотеке?

– А это и есть самая настоящая библиотека.

Табита окинула взглядом полки. В основном, конечно, художественная литература, но вот целый раздел с детективами и книгами о преступлениях, а вот – эротика на любой вкус. Табита повернулась к заведующей:

– У вас что, нет никаких запретов?

– И в самом деле нет. Единственное исключение – книги о преступлениях, которые совершил кто-нибудь из заключенных нашей тюрьмы.

– Ясно, – отозвалась Табита.

– И еще здесь запрещены издания с картами окрестностей. Хотя вряд ли вам понадобится такая книжка.

Табита снова посмотрела в окно на увенчанную шипами и колючей проволокой стену.

– Нет, – сказала она. – Я не собираюсь бежать. В общем-то, долго здесь я не намерена задерживаться.

Библиотекарша кивнула:

– Я отойду, а вы пока можете осмотреться.

Помимо романов и всякой любовной чепухи, тут было довольно солидное собрание классической литературы и много книг на иностранных языках. Кое-где виднелись корешки трудов по садоводству и ЗОЖ. Сборники кроссвордов и судоку оказались почти полностью исчирканы. Табита достала с полки книгу об Исландии, где ей всегда хотелось побывать. Она положила ее на стол, что стоял в центре зала, и уселась напротив читавшей женщины. Та выглядела лет под сорок, темноволосая с проседью, аккуратно подстриженная. Юбка и крапчатая водолазка. Табите показалось, что это еще одна библиотекарша. Она взглянула на обложку книги – женщина приподняла ее над столом, чтобы было удобнее, – книга оказалась собранием кулинарных рецептов.

– Уж не обессудьте, – обратилась к ней женщина. – Вот, изучаю рецепты, хотя, наверное, в этом месте это кажется глупым.

– А разве это плохо?

– Нет, я просто представляю себе, что я буду готовить, когда выйду отсюда. А вы что читаете?

Табита приподняла свою книгу:

– Про Исландию.

– Ну, это то же самое.

– Да, кажется, правда.

Табита посмотрела на обложку – киты, ледники, первобытная глушь, и все это в тесной тюремной камере! Ее едва не затрясло от тоски по свободе.

– А вы как здесь оказались?

Женщина склонила голову набок и выжидающе улыбнулась:

– Вам интересно узнать, что я совершила?

– Да.

Женщина вдруг замялась.

– Видите ли, – наконец, вымолвила она, – все вышло довольно глупо. Я работала в одной организации, которая вела, скажем так, неправильную финансовую политику. А я вовремя не сориентировалась, а потом уже стало слишком поздно. Руководству был нужен козел отпущения, и тут я как раз и попала им под руку. Повезло, что называется. Вот так… Каждый из нас может сесть в лужу, но я не виновата. Впрочем, все так говорят.

– Да уж, – отозвалась Табита.

– А вы, я вижу, новенькая?

– Это по ошибке, – объяснила Табита. – Но мой адвокат скоро меня вытащит отсюда.

– А как вас звать? Меня, кстати, зовут Ингрид.

– Табита.

– Ну вот, Табита. Первый вам совет… если бы у меня в свое время были советчики… Короче, правило номер один: никогда не спрашивать, кто за что сидит.

– О, простите! Я не хотела… в смысле, я не знала…

То-то Микаэла ощерилась на нее, когда Табита задала ей тот же вопрос!

– Мне-то все равно, – сказала Ингрид, – но многим это не нравится. Правило номер два: если ты считаешь, что тебя посадили ни за что, или на тебя кто-то настучал, – никогда не обращайся за помощью к надзирателю!

– А к кому же тогда?

– Ни к кому. Правило номер три: начальница тюрьмы та еще ведьма, и лучше перед ней не светиться.

– Что-то эти ваши правила не особо вдохновляют.

– Правило четыре: если ты попала в передрягу, то явно это случилось не на школьном дворе.

Табита поморщилась – Микаэла говорила ей о том же. Проклятая площадка оставила незаживающую язву.

– Слабость ни у кого не вызывает чувства приязни.

Судя по всему, это было всё.

– И что?

– Последнее, скорее совет, чем правило. Побольше активности. А, да, кормят здесь крайне паршиво. Выберите себе вегетарианскую диету.

– Да я и так не ем мяса. А вегетарианская еда здесь лучше?

– Не то что лучше, просто она причинит меньше вреда здоровью.

Женщина наклонилась вперед:

– Вам, Табита, нужно все это выдержать. И тогда будет хорошо.

Ее вывели на получасовую прогулку. Тюремный двор представлял собой грязный, отгороженный бетонным забором с колючей проволокой прямоугольник. У Табиты не было перчаток, да и одета она была не по сезону. Но зато хоть не камера, и небо над головой.

Женщины-заключенные сбились в кучку. Многие курили. Табита не стала подходить к ним. Она запрокинула голову, наблюдая, как плывут облака, и судорожно глотнула воздуху, как это делает утопающий.

Идя обратно через центральный зал, Табита заметила ту самую старуху с подагрическими пальцами, которую встретила в первый день, когда направлялась в душ. Старуха бормотала себе под нос, ни к кому конкретно не обращаясь:

– А, кажется, я нашла, что нужно. Теперь они все поймут!

Она полистала свою толстую кипу бумаг:

– Вот, глядите!

Половина листов выскользнули из ее пальцев и разлетелись по полу. Старуха опустилась на колени, чтобы подобрать их, и затем с трудом попыталась распрямиться. Заключенные и охранники прыснули со смеху. Табита шагнула было вперед, чтобы помочь, но тот самый одутловатый надзиратель, что прервал ее разговор с Шоной, оказался на месте первым. Он продел свои руки у старухи под мышками и поднял ее, словно большой куль. Ухмыльнувшись, охранник повертел своим толстым пальцем у виска. Табите жутко захотелось вмазать ему ногой по голени, но вместо этого она улыбнулась старухе и пошла прочь.

– Микаэла? – позвала она в ночи.

Наверху раздалось сонное ворчание.

– Ну что?

– Прости, что спросила тебя, за что ты сидишь. Я не знала, что это неправильно.

Тишина в ответ.

– Так тихо…

– Это потому, что все спят, мать твою. Все, кроме тебя. Ну, теперь и меня тоже!

– Прости, пожалуйста.

Табита смотрела сквозь темноту, слушая, как ворочается наверху Микаэла. Наконец, наступила тишина. Табита слышала, как дышит ее сокамерница, она слышала и свое дыхание. Это была ее четвертая ночь в тюрьме, а через двадцать шесть дней начнется суд, и ее дело будет прекращено. Четыре дня из тридцати, а если в процентном соотношении, то тринадцать и три в периоде. А завтра придет Шона и принесет теплую одежду, книги, бумагу и ручку. Она выдержит все это, превозможет… И все обернется просто дурным сном вроде тех, от которых она вскакивала по ночам вся в поту. Сном, который больше никогда не станет явью.

Но все же в камере было так холодно и темно, а в темноте мысли пронзали ее мозг, словно ледяной ветер, так что сердце ее колотилось о ребра и спирало дыхание. Ей казалось, что она вот-вот задохнется.

Она вспомнила о том, как врач спрашивал о ее настроении, о лекарствах, что она принимала, о больнице, где ей пришлось лежать. Зачем ей надо было говорить об этом, хотя ее слова были и правдивы, но теперь Табита чувствовала себя в какой-то трясине. В бесцветной, опутывавшей трясине, где не было ни горизонта, ни солнца, ни тени. С того самого дня, как она оказалась в тюрьме, она ощущала себя будто в гробу. Все воспоминания слиплись в один ком, она не помнила почти ничего, лишь ежедневное невыносимое усилие, чтобы вытащить себя из постели. Ее тело представлялось ей огромным, набитым землей мешком; вот нужно сходить в магазин, заставить себя окунуться в море, ибо так она себе положила… Но теперь она здесь, в камере, и ни купание, ни рубка дров, ни прогулка под ледяным дождем были ей не доступны. Табита понимала, что ей нельзя сорваться в пропасть своего подсознания, и едва удерживала себя.

– Мне ничего не дали пронести, – сказала запыхавшаяся Шона.

Она села напротив Табиты. Взгляд ее метался из стороны в сторону, впитывая новые впечатления. На ней была синяя атласная рубашка, в ушах покачивались большие серьги. Стриженые каштановые волосы поблескивали в тусклом свете. Табита чувствовала запах ее духов. Шона выглядела свежо, красиво – и совершенно неуместно в этом помещении. Глядя на подругу, Табита чувствовала себя маленькой, невзрачной и грязной. Она не могла припомнить, когда последний раз мыла голову, а когда стриглась – и подавно. Зато она успела почистить зубы, отчего во рту ощущалась приятная свежесть. Однако губы по краям воспалились – ей не хватало витаминов. Табита мечтала прогуляться на свежем воздухе, похрустеть яблоком или зеленым салатом, поесть наваристого овощного супа.

– Они должны все проверить. Ты все купила, что я просила?

Шона кивнула. Ее серьги снова качнулись.

– Да, кажется.

– Очень мило с твоей стороны.

Шона достала из кармана сложенную бумажку и развернула ее.

– Я записала, что сколько стоит. Ничего? Просто у меня сейчас неважно с деньгами.

Поскольку в тюрьме деньги иметь запрещено, Табита крепко задумалась.

– Поговори с Энди, – наконец сказала она. – С Энди Кейном. Я давала ему деньги на стройматериалы. Он с тобой и рассчитается.

Шона прикусила нижнюю губу:

– Извини…

Табита вдруг отчетливо, словно это происходило вчера, вспомнила, как они стояли вместе в очереди в городской бассейн. Им было тогда лет по двенадцать. Почему они оказались там вдвоем, ведь в школе вроде бы совсем не дружили? Но Табита прекрасно помнила дневную жару и то, что Шона надела тогда джемпер с короткими рукавами, который подчеркивал ее начавшую округляться грудь. «Есть два типа кожи, – сказала Шона серьезным тоном. – Сухая и жирная. У тебя какая?» Табита задумчиво подперла щеку: «Я не знаю». «У меня жирная, – заявила Шона. – Это значит, что будет много прыщей, зато, когда состарюсь, будет меньше морщин». Она наклонилась и заглянула Табите в лицо: «Сухая».

Теперь, спустя восемнадцать лет, Табита смотрела в лицо Шоны – кожа ее была гладкой и блестящей.

– Табита?

– О, прости. Что ты сказала?

– Извини, что я прошу деньги.

– Да ладно, чего уж.

– А я все боялась опоздать к тебе. Думала, что доберусь быстрее – тут всего сорок миль, но дороги узкие, а передо мной почти все время тащился грузовик.

– Я тебе очень признательна, – ответила Табита, чувствуя, как в ней растет знакомое чувство нетерпения.

– Я записала пару телефонных номеров, – сказала Шона, доставая из кармана еще одну бумажку. – Энди и Терри. Я не знала, кто тебе больше нужен. И кроме того, есть телефон викария.

– Викария?

– Ну, я подумала, что вдруг тебе понадобится?

– Верно.

Они посмотрели друг другу в глаза.

– Как дела? – спросила, наконец, Шона. – То есть как ты? Должно быть… ну, я хочу сказать, что просто не могла в это поверить.

Шона осеклась. Глаза ее наполнились слезами. Табита с ужасом подумала, что она сейчас наклонится к ней и заключит в свои душистые объятия.

– Я тоже, – сказала Табита и отодвинулась, чтобы Шона не смогла дотянуться до нее.

– Здесь, наверное, плохо?

– Да уж не курорт.

Говорить на эту тему ей не хотелось. Табита глубоко вздохнула.

– У нас в деревне понимают, что я не виновата? Что это просто ошибка!

– Я понимаю.

– А остальные?

– Ну ты же знаешь, какие они все…

– А какие? Я ведь переехала совсем недавно.

– Люди любят сплетни. Всякая мелочь является поводом для обсуждения. А это – ну, такого в Окхэме отродясь не случалось! Бог ты мой, да еще в такой день, ты даже себе не представляешь!

– Ты что, была тогда там?

– Не помнишь, что ли? – вскинула брови Шона. – Мне нужно было на работу, а тут это дурацкое дерево. Дорога перекрыта, а у меня две мамаши рожать должны! (Шона работала акушеркой.) Как бы то ни было, об этом все только и говорят.

– А что именно говорят-то?

Гладкую кожу на лице Шоны покрыл румянец. Она наклонилась над столом, словно хотела накрыть руку подруги своей, но передумала.

– Не думай об этом.

– Что, совсем паршиво?

– Да нет. Но говорят, что ты всегда была врагом самой себе. И ты несколько… подставляешь остальных жителей деревни.

– Что я…

– Просто не буди лихо, пока оно тихо. Но я всегда за тебя, – перебила Шона. – Скажи мне, что нужно сделать, и я все исполню.

– Объясни всем, что произошла ошибка. И я скоро выйду отсюда.

Шона кивнула.

– Потому что это полный бред, – не унималась Табита. – Зачем мне было убивать Стюарта? Ни единой причины! И следствие обязательно это поймет!

– Конечно. Конечно, поймет.

– У меня вроде неплохой адвокат.

– Прекрасно! – обрадовалась Шона.

– Это да…

Повисла тишина. Женщина, что неподалеку беседовала с мужчиной, вдруг всхлипнула и наклонилась к нему. Она о чем-то его молила, но слов Табита разобрать не могла. Мужик сидел напротив нее с отстраненным видом.

– Энди очень расстроен, – после паузы произнесла Шона. – Он единственный в Окхэме, кто не любит всех этих разговоров, хотя именно он… ну ты знаешь?

– Да, знаю.

– У вас же с ним ведь что-то было, – сказала Шона.

– Да он просто работает у меня в доме, – отработанно парировала Табита.

– Да?

– Да.

– Вот уж не знаю, если у них… ну ты понимаешь…

– Нет, не понимаю.

– Что у них было, как у мужчин…

– Ох ты ж…

Шона немного помолчала, но Табита так и не произнесла ни слова.

– А обо мне он ничего не говорил?

– Да вроде нет, – осторожно ответила Табита. – Он вообще малоразговорчив.

– В тихом омуте… – кивнула Шона. – Если он приедет сюда, можешь сказать ему, что я рассталась с Полом, а?

Табита недоверчиво усмехнулась: ее обвиняли в убийстве, она сидела в тюрьме, а Шона из нее сваху делает.

– Ну, мне пора, – встала Шона. – У меня еще сегодня дежурство, а там несколько мамаш на сносях. Но если надо, я приеду к тебе еще. Не скучай тут.

– Я скоро вернусь домой, – криво улыбнувшись, пообещала Табита.

Табита пристроилась за маленьким столиком, что стоял в камере. Было настолько тесно, что ее спина почти упиралась в койку. Табита открыла блокнот. Когда же она последний раз писала письмо на бумаге, запечатывала конверт и отправляла его почтой? Наверное, деду и бабушке, с благодарностью за подарок, который, кстати, ей совсем не понравился. Мать сказала ей, что письмо непременно должно быть на бумаге – электронная почта в таких случаях не считается.

И вот теперь, когда и мать, и отец, и оба дедушки с бабушками – все лежат в могиле, ей понадобилось писать письмо.

Последние два года Табита работала редактором в лондонском издательстве. Такая работа была для нее в самый раз: на дому, да и времени на выполнение сколько угодно, пока дедлайн не наступит, конечно. Но вот в тюрьме уже не поработаешь…

«14 января

АО 3573

Дорогая Кэти!

Я пишу вам из тюрьмы, хотя, возможно, вы уже слышали, что со мной случилось. Это ужасная ошибка. В детали я вдаваться не буду. Уверена, что все скоро разрешится, но в данный момент я не могу выполнять ваши задания.

К слову, вы пока что не заплатили мне за Гринвуд и за сборник по психологии. Я понимаю, что с оплатой всегда происходят задержки, и это нормально. Но дело в том, что сейчас мне очень нужны деньги, как вы понимаете. Хорошо, если вы произведете оплату банковским переводом, так как я сомневаюсь, что смогу оплачивать чеки из тюрьмы.

Вы можете писать мне на этот адрес, а я сразу сообщу вам, как только по моему делу будет принято решение.

Всего наилучшего,

Табита».

Она перечитала написанное. Слишком много информации и одновременно ничего толком не сказано. Да и тон какой-то жалостливый. Как-то неудобно жаловаться на задержку гонорара, когда сидишь в тюрьме по подозрению в убийстве.

Второе письмо заставило ее подумать.

«14 января

АО 3573

Дорогой Майкл!..»

Написав это, Табита вперила взгляд в стену и просидела так целых десять минут. На стене висела картина, вернее, фотография соснового бора. Нежно-зеленый полог его плавно уходил вдаль, отчего Табите стало казаться, что она смотрит в окно, а лес, мучительно недосягаемый, находится прямо перед ней.

Майкл… Что ему написать? Они не общались уже около года. Не то чтобы они расстались врагами, но и не друзьями. «Просто пиши, – приказала себе Табита. – Не думай об этом слишком много».

«Ты, наверное, удивлен получить весточку от меня. Не знаю, слышал ли ты, что со мной произошло. Впрочем, почтовый штемпель тебе кое-что подскажет. Пересказывать все нет смысла – просто погугли мою фамилию, и сразу узнаешь все, что нужно.

Если коротко: я в тюрьме “Кроу Грейндж”. Случилось так, что моего соседа нашли мертвым, и меня заподозрили в убийстве. Серьезно, как выйдешь в Инет, уже через пару секунд узнаешь, что мне предъявлено обвинение, а я нахожусь под стражей.

Зачем я пишу тебе? Просто я похожа сейчас на утопающего, а твое имя – одно из немногих, которое пришло на ум, чтобы позвать на помощь.

Я хотела бы попросить тебя приехать ко мне на свидание. Понимаю, что прошу слишком многого, тем более что тебе придется ехать до самого Девона, но для меня это очень важно. Если есть возможность приехать, сообщи мне номер своего телефона. Мне придется звонить тебе, потому как с посещениями здесь определенные сложности. Тебе надо будет заполнить соответствующую форму и захватить с собой удостоверение личности. Может быть, понадобятся еще какие-нибудь документы. Я уточню. Дай мне знать, как и что.

С любовью (если так уместно выразиться),

Табита».

Спустя три дня он приехал.

Табиту позвали в зал для свиданий. Майкла она увидела раньше, чем он ее. Он совсем не изменился и выглядел таким знакомым. Непричесанные волосы, начинающая лысеть голова, серый пиджак с большим количеством карманов. В два из них он как раз сунул обе руки. У него всегда был такой вид, будто он чувствует себя не в своей тарелке, хотя в данном случае, учитывая место свидания, возможно, так дело и обстояло. Где-то послышались привычные рыдания. Кто-то закричал, и на крик бросился охранник.

Табита опустилась на стул напротив Майкла.

– Мне не верилось, что ты приедешь.

Майкл дернулся, будто собираясь немедленно убежать.

– Я не знал, что тебе привезти, – сказал он. – Захватил только несколько журналов и еще кое-что. Но у меня их отобрали. Правда, женщина, что была на контроле, сказала, что тебе всё передадут. Все это, как мне кажется, должны проверить.

– Спасибо, – сказала Табита. – И еще благодарю, что ты здесь.

– Тебя благодарю, что написала мне, – несколько выспренно и не к месту ответил Майкл. – Но я все равно удивился, когда получил твое письмо, – тут же добавил он.

Табита вспомнила тот день, когда они расстались. Она орала на него, а Майкл шел на попятную. Он всегда казался ей смущенным и озадаченным.

Они познакомились в кафе, где Табита работала какое-то время после того, как бросила университет и переехала в Лондон. Майкл приходил почти каждый день, ел дежурное блюдо, а затем спрашивал чай «Эрл Грей» и яблочный пирог. И Табита, и Майкл оба чувствовали себя одинокими в большом и шумном городе. Они сошлись, приняв друг друга за тех, кем отродясь не были. Табита, например, полагала, что Майкл по натуре задумчив и скромен. А на деле тот оказался самодовольным и упрямым человеком. Майкл же увидел в Табите очаровательную сумасбродку, а оказалось, что она попросту неуравновешенная дура, и скоро в ней разочаровался.

– Так что, черт побери, с тобой произошло? – спросил Майкл.

– Ты погуглил?

– Ну да.

– Тогда ты должен быть в курсе.

– Нет, ничего я не в курсе. Во-первых, объясни, зачем тебя понесло в Окхэм? Я думал, что ты ненавидишь эту дыру.

– Ну не то чтобы ненавидела…

– Ты сказала, что тебе там плохо.

– Иногда не место красит человека. Так что дело может быть во мне. Ты же знаешь, что мне не нравился Лондон. Я просто жила там и ждала, когда подвернется что-то более подходящее. Но задержалась слишком долго.

Майкл кивнул.

– Но, как бы то ни было, у меня была мечта, что вот вдруг найдется какой-нибудь старый дом, и он действительно нашелся – я его купила и стала перестраивать под себя.

Майкл наклонился над столом и положил подбородок на руки. Его лицо исказилось, словно ему сделалось больно:

– Я прочитал, что труп нашли в твоем доме.

– В сарае на заднем дворе.

– Дичь какая-то.

– Вот и я о том же.

Майкл нервно усмехнулся:

– Я хочу сказать, что зачем бы тебе сообщать о теле в собственном доме, если ты сама укокошила этого парня?

– Оно лежало в сарае. Я сама точно бы не натолкнулась на него. Его нашел Энди.

– Это что, твой новый…

У Майкла была дурацкая привычка оставлять фразу незаконченной, как будто он ждал, чтобы собеседник сам подобрал нужное слово.

– Нет. Он строитель. Помогает мне с ремонтом. Вернее, помогал.

– Слушай, у тебя же должно быть там много старых знакомых.

– Да нет, так, шапочные знакомства. Остались со старых времен… А теперь на одно меньше.

– Вы были близко знакомы?

– Это мой школьный учитель.

– А, тогда у тебя есть мотив, – криво улыбнулся Майкл.

– Слушай, давай без твоих долбаных шуточек! Я теперь торчу в этой тюрьме… Не смешно.

Майкл неопределенно взмахнул рукой:

– Видишь ли, мне пришлось проехать через всю Англию, чтобы добраться в эту дыру. Сначала поездом с двумя пересадками, потом автобусом. А потом еще на такси.

– Ладно, – натянуто сказала Табита. – Извини…

– Позволь задать тебе вопрос. Вот в твоем доме нашли труп. Ну или рядом с домом. Хреново, конечно, но почему именно тебя обвиняют в убийстве?

– Я сама ничего не понимаю. Думаю, они скажут об этом моему адвокату, а она разъяснит мне, что к чему.

– А какова линия защиты?

– Не знаю. Я ведь не юрист. Вот пусть законники разберутся и укажут полиции, что те ошибаются на мой счет.

Майкл пожал плечами и качнул головой.

– Что? – спросила Табита.

– Не знаю. Просто это как-то не похоже на тебя. Больше напоминает то, что ты говорила обо мне самом.

– И что я такого говорила?

– Пассивный, мол. Ничего не могу сделать сам. Вот уж не думал, что будешь просто сидеть и надеяться, что кто-то разберется в этом деле за тебя.

Табита несколько раз глубоко вздохнула.

– Оглянись вокруг. Я, мать твою, в тюрьме! Как я могу разобраться здесь в своем деле?

– Слушай, я не хочу опять спорить с тобой.

– Что значит «опять спорить»?

– Мы постоянно спорили, и как бы я ни старался, все всегда кончалось одним и тем же!

– Чего ты там старался? – вспыхнула Табита. – Ты что, меня за дурочку держишь?

– Табита, пожалуйста…

– Во-во! «Табита, пожалуйста». Ты всегда говорил со мной таким тоном, будто ты такой умный взрослый, а я вздорная маленькая девчонка, которая…

Она внезапно осеклась и прикрыла глаза рукой, чтобы не видеть его лица.

– Я не хотела…

– Ничего. У тебя сейчас сильный стресс, – сухо отозвался Майкл.

– Все же спасибо, что приехал, – сказала Табита.

Она приложила титаническое усилие, чтобы выглядеть спокойной и рассудительной.

– Мне сейчас нужна любая помощь.

Повисла пауза.

– Да-а, – протянул Майкл.

Табита поняла, что будет дальше, и ей сделалось тошно.

– Мне жаль, что все так получилось. Это просто ужасно. Не дай бог такого никому. Но я не гожусь на роль помощника.

– А! – вырвалось у Табиты.

– Но я чувствовал, что должен был приехать, чтобы увидеть тебя и привезти тебе…

– Журналы.

– Ага. И еще кое-что. Но мы ведь недолго с тобой общались.

– Год с небольшим.

– И расстались совсем недавно.

– Ладно, все в порядке.

Табита смотрела, как шевелятся губы Майкла, и ей хотелось, чтобы он поскорее ушел. Зачем она написала ему?

– Я не юрист. И денег у меня негусто. Просто я делаю, что могу.

– Я же сказала, что все нормально.

Майкл взглянул на часы.

– Наверное, мне пора…

– Хорошо.

– Понимаешь, сначала на автобусе, да еще на поезд надо успеть.

– Ясно.

Майкл протянул руку и отрешенно посмотрел на нее:

– Э-э, я не уверен… Это тут не запрещено?

– Нет, руки можно пожать.

Она обменялись коротким рукопожатием, а затем он развернулся и вышел.

«А чего я, собственно, ждала, – подумала Табита. – Бывший он и есть бывший».

«Только не сиди на месте», – говорила ей Ингрид. И Микаэла повторяла то же самое.

Но сегодня день выдался крайне паршивый – ей стоило невероятных усилий вытащить себя из постели, натянуть нестираную одежду, расчесать немытые волосы, съесть завтрак, от которого тошнило, – короче, все оборачивалось сплошным мучением… Ее собственное тело, казалось, весит тонну. Больше всего хотелось свернуться в клубок и затаиться где-нибудь. Хотелось выть.

Зато хотя бы сегодня у нее будет свидание с адвокатом.

– Ну-с, что у нас хорошего? – спросила Табита.

Ее голос прозвучал звонко и почти что шутливо.

– У меня есть ваше медицинское заключение, – отозвалась Мора Пьоцци, постукивая пальцем по своему планшету. Со времени их последнего разговора адвокат выглядела несколько постаревшей и более жесткой.

– Вы, как я вижу, не очень-то рады этому. Надеюсь, я не умираю?

Табита услыхала фальшивые нотки в своем голосе и вздрогнула.

Мора Пьоцци не улыбнулась и продолжала листать страницы на своем планшете. Через некоторое время она подняла взгляд на Табиту.

– Не то чтобы я очень рада, – ответила она.

От этих слов у Табиты болезненно сжалось в животе.

– Помните, я говорила, что хотела бы услышать некоторые вещи именно от вас, а не от представителей следствия?

– И что же?

– Вы не рассказали мне об истории вашей депрессии.

– Да какая там история!

– В две тысячи десятом году вас госпитализировали. А спустя три года вы снова оказались в больнице по той же причине.

– Скорее, в клинике.

– Вас поместили на принудительное лечение.

– Один только раз. Потом я сама обратилась. И лежала совсем недолго. Просто был тяжелый период в жизни.

– Табита, я все понимаю! Но разве вы не осознаёте, насколько эта информация опасна для вас?

– Ох ты ж… Я даже и не думала об этом.

Пьоцци снова взглянула на экран планшета.

– На протяжении длительного срока вам прописывали различные препараты: циталопрам, пароксетин, а за полторы недели до убийства золофт и амитриптилин.

– Но мне они не очень-то помогали.

– И это тоже может иметь значение для стороны обвинения. Кроме того, вы проходили курс лечения.

– Все это оказалось чепухой.

– И вы полагали, что на это полиция закроет глаза, а, Табита?

– А что им-то? – Табита сжала кулаки и подалась вперед. – Им-то какое до этого дело, черт подери? Я была совсем девчонкой, у меня наступило непростое время, пришлось бросить универ. Разве это преступление? Нет, просто потерянная возможность! Мне выписывали лекарства, меня лечили, чтобы я смогла пережить все это. Ну чего тут плохого? А потом об этом узнают другие и с ходу записывают меня в сумасшедшие. Как же я ненавижу все это! Но я не ною, а заставляю себя жить – я стараюсь ходить на прогулки. Плаваю в море. Ем здоровую пищу. Занимаюсь делами – например, ремонтом дома. То есть двигаюсь. Конечно, у меня бывают непростые времена, но я все равно живу. Я жила, как могла…

Мора на мгновение прикоснулась к сжатой в кулак руке Табиты.

– Я верю, что у вас бывали и лучшие времена, – сказала она. – И вы вправе никому об этом не рассказывать. Но дело в том, что вас обвиняют в убийстве. А это уже ненормально. Ваша жизнь станет предметом тщательного разбирательства. И тот факт, что вы находились в состоянии тяжелой депрессии, будет иметь серьезное значение. Вы принимали сильнодействующие препараты, побочным действием которых является потеря памяти, и это тоже может отразиться на ходе расследования.

Во рту у Табиты пересохло, а в голове слегка загудело. Свет в помещении показался ей слишком ярким, словно в лаборатории.

– Доктор Хартсон говорит, что вы не были откровенны с ним.

– Я ответила на все его вопросы, – заявила Табита. – Что ему было нужно от меня – чтобы я поплакалась ему в жилетку? Поведала обо всех делах и проблемах, как доброму другу? Но какой от этого толк?

Мора Пьоцци посмотрела на Табиту так, словно та и была той самой проблемой, которую пока никак не удавалось решить.

– Тот день был не очень?

– Да уж, не лучший.

«Куда уж хуже, – подумала Табита. – Тяжесть, мрак и безнадега…»

– Ну вот, а говорите, что ничего не помните.

– Все было словно в каком-то тумане. Но если бы я кого-нибудь убила, – Табита издала дребезжащий смешок, – то уж точно бы запомнила.

Пьоцци никак не отреагировала на эти слова. Она принялась что-то записывать, а затем снова посмотрела на Табиту:

– Вы ведь понимаете, что я здесь для того, чтобы сделать все, что только в моих силах. Ведь так?

– А что мне остается? Не могу сказать, что у меня так уж много союзников.

– Значит, вы должны мне доверять, – продолжала Пьоцци. – Но и мне тоже нужно верить вам. Я должна знать обо всех ваших проблемах, о ваших слабостях. И узнать именно от вас, а не от полиции или прокурора. Не скрывайте же от меня ничего.

– Так спрашивайте о чем угодно, – сказала Табита, – и я вам все расскажу.

– Нет, так не пойдет. Вы должны мне рассказать о таком, о чем я даже подумать бы не могла спрашивать.

– Я сказала все, что могла.

Пьоцци отложила ручку и мягко произнесла:

– Ну хорошо…

– К вам посетитель, – гаркнула надзирательница.

Табита посмотрела на нее со своей койки:

– Кто?

– А мне-то откуда знать?

Табита вылезла из постели, прошла мимо надзирательницы и поспешила по коридору. Она жалела, что не успела подготовиться к этому свиданию, обдумать вопросы, собраться с мыслями. Да и себя не мешало бы привести в порядок. Она не заглядывала сегодня в зеркало, но чувствовала, что волосы у нее сальные и свалявшиеся. Вероятно, и пахнет от нее неважно – она не ходила сегодня в душ, а лишь ополоснула водой под мышками. Но ничего уже не поделаешь.

Самое главное теперь – не опоздать.

Табита уже привыкла к тюремному шуму – лязганью дверей, топоту, крикам, – но тут услышала сбоку какую-то необычную возню. Две молодые девицы толкали ту самую старуху, что ходила с кипой бумаг. Сейчас эти листы рассыпались по полу.

Табита прошла мимо. Ей вспомнился совет: не создавай себе проблем. Что бы ни происходило, просто опусти голову и иди, куда идешь. Тем более что она торопилась, ее ждали. Если бы она вмешалась, могло выйти только хуже.

Она замедлила шаги и негромко выругалась. Возникло знакомое ощущение, как будто что-то разрывалось у нее в голове. Внутри нее поднималась, закручиваясь, волна гнева. «Нет, – сказала себе Табита. – Не делай этого».

Но она знала, что поступит наоборот.

Табита повернулась. Старуха ползала на коленях, пытаясь собрать свои бумаги, но они снова сыпались на пол.

– Извините, – сказала она, обращаясь к старухе. – Вы не сказали, как вас зовут.

Старуха подняла на нее взгляд:

– Вера.

Обе девицы обернулись. На левой щеке одной красовалась татуировка в виде капающих слёз. У другой на голове был выбрит какой-то узор.

– А ну, свалила отсюда! – приказала татуированная.

– Оставьте ее в покое, – ответила Табита.

Бритая толкнула ее в плечо.

– Чё за хрень?! – крикнула Табита.

Ее буквально разрывало от ярости, и она чувствовала в этом некоторую приятность.

– Перестань издеваться над ней и отвали!

Последовал второй толчок, сильнее первого. Табита подалась назад, и тут же винтом закипела драка. Сделав шаг назад, Табита ударила справа и сразу же слева. Она не знала, достигали ли ее удары цели – все тонуло в криках и воплях. Кто-то схватил ее сзади, и тут же от удара по лицу в глазах у нее вспыхнуло белым, оранжевым и красным. Табита все порывалась вывернуться из захвата, ее повалили на линолеум, и, не имея возможности работать руками, она продолжала отбиваться ногами. Удары становились все реже, она увидела перед собой ботинки надзирателя. Рот ее был полон непонятно чего – она сплюнула на пол и увидела кровь.

Стоя у дверей кабинета начальницы тюрьмы, Табита чувствовала, будто находится и не в тюрьме вовсе, а в приемной какого-нибудь директора частной школы. На стене висела картина с изображением оленя, на другой отливало лунным светом озеро. Кожаное кресло, вышитый ковер… Табличка на столе гласила: «Дебора Коул, кавалер ордена Британской империи». За столом сидела сама Дебора Коул, женщина лет сорока с небольшим. Светлые ее пряди были красиво собраны в укладку. Табита могла видеть лишь верхнюю часть ее костюма: серый пиджак, белую рубашку и брошь на шее. Макияж был нанесен с поистине хирургической точностью, словно начальница готовилась к выступлению на телевидении.

В этот кабинет Табиту привели две женщины-надзирательницы. Теперь они стояли по обе стороны от нее.

Дебора Коул оторвалась от папки с делом, которое она читала. Табита подумала, что это именно ее досье.

– Так что произошло?

– Не знаю, – отозвалась Табита. – Я толком ничего не видела, все было словно в тумане.

Коул ничего не ответила и лишь поджала губы.

– Орла Доннелли, – наконец произнесла она. – И Жасмин Кэш… Вы подрались с этими девушками?

Ага, «девушками»… Табите стало смешно, как будто речь шла о потасовке на хоккейном поле.

– Я здесь новенькая и не знаю, кого как зовут.

– Вы сможете их опознать?

Табита понимала, что проще всего сказать «нет», но удержаться уже не могла:

– Вы хотите сказать, что я должна донести на других заключенных? И что тогда? Вы можете гарантировать мне безопасность?

– Администрация тюрьмы обеспечивает безопасность для всех заключенных.

– А, ну да, конечно… Но я еще раз скажу: толком ничего не видела.

Табита вынула из кармана салфетку и провела ею по губам. Салфетка окрасилась алым.

– А сейчас мне нужно идти. У меня свидание.

– Вы участвовали в драке, – покачала головой Коул. – Так что никаких свиданий.

– Но я не осужденная. Я нахожусь под следствием и имею право на свидания!

Глаза начальницы тюрьмы презрительно сощурились:

– Это не право, а лишь дозволение администрации. Будете себя вести как следует – будут и свидания.

– Так как же, черт возьми, мне готовиться к судебному разбирательству, когда даже с юристом не проконсультироваться?

– Раньше надо было об этом думать.

Коул снова заглянула в папку:

– Меньше двух недель сидите, а уже от вас неприятности. Надо будет установить персональный контроль.

– Ничего хорошего из этого не выйдет, – отозвалась Табита.

Начальница очень медленно закрыла папку и произнесла:

– Вероятно, вам, мисс Харди, плохо объяснили, где вы находитесь. Так вот: это исправительный дом. Здесь запрещены наркотики, запрещено насилие и запрещено агрессивное поведение.

Коул взглянула в сторону надзирателя:

– Увести. Полный обыск.

– Что? – вскинулась Табита. – Что еще за «полный обыск»? Чего искать-то?

Но начальница уже перебирала бумаги на своем столе, а Мэри Гай вдвоем с жилистой надзирательницей схватили Табиту под руки и выволокли вон из кабинета. В приемной Табита увидела своих недавних обидчиц. Рядом с каждой стоял охранник.

Табиту отвели в совершенно пустое помещение с голыми стенами и окошком под самым потолком. Сквозь стекло был виден лишь клок серого неба.

– Вы же понимаете, что это идиотизм?! – вскликнула Табита, задыхаясь от гнева.

– Ждите, – сказала Мэри Гай.

– Чего ждать-то?

Ей никто не ответил. Прошло несколько мучительных минут, затем дверь отворилась, и в комнату зашли еще две надзирательницы. На них была та же униформа, но сами они выглядели сильно моложе двух первых. Ну, почти что школьницы. Девушки стали у стены, и Мэри Гай сказала:

– Смотрите, как это делается.

Она повернулась к Табите и приказала:

– Снять всю одежду и сложить в кучу!

– Какого хрена? – не выдержала Табита. – Я всего лишь вышла из своей камеры! У вас нет права на обыск!

– Не хотите сами по-хорошему, так это сделаем мы, по-плохому. И я уверяю, что вам это не понравится.

– Но я не осужденная, а подследственная! Вы не можете меня обыскивать.

– Мы все равно сделаем это, что бы вы тут ни говорили. Если будет нужно, я приглашу сюда еще надзирателей, и не только женщин.

Табита постаралась не думать о происходящем. Она стянула с себя свитер вместе с футболкой. Бюстгальтера у нее не было. Затем сняла туфли и спустила штаны.

– Всё! – прикрикнула на нее жилистая надзирательница.

Табита стянула трусы, которые тоже полетели в кучу.

– Я сказала, всё!

Табита посмотрела вниз:

– Что, и носки? Да подавитесь!

Она покачнулась на левой ноге и сняла правый носок. Затем левый. Бросила их на пол.

– Вам следует чаще подбриваться, – заметила Мэри Гай.

Позади Табиты послышалось хихиканье.

– Да пошли вы…

– Я запомню ваши слова.

Мэри Гай подошла почти вплотную, а потом стала за спину.

– Сесть на корточки!

– Я понимаю, зачем вам это, – сказала Табита. – Ни черта вы не будете искать. Просто хотите меня унизить в качестве наказания.

– Сесть!

– Нет.

– Неделю карцера захотели?

Табита подумала о своем свидании. О последующих свиданиях с людьми, в которых она отчаянно нуждалась.

Она присела.

– Ниже!

Табита с усилием опустилась еще ниже. Дико болела спина.

– Вот так и сидите.

Табита ощущала, как надзирательница стоит позади нее, и сказала:

– Вы не имеете права прикасаться ко мне.

– А я и не собираюсь вас трогать.

Послышался щелчок. Табита глянула вниз и увидела небольшое зеркальце, которое другая надзирательница просунула у нее между ног.

– Так мы проверяем, не прячет ли заключенная что-нибудь у себя внутри, – пояснила надзирательница. – Я хочу, чтобы вы подошли по одной и посмотрели сами.

Девушки так и сделали. Одна из них, присев напротив Табиты, глянула в зеркало, а потом улыбнулась. Это была почти ухмылка. Табита представила себе, как вечером девушка идет домой, как сидит с семьей за рождественским столом. И еле сдержалась, чтобы не заорать во все горло.

Час, а быть может, два или три спустя Табита лежала на своей койке спиной к двери. Услышав посторонний звук, она обернулась. В камеру вошли давешние девицы – бритая и татуированная. Бритая прикрыла дверь и стала подле. Татуированная шагнула вперед.

«Так вот оно как, – мелькнуло в голове у Табиты. – Значит, тут все и кончится».

Она поднялась на ноги. Сдаваться без боя было не в ее правилах.

Бритая девица протянула руку. Ладонь была пуста.

– Ты хорошо сделала, – сказала она. – Не заложила нас. Меня зовут Жасмин. А ее – Орла.

Табита осторожно пожала им руки.

– Оставьте Веру в покое.

Подходя к столу, Табита даже не представляла себе, кто на этот раз пришел ее навестить. Посетительница встала со стула, и Табита узнала ее. Женщина была викарием церкви Святого Петра, что находилась в ее деревне. Несколько секунд Табита тревожно пыталась вспомнить, как же ее зовут. Впечатление было такое, словно она ищет что-то в темной комнате, и внезапно зажегся свет.

– Мелани! – сказала она, протягивая руку. – Я могу называть вас викарием?

Мелани Коглан крепко пожала руку:

– Зовите меня Мэл.

– Извините, что в ваш прошлый визит не получилось увидеться.

– Все нормально. Как губа?

Табита поднесла руку ко рту и слегка вздрогнула. Губа все еще оставалась распухшей.

– В порядке, – ответила она. – Мне жаль отвлекать вас от ваших обязанностей.

Табита ни разу не видела викария во время службы. Впрочем, она и в церковь-то заходила всего один раз в будний день, когда там никого не было, чтобы полюбоваться старым нормандским интерьером. Мелани она часто встречала на улице. У той был вид человека, который много гуляет на свежем воздухе. Лицо украшал квадратный подбородок, а веснушки не исчезали даже зимой. Свои тронутые сединой волосы она завязывала в пучок. Наряд ее состоял из серого свитера, темных брюк и прочных кожаных ботинок. Шею закрывал пасторский воротник. Со спинки стула свисала объемная куртка, в которой Мелани энергично обходила деревню, созывая прихожан.

Она осмотрела комнату с явным удивлением, а затем перевела озабоченный взгляд на Табиту. В ее взоре прорывалось какое-то изумление, отчего Табита почувствовала себя забившимся в угол клетки диковинным экзотическим зверьком, на которого смотрят сквозь прутья.

– Вы разглядываете мой воротник? – спросила Мэл.

– Нет, вовсе нет.

– Пожалуй, мой наряд действительно выглядит довольно забавно. Я не очень похожа на традиционного викария и не стараюсь вколачивать людям в головы мысль о Боге. Но когда мне нужно посетить подобного рода заведение, этот вид подтверждает… ну как бы это сказать…

– Что вы не собираетесь пронести заключенным наркотики или сотовый телефон?

– Про меня ведь этого не подумаешь, верно? – неожиданно встревожилась Мэл.

– Нет, но вообще такие случаи нередки.

– Я принесла вам несколько журналов, – сменила тему Мэл.

– Спасибо.

Табита не читала журналов. Те, что принес ей Майкл, она сразу же отдала Микаэле.

Повисла пауза. Мэл выглядела несколько неловко, однако Табита не испытывала желания говорить. Она ждала.

– Вы, наверное, удивлены, что я пришла. Ведь вы не являетесь прихожанкой.

– К сожалению. Хотя чего тут сожалеть. Просто я не верю в Бога.

– Это необязательно, – улыбнулась Мэл. – На самом деле многие люди приходят в церковь, не особо веруя в Бога, который где-то на небе. Люди ищут общения, новые знакомства.

– Да, только у меня сейчас совсем другая проблема…

– Знаю, знаю… Но если моя работа в первую очередь с чем-то и связана, так именно с тем, чтобы навещать людей из моего прихода, попавших в беду. Я не собираюсь судить вас, а лишь хочу принести утешение.

– Речь как раз о том, чтобы судить меня, – возразила Табита, – и понять, что я не совершала преступления.

– Вам не нужно этого говорить. Вам вообще не нужно говорить что-либо.

– А вы посещали с утешением Лору Риз?

– Да, – немного помолчав, сказала Мэл. – Да, я была у нее.

– И как она?

– Плачет.

– Простите. Мне кажется, что мне неуместно говорить с вами о ней. Но она не возражает, что вы посещаете женщину, которую обвиняют в убийстве ее мужа?

– Она знает, что я забочусь обо всех своих прихожанах.

– Не отделяя агнцев от козлищ?

– Для меня это неважно.

– Стюарт тоже был вашим прихожанином?

– Да.

– И ходил в церковь?

– Стюарт регулярно ходил в церковь.

Табита раскрыла рот, чтобы задать новый вопрос, но остановилась, пораженная только что услышанным.

– Вы говорите об этом без особого восторга.

– Нет, что вы, я совсем не об этом, – сказала Мэл. – Дело в том, что одной из задач моей работы… вернее, одна из приятных сторон моей работы заключается в том, чтобы выслушивать людей, у которых могут быть разные взгляды на религию и на то, как ее исповедовать.

– И он считал, что вы недостаточно набожны?

– У него было свое мнение по этому вопросу, – весело улыбнулась Мэл. – И я отношусь к этому с пониманием. Пожалуй, нам не стоит это обсуждать. В общем-то я здесь, чтобы слушать вас. Чем я могу помочь вам?

– Вытащите меня отсюда!

Мэл издала нервный смешок.

– Ну хорошо, – сказала Табита. – Если это невозможно, то хотя бы расскажите, что сейчас происходит в деревне.

– Даже не знаю, что вам сказать, – произнесла после некоторого раздумья Мэл. – Ведь раньше у нас ничего подобного не случалось. Полиция и журналисты разъехались, а у всех осталось что-то вроде чувства растерянности и горя.

Табита недовольно поморщилась. Растерянность и горе – это понятно, но такие слова больше годились для проповеди, которую Мэл читала в своей всегда пустой церкви. Табиту интересовали конкретные подробности.

– Полиция опрашивала людей? – спросила она.

– Беседовали.

– И с вами тоже?

Мэл улыбнулась:

– Не уверена, что могу об этом говорить.

– Я понимаю, но в таком случае, может, вы расскажете людям обо мне?

Табита посмотрела на Мэл, но та ничего не ответила.

– Ясно, что это непросто, но мне хотелось бы знать, что обо мне думают.

– Они не знают, что и думать, – отозвалась Мэл. – Известно одно: Стюарт Риз убит, а вы, так сказать…

– А меня обвиняют в этом убийстве, – подсказала Табита.

– Ну да.

– Я не совсем вписываюсь в окхэмское общество…

– Ну зачем вы так!

– А Стюарт был дружен со всеми.

Любезная улыбка Мэл чуть скривилась:

– И здесь вы не совсем правы.

Табита помолчала, раздумывая.

– Тогда что вы сами можете сказать насчет этого?

– Ну вы же понимаете. Деревенский народ…

– Что вы имеете в виду? – удивилась Табита. – Я вас не совсем понимаю. Просто мне казалось, что Стюарт знал там буквально каждого, а я – почти никого. Вероятно, такие места, как Окхэм, не могут обойтись без таких, как Стюарт.

– Думаю, он знал всех без исключения, – снова усмехнулась Мэл. – Но ведь и я знаю там всех без исключения. И не все, наверное, испытывают ко мне приязненные чувства. «Вот опять приперлась!» – может, и такое кто-то думает.

– Ну уж это вряд ли. Но мне хочется знать, что думают обо мне. Вы ведь со всем приходом общаетесь.

Мэл глубоко вздохнула, словно решаясь на что-то.

– Табита, вместо того чтобы беспокоиться о мнении других, не лучше ли задать вопрос: а что вы сами-то о себе думаете?

– Не думаю, что это дельный совет.

– Я здесь, чтобы направить вас по верному пути и утешить, как могу.

Мэл наклонилась вперед с выражением такого искреннего сочувствия, что Табита едва удержалась от того, чтобы послать ее далеко и надолго. Но промолчала – Мэл могла ей еще пригодиться.

– Спасибо, – наконец, вымолвила она. – Это много для меня значит.

За окном хлестал мокрый снег. Природа словно бы и не собиралась успокаиваться.

Табита попыталась подсчитать проведенные здесь дни. Поскольку календарь показывал тридцать первое января, выходило, что Табита просидела уже три недели и один день. Завтра будет уже февраль, а это означало, что через неделю она предстанет перед судом. Одна неделя.

Микаэла расчесывала свои длинные волосы, стоя перед зеркалом. Табита избегала заглядывать туда, хотя иногда мельком видела свое бледное лицо, новые морщинки под глазами, кровоточащие губы и нестриженые волосы. Она надела чистую футболку, хотя чистой ее можно было назвать лишь с большой натяжкой. Кардиган протерся на локте, но все же это было лучше, чем старая толстовка.

– Сегодня придет адвокат, – сказала Табита Микаэле. – Надеюсь, с хорошими новостями.

– Следует ли напомнить вам, что вы сказали мне во время нашей предыдущей встречи? – начала Мора Пьоцци.

– Вы так говорите, будто я уже в суде, – отозвалась Табита.

Она заставила себя улыбнуться, отчего ее разбитые губы пронзила боль.

Мора Пьоцци не улыбнулась в ответ.

– Вы сказали мне в прошлый раз, что не можете припомнить ничего нового, что могло бы иметь отношение к делу.

– Это так, – осторожно сказала Табита.

– В самом деле ничего, Табита?

– Думаю, что да.

– Вчера в следственные органы пришло письмо, в котором говорится, что в школьные годы у вас была непристойная связь со Стюартом Ризом.

Табита почувствовала, словно кто-то с размаху ударил ее в живот. Она охнула и зажала рот рукой, чтобы не рассмеяться в голос.

– Так что?

– Что вы имеете в виду под письмом?

– Письмо.

– Кто же написал его? – возмущенно спросила Табита.

Ее лицо пылало, тело обдало жаром.

– Какая разница… Это правда?

– Разумеется, нет.

– И все же Лора Риз подтверждает этот факт.

– Какой именно?

– Я сказала…

– Я прекрасно слышала, что вы сказали. Зачем же спрашивать меня, если уже знаете, что это правда? Пытаетесь меня поймать в ловушку?

Ноздри Моры Пьоцци побелели, а губы вытянулись в тонкую прямую линию.

– Кажется, вам пора бы спуститься с высоты ваших моральных устоев! – резко и отрывисто бросила она. – Ранее вы заверяли меня, что ничего не скрываете. А теперь я узнаю от стороны обвинения, что в возрасте пятнадцати лет вы состояли в сексуальных отношениях с человеком, в убийстве которого вас теперь обвиняют! И вы хотите сказать, что это не относится к делу?

Последовала долгая пауза.

– Итак?

– Вряд ли, если говорить в сексуальном аспекте, – сказала Табита, встретившись глазами с жестким взглядом адвоката.

Ей так хотелось, чтобы ее голос прозвучал насмешливо, но вышло ровно наоборот.

– Вы были несовершеннолетней. Он – вашим учителем. Вы занимались с ним сексом. Потом вы возвращаетесь в деревню и покупаете ближайший к нему дом.

– В пяти минутах ходьбы, – едва слышно отозвалась Табита.

– Несколько недель спустя его находят зарезанным на заднем дворе вашего дома, – продолжала Пьоцци. – Вы никому не рассказываете, что между вами было, – и в самом деле, только что вы отрицали сей факт.

– Чепуха какая-то!

– Чепуха не чепуха, но вы хотите сказать, что это неправда?

– Нет. Просто вы произносите фразу за фразой, которые не имеют друг с другом никакой связи, и создается впечатление, что ваш рассказ логичен. А это не так.

– Господи боже мой, да почему вы не рассказали мне об этом? Вы должны были знать, что рано или поздно эти подробности всплывут на поверхность!

– Это никого не касается, – отрезала Табита. – Этот факт не имеет отношения к делу.

Пьоцци треснула кулаком по столу, отчего Табита отшатнулась назад.

– Да очнитесь вы, наконец! Вы даже не представляете себе, насколько плохо все это выглядит!

– Дела давно минувших дней. Какая теперь разница?

– Не изображайте из себя клоуна!

– Почему вы меня оскорбляете? Вы должны представлять мои интересы.

– Вот именно. Я должна защищать вас, а вы не рассказываете мне о вашей депрессии, о которой я узнаю от доктора Хартсона и из вашей истории болезни. Вы умалчиваете о том, что потерпевший изнасиловал вас…

– Неправда!

Мора Пьоцци уставилась на Табиту. Она не просто нахмурилась, а буквально напустила на себя выражение угрожающего недоверия.

– Табита, вам было пятнадцать лет! А он был вашим учителем.

– Все было не так!

– А как же?

Табита обхватила себя руками и посмотрела в сторону. Разум ее работал очень медленно. Она никак не могла понять, почему не сказала адвокату о… какое тут подобрать слово? Нет, не «отношения», но уж точно не «изнасилование». Как же назвать то, что было у нее со Стюартом? Теперь она понимала, что рано или поздно ей придется в этом разобраться. До сих пор она в нерешительности как бы гнала из головы эту историю, стараясь похоронить ее глубоко внутри себя. Теперь Табита совершенно растерялась и неожиданно ощутила страх.

– Не знаю, – сказала она.

– Что, не знаете, как это все было?

– Не знаю. Не могу сказать. Я вообще не хочу говорить об этом. Пожалуйста!

– Боюсь, что у вас нет выбора.

– Разве? Я думала, что могу просто молчать.

Адвокат вздохнула и провела рукой по лицу. Когда она снова взглянула на Табиту, то выглядела уже не разозленной, а огорченной.

– Я представляю ваши интересы, – сказала она. – Вы должны мне доверять. Я хочу помочь, но смогу это сделать, если вы сами пойдете мне навстречу. Понимаете?

Табита кивнула.

– Теперь-то видите, как обстоят дела?

– Как?

– Честно говоря, неважно. А то, что вы скрыли важную информацию, только усугубляет проблему.

– Да, понимаю.

– Давайте попробуем снова. Можете рассказать, что произошло между вами и Стюартом Ризом, когда вам было пятнадцать?

Табита уставилась на свои руки с браслетом экземы, на обкусанные ногти. Она чувствовала себя маленькой и грязной и не хотела, чтобы на нее смотрели.

– Да тут особо и нечего рассказывать. Это была совершенно другая жизнь, которая ушла безвозвратно, и я больше никогда не вспоминала о ней. Это правда! – поспешила она добавить, поймав недоверчивый взгляд адвоката. – А когда я вернулась в деревню и снова встретила его… знаете, я едва его узнала. Совершенно незнакомый человек. Когда я училась в школе, он выглядел ничего, а теперь разжирел, начал лысеть, зато отпустил бороду, как бы в качестве компенсации.

Это было первое, что Табита сказала ему, когда они встретились через два дня после ее переезда: «Ты отрастил бороду?» Стюарт погладил подбородок, словно удивляясь, что там растут волосы, и сказал, что это куда проще, чем постоянно бриться, хотя Лора не оценила такого решения. Стюарт заметил, что Табита хорошо выглядит, – при этом его взгляд ни на мгновение не задерживался на ней, а метался из стороны в сторону. Затем добавил, как хорошо, мол, что они соседи, и она должна как-нибудь заскочить к ним на чай, по старой памяти. Табита так ни разу и не зашла, но однажды Лора оставила у нее на пороге лимонный пирог.

– Что вы имеете в виду, Табита?

– Я имею в виду, что он стал другим человеком, и я тоже, поэтому прошлое не имело уже никакого значения. Как будто его и не было вовсе.

– Как будто никогда не было?

– Да.

– Не думаю, что присяжные сочтут это убедительным аргументом.

– А, все равно. Но это действительно так.

– Вам нужно быть осторожной. Сколько раз вы занимались сексом?

– Не так много.

– Один, два, десять раз или больше?

– Не знаю, – сказала Табита.

Она чувствовала, как медленно закрывается от внешнего мира и огоньки гаснут один за другим.

– Больше двух раз, – выдавила она.

– И вы никому об этом не рассказывали?

– Нет.

– Почему?

– Так было бы неправильно. Это личное дело.

– Вы были увлечены им?

Табита ощутила рвущийся из ее глотки смех и прикусила кулак.

– Он был грубым?

– Нет.

– Табита, послушайте меня!

– Слушаю.

– Через неделю состоится слушание вашего дела.

– Я знаю.

– В свете этой новой информации нам нужно подумать, как действовать дальше.

– То есть дело они прекращать не собираются.

Мора Пьоцци выглядела ошеломленной.

– Разумеется, нет! – произнесла она, наконец.

Затем, словно боясь, что Табита ее не поймет, продолжила:

– По моему мнению, у нас есть три варианта: вы можете заявить о своей невиновности, можете признать себя виновной в неумышленном убийстве или же…

– Подождите! – перебила ее Табита.

– Да?

– Я хочу вас спросить об одной вещи.

– Хорошо.

Табита глубоко вздохнула.

– Вы считаете, что это сделала я?

– Я ваш защитник. И моя задача – выполнить свою работу наилучшим образом.

– Это не ответ.

– Моя работа заключается не в том, чтобы искать истину.

– То есть вы мне не ответите?

– Нет.

– Это означает, что вы думаете, будто убийца – я?

– Это означает, что я выступаю в роли вашего защитника.

– Но мне нужно, чтобы мой адвокат верил в меня.

К своему ужасу, Табита почувствовала, как ее глаза наполняются крупными слезами. Она отвернулась и яростно заморгала, ощущая на себе пристальный взгляд Моры Пьоцци.

– Нет, Табита. Вам нужно, чтобы ваш поверенный сделал все возможное, чтобы защитить вас. Это все, что я хочу, но вы должны мне помогать.

– Плохи мои дела, да?

– Мы только в самом начале долгого процесса.

Табита не могла говорить. Слезы застилали ей глаза, все было как в тумане. Она отсчитывала дни до седьмого февраля, но сейчас ей стало ясно, что это только начало. Ей представилась ее камера, где небо было лишь маленьким квадратиком в бетонной стене, где ей по ночам казалось, что она вот-вот задохнется. Она услышала эхо удаляющихся шагов в коридоре, лязг металлических дверей, скрежет поворачивающихся в замках ключей, ночной вой и увидела глядящие на нее глаза…

– Табита! Вы слышали, что я сказала?

– Нет. Извините.

– Я говорю, что вы должны двигаться поступательно, шаг за шагом.

Табита кивнула.

– Ваш следующий шаг – суд. Вам следует хорошенько обдумать ваши варианты.

– Да… Вы сказали, что у меня есть три варианта: не признавать себя виновной, сознаться в непредумышленном убийстве… а что третий?

– Частичная ответственность.

– Я не понимаю, что это?

– Нужно указать на то, что Стюарт Риз надругался над вами, когда вы были несовершеннолетней. С тех пор вы находитесь в состоянии клинической депрессии и отчаянно пытаетесь справиться с ее проявлениями.

– Что вы такое говорите?!

– Я говорю, что вам, Табита, нужно выбрать наиболее подходящий вариант.

– Вы думаете, что это я убила его.

Мора Пьоцци поднялась со стула:

– Осталась всего неделя, – сказала она. – Подумайте об этом.

В средней школе Табита хорошо успевала по математике, химии и неплохо рисовала (ей больше нравилась графика, чем живопись). Небольшого роста, жилистая и сильная, она часто выходила победительницей в кроссе. Однако ей трудно было сходиться с ребятами, присоединяться к их компаниям, хотя тихоней она не была.

Табита не слыла «очаровашкой», не заигрывала с мальчиками, не хихикала с девчонками, не умела выбирать модные кроссовки, не знала новых танцевальных коленец, не отмечала вечер пятницы, не кичилась сексуальным опытом, которого не было; она не похвалялась умением пить или курить травку и не разбалтывала чужих секретов. В общем, она не походила на обычного тинейджера, а после смерти отца – и подавно. В лучшем случае Табиту воспринимали как одиночку, а в худшем – не стоит и говорить. Но она держалась молодцом, притворяясь, что ей все равно, и мало-помалу ей действительно стало все равно. А быть может, и не всё. Во всяком случае, она переносила свои невзгоды гораздо легче, чем в детстве.

Табита лежала на койке, вспоминая себя пятнадцать лет назад (срок в полжизни!) – колючей, угловатой, единственным ребенком в семье; невысокого роста, плоскогрудой, выглядевшей младше своих лет, скрывавшей застенчивость под маской раздражительности и неразговорчивости. Постепенно на нее перестали обращать внимание и отстали, но тут вдруг ее приметил учитель математики мистер Риз. Он был самым обычным преподавателем – не настолько харизматичным, чтобы о нем перешептывались девушки, но и не похожим на всеми презираемого мистера Уидона, который зачесывал волосы на макушку, чтобы скрыть лысину. Мистеру Ризу без особого труда удавалось поддерживать порядок в классе. Иногда и он мог выйти из себя, но не так, как остальные, которые просто орали и размахивали руками. Его гнев был целенаправленным, саркастическим и действенным.

Мистер Риз тоже не обращал на Табиту особого внимания, пока не наступила пора выпускных экзаменов. Тут она ощутила на себе взгляды учителя. Поначалу тот говорил с ней только об учебе, ведь Табита была лучшей его ученицей, которую он ставил в пример всем, кто плохо успевал по предмету (что, впрочем, никак не способствовало росту ее популярности в классе). Потом стал задерживать ее после уроков, давал более сложные задачи, чем для остальных учеников. Мистер Риз говорил, что Табита должна продолжить изучение математики в университете. Ей казалось, что учитель – единственный, кто смог понять ее.

Риз был немолод и некрасив. Табита не испытывала к нему нежных чувств. Она вообще не думала о любви. Мистер Риз просто был добр к ней, а она тогда так нуждалась в поддержке. У него было дружелюбное лицо.

Когда учитель раз приобнял ее за плечи, она не стала сопротивляться. Когда положил руку ей на колено, не оттолкнула его. Когда сказал, что именно из-за нее ждет начала каждого рабочего дня, она поверила. А когда в один слякотный зимний день он предложил подвезти ее до дома, а сам повез в лес, задрал ей юбку, сорвал трусики, надел презерватив и в душной темноте салона лишил ее девственности, запятнав кровью сиденье, – она не протестовала, а, отвернувшись, смотрела в окно на дождь. Она словно окаменела и просто ждала, когда все закончится.

Ей никогда не приходило в голову рассказать кому-нибудь о произошедшем. Ни в тот раз, ни в последующие.

«Одиннадцать сред, – думала Табита, слушая, как наверху бормочет во сне Микаэла. – Или двенадцать?»

Была очередная среда. Она ждала после урока, а мистер Риз прошел мимо, даже не взглянув на нее. Табита подошла к окну и увидела, как от здания школы отъезжает его машина. Вот так все и закончилось, словно ничего не было, словно он просто стер ее из своей памяти. Неделю за неделей она высиживала на его уроках, а его взгляд проходил сквозь нее, словно на месте Табиты Харди было пустое место. Она не чувствовала ни горечи, ни облегчения. Она вообще ничего не чувствовала. Это было похоже на сон, сон в темноте, и Табита никак не могла собрать воедино его фрагменты, чтобы получилась осмысленная история.

Почему же она, маленькая злюка, сирота Табита Харди, которая не боялась хулиганов и читала книжки о правах женщин, допустила такое?

Почему она не думала об этом все пятнадцать лет и молчала на сеансах психотерапии? Отчего ей не было стыдно, она не злилась, оставаясь равнодушной? Она всегда была бойцом, но ей и в голову не приходило, что можно сражаться за себя.

Табита смотрела в ночной мрак. Возможно, думала она, из-за того, что она жалка или у нее не все в порядке с головой. Или неприятие случившегося было так сильно, что она загнала его очень глубоко внутрь. Мора Пьоцци, наверное, права – это самое настоящее насилие, которое причинило сильнейшую травму. Конечно, права. Ей было пятнадцать, а ему около сорока пяти.

И вот теперь этот человек, который надругался над ней, мертв. Мистер Риз, учитель математики. Стюарт Риз, сосед. Опора деревенской общины. Его тело в ее сарае, машина припаркована снаружи, а его кровь на ней, на Табите.

Она так сильно прикусила губу, что ощутила какой-то железистый привкус. Чтобы темнота стала еще темнее, Табита закрыла глаза руками. Она никак не могла вспомнить тот день, даже несколько его обрывков. День лютой непогоды и затаившегося страха. День, когда нужно было ползти вслепую, чтобы дожить до его конца.

Так что же произошло? Зачем он пришел к ней домой, почему он умер и что она тогда делала?

Ее адвокат считает, что она убила его. Верила ли в это сама Табита? Она не знала. Она не знала, и страх от этого незнания пропитывал ее, словно яд. Она понятия не имела, что ей делать, как поступить. Ей не к кому было обратиться, а ночь все тянулась и тянулась, но даже когда наступил рассвет, она все еще не нашла решения.

– Вы в порядке?

Табита оглянулась и встретила беспокойный взгляд Ингрид. Табита стояла в углу прогулочного двора. Заключенные имели право на ежедневную часовую прогулку на свежем воздухе. Прогулка значилась в распорядке дня; в сущности, там много чего значилось и было доступно, но администрация тюрьмы могла в любой момент внести в него изменения без предварительного уведомления. Даже за то короткое время, что Табита провела в «Кроу Грейндж», прогулки несколько раз отменялись – то из соображений безопасности, то из-за нехватки персонала, а один раз так вообще без объяснения причин.

Сегодня, после ужасной ночи, Табита испытывала радость, что ей удалось выбраться на воздух. Двор с трех сторон был обнесен постройками, а с четвертой отгорожен забором, за которым был еще один двор. Зато здесь можно было смотреть на небо, и это являлось настоящим облегчением, несмотря на холодный и серый день.

Некоторые из заключенных использовали этот час для физических упражнений. Какая-то женщина готовилась к Лондонскому марафону. Бежать по улицам столицы она, естественно, не могла, так как отбывала тридцатилетний срок за убийство трех гангстеров. Ее личный марафон должен был состояться на местном футбольном поле – ровно двести кругов.

Тюремный двор напоминал Табите школьную площадку, где дети сбивались в группы: «крутые» и их прихлебатели, «отверженные», хулиганы, «затюканные» и одинокие. Табита вела себя так же, как и в школе: уходила в самый дальний угол в надежде, что никто не обратит на нее особого внимания.

Когда Ингрид заговорила с ней, Табита стояла, прислонившись к проволочному забору, запрокинув голову и прикрыв глаза.

– Не стоило церемониться, – сказала она Ингрид.

– Да не то чтобы я церемонилась, – ответила та, – но мне показалось, что вы чем-то обеспокоены.

– Что, хочешь поведать мне еще какое-нибудь местное правило?

Ингрид огляделась:

– Вы ведете себя уж больно отчужденно. Я, конечно, не предлагаю напрашиваться на знакомство со всеми подряд, но если человек постоянно один, то его начинают подозревать черт знает в чем.

– Я не собираюсь здесь надолго задерживаться, – ответила Табита, но как-то вяло и неуверенно. – Так что их подозрения меня мало волнуют.

– Послушайте, я в том же положении, что и вы, – улыбнулась Ингрид. – У меня скоро состоится заседание по условно-досрочному освобождению. Всегда есть на что надеяться. Сразу начинаешь мечтать о жизни на воле. Знаете ли, еда, хорошая компания… Но мне обычно представляется, что я просто гуляю.

– Не надо, – сказала Табита, попытавшись улыбнуться, словно они вели самый обычный разговор.

Лицо Ингрид несколько посерьезнело:

– А если откровенно, как дела?

– Когда я была маленькой, меня учили, что если тебя спрашивают: «Как дела?» – всегда нужно отвечать: «Прекрасно!»

Ингрид коснулась плеча Табиты:

– Одной тебе здесь не справиться. Нужно с кем-нибудь разговаривать. Пусть даже не со мной. Но надо найти себе собеседника. Те, кто молчат, кончают тем, что либо вскрывают себе вены, либо начинают тянуть травку, а то и еще что похуже.

– Ну ладно, – уступила Табита. – Ответ: сейчас у меня не все прекрасно.

Она глубоко вздохнула и рассказала о своем разговоре с Морой. Закончив, Табита с любопытством заглянула в лицо Ингрид.

– Еще есть совет?

– Да. Лгать можно. Даже друзьям, даже сокамерникам. И мне. Но адвокату нужно говорить только правду. Адвокат… – она немного помялась, – адвокат – это как священник. И тому и другому надо рассказывать все, и хорошее, и плохое. Ну, конечно, если ты невиновна. Иначе опять солжешь.

– Да она все равно мне не верит.

– А ей и не надо верить тебе. У нее задача вытащить тебя отсюда.

Ингрид сузила глаза и так пристально посмотрела на Табиту, что та нервно рассмеялась.

– Что?

– Ведь есть что-то еще, а?

– Что?

Табите вдруг показалось, что стало еще холоднее. Она сунула руки в карманы своей ветровки.

– Знаешь, когда думаешь о своем деле в три часа ночи…

– Вот еще правило: не надо думать о таких вещах в три часа ночи.

– Не знаю, какого обо мне мнения Мора. Меня обвиняют в убийстве Стюарта Риза. Я сказала, что у меня не было причин расправляться с ним, мотива не было. Но я-то понимаю, что на самом деле мотив есть. Он занимался со мной сексом, когда мне было пятнадцать лет. А это называется совращением несовершеннолетней. Но я не уверена, что смогла бы его…

– Я бы смогла.

– Ну, как бы то ни было, мне не на пользу, что я скрыла этот факт.

– Надеюсь, адвокат отнеслась к тебе с сочувствием.

– Вот не сказала бы, что она очень уж сочувствовала. Разозлилась – это да. Но я не об этом…

Табита остановилась. Ей было трудно говорить, но все же следовало разъяснить все до конца.

– Мне пришлось пережить не самые лучшие времена. Я была ошарашена, подавлена… Сидела на таблетках, чтобы справиться с депрессией. Иногда становилось ничего, а иногда – только хуже.

Табита говорила, словно сама с собой, но тут в упор посмотрела на Ингрид:

– Тебе на самом деле интересно?

Ингрид кивнула.

– Наверное, это спасло меня, хотя мозги до конца не вправило. Осталось очень много пробелов в памяти – вот хоть убей, не помню некоторые вещи. Как будто стирательной резинкой кто-то прошелся. Так вот, прошлой ночью я и подумала: а что, если это все же моих рук дело?

– И что, действительно?

– Сейчас не об этом речь. Вот как мне все представилось: я страдаю от депрессии, бросаю колледж и отправляюсь, куда глаза глядят. И все это время, сама того не осознавая, думаю о том, что же произошло между мной и Стюартом. Вначале мне кажется, что беспорядочные половые связи – это элемент взросления, через это проходят все молодые люди. Но постепенно я начинаю осознавать, что Стюарт просто пользовался мною, и обвиняю его во всех моих последующих бедах.

– Извини, – прервала ее Ингрид, – ты хочешь сказать, что действительно так думала?

– Погоди. Я начинаю бессознательно зацикливаться на этой мысли, она полностью мной овладевает, и в конце концов я возвращаюсь в Окхэм. Где-то в глубине души я чувствую, что должна вывести его на чистую воду и заставить раскаяться в том, что он со мной сделал. Мы встречаемся на улице и беседуем. Я угрожаю ему полицией и полным разоблачением. Предлагаю прийти ко мне домой, так как у нас есть о чем поговорить. Он приходит ко мне, но вместо слов я хватаюсь за нож. У меня есть план, как избавиться от трупа, но прежде чем я успеваю это сделать, мой друг Энди находит тело в сарае.

Наступила тишина, прерываемая лишь криками во дворе и буханьем баскетбольного мяча.

– Что ты молчишь?

– Я не знаю, что сказать. Зачем ты мне все это рассказываешь?

– Я уверена, что Мора именно так и думает. Вот я и хочу посмотреть на себя с ее позиции. Да, конечно, иногда я выгляжу сумасшедшей. Я многое принимаю близко к сердцу. Часто впадаю в гнев. Так вот, теперь я пытаюсь понять: могла ли я сделать то, в чем меня обвиняют, а потом просто подавить все воспоминания о содеянном?

– И что же? – удивилась Ингрид, отчего между бровями у нее пролегла глубокая складка.

– Вот я все и думаю: могла я или не могла? Даже сидя на таблетках, я бы все равно запомнила, что случилось. Теперь, сидя здесь, я пересматриваю свое прошлое и понимаю, что Стюарт делал со мной ужасные вещи, которые причинили моей психике серьезный вред. Насилие, что же еще… Но раньше я об этом не думала. Даже если и думала, то спрятала глубоко внутри. Но в любом случае вся эта ерунда о мотивах не имеет никакого значения. Я никого не стала бы убивать, будь у меня причина или нет.

Табита снова взглянула в лицо Ингрид.

– Нет, я не прошу верить мне. Все обвиняемые твердят, что они невиновны.

– Некоторые – да.

– Беда в том, что то, о чем я знаю, или думаю, что знаю, не очень-то поможет мне на суде. Глупо, конечно, но я не хочу, чтобы меня умело защищали. Не нужно, чтобы кто-то разрабатывал для меня стратегию. Я хочу знать правду, пусть она даже будет страшной и доведет меня до дурдома. Понимаешь, я никак не могу вспомнить тот день. Все пытаюсь, пытаюсь, но передо мной словно белый лист и лишь несколько не связанных друг с другом эпизодов. Честное слово, я не знаю, что тогда произошло. Звучит убедительно, да?

Ингрид скользнула по ней тревожным взглядом.

– А твой адвокат что? – спросила Табита.

Ингрид пожала плечами, и лицо ее приобрело суровый оттенок:

– Он обещал мне больше, чем сделал.

Проснувшись рано утром, она какое-то время не могла понять, где находится. Вокруг сгущалась молчаливая тьма, и только ровное успокаивающее дыхание Микаэлы вернуло ее в явь.

Суд был назначен на следующий день. Неплохо бы подготовиться – Табита попыталась представить себе заседание, но у нее ничего не вышло. Ее мир сжался до размеров тюремной камеры, до собственных мыслей, от которых она никак не могла убежать.

Время здесь было бессмысленным и неумолимым, оно измерялось отпиранием и запиранием дверей, скудными завтраками, невкусными обедами, паршивыми ужинами и прогулками кругом по двору. Но через двадцать шесть часов Табите предстояло ненадолго вернуться в прошлое. Она справила нужду, вымыла руки, сполоснула лицо, почистила зубы и облачилась в надоевшие бесформенные штаны и плотный кардиган.

Табите вдруг подумалось, что у нее нет подходящего костюма для судебного заседания, а Шона уже не успеет привезти нужное.

Она порылась в своих футболках, штанах, свитерах, но все было измято и в пятнах. Просить одолжить что-нибудь Микаэлу было бессмысленно – ее ночная рубашка показалась бы на Табите целым платьем. Табита представила себя перед судьей в своем замызганном спортивном костюме, с отросшими волосами, поломанными ногтями, с разбитой губой, и на мгновение уронила голову на руки, чувствуя себя брошенной и совершенно уничтоженной.

– Можно попросить тебя об одолжении?

– Разумеется.

Ингрид приглашающе похлопала по сиденью стула, который стоял рядом. За окном хлестал зимний дождь, такой плотный, что в окне было не различить ни полей, ни деревьев.

– Дело в том, что у меня ничего нет, чтобы одеться в суд. Я и подумала, можно ли что-нибудь позаимствовать. Ты всегда хорошо одета.

Это было истинной правдой. В тот день на Ингрид были темные шерстяные брюки и зеленый, цвета бутылочного стекла, джемпер с вырезом. Уши были проколоты серьгами-гвоздиками, а седеющие волосы аккуратно уложены. Выглядела она хоть в церковь идти или на трибуну читать лекцию о налоговом праве.

– Разве ж я могу тебе отказать, – отозвалась она. – Конечно, бери все, что сочтешь нужным. Правда, размеры у меня побольше, утонешь еще… но все же пойдем, глянем.

Примеряя вещи Ингрид, Табита чувствовала себя девчонкой, которая примеряет одежду матери. Юбка соскальзывала с бедер и волочилась по полу, а рукава жакета закрывали пальцы.

– Какая же ты крошечная, – подивилась Ингрид, разглядывая ее.

– Да еще подрасту как-нибудь.

– Так, что у нас с платьем? Надо бы подтянуть немного.

Табита сняла юбку и жакет. Кожа ее побелела и покрылась мурашками. Ноги поросли волосами. Она стянула носки – еще и ногти нужно подстричь.

Она надела темно-синее платье. Ингрид закатала на нем рукава и чуть притянула талию, чтобы сделать их покороче. Она цокала языком, то собирая ткань в складки, то вновь разглаживая ее. Табита почти не шевелилась. Она и припомнить не могла, когда к ней последний раз так аккуратно прикасались и обнимали.

– Ну вот, – наконец, произнесла Ингрид. – Как тебе?

– Да без зеркала как же? Нормально выгляжу?

– Думаю, вполне. Туфли есть?

– Кроссовки.

– Какой у тебя размер?

– Четвертый.

– Мои будут слишком велики. Так что обойдемся кроссовками.

– Спасибо.

– Да пожалуйста.

Ингрид еще раз внимательно осмотрела Табиту.

– Еще тебе неплохо бы вымыть голову, а волосы зачесать назад. А то вид диковатый.

– Да уж знаю…

– Может, подкрасишься?

– Не, не стоит. Заседание, наверно, долго не продлится.

Табита шумно сглотнула. Горло неприятно саднило.

– Что-то мне как-то не по себе.

– Естественно.

– Страшно. Ей-богу, ужас какой-то.

Табита проснулась еще затемно. Ее всю трясло от холода, а сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Смыв воду в унитазе, она принялась чистить зубы, причем так усердно, что закровоточили десны.

Микаэла молча наблюдала за нею с высоты своего второго яруса. Табита надела платье, что одолжила ей Ингрид, и пригладила его, скрыв огрехи в размерах. Затем села на койку. О завтраке не могло быть и речи – она смогла залить в себя лишь чашку чая.

Вскоре тюрьму наполнили обычные утренние звуки: заскрежетали двери камер, кто-то грубо рассмеялся, в коридоре раздался чей-то крик. Руки у Табиты тряслись мелкой дрожью, а ноги, казалось, не выдержат веса ее тела.

– Хорошо выглядишь.

– Что, правда? – обернулась Табита.

– Ага… Удачи тебе сегодня.

От этих трех слов, которые мог бы произнести кто угодно, глаза ее наполнились слезами. Чтобы не упасть, она оперлась рукой о стену.

В девять часов пришли две надзирательницы и вывели Табиту из камеры. Ей показалось, что одна из них – та самая, которая недавно ее обыскивала; впрочем, ручаться было трудно. Табита накинула на плечи свой кардиган и, выходя в коридор, мельком взглянула на себя в зеркало. Вместо лица она увидала какое-то бледное пятно и моргающие глаза – ни дать ни взять тринадцатилетняя школьница.

Проходя через центральный зал, она видела, что на нее смотрят другие заключенные. Ингрид пожелала ей удачи, что-то ободряющее выкрикнула Орла. Доносился металлический стук. Табита пыталась улыбаться.

Двери открывались и захлопывались. В замках поворачивались ключи. Табиту провели мимо стальных шкафчиков. Миновали торговый автомат. Наконец, она почувствовала холодный влажный воздух. Спереди высилась серая стена, увитая поверху колючей проволокой. Табита увидела небольшой фургон белого цвета с открытыми задними дверями.

– Залезайте, – произнесла одна из надзирательниц, слегка подталкивая Табиту.

Она скользнула внутрь. Двери захлопнулись. Взревел мотор, машина рывками двинулась вперед, набирая скорость.

Табита снова была в миру, но все же фургон был всего лишь очередной клеткой, которая, трясясь и раскачиваясь, куда-то везла ее.

Табита попыталась собраться с мыслями. У нее болела поясница, и ей казалось, что вот-вот начнутся месячные, хотя она и не помнила, когда они были последний раз. В небольшом окошке мелькали ветви деревьев, провода, стены домов. Наконец, фургон остановился, двери распахнулись. Табита выбралась наружу. Фургон стоял у дворового фасада здания суда, в нескольких метрах от дверей. Ее провели по коридору, затем вниз по ступенькам и дальше, еще через один лестничный марш.

Потом перед ней открылась дверь. Табиту ввели в небольшую комнату и посадили на стул. Она зажмурилась.

– Табита!

Это была Мора Пьоцци. На плече у нее висела кожаная сумка, а в каждой руке она держала по бумажному стаканчику с кофе.

– Вам с молоком или сахаром?

– Черный.

Табита глотнула раз, потом еще. Настоящий кофе. Это было сродни посланию из внешнего мира.

– Как вы себя чувствуете?

– Нормально.

– У нас есть полчаса.

Табита кивнула.

– Вам известна процедура подготовки судебного слушания?

Табита отрицательно качнула головой.

– Все очень просто и быстро. Сначала вас отведут на скамью подсудимых. Будет немного страшно, но вы не переживайте. Я буду сидеть в паре метров от вас. Затем в зал войдет судья. Секретарь суда зачитает обвинение и спросит вас, признаете ли вы свою вину.

– Так.

Табита сделала еще глоток.

– После этого судья установит график, где укажет даты предварительных слушаний и собственно судебного разбирательства по существу. На первом слушании сторона обвинения должна озвучить свои доказательства.

Мора Пьоцци достала из своей сумки какие-то бумаги и ноутбук, но даже не взглянула на них.

– Я получила более-менее полную информацию о том, что произошло, – сказала она. – Это собранные полицией доказательства по делу и сформированный отчет судебно-медицинской экспертизы. Все здесь изложенное нам и так известно.

Адвокат испытующе посмотрела на Табиту:

– Вы обдумали мое предложение?

Та кивнула.

– Хорошо. Какое будет ваше решение?

Табита молчала.

– Давайте я еще раз напомню, что они имеют против вас.

– Напомните.

Адвокат выудила из пачки один-единственный листок:

– Известно, что потерпевший был жив около десяти сорока, согласно показаниям камеры наружного наблюдения, которая зафиксировала, что незадолго до этого автомобиль потерпевшего проехал через деревню в направлении дома подозреваемой. Автомобиль потерпевшего был припаркован у вашего дома… А тело убитого нашли на заднем дворе того же дома. На вашем теле обнаружили следы его крови. Алиби отсутствует. Кроме того, у вас есть хороший набор психических отклонений. В тринадцатилетнем возрасте вы потеряли отца, а в пятнадцатилетнем подверглись сексуальному насилию. До смерти Стюарта Риза многие слышали от вас негативные отзывы о его личности. А после убийства вас видели в подавленном и растерянном состоянии.

Пьоцци положила листок на стол и прижала его стаканом.

– Вы, надеюсь, понимаете мою мысль?

– Нет.

– Так… Я настоятельно советую вам признаться, но не в убийстве, а в непредумышленном лишении жизни.

– Вот так взять и признаться?

– Табита, вы должны признать вину по всем пунктам обвинения, иначе вам грозит серьезный срок. За умышленное убийство, вообще-то, полагается пожизненное заключение. А вот если вы сознаетесь в непредумышленном, то мы предъявим веские доводы в вашу защиту. Потерпевший вас изнасиловал. Тяжелая психическая травма сделала вас эмоционально неуравновешенной. Тогда вам назначат небольшой срок – года два. А реально выйдете уже через год.

– Ясно.

Табита допила остывший кофе. На виске у нее забилась жилка.

– Только есть один нюанс, – сказала Табита. – А если все это неправда?

– Табита!

– Дело в том, что если я поступлю так, как вы мне советуете, то я никогда не узнаю…

– Что вы не узнаете?

– Мы должны выяснить, кто на самом деле убил Стюарта.

– Но какое это имеет отношение к делу? К тому же выяснение личности настоящего убийцы не входит в мои профессиональные обязанности. Моя работа – защищать вас в суде. Если вы последуете моим советам, то у вас будут неплохие шансы на успех. Любой другой адвокат скажет вам то же самое.

– Хорошо, – ответила Табита.

У нее слегка закружилась голова – она, наконец, поняла, что делать.

– Что вы хотите сказать?

– Я хочу сказать – нет.

– Вы отказываетесь признать вину?

– А вы действительно считаете, что именно я убила Стюарта?

– Мы уже обсудили этот вопрос. Дело вовсе не в этом.

– Нет, именно в этом. Вы считаете меня виновной и поэтому предлагаете сделку со следствием, чтобы досрочно освободиться. А что, если я не согласна?

Пьоцци тяжело вздохнула и опустила плечи.

– Ладно, – сказала она. – Если вам так хочется, мы пойдем, и вы…

– Нет.

– Простите?

Табита улыбнулась:

– Вы что, не поняли меня? Я отказываюсь от ваших услуг.

Лестница, что вела в зал судебных заседаний, оказалась очень крутой. Платье Ингрид путалось в ногах, да и вдобавок на одном кроссовке развязался шнурок. Табите пришлось остановиться и завязать его, пока двое полицейских стояли у нее за спиной.

Войдя в зал, Табита была несколько ошарашена ярким светом ламп. Ей удалось разглядеть мужчину в черной мантии с блокнотом в руке, ряды пустых скамей и сидящих напротив них трех человек, которые болтали друг с другом, словно были в баре. В стороне располагались две девушки-машинистки.

Подойдя к скамье подсудимых, Табита споткнулась. По обеим сторонам это место было забрано стеклянными перегородками, отчего она показалась себе еще ниже ростом. Табита в замешательстве осмотрелась. Эйфория, которую она испытала несколько минут назад, пропала, и теперь Табита почувствовала себя совершенно беспомощной.

В зал вошел судья в седом парике и черно-лиловой мантии с бордовым разрезом. Вопреки ожиданиям, он оказался довольно молодым. У него было умное лицо и вежливые манеры: он обратился к Табите «мисс Харди», и та испытала прилив благодарности.

Вероятно, он должен был председательствовать на слушании дела по существу. Судья стал что-то говорить, но Табита ничего не поняла из его слов.

– Я спросил вас, мисс Харди, присутствует ли в процессе ваш адвокат? – повторил вопрос судья.

– Нет, – ответила Табита, – …ваша честь.

Кажется, так следует обращаться к представителю судебной власти?

Судья нахмурился:

– Во сколько он явится?

– У меня нет адвоката.

– Почему? – встревожился судья.

– Я отказалась от услуг адвоката.

– Что?

– Да, несколько минут назад, – сказала Табита.

Судья немного подался вперед:

– Надеюсь, вы не пытаетесь затянуть процесс?

– Нет.

– Вы обвиняетесь в убийстве.

– Я знаю.

– Это очень важно, – с расстановкой сказал судья, словно разговаривая с маленьким ребенком. – Вам не надо платить вашему адвокату, вы же знаете. Но слушается дело об убийстве. Вам необходим защитник.

– Я так не думаю.

– Что, простите?

– Я так не думаю.

Судья чуть сдвинул парик назад, почесал голову и хмуро взглянул на Табиту. Он выглядел ошарашенным.

– Господи боже… Это же серьезное, непростое дело. Вам требуется юридическое представительство.

– Но мне говорят, что я должна признать свою вину.

– Адвокат будет действовать строго в соответствии с вашими указаниями.

– Но он не верит мне.

– Ваш представитель будет защищать вас на должном профессиональном уровне.

– Я буду защищать себя сама, – хриплым голосом отозвалась Табита.

– Просто смешно, – сказал судья, наклоняясь вперед. – Страшная нелепость, даже хуже! Вы только осложните свое положение.

– Это мое право.

Судья пристально взглянул на нее и не отводил глаз, пока Табита не почувствовала, что краснеет. У нее дрожали ноги, ей хотелось присесть, но никто не предлагал ей стула. Наконец, судья опустился в свое кресло. Его лицо уже не выражало той благожелательности, как вначале. Он несколько раз глубоко вздохнул.

– Если вам кажется, что вы от этого выиграете, то жестоко ошибаетесь, – изрек он.

– Адвокат хотела, чтобы я признала себя виновной, – пояснила Табита.

– Стоп! – воскликнул судья. – Ничего не говорите ни о каких разговорах, которые вы вели с адвокатом. Вы понимаете?

– Нет. Какое это имеет значение?

– На судебном заседании вы обязаны следовать указаниям суда. Вам понятно мое разъяснение?

– Ладно, хорошо, – сердито сказала Табита, стараясь успокоиться. – То есть я хотела сказать «да».

Судья повернулся к представителям следствия:

– Эта молодая дама говорит, что будет защищать сама себя. Ей советовали не поступать таким образом, но она настаивает. Таким образом, вы обязаны передать ей все материалы расследования по данному делу. Все. Вы слышали меня?

Следователи кивнули. Молодой человек с блокнотом в руках ухмыльнулся так, словно только что услышал анекдот. Табита нахмурилась, и он отвернулся.

– Я хочу, чтобы все шло в рамках закона. По окончании сегодняшнего заседания вы должны сообщить подсудимой номера контактных телефонов. Ей немедленно нужно вызвать офицера связи. Вам ясно?

Следователи кивнули.

– Как же мне передадут нужную информацию? – поинтересовалась Табита.

– Обычно мы пользуемся электронной почтой, – сказал молодой человек.

– Я в тюрьме.

– Это понятно, – все еще улыбаясь, отозвался молодой человек.

– Тогда можете воспользоваться телефоном, – раздраженно заметил судья. – Вам это доступно. Я назначаю слушание дела по существу на понедельник, третье июня. В течение пятидесяти суток, начиная с сегодняшнего дня, мисс Харди, вам будут предоставлены все относящиеся к делу улики. Затем вам надлежит представить стороне обвинения и суду аргументы защиты в срок не позднее сорока дней с этого момента.

Табита смотрела на судью, не понимая ни слова из того, что он говорил.

– Заявление защиты, список свидетелей, которых вы сочтете нужным вызвать, письменные ответы и заключения любых специалистов… Вам все понятно?

– Не совсем.

– Ну разумеется, вы же не юрист. Все это фарс и, добавлю, предосудительная трата времени и государственных средств.

Судья продолжал свою речь. Он говорил что-то о письменных заявлениях, предыдущих судимостях, заявлениях с чужих слов, первичных и вторичных раскрытиях.

Табита не слушала его, вернее, даже не слышала. Слова судьи воспринимались ею как какая-то тарабарщина. К тому же представители королевского обвинения тоже перешли на этот язык. Она вдруг ощутила себя опустошенной от усталости.

– Итак, покончим с этим, – произнес судья.

– С чем?

– Вы еще не огласили свой официальный ответ суду.

Женщина, что бесстрастно восседала перед судейской трибуной, встала со своего места и попросила Табиту подтвердить свое имя, национальность и дату рождения. Затем прозвучали слова:

– Табита Харди, вы обвиняетесь в убийстве. В пятницу, двадцать первого декабря две тысячи восемнадцатого года, вы убили Стюарта Риза. Признаёте ли вы себя виновной?

Табита ухватилась за край скамьи.

– Не признаю, – заявила она.

На обратном пути ей хотелось биться головой о металлические стены автозака. Хотелось пинать их ногами. В «Кроу Грейндж» ее вывели. Табита поклялась себе, что если ее снова подвергнут обыску с раздеванием, то она бросится на кого-нибудь из надзирателей и оставит кое-что на память о себе. Но дело обошлось лишь беглой проверкой.

Они вошли в здание тюрьмы. Табиту провели по коридору в главный зал. Она шла, не поднимая головы, глядя в пол перед собой. Она чувствовала, что если кто-нибудь как-то не так посмотрит на нее или что-то скажет, то дело кончится дракой. Ее мучило ужасное искушение не только кого-нибудь отколотить, но и самой быть избитой, почувствовать настоящую боль, чтобы хоть как-то притушить шипевшее внутри нее пламя.

Она вошла в пустую камеру, где задержалась на мгновение, чтобы взять полотенце. Обычно в это время она выходила из дома и шла на пляж – чем холоднее вода и выше волны, тем лучше. Здесь же оставался только душ. Табита разделась и открыла кран. На запрокинутое лицо ей упала лишь пара капель. Табита вспомнила давнишний совет постучать по трубе. Она так и поступила, но ничего не изменилось. Табита лупила сильнее и сильнее, а потом вдруг почувствовала, как что-то внутри нее лопнуло. Она ухватилась обеими руками за душевую насадку и повисла на ней всем своим весом, пока та не оторвалась. Затем Табита вцепилась в трубу, что шла вверх по стене, и потянула ее на себя. Труба не поддалась, и тогда Табита уперлась правой ногой в стену, чтобы иметь точку опоры, и откинулась назад. Сначала ничего не происходило, потом что-то заскрипело, следом послышался треск, и Табита грохнулась на пол, сжимая в руках трубу. Из трещины полилась струя воды и окатила Табиту. Со всех сторон раздались крики, вокруг собрались ошеломленные женщины. Табита рассмеялась и на какое-то мгновение почувствовала облегчение, какое не испытывала уже много месяцев.

Она завернулась в колючее полотенце, подхватила одежду и полуголая побежала в свою камеру, шлепая по полу босыми ногами. Ей слышались чьи-то крики, но кто это и что кричали, она не могла разобрать.

Табита толкнула дверь и ввалилась в камеру. Одежда – та, что одолжила ей Ингрид – полетела на пол. Табита натянула свои штаны и плотную рубаху. Ей хотелось броситься в воду, искупаться, а потом прошагать несколько миль навстречу яростному ветру. Что же сделать, чтобы укротить этот бешеный порыв? Табита прыгала по камере, чувствуя, как сердце бьется все быстрее и быстрее.

Но вот появились надзиратели: Мэри Гай, разумеется, и еще какая-то худенькая с уксусным лицом и нелепым красным бантом в волосах. Эту Табита видела впервые.

– Отойди в сторону! – приказала Мэри Гай.

– Пшшла прочь! – отозвалась Табита. – Это моя камера. Отвали и оставь меня в покое!

Мэри Гай провела рукой по столу, смахнув на пол все скудное имущество Табиты.

– Вы не имеете права! – закричала та.

– Вот как?

Мэри велела остальным надзирателям продолжать обыск, а Табите сказала:

– Пойдешь со мной.

– Не пойду! – отступила вглубь камеры Табита.

Надзиратели тем временем вытащили из ящиков всю ее одежду и побросали на пол. Туда же небрежно швырнули книги. Мэри Гай схватила Табиту за руку с такой силой, что девушка застонала от боли.

– Пошла! – последовал приказ.

Начальница тюрьмы бесстрастно смотрела на Табиту. Она не задавала вопросов. Она вообще ничего не говорила. Табита, в свою очередь, не собиралась оправдываться. Она просто смотрела на начальницу. Та перевела свой взгляд на Мэри Гай.

– Она сломала душевую стойку. Полностью. Оторвала трубу от стены. Затопило все помещение.

Дебора Коул глубоко вздохнула.

– Я слышала, что вы были сегодня в суде.

Табита ничего не ответила. Повисла пауза.

– Вы ничего не хотите сказать?

– Я не знаю, что мне сказать. Все вышло не так, как я ожидала.

– Вы собираетесь защищать себя сами?

– У меня нет другого выхода.

– Если вам угодно погубить себя, то пожалуйста. Это не мое дело. Меня заботит то, что происходит в этой тюрьме.

Коул отодвинулась от стола и посмотрела в потолок. Она испустила еще один глубокий вздох, словно стараясь сохранить спокойствие.

– Мне кажется, что вы не вполне осознаёте свое положение.

Табита тоже постаралась успокоиться.

– В каком смысле?

– Вы полагаете, что раз находитесь под следствием, то какая-то особенная заключенная и тюремные правила на вашу персону не распространяются. Но это не так. Ваши действия можно характеризовать как вандализм.

– Это не вандализм, – возразила Табита. – Этот душ никогда нормально не работал. Чтобы пошла вода, нужно было стучать по трубе. Я постучала и в этот раз, но воды все равно не было. Тогда я стукнула посильнее и потянула, и труба оторвалась от стенки.

Коул посмотрела мимо Табиты в сторону надзирательницы. Как та отреагировала, Табита не увидела.

– Меня очень соблазняет мысль дать вам неделю или две одиночного заключения, – молвила Коул. – Это предоставит вам возможность подумать о своем поведении.

– Вы не можете поместить меня в одиночку.

Губы начальницы тюрьмы сжались в ниточку.

– Отчего же?

– Если я отказалась от помощи адвоката, то мне потребуется дополнительная помощь. Мне будет нужно место для работы.

Снова повисла тишина, которая нарушилась постукиваньем пальцами по поверхности стола. Начальница проговорила медленно, отчеканивая каждое слово:

– Не надо мне говорить, на что я имею право, а на что нет.

Сердце Табиты екнуло так, что ей стало почти больно. Кровь ринулась по жилам, отчего у нее набухли вены. Дыхание участилось, глаза заметались. Выражение лица начальницы изменилось, и Табите показалось, что та опасается за себя – вдруг Табита бросится на нее или выкинет еще какой фортель? Это было похоже на противостояние двух воль, и тут Табита с болью осознала, что это противостояние ей не выдержать.

– Простите меня, – неискренне сказала она. – У меня был трудный день. Я не хотела ломать душевую стойку.

Опять неправда.

– Я сожалею, что так получилось.

Она ненавидела себя за слабость, но все же добавила:

– Я хочу сотрудничать с вами.

– Дело не в сотрудничестве, – произнесла Коул, не меняясь в лице. – Речь идет о соблюдении правил. На первый раз я ограничусь предупреждением…

Она помолчала.

– Да. Но в следующий раз…

– Спасибо.

– Спасибо, мэ-эм! – раздалось у нее позади.

Табита обернулась.

– К начальнику тюрьмы следует обращаться «мэм», – сказала Мэри Гай.

– Мэ-эм? – повернула голову Табита.

Она посмотрела на Дебору Коул и едва не рассмеялась от открывшегося ей нелепого зрелища. В следующую секунду ее охватила дикая злоба, отчего она едва не потеряла сознание. Эта женщина сидела в своем уютном кабинете и требовала, чтобы к ней обращались «мэм», а в то же время другие женщины буквально в паре шагов отсюда искали возможность вскрыть себе вены втайне от остальных, думая, как бы покончить со всем этим…

– Спасибо, мэ-эм! – сказала она.

Табита отворила дверь камеры, ожидая увидеть ужасный кавардак, но события минувшего часа оказался словно лишь плохим сном. Все ее вещи, как и прежде, лежали на столе. Табита выдвинула ящики своей тумбочки – ее одежда была аккуратно свернута и уложена в том же порядке, как и прежде. Платье Ингрид лежало на ее заправленной койке.

Табита хрипло вздохнула и протерла глаза.

Дверь камеры распахнулась. Вошла Микаэла.

– Это ты прибрала? – спросила ее Табита.

– В такой живопырке все должно лежать на своем месте, – пожала плечами та.

– Ты все разложила…

– Я подумала, что так будет лучше.

«Она запомнила, где что лежало, – подумала Табита. – Скатала мои футболки, положила на место дезодорант и зубную щетку, поставила правильно книги, прицепила ручку к блокноту…»

– Я не знаю… Спасибо.

– Да не за что.

В библиотеке Табита раскрыла блокнот в коричневой обложке, что купила для нее Шона, и разгладила ладонью страницу. Сняв колпачок с ручки, она задумалась. Перед нею лежал чистый лист бумаги. С чего же начать?

Накануне судья поручил стороне обвинения передать ей все документы по делу. Она что-то смутно помнила его слова о сроках и этапах. Тогда, встав со скамьи подсудимых на негнущихся ногах, она сообщила молодому человеку, из прокурорских, свои данные, чтобы с нею могли связаться. Но пока нет звонка – что ей делать? Сидеть и ждать?

Вверху страницы она написала: «Пятница, 21 декабря», – и подчеркнула. Нарисовала рядом снежинку. Вероятно, нужно было начать с того, что она точно помнила об этом дне. «Холод, слякоть, сырость, темнота…» – вывела она.

Табита попыталась вспомнить, что она рассказала Море Пьоцци о том дне. Вроде было так: проснулась рано, но с постели сразу не встала; собралась варить на завтрак кашу, но кончилось молоко, и она отправилась в деревенский магазин; потом заставила себя окунуться в холодное море – точного времени Табита не помнила, – потом виделась с кем-то, но тоже точно не помнит; Энди пришел к ней, когда уже стемнело, и именно тогда было обнаружено тело Стюарта.

Она записывала каждое свое воспоминание, отмечая их пунктами. Проблема была в том, что Табите иногда казалось, будто ее записи были воспоминаниями о том, что она рассказала Море, каковые являлись отзвуком того, что она рассказала полиции, а полицейским она говорила о том, чего на самом деле точно не помнила. Табита зажмурила глаза, сжала пальцами виски и попыталась представить себе, как она входит в свой дом. Вот она идет по посыпанной гравием дорожке через покосившиеся железные ворота (надо было попросить Энди их починить), под ногами раскисшая зимняя жижа, впереди здание из серого камня с полуразрушенными флигелями, а слева – старый бук, на который она в детстве все мечтала забраться. Вот она проходит через главный вход в зал с кафельным полом, где повсюду валом лежат стройматериалы, потом в кухню с низким потолком, капитальными стенами и широким подоконником. Окно выходит на море. Половицы на полу сняты – Энди как раз собирался положить новые. Стены оштукатурены и еще не покрашены в белый цвет, как хотела того Табита. Вот холодный камин – она его так и не разожгла в тот день, поскольку совсем не было дров. Рядом большой потрепанный диван, купленный на «Ибэй», на котором она лежала, укрывшись пледом, когда к ней постучался Энди.

Задняя дверь выходила в сад, где стояли несколько полуразвалившихся сараев, из-за чего он больше походил на грязную строительную площадку. Табита стала думать о распахнутой в декабрьские сумерки двери: вот груда досок, вот Энди присел на корточки, потянулся, нащупал полиэтилен, потом тело. Кровь… Мысленно Табита зашла обратно в дом, миновала кухню, оказалась в необитаемой гостиной. Потом она поднялась по узкой винтовой лестнице мимо маленькой ванной, заставленной коробками гостевой спальни; еще несколько ступеней, и вот она в своей комнате.

Табита выбрала этот дом из-за открывавшегося на море вида. В непогоду через маленькие окна отчетливо слышался шум прибоя. И сейчас, представляя себя у окна, она могла различить далекое дыхание океана.

– Табита Харди?

Раздавшийся голос заставил ее вздрогнуть. Перед ней стояла надзирательница с перекошенным лицом, та самая, которая помогала ее обыскивать.

– Ваш адвокат ждет вас в комнате для свиданий.

– Не может этого быть. У меня нет адвоката.

Надзирательница пожала острыми плечами:

– Как бы то ни было, адвокат вас ждет.

– Что вы здесь делаете? – спросила Табита.

– И вам здравствуйте! – сказала Мора Пьоцци. – Как ваши дела?

– Не особо.

– Мне не понравился исход нашего последнего разговора.

– Но это не ваша вина, – отозвалась Табита. – Я понимаю, что вы просто хотели помочь мне.

– И я не оставляю своих попыток.

– Что вы хотите этим сказать?

– Табита, вам не справиться одной.

– Отнюдь нет.

– Нельзя же так. Это безумие!

– Может, я и в самом деле сошла с ума. Во всяком случае, вы именно так считаете?

– Если вы будете защищать себя сами, то проиграете процесс.

– По крайней мере, я попытаюсь.

– В смысле?

– Попытаюсь выяснить, что на самом деле произошло.

Мора Пьоцци поморщилась.

– Вы серьезно собираетесь выяснять истину, находясь в тюремной камере? Это и есть ваша линия защиты?

– Вы доводите дело до абсурда.

– Потому что это и есть абсурд. И что хуже всего, это самоубийство.

Табита кивнула.

– Я пришла к вам не для того, чтобы вы восстановили меня. Могу вам порекомендовать другого адвоката. Хотя бы на время, пока вы не наймете своего.

Табита посмотрела на свои руки. Ногти были обкусаны, кожа высохла и растрескалась.

Первым ее побуждением было сдаться, согласиться с доводами юриста.

– Вы считаете, что единственный выход – это признание вины. Но я не могу так поступить, – совершив над собой усилие, произнесла Табита. – Так что благодарю вас, но нет.

– Это ваше последнее слово?

– Да. Последнее. Но дело в том, что я не знаю, с чего мне начать. Не имею ни малейшего понятия.

Мора Пьоцци наклонилась к кожаному портфелю, который стоял у ее ног, и вынула оттуда толстую пачку бумаг.

– Думаю, что вот с этого, – пояснила она. – Я распечатала все материалы, которые на данный момент передала прокуратура. Просмотрите документы – и узнаете фабулу обвинения. Хотя вы наверняка и так ее знаете.

– Вы очень добры… – хрипло сказала Табита.

– У стороны обвинения есть пятьдесят дней, чтобы представить вам все доказательства, относящиеся к вашему делу, включая информацию о свидетелях, которых вызовут на судебное заседание. Но здесь и так достаточно – это материалы, которые удалось собрать полиции и которые легли в основу обвинения. Свидетельские показания, копии документов, бо́льшая часть судебно-медицинских исследований, расшифровки ваших записей.

– Моих?

– Стенограммы объяснений, различные медицинские осмотры и тому подобное. Некоторые фотографии могут шокировать – добавила Мора.

– Его фотографии?

– Да.

Пьоцци подвинула в сторону Табиты всю кипу бумаг.

– Их уже проверили, так что спокойно забирайте с собой.

– Спасибо вам.

– После того как вам предоставят все материалы, у вас будет двадцать восемь дней, чтобы составить заявление защиты.

Табита отвернулась – ей казалось, что если она встретится взглядом с Пьоцци, то жалко захихикает.

– Так, ясно. Заявление защиты.

– Тогда по закону обвинение обязано предоставить вам любой материал, который поможет помочь вам в процессе и разрушить версию следствия. Но имейте в виду, что они не всегда выдают то, что обязаны.

– Почему?

– Действительно… Вы имеете право запросить доказательства, которые не указаны в деле.

– Но как я пойму, что мне нужно запрашивать?

– Хороший вопрос. А ответ таков: вам нужна юридическая помощь.

– Вы очень сердитесь на меня?

Мора Пьоцци склонила голову набок:

– Я в ужасе. Мне кажется, что вот-вот произойдет нечто страшное, а я ничем не могу помочь.

– Да уж, звучит невесело.

– Там, в бумагах, вы найдете мою визитку. Если что, я буду на связи.

– Спасибо.

Табита посмотрела вслед удалявшейся Море Пьоцци, а потом взяла со стола пачку документов. На титульном листе значились ее фамилия и личный номер. Табита отнесла бумаги в библиотеку, где лежал ее коричневый блокнот. Затем она сняла колпачок с ручки. Бумаг было очень много – с чего же начать?

Чтобы хоть как-то определиться, Табита стала листать документы. Вот множество изображений с камеры наблюдения, которая установлена на стене магазина. На снимках ничего из ряда вон выходящего. Проезжающая машина, идущий прохожий. Табита повернула еще один снимок. Не было никакой надписи, только справочный номер. Зато на каждой фотографии был указан временной код.

Табита продолжила листать, как вдруг ее остановил знакомый образ: она сама, смазанная, но все же узнаваемая. Руки спрятаны в карманы куртки. Да, это она, обвиняемая… Даже на фото выглядит как обвиняемая: сгорбилась, съежилась, словно хочет спрятаться от самой себя. Табита поднесла листок к глазам, чтобы получше разглядеть, и тут увидела, что лежало под ним. Это было четкое изображение человеческого тела на листе формата А4. Тела Стюарта, толстого, облысевшего, мертвого.

Табита отшатнулась, зажмурилась и несколько мгновений пыталась перевести дух. Затем осторожно открыла глаза и вгляделась в картинку. Руки в неестественном положении, остекленевший взгляд, отвисшая бородатая челюсть. Табита отодвинула снимок. Дальше шло фото Стюарта анфас, потом с левого и правого бока. Следом шли изображения полученных им ранений. Это выглядело уже не так страшно, потому что выглядело все как повреждения какой-то поверхности, которая не ассоциировалась с человеческой кожей или телом знакомого человека.

Когда-то, как Табита заставила себя признать, у них были то ли отношения, то ли Стюарт насиловал ее, или как еще можно назвать то, что происходило между учителем и его пятнадцатилетней ученицей? Он прикасался к ней. Ласкал ее. Трахал. Табита, не отрываясь, смотрела на снимки. Глаза ее горели. От ненависти к самой себе ее подташнивало.

Табита заставила себя просматривать каждое изображение, перекладывая их тыльной стороной вверх. Затем пробежала глазами расшифровки. Ей было трудно читать все целиком. В основном текст напоминал какую-то тарабарщину – сплошные «нет, нет», «пожалуйста», «я не знаю», «кровь», «хочу, чтобы все поскорее закончилось». Однако выделялись отдельные моменты. Ее спрашивали, испытывала ли она неприязнь к Стюарту Ризу, и она ответила отрицательно. Но что именно Табита хотела сказать?

«На самом деле мы занимались с ним сексом, когда мне было пятнадцать лет, но все это не имеет отношения к делу». «Было ли у вас желание выдать информацию, которая могла бы повредить вам?» Табита не могла точно ответить, но хорошо понимала, что это не прибавило бы ей очков в глазах суда.

Она пролистала другие расшифровки, не вчитываясь в текст. Что эти люди могли сказать о ней? Они ведь едва ее знали. О ее связи со Стюартом никто не знал, кроме самих Табиты и Стюарта. «Нет, – осекла себя Табита. – Это не так…» Знал еще один человек, причем не просто знал, а написал анонимное письмо в полицию. Но кто? Очевидно – Лора Риз, безутешная вдова. Но почему надо было писать анонимку? Не проще ли сообщить напрямую?

Другие показания были от Энди, который вместе с нею обнаружил труп. Потом – от доктора Мэллона, деревенского врача. Этот-то что? Он даже не лечил ее! А вот показания Мелани Коглан, викария.

Вверху одного из протоколов на глаза ей попалось имя: «Полин Левитт». Табита на мгновение перестала читать, стараясь вспомнить, кто это мог быть. «Ах да!» – сказала она себе. Это была старуха, которая ходила по деревне со своим толстым джек-расселом и палкой в руке, которой грозила проезжавшим автомобилям, если ей казалось, что те движутся слишком быстро. Встречаясь на улице, они только кивали друг другу в знак приветствия. Но знала ли Полин, кто такая Табита?

Показания Полин заинтригованная Табита прочитала до последнего слова. Язык был странным, словно показания были перефразированы полицейским офицером, который допрашивал Полин: «Незадолго до двадцать первого декабря я видела, как Табита Харди разговаривала со Стюартом Ризом, когда гуляла со своею собакой. Оба выглядели взволнованными. Табита говорила мистеру Ризу что-то вроде: “Тебе мало не покажется. Обещаю, мало тебе не покажется!”»

Табита отложила документ и ненадолго задумалась. Она даже едва не рассмеялась над абсурдностью описанной картины. Ну не могла она сказать ничего подобного! Если бы она действительно собиралась убить Стюарта, хотя бы ради спора, то стала бы она угрожать ему на улице посреди деревни, когда мимо проходила старуха со своим псом? Это же просто смешно!

Но то, что Табите казалось смешным, полиция таковым не считала. Показания Полин были зафиксированы в качестве свидетельства по делу и положены в основу обвинения. Как воспримет их суд? Табита изо всех сил постаралась сосредоточиться. Неужели Полин Левитт могла услышать подобные слова? Могла не могла, а это уже не имело особого значения. Она дала показания, что видела Табиту со Стюартом и слышала компрометирующие слова. Вполне вероятно, что Полин выступит в качестве свидетеля и повторит свои показания под присягой. И как потом доказать обратное? Чем?

Табита снова перечитала показания Полин. Возможно, ей удастся убедить суд, что эти слова вырваны из контекста. Впрочем, подобные доводы выглядели бы весьма блекло.

Табита вывела в блокноте первую запись: «Полин Левитт. Угроза?»

В самом низу стопки она обнаружила лист, вверху которого значилось: «Табита Харди. Предварительное расследование. Первичные данные».

Дальше в нескольких абзацах, на удивление кратко и по существу, была сформулирована фабула обвинения.

«Обвинение:

21 декабря 2018 года между 10:40 и 15:30 Табита Харди совершила убийство Стюарта Риза.

Тело обнаружено в помещении сарая в доме мисс Харди, Астон Коттедж, Окхэм, Девон, местным строительным работником Эндрю Кейном.

Труп обнаружен около 16:30.

Смерть потерпевшего наступила в период между 10:30 и 15:30. В течение указанного периода ряд свидетелей видел мисс Харди на месте преступления или рядом с ним.

Мотив:

На допросе мисс Харди отрицала, что у нее имелась какая-либо неприязнь к потерпевшему. Но позже было установлено, что у мисс Харди были тайные сексуальные сношения с потерпевшим во время ее учебы в школе. Эти данные подтвердила вдова потерпевшего Лора Риз. Также имеются свидетельства, что мисс Харди публично угрожала предъявить потерпевшему обвинение в изнасиловании.

Следствие располагает иными заслуживающими доверия свидетельствами друзей и соседей мисс Харди о ее душевном состоянии. Данные медицинского освидетельствования показывают, что обвиняемая незадолго до вменяемого ей убийства проходила лечение у психиатра. При этом обвиняемая скрыла факт такового лечения на допросе в органах полиции.

Данные судебно-медицинской экспертизы:

Судебно-медицинская экспертиза предполагает, что убийство произошло на месте обнаружения трупа потерпевшего. Также судебным экспертом выявлено наличие многочисленных следов крови потерпевшего на одежде обвиняемой и под ее ногтями.

Полиция полагает, что мисс Харди, имея мотив для убийства, вернулась после долгого отсутствия в деревню Окхэм с целью убить Стюарта Риза.

По свидетельствам очевидцев, Табита Харди неоднократно встречала Стюарта Риза на улице, подходила к нему, угрожала и всячески пыталась заманить его в свой дом. План избавиться от улик был сорван появлением мистера Эндрю Кейна, который обнаружил труп потерпевшего. Вина мисс Харди подтверждается показаниями судебно-медицинского эксперта, ее собственными заявлениями, сделанными в присутствии свидетелей, а также мотивом, который обвиняемая скрыла от следствия».

Табита еще и еще перечитывала заключение. В своем блокноте она сделала пометку: «Между 10:40 и 15:30», – однако у нее так дрожали руки, что цифры оказались почти нечитаемыми.

Она еще раз перечитала страницу протокола. Все было против нее, и бог весть какую еще пометку поставить в блокноте. Ни одного оправдательного свидетельства. Табита решила зафиксировать все самое нелицеприятное.

Мотив. Да, у нее был мотив убить Риза, и она действительно солгала следователю, скрывая его. Да ни у кого другого вообще не могло быть повода убивать Стюарта!

Место обнаружения трупа. Тело Стюарта было найдено в ее доме. Но кто, кроме нее, мог расправиться с ним в ее владениях? Было бы лучше, если бы она натолкнулась на него сама и сообщила в полицию. Но первым оказался Энди. Так что выглядело все так, что ее настигли именно тогда, когда она пыталась избавиться от тела.

Свидетели. Табита считала, что одним из плюсов ее проживания в Окхэме была ее незаметность для окружающих. Как будто она заключила с местными жителями соглашение: я не лезу к вам, и вы оставите меня в покое. Жизнь ее была незамысловатой – прогулки, плавание, работа. Раз в день Табита ходила в магазин, где покупала еду и прессу. Это было и в самом деле странно – кто ж теперь тратит деньги на газеты? Однако ей это нравилось. Ей было приятно ощущение бумаги в руке. Хорошо разгадать кроссворд или же плюнуть, если не получается. Она кивала прохожим в знак приветствия, а иногда даже что-то бубнила себе под нос. Но все же нашлись те, кто дал показания, будто она угрожала Стюарту.

Судебно-медицинская экспертиза. Вот это хуже всего. На ней обнаружили его кровь. И на одежде, и под ногтями, и бог весть где еще. Плохо, но все же это можно как-то объяснить. Она же тогда бросилась к Энди, и они вдвоем откопали труп из-под досок. Энди испачкался в крови – стало быть, вот откуда следы на ее одежде. Скорее всего. Но главная проблема все же кроется не в отдельных деталях.

Все сходилось одно к одному. Единственным правдоподобным объяснением произошедшего было то, что именно Табита и убила Стюарта Риза. Это могло случиться согласно двум сценариям, но ни один из них не шел Табите на пользу. Только она и никто другой.

Табита облизнула кончик ручки и поняла, что сунула ее в рот не тем концом. Она провела по губам тыльной стороной ладони – ну так и есть, все синее! Значит, и губы тоже не в лучшем виде.

Теперь нужно было приниматься за большую работу: перечитать все протоколы, пересмотреть все фотографии. Изучить все заключения. Нужно разложить тот день по минутам. Выяснить, кто из свидетелей что о ней говорил. Но на это потребуется время. Время и тишина.

Табита снова взялась за первые страницы своего досье, но тут раздался голос библиотекаря, объявивший о закрытии читального зала. Табита услышала чей-то крик, и тут же поняла, что кричит она сама.

Лицо Деборы Коул было исполнено не столько гневом (хотя и им тоже), сколько усталостью.

– Мне нужно отдельное помещение, – сказала ей Табита.

– Какое это еще?

– Я собираюсь работать с документами. Мне понадобится тихое и безопасное помещение, где мне не будут мешать и откуда не будут выгонять. И где я смогла бы нормально работать с документами.

– Стойте! – сказала Коул. – Вы, как мне кажется, все же не понимаете, где находитесь. Тут вам не базар. Вас сюда доставили за нарушение закона. Кроме того, библиотека – это то, что вам позволено, а не положено. Если не будете вести себя как следует, мы вправе запретить вам доступ. И я вообще не понимаю, что вы там говорите об отдельном помещении.

Дебора Коул подняла руку, причем большой и указательный пальцы у нее почти соединились:

– Вот, ей-богу, плачет по вам одиночная камера. На недельку. Без книг и документов. Тогда у вас найдется время подумать о своем поведении.

– Нет, так не получится, – отрезала Табита.

В кабинете воцарилась тишина. Коул посмотрела на надзирательниц, что стояли по обе стороны от Табиты.

– Что вы сказали? – недоверчиво спросила начальница.

– Я говорю, что занимаюсь собственным делом. Через несколько месяцев меня будут судить за убийство. Но если я не смогу должным образом поработать с документами, то процесс может быть отложен. Не знаю, но, кажется, это вряд ли многим понравится.

В кабинете снова повисла тишина.

– Вы что-то задумали? – наконец, спросила Коул.

– Да что я могла задумать?

– Вы полагаете, что ваше положение улучшится, если вы затянете процесс?

– Вы меня не так поняли, – попыталась объяснить Табита. – Я не имею намерения препятствовать правосудию. Просто мне нужно спокойно поработать с документами.

– Я уже видела вам подобных, – заметила Дебора Коул.

– Вряд ли.

– Они думают, что лучше остальных. И правила для них не существуют. А потом, через пять, десять, пятнадцать лет они разговаривают сами с собой, сидя в углу.

Табита посмотрела прямо в глаза начальнице тюрьмы. Ей казалось, что она вот-вот взорвется, словно фейерверк.

– Просто мне нужно отдельное место, – сказала она.

– Я сама здесь решаю, какое место вам нужно, – холодно и с расстановкой ответила ей Дебора Коул.

Вернувшись в камеру, Табита увидела, что Микаэла собирает свои вещи в полиэтиленовый мешок для мусора.

– Что случилось? – спросила она.

Микаэла оглянулась на нее, продолжая укладываться. Вещей у нее было немного: туалетные принадлежности, одежда, книги, журналы, ручки. Завязав мешок, она, наконец, сказала:

– Я ухожу.

– Куда тебя переводят?

– На волю.

– Тебя освободили?

– Только что сообщили. За пять минут до твоего прихода.

– А ты мне ничего не говорила.

Произнеся эти слова, Табита почувствовала, что сморозила глупость.

– Хотя с чего ты должна была сообщать мне? Думаю, с этим пришлось хорошенько повозиться.

– Якобы из дела пропали какие-то бумаги. А потом их вроде бы нашли. Ну вот, а теперь выпускают.

Девушки переглянулись. Табита не знала, что ей нужно сказать или хотя бы чувствовать. Она была знакома с Микаэлой всего несколько недель, а за это время близко с человеком не сойдешься. Но все же они привыкли друг к другу.

Микаэла помолчала, а потом порылась в мешке и выудила из него листок, на котором что-то написала.

– Это номер моего телефона, – сказала она, передавая листок Табите. – Если тебе что-нибудь понадобится…

Табита взглянула на бумагу:

– Не знаю, что и сказать…

– Может, зайду повидать тебя, – продолжала Микаэла, берясь за свой мешок. – Хотя возвращаться в тюрьму, из которой тебя только что выпустили, может показаться немного странным.

– Зачем тебе это?

– Нужно поддерживать своих товарищей.

– И то верно.

– Теперь мы стали друзьями.

– Да, – отозвалась Табита каким-то плоским голосом. – Да, ты права!

Она была тронута и смущена словами Микаэлы. Они делили камеру на двоих, ночь за ночью, лежа в постелях, прислушивались к звукам, которые издавала каждая из них, пользовались одним туалетом и вместе ели. Впрочем, они ни разу не поговорили откровенно и не делились секретами. «Быть может, есть много способов дружить, – подумала Табита, – и для этого не обязательно пользоваться словами». Эта мысль обрадовала ее.

– А знаешь, – сказала Микаэла. – Ведь за все время, что я здесь, ко мне так никто и не пришел на свидание.

– Если придешь, мне будет куда легче.

– Не загадывай. Никаких обещаний. Может, мы больше и не увидимся.

– В любом случае это хорошая мысль. Спасибо тебе.

Что теперь? Табита шагнула вперед, но Микаэла предостерегающе подняла руку:

– Никаких объятий. Не люблю, когда ко мне прикасаются.

– Да я, в общем-то, тоже…

– Понимаю, – усмехнулась Микаэла.

Она замялась, словно пыталась подобрать нужные слова.

– Ты вот что… Не делай глупостей. А то опять ввяжешься с кем-то в драку или еще какую-нибудь ерунду вытворишь.

Микаэла подошла к двери и остановилась.

– Только не надо меня провожать. Ненавижу проводы.

И все же она не уходила, думала о чем-то.

– Так ты будешь защищаться в суде сама? – наконец спросила она Табиту.

– Похоже на то.

– Ты действительно убила его?

Табита глубоко вздохнула и посмотрела Микаэле в глаза:

– Нет.

– Что ж… Ты спрашивала, за что меня посадили.

– Тебе не обязательно…

– Я ударила своего парня утюгом. Несколько раз. Едва не убила. Хотя следовало бы…

Она повернулась и пошла, не оглядываясь, щелкая подметками по твердому полу.

Оставшись одна, Табита легла на койку. Она пыталась перестать думать о Микаэле, но не могла остановиться: вот та проходит дверь за дверью, вот ей отдают телефон, деньги. Вот она минует последний коридор и оказывается на улице. Садится на автобус, а быть может, идет пешком. В любом направлении, куда захочет. Интересно, придет ли она на свидание, как обещала?

Табита оперлась рукой о стену. Та казалась холодной, твердой и тяжелой.

Табита шла за надзирателем через длинное помещение. Цементные полы, металлические балки, длинные флюоресцентные лампы и рабочие столы – штук сорок. На каждом столе стояли одинаковые большие черные устройства. Вдоль одной из стен тянулись полки, на которых стопками были сложены синие штаны. В запертом шкафу со стеклянными дверцами Табита разглядела какие-то инструменты, иглы разных размеров, булавки и ножницы с длинными лезвиями. Вокруг веяло ледяным холодом. Окна были мутными от инея, изо рта поднимался пар.

Надзиратель остановился перед дверью, повозился с ключами и отпер ее. Табита заглянула внутрь:

– Это здесь?

– Верно, – прохрипел высокий грузный надзиратель и улыбнулся.

Нехорошая была у него улыбка.

– Да это же какой-то шкаф, а не комната!

– Она сказала, что другой нет.

– Здесь ничего не видно.

Охранник просунул руку в дверной проем и включил свет. Одна из лампочек замигала. Табита шагнула в каморку без окон.

– Все равно темно. И холодно. И все заставлено. Что это?

– Манекены, – пожал плечами надзиратель.

– Но тут совсем нет места!

Табита ухватила одну фигуру розового цвета и вытащила ее наружу. Затем еще одну, с рукой, поднятой словно в предупреждающем жесте.

– Ты что это делаешь?

– А как мне тут работать, если даже войти невозможно?

Табита поставила вторую фигуру рядом с первой, и их ничего не выражающие лица безмятежно уставились на нее.

– Ни стола, ни стула. Это что, шутка такая?

– Нет. Зачем мне шутить?

– Тогда помогите мне.

– Что?

– Если убрать еще двоих, то можно будет поставить столик.

– Но этими манекенами пользуются.

– Здесь же никого нет.

– Завтра будут. Это весьма популярное место. Девушкам нравится учиться шить.

– Девушкам?

– Да.

– Вы хотите сказать – заключенным?

– Именно.

Табита стала заталкивать оказавшийся ужасно тяжелым стол в помещение. Ножки стола отвратительно скрипели по полу. Настроение у нее мало-помалу поднималось, нахлынувший гнев бодрил. Табита втащила стул. В углу оставался еще один манекен, повернутый спиной. Впрочем, места было достаточно, хотя, чтобы притворить дверь, Табите пришлось бы отодвинуть стул.

Она положила на стол кипу своих бумаг и повернулась к надзирателю, который смотрел куда-то в пространство и тихо насвистывал.

– Мне нужно больше света, – сказала Табита.

Охранник пожал широкими плечами и глубоко засунул руки в карманы.

Табита шагнула к длинному столу, сняла с него лампу и выдернула шнур из розетки на полу. Она сомневалась, есть ли розетка в ее «шкафу», однако обнаружила ее у самой двери. Растрескавшийся корпус свидетельствовал о том, что ей не пользовались годами. Табита щелкнула выключателем, и небольшое пространство залил яркий свет.

– А-а-а! Мертвая мышь! – вдруг вскрикнула она.

– Крыса, – поправил охранник.

– Маловата для крысы.

– Да просто усохла. Но хвост все еще плотный. Вот, гляди, – и надзиратель ткнул дохлятину носком ботинка.

– Вы можете убрать ее отсюда?

Охранник удивленно посмотрел на Табиту.

– Ладно, ладно. Я сама.

Оглядевшись, она увидела рулон полиэтиленовых мешков для мусора и швабру. Оторвав один мешок, Табита сунула руку внутрь и притронулась к крысе, стараясь не смотреть на трупик. Вывернув мешок наизнанку, она обратилась к надзирателю:

– Вы можете кинуть это в мусорку?

Охранник вздохнул, но взял сверток. Табита немного смягчилась.

– Как вас звать? – спросила она.

– Что?

– Ничего. Не суть. Сколько у меня времени?

Надзиратель пожал плечами:

– Думаю, до отбоя. Только давай не пропусти обед.

– Да есть что-то не хочется.

– Тогда смотри, вот там есть кабинка, – охранник махнул влево и, заметив недоумевающее выражение лица Табиты, пояснил: – На случай если захочешь сходить…

– То есть?

– Мне же придется тебя запереть.

– Что, в этом шкафу?

– Нет, в мастерской.

– А разве сюда никто не придет?

– Здесь работают только два раза в неделю.

– А как вы узнаете, что мне нужно выйти?

Охранник снова пожал плечами:

– Кто-нибудь придет…

От ощущения одиночества у Табиты едва не закружилась голова. Над головой гудели флюоресцентные лампы, на столах зловеще темнели швейные машинки, которые, казалось, внезапно могут ожить.

Табита зашла в занавешенную кабинку, вымыла руки, потрясла ими, чтобы высохли, и попила из-под крана. Рядом лежал полиэтиленовый мешочек с чайными пакетиками, однако чайника нигде не оказалось. В ящичке нашлось несколько желтоватых кусков сахара. Табита сунула один кубик в рот, и у нее заломило зубы. Потом она долго ходила вдоль столов, трогала их поверхности, перебирала комки ваты и обрезки тканей. Подойдя к полкам, она развернула пару штанов. Штаны оказались плотными и удобными на вид. Интересно, можно ли будет прихватить пару, когда ее выпустят отсюда?

Табите совершенно не хотелось садиться и снова вникать в свое дело. Но все же она втиснулась в «кабинет» и открыла блокнот. Какое-то время она чувствовала себя студенткой в университетской библиотеке, которой нужно ознакомиться с материалами для будущего эссе. Но, взглянув на стоящий к ней спиной одинокий манекен, а потом – на фотографию трупа Стюарта, слегка вздрогнула.

Нужно приниматься за дело. Табита отложила фотографии в сторону. Под ними оказалась копия анонимного письма, которую она вчера не заметила. Текст был написан сплошь заглавными буквами, причем с таким наклоном, что, казалось, слова вот-вот посыплются в кучу. Впечатление было настолько ярким, что Табиту стало подташнивать.

«К ВАШЕМУ СВЕДЕНИЮ. СЧИТАЮ СВОЕЙ ОБЯЗАННОСТЬЮ ПРОИНФОРМИРОВАТЬ ВАС О ТОМ, ЧТО СТЮАРТ РИЗ ИМЕЛ СЕКСУАЛЬНУЮ СВЯЗЬ СО СВОЕЙ НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНЕЙ УЧЕНИЦЕЙ ТАБИТОЙ ХАРДИ. ЭТО ИСТИННАЯ ПРАВДА».

Табита скомкала бумагу в тугой шар и зажала его в кулаке. Ей захотелось швырнуть его на пол, где раньше валялась дохлая крыса, и топтать ногами, пока он не превратится в труху. Но в конце концов она расправила письмо, разгладила и нахмурилась.

– Да иди ты… Кто бы ты ни был, пошел ты на хер!

Отложив письмо, Табита принялась изучать расшифровку собственных объяснений. И хотя в документе было несколько страниц, оказалось, что на самом деле она говорила не так уж много. Сплошные «я не знаю» – она повторяла эти слова раз за разом. Она не знала, что делала в тот день, когда была дома, когда находилась на улице; не знала, как труп оказался на ее заднем дворе, не знала, когда последний раз видела Стюарта Риза. Несколько раз она указывала, что не испытывала к Стюарту неприязненных чувств и у нее не было причин желать ему смерти. Это было плохо. Ее первый адвокат – вспыльчивый молодой человек, которого она уже едва помнила, – несколько раз вмешивался в допрос и советовал ей не отвечать.

При первом прочтении протокол допроса особенно ничего не показывал, кроме ее оцепенения и заторможенности в то время. Она мямлила, что-то лепетала, несколько раз ее даже просили говорить громче или повторить еще раз сказанное. Много раз она просто отвечала «гм» или вообще не заканчивала фразы.

Пока что она не сделала ни одной пометки в своем блокноте. Но немного погодя, вновь перечитывая стенограмму, она наткнулась на фразу, которой сначала не придала значения: «Почему вы хотели помешать мистеру Кейну выйти на задний двор?» (Адвокат посоветовал ей ответить: «Без комментариев».)

Табита потерла лицо ладонями, пытаясь собраться с мыслями. Она перебрала несколько листиков, пока не нашла протокол опроса Энди. Быстро просмотрев текст, она, наконец, наткнулась на фразу: «Когда я открывал дверь на задний двор, Табита меня окликнула и сказала, чтобы я не выходил. Она показалась мне очень встревоженной».

Табита отложила бумаги. Сердце ее бешено колотилось. Ей казалось, что в груди из стороны в сторону раскачивается тяжелый маятник. Она не помнила, что говорила тогда Энди, да и говорила ли что-нибудь вообще? Табита закрыла глаза и попыталась вернуться в тот мрачный день.

Вот Энди подходит к ее дому – но все видно словно сквозь туман, детали стерлись и остались лишь смутные очертания. Она лежит на диване, прислушивается к шуму дождя и старается отогнать навязчивые мысли. Стук в дверь, но Табита не обращает на него внимания. Стук повторяется, более настойчиво. Табита с трудом слезает с дивана и идет открывать. Энди, как говорится, принес с собой погоду – длинные темные волосы прилипли ко лбу, лицо иссечено дождем, зимняя куртка промокла насквозь. Войдя, потопал ногами, стряхивая грязь.

Кажется, он спросил ее, все ли в порядке, а потом стал обсуждать работу, которую они запланировали на следующий день. Но Табита никак не могла вспомнить, что именно говорил Энди, – в тот день ей все давалось с огромным трудом… Она опять забралась на диван, а Энди отворил дверь во двор, и комнату ледяным ножом пронзил ветер. Пыталась ли она остановить Энди? Здесь память ее была совершенно пуста; Табита не имела никакого понятия, что происходило в тот момент. Но зачем бы ему придумывать этот эпизод? Табита открыла последнюю страницу блокнота и аккуратным почерком вывела: «Задачи». Подчеркнула, а ниже написала: «Пригласить Энди». От холода руку свело судорогой. Табита перешла к показаниям викария, которая заявляла, что видела ее в половину третьего дня. Судя по всему, Мэл вышла из магазина с газетой, и они говорили о десятках тысяч пассажиров, которые застряли в аэропорту Гатвик из-за сообщения о появившемся неопознанном беспилотнике. По словам Мэл, Табита находилась в подавленном состоянии и была чем-то взволнована.

Были еще показания Роба, фермера, который часто прогуливался по деревне, иногда со своей собакой породы уиппет. С мясистой физиономии Роба никогда не сходило мрачное, угрюмое выражение. Фермер утверждал, что видел Табиту, когда та шла утром за молоком, и что якобы она сказала ему: «Стюарт – ублюдок!» Табита перевернула страницу и написала: «Роб Кумбе?», а следом: «Ублюдок?» Вроде бы она нечасто употребляла это слово…

Все эти показания были ни о чем. Мэл, Роб, Полин Левитт… Табита читала о себе как о каком-то незнакомом человеке, у которого были и имя, и образ, но он был ей совершенно незнаком.

Она начала читать показания Лоры Риз. Так или иначе, Табита старалась не думать о ней, но теперь пришлось, ничего тут уж не поделаешь. Она никогда не думала о Лоре как о женщине – та была для нее лишь женой Стюарта, и теперь Табите было немного за это стыдно. Лора представлялась ей просто хозяйкой его дома, тогда как Стюарт чем-то жил, чего-то добивался, что-то хотел. Она была тенью своего мужа, которая старалась быть незаметной. Слишком сильно старалась… Средних лет, мешковатая практичная одежда темного цвета, аккуратная стрижка под горшок, вежливое обращение, но с таким каменным лицом! В деревне она особо ни с кем не водила компанию.

Шона говорила Табите, что Лора была малость того, еще до замужества, – ей это рассказала Терри. Впрочем, данные были непроверенными. Возможно, Терри сама это придумала, чтобы посмешить народ. Однако Терри, смеясь, перегибалась через прилавок и, специально понижая голос, делилась деревенскими сплетнями. Как-то она рассказала Энди, который передал информацию Табите, что доктор Мэллон положил глаз на викария Мэл.

Интересно, подумала Табита, а что мог сказать обо мне полиции эта Терри?

Табита внимательно перечитала показания Лоры. Совершенно ничего. Она записала время: та видела своего мужа около половины десятого утра, когда уехала для осмотра сдающегося дома, а вернулась она в половине третьего дня, так как они ожидали своего сына Люка к Рождеству. Вот и всё.

Доктор Оуэн Мэллон показал, что видел Табиту утром, когда вышел на пробежку. У него было «окно» в тот день, и доктор решил посвятить себя спорту. Табита подумала, что она, в общем-то, никогда и не встречалась с ним, кроме как на пробежке. Мэллон был невысокого роста, жилистым, с аккуратно подстриженной бородкой. Табита регулярно видела его на улицах Окхэма, облаченного в шорты, причем казалось, что его взгляд был постоянно устремлен куда-то за линию горизонта. Мускулистые ноги доктора дополняли вздувшиеся сухожилия на его шее. Странно было представлять, как он, одетый в элегантный костюм, прикладывает к груди пациента стетоскоп и просит покашлять.

Оуэн Мэллон утверждал, что при встрече с Табитой заметил на ней плотную куртку, и еще отметил, что волосы у нее мокрые. Ему показалось, что она выглядит нездоровой. Точного времени вспомнить не смог, но отметил, что тогда над ними пролетал вертолет и от шума винтов он не мог расслышать, что та ему говорила.

Табита встала со своего места и прошлась по мастерской. Туда-сюда, между швейными машинами, хлопая в ладоши, чтобы разогреть окоченевшие руки. Она снова попробовала представить себе Окхэм, как она, опустив голову, плетется по деревенским улочкам, надеясь казаться невидимой. Понятно, что это не так. Она почти ощущала вкус морской соли и слышала шум прибоя, а перед ее внутренним взором вставал ее дом с надворными постройками…

Но все остальное растворялось в тумане. Табита сосредоточилась, воскрешая в памяти вид отвесных скал, поросших чахлыми дубками, которые каким-то чудом цеплялись корнями за камни; море – каждый день разное, но в тот день – серое, как сталь, холодное и мрачное. Узкая дорога, что шла в деревню, закольцовывалась в нескольких сотнях метров за магазином. Оттуда как раз начиналась гравиевая тропинка, которая вела к дому Стюарта и ее обиталищу. Дом Стюарта, один из самых больших в деревне, представлял собой симметричное строение с широкими окнами, которые выходили на море, крыльцом и примыкавшим гаражом на две машины. Сад по большей части представлял собой голую лужайку. Зимой, когда с деревьев облетала листва, жилище Стюарта и вовсе казалось голым и незащищенным.

Теперь Табита пыталась вспомнить остальные дома, что лепились по обеим сторонам от дороги. Перед ее мысленным взором промелькнула маленькая круглая башенка церкви Святого Петра в паре шагов от местного магазина, а потом и старый обветшалый дом причта, где жила Мэл. Однако воспоминания изобиловали пробелами, и цельная картинка не складывалась. Табита вернулась на свое место и попробовала нарисовать карту Окхэма в своем блокноте. Размер страницы оказался слишком мал, и она открыла список задач, где указала: «Попросить у библиотекаря / Шоны / Энди бумагу формата А3».

Табита понимала, что к делу нужно подходить с позиции стороннего, непредвзятого наблюдателя. С чего же начать? Очевидно, с временно́й шкалы того дня. Табита перевернула страницу и сделала отметку: «21 декабря 2018 года». Просмотрев свои записи и пролистав лежавшие на столе бумаги, она стала писать:

Около 06:30. Проснулась. Валялась в постели (сколько времени?) Самочувствие неважное.

Около 07:30. Встала. На завтрак каша и чай. Кончилось молоко.

Около 08:00. Пошла в магазин за молоком. См. снимки камер видеонаблюдения.

Она глянула на фото и добавила:

Вышла в пижамных штанах и резиновых сапогах. Школьный автобус.

Встретила Роба Кумбе (?) Ругала при нем Стюарта (?)

??? утра. Ушла купаться. Встретила доктора Мэллона.

Табита еще раз просмотрела снимки и написала:

10:34. Стюарт уезжает на своей машине.

10:41. Стюарт возвращается домой (упало дерево).

02:30. Встретила викария.

Табита пожевала колпачок ручки. Что она делала в два тридцать? Хоть убей, никак не вспомнить, как она оказалась на улице после утреннего купания, хотя разговор с викарием явно имел место. Они еще говорили о дроне в Гатвике, и Мэл сказала, что это, скорее всего, дело рук экоактивистов.

03:30. Вернулась Лора. Стюарт не появляется. Узнать, когда именно упало дерево и когда дорогу расчистили.

Табита вновь вышла из-за стола и принялась расхаживать по мастерской. Она потеряла чувство времени и теперь не могла понять, который час. Небо в окне затянули темные облака, в такие дни никогда не бывает светло. Вероятно, наступило время обеда, но Табита не чувствовала голода. Она заглянула в кабинку и сунула в рот еще кусок сахара, а после несколько минут прыгала на месте, чтобы согреться.

Стюарт был убит после 10:41 – именно тогда его видели проезжавшим мимо деревенского магазина. Как установили судмедэксперты, смерть наступила не позднее половины четвертого. Стюарт был мертв по крайней мере час, а то и дольше с момента обнаружения тела. Вопрос: кто еще был в деревне с момента падения дерева и до момента расчистки дороги? Табита стала было загибать пальцы, но сбилась со счету и решила вернуться к записям.

– Я;

– Мэл;

– Шона;

– Роб Кумбе;

– Энди;

– Терри;

– Доктор Мэллон;

– Люк (???) Когда приехал Люк?

– Полин Левитт.

Это все? Возможно. Летом в деревне полно туристов. Море пестрело прогулочными лодками, которые подходили к тому месту на берегу, где, как рассказывают, прогуливался Кольридж. Отель забивался под завязку, равно как и маленькая кафешка рядом с магазином. Но зимой это место было почти безлюдным.

Табита просмотрела документы и нашла в полицейском отчете упоминание о том, что за несколько минут до падения дерева в деревню прибыл курьер, который в девять сорок пять передал Стюарту посылку с «Амазона» и потом был вынужден дожидаться, пока не расчистят дорогу. Табита учла и курьера – всего, считая ее, получалось десять человек. Шестеро из них видели ее в течение дня. Четверо – Мэл, Роб Кумбе, доктор Мэллон и Полин Левитт – показали, что она была рассержена на Стюарта. Энди, кроме прочего, заявил, что Табита пыталась помешать ему выйти на задний двор, где и был обнаружен труп Стюарта.

Все улики были против нее.

Табита опустила голову на стол. После смерти матери ей перешла достаточно крупная сумма, чтобы внести залог за дом. Но выбор места жительства был продиктован безрассудной прихотью. Теперь Табита сама не могла объяснить свое решение. Она не чувствовала себя счастливой ни в детстве, ни в подростковом возрасте – впрочем, она никогда не чувствовала себя счастливой. Табита была застенчивой, упрямой, злой девчонкой, у которой не было ни братьев, ни сестер. Потом она превратилась в неуклюжего, замкнутого, резкого подростка; ей нравились природа и математика; красотой она не блистала, спортом не интересовалась, поздно созрела как женщина, не интересовалась ни парнями, ни модой, а вернее, боялась и того и другого. Она не умела ладить с людьми – впрочем, и теперь не могла похвалиться этим. Когда умер отец, Табита едва вошла в подростковую пору. До четырнадцати лет над ней страшно издевались одноклассники, а потом просто перестали обращать на нее внимание. Кроме Стюарта, конечно.

Кроме Стюарта.

И все же она вернулась на место своего несчастья. Почему?

Табита уверяла себя, что из-за дома. Что-то было в его заброшенности и ветхости. Дом прозябал в небрежении несколько десятков лет и должен был в конце концов слиться с ландшафтом, но Табита хотела спасти его. Возможно, она надеялась, что деревня примет ее как взрослого человека, и это смягчит печальные воспоминания о детстве.

Во всяком случае, думала Табита, здесь тебя просто не замечают. Но теперь, прочитав заявления и показания соседей, она поняла, что деревня не приняла ее. Она была чужой – объектом подозрений и даже насмешек. Она не так одевалась, ела необычную пищу, не укладывала волосы, не пользовалась косметикой, а зимой купалась в море. Иногда она становилась очень грустной, настолько, что даже не могла правильно формулировать предложения.

Что в ней можно было полюбить?

Табита села за стол и сложила все документы. Гнев ушел, и теперь она ощущала лишь тяжесть предчувствия.

Единственным признаком нового обитателя ее камеры была куча одежды на бывшем столе Микаэлы. Табита огляделась. На верхней койке лежало нечто напоминавшее тюк из одеял. Это был человек. Табита вспомнила, как маленькой ходила в зоопарк. Она прижималась носом к стеклу, чтобы поглядеть на какого-нибудь экзотического грызуна, но видно было лишь кучу соломы в дальнем углу.

– Привет! – сказала Табита.

Тишина в ответ. Табита осторожно ткнула в сверток. Это могло быть опасным.

– Меня зовут Табита. Мы будем жить здесь вдвоем. Так что когда-нибудь нам придется поговорить.

В куче что-то зашевелилось. Одеяло откинулось, и на свет появилась маленькое личико, обрамленное темными вьющимися волосами. Табита едва не ахнула. Возможно, здесь была какая-то ошибка – на нее смотрела детская мордашка. Темные глаза покраснели. Должно быть, она плакала. Табита потянулась к ней и остановилась.

– Меня звать Табита Харди. А тебя?

– Дана, – ответил тоненький детский голосок.

Табита не понимала, как ей вести себя дальше. Начать играть покровительственную роль опытного тюремного сидельца? Так она сама провела в «Кроу Грейндж» всего-то несколько недель. Или поведать о местных правилах, тех, что сообщила ей Ингрид?

– Ты как, в порядке?

Слова прозвучали глупо. Дана медленно покачала головой.

– Я знаю, – продолжала Табита. – Я знаю, как это страшно и неприятно, когда попадаешь сюда. Все, что происходит с тобой, кажется нереальным.

– Я не могу, – тихо, почти шепотом, произнесла Дана. – Не могу.

– Что не можешь?

– Не могу здесь находиться.

– Сколько тебе дали?

– Год. – Ее тело сотряслось от рыдания. – Зачем я это сделала?

Табита внимательно посмотрела на девушку. У нее раскалывалась голова.

– Всего год! А если не накосячишь, то вообще полгода. – Табита закусила губу, собираясь с силами, чтобы отогнать подступающий страх, словно это было что-то твердое. – Так что это столько же, сколько мне осталось до суда. Он будет в июне.

– А что вы совершили? – спросила девушка.

Табита едва не улыбнулась.

– Так не годится спрашивать, – объяснила она, – но все нормально. Я ничего не совершала. Так что проведем шесть месяцев вместе. И мы обе выживем. Слышишь меня?

Она говорила эти слова, обращаясь к себе. Это было что-то вроде приказа.

Дана кивнула. Ее детское личико опухло от слез.

– Хорошо, – сказала она. – Да.

Табита не могла поверить глазам: Лора Риз сидела перед ней в комнате для свиданий – прямая, как ружейный шомпол. Она выглядела так, словно собралась в церковь или на коктейльную вечеринку. На ней была белая блуза, шерстяной кардиган янтарного цвета, на шее покачивалась овальная брошь. Казалось, она поседела еще сильнее. Лицо ее хранило непреклонное выражение: сжатые челюсти, вытянутые в тонкую нитку губы, холодные блестящие глаза.

Несколько секунд никто не произнес ни слова. На гранитном лице Лоры не дрогнул ни единый мускул.

Табита без надобности кашлянула:

– Мне жаль вашего мужа.

– Как вы смеете?! – резко спросила Лора.

– Что?

– Как вы смеете при том, что произошло, говорить о каких-то там сожалениях?

– Я не убивала его, – ответила Табита.

– Вы попросили меня прийти, чтобы сообщить о своей невиновности? Пожалуй, мне лучше уйти.

– Не думала, что вы придете.

– Я хотела посмотреть на вас.

Лора и в самом деле внимательно уставилась на Табиту, а та посмотрела на Лору в ответ, и никто из них не отвел взгляд.

– Мне нет нужды убеждать вас в своей невиновности. И не за что просить прощения.

– Вот как? Совсем не за что?

– Мне было пятнадцать лет, – сказала Табита, чувствуя, что краснеет. – Я была девочкой и вообще ничего не понимала в таких делах.

Лора фыркнула:

– Ты была шлюхой!

Перед внутренним взором Табиты вдруг возникла картина. Она словно переместилась в дом Стюарта, куда он однажды зазвал ее. Стюарт провел ее в спальню, где начал раздевать. Он делал это совершенно спокойно, словно перед ним стояла посылка, о содержимом которой ему уже было известно, но все же требовалось ее непременно открыть. Табита оставалась совершенно пассивной, отчего процесс освобождения от одежды шел с небольшими затруднениями.

Стюарт толкнул ее на кровать, чтобы снять туфли и носки. Затем снова поставил на ноги и принялся расстегивать пуговицы на блузке. Табита огляделась: рядом стоял туалетный столик жены Стюарта, уставленный баночками с кремами, губной помадой и шкатулками с драгоценностями.

Полностью раздев Табиту, Стюарт отступил назад и стал разглядывать ее в окружении личных вещей своей жены. И вот только теперь, спустя столько лет, Табита поняла, что и сама была объектом, вещью. Почему она тогда не сопротивлялась, почему не сказала «нет»?

Подобные приключения в спальне жены, вероятно, позволяли Стюарту получить порцию острых ощущений. Он был насмешлив и ни во что не ставил как собственную супругу, так и Табиту. А она, обычно смурная и упрямая, позволила ему сделать с ней то, что он хотел. Табита никак не могла влиять на Стюарта, и, быть может, ей нравилось чувствовать себя беспомощной, молодой и несформировавшейся по сравнению с его женой, от которой он все больше уставал. Сколько той тогда было? Тридцать пять? Сорок?

– Я тогда была ребенком, – наконец, произнесла Табита. – А он был моим учителем.

Лицо Лоры чуть дрогнуло, как будто ее каменная маска вот-вот пойдет трещинами, но через мгновение оно сделалось еще более непроницаемым.

– Пятнадцать – не детские лета, – сказала она.

– Но я была девочкой.

– Я пришла сюда не для того, чтобы выслушивать ваши стенания.

– Но кто-то написал письмо в полицию, – заметила Табита. – Это, часом, не вы ли?

– Если бы я хотела сообщить об этом в полицию, то разве стала бы писать анонимку?

– Тогда почему вы просто не сообщили сами?

Лора почти что превратилась в статую.

– Люди всегда обвиняют в таких вещах жену. Говорят, вот, мол, должна была следить… А то еще заявят, что сама виновата. Пилила своего мужа, была фригидной, скучной, позволяла вытирать о себя ноги.

Лора бросила на Табиту презрительный взгляд.

– Что такое жизнь в браке? Об этом знают только замужние. Зачем мне трясти на людях своим грязным бельем? Да и зачем – теперь у них и так достаточно доказательств. Все узнают…

Лора наклонилась вперед, и Табита заметила у нее на резце розовое пятнышко помады.

– Мой сын тоже узнает. Про это издевательство.

– Над кем?

– Надо мной.

Табита удивленно взглянула на Лору:

– Я сижу в тюрьме! И если меня осудят, я останусь здесь на долгие годы. А ведь я невиновна. Вот где издевательство.

Лора попыталась было ответить, но осеклась. Казалось, ей потребовалось немалое усилие, чтобы все-таки раскрыть рот. Наконец, она произнесла:

– Он сказал мне, что вы сами проявили инициативу. Были влюблены в него и подловили в момент слабости. У вас… – Лора запнулась, – вы спали с ним лишь один раз. А потом он сам прекратил это.

Все сказанное было абсолютной ложью.

– И верите этим словам?

– Много лет назад я решила, что факт моей веры или неверия во что-то не имеет большого значения.

– Я вас не понимаю.

– Всё вы понимаете!

Лицо Лоры исказилось и на мгновение сделалось уродливым.

– Я видела, как вы расхаживали по деревне в рваных джинсах и какой-то нелепой хламиде, с цветными волосами, вся такая погруженная в свой мирок. Но вот люди вроде меня…

– А кто такие люди вроде вас?

– Порядочные люди.

– И как выглядят люди вроде вас?

Лора перевела взгляд на окно, затянутое пеленой серого зимнего неба.

– Я даже не знаю, почему разговариваю с вами… – сказала она, поворачиваясь обратно к Табите. – К вам помимо меня кто-нибудь приходил?

– Шона. Шона Фрай. И еще викарий.

– Она что, предлагала вам духовное утешение?

– Я не верю в Бога.

– А-а, вас уже двое! Вы и викарий, которая тоже атеистка. Вот, докатились!

Табита хотела спросить Лору о дне, когда произошло убийство, но промолчала.

– Это обстоятельство очень раздражало Стюарта, – продолжала Лора. В какой-то момент она отпустила себя и стала тараторить с пулеметной частотой. – Ведь это он сам подал жалобу!

– Да что вы? – пробормотала Табита.

– У Стюарта была одна черта – он любил писать жалобы и заявления. Он знал, куда следует направлять нужную бумагу. «Надо бить по верхам!» – говорил он. Однажды Стюарт написал жалобу генеральному директору компании «Сделай сам» с жалобой на обслуживание.

– А кому он жаловался на Мэл?

– Епископу, разумеется.

Казалось, Лора внезапно осознала, что разговаривает с Табитой не то чтобы дружески, но уж точно не как враг. Ее лицо смягчилось, и она забарабанила пальцами по столу.

– А вы могли бы сказать, когда именно это случилось?

– Нет, вряд ли, – пожала плечами Лора. – Меня не было дома.

– А где вы были?

– У меня была деловая встреча. Нужно было провести показ одного дома на побережье у Денхэма. Я отправилась туда, но клиент так и не появился. И тогда я вернулась обратно в контору.

– А почему он не приехал? – спросила Табита, обдумав эту информацию.

– Понятия не имею. Просто взял и не приехал.

– Клиент?

– Да.

– И больше вы с ним не встречались.

– Я вообще его никогда не видела.

– Что? Никогда? Кажется, в таком случае с ним должна бы поработать полиция.

– Они не могут его найти. До сих пор.

– Но ведь это довольно серьезно, – удивилась Табита. – Он же вам звонил. Вы помните, как его звать?

– Майк Уилсон.

– Майк Уилсон. Не очень-то похоже на правду.

– Это отчего же?

– Да вот так. Кто-то звонит вам и выманивает вас подальше, чтобы вы не путались у него под ногами. Это может быть важно для следствия.

– Да это обычные будни агента по недвижимости. Человек назначает встречу и не приходит на нее.

– Но его же можно вычислить по телефонному звонку?

– Вы так считаете?

– Разве нет?

– Думаю, полиция сможет его разыскать.

Табита пожалела, что не прихватила с собой бумагу и ручку. Такую информацию нужно было надежно зафиксировать. Да, и о чем бы еще спросить у Лоры?

– А ваш сын, Люк?

– Не вмешивайте его в это дело.

– Но он в тот день приехал к вам.

– Я сказала, не вмешивайте его. Вы соблазнили, а потом убили моего мужа, а сами расселись тут… – Лора запнулась, стараясь подобрать подходящее слово. – А сидите тут, как замызганный кротишка!

Табита едва не прыснула. «Замызганный кротишка!» Что ж, неплохо сказано!

– Просто мне нужно понимать, во сколько он был дома.

– Стюарт вытравливал кротов, – сказала Лора, уставив на Табиту свой неподвижный блестящий взгляд. – Он очень любил наш газон перед домом. И ему доставляло удовольствие убивать кротов.

– Я всегда считала, что Стюарт не может не нравиться людям, – помолчав, сказала Табита.

– И вам он нравился?

– Нет, я точно не могу так сказать.

– Ну вот…

Табита опять не могла понять смысл Лориных слов. Ей хотелось остаться наедине с собой и как следует обдумать происходящее.

– Он вам-то нравился? – спросила Табита.

– Дурацкий вопрос.

– Хорошо. Вы любили его?

– Я была за ним замужем, – сказала Лора, причем в ее голосе прозвучали пренебрежительные нотки.

Она привстала со своего места, но тут же села обратно:

– Ко мне приходила женщина из полиции. Совсем молоденькая. Словно они хотели показать мне свое сочувствие. Я приготовила для нее чай, а она села рядом со мной на диван и давай меня по руке гладить. Вот уж это лишнее! Сказала, что это, мол, самое сложное время для меня. А потом добавила, что вот пройдет пара месяцев, вам дадут пожизненное, и я почувствую облегчение.

– А если я не убивала Стюарта, вы смогли бы испытать облегчение?

– Я бы перекопала весь этот газон, – сказала Лора, взглянув прямо в глаза Табите.

Она встала со стула.

– Вы так и не сказали, любили вы его или нет?

– Мы были женаты тридцать пять лет, – отрезала Лора и отвернулась.

– Все же вы не ответили на мой вопрос.

Но Лора Риз уже не слышала ее. Не оборачиваясь по сторонам, она стремительно шла вон из зала для свиданий.

Галя выдала ей несколько листов формата А3. В своем промерзшем «шкафу» Табита положила один перед собой и направила на него свет настольной лампы. Сидя с карандашом в руке, она на несколько мгновений прикрыла глаза, вызывая в памяти план маленькой приморской деревни. Сначала она нарисовала скалу, что возвышалась за вытянутыми в линейку домами. Эта стена была непреодолима – Табита в детстве много раз пыталась залезть на нее, но только обдирала себе руки и рвала одежду. Единственной возможностью попасть сюда являлась однополосная дорога, которая петляла по западному склону и заканчивалась небольшой террасой над галечным пляжем…

Несколько минут Табита хмуро рассматривала нарисованные ею каменистые россыпи.

Затем она вверху листа, высоко над деревней, отметила ферму Роба Кумбе, добавив к изображению маленький трактор и несколько овечек.

Теперь дорога. Табита аккуратно прочертила ее изгибы по утесу, затем через деревню и закончила петлей в самом конце, где разворачивались автомобили. Несколько раз ей пришлось стирать ластиком неверные линии и править карту. В том месте, где дорога поворачивала, она пририсовала тропинку, которая вела к дому Стюарта и ее собственному жилищу.

Табита приподнялась и полюбовалась на свое произведение. Добавила поваленное дерево на въезде в деревню.

Потом она занялась морем. Береговая линия протянулась через весь лист. Табита нарисовала маленькую лодчонку под парусом и пару чаек низко над водой. Она заштриховала те места, куда можно было добраться из дома, в том числе каменистый пляж, где она ежедневно купалась. Когда-то купалась… Табита отметила плоский камень, на который складывала одежду, и нарисовала крошечную фигурку в воде – саму себя.

Начиная от упавшего дерева она стала расставлять дома. При самом въезде справа от дороги было несколько строений – первое обычно пустовало, второе же, как полагала Табита, было домом старой Полин Левитт, которая якобы слышала, как Табита угрожала Стюарту. Дальше располагался закрытый на зиму отель.

Табита никак не могла вспомнить, сколько именно построек было от въезда и до самого бунгало Шоны. Чуть дальше, в стороне от дороги должен стоять крошечный домик Энди. Значит, что-то около двадцати, подумала она, а быть может, и чуть побольше.

Напротив Энди располагался дом викария, который был меньше и куда обшарпаннее, чем можно было бы предположить. Потом церковь – Табита потратила уйму времени, старательно вырисовывая круглую башенку с неким подобием шпиля. В нескольких шагах от церкви жил доктор Оуэн Мэллон.

Далее находился магазин, над которым квартировала Терри, а рядом – небольшая пристройка, которая летом служила кафе. Напротив магазина была автобусная остановка. Табита нарисовала дом семейства Риз и, вспомнив слова Лоры, добавила покатый газон и фигурку крота на нем.

Наконец, очередь дошла и до ее неказистого обиталища. Над трубой вился дымок. Перед входом припарковалась миниатюрная машина. За домом находился сарай, в котором был обнаружен труп Стюарта.

Что она могла упустить? Что-то должно быть еще… Камера!

Табита нарисовала на крыше магазина глаз. Сверкающее око.

Дана, как обычно, лежала на койке, почти невидимая под одеялом. Из коридора донесся шум.

– Обед, – сообщила Табита.

Тишина в ответ.

Табита коснулась укрытого плеча девушки. Дана по-прежнему молчала, и поэтому Табита сдернула одеяло.

– Обед!

– Я не голодна.

Табита тряхнула Дану.

– Надо встать, – приказала она, – и забрать свой контейнер!

А если та не хочет есть, то тут уж вольному воля. Табите пришлось тащить Дану вниз едва ли не силком и затолкать в хвост очереди. Они получили свои пайки и вернулись в камеру.

Сев каждая на свой стул, они стали разглядывать добычу. От вида и запаха содержимого Табите едва не стало дурно. В контейнере было четыре отделения. В них находились овощное рагу, по виду напоминавшее блевотину, булочка, что-то мюслеподобное в фольге и раскисшее печеное яблоко.

Она перевела взгляд на Дану, которая выбрала себе рыбу.

– Да, наверное, ты выбрала себе обед получше, – машинально произнесла Табита.

– Возьмите себе, – отозвалась Дана.

Она съела всего чуть-чуть, но и это уже было неплохо. Во всяком случае, она сидела, а не лежала. Даже смогла вымолвить несколько слов.

Табита вынесла оба контейнера и вернулась с двумя кружками чая.

– Ладно, можешь не есть, – сказала она, – но чай все же я заставлю тебя выпить. Тебе необходима жидкость. Если прикинуть, то литра три. Так что этот стакан ты выпьешь у меня безо всяких отмазок.

Неужели губы Даны дрогнули в улыбке? Табите показалось, что это не так. Но, как бы то ни было, Дана стала пить. Табита поставила на стол свою кружку. Затем положила перед собой чистый лист бумаги и стала что-то писать. Исписала первый и принялась за второй. Взглянула на уставившуюся в стену Дану.

– Вот письмо, – сказала Табита. – Как тебе?

Дана тупо посмотрела на текст и покачала головой:

– Не знаю…

– Хочешь сказать, это плохо написано?

– Ничего не разберу.

Табита на мгновение запнулась:

– Дана, – медленно произнесла она, – ты читать-то вообще умеешь?

Та пожала плечами:

– Вроде того. Но только когда мне это нужно.

Табита пододвинула свой стул поближе, взяла лист и посмотрела на него.

– Я тут написала два письма. Но не уверена, что правильно. Подвинься ближе.

Дана подозрительно покосилась.

– Мы могли бы просмотреть, что написано, и разобрать это слово за словом.

Табита замолчала, а Дана все так же недоверчиво помалкивала.

– Ну а что тебе еще делать? Продолжать лежать под одеялом?

Дана со скрежетом пододвинула свой стул поближе.

Энди вошел в комнату для свиданий. Она слышала его медленные шаги.

Табита приготовилась к встрече – вымыла голову и сменила свои бесформенные спортивные штаны на джинсы, и видела, что он тоже впечатлен.

Впрочем, Энди тоже выглядел отлично. Табита привыкла видеть его в рабочей одежде – старых, заляпанных краской брюках с карманами для инструментов, рваных клетчатых рубашках и ботинках без шнурков. А сегодня на нем были чистые джинсы, серый джемпер с округлым вырезом (хотя и явно маловатый на один размер), на ногах начищенные туфли. Кроме того, Энди побрился, отчего выглядел моложе и более привлекательно.

Он неловко взмахнул рукой и направился в ее сторону. При виде Энди – высокого и представительного – Табита почувствовала себя какой-то козявкой.

– Спасибо, что зашел, – сказала она.

– А, не стоит! – вспыхнул Энди, опускаясь на стул.

Он не очень любил говорить. Энди общался руками и глазами: точным распилом доски, глазомером, мазками свежей краски по штукатурке.

Поерзав на стуле, Энди кивнул. Потемневшие от усталости голубые глаза его беспокойно бегали. Длинные темные волосы были мокры от дождя. Ноготь на большом пальце левой руки почернел – Энди постоянно сажал себе синяки.

– Жаль, что тебе пришлось пройти через все это дерьмо, – сказала Табита.

– Да уж. Не сахар.

– Сейчас-то ты как?

– Да вроде ничего.

– Я хотела бы попросить тебя продолжить ремонт дома, пока я тут. Само собой, деньги я тебе переведу. Единственно, это может занять несколько больше времени, чем обычно. Я так и представляю тебя на кухне: полный рот гвоздей и радио орет. Во-первых, нам… то есть пока тебе, нужно настелить половицы…

Табита заметила, как Энди вздрогнул – наверное, от мысли, что ему придется заходить в тот злополучный сарай.

– Да, а потом уже нужно сделать плинтусы и навесить полки в старой кладовке.

– Хорошо.

– И, конечно, займись оконными рамами.

– И еще крыльцо.

– И крыльцо. Но пока не наступит хорошая погода, ты можешь не спешить с внешней отделкой. Я постоянно поражалась, насколько дом выглядит заброшенным. А дома нуждаются в любви.

Голос ее звучал сухо, а глаза метались по сторонам.

– Но я, в общем-то, не об этом, – сказала Табита.

– А о чем?

– Ты сказал полиции, что я якобы не пускала тебя в сарай?

– Да, – отозвался Энди. – Да, я сказал так. Он меня попросил.

– Кто?

Энди пожал плечами:

– Да тот человек в форме. Лицо как топор. Мне пришлось сказать.

– Ничего не понимаю, – помотала головой Табита. – Совсем ничего не помню.

– Ты была совсем никакой, – Энди как-то обессиленно посмотрел на Табиту. – Ты даже говорить-то толком не могла.

– Был дурной день.

Энди кивнул.

– Бывает такое со мной время от времени. Просто нужно пережить. Но это ничего, в сущности, не значит.

– Да-да, разумеется, – поспешно ответил Энди.

– Ты в курсе, что я буду защищаться сама?

Энди снова кивнул.

– Поэтому мне нужно знать все до мелочей. Помоги мне вспомнить, что было после того, как ты пришел.

Энди прокашлялся:

– Ну, я постучал в дверь. Потом еще раз. Я понимал, что ты дома, потому что свет горел.

– А сколько времени было?

– Полпятого или что-то около того.

– А дальше?

– Ты открыла дверь, но впечатление было такое, словно ты меня не видела. У тебя взгляд был какой-то…

Энди запнулся.

– Ну, говори же!

– Остекленевший, что ли. Ну, словно ты упоролась наркотой.

– А ты сам что подумал?

– Что ты действительно чего-то хватила. Что у тебя проблемы. Я даже заволновался.

– Тебе показалось, что я что-то сделала?

– Нет, просто я беспокоюсь о тебе.

– Почему?

– Ты мой друг, – просто ответил Энди.

У Табиты сжалось горло. Она с трудом сглотнула.

– А что-нибудь на мне ты заметил?

– Что именно?

– Ну, была ли на мне кровь?

Энди вздрогнул.

– Нет, не думаю. Хотя на тебе было наброшено одеяло. Впрочем, там же темно было.

– И дальше?

– Я спросил, все ли в порядке, а ты что-то пробубнила и пошла обратно на диван. Ну и что тут поделаешь! Стал пытать тебя насчет завтрашнего дня, думал, тебя это приведет в чувство. Ты ж знаешь, всякая работа руками отвлекает.

– Да…

– Потом я сказал, что принесу несколько досок, чтобы до утра они оттаяли, и открыл заднюю дверь. А ты сказала мне не ходить туда.

– И все?

– Кажется, все.

– И голос у меня тогда был твердый?

– Ну, вроде того, – как-то жалобно промямлил Энди.

– Так почему ж ты все-таки вышел?

Энди нахмурился.

– Да не знаю, – наконец сказал он. – Мне показалось, что ты просто не хотела, чтобы я выходил на холод.

– Да, – кивнула Табита. – Наверное, именно это я и имела в виду.

– Ну, – произнес Энди, глядя мимо Табиты, – как-то так дело было.

– Но я ничего тебе не говорила.

– Нет. Ты была сама не своя. Испуганная какая-то.

– Энди!

– Да?

– Я не делала этого. Не убивала.

Энди бросил взгляд на Табиту. Он был очень даже ничего: густые темные волосы, голубые глаза. Неудивительно, что Шона неровно дышит в его сторону.

– Конечно, не убивала.

– Ты веришь мне?

– Ты же знаешь, что я на твоей стороне.

– Спасибо.

Хотя на самом деле Энди так и не ответил на вопрос.

– А ты-то сам что о нем думаешь?

– О ком, о Стюарте? – поморщился Энди.

– Ты ведь что-то делал для него.

– Ну да. Прошлой осенью поставил ему теплицу и замостил патио.

– И что Стюарт?

– Да я просто выполнял его заказ, – сказал Энди, пожимая плечами.

– То есть ты хочешь сказать, что он не общался с тобой?

– Он всегда получал от людей, что хотел.

Табита вспомнила, что говорила ей Лора о жалобах мужа.

– Он и от тебя получил, что хотел?

– Можно и так выразиться.

– То есть?

– Просто он был немного мудаком.

Табита подалась вперед:

– Да ты что? В самом деле?

– Он был неприятным типом. Любил, чтобы на него пахали. Козел.

– А другие тоже так думают?

– Это тебе придется самой поспрашивать.

– А когда ты был у него последний раз?

Энди задумался.

– За несколько дней до его смерти я перетаскивал диван в его гостиной. Он стоял у меня над душой: так, мол, поставь или так. В конце концов я послал его.

– А в день убийства ты его видел?

– Нет.

– А сам где был?

– Красил у Кенни.

– А Кенни тоже там был?

– Нет.

Они посмотрели друг на друга.

– А почему тебя это интересует? – наконец спросил Энди.

– Потому что мне нужно знать, кто в тот день был в деревне, где, и кого видел.

– А. Ну, я, как сказал, был у Кенни.

Некоторое время оба молчали, стараясь не глядеть друг на друга.

– Кстати, ко мне приходила Шона.

– Знаю, – отозвался Энди, и лицо его смягчилось. – Она уже всей деревне раззвонила.

– Ну, естественно. А сам что о ней думаешь?

– О Шоне?

На лице Энди появилось какое-то особенное, едва уловимое выражение.

– Ну да.

– Нормальная женщина. Приятная.

– И весьма привлекательная.

– Никогда не думал об этом.

– Милая.

– В смысле?

– Да ладно. Она рассталась со своим кавалером.

Тут Энди внезапно рассмеялся:

– Не верю!

– Чего «не верю»?

– Это она подговорила тебя?

– Не понимаю, о чем ты. Не то чтобы она…

– Этого никогда не будет.

Раздался звонок. Табита не обратила на него никакого внимания.

– Давай сменим тему.

– Ваше время истекло.

Табита обернулась и увидела худую надзирательницу с кислым лицом.

– Не может быть!

– Может, – последовал ответ.

– Я готовлюсь к суду.

– Меня это не интересует.

У надзирательницы были впалые щеки и глаза-изюмины. Она положила руку на плечо Табите, и та почувствовала, как будто ее схватили щипцами. Табите сделалось жарко.

– Слышь, отвали, – сказала она, стряхивая руку тюремщицы.

Затем она еще раз произнесла эти слова. Громче. Во весь голос.

У стола появилось еще двое.

– Начальница это вряд ли поймет.

Когда ее уводили, Табита оглянулась и увидела, что Энди смотрит ей вслед. Вид у него был печальный.

Сев за стол перед раскрытым блокнотом, Табита долго не могла сосредоточиться. Она все еще думала об Энди, о его взгляде. Он явно жалел ее. От этой мысли становилось тошно. На нее вдруг навалилась страшная усталость – такая, что веки казались налитыми свинцом. Каким облегчением было бы уснуть! Спать, спать и никогда не просыпаться.

– У меня есть еще одна идея! – услышала свой голос Табита. Собственные интонации напомнили ей девушек-скаутов из школы, которых она в свое время особенно ненавидела.

Идея заключалась в том, что они с Даной теперь будут работать вместе над письмом, но Табита будет диктовать, а Дана записывать.

– А это разрешено? – нахмурилась Дана.

– А что здесь такого? В тюрьме есть те, кто не умеет писать, а другие пишут за них письма.

– Но ты-то умеешь писать.

– Да какая разница! Тем более это хорошая практика для тебя.

– Глупость какая-то.

– Зато ты сможешь мне помочь. В этом письме я попытаюсь кое-кого заставить сделать для меня одну вещь. И мне хочется, чтобы ты высказала об этом тексте свое мнение.

Табита усадила Дану за стол, вручив ей чистый лист бумаги и ручку.

– Это письмо нашему фермеру, – пояснила она. – Он был в деревне в день убийства.

– И чем это поможет?

– В день убийства Стюарта Риза в деревне не было почти никого из местных жителей. Но я хотела бы поговорить с теми, кто мог что-то видеть или слышать.

– И это поможет доказать, что ты не убивала?

– Возможно.

– Но как?

– Да если б я знала! Тогда и писать не было б смысла.

Табита ненадолго задумалась.

«Дорогой Роб…»

– На самом деле его зовут Роберт, но я всегда звала его Роб. Роб может показаться слишком фамильярным, а, с другой стороны, «Роберт» – больно уж официальным.

– Так что же писать?

– Пиши: «Дорогой Роб».

Далее Табита медленно, с расстановкой продиктовала письмо человеку, который никогда не вызывал у нее особого восторга. Роб был, в принципе, незлой, но и особой приязнью к ней тоже не славился. Некоторые слова Табита выговаривала почти по буквам. «Как же закончить?» – думала она. «Искренне Ваша»? Или просто «Ваша»? «Всего наилучшего»?

Она остановилась на варианте «С наилучшими пожеланиями!». Затем перечитала написанное.

– Хорошо написала.

Как только Дана вышла из камеры, Табита быстро переписала все на новый листок.

Вернувшись в камеру после очередного посещения почты, Табита увидела письмо от Роба Кумбе.

«Уважаемая мисс Харди!

Благодарю Вас за письмо. Однако меня могут вызвать в суд для дачи показаний, и я сомневаюсь в том, стоит ли мне приходить к Вам на свидание.

Искренне Ваш,

Роберт Кумбе».

– Вот старый дурак! – воскликнула Табита.

Она отбросила письмо, но тут же снова подобрала его. Кумбе ведь давал показания для следствия. Значит, его слова могли бы ей повредить. Действительно ли он слышал, как она ругала Стюарта? Или просто сказал полицейским, что так и было? Маловероятно, но зачем ему что-то придумывать? Объяснят ли ей это при предъявлении обвинительного заключения? Скорее всего, да.

Да тут сам черт ногу сломит! Табите подумалось, что старый Кумбе все же придет к ней – ему самому было бы любопытно пообщаться. Но через несколько часов она увидела перед собой того, кого уж точно не ожидала.

– Давно мы не виделись, – произнес Люк Риз.

Да уж, давно… Когда Табита уехала из Окхэма, Люку было лет одиннадцать-двенадцать. Учились они вместе всего год. Все, что она знала о Люке, это то, что тот был сыном Стюарта, хотя к тому времени, когда он поступил в среднюю школу, Стюарт уже вовсе перестал обращать на Табиту внимание. Она помнила, каким он был тогда – тощим и чрезмерно эмоциональным. Как-то раз Табита увидела, как Люк плакал у школьных ворот, прижав кулаки к глазам, стараясь не зареветь в голос. Быть пацаном и при этом реветь значило быть сопляком и бабой; а являться сыном школьного учителя значило постоянно оказываться мишенью для выходок школьных задирал и хулиганов.

Теперь Люк выглядел высоким и стройным. Бледная кожа, собранные в пучок волосы – в каком-то смысле он был привлекателен. Он надел фиолетовую толстовку, из-под которой виднелся кумачовый краешек футболки. Табита пыталась разгадать выражение его лица: что он думает? Презирает ее, удивляется, скорбит или просто выглядит отстраненным?

– Не ожидала, что ты придешь, – наконец, выговорила она. – Я и в самом деле удивлена, я ведь не писала тебе. Думала, ты не захочешь видеть меня.

– С чего бы? Из-за того, что ты трахалась с моим отцом? Или из-за того, что грохнула его?

Говоря, Люк ухмылялся и кивал головой, словно был чем-то взволнован и пытался держать себя под контролем. Обе руки он держал на столе. Красивые у него были руки, с бледными и гладкими пальцами, вот только ногти были обгрызены почти полностью.

– И ты прибыл сюда, чтобы сказать мне это?

– Да я сам не знаю, зачем пришел. Может, захотел хорошенько рассмотреть тебя. И послушать, что ты скажешь о себе.

– Не думаю, что мне есть что сказать. Я понимаю, все это должно быть тяжело для тебя.

– Не надо меня жалеть! – произнес Люк так громко, что Табита невольно оглянулась.

– Хочешь закатить здесь сцену?

– А что они мне сделают? Посадят, что ли?

Люк Риз был примерно на пять лет моложе Табиты, но она все равно видела в нем угрюмого ироничного подростка, который будет дуться до последнего, просто для того чтобы настоять на своей точке зрения. Но вот какая у него точка зрения?

– Мы с тобой не очень-то и общались, – сказала Табита. – Я имею в виду, после школы. Да и в школе тоже.

– Я ни о чем не знал.

Табите понравилась его прямота.

– Я ничего не знал о вас с отцом. Все время. И только несколько дней назад мне рассказала мама.

– Она наверняка была очень зла на меня…

– Я этого не заметил. Мне кажется, она просто смирялась с некоторыми вещами. Это, наверное, и есть брак – жить вместе и мириться с тем, что есть.

– Не знаю, – вздохнула Табита. – Я никогда не жила в браке.

– Да, ты не из той породы.

Табита никак не могла понять, как ей правильно повернуть разговор. Она постаралась сосредоточиться. Зачем бы ни пришел к ней Люк, ей нужно было выжать из их разговора максимум пользы для себя, всю возможную информацию.

– И что ты подумал, когда мать тебе обо всем этом рассказала?

Люк закинул руки за голову. Несмотря на свою видимую непринужденность, он был похож на сжатую до предела пружину.

– Что подумал? Подумал: «Бедная старенькая мама. И она тоже прошла через это!»

– Но ты не удивился?

– Она мне сказала, что такое происходит со всеми мужчинами, как только они достигают определенного возраста, – ответил Люк с резким смешком. – Удивился я тому, что его потянуло на тебя.

– Почему ты так говоришь?

– Да я тебя прекрасно помню. Ты явно не была первой красавицей в классе.

– Точно. Это точно.

– Мне просто стало жаль мать.

– А полиция тебя допрашивала?

– Тебе-то какое дело?

– Дело в том, что мне нужно знать, кто находился в тот день в деревне. Ты там был?

– Ну да.

– И видел Стюарта… то есть отца?

– Нет, чего не было, того не было.

– Почему?

– В тот день я ехал к родителям. Добрался на поезде до Дормута, а до Окхэма автобус не ходил. Пришлось переть пешком.

– Что, в такую погоду?

– Мне так даже нравится, голову прочищает неплохо. Никого вокруг. Я увидел упавшее дерево, что перегородило дорогу. Там работали спасатели.

– Я думала, что в деревню вообще никто не мог тогда попасть.

– Да так и было. Но я попросил мне помочь и перелез через ствол. Пришел домой, а там никого, и стоянка перед домом пустая.

– Наверно, в это время автомобиль уже стоял за моим домом. А во сколько ты пришел?

– В смысле?

– Ну, утром или днем?

– Да точно не помню. Около двух или трех. Мать вернулась несколько позже. Я точно не помню.

– И что ты делал?

– Ничего. Намотался тогда, устал.

– Я пытаюсь выяснить, кто был тогда в деревне, кто с кем разговаривал и что видел.

– Зачем это тебе?

– Я буду защищать себя в суде без адвоката.

– Да, слышал. Об этом только и болтают. Вообще, странно все это.

– Вот именно поэтому я и опрашиваю всех до одного.

– Ты хочешь убедить всех, что невиновна в убийстве?

– Именно.

Люк посмотрел на Табиту с нескрываемым интересом.

– Когда я пришел к предкам, то дома никого не оказалось. Я поошивался вокруг, а потом, ближе к вечеру, пришла мать. Мы с ней ни с кем даже не виделись, пока не появилась полиция. Это поможет тебе в суде?

Табите показалось, что последнюю фразу Люк произнес с вызовом. Наступила тишина, нарушаемая лишь стуком пальцев Люка по столу.

– Должно быть, трудно быть сыном школьного учителя? – спросила Табита.

– Да, не фонтан.

– Если я точно помню, ты бросил школу в шестнадцать?

– Да, в шестнадцать.

– А мне казалось, что ты поступишь в университет.

– Меня другое привлекало.

– А твои родители что говорили об этом?

– Да тебе-то какое дело?

– Дело в том, что твой отец был учителем. Наверняка он считал, что самое важное сдать экзамены, получить хорошие оценки, ну и все такое. Мне кажется, что твой отец был недоволен, когда ты бросил школу?

– Мало ли чем он был недоволен.

– Чем же еще?

– Я сейчас говорю с тобой о моем отце, которого убили. А ты говоришь о своем любовнике.

– Не был он мне никаким любовником!

– А-а, я думал, это когда люди спят вместе! Ну ладно, ты сама как назовешь то, что было?

– Он был моим учителем математики. Втрое старше меня. Мне тогда было всего пятнадцать лет.

Табите показалось, что при этих словах Люк невольно вздрогнул. Неужели Лора не рассказала ему об этом?

– Ну и как ты бы назвал такое?

– Да не знаю…

Впервые его голос зазвучал искренне.

– В пятнадцать лет я была незрелой девчонкой. Меня было легко запугать, затравить. И я очень уважала твоего отца. Вот он и воспользовался положением.

– Готовый повод для убийства.

– Вот именно поэтому я и сижу здесь, – сказала Табита, удивляясь тому, как открыто она это произнесла. – Ну ладно. А вот ты что мне скажешь?

– А что ты хочешь от меня услышать? – отозвался Люк. – Да ты и так все прекрасно знаешь. Я бросил школу. Сбежал из дома. Короче, пошел по кривой дорожке. Вряд ли мой отец мечтал о таком сыне. Да и я, в принципе, не выбрал бы себе такого папашу.

– Он тебя стращал?

– А тебя? – вопросом на вопрос ответил Люк.

– Думаю, он издевался над тобой, – продолжала Табита. – Ты боялся его, и в результате – несчастное детство.

Табита произнесла эти слова нарочито медленно, не отводя взгляда от глаз Люка, чтобы сохранить с ним зрительный контакт. На какое-то мгновение ей показалось, что он хочет что-то ей высказать: лицо юноши выражало внутреннюю борьбу.

– Да пошла ты на хер!

– И вам того же.

Табита откинулась на спинку стула и некоторое время пристально смотрела на Люка. Тот, не моргая, смотрел на нее. Табиту рвал истерический позыв.

– Тут нужно кое-что выяснить, – сказала она, справившись с собой. – Иначе мне светит пожизненный срок за убийство.

– Отмотаешь по полной, если это твоих рук дело.

– Но я не убивала его. По крайней мере… – Табита запнулась. – Я не убивала.

– Как скажешь…

– А если я не убивала, это сделал кто-то другой, кто был в тот день в деревне. Ты понимаешь меня?

Люк выдохнул с присвистом:

– А-а, вот в чем дело! Захотелось поиграть в детектива?

– Какая уж тут игра?

– То есть ты хочешь выяснить, мог ли зачморенный отцом сын грохнуть своего родителя? Или же ты стараешься запутать меня, чтобы я усомнился? Этого тебе надо?

– Может, и так, – вздохнула Табита. – Сам понимаешь: рациональное сомнение.

Она помолчала немного и спросила:

– Вы помирились?

– Помирились? – переспросил Люк с какой-то странной ухмылкой. – Ты хочешь понять, смог ли простить отец сына за то, что тот уродился не в него?

– Так он простил?

– Теперь уж я точно не узнаю этого.

– А ты?

– В смысле, «а ты»?

– Ты сам простил его за то, что он оказался не тем отцом?

Взгляд Люка стал резким, лицо его исказилось.

– Я никогда его не прощу, – сказал он, но не запальчиво, а обдуманно.

Табита почувствовала себя так, словно ей влепили пощечину. Она воззрилась на Люка, а тот в ответ уставился на нее. Затем он повел плечам и принял свой обычный насмешливый вид.

– Отцы и дети, – сказал он. – Ну, ты понимаешь.

– Вот ты говоришь, что не соответствовал ожиданиям отца. А как насчет матери?

– Мать – она и есть мать. Конечно, она была за меня. Ну, во всяком случае, иногда.

Люк скрестил руки на груди.

– А почему ты приехал к ним тогда?

– Рождество ж, – слегка покраснел юноша. – Мама захотела меня увидеть.

– А отец что? Не был против?

– Знаешь, как говорят: дом – это то место, куда тебя по-любому пустят.

– Но ты ж не появлялся там сто лет.

– А ты-то откуда знаешь?

– А то! Это же Окхэм. Деревня. Все всё друг про друга знают.

Кто же ей сказал про Люка? Полин? Или, быть может, Терри в магазине?

– Да уж, представляю. Неблагодарный сын, бедные Лора и Стюарт, и все такое…

– Ну, в общем, да. Но ты мог бы и послушать, что там обо мне болтают.

– Чего-то не допираю.

– Тебя не было дома черт знает сколько времени. Потом ты возвращаешься, и в тот же день убивают твоего отца.

– И?

– Его машина была на месте, когда ты появился дома?

– Нет, я же говорил.

– Ты ее точно не видел?

– Не видел.

– Полиция вас с матерью допрашивала.

– Да так, проверили пару деталей.

– Как-то неубедительно звучит: «пару деталей»!

– Да они, в основном, мать успокаивали. Их главный сказал, что подозреваемый сто пудов установлен. – Люк ткнул указательным пальцем в сторону Табиты.

– А кто у них был главным?

– Да мужик, который очень любит себя родимого послушать, – поморщился Люк. – Кажется, его звать Дадли.

– Лицо как топор? – вспомнила Табита слова Энди.

– Ну да, такой разделочный топорик. Или, скорее, терка для сыра. Всю дорогу мать по плечу похлопывал.

– А ты будешь давать показания?

– Я? О чем?

– Ну, может быть, они захотят узнать, не оказывалось ли на вашу семью давление?

– Пусть мать сама разбирается.

– Тебя, скорее всего, привлекать к процессу не будут. Там и так полно свидетелей, которые расскажут, как Стюарта любили в общине.

– Да, – произнес Люк со странной улыбкой.

– Что «да»? – спросила Табита. – Да – в смысле «да»? Или в смысле «нет»?

Люк привстал со стула и наклонился к ней.

– Ты с ним трахалась, – злобно проговорил он. – И ты обвиняешься в его убийстве. Так что сама решай.

На этом свидание закончилось.

Вернувшись в камеру, Табита увидела, что койка Даны пуста. К добру ли это? Бо́льшая часть попыток свести счеты с жизнью происходила именно в камерах. Табита села за стол и обратилась к своему списку имен. Напротив имени «Люк» она пометила: «Дома. Ничего не видел. Злой».

Перебравшись на койку, она еще раз прокрутила в голове беседу. Да, Стюарт Риз, уважаемый преподаватель, любимый муж и отец, душа деревенской общины. В памяти всплыла фраза Люка: «Бедная старенькая мама. И она тоже…»

Табита встала с постели, открыла блокнот и записала эти слова, подчеркнув «тоже». Затем нашла страницу с временными отметками и вставила имя Люка.

В небольшом окошке камеры потемнело. Вернулась Дана, шаркая по полу. Дверь закрылась, лязгнул ключ в замке. Ужинали молча. Кто-то закричал. Потом опять. Девушки умылись, почистили зубы. Табита забралась на койку, Дана улеглась выше – было слышно, как она дышит и ворочается. Табита представила себе других заключенных, как они лежат на койках справа и слева от ее камеры, ниже и выше этажами. Словно товар на складе. Если приглядеться, то можно различить в квадрате окна несколько слабеньких звездочек. А еще светит луна, заливая своим светом поля, леса, реки, море… Табита представила себе, как падает на воду снег и как блестит на ветвях иней. Вот люди задергивают шторы на окнах, готовят себе ужин или смотрят телевизор, пьют чай и обсуждают минувший день.

Табита чувствовала себя беспомощной, и тут у нее появилась одна мысль.

Сидя в своей промерзшей конуре, Табита могла слышать стук швейных машинок и болтовню работниц. Чтобы сосредоточиться, она закрыла уши ладонями и стала перечитывать список людей, которые были в деревне двадцать первого декабря:

– Я;

– Мэл;

– Шона;

– Роб Кумбе;

– Энди;

– Терри;

– Доктор Мэллон;

– Люк;

– Полин Левитт;

– Курьер.

Если Стюарта убила не она, то явно кто-то из этих людей. Но зачем? Она стала перебирать каждое имя, ставя напротив комментарии.

– Я: подверглась насилию в 15 лет;

– Мэл: разногласия со Стюартом по религиозным вопросам. Стюарт написал на викария жалобу епископу;

– Шона:???

– Роб Кумбе:??? (Зачем он оболгал меня перед полицией?);

– Энди: не любит Стюарта;

– Терри: вероятно, была целый день в своем магазине;

– Доктор Мэллон: …

– Люк: постоянно подвергался издевательствам со стороны отца;

– Полин Левитт: …

– Курьер: кто это такой?

Табита перечитала свои заметки. Выходило, что она была единственной, у кого был мотив для убийства. У нее слезились глаза и першило в горле – первые признаки простуды. Табита положила голову на руки и уснула.

– Ты неважно выглядишь, – сказала ей Ингрид.

– Да уж…

– Зимой тут не курорт. Но день стал прибавляться.

– Да, заметила.

Было двадцать седьмое марта. Табита находилась в заключении уже более двух с половиной месяцев. Восемьдесят дней, если точнее.

Наступала весна. Уже отошли подснежники и акониты, отцвела ржаво-золотистая лещина, зато подоспели первоцветы, крокусы и нарциссы, а на деревьях распустились почки. Пришло время для супа из молодой крапивы. И можно было приступать к починке крыльца и окраске окон…

Нет, нельзя думать о таких вещах. Табита повернулась к Ингрид:

– А ты-то как сама?

– Скоро будет слушание по условно-досрочному.

– Это хорошо.

– Ну! – улыбнулась Ингрид. – Есть надежда!

– Как приятно, что ты пришла!

Напротив Табиты сидела Микаэла – высокая, сильная, в черных джинсах и блузке солнечного цвета. Волосы она заплела в причудливую косу. Табита подумала, что в облике подруги появилось что-то необычное. Потом поняла – та выглядела чистой. Одежда, волосы, кожа – все дышало свежестью. И от нее приятно пахло.

– Я же сказала, что приду, – отозвалась Микаэла.

– Как твои дела?

– Хорошо бы зима поскорей закончилась. А ты как? Что новая сокамерница?

– Звать Даной. Молоденькая. Ей-богу, совсем ребенок. И все время плачет.

– Первые дни, – со знанием дела кивнула Микаэла.

– Мне нужна будет твоя помощь.

– Слушаю тебя.

– Ты знаешь, что на суде я буду защищаться сама. И поэтому мне нужно выяснить, что именно произошло в тот день, когда убили Стюарта.

– Зачем?

– Чтобы понять, кто убил его.

– Достаточно будет заявить на суде, что это сделала не ты.

– Но все улики указывают на меня. И если я не найду убийцу, то буду признана виновной.

Табита как можно подробнее изложила Микаэле то, что ей было известно. Она рассказала про упавшее дерево, которое перегородило дорогу и заперло в ловушке нескольких человек. Про то, как камера видеонаблюдения зафиксировала Стюарта в половину одиннадцатого утра – и, значит, важен период с этого часа до половины четвертого. Рассказала и про то, как был найден в ее сарае труп, что машина Стюарта оказалась припаркованной у ее дома, а сама Табита была вымазана в крови покойника. Про то, как несколько местных жителей заявили на допросе, что она угрожала Стюарту. Поведала о своей депрессии, факт наличия которой сыграл против нее. Рассказала (правда, после некоторой заминки) о том, как занималась сексом со Стюартом, который был ее учителем математики.

Табита взглянула на лицо подруги, но то, против всех ожиданий, хранило непроницаемое выражение. Тогда Табита продолжила, упомянув об анонимном письме, отправленном в полицию, и о своих разговорах с Шоной, Энди, викарием, Лорой и Люком.

– Ты теперь понимаешь, что у некоторых, кто в тот день был в деревне, имелись причины недолюбливать Стюарта или даже ненавидеть его. А не только у меня.

– Возможно, – с сомнением произнесла Микаэла.

– Нет, точно.

– Ты, я смотрю, без дела тут не сидела!

– Да, но есть некоторые вещи, которые я не смогу сделать, сидя в тюрьме. И вот здесь-то ты сможешь мне помочь.

– Так-так.

– Во-первых, есть такой фермер – Роб Кумбе. Он утверждает, что в тот день видел меня в магазине и я якобы угрожала Стюарту. Типа, назвала его ублюдком.

– И ты действительно назвала?

– Не помню. Но мне это не нравится. Роб, конечно, не придет сюда, поэтому я думаю, что ты могла бы переговорить с ним.

– И о чем?

– Не знаю. Попытайся прощупать его, может, он расскажет тебе что-нибудь. Постарайся понять лжет он или нет.

Слова Табиты прозвучали как-то безысходно, но она и в самом деле чувствовала отчаянье.

– Ты можешь представиться репортером. Иногда люди любят общаться с прессой.

– Я не уверена, что похожа на репортера.

– Ну тогда…

Табита замолчала. Ничего другого в голову ей не приходило.

– Ладно, ничего страшного. Я съезжу к нему.

– Правда?

– Возьму машину у моей тетки и съезжу. Только дай адрес.

– Не знаю, как тебя отблагодарить!

– Вот и не надо.

Сторона обвинения представила Табите свои доводы первого апреля, в День дурака, что казалось символичным.

Бумаги ей принес огромного роста надзиратель, которого, как она позже узнала, звали Барри. Барри был тем самым надсмотрщиком, что в первый раз показывал ей «шкаф» с манекенами.

Розетка в комнате перегорела, и теперь лампочка лишь тускло поблескивала в темноте. Табита думала, что ей принесут картонную папку или что-то в этом роде. Но вместо этого Барри притащил две коробки с документами, фотографиями и прочими бумагами – отчетами о состоянии дороги в деревню, об упавшем дереве, о том, в какой именно полиэтилен был завернут труп Стюарта. Там много было написано о каких-то волокнах, кровавых отпечатках, о температуре воздуха в тот день, были фотографии отпечатков шин автомобиля Стюарта, копии каких-то накладных, квитанций, расшифровки телефонных переговоров. Попадались там и протоколы допросов людей, которых точно не должно было быть в деревне в тот день, и все это на чудовищном юридическом канцелярите. Табита почувствовала, что готова сойти с ума.

Даже бегло осмотрев все это скопище, она поняла, что бо́льшая часть этой макулатуры ей совершенно бесполезна. То, что могло иметь хоть какое-то значение, было погребено среди ничего не значащих бумажек. Табита тяжело вздохнула.

– Что такое? – обернулся к ней Барри.

– Здесь столько всего.

– Они просто издеваются над вами.

– И что мне с этим делать?

– А я-то что? Принес вот. Какой с меня спрос?

Барри немного поколебался и вдруг сказал:

– Хотите, принесу вам кофе?

– Что? Вы серьезно?

– А чего уж тут?

– Не отказалась бы.

– Хотя бы не заснете.

Табита поставила на стол первую коробку и начала по порядку изучать ее содержимое. Она рассмотрела карту Окхэма, несмотря на то что в неверном свете почти ничего не было видно, а затем принялась за расшифровку телефонного разговора Энди с экстренными службами. Дальше следовало описание обнаруженного тела и ее самой, что составил полицейский офицер на месте. «Мисс Харди находилась в полубессознательном состоянии, – прочитала она. – Она была вся в крови и повторяла: “Я не знала, я не знала!”»

Табита отложила распечатку и нахмурилась. Чего это она не знала? В ее памяти зиял огромный пробел, и читать такое о себе было все равно что читать о совершенно незнакомом человеке.

Она снова взялась за фотографии трупа Стюарта. Но что толку с них? Ну, перерезана сонная артерия, многочисленные ножевые удары в грудь и живот. В отчете патологоанатома несколько раз всплывали слова «бешеный» и «взбешенный». Неужели она могла так распалиться, что убила Стюарта и тут же забыла об этом? И как его труп попал в ее сарай? Стюарт был очень даже не тростинка, а Табиту соплей перешибить можно.

Несколько документов были подписаны старшим инспектором Дадли.

Убив еще пару часов на просмотр бумаг, Табита нашла несколько снимков с камеры видеонаблюдения. Вот она заходит в магазин – время: 08:10. Через пять минут выходит. В 10:34 запечатлена машина Стюарта, а на следующем, в 10:41, он уже возвращается обратно.

И это было все.

Табита долго разглядывала четыре картинки, подернутые крупной зернью. В мастерской затих шум швейных машинок, и заключенных попросили очистить помещение. Который же сейчас час?

Тот, кто убил Стюарта, совершил преступление после 10:41. После этого момента никаких снимков с камеры в коробке не было. То есть для того чтобы разобраться в ситуации, нужно иметь записи и других людей. Всякий, кто следовал к дому Стюарта, должен был попасть в объектив камеры наблюдения. Все дома, кроме ее и Стюарта, находились по другую сторону деревенского магазина, так что убийца, будь то мужчина или женщина, непременно бы засветился.

Табита еще раз перелистала кипу бумаг из первой коробки и принялась за вторую. Но других фото не было: полиция скинула ей все, что не имело отношения к делу, кроме того, что нужно. Она засунула все бумаги обратно и поискала в блокноте визитку, которую ей дали в январе после предварительного судебного заседания. «Том Криви, офицер связи прокуратуры».

– Я должна просмотреть все скриншоты с камеры видеонаблюдения, – произнесла Табита, прикрыв ладонью трубку, чтобы ее не услышал стоявший слишком близко надзиратель.

– И это все?

Криви говорил вежливо, но в его голосе явно чувствовалась настороженность.

– Да. Скажем, с шести утра двадцать первого декабря и до половины пятого того же дня.

– Боюсь, что с этим будут проблемы.

– Но я имею на это право! – возразила Табита. – Судья сказал мне, что вы должны предоставить мне все документы по делу, о которых я попрошу. Я требую!

– Дело в том, что это может занять некоторое время, – тяжело вздохнул офицер.

– Но у меня нет времени!

– Мне нужно другое помещение, – заявила Табита, громко чихнув. – Я имею на это право!

Дебора Коул посмотрела на нее со смесью любопытства и отвращения, словно Табита была какой-то инопланетянкой.

– Вы, кажется, недопонимаете, – наконец сказала она. – Это тюрьма, а не пансион.

– Я имею право ознакомиться со всеми материалами по моему делу!

– Знаете, вы мне уже надоели.

Табита сжала кулаки. Она понимала, что не должна терять самообладание, но от одного только вида светлых волос тюремщицы, идеального макияжа и аккуратно наманикюренных ногтей ее затрясло. Она представила себе всех женщин-заключенных, их ночные кошмары, их поломанные жизни, и ей ужасно захотелось треснуть эту ухоженную женщину по голове тяжелым пресс-папье.

– Прошу прощения, – хрипло произнесла Табита. – Но дело в том, что мне нужно помещение, где нормально работает электричество и где я могла бы просмотреть записи с камеры наблюдения. Мне судья сказал, что я могу иметь доступ к любым документам, относящимся к моему делу. Надеюсь, вы не хотите воспрепятствовать правосудию?

Последняя фраза прозвучала как-то нелепо, но Табита заметила, что во взгляде Деборы Коул что-то изменилось.

Подносы с объедками унесли, и тут в камере неожиданно появилась надзирательница Мэри Гай.

– Пойдем, киношечку посмотрим, – сказала она.

Табита сразу и не поняла – это приглашение или приказ. Но рассуждать было некогда. Она взяла свой блокнот и пару ручек. Надзирательница проводила ее в библиотеку. Обойдя стойку, Мэри направилась в кабинет библиотекаря, толкнула дальнюю дверь и прошла в какую-то каморку, оборудованную персональным сортиром. На столике был установлен телевизионный монитор, к которому тянулись провода от DVD-плеера.

– И что это? – пожала плечами Табита. – Не проще ли записать на флешку?

– Компьютеры запрещены режимом, – отозвалась Мэри Гай. – Безопасность и все такое.

– Да проще ж было бы!

– А мы тут не для того, чтоб вам жизнь упрощать.

– Запись на диске?

– Ну.

– И вам ее официально передали?

– Ну.

Повисла пауза.

– Ладно, – сказала Табита. – Я спрашиваю не из простого интереса. Вы мне это отдадите или как?

– Да их тут несколько.

– Несколько? И вы мне их отдадите?

– Не сейчас.

– Чего ждать-то?

– Надо проверить.

– Я, вообще-то, умею работать с плеером.

– Говорю, подожди!

Голос Мэри Гай прозвучал угрожающе, поэтому Табита умолкла, соображая, что все это значит. Тут отворилась дверь, и в комнату вошла бритоголовая девушка. Где-то Табита ее уже видела. А, точно, они же с нею подрались!

Табита напрягла память и вспомнила ее имя.

– Жасмин, – сказала она. – Ты что, будешь смотреть это со мной?

Мэри Гай вынула что-то из кармана и незаметно для Табиты протянула Жасмин.

– У тебя две минуты, – сказала она и вышла из комнаты.

– Что это? – спросила Табита. – Я уж как-нибудь сама справлюсь с видеоплеером.

Жасмин ничего не ответила. Она села на стул и поставила плеер себе на колени. Табита увидела в ее руке небольшую отвертку. Ловкими движениями Жасмин открутила шурупы на задней панели устройства, так чтобы можно было приподнять крышку и просунуть внутрь палец. Затем она извлекла полиэтиленовый пакетик – в нем явно что-то было.

– Это что еще за хрень?

Жасмин молча положила пакет на стол, а потом достала из плеера еще три. Распихав свертки по карманам, девушка прикрутила заднюю панель плеера на место.

– Долг платежом красен, – улыбнулась она Табите.

– А если они узнают?

– Не, не узнают. Им пофигу.

Открылась дверь, и в комнату вошла Мэри Гай. Жасмин вернула ей отвертку:

– Все в порядке.

– Ну и хорошо. Теперь вали отсюда, да побыстрее.

Жасмин вышла. Табита взглянула на надзирательницу: та смотрела так, словно ничего и не случилось.

– Есть правила, – сказала надзирательница.

– Правила? Какие еще правила?

– Мне сказано, что ты имеешь право просмотреть диски, причем без моего присутствия. Поэтому я выйду. Ничего больше не трогай. Просто посмотри запись.

Мэри положила на стол бумажный конверт формата А4.

– Вот диски, – сказала она и снова вышла из комнаты.

Конверт был скреплен степлером. Табита разорвала его и обнаружила стянутые резинками две стопки дисков. На одной было помечено: «Запись изнутри», на другой, соответственно: «Снаружи». Табита распаковала наружные записи. Каждый диск был в отдельном конвертике, на котором черным маркером значилось время.

«03:00–04:00 дня. 10:00–11:00 утра».

Она разложила конвертики в хронологическом порядке. На первом было написано: «06:00–07:00».

«Темновато», – подумала Табита.

Последний конверт был обозначен: «07:00–08:00 вечера».

Поздно, тогда уже все было кончено.

Табита вынула диск с утренней записью и вставила его в плеер. Сначала на экране были лишь одни помехи и шипение, и Табита почувствовала страшное разочарование. Однако, щелкнув пару раз по кнопке воспроизведения, она увидела неясное изображение, и внезапно снова оказалась в Окхэме.

Изображение было черно-белым и нечетким. Но все же Табита узнала главную улицу своей деревни. Смотреть там не на что: дорога, автобусная остановка, навес для пассажиров, прикрученный к отвесной скале, над которой открывалась вересковая пустошь. Если бы не указатель времени в левом верхнем углу экрана, то можно было подумать, будто это фотография. Но, присмотревшись, Табита заметила, как покачивается береза у остановки и подрагивают на ветру ее голые ветки. От этого на глаза навернулись слезы. Табита почти ощущала на своих щеках ветер с Ла-Манша, запах морской соли, водорослей и донного ила.

Она вытерла глаза рукавом. «Думай! Успокойся и думай!»

Табита открыла блокнот и на новой странице написала: «Камера видеонаблюдения». Подчеркнула. Потом перевела взгляд на монитор. Ничего. Что тут записывать? Ерунда какая-то… Картинка и картинка, к делу не пришьешь. Чем ей это поможет?

Нет, прочь такие мысли! Иначе можно потерять остатки разума. «Подумай! – снова приказала себе Табита. – Представь себя на месте происшествия!»

Если бы она стояла спиной к магазину и смотрела в ту же сторону, что и объектив камеры, то что она могла бы еще увидеть? Если взглянуть направо, то открылась бы уходящая вверх дорога и деревенская околица, где лежало поваленное бурей дерево. Так, а что со временем? Табита заглянула в свои пометки: дело было где-то около половины десятого. Рядом с магазином располагается дом доктора Мэллона, затем церковь и дом викария. Дальше еще дома, а за ними закрытая на зиму гостиница. С другой стороны дороги, дальше от берега, в два ряда под обрывом стоят жилые дома.

Если посмотреть налево, то можно увидеть небольшую бухточку и каменистый пляж – Табита купалась там каждое утро. Дальше дорога начинала петлять. С левой ее стороны широкая тропа вела к дому Ризов. С правой неровная тропинка указывала путь к дому Табиты. Дальше лишь сплошная стена утеса, что огибает окхэмский залив.

Нет, ни вверх, ни в обход тут не пройдешь. Прибрежная дорога лежала поодаль от деревни и уходила в сторону вересковых пустошей, соединяясь с береговой линией лишь тремя милями дальше.

Однако камера не могла смотреть ни направо, ни налево. Она безучастно отображала то, что происходит на автобусной остановке.

Но вот в кадре появились две девочки. Совсем маленькие, лет девяти-десяти, в теплых куртках и шапках. Двадцать первое декабря выдалось холодным и ветреным – и стало ясно, что понять, кто попал на запись, нечеткую и смазанную, будет непросто.

Девочки перешли через дорогу, зашли под камеру и исчезли в магазине. Табите показалось, что она узнала одну из них: дочь Бесс Тэлли.

Она записала это имя в блокнот. Дальше камера показала еще группу детей – на этот раз двоих мальчишек и девочку, что стояла в стороне. Ребята явно ждали школьный автобус. Девочка перебежала дорогу и тоже заскочила в магазин. Табита, посещая магазин по утрам, часто видела там хихикающих, хрумкающих чипсы школьников, которые грелись в ожидании транспорта.

На противоположной обочине остановился автомобиль, из которого вышли двое. Один из них был Роб Кумбе – Табита сразу узнала фермера. Девушка, вылезшая с пассажирского места, вероятно, была его дочерью, хотя Табита никогда раньше ее не видела. Фермер и девушка также перешли дорогу и вошли в магазин. Табита отметила время и записала: «Роб Кумбе».

Мальчишки стояли, скрючившись от холодного ветра и спрятав руки в карманах. Один вдруг засмеялся, а второй, как будто что-то услыхав, посмотрел направо. Что он мог там увидеть?

Но вот в кадре появилась невысокая фигура, до неузнаваемости замотанная в толстую куртку и шарф. Лицо скрывала шапка. «Кто бы это мог быть?» – задумалась Табита, и вдруг ей едва не сделалось дурно. Это была она, собственной персоной. Табита поставила воспроизведение на паузу и посмотрела на время: 08:11:44. В этот момент, в одиннадцать минут девятого, двадцать первого декабря, Стюарт был у себя дома, живой, а она, Табита, шла в магазин за упаковкой молока. Ей жутко захотелось крикнуть в экран, чтобы она немедленно вернулась домой, садилась в машину и уезжала вон из деревни, куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Хотя даже это вряд ли бы помогло. Она никогда не прислушивалась к советам.

Подойдя к дверям магазина, не подозревая, что ее снимает видеокамера, Табита выглядела какой-то хмурой, задумчивой. «О чем же я тогда размышляла?» – спросила она саму себя.

Едва дверь магазина захлопнулась за ней, на экране появилась огромная тень. Это был школьный автобус. Табита различила лицо какого-то мальчишки, который смотрел сквозь треснувшее стекло. Вот из кабины вышел водитель и направился опять же к магазину. Табита невольно улыбнулась. Она вспомнила этот момент – хотя и не полностью. Да, точно, это же был последний день школьной четверти! Она стояла в очереди и слушала, как школьники что-то оживленно обсуждают. Роб Кумбе купил пачку сигарет. Да, точно, ведь сигареты не были выставлены за кассой, как раньше, и Терри, продавщице, потребовалось открыть специальный шкаф. А что потом? Ведь что-то же было?

Табита попыталась ухватить в памяти некий образ, который никак не давался ей и исчезал в последнее мгновение. Нужно было просмотреть, что происходило в помещении магазина. Табита извлекла из проигрывателя диск и поставила другой, из стопки «Внутри» на восемь-девять утра. Нажала клавишу воспроизведения. Камера внутреннего наблюдения, которую Табита раньше не замечала, располагалась в задней части магазина почти что под потолком и была направлена на входную дверь. Табита перемотала запись вперед – перед нею замелькали какие-то непонятные фигуры, то входившие, то выходившие из торгового зала, – пока не добралась до отметки 08:11. Тут она увидела затылок Терри и лицо Роба Кумбе. Рядом с ним стояли две девочки. Затем Табита увидела себя, вошедшую в магазин, как актер выходит на сцену в нужном акте пьесы. Она встала позади Роба, почти закрытая его фигурой, хотя даже на записи можно было видеть, что на ней надеты пижамные штаны. Затем в кадре появился водитель школьного автобуса и присоединился к небольшой очереди у кассы. Однако Табита не отрывала взгляда от Роба – тот словно был чем-то недоволен и сердито жестикулировал. «Что такое? – пыталась вспомнить Табита. – Что тогда на него нашло?»

Тут Роб повернулся к камере так, что стал виден лишь его затылок. Табита увидела свое изможденное лицо и шофера, что стоял позади нее. Она попыталась прочитать по губам слова, которые могли быть уликами против нее, но Роб снова повернулся и закрыл их с водителем от объектива камеры.

Табита попробовала вспомнить, что произошло в тот самый момент, когда она стояла рядом с Робом в отяжелевших от мокрого снега пижамных штанах. Что она могла сказать ему? «Стюарт Риз – ублюдок»? Или: «Этот Стюарт – настоящий ублюдок»? А может: «Я вам могу сказать о Стюарте Ризе – это такой ублюдок»? Нет, все не так, да, впрочем, все тут было не так. А может быть, сам фермер обернулся и сказал ей с перекошенным от гнева лицом: «Этот ублюдок Стюарт Риз»? Какое-то время она прокручивала в голове все варианты, но потом отбросила.

Кумбе забрал свою газету вместе с пачкой сигарет и вышел на улицу. Табита отметила время. Затем вышли обе девочки – скорее всего, чтобы успеть занять места в автобусе. Вот она сама просит дать ей упаковку молока, что-то произносит, судя по шевелящимся губам, протягивает деньги и удаляется, запахнувшись в куртку. Точное время: 08:15:09. Водитель автобуса тоже купил сигареты и что-то вроде шоколадного батончика и направился к выходу. И всё, снова пустая картинка.

Табита вставила предыдущий диск и прокрутила до того места, где остановилась. Так, подъезжает автобус, водитель заходит в магазин, а вот выходит Роб Кумбе и садится в свою машину. А вот и она сама: сжимает в руке молочный пакетик и низко наклоняет голову, чтобы спастись от встречного ветра. Заходит за автобус. Потом выходит на улицу водитель. Еще тридцать секунд, и автобус отъезжает, оставив за собой опустевшую остановку. И опять камера бесстрастно смотрит в пространство, и ветви березы трепещут на ветру.

На экране мелькнули снежные хлопья, а потом снова зарядил дождь. Табита тупо смотрела в монитор, где ничего не происходило – лишь таймер отмерял минуты и секунды. Ладно, тогда второй диск «09:00–10:00 утра». Табита решила перемотать запись, пока не появится что-то интересное. Она словно вернулась в прошлое, в тот день, когда ее нормальная жизнь изменилась раз и навсегда, и ей стало не по себе. Асфальт дороги, автобусная остановка, скала, облетевшая береза. Какая-то птица покачалась на ветке и улетела. Прошествовал мимо раскормленный кот. В 09:29:43 со стороны дома Стюарта проехала машина. Ага, это Лора Риз. В блокноте появилась еще одна запись.

Спустя десять минут к остановке подъехал белый микроавтобус. Из кабины вышел человек. Лица не было видно – мешали надвинутая на глаза кепка и намотанный на шею шарф. Человек зашел в магазин и тут же вышел с упаковкой чипсов и бумагой в руке. Какое-то время Табита гадала, кто это мог быть, но потом вспомнила – курьер. Он был последним, кто видел Стюарта живым. Точнее, последним, кроме убийцы.

Курьер сел за руль и поехал в направлении к дому Стюарта.

Таймер отсчитывал минуты. Табита ждала. В 09:55:17 микроавтобус вновь притормозил у остановки, и водитель прошел слева от камеры. Табита на мгновение опешила, но вспомнила про кафе в стороне от магазина. Летом оно было набито битком; там подавали булочки, мороженое, кофе, ореховый пирог, но зимой заведение, как правило, пустовало. Возможно, курьер направлялся именно туда. Что-то царапнуло ее память, но всего лишь на мгновение.

Табита вставила диск, помеченный «10:00–11:00 утра». Мимо камеры, сверкая голыми мосластыми ногами, несмотря на холод и слякоть, пробежал доктор Мэллон. В 10:10:19 на экране возникли две мамаши с колясками. Табита их узнала: сестры-близнецы, живут в Окхэме, замужем за очень похожими друг на друга мужчинами. У каждой по ребенку. Значит, и они оставались в тот день в деревне после того, как перекрыло дорогу. Табита вскинула взгляд, и очень вовремя: малыши как раз одновременно подняли головы и стали показывать на что-то в небе. Одна из мамаш скрылась за дверью магазина, а вторая осталась сторожить коляски, потирая руки от холода. Через некоторое время сестры удалились.

Из-за смазанного изображения у Табиты уже плыло в глазах, но тут на экране появился Энди. На нем была рабочая роба, а в руках – большая холщовая сумка. Он направился к магазину и через пару минут снова показался в поле зрения камеры, повернув направо.

Опять пробежал доктор Мэллон, но теперь в обратную сторону. Табита проверила время – м-да, этого едва ли бы хватило, чтобы добежать до ее дома или до дома Стюарта, будь доктор хоть спринтером. Ей пришло на память, что Мэллон упомянул, будто виделся с Табитой, причем та показалась ему расстроенной и не вполне адекватной. Должно быть, они виделись именно в этот временной период. Она перенеслась туда, в ледяной ветер, который подсушивал на коже морскую соль. Да, сначала купание в заливе, мокрые волосы… Пальцы онемели от холода. О чем они могли говорить с доктором? Что он сказал ей? Табита постаралась представить, как они беседуют, но воспоминание о разговоре тонуло, словно в тумане.

В 10:20 на экране появилась Мэл, викарий, выгуливавшая своего золотистого ретривера по кличке Сьюки. Мэл знаком приказала собаке сидеть и тоже прошла в магазин. Выйдя обратно, она остановилась перекинуться парой слов с Шоной, на которой была толстая стеганая куртка. И еще варежки и резиновые сапоги. Табита смотрела, как обе, продолжая болтать, уходят в сторону ее дома, а между ними семенит пес. Потом Шона вернулась и скрылась за дверью. Еще несколько минут, и Мэл с собакой проследовали в обратном направлении.

«Да! – подумала Табита. – Вот тебе и вся деревенская жизнь. Либо выгуливаешь собаку, либо сам себя…»

Она проставила все временные отметки. То, что будет дальше, она знала – в 10:34:33 на камеру попала серая машина Стюарта. В 10:40:22 он вернулся. Тут надо держать ухо востро, так как именно в промежутке между десятью сорока и половиной четвертого дня Стюарта убили.

Табита встала со стула, несколько раз подпрыгнула и снова села на место.

Снова на записи показался курьер. Он подошел к своему фургону и залез в кабину.

Больше на экране ничего не происходило. Ни одной машины – да и кому там было проезжать, когда проклятое дерево перегородило дорогу? Проехать можно было лишь до домов Табиты и Стюарта…

Улица оставалась пустынной. Никого.

На диске «11:00–12:00» тоже не было ничего интересного, разве что прошла куда-то Мэл с собакой, а потом снова подъехал курьер, прошел в сторону Табитиного дома, и через пару минут вернулся.

Табита распахнула дверь комнаты. Мэри Гай сидела на стуле и жевала резинку, глядя в пространство перед собой.

– Мне бы в туалет, – попросила ее Табита. – И попить.

Надзирательница ткнула пальцем в нужном направлении. Табита посидела на унитазе, а затем напилась из-под крана. На самом деле ей хотелось выпить добрую кружку кофе, но она понимала, что Мэри вряд ли бросится ей прислуживать.

Судя по всему, Табита провозилась с записями не менее четырех часов. Узнала ли она что-нибудь новое? Табита села на свое место, чуть подалась вперед и сжала руками голову. Нет, ей нельзя расслабляться!

В 13:05 курьер вылез из кабины своего рыдвана. В этот раз на нем не было кепки и шарфа, поэтому Табита смогла мельком разглядеть его лицо. Оно смотрело смиренно-равнодушно. Шофер зашел то ли в кафе, то ли в магазин и больше не появлялся.

В 13:19:38 в магазин вошла Шона. На записи с камеры внутреннего наблюдения было хорошо видно, как она покупает пачку чипсов и банку кока-колы. Одета Шона была кое-как: шерстяное пальто и ботильоны. Что она делала в деревне в тот день?

В 13:33:01 в магазине появился Роб Кумбе. Он спросил сэндвичей. Табита озабоченно нахмурилась: Роб высадил свою дочь на автобусной остановке в десять минут девятого и уехал. Но дерево упало в половину девятого. Так зачем же он остался в Окхэме? Остальные: викарий, Шона, Энди, доктор, сестры-близнецы, Люк и Терри жили там, а ферма Роба находилась за пределами деревни. Где он был все это время?

Табита сделала пометку в блокноте и снова стала смотреть в экран. Бесшумно открылась дверь, и к ней тихонько приблизилась библиотекарша с кружкой кофе и тарелкой с песочным печеньем.

– Спасибо!

– Пожалуйста! – театральным шепотом ответила Галя и так же тихо вышла.

Табита отпила из чашки, потом еще. Откусила печенье. Тем временем на экране смеркалось, и было видно, как поблескивает в наступающих сумерках березовая кора. Дорога побелела от снега, а затем опять полил дождь.

И тут на экране мелькнула чья-то худощавая фигура с рюкзаком за спиной. Табита перемотала назад – силуэт метнулся по экрану и показался вновь. Это был Люк Риз. 13:57:49. Значит, он не обманул ее.

Затем мимо прошла Мэл в зимней куртке. Спустя несколько минут она опять появилась перед объективом камеры. Казалось, викарий целый день моталась по деревне, то с собакой, то без. В этот час она и разговаривала с расстроенной Табитой. Та остановила воспроизведение и стала разглядывать застывшее изображение священника. На свидании Мэл сказала ей, что они говорили о появившемся в аэропорту Гатвик беспилотнике, из-за которого было приостановлено воздушное сообщение. В голове у Табиты прозвучал звоночек. Тут явно было что-то не так, хотя что именно, она не могла понять.

Глядя на неподвижную картинку, Табита допила кофе и доела печенье. Через пару минут снова нажала кнопку воспроизведения. Никого. Ничего. Пусто. Но вот в 15:34:44 проехала машина Лоры Риз – значит, к этому моменту дорогу уже расчистили. Курьер сел в свой микроавтобус и уехал. Дальше все повторилось, как на утренней записи. Подъехал школьный автобус. Остановка наполнилась толкавшимися детьми, которые шлепали ногами по лужам и вовсю тузили друг друга, радуясь наступившим каникулам. В треснувшем окне автобусного салона мелькнула детская мордашка – правда, это был совсем другой мальчик. Приехал Роб Кумбе за своей дочкой… 16:24:12. Показался Энди. Он прошел мимо камеры в сторону дома Табиты. На нем все еще была рабочая одежда, а в руке он нес тот же холщовый мешок. Табите едва не сделалось дурно. Она наклонилась вперед и некоторое время сидела с закрытыми глазами. «Хватит! Хватит!» – думала она. Дальше смотреть не имело никакого смысла. К этому моменту Стюарт был уже мертв; скоро Энди постучится к ней, потом выйдет на задний двор и обнаружит труп. Но Табита все равно глядела в экран.

Сначала появилась полицейская машина с включенной мигалкой, которая разгоняла сгущавшуюся темноту. Потом проехала скорая. Еще одна полицейская машина.

Далее к магазину быстро подошла Мэл. За нею почти бегом Шона. Сестры со своими колясками. Их вернувшиеся с работы мужья. Мужчина в инвалидной коляске (как же его звать?!). Полин Левитт, передвигавшаяся неожиданно резво для человека, который ходит с палочкой. Короче, сбежались все; даже не сбежались, а слетелись, словно мухи на падаль. Табите захотелось посмотреть, что происходило внутри торгового зала, и она вставила в плеер нужный диск, хотя все это ей порядком надоело.

Маленькое помещение было буквально набито взбудораженными людьми. Это было похоже на вечеринку… Вечеринку, посвященную убийству.

Смотреть на проезжавшую полицейскую машину, где сидела она, совсем не хотелось. Табита извлекла диск и откинулась на спинку стула. Голову нещадно ломило. Во рту было сухо. Табита посидела еще какое-то время, а потом встала и стукнула в дверь. Показалась Мэри Гай, все еще жевавшая резинку.

– Я закончила, – сказала ей Табита.

Хотя Табита и пропустила обед, есть все равно не хотелось. От вида картофельного пюре с фаршем, что ела на ужин Дана, ее едва не стошнило. Сейчас бы с хрустом откусить от сочного кислого яблока или намазать тост «Мармайтом»; выпить чаю из большой синей кружки, которую она купила десять лет назад в Испании. Табите хотелось побыть подальше от толпы – она представила себе совершенно безлюдный берег моря, чистый горизонт, шум набегающей на галечную осыпь волны, протяжные крики чаек и резкий ветер в лицо.

– Что ты пишешь? – спросила ее Дана.

Табита подняла голову:

– Новую временну́ю шкалу составляю.

– Чего?

– Ну, размечаю по времени день убийства.

– Можно посмотреть?

Табита подвинулась на своей койке, и они вдвоем посмотрели на плоды Табитиного труда. Читая, Дана беззвучно шевелила губами:

– Не пойму, – сказала Дана, закончив чтение. – Зачем тебе указывать секунды? Как будто минут недостаточно!

– Да как сказать? Мне как-то легче от этого. Тут ни черта не разобрать, а это хоть как-то упорядочивает этот бардак. Насколько я понимаю, – продолжала Табита, мрачно глядя на листок, – все эти записи ничем мне помочь не могут. Все так, как мне рассказали в полиции. Только вот…

Табита умолкла.

– Что?

– У меня такое дурацкое чувство, что стоит поднапрячься, подумать еще немного, и я найду недостающее звено… Ладно, чего тут гадать без толку.

«И вообще, – думала она, завершив свой вечерний туалет и ложась на узкое ложе, – может, полиция на самом деле права, а меня просто подводит память?»

Вполне вероятно, что она просто не хотела, не могла себя заставить вспомнить – и все время, пока в кадре мелькали те или иные люди, Табита пряталась подальше от всевидящего объектива в тени своего полуразвалившегося дома с ножом в руке, подкарауливая Стюарта.

Ночью ей приснился непонятный тревожный сон. Табита проснулась. У нее появилась одна мысль: Оуэн Мэллон не смог точно вспомнить, во сколько они разговаривали, когда он встретил Табиту после купания, но заметил, что им мешал шум пролетавших вертолетов.

Табита мысленно прокрутила в голове видеозапись: вот те двое малышей, что указывают на небо! Должно быть, именно тогда она и разговаривала с доктором. Вряд ли это что-то значило, но все равно нужно не забыть вписать этот момент во временну́ю шкалу.

Заснуть снова никак не получалось. Было что-то еще… Табита порылась в закоулках своей памяти, но тщетно. Захныкала и заворочалась во сне Дана. На улице шумел дождь. Наступило время апрельских ливней. Табита вдруг вспомнила, что должна успеть написать заявление защиты до мая. Что это за заявление такое? И что там писать? «Я не помню, чтобы совершала это. Я вообще ничего не помню. Должно быть, Стюарта убил кто-то другой, остававшийся в деревне в тот день…»

Она перечислила в уме имена: Роб Кумбе, Люк, доктор Мэллон, викарий Мэл, Шона, Энди… Нужно еще раз переговорить с Шоной и Лорой, подумалось ей.

«Да, и еще с доктором Мэллоном».

Табита лежала, глядя в темноту, чувствуя, как в голове щелкает маленький таймер.

Табита очень торопилась и едва не сбила с ног Ингрид на лестничной площадке. Она хотела пройти мимо, но Ингрид завела с ней разговор о девушке, которая намедни порезала себе вены.

– Ее увезли в больницу, – сообщила Ингрид. – Дело труба. Если заключенного увезли в госпиталь, то это значит, что там составят протокол о произошедшем. А местный доктор мог и закрыть на это глаза.

– Ты циник.

– Нет, просто вижу вещи такими, как они есть.

Табита попыталась обойти Ингрид:

– Извини, но мне пора. Посетитель.

– Я бы хотела поговорить с тобой, – сказала Ингрид, едва ли не заслоняя ей дорогу.

Табита замялась. К ней на свидание пришла Лора. Когда та согласилась приехать еще раз, Табите показалось, что что-то екнуло у нее в груди. И теперь мысль о том, что Лора не дождется ее и уйдет, едва не сводила с ума.

– Давай переговорим позже!

– А позже меня здесь уже может и не быть. У меня сегодня слушание.

– Ну это же хорошо. Может, дадут УДО.

– Да уж хорошо бы.

– Но не сразу же тебя выпустят?

– Нет, но переведут в тюрьму открытого типа. Чтобы, типа, подготовить к нормальной жизни.

– Просто обалдеть! – сказала Табита, стараясь прорваться вперед. – Серьезно, удачи тебе! Ты достойна условняка.

– Я хотела извиниться перед тобой, что не смогла помочь.

– Ты помогла мне больше, чем кто-либо!

– Нет, ты и в самом деле будешь?

– Что?

– Защищаться сама?

– Вроде да.

– Думаешь, это правильное решение?

– На сто процентов не уверена. Но мне не удалось убедить адвоката в моей невиновности. Так что придется убеждать присяжных. Скажешь, я идиотка?

Табита дотронулась до руки Ингрид и добавила:

– Но мне действительно нужно бежать. Еще раз, удачи тебе.

Табита задумалась на мгновение, а затем сказала:

– У меня не так много друзей… Если оставишь номер своего телефона, будет кому позвонить.

– Да ради бога, – отозвалась Ингрид, кладя ладонь ей на руку.

В этом жесте Табита увидела жалость к себе, что ей совсем не понравилось.

– Извините, извините, извините! – торопливо произнесла Табита, садясь напротив посетительницы.

Она ждала, что Лора скажет, мол, все нормально, либо недовольно нахмурится, но лицо ее осталось совершенно бесстрастным. Табита заметила, что ее гостья выглядела гораздо бледнее, чем на предыдущем свидании.

– Я сказала соседям, что еду к вам, – молвила Лора. – Не хотела держать это в тайне.

– Да, разумеется. Я рада, что вы пришли.

– Также я сказала и Люку, но мне показалось, что он не одобрил этого. Хотя когда он вообще был согласен со мной? Да, и доктору Мэллону тоже сообщила. На похоронах.

Лора помолчала и добавила:

– Думаю, вам следует знать, что Стюарта все-таки похоронили.

– Похороны? О… Я не знала. Как все прошло?

– Слава богу, прошло. Звучит ужасно, правда ведь?

Говоря, Лора все время смотрела куда-то мимо Табиты, словно разглядывая кого-то стоявшего у нее за спиной.

– Понимаете, нужно было все организовать, а это дело очень хлопотное. И когда разговариваешь и думаешь о церемонии и всем таком, а не о смерти Стюарта, становится легче. Да и день выдался погожим. Гимны очень хорошо пели.

– А полиция приезжала?

– Был старший инспектор Дадли.

– Это мрачный такой, и любит дорогие костюмы?

– Да, это он. Но мне не хотелось бы плохо отзываться о нем, он так много сделал для меня. А что сказал о нем Люк? Сказал, что расследование было проведено очень плохо.

– Речи произносили?

– Ну, викарий Мэл сказала несколько слов.

– А что именно?

– А что говорят в таких случаях? Мол, Стюарт был сердцем и душой нашего прихода. Он всегда держал людей в тонусе. И даже ее.

– Что она хотела этим сказать?

– Стюарт придерживался консервативных взглядов на церковные обряды.

– Вы говорили, что он писал жалобы епископу.

– Ну да.

– А что еще сказала Мэл?

– Да ничего нового. Мол, Стюарт всегда доводил дело до конца и не любил дураков.

– Я слышала это раньше, но все никак не могла понять всего смысла этих слов. Такое ощущение, будто он был обижен или рассержен на людей.

– Нет, я не думаю, что он был рассержен.

– А как же он относился к остальным?

– Мне кажется, он просто видел человеческие слабости. У него было что-то вроде шестого чувства.

– А ваши слабости он видел?

– А мои-то и так разглядеть несложно. Тут и шестого чувства не нужно.

– То есть он терпел вас?

Лора ответила так, словно разговаривала сама с собой:

– Брак – странная штука. Вроде должен любить человека, а делаешь с ним бог весть что.

Табита не знала, что ответить на такое. Она не привыкла, чтобы с ней откровенничали. Тем более что перед ней сидела Лора.

– Наверное, собралась вся деревня?

– Нет, пришли не все.

Табите нужно было знать, кто был на похоронах и особенно кто их игнорировал. Но ей никак не удавалось сформулировать вопрос.

– Ну, доктор Мэллон точно был.

– Был.

– Трогательно, – сказала Табита. – Это же ваш семейный врач.

– На самом деле, не наш. Уже не наш.

– Но он был же?

– Это неважно.

– Что, Стюарт и на него жалобу написал?

– Дело в том, что с ним приятнее просто разговаривать, тем более что он больше не практикует с нашей семьей. Он, скорее, друг.

– И ему можно сказать, что вы собираетесь ко мне на свидание?

– Да.

– И что он сказал на это?

– Мне показалось, что он был удивлен. Спросил, зачем мне это надо.

– Он не хотел, чтобы вы поехали?

– Нет. Но он усомнился, что я поступаю правильно.

– А что тут может быть неправильного?

Лора на секунду задумалась.

– Ну, он мог подумать, что я еду к вам за утешением.

– За утешением?

– Да… какое же утешение в том, чтобы посмотреть в глаза женщине, обвиняемой в убийстве твоего мужа? – отозвалась Лора.

– А разве вам не полегчало бы, если бы стало известно, кто действительно убил Стюарта и по какой причине? Если бы убийцей была я и призналась вам в этом, то у вас хоть сложилась бы вся картинка. Но я не убивала.

– Почему я должна вам верить?

– Да уж… В тюрьме, действительно, полным-полно людей, которые утверждают, что невиновны и с ними обошлись несправедливо. Но беда в том, что только единицы из них говорят правду.

– А ваш адвокат вам поверил?

– Юристы, по-моему, не должны верить. Адвокат сказал мне, что считает позицию стороны обвинения весьма сильной. Поэтому, по его совету, я должна была бы признать вину и сослаться на смягчающие обстоятельства.

– Вы о том, что Стюарт вас совратил?

– Да, именно так и сказал адвокат.

– Но ведь так и было, – кивнула Лора.

– Простите… – произнесла потрясенная Табита после некоторой паузы.

– Вы о чем-то спрашиваете?

– Нет. В прошлый раз, когда мы виделись, – заговорила Табита, тщательно подбирая слова, – вы были уверены в том, что именно я виновата в том, что случилось тогда в школе. Вы тогда еще сказали, что я совратила вашего мужа.

– Я прекрасно помню, что тогда говорила.

– Так отчего вы передумали?

– Я же не полная дура.

– Да, конечно…

– Расскажите, какой вы были в пятнадцать лет.

Теперь обе женщины смотрели друг другу в глаза; пространство между ними словно раскрылось, и Табита вдруг почувствовала, что может сказать и спросить о чем угодно, а Лора непременно выслушает и ответит на все вопросы.

– Я была невысокого роста, – начала Табита и тотчас же увидела себя в то время: коротко остриженные темные волосы, брекеты и вечная книжка перед глазами. Книги спасали ее, так она чувствовала себя в безопасности, а мир принимал ее такой, какая есть.

– Худая, – продолжала Табита. – Плоская, как доска. Простоватая. Обделенная вниманием. Несчастная. Неуклюжая. Но довольно начитанная. Неглупая. Сердитая на весь мир.

Лора кивнула, как будто рассказ Табиты имел для нее какой-нибудь смысл.

– Но почему вы не отказали ему?

– А почему вы думаете, что я не пыталась?

– Так пытались?

– Нет.

– Но как же так?

– Я не могу объяснить это. Даже самой себе. Мне было пятнадцать лет, Стюарт был учителем. Я не знала…

– О чем вы не знали?

– Ни о чем.

– Это было не раз, правда?

– Да…

– Сколько же?

– Одиннадцать… нет, двенадцать.

– И вы так никому и не сказали!

– Нет, – сказала Табита, отвернув взгляд и наморщив лоб. – Кому мне было говорить?

Какое-то время они молчали.

– Можно вопрос? – произнесла вдруг Табита.

– О чем?

– Какие у Люка были отношения с отцом?

– Вы хорошо знаете. Люк ведь приходил к вам на свидание.

– Мне бы хотелось знать ваше мнение на сей счет.

– Стюарт не был идеальным отцом. С другой стороны, Люк тоже не ангел.

– А как это проявлялось?

– Они постоянно спорили. Люк чувствовал, что не оправдывает ожиданий отца.

– Отчего он это чувствовал?

– Потому что не оправдал.

– То есть он злился на Стюарта?

– О, мы поистине жили в доме гнева! – вздохнула Лора.

– Почему же Люк вернулся?

– Рождество же. Семейный праздник, – добавила Лора без иронии.

– Но в прошлые годы Люк не приезжал на праздник.

– Откуда у вас такие сведения?

– Соседи рассказали. Еще до того, как произошло убийство.

– Это не имеет никакого отношения к делу.

– То есть тот факт, что изгнанный из дома сын ни с того ни с сего возвращается в отчий дом именно в день убийства своего отца, является простым совпадением?

– Вы говорите о моем сыне! – потемнело от гнева лицо Лоры.

– Я просто спрашиваю вас.

– А, вот в чем заключается ваш план? Вы хотите облить непричастных людей грязью и запутать расследование?

– Нет. Этим как раз занимаются юристы. Я же хочу знать правду.

– Ладно. Я отвечу на вопрос, который вы боитесь задать. Нет, Люк не мог убить своего отца, спрятать его тело, а потом солгать на допросе. Он не способен на такое!

– Странный способ заявить о невиновности.

– Что вы имеете в виду?

– Вы же не говорите, что он не делал этого. Вы утверждаете, что Люк не способен на убийство, даже если бы и хотел этого.

– Это одно и то же! – подалась вперед Лора. – Я уверена, что он не убивал.

– Потому что вы его мать?

– Просто я знаю.

Обе женщины откинулись на спинки стульев, и Табите показалось, что напряжение у Лоры постепенно спадает. О чем бы еще ее спросить?

– Вы придете на судебное заседание?

– Я буду свидетелем.

– О чем же вы будете свидетельствовать?

– Не знаю, можно ли мне вам об этом рассказывать.

– Дело в том, что сторона обвинения обязана по закону предоставить мне свои свидетельства. Вот если бы я стала вам угрожать или просить изменить свои показания, тогда это могло бы незаконно.

– Вы что, собираетесь мне угрожать?

– Нет. Не хотите – не говорите.

– Я рассказала полиции о том, как Стюарт отреагировал на ваше возвращение в Окхэм, – спокойно сказала Лора.

– И как же?

– Стюарт был по-настоящему разбит. Потрясен. Он сказал мне, что встретил привидение. А затем потребовал, чтобы мы выставили наш дом на продажу.

– Не слишком ли?

– Стюарт был очень напуган. Я никогда его не видела в таком состоянии.

Какое-то время Табита пыталась подобрать слова. Ей и в голову не могло прийти, что Стюарт мог ее бояться. Ей казалось, что ему либо все равно, либо он считает ее полным дерьмом.

– А вы-то сами что обо всем этом думали?

– Я давно простила его, – совершенно лишенным эмоций голосом произнесла Лора.

Она собралась уходить, и Табита тоже поднялась со своего стула. Она пыталась вспомнить, о чем еще хотела спросить Лору.

– Я видела записи камеры наблюдения. В половине одиннадцатого Стюарт уехал из дома. Как вы помните, дорогу перегородило деревом, и он скоро вернулся. Вы не знаете, куда он собирался?

– Нет.

– Я ознакомилась с материалами обвинения. У Стюарта на тот день ничего не было запланировано. А не было ли у него какого-нибудь постоянного места, куда он ездил по таким дням?

– Нет.

– Вы не думаете, что это странно?

– Единственное, о чем я думаю, это то, что, если бы не проклятое дерево, Стюарт был бы сейчас жив.

– Да, это так. Странная мысль…

– Скоро будет суд.

– Это точно.

Когда они стали прощаться, Табита было заколебалась, может ли она задать такой вопрос вслух, но все же решилась:

– Вы так и не сказали, почему согласились прийти сюда.

– Я и сама не знаю.

– А мне кажется, что я догадываюсь. Вы не верите в то, что я убила вашего мужа.

– Я уж и не знаю, во что тут верить, – ответила Лора, повернулась и медленно двинулась к выходу, обходя переговорные столики.

Глядя ей вслед, Табита думала о том, что на самом деле побоялась спросить. Возможно, Лора и в самом деле считала ее невиновной, а быть может, и нет, – ей было все равно. Или ей было еще что-то известно про это дело. Или она боялась кого-то…

Табита снова и снова перечитывала свои записи, пока не выучила всё наизусть. Это подействовало на нее успокаивающе. Теперь она могла лечь на свою койку и прокрутить весь этот фильм в голове. Вот она вышла на улицу в холодное девонширское утро, вот зашла в магазин. Она вспоминала это раз за разом, пока изображения не вошли в некий ритм, словно в музыкальном произведении. Приехал школьный автобус, а затем вернулся днем. Микроавтобус появляется в 09:40 и уезжает в 15:35. Мелькают фигуры Мэл, доктора, Люка, Шоны.

Табита обдумывала разные варианты. Лора, например, отсутствовала в деревне в течение всего дня, якобы уехав на встречу с неким таинственным клиентом, который так и не появился на видео. Интересно, вычислила ли его полиция? Надо проверить. Но Лора не знала о том, что на дорогу упало дерево, и ее действия не могли быть заранее запланированы.

Табита то и дело мысленно возвращалась к записи камеры. Это видео, казалось, не говорило ни о чем, но в то же время говорило обо всем. Оно свидетельствовало об одном простом факте (Табита повторила эту фразу про себя): дело в том, что никто не мог в тот день подойти к дому Стюарта или до ее жилища, не попав на камеру. Ну, разве что преступник прилетел на воздушном шаре или приплыл на лодке. Впрочем, тут было два момента: Люк, который оставался дома до самого момента убийства, и сама Табита. И это было скверно.

Она вспомнила свой разговор с Лорой. Если бы та точно не уехала с утра, то Табита могла бы заподозрить ее. Нужно переговорить еще с одним человеком. Но на это уйдет время. Пока она узнает номер его телефона, пока добьется свидания… Хотя был еще один, более быстрый способ.

К несчастью, на дежурстве в тот день была Мэри Гай. Табита подошла к ней.

– Ухо у меня болит, – сообщила она. – Наверное, инфекция.

– Ты сама знаешь, к кому обратиться, – равнодушно отозвалась надзирательница.

– Я пока еще нахожусь под следствием. И у меня есть право обратиться к собственному врачу.

Тюремщица задумалась на мгновение и злобно воскликнула:

– Да ты о чем вообще? Ухо там какое-то, тоже! Ступай к медсестре.

– Я имею право на обращение к своему лечащему врачу – если хотите, можете проверить! А если отказываетесь, то так и скажите. Я жалобу на вас подам!

Мэри Гай оглянулась, проверяя, чтобы ее никто не слышал.

– Тебе лучше отмазаться на суде, – проговорила она тихим голосом, почти шепотом. – Потому что если тебя признают виновной, то очень быстро тебя возненавидит очень много людей. Если тебя приговорят…

Тут она осеклась:

– А, давай не будем фигней страдать! Если ты получишь срок, то с тобой могут расквитаться и через пять, и десять, и пятнадцать лет.

Табита сунула руку в карман джинсов и достала оттуда вырванный из блокнота листок:

– Вот его фамилия. Скажите, что у меня ушная инфекция. Возможно, менингит.

Мэри Гай быстро выхватила у нее бумажку, сказав лишь:

– Вот же ты жопа!

– Никаких признаков инфекции, – сказал доктор Мэллон. – Лично я ничего не вижу. Кожные покровы нормального цвета.

Осмотр проходил в медицинском отделении тюрьмы. Проводить процедуры в комнате для свиданий было запрещено.

В медкабинете ничто не напоминало о больнице. Никаких плакатов на стенах и при этом ничего такого, что можно было бы использовать в качестве оружия. Только два потрепанных стула и кушетка.

Доктор Мэллон был одет в выцветшую серую куртку, темно-синюю рубашку и черные брюки.

– Ну ясно, закон подлости, – сказала ему Табита. – Стоит только обратиться к врачу, сразу же пропадают все симптомы.

– Но я могу подтвердить, что у вас нет никакого менингита. Вы же сами поставили себе диагноз? Менингит из-за того, что заболело в ухе? Мне именно так и передали по телефону.

– Но меня это на самом деле беспокоило. Что было, о том и сказала.

– При этом о вас не так чтобы лестно отзываются.

– Точно. Как начали, и так по сию пору.

– Все говорят, что вы симулянтка. Симулянтка, – повторил доктор с улыбкой. – Кажется, последний раз я слышал это слово еще в школе. Думаю, что ваш менингит – не более чем уловка. Однако, как врач, я обязан произвести полный осмотр.

– Дело в том, – сказала ему Табита, – что в тюрьме ты постоянно чувствуешь себя паршиво.

– А ведь когда мне позвонили, я мог бы сказать еще кое-что.

– Что же?

– Ну, например, что я не являюсь вашим лечащим врачом.

– В каком-то смысле являетесь. Мы с вами живем в одной деревне.

– Вы переехали к нам всего за несколько недель до того, как все случилось. И у меня отсутствует ваша история болезни. Впрочем, я здесь, и теперь все это не имеет значения. О чем вы хотите поговорить со мной? Помимо вашего якобы больного уха.

Табита поведала доктору свою историю, которая ей уже порядком осточертела. По мере повествования ей становилось понятно, что Мэллон и так все прекрасно знает. Ну да, о чем же было еще судачить в Окхэме?

Тогда она рассказала ему о записях с камер наблюдения.

– Там были и вы.

– Я? – опешил доктор.

– Вы, вы. Вы думали, что, переехав в деревню, стали невидимы для посторонних взглядов, но у нас там имеется пара камер при входе в магазин.

– Даже и не знал! И что же я там такого делал интересного?

– Вы пробегали мимо.

– Ну и что? Я каждый день совершаю пробежку.

– А я хожу купаться. Просто окунуться. Зато от этого потом отличное настроение. Я хожу на море, вы бегаете – вероятно, у нас есть одни и те же причины для этого.

– Я бегаю, чтобы привести в порядок свои мысли.

– А, значит, у нас разные цели. Я-то хожу на море, чтобы не думать. В тот самый день я отправилась купаться где-то без четверти одиннадцать, и на обратном пути встретила вас.

– Да, я сообщил об этом полиции.

– Я читала ваши показания. Насколько помнится, вы заявили, что я выглядела расстроенной.

– Просто мне так показалось.

– Скорее всего, я просто тряслась от холода. Но, впрочем, не будем об этом спорить. Мне сказали, что нужно быть осторожной, чтобы не обвинили в препятствовании правосудию.

– Было бы жаль, если бы такое случилось, – сухо обронил Мэллон.

– Вы шутите?

– Простите меня. Я не хочу, чтобы вы посчитали меня безразличным.

Доктор немного поерзал и замер на краешке кушетки.

– Итак, Табита, – сказал он. – Вы совершенно здоровы и успели ознакомиться с моими весьма расплывчатыми показаниями полиции. Зачем вы попросили меня приехать? Из-за вас я потерял половину рабочего дня.

– А зачем тогда вы взяли себе выходной? – парировала Табита. – Чтобы повидаться с человеком, который даже не является вашим пациентом, но о котором болтает вся деревня?

– Если вы пытаетесь таким образом перетянуть меня на свою сторону, то это довольно странный способ.

– Вы будете давать показания в суде для обвинения?

– Разумеется.

– Почему?

– Честно признаться, не могу вам ответить. Мне просто сказали, что я должен явиться на заседание.

– Так. Кажется, я двигаюсь в правильном направлении.

– Не знаю.

– Что вы думаете о Стюарте Ризе?

До этого момента доктор Мэллон выглядел удивленным. При этом вопросе он был по-настоящему поражен:

– Что вы имеете в виду? Какое это имеет отношение к делу?

– Я просто вас спросила.

– Зачем вы спрашиваете меня об этом? Я понятия не имею!

– Вот оно как, – сказала Табита. – Когда я начала свое собственное расследование этого дела, некоторые обстоятельства поистине привели меня в ужас. Хотя бы то, что люди на самом деле считали, что у меня был мотив для убийства. Ведь я была, – тут Табита сделала пальцами воображаемые кавычки, – изнасилована Стюартом в пятнадцатилетнем возрасте. Он лишил меня, – она повторила жест, – невинности. И при этом человек, на которого я якобы затаила обиду, был душой всей общины. Но когда я пообщалась с некоторыми жителями Окхэма, мне стало казаться, что я единственный человек, который не держал на Стюарта зла. У любого, с кем я разговаривала, – ну, или почти любого, – была причина недолюбливать его. А вы знаете об этом всё. Вы ведь беседовали с Лорой. Вернее, Лора с вами. Она весьма вам признательна.

– Ничего не могу сказать вам по этому поводу.

– Она была больна или что-то личное? Ведь с врачом можно говорить не только о болячках.

– В любом случае я не буду отвечать на ваш вопрос.

Табита задумалась: то ли дело касалось врачебной этики, то ли она затронула какую-то неудобную для доктора тему.

– Но потом Стюарт перестал у вас лечиться…

– Пациенты часто меняют врачей.

– Согласна. В Лондоне найти другого доктора не проблема, но в такой дыре, как Окхэм, – это все равно что сменить место жительства. Только вот ваш бывший дом, в отличие от врача, не имеет к вам претензий, когда ты уезжаешь.

– А у меня и не было к нему претензий.

– Ко мне недавно приходила Лора, и мы с ней поговорили. Как мне показалось, она не очень-то стремится к тому, чтобы ее любили, но мне она понравилась.

Табита ждала, что доктор Мэллон что-нибудь скажет на это, но тот промолчал.

– И то, что она сказала о своем муже, – продолжала Табита, – меня несколько удивило. Умерших обычно идеализируют, особенно если человек скончался недавно. Но Лора описала Стюарта как тяжелого человека. По ее словам, он был возмутителем спокойствия, этакой занозой.

– Она просто расстроена его смертью.

– И мне кажется, что Стюарт не просто так сменил лечащего врача. Полагаю, он писал на вас жалобы.

– Я не могу это комментировать.

– Вы сейчас заговорили так, будто находитесь в зале суда.

Мэллон встал с кушетки и рассмеялся:

– Я вам так скажу: если кто-нибудь подаст на вас жалобу, то убийство будет не самым удачным способом решить вопрос.

– Так значит, он все-таки подавал на вас жалобу?

– Это обычное дело. Издержки нашей профессии.

Табита тоже встала с места.

– Скажите, когда вас провожали сюда, отпирали и запирали двери, гремели ключами – у вас не появилось чувство, что вы попали в ловушку? Даже если и знали, что гарантированно вернетесь домой.

– Да, конечно.

– Наверное, вам это не очень понравилось.

Доктор хотел что-то сказать, но Табита перебила его:

– Понимаете, наш разговор, даже если он ничего не решает для меня, позволил мне почувствовать себя хоть чуточку свободной, пусть даже на несколько минут. Вы как бы принесли с собой глоток свежего воздуха. Может быть, вы сможете посещать меня, ну, как доктор, что ли?

– Может быть.

Но Табита понимала, что это маловероятно.

Увидев Терри Джордж в комнате для свиданий, Табита немного смутилась.

– Знаешь, мне кажется, что я тебя вообще не представляю без твоего магазина, – сказала она.

– Но это же вся моя жизнь! Если ты не получаешь удовольствия от своего дела, тогда зачем им заниматься? Я живу прямо над магазином, открываюсь в семь утра, а закрываюсь не раньше половины седьмого вечера. Нужно любить свою работу. И, конечно же, любить своих покупателей.

Табита рассыпалась в благодарностях за то, что Терри пришла ее навестить, но той самой было интересно. Перед тем как отправиться к Табите на свидание, Терри надела лиловый бархатный жакет поверх зеленой обтягивающей блузки, а ее глаза прямо блестели от любопытства.

– Я видела тебя на записи системы наблюдения, – сообщила ей Табита.

– Знаю. Они при мне же и изымали записи. Подумаешь, важность!

– Зато теперь я знаю, что ты тут ни при чем, – отозвалась Табита. – Судя по записи, ты вообще из магазина не выходила.

– Ну да. Счастье еще, если найдется пара минут в туалет сбегать! – рассмеялась Терри своим особым, выработанным годами смехом продавца деревенского магазина, который весь день вынужден общаться то с галдящими школьниками, то с болтливыми пенсионерами, что от скуки зашли за упаковкой печеного картофеля. А как иначе? Клиентов терять нельзя, тем более их и так всего сотня.

– Я хотела тебе принести чего-нибудь, – сказала Терри, – но мне сообщили, что это запрещено.

– Да все нормально. Я просто хотела поговорить с тобой. Ты, наверное, в курсе всего, что происходит в деревне.

– Ну, не знаю… Но я стараюсь поболтать с каждым посетителем.

– Так вот я именно об этом. Я посмотрела одну запись и увидела, что с тобой разговаривал Роб Кумбе. Руками еще размахивал. С чего он так разошелся?

– Ну, он всегда такой.

– А ты помнишь, о чем он говорил?

– Нет.

Табита улыбнулась, хотя ей было совсем не до смеха:

– Ну, так уж ты уверена? Подумай малость, может, вспомнишь чего?

– Да я один день от другого отличить не могу. Да что там – год от года! Кстати, именно так я и сказала полиции. Кто-то зашел, кто-то вышел – и так все время. Вот если кто чужой зайдет, тогда да. А наши у меня все на одно лицо.

Она снова рассмеялась. Табита знала, что в прошлом году Терри бросил муж. В деревне поговаривали, что из-за ее чрезмерной занятости в магазине. Сама Табита полагала, что из-за ее чрезмерной смешливости.

– Ладно, – сказала она. – Не можешь вспомнить, так не можешь. Но как ты думаешь, он был зол на Стюарта за что-нибудь?

Как показалось Табите, перед тем как ответить, Терри впервые за весь их разговор задумалась.

– Понимаешь, все жители Окхэма, – наконец произнесла она, – все жители Окхэма – словно одна большая семья. Так что приходится как-то ладить с каждым. Живем бок о бок, видим друг друга каждый день.

– Я знаю, что Стюарт писал жалобы на Мелани Коглан. И, как мне кажется, у него были какие-то разногласия с доктором Мэллоном.

– Против Стюарта я ни слова не скажу, – твердо заявила Терри. – Никогда. И, кроме того, я не говорю плохо о покойниках. Скажу лишь, что на его похороны пришли только те, кто должен был прийти.

– Ты ходила?

– Я была просто обязана. Это часть моей работы.

Табита не совсем поняла, почему в обязанности владелицы деревенского магазина входило посещение похорон, но не стала заострять на этом внимание.

– Но у него были какие-то дела с Робом Кумбе? – спросила она.

– Ничего такого особенного. – Терри призадумалась. – Хотя нет! По поводу земли!

– Какой еще земли?

– Ты же знаешь, что часть его владений расположена на скале, на берегу залива?

– Ну да, у него там ферма.

– Так вот, Роб обращался к властям за разрешением на строительство туристических коттеджей, чтобы обеспечить себе старость. Но разрешения ему так и не дали – дело приостановили, поскольку на Роба поступила жалоба.

– От Стюарта?

Терри недовольно поморщилась:

– Во всяком случае, так говорили в деревне. Я сама ничего об этом не знаю и не стала бы утверждать. Стюарту было дело буквально до всего, ему во всякую щель надо было пролезть… – Терри встревоженно взглянула на Табиту. – То есть я не хотела сказать… Я хотела…

– Все нормально, – сказала Табита. – Я полагаю, теперь все знают о моем… – она помедлила мгновенье, подбирая нужное слово. – О моей связи со Стюартом много лет назад.

– Я не знаю. Мне не интересны такие подробности.

– Ладно, неважно. Но ты все-таки должна была обратить внимание на другие подробности. Не случилось ли в тот день чего-то необычного? Помню, что в магазин вместе со мной заходил водитель школьного автобуса.

– Его зовут Сэм, – отозвалась Терри. – Он заходит ко мне каждый день за сигаретами. Вообще, я не очень-то доверяю таким, как он. Думаю, что полицейские могли бы заинтересоваться им.

– Да. Но он вел школьный автобус.

– Это правда… – несколько разочарованно произнесла Терри.

– Но, может быть, он мог что-то слышать?

– Тут ничего не могу сказать.

– А можешь сказать ему, что я хотела бы повидаться с ним? Я внесу его в список посетителей, и он сможет приехать в любое удобное ему время. Только пусть как можно скорее.

– Да, я скажу ему.

– Кроме того, там был еще курьер. Он доставил Стюарту посылку, а потом застрял у нас из-за упавшего дерева.

– А, да. Он поляк. Несколько часов проторчал в кафе, бедняга. Все пил чай, а потом попросил обед. А потом к нему еще пристала полиция. Мол, поляк и все такое. Мне кажется, это несправедливо.

– Конечно, несправедливо, – кивнула Табита.

В это мгновение у нее появилась одна мысль.

– А Роб Кумбе не заходил в кафе?

– Нет. Поскольку там сидел этот курьер, я бы запомнила.

– А где бы он мог быть?

– У кого-нибудь дома. День был такой, что торчать на улице не имело смысла.

Терри вдруг подозрительно прищурилась:

– А зачем ты спрашиваешь?

– Я хочу знать, кто и где был в тот день.

– Так спроси самого Роба.

– Я так и сделала. Он ответил, что не придет.

– Ну это в его стиле.

– А ты можешь сделать мне одолжение?

– Разумеется.

– Я никак не могу дозвониться до Шоны. Она моя единственная подруга. Можешь попросить ее связаться со мной?

– Шона в отпуске.

– Да ну?

– Улетела на Канары. Но должна вернуться со дня на день. Как увижу ее, попрошу.

– А… Ну ладно.

Самый трудный для себя вопрос Табита оставила напоследок:

– Терри, могу я тебя еще кое о чем попросить?

– Да, конечно.

– Ты знаешь о жителях Окхэма больше, чем кто-либо. Что они думают обо мне?

Терри сразу как-то съежилась, сконфузилась:

– Даже не знаю, что тебе сказать.

– Да говори уж как есть! – рассмеялась Табита. – Смотри, я же в тюрьме! Хуже уже и быть не может. Я просто хочу знать правду.

– Ну-у…

У Терри забегали глаза. Она немного поколебалась.

– Ты живешь сама по себе. Видишь ли, ты не совсем вписываешься в жизнь нашей общины. Выбиваешься из общего ряда. Знаешь, каковы люди. Они подозрительны. Ты для них… – Терри помялась, подбирая слова, – ты для них не такая. Не нормальная. Ну, понимаешь.

– Понимаю.

– Помнишь, как ты отказалась купить цветок мака в День памяти?

– Я?

– Ты тогда только приехала в Окхэм. Я верю, что ты не хотела никого обидеть. А потом, когда Полин Левитт приняла тебя за мужчину? Поняв свою ошибку, она извинилась, а ты ее спросила, что плохого, если женщина выглядит как мужчина?

– И что?

– Что?

– Что из того?

– А. Я хотела сказать, если бы все это зависело только от меня…

– Ладно, оставь. И все они думают, что именно я совершила убийство?

– Ну, знаешь ли, у каждого есть свои соображения.

– И что там у них за соображения?

– Понятия не имею. Но полиция не стала бы допрашивать всех просто так. Но я не думаю, что ты способна на такое.

– Спасибо, Терри. Мне было интересно.

– Что? Интересно?

Терри выглядела несколько сбитой с толку, словно только что посмотрела кино, а ей сказали, что она пропустила большую его часть.

Табита любила весну. В тюрьме ей очень не хватало подснежников, нарциссов и крокусов. А вскоре должны были появиться тюльпаны и колокольчики, которых было особенно много в лесу около Окхэма. Табита скучала по птицам, что начинали вить гнезда, по вернувшимся с юга ласточкам.

Но даже в тюремной камере весна все же проявляла себя. В маленьком квадратном окошке все чаще голубело небо; дни становились длиннее. Из библиотеки она могла видеть цветущие деревья и молодую листву. И по ночам больше не нужно было натягивать на себя по две-три футболки, джемпер и теплые носки.

Но в «Кроу Грейндж» весна не означала надежду. Одна из заключенных, убившая своего жестокого тирана-мужа, повесилась; двадцатидвухлетняя девушка, которую обвиняли в контрабанде наркотиков, так глубоко изрезала себе вены, что оказалась на волосок от смерти. Даже старая Вера стала набрасываться на надзирателей; иногда она выходила в центральный холл и рвала в клочки свои драгоценные бумаги, а по ее морщинистому лицу текли слезы.

– Это хреново, – заметила Микаэла, когда Табита рассказала о последних событиях.

Гладкая кожа на ее лице потемнела.

– Но зато ты прекрасно выглядишь.

– Я-то в порядке, – отозвалась Микаэла. – И я сделала все, что ты просила.

– Ты была у Роба Кумбе?

– Да, была.

– И представилась ему журналистом?

– Естественно. Я на самом деле без понятия, как выглядят газетчики – они не похожи на меня, да и говорят по-другому.

– И что, он не поверил тебе?

– Ты не говорила мне, как у вас там хорошо!

Действительно, Табита никогда толком ничего не рассказывала своей сокамернице. Все те несколько недель, что они прожили вместе, прошли почти что в молчании.

– Ну, – заметила Табита, – пожалуй, действительно не рассказывала.

– А я, представляешь, просто сидела в машине и смотрела на все это.

Микаэла восторгалась, но взгляд и выражение ее лица оставались непроницаемыми.

– А потом я нашла твоего фермера на самой верхотуре. Куча машин и грязища!

– Нашла Роба?

– Не скажу, что он очень дружелюбный тип. Я взяла с собой ручку и блокнот и вышла из автомобиля. Ветер был такой, что меня едва не сдуло в море. Я постучалась в дверь, но ни одна собака не ответила. Потом смотрю – выходит из своего сарая. «Я журналист», – говорю. А он, мол, откуда? Сказала ему, что из «Экуайера».

Табита не привыкла к тому, что Микаэла способна изъясняться длинными связными предложениями.

– Ну, вроде все о’кей. Он не спросил у меня ни фамилию, ни удостоверение. Я сказала, что пишу репортаж об убийстве, и он послал меня на хер.

– Да, этот может. Уж извини.

– Да ерунда. Я на такое не обращаю внимания, – продолжала Микаэла. – Потом я сказала ему про угрозы в адрес Стюарта, а тот спросил меня, мол, от кого я это могла слышать. Ну, я говорю, что не могу раскрыть источник информации.

– И что?

– Тогда он велел убираться с его земли. И тут подъезжает его жена, паркуется и спрашивает, что происходит. Я повторяю ей, что я, мол, репортер и что приехала за материалом для статьи об убийстве. Она посмотрела на своего мужа так, словно он был во всем виноват, а потом ткнула в меня пальцем и заявила, что я нарушаю границы частной собственности.

– И ты уехала?

– Ну разумеется. Хотя дорогу перегородил самосвал, и пришлось проторчать там еще какое-то время, а эти двое всё смотрели на меня.

– Спасибо за попытку.

– А ты не хочешь спросить, куда я потом поехала?

– Куда? Домой?

– Нет, в твою деревню.

– В Окхэм?

– Я оставила машину у отеля и немного побродила вокруг. Потом зашла в ваш магазин и сказала хозяйке, что я репортер из «Экуайера». Та оказалась гораздо приятнее твоего фермера.

– Что есть, то есть.

– Она сказала мне, что вся деревня была в шоке.

Микаэла повела бровью.

– Затем та женщина добавила, что в тебе всегда чувствовалось что-то подозрительное. И еще она попросила, чтобы я не указывала ее имени.

– Вот как. Подозрительное.

– Кажется, она именно так выразилась. Скорее всего, она имела в виду хитрость.

– Ну все правильно! – сказала Табита, размышляя, какой лучше казаться – подозрительной или хитрой.

– Еще она сказала, что ты мало участвовала в жизни сельской общины. И вдобавок носила мужскую одежду – и это, как ни крути, сущая правда.

Микаэла вдруг широко улыбнулась, обнажив сломанный зуб.

– Кроме того, ты была не очень разговорчивой. Занималась ремонтом дома и ходила купаться в такую погоду, когда никто в здравом уме даже близко бы к воде не подошел. А еще мрачно ходила по деревне, закутавшись в какую-то черную хламиду.

– Понятно. Я им не нравилась.

– Ну, не знаю. Они там все дико переполошились из-за произошедшего. Я спросила ее, есть ли кто-нибудь, считающий тебя невиновной.

– И что?

– Она вздохнула и сказала, что расследование было проведено очень тщательно и, как это ни прискорбно, твоя вина не вызывает особых сомнений. Затем она сама спросила меня, знаю ли я, что было между тобой и тем мужчиной, которого ты убила. «Нет, – говорю я ей, – у меня только общая информация». Тогда она перегнулась через прилавок и сказала тихо так…

В поведении и речи Микаэлы чувствовались легкость и непосредственность, которые были для Табиты в новинку. «Вот что значит быть на свободе!» – подумала она, и ее скрутило от внутренней боли.

– Так что же она сказала?

– Типа того, что никогда нельзя знать, что творится в чужих домах за закрытыми дверями, скелеты в шкафу и все такое… А потом в магазин зашла викарий, и продавщица представила ей меня как репортера. Та заметила, что в Окхэме никто не будет говорить со мной на такую больную тему. И еще добавила, что посещала тебя в заключении с пастырским напутствием и хочет, чтобы все знали об этом. Она не может открыть, о чем вы говорили, но считает, что ее визит пошел тебе на пользу. Что, на самом деле пошел?

– Сама-то как думаешь?

– А, понятно… Обе так улыбались мне, что едва челюсти не треснули. Все время повторяли, что они очень сожалеют, и улыбались. Спросили, когда выйдет моя статья. Я сказала, что не знаю. А потом отправилась к твоему дому.

– Зачем?

– Проделать такую работу и не увидеть места преступления? Викарий и продавщица рассказали мне, как пройти туда. Выглядит красиво, но не похоже на жилое строение. Там был какой-то мужчина, который красил крыльцо.

– Энди.

– Я назвалась репортером, но он ответил, что ему нечего мне сказать. Он был довольно вежлив со мной, так что я не в обиде.

– Да, Энди такой.

– В общем-то, вот и все.

– Спасибо тебе, Микаэла, – произнесла Табита. – Я тебе очень признательна.

Так оно и было, хотя, говоря по правде, она не узнала ничего нового. Но тут ей пришла в голову одна мысль.

– Слушай, а зачем к Робу приезжал самосвал? И еще ты сказала, что видела там какую-то технику.

– Там, похоже, строительная площадка. Довольно большая.

– И что же строится?

– Наверное, дома. Во всяком случае, именно так мне показалось.

– Ясно.

Она вспомнила слова Терри о том, что Роб подавал заявку на разрешение строительства нескольких туристических домов, чтобы обеспечить свою старость. Но дело приостановили, поскольку поступила жалоба.

От Стюарта.

Водитель автобуса Сэм Макбрайд внешностью больше походил на заключенного, чем многие здешние сидельцы. Он был худ, кожа его имела нездоровый оттенок – как показалось Табите, из-за постоянного пребывания в закрытом помещении, – а свои песочного цвета волосы убирал в пучок. На плечах его была военная куртка. Когда Сэм снял ее и повесил на спинку стула, Табита увидела, что руки его густо покрыты татуировками. Своими повадками и бегающими влево-вправо карими глазами Сэм напоминал лиса, быстрого и бдительного.

– Спасибо, что пришли, – вежливо сказала Табита.

– Да что уж, – произнес водитель неожиданно низким голосом. – Понять не могу, какая вам от меня польза?

– Ну, мало ли какая. Я просмотрела запись видеонаблюдения и обратила внимание на то, что в то утро мы с вами одновременно находились в помещении магазина. Вы покупали сигареты, а я стояла за вами в очереди.

– В пижаме, – едва заметно улыбнувшись, добавил Сэм.

– Да, точно. Хотела бы спросить, не помните ли вы некоторые моменты?

– Какие именно?

– Говорила ли я тогда что-нибудь?

– А что, вы сами не помните?

– Мужчина, который стоял рядом со мной, утверждает, что я сказала что-то оскорбительное в адрес Стюарта.

– Не припоминаю.

– Но вы могли меня слышать?

Взгляд Сэма на секунду задержался на ее лице:

– Вообще не помню.

– Не помните, что именно я произнесла, или в принципе ничего не помните?

Сэм выглядел озадаченным.

– Ну, если бы вы кричали или злились, то я бы точно запомнил.

Табита вздохнула.

– Так, хорошо. А Роб Кумбе – так зовут того человека – говорил что-то? На видеозаписи он выглядит довольно сердитым. Я хочу знать, что его так разозлило. – Табита снова вздохнула. – В частности, мне нужно выяснить, злился ли он на Стюарта, – добавила она.

– Понятно, – медленно произнес водитель. – Вот что вы хотите знать…

– Я хочу знать правду.

– Вы хотите, чтобы это было правдой.

Табита улыбнулась, хотя чувствовала себя обескураженной словами Сэма.

– Да. Против меня воздвигнута целая стена улик. И мне надо вытащить из нее несколько кирпичиков. Или хотя бы расшатать их.

– Я хотел бы помочь вам больше, – сказал Сэм, и, судя по всему, искренне. – Но обычно я захожу в этот магазин купить сигарет, банку кока-колы или еще какую мелочь и не обращаю внимания на то, что происходит. Но после того как вы упомянули об этом эпизоде, как будто что-то забрезжило в голове… но только потому, что вы мне напомнили, если вы меня понимаете.

– Если я попрошу вас быть свидетелем, согласитесь?

Сэм криво улыбнулся:

– Должно быть, вам действительно туго.

– Да уж не то слово.

Несколько секунд он смотрел на нее, обдумывая.

– Если это вам поможет.

– Да, а если вам вспомнится что-нибудь еще, ну, например, что Кумбе кричал про Стюарта, сообщите мне.

– Разумеется.

– Вы каждый день водите школьный автобус?

– Ага. С половины седьмого утра и примерно до пяти вечера пять дней в неделю. Ну, после работы общинный центр и тому подобное.

– То есть хорошо знаете этот район?

– Не сказал бы. Я поселился в Дормуте только в ноябре, недель за пять до этого происшествия. А до этого долго не работал.

Прежде чем Табита успела задать следующий вопрос, он добавил:

– Я служил в армии. А водить автобус – работа спокойная, да и дети в основном хорошие.

Время свидания истекало, поэтому Табита вернулась к основной теме:

– Вы помните что-нибудь вообще про двадцать первое число?

– Что именно?

– Да сама не знаю. Но вы были в Окхэме утром и днем, и я подумала, может, вас что-нибудь удивило, поразило?

Сэм задумался.

– Бежавший мужчина, – произнес он наконец. – Он всегда бегает в шортах, даже в мороз. Терри из магазина сказала мне, что он марафонец. Скорее всего, он занимается на прибрежной тропе, что идет вдоль утеса. А, да, еще был маленький ребенок. Я ехал в деревню, и он упал на дорогу прямо перед автобусом, так что пришлось врезать по тормозам. Я помню, что это было именно двадцать первого, потому что было предупреждение о гололеде. И, кажется, еще был какой-то мужчина с сумкой.

– Что за мужчина? И что у него была за сумка?

Сэм покачал головой:

– Я не знаю. Может, его и не было. Или он был, но я видел его в другой день. Иногда я вижу его в деревне.

«Энди», – подумала Табита.

– В окнах светятся рождественские елки, дым поднимается из труб. Викарий с собакой. Ее я вижу, наверное, ежедневно. И пес у нее нормальный, а не какая-то там фитюлька, которую можно спрятать в дамской сумочке. Негусто, да?

– Как знать. А Стюарта вы не видели?

– Не помню, – качнул головой Сэм.

– А его жену?

– Не думаю.

– Но могли видеть?

– Не обнадеживайтесь. Я даже не знаю, как она выглядит.

– И ничего другого вы припомнить не можете?

– Утро как утро. Кроме того, было довольно темно.

– Ну да, разумеется. А вы не заметили, чтобы кто-то въезжал на территорию деревни, когда везли детей в школу?

– То есть машину, вы хотите сказать?

– Что-то вроде этого.

– Не знаю. Кажется, видел микроавтобус.

– Микроавтобус.

– Я сказал, кажется.

– Мне приходится хвататься даже за соломинку, просто… – Табита умолкла и беспомощно развела руками.

– Это понятно.

Табита наморщила лоб, сосредоточилась и стала вспоминать, что она видела на записи. Конечно же, большая часть того, что она просмотрела, не имела для нее никакого значения – ведь Стюарту оставалось жить не более двух часов после того, как школьный автобус выехал из Окхэма. Ее охватило тягостное чувство, и она попыталась отогнать его, думая, о чем бы таком важном спросить Сэма.

– А Роб Кумбе? – наконец решилась она.

– Я же рассказал вам обо всем, что помню.

– Я хотела уточнить, видели вы его потом или нет? Ведь он оставался в тот день в деревне.

– Возможно, он был со своей девушкой.

– С кем, простите?

– С такой симпатичной медсестрой.

Табита схватилась за край стола и подалась вперед:

– С медсестрой?

– Думаю, да. Я видел ее в медицинском халате.

– Что, у Роба Кумбе с ней роман?

– Слушайте, я всего-навсего водитель школьного автобуса. Но я замечал, как иногда он высаживает своего ребенка на остановке, разворачивается и едет по направлению к ее дому.

– А откуда вам известно, что это ее дом?

– Как-то раз я видел, что она открывает ему дверь. Мне пришлось притормозить, потому что один из детей никак не мог усидеть на своем месте, и я увидел ее. У меня сиденье расположено довольно высоко, так что обзор у меня что надо.

– Понятно, – молвила Табита.

В Окхэме была лишь одна медсестра.

Когда Сэм ушел, Табита долго сидела, прикрыв глаза и уперевшись подбородком в руки. Роб и Шона. Шона и Роб… Что это могло значить?

А если значило именно то самое?

Она сидела на своей койке, подогнув колени, и листала блокнот. Он уже был наполовину исписан убористым почерком: графики, заметки, задачи, перечни.

Табита внимательно изучила карту, нарисовала еще одну лодочку в море и поаккуратнее заштриховала утес. Добавила вторую машину на дорожном кольце и дерево на том месте, где дорога пересекалась с тропинкой, что вела к ее дому и дому Стюарта.

Табита занесла в блокнот стенограммы встреч с Терри, Лорой, доктором Мэллоном и водителем автобуса. Также она добавила рассказ Микаэлы. Затем просмотрела список людей, что оставались в тот день в деревне. Полин Левитт можно было исключить сразу – той восемьдесят лет и ходит с палочкой. Да и того инвалида в коляске, который едва ли мог одолеть все выбоины и ухабы на тропинке. Ну и сестры с младенцами, скорее всего, отпадали тоже.

Затем она решила не брать в расчет и Терри – та целый день тоже была в Окхэме, не выходя из своего магазина.

Оставалась Шона – ее вычеркивать Табита не стала из-за слов водителя школьного автобуса. Роб – из-за его проекта построить комплекс туристических коттеджей, который пытался приостановить Стюарт. Доктор Мэллон, которому исповедовалась Лора и от услуг которого отказался Стюарт. Мэл, викарий, которая поссорилась со Стюартом, и тот написал на нее жалобу епископу. И Энди, сказавший полицейскому инспектору, что Табита пыталась помешать ему обнаружить тело Стюарта. Далее шел Люк Риз, терпевший насмешки отца и защищавший свою мать.

Табита подумала о Лоре, такой сердитой, несмотря на свою чисто английскую сдержанность. Но в тот день ее не было в деревне, так как она уехала на деловую встречу, которая, правда, не состоялась. Тут Табита попыталась сопоставить неудавшуюся встречу Лоры и попытку Стюарта покинуть Окхэм. Куда он хотел ехать?

Ну и, конечно же, она сама тоже весь день провела в деревне. Табита постучала ручкой напротив своей фамилии.

Затем она обвела кружками оставшиеся имена, а Стюарта поместила посередине. Кружки она соединила стрелками: от каждого, кроме Терри и Энди, тянулась стрелочка к Стюарту. Потом она провела линию между Шоной и Робом, и еще одну между собой и Энди, поскольку тот был единственным ее другом во всей деревне.

Табита пожевала колпачок ручки. Нужно ли чертить стрелку от нее к Шоне, ибо они ходили в одну школу? А Оуэн Мэллон – он же был их общим лечащим врачом? А какое отношение это обстоятельство могло иметь к делу? И что вообще должна была означать эта дурацкая схема?

Табита обвела рисунок красной ручкой, захлопнула блокнот и легла. Закрыв глаза, она снова увидела зернистое изображение на экране, входящие и выходящие из кадра фигурки людей, и снова покачивалась от ветра береза, и падал мокрый снег.

– Потрясающе выглядишь, – сказала Табита.

После недели, проведенной на Канарах, Шона буквально испускала сияние. Она загорела, на переносице стало больше веснушек, а в ее каштановой шевелюре выделялись выгоревшие на солнце пряди. На ней была желтая рубашка с закатанными до локтей рукавами, отчего казалось, что Шона принесла в это серое помещение теплый солнечный свет. Сидя напротив в засаленной толстовке и джинсах, Табита почувствовала, как ее кольнуло чувство зависти.

– Мне нужно было сменить обстановку, – сказала Шона.

– Расскажи, как впечатления, – попросила ее Табита. – Ты ездила одна?

– Нет, с Жюль. Жюль Перри. Ты же помнишь ее?

Табита помнила, хотя старалась избавиться от этих воспоминаний. Жюль – высокая, длинноногая и злая. Она попыталась улыбнуться, но губы ее словно одеревенели.

– Кажется, она пришла после того, как я сменила школу, – сказала она. – Я училась с тобой до шестнадцати.

– Сейчас она живет в Ноттингеме, и мы довольно редко видимся. О, как мы повеселились, вспоминая старые времена!

– Хорошо.

– И солнце, о боже, я буквально впитывала его! Хотя у нас уже наступила весна…

Она вдруг осеклась и покраснела:

– Прости, Табс! («Табс?» – подумала Табита.) Я болтаю о путешествиях и весне, а ты тут сидишь! Как твои дела?

– Нормально.

– Нет, правда, как ты?

Табита внезапно почувствовала, что не хочет рассказывать Шоне, как на самом деле обстоят ее дела.

– Работаю над выстраиванием линии своей защиты.

– И как идет?

– Сначала мне казалось, что впереди целая вечность, неделя за неделей тянулись нескончаемо, а теперь времени осталось в обрез. Суд состоится третьего июня, а тут уже май на носу.

Шона кивнула.

– Скажи мне, чем я могла бы тебе помочь? – сказала она. – Я ведь на самом деле ничего не сделала для тебя. Давай посмотрим, что и как.

– Не думаю, что это хорошая мысль.

– Тебе что-нибудь нужно сейчас?

– Если будет нужно, я тебе позвоню.

Табита помолчала.

– На самом деле я хотела бы поговорить с тобой вот о чем. Мне надо выяснить, чем занимались в тот день люди, что остались в деревне.

– Зачем?

Сама мысль о том, что снова придется вспоминать этот день перед Шоной, была невыносима.

– Это может мне помочь. Вот ты, например, где находилась в течение дня?

– Я?

– Это все равно что собирать пазл, – отозвалась Табита.

– Да уж.

– Так где ты была?

– Дома. А, да, еще ходила в магазин.

– Два раза.

– Прости?

– Я видела тебя на записи камеры наблюдения.

Шона была несколько обескуражена и усмехнулась.

– Ну, тогда ты все знаешь.

– Но кроме этих двух раз ты из дома не выходила?

– А зачем? Было очень слякотно.

– Это был рабочий день?

– Да. Я оставалась на связи. Дело в том, что две пациентки задерживались с родами, причем одна из них на целых девять дней. И, конечно же, мне позволили взять отпуск. Помнишь, в школе, когда стояла плохая погода, нас освобождали от уроков?

– И что ты делала?

– Да ничего особенного. А что было делать?

Табита выжидающе смотрела на Шону.

– Занималась всякой ерундой. Приняла ванну. Посреди дня это настоящий кайф. Приготовила обед. Просидела кучу времени в Интернете.

– А ты видела кого-нибудь?

– Кроме тех раз, что ходила в магазин, никого.

– Никого?

– Нет.

– Действительно?

– В смысле?

– Ты не встречалась с Робом Кумбе?

Шона смутилась.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она после некоторой паузы.

– Если честно, то мне неинтересна твоя личная жизнь. Я просто хочу знать, виделись ли вы.

– Зачем тебе?

– Ну, виделись?

– Кто распускает обо мне слухи? – вскинулась Шона, покраснев до ушей.

– Это не имеет значения, – сказала Табита. – Но если он был у тебя, мне нужно знать.

– Думаю, мне пора идти.

– Слушай, Шона, мне плевать, кто кого трахает или кто кому изменяет. Меня волнует только то, где был он и где была ты в тот день.

– Ты говорила что-нибудь Энди об этих сплетнях?

«При чем тут Энди?» – пронеслось в голове у Табиты.

– Ладно, все. Прости. Я просто… Неважно. Меня смутил твой вопрос. Мы же подруги, а тут ты разговариваешь со мной совсем не по-дружески.

Глаза Шоны были полны укоризны.

– Ты так и не ответила мне.

– У нас просто была небольшая интрижка после того, как я рассталась с Полом. Роб был очень добр ко мне. Я не хотела, чтобы это случилось, и теперь не хочу, чтобы об этом узнал весь Окхэм. Между нами все кончено, и все, что было, не имеет никакого отношения вообще ни к чему.

– Так что, он был у тебя?

Шона заерзала на стуле.

– Может быть, – выдавила она.

Когда Мэри Гай забрала ее из камеры и провела через четыре двери, у Табиты появилось ощущение, будто ее выпускают на свободу. Табита до сих пор не привыкла к лязганью отпираемых и запираемых замков, однако на этот раз они прошли не по привычному маршруту и скоро очутились на автостоянке, словно обычные посетители. Моргая с непривычки, Табита увидела величественные викторианские ворота и темно-серебристого цвета седан, за рулем которого сидел средних лет мужчина, глядя в свой телефон.

– Где же автозак? – удивилась Табита.

– Не положено, – отвечала ей Мэри Гай. – Едем на такси.

Женщины сели на заднее сиденье, и автомобиль тронулся. Табита, не отрываясь, смотрела в окно. Все вокруг напоминало ей сон: мамаша с коляской, клерки, курящие на тротуаре возле своего офиса, смеющиеся и толкающиеся школьники. Любому человеку все это могло показаться привычным и даже обыденным, но Табита чувствовала себя неким призраком, который пролетает мимо.

– Должно быть, странная это работа, быть надзирателем в тюрьме, – сказал, не оборачиваясь, таксист.

Мэри Гай молчала. Табита украдкой взглянула на нее.

Судя по всему, водитель был не в курсе, кого он везет. Табите очень хотелось сказать ему об этом, просто чтобы посмотреть на его реакцию. Но она не стала делать этого. «Пусть хоть несколько минут, – подумалось ей неожиданно, – со мной поговорят как с нормальным человеком».

– Да, – отозвалась Табита. – Это довольно странная работа.

– Думаю, не так, как показывают в кино.

– Нет, не так. Совсем не так.

– Душ и обыск с раздеванием…

С заднего сиденья было хорошо видно, что водитель улыбается. Табита испытала желание бросить ему пару грубых слов или даже обматерить. Вполне возможно, что после он остановит машину и прикажет им выйти вон. Интересно, как поведет себя в таком случае Мэри Гай?

Но Табита промолчала. Они направлялись на осмотр вещественных доказательств, которые собрала полиция. Табита, как сторона защиты, имела на это полное право, но если бы она устроила дебош в такси, то Мэри Гай вполне могла развернуть такси назад и отвезти ее обратно в «Кроу Грейндж».

Водитель начал было пересказывать им сюжет какого-то сериала про женскую тюрьму, который он смотрел по телевизору, но Табита сразу перестала слушать его, и голос таксиста превратился в фоновый гул наподобие шума ветра или играющего в соседней комнате радио. Табита же не отрывалась от окна. Ее внимание привлекали самые обыденные вещи: другие автомобили, невесть откуда взявшийся велосипедист, рабочие в желтой униформе, которые озабоченно заглядывали в яму на дороге. Все казалось ей новым, свежим, светящимся, и она хотела сохранить увиденное в своей памяти, чтобы пронести это к себе в камеру, словно контрабанду.

Они проезжали по окраине города мимо автосалонов, мебельных магазинов, садового центра и оптового магазина «Сделай сам».

– А нельзя ли где-нибудь здесь остановиться? – с надеждой спросила Табита.

– Что, прогуляться захотелось? – Мэри Гай посмотрела на часы. – Мы уже опаздываем на пять минут. Так что никаких прогулок!

Такси подъехало к большому складскому зданию, выкрашенному в желтый цвет. Веселая вывеска на фасаде гласила: «Услуги по круглосуточному хранению. Любые решения!» Рядом с надписью был изображен улыбающийся во весь рот румяный мужчина в рабочем комбинезоне, размахивающий огромным ключом.

– Куда мы приехали? – удивилась Табита.

Мэри Гай вышла из машины, и Табита последовала за ней, все еще полагая, что это какая-то ошибка.

– Это хранилище, – пояснила ей Мэри.

– Я это вижу, – ответила Табита. – Просто я думала, что мы едем в полицию или какое другое государственное учреждение.

Такси уехало. Табита огляделась и увидела на ступеньках девушку с планшетом в руках. Девушка была одета в строгий темно-синий деловой костюм с белой сорочкой. На ногах – черные туфли. Она явно не была похожа на агента по недвижимости. Девушка шагнула вперед. Она выглядела немного обеспокоенной и совсем юной.

– Вы это… вы… э-э-э…

Мэри Гай показала ей свое удостоверение и письменный запрос. Девушка заглянула в свой планшет и вычеркнула ее фамилию.

– То, что вам нужно, находится на втором этаже. Боюсь, нам предстоит немного пройтись, – объявила она.

Пока они шли по каменным ступенькам, Табита с любопытством разглядывала девушку.

– Вы из полиции? – поинтересовалась она.

– О нет, – встревоженно отозвалась барышня. – Я из «Санберст». Наша компания оказывает различные услуги для полиции. Питание, логистика, хранение – вот как здесь, например.

– Ваша компания – собственник этого помещения?

– Нет-нет, мы арендуем этот склад.

Они поднялись на второй этаж и прошли вдоль ряда помещений, каждое из которых было забрано решетчатой дверью. Табите мельком удалось разглядеть сваленную в кучу мебель, упаковочные коробки, пианино, тренажер для гребли – фрагменты чужих жизней, вещи, без которых вполне можно обойтись, да выбросить жалко.

Девушка заглянула в свои бумаги:

– Два – двадцать девять. Это здесь.

Табита заглянула сквозь решетку. Вдоль стен помещения тянулись стеллажи. Пол был уставлен тюками и пакетами, а на стеллажах лежали отдельные предметы.

Девушка сняла висячий замок и распахнула дверь. Все трое вошли внутрь. Табита огляделась.

– Как много всего, – сказала она.

Девушка посмотрела в свой планшет.

– Кажется, материалы, относящиеся к вашему делу, вон там.

Она указала на левый ряд стеллажей.

– Им присвоен идентификационный номер.

– Подождите-ка.

Табита достала из кармана блокнот и записала названные цифры.

– Кроме того, каждый предмет тоже имеет свой номер.

– Типа «Вещественное доказательство А»?

– Нет, думаю, они пронумерованы.

– Как я могу к вам обращаться? – спросила Табита девушку.

– Кира.

– Вот что, Кира, – сказала Табита, оглядывая хранилище. – Как я понимаю, если мои вещи здесь, то все остальное относится к другим делам?

– Да.

– Значит, сюда могут приходить посторонние?

– Да, иногда.

– А разве улики по делу не нужно хранить особо? Как насчет безопасности?

Кира нервничала все больше и больше.

– Здесь вполне безопасно, – пролепетала она.

– Но вы только что сказали, что сюда приходят люди, не имеющие отношения к моему делу.

– Да, но в основном это полицейские и адвокаты.

– Но любой из них может взять что-то из моих вещей. Может подложить что-нибудь или перепутать вещдоки.

Кира издала нервный смешок. Ее взгляд перебегал то на Табиту, то на Мэри Гай.

– Но они же так не делают…

– А кто это может проверить? Другие полицейские, что ли?

Табита на мгновение задумалась и спросила:

– Кира, у вас же есть визитка?

– А вам зачем?

– Возможно, мне понадобится связаться с вами. Ваши показания могут мне пригодиться на суде. Я имею в виду условия хранения вещественных доказательств.

Кира порылась в своей сумке и достала визитку.

– Не позволяйте ей манипулировать вами, – сказала ей Мэри Гай.

– Я просто попросила ее карточку, – отозвалась Табита.

– Пора начинать. И так мало времени.

В хранилище не было ни стола, ни стула. Пока Табита бегло осматривала сложенные вещи, Кира и Мэри стояли в стороне, переминаясь с ноги на ногу.

В основном на полке было то, что раньше валялось у нее в сарае. Табита постоянно думала провести там генеральную уборку. Что ж, теперь мечта ее осуществилась, и вещи были сложены здесь в качестве улик против нее.

Табита прошлась вдоль деревянного стеллажа. Вот ее кухонные ножи, обернутые в полиэтилен и сложенные в ряд. Она взяла хлебный нож и осмотрела его. Быстро обернулась – обе ее сопровождающие стояли, уткнувшись в свои телефоны.

Внезапно ей пришла в голову идея, ужасная и умопомрачительная. Она могла записать идентификационный номер этого ножа. Могла содрать с него этикетку, спрятать ее, смять, проглотить. А потом положить нож на полку с доказательствами по другому делу. И заявить об отсутствии ножа, как на главное основание в свою защиту. А сам нож пропал бы бесследно, а если бы даже его и нашли, то не смогли бы предъявить суду без этикетки с номером. Табита представила, как говорит судьям: «Что же из этого следует? Если обвинение теряет главную улику, то какие еще ошибки могли быть совершены в процессе расследования?»

Сможет ли это обстоятельство запутать процесс? Будет ли этого достаточно, чтобы посеять сомнение?

Табита осторожно положила нож на место, улыбнувшись про себя.

К счастью, она была порядочной женщиной.

Дальше лежали аккуратно завернутые в пленку вещи, оставшиеся после ремонта: пара кафельных плиток, маленькая баночка из-под краски, шпатель для ее размешивания, стамеска, лысый теннисный мяч, двойной переходник и железный болт. На полу лежали более крупные предметы, тоже обернутые пленкой, что придавало им зловещий, угрожающий вид, – что-то непонятное из скрученной проволочной сетки и основание для новогодней елки.

Пленкой также был обернут кусок полиэтилена, и в этом было нечто сюрреалистическое. Прислоненная к стене, стояла старая, забрызганная краской стремянка.

Табиту вдруг охватило уныние. Весь этот хлам и был ее жизнью, хлам, который у каждого хранится в кладовке, сарае, на чердаке; от которого все собираешься избавиться, но все никак не доходят руки.

А вот теперь этот хлам стал доказательством. Будут ли эти вещи предъявлены в суде в качестве улик против нее? Скорее всего, на некоторых из них должна быть кровь, поэтому они здесь. Ведь тогда было очень много крови…

На эти вещи будет ссылаться сторона обвинения. А есть ли здесь что-нибудь полезное для защиты? Профессиональный юрист или адвокат мог бы подсказать ей.

Табита понятия не имела, с чего начать.

С ощущением полной безнадежности она открыла блокнот и стала составлять перечень вещей, записывая номер каждой. Закончив, Табита вдруг увидела мусорный пакет, который раньше не заметила. Внутри оказалась обернутая пленкой одежда, которую вполне можно было бы сдать в благотворительный магазин. Табита вытряхнула содержимое мешка на пол и узнала вещи, которые были на ней в день убийства. На одежде и кроссовках проступали темные пятна. Она помнила, как женщина-офицер отвела ее в сторонку и велела снять с себя все, даже трусы.

Одежду Табита тоже занесла в свой список. Он занимал две страницы. Перечитав его, Табита снова ощутила всю бессмысленность своих действий. Нет, нужно тщательнее подойти к этому делу.

Она вернулась к ножам, осмотрев каждый один за другим. На клинках стояло название производителя. Табита записала все. Вполне возможно, что один из ножей мог оказаться и не ее.

У стамески не было ни клейма, ни фирменного логотипа. Тогда Табита осмотрела обернутый пленкой полиэтилен. Он был весь забрызган и измазан кровью, но ей удалось разглядеть наклейку с надписью «Рейнольдс Браун» и длинным серийным номером. Это тоже было записано в блокнот.

Затем она осмотрела две банки из-под краски. Цвета «умбра» и «кланч». Табита ничего не помнила про них, хотя, скорее всего, сама же и выбирала такие. В блокнот.

Что же это такое было? Табита отступила на шаг и окинула взглядом ворох барахла. Она чувствовала себя опустошенной, к горлу подкатывал тошнотворный ком. Эти вещи напомнили ей те несколько часов, которые она прожила, не придавая им особого значения, а теперь пыталась восстановить минута за минутой. И эти минуты, обрывки ее жизни, были сейчас мусором из ее сарая, завернутым в пленку и уложенным в темноте хранилища. У Табиты было почти болезненное ощущение, что там, в этих свертках, прямо перед ней, лежит что-то, что могло бы ей помочь, если бы только развернуть пленку.

Но этого делать было нельзя.

Она повернулась к Мэри Гай:

– Думаю, можно вызывать такси.

Письмо было очень коротким и написано от руки корявым, неразборчивым почерком, без адреса и даты.

«Уже довольно поздно, а я надрызгался до невозможности, так что мне не следовало бы писать тебе это письмо. Но все же я пишу.

Ты спрашиваешь, почему я вернулся к родителям на Рождество после такого долгого отсутствия? Я скажу тебе почему. Я приехал сказать маме, чтобы она бросила его. Я не понимал, почему она продолжает жить с ним, пока мы с тобой не переговорили. Теперь я понимаю, что она была такой же его жертвой, как и я, и ты, и еще бог весть кто. Он всех нас поимел.

Но мы его не убивали. Я очень хотел, чтобы мама ушла от него до его смерти. Хотел услышать, как она говорит ему, что с ним кончено. Хотел видеть, как с его лица сойдет улыбка, и теперь я жалею, что не увидел этого».

Далее на бумаге был сильно вымаранный кусок, и как бы Табита ни подносила лист к свету, разобрать слова было решительно невозможно.

«Скорее всего, это ты его убила. Так считают все. И инспектор уверен в этом. Но я хотел бы сказать, что не виню тебя. Я рад, что он мертв, и сожалею, что он так с тобой поступил. Это было неправильно».

Некоторое время Табита сидела, держа в руках письмо, и размышляла. Потом она написала ответ: «Дорогой Люк! Спасибо тебе за откровение. Ты выступишь свидетелем на суде на моей стороне? Я очень тебя прошу. Табита».

Спустя два дня она снова пересмотрела записи с камеры видеонаблюдения. Ей уже это было не нужно, но надо было хоть как-то убивать время, что осталось до суда. Поэтому на сей раз Табита не делала заметок, а лишь смотрела и смотрела на зернистое изображение, пока оно не стало напоминать ей сон о том, что было давным-давно.

Камера смотрела на голую березу. Появлялись и исчезали фигуры людей. Приехал и уехал школьный автобус. Потом Табита снова увидела, как проехала мимо и вскоре вернулась машина Стюарта. На экране появлялись лица Мэл, Шоны, Роба, Оуэна Мэллона, Люка.

А затем появился курьер.

Курьер! Она опросила всех, кроме него, а ведь именно доставщик проторчал в деревне целый день в ожидании, пока освободят дорогу от поваленного дерева. Табита прошерстила всю информацию, что ей предоставила сторона обвинения: Лев Войцек.

Лев Войцек оказался крепким мужчиной с покатыми плечами, широкой костью и светло-карими, почти что зелеными глазами. Морщины на лице придавали ему тревожное выражение.

Войцек сел напротив и пристально посмотрел на Табиту.

– Я благодарна вам, что вы пришли, – сказала Табита. – Надеюсь, вы сможете мне помочь.

Войцек молчал, выжидая.

– Как вам известно, – продолжала Табита, – меня обвиняют в убийстве Стюарта Риза, которое произошло двадцать первого декабря. Именно тогда вы не могли уехать из Окхэма из-за упавшего дерева.

– Так.

– И вы были последним, кто видел Стюарта живым.

– Нет.

– Как?

– Последним, кто его видел живым, был убийца.

– Да, верно. Кроме убийцы – то есть меня! – добавила она с некоторым отчаянием в голосе.

– Что вы хотите? – неожиданно помрачнев, спросил Войцек. – Меня уже допрашивала полиция.

– У вас из-за этого были неприятности?

– А как вы думаете?

– Понятно.

Табита чуть улыбнулась ему, но Войцек никак не отреагировал.

– Но вы же видели Стюарта?

– Видел.

– А вы можете рассказать мне об этом? Вы приехали в деревню без двадцати десять утра, – Табита уже знала тот день наизусть, и ей не нужно было даже заглядывать в свои заметки.

Войцек кивнул.

– Сначала вы пошли в магазин.

– Да, купить себе сэндвич.

– А в магазине был еще кто-нибудь?

– Нет. Потом я проехал к дому мистера Риза.

– У вас была только одна доставка в Окхэме?

– Только одна.

– Вы знаете, что это была за посылка?

– Наверное, какая-то книга, – пожал плечами Войцек. – Небольшой такой сверток.

– Вы подошли к его дому и позвонили в дверь?

– А и звонить не пришлось. Должно быть, он издалека услышал, как я подъезжаю, и заранее вышел. Тут я и отдал ему бандероль.

– А как он выглядел?

– Я просто отдал ему посылку, и все.

– Он не говорил вам, что собирается куда-то ехать?

– Нет. Куда ему ехать, если дорога перекрыта?

– И вы сразу ушли?

– Ну да.

– И вернулись обратно в магазин?

– Да.

– И оставались в деревне почти весь день?

– Так.

– И что вы делали?

– Взял себе кофе. Купил газету. Потом сидел в машине. Было довольно холодно, и я иногда запускал двигатель, чтобы согреться.

– Вы несколько раз выходили. Зачем?

– Я ждал несколько часов, – объяснил Войцек, впервые смутившись за все время разговора. – Кофе, знаете ли…

– И вы больше не возвращались к Стюарту?

– А зачем?

– Не знаю.

Табита знала, что курьер не отлучался от своей машины и магазина надолго. За это время он просто не смог бы добраться до дома Стюарта и вернуться обратно. Что-то в его словах не давало ей покоя, но Табита не могла понять, что именно. Ей казалось, что она задает ему совсем не те вопросы, какие нужно.

– Вы видели, как где-то в половине одиннадцатого мимо вас проезжал Стюарт, а потом возвращался?

– Возможно.

– Как это «возможно»?

– Я не знаю.

– А меня вы видели?

Войцек посмотрел на нее своими зелено-карими глазами:

– Я не знаю, – повторил он. – Я не следил ни за кем специально. Я просто ждал. Делать было нечего, зато было дико холодно. И мне за это не платили. Что вы хотели бы, чтоб я сказал вам? Да, это был один из тех дней, когда все идет криво. Я только и думал, как бы побыстрее свалить оттуда.

– Но как вы узнали, что дорога расчищена?

– Как-как – зашел в магазин, и та женщина сказала.

– Терри.

– Я не знаю, как ее звать.

– То есть вы ничего не можете сказать о том, что видели, пока сидели в машине?

– Отчего же? Я так не говорил. Была одна женщина с собакой. Я люблю собак. Так вот, та женщина прошла мимо несколько раз. А потом был еще бегун.

– Но ничего странного вы не заметили? Такого, что могло бы привлечь ваше внимание.

Войцек медленно покачал головой, и его взгляд замер на Табите:

– Нет.

Микаэла посмотрела на Табиту с некоторой озабоченностью:

– Тебе неплохо бы помыть голову и подстричься.

– Да уж точно.

– А то суд на носу. Осталось-то совсем недолго.

– Что-то около трех недель.

– Так и выглядеть надо соответственно.

– Разумеется.

– Что ты собираешься надеть?

– Даже не думала об этом. Действительно, у меня даже нет подходящей одежды. Я не люблю принаряжаться. Ну, юбку и блузу.

– Принести?

– Принесешь? Я заплачу тебе.

– Ну разумеется. Какой там у тебя размер? – Микаэла смерила Табиту взглядом. – Думаю, восьмерка или шестерка. Ты ж совсем тростинка. Размер ноги какой?

– Тридцать семь. Ты так добра ко мне!

Микаэла пожала плечами и поежилась. Она не любила комплименты.

– Ты не сможешь еще кое-чем помочь мне?

– Смогу. Сейчас у меня как раз сменный график в пабе.

– Я тут составила список, – Табита протянула Микаэле два листочка.

– Что это?

– Это список вещей, который полиция изъяла из моего дома. Я вообще не понимаю, каким принципом они руководствовались. Может быть, потому что там кровь?

Микаэла пробежала глазами список и кивнула:

– Что я должна сделать?

– Сама не знаю, честное слово. Ну, хотя бы сравни кухонные ножи. Хотелось бы понять, какие из них поновее, а какие постарее. И какой ножик не подходит к набору.

– Я попробую.

– Тут записаны их серийные номера. И еще есть банки из-под краски и полиэтилен. Я тоже записала данные. Скорее всего, это бесполезно, но я должна что-то предпринимать, иначе совсем рехнусь. Просто сижу здесь и жду, а у меня совсем ничего нет против стороны обвинения.

– Ты неважно выглядишь.

– Да, не персик.

Они помолчали.

– Чувствую, что пришла пора сказать тебе что-нибудь ободряющее, – провозгласила, наконец, Микаэла.

– Нет, не надо, – отозвалась Табита. – Я все равно тебе не поверю.

Сидя в крохотной комнатушке рядом с библиотекой, Табита вынула лист бумаги из пачки, что дала ей библиотекарь. Затем сняла колпачок с ручки и расписала ее на странице в блокноте. Затем в начале листа аккуратно вывела свою фамилию. Под фамилией поставила адрес: «Кроу Грейндж» и рядом свой номер идентификационный номер. Слева она поставила дату: «11 мая 2019 г.»

После чего заглавными буквами начертала: «ЗАЯВЛЕНИЕ ЗАЩИТЫ».

Табита положила ручку. Ей очень хотелось закрыть глаза и лечь. Но она понимала, что сон не даст ей сил, а лишь прибавит усталости. Лучше уж ярость. «Борись!» – сказала ей Микаэла. Табита протерла воспаленные глаза.

Что же ей сказать в свою защиту?

«Ни одна из улик не доказывает мою причастность к убийству Стюарта Риза», – написала она, тщательно выводя буквы. Перечитала написанное. Что еще? Пока ничего не придумывалось, но ведь нужно же хоть как-то развить это жалкое утверждение!

«Я заявляю, что версия обвинения построена на предвзятом отношении ко мне жителей деревни Окхэм. Я имела возможность лишить жизни Стюарта Риза, но это не означает, что именно я являюсь убийцей».

Эта фраза несколько сократила пустое пространство листа, но не более того. Писать, по сути, было не о чем. Табита потратила несколько недель, опрашивая людей, просматривая записи с камеры видеонаблюдения, снова и снова обдумывая факты и показания, и все это уложилось в два предложения.

Она уже хотела сложить лист пополам и запечатать конверт формата А5, но вспомнила, что нужно перечислить фамилии свидетелей, которых потребуется вызвать на судебное заседание.

В висках стучало.

Табита написала: «Свидетели». Подчеркнула. И закусила губу: она совсем потерялась. Нужно бы указать хотя бы одного свидетеля, но кого именно? Бывшего бойфренда, который вряд ли собирался встретиться с нею еще раз? Ее работодатель, с которой она и виделась-то всего пару раз и которая так и не ответила на ее письмо? Или подруга Джейн, которая живет в Японии, – да они виделись года три назад! Табита подумала про Шону, но у той ведь был роман с Робом Кумбе. Разве что Энди? Но Энди заявил полиции, что Табита пыталась помешать ему обнаружить тело Стюарта.

Чувство одиночества нахлынуло на нее, словно ледяная волна. Табита сморгнула.

«Данные о свидетелях будут позже», – написала она и вложила сложенный лист в конверт.

– Что там у тебя?

– Пирог со свининой и салат. А ты что взяла?

– Соевую лазанью. Гадость…

– Да, похоже на то.

– Осталось недолго, – проговорила Табита. – Главное, держаться.

Она говорила с Даной и словно бы слушала себя со стороны.

Дана кивнула. Она была похожа на крота, роющего землю в попытке вылезти наружу. Точнее, они обе напоминали кротов.

Поев, девушки сели на койку Табиты, и Дана стала читать вслух книгу. Время от времени Табита поправляла ее или ободрительно хмыкала. Роман был в жанре фэнтези, с драконами, рыцарями и волшебниками, и Табита слушала невнимательно. За окном синело вечернее небо.

Потом они переоделись в пижамы и почистили зубы. Сплевывая в раковину, Табита заметила красноватый оттенок – у нее кровоточили десны. Во рту чувствовался металлический привкус. Голова буквально разламывалась.

С того момента, как Табита попала в тюрьму, у нее не было месячных, а вот теперь она чувствовала тупую боль в пояснице.

«Осталось десять дней, – подумала она. – Вернее, меньше». Ее скрутило от ужаса, отчего в животе словно что-то разжижилось.

Табита представила, как в своих дурацких париках в зал суда входят судьи – мужчины и женщины, как они обступают скамью подсудимых и смотрят на нее. А ей даже нечего сказать. Никаких доказательств, никаких свидетельств.

Табита сидела на койке и листала свой блокнот. Лодки в море, трактор на фермерском дворе. И еще имена: Шона, Энди, Роб, Терри, Люк, Оуэн Мэллон, Мэл. Табита вспомнила, как Лора поджимала губы, словно сдерживаясь, чтобы не поведать ей некую историю, которая змеей свернулась у нее на душе.

Думала она и о Стюарте. Табите снова представлялась его маленькая машина, духота салона, руки Стюарта, который задрал ей юбку и сорвал трусы… Почему она была такой безразличной, не сопротивлялась, но и не подзадоривала его? Почему она только смотрела пустым взглядом на деревья вокруг и ждала, когда все закончится? И зачем она вернулась туда, где все это произошло? Отчего она никогда до сих пор не испытывала злобы и ненависти к Стюарту, воспоминания о котором тлели в ее сознании, словно раскаленные уголья в труте, – а ведь в жизни случались гораздо менее страшные вещи, которые выводили ее из себя?

Что она делала в день убийства?

Табита зажмурила глаза. «Колокольчики, – думала она. – Ласточки. Розовая айва. Свежие распустившиеся листочки. Темная волна выносит на галечный берег шипящие космы водорослей. Луна. Звезды. Все это осталось там…»

Десять дней.

– Пожалуйста, – едва слышно прошептала она. – Пожалуйста…

Табита сидела в библиотеке, склонившись над своими записями, которые она помнила уже наизусть, включая вычеркнутое, когда в зал, шатаясь, ввалилась Вера. Табита не видела ее несколько дней, а возможно, и недель; как она слышала, старушка попала в больницу с легочной инфекцией. Говорили, что она сошла с ума и болезнь прогрессирует. Над Верой смеялись и, упоминая ее имя, крутили пальцем у виска.

Вера выглядела лет на десять, а то и побольше, старше своего возраста. Ее глаза покраснели, длинные седые волосы были сухи, словно сено – сожмешь в кулаке, и захрустит.

Вера остановилась рядом с Табитой. В руках у нее была кипа бумаг, которую она прижимала к себе, как ребенка. Вера разжала пальцы, и листы разлетелись по поверхности стола.

– Это все тебе, – проговорила Вера. – Все тебе.

– Но это же ваши бумаги, – испугалась Табита.

Ей совсем не хотелось брать эти исписанные листки. Они напоминали ее собственный блокнот и как бы намекали, во что она сама может вскоре превратиться.

– Вы долго работали над этими документами, – сказала она. – Я не могу их взять.

– Нет, нет, нет, – запротестовала Вера. – Я дарю тебе. Ты не имеешь права отказываться!

Ее лицо неожиданно сделалось решительным, а взгляд перестал метаться из стороны в сторону и буквально вонзился в глаза Табиты.

– Слишком поздно, – произнесла старуха.

– Что вы хотите сказать?

– Мое время вышло.

– Вера, нет!

– Это твое, – сказала Вера и подтолкнула бумаги к Табите.

Некоторые из них упали ей на колени, а иные на пол.

– Дарю! – сказала Вера, словно роняя проклятие.

– Спасибо, – беспомощно промямлила Табита.

Она посмотрела вслед старухе, которая, едва волоча ноги, направлялась к выходу.

– Бедняга, – сказала библиотекарша.

– Да уж, – Табита оглядела кучу бумаг. – И что мне теперь со всем этим делать?

– Если хотите, я оставлю их для вас. Положите в ящик, и все.

– Благодарю.

Галя подобрала бумаги.

– Кстати, вам это может пригодиться, – заметила она, протягивая Табите потрепанную книжку в мягкой зеленой обложке. – Я же сама дала ее Вере несколько месяцев назад.

«Как защитить свои права в суде», – прочитала Табита.

Она перевернула пару страниц. Кое-где виднелись неразборчивые пометки, что оставила Вера, а другие листы были с загнутыми уголками.

– Да, наверное, поможет.

Книжка ее увлекла. Времени оставалось пока достаточно, и Табита читала медленно, вникая в каждое слово. Она делала пометки в своем молескине, отчего блокнот распух и выглядел немногим лучше, чем ворох бумаг, что передала Вера.

«– Очень важно, чтобы вы знали, какой нормативный акт имеет непосредственное отношение к вашему делу;

– К судье следует обращаться “милорд” или “миледи”;

– Воспрещается перебивать судью;

– Самое главное – подготовиться к процессу. Ознакомьтесь с фабулой обвинения. Подкрепите ваши доводы доказательствами: показаниями свидетелей, письменными доказательствами, доказательствами вещественными, заключениями экспертов;

– Раскрытие информации: вы обязаны указать все прилагаемые к делу документы. Недоказанные свидетельства могут быть использованы против вас;

– Разберите все аргументы вашего оппонента;

– Подвергайте все заявления сомнению;

– Держитесь стойко и защищайтесь;

– Вы имеете право пригласить в процесс вашего близкого родственника или друга для психологической помощи. Такой помощник может оказать вам услугу: поддерживать вас, делать заметки, предоставлять материалы для дела и давать советы (но такие представители не имеют права выступать в суде, если только суд не даст им право голоса);

– Рекомендуется одеваться скромно;

– Рекомендуется прибывать за некоторое время до начала процесса;

– Говорить следует неспешно и членораздельно;

– Не следует активно жестикулировать, кричать и размахивать руками. Стойте прямо».

Табита перечитала написанное. Что-то уже было поздно менять. Например, она запечатала в конверт совершенно безнадежное заявление защиты без всяких доказательств. К тому же она не могла гарантировать, что ее привезут на судебное заседание вовремя.

В принципе, книжка мало чем ей помогла, но она толком и не знала, в чем на самом деле должна была заключаться помощь.

Она захлопнула книгу.

– Они обыскивали меня, кажется, целую вечность. Сначала по делу, а потом ради того, чтобы поиздеваться. Там как раз оказалась эта тощая надзирательница… Ей-богу, она все еще ненавидит меня, да только вот в камеру запереть не может. От этого злоба из нее так и прет. Ну как?

Микаэла вынула из сумки темно-серый костюм. Брюки были несколько мешковаты и сильно стянуты в талии, а у пиджака с узкими лацканами выглядывала поизносившаяся малиновая подкладка.

– О, вполне себе ничего. Сколько с меня?

– Я отдала четырнадцать фунтов. И еще взяла обувь.

Микаэла достала из сумки черные ботильоны.

– Тридцать седьмой размер. Примерь-ка.

– Они совсем новые, – подозрительно покосилась Табита.

– Если ты думаешь, что я их украла, то ошибаешься, – сказала Микаэла. – Я взяла их у падчерицы хахаля моей тетки.

– Как любезно с ее стороны.

– Да она и не знает об этом. У нее целая уйма обуви. А под пиджак ты можешь надеть обычную футболку. Я прихватила пару белых от «Примарка». Глянь в сумке.

– Благодарю тебя, – сказала Табита. – Я твой должник.

Микаэла махнула рукой.

– Как там по моему списку?

– Списку? А, да, займусь им, как только выйду отсюда.

– Я еще хотела бы тебя спросить вот о чем.

– Валяй.

– Ты сейчас работаешь?

– Плавающий график. А чего спрашиваешь?

– Сможешь быть моим советчиком в суде?

– Что?

– Я прочитала, что имею право на советчика, который может поддержать меня, дать совет, ну и все такое. Это не адвокат, тебе нельзя будет задавать вопросы суду или выступать с речью.

– Ты что, хочешь, чтобы я пошла в суд? Смеешься, да?

– Ну ладно, – Табита несколько замялась. – Если нет желания…

– Желания? Да я «за» руками и ногами!

За три дня до начала процесса Табита почувствовала недомогание. В рот не лезло ни крошки, а лоб весь покрылся испариной. Язык распух и не помещался во рту, колени тряслись, желудок выворачивало со страха. На коже выступила экзема, а на слизистой показались язвы. Взглянув раз на себя в зеркало, Табита увидела исхудавшее лицо с запавшими глазами под нечесаной копной волос. Теперь она выглядела как настоящая заключенная. Она была похожа на помешанную. Табита почти не спала, а если и удавалось смежить веки, то сон ее был поверхностным, ломким, исполненным тревожных видений.

Она сидела в библиотеке и читала материалы, что предоставило ей обвинение. За последние пару недель прокурор не скупился на свидетельства, но Табита понимала, что они никак не могли положительно повлиять на исход ее дела.

Она просмотрела список свидетелей, которые должны были выступать в суде. Патологоанатом, полицейские… Какие-то имена были ей знакомы, а какие-то нет. Среди них мелькнул Энди, и, чтобы не видеть его имени, Табита перевернула лист обратной стороной вверх.

Затем она снова внимательно просмотрела свои записи в блокноте. У нее все еще зудела в душе мысль, что она что-то упустила, забыла о чем-то, но каждый раз, когда задумывалась об этом, мысль ускользала.

Потом Табита примерила одежду, что принесла ей Микаэла. Сапожки подошли идеально, но костюм был все же великоват. Она закатала рукава и стала перед зеркалом. Чучело как есть! Табита проговорила: «Клянусь говорить правду, правду и ничего кроме правды!» Голос звучал как ржавая железяка. Быть может, позвонить Море Пьоцци, пока не поздно?

За день до суда она вымыла голову и расчесала волосы на прямой пробор. Затем присела на свою койку и попыталась съесть бутерброд с яйцом, но только почувствовала спазм в желудке. Попыталась, как обычно, подсобить Дане с чтением, но буквы расплывались перед глазами. Потом она лежала в постели и думала, что все равно не заснет – но все же, видимо, заснула, ибо пробудилась от страха. Небо за окном приобрело светло-серый оттенок. Наступил ее судный день, а она совсем не была готова. Табита встала, и ее учащенное дыхание сменилось неглубокими вздохами.

Она умылась и почистила зубы. Надела белую футболку, костюм и натянула на ноги сапоги. Расчесала волосы, пока они не стали лежать ровно. Посмотрела на себя в зеркало.

– Удачи тебе, Табита Харди! – сказала она.

Из крошечного окошка автозака Табите удалось лишь мельком увидать фасад Харвудского королевского суда. Впрочем, это могло быть даже и не судом, а любым другим общественным зданием, с широким крыльцом, ведущим к остекленным дверям. Это могла быть библиотека или концертный зал.

Машина свернула в переулок, и Табиту, прикованную наручниками к незнакомому ей надзирателю, провели через черный ход мимо припаркованных автомобилей и мусорных баков. Табита ничего не соображала – она слышала лишь скрип своих резиновых подметок по линолеуму и различала казенный кремовый цвет стен. Очнулась она только в каком-то закутке, между двумя дверями, одна из которых была открыта. Табиту завели в камеру, сняли наручники и оставили одну.

Камера была совершенно пустой. Не было даже умывальника и туалета, только два пластиковых стула. Окно отсутствовало. Табита села и уставилась в голую стену.

Через некоторое время она услышала знакомый лязг проворачивающегося в замке ключа. Дверь распахнулась, и в камеру вошли двое. Табита медленно повернула голову. Перед ней стояли мужчина средних лет и молодая женщина. У мужчины было красное лицо, обрамленное седыми вьющимися волосами. Двубортный костюм в тонкую полоску, белая рубашка, строгий темный галстук, черные ботинки. У женщины – черная юбка, белая блузка, жакет и туфли на низком каблуке. Светлые волосы затянуты в пучок. Практически без косметики, даже ногти не были накрашены – только губы подведены красноватой помадой. Оба вошедших выглядели безупречно – от носков обуви, в которых отражался свет лампы, до серебряных запонок на манжетах мужчины. Одежда на них выглядела почти стерильной. В прическе мужчины была заметна легкая небрежность, но даже это выглядело как проявление его уверенности в себе. Глядя на них, Табита почувствовала себя замарашкой, которую облачили в поношенное дешевое тряпье.

– Меня зовут Саймон Брокбэнк, – представился мужчина. – Я выступаю со стороны короны. Я прокурор, – добавил он после короткой паузы. – А это моя коллега и помощник Элинор Экройд.

Брокбэнк говорил таким тоном, как будто ему давно наскучила эта процедура. Его выговор, манера держать себя заставили Табиту во всей силе ощутить свое ничтожество и слабость. Она разозлилась.

– Как я полагаю, вы пришли, чтобы сообщить мне, что я идиотка, коли решила защищать сама себя, – сказала она.

– О, об этом уже речь не идет, – отозвался Брокбэнк. – Поезд давно ушел.

– Да, но у меня есть «друг Маккензи» [1].

– Это хорошо, – кивнул Брокбэнк. – Нашли себе адвоката?

– Это моя бывшая сокамерница.

Мужчина взглянул на свою помощницу и прислонился к двери. Он расстегнул пиджак, под которым у него оказался жилет, и сунул руки в карманы брюк.

– Я уполномочен сделать вам предложение, – выговорил он. – Хотя, возможно, это больше походит на сделку.

– Какое еще предложение?

– Вы признаете себя виновной в непредумышленном убийстве. Тогда королевская прокуратура снимет с вас обвинение в умышленном лишении жизни.

Весь день Табита чувствовала себя, словно ее с головой погрузили в воду – все вокруг выглядело как бы размытым и медленно движущимся. Она никак не могла разобрать, что ей говорят, а если и разбирала, то не могла понять смысл сказанного.

– И что это значит? – спросила Табита. – То есть как это повлияет на мою участь?

Брокбэнк снова посмотрел на помощницу.

– Что скажешь, Элли?

Едва только Экройд заговорила, Табите почему-то представились элитные конюшни и горнолыжные склоны.

– Убийство карается пожизненным заключением, – пояснила помощница прокурора. – На условно-досрочное освобождение вы сможете рассчитывать только лишь через пятнадцать лет.

– А знаете, каков процент обвинительных приговоров в Королевском суде? – подключился Брокбэнк. – Восемьдесят! Или даже побольше.

Брокбэнк говорил тем же скучающим тоном, как будто жалел потраченного впустую времени, которое он мог бы употребить на что-то более интересное.

– А что будет, если я признаюсь в непредумышленном убийстве? – поинтересовалась Табита.

Брокбэнк опять посмотрел на помощницу.

– В таком случае у вас появится шанс. В случае признания вины вы можете рассчитывать на снисхождение.

– Снисхождение, – повторила Табита. – Что это значит?

– Как правило, это значит сокращение срока заключения на треть. А то и наполовину. В случае непредумышленного убийства вам даже могут присудить всего лишь общественные работы. Все зависит от наличия или отсутствия смягчающих обстоятельств.

– Смягчающих обстоятельств… Это каких?

Брокбэнк поджал губы:

– Трудно сказать. Ну, чисто гипотетически, если потерпевший совершил сексуальное насилие в отношении несовершеннолетнего. В данном случае этот факт сможет сыграть свою роль. Впрочем, я не могу гарантировать.

Табита постаралась овладеть собой. Ее бросало то в жар, то в холод. Она чувствовала себя совершенно сбитой с толку. Но через некоторое время мысль оформилась:

– Вы что, со мной в покер играете? – спросила она. – Хотите, чтобы я признала вину, хотя и не убивала?

– Ничего подобного, – реагировал Брокбэнк. – Я просто озвучиваю предложение.

– А вы попробуйте поставить себя на мое место, – вспылила Табита. – Если бы вам сделали подобное предложение, а вы отказались, то что бы вышло?

– Неуместный вопрос. Я вам не адвокат. Если бы я выступал в вашу защиту, конечно, я посоветовал вам кое-что, но в рамках моих полномочий этого сделать не могу.

– Я понимаю вас, – отозвалась Табита. – И знаю, что сказал бы мне мой адвокат, поскольку уже слышала ее мнение.

Выражение скуки на лице Брокбэнка сменилось раздраженной гримасой:

– Мне кажется, сейчас не лучшее время для лекций о британской правовой системе. Мы пришли к вам, чтобы заключить сделку со следствием. И, как я полагаю, это весьма разумное предложение.

– А я хочу узнать правду, – сказала Табита, словно отвечая сама себе. – Я хочу истины и чтобы все узнали ее.

– Да ради бога, – ответил Брокбэнк. – Но у нас мало времени. Мы ждем вашего решения.

Табита смутилась, но выбор для нее был понятен. Точнее, выбора у нее не было. Она словно стояла на краю пропасти, и ей предстояло прыгнуть туда, потому что это был единственный способ рассеять окружавшую ее тьму.

– Простите, – сказала она, – но мой ответ – нет.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что не признаю себя виновной. Всё.

Повисла тягостная пауза. Табита разглядывала заплатки на линолеуме, думая, что, наверное, немало заключенных мерили шагами эту камеру, делая свой выбор. Такие же люди, как она сама. Она посмотрела на своих посетителей – Брокбэнк больше не выглядел равнодушным, и в его глазах замерцал огонек.

– Я думал, что вы примете наше предложение, – сказал он. – У стороны обвинения довольно-таки веские доказательства. А вы собираетесь защищаться без адвоката. Мне совершенно непонятна ваша позиция.

– Я тут не в игрушки играю, – буркнула Табита.

– Само собой. Я просто хочу, чтобы вы правильно понимали последствия вашего решения. В случае обвинительного приговора вы сможете выйти из тюрьмы лет эдак в пятьдесят. И я скажу вам, что по прошествии пятнадцати, двадцати или двадцати пяти лет люди выходят на свободу уже не такими, какими были до заключения.

– То есть вы считаете меня сумасшедшей?

– Мне кажется, что вы не отдаете себе отчета, куда вы попали. И да, срок нашего предложения истекает через пять минут.

У Табиты сперло в груди, словно она несла тяжелую ношу.

– Нет, я не могу, – вымолвила она.

– Хорошо, – сказал Брокбэнк. – Тогда вам придется подняться наверх и пообщаться с присяжными.

– У меня есть один вопрос, – сказала Табита.

– Какой?

– А что случилось с Маккензи?

Брокбэнк несколько опешил:

– Что вы хотите сказать?

– Я хочу спросить, что сталось с тем самым Маккензи?

– А, он проиграл дело. У него не было профессионального защитника.

Брокбэнк постучал в дверь и с печальным видом повернулся к Табите:

– Знаете, я совсем не рад вашему решению. Боюсь, что это неверный выбор.

Табите не раз рассказывали про сон, когда человек выходит на сцену, не помня текста и даже забыв сюжет пьесы. Сама Табита никогда не выступала, да и не мечтала оказаться на подмостках, потому и не понимала всего ужаса.

Теперь до нее дошло.

Да, все предыдущие месяцы были страшны: она боялась замкнутого пространства, ее мучило ощущение нереальности происходящего, она испытывала чисто животный страх. Но, как оказалось, это была всего лишь прелюдия к предстоящему суду.

Круглолицая женщина-полицейский с кривыми зубами вывела ее из камеры, провела по изломанным коридорам и подтолкнула вверх по лестнице. Все вокруг выглядело обшарпанным и засаленным: краска облупилась, а на полу расходился рваный линолеум.

На верхней площадке конвоир остановилась перед отполированной деревянной дверью и оглянулась на Табиту.

– К судье обращаться «миледи», – сказала она.

– Что?

– Так следует разговаривать с судьей. «Миледи». К судьям обращаются «ваша честь», но тебя будет слушать член Верховного суда, потому что тяжкие преступления находятся в его компетенции.

– Знаю, – проговорила Табита. – И, кажется, это единственное, что я знаю точно, – добавила она.

Табита понимала, что процесс будет громким. Для нее уж точно. Что до других, ей было все равно. Но он и должен быть громким – ведь речь шла об убийстве. Что может быть важнее?

Конвоир постучала в дверь, та отворилась, и Табита вошла в зал заседания. Это действительно напоминало выход на сцену. Табита оцепенела.

Все казалось ей будто в тумане. Табита подумала, что вот-вот упадет в обморок. Она сделала пару шагов и зашла в кабинку, огороженную прозрачным пластиком. В кабинке был только стул и деревянный столик. Конвоир сняла с нее наручники, и Табита смогла наконец присесть. Женщина-офицер села позади нее, положив руки себе на колени.

«Вот оно и случилось», – подумала Табита и тотчас же осознала всю глупость и нелепость ситуации.

Она осмотрелась. Огромное помещение было облицовано деревянными панелями, но не такими, как в старинном особняке, а, скорее, как в университетской аудитории. Перед скамьей подсудимых в три ряда выстроились столы, за которыми сидели люди, причем двое из них были облачены в мантии и короткие парики. Табита узнала в них Саймона Брокбэнка и Элинор Экройд. Перед каждым из сидевших был раскрыт ноутбук. Табите, судя по всему, компьютера не полагалось. Находившиеся по ту сторону от скамьи подсудимых с любопытством поглядывали в ее сторону, словно им было очень интересно, как же на самом деле выглядит Табита Харди. Она чувствовала себя звездой телешоу. Быком на корриде. Тут ее взгляд зацепился за чье-то знакомое лицо – Микаэла! Она была в темном брючном костюме, и Табита едва узнала подругу. Микаэла подняла большой палец вверх. Табита не нашла в себе сил ответить тем же.

– Встать, суд идет, – пронеслось по залу.

Табита обернулась и увидела, как полицейский жестом ей приказывает подняться. Затем отворилась дверь в противоположной стене, и в зале показалась фигура в красной мантии, бежевого цвета парике и с бледным лицом. Человек сел в судейское кресло, приветственно кивнул и что-то сказал представителям обвинения. Табита удивилась, услышав женский голос, хотя ей неоднократно говорили, что судить ее будет именно женщина.

Судья водрузила на нос очки, пролистала бумаги и открыла свой компьютер. Затем обвела зал взглядом и, казалось, только теперь заметила Табиту.

Судья нахмурилась.

– Сегодня мы рассмотрим предварительные вопросы, – сказала она. – Вы меня понимаете?

Судья напоминала Табите директора школы. Школы былых времен. Когда Табита училась, директора уже не выглядели столь грозно.

– Нет, не понимаю.

– Вот именно для этого вам и пригодился бы советник.

– Советник?

– Адвокат. Юрист.

Судья вздохнула.

– Но сейчас уже нет смысла обсуждать это, – продолжала она. – Вам следует серьезно отнестись к происходящему. Я, конечно, постараюсь помочь вам, но вряд ли вам станет легче. Хорошо… Есть ли какие-нибудь материалы обвинения, которые вы хотели бы исключить из дела?

– Простите, но я вас плохо слышу, – сказала Табита. – Я что, должна все заседание торчать в этой коробке?

– Вы являетесь подсудимой. И это место специально оборудовано для вас.

– Тогда повторите, пожалуйста, вопрос.

– Какие материалы вы хотели бы исключить? – повторила судья Мандей. – Это целиком и полностью ваше право.

– Не знаю. Даже не понимаю, что вы от меня хотите.

– Ну что ж, – глубоко вздохнула судья. – Значит, ничего не хотите исключить.

Судья что-то записала в своем блокноте и повернула голову к представителям обвинения.

Брокбэнк встал со своего места и засунул руки в карманы брюк.

– Полагаю, мы можем начать с оглашения свидетельских показаний, – начал он. – Для экономии времени.

– Что это значит? – вскрикнула Табита.

– Мисс Харди, не надо повышать голос, – осекла ее судья Мандей. – Мисс Харди.

Судья говорила так, словно проглотила большой кусок и теперь давилась им.

– Мисс Харди, – наконец вымолвила она, – все ваши заявления и реплики должны адресоваться только суду, а не остальным участникам процесса. Вопросы вы можете задавать, только когда допрашиваете свидетеля. А доказательства, которые принимаются как согласованный факт, могут просто оглашаться на заседании.

– Нет, – сказала Табита.

– Что «нет»?

– Я не принимаю согласованных доказательств.

– Какие именно?

– Все.

Судья медленно сняла очки:

– Мисс Харди, я прошу вас не затягивать время судебного заседания.

– Я борюсь за свою жизнь, – ответила Табита, чувствуя, что сбилась с дыхания. – И это не пустая трата времени!

Возникла пауза. Брокбэнк кашлянул.

– Возможно, – изрек он, – что нам придется пройтись по каждому свидетелю в отдельности.

Брокбэнк перечислил всех: полицейских, следователя, патологоанатома, жителей Окхэма, и каждый раз Табита заявляла, что требует их личного участия в слушании. Наконец, Брокбэнк сел, а судья пробежала глазами список, вздохнула и посмотрела на Табиту.

– Должна вам сказать, что ваше заявление защиты никуда не годится.

– Что вы хотите сказать?

– Да то, что цель такого документа состоит в том, чтобы определить вопросы, на которых будет выстраиваться линия защиты. А в вашем заявлении ничего такого нет. Совсем ничего.

Возразить на это Табите было совершенно нечего. Она снова почувствовала себя школьницей, которую отчитывает директор школы. В таких делах Табита вечно терялась.

Судья отложила листок.

– Мисс Харди, – сказала она. – Я не знаю, кто посоветовал вам защищать себя без адвоката и что вам наговорили. Иногда некоторые подсудимые надеются таким образом запутать судебное следствие и сбить с толку присяжных. Со своей стороны я уверяю вас, что с вами будут обращаться справедливо, но лично я не позволю вам вводить суд в заблуждение. Вы меня понимаете?

– Я не знаю…

– Вы меня понимаете?

– Да.

– Вот и хорошо. Завтра мы начнем с первичных заявлений.

Судья встала с кресла, и все остальные в зале последовали за ней.

Табита сжала в руках блокнот и взглянула сквозь оргстекло в зал заседания. Перед нею с папками в руках стояла Микаэла. На ней было светло-зеленое платье, отчего Табите стало весело – надо же, хоть какой-то признак жизни в этом черно-белом окружении!

Позади сидели присяжные, которых уже привели к присяге. Семь мужчин и пять женщин. Табите не понравился вид одного из них, мужчины с воинственно закрученными усами, а также подозрение внушала дама с прической в виде тюрбана – ее взор уже заранее выражал неодобрение. Да еще один юнец продолжал ковыряться в зубах – на него тоже рассчитывать было нечего.

Табита уже хотела заявить об отводе этих троих, но прикусила язык: мрачный взгляд все же не является веским основанием для удаления присяжного.

В зале сидели Саймон Брокбэнк и Элинор Экройд, оба в мантиях и нелепых париках. В центре же зала помещалась судья Мандей, перед которой высилась кипа томов уголовного дела. Трудно было поверить, что под красной мантией и париком скрывается обыкновенная женщина.

Кроме них в зале присутствовали и другие люди, которые что-то набирали в своих ноутбуках. Табита не имела понятия, кто это такие, и она предположила, что это журналисты.

Места для публики были частично заняты. Табита встретилась взглядом с каким-то стариком, который, не отрываясь, смотрел на нее, и сразу отвела глаза, почувствовав подступившую дурноту. А чуть выше она заметила Майкла. Его лицо вмиг из сурового стало добрым, и Табита поняла, что это вовсе и не Майкл. Ну разумеется, зачем ему мешаться в это дело…

В общем, никого из знакомых в зале суда не было – только праздные зеваки.

Глядя на публику, Табита чувствовала себя униженной, словно раздетой под людскими взглядами. Ей было тесно в деревянном ящике, который именовался скамьей подсудимых. Ведь каждый, кто пришел в тот день на заседание, имел свое мнение, обсуждал его с остальными и спокойно рассматривал ее. Кожа под одеждой невыносимо зудела, словно по ней ползали тысячи мелких насекомых. Зал суда то отчетливо проступал, то снова тонул в тумане. Табита понимала, что сейчас самое время сосредоточиться, сконцентрироваться, но ее мысли по-прежнему блуждали где-то далеко. Внезапно ей пришел на память урок математики, который вел Стюарт Риз. Она вспомнила, как тот склонился над ней и обдавал ее своим горячим и несвежим дыханием, обжигавшим ей шею. Как же она могла позволить ему?..

Табита сжала кулаки и попыталась овладеть собой. Саймон Брокбэнк подтянул манжеты своей рубашки и встал, глотнул из стакана и, заглянув в свои заметки, повернулся к присяжным, напустив на себя немного печальный вид. Табита стиснула зубы, ее виски болезненно пульсировали. Она раскрыла блокнот и чуть-чуть подалась вперед.

– Уважаемый суд и господа присяжные, – начал Брокбэнк своим глубоким и одновременно звонким голосом. – В ходе этого судебного процесса вы услышите показания многих свидетелей, и вам представится возможность рассмотреть значительное количество доказательств, некоторые из коих очевидны, а для получения иных потребовались данные экспертиз. Но, по сути своей, данное дело весьма простое. Табита Харди обвиняется в убийстве Стюарта Риза. Это преступление относится к категории особо тяжких. Возможно, вы испытаете жалость к подсудимой, потому что, согласно материалам следствия, у нее имелись основания недолюбливать потерпевшего. Однако не позволяйте жалости отвлечь вас от главной вашей задачи, от вашего долга. Ибо только вам и предстоит решить, действительно ли Табита Харди двадцать первого декабря две тысячи восемнадцатого года умышленно убила Стюарта Риза!

Брокбэнк отпил из стакана и вновь обратился к присяжным:

– Я работаю в прокуратуре гораздо дольше, чем бы мне самому хотелось, – он грустно улыбнулся. – И должен вам сообщить, что мне редко удавалось столкнуться со столь простым и столь…

Табита постучала по отделявшему ее от зала оргстеклу. Все взоры устремились на нее. Саймон Брокбэнк замер с раскрытым ртом.

– Мисс Харди! – возгласила судья Мандей. – У вас еще будет возможность возразить. А мистер Брокбэнк пусть продолжает.

– Но мне нужна ручка, – сказала Табита. – Я имею право делать заметки, а ручки у меня нет. Вон, у Микаэлы есть.

Микаэла вскочила со своего места и принялась рыться в груде бумаг, что лежали у нее на столе. Наконец, она извлекла оттуда несколько ручек, перетянутых резинкой. Судья одобрительно кивнула женщине, что сидела прямо под судейской кафедрой, и та подошла к Микаэле, взяла у нее одну ручку и подала Табите.

– Кроме того, – сказала Табита, – мне здесь плохо слышно. Не мог бы обвинитель говорить громче?

Саймон Брокбэнк взглянул на нее, натянуто улыбнулся и продолжил свою речь – медленно и с расстановкой. Табита открыла свой блокнот, и из него выпало на пол несколько листков. Она наклонилась, подбирая их, а потом принялась расписывать засохшую ручку.

Брокбэнк продолжал говорить. Он утверждал, что у подсудимой был мотив и была возможность совершить убийство. Доказательств имелось более чем достаточно. Все важные факты дела, продолжал Брокбэнк, будут изложены присяжным в ходе судебного разбирательства.

Табита принялась записывать. Ее рука сделалась мокрой от пота.

– Во-первых, мотив, – звучал голос прокурора. – Когда подсудимой было пятнадцать лет, она против своей воли была вовлечена в сексуальные отношения со Стюартом Ризом.

Брокбэнк поднял руку, как будто кто-то хотел его прервать, и загремел снова:

– Неважно, разделяла она или нет намерения потерпевшего, но она была на тот момент несовершеннолетней и не имела возможности сопротивляться. Таким образом, этот мрачный эпизод навсегда омрачил ее жизнь.

Табита слушала, как слова Брокбэнка отдаются эхом по залу суда. У нее пересохло во рту, а точечная боль в голове вдруг разрослась до колокольного звона. Табита не отрывалась от своего блокнота, однако чувствовала направленные на нее взоры присутствующих.

– Вы узнаете, – вещал Брокбэнк, – что подсудимая страдала от тяжелой депрессии, что у нее были психотические срывы, что она подвергалась госпитализации и принимала различные препараты, чтобы купировать симптомы расстройства. Это очень печальная история, – торжественно произнес Брокбэнк. – Очень печальная. Но вот именно этот факт, – тут его голос окреп и сделался твердым, – и дает ей мотив для совершения преступления. Табита Харди не без оснований полагала, что поступок Стюарта Риза разрушил ее жизнь и что самому Стюарту все это благополучно сошло с рук.

Кто-то из присяжных кивнул. Другой сделал пометку в своем блокноте. Табита прикусила губу, пока не ощутила вкус проступившей крови. Ей стало очень жарко, и тут же ее пробил леденящий озноб. Ее словно что-то коверкало изнутри. На какое-то время Табита потеряла нить рассуждений и не слышала, что там говорит Брокбэнк. Его слова звучали бессмысленно, пролетали мимо ушей; прокурор только открывал и закрывал рот, его лицо меняло свой цвет и становилось то строгим, то печальным, то многозначительным.

Табита выпрямила спину.

А Брокбэнк все разливался, описывая, как Табита скрывала от правоохранительных органов факт изнасилования. Он говорил спокойно, обдуманно, гладко – словно снимал игральные карты со стола. Он объяснял, что последние недели своей жизни Стюарт Риз испытывал беспокойство и даже решил выставить на продажу свой дом и уехать из Окхэма.

– И почти столько же, господа присяжные заседатели, – взывал Брокбэнк, – Табита Харди жила рядом с ним в этой деревне. И вы сейчас услышите, что подсудимая открыто угрожала потерпевшему даже в тот день, когда произошло непоправимое! В тот день она была до крайности взволнована и даже дошла до того, что частично призналась в своих намерениях своему соседу!

Брокбэнк сделал паузу, заглянул в свои записи, откашлялся и снова заговорил.

Сквозь окно проглядывал пасмурный невзрачный денек. «А ведь я могла признать вину, – тоскливо думала Табита. – И всего этого не было б».

Она посмотрела на Микаэлу. Та ответила на ее взгляд, кивнула и улыбнулась, а затем сморщила нос в сторону разорявшегося прокурора.

А тот все говорил о неприглядных картинах, которые следствие скоро покажет присяжным. Брокбэнк доверительно понизил голос и сочувственно посмотрел на двенадцать мужчин и женщин. Табита не выдержала и снова постучала по стеклу. Прокурор замолчал, и все снова уставились на нее.

– Когда мистер Брокбэнк понижает голос, то мне его совсем не слышно. Как же я могу защищаться, если мне не разобрать, что он говорит? Я должна быть у судейской кафедры, – добавила Табита. – Ваша светлость, – продолжила она, но тут же поняла, что сморозила. – Миледи то есть…

– Вы состоите под судом и должны находиться на скамье подсудимых, – заметила ей судья. – Таков закон.

– Но вы же судья. Вы тут главная. Вы здесь наподобие монарха или диктатора, и вы вправе поступить, как считаете. Так что вам ничего не стоит посадить меня рядом с представителем обвинения.

– Да, я действительно судья, – произнесла Мандей. – А вы останетесь на скамье подсудимых!

– Но это несправедливо! Я должна слышать, в чем меня обвиняют!

– Мисс Харди!

Табита треснула кулаком по армированному плексигласу, отчего все сооружение затряслось.

– Мисс! Если вы не успокоитесь, то вас удалят из зала суда!

В ушах Табиты раздался громкий смех, и та с удивлением осознала, что смеется она сама.

– Удалить меня? Это как? И что потом?

– А потом на вас, скорее всего, наденут наручники.

– Вы не можете этого допустить!

– Как вы не так давно справедливо заметили, я здесь главная. И поэтому вам следует вести себя надлежащим образом. Вы меня понимаете?

Табита промолчала, чувствуя, как у нее трясутся руки.

– Да, – промолвила она наконец и судорожно сглотнула. – Миледи…

– Вот и хорошо.

Представитель обвинения снова приступил к изложению материалов дела. Поваленное дерево, которое отрезало Окхэм от внешнего сообщения, позволило полиции узнать точные сведения о тех, кто оставался на тот момент в населенном пункте. Далее прокурор упомянул о записях с камеры наблюдения, на которых были зафиксированы события между половиной одиннадцатого утра и половиной четвертого вечера того же дня. Машина Стюарта Риза у дома Табиты. Труп в ее сарае. Как она пыталась помешать Энди обнаружить тело. Кровь на ее одежде. Странное поведение в полицейском участке…

Табита буквально заставила себя записывать каждый пункт обвинения, так как понимала, что слова прокурора являются основой обвинения.

Мотив, возможность и доказательства. Это все надо был хорошенько обдумать. И хотя ее мысли мешались, Табита записывала все сказанное Брокбэнком на удивление твердой рукой.

Наконец, обвинитель закончил свою речь. Его ровный рокочущий голос смолк. Брокбэнк сел, и к его уху тотчас же приникла Элинор Экройд. Он кивнул, видимо соглашаясь. Судья посмотрела на часы у себя на руке, хотя перед ней на столе стоял электронный таймер.

– У нас есть еще сорок минут, – сказала она. – Мисс Харди, быть может, имеет смысл прерваться на сегодня, а завтра вы доложите суду аргументы в свою защиту?

– Нет, – ответила Табита.

Судья, казалось, от удивления потеряла дар речи.

– Это не займет много времени, – пояснила Табита. – Не более сорока минут. Хватит и пяти. Я хотела бы закончить с этим, но мне нужны мои бумаги.

Она кивнула Микаэле, и та подошла к скамье подсудимых с папками.

– Это мой «друг Маккензи», – пояснила присяжным Табита.

Она попыталась улыбнуться, несмотря на растрескавшиеся губы. Затем протянула руки за документами – одна из папок упала, и листы разлетелись по полу. Микаэла присела на корточки, подбирая разбросанные бумаги. В зале раздались смешки. Судья нахмурилась.

– Спасибо, – поблагодарила Табита. – Вот теперь хорошо.

Она кашлянула, чтобы прочистить горло. Открыла первую папку, и тотчас же захлопнула ее – в глазах зарябило от обилия записей. Тогда Табита перевела взгляд на присяжных, стараясь рассмотреть лицо каждого из них. В зале воцарилась гробовая тишина.

– Ну что ж, – начала Табита каким-то ломаным, грубым голосом.

Ей очень хотелось выглядеть выше собственного роста, более представительной, что ли.

– Если обвинение считает, что убийство совершила именно я, то почему тогда эти господа, – она махнула рукой в сторону Брокбэнка и Экройд, – почему они предложили мне признаться в непредумышленном убийстве, чтобы смягчить приговор? Или же они не уверены в обоснованности позиции обвинения?

– Замолчите! – сорвалась на крик судья, еще больше побледнев от гнева. – Что вы несете?

Она повернулась к скамье заседателей:

– Прошу прощения, господа! Ваше время оказалось потраченным впустую. Я распускаю состав присяжных.

– Да что я такого сделала?

Судья проигнорировала вопрос Табиты, и на этот раз обратилась к присутствовавшим в зале журналистам:

– Напоминаю представителям прессы, что им запрещено сообщать о репликах подсудимой!

– Но я…

– Молчать! – взвилась судья. – Вы уже достаточно наговорили. У вас серьезные неприятности.

– Что же может быть серьезнее, чем быть обвиненной в убийстве?

– Думаю, вам понятно, что процесс придется начинать заново, причем с новым составом присяжных?

– Что, на самом деле?

– Да, на самом деле.

– Ох…

– Встать, суд идет! – провозгласил секретарь суда.

Судья стремительно покинула зал заседаний. Конвоир взяла Табиту за руку. Выходя в коридор, она услышала чей-то смех.

Оказавшись в другой тюрьме, Табита испытала странное чувство. В камере было жарко, окно выходило на серо-коричневую стену напротив, вокруг ни одного знакомого лица. Тюрьма была построена недавно, однако по потолкам уже змеились трещины, а окрашенные поверхности вовсю шелушились. Табита почти что скучала по «Кроу Грейндж».

Она села на койку и постаралась восстановить сбитое дыхание. В голове гудело, сердце бешено стучало, ноги ослабли. Табита чувствовала себя словно муха, высосанная пауком. Прошедший день напоминал ей кошмарный сон или какую-то пьесу, в которой она играла незавидную роль маленькой неряшливой дурочки, противостоящей величественным, облаченным в мантии фигурам, которые откровенно издевались над ее жалкими доводами в свою защиту.

Табита через силу съела извлеченный из целлофановой упаковки сэндвич с сыром, оказавшийся совершенно безвкусным, и запила его чаем с молоком.

Она никак не могла понять, как Саймон Брокбэнк умудрился ухватить суть ее дела, запомнить многочисленные заявления, доказательства, записи с камер наблюдения и так четко доложить всю информацию присяжным. Он, конечно, время от времени заглядывал в свои заметки, но это было ради создания внешнего эффекта. А сама Табита, у которой было несколько месяцев, чтобы ознакомиться с материалами дела, разобраться, что к чему, до сих пор блуждала во мраке.

Нужно было взять себя в руки. Микаэла передала ей все документы, но сейчас Табита раскрыла свою растрепанную тетрадку и снова уткнулась в графики, рисунки и временные отсечки. Она разглядывала проставленные значки: звездочки, восклицательные знаки; она обводила и подчеркивала слова. Все казалось чистым безумием, все выглядело совершенно напрасным. Табита захлопнула блокнот и провалилась в сон.

Ей приснилось, что она снова в Окхэме, у себя дома. Кто-то постучал в дверь. Табита понимала, что не должна открывать ее, но все же впустила гостя. На пороге перед нею стоял Стюарт Риз. Тот самый Стюарт, но на пятнадцать лет моложе. Он поманил ее крючковатым пальцем. Позади Стюарта маячил школьный автобус. Табита вдруг увидела свое собственное лицо в треснувшем окне автобуса, свой раскрытый в немом крике рот. И тут на нее нахлынула шипящая, угольно-черная морская волна.

Табита проснулась и села на своем ложе. Во рту у нее пересохло, а голова была словно набита паутиной и видениями.

Когда Табита была еще совсем юной, она как-то попала на концерт одного комика, который показался ей настоящим мастером – он блестяще импровизировал, переходил с темы на тему, пользуясь приемом случайных ассоциаций, и искрометно реагировал на комментарии публики. Табита была так очарована его выступлением, что и следующим вечером снова пришла послушать его. Но, как оказалось, артист вовсе не импровизировал. Каждая его запинка, покашливание, эканье-мэканье были заранее заготовлены. И его реакция на возгласы из зрительного зала тоже была постановочной. Табита испытала разочарование, но в то же время невольно восхищалась мастерством выступавшего.

Слушая Саймона Брокбэнка, она не могла не отметить его несомненный актерский талант. Накануне ей казалось, что прокурор просто рассуждает, делится своими соображениями по поводу случившегося с присяжными. В своей речи он упомянул Лору Риз и обратил внимание на то, как тяжко было ей, прожившей с мужем тридцать пять лет, присутствовать на опознании тела супруга. Брокбэнк даже осекся, отпил воды из стакана, словно эмоции не давали ему, закаленному юристу-профессионалу, вымолвить хоть еще одно слово.

И вот теперь, на второй день заседания, Табита подметила те же надтреснутые нотки в его голосе и то, как Саймон демонстративно отпивал из своего стакана. Ей хотелось рассмеяться и крикнуть присяжным, что это все спектакль, постановка. Но она промолчала. Ей не хотелось, чтобы судья снова отложила слушание. Табита стала размышлять. Она обвела взглядом зал, где журналисты, вероятно, перемывали кости этой дуре, которая отказалась от адвокатской помощи, а потом посмотрела на места для посетителей. Народу заметно прибавилось, и все смотрели на нее как бы сверху вниз. Табита отвернулась и попыталась разглядеть лица новых присяжных. Заседатели сидели в два ряда слева от скамьи подсудимых. В заднем ряду она различила мужчину с залысиной, лет сорока, судя по всему, клерка среднего звена; рядом с ним сидела хипповатая женщина сильно за тридцать с огромными серьгами в ушах (Табита подумала, что они самодельные), которая часто моргала, что несколько нервировало; еще одна женщина, лет под тридцать, в платке, с круглым лицом – она то и дело безучастно поглядывала по сторонам; за нею суровая дама на пятом десятке, в ярко-розовой кофте; прыщавый парень лет двадцати в футболке и толстовке с капюшоном – юноше уже было явно скучно, хотя процесс толком даже не успел начаться; прилично одетый худощавый джентльмен лет пятидесяти, который честно старался не заснуть…

А вот первый ряд: элегантно одетая женщина, строгая прическа, строгие очки в черепаховой оправе, строгий темный костюм – не иначе, врач. Потом мужчина в клетчатой рубашке и с ухоженной бородой. Скорее всего, учитель географии… Опять женщина, лет шестидесяти на вид, в просторном цветастом платье; еще одна, лет под сорок, крупные коричневые бусы, свирепо изогнутые брови, смотрит враждебно; красавица лет сорока пяти в свитере кремового цвета, идеальный макияж – такой бы только в лосинах в конно-спортивном клубе на лошади гарцевать; какой-то явно молодящийся мужчина лет под сорок с затянутой в хвост шевелюрой… Какие разные лица, мужские и женские, разный цвет кожи и разный возраст. И каждое из них – отдельная вселенная, которую нужно исследовать и убедить в своей невиновности. Хоть бы понять, кто из них настроен к ней лояльно, а кто хочет крови. Но Табите все они казались недружелюбными, особенно та женщина с изогнутыми бровями. Встретившись взглядом с присяжными, Табита почувствовала, будто ее заперли в клетку, а снаружи укрепили табличку: «Табита Харди, убийца».

– Мисс Харди?

Табита встрепенулась. Разглядывая присяжных, она совсем забыла, где находится.

– Да?

– Представьте ваше заявление защиты, – сказала ей судья.

– Чего?

– Вам пора огласить ваше заявление защиты.

Табита огляделась в замешательстве. Саймон Брокбэнк сел на свое место, и теперь на нее глядели несколько десятков пар глаз, отвлекшись от раскрытых на столах ноутбуков. Но ей совершенно нечего было сказать им.

– Я что, должна говорить из клетки? – спросила Табита.

– Это предписано законом, – твердо заявила судья Мандей.

– Но у меня такое ощущение, что я говорю из коробки!

– И можете продолжать.

Табита глубоко вздохнула. Зачем ей было вообще раскрывать рот? А если бы она просто потеряла сознание? Она бросила взгляд на скамью присяжных – весь их состав глядел на нее. Присяжные словно оказались на свадьбе, когда жених сказал «нет». Пожалеют ли они ее? Скорее всего, не пожалеют…

– Все, что я доложу вам, может показаться странным, – сказала Табита. – Дело в том, что я защищаю себя сама, без адвоката.

– Прошу прощения, – отозвалась судья. – Я должна вас прервать. Мисс Харди, прошу вас очень внимательно следить за тем, что вы говорите.

Мандей повернулась к присяжным:

– Как вы уже поняли, мисс Харди решила защищать себя сама. Вам, вероятно, известно, что отказ от профессиональной юридической помощи в деле такой важности сам по себе необычен, но это свободный выбор самой мисс Харди. Она имеет на это полное право. И поэтому я хочу сказать две вещи: во-первых, некоторые судебные процедуры могут выглядеть менее формальными, – тут судья хмуро взглянула на Табиту. – А во-вторых, тот факт, что подсудимая выступает сама в свою защиту, не должен настраивать ни за нее, ни против.

Мандей снова взглянула в сторону скамьи подсудимых.

– Теперь можете продолжать.

– Спасибо… э, то есть благодарю вас, мадам… миледи. У меня есть немногое, что сказать.

Обращение судьи к присяжным дало ей короткую передышку и помогло собраться с мыслями.

– Я не буду докладывать обо всем деле в целом, как сделал вот он…

– Называйте его «мистер Брокбэнк», пожалуйста, – поправила ее судья.

– Прошу прощения. Мистер Брокбэнк. Разумеется, я не являюсь профессиональным юристом, но знаю точно: на мне не лежит обязанность доказывать свою невиновность. Мне достаточно просто доказать, что обвинение не может использовать против меня собранные улики. Я знаю, что юристы пользуются для этого своими профессиональными хитростями и намеренно создают путаницу.

Табита нервно посмотрела на судью Мандей, которая угрюмо покачивала головой, а потом перевела взгляд на присяжных:

– Но я не хочу прибегать к подобным методам. Мне просто нужно убедить вас в том, что я не совершала убийства.

Она села. В зале воцарилась тишина, которую нарушило лишь чье-то покашливание. Табита огляделась, не понимая, что произошло. Поднялся Брокбэнк.

– Простите, миледи, мы можем отпустить присяжных? – спросил он.

Заседатели выглядели сбитыми с толку и даже недовольными. Их попросили покинуть свои места и вывели из зала. Едва лишь за ними закрылась дверь, Брокбэнк стал объяснять Табите, что ей следовало подробно описать свою линию защиты.

– Как же я опишу, когда не знаю, что там говорят свидетели?

– Всё вы знаете. Их показания содержатся в заявлении обвинения, которое вы получили.

Судья снова покачала головой:

– Мы не должны слишком формально подходить к таким вопросам. – Тут Мандей посуровела и посмотрела на Табиту: – Но это не относится к вашей работе со свидетелями. Существуют строгие правила ведения перекрестного допроса свидетелей подсудимым, и здесь никаких поблажек быть не может.

Табита понятия не имела, о каких там еще правилах толкует ей судья, но ничего не сказала, а лишь смиренно кивнула. Мандей взглянула на часы:

– Думаю, у нас еще есть время для первого свидетеля, – сказала она.

Доктор Леонард Гарднер являлся судебно-медицинским экспертом, причем весьма квалифицированным. Перечень его научных званий внушал трепет. Это был высокий мужчина с изможденным серьезным лицом и почти полностью седой шевелюрой. На свидетельской трибуне он стоял совершенно свободно, как человек, неоднократно выступавший перед судом. На шее его был повязан крапчатый галстук-бабочка, а часть волос была зачесана так, чтобы прикрыть лысину. Табита никогда не понимала смысла ни в ношении бабочки, ни в манере прятать проплешины на голове.

Доктор начал говорить, издавая в конце каждой фразы что-то вроде мычания, что неимоверно раздражало. Это тихое постанывание сильно отвлекало.

Как следовало из слов судмедэксперта, он лично осматривал тело Стюарта Риза на месте происшествия и сам же проводил вскрытие. Брокбэнк сначала изматывающе долго задавал доктору вопросы относительно его врачебной квалификации, затем так же долго выяснял подробности обнаружения трупа Стюарта, заставил детально описать состояние тела покойного и, наконец, перешел к результатам вскрытия. Табита уже видела фотоснимки колото-резаных ран на теле, но теперь их изображения были увеличены и развешаны на стенде, что стоял рядом с судейским креслом.

Причиной смерти Стюарта, по словам эксперта, был анафилактический шок, вызванный массивной кровопотерей. Один из ударов рассек потерпевшему сонную артерию. Стюарт умер за считаные минуты. Ранения были нанесены одним и тем же ножом, с одним лезвием, без зазубрин и максимальной шириной полотна 3,4 сантиметра. В кухне Табиты был найден подходящий по описанию нож, который доктору предъявили на судебном заседании. По мнению Гарднера, он вполне мог являться орудием убийства.

Табита посмотрела на Микаэлу и что-то зашипела ей, стуча одновременно по стеклу.

– Ты записываешь? – крикнула она подруге.

– Я вас попрошу, мисс Харди! – остановила ее судья.

– Но не могу же я ей шептать! – возразила Табита. – И так почти ничего не слышно.

– Будьте любезны, дайте возможность свидетелю закончить речь и не прерывать его!

Табита написала у себя в блокноте: «нож». Эта была ее первая запись с начала процесса. Присяжным тем временем предъявили для ознакомления фотографии: две женщины приложили ладони к губам, а мужчина с затянутыми в пучок волосами в стиле «ман бун» протер глаза и побледнел, как мел.

Но вот когда доктора Гарднера спросили о времени наступления смерти, Табита сильно удивилась. Эксперт заявил, что, судя по температуре тела, трупному окоченению и скоплению крови в тканях убитого, Стюарт должен был умереть между часом дня и половиной четвертого. В блокноте у Табиты появилась еще одна запись со знаком вопроса.

Саймон Брокбэнк поблагодарил доктора Гарднера и сел. Все взоры обратились к Табите. Она встала со своего места, и тут ей показалось, что изображение слегка поплыло перед глазами, отчего пришлось схватиться за спинку стула, чтобы не упасть.

Нужно было что-то говорить в свою защиту, но Табита не могла понять, что означают именно для нее показания судебного эксперта. О чем они свидетельствовали – в ее пользу или против?

– Ну, – протянула она, не зная, как продолжить начатую фразу.

Внезапно ее посетила одна мысль, и Табита ухватилась за нее, словно утопающий за соломинку.

– Скажите, ведь Стюарт Риз был крупным и сильным человеком, не так ли?

– Я не могу сказать определенно, – ответил доктор.

– Но вы же проводили вскрытие. Разве вы не делали замеров?

Доктор постучал по клавиатуре раскрытого перед ним ноутбука.

– Стюарт Риз имел рост чуть выше пяти футов и десяти дюймов. Но на основании этого я не могу делать выводы о его физической силе.

– Но он все равно был больше меня.

– Я плохо вас слышу.

– Это оттого, что меня держат в дурацкой клетке. Поэтому приходится орать.

– Мисс Харди, поберегите ваши голосовые связки, – отозвалась судья Мандей. – Мы вас прекрасно слышим.

– Прошу прощения, миледи. Но вот у меня рост пять футов и один дюйм. Это значит, что потерпевший был намного крупнее меня.

– Да, это так.

– А все ножевые ранения были нанесены спереди?

– Одно было на правой стороне живота.

– А вам не кажется, что человеку моей комплекции было бы трудно справиться с таким, как Стюарт Риз?

– Нет, – ответил доктор.

Табита явно не ожидала столь однозначного ответа.

– Как нет? – удивилась она. – Быть может, есть и другое мнение?

Доктор повернулся к судье:

– Уважаемый суд, разрешите несколько подробнее остановиться на этом моменте?

– Да, конечно, – кивнула Мандей.

Гарднер стал рассказывать о недавно проведенном им вскрытии. Убийство произошло в результате бандитской разборки. Убитый, мужчина выше ростом и явно сильнее Стюарта Риза, был зарезан молодой женщиной, которая не превосходила своими физическими данными Табиту.

– Если у одного есть нож, – закончил доктор свое выступление, – а у другого нет, то рост и вес уже не будут иметь решающего значения.

– Довольно странно, – молвила Табита с некоторым отчаянием в голосе.

– Я не собираюсь комментировать это, – сухо отозвался Гарднер.

В поисках вдохновения Табита заглянула в свои немногочисленные заметки.

– Нож, – сказала она. – Тот, которым убили Стюарта, по вашим словам. Его нашли у тела?

– Нет, – после некоторого молчания ответил Гарднер.

– А где его обнаружили?

– Это был кухонный нож. Его нашли в кухне.

– Самый обычный кухонный нож, да?

– Да.

– Но такие ножи, наверное, есть в каждой кухне?

– Думаю, что в большинстве своем.

Табита снова посмотрела в записи. Ей казалось, что она нащупала кое-что важное, но она пока не могла правильно сформулировать, что именно.

– Однажды я посмотрела документальный фильм, – вымолвила, наконец, она.

– Что, простите? – переспросил доктор Гарднер.

– Там шла речь о судебной экспертизе. Фильм назвался «Разрушение мифов» или что-то в этом роде. И автор говорил о том, что определение момента наступления смерти – как бы вам это сказать? – штука довольно неточная. Вы понимаете, о чем я? Вы согласны со мной?

– Нет.

Трибуна, за которой выступал Гарднер, располагалась в дальнем правом углу помещения, неподалеку от кресла судьи. Доктор смотрел перед собой и обращался, главным образом, к суду. Но теперь он повернулся в сторону Табиты и смерил ту исполненным отвращения взглядом. Саймон Брокбэнк назвал его «ведущим специалистом в своей области», и его научное самолюбие было задето.

– Вы прибыли на место происшествия около шести часов, верно?

– Где-то в четверть седьмого.

– Вам было известно, что полиция была на месте уже в пять часов, так что спешить особо не требовалось. Но все же, что вы думаете о более раннем наступлении смерти потерпевшего? Вот вы сказали, что он мог умереть после часу дня. Как вы определили, что не раньше?

Доктор Гарднер заговорил спокойно и с расстановкой, будто объяснял маленькому ребенку:

– Как известно, существует формула, которая описывает скорость падения температуры тела.

– Но если есть формула, то почему вы не могли указать точное время? Два сорок, например, или что-нибудь подобное?

– Дело в том, что разные тела остывают с разной скоростью. Поэтому-то я, основываясь на своем многолетнем опыте, и сделал предположение.

– А есть ли еще какие-нибудь факторы, которые влияют на процесс?

– Какой процесс? – в голосе Гарднера послышалось раздражение. – Я обязан отвечать на этот вопрос? – обратился он к судье.

– Если вопросы мисс Харди покажутся мне неуместными, я оповещу ее об этом, – с недовольным видом постучала по столу Мандей.

Доктор снова испустил мычащий звук:

– Так что у вас был за вопрос?

– Я спрашивала вас об определении времени наступления смерти, – повторила Табита. – Какие еще факторы влияют на скорость остывания тела?

– Много факторов. Температура окружающего воздуха, например, или место, где находится тело.

– Вы считаете, что Стюарт умер между часом дня и тремя тридцатью. А что, если это случилось раньше – в двенадцать, скажем? Разве это невозможно?

– Вряд ли, если судить по информации, что я получил от полиции, и по результатам вскрытия.

– То есть точно невозможно?

– Вряд ли, я же сказал.

– А в одиннадцать?

– Я оглашаю вам результаты экспертизы!

– Ну а в десять утра?

– Абсурд! Ей-богу, честное слово…

– Абсурд? А ведь на кону стоит моя сраная жизнь!

– Мисс Харди! – повысила голос судья. – Я запрещаю вам употреблять подобные выражения в присутствии суда! И, будьте любезны, обращайтесь к свидетелю с должным уважением.

– Извините, – сказала Табита. – Я просто хотела заметить, что все это только предположения.

– Вы должны задавать вопросы, а не комментировать слова свидетеля.

Табита ненадолго задумалась, а потом спросила Гарднера:

– Так это были ваши предположения?

– Нет, – ответствовал доктор.

Табита опустилась на стул, недовольная своим выступлением. Много раз она давала себе зарок не сбиваться в процессе, и с первых шагов все пошло не так.

– Ты только глянь, что мне позволили пронести! – воскликнула Микаэла, входя в камеру плечом вперед на следующее утро. В одной руке она держала папки с бумагами, а на плече другой у нее болтались холщовые сумки.

На Микаэле был пиджак в узкую полоску и легинсы с леопардовыми пятнами. Голову ее обвивали причудливо переплетенные косы. От нее пахло сигаретами и мускусными духами, что напомнило Табите о темных подземельях.

– Надо же, настоящий кофе! – воскликнула Табита, беря в руки бумажный стаканчик.

– И, – Микаэла зашуршала в сумке целлофаном, – и еще пончики!

– Отпад! – сказала Табита, хотя есть ей совсем не хотелось.

От одной мысли о предстоящем судебном заседании у нее скрутило желудок. Она отпила из стаканчика – кофе был крепким и горьким и мигом взбодрил ее.

– А там целая очередь выстроилась вдоль стены суда, – сказала Микаэла.

– Какая еще очередь?

– Да на зрительские места.

– С чего бы это?

– Кажется, в прошлый раз ты произвела некоторый фурор. Ну а земля слухами полнится. Я слышала, что очередь начинают занимать уже в шесть утра.

– О господи, вот это то, что мне и надо!

– Ну как, подготовилась к сегодняшнему заседанию?

– Ну, во всяком случае, чувствую себя лучше, чем вчера. Что там у нас по регламенту?

Микаэла открыла папку.

– Я провозилась с ней всю ночь, – заметила она. – Ни один черт ничего бы не разобрал. Больше не рассыпай. Так… Первая у нас сегодня Полин Левитт, кем бы она ни была…

– Она точно будет против меня, – промолвила Табита.

– А! – ободряюще воскликнула Микаэла, протягивая подруге пончик. – А сразу за нею будет свидетельствовать Лора Риз. Ты уже придумала, о чем будешь их спрашивать?

– Нет.

– Что, будешь допрашивать «с голоса»?

– Можно и так сказать.

Полин Левитт вошла в зал суда, опираясь на палку. Пока она доковыляет до свидетельской трибуны, казалось, пройдет целая вечность.

Табита взглянула на присяжных. Серьезная дама выглядела еще более сурово, барышня в хипповой одежде моргала чаще, чем обычно, и слегка кивала, словно подбадривая старуху; мужчина с завязанными в пучок волосами задумчиво жевал собственный палец, женщина в платке сочувственно провожала взглядом Полин, а парень с бородой опирался на сомкнутые руки подбородком и о чем-то грустил. На какое-то мгновение Табита встретилась глазами со Страшилой, как она его прозвала, и поняла, что ничего хорошего от него ей ждать не придется.

Пока Полин устраивалась на трибуне, перед ней буквально порхали: то спрашивали, хорошо ли она себя чувствует, то предлагали стакан воды, благодарили за участие в процессе и, наконец, сказали, если ей понадобится сделать перерыв, то достаточно будет просто сказать об этом.

Табита чувствовала нарастающее раздражение: Полин Левитт не видела того кошмара, что пришлось пережить самой Табите, она не получила никаких душевных травм – с ней нянчились лишь из-за того, что ее голову покрывали седые волосы и она хромала (в Окхэме, как отметила Табита, Полин передвигалась ровно, не припадая на ногу). Табита почувствовала, что ее лицо исказила недовольная гримаса, и попыталась придать ему нейтральное выражение.

Полин Левитт привели к присяге. Затем суд и присяжные с каким-то благоговейным выражением выслушали, кто она такая, где живет и откуда знает Табиту.

– Я не скажу, что хорошо с ней знакома, – прокряхтела старуха, зловеще улыбаясь, как показалось Табите. – Она не похожа на остальных жителей нашей деревни. Всегда была сама по себе. Мы, окхэмцы, всегда славились радушием, а эта женщина не выказывала особенного дружелюбия.

Табита встала со стула и постучала по стеклу.

– Что такое? – вопросила судья Мандей, выгнув бровь.

– Неправда! Они совсем не радушны, во всяком случае, по отношению к таким, как я, кто не…

– Пожалуйста, не кричите, мисс Харди. Вам будет предоставлено слово позже, если вы решите приступить к перекрестному допросу. А если вам кажется, что слова свидетеля не относятся к делу или являются следствием предвзятого к вам отношения, то можете возразить.

– Я и возражаю.

– Мисс Харди, мы с вами в Англии, а не в Соединенных Штатах. В британском суде возражения и протесты не принимают с ходу и мы не бьем молотком по столу. Если у вас есть возражение юридического характера, вы можете встать и спокойно, вежливо заявить его. Но только после того, как настанет ваша очередь говорить.

– Я всегда питала к ней самые добрые чувства, – самодовольно продолжала Полин. – Мне было жаль ее. Она явно страдала от одиночества, но всегда была врагом самой себе.

Табита сжала кулаки. Один из присяжных понимающе кивнул. Другой не удержался и зевнул.

– Двадцать четвертого декабря вы по собственной воле явились в полицейский участок и написали заявление. Это правда?

– Да.

Услышав утвердительный ответ, Саймон Брокбэнк сделал театральный жест рукой:

– Прошу вас. Страница двадцать три в материалах дела! – воскликнул он, обращаясь к присяжным. – Показания миссис Левитт довольно лаконичны, – продолжал он, откашливаясь. – Я хотел бы огласить их вам. Итак: «Незадолго до двадцать первого декабря я видела, как Табита Харди разговаривала со Стюартом Ризом, когда гуляла со своею собакой. Оба выглядели взволнованными. Табита говорила мистеру Ризу что-то вроде: “Тебе мало не покажется. Обещаю, мало тебе не покажется!”»

– Вы помните, как делали это заявление?

– Помню.

– И вы утверждаете, что именно так все и было?

– Конечно. Помню все, словно это было вчера. Я, конечно, стара, но еще не выжила из памяти, – добавила Левитт, обращаясь к присяжным.

– Благодарю вас, – сказал Брокбэнк. – Итак, чтобы ни у кого не возникло сомнений, вы утверждаете, что незадолго до убийства подсудимая разговаривала со Стюартом Ризом и вы ясно слышали, как она угрожала ему.

– Да, так все и было.

– «Тебе мало не покажется. Обещаю, мало тебе не покажется!» – медленно и отчетливо повторил Брокбэнк.

– Да…

Табита постучала по стеклу. Судья вскинула голову.

– Там еще было сказано: «Или что-то вроде», – уточнила Табита.

– Да, вы совершенно правы.

Табита ощутила прилив радости: впервые Мандей согласилась с ней!

– Я как раз и хотел поговорить об этом, – мягко произнес Брокбэнк, поворачиваясь к Полин Левитт. – Вот это самое «что-то вроде», как я понимаю, относится к словам подсудимой?

– Что, простите?

– Что вы имели в виду, когда добавили: «Или что-то вроде»? – терпеливо переспросил обвинитель.

Табита сделала пометку в блокноте.

– Я хотела рассказать полиции всю правду и не говорить ничего, что могло бы ввести их в заблуждение, – проскрипела старуха. – Ведь мисс Харди могла сказать немного иначе, другими словами, что-то типа: «Я доберусь до тебя!» или «Ты ответишь за то, что сделал!» Или даже…

– Благодарю вас, – остановил ее Саймон Брокбэнк. – Скажите, пожалуйста, а как выглядела подсудимая, когда произносила эти слова?

– Очень рассерженной. И… – Левитт на мгновение запнулась.

– Не торопитесь.

– Она была немного не в себе, – закончила старуха. – Я даже испугалась.

Табита подняла было руку, чтобы снова постучать по стеклу, но тут же уронила ее.

– А как вел себя при этом Стюарт Риз? – помолчав, чтобы до всех дошли слова Полин, спросил Брокбэнк. – Что он ответил подсудимой?

– Не знаю. Он стоял спиной ко мне.

– И что же вы поняли из их разговора?

– Я поняла, что мисс Харди была разозлена и угрожала мистеру Ризу. Но я и подумать не могла, что она в самом деле убьет его!

– А вы рассказывали об этой сцене кому-нибудь еще? Вас, должно быть, поразил этот разговор.

– Ох как поразил! Но я никому ничего не сказала.

– Почему же?

Полин Левитт поджала губы и приосанилась:

– Я не какая-то там сплетница!

Табита фыркнула, и судья предостерегающе посмотрела в ее сторону.

– Мне показалось, что в данном случае лучше промолчать, – продолжала старуха. – Хотя если бы я хоть на минуту поверила бы, что…

Ее голос дрогнул, и Полин дрожащей рукой поднесла к губам стакан с водой.

– Если бы я только знала! – повторила она.

Тут настала очередь Табиты. Она поднялась со своего места и взглянула в упор на Левитт. Та в ответ спокойно посмотрела на нее. Табита поняла, что старуха искренне, на самом деле ненавидит ее. Она перевела дыхание и повернулась к судье.

– Как далеко вы стояли от нас? – спросила она, не повышая голоса.

– Простите, можете повторить ваш вопрос?

– Вероятно, гораздо дальше, чем вы находитесь сейчас, – проговорила Табита тем же голосом, не сводя с судьи глаз.

– Я что-то недослышала, – пробормотала Левитт, глядя на Брокбэнка.

– Спасибо, у меня больше нет вопросов, миледи, – молвила Табита, усмехнувшись.

Она села. В тишине зала кто-то засмеялся. Микаэла снова подняла большой палец кверху.

Обвинитель вскочил со стула:

– Подсудимая полагает, что нет никакой разницы между тем, как слышать чей-то разговор на улице, и разобрать то, что она говорит из-за плексигласовой стены!

– Я хочу сказать, – пояснила Табита, – что в данный момент мы со свидетелем находимся гораздо ближе друг к другу, чем тогда. Но свидетель явно не слышит меня. Так как же верить в то, что она говорит здесь, в зале суда? Я не верю. Тем более что ми… миледи уже дала понять, что меня хорошо слышно со скамьи подсудимых. Или же вы считаете, что судья ошибается?

– Вы намеренно говорили тихо, – возмущенно заявил Брокбэнк.

– Довольно, – прервала его судья.

– Я просто… – начала Табита.

– Суду все ясно. Благодарю, я не нуждаюсь в вашей помощи. В этом зале решения принимает суд.

Мандей сняла очки, сразу как-то постарев и сделавшись более человечной.

– Итак, сейчас объявляется перерыв на обед, а затем подсудимая сможет участвовать в процессе рядом со стороной обвинения.

– Что, в самом деле?

– Означает ли это, миледи, – быстро проговорил Брокбэнк, – что мое замечание о том, что подсудимую невозможно услышать с ее места, принято судом к сведению?

– Нет. Это лишь означает, что подсудимая может занять место рядом с вами.

– Неплохо сыграно, – пробормотал Саймон Брокбэнк через полтора часа, когда Табита заняла место подле него.

– Я тут не в игрушки играю.

– Вам нужно бы научиться принимать комплименты в свой адрес.

– Отстаньте от меня.

– Мисс Харди! – раздался голос судьи Мандей.

Табита обернулась. Неужели судья ее подслушивала?

– Прежде чем в зал войдут присяжные заседатели, хотела бы вам кое-что сказать. У меня есть определенные сомнения по поводу разрешения на перекрестный допрос Лоры Риз.

Судья слегка приподняла свой парик, чтобы почесать голову, и Табита вздрогнула, увидев коротко стриженные рыжие волосы.

– Но это мое право!

– Здесь я решаю, каковы ваши права. Лора Риз – жена человека, в убийстве которого вас обвиняют. В таких случаях действуют достаточно жесткие правила. Если вы их нарушите, вам сильно попадет от суда. Вы меня услышали?

– Но я не знаю, что это за правила.

– Придерживайтесь сути, – вздохнула Мандей. – Избегайте вопросов, не относящихся к делу, а также вопросов, которые могут огорчить или оскорбить свидетеля. Короче, ведите себя как порядочный и разумный человек, если можете. В противном случае я обяжу вас выступать только в присутствии вашего защитника.

– Разве вы можете меня заставить?

– Как вы недавно удачно напомнили мистеру Брокбэнку, именно я принимаю здесь решения.

Лора Риз выглядела чрезвычайно добропорядочно. Одета она была скромно: темный костюм, который она, наверное, надевала на похороны, туфли на низком каблуке и голубой шарф в цветочек. Аккуратно уложенные волосы выглядели мягче, чем обычно. Лора выглядела тем, кем и была: респектабельной, заслуживающей доверия, неброской внешности англичанкой средних лет, которая всегда говорит только правду.

Места для прессы были забиты до отказа, впрочем, как и места для публики. Посмотрев в ту сторону, Табита заметила, что на нее уставлены десятки пар любопытных глаз.

Пока Лора отвечала на вопросы Элинор Экройд, в зале царила тишина. У Элинор оказался красивый голос, низкий и чистый. Ее лицо выражало сочувствие.

Табита, сидевшая рядом, с блокнотом на коленях, слушала рассказ Лоры с большим трудом. Как она и предполагала, Лора начала с той истории пятнадцатилетней давности. Пока свидетельница отвечала на вопросы стороны обвинения, Табита сидела, низко опустив голову. Но, несмотря на это, она все равно видела, что за ней наблюдают, изучают ее и словно раздевают, а она снова превращается в голую несчастную пятнадцатилетнюю девчонку… Табита испытала такое чувство стыда и унижения, что, если бы у нее была такая возможность, она с радостью спряталась бы под стол.

Да, Лора Риз знала об этом случае уже тогда (Табита отметила в блокноте, что речь шла только об одном эпизоде). Да, муж ей во всем признался. Он был расстроен из-за произошедшего и исполнен раскаяния. Он говорил, что ничего подобного с ним раньше не было, и клялся, что не повторится и впредь.

Элинор Экройд очень деликатно намекнула на противозаконный характер такого поступка: ведь Стюарт был учителем, ему было за сорок, а Табита была еще совсем девочкой. Лора отвечала твердым, хотя и хрипловатым голосом, время от времени отпивая из стакана. Да, все это преступно. Но муж уверял, что Табита сама соблазнила его, а он не смог устоять.

Микаэла что-то неразборчиво прошипела себе под нос.

Лора продолжала вещать о том, что она предпочла поверить словам своего супруга (Табита снова отметила особенности формулировок). И простила его и осталась с ним, потому что была его женой. Она поступила, как поступают все жены во всем мире, и слушая о том, что жены знают и что могут, присяжные подались вперед.

Табита хмуро разглядывала свои пальцы без колец и с обкусанными ногтями. Микаэла спокойно положила себе в рот подушечку жевательной резинки.

– Для нас стало большим облегчением, когда она уехала из деревни, – сказала Лора. – Мы смогли вернуться к нормальной жизни.

Табите захотелось вскочить со своего места и крикнуть: «А как же я?! Как насчет того, что я испытывала, что я чувствовала; как насчет того, что я никогда не смогу вернуться к нормальной жизни?»

Но хотя она и ерзала от нетерпения, все же решила промолчать.

Теперь речь пошла о тех неделях, что предшествовали убийству. Начали с возвращения Табиты в Окхэм.

– И вот вы внезапно стали соседями, – констатировала Элинор Экройд.

– Да, так.

– И как вы сами отнеслись к этому?

– О, я как-то даже не знаю, – произнесла Лора после некоторой паузы. – Это ведь не вчера случилось. Просто занималась своими делами, и всё.

– А как отнесся к переезду подсудимой ваш муж?

– Он не говорил со мной об этом, а я его не спрашивала. Но я знаю, что он очень переживал.

– Откуда вам об этом известно?

– Он как-то сказал мне, что нам нужно уезжать из Окхэма.

– Позвольте внести ясность: как только подсудимая вернулась в деревню, ваш муж сказал, что вам надо переехать, так?

– Именно.

– И вы уверены, эти два факта связаны между собой?

– А что еще могло бы быть причиной его такого решения?

– Вы спросили его напрямую?

– Нет.

– Почему же?

Лора Риз сделала глоток из стакана:

– Да потому что я уже знала. Какой смысл в том, чтобы спорить с ним? Вышло бы только хуже.

– И вы выставили ваш дом на продажу.

– Да. Мы собирались начать просмотры сразу после Нового года.

Теперь Экройд перешла к тому самому дню, к двадцать первому декабря. Табита перелистала свои заметки, но никак не могла отыскать страницу, где писала что-то о Лоре. Ладони ее вспотели.

Элинор Экройд и Лора Риз тем временем на два голоса повторяли одно и то же: как Лора выехала из дома на встречу с клиентом; как она вернулась в половину четвертого, раньше обычного, так как на Рождество должен был приехать сын; как заметила отсутствие дома мужа и его автомобиля, но не придала этому значения.

Табита все это уже знала, поскольку перечитывала показания Лоры много раз. И сейчас Лора произносила слово в слово те же фразы, что были в ее заявлении в полицию. «Воспоминания каждого здесь, – думала Табита, – всего лишь воспоминания воспоминаний о воспоминаниях о том, кто что говорил полгода назад».

В зале было ужасно жарко. Где-то жужжала невидимая муха. Табита повернула голову и увидела на скамье для прессы какого-то журналиста с маленькими глазками и двойным подбородком. Газетчик взглянул на нее в ответ, а затем что-то записал.

Она решила порисовать: изобразила свой дом, муху. Набросала чье-то лицо и нахлобучила на него парик. Веки ее слипались, и Табита широко распахнула глаза. Еще чего не хватало – заснуть на собственном судебном процессе, когда всего в нескольких футах от тебя дает показания вдова человека, которого ты якобы убила!

И вдруг все смолкло. Элинор Экройд села на свое место. Лора Риз пригладила волосы, поправила шарф и мельком взглянула на Табиту.

Судья огласила перерыв в заседании. Все присутствующие встали.

– Я понимаю, вам сейчас тяжело, – сказала Табита Лоре. – Все это должно вам казаться каким-то сверхъестественным. И мне тоже.

– Мисс Харди! – раздался позади грозный голос судьи.

– Что такое? Я сказала что-то не то? – спросила Табита. – Не знаю, как там по правилам, – снова обратилась она к Лоре, – но мне нужно задать вам несколько вопросов. Вот.

Она откашлялась. Ее сознание вдруг сделалось совершенно пустым.

Саймон Брокбэнк негромко постукивал ручкой по столешнице, и этот стук отдавался у Табиты в голове.

– Вы можете не стучать? – обратилась она к прокурору.

Тот спокойно отложил ручку и скрестил на груди руки.

– Да, всего пару вопросов, как я и сказала. Во-первых, про интимную связь, интрижку, или как это еще можно назвать.

Табита чувствовала, как ее тело наполнилось жаром, а кожу будто кололи тысячи иголок. Лицо налилось багрянцем.

– Вы сказали, что это было у меня с вашим мужем один раз.

– Я?

– Да, вы. Вы сказали «эпизод». В единственном числе. А вы сами как считаете, это было один только раз?

– Я не знаю, – промолвила Лора.

Их взгляды встретились, но в них не было ни вражды, ни приязни.

– Вы допускаете, что этих «эпизодов» могло быть гораздо больше?

– Вероятно, да.

– Если я скажу, что этих «эпизодов» было несколько, это вызовет у вас удивление?

– Не знаю…

– Благодарю. Теперь… – Табита заглянула в свои записи. – Вы заявили, что предпочли поверить своему мужу, когда он уверял вас, что я первая приставала к нему.

– Да.

– И вы продолжаете верить в это?

– Не знаю, – снова ответила Лора.

– Значит, если я…

Табита осеклась, почувствовав, как Микаэла потянула ее за одежду.

– Что? Простите, Лора. Подождите секунду.

Она наклонилась к Микаэле, которая прошептала ей на ухо:

– Такими вопросами ты только осложняешь свое положение.

– В смысле?

– Такими вопросами ты скоро убедишь всех, что именно у тебя и был мотив для убийства.

– Ох ты ж!

Табита выпрямилась и снова посмотрела Лоре в лицо:

– Могу ли я спросить вас о задуманном переезде? Вы утверждаете, что это решение было спровоцировано моим приездом в Окхэм?

– Да, считаю.

– То есть хотите сказать, Стюарт говорил вам, будто я ему угрожаю?

– Нет, не говорил.

– Значит, слова Полин Левитт неправда?

– Мисс Харди! – остановила ее судья, увидев, что Саймон Брокбэнк поднимается со своего места.

– Прошу прощения. Ладно. Но Стюарт никогда не говорил вам, что я ему чем-то угрожала?

– Все, о чем мне известно, – Стюарт сделался нервным и затеял переехать именно тогда, когда вы появились в Окхэме.

– Хочу спросить вас о том дне. Вы отправились на встречу с клиентом?

– Да.

– Но вы так и не встретились с ним. Разве это не выглядит странным?

– Не то чтобы.

– А мне это кажется странным.

Брокбэнк разглядывал свои ногти и едва заметно улыбался.

– Что вы хотите сказать? – поинтересовалась судья Мандей.

– То, что эта история выглядит несколько подозрительной, – ответила Табита. – А потом, у ее мужа тоже была встреча, на которую он не попал.

– Я не понимаю, о чем вы?

– Вы хотя бы можете представить, куда Стюарт собирался в то утро?

– Нет, не могу.

– И это нормально?

– Вполне.

– То есть тот факт, что ни вы, ни он так и не попали на запланированные встречи, вы считаете простым совпадением?

Лора посмотрела на нее с выражением, близким к жалости:

– Просто Стюарт не смог выехать из Окхэма из-за упавшего дерева, вот и все.

Со стороны публики послышалось хихиканье. Табита попыталась разглядеть весельчака, но увидела лишь ряды лиц, которые смотрели на нее сверху вниз, стараясь получить более полное представление о происходящем.

Табита почувствовала, что сбилась с мысли. Она порылась в своих бумагах на столе, но это не помогло.

– То есть большая часть ваших показаний основывается на том, что говорил вам ваш муж?

– Но я просто отвечаю на вопросы, которые мне задают, – ответила Лора. – Насколько мне это удается.

– Но разве вы доверяли ему?

– Мисс Харди, я вас уже предупреждала! – воскликнула судья.

– Но вопрос относится к делу! Вы считали, что ваш муж не будет лгать вам или скрывать какие-нибудь важные вещи, о которых вы имели право знать?

Наступило продолжительное молчание. Где-то снова зажужжала муха. Стало отчетливо слышно, как Микаэла жует свою жвачку.

– Я была его женой, – наконец, вымолвила Лора.

– Я знаю, что вы верите в супружеский долг и все прочее. Но был ли ваш брак счастливым?

До Табиты смутно донесся голос судьи и возражения Брокбэнка, но она продолжала:

– Или же и с вами он тоже плохо обращался?

– Он был моим мужем, – сказала Лора, и по ее щеке покатилась одинокая крупная слеза.

– Я прошу у вас прощения, – сказала ей Табита. – Но сейчас на кону моя собственная жизнь.

– Больше никаких вопросов, – заявила судья Мандей.

– Мне кажется, что Стюарт вел себя по отношению к вам жестоко и мучил вас. Вы были несчастны. Думаю, многие хотели бы…

– Немедленно замолчите!

– Могу я задать еще вопрос?

– Разумеется, нет.

– Вы серьезно думаете, что это сделала я?

Микаэла снова дернула ее за одежду, делая знак молчать.

– Всем покинуть зал суда!

Лора посмотрела на Табиту в упор:

– А разве не вы?

– Вот уж это действительно было глупо, – мрачно сказала Микаэла.

– Что глупо?

– Спрашивать, думает ли она, что ты убила Стюарта.

– Наверное, ты права.

– Ты вообще о чем думала?

– Да сама не знаю.

– Обещай мне, что больше никогда не станешь задавать этот вопрос!

– Ладно.

– Нет, не ладно. Если ты хочешь, чтобы я оставалась с тобой, обещай.

– Обещаю.

Табита склонилась над унитазом, и ее вырвало. Наконец, в желудке ничего не осталось, и она чувствовала лишь тошноту. Закончив, Табита вымыла руки и сполоснула лицо, чувствуя себя изломанной, замученной и грязной.

Рядом стояла женщина-полицейский. Она все видела, но не проронила ни слова. Затем отвела Табиту к автозаку, который и доставил подследственную обратно в камеру.

На дворе стоял прекрасный июньский денек.

Увидев доктора Мэллона на свидетельском месте, Табита поняла, что не одна она испытывает нервное напряжение. Зрелище было поистине трогательным. Табита привыкла видеть доктора в спортивном костюме или в простой рубашке и куртке. Он всегда выглядел дружелюбным и демонстрировал то чувство уверенности, которое обычно свойственно представителям медицинского сословия, знающим человеческие секреты.

Но теперь на докторе был надет немного мешковатый костюм и скромный галстук; волосы его были зачесаны. И хотя он не был покрыт испариной, во всех его движениях сквозила скованность, отчего доктор выглядел другим человеком.

Доктор явился в суд, чтобы дать показания для стороны обвинения. Положив руку на Библию, он скорее торжественно заявил, а не поклялся, читая написанное в поданной ему карточке:

– Я торжественно, искренне и правдиво заявляю и утверждаю, что данные мной показания будут являться правдой, полной правдой и ничем, кроме правды!

Когда он брал карточку, Табита заметила, что его рука слегка дрожит. Мэллон посмотрел на Табиту и отвел взгляд.

Затем он снова воззрился на карточку, словно не понимая, что с ней теперь делать, пока судебный пристав не забрал ее.

Со своего места поднялся Саймон Брокбэнк и стал задавать вопросы. Тут Табита узнала о докторе много нового для себя. Учился он в Ноттингеме, потом получил дополнительное образование в области социальной медицины и год проработал в больнице в сельской местности в Южной Африке.

Табита взглянула на присяжных. Те, как обычно, выглядели скучающими, но, несомненно, должны были впечатлиться заслугами доктора. Ведь перед ними стоял не просто медик, а врач, который целый год лечил бедняков в Африке.

– Вы можете назвать себя другом мисс Харди? – поинтересовался Брокбэнк.

– Скорее, знакомым, – помялся Мэллон. – Мы иногда виделись с нею на деревенской улице – я занимался бегом, а мисс Харди возвращалась после купания.

– Как бы вы могли описать ее обычное поведение во время таких встреч?

– Возражаю! – закричала со своего места Табита.

– Будьте любезны потише, – сказала судья Мандей. – Прошу вас, доктор, продолжайте.

Восклицание Табиты, вероятно, сбило его с толку, и вопрос пришлось повторить.

– Ну, я бы сказал, что она выглядела угрюмой или взволнованной.

– Нельзя ли уточнить?

Мэллон на мгновение задумался.

– Она жила в Окхэме всего несколько недель, – сказал он. – Мы просто кивали друг другу, как это принято между соседями. Но у нас как-то состоялся разговор, и я спросил подсудимую, почему она решила вернуться. Она ответила мне, что у нее есть, мол, одно незаконченное дело.

– Гм, незаконченное дело, – отозвался Брокбэнк. – Интересная фраза. И что вы об этом думаете?

– Я не знал, как на это реагировать.

– И эти слова вас как-то встревожили?

– Скорее, почувствовал беспокойство за мисс Харди.

– Большое спасибо, – саркастически заметила Табита чуть громче, чем хотела бы.

– Будьте любезны, мисс Харди, – вступилась судья, – будьте любезны обращаться к свидетелям через представителя суда. Или же вы вправе обращаться напрямую к суду, но вам не следует таким вот образом комментировать выступление участника процесса.

– Прошу прощения, – мрачно буркнула Табита.

Она уже собралась было встать и начать допрос, до конца не понимая, впрочем, о чем именно будет спрашивать Мэллона, но тут снова заговорил Брокбэнк.

– Вы говорили, что подсудимая обычно выглядела взволнованной?

– Да, иногда.

– Но волнение – это одно дело. Я хотел уточнить, наблюдали ли вы у мисс Харди склонность к насилию?

Брокбэнк помолчал, изображая глубокую задумчивость.

– Вы видели какие-нибудь намеки на это в ее поведении?

– Да.

Табита встревожилась. Что Мэллон хотел сказать?

– Я как-то возвращался с пробежки и увидел впереди мисс Харди и местного жителя Роба Кумбе. И они довольно-таки…

Доктор запнулся, стараясь подобрать нужное слово.

– Ругались? Спорили?

– Я подошел, когда они уже закончили. Мисс Харди ушла, а я должен был помочь Робу.

– Помочь? Зачем?

– У него текла кровь из носа. И я проверил, нет ли перелома.

Брокбэнк театрально повернулся к присяжным, изобразив на лице выражение удивления и смятения.

– Этого не было в первичных показаниях, – прошептала Микаэла, склонившись к уху Табиты.

Ту словно молотом по голове ударило. Табита, очнувшись, подскочила с места и крикнула:

– Что такое? Этих слов не было в показаниях!

– Пожалуйста, – попросила ее судья. – Если у вас есть что сказать, встаньте, а мистер Брокбэнк уступит вам право слова. Только говорите спокойно, без крика.

– Хорошо, – сказала Табита, переводя дух. – Сказанных только что слов не было в первичных показаниях доктора Мэллона. Так правильно?

Судья Мандей бросила быстрый взгляд на прокурора:

– Это правда?

Тот попытался прочистить горло:

– Ну я, э-э…

Но его снова одолел приступ кашля.

– Ясно, – кивнула судья. – Попрошу очистить зал заседания!

Присяжные собрали свои тетрадки, блокноты и письменные принадлежности и потянулись к выходу. Скамьи для публики и прессы также опустели. В зале наступила тишина.

– Мистер Брокбэнк, это что такое? – вопросила Мандей.

Прокурор и его помощница Экройд склонили друг к другу головы и принялись оживленно перешептываться. Затем обвинитель огляделся и поспешно встал.

– Извините меня, – начал он совершенно другим тоном. – Должно быть, произошла накладка. Доктор Мэллон был опрошен повторно, и лицо, бравшее показания у доктора Мэллона, вероятно, забыло, э-э…

– Выполнить свои служебные обязанности и направить этот документ стороне защиты? – продолжила за него Мандей. – Вы это хотели сообщить суду, мистер Брокбэнк?

– Прошу прощения, уважаемый суд, – произнес Брокбэнк, склонив голову. – Я намерен сейчас же прекратить допрос.

– А что толку-то теперь, – заметила Табита. – Вы же только что огласили показания перед присяжными, объявив, что я применила насилие. Что вы им скажете, забыть о ваших словах ввиду судебных формальностей?

Все в облике судьи Мандей в тот момент выглядело до крайности суровым: и поджатые губы, и нахмуренный лоб. Но на этот раз ее пронзительный взгляд был нацелен не на Табиту.

– Мисс Харди совершенно права, – сказала судья. – Так что, я думаю, допрос придется продолжить. Но если вы позволите себе еще раз подобный фокус, – тут она постучала костяшками пальцев по столу, – то вам не поздоровится. Вы поняли меня?

– Да, миледи.

Мандей повернулась к Табите:

– Вы имеете право потребовать объявить перерыв в заседании, чтобы ознакомиться с новыми уликами. Как вы считаете?

Табита оглянулась на Микаэлу, но та лишь пожала плечами. Табита чувствовала себя несколько выбитой из колеи произошедшим, и ей следовало бы немного прийти в себя, но и Брокбэнк тоже утратил свой боевой задор. Да и доктор Мэллон не выглядел воинственно настроенным. Кроме того, Табита уже поняла, что ей следует сказать.

– Думаю, мы можем продолжить.

Когда Брокбэнк возобновил допрос свидетеля, то его голос звучал вполне буднично. Со слов доктора выяснилось, что у Кумбе было обнаружено кровотечение из носа и Мэллон помог ему унять кровь. Сам Роб Кумбе был в состоянии шока, а доктор не мог припомнить подобного случая в их деревне. Вызвало ли это происшествие обеспокоенность у Мэллона относительно психологического состояния подсудимой?

Доктор ответил утвердительно.

– Тогда спроси, что он делал дальше, – зашептала Микаэла на ухо своей подруге. – Вызвал ли он полицию? Или, может быть, скорую?

– Хорошо, – вполголоса ответила Табита. – Поняла, поняла.

Она осмотрелась и увидела, что и судья, и присяжные смотрят на нее, не отрываясь.

Брокбэнк тем временем закончил допрос. Табита встала и посмотрела доктору Мэллону прямо в глаза. Тот отвел было взгляд, но потом снова повернул к ней лицо. Выглядел доктор неважно.

– Вы вызвали полицию? – спросила его Табита.

– Что? – удивился Мэллон. – Нет, не вызывал.

Табита прищурила глаза:

– А скорую?

– Да у него просто был разбит нос!

– Но кровотечение из носа может быть опасным для жизни.

– Там не было ничего опасного.

– А сам Роб Кумбе потом не рассказал вам, что случилось?

– Нет.

– А вы спрашивали его?

– Нет.

– Как долго вы оставались с Кумбе?

– Не помню, минуты две.

– И потом вы ушли.

– Да.

– А вы не подумали, что я могу вернуться и дать Робу Кумбе еще раз в нос?

Мэллон едва заметно улыбнулся, но промолчал.

– Вы должны ответить мне на вопрос.

– Я не придал этому значения.

«О чем же еще спросить его?» – подумала Табита, и тут ее толкнула локтем Микаэла. Она обернулась. В блокноте Микаэлы крупными буквами стояло: «Повторные показания. Почему?»

Табита вопросительно посмотрела на подругу, но та просто кивнула ей.

– Скажите, почему полиция попросила дать вас показания повторно? – повернулась Табита к Мэллону.

– Вам надо спросить об этом у них самих.

На мгновение Табита растерялась, словно забыла следующую строчку в песне, но тут до нее вдруг дошло, что имела в виду Микаэла в своей записке.

– Им что, не хватило первых показаний?

– Они мне не сказали, – ответил, немного поколебавшись, доктор Мэллон.

– Ну а что же они тогда сказали?

– Чтобы я описал все, что только придет мне на память.

– А почему вы не описали эпизод с Робом Кумбе при первом допросе?

– Да как-то не подумал об этом.

– Потому что это вам не показалось таким уж важным?

– Нет, просто не подумал, не вспомнил.

У Табиты снова закончились вопросы. Она полистала свой блокнот, в поисках заметок, которые сделала, когда доктор навещал ее в тюрьме. Но нужная страница не находилась, лишь в голове у нее вертелось несколько разрозненных деталей. Но Табита не была уверена, что они очень уж ей помогут.

– Вы были лечащим врачом Стюарта Риза?

– Да, был.

– Это одновременно и правда, и ложь. Я спрашиваю, вы были лечащим врачом мистера Риза на момент его смерти?

– Нет.

– Потому что отказался от ваших услуг.

– Стюарт Риз часто менял лечащих врачей.

– И он сменил доктора по доброму согласию?

– Я бы не сказал. Но конфликта между нами тоже не было.

– Но он же написал на вас жалобу, не так ли?

Доктор Мэллон нервно улыбнулся:

– Ну, тут все было гораздо сложнее.

– Вы обязаны ответить на заданный вопрос, – вмешалась судья Мандей.

– Да, он подал на меня жалобу.

– Но вы остались в хороших отношениях с Лорой Риз?

– Вот не сказал бы, что мы были с ней друзьями.

– Лора Риз говорила мне, что беседовала с вами о некоторых вещах. Это правда?

– Да, я общался с ней несколько раз.

– И о чем вы разговаривали?

– Ну, как врач, я обязан хранить врачебную тайну.

Табита задумалась. Ей показалось, что она сыплет вопросами как попало в надежде, что хоть один из них окажется ей полезным.

– Выходит, что Стюарт Риз отказался от ваших услуг, но Лора продолжала обращаться к вам за помощью?

Мэллон долго молчал и, наконец, изрек:

– Нет, Лора Риз тоже перестала лечиться у меня.

– Отчего так?

– Она сказала мне, что ее муж… – Мэллон беспомощно пожал плечами.

– Настоял на этом? – дополнила его Табита.

– Ну, вроде того.

Табита немного помолчала, а потом сказала:

– Я не буду спрашивать у вас о том периоде, когда Лора Риз была вашей пациенткой. Но спрошу о том, что было после. Она была недовольна своим мужем?

– На такой вопрос нельзя ответить просто да или нет.

– Она любила его?

– Не знаю. Но была замужем за ним много лет.

– Она его боялась?

– Я не понимаю, что вы хотите этим сказать, – возвысил голос Мэллон. – Если вам угодно выдвинуть обвинение, просто заявите об этом.

Табита несколько опешила и какое-то время не могла придумать следующий вопрос. Она поглядела в сторону присяжных – некоторые из них тоже выглядели явно озадаченными. Тогда она снова повернулась к Мэллону.

– Ее не было в деревне, когда произошло убийство, – как-то даже жалобно произнес доктор.

– А при чем здесь была или не была? Кто сказал, что она убила Стюарта? Я просто задаю вам вопросы, а вы не хотите отвечать.

– Мисс Харди, – раздался голос судьи. – Вы ходите по тонкому льду. Как подсудимая, да еще и без юридической помощи, вы должны вести себя корректно со свидетелями.

– Но он не жертва, – возразила Табита. – Он доктор и должен уметь позаботиться о себе.

– Так, хватит, – сказала судья Мандей. – Последнее слово здесь всегда за мной.

Она повернулась к Мэллону и заговорила с ним вежливо, но твердо:

– И тем не менее суд считает вопрос вполне резонным. Так ответьте, миссис Риз боялась своего мужа?

– Боялась ли? Да не знаю. Он был властным человеком.

Судья обратилась к Табите:

– У вас есть еще вопросы?

Табита взглянула на доктора. Теперь он как-то весь съежился и как будто стал меньше ростом. Когда она только приехала в Окхэм, увидела, как он бежит по деревенской улице, и обменялась с ним парой слов, Мэллон показался ей незаурядной личностью. Они могли бы стать друзьями. А теперь все это казалось преданием глубокой старины.

– Но жалоба, что подал на вас Стюарт, носила официальный характер. Что могло бы произойти в худшем случае?

– Такого не могло случиться, – проворчал Мэллон.

Табита ничего не сказала. Она стояла и ждала, когда доктор поймет, что обязан ответить на ее вопрос. Молчание немного смущало ее, но Табита понимала, что Мэллону было в тот момент стократ хуже. Он кашлянул:

– Ну, мне могли объявить выговор.

– А в худшем случае? – не отставала Табита.

– Ну что может быть хуже всего? – сердито и с сарказмом ответил доктор. – Очевидно, исключение из врачебного реестра. Но в данном случае такого не могло случиться, так что нет никакого смысла говорить об этом!

– Но вы сами только что заговорили об этом, – сказала Табита, садясь на место.

Судья посмотрела на Саймона Брокбэнка, но тот лишь отрицательно покачал головой.

«Еще больше грязного белья», – подумала Табита, когда доктор Мэллон проходил мимо нее, старательно отводя взгляд.

Роб Кумбе был крупным мужчиной, но не толстым, а мускулистым. Широкие плечи, массивный подбородок, подернутое едва заметным румянцем лицо и пухловатые губы. От его вида Табиту всегда слегка мутило. Всякий раз, когда он приближался, она улавливала резкий запах: смесь фермы, спортзала и постели.

Костюма у него не было, но Роб все же облачился в пиджак и брюки темного цвета. Галстук, как, к своему удовольствию, заметила Табита, был затянут слишком туго. Роб говорил громко и внятно, но было заметно, что он волнуется. Когда он сглатывал, его кадык ходил взад-вперед, а пальцы крепко сжимали край трибуны.

После традиционного опроса: кто он такой (фермер, как и его отец, дед и прадед), где живет (на ферме, что расположена чуть выше Окхэма), его взаимоотношения с Табитой (ничего особенного, разве что они жили в одной деревне и он всегда старался вести себя дружелюбно по отношению к девушке, хотя «это и не всегда срабатывало», как выразился Роб с улыбкой, которая, судя по всему, должна была выглядеть печально-очаровательной), – Саймон Брокбэнк спросил его об инциденте, который назвал «ссорой».

– Все случилось совершенно неожиданно, – стал рассказывать Роб Кумбе. – Я увидел ее около магазина и спросил, как она поплавала, или о чем-то в этом роде… холодная ли была вода, что ли. Уж коли ты живешь в Окхэме, нужно быть вежливым с соседями. Нужно уметь ладить друг с другом. Но вот, похоже, подсудимая этого не понимала. И она ударила меня.

– Вот ведь сволочь, – пробормотала Табита и услышала, как хмыкнула Микаэла.

– Говорите прямо, – сказал Брокбэнк с выражением крайней степени негодования на лице. – Вы спросили подсудимую, как она искупалась, и она вас ударила, так?

– Так.

– И вы, должно быть, были ошеломлены?

– Да, чрезвычайно.

– И что же было потом?

– Что потом?

Роб Кумбе посмотрел на присяжных, а те на него. Один дернулся, другой часто заморгал, третий погладил бороду.

– Как видите, я достаточно крупный мужчина и могу постоять за себя, – сказал Роб. – Но я никогда бы не ударил женщину, особенно маленькую и хрупкую.

– О, ради бога, – негромко отозвалась Табита.

– Значит, вы никак ей не ответили?

– Нет, никак.

– А вы для себя можете объяснить, что тогда произошло?

– Не могу. Она всегда была немного на взводе, словно дикая кошка.

– Дикая кошка? – подскочила Табита.

– Мисс Харди, – вмешалась судья, – я уже объясняла вам, как до́лжно заявлять протесты!

Темные глаза Роба остановились на Табите:

– Она чрезвычайно возбудимая. Все так говорят.

– Мистер Кумбе, – обратилась к нему Мандей, – вы должны говорить только о том, чему сами были свидетелем, а не о том, что говорили другие.

– Но я сам слышал, что о ней говорят!

– Это разные вещи.

Потребовалось некоторое время, чтобы разобраться с этим вопросом, однако Роб Кумбе все еще продолжал упорствовать. Табите показалось, что его позиция несколько поколебала присяжных, хотя она и не была уверена, что ей это сильно помогло. Но у присяжных явно сложилось мнение, что жители Окхэма не очень-то жаловали ее.

– Можно сделать вывод, – произнес Саймон Брокбэнк, – что после этого прискорбного инцидента у вас возникла неприязнь к подсудимой. Это действительно так?

– Ничуть, – отрицательно мотнул головой Роб Кумбе. – Я не разозлился, а, напротив, мне стало ее жаль. Просто я тогда попался под горячую руку и не стал принимать случившееся близко к сердцу. Я желал ей добра и надеялся, – добавил Кумбе с видом исключительной добродетели, – что ей удастся наладить свою жизнь. Ведь просто взгляните на нее, и вы поймете, что эта женщина несчастна и обозлена на весь свет.

Прежде чем Табита успела открыть рот, со своего места вскочила Микаэла:

– Вы не имеете права говорить такие вещи!

– Пожалуйста, сядьте, мисс…

– Мисс Хорват. Микаэла Хорват. Но он не имеет права говорить подобные вещи!

– Видите ли, «друг Маккензи», в свою очередь, не имеет права выступать в суде. И мне кажется, что слова свидетеля вполне допустимы.

Кумбе посмотрел на Табиту, и его лицо исказила злобная ухмылка.

– Теперь, когда мы разобрались с данным вопросом, – учтиво продолжил Брокбэнк, – мы можем перейти к тому, что происходило утром в день убийства. Вы заявили полиции, что видели подсудимую утром двадцать первого декабря.

– Так точно, видел.

– Можете ли вы рассказать нам поподробнее?

– Было около восьми часов.

Табита черкнула в своем блокноте.

– Так вот, около восьми. Я купил в магазине газету, и тут входит она.

– Подсудимая?

– Да. И сразу начинает говорить про Стюарта.

– Уточняющий вопрос: про Стюарта Риза, потерпевшего? Это необходимо для протокола.

– Да, о нем. Она была, как обычно, в раздраженном состоянии и назвала потерпевшего ублюдком.

– Ублюдком? – переспросил Брокбэнк.

– Да, именно так.

– Можете ли вы припомнить, в каком контексте она назвала его этим словом?

Кумбе пожал широкими плечами:

– Понимаете, было раннее утро. Я подвозил в школу своего ребенка, и мне было все равно, кто и что там говорит. Просто я запомнил, что подсудимая обругала мистера Риза этим словом. Вероятно, она еще кое-что добавила, но не могу сказать об этом с уверенностью. Мисс Харди явно была не в своей тарелке.

– Вы точно уверены, что подсудимая назвала Стюарта Риза ублюдком?

– Уверен.

– Вы рассказывали кому-нибудь об этом?

– Полиции, само собой. А другим – зачем оно мне надо? Если бы мы обсуждали все, что она говорит о других людях, то у нас не осталось бы времени на остальные темы. Но то, что она так назвала Стюарта, это уж точно.

Был объявлен перерыв на обед. Табита ходила туда-сюда по своей крошечной камере, а Микаэла хрустела чипсами.

– Я была бы не прочь дать ему по морде еще раз, – неожиданно проговорила она.

– Точно! – воскликнула Табита. – Давай-ка начнем с того момента, как я его треснула!

Роб Кумбе кивнул и скрестил руки на груди.

– Я не отрицаю, что ударила вас, – сказала Табита. – И разбила вам нос до крови.

Она едва сдержалась, чтобы не улыбнуться. Это могло бы повредить всему делу.

– Но вы говорите, что не помните, о чем говорили мне раньше?

– Нет, не помню.

– Но вы всё же помните, что спрашивали меня, как я искупалась, и о том, что, должно быть, вода очень холодная?

– Это так, – согласился Роб Кумбе. – Но все ж это не причина лупить меня по лицу!

– Вы сказали, что вода холодная и поэтому у меня соски проступают сквозь футболку.

По залу пробежал тихий ропот, и Табита краем глаза заметила, что присяжные заерзали на своих скамьях.

– Ерунда какая! – возмутился Роб. – Я бы никогда не позволил себе так разговаривать с женщиной!

– Но вы же и не считаете меня за женщину. Для вас я – дикая кошка.

– Это просто фигура речи!

– Ну да. А когда я сказала, чтобы вы отвалили от меня, вы заметили, что никогда не верили, будто у меня есть сиськи, но мои соски сейчас выглядят словно пули и вы могли бы их пощупать, чтобы проверить, так ли это!

– Это ложь!

– Что, память отшибло?

– Я не помню такого, потому что этого никогда не было!

– И по физиономии вы получили не потому, что попросили пощупать меня за грудь?

– Вы говорите так, потому что вам больше нечего сказать!

– А если честно, то я не раскаиваюсь, что расквасила вам нос.

– Зачем мне трогать такую уродину, как вы?

Судья Мандей в этот момент напоминала человека, пытающегося разнять дерущихся в пабе. Когда Табита продолжила, голос Роба Кумбе сделался почти громоподобным, а лицо побагровело.

– Вы утверждаете, что зашли в магазин после восьми утра?

– Да, утверждаю.

Микаэла передала Табите график, который та составила, и Табита заглянула в него:

– Я зашла в магазин в восемь одиннадцать. Вы утверждаете, что была рассержена. Ведь вы так сказали, да? А потом заявили, что я назвала Стюарта ублюдком.

– Да, это так.

– А вас не удивляет, что больше никто в магазине не слышал эти слова?

Роб пожал плечами:

– Не то чтобы…

– Или вас не удивляет, что я тоже ничего не помню об этом?

– Это вы утверждаете!

– Там присутствовала Терри, и она ничего такого не слышала, и водитель автобуса тоже ничего не вспомнил. И я тоже почему-то не припоминаю, чтобы назвала Стюарта Риза ублюдком.

– Я просто говорю о том, что мог услышать. Вы обругали Стюарта! Я не передумаю, нет, и вам это известно.

– Вы не передумаете, это точно. Но присяжные могут передумать.

По залу прокатилась волна смеха. Улыбнулась даже красавица в первом ряду присяжных. Табита испытала мгновение головокружительного триумфа.

– А где была я? – спросила она.

Микаэла дернула ее за рукав и что-то прошептала.

– А, вспомнила! Мне необходимо просмотреть записи с камер видеонаблюдения, – обратилась Табита к судье.

Мандей посмотрела на часы и кивнула:

– Сегодня мы закончим пораньше и снова встретимся здесь в понедельник, – сказала она. – Тогда и ознакомимся подробно с записями камер.

– Как? Вы имеете в виду, что я должен снова сюда явиться? – вспылил Роб Кумбе. – Я не могу, у меня масса дел!

Судья Мандей некоторое время смотрела на него ничего не выражающим взглядом.

– Да, вы должны будете снова явиться на заседание.

Радостное настроение Табиты быстро сошло на нет. Она снова почувствовала себя опустошенной и измотанной. Выходные не принесли ей облегчения. Табита все время просидела в библиотеке, хотя там было совсем не так, как в «Кроу Грейндж» – никаких видов на природу, поля и леса.

Табита пыталась подготовиться к предстоящей неделе, но так устала, что не могла ни на чем сосредоточиться. Мысли путались, а веки наливались тяжестью. Несколько раз ее морил сон, и, проснувшись, Табита долго не могла понять, где находится.

Она снова пересмотрела свои документы. Разговаривала по телефону с Микаэлой. Как-то раз ей приснилось, что у нее родился ребенок, но женщина в резиновых сапогах и монашеской рясе пыталась отобрать его. От этого Табита проснулась и долго еще думала, к чему бы ей был такой сон.

А потом наступил понедельник, и сразу захотелось отправиться в суд. Но чувство страха все же не отступало.

На этот раз Роб Кумбе явился на заседание, облаченный в черный костюм и лаковые штиблеты. Табите он напомнил громоздкого боксера, напряженно ожидающего начала боя.

Заседание началось с просмотра записей камер видеонаблюдения. Табита ходатайствовала, чтобы просмотр открыли с отсечки 08:05. Через несколько минут просмотра зернистого изображения присутствующие увидели, как отворилась дверь и в торговом зале показался Роб Кумбе с дочерью, которая почти полностью скрывалась за его массивным телом.

Потом Кумбе стоял у прилавка и сердито размахивал руками, но выражение лица было трудно разобрать из-за многочисленных помех на экране.

Но вот в магазин вошла Табита в пижамных штанах и со страдальческой гримасой на лице. Потом появился водитель школьного автобуса и стал позади нее. Роб Кумбе все еще вещал. Он забрал газету и пачку сигарет, которую Терри достала из специального шкафчика. На какое-то мгновение Роб повернулся к ней, и тогда Табита увидела его затылок рядом с собственным изображением. Бледная от усталости физиономия и поникшие плечи – это даже на некачественной записи было трудно не заметить.

Затем Роб Кумбе протиснулся мимо нее и вышел вон из магазина.

Табита сделала знак оператору, и запись тотчас же остановили.

– Так, – сказала она, обращаясь к Робу Кумбе. – Я не знаю, что сказать по поводу этой записи, но на ней ясно видно, что это вы мне что-то говорите.

– Вы должны задать свидетелю вопрос, мисс Харди, – напомнила ей судья.

– Да, конечно. Так разве не вы обращаетесь ко мне на записи?

– Нет.

– Нет? Да только что тут все видели, как вы размахивали руками и что-то втолковывали.

– Вы тоже тогда говорили, мисс Харди. Я слышал.

– Да, но вы тогда смотрели в противоположную сторону!

– А я и не утверждаю, что видел вас. Я говорил, что слышал ваши слова. Как вы назвали мистера Риза сволочью. Это я точно помню. – Роб Кумбе решительно мотнул головой.

– На камере этого не видно.

– Оттого, что на записи не видно, как вы говорите, не означает, что вы молчали.

– У вас довольно громкий голос.

– Вы должны задать вопрос, – предостерегающе отозвалась судья.

– Скажите, у вас громкий голос?

– Иногда бывает. Как и у любого человека, – пожал плечами Роб Кумбе. – Временами даже ого-го!

– А у меня?

– Я вас не понимаю.

– У меня тоже громкий голос?

– Нет, немного хрипловатый. Как будто вы простудились или еще что.

– Тогда как же вы могли слышать мой «хрипловатый» голосок, пока разглагольствовали перед прилавком?

Кумбе посмотрел на Табиту. Она явственно представила, как он бьет ее. Но он мог сделать кое-что и похуже.

– Ну, говорил я, и что? – угрюмо пробасил Кумбе, указывая на Табиту пальцем. – Я слышал, как вы ругали его. А через несколько часов Стюарт Риз был найден мертвым.

– А быть может, это вы что-то говорили про него? – Табита бросила взгляд на судью. – Разве не вы ругались тогда последними словами?

– Нет.

– А мне кажется, что это были именно вы.

– Нет! Я точно слышал ваш голос! И хватит об этом!

– Потому что вы были злы на Стюарта. Не правда ли?

– Нет. У нас с ним были прекрасные отношения.

– Н-да, это очень благородно. Ведь именно Стюарт, если не ошибаюсь, подал заявление на приостановку строительства туристических коттеджей на вашей земле?

Роб Кумбе тупо уставился на Табиту.

– Эй, вы это, поосторожнее! – произнес он.

– Но теперь ведь у вас все в порядке, да? Строительство успешно продолжается, поскольку заявитель мертв.

– Мисс Харди! – прикрикнула на нее судья.

– Вы бы прикусили язык! – проревел Кумбе.

– Да будет вам! Вы же никогда не позволите себе ударить женщину! – парировала Табита.

Она уже собиралась сесть, как Микаэла подалась к ней.

– Спроси его, где он был потом! – прошептала она.

– Чего?

– Ну, в тот день. Как ты и хотела…

– О да, чуть не забыла! – обратилась Табита к присяжным.

Затем она повернулась в сторону Роба:

– Вы сказали, что высадили дочь на автобусной остановке приблизительно в десять минут девятого. А почему потом вы не вернулись обратно на ферму?

– У меня еще были дела.

– Какие, например?

– Я прогулялся, выкурил сигарету, прочел газету, ну и тому подобное. А почему вы спрашиваете? – злобно спросил Роб. – Что, попали в капкан и теперь всех хотите вымазать грязью?

– А потом ветер повалил дерево.

– Ну.

– То есть вы оставались в Окхэме весь день?

– И что?

– И где вы были?

Она знала, где был Роб Кумбе. По крайней мере, некоторое время он общался с Шоной. Табита хотела уже объявить об этом, но передумала, так как было совсем непонятно, как сей факт может ей помочь. События последних месяцев выставляли ее в самом неприглядном виде: некрасивой, почти уродливой, мужеподобной, со странностями; угловатой, нелепой, жалкой, злой – и вполне способной на убийство. Только Шона да Энди думали о ней иначе.

– Так, ходил-бродил, – сказал Роб. – Но я не приближался к дому мистера Риза. Если хотите, можете просмотреть записи и убедиться. Так что даже не пытайтесь вывалять меня в дерьме!

«И это правда», – подумала Табита, чувствуя, что все идет наперекосяк. Роб был подлым, лживым развратником, но камера видеонаблюдения показывала, что он весь день слонялся поблизости от магазина.

Да, он произвел не лучшее впечатление на присяжных, которые теперь могли усомниться, что Табита назвала Стюарта Риза сволочью, но это все равно не меняло положения дел. Роб явно не мог совершить убийство.

А она могла.

Едва Табита вошла в зал заседаний, как к ней сразу же подошла женщина-пристав и коснулась ее руки:

– Следуйте за мной.

– Куда?

– Просто следуйте за мной.

Все еще прикованная наручниками к своему конвоиру, Табита пересекла зал судебных заседаний и оказалась за дверью, через которую обычно входили судейские. Было такое ощущение, будто она попала за театральные кулисы.

Они прошли по коридору, который заметно отличался от тюремного. Пол был покрыт ковром, на выкрашенных в дымчато-голубой цвет стенах висели акварели в изящных рамках. Табиту подвели к коричневой деревянной двери с медной ручкой. Пристав осторожно постучала. Из-за двери донесся слабый звук, который Табита не разобрала, но пристав повернула ручку и, приоткрыв дверь, заглянула внутрь:

– Она доставлена.

Затем, отступив в сторону, пристав знаком пригласила Табиту войти.

Табита и полицейский вошли в комнату, которая настолько отличалась от остальных помещений, что казалось, будто она находится в другом здании. Табита успела заметить дорогой ковер, массивную мебель, картины на отделанных деревянными панелями стенах, большое окно, сквозь которое виднелись ветки дерева.

На Табиту смотрели трое, но она сразу не узнала, кто это был. И только когда один из них заговорил, Табита догадалась, что перед нею судья Мандей без парика. Впервые Табита подумала о ней как о простом человеке, о женщине, которая варит себе на завтрак яйцо, ездит в отпуск, общается с друзьями, веселится… Быть может, у нее есть муж и дети.

– Думаю, наручники можно снять, – сказала Мандей.

Табиту освободили.

– А вы можете подождать снаружи, – обратилась судья к полицейскому.

Женщина-полицейский выглядела несколько озадаченной такой просьбой. Она с сомнением посмотрела на Табиту:

– Только ведите себя здесь прилично, – бросила она, выходя из комнаты и прикрывая за собой дверь.

Двумя другими, кто составлял компанию судье, оказались Саймон Брокбэнк и Элинор Экройд. Оба тоже были без париков.

– Пожалуйста, присаживайтесь, – пригласила Мандей.

Табита села, почти утонув в огромном кресле. Ей казалось, что они находятся в каком-то клубе для джентльменов (она видела такие в кино), где полагается курить сигары и пить бренди. Но она не чувствовала себя спокойной, и выражения смотревших на нее трех лиц не предвещали ничего хорошего.

– У обвинения есть новый свидетель, – сказала судья.

– Вы имеете в виду, о котором ранее не заявлялось?

– Да.

– Но, по-моему, обвинение не имеет права заявлять новых свидетелей в процессе.

– Это разрешено в исключительных случаях, – пояснил Саймон Брокбэнк.

Он стоял, засунув руки в карманы. Его помощница сидела на краю кресла и выглядела довольно напряженной.

– К сожалению, этот свидетель появился только что, – произнес прокурор голосом, в котором Табита не уловила ни нотки этого самого сожаления.

– И что это за свидетель? – спросила она, чувствуя, как у нее мигом пересохло во рту.

– Ее зовут Ингрид Беннет. Кажется, вы знакомы.

Табита хотела сказать, что впервые слышит это имя, но тут вспомнила – Ингрид!

– Да, мы с нею знакомы. Она дала мне много полезных советов. Без нее мне было бы очень трудно в тюрьме. Но о чем она собирается свидетельствовать?

– Кажется, она хочет рассказать о некоторых разговорах с вами.

Табита повернулась к судье:

– Простите, можно воды?

Мандей наполнила стакан из стоявшего на столе кувшина и протянула его Табите. Та выпила воду почти залпом, отчего на подбородок пролилось, и ей пришлось вытираться тыльной стороной ладони.

– То есть вы и дальше собираетесь подталкивать меня к эшафоту всё новыми уликами? – спросила Табита. – Вот так, да?

После этих ее слов в комнате повисла тишина. Судья посмотрела на Брокбэнка:

– Мне кажется, замечание справедливо. Что вы скажете со своей стороны?

– Я очень сожалею, – ответил прокурор. – Но дело в том, что если стороне обвинения предоставляются новые имеющие отношение к рассматриваемому вопросу доказательства, то я обязан огласить их перед судом.

– Я имею право заявить протест? – поинтересовалась Табита.

Мандей глубоко вздохнула. Табите показалось, что судья не в духе. В ее глазах сверкнула сталь, что не могло не пугать.

– Мистер Брокбэнк, в общем-то, прав, – медленно выговорила она. – Насколько это возможно… Но дело в том, что это уже второй случай в процессе, и я не в восторге. Мне совсем не нравится, что обвинение затевает какие-то игры при рассмотрении дела.

– Конечно же, я прекрасно вас понимаю, – сказал Брокбэнк примирительным тоном.

Но на судью, судя по всему, это не произвело особого впечатления.

– Хорошо, я допущу вашего свидетеля, – согласилась она. – Но со своей стороны я постараюсь, чтобы мисс Харди не оказалась в невыгодном положении.

Мандей повернулась к Табите:

– Если вам нужно время, чтобы подготовиться, я могу отложить заседание на один день. Новый свидетель может вступить в процесс и позже.

Она все еще полыхала гневом. Что ж, если и грядет что-то нехорошее, то лучше, если суд будет хоть немного на стороне подсудимого.

– Да к чему там готовиться? – вздохнула Табита.

Вернувшись в зал заседаний, Табита подсела к Микаэле и рассказала ей о том, что произошло.

– Да какого хрена? – возмутилась та громче, чем следовало, отчего судебные приставы обеспокоенно шелохнулись. – Ты в курсе, что она собирается сказать?

– Да понятия не имею. Думаю, она расскажет, о чем мы беседовали с ней в тюрьме. Но ума не приложу, почему это может быть интересно следствию.

– А я знаю, что она скажет, – объявила Микаэла после короткого раздумья и принялась лихорадочно писать что-то в блокнот.

Внезапно отворились двери, и в зал повалила публика, журналисты и присяжные с угрюмыми лицами. Табита дружески кивнула им, но никто не ответил на ее приветствие. В зал вошла судья, присутствующие приветствовали ее стоя и опустились на свои места. После этого было объявлено о вступлении в процесс нового свидетеля, и все, включая Табиту, повернули головы в сторону дверей. Ей стало чрезвычайно любопытно увидеть свою недавнюю товарку. Пристав подвел Ингрид к трибуне для дачи показаний.

Табита невольно призналась себе, что бывшая подруга ее выглядела весьма эффектно. На ней был черный костюм, украшенный коралловой брошью, а голову венчала безупречная прическа. В зале суда Ингрид смотрелась совершенно естественно, словно была адвокатом или членом суда. Проходя мимо стола, за которым располагались Табита с Микаэлой, она взглянула на них и пожала плечами, словно соглашаясь с абсурдностью и комичностью своей роли. Табита улыбнулась ей в ответ, но тут же спохватилась: Ингрид все же выступала свидетелем обвинения, а не защиты. О чем же она будет говорить?

Ингрид привели к присяге. Держа руку на Библии, она медленно произносила слова, будто обдумывая каждое из них: «Клянусь говорить правду, только правду и ничего кроме правды. И да поможет мне в этом Бог!»

Табита взглянула в сторону присяжных. «Интересно, – подумала она, – больше они ей окажут доверия из-за Господа Бога? Наверное, да».

Беседу на этот раз повела Элинор Экройд. Женщину и тут опрашивала женщина, совсем как в случае с Лорой. Вероятно, показания свидетеля в таком случае должны были выглядеть более убедительными.

– Откуда вы знаете подсудимую?

– Мы вместе с ней содержались в тюрьме «Кроу Грейндж». Когда подсудимую поместили туда, я уже находилась под следствием. Она находилась в весьма подавленном состоянии, и, наверное, я оказалась именно тем человеком, которому ей захотелось довериться.

Табита обратила внимание на то, с какой легкостью и непринужденностью Ингрид давала показания – предыдущие свидетели вели себя скованно и настороженно. А она казалась одной из тех сильных натур, к которым так и тянет в тяжелую минуту.

– Значит, у вас с подсудимой были доверительные беседы?

– Да.

– Вы обсуждали с подсудимой вменяемое ей преступление?

– Обсуждали.

– И что она вам говорила на сей счет?

Если до этого Ингрид стояла лицом к Экройд, то теперь она повернулась в сторону присяжных.

– Она призналась в том, что совершила убийство.

– Что-о? – не выдержала Табита.

– Мисс Харди! – осадила ее судья. – У вас еще будет возможность задать вопросы свидетелю. А пока суд вам слова не предоставлял!

Элинор Экройд широко распахнула глаза и повернула лицо к присяжным, будто слова Ингрид стали для нее полной неожиданностью.

– Это правда? Вы точно помните, что вам сказала подсудимая?

– Каждое ее слово.

– Будьте добры, расскажите присяжным.

На какое-то мгновение Ингрид замерла, словно собираясь с мыслями.

– Подсудимая поведала мне, что в подростковом возрасте у нее были сексуальные отношения с убитым.

«О! – пронеслось в мозгу Табиты. – Ну, сейчас мне достанется!»

– Она сказала, что это обстоятельство разрушило ее жизнь, – продолжала Ингрид. – Затем подсудимая вернулась в деревню с намерением отомстить потерпевшему. Она рассказала мне, как спланировала убийство. Незадолго до происшествия они встретились, и подсудимая сказала, что собирается обратиться в полицию. Тогда была назначена встреча в ее доме, где потерпевший и был зарезан. У подсудимой был план, как избавиться от тела, но ее друг обнаружил его раньше.

– Это все?

Ингрид на мгновение задумалась. Точнее, как с горечью в сердце заметила Табита, сделала вид, что задумалась.

– Также подсудимая сказала мне, что адвокат не верит в ее невиновность и у нее нет другого выбора, как защищать себя самой.

– Благодарю вас, – произнесла Экройд. – У меня больше нет вопросов.

Какое-то время Табита сидела на своем месте, как приклеенная. Она чувствовала себя, словно в лихорадке. Что ей предпринять? Какие вопросы следует задать?

Она обратила свой беспомощный взгляд на Микаэлу, и та накрыла ее руку своей. От этого у Табиты немного отлегло от сердца. Она встала, однако ноги все еще дрожали, и, чтобы не упасть, ей пришлось ухватиться за край стола.

– То, что ты сказала, довольно неожиданно для меня, – наконец, произнесла она, обращаясь к Ингрид.

– Я понимаю, что тебе сейчас нелегко.

– Да ты что? – саркастически усмехнулась Табита. – Очень мило с твоей стороны!

– Мисс Харди, – снова вмешалась судья Мандей. – Будьте добры, задавайте вопросы, а не рассуждайте!

В голове у Табиты гудел рой мыслей. Но как их облечь в правильный вопрос, она пока не знала.

– То, что ты сейчас сказала, сильно вредит моей линии защиты… – «Черт, ведь надо же задать вопрос!» – раздраженно подумала Табита. – Ты ничего не упустила?

– Нет. Думаю, доложила все полностью.

– А мне кажется, что нет. Ты повторила то, о чем я тебе рассказала, но умолчала об одной детали. Я говорила о версии следствия.

– Нет. Я ничего подобного не слышала.

– Дело в том, что, отказавшись от адвоката, я думала, что нелишним будет обсудить версию стороны обвинения с кем-нибудь из друзей. Я ведь считала тебя другом.

– Боюсь, ты ошибаешься, – ответила Ингрид, взглянув на присяжных.

– Слушай, – вспыхнула Табита, – если бы я на самом деле совершила это убийство, то с какой стати мне признаваться? Какой в этом смысл?

Едва лишь последнее слово сорвалось с ее губ, Табита мысленно прокляла себя. Зачем она задала такой глупый вопрос? Ведь на него так легко ответить…

Ингрид сочувственно улыбнулась:

– Тебя можно понять. Действительно, странно. Но мне кажется, что преступник иногда испытывает желание признаться в содеянном хоть кому-то, чтобы снять с себя бремя вины.

Табита чувствовала себя униженной и оскорбленной и понимала, что это должно быть видно всем в зале, включая присяжных. Ее лицо покрылось румянцем. Табита посмотрела на Микаэлу и увидела, что та тычет пальцем в свои записи, вернее в три буквы: «УДО».

«Вот оно!» – пронеслось у нее в голове. Даже в состоянии полного замешательства Табита не могла не отдать должного сообразительности и уму своей подруги.

Она снова повернулась в сторону Ингрид. Теперь ей стало ясно, что следует сказать, однако пришедшую мысль следовало сформулировать в виде вопроса, а это было непросто.

– Когда я рассказала тебе о моем деле, ты говорила, что ждешь слушания о твоем условно-досрочном освобождении. Ведь так было?

– Именно.

– А нет ли тут связи? Ты даешь следствию нужную информацию, а тебе идут навстречу.

– Нет, совсем не так! – покачала головой Ингрид.

– Хорошо, – молвила Табита, пытаясь собраться с мыслями. – Тогда я скажу иначе. Когда ты обратилась… неважно к кому, с выдуманной историей обо мне…

– Это не выдуманная история, – вскинулась Ингрид, причем голос ее зазвучал довольно резко.

– Пусть так, неважно. Так вот, ты передала мой рассказ до или после решения о твоем УДО?

Ингрид заметно смутилась.

– Но прежде чем ответить, ты должна понимать, что твои слова легко будет проверить, – предупредила ее Табита.

Ингрид посмотрела сперва на Брокбэнка, потом на судью и снова повернулась в сторону Табиты:

– До. Но это ничего не значит, – произнесла она, делая ударение на каждом слове.

– Вот интересно! А мне тут сказали, что следствие только что узнало о твоем заявлении!

Саймон Брокбэнк вскочил на ноги:

– Я полагаю, подсудимой следует ограничиться вопросами к свидетелю!

– Вам это сыграло бы на руку, да? – колко ответила Табита.

– Прекратите! – вмешалась в перепалку судья. – Я обращаюсь в том числе и к стороне обвинения. А вы, мисс Харди, извольте облекать ваши соображения в форму вопроса. Впрочем, суд принимает к сведению вашу точку зрения.

Судья скользнула взглядом по лицу Брокбэнка. Тот покраснел до самых ушей и сел на свое место.

– Будут еще вопросы?

– Секунду, – попросила Табита.

Она наклонилась к Микаэле и прошептала той на ухо:

– Да придумай же что-нибудь!

– Гребаная доносчица… – прошипела Микаэла.

– Ну я же не могу такое ляпнуть, – возразила Табита, оглядываясь, не подслушивает ли кто.

– Будьте любезны поторопиться, мисс Харди, – воззвала к ней судья Мандей. – Суд не может больше ждать вас!

– Минуту! – вскинула руку Табита.

– Спроси, за что ее саму упекли в тюрьму, – посоветовала Микаэла.

– Ты о чем? Да, она как-то сказала мне, что у нее были финансовые трудности на работе и из нее фактически сделали козла отпущения.

– Просто спроси.

Табита выпрямилась и нервно сглотнула, чувствуя, как колотится ее сердце. Совет Микаэлы окончательно сбил ее с толку.

– Как я помню, – откашлявшись, чтобы прочистить горло, спросила Табита, – ты говорила мне, что тебя осудили за растрату. Это так?

Ингрид обратила свой взор на судью:

– Я искупила свою вину и получила условно-досрочное освобождение! Полагаю, мне можно не отвечать на этот вопрос.

– Нет, вы обязаны ответить, – отреагировала судья.

– Что ж, да, у меня были проблемы с деньгами, – сказала Ингрид. – И я заняла определенную сумму, которую собиралась вернуть при первой возможности. Но у меня не получилось, и я попала под суд, о чем искренне сожалею.

Табита ничего не могла противопоставить сказанным словам. Но тут ее подтолкнула Микаэла:

– Давай, сыпь дальше!

– Э-э… – протянула Табита. – А ты не могла бы рассказать, чем занималась на работе?

– Что тебя интересует?

– Твои непосредственные обязанности.

– Я просто работала, и всё.

– И чем ты там занималась?

– Это была благотворительная организация, – со вздохом произнесла Ингрид, – которая осуществляла материальную поддержку иммигрантов.

– А-а, понятно. То есть ты помогала им найти себе жилье и заработок, да?

– Да, это так.

– Ну что ж, неплохо. И сколько ты наварила на этом?

– Я точно не считала.

– Но при судебном разбирательстве была оглашена точная сумма?

Ингрид что-то пробубнила себе под нос.

– Прошу прощения, но ты можешь говорить погромче, чтобы тебя слышали?

– Триста семьдесят тысяч фунтов. Но мне кажется, что по факту было меньше.

– Триста семьдесят тысяч? И ты их вернула?

Ингрид ничего не ответила.

– Так ты вернула деньги?

– Нет, не смогла.

– То есть ты хочешь сказать, что все потратила?

– Все это очень сложно…

– Но чтобы вывести такую сумму из бюджета благотворительной организации, наверное, пришлось заниматься подлогами, приписками и все такое?

– У меня было тяжелое положение.

– Ну, у меня сейчас тоже положение не ахти, – заметила Табита. – Больше не имею вопросов.

Пристав повел Ингрид через зал суда. Чтобы не смотреть ей в глаза, Табита наклонилась к Микаэле и прошептала ей на ухо:

– Тебе бы адвокатом быть, черт побери!

Три последующих дня были посвящены допросу экспертов. Много говорили о группе крови, отпечатках шин, каких-то волокнах и прочей чепухе. Табита стоически перенесла эту мороку, не задав ни единого вопроса.

Затем к допросу вызвали доктора Дэвида Хартсона, психиатра. Табита в очередной раз выслушала свою историю болезни, но и здесь возразить ей было нечего, ибо все сказанное доктором было чистейшей правдой. Кроме прочего, Хартсон заметил, что подсудимая имела проблемы в отношениях с представителями власти, и Табита не могла не согласиться с этим утверждением, благо доказала это своим поведением за последние несколько недель.

Потом перед судом выступал какой-то носатый человек с высоким лбом. Он то и дело стучал по клавишам своего ноутбука, показывая крупным планом карту Окхэма и фотографии его отдельных мест. Выступление этого господина свелось к выводу, что никто не мог попасть к домам Стюарта и Табиты, не засветившись на камере видеонаблюдения.

Во время его выступления Табита то и дело обращала свой взгляд на присяжных. Те вели себя невозмутимо, но она понимала, перед каким выбором они скоро окажутся. Ведь, несмотря на всё сказанное, все слухи, сплетни, инсинуации и подозрения, всю вылитую ложь, Табита все еще оставалась главным подозреваемым. Присяжные хранили ледяное спокойствие: молодой человек в толстовке рисовал в своем блокноте, эффектная дама сменила прическу, осветлила волосы и накрасила ногти оранжевым лаком.

Табита нашла страницу с переправленной и исчерканной временно́й шкалой и впилась в нее взглядом, пока у нее не заломило в висках. В ее схеме явно чего-то не хватало. Что-то она упустила. Но что именно?

В конце третьей недели слушаний, в пятницу, суд вызвал для дачи показаний викария Мэл. Табита посмотрела на собравшуюся публику и была поражена, увидев множество знакомых лиц. Пришла Терри, хозяйка деревенского магазина (Табита задумалась над тем, чью сторону она выберет). В переднем ряду сидела Лора, а рядом с нею доктор Мэллон. Лора держалась прямо, лицо ее было бледно и сурово. У Табиты перехватило дыхание, и она с трудом смогла сглотнуть. На лбу выступила испарина. Несмотря на то что Табита уже привыкла к специфической атмосфере судебного процесса, она снова испытала тот ужас, который охватил ее во время первого заседания. Сердце бешено заколотилось, а мысли смешались в кашу. Табита отпила воды, обхватив стакан обеими руками, чтобы скрыть дрожь, и попыталась сосредоточиться.

В это время Мэл была приведена к присяге, каковую она принесла с совершенной искренностью. Голос ее звучал сильно и звонко. Викарий нарядилась в синюю блузу с ласточками, а шею ее закономерно прикрывал пасторский воротничок. Волосы Мэл, затянутые в простой хвост, успели выгореть на июньском солнце, а едва заметные зимой веснушки превратились в медно-красные пятна. Табита представила себе, как Мэл – поистине дух проселочных дорог, деревенских церквей, убогих хижин и полей – шагает по деревенской улице в своих кондовых башмаках, а рядом семенит ее собака.

– Да, – представилась викарий. – Меня зовут Мелани Коглан. Мэл.

Мэл пояснила, что служит при окхэмской церкви, но помимо сего у нее есть еще несколько приходов, попутно посетовала на то, как непросто в нынешнее время исполнять свои обязанности, преодолевая ежедневно много километров пешком. Викарием она стала десять лет назад, а до этого работала в фармацевтической компании на юго-востоке Англии, причем получала неплохое жалованье. Однако со временем это обстоятельство потеряло для нее смысл.

Отвечая на вопросы Саймона Брокбэнка, Мэл сохраняла на лице любезное выражение, а обратившись к присяжным, широко улыбнулась, обнажив ровные белые зубы. Мэл поведала им, что проживает в Окхэме семь лет, где занимает дом при церкви, буквально в двух шагах от деревенского магазина. Сказав об этом, Мэл рассмеялась, хотя Табита так и не поняла, что же тут смешного.

Да, двадцать первого декабря, когда был убит Стюарт Риз, она весь день провела в деревне. Да, она видела и подсудимую. Подтвердив этот факт, Мэл бросила доброжелательный взгляд на Табиту, и та пристально посмотрела на нее в ответ. Табита не сводила с викария глаз, пока не почувствовала толчок.

– Что? – наклонилась она к Микаэле.

– Перестань так пялиться! Это выглядит угрожающе, – произнесла подруга.

Наступал решающий момент. Брокбэнк слегка наклонился вперед и, выделяя каждое слово, спросил:

– Не могли бы вы сказать, когда именно видели подсудимую?

– Конечно, я не могу вам назвать точное время, – ответила Мэл. – Кажется, первый раз я встретила ее в середине утра, после того как вышла из магазина.

Обвинитель заглянул в свои записи:

– Судя по кадрам видеонаблюдения, вы встретились в десять часов и двадцать две минуты. Это похоже на правду?

– Да.

– Вы разговаривали с подсудимой?

– Не то чтобы. Нет, я, разумеется, поздоровалась с ней. Я всегда здороваюсь с людьми, – сказала Мэл и снова широко улыбнулась.

– И что вы можете сказать о ее поведении в тот момент?

– Черт возьми, – прошептала Табита Микаэле, – далось им мое поведение!

– Тсс! Не позволяй сбить себя с толку.

– Что сказать… – произнесла Мэл. – Подсудимая была явно не в настроении. Она шла довольно быстро, обхватив себя руками, и, судя по всему, разговаривала сама с собой.

Мэл повернулась к присяжным и добавила:

– Я должна была остановить ее. Предложить свою помощь. Никогда не перестану упрекать себя за то, что не сделала это!

– Понятно, – серьезно и торжественно произнес Брокбэнк. – Все понятно. На этом вы и закончили ваш разговор?

– Нет, не совсем. Я спросила подсудимую, что она имеет в виду, а она мне ответила, мол, вы священник и Бог на вашей стороне. А она сама в Бога не верит, но даже если бы Он существовал, то точно бы ненавидел ее.

– То есть подсудимая сказала вам, что Бог ее ненавидит?

– Да.

– А вы сами что думаете о таких ее словах?

– В тот момент я совершенно растерялась. Мне было страшно за нее. Помнится, я сказала подсудимой, что никогда не поздно обратиться к Богу, никогда не поздно открыть Ему свое сердце, что Бог – это любовь, а не ненависть. Серьезно говорю вам, я на самом деле испугалась. Но подсудимая ответила мне, что я совсем ничего не знаю и что для нее самой уже слишком поздно – мол, она все погубила и ее жизнь отныне кончилась.

– Слишком поздно, – повторил Брокбэнк слова Мэл. – Она все погубила и ее жизнь отныне кончилась… Можете ли вы объяснить присяжным, как вы истолковали эти слова подсудимой?

– В тот момент мне казалось, что ее душа мечется в отчаянии. И мне стало ее очень жаль.

С этими словами викарий взглянула на Табиту, которой до смерти хотелось вскочить, заорать и швырнуть какой-нибудь предмет, чтобы остановить этот поток жалости.

– А теперь я полагаю, – продолжила Мэл, – что это и было ее признанием.

– И в чем же, по-вашему, она хотела признаться?

– В убийстве Стюарта Риза, – спокойно произнесла Мэл.

В зале суда повисла гробовая тишина. «Только бы вырваться, – думала Табита, – только бы подальше отсюда!» Ей представились огромные, катящиеся к берегу волны; как их сияющая и гладкая тьма поднимается и набирает мощь. Она могла бы нырнуть в них и быть уже далеко-далеко…

– Вы уверены, что точно помните слова подсудимой?

– Ну, возможно, я и могла чуть-чуть ошибиться, – сказала Мэл, – но только в паре-другой слов. Но ведь меня приводили к присяге, и я обязалась говорить только правду. И вот теперь я полностью уверена, что подсудимая испытывала чувство вины, она была в отчаянии, ею овладел ужас от содеянного, и она призналась мне. И это – правда!

– Что ты возразишь ей? – поинтересовалась Микаэла.

– Тсс.

– Но ты должна что-то ответить на такие заявления!

– Подожди, я думаю.

– И поесть тебе бы не мешало. У меня как раз сэндвич с собой.

– Не могу я есть. Меня вырвет.

– Но ты же того и гляди в обморок хлопнешься!

– Нет, не хлопнусь.

– Тебе надо сказать, что все ее показания – неправда. Ну не могла же ты наговорить такого!

– Да кто ж знает? Может, и наговорила.

– Так, перестань сейчас же! Ты прекрасно справляешься. Хватит гундосить и ныть. Ну же, Табита!

– Дай подумать.

– Вот сэндвич с козьим сыром и луковым мармеладом. Да хоть кусочек попробуй, пожалуйста! Кстати, спроси ее, как они поссорились со Стюартом. Ты ведь об этом подумала? Он написал на нее донос. Пусть теперь попробует выкрутиться.

– Да не в этом дело.

Табита встала со своего места и посмотрела на Мэл. Где-то высоко над головой снова жужжала муха. Табита для вида откашлялась.

– Мы с вами разговаривали раньше половины третьего дня, – начала она.

– Вы должны задать свидетелю вопрос, – прервала ее судья.

– Мы с вами разговаривали раньше половины третьего дня, не так ли?

– Что вы хотите этим сказать?

Мэл явно была в замешательстве.

– Вы сказали, что обсуждали со мной заметку о беспилотнике в аэропорту, верно?

– Да, обсуждали.

– Но газету-то вы купили утром?

– Убей бог, не помню.

– А я помню. Именно утром. В десять двадцать вы зашли в магазин и через пару минут вышли на улицу с газетой.

– Хорошо, – сказала Мэл примирительным тоном. – Вполне допускаю, что купила ее утром.

– А в два тридцать вы снова появляетесь на записи камеры, но уже без газеты. Вы утверждаете, что именно в это время у нас состоялся разговор, или как вам угодно его называть, но мне кажется, что беседовали мы о дронах в двадцать минут десятого. А если так, то о каком признании может идти речь, если Стюарт Риз был еще жив? Да, это вопрос.

Мэл задумчиво кивнула. Она спокойно обдумала слова Табиты и ответила:

– Что ж, возможно, вы правы. Но также вероятно, что вы говорили о том, что собирались сделать… И все же, мне думается, что наш разговор состоялся во второй половине дня. И газета, скорее всего, была со мной.

– Нет, не было у вас никакой газеты. Если что, мы можем просмотреть запись с камеры.

– Ладно, пусть так, – заметила Мэл. – Но отсутствие у меня в руках газеты не отменяет того факта, что я не могла говорить с вами о происшествии в Гатвике.

– Да, но вы утверждали, что дали мне посмотреть саму заметку.

– Наверное, я просто вспомнила об этой статье и поэтому упомянула про нее.

– То есть вы сказали суду неправду?

– Все, о чем я говорила, – истинная правда. Но ведь почему не предположить, что я могла оставить газету дома и не показать вам статью? Вряд ли это может как-то повлиять на правдивость моих показаний.

Викарий окинула Табиту ласковым взглядом.

– Я просто хотела помочь вам в трудной ситуации. Вот и все.

– Да уж, – процедила Табита сквозь зубы. – Ну что ж, я предлагаю вспомнить наш разговор, когда я якобы в чем-то вам признавалась. Вы решили, что я изливаю вам душу?

– Да.

– Тогда почему вы сразу не вызвали полицию?

Мэл издала звук, похожий на куриное кудахтанье:

– Ну, само собой, я не думала, что вы признаетесь мне в убийстве. Мне показалось, что вы отчаялись, что вы ненавидите себя.

– Но ведь это не преступление!

– Не преступление… – осторожно согласилась Мэл.

Она хотела еще что-то добавить, но Табита перебила ее:

– Вы подумали, что я сознаюсь в совершении убийства только после того, как узнали о случившемся?

– Да, это так.

– Ага. Значит, я, страдая от депрессии, говорю вам, что поломала себе жизнь. Вы же, будучи священником, наверное, много раз слышали подобные излияния?

Табита немного подождала.

– Верно?

– Люди приходят ко мне с душевным грузом, который не в силах нести самостоятельно, – серьезным тоном ответила Мэл.

– Пусть так. Но они же не преступники только лишь на этом основании?

– Конечно, нет.

– Значит, единственное обстоятельство, на основании которого меня можно подозревать, это то, что в тот же день в деревне нашли мертвеца?

– Об этом должны судить другие люди.

– Да, вы правы.

Табита взглянула на присяжных. Те, не отрываясь, глядели на нее. Вряд ли ей удалось произвести на них положительное впечатление. Затем Табита посмотрела вверх, в сторону публики, и встретилась глазами с Лорой. Какое-то мгновение она испытывала сильный соблазн сесть, положить голову на руки и объявить, что у нее нет больше вопросов. Тогда ее отведут в камеру, в двери лязгнет замок, и ее борьба, наконец, закончится.

Тут она почувствовала руку у себя на пояснице.

– Спроси ее о конфликте с потерпевшим, – негромко произнесла Микаэла. – Давай-давай!

– Расскажите о ваших взаимоотношениях со Стюартом Ризом, – попросила Табита.

– Я не понимаю, что вы имеете в виду под словом «взаимоотношения». Стюарт приходил по воскресеньям в церковь, помогал во время праздников, мы встречались с ним на заседаниях приходского совета, а иногда и так, на улице.

Табита почувствовала, что викарий впервые за весь допрос стала осторожничать и выбирать слова.

– Мистер Риз был постоянным прихожанином?

– Ни одной службы не пропускал, – сказала Мэл, причем в ее голосе прозвучала резкая нотка.

– У вас с ним были дружеские отношения?

– Разумеется.

– В самом деле? Я слышала, что кое в чем вы не сходились с ним.

Прежде чем судья успела открыть рот, Табита быстро добавила:

– Это так?

– Нет, – улыбнулась Мэл. – Правда, мы с мистером Ризом не нашли согласия по некоторым доктринальным вопросам, но если бы я портила отношения с каждым несогласным, то у меня и прихожан бы совсем не осталось!

– А правда, что Стюарт говорил, что вы и в Бога-то не верите?

– Совершеннейшая чушь!

– Чушь не чушь, но это правда или нет?

– Мистер Риз считал, что моя трактовка Писания слишком либеральна. Он называл это «американщиной».

Щеки у Мэл вспыхнули. «Рассердилась», – подумала Табита.

– Да, грубоватое выражение.

– Издержки моей профессии, – отозвалась Мэл. – Приходилось мириться с этим.

– То есть у вас были разногласия?

– Что вы имеете в виду?

– Правда ли, что мистер Риз написал на вас жалобу епископу?

Тут поднялся Брокбэнк:

– Я старался быть снисходительным к мисс Харди, но мне кажется, что она злоупотребляет своими процессуальными правами.

– Не нахожу, – отозвалась судья.

– Да, он писал епископу, – сказала Мэл.

– Вам это не понравилось?

– Я всегда старалась сохранить с мистером Ризом хорошие отношения и не принимать такие вещи близко к сердцу.

– Наверное, вам это нелегко давалось?

– Нет, отчего же? Его враждебность была продиктована глубокими переживаниями, и мне было жаль его.

«Что же ты всех подряд жалеешь? И меня, и Стюарта…» – подумала Табита.

– Глубокими переживаниями? – переспросила она.

– Да. Однажды он…

– Да?

– Однажды он очень разгорячился. А я, в свою очередь, сказала не самую умную вещь. Он утверждал, что Бог зол и непреклонен и что он – Стюарт – заранее проклят им.

По залу пронесся ропот. Журналисты непрерывно строчили. Табита снова посмотрела на Лору, которая сжала губы в тонкую нить и как-то странно посверкивала глазами, чуть подавшись вперед.

– Проклят… Он вам так прямо и сказал?

– Понимаете, чего не скажешь в сердцах? Да, именно так он и выразился.

От услышанного у Табиты слегка закружилась голова. Несколько минут назад Мэл говорила суду то же самое про нее. А теперь и Стюарт туда же. Словно они оба испытывали одинаковые страдания.

– Как вы думаете, почему мистер Риз мог сказать такое?

– Вероятно, он переживал из-за того, что сделал с вами много лет тому назад.

И теперь Табита не могла понять, помогли или повредили ей слова викария. Скорее всего, ни то ни другое. Но эта жизнерадостная женщина привнесла в атмосферу процесса гнетущее ощущение, будто слушалось дело не об убийстве, а о греховности и разврате.

– Благодарю вас, – сказала Табита. – Вопросов к свидетелю больше не имею.

Табита старалась не поднимать глаз, пока Энди, свежевыбритый, в плохо скроенном дешевом костюме мялся на свидетельской трибуне. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке, и судья Мандей даже несколько раз просила его говорить громче.

Впрочем, что он там бормотал себе под нос, не имело особого значения. Табита и так прекрасно знала, что скажет Энди, хотя и испытывала некоторое беспокойство.

Энди почти не смотрел в сторону присяжных, предпочитая обращаться лишь к женщине, что сидела перед судейским столом. Он рассказывал о себе, о том, как долго прожил в Окхэме – а прожил он там всю жизнь, – где работал и насколько хорошо был знаком с Табитой.

Потом он перешел к тому, как помогал Табите делать ремонт в ее доме. Когда речь зашла о прогнивших полах, столярных работах и протекающих водосточных желобах, речь его сделалась более уверенной. В тот день, двадцать первого декабря, продолжил Энди, он трудился в коттедже Кена Тернера. Самого хозяина дома не было. Закончив дела около половины пятого вечера, он направился к Табите.

– В тот день солнце зашло в пятнадцать пятьдесят три, – заметил Саймон Брокбэнк. – То есть было довольно темно?

– Да, – кивнул Энди. – Темно, холодно, и валил мокрый снег. Погода хуже не придумаешь.

Заговорив об их встрече, Энди снова понизил голос до невнятного бормотания. Сначала Табита долго не открывала ему дверь, а когда все-таки показалась на пороге, то вела себя довольно странно.

– В каком смысле странно?

– Нет, вела она себя нормально, а вот…

Саймон Брокбэнк выжидательно посмотрел на свидетеля.

– А вот выглядела она как-то не так, – продолжал Энди. – У нее были красные глаза. Может быть, плакала. Но вела себя спокойно.

Он снова покосился диким взглядом на Табиту. Та хотела было улыбнуться ему, но губы словно одеревенели.

– И что произошло потом?

– Ну, я вошел в дом. Надо было обсудить запланированные работы – мы собирались настелить напольное покрытие. Но Табита была словно не в себе. Я даже подумал, что она заболела.

– Дальше.

– Дальше я вышел через черный ход за досками.

– Где хранились доски?

– В сарае.

– Сарай располагается за домом, верно?

– Ага.

– А что-нибудь было до того, как вы вышли?

– Она попросила меня не ходить туда.

– Громче, пожалуйста!

– Она сказала, чтобы я не ходил туда.

– Сказала не ходить туда, – повторил Брокбэнк. – А как именно она сказала?

– В смысле?

– Она говорила спокойно?

– Нет, выкрикнула.

– Прошу прощения, не могли бы вы выразиться яснее?

– Она крикнула, словно в панике.

– Но вы все равно пошли в сарай.

– Да.

Допрос продолжался. Энди что-то бубнил, Брокбэнк задавал вопрос за вопросом, и так до бесконечности. Кровь. Тело. Пронзительный взгляд мертвых глаз Стюарта. Что говорила Табита, что она делала, как она едва не лишилась чувств от ужаса. Как Энди вызывал экстренные службы. Как Табита с окровавленным лицом повалилась на диван.

– Она еще что-нибудь говорила вам?

– Что-то невнятное. Как будто ей было больно.

Табита прикрыла лицо ладонью, чувствуя, как на нее смотрят все присутствующие. Они представляли себе ее в тот момент, безумную и измазанную кровью.

Табита тоже попыталась…

Наконец, Брокбэнк задал свой последний вопрос, и наступила ее очередь. Табита встала и повернулась лицом к Энди.

– Ты уж прости за все это…

На губах у Энди мелькнуло какое-то подобие улыбки, и его лицо на мгновение снова сделалось приятным. Табита не могла понять, о чем спрашивать друга. В наступившей тишине было лишь слышно клацанье ручки Брокбэнка: «тик-тик-тик».

– Считаешь, это я убила его? – наконец спросила Табита.

– Ты же ведь обещала никогда так не спрашивать, – довольно громко, чтобы ее услышали все, простонала Микаэла.

Энди в ужасе уставился на Табиту. До нее только сейчас дошло, что она ляпнула, и было ясно, что все в зале это поняли.

– Ох ты ж…

– Я хочу сказать… Я не считаю… и ничего такого не думал. Мы же с тобой друзья… Просто… я знаю, что ты и мухи не обидишь, но тогда ты была в таком состоянии…

Сбиваясь, Энди стал объяснять, что хоть тело Стюарта и было найдено в доме Табиты, это отнюдь ничего не означает…

У Табиты шумело в ушах, отчего она почти не разбирала слов. Перед глазами все плыло.

Она посмотрела на Брокбэнка и Элинор Экройд. Их лица были неразличимы, словно в тумане, но на них все же проступало едва сдерживаемое удовольствие.

– Вы сволочи! – крикнула Табита так громко, что едва не сорвала голос. – Энди единственный человек, с которым у меня сложились нормальные отношения в этой дерьмовой жизни, а вы, вы… Что вы сделали со мной?!

Ее уже выводили из зала суда, но Табита все еще продолжала кричать. Последним перед ее глазами мелькнула согбенная над свидетельской трибуной фигура Энди с искаженным гримасой лицом, словно его кто-то ударил.

Даже оставшись одна в тишине камеры, Табита никак не могла отделаться от ощущения, что попала в настоящее осиное гнездо. Насекомые наполняли своим жужжанием воздух вокруг нее, но тот же звук доносился как бы и изнутри ее черепа. Осиные лапки щекотали кожу и одновременно шуршали под ней. Табите очень хотелось разодрать что-нибудь на себе или ахнуть кулаком по стене, чтобы положить конец лихорадке, успокоить проклятый зуд, который никак не хотел униматься.

О том, что произошло в суде, Табита почти ничего не помнила – лишь то, как ее волокли, словно дикого зверя, через зал, потом по коридорам и, наконец, бросили в камеру.

Она встала и повернулась к белой бетонной стене. Медленно сжала пальцы правой руки и подняла ее. Всего один удар, и будет хорошо.

– Постойте! – раздался голос позади.

Табита обернулась. В дверях перед нею стоял Саймон Брокбэнк. Его мантия свисала с руки, в которой он сжимал парик.

Брокбэнк вошел и сел на один из двух стульев, что были в камере. Мантию и парик он бросил себе на колени.

– Несколько недель назад, – сказал он, – у меня было одно дело. Во время драки один из ее участников попытался ударить другого, но промахнулся и попал кулаком по кирпичной стене. Так что мне хорошо известно и про руки, и про стены. Человеческая рука состоит из двадцати семи костей, и, если вы сломаете ее о стену, далеко не факт, что все потом срастется как надо.

Брокбэнк кивнул на второй стул. Табита пристально посмотрела на обвинителя, и ей захотелось ударить его вместо стены. Брокбэнк саркастически улыбнулся. Вероятно, он не стал бы возражать, если бы Табита замахнулась. Это лишь подтвердило бы его правоту. Поэтому, тяжело вздохнув, она опустилась на предложенный стул.

– Что, пришли позлорадствовать?

На какое-то мгновение Брокбэнк задумался.

– Есть тут одна идея, – вымолвил он наконец. – Вы оказали мне, как обвинителю, неоценимую услугу там, в зале суда. Присяжные, наверное, думали, что Табита Харди, конечно, вспыльчивая и обозленная, но вот способна ли она на убийство? Но вы устранили это затруднение.

Табита понимала, что Брокбэнк, видимо, прав.

– Дело в том, что Энди был моим единственным другом, – сказала она. – А теперь посмотрите, во что он превратился из-за вас!

– Поговорите об этом с кем-нибудь другим, – беззаботно обронил Брокбэнк. – А я здесь по другому вопросу. Вам все же необходимо принять соответствующее решение.

– Что еще за решение?

– На самом деле, решать-то тут особо нечего, – хмыкнул Брокбэнк. – В конце концов, вам все же придется оказаться лицом к лицу с реальным положением дел. Не можете же вы сидеть здесь до скончания веков! Надо как-то действовать.

– Как? Признать себя виновной? Вы за этим сюда пришли?

Брокбэнк снова задумался, словно Табита подала ему новую блестящую идею.

– Никогда не поздно сделать правильный выбор. Тогда суд может смягчить ваше положение.

Ни один мускул на лице Табиты не дрогнул.

– Вот как? – сказал Брокбэнк. – Я так и думал. Тогда вам сейчас следует подняться наверх в зал суда и принести искренние извинения за ваше поведение.

– Идите к черту! – реагировала Табита.

– Что ж, – произнес Брокбэнк со вздохом. – Не хотите – как хотите. Но только сначала я расскажу вам, что будет потом.

– Ну-ну, – буркнула Табита. – Изложите суть.

Подавшись чуть вперед и жестикулируя обеими руками, мистер Брокбэнк изложил.

– У вас есть что сказать, мисс Харди?

Табита встала и повернулась к судье. В тот же миг она вспомнила, как некогда стояла перед учителями в школе, а то и перед самим директором. Свои извинения она обычно приносила, словно издеваясь, монотонно повторяя дежурные фразы. И учителя, и она сама понимали, что все это чистый театр, постановка, но Табита должна была повторять свои заклинания, чтобы ее оставили в покое.

Но здесь было совсем по-другому. Тут следовало говорить максимально убедительно, без фокусов. Шутки закончились. Да, все это тоже постановка, но ей должны были поверить судья и, самое главное, присяжные.

Табита сжала кулаки, отчего ногти больно впились ей в ладони.

– Да, у меня есть что сказать, – проговорила Табита. – Я не буду оправдываться за свой поступок. Любой свидетель имеет право выступать на стороне обвинения, и я отношусь к этому с пониманием. Но когда с этой позиции выступает друг…

Тут она осеклась, заметив, что пытается оправдаться.

– Я просто хотела бы сказать, – продолжала Табита, – что сама искренне сожалею о случившемся. В суде, как вы понимаете, нужно вести себя уважительно и вежливо по отношению к другим участникам процесса, а я здесь оказалась не на высоте. Скорее всего, я нарушила важные правила, о которых мне ничего не известно, но я готова понести заслуженное наказание за это.

Табита обвела взглядом скамьи присяжных, надеясь, что ее слова прозвучали не слишком лицемерно.

– Со своей стороны я надеюсь, что вы примете мои извинения и позволите мне и дальше защищаться без помощи адвоката. Обещаю вам, что больше подобной выходки не повторится.

Она посмотрела на судью. «Неужели переборщила?» – мелькнула у нее мысль. Табита действительно искренне переживала из-за своего срыва. Она показала то, что следовало тщательно скрывать.

Судья Мандей нахмурилась и молча просматривала свои заметки. Табита ждала. Она только что унижалась перед присяжными, и было бы до крайности обидно, если судья не приняла бы ее сторону.

Наконец, судья оторвалась от чтения и сказала:

– Мисс Харди! Ваша выходка была поистине безобразной. И мне даже показалось, что вас следовало бы обвинить в неуважении к суду и назначить вам адвоката, который бы представлял ваши интересы.

Табита облегченно выдохнула. Впрочем, торжествовать ей не следовало, а, наоборот, нужно было напустить на себя удрученный и виноватый вид.

– Я хочу, чтобы вы понимали – больше я таких эскапад не потерплю! – заявила судья. – Чтоб больше не было ни криков, ни оскорблений. Вам все ясно?

Табита смиренно кивнула и присела рядом с Микаэлой, которая подпирала голову обеими руками.

– Прости меня, – прошептала ей Табита.

Та бросила на подругу довольно-таки мрачный взгляд. В тот же момент судья Мандей объявила перерыв в заседании на день, все встали, и к Табите подошел пристав, чтобы отвести ее в камеру.

– Разрешите мне на пару слов… – попросила Табита.

Офицер взглянул на свои часы:

– Даю вам две минуты.

– Да вы что? Мне нужно переговорить о моем деле!

Офицер снова глянул на циферблат:

– У вас осталось полторы минуты.

Табита бросилась к Микаэле:

– Ну извини меня, я была не права!

Она чувствовала себя маленькой девочкой, которая подвела своего лучшего друга.

– Да как я могу помогать тебе, когда ты творишь такое на заседании? Я же тебе говорила, чтобы ты не задавала таких вопросов!

– Знаю. Я сделала глупость.

– Еще какую! Ты вообще когда-нибудь прислушиваешься к советам?

– Я больше не буду так делать.

– А, ты всегда так говоришь! А потом на тебя снова находит, и опять та же петрушка получается.

– Это правда. Вот именно поэтому мне и нужно, чтобы рядом был кто-нибудь.

Микаэла молчала.

– Но ты же придешь на следующее заседание? Да ведь?

– А что мне еще остается? – с тяжким вздохом ответила Микаэла.

– Спасибо.

Табита немного помолчала.

– Завтра будут заслушивать эксперта-криминалиста.

– Тебя что-нибудь тревожит?

– Да меня все тревожит. Все время.

– Я хотела сказать, ты думаешь, будут какие-то новые факты по делу?

Табита задумалась.

– Я читала отчет эксперта об осмотре места происшествия. Орудия убийства там не нашли. Не знаю, хорошо это или плохо.

– Что ты хочешь, чтобы я сделала?

– Даже не знаю, что здесь может помочь, – сказала Табита с отчаянием в голосе. – Я не понимаю, что нужно искать. Ты могла бы просмотреть список вещей, которые находятся на складе вещдоков. Хотя ты и так уже много для меня сделала. Даже не знаю, как тебя благодарить.

Она посмотрела на офицера:

– Мое время вышло?

– Причем давно.

Табита снова повернулась к Микаэле:

– Или отдохни. Как сочтешь нужным.

На следующее утро, когда Табиту ввели в зал заседаний, Микаэлы там не оказалось. Возможно, после того, что случилось на предыдущем заседании, она решила больше не приходить. От этой мысли Табите стало тошно.

Показались присяжные, а вслед за ними и судья. Доктор Эндрю Белфи, эксперт, прошел к месту дачи свидетельских показаний, а Микаэлы все не было. Табита оглядела зал. Может, проспала? Или ей просто надоела вся эта морока и она вернулась к нормальной жизни? Ведь Табиту подвело уже так много знакомых – какой же спрос с бывшей сокамерницы?

Доктор Белфи был одет в помятый серый костюм, казавшийся ему слегка маловатым. Голову его украшала почтенная лысина, на носу поблескивали очки без оправы. С собой доктор принес папку с какими-то документами и сумку, из которой извлек ноутбук. В ожидании процедуры приведения к присяге он включил компьютер и стал что-то набирать на клавиатуре.

После того как унесли Библию, Элинор Экройд установила, что доктор не является полицейским, а работает на контрактной основе, имеет высшее образование и степень в области органической химии, стаж по специальности у него двадцать шесть лет и в течение этого периода он объездил весь юго-западный регион страны.

Экройд попросила доктора изложить детали его отчета. Положение тела, пятна крови на полиэтиленовой пленке, в которую был завернут труп, кровавые следы, что вели обратно в дом, и прочие подробности выглядели ужасно, но эксперт говорил о них так, словно обсуждал постройку модели железной дороги. То и дело он обращался к отдельным малоизвестным деталям своего доклада, которые ему приходилось долго искать, роясь в бумагах.

Голос у доктора звучал довольно необычно, как будто его язык не помещался во рту. Табита так увлеклась этим обстоятельством, что почти не разбирала того, что говорилось с трибуны. Время от времени она все же спохватывалась и делала кое-какие пометки в блокноте. В отчете эксперта не было ничего губительного для нее, кроме одного, но зато решающего: факта обнаружения трупа в сарае ее дома.

Сзади послышалось какое-то движение. Табита обернулась и увидела, как к ней пробирается Микаэла, неслышно извиняясь одними губами перед судьей, которая свирепо смотрела на нее.

Микаэла селя рядом, тяжело отдуваясь.

– У тебя все хорошо? А то я думала, что ты не придешь.

– Извини, что опоздала. Нужно было сделать несколько звонков. Я узнала кое-что странное. Пленка!

– Какая пленка?

– В которую было завернуто тело.

– Мисс Харди! – послышался голос судьи.

– Да?

– Потише, пожалуйста. Суд слушает показания эксперта.

Пока доктор Белфи продолжал свою речь, Табита попыталась разобраться в каракулях Микаэлы.

– Ты уверена? – наконец прошептала она.

– Я звонила в компанию по доставке.

Табита стала напряженно думать, отчего у нее заломило в висках.

– Так и при чем здесь эта пленка? – спросила она, почти прижимаясь губами к уху Микаэлы.

– Не знаю. Просто задай вопрос эксперту.

Элинор Экройд объявила, что у нее есть еще один вопрос.

– Доктор Белфи, – сказала она. – Вы провели осмотр места происшествия и проверили все улики. Ответьте, вам удалось обнаружить следы пребывания около трупа мистера Риза кого-нибудь еще, за исключением мисс Харди и Эндрю Кейна?

Прежде чем ответить, доктор Белфи повернулся всем корпусом к присяжным и громко, громче обычного, произнес:

– Нет!

– Благодарим вас за помощь, мистер Белфи, – сказала, садясь, Элинор Экройд.

Табита встала со знакомым ощущением легкого головокружения. Она заглянула в свои записи: «кровь» и «отпечатки». Негусто.

– Нет ничего удивительного, – начала она, – что мои отпечатки, следы и все такое прочее были повсюду. Это ведь мой дом, и я там живу.

– Отпечатки ваших пальцев, – отозвался доктор, – были обнаружены на полиэтиленовой пленке, в которую был завернут труп потерпевшего.

Произнося эти слова, доктор многозначительно приподнял брови и слегка поклонился присяжным. Табите захотелось треснуть его чем-нибудь или как следует наорать.

– Тело обнаружили мы с Энди, – сказала она. – Мы и разворачивали эту пленку.

– Мисс Харди, вам следует задать вопрос, а не делать заявления! – послышался голос судьи Мандей.

– Хорошо… Э… например, не могли бы мои отпечатки остаться на пленке, так как я и Энди трогали ее, чтобы проверить, жив ли еще потерпевший?

– Теоретически да, – ответил Белфи. – Но судя по моему практическому опыту, вряд ли.

– Простите, но вы не имеете права высказывать ваше мнение, – возразила Табита.

– Эксперт имеет право, – прервала ее судья. – Эксперт имеет право высказывать свое мнение при перекрестном допросе, если суд считает это уместным, – добавила она, обращаясь к присяжным. – Продолжайте, мисс Харди.

Табита так разволновалась, что никак не могла придумать следующий вопрос.

– Кровь! – сказала она, заглянув в блокнот.

– Что? – не понял Белфи.

– На полиэтиленовой пленке была обнаружена кровь, – пояснила Табита. – Также были зафиксированы кровавые следы, ведущие в дом. Кроме того, пятна крови были на диване. Где-то еще экспертиза нашла кровь?

– На вашей одежде, – пожав плечами, ответил доктор Белфи.

– Да, и на одежде Энди, поскольку мы вместе с ним нашли тело. Все верно, не так ли? – добавила она, спохватившись, что забыла облечь фразу в вопросительную форму.

– Да, верно.

– Где-нибудь еще кровь была?

– Следы на полу.

– Только следы, верно?

– Возможно.

– Стюарту Ризу перерезали горло, верно?

– Да.

Табита обратилась к присяжным:

– Извините, но то, что я сейчас буду говорить, может показаться вам ужасным. Но другого выбора у меня нет.

Она снова обратилась к Белфи:

– В человеческой шее есть артерии?

– Сонная артерия, да.

– Если ее перерезать, будет много крови? Я имею в виду, на стенах, полу, везде.

– Но стены были чистыми.

– А вам не показалось это странным?

– Я просто описал место происшествия, указав на то, что видел.

– Так вас не смутило отсутствие брызг крови на стенах и так далее?

– Нет.

Табита почувствовала, что уперлась в непреодолимое препятствие. Но тут у нее мелькнула одна мысль, и она задала следующий вопрос, не задумываясь о последствиях:

– Вы нашли орудие убийства?

– Нет, пока не нашли.

– И вас это не удивляет?

– У вас было достаточно времени, чтобы избавиться от него.

Табита почувствовала, будто ей закатили оплеуху.

– У меня? Вы сказали, что именно у меня было много времени?

– Я хотел сказать, у убийцы.

– Когда вы решили, что убийство было совершено мной?

– Я просто оцениваю улики, – сухо отозвался Белфи.

– Вы считали так с самого начала? И доказательства подогнали под эту версию?

– Нет.

– Да уж, вижу! – громко и с сарказмом воскликнула Табита.

– Мисс Харди! Осторожнее со словами! – раздалось из-за судейского стола.

Табита посмотрела в записи, что сделала Микаэла, и попыталась сформулировать вопрос:

– Не могли бы вы пояснить мне относительно полиэтиленовой пленки?

– Что?

– Я говорю о пленке, в которую было завернуто тело мистера Риза.

Белфи на мгновение задумался. Впервые эксперт выглядел растерянным.

– Это кусок прочного полиэтилена, – сказал он.

– А подробнее?

– Не понимаю, о чем вы.

– На нем была этикетка. А на этикетке надпись: «Рейнольдс Браун». И еще: «FRC569332».

– Верю вам на слово.

– Что значит верите мне на слово? Вы выполняли свои профессиональные обязанности и должны были проверять подобные вещи.

В зале повисла тишина.

– Простите, это был вопрос?

– Моя подруга Микаэла сделала то, что должны были сделать вы. Она погуглила и выяснила, что «Рейнольдс Браун» – фирма по изготовлению мебели. Буквы «FRC» и цифры означают регистрационный номер изделия. Она связалась с фирмой, и выяснилось, что эта пленка использовалась для упаковки дивана.

Табита остановилась, чтобы доктор Белфи мог что-нибудь ответить ей на эти слова. В этот момент со своего места поднялся Брокбэнк и заговорил, тщательно подбирая слова:

– Прошу прощения, но сторона защиты не может предъявлять свидетелю не заявленные ранее доказательства по делу.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – сказала Табита. – Я предъявляю доказательство, о котором этот парень написал свой отчет! И теперь просто спрашиваю его.

Судья Мандей устало махнула рукой:

– Продолжайте, мисс Харди. Только, пожалуйста, называйте свидетеля «мистер Белфи», а не «тем парнем». Это вопрос элементарной вежливости. И да, прошу вас, все же задайте свидетелю вопрос.

– Хорошо. Как я уже сказала, Микаэла позвонила в мебельную компанию, хотя это и должен был сделать осматривавший место происшествия эксперт. Она назвала менеджеру регистрационный номер. Так вот, диван был доставлен семнадцатого декабря в Клифф Хауз, Окхэм. Вы знаете этот адрес?

– Нет.

– Это домашний адрес Стюарта Риза. Вам не кажется, что это странно?

Доктор Белфи закашлялся и ответил так тихо, что судье пришлось переспросить его.

– Я не могу это комментировать, – наконец изрек эксперт.

– Но вы не выяснили данное обстоятельство? Да или нет?

– Не выяснил, но я действительно не…

– Что вы еще не проверили по данному делу?

– Это оскорбительный вопрос!

– А знаете, что я думаю по данному поводу?

– Это не совсем честный вопрос, – заявила судья после некоторой паузы.

– Извините. Это была подготовка к вопросу. Так вот, я думаю, что вы просто предположили, что убийца – я. Убедив себя в этом, вы уже не рассматривали улики, которые могли бы противоречить вашей версии. Разве это справедливо?

– Нет. Это несправедливо.

– У меня все, – сказала, садясь, Табита.

Ей казалось, что в деле было что-то еще, на что надо было бы надавить сильнее.

Элинор Экройд стала приподниматься с места, но Брокбэнк положил ей руку на плечо и сам шагнул вперед.

– Прошу дополнительный вопрос, – начал он. – Табита Харди попыталась запутать следствие и изменить таким образом мнение присяжных в свою пользу. Я хотел бы напомнить им об одном моменте. Ваше расследование, мистер Белфи, установило, что кроме перечисленных лиц на месте преступления никого не было?

– Так и есть.

Брокбэнк сел, но тут поднялась Табита:

– Если у меня тоже есть право на дополнительный вопрос, то я задам один: а было ли место, где обнаружили труп мистера Риза, вообще местом преступления?

Доктор Белфи выглядел совершенно ошеломленным.

– Простите, но я не понимаю, что вы имеете в виду… – пробормотал он.

– Вот именно! – сказала Табита и опустилась на стул.

Судье ничего больше не оставалось, как закончить допрос эксперта. Проходя мимо Табиты, доктор Белфи посмотрел на нее с откровенной ненавистью во взгляде. Табита попыталась улыбнуться в ответ.

«Нет, нет, нет! Пожалуйста, не надо! Господи, да что ж это такое!»

Гортанный, неразборчивый голос наполнил зал судебных заседаний. Он никак не утихал, неприятные, скрежещущие звуки словно царапали воздух. Это напоминало вопли пьяного, вдребезги пьяного опустившегося маргинала, спорящего с голосами в его голове. И это был не мужчина.

Табита подперла лоб рукой и закрыла глаза. Ей хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, стать невидимой. Ей казалось, что если она откроет глаза, то уколется об исполненные ужаса взгляды присутствующих на заседании. Она почти не помнила первого допроса в полицейском участке, от него в памяти остались лишь редкие обрывки: липкий стол, на который она положила голову, да одновременно вежливое и торжествующее выражение лица полицейского офицера.

Она, конечно, читала расшифровку допроса и сейчас держала ее перед глазами, но не понимала, насколько плохо это может повлиять на ее дальнейшую судьбу. Даже звук ее голоса был отвратителен. Теперь до нее дошло, зачем обвинение так настаивало на том, чтобы эту запись предъявили присяжным и публике. Ведь одно дело – читать напечатанные на листе бумаги слова: «Что я сделала?» – так вполне мог бы говорить и невиновный человек. А вот слышать звериные завывания – совсем другое.

На записи ее спрашивали, где и когда она находилась двадцать первого декабря, а она неизменно отвечала: «Отвали!» Дежурный адвокат постоянно напоминал ей, что она имеет право хранить молчание, но и его Табита тоже посылала куда подальше.

«Где вы были, Табита?» – звучал в динамике чей-то голос.

«Не знаю! Я ничего не знаю!!!»

Ее слова будто сливались между собой, превращаясь в нечленораздельное мычание.

«Вы хоть можете пояснить, как тело Стюарта Риза могло оказаться на вашей частной территории?»

«Не знаю!»

«Вы видели его?»

«Кровь… Я видела кровь».

«Мисс Харди, это вы его убили?»

Дежурный адвокат настойчиво советовал ей молчать, а ее собственный голос все повторял: «Не помню! Ничего не помню!»

«Вы хотите сказать, что не помните, убили ли вы его?»

«Я хочу, чтобы все поскорее закончилось!»

«Пожалуйста, Табита, постарайтесь ответить на наши вопросы».

«Извините. Мне очень жаль…»

«О чем вы сожалеете?» – спросил ее сочувственно женский голос.

Табита никак не могла вспомнить, что при допросе присутствовала еще и женщина.

«Обо всем. Обо всем, черт бы побрал! Я просто устала. Я так устала…»

Тот же сочувствующий женский голос сказал ей, что, конечно, все понимают, как она устала, но как только она, Табита, ответит на все заданные ей вопросы, то сразу же отправится отдыхать.

Потом последовали чьи-то неразборчивые слова. Табита на мгновение приоткрыла глаза, чтобы проверить стенограмму. Там значилось: «Да как я могу сбежать отсюда?»

Она снова зажмурилась.

«Табита. Вы можете говорить?» – раздался мужской голос.

«Нет. Я больше ничего не могу. Не могу. Мне надо домой. Пожалуйста, отпустите меня домой».

Наконец, стало тихо. Голоса умолкли. Табита открыла глаза. Обернувшись, она увидела обеспокоенное лицо Микаэлы. Потом обратила взгляд на присяжных, а те, в свою очередь, посмотрели на нее. Краем глаза Табита скользнула по репортерским скамьям, а затем глянула на судью. Та в своем высоком деревянном кресле напоминала резного истукана.

Табита поднялась, придерживаясь рукой за стол, чтобы ее не шатнуло.

– Это называется депрессией, – начала она, откашливаясь, чтобы голос звучал не так хрипло, – это называется посттравматический синдром.

Произнеся эти слова, Табита вдруг почувствовала прилив душевных сил. Все, кто был в зале, слышали ее звериные вопли на записи. И она тоже слышала их, но, против ожидания, не пала духом, а выстояла.

Табита выпрямила спину. Голос ее сделался звонче.

– Депрессия – это недуг! В тот день я находилась в болезненном состоянии. И в моем доме было обнаружено мертвое тело человека, с которым я была знакома. Ужасно…

Саймон Брокбэнк покачивал ручкой, как бы отсчитывая секунды. Шло время. Табита посмотрела в окно – там текла жизнь, но без нее.

– То, что вы услышали на записи, не было признанием в убийстве, – продолжила она, обращаясь к судье Мандей. – Это был нервный срыв.

После выступления подсудимой слушание было приостановлено, и процесс отложили до следующего дня. Табиту увели. Поднимаясь в автозак, она на мгновение увидела голубое небо над головой и ощутила прикосновение летнего солнца. Потом снова была камера, и ее стены лоснились от жары. Табита села на койку, обхватила голову руками и попыталась собрать все мысли воедино, чтобы выстроить хоть какую-то логику происходящего.

Размышляя о процессе, Табита чувствовала, что, скорее всего, ей удалось показать себя с выгодной стороны. Жители Окхэма благодаря ей предстали перед глазами присяжных агрессивными, подозрительными и лживыми людьми. Да и сама деревушка, приютившаяся на морском берегу, куда каждое лето съезжались туристы, чтобы съесть мороженого и походить по местам, где некогда прогуливался Кольридж; где все жители знали друг друга в лицо и всегда приходили на помощь, внезапно превратилась в средоточие мелочных обид, ревности и злобы.

Она подумала о Стюарте, и тут ее словно обухом ударило: ведь именно этот человек и был всему виной! Он умел замечать людские слабости и умело использовать их для собственной выгоды. Его жертвами стали и Роб Кумбе, и Мэл, и доктор Мэллон. Он терроризировал собственную жену и сына. Он мучил и ее, Табиту, упиваясь своею властью над одинокой истерзанной девчонкой.

Как же хорошо, что он умер!

Несколько минут Табита сидела, не отнимая ладоней от лица. Неужели все это означает, что она убила Стюарта? Когда она слушала запись допроса в полицейском участке, срывавшиеся с ее языка слова почти заставили ее поверить в то, что, несмотря на все провалы стороны обвинения, смерть Стюарта все-таки была целиком и полностью на ее совести.

Табита вскочила с койки. Нет, нет! Не могла она убить Стюарта, хотя бы потому, что до момента его смерти она сама не понимала, какой вред он ей причинил. Нет, она не убивала его, это было не ее рук дело.

Расхаживая из угла в угол – три шага в одну сторону, три в другую, – Табита начала понимать, что дело против нее де-факто развалилось, но все же этого было недостаточно. Она прекрасно помнила, что на записи камеры видеонаблюдения никто не направлялся в сторону ее дома и, следовательно, не мог там убить Стюарта. Даже Брокбэнк забыл об этом обстоятельстве. Значит, убийца все же она?

Дверь камеры уже заперли на ночь. Табита покорно съела сэндвич с сыром, слизывая языком приставшие к зубам крошки белого хлеба.

Она разделась и улеглась на койку. Оглядела свои небритые ноги, которые казались непропорционально большими по отношению к ее тщедушному телу. Табита вспомнила, как ее поразила неестественная бледность других заключенных, когда она впервые оказалась в «Кроу Грейндж». Теперь и ее кожа приобрела тот же оттенок.

Табита почистила зубы, умылась, натянула пижаму и забралась под одеяло. Свернувшись клубочком под колючим одеялом, она рассматривала грязный, в трещинах потолок своей камеры. Слушание стороны защиты должно было начаться на следующий день. Табита перечислила в уме имена свидетелей, которые должны были выступать после ее допроса. Шона (Табита поморщилась, представив, что бывшая одноклассница, которая любила позлословить на ее счет, будет теперь давать ей характеристику в суде), Сэм Макбрайд и, наконец, Люк – она все еще испытывала неловкость перед ним за то, что попросила его о свидании.

Она хорошо понимала, что эти три человека мало чем помогут ей – скорее, только еще больше запутают присяжных.

Табита повернулась на бок. В нескольких дюймах от ее лица на стене растеклось большое ржавое пятно, напоминавшее кровавый отпечаток. Она перевернулась в другую сторону, подтянула колени к животу. Откуда-то донесся смех, и он показался совсем не радостным. От этих звуков у Табиты зашевелились волосы на затылке. Это был ее собственный голос, от которого нельзя избавиться и который настойчиво буравил мозг: «Как мне выбраться отсюда?!»

Наконец, к ней пришел сон – неглубокий, прерывистый, хаотичный. Вдруг Табита рывком села на койке и выпрямилась. Она изо всех сил пыталась удержать каким-то невероятным образом всплывшее воспоминание. Спустив ноги с кровати, Табита щелкнула выключателем, выхватила из кучи бумаг блокнот, перевернула несколько исчерканных страниц и на свободном месте записала то, о чем вспомнила только лишь теперь. Руки ее тряслись от возбуждения. Как, как она могла забыть? Почему никто не обратил на это внимания?

Да, Сэм, Шона и Люк обязательно выступят завтра свидетелями защиты. Но есть еще один человек, которого непременно нужно будет вызвать на заседание.

Со свидетельской трибуны зал выглядел совершенно по-другому, хотя Табита всего лишь сместилась на несколько шагов в сторону. Теперь перед ее глазами находилась скамья присяжных, судья Мандей находилась справа от нее, а Микаэла слева – хмурая, насупленная, не сводящая с подруги пристального взгляда. Табите показалось, что Микаэла волнуется даже больше, чем она сама.

Да, Микаэла уже не могла передать записку или шепнуть что-то ободряющее. Атмосфера в зале переменилась: чувствовалось всеобщее напряжение, все словно чего-то ждали. Скамьи для публики и прессы ломились от зрителей, те буквально нависали над свидетельской трибуной в ожидании финального акта пьесы.

Запинаясь на каждом слове, Табита повторила слова присяги, хотя она много раз слышала их из уст свидетелей. Но едва она начала свою речь, ее прервала судья:

– Должна сообщить вам, мисс Харди, что вы теперь выступаете в качестве свидетеля. А это означает, что каждое сказанное вами слово должно быть подтверждено. То есть вы обязуетесь говорить только о том, что непосредственно видели и слышали, и не ссылаться на показания других участников процесса.

На мгновение Табита замялась – слова судьи несколько сбили ее с толку.

– Но если кто-то сообщил мне о том или ином факте, разве я не являюсь свидетелем того, о чем мне рассказали? – спросила она.

– Просто расскажите, как было дело, – вздохнула судья Мандей. – А я уж сама решу, что допустимо, а что нет. И, пожалуйста, не употребляйте обсценных выражений.

Табита вынула из кармана салфетку и высморкалась – скорее, чтобы успокоить нервы. Почти всю ночь она провела без сна, размышляя о предстоящем выступлении, о том, что ей говорить, а о чем стоит умолчать. Что-то она хотела записать себе в блокнот, но встать с постели было выше ее сил, и теперь она с трудом вспоминала выстраданные в ночи доводы.

Табита обвела взглядом присяжных, стараясь понять, кто из них на ее стороне, а кто против.

– Я не буду много говорить…

Ее голос показался ей самой слишком звонким и пронзительным.

– Я вообще плохо разбираюсь в юридических тонкостях. Однако я знаю, что мне не нужно доказывать свою невиновность. Мне даже не нужно давать показания, если я этого не хочу!

С этими словами Табита навела указательный палец на Саймона Брокбэнка, который разглядывал потолок, откинувшись на спинку стула.

– Но все же я буду говорить!

Табита достала из кармана лист бумаги и положила его на подставку трибуны, разгладив ладонью. Это была программа ее речи, составленная ночью. Теперь, в зале суда, она не казалась такой уж обширной.

– Я приняла решение вернуться в Окхэм и приобрести там дом, – начала Табита. – Если дела пойдут нормально, я планировала жить в нем или сдавать в аренду туристам, а если нет – то продать…

Это был первый пункт ее программы. Табита глянула дальше и внезапно почувствовала, что немеет. Ей предстояло рассказать публике и суду об истинных мотивах своего решения, о которых она и не думала тогда. Но как?

– Затем в полицию поступило анонимное письмо, в котором сообщалось о том, что случилось между мною и Стюартом Ризом много лет тому назад. Я не знаю, как описать, что это было – изнасилование, склонение к физическому контакту, соблазнение или роман несовершеннолетней школьницы с учителем. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что в любом случае это было дурно. То, что случилось, впоследствии негативно повлияло на мои взаимоотношения с…

Табита осеклась. Нет, подумала она, не стоит говорить в таком ключе. Уж больно это смахивает на обвинительное заключение.

– Что я могу сказать об этом? Нет, я не держала на Стюарта зла. Мои слова могут показаться вам глупыми, но я не понимала тогда, что происходит и чем это может впоследствии обернуться для меня. Я не знала, что за человек был Стюарт Риз до тех пор, пока здесь, в суде, не вскрылись некоторые особенности его личности и то, как он относился к другим людям.

– Мисс Харди, – остановила ее судья. – Все-таки это не ваше последнее слово. Просто расскажите суду и присяжным, что произошло на самом деле.

– Да вот в том-то и дело, – возразила Табита, – что я пытаюсь описать все, что считаю важным для дела.

– Просто расскажите, как прошел тот день, – раздался чей-то голос.

Табита обернулась и увидела среди присяжных молодого человека с поднятой рукой.

– Ну да, – сказала она. – Вы сами-то можете вспомнить, что делали в такой-то день полгода назад? Держу пари, что нет.

– Если бы меня обвинили в убийстве, – сказал молодой присяжный, – то, ей-богу, вспомнил бы!

Он, видимо, хотел добавить еще что-то, но тут всполошилась судья Мандей:

– Мисс Харди! Вы не имеете права просто так разговаривать с присяжными заседателями. А вы, – обратилась она к молодому человеку, – если считаете нужным задать вопрос, должны обращаться к суду, а не к допрашиваемому лицу. И, желательно, в письменной форме, чтобы данный факт был зафиксирован.

Судья повернулась к Табите:

– И тем не менее суд считает, что вопрос от присяжного заседателя вполне резонный. Так что вы можете рассказать о том, что делали и куда ходили в тот день. Но я должна предупредить, что сторона обвинения будет вправе подвергнуть вас допросу на предмет ваших заявлений.

– Хорошо, – сказала Табита, пытаясь собраться с мыслями.

Она внимательно посмотрела на присяжных.

– Да, я расскажу о том, что вас интересует. А вы, если сочтете нужным, можете задавать мне вопросы.

– Только через суд! – вставила Мандей. – И только в случае крайней необходимости. Задача присяжных состоит в том, чтобы оценивать представленные доказательства, а не подвергать участников процесса перекрестному допросу.

– Хорошо, хорошо, – кивнула Табита.

Она перевела дух и снова обратилась к присяжным:

– Так или иначе, многое, о чем я собираюсь вам сейчас рассказать, вы уже слышали. Так вот. В тот день я проснулась довольно рано. Самочувствие у меня было не очень, и я долго еще просто лежала в постели. У меня бывают такие моменты. Если бы я только знала… – Табита бросила быстрый взгляд на заседателей. – Около половины седьмого я поднялась и стала готовить завтрак, кашу на воде с чаем. В смысле, кашу я делаю на воде, а чаем запиваю.

– Мисс Харди, прошу вас высказываться по существу, – попросила ее судья.

– Прошу прощения, миледи. Просто мне нелегко превращать свои воспоминания в повесть. Так значит, у меня закончилось молоко. Я надела куртку поверх пижамы и отправилась в наш магазин. По утрам там всегда полно народу, да к тому же подъезжает школьный автобус, так что у кассы образовалась очередь. Рядом стоял Роб Кумбе, но я с ним не разговаривала и ни о чем не спорила. Рассчиталась за молоко и пошла домой завтракать.

Несколько секунд Табита молчала, думая, о чем рассказывать дальше.

– Знаете, вообще все это довольно бессмысленно, – сказала она. – Это был самый обычный, ничем не примечательный день, когда я не убивала Стюарта Риза. Я вернулась домой, сварила себе кашу и не убивала Стюарта Риза. Потом я пошла искупаться и не убивала Стюарта Риза. И когда я вылезла на берег, то тоже не убивала Стюарта Риза.

– Мисс Харди, будьте любезны отвечать на заданный вам вопрос, а не повторять заявление защиты! – прервала ее судья.

– Извините меня, миледи, – ответила Табита, в глубине души благодарная Мандей за то, что та вовремя остановила ее. – Моя беда в том, – продолжила она почти умоляющим тоном, обращаясь к присяжным, – что я не могу помнить все, что происходит со мной изо дня в день. Ну, например, я скажу, что на обед у меня тогда была яичница-болтунья – но я помню это только потому, что я ем ее постоянно. Иногда, правда, я варю себе суп из крапивы… Вот что я точно могу вам сказать, так это то, что день тот был для меня одним из самых поганых. Обычно после купания мне становится лучше, но тогда даже это не помогло. Еще я помню, что видела доктора Мэллона и викария Коглан, и, как мне кажется, мы общались довольно спокойно и доверительно. Большую же часть дня я провела у себя дома. У меня было несколько дел по работе, но в основном я лежала на диване. Лень было даже чаю себе заварить или почитать что-нибудь…

Говоря все это, Табита словно бы слушала себя со стороны. Ей казалось странным, что она стоит посреди зала суда и все остальные смотрят на нее. И хоть бы одна мысль, о чем говорить дальше!

– Но как бы то ни было, – продолжила она, – вечером ко мне пришел Энди Кейн. Он хотел помочь мне с ремонтом в доме, но я была не в настроении. А потом случилось то, что случилось. И я оказалась здесь…

Табита снова остановилась, не имея никакого понятия, что ей говорить дальше. «Надо было продумать свою речь заранее», – подумала она.

– Жаль, но я не могу предоставить вам твердое доказательство своей невиновности. Я и сама не знаю, как оно должно выглядеть. Однако мне не хотелось бы, чтобы вы подумали, будто я пытаюсь замести следы и отделаться какими-то формальными фразами. С другой стороны, вы можете подумать, будто я сама ставлю себя в невыгодное положение перед вами. Но нет, видит бог, я всегда так поступаю. И, черт меня побери, это все, что я могу вам сказать!

Табита спустилась было с трибуны, но ее остановила судья Мандей:

– Подождите, мисс Харди. Теперь нужно заслушать мнение стороны обвинения.

Табита выругалась про себя – она совсем забыла о формальности.

Тут поднялся Саймон Брокбэнк с озабоченным лицом.

– Постараюсь быть кратким, – сказал он, сунув руки в карманы брюк. – Я не хотел бы испытывать ваше терпение, поэтому хочу просто прояснить пару моментов. Вы только что сказали, что полиции стало известно о ваших отношениях со Стюартом Ризом из-за поступившего анонимного письма. Этот факт достоин пристального внимания. Письмо было отправлено потому, что вы сами не стали заявлять в полицию о случившемся?

– Понятия не имею, зачем его вообще написали.

– Но вы сами ведь не сообщали в полицию о том, что произошло?

– Нет.

Тут лицо Брокбэнка приняло озадаченное выражение. Он издал какой-то фыркающий звук, будто наконец нащупал признание вины. Табите также показалось, что она уже на грани. Она подумала было заявить протест, но, заранее обсудив такую возможность с Микаэлой, вовремя остановилась. Микаэла советовала ей отвечать на все вопросы как можно короче. «Не давай ему возможности разговорить тебя», – посоветовала она.

– Присяжные прослушали запись ваших объяснений в полицейском участке, – продолжал Брокбэнк. – И все прекрасно помнят, что именно вы отвечали на вопросы полицейских офицеров. Однако тут есть один нюанс. Вы не заявили тогда о своей невиновности. Отчего?

– Вы просто не представляете, что тогда было, – сказала Табита медленно, покачивая головой, словно разговаривая сама с собой. – Вам не понять, если вы не испытали хоть раз подобного. В тот момент я не отдавала отчета в своих словах и действиях.

– Может, потому что именно вы убили Стюарта Риза?

– Нет, только потому, что я обнаружила его труп в своем доме, – ответила Табита зазвеневшим голосом. – И тогда я думала, что именно меня и считают виновной.

– Но ведь вам нужно было лишь заявить о своей невиновности. Почему вы не сделали этого?

– Говорю вам – я вообще тогда ничего не соображала!

– Вот именно, – с расстановкой произнес Брокбэнк, как бы смакуя каждое слово.

Со стороны могло показаться, что он тщательно обдумывает следующий вопрос, но Табита была уверена, что его речь заранее подготовлена.

– У меня есть лишь один вопрос к вам, – продолжал Брокбэнк. – Откровенно говоря, вы много рассказали о том, что нам вовсе и необязательно знать, но как только речь зашла о сути, то вы сразу словно язык проглотили. Это не кажется вам странным?

Он сделал паузу и посмотрел на присяжных. Затем перевел взгляд на Табиту. От этого у нее что-то сжалось внутри. О чем она умолчала? Какую ловушку подготовил ей обвинитель?

– Вот вы упомянули о том, что к вам пришел Эндрю Кейн. Но ничего не сказали об одной важной детали, какая явствует из его показаний. Он говорил, что, когда собрался зайти в ваш сарай за строительными материалами, вы попытались помешать ему. Значит, вам было известно, что там находится труп мистера Риза и Кейн непременно обнаружит его до того, как вам удастся от него избавиться. Это же очевидно, как я уже говорил. Что вы на это скажете?

– Но я его не останавливала!

Брокбэнк изобразил на своем лице удивление:

– То есть вы хотите сказать, что мистер Кейн лгал перед судом и дал ложные показания полиции?

– Я не препятствовала ему. А просто сказала, чтобы он не выходил из дома.

Брокбэнк тяжело вздохнул. Нехороший это был вздох.

– Хорошо, мисс Харди. Я переформулирую мой вопрос. Почему вы просили его не выходить из дома?

– Знаете, – ответила Табита, – когда я обращаю свой взгляд вспять, то вижу как бы не себя, а другого человека. И тогда я пытаюсь понять, почему он поступил так, а не иначе. Так вот, будучи в расстроенных чувствах, я не объяснилась с Энди. Да он и сам говорил об этом на суде. Понимаете, поскольку я не знала, что у меня в сарае лежит покойник, значит, у меня была иная причина не пускать туда Энди.

– И какая же?

– Я была не в состоянии заниматься ремонтом в тот день. Мне ничего не хотелось делать, просто нужно было побыть одной.

– Так почему вы сразу ему об этом не сказали?

– Не знаю, – молвила Табита. – Была как чурбан, ничего не помню.

– Ах вот как, – растягивая слова, произнес Брокбэнк, глядя в сторону присяжных. – Вы, значит, были не в себе! А о чем еще вы не помните? О том, как встретились со Стюартом Ризом? О том, что хотели ему отомстить? А потом избавиться от трупа?

– Нет, – как-то неубедительно и сокрушенно отозвалась Табита. – Нет, я не могла сделать этого. Я все время думаю о том моменте: но нет, я не могла убить его.

– Это все, что мне нужно было знать, – сказал Брокбэнк. – Вы можете садиться.

Табита прошла через весь зал к своему столу. Тяжкий это был путь.

– Как давно мы знакомы?

– Что? Я не знаю. Память у меня – ну, сама знаешь. Вроде мы с тобой учились в средней школе?

Табита с трудом понимала, зачем ей нужно было вызывать Шону в качестве свидетеля. Какая от нее может быть польза? Шона явно нервничала. На вопросы она отвечала односложно, речь ее была невыразительна, то и дело переходила в какое-то невнятное бормотание. При этом она постоянно хихикала – и это вконец портило дело. К тому же Шона прятала глаза от взгляда Табиты, предпочитая рассматривать зал.

– Да, учились, – коротко ответила Табита.

– Ну и когда же?

– Девятнадцать лет назад.

– Боже ты мой! – воскликнула Шона, прикрывая рот рукой, словно маленький ребенок.

Такая гладенькая и прилизанная, Шона все равно походила на ребенка, как показалось Табите. Бывшая подруга надела блузку светло-бежевого цвета, которая хорошо подчеркивала ее загар. Волосы ее мягко отсвечивали в сиянии ламп. По сравнению с ней невысокая и бледная Табита чувствовала себя замарашкой.

– Неужели столько лет прошло?

– Да.

– Хи-хи…

По этому нервному хихиканью Табита поняла: Шона боится, что она сейчас расскажет о ее романе с Робом Кумбе.

– Да, мы знакомы с тобой около девятнадцати лет, – сказала Табита, избегая встречаться взглядом с Шоной. – Скажи, ты можешь дать мне характеристику перед судом?

– Ты о чем?

– Я вызвала тебя на заседание, чтобы ты могла описать мою личность. Что ты можешь обо мне сказать?

В зале раздались смешки. Шона напряглась и теперь выглядела несколько раздраженной.

– Ты всегда была… – начала она, но тут же осеклась.

– Да-да? – подбодрила ее Табита, чувствуя, что пауза затягивается.

– Ну… Ты всегда казалась умной, но и упрямой. Если тебе что-то было нужно, ты этого всегда добивалась. С тобой было непросто, ты трудный, колючий человек. В школе мы за глаза звали тебя «когтистой-полосатой». Ну, навроде кошки.

Табите много чего хотелось ответить на эти слова, но она решила промолчать.

– Мне можно доверять, как ты считаешь? – спросила она вместо этого.

– Д-да… – несколько неуверенно отозвалась Шона.

– А что-нибудь помимо этого можешь добавить?

Шона покусала ноготь большого пальца:

– Ну, ты всегда говоришь то, что думаешь. Не ведешься на слово – тебя на хромой кобыле не обскачешь. Кстати, именно поэтому все так удивились, когда узнали, что Стюарт Риз замутил с тобой интрижку, а ведь ты была совсем еще ребенком. Нет, серьезно, надо смотреть правде в глаза!

Табита пока не могла понять, к месту ли пришлись слова Шоны. Лучше бы та сразу сказала, способна ли Табита на убийство или нет. Только надо правильно сформулировать вопрос…

– Не скажешь ли…

Табита остановилась. У нее было такое ощущение, как будто что-то распирает ее голову изнутри, отчего немедленно на виске забилась жилка:

– Как ты сказала? Интрижку?

– А что здесь такого?

– Погоди-ка минутку… Микаэла, дай мне, пожалуйста, вон ту папку!

Папка оказалась довольно толстой. Микаэла что-то шептала Табите на ухо, но она не обращала внимания. Руки сделались словно деревянными, и несколько листков полетели на пол. Прошло несколько мучительных секунд, пока Табита собирала их, но все же ей удалось найти нужные страницы.

– Прочитай, пожалуйста, это вслух, – попросила она, протягивая Шоне листки.

Та сначала заглянула в написанное, а потом перевела взгляд на Табиту.

– Вслух, пожалуйста.

Шона облизала губы и скользнула взглядом по залу.

– «К вашему сведению, – начала она, – к вашему сведению, я сообщаю, что Стюарт Риз имел сексуальные сношения с Табитой Харди, несовершеннолетней. Сим удостоверяю».

– Ведь это же ты написала? – спросила Табита, хлопнув себя ладонью по лбу. – Ты, больше некому. И как я могла быть такой дурой, что сразу не догадалась? Действительно, кто же еще, как не ты?

В зале поднялся шум, что-то сказала Микаэла, но Табита ее не слышала. Судья Мандей повысила голос, призвав Табиту к порядку. Саймон Брокбэнк откинулся на спинку стула и широко улыбался, в то время как Шона делано прижимала обе руки к лицу, изображая детский испуг.

– Ты никогда не любила меня, – сказала ей Табита. – Ты ведь всегда считала меня малость того? Я всегда казалась тебе странной, да? Ты же не видела меня в кругу своих?

– Ты о чем вообще? – изумилась Шона.

– О том, что ты сейчас выступаешь в качестве свидетеля. Я задам тебе вопрос, и ты обязана ответить на него. Ведь это ты написала анонимку в полицию про меня и Стюарта? Про наши отношения, когда он был моим преподавателем, как ты выразилась?

Шона тупо уставилась на Табиту, а потом ее взгляд забегал по залу, как будто ища возможности избежать прямого ответа.

– Будьте любезны ответить на вопрос, – спокойным голосом произнесла судья Мандей. – И скажите правду.

Шона уже не выглядела испуганной девочкой. Ее лицо исказилось, и на нем проступили яркие пятна.

– Я думала, им было бы полезно знать… – едва слышно прошептала она.

– Знать? Да какого же черта?!

– Мисс Харди, пожалуйста, держите себя в руках!

– Да, это был мой долг! Долг гражданина! – запальчиво выкрикнула Шона.

– Ну да, ну да… Очень благонадежно.

Шона покраснела сквозь свой загар, и у Табиты вдруг возникла еще одна мысль:

– Слушай, а откуда у тебя нашлись деньги на отпуск? Когда мы с тобой разговаривали, ты вроде жаловалась на стесненные обстоятельства! Ты даже не могла одолжить мне денег, чтобы купить блокнот, а потом вот – фьють – и сразу в отпуск!

– А это имеет значение для дела? – осведомилась судья.

– Может быть, тебе заплатили? – продолжала Табита. – Какой-нибудь таблоид?

– Что? – воскликнула Шона, мгновенно покрывшись испариной.

– Скажи, сколько тебе дали, чтобы ты вытащила мое грязное белье на всеобщее обозрение?

– Подождите, мисс Харди, – вновь вступилась судья. – Вы сейчас предъявляете довольно серьезное обвинение. И, должна вам заметить, к свидетелю защиты, которого вы сами вызвали в процесс.

– Да, я понимаю. Тогда спросите ее сами.

– Не надо учить меня, как вести судебный процесс, – прищурилась судья Мандей. – Который вы, кстати, пытаетесь свести к банальной склоке.

Она обратилась к Шоне:

– Мисс Фрай. Против вас выдвинуто довольно серьезное обвинение, и я, как судья, обязана провести расследование. Скажите, вы получали какое-нибудь вознаграждение за вашу информацию, деньгами или иным способом?

– Это она подсудимая, а не я!

– Вы можете ответить на вопрос суда?

– Но я же не сделала ничего плохого. Просто старалась вести себя, как всякий порядочный гражданин.

– Скажи «да», и покончим с этим, – встряла Табита.

– Ну хорошо, я дала коротенькое интервью, – сказала Шона. – Почему бы нет?

– Потому, – заметила судья, – что вы не можете быть беспристрастным свидетелем, если вам заплатили.

– Но так же несправедливо, – возразила Шона. – Почему я не могла рассказать журналистам эту историю? Все, о чем я им поведала, я видела собственными глазами. И в любом случае, – тут голос Шоны сделался громче и возмущенно зазвенел, – очевидно, что именно она и совершила это убийство! И так думают все в нашей деревне, а не только я. Если хотите, мы еще в школе считали ее поехавшей.

– Вы свободны! – грозно рыкнула на нее Мандей и повернулась к Табите: – Как я полагаю, мисс Харди, у вас нет больше свидетелей защиты, показания которых вам пришлось бы опровергать?

– Это было ужасно. Полный кошмар! – сказала Табита.

– Все получилось не так, как я себе представляла, – отозвалась Микаэла, у которой на верхней губе остался пенный след от выпитого капучино.

– По крайней мере, я ничего не сказала про ее отношения с Робом Кумбе.

– А почему?

– Хотела было сказать, да потом как-то стыдно стало.

– Кстати, знаешь, что мне кажется?

– Ну?

– Мне кажется, что некоторые из присяжных уже на твоей стороне.

– Что, в самом деле?

– Ага. Вон тот, что в толстовке, который разговаривал с тобой. Я видела, как он смеялся. И та тетка в нижнем ряду, что с бусами.

– А, Моргуша…

– Кто?

– Это я так прозвала ее, потому что она часто моргает.

– Смотри, не ляпни такое на заседании. Но, как бы то ни было, в самом начале они были мрачными, как совы, а теперь стали оттаивать. Во всяком случае, некоторые из них тебе явно сочувствуют.

– Быть может, быть может…

Сэм Макбрайд показался Табите еще более худым и ниже ростом после их свидания в тюрьме. На свидетельской трибуне он выглядел как-то беспомощно. Дешевый синий костюм сидел на нем мешком, а оранжевый галстук явно сдавливал шею. Когда Сэма привели к присяге, его голос дрогнул, а потом он словно язык проглотил – Табита лишь заметила, как трясутся у него руки. Впрочем, свои показания Сэм стал давать довольно уверенно. Уставшей от всего происходящего Табите даже не хотелось задавать ему вопросы.

Сэм рассказал, что работает водителем школьного автобуса. На момент убийства Стюарта Риза он около пяти недель проживал неподалеку от деревни, а до этого проходил службу в армии. В Девоншир он приехал, чтобы забыть про свою прошлую жизнь. Среди жителей Окхэма у него не было знакомых или друзей, а водителем автобуса он устроился недели за три с половиной, как все случилось. Да, в армии он был водителем грузовика, поэтому особой разницы не почувствовал. Обычный его день выглядит так: утром он собирает детишек до школы, потом заезжает за пенсионерами, чтобы развезти тех по социальным центрам на обед, а ближе к вечеру развозит школьников по домам. Потом загоняет автобус в парк, и все.

Да, двадцать первого декабря он также был в Окхэме. День как день, отметил он, только вот гололед сильно докучал. Да и детишки больно шумели – у них вроде как каникулы начинались.

В Окхэме он оказался около четверти девятого, как обычно. Зашел в магазин за сигаретами.

– Я все пытаюсь бросить курить, – добавил Сэм, пожимая своими тощими плечами.

– Вы помните, что видели меня? – спросила его Табита.

– Да, вы тогда были в пижаме.

– А мы с вами разговаривали?

– Нет, кажется.

– А вы не помните, может, я разговаривала с кем-нибудь другим?

– Ну, наверное, вы что-то говорили женщине – ну, той, что была за прилавком, – снова подернул плечами Сэм.

– А вы не припомните, не говорила ли я что-нибудь про Стюарта Риза?

– Нет.

– А вот Роб Кумбе, он тоже ничего про него не говорил?

– Не могу сказать.

Табита ожидала услышать другой ответ, но сдержалась и продолжила:

– Вот вы говорите, что не можете сказать про это, но, возможно, он все-таки что-то говорил?

– Я не обращал ни на что внимания, – покачал головой Сэм. – Хотя вполне вероятно, что он мог что-то сказать.

– Ладно, я спрошу вас по-другому. Вы слышали, чтобы я переругивалась с Робом?

– Нет, не слышал…

Сэм на мгновение замялся, но тут же продолжил:

– Я бы запомнил, если бы вы с ним ругалась. Ведь мы стояли совсем рядом.

Сэм не говорил об этом во время их свидания, и сей факт заставил Табиту преисполниться благодарности к водителю автобуса. Она попросила включить видеозапись. Сначала дали кадры с камеры наружного наблюдения. Таймер внизу показал время: было десять минут девятого утра. Вот на экране показались две школьницы в мешковатых куртках. Потом – трое детей. Подъехала машина, из которой вышли Роб Кумбе и его дочь. А вот в кадре появилась фигура, облаченная в куртку и пижамные штаны. Это, собственно, и была Табита. На часах – 08:11:44. Она помнила все почти наизусть. Через секунду Табита исчезла за дверью магазина.

Потом подошел автобус. Сквозь треснувшее стекло можно было различить мальчишескую физиономию.

Из кабины автобуса вышел Сэм Макбрайд и направился ко входу в магазин.

Табита попросила включить запись с внутренней камеры. Сначала на экране показался затылок Терри и Роб Кумбе. Зашла Табита. За нею появился Сэм, отчего образовалась небольшая очередь. Роб довольно эмоционально жестикулировал, ненадолго открыв для объектива камеры истомленное лицо Табиты. Но вот Роб Кумбе добрался наконец до прилавка, взял газету и пачку сигарет, и вышел на улицу. Табита уплатила за молоко и также покинула торговый зал. У стойки остался лишь Сэм Макбрайд.

– Обратите внимание, – сказала Табита присяжным, – на то, что происходило в торговом зале тогда. Разве похоже, что я что-то говорю о Стюарте Ризе? Я вообще молчу, а разглагольствует один только Роб!

Табита благодарно поклонилась тощей фигуре водителя, которая все еще маячила на свидетельской трибуне. Она и сама не понимала, отчего ей вдруг стало так горько и на глазах у нее выступили слезы. Быть может, Сэм показался ей олицетворением ее одиночества, или же она просто увидела себя саму в то промозглое декабрьское утро, истерзанную, замученную, движущуюся к неминуемой катастрофе.

Пока Люк давал показания, Табита ни разу не обернулась на скамьи, предназначенные для публики, хотя и без этого ощущала на себе пристальный взгляд Лоры. Она как будто видела себя со стороны: свой помятый и мешковатый наряд, который не меняла уже несколько недель, встрепанные немытые и нестриженые волосы… И перед нею стоит Люк, бледный, собравший свою шевелюру в хвост. На нем были те же джинсы и та же красная футболка, в которых он навещал Табиту в тюрьме.

– Ты можешь рассказать о своих взаимоотношениях с отцом? – спросила его Табита.

Судья Мандей вперилась в нее бдительным взглядом. Действовать нужно было осторожно.

– Могу. Дрянь были отношения, – беспечно произнес Люк.

Он казался неестественно спокойным, куда более сдержанным, чем тогда, когда посещал Табиту в «Кроу Грейндж».

– Он считал, что я не оправдал его надежды как сын.

– А какого сына он хотел бы видеть?

– Покорного. Приверженного так называемым традиционным ценностям. Своего в доску.

– А ты не соответствовал его ожиданиям?

– Ну ты же знаешь. Как говорил мой отец, я всегда был плаксой.

Он взглянул на свою мать и добавил:

– Надо мной всегда издевались в школе. И дома тоже.

Голос его по-прежнему звучал спокойно, словно Люк испытывал облегчение от своей исповеди.

– Ты рано бросил школу. Отчего? – спросила его Табита.

– Я хотел уйти из его дома, – отвечал Люк. – Но мне было жаль маму. Ведь ее-то вины в этом всем не было. Она пыталась как-то обуздать его, но потом сама поплатилась за это.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Он же не только меня третировал. Отец издевался и над мамой. Нет, я не хочу сказать, что он бил ее, но всегда держал под контролем. И она боялась его.

Табита недоуменно посмотрела на Саймона Брокбэнка, не понимая, почему тот до сих пор хранит молчание. Но обвинитель продолжал сидеть на своем стуле, откинувшись на спинку и полуприкрыв веки.

– А почему ты приехал тогда на Рождество?

– Я хотел уговорить маму, чтобы она ушла от него. Ведь я так и не мог понять, почему она остается с ним. Да, у них были деньги, у них был хороший дом и все такое, но я видел, что ей с ним очень тяжело. Я никогда не видел ее счастливой…

Тут Люк снова бросил взгляд на мать и продолжил:

– Я ни разу не видел, чтобы она смеялась. Она даже и улыбнуться-то боялась. Просто ходила робот роботом. И меня это бесило. Я хотел, чтобы она могла начать свою жизнь заново.

Тут Саймон Брокбэнк все же встал со своего места:

– Я не понимаю, зачем очернять доброе имя жертвы убийства?

– Вот как?

Табита сложила руки на столе, передразнивая обвинителя.

– Вы серьезно? Ведь одна из причин, благодаря которой я нахожусь здесь под судом, заключается в том, что у меня якобы был мотив расправиться со Стюартом. Но сейчас вам должно стать понятно, что, помимо меня, у многих были те же мотивы! А я просто показываю присяжным, что покойный беспрерывно вредил всем своим соседям. Он всю деревню довел до ручки! Он многим испортил жизнь. Не только мне, но и собственному сыну.

Табита помахала рукой Люку, который ответил ей несколько ироничной улыбкой.

«Боже ж ты мой, – подумала Табита. – Неужели он успел чем-то обдолбаться? В одиннадцать-то утра?»

– А твоя мать понимала, почему ты возвращаешься домой?

– Ну да.

– А отец?

– Нет, – нахмурился Люк. – Может, и догадывался. Знаешь, он всех видел насквозь. Слабости, какие-нибудь тайны – у него, ей-богу, был нюх на это все.

Табита насторожилась и внимательно посмотрела на Люка:

– То есть ты хочешь сказать, что твой отец собирал информацию о людях?

Тот сунул руки в карманы и опять посмотрел в сторону матери. Что-то промелькнуло в его взгляде, но Табита упустила этот момент.

– Отец любил, чтобы его побаивались. Ему нравилось смотреть, как перед ним оправдываются.

– Ты сам так думаешь? – спросила Табита, но Люк перебил ее.

– Многие из жителей Окхэма могли желать его смерти. Ну, или по крайней мере не сильно бы из-за этого огорчились. И ты была одной из них.

Табита глотнула из стакана.

– А ты сам?

От этого вопроса Люк как-то сразу съежился и сделался похожим на ребенка.

– Я? Я рад, что больше его никогда не увижу, – сказал он.

Лев Войцек смотрелся, как будто на него надели чужой костюм. Вроде не велико, но и не мало. Когда он прошествовал к трибуне, его брюки вдруг сделались слишком широкими в бедрах, а рукава пиджака опустились ниже кистей рук. Табита внимательно проводила его взглядом – возможно, этот господин был последним, кто видел Стюарта Риза живым, если не считать настоящего убийцы. Его допросили в полиции, но прокурор отчего-то не счел нужным выслушать его показания. Наверное, считал, что он вряд ли сможет поведать что-нибудь важное.

Табита встала:

– Я прошу у вас прощения, но как все же правильно произносится ваша фамилия?

– Войцек, – произнес тот усталым голосом, похоже, уже достаточно замученный подобными вопросами.

– Мистер Войцек, – продолжила Табита, – вас, вероятно, уже допрашивали в полиции?

– Так точно.

– А о чем вас там спрашивали?

– Ну… когда я доставил посылку Стюарту Ризу.

– И когда же вы это сделали?

– Он расписался у меня в маршрутном листе, так что я могу назвать время с точностью до минуты.

– Расписался?

– Да. Так положено. Чтобы обязательно была подпись клиента.

Войцек вынул из кармана листок бумаги и глянул в него:

– Девять сорок шесть!

Табите было нужно задать лишь один вопрос.

– И как он выглядел?

– Да никак, – пожал плечами Войцек. – Нормально.

– А потом вы поняли, что из Окхэма вам не выехать, да? Это вас разозлило?

– Да, в самом деле.

– А когда вы об этом узнали?

– Пошел в сторону магазина и там услышал.

– А разве вы сначала не направились к дому Стюарта Риза, а только уж потом к магазину?

– Да, вы правы, так и было.

– Значит, вам сообщили о поваленном дереве после того, как вы пришли к Стюарту?

Табита старалась оставаться спокойной, но чувствовала, как на ее лбу проступают капельки пота.

– Нет, мне сказала об этом женщина в магазине, когда я покупал сигареты. Вероятно, дерево повалилось незадолго до этого.

– Я спрошу вас прямо, – сказала Табита, чувствуя дрожь в коленях. – Вы знали, что выезд из Окхэма перекрыт до того, как появились в доме Стюарта Риза?

– Да, именно так.

– Ага… Гм…

Табита облизала пересохшие губы.

– И вы рассказали мистеру Ризу о поваленном дереве?

– Ну да. Я говорю о том, что не смогу выехать из деревни еще несколько часов, а он подписывает мне маршрутный лист и говорит, что я могу подождать в кафе.

– Так значит, он знал уже о том, что выезд заблокирован?

– Я так и сказал ему.

– Значит, он знал, – сказала Табита.

– Это я сказал ему, – раздельно повторил Войцек, словно объясняя ребенку и недоуменно косясь на нее.

– А полицейские спрашивали вас об этом факте?

– Нет. Не обратили на это внимания.

Табита замолкла в замешательстве. Он обвела взглядом зал суда, не понимая, отчего присяжные так спокойно слушают их диалог. Что же еще ей спросить?

– Хорошо, – наконец выдавила она. – Спасибо вам.

Она наклонилась к Микаэле:

– Слушай, кажется, я должна была спросить его…

И тут до нее, наконец, дошло. Нет, не нужно ни о чем было спрашивать. Ей просто нужно было вспомнить. Вспомнить о том, что она уже лихорадочно записывала в своем блокноте.

Настал уик-энд. У Табиты было два дня, чтобы поразмыслить и подготовиться к финальной части слушания.

Она ходила взад-вперед по тюремному двору. Двор был меньше, чем в «Кроу Грейндж», со всех сторон его окружали кирпичные стены. От зноя и духоты кожа покрывалась потом и делалась липкой – Табита скучала по морскому ветру и соленым брызгам. Но теперь ей ничего не оставалось, как ходить от стены до стены, стараясь собрать воедино ускользающие мысли.

Вчерашние показания Льва Войцека заронили в ее душу проблеск надежды и одновременно заставили ее содрогнуться от ужаса. Можно сказать, у Табиты появился шанс, но вот насколько он велик? От этих мыслей она испытывала почти физическую боль. Те времена, когда она была свободным человеком, теперь казались бесконечно далекими. Отныне реальностью для нее были сырая камера, поездки в суд в провонявшем чужим потом автозаке и высокие потолки зала судебных заседаний, где люди с благовоспитанными физиономиями, нахлобучив колючие парики, произносили высокопарные речи, а ее собственное сердце то и дело замирало от страха.

Но, как бы то ни было, она все равно узнает, кто убил Стюарта Риза. Табита не могла исключить и саму себя, но если не она, то кто еще? Процесс оказался не таким и страшным, как она воображала себе, когда впервые увидела количество улик, выставленных против нее. И все же проклятый вопрос заставлял болезненно сжиматься сердце: кто? И, странное дело, сторона обвинения как будто не замечала того факта, что Табита достаточно долго находилась с правой стороны от камеры наблюдения, а значит, у нее было достаточно времени, чтобы укокошить Стюарта. Больше просто некому.

От стенки к стенке, раз за разом, в поисках решения… Табита снова и снова вспоминала кадры с камеры, зернистые черно-белые фигуры людей, качающиеся ветки березы, лицо школьника за треснувшим стеклом автобуса. Викарий с собакой, размахивающий руками Роб Кумбе, пробежавший мимо доктор Оуэн. Вот проехал на машине Стюарт, а вот он уже возвращается назад. Вот и она сама тащится по деревенской улице – уставшая, выбитая из колеи, вот ее ничего не выражающий взгляд попал в объектив камеры.

Табита резко остановилась.

– Ты куда так пялишься? – воскликнула какая-то женщина, хватая ее за плечо. – Что нашла интересного?

– Там не видно прибрежной тропы, – сомнамбулически промолвила Табита.

– Что? Ты что, обдолбанная?

– Подожди-ка. Подожди минутку… – сказала Табита.

Она закрыла лицо руками и зажмурилась, чтобы лучше рассмотреть представившуюся ей картину.

Раздался звон тюремного колокола.

– Время прогулки истекло, – донесся голос надзирателя.

– Подождите…

Прошло еще несколько часов, пока ей везли диски с записями и устанавливали проигрыватель в каморке рядом с гардеробом охранников. Просьбу Табиты выполнили без возражений: всем было известно, что она защищает себя на процессе сама и что дело ее не столь безнадежное, как казалось поначалу. Табита стала своего рода достопримечательностью, и к ней начали относиться почти что с уважением. Кто-то из надзирателей даже принес кружку кофе и упаковку печенья, чтобы она могла подкрепиться.

Табита принялась за дело так же, как и несколько недель назад, когда Мэри Гай вручила ей скрепленный степлером большой конверт с дисками. Те же два пакетика, перетянутых резинкой. Те же кадры: зимний день в Окхэме. Покачивается на ветру береза у автобусной остановки, проходят две школьницы, подъезжает автомобиль, из которого выходит Роб Кумбе с дочерью. А вот и сама Табита – лицо опущено, куртка поверх пижамы, шарф. Школьный автобус и словно нарисованная мальчишеская рожица за треснувшим стеклом.

Затем, как и в первый раз, Табита поставила на воспроизведение диск с внутренней камеры. Торговый зал магазина: Роб, она, позади нее Сэм. Пришли, постояли в очереди, разошлись кто куда. Снег, порывы ветра. Вот зарядил дождь… Пролетела птица. Куда-то прошествовал кот. Машина Лоры. Минивэн Льва Войцека. Вот пробежал Оуэн Мэллон. Мамаши с детьми тычут пальцами в небо, где пролетает невидимый вертолет. Энди. Опять доктор Мэллон, но уже бежит в обратную сторону. Мэл с собакой. Шона.

У Табиты от напряжения заболели глаза. На этот раз она не делала никаких пометок в блокноте, а только пристально смотрела на экран, словно надеясь увидеть что-нибудь новое.

Вот проехал Стюарт. Спустя некоторое время он же проследовал в обратном направлении. Снова показалась Мэл и следом за ней курьер. Потом Шона и Роб. Согбенная под тяжелым рюкзаком фигура Люка. Табита проследила, как он идет в сторону своего дома, разбрызгивая грязь. Опять Мэл – нет, ей-богу, основное ее занятие заключается в том, чтобы ходить взад-вперед по деревне с веселым и многозначительным лицом! Ладно… Проехала машина Лоры. Лев Войцек сел в свой рыдван и отчалил. Вернулся школьный автобус. В его окне мелькнула еще одна детская мордашка. Дети валят из салона на улицу с радостными лицами – каникулы!

Роб сажает в машину свою дочку. Энди идет в сторону дома Табиты. А потом наступившую темноту прорезывает полицейская мигалка. «Скорая». Еще одна полицейская машина.

А немного погодя около магазина собирается толпа – ни дать ни взять мухи слетаются на свежую убоину. И то – ведь уже обнаружен труп. Кого-то убили!

Табита нажала на паузу. На экране застыла береза на фоне непроглядной тьмы. Табита как будто слышала шум морской волны, лижущей гальку и скалы, и чувствовала на своих щеках колкие поцелуи соленого ветра. Теперь она все поняла. Все поняла… Теперь она знала наверняка.

До этого Табита полагала, что, найдя разгадку, она почувствует что-то вроде воодушевления или облегчения… Но нет. В ее душе царила пустота.

Она примостилась на краю своей койки и сделала несколько глубоких вдохов-выдохов – просто чтобы прийти в себя. Это упражнение напоминало ей прилив и отлив на море. Продышавшись, Табита явственно осознала, что не понимает, как ей действовать дальше.

Вопрос заключался в том, насколько она ценит свою свободу. Попав в «Кроу Грейндж», Табита думала, что сойдет с ума, буквально задохнется в неволе. Но в данный момент она задумалась над тем, насколько ее собственная жизнь важнее жизни другого человека. Стоит ли эта тяжелая, уродливая, неприкаянная жизнь, исполненная злобы и отчаяния, той желанной свободы? Табита увидела себя, таскающую по двору дома доски и бревна, заколачивающую в стену гвозди, строящую свою новую жизнь – но для чего? Хотела ли она на самом деле всего этого?

Она могла бы обратиться к Богу, но в него не верила. Можно было попросить совета у родителей, но и родители ее давно умерли. Микаэла? Да та бы просто обругала ее последними словами за подобные мысли. Нет, никто не смог бы подсказать ей верное направление, ибо решать нужно было самой.

Табита разыскала свой уже довольно потрепанный блокнот с исписанными и исчерканными за последние два месяца страницами. Листки выпадали, мешались между собой; их покрывали беспорядочные каракули, обрывки фраз, временные отсечки, имена, списки, вопросы, которые не давали ей спать по ночам, – то же самое, что творилось в голове у самой Табиты. Оставалась лишь пара чистых страниц, но и этого было довольно. Табита отвинтила колпачок с ручки. Один лишь вопрос продолжал мучать ее: сможет ли она добиться оправдательного приговора, не раскрыв истинного убийцу?

Она аккуратно (даже чересчур аккуратно) записала свои соображения, расставив все знаки препинания и отметив каждый факт. Табита исключила из своего нового списка менее важные улики: старуху, которая утверждала, будто слышала, как Табита угрожает расправой Стюарту, хотя сама оказалась глухой; викария Мэл, которая путалась в своих показаниях, да и вдобавок была в контрах с потерпевшим; Роба Кумбе, который тоже был не в ладах с покойным и, судя по всему, затаил злобу на Табиту после того, как та дала ему в нос. Временну́ю шкалу пришлось немного переделать, поскольку Табита ошибалась не только насчет времени наступления смерти Стюарта, но и насчет места, где было совершено убийство. Плохо было лишь то, что не опровергнутыми оставались доводы стороны обвинения: мотив, возможность совершения преступления и улики. У Табиты явно была такая возможность, да и мотив оставался ясен. Даже если Стюарта убили в его собственном доме, то Табита все равно находилась от него в шаговой доступности. Да и кто же еще, кроме нее, мог совершить злодеяние? Ведь именно она была жертвой растления со стороны своего школьного учителя…

Достаточно ли собранных ею фактов? Табита подумала о двенадцати присяжных – что скажут они? Что, например, подумает Страшила или Фартовый? Как отнесется к ее доводам парень с хвостом или Смайлик? Иногда они смотрели на нее враждебно, а иногда удивленно, заинтересованно. Временами в их взглядах читалось любопытство, смущение и даже отвращение. Всего не усмотришь. Микаэла сказала Табите, что некоторые присяжные стали испытывать к ней что-то вроде симпатии, но это было всего лишь ее мнение, и совершенно непонятно, какое решение примут эти люди, основываясь лишь на холодных фактах следствия. А вдруг они посчитают, что именно она убила Стюарта?

Табита задумалась: а что, если она была бы одним из заседателей? Поверила бы она в то, что вот эта жалкая неопрятная пигалица, над которой в свое время надругались, которая всю свою жизнь ненавидела, кричала на людей, ругалась матом, била по зубам без разговоров, если думала, что ее обижают, которая плавала в ледяной воде зимой, чтобы сохранить рассудок, которая пыталась помешать Энди обнаружить спрятанное в ее же собственном сарае тело, которой не доверял даже самый ее близкий друг, не была бы способна на убийство?

Табита рывком встала с койки, ошеломленная пришедшей ей на ум идеей. Нет, она не могла знать, какой вердикт вынесут ей присяжные. Невозможно логически просчитать ее мотивы, поскольку все ее действия исходили исключительно из эмоций. Это был, скорее, прыжок во мрак, безотчетный акт: или пан, или пропал. Кем ты себя мнишь, и кто ты на самом деле…

Старший детектив-инспектор Кейт Дадли выглядел просто сногсшибательно. Люк и Энди говорили, что этот джентльмен тщательно следит за своей внешностью, но в этот день он выглядел настоящим премьер-министром. Его запонки сверкали огнем, а темные волосы были аккуратно разделены прямым пробором. Выйдя к свидетельской трибуне, Дадли оглядел зал, причем в его глазах блеснул веселый огонек. На этом месте, в отличие от других свидетелей, он смотрелся совершенно естественно. Когда Дадли повернулся к Табите, та отметила, что глаза у него удивительного серого цвета. Их можно было даже назвать красивыми. Табита представила себе, как детектив будет отвечать на вопросы, и от этой мысли ей стало не по себе.

Много дней она думала, стоит ли ей позвонить и встретиться с Дадли и насколько разумным будет такой шаг. Ведь у него были собраны все улики против нее, да и выражение лица не предвещало ничего хорошего. Этот вопрос Табита обсудила с Микаэлой. Риск был велик, потому что детектив Дадли был последним в очереди свидетелей и его слова должны произвести впечатление на присяжных. И если у него найдется что-то новое, какая-нибудь ускользнувшая от внимания Табиты улика, то дело будет проиграно.

Однако у нее был составлен список вопросов. Руки тряслись до такой степени, что Табите пришлось положить листок, чтобы разобрать написанное. Она отпила воды из стакана и поставила его на стол. В зале стояла такая глубокая тишина, что звук от стакана был отчетливо слышен всем присутствующим без исключения. Табита огляделась. Места для публики и прессы буквально ломились, люди вытягивали головы и наклонялись вперед. Ощущение было такое, будто произошел несчастный случай и толпа любопытных пытается рассмотреть, что же случилось с жертвой.

– Вы руководили расследованием? – наконец вымолвила Табита.

– Так точно.

– Но я вас вижу впервые.

– Дело в том, что мы с вами уже встречались раньше.

– Раньше?

– Да, когда вы находились в полицейском участке и давали первые показания. Но вы были в таком ужасном состоянии, что, конечно, не запомнили меня.

Табита уже пожалела, что задала такой вопрос, и тяжело вздохнула. Она знала, что Дадли – профессионал и что он будет предельно краток в своих ответах. Он не скажет ничего, что ему не следовало бы говорить. Ему это просто не нужно.

– Но когда мне предъявляли обвинение, вас я точно не видела. Это в порядке вещей? – спросила Табита после короткой паузы.

– В общем, да.

– Но вы были назначены, – Табита запнулась, подыскивая нужное слово, – ответственным за ведение моего дела?

– Да, так, – отвечал детектив, неслышно барабаня пальцами по краю трибуны.

Табита заглянула в свой листок и снова обратила взгляд на Дадли:

– Я была единственным подозреваемым?

– Нет, мы всегда подходим к таким вопросам объективно.

– Я на самом деле не знаю, как правильно поставить вопрос… когда меня признали подозреваемой, я считалась просто таковой или главным подозреваемым?

На лице Дадли мелькнуло что-то вроде недоумения, а затем оно сделалось почти веселым, отчего Табите стало как-то не по себе.

– Вы что, серьезно? – странно усмехнулся детектив. – Давайте я вам все изложу по порядку.

– Хорошо, – кивнула Табита, и в горле у нее запершило.

Она снова отпила из стакана.

– Все стало ясно, как только мы начали расследование. Труп был обнаружен в вашем доме. При этом вы пытались скрыть его от вашего друга, который, в сущности, и нашел потерпевшего. Доказательств было и так достаточно. А потом выяснилось, что у вас был мотив, но вы солгали о нем.

– Ничего я не лгала!

– Ну ладно – скрыли его.

– Не думаю, что это слово здесь уместно.

– Это ваше личное мнение.

– Извините, – вмешалась судья Мандей, поворачиваясь к присяжным. – Я должна сделать одно замечание. Это, возможно, непросто, но вы должны учитывать тот факт, что человек, который на текущий момент не признан виновным, не обязан предоставлять информацию, которая может ему повредить. Надеюсь, вам это ясно. Продолжайте, мисс Харди.

Табита не могла понять, были ли ей на пользу эти слова судьи или нет. Она посмотрела в листок с вопросами.

– Вы не присутствовали на предыдущих заседаниях. Так что, возможно, я смогу рассказать вам о некоторых обстоятельствах, которые вам неизвестны…

– Вы должны задавать вопросы, мисс Харди, – резко прервала ее судья.

– Хорошо, я перефразирую. Очевидно, что с самого начала следствия вы были настолько уверены в моей виновности, что не стали рассматривать другие версии.

Табита сделала паузу и тут же спохватилась:

– Это так?

– Нет, это не так.

– Я хочу задать вам пару вопросов об уликах, которые обнаружил специалист во время осмотра места преступления.

– Я не могу давать комментарии относительно экспертной стороны расследования, – произнес Дадли с нотками беспокойства в голосе.

– Речь будет не об экспертной стороне. Первый мой вопрос касается наличия следов крови. Стюарту Ризу перерезали горло. Кровь была на его теле, на полиэтиленовой пленке, в которую завернули труп, на мне и на моем друге Энди. Но вот что самое интересное: следов крови больше не было нигде – ни на стенах, ни на полу, ни на потолке.

– Насколько я помню, на полу была обнаружена кровь.

– Да, но это были лишь отпечатки подошв нашей с Энди обуви. Но больше крови не было нигде. Вы не считаете это странным?

– Да нет, не считаю, – хмыкнул Дадли. – Каждое место преступления имеет свои особенности.

– Хорошо, – сказала Табита, снова заглядывая в список вопросов. – Все, что вы изъяли с места преступления, вы отправили на хранение на склад.

Дадли молчал.

– Я имею в виду не специально оборудованное помещение, не полицейский участок, не какое-нибудь правительственное здание, а простой коммерческий склад.

Снова молчание.

– Это так?

– Да, – отозвался Дадли.

– А разве это не рискованно? Ведь улики могли перепутать.

– Нет. Когда дело веду я, это исключено.

– Но когда я была на этом складе, то некоторые улики по моему делу хранились рядом с чужими вещами.

– И что?

– А то, что среди моих вещей могли оказаться и посторонние.

– А у вас есть доказательства, что это произошло на самом деле?

– Нет, но и нельзя исключить такой вариант.

Тишина.

– Так ведь нельзя исключить?

– Но этого же не произошло.

Табита почувствовала, как у нее заполыхали щеки.

– Просто я хочу сказать, что к хранению улик по моему делу отнеслись небрежно. Вы посчитали меня заведомо виновной, и все остальное для вас уже не имело значения.

Дадли взглянул на нее в упор, но снова ничего не произнес. Табита подалась вперед и едва ли не крикнула ему:

– Вы не согласны со мной?

– Нет, не согласен.

– Ладно. А что вы скажете касательно полиэтилена, в который был завернут труп? Моя подруга Микаэла сделала то, что должны были сделать вы! Именно она узнала, откуда взялась эта пленка. От транспортной компании, что перевозила диван!

– Ну и что? – пожал плечами Дадли.

– А то, что диван доставляли не в мой дом, а в дом самого Стюарта Риза. Вам и это не кажется странным?

– Ну, пленка могла остаться в машине мистера Риза, – снова пожал плечами Дадли.

– Резонно. А вы проверили его машину?

– Да, конечно.

– Нет, я хочу спросить, вы все полностью проверили? Ну, наличие крови, волокон и все такое, как в сериале «C. S. I.» [2]?

Дадли несколько замялся:

– Мне нужно проверить этот факт.

– Мы уже это сделали, мать вашу, за вас!

– Пожалуйста, мисс Харди, – воскликнула судья Мандей.

Табита обернулась в ее сторону и увидела, что Мандей сидит, подперев голову руками.

– Мисс Харди. Любого другого на вашем месте я бы отправила в карцер, – сказала та, поднимая усталое лицо. – Я, конечно, прошу от вас слишком многого, но все же, не могли бы вы сохранять хоть какое-то уважение к суду?

– Извините. Я погорячилась, – вздохнула Табита.

Она взглянула на свой лист с вопросами, а затем посмотрела на Микаэлу. Оставался один-единственный вопрос. Табита обдумывала его с того момента, как Лев Войцек покинул трибуну свидетеля. Она даже обсудила этот момент с Микаэлой, так как задать этот вопрос было на самом деле страшно. Но его нужно было озвучить.

– Вы отправили полицейского офицера, чтобы допросить Льва Войцека, который в тот день доставил посылку Стюарту Ризу. Почему вы не допросили свидетеля лично?

– Потому что я не обязан сам проводить все допросы. Это необязательно.

– Дело в том, что ваш офицер спросил Войцека о том, встречались ли они со Стюартом Ризом. Но он забыл уточнить одну деталь: о чем разговаривал потерпевший с курьером?

Табита ждала ответа от детектива. Тот выглядел бесстрастно, но по едва заметному мерцанию его глаз было понятно, что тот и сам теряется в догадках.

– А хотите, я вам рассажу, о чем они говорили? – продолжила Табита.

– Ну, расскажите, не томите, – несколько раздраженно отозвался детектив.

Табита почувствовала, что попала в самую точку, и от этого ей сделалось легче.

– Войцек подтвердил под присягой, что сказал Стюарту Ризу о перегородившем дорогу дереве и что выехать из деревни несколько часов будет невозможно.

Дадли выглядел озадаченно, словно это обстоятельство было для него в новинку.

– Ну и что вы думаете об этом? – спросила Табита.

– Да ничего особенного.

– Что ж, подумайте еще минутку-другую. А вот вы засадили меня в тюрьму на несколько месяцев, чтобы поразмыслить об этом.

– Я вас никуда не сажал.

– Каждую ночь я смотрю в потолок камеры. И меня преследует одна мысль: кто же следующий умрет в этой дыре и буду ли этим человеком я? Но в основном я размышляю о своем деле.

– Мисс Харди, я прошу вас, задайте же вопрос! – взмолилась судья Мандей.

– А это и есть вопрос. Я просто еще не довела его до конца. Итак, старший инспектор Дадли, я напомнила вам про полиэтиленовую пленку, про странное расположение пятен крови в моем доме и про разговор Льва Войцека со Стюартом Ризом. И что вы обо всем этом думаете?

– Да ничего особенного не думаю, – произнес инспектор после долгого молчания.

– Могу ли я подсказать вам, о чем именно стоит тут подумать?

Дадли ничего не ответил и лишь пренебрежительно махнул рукой.

– Начну вот с чего: вы видели записи с камеры видеонаблюдения?

– Я видел то, что относится к интересам следствия.

– А вы видели, как автомобиль Стюарта Риза проезжает мимо магазина в… – Табита заглянула в свои бумаги, – в десять тридцать четыре утра?

– Я не помню точного времени, когда это случилось.

– И потом он же возвращается через шесть минут. Этого времени едва бы хватило, чтобы выехать из Окхэма. Так почему Стюарт вернулся?

– Потому что дорога оказалась перекрытой из-за упавшего дерева.

Табита ничего не сказала. Она просто ждала. На галерее кто-то кашлянул. Снаружи доносились звуки проезжавших машин.

– Мисс Харди? – подала голос судья.

– Да?

– Может, вы все-таки зададите свидетелю вопрос?

– Я жду, пока он сформулирует свой ответ на предыдущий.

– Мы собрались здесь не для того, чтобы созерцать, как участники процесса думают. Будьте любезны, задайте свидетелю другой вопрос.

– Хорошо. Скажите, пожалуйста, зачем Стюарту Ризу нужно было выезжать из деревни, если он точно знал, что дорога заблокирована?

– Потому что он об этом забыл, – ответил Дадли.

– Спустя каких-то сорок минут после того, как ему об этом сказали?

– Но он все же попытался уехать, не так ли?

– Вы говорите о Стюарте Ризе?

– А о ком же еще?

– Я хотела бы показать вам кое-что.

Табита повернулась к Микаэле:

– У нас готова запись?

– Кажется, да.

Но, как оказалось, готово было не все. Ноутбук был подключен к двум большим экранам, что размещались на стенах зала заседаний. Микаэла что-то колдовала над клавиатурой, а на экранах виднелась лишь заставка рабочего стола.

– Примерно на десять тридцать четыре, – прошипела Табита подруге.

– Да я знаю! Жму на файл, но он не запускается.

По залу стали растекаться шепотки. Кто-то громко фыркнул.

– Может, перезагрузить? – предложила Табита.

– Погоди…

И тут на экранах появилась картинка. Табита снова почувствовала, что возвращается в Окхэм. На ветру покачивались березовые ветви, так что стало ясно, что это не вырезка из записи. Табита вперилась взглядом в таймер: бежали секунды, и точно в объявленное время по экрану пронеслась машина.

– Вернись назад и останови на кадрах с автомобилем, – попросила Табита.

Микаэла так и сделала. Затем она перемотала запись на шесть минут вперед и показала, как автомобиль Стюарта возвращается. Даже на паузе невозможно было разглядеть очертания водителя.

– Вы можете достоверно определить, что за рулем находится именно Стюарт Риз?

– А кто, кроме него, мог быть за рулем?

– Я могу предложить для вас иную версию? – спросила Табита.

– Да как вам угодно.

– У меня есть предположение, что убийство мистера Риза случилось не в моем доме, а в его. О этом свидетельствует полиэтиленовая пленка, в которую был завернут труп. Вы проводили обыск в доме Стюарта?

– Нет.

– И судмедэксперт тоже не работал там?

– Тоже.

– Так вот. Настоящий убийца, скорее всего, завернул мертвое тело в полиэтилен и поместил его в багажник машины Риза. Потом он попробовал выехать из деревни, чтобы избавиться от тела, но дорога оказалась перекрытой. Тогда ему пришлось вернуться. Но где оставить тело? Идеальным местом был мой дом. Недалеко от коттеджа Стюарта, да и сарай есть. Убийца прячет там покойника и ждет, когда можно будет вернуться за ним позже. Ну, что вы на это скажете?

Долгое время Дадли молчал. Затем сказал:

– Все это выдумки. Даже смешно.

– Но все бьется с уликами, – громко произнесла Табита. – Причем теми, которые вы не потрудились разыскать.

– Вы просто стараетесь запутать дело, – объявил Дадли. – Из этого ничто не доказывает, что убийца не вы!

– Слушайте, вы что, не понимаете, что наделали?

– Нет, не понимаю. Да и вы тоже.

– Все ваши предположения о смерти Стюарта Риза были ошибочными. Вы предположили, что он пытался выехать из Окхэма, а потом вернулся обратно, и поэтому уверили себя, что время наступления его смерти наступило много позже. Но я считаю, что убийство произошло гораздо раньше, чем машина Стюарта Риза попала на камеру наблюдения. В момент съемки его труп уже находился в багажнике его автомобиля. То есть смерть наступила между без десяти минут десять и тридцатью пятью минутами одиннадцатого утра. А это куда более сжатый промежуток времени, чем вы считали. Полиция полагает, что Стюарт Риз был убит позже. Вы просто не обратили внимания на эти обстоятельства. Именно поэтому вы исходили из неправильного временного интервала и считали местом преступления совсем не то место, где оно случилось на самом деле, и превратили все дело в фарс. Теперь неудивительно, почему я, невиновный человек, оказалась в тюрьме.

Атмосфера в зале суда была как будто наэлектризована. Табита чувствовала, как все присутствующие затаили дыхание.

– Вот же дерьмо! – произнес Дадли, причем его серые глаза сверкнули металлом.

– И вам того же! – парировала Табита.

– Мисс Харди, – крикнула судья, – немедленно прекратите выражаться! И вы, мистер Дадли, тоже. Вы обязаны хранить уважение к суду. Мисс Харди, у вас есть еще вопросы к свидетелю?

– Нет, – злобно ответила Табита, усаживаясь. – У меня к нему всё.

Табита присела рядом с Микаэлой.

– Ну что, ты готова? – спросила та.

Начать заключительную речь стороны обвинения должен был Саймон Брокбэнк. Но он сидел, руки в брюки, откинувшись на спинку своего стула и мило болтал с Элинор Экройд, как будто предлагал ей партию в карты. Что именно он говорит, разобрать было невозможно, но Табита заметила ответную ухмылку помощницы обвинителя.

– Судя по всему, у них отличное настроение, – пробормотала Табита.

– Да ну их! – прошептала Микаэла. – Ты лучше думай о том, что скажешь.

– Да что тут думать! Мне надо знать, о чем они болтают…

Микаэла открыла было рот, но тут же осеклась в нерешительности.

– Что? – спросила ее Табита.

– Слушай, я не уверена. Не знаю, стоит ли…

– Чего стоит?

– Мне показалось, что тебе это поможет в твоем последнем слове. А быть может, и нет.

– Да что там?

– Не хотела тебя сбивать, потому что тебе ведь захочется просмотреть все это, а вот потом…

– Да господи боже мой, просто покажи, что там у тебя!

Микаэла стала копаться в своих папках:

– Я тут собрала кое-какие репортажи о тебе и твоем процессе, – сказала она. – Мне подумалось, что тебе захочется взглянуть.

– Так чего же ты раньше не показала мне их?

– Думала, это тебя выбьет из колеи.

– Да дай же хоть посмотреть!

Микаэла вытащила нужную папку из вороха бумаг и придвинула ее к Табите.

– Журналистам не разрешается комментировать происходящее. Только докладывать как есть, – сказала она.

Табита открыла папку. В ней была довольно толстая стопка газетных вырезок, и в глаза сразу бросился газетный заголовок: «Я была вся залита его кровью»! Дальше шли слова: «Суд заслушал…» – и следовали цитаты из показаний Табиты. Ее внимание привлекли две фотографии. На первой был запечатлен Стюарт во дворе своего дома. Он щурился на солнце и выглядел, как показалось Табите, довольно-таки пожилым и добродушным. На втором же снимке красовалась сама Табита – изображение явно старое, скорее всего переснимок из паспорта или из железнодорожного проездного. Да, физиономия вышла свирепая, глядящая прямо на камеру, словно фото преступника двадцатых-тридцатых годов прошлого века.

Табита просмотрела еще несколько вырезок. Вот еще один заголовок: «Я переспала со своим учителем». Далее опять: «Суд заслушал», – и т. д. и т. п. К статье прилагался портрет, сделанный судебным художником. Табита не узнала себя: какая-то обкорнанная под машинку ведьма с жутким выражением лица, застывшая в нелепой позе. Она пролистала дальше и поразилась, сколько же журналистам удалось раздобыть ее фотографий. Вот явно школьная: Табита в блейзере. Вот ее застукали со стаканом и сигаретой. А вот она же на каком-то пляже…

Сначала ее поразили заголовки – все про секс, кровь, убийство. Но потом ей даже стало интересно, насколько же это дело привлекло внимание публики. Репортажи сделались обширнее, то на всю страницу, то на целый газетный разворот. Ей представилось, как по всей стране люди за чашечкой чая читают о ее интимной жизни, о психических проблемах, о том, почему соседи считают именно ее способной на убийство. Она прожила свою жизнь без друзей и без особой шумихи вокруг своей персоны, а вот теперь тысячи, много тысяч людей знали, кто она такая, и каждый имел о ней свое мнение. Кто-то считал ее убийцей, кто-то полагал, что она стала жертвой жестокого обращения; кто-то был за нее, кто-то против, но никого из них она лично не знала и ни о ком не имела ни малейшего понятия.

Табита закрыла папку. У нее внезапно закружилась голова, словно под ногами развезлась бездна и она заглянула в нее.

Отворилась дверь, и в зал суда вошел пристав. Однако судьи все еще не было. Пристав направился к Саймону Брокбэнку и стал с ним о чем-то шептаться. Брокбэнк оглянулся на Табиту. Тогда пристав подошел к ней и заговорил очень тихо, словно не хотел, чтобы их разговор подслушали:

– Судья Мандей хочет видеть вас и представителя стороны обвинения в своем кабинете.

Табита что-то попыталась сказать в ответ, но пристав знаком руки велел ей молчать и идти за ним. Вслед потянулись Брокбэнк и Элинор Экройд. Пока они все четверо шли из зала суда по коридорам, Табита лихорадочно пыталась придумать нужный вопрос, но ничего ей в голову не приходило. Ее томило некое предчувствие, будто она упустила какой-то важный момент и теперь может разразиться катастрофа.

Пристав открыл дверь кабинета, и Табита прошла в роскошно обставленную комнату, где за столом восседала судья Мандей. На этот раз она не делала вид, что разговаривает по телефону или занята каким-то другим делом. Ее руки были сложены одна поверх другой, и судья глядела на своих гостей. Напротив стола стояли три кресла. Судья пригласила вошедших садиться.

– Если в процессе заявлен еще какой-нибудь новый свидетель, – начала Табита, – то я…

Мандей подняла кисти рук, словно в молитвенной позе:

– Мисс Харди, хоть раз в жизни извольте помолчать, пока вам не предоставят слово!

– Извините, – мрачно буркнула Табита.

– Вот и хорошо, – произнесла судья. – Теперь я хотела бы довести до вашего сведения – в частности, до вашего, мисс Харди, что все, что сейчас будет вам объявлено в этом кабинете, является сугубо конфиденциальной информацией. Она не должна оглашаться ни в зале суда, ни где-либо еще. Вам это понятно?

– Да, разумеется.

– Вам следует не только понимать, что я говорю, но и ответить мне согласием.

– Хорошо, мы согласны.

Судья помолчала, собираясь с мыслями.

– Я много думала над вашим делом, – наконец сказала она. – Вчерашний вечер и почти полночи я читала все стенограммы допросов. Особое внимание я уделила показаниям судебно-медицинского эксперта, показаниям курьера из службы доставки и вчерашним показаниям детектива, который вел расследование.

У Табиты в груди появилось ощущение грядущего момента истины. Она глянула в сторону Брокбэнка. Тот выглядел совершенно равнодушным, но и на его лице показалось слабое подобие улыбки.

– Дело мисс Харди, – продолжала судья Мандей, – основывалось лишь на косвенных уликах. На первый взгляд показания против подсудимой выглядели достаточно убедительно. Но, на мой взгляд, в ходе допроса свидетелей были выявлены грубые ошибки и упущения следствия.

Судья умолкла и обратила пристальный взгляд на Саймона Брокбэнка.

– Так вот, я пришла к выводу, что присяжные заседатели после всего ими услышанного и увиденного не смогут вынести обвинительный вердикт. И теперь я считаю, что должна приостановить процесс по делу мисс Харди.

– Что? – воскликнула Табита.

У нее зазвенело в ушах, а все тело словно наполнилось жаром. Она перестала понимать, что происходит вокруг нее или уловить смысл произнесенных слов.

– Что? Что вы говорите?

– Минуточку, – сказала судья. – Тут все зависит от стороны обвинения. Она может оспорить мое решение.

Табита снова взглянула на Брокбэнка и Экройд. Те склонились друг к другу, о чем-то перешептываясь. Наконец, Брокбэнк выпрямился:

– Вы слышали все предъявленные доказательства. Никто, кроме мисс Харди, не мог совершить это убийство.

– Мне нет необходимости напоминать вам, что мисс Харди не должна доказывать свою невиновность. Сторона обвинения должна доказать ее вину, а не только лишь оспаривать ее показания.

Брокбэнк повернулся к Табите, которая при этом ощутила себя маленькой мышью, к которой принюхивается голодная лиса.

– Вы видели состав присяжных? – спросил он.

– Я смотрю на них уже несколько недель, – ответила Табита. – Некоторым даже прозвища придумала.

– Нет, я говорю сейчас о другом. Ведь через некоторое время вы и сами поймете, что они думают про вас. И тут у меня нет стопроцентной уверенности, что их мнение окажется в вашу пользу.

– Думаю, что пара-тройка из состава жюри выскажут мнение в мою пользу, – ответила Табита. – Мне так кажется.

– Да, они, возможно, увидели, что полиция и следствие допустили некоторые ошибки, – продолжал Брокбэнк. – Но если им скажут, что полицейский детектив полагает, что убийца вы, то они, скорее всего, так и подумают. Если дело пойдет таким образом, то я не могу предсказать его исход.

– Мне так не кажется, – отозвалась судья Мандей. – В любом случае судебное напутствие остается за мной.

Брокбэнк задумался.

– Интересно, что было бы, если бы следователи все же провели надлежащую экспертизу дома и автомобиля мистера Риза? – сказал он.

– Но они ведь не сделали этого, – заметила Табита.

– Да, вы правы, – улыбнулся ей Брокбэнк. – Чего не сделали, того не сделали.

Он протянул ей руку, и Табита машинально пожала ее, а потом ее вдруг качнуло.

– Что это значит? – удивилась она.

– А это значит то, что сторона обвинения не будет возражать. Только вот, боюсь, присяжные нас не поймут.

Судья Мандей встала со своего места и прошла в дальний угол кабинета.

– Выпьете? – спросила она, берясь за хрустальный графин.

– Так ведь еще одиннадцать утра, – опешила Табита.

– Сейчас начнется заседание, и я собираюсь сделать соответствующее заявление. А потом вы выйдете на свободу – без лишних формальностей. Так что можете воспользоваться моментом. Лично я обязательно выпью. Вы, мисс Харди, можете довести до этого кого угодно.

Судья Мандей разлила виски по четырем стаканам и раздала их по кругу. Брокбэнк поднял свой и поклонился в сторону Табиты.

– Думаю, вас можно поздравить, – сказал он, делая глоток.

– Это было словно игра, – устало вздохнула Табита. Она была как будто пустая, не испытывала ни счастья, ни ощущения триумфа. – В чем-то выиграла, где-то проиграла. Никаких обид – просто выпиваешь в конце всего этого, и все.

– Да, согласен, это немного похоже на игру, – отозвался Брокбэнк. – Я привожу свои доказательства, а вы приводите свои, и смотрите, кто все-таки победит. А с другой стороны, что бы вы предпочли? Чтобы за вас решали такие, как старший инспектор Дадли? Он-то не думает, что это игра. В своих предположениях он исходит из своего профессионального опыта и интуиции. И они говорят ему, что убийство совершили именно вы. И если бы исход дела зависел от него, то вам наверняка светило бы пятнадцать лет заключения.

– Знаете, если бы я доверилась своему адвокату, то тоже бы загремела на пятнадцать лет. Ведь она требовала от меня, чтобы я признала себя виновной.

– Ну, тогда вам следовало бы обратиться ко мне! – рассмеялся Брокбэнк.

Табита опрокинула свой стакан. Это была первая ее выпивка за последние несколько месяцев, и у нее сперло дыхание, а затем закружилась голова. Она посмотрела на судью Мандей.

– Вы хотите мне что-то сказать? Дать какое-то мудрое напутствие?

– Если вы, мисс Харди, ожидаете услышать что-то подобное от меня, – покачала головой судья, – или что я поглажу вас по голове и скажу «молодец», то вы жестоко ошибетесь.

– Меня обычно не баловали такими ласками, – сказала Табита.

– Но вам повезло. Я не имею в виду вменяемое вам преступление. Это не наше дело. Ваша защита была довольно-таки вздорной и временами вы вели себя крайне предосудительно, но я должна сказать, что в целом вы справились.

Мандей помолчала и добавила:

– Я дам вам один совет. Когда вы окажетесь на свободе, вам многое покажется странным или необычным. Многие из людей захотят обсудить с вами то, что произошло. Но будьте осторожны. Ведь их интересы могут не совпадать с вашими.

Судья допила свой стакан и встала.

– Ну что, кажется, нам пора, – сказала она.

Все четверо посмотрели друг на друга, словно ожидая, кто же сделает первый шаг.

– Подождите, – вдруг произнес Брокбэнк. – Я хотел бы сказать еще пару слов, пока мы не вышли из этого кабинета.

Его лицо озарилось лукавой улыбкой, смешанной с гримасой недоумения.

– Во-первых, признание вас невиновной вовсе не означает, что вы не совершали преступления. А во-вторых, если меня кто-нибудь и спросит, то я решительно отрекусь от своих слов: вы – большой молодец, Табита, если, конечно, позволите мне к вам так обращаться. Нам сначала казалось, что решить ваше дело – это пара пустяков. Но вам удалось своими силами разбить сторону обвинения да заодно смешать с пылью этого Дадли и выставить следствие на посмешище.

– Угу, – кивнула в ответ Табита. – Но дело-то в том, что я не только смешала с пылью Дадли и разрушила линию обвинения. Я заодно разрушила и свою жизнь, добрые отношения с соседями в Окхэме, мое будущее, дружбу с Энди и возможность, что меня там снова примут как свою. Короче, все пошло прахом.

– Это так, – с веселой усмешкой произнес Брокбэнк. – Жизнь она такая. Где-то выиграл, а где-то проиграл.

Табита вместе с Микаэлой вышли из парадного прямо в собравшуюся толпу. Соседние здания словно склонились над ними, а небо превратилось в голубую крышку со специально прорезанным в ней отверстием, куда заглядывало ослепительное солнце. Поначалу на Табиту никто не обратил внимания – все окружили старшего инспектора Дадли, который, видимо, делал заявление для прессы.

– Я глубоко расстроен тем, что следствием были допущены серьезные ошибки, в связи с чем Табита Харди смогла выйти из этого здания на свободу, – говорил он. – Я хотел бы добавить, что дело будет пересмотрено и, кроме того, у следствия нет иных подозреваемых.

– Как нет иных подозреваемых? – раздался голос какого-то репортера.

– Нет.

– А не пошел бы ты? – крикнула детективу Табита, шагая вперед, в сияние света и свободы. – Что, лажанулся, а теперь делаешь из меня монстра, чтобы показаться перед всеми белым и пушистым?

Сверкали вспышки фотокамер, навстречу протягивались микрофоны, и Табита слышала, как многие зовут ее по имени.

– Убийца! – вдруг раздалось неподалеку.

Табита повернула голову и увидела перед собой разъяренное женское лицо, которое ей не раз доводилось созерцать на галерее суда.

– Отвали, – сказала она.

– Представитель полиции только что сказал, что у следствия нет иных подозреваемых, – надрывалась женщина слева, протягивая микрофон. – Как вы это прокомментируете?

Табита вспомнила слова Брокбэнка о том, что быть признанной невиновной отнюдь не означает, что ты не совершала преступления.

– Полиция проиграла дело, – сказала она. – Она проиграла его там, проиграет и здесь.

– Как вы себя чувствуете сейчас? – крикнул еще кто-то.

– Скажи им что-нибудь, – прохрипела ей Микаэла. – А я пока вызову такси.

Но у Табиты, которая в тот миг стояла на ступеньках, почти что потеряв рассудок от ощущения свободы, уже не было слов.

– Пожалуйста, оставьте меня в покое, – вымолвила она.

– Что будете теперь делать?

– Думаю, пойду искупаюсь.

Впрочем, ей в тот момент было совсем не до плавания. Оставалось еще одно дело, не требующее отлагательства.

А все остальное пока могло и подождать.

Табита сидела в вагоне поезда и смотрела в окно сквозь собственное отражение: маленькое бледное личико, обрамленное копной растрепанных волос. «Ну ведьма!» – думала она, глядя на блестящее пенящееся море вдалеке. Мимо проплывали поля, небольшие рощицы, холмы. Лето уже потихоньку отходило, листья на деревьях поникли от зноя.

Она вышла в Труро, купила стаканчик кофе без сахара и устроилась ждать автобус. Автобус подъехал только через полчаса и оказался совершенно пустым. Он вез Табиту по узким корнуэльским дорогам, вдоль которых неожиданно возникали маленькие городки и одинокие церквушки, и, наконец, притормозил на пыльной обочине.

На весь остальной путь ей потребовалось больше часа, но Табита была даже рада этому. Полгода она мечтала вот так прогуляться по безлюдным пустошам, ощущая боль в натруженных ногах и ласкающий лицо ветер. Правда, в тот день ветра не было, и воздух стоял горячий и неподвижный. На дороге чайки расклевывали какую-то падаль.

Табита понимала, что ей стоило бы подумать о том, как вести себя при встрече со знакомыми, но думать было лень, и она просто прокручивала полусформировавшиеся мысли у себя в голове.

Стоянка для трейлеров располагалась на самой окраине города. На одном конце ее работал бакалейный магазин, а на другой красовалось нечто, что в сезон дождей должно было быть ручьем, а летом превращалось в пересохшую канаву. У дверей одного из трейлеров был небольшой садик, окруженный низеньким частоколом. Другой трейлер после пожара представлял собой обугленный остов. Неподалеку стоял еще один с разбитыми окнами, сквозь которые Табита смогла разглядеть несметное множество смятых картонных коробок. Шторы соседнего были плотно задернуты, а у входа – припаркованный мотоцикл. На ступеньках следующего помещался огромных размеров мужчина, эдакий человек-гора, который поприветствовал Табиту, подняв свою жестянку с пивом.

Она искала автофургон, который обнаружился в дальнем конце стоянки, обращенный окнами к дренажной канаве, полям, что расстилались за нею, и поблескивающему далекому морю. Табита подошла ближе, безвольно, словно во сне, переставляя ноги. Она постучала и отступила на пару шагов. Дверь резко распахнулась.

Он стоял и смотрел на нее сверху вниз, спокойно, без удивления. Он не выглядел ни рассерженным, ни испуганным, а даже смотрел с каким-то облегчением, словно давно ждал ее.

– Как ты узнала? – спросил он наконец.

– Привет, Сэм.

Они сидели на шатких раскладных стульях, которые Сэм вытащил из-под своего фургона. Сэм как никогда походил на лису: облезлый и запущенный. Но у него были крепкие руки, по которым словно струились татуировки – русалочий хвост и цветущая роза. Да и, кроме того, вспомнила Табита, он служил в армии. Сэм выглядел худощавым, но он был сильным, гораздо сильнее Табиты.

Она обернулась и увидела, что человек-гора ушел и вокруг, кроме них двоих, вообще никого не было.

– Как ты меня нашла?

– Это оказалось не так уж и сложно. Ты не оставил своих контактов в автобусной компании, но мне удалось переговорить с Джо Саймонсом.

Глаза Макбрайда забегали, но он ничего не сказал.

– Я еще потом переговорила с этой женщиной из конторы на автостанции и глянула расписание автобусов. В тот день за рулем был он. А ты сидел рядом. В Окхэме ты вышел из автобуса, но не сел в него обратно.

– Как ты узнала?

Сэм достал из кармана жестянку с табаком и свернул себе тонкую сигарету. Пальцы у него были желтые от никотина, а зубы в пятнах.

– Я все время видела это, но не замечала. Все произошло на виду, и никто не обратил внимания. Автобус.

– И что?

– Когда он подошел к остановке утром, я видела треснувшее стекло. Я просмотрела запись с камеры наблюдения раз сто.

И теперь она представляла эту картину: мальчишеское лицо, словно бы перечеркнутое паутиной трещин на стекле.

– Но вот днем, когда автобус вернулся, стекло было уже целое.

Уже другой мальчик смотрел в объектив камеры через прозрачное стекло.

Макбрайд разглядывал спекшуюся землю у себя под ногами.

– Ты сказал мне при нашей встрече, что провел за баранкой весь день. Причем повторил дважды. Но как только я вспомнила про окно, то просмотрела запись еще раз. Ну да, конечно, это был другой автобус. А ты ничего мне об этом не сказал.

Сэм принялся сворачивать новую сигарету. Табита смотрела, как его пальцы ловко управляются с клочком бумаги и табаком.

– Это буквально сводило меня с ума, – продолжала Табита. – Все в деревне ненавидели Стюарта, кроме меня. Но никто, кроме меня, не смог бы расправиться с ним. А теперь вот ты. В то утро ты приехал на автобусе в Окхэм. Вышел на улицу и, как обычно, купил в магазине сигарет, а потом вернулся за автобус. Любой, кто будет просматривать запись с камеры, непременно решит, что ты уехал. А ты, пользуясь тем, что автобус закрывал тебя от объектива, направился к дому Стюарта.

Сэм ничего не отвечал, а лишь курил и смотрел в сторону далекого моря.

– Ты убил Стюарта.

Табита ждала его реакции, но Сэм продолжал молчать.

– Ты спланировал все заранее. Договорился с другом, что он сядет за руль автобуса. Несколькими днями ранее ты позвонил Лоре и договорился с ней о просмотре, чтобы знать, что ее наверняка не окажется дома. После того как автобус ушел, ты, вероятно, где-то спрятался и наблюдал за домом Ризов. Там есть несколько укромных мест у скалы среди деревьев. Ты дождался, когда уедет Лора. Затем прибыл курьер, и ты подождал, пока он не уберется. Потом зашел в дом и убил Стюарта, завернул его труп в полиэтиленовую пленку, положил его в багажник и попытался выехать из деревни. Но из-за дерева тебе это не удалось. Что это – закон подлости или закон Мерфи? Если что-то может пойти не так, то так оно и будет.

Сэм по-прежнему молчал.

– Тогда ты вернулся и оставил его тело в моем сарае.

– Я и понятия не имел, что в такой развалине может кто-то жить. Я не хотел тебя подставлять.

Какое-то время Табита едва могла подбирать слова.

– Но ты ничего не сделал, когда подозрение пало на меня, не так ли? Я думаю, что твой план был таков: отогнать машину с телом Стюарта, спрятать его, а автомобиль бросить в другом месте. Тебе надо было придумать план «Б». Спрятаться, а потом сделать все, что ты сделал, в обратном порядке. Когда автобус возвращался во второй половине дня, ты просто прошел за ним вне поля зрения видеокамеры и спокойно залез в салон.

Сэм настороженно огляделся, бросил окурок на землю и наступил на него ногой.

– И что теперь? – спросил он.

– В каком смысле?

– Почему приехала ты, а не полиция?

– Я знала, кто убил Стюарта, еще до окончания суда. Поняла после показаний курьера.

– Так почему ты не сказала полиции?

– Когда ты говорил о бегущем докторе Мэллоне, ты предположил, что он прошел по прибрежной тропе. Но дело в том, что несколько лет назад этот путь закрыли: там рухнула часть скалы, и тропу перенесли дальше от залива. Но когда ты был еще маленьким, то тропа проходила как раз по тем местам.

Макбрайд слабо улыбнулся.

– Так что я знала, что это ты. Но никак не могла понять: за что? Теперь, кажется, знаю. Джо Саймонс. Я хорошо могу себе представить, как он подвозит тебя на автобусе и прикрывает. Но когда он узнал об убийстве, почему не обратился в полицию? Ему-то что? Значит, ты объяснил ему причину, а он помог тебе, как настоящий друг.

Табита посмотрела Сэму прямо в глаза. Его черты исказились, словно от боли – а быть может, от отвращения. В нем проглянуло что-то дикое, и Табита тут же вспомнила рисунок судейского художника. Неужели они так с ним похожи?

– Он сделал это с тобой? – с нажимом спросила она.

Сэм долго молчал, наклонившись вперед и разглядывая свои руки, свободно лежавшие на коленях.

– Да, – сказал он наконец.

– Стюарт был твоим учителем?

– Да, в спортивной секции.

– И сколько тебе было тогда лет?

– Девять.

– О господи!

– Тогда это случилось в первый раз. – Сэм говорил с явным усилием, слова выходили из него маленькими сгустками. – А потом продолжалось.

– И ты никому не рассказал?

– Я жил с бабушкой, а потом в приемной семье. Кому мне было рассказывать? А ты сама кому могла бы рассказать? Ты – первая, кто узнал, что со мной случилось.

Он на мгновение задумался и добавил:

– Нет, вторая. После Джо.

– Значит, ты вернулся в те места, чтобы убить его?

– Сначала я думал просто напугать его.

Он видел привидение, как сказала ей Лора. И все думали, что Стюарт боялся Табиты, но нет, боялся он, конечно, Сэма. Одно дело заняться сексом с пятнадцатилетней школьницей, а вот совсем иное – изнасиловать девятилетнего мальчика. Уважаемый мистер Риз, душа общества, прихожанин, член приходского совета, семь пятниц на неделе…

– Он выставил дом на продажу. Вот я и подумал, что опять ему все сойдет с рук. Нужно было действовать до начала каникул, пока он еще оставался в Окхэме, а я водил школьный автобус.

– Можно сигарету? – попросила Табита.

Сэм свернул ей папироску и чиркнул зажигалкой, спрятав огонек в ладони. Табита затянулась, и ее рот наполнился едким вкусом. Она закашлялась.

– Мне казалось, что станет легче, когда я его убью.

– Стало?

– Нет, я не испытываю чувство вины, если ты об этом. Он был злым человеком. После того, что он сделал со мной… – Сэм замолчал, подбирая слова, – после этого меня уже не было. Значит, в конце концов, он получил то, что хотел.

– А что он хотел?

– Не знаю. Превратить в кучу дерьма. Иногда меня тошнило, а ему это очень нравилось.

Табита слушала, глядя на вьющийся меж пальцев дымок.

– Когда он открыл дверь и увидел меня, мне показалось, испытал что-то похожее на чувство облегчения.

– Что ты имеешь в виду?

– Как будто он ждал меня. Как будто не возражал…

Что сказал Стюарт викарию? Что он проклят за то, что сделал. Табита вспомнила его крошечную машину, то, как Стюарт задирает ей юбку, глядя на нее безо всякого выражения. Это не имело ничего общего с сексуальным желанием, а больше напоминало некую неизвестную силу.

– Ну, – произнесла Табита, – все уже кончено.

– Я не хотел, чтобы ты пострадала, – сказал Сэм. – Поэтому и пришел в суд свидетелем.

Табита прикинула в уме: Сэм спокойно относился к тому, что ее промурыжат в тюрьме полгода, а потом еще привлекут к суду по заведомо проигрышному делу. Так что явиться в процесс и выступить там с ничтожными доказательствами не бог весть какой подвиг.

Она хотела было сказать ему об этом, но передумала. Какой в этом смысл?

И она сказала так:

– У полиции нет других версий для расследования.

– Это если ты не подкинешь им новую.

– Думаешь, я сказала, куда направляюсь? Ошибаешься. Никто не знает, что я поехала к тебе.

Табита подумала, что Сэм мог бы с легкостью задушить ее или затащить в свой фургон и разделаться с ней там. Так они сидели и молчали. На бледнеющем небе солнце склонялось к западу. Над головами висели рои комаров. Сэм покачал головой.

– Вот, в общем-то, и всё, – произнес он.

– А я кое-что принесла тебе.

– Что?

Табита открыла свой маленький рюкзак и извлекла из него лист бумаги:

– Я записала все, что случилось, и, по моему мнению, все изложила правильно. Так вот, я хочу, чтобы ты поставил дату и подписал эту бумагу.

– Чистосердечное признание…

Лицо Сэма помрачнело.

– Но если ты больше никогда никому не причинишь зла, я никуда не отнесу его.

– Это ты о каком зле?

– Да не знаю. Но если ты сделаешь что-нибудь плохое, я направлю бумагу в полицию.

– Ты что, шантажируешь меня? – обиженным тоном спросил Сэм.

Табита засмеялась. У нее заболело в затылке, щипало глаза, и вообще было неприятно, но она все равно не могла остановиться в течение нескольких минут.

– Ты убил человека, – наконец, сказала она. – Возможно, он был мерзавцем, но ты все равно убил. И ты же собирался сгноить меня в тюрьме. А это, – она помахала у него бумагой перед носом, – гарантия того, что больше ты не причинишь вреда.

– Да я вообще не такой.

– Все «не такие», пока не становятся «такими».

Она протянула ему ручку и стала смотреть, как медленно ползет его палец по строчкам. Затем Сэм положил бумагу перед собой и вытер лоб тыльной стороной ладони. После чего поставил свою подпись.

Уходя, Табита ни разу не оглянулась, хотя чувствовала на своей спине взгляд Сэма.

На берегу, когда солнце уже почти скрылось за горизонтом, начался прилив, и небольшие волны лизали подошвы ее сапог, Табита достала лист и прочла все, что там было написано. Затем разорвала его на мелкие клочки и бросила в воду. Они медленно поплыли по темной поверхности среди водорослей и скоро исчезли совсем.

– Домой, – сказала Табита сама себе, хотя это слово не имело для нее особого значения.

Табита снова вернулась в Окхэм. Этого требовало неотложное дело: она выставила свой дом на продажу. Процессом руководил агент, который организовал уборку дома и территории, а также показывал потенциальным покупателям окрестности. Он был весьма воодушевлен вверенным ему имуществом.

– В нескольких минутах от моря! Идеально! – сказал он Табите. – У вас есть какие-нибудь предпочтения?

– Какие еще предпочтения?

Агент объяснил ей, что некоторые владельцы предпочитают продавать дома местным жителям, даже если это может повлечь некоторые убытки, что связано с поддержкой местных общин.

– Нет у меня никаких предпочтений, – сказала Табита.

Через несколько дней она приняла предложение по полной запрашиваемой цене. Кроме имени, она ничего не знала о покупателе, да ей, в общем, было все равно.

Однако в доме все еще оставались ее вещи, одежда и мебель. И как-то утром в самом начале октября Табита в арендованном фургоне отправилась в деревню. Микаэла согласилась поехать с ней, хотя Табита сказала, что это будет довольно скучным путешествием.

– Ты шутишь? – реагировала Микаэла.

Был вторник. Около семи утра подруги въехали в деревню. Вокруг ни души. Табите казалось, что она возвращается из страны мертвых – призрак, которого никто не видит. Она затормозила около своего дома.

– Никто даже не узнает, что мы были здесь, – сказала она. – Кроме камеры видеонаблюдения.

С этими словами она открыла дверь и впустила Микаэлу. Внутри дома пахло запустением.

– Чаю хочешь?

– Ну. А молоко у тебя есть? – спросила Микаэла.

– Да у меня и чая-то нет, – покачала головой Табита.

Она порылась в карманах и извлекла пятифунтовую купюру.

– Я не хочу светить там свою физиономию. Может, ты сходишь? Купи чаю, молока, ну и печенья, если хочешь.

Пока Микаэла ходила в магазин, Табита осмотрелась. Да, вероятно, всю эту рухлядь надо было выбросить на помойку.

Она развернула мусорный мешок, чтобы сложить в него кружки, битые тарелки и то, что уже не могло называться посудой. Более или менее целые тарелки она упаковала в картонную коробку.

Табита поставила чайник. Тот закипел, как раз когда из магазина вернулась Микаэла с чайными пакетиками, молоком и пачкой шоколадного печенья.

– Продавщица оказалась немного подозрительной, – сообщила она. – Спросила, что мне нужно в Окхэме. Я сказала, что была здесь с тобой, и это вызвало повышенный интерес.

– А, Терри, – кивнула Табита.

Подруги прошлись по дому с чашками в руках и после осмотра решили, что диван, кухонный стол и кровати брать с собой не стоит.

– А некоторые так вообще даже лампочки забирают, – сказала Микаэла.

Табита еще раз огляделась.

– Ты знаешь, – сказала она, – я до сих пор просыпаюсь по ночам, и мне кажется, что я снова в камере. Аж кричать хочется.

– Ага, понимаю. А теперь подумай о тех, кто сидит десятками лет.

– Да вообще смерть!

– А что стало с той девчонкой, которую к тебе после меня подселили?

– С Даной?

Табита отвернулась и посмотрела на серую воду за окном. Перед ее мысленным взором тут же предстало печальное лицо бывшей соседки и послышался прерывистый голос девушки, когда та сидела подле нее и с трудом, по буквам выговаривала слова.

– Не знаю, что с ней. Я как-то написала ей, но она так и не ответила. Ее вроде должны были выпустить через несколько недель после суда. Ума не приложу, как ее отыскать.

– Может быть, она сама не хочет, чтобы ее разыскивали? Некоторые вещи стоит просто отпустить.

– Мне так легко не удается.

В итоге от многого решили просто отказаться. Половина одежды Табиты оказалась в мусорных мешках. Захватили полотенца и пару ковриков. Из мебели Табита решила забрать четыре кухонных стула, верстак и корягу, некогда выловленную у берега, из которой можно было чего-нибудь вырезать.

Когда основной фронт работ был выполнен, утро еще не успело закончиться.

– Да, напрасно ты заказывала целый фургон, – сказала Микаэла.

И тут Табите пришла одна мысль. Она залезла в заднюю часть автомобиля и вынула полотенце и купальник:

– Идем купаться!

– Нет, купаться идешь ты! – отвечала Микаэла.

Внизу, на пляже, Табита стащила с себя одежду и натянула купальник. Но на тюремных хлебах она так похудела, что тот болтался на ней, как на вешалке.

– Да ну на хрен! – вспылила Табита, сорвала болтающееся тряпье и нагишом бросилась в море.

Море приняло ее в свои стылые стальные объятья. Плыть было тяжело, и Табите пришлось преодолеть накатывавшие на берег волны, чтобы выбраться на простор, подальше от берега. Она почувствовала себя существом, рожденным в новой стихии, и нырнула. Здесь было так спокойно, тихо, темно и хорошо, что Табите захотелось остаться в этой юдоли навечно, вдохнув воду вместо воздуха. Она слышала, будто это самый легкий способ – достаточно всего лишь одного вдоха.

Но она не могла, не хотела так. Совсем. Вырвавшись на свет, Табита, отплевываясь, повернула к берегу, и увидела стоявшую рядом с Микаэлой фигуру, которую никак не могла узнать. Едва лишь Табита подплыла к берегу, как ее подхватила мощная волна, перевернула и швырнула спиной на гальку. Это показалось ей и глупым, и смешным. Поднимаясь с камней и отряхиваясь, морщась от смеха, Табита вдруг увидела перед собой ошеломленное лицо преподобной Мэл Коглан.

– На мой взгляд, это несколько опасно, – проговорила викарий.

– А мне нравится такое море.

– Говорят, вы заезжали сюда раньше.

– Ну, пошло сарафанное радио!

– Но кто-то говорил, что видел вас.

Табита вытерлась и стала одеваться.

– Хотела убедиться, что с вами все хорошо, – продолжала Мэл.

– Не стоило трудиться, право. Впрочем, со мной все о’кей. А у вас как дела?

– Нормально. Перевожусь вот в другой приход.

– Мне казалось, что вы нужны вашим прихожанам. В такое-то время.

Мэл стиснула зубы и побледнела.

– У жителей этой деревни определенно есть кое-какие проблемы. Да как угодно называйте их, но я тоже…

– Оказались вовлечены в них?

– Да…

– И запутались?

– Знаете ли, между людьми случались всякие конфликты с…

Она, казалось, подыскивала нужное слово.

– С последствиями… э-э-э…

– Вроде моего случая. Судебного процесса и все такое.

– Да.

– Что ж, хорошо. И хорошо… Они заслужили это.

Табита уже успела полностью одеться и взглянула на Микаэлу:

– Что, пошли?

Та согласно кивнула.

Когда они повернулись, чтобы идти наверх, Мэл вдруг положила руку на плечо Табиты:

– А полиция? Расследование? Неужели они так и не найдут правду?

– Да мне-то откуда знать? – пожала плечами Табита. – Возможно, что и не найдут.

– Вот будет настоящее мучение, – сказала Коглан. – Ведь они так ничего и не узнают, и все будут подозревать друг друга.

– Это ужасно, – ответила Табита, и они с Микаэлой оставили Мэл на берегу глядеть на волны.

– О чем задумалась? – спросила ее Микаэла, когда фургон выезжал из Окхэма, миновав магазин с видеокамерой, автобусную остановку, церковь и дом викария, ряд небольших коттеджей, где жили Шона и Энди.

Они двинулись дальше вверх по дороге, где с одной стороны возвышался холм, откуда некогда упало то самое дерево. Теперь под ними шумело море, и с высоты было уже не понять, насколько оно холодное и как быстро затягивает подводное течение человека в глубину.

Табита думала о том, что больше уж никогда не вернется в эти края. Ей больше не заколачивать гвозди в доски рядом с молчаливым другом Энди; никогда не варить себе кашу, не сидеть за кухонным столом, глядя на море и небо; никогда больше не просыпаться посреди ночи в своей каморке во фронтоне, слушая шум волн; никогда не спускаться к заливу, не снимать с себя одежду и не проскальзывать в бескрайнюю темноту моря; никогда больше не сдерживать своих демонов и себя в этом месте, которое, как она думала, сможет исцелить ее раны и которое едва не погубило ее. О, как она ошибалась, думая, что сможет сюда вернуться и назвать эту деревню своим домом, что сможет оставить свое прошлое далеко позади, хотя оно всегда оставалось внутри нее.

– О чем задумалась?

Табита поглядела в зеркало заднего вида и увидела, что Окхэм растаял в небытии, напоминая о себе лишь огнями уличных фонарей да поднимающимся к небу дымом из чьей-то трубы. На какую-то долю секунды ей показалось, что позади стоит маленькая хмурая девочка с копной черных волос и держит в руках горсть липкой ежевики, но это была, конечно, игра света и тени.

– О чем думаю? О том, что отсюда я и начну.