Самое полное собрание рассказов Роберта Блоха, переводы которых доступны в сети.
Авторы проекта: mikle_69, BertranD.
Составление, обложка сборника, обложки к шестому - девятому томам: mikle_69
Роберта Блоха в России почти не издавали, а то, что вышло на русский язык, публиковалось хаотично и бессистемно. Роман «Психоз» и несколько наиболее удачных рассказов — вот и все, что отечественный читатель мог прочесть из богатейшего творческого наследия мастера. Между тем, в арсенале Блоха имеются десятки интересных коротких историй, которые по праву оценит любой ценитель темного жанра литературы. Ценителями творчества Блоха насчитывается более трех сотен рассказов, более двадцати романов, семь повестей, не считая сценарии, эссе, рецензии, статьи и другие материалы, вышедшие из-под пера автора.
В предлагаемом сборнике публикуются рассказы ранних лет с 1934 по 1938 годы, как уже печатавшиеся, так никогда ранее не издававшиеся на русском языке. Эти рассказы выстроены в хронологической последовательности вне принадлежности к сборникам.
В первый том собрания рассказов «Мифология» вошли произведения, большинство из которых (но не все) относится к «Мифам Ктулху», созданным Г.Ф. Лавкрафтом.
Вы когда-нибудь слышали смех гуля? Пронзительный и высокий, он взметается ввысь и сливается с ритмами песнопений, что исходят из преисподней. Он увлекает душу, наполненную странным ужасом, к приоткрытым вратам, к которым ни один человек не должен приближаться слишком близко. Однажды я услышал этот смех в ночной тишине, и с той злополучной минуты ночь потеряла для меня покой, она не дарит мне утешение и спасение от навязчивых воспоминаний об этом веселящемся безумии. Этот смех навсегда поселился в моём мозгу, прячась в тенях, и только мои душевные терзания помогают сохранить здравый рассудок в мире, который стал для меня отвратительным из-за преследующих меня, подобно Немезиде[1], воспоминаний.
Во всём царстве Кошмаров нет никого, кто мог бы сравниться с этим мрачным и страшным чудовищем, по легендам известным как гуль. Проклят он и проклята земля, обременённая его присутствием. Я жил на такой земле, унаследовав её от своих предков.
Сокровенные тайны обитали в архаичных аллеях огромного дремучего леса, который раскинулся рядом с моим поместьем, что стоит на холме, — тайны тёмные и отвратительные, навязчивые и невыразимые, наполненные демоническим присутствием и ночными шёпотами, исходящими из вечной бездны, куда не проникает даже свет звёзд. Туда, в это заброшенное царство зловещего одиночества и струящихся ручьёв, моя молодая и любимая жена однажды отправилась на прогулку, как будто на деревенский праздник. Весь день мне пришлось провести в городе и, возвратившись лишь поздно вечером, я узнал, что она, моя любимая, не вернулась даже с наступлением темноты.
Перепуганные слуги, встретившие меня у ворот, твердили наперебой то, что заставило меня бежать, освещая себе дорогу горящим факелом, в сонную лесную глубь, нависавшую над моей головой в нечестивом сиянии осенней луны. Я звал жену и проклинал всё на свете, но страшнее этих криков было моё молчание, когда поиски увенчались успехом. Не спрашивайте меня, как и где я её нашёл. Она была жива, но лучше уж было ей умереть. Она ни разу не заговорила со мной после того, как я её отыскал, и я думаю, что она даже не узнавала меня. Я молился за неё. Я отнёс её обратно в поместье и отдал на попечение служанок. Утром, взяв с собой десяток слуг, я вернулся в лес, чтобы сделать то, что должно быть сделано, и уничтожить совершённые мной открытия, само существование которых являло собой оскорбление здравомыслия. Были вырублены странные раздувшиеся деревья и вырваны какие-то лианы, проросшие из глубин безымянных могил. Были завалены массивными валунами таинственные ходы, прорытые в земле. Ещё были обнаружены чудовищные следы, и несомненно, что лучшим лекарством для того места был бы обряд экзорцизма. Следы вели на болото, в скрытую кустарником пещеру, у входа в которую были найдены ужасные и безошибочные доказательства того, что она обитаема. Я вошёл в пещеру, чтобы закончить дело, с длинным мечом в руках, который верно служил моему прадеду на Востоке. Выбравшись наружу, я свалился без сознания, и меня отнесли в поместье на носилках, наспех сооружённых из берёзовых ветвей, чтобы бросить в объятия многонедельной бредовой агонии насмехающейся памяти.
Придя в себя, я провёл много дней, неустанно размышляя над тревожными фрагментами древних легенд о лесе и его ужасах, в ожидании рождения ребёнка, которого носила под сердцем моя жена, находящаяся в невменяемом состоянии, что исключало её удаление из поместья. Один за другим проходили тоскливые месяцы ожидания, а над нами нависла тень надвигающегося кошмара.
И вот настал день, когда в мой кабинет вошла повитуха и осторожно коснулась моего плеча, я как раз предавался раздумью, изучая старые записи лесничего, который якобы слышал в лесу флейту Пана[2]. Дрожащим голосом она прошептала, что моя жена скончалась. Я просидел в оцепенении пять бесконечных минут, затем охрипшим голосом спросил о ребёнке. Она молча повела меня в комнату, где лежали мёртвая мать и живой младенец.
Да, ребёнок был жив, всё ещё жив, но больше я ничего не скажу. Пусть Высшие Силы и Судьба, которая породила чудовище, обрекут его на вечные муки! Ибо когда я вошёл в ту комнату, где лежали мёртвая мать и живой младенец, то впервые услышал СМЕХ ГУЛЯ!
Апартаменты «Колорадо» — солидное краснокирпичное здание высотой в четыре этажа, что выделяет его на фоне убогой нищеты прилежащего района. Его жильцы сторонятся местного сброда, чьи обветшалые жилища прилегают к величественному кирпичному строению. Почти все живут в здании еще с момента его постройки двадцать три года назад — солидные, немолодые, безгранично респектабельные. Мужчины — сплошь «белые воротнички» или счетоводы, женщины — сплошь уютные бездетные дамы в летах, заполняющие одинокие часы своей жизни родительским служением ручным канареечкам. Есть среди них вдовцы, незаметные старички, и вдовы, такие же незаметные старушки. Они — родственные души: женщины обмениваются сплетнями и рецептами по утрам на крыльце, мужчины приветствуют друг друга поверх вечерних газет. Возможно, они бы друг друга навещали, если бы не разграничивающие барьеры стен и то чуждое ощущение шпионажа, подразумеваемое фразой «через две двери от меня». Жители квартир ценят уединение. Тем не менее, порой они обмениваются едой — пирожками, кусочками торта, прохладным напитком по весне или летом. Такова была и миссис Хан со своими цветами.
Миссис Хан была пожилой вдовой и жила прямо под нами, на третьем этаже в квартире 13. Она была француженкой, доброй душой, все силы отдававшей семье. Она не выходила из дому до субботних обеденных часов, в которые женатый сын усаживал ее в свою машину, и они уезжали за город до самого вечера. Вернувшись, миссис Хан с трудом взбиралась по лестнице на наш этаж и дарила моей матери охапку диких цветов, собранных в деревне «мной и моим сыном Вилли». Казалось, ей было достаточно одного нашего «спасибо» — она извлекала из процесса некую для себя радость, если даже не гордость. Она была благодарна нам за поддержание этого ее еженедельного обряда, с помощью коего все еще связывала себя с тем миром, что мало-помалу отрекался от нее. Почти год, каждую субботу, старушка с цветами являлась и приносила свою полуночную дань, варьирующуюся от сезона к сезону — фиалки, бархатцы, гладиолусы, настурции, астры, дикие розы. Но вот однажды в конце октября суббота настала — а посетительница наша так и не пришла. Ночь вошла в свои права, но никто не позвонил в нашу дверь.
Мы не видели миссис Хан всю неделю, и моя мать была очень рада, когда в восемь часов вдруг зазвонил звонок, и она открыла дверь перед уже знакомой дородной фигурой, застывшей снаружи, в полумраке коридора.
— Добрый вечер! — прозвучало обычное ее приветствие, добродушное, но в этот раз — какое-то нерешительное.
— Добрый вечер, миссис Хан, — ответила мать. — Вы, наверное, на всю неделю в деревню уехали?
— О, нет, не совсем. Мой сын Вилли пришел и принес мне эти цветы — он такой заботливый мальчик, мой сынок! И я подумала — может быть, вы захотите…
Старушка предложила матери букетик. Услышав теплые слова благодарности, она кивнула, развернулась и медленно спустилась по лестнице. Мы услышали, как тихонько щелкнул замок в двери ее квартиры.
Выступив на свет, мать ахнула — букет в ее руке был собран из белых похоронных лилий. Она перевела взгляд за окно — к дому подъехала большая черная машина с поднятым верхом, необычайно длинная. Из нее вышли двое мужчин — одним из них был Вилли Хан, и он плакал. Мать подошла к окну. Хан и незнакомец уже поднимались по лестнице и миновали нашу дверь. Я уловил обрывок их разговора: «да, я принес цветы, лилии, само собой… оставил их здесь около часа назад…» Мать положила руку мне на плечо и показала надпись на ленточке, обернутой вокруг стеблей — в память о моей дорогой матери, миссис Хан. Вскоре из дома вынесли гроб и стали загружать его в катафалк — никто так и не заметил, что белые цветы исчезли с груди усопшей.
Это история о сновидце Генгире и о странной судьбе, которая настигла его в его снах; история, которую старики шепотом рассказывают на базарах Исфахана, как другие старики некогда шептали о легендарном Теразе, исчезнувшем тысячу лет назад. Какая часть в ней — правда, а какая — только фантазия, я оставляю решать вам. В запрещенных книгах есть странные высказывания, и у Альхазреда были причины для его безумия; но, как я уже сказал, решение остается за вами. Вот эта история.
Знайте, что Генгир был повелителем далекого королевства во времена грифонов и крылатых единорогов. Богатым и могущественным было его королевство, а также мирным и процветающим, так что его владыка проводил все свое время в удовольствиях.
Красавцем был Генгир, но рос он в тех условиях, в каких растут женщины, потому что не интересовался ни охотой, ни тяжелыми походами. Его дни проходили в покое и учебе, а ночи в веселье среди женщин. Функции правления легли на плечи визиря Хассима эль-Вадира, в то время как истинный султан предавался наслаждению.
Достойной сожаления была жизнь под его управлением, и вскоре земля была разорвана разногласиями и продажностью. Но услышал Генгир об этом и приказал содрать кожу с Хассима за злоупотребление служебным положением. И была революция, и убийства совершались по всей стране, а затем пришла страшная чума; но все это не тревожило Генгира, хотя две трети его людей умерли в муках. Потому что его мысли были чужды и далеки от этого мира, а вес своего правления он чувствовал как легкое перышко. Его глаза видели только затхлые страницы колдовских книг и мягкую белую плоть женщин. Колдовство слов, вина и распутных девок подчинило себе его чувства. Темная магия была описана в книгах с черными переплетами, которые его отец принес из древних завоеванных царств, и было очарование в старых винах и молодых женских телах, которые знали его желания; поэтому он жил в стране воображений и грез. Конечно, он бы умер, если бы не те, кто остался на земле после чумы и не сбежал в другие королевства, оставив его в пустом городе. Сообщение об их уходе никогда не доходило до его ушей, так как все его придворные знали, что те, кто приносят неприятные новости, будут обезглавлены. Но один за другим некоторые все же убегали, забирая с собой золото и драгоценные камни, пока дворец не опустел под солнцем, сияющим над бесплодной землей.
Женщины больше не отдыхали в его гареме и не носились как нимфы рядом с янтарными бассейнами. Султан обратился к другим удовольствиям, доставленным из царства Катая, и в бархатных черных одеждах он лежал и развлекался с соками мака. Тогда его жизнь действительно стала всего лишь сном, а опиумные кошмары приобрели вид событий и мест, упомянутых в толстых томах, которые он читал днем. Время стало лишь продолжением жуткого сна. Генгир больше не выходил в свои сады и все реже и реже ел пищу или пил вино. Даже свои книги он забыл и все время лежал в одурманенном сне, не обращая внимания на приход и уход тех немногих последователей, которые остались еще в его свите. И тишина опустошения пала на его землю.
Вскоре оказалось, что опиума и других наркотиков было недостаточно, так что Генгир был вынужден искать спасение в других и более мощных препаратах. И в одной из странных темных книг он прочел о некоем зелье, сваренном из соков Черного Лотоса, растущего под убывающей луной. Страшными и ужасными были предупреждения писца относительно использования этого запрещенного препарата, поскольку его происхождение считалось нечестивым, а опасности, связанные с использованием его новичком, были сформулированы в жестких выражениях. Но Генгир жаждал зловещей магии этих снов и обещанного ими восторга, и он не сможет найти покой, пока не почувствует вкус запретного экстаза.
Его дворец оставался темным и пустынным, поскольку в последние дни остатки его подхалимов и прекрасных как гурии девушек покинули наполненные сумраком залы, чье великолепие давно было обменено на истинные прелести, которые можно найти только в стране наркотических снов. Сейчас остались здесь только трое верных слуг, которые охраняли Генгира, когда он лежал на кушетке, погрузившись в свои видения. И вот он призвал их к себе и приказал отправиться в путь и найти ядовитую красоту Черного Лотоса посреди скрытых болот, о которых поведала ему таинственная Книга. И они очень испугались — и за него, и за себя, — потому что слышали удивительные седые легенды; и они умоляли его отозвать свой приказ. Но он разозлился, и его глаза, казалось, запылали, как опалы, когда они уходили.
Прошло целых две недели, прежде чем один из них вернулся, — две недели, в течение которых сновидец тщетно пытался обмануть свои пресыщенные чувства запахом белого цветка. Он был очень рад, когда раб вернулся со своим драгоценным грузом и сварил из него блаженные соки напитка, дарующего забвение, следуя указаниям, изложенным в древней книге. Но он не говорил о своем путешествии или о судьбе своих спутников; и даже находясь в полубессознательном состоянии, сновидец задавался вопросом, почему он скрывал черты своего лица. В своем рвении он не спрашивал, но был доволен, увидев, что зелье было тщательно приготовлено и ликер жемчужного цвета добавлен в кальян. Сразу же после выполнения этой задачи слуга ушел, и никто не знает ничего о нем с тех пор, кроме того, что он направил своего верблюда далеко в пустыню, мчась так, словно был одержим демонами. Генгир не замечал ничего вокруг, потому что он уже был в восторге от мысли о том, что должно было произойти. На самом деле он не вставал со своего дивана в дворцовых покоях, и в его мозгу не было ничего, кроме сводящей с ума жажды познания нового острого ощущения, предсказанного в древних преданиях. Странные сны были обещаны тому, кто вдохнет эти наркотические пары, сны, на которые старая книга не смела даже намекнуть, — "сны, которые превосходят реальность, или смешиваются с ней новыми и необузданными способами". Так говорили писцы, но Генгир не боялся и прислушивался только к обещанию наслаждений, о которых говорилось в книге.
В тот же вечер он лежал на диване и курил кальян в одиночестве в глубокой темноте, король снов в стране, где все, кроме снов, было мертво. С его дивана открывался вид на балкон, расположенный высоко над пустым городом, и когда взошла луна, лучи полумесяца заблестели на радужных пузырьках белой жидкости в большой чаше, через которую пропускался дым. Сладким был вкус этого зелья, более сладким, чем соты Кашмира или поцелуи избранных невест Рая. Постепенно над правителем возобладало чувство новой и восхитительной слабости — это было, как будто он был свободнорожденным существом, сущностью безграничного воздуха. Он лениво смотрел на пузырьки, и внезапно они начали подниматься вверх, вверх и вверх, пока не завесили комнату вуалью мерцающей красоты, и он почувствовал, как реальность исчезает в их кристаллических глубинах.
И вот наступил период глубокой и мистической тоски. Ему казалось, что он лежит внутри холодных стен гробницы на плите из бледно-белого мрамора. Пронзительные погребальные звуки доносились словно эхо издалека, а его ноздри щекотали медленно плывущие ароматы могильной лилии. Он знал, что он мертв, и все же еще сохранил сознание, которое было его собственным в жизни. Вневременность общих снов не была его уделом; века проходили медленно перед ним, и он знал каждую секунду их продолжительности, когда лежал в гробнице своих отцов на каменной плите, на которой были вырезаны демонические василиски.
После того, как запахи и музыка исчезли из тьмы, в которой он лежал, наступил период разложения. Он почувствовал, как его тело начало раздуваться, переполненное гноем; он почувствовал, как черты его лица расплываются, а его конечности расползаются по плите, источая вонючую слизь. И даже это было лишь мгновением в утомительных, вяло ползущих часах его вечности. Так долго он лежал лишенный тела, что потерял всякое сознательное воспоминание о том, что когда-либо обладал им, и даже пыль, которая была его костями, потеряла для него любое значение. Прошлое, настоящее и будущее были ничтожны; и, таким образом, бессознательно Генгир открыл основу тайной жизни.
Годы спустя крошащиеся стены с грохотом обрушились, а куски камня скрыли покрытую гнилью плиту, на которой не было сейчас ничего, кроме бессмертного сознания. И даже они рассыпались в пыль, пока не осталось ни единого знака, который мог бы указать на местоположение гордой гробницы, где когда-то лежали владыки дома Генгира. И душа Генгира превратилась в ничто среди небытия.
Такова была сущность первого сна. Когда мерцание его души прервалось в вечном мраке внутри земли, Генгир проснулся, и обильный пот покрывал его тело, содрогающееся от страха, он был бледен, как смерть, которой так боялся. Но вскоре он перевернул страницы своей книги туда, где она говорила о Лотосе и его пророчествах, и вот что он прочитал:
"Первый сон должен предсказать то, что грядет".
Генгир сильно испугался и закрыл книгу в серебряном свете луны, затем лег на спину и попытался уснуть и все забыть. Но затем его чувств коснулся едва уловимый сладкий запах экстракта, и его магия околдовывала и поглощала его, пока он не пришел в бешенство от коварной тяги к его зловещему успокоению. Был забыт страх и пророческие предупреждения; все растворилось в желании. Его неуклюжие пальцы нашли кальян, его лихорадочно дрожащие губы сомкнулись на мундштуке, а его сущность познала покой.
Но длилось это не долго. Снова непрозрачные розовые туманы сладострастия разошлись и растворились, и очарование восторженного, невыразимого блаженства исчезло, когда появилось новое видение.
Он увидел себя проснувшимся и поднявшимся с дивана в свете рассвета, с изумлением взирающим на новый день. Он увидел жалкую агонию своей сущности, когда наркотик потерял свою силу и покинул его тело, пронизанное спазмами изящной боли. Его голова пульсировала и распухала, и казалось вот-вот лопнет; его гниющий, несчастный мозг словно увеличивался внутри черепа и грозил расколоть голову. Он видел свои безумные хождения наощупь в пустынной комнате, безумные скачки гротескной агонии, которые заставляли его рвать на себе волосы, истекать пеной и бредить, когда он царапал дрожащими пальцами свои виски. Раскаленный добела туман мучительной боли заставил его рухнуть на пол, а затем в его сознании возникло ужасное желание избавиться от мучений любой ценой и сбежать из живого ада в ад мертвый. В своем безумии он проклял книгу и ее предупреждения, проклял страшный цветок лотоса и его сущность, проклял себя и свою боль. И когда острые зубы терзающей его пытки начали проникать все ближе к корням его здравомыслия, он увидел, как тянет свое негнущееся, словно парализованное тело к внешнему балкону своего заброшенного дворца, и с гримасой муки, большей, чем может вытерпеть здравый ум, медленно подтягивает себя к перилам. Тем временем, когда он стоял там, его голова распухала и раздувалась до чудовищных, невероятных размеров, а затем разлетелась на куски в водопаде ужасных сгустков серого и алого цвета, от которых появился ошеломляющий запах черных лотосов. Затем, с единственным невнятным криком ужаса и отчаяния, он перегнулся через перила и рухнул с балкона, чтобы разлететься в красном безумии на камнях нижнего двора.
В этот момент он проснулся, и его зубы дрожали во рту, когда он стиснул челюсти и испытал приступ отвратительной рвоты. Он чувствовал себя старым и дряхлым, и волны жизни угасали в его венах. Он упал бы в обморок, если бы не медленно поднимающийся дым из кальяна, который все еще тлел рядом с ним. Затем он дал себе клятву навсегда покинуть пути сновидца, поднялся на ноги, взял книгу и перевернул страницы к отрывку предупреждения, в котором он прочитал следующее:
"Второй сон покажет, что может быть".
Затем на него обрушились смирение и черное отчаяние. Вся его жизнь снова развернулась перед ним, и он осознал себя тем, кем он был, — обманутым дураком. И он знал также, что, если он не вернется к наркотическому сну, то сбудется ужас его второго сна, как и было предсказано. Таким образом, устало и со странным удивлением в своем сердце, он сунул книгу за пазуху и снова опустился на диван в лунном свете. Его бледные дрожащие пальцы снова поднесли мундштук кальяна к пепельным губам, и он еще раз почувствовал блаженство Нирваны. Он действовал словно околдованный раб.
…О, черный как ночь цветок лотоса, растущий у реки Нил! О, наполненный ароматами всей тьмы, качающийся и трепещущий в заклинаниях лунного света! О, загадочная магия, которая работает только во зло!..
Генгир-сновидец погрузился в сон. Но были туманным экстазом и мистическими чудесами полны его грезы, и он познал красоту, лежащую в сумеречных гротах на темной стороне луны, его лоб расслабился, а его сны были убаюканы бледными ветрами тех маленьких богов, что танцуют в раю. И он стоял один в море бескрайней бесконечности перед чудовищным цветком, который манил большими гипнотическими лепестками, раскинувшимися перед его ошеломленными глазами, и шептал ему свое повеление. В своем видении он посмотрел вниз, туда, где на боку висел кинжал в украшенных драгоценными камнями ножнах.
И к нему пришел внезапный проблеск понимания. Перед ним был Черный Лотос, символ зла, что поджидает людей во сне. Он наложил на него чары, которые манили его к смерти. Теперь он знал путь искупления прошлого и освобождения от этих чар — он должен ударить!
Но едва он двинулся, огромный цветок опустил один бархатистый лепесток, источающий аромат, что разносится ветром от небесных врат: и этот черный лепесток обвился вокруг его шеи, как отвратительный и прекрасный змей, и его суккубоподобные объятия стремились утопить его чувства в море ароматного блаженства.
Но Генгир не испытал разочарования. Притягательная сила наслаждения словно околдовала его, но онемевший мозг продолжал руководить его действиями. Он вынул серебряный кинжал из ножен и одним ударом срезал лепесток со своей шеи…
Тогда Генгир увидел, что цветы и лепестки исчезли, и он остался один во вселенной насмешливого смеха, в тусклом мире, в котором царило злобное веселье идиотских богов. На мгновение он проснулся, чтобы увидеть рубиновое ожерелье, окружающее его обнаженное горло; с невероятным ужасом он осознал, что во сне сам перерезал себе горло. Затем, освещенный лунным светом, он умер, и в пустынной комнате наступила тишина, в то время как из мертвого горла Генгира-сновидца маленькие капли крови стекали на открытую страницу таинственной книги, где была написана странная фраза удивительным образом подчеркнутыми буквами:
"Третий сон приносит реальность".
И больше ничего не осталось, кроме всепроникающего аромата цветов лотоса, заполнивших ночную комнату.
Удар грома на западе возвестил о приближении вместе с ночью шторма, и небо наполнилось волшебной чернотой. Дождь лил, ветер завывал, а лесная тропа, по которой я следовал, превратилась в грязное болото, в объятиях которого могли застрять мой конь и я сам. Нет ничего хуже, чем путешествовать в таких условиях; по каковой причине я весьма обрадовался, вскоре заметив сквозь завесу дождя гостеприимный мерцающий свет. Пятью минутами позже я натянул поводья перед массивной дверью большого, солидного здания из серого замшелого камня, которое из-за его большого размера и загадочного вида справедливо принял за монастырь. Стоило лишь взглянуть на это здание под таким углом, как стало видно, что оно имеет особое значение, поскольку возвышалось над руинами когда-то окружавших его, более низких построек.
Все эти детали оказалась столь убедительны, что не допускали дальнейших домыслов, и я очень обрадовался, когда в ответ на мой продолжающийся стук распахнулась дубовая дверь, и я очутился лицом к лицу с человеком в капюшоне, который любезно проводил меня мимо залитых дождем порталов в хорошо освещенный и просторный коридор. Мой благодетель был низким и толстым, одетым в объемный габардин, а благодаря румяному, сияющему виду казался очень приятным и приветливым хозяином. Он представился аббатом Хенрикусом, главой местного монашества, в резиденции которого я очутился, и умолял меня воспользоваться гостеприимством братии, пока не успокоится погода. В ответ я представился ему и сказал, что путешествую, чтобы повидаться со своим братом в Вероне, за лесом, но ураган застиг меня в пути.
Покончив с любезностями, он проводил меня мимо отделанного панелями вестибюля к подножию парадной лестницы, словно высеченной из каменной стены. Здесь он резко закричал на неизвестном языке, и через мгновение выскочили два негра, которые, казалось, материализовались из ниоткуда, быстро и молчаливо, что меня очень поразило. С суровыми эбеневыми лицами, кудрявыми волосами и глазами навыкате, облаченные в диковинные одежды — большие, мешковатые штаны красного бархата и пояса из позолоченной ткани по восточной моде — они меня сильно заинтриговали, поскольку казались неуместными в христианском монастыре.
Теперь аббат Хенрикус обратился к ним на беглой латыни, поручив одному позаботиться о моей лошади, а другому показать мне покои наверху, где, как он сказал, я смог бы переодеться из походного наряда в более подходящие для вечерней трапезы одежды.
Я поблагодарил вежливого хозяина и последовал за молчаливым чернокожим слугой по большой каменной лестнице. Мерцающий факел гигантского сервитора бросил причудливые тени на голые каменные стены прошлой эпохи, явно говорившие о ветхости всего здания. Действительно, огромные стены, поднимавшиеся вокруг и уже необратимо рассыпающиеся, должно быть, возвели гораздо раньше, по сравнению с другой частью здания, построенного предположительно в наши дни.
После подъема мой гид повел меня по этажу, пол которого богато устилали ковры, а на высоких стенах висели гобелены, обтянутые черными драпировками. Подобное бархатное убранство, на мой взгляд, было неуместно для божьего храма.
Мое мнение не изменилось при виде комнаты, предоставленной мне в распоряжение. Она была такой же большой, как и студия моего отца в Ниме — на стенах висел бордовый испанский бархат, элегантность которого превосходил лишь дурной вкус, с которым его здесь поместили. Кровать в комнате могла бы украсить покои короля; остальная мебель тоже была выполнена с королевским изяществом. Негр зажег дюжину громадных свечей в серебряных канделябрах, что стояли в комнате, а затем поклонился и ушел.
Осмотрев кровать, я нашел на ней одежду, которую настоятель оставил для облачения к вечерней трапезе. Одежда состояла из костюма черного бархата с атласными бриджами и рукавами соответствующего оттенка, а также соболиного стихаря. После моей походной одежды я обнаружил, что наряд подходит идеально, хотя и более мрачен.
За это время я плотнее занялся изучением комнаты. Меня сильно удивила показная роскошь вещей, но еще больше — полное отсутствие любой религиозной атрибутики — не было видно даже простого распятия. Наверняка такой уклад должен говорить о богатстве и могуществе; хоть это и мирская мелочь; быть может, сродни тем обществам Мальты и Кипра, чьи расточительность и распущенность скандально известны миру.
Когда я размышлял об этом, до ушей донеслись звуки мелодичного пения, раздававшиеся где-то далеко внизу. Его мерный ритм торжественно возвышался и падал, как будто достигая человеческих ушей с невероятного расстояния. Это было волнительно; я не мог различить ни знакомых слов, ни фраз, но мощный ритм сбивал с толку. Он тянулся, словно зловещее заклятие, порождающее коварные и странные мысли. Вдруг все прекратилось, и я с облегчением вздохнул. Однако больше ни на мгновение я не мог освободиться от беспокойства, вызванного этим странным неизвестным ритмичным пением снизу.
Я никогда не вкушал более странной еды, чем та, что была в монастыре аббата Хенрикуса. Обеденный зал был триумфом показного украшения. Трапеза проходила в обширном зале, арочные своды которого достигали высотой крыши монастыря. Стены были увешаны гобеленами фиолетового и кровавого цвета, декорированными украшениями и завитушками благородного, хотя и неизвестного мне, значения. Сам банкетный стол вытянулся на длину зала — с одного конца до двойных дверей, через которые я вошел с лестницы; с другого конца достигал балкона, под которым имелся вход в буфетную. За этим огромным праздничным столом сидели двое монахов в черных капюшонах и габардинах, которые уже жадно наседали на обильные блюда, покрывавшие поверхность стола. Они едва ли замедлили трапезу для приветственного кивка, когда мы с аббатом вошли, чтобы занять места во главе стола, и продолжали жадно поедать удивительные яства, расставленные перед ними, проделывая это самым неприличным образом. Настоятель не сделал паузы, чтобы указать мне на мое место и не произнес благословения, а сразу же последовал примеру своей паствы и стал набивать живот отборными кушаньями прямо перед моим изумленным взглядом. Трапезу сопровождал неприличный шум из уст пирующих; еду хватали пальцами, а объедки кидали прямо на пол, игнорируя всеобщие правила приличия. На мгновение я опешил, но врожденная вежливость помогла мне справиться и сесть без лишних церемоний.
Полдюжины чернокожих слуг молча сновали вдоль стола, убирая посуду или ставя тарелки, наполненные новыми и еще более экзотическими яствами. Глаза мои видели истинные чудеса на золотых тарелках — но жемчуг бросали свиньям! Хоть эти братья и были в серых рясах монахов, вели они себя отвратительно. Они испачкались во всех фруктах — больших сочных вишнях, медовых дынях, гранатах и винограде, огромных сливах, экзотических абрикосах, редком инжире и финиках. Там были громадные сыры, ароматные и спелые; соблазнительные супы; изюм, орехи, овощи, и большие лотки копченой рыбы, все подавалось с элем и ликерами, столь же крепкими, как и нектар забвения.
Во время трапезы мы наслаждались музыкой невидимых лютней, играющей с балконов; музыка возвысилась и достигла крещендо, когда шесть слуг торжественно вошли внутрь, неся огромное блюдо чеканного золота, где лежал один кусок какого-то копченого мяса, с гарниром и благоухающий ароматными специями. В глубокой тишине они прошли вперед и возложили ношу в центре стола, расчистив место от гигантских канделябр и небольших тарелок. Затем настоятель встал с ножом в руке и стал резать мясо под звук призывного бормотания на чужом языке. Куски мяса на серебряных тарелках разделили среди монахов. Заметный и определенный интерес проявился к этой церемонии; только вежливость удерживала меня от вопросов к настоятелю относительно значения происходящего. Я съел свою порцию и ничего не сказал.
Подобное варварские поведение и царская пышность в монашеском ордене действительно вызывали интерес, но мое любопытство, к сожалению, притупилось от обильного употребления крепких вин, стоявших на столе, в стаканах, флягах, кувшинах и кубках, украшенных драгоценностями. Там были напитки всех возрастов и дистилляции; редкие ароматные зелья головокружительной сладости, которые странно подействовали на меня.
Мясо оказалось особенно насыщенным и сладким. Я запил его большими глотками из винных сосудов, свободно гулявших по столу. Музыка прекратилась, и свет падавший от свечей плавно перешел в мягкое мерцание. Буря по-прежнему бушевала за стенами. Ликер огнем пробежал по венам, и странные фантазии родились в моей мутной голове.
Я едва не обомлел, когда компания, наконец удовлетворив свои непомерные аппетиты, захмелев от вина, и нарушая тишину, разразилась непристойными песнями. Чудеса продолжались, зазвучали анекдоты и шутки, добавляя происходящему веселья. Постные рожи сотрясались от блудливого смеха, жирные телеса тряслись от радости. Некоторые дали волю неприличным звукам и грубым жестам, другие рухнули под стол и молчаливые чернокожие слуги унесли их. Я не мог не представить сцену, противоположную этой, окажись я в Вероне и прими пищу за столом моего брата, доброго лекаря. Там не было бы такого жуткого сквернословия; я дивился, знает ли он об этом монашеском ордене, таком близком от своего тихого прихода.
Затем мои мысли резко вернулись к происходящему. Веселье и песни уступили место менее приятным вещам по мере того как меркли свечи, а углубившиеся тени стали плести свои паутины на обеденном столе. Разговор переключился на тревожные темы, а лица монахов обрели зловещие черты в мерцающем свете. Ошеломленно глянув на стол, я поразился особому выражению лиц присутствующих; они белели в тускнеющем свете как искаженные маски смерти. Даже атмосфера в комнате будто изменилась; шуршащие драпировки, казалось, шевелили невидимые руки; тени шествовали по стенам; фигурки уродцев гарцевали в странной процессии по крестовым сводам потолка. Праздничный стол выглядел голым и ободранным — капли вина запятнали скатерть, объедки устилали поверхность, а обглоданные кости на тарелках казались мрачным напоминанием о неминуемой участи.
Разговор вызывал у меня беспокойство — то были далеко не благочестивые речи, что ждешь от такой публики. Заговорили про призраков и колдовство; старые сказки мешались с новыми ужасными историями; прерывающимся шепотом зазвучали легенды; перемазанные вином губы приглушенно что-то бубнили.
Сонливость прошла, я беспокоился все больше, чем когда-либо, словно что-то знал. Как будто я знал, что произойдет, когда, с интригующей улыбкой, настоятель наконец начал свою сказку, а шепот монахов стих и они повернулись, чтобы послушать.
В тот же миг вошел черный слуга и положил небольшую прикрытую тарелку перед хозяином, который взглянул на нее, прежде чем продолжить вступление.
Это счастье (начал он, обращаясь ко мне), что я рискнул остаться здесь на вечер, ибо были путешественники, чьи ночные похождения в этих лесах завершились не столь удачно. Например, здесь существовал легендарный Дьявольский монастырь. (Здесь он остановился и рассеянно кашлянул, прежде чем продолжить)
Согласно местному фольклору, это место, о котором шла речь, было заброшенным монастырем, расположенным глубоко в сердце леса, населенного нежитью, что служила Асмодею. Часто, после наступления темноты, старые руины обретали подобие прежней славы, а ветхие стены благодаря демоническому искусству становились целыми, чтобы сбить с толку путников. К счастью, мой брат не стал искать меня в лесу в такую ночь, потому что мог допустить ошибку и попасть под злые чары; а уж затем, согласно древним летописям, его бы схватили и торжественно сожрали дьявольские аколиты, дабы сохранить свою сверхъестественную жизнь благодаря существованию смертных.
Все это произносилось шепотом с невыразимым ужасом, словно каким-то образом могло передаться моим недоуменным чувствам. Это так. Когда я посмотрел на плотоядные лица вокруг, я понял смысл этих насмешливых слов и ту ужасную издевку, что таилась за мягкой и загадочной улыбкой аббата.
Дьявольский монастырь… подземные обряды Люциферу… кощунственное великолепие, но не во славу креста… заброшенный монастырь в глухом лесу…. волчьи лица глядят в мое…
Затем одновременно произошли три вещи. Настоятель медленно поднял крышку над лежавшей перед ним тарелке. (думаю, он сказал: "Давайте покончим с мясом") Потом я закричал. Наконец грянул милосердный гром и вспыхнула молния, погрузившая меня, смеющихся монахов, аббата, тарелки и весь монастырь в забвение хаоса.
Очнувшись, я обнаружил, что лежу обряженный в черное, под дождем в канаве рядом с грязной тропой. Моя лошадь паслась в лесу неподалеку, но никаких признаков монастыря видно не было.
Я достиг Вероны за полдня, находясь в бреду, и когда добрался до дома своего брата, сыпал под окнами проклятиями. Но мой бред перерос в буйное помешательство, свалившее меня с ног, когда нашедший меня, рассказал, куда ушел мой брат и какая участь его вероятно постигла.
Я никогда не забуду ни то место, ни песнопение, ни ужасных монахов, но молю Бога о том, чтобы забыть одну вещь, прежде чем умру: то, что я увидел перед ударом молнии; то, что мучает меня, особенно с учетом того, что я узнал в Вероне. Я узнал, что все это правда, и я могу быть опасен, поскольку помню, что увидел, когда аббат Хенрикус поднял крышку серебряного блюда, чтобы открыть оставшееся мясо…
Там была голова моего брата.
Ветер зловеще завыл над полуночной гробницей. Подобно золотому нетопырю над древними могилами висела луна, проглядывая сквозь поганый туман своим зловещим слепым глазом. Ужасы не из плоти могли скрываться среди окруженных кедрами гробниц или красться в тени кенотафов, потому что то была неосвященная земля. Но гробницы хранили странные тайны, среди них есть те, что чернее ночи и ужаснее прокаженной луны. В поисках такой тайны я явился, один и незамеченный, в мой семейный склеп в полночь. В моем роду были колдуны и маги старых времен, а посему они покоились в стороне от остальных могил, здесь, в этом забытом месте, внутри мавзолея, окруженного только могилами их слуг. Но здесь лежали не все слуги, ибо есть такие, кто не умирает.
Сквозь туман я добрался до места, где среди размытых деревьев виднелась разрушенная гробница. Когда я подошел к сводчатому входу, ударил сильный порыв ветра, яростно затушив мой фонарь. Только луна осталась освещать нечестивым сиянием мой путь. Так я и разглядел разъеденный, заросший мхом портал над семейным склепом. Луна освещала двери, не похожие на остальные — монолитную железную плиту, вставленную в монументальные гранитные стены. На ее поверхности не было ни ручек, ни замочной скважины, но всю ее покрывала резьба зловещих загадочных символов, чье аллегорическое значение наполнило мою душу чувством глубокого отвращения, которое не передать словами. Есть вещи, на которые лучше не смотреть, и мне было плевать на недостатки в умственном развитии тех, кто воплотил подобный ужас в такой форме. Так что в слепой и тревожной суете я повторил непонятную литанию и исполнил необходимую последовательность действий заученного мной ритуала, по завершении коего циклопический портал распахнулся.
Внутри была тьма, полная, могильная, древняя; сейчас неизвестно как живущая. Она содержала пульсирующую ауру, намек на приглушенный, но целенаправленный ритм, затмевающий все, атмосферу черного, надвигающегося откровения. Одновременное воздействие на мое сознание было из тех чувств, что называют интуицией. Я чувствовал, что эти тени скрывают странные секреты, а некоторые черепа словно ухмылялись. Тем не менее я должен вступить в гробницу предков — сегодня последний из нашего рода встретится с первым. Я был последим. Джереми Стрэндж был первым, кто бежал с Востока, чтобы найти убежище в столетнем Элдертауне, и забрал с собой награбленное из могил и тайны неизвестного. Именно он построил себе гробницу в сумеречном лесу, где мигают ведьмовские огни, и здесь он схоронил свои останки, избегая обычной смерти. Но вместе с ним похоронили тайну, и ее я пришел узнать. Я не был первым, кто пытался сделать это, ибо мой отец и отец моего отца, вплоть до самых старших поколений, включая самого Джереми Стрэнджа искали то, что было описано в дневнике безумного колдуна — секрет вечной жизни после смерти. Пыльный пожелтевший том передавался старшим сыновьям из поколения в поколение, словно вместе со страшной тягой к темному и проклятому знанию, жажда которого вкупе с чертовски явными намеками, изложенными в записях колдуна, заставляла каждого из моих предков по отцовской линии как завещано, искать свое наследство в гробнице.
Конечно, это была семейная тайна. О гробнице никогда не упоминали — она и вправду была позабыта с течением лет, которые также унесли с собой множество старых легенд и фантастических обвинений, предъявляемых первому Стрэнджу, которые когда-то были достоянием деревни. Семью тоже милосердно избавили от всех упоминаний о печальной участи, которую разделили многие ее члены. Их секрет относился к темному искусству; тайная библиотека античных преданий и демонологических формул, привезенных Джереми с Востока, дневник и его секреты — все это непостижимо сохранялось старшими сыновьями. Остальная часть семьи процветала. Из нее вышли морские капитаны, солдаты, коммерсанты, государственные деятели. Удача им сопутствовала. Многие уехали из старого особняка на утесе, так что отец в свои дни жил там вместе со слугами и со мной. Мама умерла при моем рождении, и все свою одинокую юность я провел в большом коричневом доме, с полубезумным от трагедии отцом, под тенью чудовищной семейной тайны. Именно он посвятил меня в тайны, содержавшиеся в книгах, среди которых находились такие кощунственные произведения как "Некрономикон", «Книга Эйбона», "Кабала Сабота" и вершина литературного безумия, "Тайны червя" Людвига Принна. Это были мрачные трактаты по анторопомантии, некромантии, ликанторпии и вампиризму, колдовству, и длинные, бессвязные тексты на арабском, санскрите и доисторической идеографии, покрытые пылью веков.
Он дал мне все это и многое другое. Временами он отец шептал странные истории о путешествиях, что совершал в молодости — об островах в море и выживании в арктических льдах. Однажды ночью он рассказал мне легенду о гробнице в лесу; мы вместе с ним открыли изъеденные червями страницы окованного железом дневника, спрятанного в угловой нише над камином. Я был очень юн, но не слишком для некоторых вещей, и когда поклялся хранить тайну, как и многие пращуры до меня, я ощутил странное чувство, что настало время Джереми взять свое. В отцовских глазах мерцал тот же свет страшной жажды неизведанного, любопытство и желание, что проглядывало в глазах многих старших сыновей, когда они объявили о своем намерении "отправиться в путешествие", "присоединиться" или "принять участие в деле". Большинство из предков ждали, когда дети вырастут или умрут жены; но всякий раз, когда они уходили по любым причинам, они не возвращались никогда.
Двумя днями позже отец исчез после того, как оставил слугам сообщение, что проведет неделю в Бостоне. До конца месяца было проведено обычное расследование, которое как обычно, не дало результатов. По завещанию, обнаруженному среди документов отца, я стал единственным наследником, и книги с дневником оставались спрятанными в секретных комнатах и нишах, известных лишь мне одному.
Жизнь продолжалась. Я делал привычные вещи — учился в университете и путешествовал, и наконец, одинокий, вернулся в дом на холме. Но привёз с собой могучую решимость — я один мог снять это проклятие; только я мог понять секрет, стоивший жизни семи поколений — и я должен это сделать. Мир не желал открываться тому, кто провел юность в изучении извращенных истин, лежащих за внешним лоском бесцельного существования, и я не боялся. Я уволил прислугу, прекратил общение с дальними родственниками и несколькими близкими друзьями, и проводил дни в скрытых сферах древних преданий, выискивая заклинание такой силы, что позволила бы навсегда развеять тайну гробницы.
Сотню раз я читал и перечитывал этот ветхий документ — дневник, чьи демонические обещания привели людей к погибели. Я искал сатанинские и каббалистические заклинания тысяч забытых некромантов, вникал в страницы бесстрашных пророчеств, погружался в тайные легенды, чьи свидетельства заползали в меня словно змеи из ямы. Все было напрасно. Все, чему я научился, это церемония, с помощью которой можно было попасть в гробницу в лесу. Три месяца исследований превратили меня в призрака, и наполнили мой разум дьявольскими тенями сакрального знания, но этим все и ограничилось. И тогда, словно усмешка тьмы, прозвучал зов, в эту самую ночь.
Я сидел в кабинете, размышляя над изъеденным червями экземпляром "Heiriarchus Occultus", когда без предупреждения, я почувствовал мощный импульс, пробившийся сквозь усталый мозг. Этот зов манил и соблазнял разными обещаниями, словно брачный крик древней ламии; и в то же время обладал несокрушимой силой, которую невозможно было игнорировать. Это была рука судьбы. Меня призывали в гробницу. Я должен следовать голосу внутреннего сознания, который был приглашением и обещанием, который звучал в моей душе, как ультра-ритмичный проводник транскосмической музыки. Так я и явился, один, без оружия в одинокий лес и туда, где я встретил бы свою судьбу.
Когда я покинул имение, луна стала краснеть, но я не оглядывался. Ночное светило отражалось в водах ручья, струившегося между деревьями, в её свете воды окрасились кровью. Затем туман тихо поднялся с болота, и призрачно-желтый свет наполнил небо, выманивая меня из-под черных скрюченных деревьев, чьи ветви, трясущиеся от унылого ветра, молча указывали на далекую гробницу. Корни и вьюны мешали идти, кустарники цепляли за корпус, но в моих ушах гремел призывный хор, который невозможно было описать и невозможно отринуть ни природой, ни человеком.
Теперь, когда я колебался на пороге, миллион голосов призывал без промедления войти в этот смертный мрак. В моей голове гремел ужас старинного наследия — ненасытная жажда познать запретное, и слиться с ним воедино. Отзвуки адской музыки резонировали в ушах, и землю сотряс безумный призыв, охвативший все существо.
Я больше не медлил на пороге. Я вошел внутрь, туда, где запах смерти заполнял мрак, как солнце над Югготом. Дверь закрылась, а затем пришло — что? Не знаю — я понял только, что вдруг вижу, чувствую и слышу, несмотря на темноту, и сырость, и тишину.
Я был в гробнице. Ее монументальные стены и высокие потолки были черными и голыми, с печатью минувших веков. В центре мавзолея стояла монолитная плита из черного мрамора. На ней лежал позолоченный гроб, покрытый странными письменами и пылью веков. Интуитивно я понял, что внутри, но догадка не принесла облегчения. Я посмотрел на пол, но пожалел, что сделал это. У разрушенного основания плиты лежали, словно в морге, несколько полуразложившихся трупов и высушенных скелетов. Размышляя о своем отце и других предках, я был одержим тошнотворной тревогой. Они все пытались и потерпели неудачу. И вот теперь пришел один я, чтобы найти то, что обрекло всех их на бесславие и неизвестность. Тайна! Тайна гробницы!
Безумие наполнило мою душу. Но я знал — я должен. Как во сне, двинулся к позолоченному гробу. Секунду я стоял возле него; затем, с силой, рожденной безумием, разорвал ткань и поднял позолоченную крышку, а потом понял, что это не сон, ведь во снах невозможно встретить тот фатальный ужас, каковым оказалось существо, лежащее в гробу — существо с глазами полуночного демона и ликом отвратительного бреда, что похож на смертельную маску зла. Оно улыбалось, лежа там, и душа моя кричала в мучительном осознании того, что оно живое! Теперь я все узнал; секрет и наказание, понесенное теми, кто искал его, и был готов к смерти, но ужасы не прекратились, потому что я увидел, как оно заговорило шипящим голосом. И там, в ночном мраке оно зашептало о тайне, уставившись на меня безжалостными, бессмертными глазами, чтобы я не сошел с ума прежде, чем услышу все. Все было открыто — тайные склепы самого черного кошмара, где обитает порождение могил, и цена, уплатив которую человек может стать упырем, живущим после смерти пожирателем во тьме.
Так и произошло, и из этой сокрытой проклятой гробницы звучал призыв к потомкам, чтобы, когда те придут, наступало ужасное торжество, благодаря которому эта тварь могла бы продолжить свою страшное, вечное существование. Я буду следующим, кто умрет, и глубоко в сердце я об этом знал.
Я не мог отвести глаза от демонического взгляда и освободить душу от гипнотического оцепенения. Тварь в могиле раскудахталась дьявольским смехом. Кровь застыла в моих жилах, и две длинных худых руки, подгнившие, словно у трупа, стали медленно тянуться к моему сдавленному от страха горлу. Монстр сел, и даже будучи в плену ужаса, я понял, что сохранилось смутное сходство между существом из гроба и одним из портретов в зале дома. Но это была измененная реальность — человек Джереми стал Джереми-упырем; я понимал, что этому невозможно противиться. Два когтя, холодные как пламя ледяного ада, сомкнулись вокруг моего горла, два глаза, скользкие как черви, пронзали насквозь мое обезумевшее существо, а безумный смех ввинчивался в мои уши как гром судьбы. Костлявые пальцы вцепились мне в глаза и ноздри, делая беспомощным, в то время как желтые клыки клацали все ближе к моему горлу.
Мир закрутился, погрузившись в туман огненной смерти.
Внезапно заклятие пало. Я оторвал глаза от этого порабощающего, злобного лица, и ко мне мгновенно, как вспышка света, пришло озарение. Сила этого существа была только ментальной — только благодаря этому моих злосчастных родичей тянуло сюда, но однажды, слава богу, один из них освободился от силы ужасных глаз монстра! Я должен стать жертвой скрюченной мумии? Моя правая рука взметнулась вверх, ударив тварь между глаз. Раздался тошнотворный хруст; мертвая плоть подалась под моей рукой, когда та схватила безликого упыря и бросила его на покрытый костями пол. Взмокнув от пота и бессвязно бормоча от жуткого отвращения, я увидел, как даже после второй смерти движутся заплесневелые останки — отрезанная рука ползла через ткань на раздробленных пальцах; нога стала дергаться в гротескном, нечестивом ритме.
С криком я бросил зажженную спичку на ненавистный труп, я кричал даже когда открыл портал и выбежал из гробницы в нормальный мир, оставляя за собой тлеющий костер, в котором обугленное сердце страшным голосом по-прежнему слабо стонало будто реквием над тем, что когда-то было Джереми Стрэнджем.
Теперь гробница разрушена, а вместе с ней и лесные могилы, и все сокрытые камеры, и рукописи, служившие напоминанием о навязчивых ужасах, которые никогда не могут быть забыты. Ибо земля скрывает безумие, а сны — отвратительную реальность, и чудовищные твари обитают в смертельных тенях, скрываясь и выжидая, чтобы захватить души тех, кто вмешивается в запретное.
Во всем этом виноват один я. Из-за меня на нас свалился этот непредвиденный ужас, моя глупость принесла нам гибель. Мое признание ничего теперь не дает. Мой друг мертв, и я, чтобы избежать участи худшей, чем смерть, должен последовать за ним. До сих пор я непрерывно прибегал к алкоголю и наркотикам, чтобы смягчить боль воспоминаний, но настоящий покой обрету только в могиле.
Перед тем как уйти, я хочу рассказать свою историю, чтобы она послужила предостережением тем, кто может совершить такую же ошибку и коих может постичь та же участь.
Я — автор фантастических рассказов. С раннего детства я был пленен тайной, очарован неведомым. Безымянные страхи, удивительные сны, странные, полуинтуитивные фантазии, посещавшие мой разум, всегда навевали на меня могучее и необъяснимое очарование.
В литературе я шел извилистыми тропинками вместе с По, пробирался по непроходимым областям устрашающих звезд с Бодлером и погружался в глубочайшие зеленые бездны безумия древних легенд. Хилый талант рисовальщика толкнул меня на попытку изобразить создания чужого мира, населявшие мои кошмары. Это и смутная интеллектуальная тенденция, водившая моим карандашом, пристрастили меня к самым темным областям музыкальной композиции: симфонические акценты «Данс Макабр» нравились мне больше всего. Скоро моя внутренняя жизнь стала шабашем различных чудовищных страхов.
Во всем остальном мое существование оставалось довольно тусклым. Детство в школе и юность в лицее прошли очень быстро. Со временем я вдруг заметил, что все более и более погружаюсь в жизнь безденежного отшельника, в жизнь спокойную, философскую, с моими книгами и грезами.
Но человеку нужно на что-то жить. Физически и интеллектуально неспособный к ежедневной работе, я искал дорогу, призвание. Экономический кризис довел мое существование почти да крайней черты, и я едва не впал в нищету. Вот тогда я решил писать.
Я достал старую пишущую машинку, пачку дешевой бумаги и несколько листов копирки. Выбор сюжета меня не заботил: что может быть лучше в области безграничного, неуправляемого воображения? Я собирался писать рассказы об ужасах, о страхе, о смерти. Как велика была моя наивность!
Первые же попытки показали всю глубину моих заблуждений. Я был весьма далек от поставленной перед собою цели. Мои сны, такие живые, на бумаге превращались в печальный хаос тяжеловесных прилагательных, и я не мог найти слов, чтобы объяснить восхитительный ужас неведомого. Мои первые рукописи были всего лишь пустяковыми и ненужными документами, и несколько журналов, специализировавшихся в этой области, единодушно отказались от них.
А мне надо было жить. Медленно, но верно я начал выправлять свой стиль и идеи. Я старался расширить свой словарь, улучшить манеру письма, экспериментировал со словами и оборотами речи. Это была тяжелая работа. Скоро а узнал, что такое работать до седьмого пота. Наконец один из моих рассказов был принят. Потом второй, третий, четвертый… Я овладел ремеслом, и будущее, кажется, начинало мне улыбаться. С легким сердцем вернулся я к своим грезам и возлюбленным книгам. Мои рассказы давали некоторое материальное благополучие, пока еще довольно хилое, но мне хватало. Это длилось недолго. Честолюбие и безумная идея погубили меня.
Я хотел написать настоящий роман: не рассказ, эфемерный и стереотипный, какие я стряпал для журналов, а образец подлинного искусства. Создание шедевра стало моей мечтой.
Я был неважным писателем не только из-за погрешностей в стиле. Моя главная ошибка — выбор сюжетов. Вампиры, вервольфы, ведьмы-оборотни, мифологические чудовища — все это было не так уж интересно. Банальность воображения, злоупотребление прилагательными и прозаически-антропоцентрическая точка зрения вредны для хорошего фантастического рассказа.
Надо было найти новые сюжеты, по-настоящему необычные интриги. Только так я мог бы создать что-то свое собственное, абсолютно терратологически-невероятное!
Я мечтал познакомиться с песнями, которые поют демоны, летая меж звезд, услышать голоса древних богов, шепчущихся о своих тайнах в вечной пустоте. Я страстно желал узнать ужасы могилы, поцелуй червя, холодную ласку гниющего на теле савана. Я жаждал тайн, сокрытых в глазах мумий, сгорал от желания познать мудрость червей. Вот тогда я действительно мог бы писать. Тогда сбылись бы все мои мечты!
Я искал свой путь. Начал переписку с мыслителями и одинокими мечтателями в разных концах света: с отшельником с гор запада, ученым с северных равнин, мечтателем и мистиком из Новой Англии. От последнего я узнал о существовании некоторых древних книг, полных странных легенд. Он намекал мне на отдельные отрывки из знаменитого «Некрономикона» по безумию богохульства. Сам он изучал эти страшные книги, но мне советовал не заходить слишком далеко. Еще ребенком он слышал о многих странных вещах — о колдуньях Аркхейма, где все еще бродят страшные тени, и с тех пор запретил себе проникать глубже в темную область черной магии.
После настойчивых просьб он наконец с неохотой назвал мне имена некоторых особ, кто мог бы помочь в моих исследованиях. Сам он был блестящим, широко известным писателем, и я знал, он живо интересуется исходом этого дела.
Получив драгоценный список, я пустился в широкую переписку, чтобы получить желаемые книги. Я писал в университеты, в частные библиотеки, прославленным магам и великим жрецам тайных культов, но скоро меня постигло разочарование.
Ответы, которые я получал, были откровенно холодными, часто враждебными. Обладатели этих книг, по-видимому, были в ярости, что их тайна обнаружена каким-то излишне любопытным незнакомцем. Приходили даже анонимные угрозы по почте и по телефону. Но меня куда больше беспокоило, что все мои усилия пропадали даром. Отрицания, отказы, уклончивые ответы, угрозы — все это ничего не давало. Надо искать где-то в других местах.
Библиотеки! Может быть там, на забытых пыльных полках, я найду то, что ищу?
И начались бесконечные поиски. Я научился с непоколебимым спокойствием переносить бесчисленные разочарования.
Сколько я ни спрашивал, ни в одной библиотеке не слышали ни о страшном «Некрономиконе», ни о пагубной «Книге Эйбона», ни о смущающих дух «Культах вампиресс».
Не найдя ничего в Милуоки, я решил попытать счастья в Чикаго. Я намеревался провести там неделю, но задержался в этом городе на месяц.
Моя настойчивость наконец-то была вознаграждена. В одной старой лавчонке, на пыльных, видимо давно позабытых полках, я нашел то, что искал. Между двумя очень старыми изданиями Шекспира я обнаружил переплетенный в кожу толстый том, озаглавленный «Вермис Мистеринс», иначе говоря, «Тайны червей».
Букинист не мог сказать мне, как эта книга попала к нему. Наверное, он когда-то купил ее с кучей других, продававшихся за бесценок. Он явно не знал, что это за вещь, поскольку взял с меня за нее всего один доллар. Он тщательно завернул большой том, был весьма доволен этой неожиданной продажей и, сияя, простился со мной.
Я быстро унес драгоценную книгу. Какая находка! Я слышал об этом произведении. Автором его был Людвиг Гринн, закончивший свои дни на костре в Брюсселе во времена инквизиции. Интересный тип: алхимик, некромант, известный маг. Он хвалился, что достиг небывалого возраста, когда власти предали его огню. Рассказывали, что он называл себя последним крестоносцем, уцелевшим после неудачного четвертого крестового похода, и в доказательство показывал различные документы и заплесневелые пергаменты. Там называлось имя некоего Бонифаса де Монфера, но скептики считали, что Людвиг — просто слегка свихнувшийся самозванец и, в крайнем случае, может быть лишь потомком того крестоносца.
Людвиг уверял, что постиг тайны колдовства, находясь в плену в Сирии, где с помощью магов этой страны встречался с джиннами и ифритами из древних восточных мифов. Говорили, что он провел некоторое время в Египте и что среди дервишей Ливии ходили легенды об удивительных способностях древнего ясновидящего из Александрии.
Как бы то ни было, последние годы жизни Людвиг провел во Фландрии, где и родился. Жил он в развалинах мавзолея доримской эпохи, в лесу, под Брюсселем, в обществе вызываемых им таинственных существ. В дошедших до нас манускриптах говорилось, что его окружали «невидимые компаньоны» и обслуживали «слуги звезд». Крестьяне не решались проходить ночью через лес, потому что боялись звуков, раздававшихся при луне, и не имели никакого желания видеть то, чему поклонялись древние у языческих алтарей, которые еще стояли на темных полянах.
В течение многих лет маг пользовался в округе дурной славой. К нему приходило множество путников просить гороскопы, пророчества, а также приворотные зелья, отвары и талисманы. Дошедшие до нас рассказы намекают на его мобильное жилище, на сарацинские реликвии, на невидимых слуг, которых он вызывал колдовством. Все свидетели того времени, казалось, испытывали отвращение, когда дело касалось описания этих слуг. Все сходились на том, что страшный старик обладал властью над потусторонними силами.
Однако создания, которыми командовал Гринн, не появлялись после того, как святая инквизиция обратила на него внимание. Солдаты нашли грот пустым и разграбленным. Они дограбили, что могли, и, уходя, разрушили его. Сверхъестественные существа, непонятные инструменты, темные толпы и ограды — все исчезло самым удивительным образом. Обыск в лесах и боязливый осмотр старых алтарей ничего не дали. На алтарях нашли следы свежей крови. На дыбе — тоже, когда допрашивали Гринна. Самые изощренные пытки ничего не смогли вытянуть из молчаливого мага, и уставшие палачи в конце концов бросили его в подземную тюрьму. Именно там, в каменном мешке, ожидая суда, он написал свои «Вермис Мистеринс», этот патологический труд, окрашенный ужасом, известный под названием «Тайны червей». Каким образом рукопись вышла из тюрьмы, несмотря на бдительность стражи, осталось тайной. Однако меньше чем через год после смерти автора она была опубликована в Кельне. Книгу немедленно запретили, но несколько экземпляров уже разошлось. Позднее она была переиздана: переведена и урезана цензурой, но один первоначальный вариант, латинский, считался подлинным. За все эти века лишь немногие избранные могли познакомиться с тайнами, сокрытыми в этой книге, и ныне они известны тоже очень малому числу людей, не афиширующих этого по вполне понятным причинам.
Вот и все, что я знал об истории книги, что попала мне в руки.
С точки зрения обычного коллекционера, это была бесценная находка, но я почти не мог судить о ее содержании, поскольку она была написана на латыни. Я знал едва лишь несколько слов из этого мертвого языка, так что, открыв пожелтевшие страницы, натолкнулся на непреодолимый барьер. Подумать только, обладать такими сокровищами и не иметь возможности познакомиться с темными тайнами из-за отсутствия ключа.
Я было впал в отчаяние, потому что не мог просить помощи у какого-нибудь латиниста, чтобы перевести такой отвратительный и богохульный текст, но потом на меня снизошло озарение. Почему бы мне не поехать на Восток и не попросить помощи у моего друга? У него классическое образование, и он вряд ли будет чрезмерно шокирован темными откровениями Гринна. Я тут же написал ему и вскоре получил ответ: он будет счастлив помочь мне, и я могу незамедлительно приехать к нему.
Провидено — очаровательный маленький городок. Дом моего друга, одноэтажный, старинной постройки в колониальном стиле, был весь пропитан атмосферой былого. Старинный чердак с темными балконами служил хозяину кабинетом. Там мы и работали в мрачную апрельскую ночь у большого открытого окна, выходящего на лазурное море. Я как сейчас вижу маленькую комнату, лампу, длинный стол и стулья с высокими спинками, книжные шкафы вдоль стен, кучу рукописей.
Мы с другом сидели за столом. Перед нами лежала открытая таинственная книга. Его худой профиль бросал на стену тревожную тень, лицо его в слабом свете казалось восковым. В кабинете царила беспокойная атмосфера грядущих открытий. Я чувствовал присутствие тайн, которые вот-вот могли быть разгаданы.
Мой друг тоже чувствовал это. Долгие годы занятий оккультными науками обострили его интуицию до необычайных пределов. Он вздрагивал, но не от холода, и не горячка заставляла его глаза блестеть, как драгоценные камни, отражающие пламя. Он знал, еще даже не открыв проклятую книгу, что она вредоносна. Запах сырости, поднимавшийся от этих желтых страниц, вызывал в воображении могильную вонь. Листы по краям были объедены червями, кожу переплета погрызли крысы, которые, быть может, питались чем-то еще более ужасным.
Приехав, я рассказал своему другу историю этой книги и при нем распаковал увесистый том. Тоща мне казалось, что ему не терпится начать перевод. Но сейчас он колебался.
Он стал говорить, что это неразумно, что это проклятое знание. Кто знает, какую дьявольщину содержат эти страницы и какое несчастье постигнет невежду, рискнувшего проникнуть в эта тайны? Хорошо ли знать слишком много? И кто знает, сколько людей умерли, пытаясь на практике применить те сведения, что содержатся на этих страницах? Он умолял меня отказаться от моего намерения, пока он еще не открыл книгу, и поискать вдохновения в менее устрашающих областях.
Я был упрям, я был безумен. Я отмел все его возражения, считая их напрасными и бессмысленными. Я не боялся. Должны же мы по крайней мере изучить нашу находку, увидеть, что она содержит? И я стал перелистывать страницы.
И разочаровался. В книге не было ничего особенного. Всего лишь пожелтевшие листы с латинскими текстами. Никаких иллюстраций, никаких пугающих рисунков.
Мой друг не мог больше противиться искушению посмотреть на столь редкое сокровище библиофила. Он наклонился над моим плечом, изредка бормоча обрывки латинских фраз. Лицо его светилось энтузиазмом.
Схватив обеими руками бесценный том, он сел у окна и стал читать выхваченные наугад абзацы, тут же переводя их. Глаза его сверкали диким огнем, тощее лицо все ниже склонялось над заплесневелыми страницами. Голос его то гремел, то затихал до шепота, разматывая темную литанию. Я ухватывал только отдельные слова, потому что он в своем воодушевлении, казалось, забыл обо мне. Он читал повествование о чарах и о наведении порчи. Я помню некоторые намеки на богов-прорицателей, вроде Ийга, темного Хэна, бородатой змеи Биотис. Я дрожал, потому что давно знал эти имена, но дрожал бы еще больше, если бы знал, что за этим последует.
И это не замедлило случиться. Он обернулся ко мне очень взволнованный. Голос его стал более торопливым и пронзительным. Он спросил, помню ли я легенды о колдовстве Гринна, о его невидимых слугах, пришедших со звезд, чтобы подчиняться ему. Я кивнул, не вполне понимая причины его внезапного исступления.
Позже он мне объяснил. Там, в главе об обитателях дома, есть молитва или заклинание, возможно то самое, каким Гринн вызывал со звезд своих невидимых слуг! Он просил меня послушать и стал громко читать.
И я слушал, как идиот, как безумец. Почему я не закричал и не убежал, почему не вырвал у него из рук эту чудовищную книгу? Я спокойно сидел, в то время как мой друг читал на латыни длинное зловещее заклинание:
— Тиби, Магнум Инноминандум, сигна стедорум нигратум буфаминиформис Садокс сигиллум…
Ритуальные слова взлетали на ночных крыльях страха. Они разили мою душу острой болью, хотя я и не понимал их. Казалось, слова извивались в воздухе, как пламя, и жгли мой дух. Громкий голос будил бесконечное эхо, которое, как мне казалось, достигало самих звезд. Слова эти как бы переступали бесчисленные пороги, чтобы найти слышащего и приказать ему спуститься на Землю. Иллюзия? У меня не было времени подумать об этом, потому что на вызов пришел ответ. Едва голос моего друга затих, как в маленькой комнатке возник ужас. Стало нестерпимо холодно. За окном внезапно взвыл ветер — не наш, не земной. Он принес далекий слабый стон. Лицо моего друга побледнело от ужаса. Потом раздался треск, и мои расширенные от страха глаза увидели, что подоконник прогнулся под невидимым ударом. За окном раздались раскаты безумного, истерического хохота. Человеческое горло не смогло бы испустить его.
Дальнейшее произошло с ошеломляющей быстротой. Мой друг, стоявший перед окном, вдруг закричал, отчаянно хватая руками воздух. Его лицо исказила гримаса сильнейшей боли. Еще секунда — и его тело поднялось над полом и выгнулось. Я услышал душераздирающий треск костей. Мой друг висел в воздухе, скрючив пальцы, словно защищаясь от чего-то невидимого. И снова раздался демонический смех, но уже внутри комнаты.
Звезды тревожно мерцали. Ледяной ветер выл в ушах. Я замер в кресле, неотрывно глядя на это ужасное зрелище. Мой друг испускал теперь визгливые вопли, и они смешивались с адским смехом. Затем тело моего друга переломилось пополам. Брызнули фонтаны крови. Но кровь не достигла пола. Поток ее остановился в воздухе, а смех прекратился, сменившись кошмарными чавкающими звуками. Я с ужасом понял, что невидимое существо, пришедшее ниоткуда, питается кровью! Неужели это невидимый вампир?
Перед моими глазами происходила отвратительная метаморфоза: тело друга сморщилось, высохло, опустошилось и тяжело упало на пол без признаков жизни, а в воздухе в это время творилась еще более страшная перемена.
Угол комнаты у окна заполнялся красным, кровавым светом. Стали медленно проявляться контуры призрака — набухающий кровью силуэт невидимого звездного бродяги. Это было нечто красное, текучее. Дрожащее желе, малиновый шар, ощетинившийся бесчисленными щупальцами, шевелящимися и изгибающимися. На их концах были присоски, или рты, которые открывались в безмерной жадности… Существо было распухшим, омерзительным: масса без головы, без лица, без глаз, одна голодная пасть. Человеческая кровь, выпитая им, сделала его силуэт почти видимым. Это зрелище могло свести с ума любого.
К счастью для моего разума, существо не стало задерживаться. Не обращая внимания на труп на полу, оно быстро схватило длинными липкими щупальцами зловещую книгу, тут же протиснулось в окно и исчезло. Его сатанинский смех летал на крыльях ветра, пока оно не унеслось в бездну, откуда пришло.
Вот и все. Я остался один. У моих ног лежало безжизненное тело. Книга исчезла. Пол и стены были забрызганы кровью моего несчастного друга.
В сильнейшем потрясении я долго не мог сдвинуться с места. Придя в себя, я поджег комнату и убежал, надеясь, что пожар скроет все следы. Я прибыл вечером, никто не знал о моем приезде, и никто не видел, как я уходил. Когда первые языки пламени привлекли внимание людей, я был уже далеко. Несколько часов я бродил по извилистым улицам. Меня сотрясал беззвучный смех, когда я поднимал глаза к ярким звездам, наблюдавшим за мной сквозь клочья тумана.
Наконец я успокоился настолько, что смог сесть в поезд. Я был спокоен в дороге, спокоен и сейчас, когда пишу эти строки. Был спокоен даже, когда читал о несчастном случае с моим другом, погибшим при пожаре.
Только ночью, когда сияют звезды, они приходят и приносят с собою ужас. Тогда я принимаю наркотики, тщетно пытаясь оградить свой сон от жутких воспоминаний. Но это не так уж важно. Я знаю, что все скоро кончится.
Странные предчувствия говорят мне, что этот звездный бродяга посетит меня. Я уверен, что он обязательно придет, даже без вызова. Найдет меня и унесет во тьму, поглотившую моего друга. Иногда я почти мечтаю об этом дне и жду его! Жду с великим нетерпением, ибо тогда я тоже познаю «Тайны червей»…
Джеймса Аллингтона нашли мертвым в своем кабинете. В груди торчал нож для резки бумаг, и это назвали самоубийством, потому что никто не мог войти в ту запертую и лишенную окон комнату.
Если взглянуть на него в полутьме кабинета, трудно предположить, какими были его занятия. Чародеи наших дней не обряжены в кабалистические черно-серебристые хламиды; вместо них они носят домашние халаты фиолетового цвета. Их брови не обязательно хмурятся, ногти вырастают до размеров когтей, а пламя в глазах напоминает изумрудные видения. Они не обязательно скрючены, волосаты и стары. Ничего это не было; чародей был молод и строен, почти с королевской статью.
Он сидел под светом лампы в большой комнате с дубовыми панелями; смуглый, красивый мужчина примерно тридцати пяти лет. Самая малость жестокости или злобы проглядывали на его остром, чистом лице, и немного безумия мерцало в глазах; но он был чародеем, точно таким же, как если бы совершал человеческие жертвоприношения в засыпанной черепами темноте запретных склепов. Достаточно было просто взглянуть на стены его кабинета, чтобы убедиться в этом. Только чародею могли бы принадлежать эти ветхие, изъеденные червями массивы ужасных и фантастических преданий; только адепт-чудотворец посмеет хранить темные тайны "Некрономикона", "Тайны червя" Людвига Принна, "Черные обряды" сумасшедшего Лювех-Керафа, жреца Баст, или ужасные "Культы упырей" графа Д'Эрлета. Никто кроме чародея не мог бы иметь доступ к древним рукописям, сделанным из кожи эфиопов или жечь благовония и афродизиаки в специально обработанном черепе. Кто еще мог бы наполнить покрытую милосердной тьмой комнату странными мощами, сувенирами из разоренных могил или обглоданными червями свитками первобытного ужаса?
Внешне кабинет выглядел той ночью обыденно, а его обитатель смотрелся как нормальный человек. Но для доказательства присущей ему странности не надо было искать череп, книжные корешки или мрачные, окутанные сумраком останки, довольно было знать этого человека таким, каков он есть. Ибо Джеймс Аллингтон той ночью писал в своем дневнике, и размышления его были далеки от здравого смысла.
"Сегодня ночью я готов сделать этот тест. Наконец-то я убежден, что расщепление личности может быть проделано с помощью терапевтического гипноза, при условии, что умственное состояние, способствующее такому разделению, достижимо".
"Эта двойная идентичность — увлекательная вещь, мечта людей с начала времен! Две души в одном теле…. вся философия основана на логике сравнения; добро и зло. Почему же подобное разделение не может существовать в душе человека? Стивенсон был прав лишь отчасти, когда написал "Доктора Джекила и мистера Хайда". Он представил себе диемическое преображение, изменяющее человека от одной крайности к другой. Я считаю, что существуют обе идентичности, и после того, как их разделят методом гипноза, человек сможет наслаждаться двумя видами существования — своим хорошим "я" и своей плохой ипостасью".
"В клубе они посмеялись над моей теорией. Фостер — этот напыщенный старый болван — назвал меня мечтателем. Мечтателем? Что он, мелкий ученый-химик, знает о главном таинстве жизни и смерти? Один взгляд на мою лабораторию свел бы его самодовольную душонку с ума. Остальные такие же; бумагомараки, педантичные ископаемые, называющие себя профессорами; считающие себя передовыми биологи, которых шокировало упоминание моих экспериментов о синтетическом создании жизни — что такие как они понимают? Они содрогнулись бы от вида "Некрономикона", сожгли бы его, если бы могли, как это делали их благочестивые пращуры триста лет назад. Все они охотники за ведьмами, скептики и материалисты! Мне надоела вся эта глупая свора. Судьба гения — пребывать в одиночестве. Что ж, очень хорошо. Я буду жить один, но скоро они приползут к моей двери и будут молить о милосердии! Если только сегодня все получится! Если у меня получится ввести гипнозом самого себя в двойственное состояние и его физическое воплощение! Даже современная психология утверждает, что это возможно. Спиритуализм показывает свои возможности. Древние дали мне ключ к решению проблемы, как это проделывалось раньше…. Альхазред знал многое — и только груз знаний свел его с ума".
"Два тела! Как только я смогу достичь этого состояния по своему желанию, то заполучу ключ к власти, которой люди всегда были лишены. Пожалуй, бессмертие — это всего лишь шаг вперед. После этого не будет необходимости сохранять все в тайне; не нужно будет выдавать мои исследования за безобидное хобби. Мечтатель, да? Я им покажу!"
"Интересно как проявит себя вторая форма? Будет ли она человеческой? Должно быть, иной, но лучше об этом не думать. Вполне вероятно, это будет уродливое существо. Я не льщу себя надеждой на иное. Я знаю, что злая сторона моей натуры, хоть и скрыта, но доминирует. Существует опасность, ведь зло — это неуправляемая стихия в чистом виде. Она будет черпать силу из моего тела — энергию для физического воплощения. Но это не должно отвлекать меня. Я должен попробовать. Если все получится, я заполучу власть — невообразимую мощь, — силу, способную убивать, разрушать, уничтожать! Я пополню свою маленькую коллекцию здесь, и сведу некоторые счеты с моими старыми друзьями-скептиками. После этого можно будет заняться и другими приятными делами".
"Но хватит размышлений. Я должен начинать. Я запер двери кабинета; слуги ушли на ночь, и никто не нарушит мой покой. Я не буду рисковать, используя электрическую манипулируемую машину, опасаясь неприятных последствий по окончании гипноза. Я постараюсь вызвать гипнотический транс, сосредоточившись вот на этом тяжелом полированном ноже для резки бумаги на моем столе. Между тем, необходимо сосредоточить свою волю на этом предмете, используя пение души древние молитвы, возносимые когда-то Себеку в качестве центра координации".
"Я поставлю будильник на двенадцать часов, это будет ровно через час. Его звон нарушит заклинание. Думаю, это все, что мне нужно сделать. В качестве дополнительной меры предосторожности я сделаю эту запись. Если что-то пойдет не так, я бы не хотел, чтобы все мои маленькие планы были раскрыты миру."
"Однако ничего не пойдет не так. Я практиковал самогипноз много раз, и буду очень осторожен. Это чудесное чувство — контролировать сразу два тела. Едва могу сдерживать себя — я нахожу своё тело дрожащим от рвения и в предвкушении предстоящего превращения. Сила! Очень хорошо. После того, как этот отчет будет уничтожен, я буду готов провести величайший эксперимент, который когда-либо был известен людям."
Джеймс Аллингтон сидел перед затенённой лампой. На столе перед ним лежал полированный нож для резки бумаги, его лезвие мерцало. Только медленное тиканье часов нарушало тишину запертого кабинета. Глаза чародея остекленели, они сияли в свете, неподвижные как у василиска. Отражение от поверхности ножа пронзило сетчатку глаз, словно огненный луч горящего солнца, но его взор не колебался. Кто знает, какие странные процессы происходили в заколдованном разуме мечтателя; какие тонкие трансформации развивались для достижения его цели? Он заснул с твердой решимостью расщепить свою душу, разделить свою личность, рассечь свое эго. Кто знает, как? Гипноз способен на много странных вещей. Какие секретные Силы он использовал, чтобы помочь себе в этой борьбе? Какое черное развитие нечестивой жизни скрывалось в тени его внутреннего сознания; какие демоны, вызывающие зло, даровали ему его темные желания?
Это произошло словно само собой. Он вдруг проснулся и почувствовал, что больше не один в ночной комнате.
Аллингтон почувствовал присутствие другого, там, в темноте, по ту сторону стола. А было ли это другое? Не он ли сам? Чародей посмотрел на свое тело и не смог подавить вздох изумления. Казалось, он уменьшился до менее четверти своего обычного размера!
Его тело было легким, хрупким, карликовым. На мгновение он утратил способность думать или двигаться. Глаза его устремились в угол комнаты, тщетно пытаясь увидеть чьи-то скрытые тьмой движения, замершие там.
Что-то случилось. Из тьмы явился кошмар; пялящийся кошмар — чудовищная, волосатая фигура; огромная, гротескная обезьяна — отвратительная пародия на все человеческое. Оно было черным до невозможности; слюнявое, насмешливое безумие с маленькими красными глазками древней мудрости и зла; с плотоядной харей и желтыми клыками гримасничающей смерти. Оно было похоже на гниющий, живой череп на теле черной обезьяны. Оно казалось скверным и злым, первобытным и мудрым.
Чудовищная мысль одолевала Аллингтона. Вот каково его второе я — этот выродок, порожденный ужасом смертельно проклятого страха?
Слишком поздно понял чародей, какая участь его постигла. Эксперимент удался, но это было ужасно. Он не понимал, насколько зло в его человеческой природе превзошло добро. Этот монстр, эта мерзость тьмы оказался сильнее, чем был он сам, и, будучи исключительно злом, он не мог мысленно подчиняться другому его Я. Теперь Аллингтон посмотрел на него чудовище с новым страхом в глазах. Оно было похоже на существо из преисподней. Все в его внешности, скрывавшейся за ухмыляющейся пародией на лицо, было грубо, непристойно и нечеловечески. Звероподобное тело напоминало тени, что крадутся возле могил или скрываются в глубочайших закоулках нормальных умов. И все же в нем Аллингтон признал безумную, атавистическую карикатуру на самого себя — всю похоть, жадность, безумные амбиции, жестокость, невежество; извращенные тайны своей души — в теле гигантской обезьяны!
Словно в ответ на его признание, существо засмеялись, и щупальца ужаса сжали сердце чародея. Существо двинулось к нему — оно хотело уничтожить человека, как зло поступает всегда. Аллингтон, чье крошечное тело смешно старалось двигаться быстро, да еще будучи скованным одеждой, теперь оказавшейся больше его маленького тела, спрыгнул со стула и прижался к стене комнаты. Его тонкий голосок пропищал отчаянные мольбы и тщетные команды приближающемуся врагу. Молитвы и крики превратились в хриплую тарабарщину безумия, когда огромный зверь бросился через стол. Его эксперимент ожидал успех с местью. месть! Его сверкающие глаза завороженно смотрели, как большая лапа схватила нож для резки бумаги, и страшный смех пронзил ночь. Оно смеялось. смеялось! Где-то зазвонил будильник, но чародей не мог слышать.
Они нашли Джеймса Аллингтона в кабинете мертвым. В его груди торчал нож для резки бумаги, и они назвали это самоубийством, потому что никто не мог войти в ту запертую комнату без окон.
Но это не объяснило отпечатков пальцев на ручке ножа — ужасных отпечатков пальцев, вроде тех, что оставляет рука гигантской обезьяны.
Судьба играет с человеком в странные игры, не правда ли?
Ещё полгода назад я был известным и довольно преуспевающим психиатром; сегодня я обитатель санатория для умственно больных. В качестве врача-психиатра я частенько вверял своих пациентов тому же учреждению, куда сейчас заточен сам, а сегодня — о, ирония из ироний! — оказался их собратом по несчастью.
И все-таки я не совсем сумасшедший. Они упекли меня сюда, потому что я предпочел говорить правду, которая не была той правдой, которую любят открывать или признавать люди. Я подтверждаю, что действительно перенес тяжелое нервное потрясение из-за моего участия в происшедшем, но оно не свело меня с ума. Мой рассказ правдив (о, клянусь в этом!), однако они не верят.
Конечно, у меня нет вещественных доказательств; после той августовской ночи я ни разу не видел профессора Чопина, и мои последующие расследования не подтвердили, что он работал в Ньюберри-колледж. Однако это только говорит о том, что утверждения, которые обрекли меня на постыдное заточение, на ненавистное, подобное смерти, прозябание — достоверны!
Существует одна «железная» улика, которую я мог бы представить (если бы осмелился), но она слишком ужасна. Я не должен показывать точного места на том безымянном кладбище, где под могильным камнем чернеет заветный проход. Лучше я буду мучиться в одиночестве, скрыв от всего мира тайну, от которой мутится рассудок. Тяжко жить, как я живу, когда однообразие дней и ночные видения сплетаются в один бесконечный кошмар. Вот почему я решил начать это повествование; быть может, высказавшись, я облегчу болезненный груз моей памяти.
Все началось прошлым августом в моем городском кабинете. После скучного утра наступил длинный жаркий полдень. Он уже подходил к концу, когда медсестра ввела первого пациента.
Этот джентльмен раньше никогда у меня не бывал. Он назвался Александром Чопином, профессором из Ньюберри-колледжа.
Профессор говорил свистящим голосом с особенной интонацией, из чего я заключил, что он родился в какой-то другой стране.
Я попросил его присесть и попытался мысленно оценить его, пока он следовал моему приглашению.
Профессор был высок и худ. У него были белые, почти платиновые волосы, но, судя по внешности и общему телосложению, ему было лет сорок. Его зеленые, неподвижные глаза были глубоко посажены под бледным, выпуклым лбом и венчались длинными, угольно-черными бровями. Нос был большим, с чувственными ноздрями, а губы — тонкими (это несоответствие я заметил сразу). Узкая рука была чрезвычайно мала, с долгими, коническими пальцами, оканчивающимися длинными ногтями — очевидно, полезными при чтении или справочной работе, подумал я. Его гибкая поза была сродни позе отдыхающей пантеры; он обладал свойственной иностранцам раскрепощенностью и изящными манерами.
В солнечном свете я смог рассмотреть его лицо и увидел, что все оно покрыто сетью мелких морщин. Я заметил также характерную бледность лица, что указывало на наличие некоторых проблем с кожей. Но самым странным в нем был стиль его одежды.
Одежда профессора, несомненно новая, была нелепа в двух отношениях: это было торжественное облачение, надетое днем, и, к тому же, оно совершенно на нем не смотрелось. Костюм был удивительно велик, серые полосатые брюки болтались, пальто странно пузырилось. Профессор был без шляпы, на его лакированных туфлях виднелась грязь. Очевидно, он был эксцентриком, может быть, шизофреником со склонностью к ипохондрии.
Только я приготовился задать ему обычные вопросы, как профессор перебил меня. По его словам, он был занятым человеком и собирался немедленно рассказать мне о своих затруднениях, обходя обычные в этих случаях предисловия и вступления. Он уселся на стуле так, чтобы на него падала тень, нервно прокашлялся и начал рассказ.
Его преследуют, сказал профессор, определенные, слышанные или прочитанные, вещи; из-за них у него бывают странные сны, которые вызывают периоды неконтролируемой меланхолии. Это мешает работе, и все-таки он ничего не может поделать, потому что наваждение основывается на реальности. В конце концов он решил обратиться ко мне, чтобы я проанализировал эту ситуацию.
Я попросил его описать эти сны и фантазии, ожидая услышать обычный рассказ человека, находящегося в состоянии легкой депрессии. Мои ожидания, однако, абсолютно не оправдались.
Чаще всего сон был связан с Мизерикордским кладбищем (я дал ему это вымышленное название по причинам, которые скоро прояснятся).
К нему вела большая полузаброшенная дорога в старой части города, процветавшей в конце прошлого века. Ночные видения профессора были связаны с одним уединенным склепом, расположенным в самой ветхой и заброшенной части кладбища.
События снов всегда происходили в сумерках, при бледном свете молодого месяца. Фантастические образы застывали над полночным пейзажем; профессор упоминал о слабых голосах, которые, казалось, манили его вперед, когда он оказывался на кладбищенской тропинке, ведущей к дверям склепа.
Обычно такие сны случались, когда он засыпал особенно крепко. Вдруг ему чудилось, что он идет ночью по тенистой тропе и входит в склеп, распутав ржавые цепи, преграждавшие вход. Оказавшись внутри в полной темноте, он никогда не затруднялся с выбором пути и с абсолютной беспечностью шел прямо к определенной нише среди гробов. Там он, пригнувшись, нажимал на тайную пружинку или рычажок, запрятанные в растрескавшемся каменном полу. В основании ниши как будто поворачивался жернов, открывая небольшое отверстие, ведущее вниз в разрушенную пещеру. Профессор упомянул о сырости, которой тянуло из отверстия, и удивительно тошнотворном запахе, источаемым густым мраком.
Тем не менее это его не отталкивало, и он смело вступал в бездну. Потом он спускался по бесконечным ступеням, выбитым в камне и земле, и внезапно оказывался на самом дне.
Начиналось другое длинное путешествие через непрерывный лабиринт тоннелей и пещер. Он шел и шел мимо склепов и впадин в недрах земли; все тонуло в кромешном мраке.
Тут профессор перевел дух, и голос его упал до дрожащего, возбужденного шепота.
Потом наступал кошмар. Неожиданно перед ним возникало несколько слабо освещенных залов и, скрытый тенями, он видел ИХ.
Они были жильцами подземелья, ужасными отродьями, питавшимися трупами. Эти обитатели сумрачных пещер, усыпанных человеческими костями, поклонялись первобытным богам перед своими алтарями из черепов.
Тоннели вели к могилам и захоронениям еще ниже под пещеру, где их хозяева содержали свою еще живую добычу. Это были отвратительные рабы тьмы — вурдалаки.
Профессор, должно быть, заметил выражение моего лица, однако не остановился. Его голос стал еще напряженнее.
Он не пытался описать этих существ, заметив только, что в их внешности есть что-то ужасно непристойное. Он легко определил их род занятий по соответствующим обрядам, которые они исполняли. Больше всего профессора напугали именно эти обряды. Существуют вещи, о которых не следует даже намекать нормальному человеку, а то, что преследовало профессора по ночам, относилось именно к разряду подобных вещей. В его видениях существа к нему не приставали, и, кажется, даже не замечали его присутствия; они продолжали предаваться кровавым пиршествам в пещерах или совокуплялись в оргиях, которым нет названия.
Больше профессор не сказал ничего.
Его ночные путешествия всегда завершались огромной процессией этих чудовищ, шествующей мимо него дальше вниз, в пещеру. Он наблюдал их с выступа на скале, на котором обыкновенно располагался.
Дрожащие огни, уходящие в подземное царство, напоминали профессору рассказы об аде, и он кричал во сне. Наблюдая за парадом демонов, он неожиданно поскальзывался и стремительно падал вниз, в толпу. На этом месте его сон всегда обрывался (слава Богу!), и профессор просыпался в холодном поту.
Каждую ночь сон повторялся, но не это было самым страшным. Настоящий, сковывающий волю страх был порожден мыслью, что ночные видения происходят в реальности!
Тут я нетерпеливо перебил профессора, но он настоял на продолжении рассказа. Когда сновидения стали повторяться, он пошел на кладбище и легко нашел тот самый склеп, который так часто видел во сне.
А книги? Ему пришлось начать обширное исследование с помощью закрытых изданий в антропологической библиотеке колледжа.
Конечно, он, как просвещенный и образованный человек, должен был согласиться с теми завуалированными утверждениями, которыми дышат такие произведения, как «Тайны червя» Людвига Принна или гротескные «Черные образы» мистика Луве-Керафа, жреца загадочного Баста. Ему пришлось познакомиться с сумасшедшим и легендарным «Некрономиконом» Абдула Аль-Хазреда.
Нельзя отказать в очаровании и таким запрещенным и малоизвестным книгам, как «Басни Наярлатотепа» или «Легенды Старшего Сабота».
Здесь профессор разразился бессвязной тирадой о непонятных, тайных мифах, часто упоминая о забытых светилах античных наук: легендарном Ленге, нежном Нкене и преследуемом демонами Нисе. Профессор много говорил о богохульной Луне Йиггурата и тайном предсказании Бьягуны Безликого Первого.
Несомненно, эти бессвязные бредни содержали ключ к решению его проблемы, и после небольшой дискуссии мне удалось успокоить моего пациента и высказать свои предположения.
Интенсивные исследования и чтение вызвали у него припадок. Ему не следует забивать себе голову подобными размышлениями, такие мысли опасны для нормального человека.
Я много читал и изучал эту проблему и пришел к выводу, что эти идеи недоступны пониманию. Кроме того, ему не стоит принимать все слишком серьезно, поскольку, в конце концов, все эти легенды весьма аллегоричны. Вурдалаков и демонов не существует, профессор, должно быть, и сам заметил, что его сны надо толковать символически.
Он помолчал с минуту после того, как я закончил. Потом вздохнул и медленно заговорил. С моей стороны было очень мило сказать ему все это, но он знает другое. Он узнал то место, которое видел во сне.
Я вставил замечание о роли подсознательного «Я», но он не обратил внимания на мои слова.
— Теперь, — произнес профессор дрожащим от почти истерического возбуждения голосом, — я поведаю вам о самом страшном.
Он еще не рассказал обо всем случившемся после того, как ему удалось найти кладбище. Он не удовлетворился этим единственным подтверждением достоверности своих снов и несколько дней назад пошел дальше. Он проник в усыпальницу и нашел нишу в стене, спустился по лестнице и увидел ВСЕ ОСТАЛЬНОЕ. Как ему удалось вернуться, он не знает, но после всех трех путешествий в склеп он приходил обратно, ложился спать и на следующее утро всегда просыпался в собственной постели. Это и была та правда, что он хотел мне сказать, — он видел ИХ! И теперь я должен скорее помочь ему, пока он не совершил опрометчивого шага.
Я с трудом успокоил профессора, стараясь применить эффективные логические приемы лечения. Очевидно, он находился на грани серьезного помешательства. Не имело смысла убеждать его в том, что все рассказанное ему приснилось, что на галлюцинации профессора спровоцировала собственная нервная система. Я не надеялся внушить моему пациенту в его теперешнем состоянии, что книги, захватившие его воображение, были всего лишь бреднями сумасшедших умов. Видимо, существовал только один путь — потакать ему во всем, а потом твердо указать на абсолютную вздорность его убеждений.
Поэтому, отвечая на многократные просьбы, я заключил с профессором сделку. Он поручился проводить меня к тому склепу, куда, по его утверждению, он путешествовал во сне и наяву, и тем самым доказать свою правоту.
Короче, в десять часов вечера следующего дня я согласился встретиться с ним у кладбища. Профессор был почти трогателен, радуясь моему согласию, он улыбался мне, как ребенок новой игрушке. Кажется, ему пришлось по душе мое решение.
Я прописал легкое успокаивающее, чтобы он принял его вечером, обговорил небольшие детали предстоящего путешествия, и мы расстались с ним до вечера.
Он ушел, оставив меня в состоянии сильного возбуждения. Наконец-то представился случай, достойный изучения: хорошо образованный и, по-видимому, интеллигентный профессор колледжа, страдающий людоедскими кошмарами трехлетнего ребенка!
Я тотчас решил вести дневник о всех последующих событиях. Я был уверен, что в течение предстоящего вечера смогу убедительно продемонстрировать профессору его заблуждение и тем самым практически вылечу его. Я провел ночь в мучительных поисках и размышлениях; утро — в торопливом чтении облегченного варианта издания «Cultes des Goules» Конта Дерлетта. К вечеру я был в полной готовности. В десять часов, одетый в охотничьи сапоги, жакет грубой шерсти и шахтерскую каску, я стоял у кладбищенских ворот. Признаюсь, что, несмотря на всю подготовку, я ощущал необъяснимое, гнетущее состояние нюктофобии[3]. Не ожидая удовольствия от предстоящего приключения, тем не менее нетерпеливо поджидал моего пациента, хотя бы ради его компании.
Наконец он явился, одетый, как обычно, и в лучшем настроении, чем я. Мы прошли вдоль невысокой стены, окружавшей кладбище, и пробрались среди освещенных луной могил к тенистой рощице в самом центре этого места. Лунный свет сюда почти не проникал и, казалось, надгробные камни бросали на нас злобные взгляды.
Какой-то животный страх заставил меня подавить непроизвольную дрожь. Мои мысли непрошенными гостями вторгались в царство могильных червей под нами, но я не позволял им задерживаться ни на кладбищенской земле, ни на окружавших меня дьявольских тенях. Я почувствовал облегчение, когда нисколько не смущенный Чопин повлек меня по длинной аллее высоких деревьев к воротам в оскверненную им усыпальницу.
Я не могу детально передать все случившееся потом и не буду рассказывать, как мы распутали цепи, преграждавшие путь в усыпальницу, или описывать угрюмый интерьер мавзолея.
Достаточно сказать, что Чопин выполнил свое обещание, найдя нишу при свете шахтерских фонариков на наших касках, и с помощью секретного рычага открыл передо мной тоннель в подземелье.
Я стоял, пораженный ужасом, при этом неожиданном открытии. Внезапный приступ страха превратил мои нервы в тугие струны. Я простоял несколько минут, глядя в темное отверстие. Никто из нас не проронил ни слова.
В первый раз у меня не возникло сомнения в достоверности профессорских утверждений. Но это по-прежнему не означало, что он был абсолютно здоров; ведь его правота не лечила от наваждений. Я понял, испытывая необъяснимое (тогда) отвращение, что мое путешествие еще далеко не окончено и что мне придется спуститься с ним в адские глубины, чтобы разом ответить на все оставшиеся вопросы. Я еще не мог поверить в бессвязную болтовню Чопина о воображаемых вурдалаках; существование подземного кладбищенского хода еще не доказывало достоверность других его заявлений.
Вероятно, если я пройду с ним до конца той норы, его рассудок сможет освободиться хотя бы от части фантазий. Ну, а если — я боялся даже подумать об этом — предположить, что существует доля весьма зловещей и болезненной правды в его рассказе? Банда изгоев, бежавших от закона, которые, может быть, поселились в этой пещере? Очевидно, он случайно наткнулся на это необычное убежище. А если так, то что дальше?
Однако и в этом случае, что-то подсказывало мне, нам придется продолжить путь и самим во всем разобраться. Мои внутренние побуждения подкрепил и Чопин своими громкими мольбами.
Он просил позволить ему открыть мне правду; я обрету веру и только так смогу помочь ему. Он упрашивал меня продолжить путь, но если я все же откажусь, ему придется вызвать полицию.
Этот последний аргумент решил все дело. Я не мог позволить себе быть замешанным в готовящейся заварушке, обещавшей превратиться в скандал. Если этот человек ненормален, то я при случае вполне смогу о себе позаботиться. Если же нет… тогда скоро увидим. Весьма неохотно я согласился с ним, а потом отступил в сторону, приглашая профессора указывать дорогу.
Проход открылся, словно пасть мифического чудовища. Мы стали спускаться все ниже и ниже по винтовой лестнице в сыром каменном переходе, который был высечен в сплошном камне.
Тоннель был влажен, душен и заполнен запахом гнили. Наш путь напоминал фантастическое путешествие из кошмарного сна.
Этот путь вел к неведомым подземным склепам — обиталищем трупов. Здесь творились дела, свидетелями которых были только могильные черви, и пока мы продвигались дальше, я все больше желал, чтобы они продолжали хранить эти тайны в одиночестве. По правде говоря, я уже начал паниковать, хотя Чопин оставался зловеще невозмутимым.
Несколько наблюдений подхлестнули мое все нараставшее напряжение. Мне не нравились крысы, попискивание которых доносилось из бесчисленных нор, усыпавших весь второй виток тоннеля. Они буквально кишели на ступенях, все, как одна, толстые и лоснящиеся от жира. Я начинал понимать причину этого ожирения и возможные источники их ночных пиршеств.
Затем я заметил, что Чопин, кажется, очень хорошо знает дорогу; а если он и вправду бывал здесь раньше, то как тогда мне относиться к остальной части его рассказа?
Когда я разглядел лестницу, то был потрясен. На ступенях не было пыли! Они выглядели так, словно ими ПОЛЬЗОВАЛИСЬ ПОСТОЯННО!
На секунду мой мозг отказался понимать значение этого открытия, но потом оно буквально взорвало мой рассудок. Я не посмел снова взглянуть под ноги, чтобы не провоцировать угодливую фантазию, которая могла вызвать образы существ, взбиравшихся по этим ступеням на поверхность.
Поспешно скрыв почти детский страх, я последовал за моим молчаливым проводником, чья лампа отбрасывала странные тени на щербатые стены тоннеля. Я почувствовал, что начинаю нервничать по-настоящему и напрасно пытаюсь избавиться от своих страхов, стараясь сконцентрировать внимание на каком-нибудь предмете.
Естественно, по мере продвижения вперед окружающая обстановка не становилась спокойнее. Испещренные норами темные стены тоннеля казались особенно устрашающими в свете фонариков. Я вдруг понял, что этот старинный проход не мог быть построен разумным существом. Я старался не думать об открытиях, которые ждали меня впереди. Долгое время мы с профессором крались по ступеням в полной тишине.
Ниже, ниже, ниже… Наша дорога постепенно погружалась во все более глубокую и влажную темноту. Потом лестница неожиданно закончилась пещерой. Здесь мерцал голубоватый, фосфоресцирующий свет и непонятно было, откуда он исходил. В этом освещении можно было разглядеть небольшую открытую площадку с гладким полом, окруженную огромными сталактитами и многочисленными массивными пилонами. Вдалеке, в еще более густой темноте, виднелись входы в другие пещеры, что вели, надо думать, к бесконечным лабиринтам полного забвения. Чувство приближающегося кошмара сковало мое сердце. Казалось, мы своим вторжением потревожили тайны, которых лучше бы и не знать. Меня начала бить дрожь, но Чопин грубо схватил меня, вонзив свои тонкие пальцы в мое плечо, и приказал не шевелиться.
Пока мы тесно жались друг к другу в этой угрюмой подземной пещере, профессор возбуждено шептал о том, что, по его словам, притаилось в темноте впереди нас. Он мне докажет прямо сейчас, что говорил правду, только я должен подождать его, пока он рискнет сходить туда, в темноту. А возвратившись, он принесет мне доказательства. Сказав это, профессор поднялся и скользнул вперед, почти мгновенно растворившись в одном из тоннелей прямо передо мной. Он так неожиданно покинул меня, что я даже не успел ему возразить.
Я сидел в темноте и ждал, не осмеливаясь признаться себе, чего именно ждал. Вернется ли Чопин? Было ли это только дьявольской ловушкой? Сумасшедший ли профессор или это все правда? Если правда, то что может случиться с ним в том лабиринте? И что может произойти со мной? Я был идиотом, когда согласился прийти сюда. Это предприятие с самого начала было какой-то авантюрой. Наверное, те книги не так уж абсурдны, как я о них думал: земля может вскормить своей бессмертной грудью самые отвратительные создания.
Голубоватое свечение казалось особенно плотным около тусклого кольца света от моего маленького фонарика, отбрасывающего резкие тени на сталактитовые стены. Мне эти тени не нравились — они были искаженные, ненормальные, беспокоили своей глубиной. Тишина таила в себе еще больше опасности; она как будто предупреждала о грядущих событиях, открыто издевалась над моим все возрастающим страхом и одиночеством.
Минуты ползли, как неспешные гусеницы, и ничто не нарушало мертвой тишины.
Потом раздался крик. Неожиданное крещендо неописуемого безумия ударило по сводам гробниц, разбивая мое сердце, потому что я знал, что означал этот вопль. Теперь я понял — теперь, когда было слишком поздно, — что слова Чопина были правдой.
Но я не мог медлить и раздумывать, потому что из далекой темноты раздался мягкий топот — шуршащий отзвук бешеного движения. Я повернулся и помчался вверх по подземной лестнице с отчаянной быстротой. Мне не приходилось оборачиваться назад; мой слух ясно улавливал топот бегущих ног. Я ничего не слышал, кроме стука этих подошв или лап до тех пор, пока мое громкое дыхание не заглушило все остальные звуки, когда я обогнул первый виток бесконечной лестницы. Я побежал дальше, спотыкаясь, задыхаясь и жадно глотая воздух.
Сознание отключило все чувства, кроме одного — чувства смертельного страха и безумного ужаса. Бедный Чопин!
Мне показалось, что шум нарастает, потом на лестнице прямо за мной раздался хриплый лай; животное рычание с его получеловеческими тонами вызвало у меня приступ слабости.
Все это сопровождалось до смерти отвратительным хохотом. Они приближались!
Я побежал в такт с громовым топотом за моей спиной. Я не решался взглянуть назад, но знал, что они догоняли меня. Мои волосы вставали дыбом, когда я видел нескончаемые витки извивавшейся змеей лестницы. Я мчался из последних сил и громко орал, но преследовавшие меня чудовища буквально дышали мне в спину. Вперед, вперед, вперед, вперед; ближе, ближе, ближе! Мое тело горело от боли и судорог.
Вот и конец лестницы. Я с бешеной силой протиснулся в узкий проход, так как погоня отстала от меня всего на каких-то десять ярдов. Не успел вылезти, как мой фонарик погас. Потом я судорожно толкнул камень обратно на место, прямо в морды бежавших чудовищ. Но когда я делал это, мой почти погасший фонарик на мгновение вспыхнул, и в его дрожащем свете смог разглядеть первого из своих преследователей. Потом фонарь погас совсем, я закрыл ворота склепа и, не помню как, вернулся в человеческий мир.
Я никогда не забуду той ночи, как бы ни старался стереть из памяти эти отвратительные воспоминания. И никогда не найти мне покоя, которого я так жажду. Я даже не могу убить себя, опасаясь, что меня, вместо кремации, похоронят.
Смерть всегда желанна таким людям, каким я стал сейчас.
Я ничего не забуду, потому что знаю всю правду. Но есть одно воспоминание. Чтобы забыть его, я отдал бы душу. Это воспоминание о той секунде, когда я увидел в свете фонаря монстров — хохочущих, слюнявых чудовищ подземелья.
Потому что первым среди них был улыбавшийся, ликующий вурдалак, известный людям под именем профессора Чопина.
Это никогда не было изложено на бумаге — истинная история смерти Эдгара Гордона. На самом деле никто, кроме меня, не знает, что он мертв; люди постепенно забывают о странном темном гении, чьи жуткие рассказы когда-то были очень популярны среди любителей фантастических историй. Возможно, это были его более поздние работы, которые так оттолкнули публику — кошмарные намеки и диковинные фантазии его последних книг. Многие заклеймили экстравагантно сформулированные тома как работу сумасшедшего, и даже обозреватели отказались комментировать некоторые из его неопубликованных материалов, которые он им прислал. Именно тогда его таинственная и эксцентричная личная жизнь не была достойно оценена теми, кто знал его в дни его раннего успеха. Какая бы ни была причина, он и его творения были обречены на забвение миром, который всегда игнорирует то, что не может понять. Теперь все, кто помнит его, думают, что Гордон просто исчез. Это хорошо, учитывая странный способ, которым он умер. Но я решил рассказать правду. Понимаете, я достаточно хорошо знал Гордона. Я был, сказать по правде, последним из его друзей, и видел его конец. Я в долгу перед ним за все, что он сделал для меня, и могу ли я более достойно вернуть ему этот долг, чем поведать миру истинные факты о его печальной психической метаморфозе и трагической смерти?
Если у меня получится внести ясность в эти вещи и очистить имя Гордона от несправедливого пятна безумия, значит я жил не напрасно. Поэтому я решил все записать.
Я прекрасно понимаю, что в эту историю трудно поверить. Есть определенные, — скажем так, "сенсационные аспекты"? — которые заставили меня сделать этот шаг и раскрыть его дело перед публикой. Но у меня есть возможность погасить долг, а скорее отдать дань гению, которым однажды был Эдгар Хенквист Гордон. Итак, вот эта история.
Это произошло около шести лет назад, когда я впервые встретил его. Я даже не знал, что мы оба проживали в одном городе, пока наш общий обозреватель случайно не упомянул об этом в письме.
Я, конечно же, слышал о нем раньше. Я был подающим надежды (а временами и безнадежным) писателем-любителем, и на меня оказали большое влияние и впечатлили его работы, опубликованные в различных журналах, посвященных фантастической литературе, которую я очень любил. В то время он был известен в некоторой степени практически всем читателям таких журналов, как исключительно эрудированный писатель ужасных историй. Его стиль принес ему известность в этой области, хотя даже тогда были те, кто насмехался над гротескностью его тем.
Но я горячо восхищался им. В результате я нанес дружеский визит вежливости мистеру Гордону в его доме. Мы стали друзьями.
Как ни удивительно, этот затворнический мечтатель, похоже, наслаждался моей компанией. Он жил один, не заводил никаких знакомств и не имел контактов со своими друзьями, кроме как благодаря переписке. Однако список его адресатов был огромен. Он обменивался письма с авторами и редакторами по всей стране, потенциальными писателями, честолюбивыми журналистами, мыслителями и студентами во всем мире. Как только я проник в его окружение, он, похоже, был доволен дружбой со мной. Излишне говорить, что я был в восторге.
То, что Эдгар Гордон сделал для меня в течение следующих трех лет не возможно должным образом рассказать. Его умелая помощь, дружеская критика и доброжелательная поддержка, наконец, преуспели в том, чтобы сделать из меня писателя, а после всего этого наши взаимные интересы создали дополнительную связь между нами.
То, что он рассказывал о своих великолепных историях, поражало меня. Нечто подобное я подозревал с самого начала.
Гордон был высоким, худым, угловатым человеком с бледным лицом и глубокими глазами, которые выдавали в нем мечтателя. Его язык был поэтическим и глубоким; его движения были почти сомнамбулистичны в их выработанной неторопливости, как будто разум, который руководил его механическими движениями, был чужим и далеким. По этим знакам, естественно, я мог бы догадаться о его тайне. Но я этого не сделал и был очень удивлен, когда он первый заговорил об этом.
Эдгар Гордон написал все свои истории из снов! Сюжет, постановка и персонажи были продуктом его собственных красочных грез — все, что ему было нужно, это перенести свои фантазии на бумагу.
Позже я узнал, что это не совсем уникальное явление. Покойный Эдвард Лукас Уайт[4] утверждал, что написал несколько книг, основанных исключительно на ночных фантазиях. Г. Ф. Лавкрафт произвел на свет целый ряд великолепных рассказов, вдохновленный аналогичным источником. И, конечно же, Кольридж[5]увидел своего Кубла-хана во снах. Психология полна примеров, свидетельствующих о возможности ночного вдохновения. Но тем, что делало признание Гордона настолько странным, были некоторые личные особенности, связанные с его собственными стадиями сна. Он совершенно серьезно утверждал, что может закрыть глаза в любое время, позволить себе расслабиться в сонной позе и продолжить грезить. Не имело значения, было ли это сделано днем или ночью, спал ли он пятнадцать часов или пятнадцать минут. Он казался особенно восприимчивым к подсознательным впечатлениям.
Мои небольшие исследования в области психологии заставили меня поверить, что это была форма самогипноза, и что его быстрые погружения в сон были действительно определенной стадией месмерического просачивания, во время которого субъект был открыт для любого внушения.
Побуждаемый интересом, я очень внимательно расспрашивал его о содержании этих снов. Сначала он отвечал охотно, как только я рассказал ему о своих собственных идеях по этому вопросу. Он поведал несколько из них мне, их я записал в блокнот для будущего анализа.
Фантазии Гордона были далеки от обычных фрейдовских сублимаций или типов репрессий. Не было заметных скрытых шаблонов желаний или символических фаз. Они были чем-то чуждым. Он рассказал мне, как ему приснился сон, легший в основу его знаменитой истории о Горгулье; о черных городах, которые он посетил на сказочных внешних краях пространства, о странных обитателях, которые говорили с ним с бесформенных престолов, что существовали вне всякой материи. Его яркие описания ужасающей странной геометрии и ультра-земных форм жизни убедили меня в том, что он обладал не обычным разумом, способным породить такие жуткие и тревожные тени.
Легкость, с которой он помнил яркие детали своих снов, также была необычной. Казалось, что он вообще не видел размытых ментальных концепций; он вспоминал каждую деталь из снов, которые видел, возможно, несколько лет назад. Время от времени он замалчивал часть своих описаний, говоря в оправдание то, что «невозможно вразумительно описать эти вещи человеческой речью». Он утверждал, что все видел и многое понимал из того, что невозможно изобразить в трехмерном виде, и что во сне он мог чувствовать цвета и слышать ощущения.
Естественно, это была захватывающая область исследований для меня. Отвечая на мои вопросы, Гордон однажды сказал мне, что он помнит все свои сны, начиная с самого раннего в детстве и до наших дней и что единственное различие между первым и последним было в увеличении интенсивности. Теперь он утверждал, что чувствует свои впечатления гораздо сильнее.
Место действия снов было необычайно постоянно. Почти все они происходили среди пейзажей, которые, как он каким-то образом узнал, находились вне нашего собственного пространства. Горы черных сталагмитов; пики и конусы среди кратерных долин мертвых солнц; каменные города в звездах; все это было обычным явлением. Иногда он ходил или летал, еле тащился или двигался неопределенным способом рядом с неописуемыми расами с других планет. Монстры, которых он описывал, обладали определенным интеллектом, и существовали только в газообразном, туманном состоянии, а так же были другие, которые представляли собой воплощения немыслимой силы.
Гордон всегда сознавал, что сам присутствует во сне. Несмотря на удивительные и часто нервные приключения, которые он описывал, он утверждал, что ни одно из этих изображений сна не может быть классифицировано как кошмары. Он никогда не боялся. Действительно, временами он испытывал любопытное изменение личности, так что он считал свои сны реальными, а его бодрствующую жизнь нереальной.
Я расспрашивал его об этом как можно глубже, но у него не было никаких объяснений. Его семейная история была обычной в этом и в любом другом отношении, хотя один из его предков был «колдуном» в Уэльсе. Сам он не был суеверным человеком, но он был вынужден признать, что некоторые его сны с любопытством совпадали с определенными отрывками из таких книг, как «Некрономикон», «Тайны червя» и «Книга Эйбона». Но он видел подобные сны задолго до того, как его разум побудил его прочитать древние тома, упомянутые выше. Он был уверен, что видел «Азозат» и «Юггот» еще до того, как узнал об их полумифическом существовании в легендарных знаниях древних времен. Он мог описать «Ньярлатотепа» и «Йог-Сотота», утверждая, что имел реальный контакт во снах с этими аллегорическими сущностями.
Я был глубоко впечатлен этими заявлениями и, наконец, был вынужден признать, что у меня не было логического объяснения. Он сам настолько серьезно относился ко всему этому, что я никогда не пытался шутить или высмеивать его мнение.
Действительно, каждый раз, когда он писал новую историю, я очень серьезно расспрашивал его о сне, который вдохновил его, и в течение нескольких лет он рассказывал мне о таких вещах на наших еженедельных встречах.
Но именно в это время он перешел к новой фазе написания текстов, из-за которой приобрел всеобщую немилость. Журналы, которые печатали его работы, стали отказываться от некоторых рукописей аргументируя, что они слишком ужасны и отвратительны для популярных вкусов. Его первая опубликованная книга «Ночные призраки» была неудачей из-за болезненности ее темы.
Я ощущал тонкие изменения в его стиле и сюжетах. Он больше не придерживался традиционной сюжетной мотивации. Он начал рассказывать свои истории от первого лица, но рассказчик в них не был человеком. Его выбор слов четко указывал на гиперестезию[6].
В ответ на мои возражения по поводу введения нечеловеческих идей он утверждал, что настоящую жуткую историю следует рассказывать с точки зрения самого монстра или подобной сущности. Для меня это была не новая теория, но я действительно возражал против ужасно болезненной ноты, которую сейчас подчеркивали его рассказы. Кроме того, его нечеловеческие персонажи не были обычными упырями, оборотнями или вампирами. Вместо них он представлял странных демонов, звездных существ и даже написал рассказ о лишенном телесной оболочки интеллекте, который назвал «Принцип Зла».
Этот материал был не только метафизическим и неясным, но так же безумным в отношении любой нормальной концепции мысли. Идеи и теории, которые он излагал, становились абсолютно кощунственными. Взгляните на его вступительное заявление в «Душе Хаоса»:
«Душа Хаоса», между прочим, была первой из его четырех частных печатных книг. К этому времени он потерял все контакты с регулярными издателями и журналами. Он также оставил большинство своих обозревателей и сосредоточился на нескольких эксцентричных мыслителях на Востоке. Его отношение ко мне тоже изменилось. Он больше не рассказывал мне о своих снах и не излагал теории сюжета и стиля. Я не посещал его теперь столь часто, как прежде, и он отверг мои попытки примирения с явной резкостью.
Думаю, это все было к лучшему, учитывая последние несколько встреч, которые мы провели вместе. Во-первых, мне не нравились некоторые из новых книг в его библиотеке. Оккультизм можно изучать, но кошмарные арканы «Cultes des Goules» и «Daemonolorum» не благоприятствуют здоровому состоянию души. К тому же его последние рукописи были чересчур дикими. Я не был рад той серьезности, с которой он относился к неким загадочным знаниям; некоторые из его идей были слишком сильны. В другое столетие его преследовали бы за колдовство, если бы он осмелился высказать хотя бы половину убеждений, содержащихся в этих работах.
Были и другие факторы, которые почему-то заставляли меня частично радоваться тому, что он стал сторониться меня. Всегда тихий отшельник по своему выбору, но теперь его затворнические тенденции были явно усилены. Он больше не выходит, сказал он мне, даже не спускается во двор. Пищу и другие предметы первой необходимости ему еженедельно оставляют у двери. Вечером он не зажигает свет, кроме маленькой лампы в кабинете. Все, что он говорил об этой жесткой рутине, было уклончивым. Он сказал, что все свое время проводил во снах и писал.
Он стал тоньше, бледнее и двигался с еще более мистической медлительностью, чем когда-либо прежде. Я подумал о наркотиках; он стал похож на обычного наркомана. Но его глаза не были лихорадочными пылающими сферами, что прекрасно характеризует пожирателя гашиша, и он не потерял своей физической формы, как если бы употреблял опиум. Тогда я стал подозревать, что это безумие; его отрешенная манера речи и его подозрительный отказ от глубокого разбора любого предмет разговора могли быть вызваны каким-то нервным расстройством. Он был по природе восприимчив к определенным шизоидным характеристикам. Возможно, он был сумасшедшим.
И то, что он рассказывал в последнее время о своих снах, как правило, подтверждало мою теорию. Я никогда не забуду финальное обсуждение его снов, пока я живу — по причинам, которые скоро станут очевидными.
Он рассказывал мне о своих последних историях с некоторой неохотой. Да, они были вдохновлены снами, как и все остальные. Он не писал их для публичного распространения, и редакторы и издатели могли бы ужаснуться от всего, что вызывало теперь его интерес. Он написал их, потому что ему сказали написать их. Да, сказали. Разумеется некое существо в его снах. Он не хотел говорить об этом, но так как я был другом…
Я убедил его. Сейчас я очень жалею, что сделал это; возможно, тогда я мог бы уберечь себя от тех знаний, которые узнал впоследствии…
Эдгар Хенквист Гордон сидел в бледных лучах луны, сидел у широкого окна с глазами, которые были равны прокаженному лунному свету жуткой интенсивностью их мертвенно-бледного свечения…
— Теперь я знаю о своих снах. Я был избран с самого начала, чтобы быть Мессией, посланником Его слова. Нет, это не связано с религией. Я не говорю о Боге в обычном понимании этого слова, которое используют люди, чтобы обозначить любую силу, которую они не в состоянии понять. Я говорю о Темном. Ты читал о Нем в тех книгах, что я тебе показал; Посланник Демонов, так они называют Его. Но это все аллегорично. Он не Зло, потому что не существует такой вещи, как Зло. Он просто чужой. И я должен быть Его посланником на земле.
Не волнуйся так! Я не злюсь. Ты слышал об этом раньше — как старшие люди поклонялись силам, которые когда-то проявлялись физически на Земле, как Темный, который выбрал меня. Легенды глупы, конечно же. Он не разрушитель — просто высший интеллект, который хочет обрести умственную связь с человеческими разумами, чтобы дать возможность — ах — обмена между человечеством и Теми, кто находится за пределами.
Он говорит со мной во снах. Он велел мне писать мои книги и раздавать тем, кто знает. Когда наступит подходящее время, мы объединимся и раскроем некоторые из секретов космоса, о которых люди только догадываются или лишь ощущают во сне.
Вот почему я всегда грезил. Я был выбран, чтобы учиться. Вот почему мои сны явили мне такие вещи как «Юггот» и все остальные. Теперь я готовлюсь к моему — ах — апостольству. Я не могу рассказать тебе больше. Сегодня я должен много писать и спать, чтобы учиться еще быстрее.
Кто этот Темный? Я не могу тебе рассказать о нем больше. Полагаю, ты уже думаешь, что я сумасшедший. Сейчас много сторонников этой теории. Но не я. Это правда!
Ты помнишь все, что я рассказал тебе о своих снах, — как они становились все более интенсивными? Достаточно хорошо. Несколько месяцев назад у меня были различные эпизоды снов. Я был в темноте — не обычной темноте, которую ты знаешь, но абсолютной темноте вне пространства. Ее невозможно описать в трехмерных концепциях или мысленных образцах: темнота имеет звук и ритм, сродни дыханию, потому что она живая. Я был просто бестелесным разумом, когда увидел Его.
Он вышел из темноты — ах — и общался со мной. Не словами. Я благодарен, что мои предыдущие сны были устроены так, чтобы подготовить меня к визуальному ужасу. В противном случае я никогда не смог бы взглянуть на Него. Понимаешь, он не похож на людей, и форма, которую он выбрал, очень страшна. Но, как только ты поймешь, то сможешь принять, что форма столь же аллегорична, как легенды невежественных людей повествующие о Нем и других.
Он похож на средневековую концепцию демона Асмодея. Весь черный и пушистый, с мордой, как у свиньи, зелеными глазами, когтями и клыками дикого зверя.
Я не испугался после того, как Он обратился ко мне. Видишь ли, он носит эту форму только потому, что глупые люди в прежние времена считали, что Он выглядит именно так. Массовое верование оказывает любопытное влияние на неосязаемые силы, понимаешь. И люди, думая, что это силы зла, заставили их принять сторону зла. Но он не несет вред.
Хотел бы я рассказать о некоторых из тех вещей, что Он поведал мне.
Да, я видел Его каждую ночь с тех пор. Но я обещал ничего не раскрывать, пока не настанет нужный день. Теперь, когда я понимаю, мне больше не интересно писать о стаде. Я боюсь, что человечество ничто не значит для меня, так как я узнал о местах, которые лежат за пределами, — и о том, как их достичь.
Ты можешь уйти и смеяться надо мной, если хочешь. Все, что я могу сказать, это то, что ничто в моих книгах не было преувеличено ни малейшим образом, и что они содержат только бесконечно малые проблески высших откровений, которые скрываются за пределами человеческого сознания. Но когда придет день, который Он назначил, тогда весь мир узнает правду.
До тех пор тебе лучше держаться подальше от меня. Я не должен отвлекаться, каждый вечер впечатления становятся все сильнее и сильнее. Я сплю восемнадцать часов в день, потому что есть так много, что Он хочет сказать мне, так много, чему нужно научиться в процессе подготовки. Но когда наступит день, я стану божеством — Он обещал мне, что каким-то образом я буду воплощен вместе с Ним!
Такова была суть его монолога. Я вскоре ушел. Я ничего не мог сказать или сделать. Но позже я много думал о том, что он сказал. Он совсем пропал, бедный парень, было очевидно, что еще месяц или около того и он приведет к краху. Я искренне сожалел и был глубоко обеспокоен этой трагедией. В конце концов, он много лет был моим другом и наставником, и он был гением. Это было слишком плохо.
Тем не менее, это была странная и тревожно-последовательная история. Это, безусловно, соответствовало его предыдущим рассказам о жизни в снах, и легендарный фон был подлинным, если верить «Некрономикону». Я задавался вопросом, был ли его Темный связан с историями о Ньярлатотепе или «Темном Демоне» из ритуалов ведьм.
Но вся эта глупость о «дне» и о том, что он «Мессия» на Земле была слишком абсурдной. Что он имел в виду под обещанием Темного воплощения в себе Гордона? Демоническая одержимость — это старая вера, пользующаяся доверием только у суеверных детей.
Да, я много думал обо всем этом. В течение нескольких недель я провел небольшое расследование. Я перечитывал его последние книги, переписывался с бывшими редакторами и издательствами Гордона, отправил записки своим старым друзьям. И я даже изучил некоторые из старых колдовских томов. Я ничего не ощутил во всем этом, кроме растущего осознания того, что что-то нужно делать, чтобы спасти Гордона от самого себя. Я ужасно боялся за ум этого человека, и я знал, что должен действовать быстро. Итак, однажды ночью, примерно через три недели после нашей последней встречи, я вышел из дома и направился к нему. Я собирался умолять его, если будет нужно, уехать вместе со мной; или, по крайней мере, настаивать на том, чтобы он согласился на медицинское обследование. Почему я положил в карман револьвер, я не могу сказать, — какой-то внутренний инстинкт предупредил меня, что я могу встретить сильный отпор.
Во всяком случае, у меня был пистолет в моем пальто, и я крепко сжимал его рукоять одной рукой, когда двигался по нескольким темным улицам, которые вели к его старому жилищу на Кедровой улице.
Была безлунная ночь, омраченная зловещими намеками на грозу. Набирающий силу ветер, который предупреждал о приближающемся дожде, уже раскачивал темные ветви деревьев над головой, а на западе периодически вспыхивали молнии.
Мой разум был хаотичным беспорядком из опасений, беспокойства, решимости и скрытого недоумения. Я даже не мог объяснить, что собираюсь сделать или сказать, как только увижу Гордона. Я продолжал задаваться вопросом, что с ним случилось за эти последние несколько недель, — наконец, приближался ли тот самый «день», о котором он говорил.
Сегодня была майская ночь…
В доме было темно. Я звонил и звонил, но ответа не последовало. Дверь открылась под ударом моего плеча. Шум треснувшего дерева был заглушен первым рокотом грома над головой.
Я прошел по коридору к кабинету. Вокруг было темно. Я открыл дверь кабинета. Здесь находился человек, спящий на диване у окна. Это был, несомненно, Эдгар Гордон.
Какие сны он видит? Встретил ли Темного в своих грезах? Темного, «похожего на Асмодея, — черного, пушистого, с зелеными глазами, свиной мордой и когтями и клыками какого-то дикого зверя»; Темного, который рассказал ему о «дне», когда Гордон должен был воплотиться вместе с Ним? Какие видит сны он в эту майскую ночь? Эдгар Хенквист Гордон, погруженный в странные сны на диване у окна…
Я потянулся к выключателю света, но внезапная вспышка молнии опередила меня. Это продолжалось всего секунду, но она была достаточно яркой, чтобы осветить всю комнату. Я увидел стены, мебель, ужасные небрежно написанные рукописи на столе.
Затем я сделал три выстрела из револьвера, прежде чем мерцание исчезло. Раздался один жуткий крик, который был милостиво утоплен в новом раскате грома, это кричал я сам. Я так и не включил свет, лишь собрал бумаги на столе и выбежал под дождь.
По дороге домой струи дождя смешивались со слезами на моем лице, и я вторил каждому новому грохоту грома с рыданиями от смертельного страха.
Однако я не мог вынести свет молний и закрывал глаза, когда слепо бежал к безопасности своих комнат. Там я сжег бумаги, которые принес, не читая их. Я не нуждался в этом, потому что больше нечего было знать. Это было несколько недель назад. Когда, наконец, я снова вошел в дом Гордона, то не обнаружил его тела — только пустой костюм, который выглядел так, будто был брошен небрежно на диване. Ничто другое не было нарушено, но полиция указала на отсутствие документов Гордона как признак того, что он взял их с собой, когда исчез.
Я очень рад, что ничего больше не было найдено, и был бы удовлетворен хранить молчание, если бы не тот факт, что Гордона считали безумным. Я тоже считал его ненормальным, таким образом, вы видите, что я должен говорить. После этого я уеду отсюда, потому что хочу забыть столько сколько смогу. При этом мне повезло, что я не вижу снов. Нет, Эдгар Гордон не был сумасшедшим. Он был гением и прекрасным человеком. Но он рассказал правду в своих книгах — о тех ужасах, что находятся вокруг нас и среди нас. Я не смею сказать, что теперь верю в его сны, и были ли его последние истории истинными. Возможно, это была просто оптическая иллюзия, которую я увидел. Надеюсь, что это так. Но все-таки его одежда была там…
Эти последние сны — о Темном, который ждал подходящего дня и кто воплотился бы с Гордоном… Я знаю теперь, что означает это воплощение, и содрогаюсь, когда думаю о том, что могло бы произойти, если бы я не пришел туда вовремя. Если бы это был миг пробуждения.
Я благодарю Бога, что я был там вовремя, хотя память — это преследующий меня ужас, который я не могу долго терпеть. Мне очень повезло, что у меня был с собой револьвер.
Потому что, когда свет молнии осветил комнату, я увидел то, что лежало, погрузившись в сон на диване у окна. То во что я выстрелил, что заставило меня кричать в шторм, и именно поэтому я уверен, что Гордон не был сумасшедшим, но говорил правду.
Ибо воплощение произошло. Там на диване, одетый в одежду Эдгара Хенквиста Гордона, лежал демон, похожий на Асмодея — черное, пушистое существо с мордой свиньи, зелеными глазами и ужасными клыками и когтями какого-то дикого зверя. Это был Темный из снов Эдгара Гордона!
В летописях старых времен говорится, что старейшина никогда не умрет. Множество дикарей согласно с этим, и хотя в мире над ними могут издеваться, порой возникает некое странное и страшное доказательство тайны, которая не поддается иному объяснению. Древние легенды живут до сих пор, и в них до сих пор верят бедняки и простые люди. Они будут верить в них всегда, потому что всегда происходят необычные вещи, которые ни наука, ни религия не могут адекватно объяснить и бессильны с ними бороться.
На побережье поговаривали, что, когда сэр Чарльз Ховоко приехал в Нэдвик, он был гордым и своенравным человеком. Он пробил себе дорогу в баронеты так же, как пробивал дорогу в других делах — бизнесе, политике или обществе. В тридцать восемь лет этот неряшливый, напыщенный господин стал «человеком, сделавшим себя». По моим сведениям, он не являлся приятным человеком. Он был слишком приземленным, материалистическим и твердолобым. На его пути из трущоб Уайтчепела к вершинам промышленного бизнеса было мало эстетики, много алчности и безжалостной хитрости. Поэтому, при заселении в усадьбу Нэдвика, он не сделал никаких попыток войти в доверие к местному населению, а просто игнорировал их напрочь.
Подобное отсутствие такта не прошло мимо внимания соседей-крестьян. Те были странноватыми, соблюдали архаические традиции и не любили чужаков. Сэр Чарльз не понравился им с самого начала, но все потом искренне сожалели, когда узнали о его судьбе. Некоторые из них полагали, что в его кончине был элемент поэтической справедливости. Если бы он не был таким глупым, то прислушался бы к предостережениям, которые ему давали, и трагедия, возможно, никогда бы не произошла. Но Ховоко просто посмеялся над россказнями их старых кумушек и оступился на пути предопределенности. Он погиб именно потому, что ничего не понял.
По прибытии в усадьбу Нэдвик сэр Чарльз нашел ее в крайне плачевном состоянии и тут же приступил к ее восстановлению, наняв бригаду мастеров из Бирмингема, чтобы полностью отремонтировать здание. Было полностью снесено левое крыло и возведено новое, выходящее из главного зала. Также он установил систему отопления и новую сантехнику.
Все это не произвело впечатления на местное население, дорожившее священной памятью ушедших дней. Для них вся эта суета была равносильна кощунству, оскорбительному для традиций Нэдвика. Та мягкая уверенность, с каковой сэр Чарльз проигнорировал их замечания, также вызвала недовольство. Ему даже хватило наглости попросить нескольких зрителей извне, чтобы они наблюдали за тщательной работой.
После этого между усадьбой и деревушкой установились прохладные отношения. Эта прохлада распространялась и на прислугу из-за границы, которой было трудно найти жилье и еду в деревушке. Еда для нового хозяина поместья продавалась по запредельной цене, а доставлялась к задним дверям усадьбы крайне небрежно. Сэр Чарльз и не знал об этом. Он ничего не знал о жителях деревни и мало знал о своем новом имении.
После восстановления усадьбы и удаления рабочих сэр Чарльз решил пополнить свои познания относительно недавнего приобретения. Он долго бродил по болотам и узким тропам, пробегавшим между внушительными каменистыми гектарами полей. И то что он увидел, не вызвало его одобрения. Живописная дикость этого края не подходила его практическому взгляду. Кривые деревья и подлесок казались просто помехой для прибыльного фермерства; каменистые луга не подходили для пастбищ.
Он взобрался на вершину округлого холма и недовольно осмотрел свое царство. Такого не должно быть! Густые заросли и каменистые поля прекрасно подходили для охоты на лис, но сэр Чарльз был человек более практичного склада. Не было оснований для того, чтобы столько земли пропадало; а небольшая расчистка местности принесет ему в дальнейшем неплохие барыши. Тот факт, что у него уже была куча денег, не входил в его расчеты. Сэр Чарльз не выносил запустения в любом виде. Но даже будучи слепым к иному порядку, он предвидел возможное недовольство местных жителей. Он был достаточно знаком с обычаем, каковым предписывалось святое право прохода через владения хозяина, нарушение которого считалось преступлением.
Он смутно понимал, насколько эти люди привязаны к земле, и какое раздражение могут вызвать осквернение привычных мест и изменение порядка вещей. Но это ему не помешало. Обычай или нет, это его земля. Он и так заплатил довольно высокую цену за свое звание, и еще будет нести материальные издержки в виде серьезного налога. Пусть крестьяне вешаются! Он будет действовать. Перед принятием этого поспешного решения он совершил еще несколько инспекций. И именно в ходе третьей прогулки наткнулся на алтарь.
Он стоял на лесистой вершине холма, очень близко к болоту. Баронет наткнулся на ритуальный объект поздним вечером, в конце долгого и трудного пути через пограничные участки имения. Окружающий пейзаж напоминал о глубокой древности. Деревья в рощице были густыми и очень древними. Еще более старыми оказались пни на поляне. Земля при этом была невероятно богатой; казалось, она никогда не была засеяна. Маленький холм, на котором возвышался алтарь, выглядел особенно плодородным, хотя сейчас его устилал пышный слой грибов и поганок.
Вид подобного экстравагантного архаизма раздражал сэра Чарльза. Он сразу спилил бы деревья и убрал алтарь.
Владелец усадьбы поднялся по наклонной насыпи и осмотрел камень, который был на ней установлен. Это был большой валун, гладкий и очень белый, с плоской вершиной. На вершине виднелись ржавые пятна — вероятно, печать прошедших лет; потому что камень, как и окружающая поляна, был очень старым. Почему Ховоко так подумал, он не мог сказать; казалось, от камня просто веяло древностью. Он был очень тяжелым, основание прочно погрузилось в землю, и вскоре сэр Чарльз решил, что алтарь был помещен сюда специально. Он казался слишком массивным для этого места камнем; другие окрестные валуны были гораздо меньше и состояли из известняка. Очевидно, это был кусок породы, и, вероятно, он был перенесен на вершину этого холма в какое-то определенное время. Сэр Чарльз еще раз задумался, почему посчитал алтарь старым. Он не мог прийти к какому-либо определенному выводу и не мог обосновать свое мнение.
На гладких белых боках камня не было ни мха, ни каких-либо следов от надписей. Он опустился на колени и поискал их, но тщетно. Между тем солнце заползло за холмы, оставив землю в плену зловещих сумерек. Фиолетовая дымка наполнила сумерки, и тени шуршащих деревьев медленно поползли по земле. На мгновение белый алтарь осветился красным пламенем апокалиптического заката, а затем, после наступления темноты, побагровел, словно кровь. Глаза Ховоко больше не могли видеть сквозь туманный мрак. Он бросил искать надпись и встал на ноги. На мимолетное мгновение он обратил взгляд на закатное небо, а затем повернулся к алтарю, прежде чем спуститься и направить свои шаги домой. Когда он это сделал, по деревьям пробежал загадочный легкий ветер. Он затих до медленного, сдавленного шепота, будто оплакивал умирающий день. Назло себе, Ховоко был впечатлен. Звук был похож на голоса в призрачных землях.
С приходом темноты это место обрело непривычный вид. Мрачные аллеи, казались, положительно враждебными к его присутствию, как будто вся деревня знала о планах сэра Чарльза, и ненавидела его из-за того, что он намеревался сделать. Обреченные деревья вздыхали и тянули к небу засохшие руки, словно призывая отомстить врагу. Валуны грозно маячили в ночном мраке, и пастбища манили его в мистические лабиринты, откуда нет возврата.
Угроза слышалась и в холодном голосе ветра. Баронет инстинктивно задрожал. Мрачные сказки! На мгновение его взгляд вернулся к алтарю. Тот замер во тьме и размышлял над чем-то, словно разумное существо.
Сэр Чарльз пожал плечами, спустился с холма и зашагал в ночь. Раз он оглянулся через плечо. Последний лучик света падал на вершину холма. Он попал прямо в центр алтаря и изумленные глаза Ховоко увидели пятно крови.
Сэр Чарльз поспешно отвернулся. Он очень быстро шел домой и больше не оглядывался. Его охватила тревога.
С приходом нового дня баронет вернул себе утраченный апломб. К немалому удивлению местных, он провел утро в деревушке. Зашел в таверну и взял себе стаканчик выпивки, небрежно опершись на барную стойку и полностью игнорируя враждебные взгляды окружающих. После долгого молчания, во время которого бармен бесстрастно изучал его, сэр Чарльз резко обратился к этому достойному человеку с вопросом о том, где в деревне можно нанять человека для помощи в переустройстве земли.
После удивленного размышления хозяин таверны спросил, для чего именно нужен человек. Ховоко пояснил, что хотел бы расчистить свои угодья для последующих полевых работ. Он хотел бы, чтобы кто-нибудь срубил бесполезные деревья и убрал камни, во множестве усеивающие поля. После этого кроличьи норы будут уничтожены, а птицы убиты. И, конечно же, возле болота торчал странный старый алтарь. Его он удалил бы сразу.
Бармен посмотрел на него в апоплексической тишине. Затем он прямо сообщил баронету, что никто в деревне и пальцем не пошевелит, чтобы проделать нечто подобное. Они не будут помогать уничтожать старые памятники, и они ни при каких обстоятельствах не подойдут к алтарю. Будучи человеком новым, сэр Чарльз не знал о том, что алтарь воспринимался как нечто, чего следует вообще избегать. Этот реликт имел в этих краях дурную репутацию и всегда нес людям порчу и проклятия. Никто не знает, сколько он простоял в тех старых лесах, и сколько умерло в те давние дни, когда на холме стучали барабаны.
Мудрые люди говорили, что там танцуют язычники, а еще говорили о старых обрядах, которые совершаются в мае и в некоторые осенние вечера. На тот склон отводили быков и приносили в жертву Тем, кому поклонялись, и некоторые люди говорили, что Они еще здесь. Там всегда было полно фермеров, уходивших из своих домов по вечерам без причины, и на следующий день, когда на вершине холма горел огонь, они зазывали остальных, у кого хватило ума остаться. Нет, алтарь был главной причиной, чтобы держаться от того места подальше. Старики рассказывали в зимние ночи какие-то дикие истории о необъяснимых исчезновениях и смертях. Они, как правило, мало говорили при посторонних, но даже преподобный Добсон, священнослужитель, знал о холме. Он, вероятно, был не в курсе происходящего из-за того, что некоторые из его самых верных прихожан принадлежали тайному сообществу ночных поклонников алтаря, и унесли с собой тайну, которая передавалась в их семьях еще с тех времен, когда страной правили язычники. Поэтому бармен придерживался мнения, что сэр Чарльз должен держаться подальше и старательно избегать даже упоминания алтаря или холма, и что ни при каких обстоятельствах ему не следует пытаться его уничтожить.
Если он это сделает, будут проблемы.
После разговора с хозяином таверны сэр Чарльз покинул заведение, не сказав ни слова. Упрямый в своих убеждениях, он не станет принимать всерьез невежественную болтовню этих деревенщин. Ему противны их глупые суеверия, и их недоброжелательность глубоко ранила его гордость горожанина. Он им покажет! Баронет зашел на местный почтамт и заказал звонок в Бирмингем. Он нанял пару рабочих, чтобы те помогли ему в расчистке его владений. Когда с этим было решено, он вышел на улицу. Завтра рабочие приедут и тогда он даст этим деревенским увальням хорошую пищу для сплетен.
Однако новый помещик был человеком достаточно любознательным, чтобы выяснить детали фантастического предания об алтаре на холме. Поэтому он отправился к священнику, вышеупомянутому преподобному Добсону.
Ховоко нашел этого джентльмена в своем кабинете и представился. Преподобный был высоким, жилистым человеком с хитрым лицом, любопытство которого компенсировалось внимательными глазами. Внешность его напоминала скорее удачливого брокера, но в глазах читались мечтательность и святость. Священник оказался учтивым джентльменом. Он так любезно занялся разговором с новым баронетом, что сэр Чарльз чуть не забыл о своей проблеме. Когда же он добрался до неё, настало время ужина, и священник гостеприимно пригласил его остаться. Ховоко согласился, и они провели приятное время в столовой, обслуживаемой домработницей с вниманием, подобающим званию почетного гостя. После этого джентльмены вернулись в кабинет, и позволили себе по стакану шерри.
Из-за вежливости приема баронет приглушил ущемленное эго и очень тактично приступил к обсуждению алтаря. Наконец-то ему удастся выяснить необходимое, намекнув на то, что надо бы получше узнать свои новые владения.
Преподобный был готов помочь. Он потратил много времени на изучение местных обычаев и придорожных легенд, и небольшое археологическое исследование в сочетании с этим знанием открыло ему многое из истории алтаря. Об этом он с удовольствием расскажет своему гостю.
Алтарь, сообщил он гостю, был чрезвычайно древним. Хотя точную дату установить не удалось, время его возведения достаточно верно можно определить по хронологии легенд. Первые предания появились уже в предкельтский период. Когда потоки переселенцев осели здесь и заложили селение, алтарь уже стоял на своем месте. Истории об этом устойчиво передавались во времени вплоть до сегодняшнего дня. Ранние мифы говорили об алтаре как о месте сбора крайне отталкивающей варварской расы коротких, смуглых дикарей, чьи карликовые жрецы приносили жертвы луне. У них было много ритуалов, и в ходе войны с кельтскими захватчиками они использовали в кровавых обрядах пленников. В конце концов, если отследить дальнейшую историю, можно обнаружить, что примитивный темный народ вымер и ушел за холмы. Эти люди прекратили борьбу и исчезли. Долгое время после этих событий алтарь был заброшен. Затем произошла любопытная вещь.
Появились друиды. Бородатые барды запели литании к лесным богам. Рядом с алтарем выросли дубы и болиголов, и на поляне был возведен в форме полумесяца грот. Здесь обитали Мудрейшие, те, кто знал тайны холмов и призывал странные голоса из-под земли, ударяя в большие барабаны, или рассеивая едкий фимиам над ночными кострами. Под визгливое верещание лютней они поклонялись Темному пламени, а болиголовом призывали гамадриад и нимф леса. Они правили над всеми, и вся округа поклонялась и подчинялась им. Их магия делала землю плодородной и приумножала силу народа. Все больше совершались кровавые жертвоприношения, и слышались блеяние фавнов и крики кентавров. Кровь, кровь, кровь — всегда жертва и обряд — багровые капли падали с ножей, кропя священные одежды и серые бороды старейшин или сочились от основания алтаря, окрашивая землю цветом жизни.
Железные легионы Рима загремели по земле.
Напрасно призывали богов леса. Они не смогли остановить легионы. Гарнизон римлян расположился неподалеку, и друиды были вынуждены отступить к призракам в болота. Теперь здесь навязывались римские обычаи, и люди стали отворачиваться от прежних традиций. Вскоре захватчики и местные жители смешались между собой, и вокруг гарнизона постепенно вырос город. Новоприбывшие из римских провинций через море принесли с собой новых богов и посеяли веру среди солдат и народа. Кибела, Астарта, Венера появились здесь, и им стали поклоняться и чтить их.
Некоторые из этих ритуалов были весьма ужасными, и следовало скрывать их от излишне любопытных глаз. И однажды алтарь на холме снова стал местом сборищ. Здесь гадали на животных, воде и внутренностях людей и много крови запятнало ночной ветер, дувший с холма. Под звон цимбал и пронзительный экстаз святых раковин танцевали нагие поклонники, чествуя порочных богов, явившихся из восточных земель. На алтаре были начертаны непристойные образы, и вслед за жертвоприношением следовали безумные оргии.
Какое-то время новая вера процветала, и число последователей, еще больше погрязших в своей непристойности, росло. Но однажды ночью на холмах раздался гром, и лунный свет внезапно исчез в воющей темноте. И пока поклонники лихорадочно убегали с проклятого и ужасного холма, Голос прокричал страшный призыв издалека, и служители падшего культа умирали с криками. Остальные поклонники, мужчины и женщины, солдаты и обыватели, в страхе бросились в лес. Но и здесь ужас преградил им путь, потому что, едва умерло эхо этого чудовищного голоса, вдруг ожили деревья! Они обрушили на беглецов щупальца ветвей, хватая падших язычников и вознося к полуночному небу; а затем бросали наземь. Разразилась буря, заглушившая истерические вопли; поэтому только нескольким парням удалось добраться до города и рассказать о катастрофе. А буря все усиливалась и достигла такой ярости, что солдаты не смогли выступить в поход, история сбежавших поклонников отбила у них желание совершить подобную экспедицию.
На следующий день сразу же предприняли поиски, но ни одного тела обнаружено не было. Деревья снова стояли на своих местах, и не было и следа потрясений. Алтарь стоял безмятежно и тихо, и никаких следов жертвоприношений вокруг него не виднелось. Факелы, гонги и другие предметы культа исчезли, а солнце сияло в пасторальном спокойствии. Наконец один из солдат случайно взглянул на вершину алтаря. Там, прямо в центре лежала веточка болиголова. После того случая, записанного в хрониках местных летописцев, но по политическим соображениям не доведенного до Рима, никаких инцидентов вокруг алтаря не было. Пропавшие без вести никогда не вернулись, а немногие выжившие и сохранившие рассудок, верили, что это к лучшему. Хотя это все случилось, возможно, по причине массовой галлюцинации, никто не отрицал что происшедшие сверхъестественные события повлекли за собой отвратительно ощутимые последствия. Алтарь оставили в покое и никто его не беспокоил.
После этого друидов зауважали и перестали бояться. В этих темных болотистых топях случалось много всего необъяснимого, множество пещер и скрытых лощин благоразумно оставили нетронутыми. Периодически в некоторых отдаленных деревнях появлялись бородатые старики в белых одеждах, и солдаты проявляли осторожность, стараясь не тревожить их и не вставать у них на пути. Надменные завоеватели теперь лучше знали, как насмехаться над темными путями того края, который не понимали. Когда сообщали о звуках барабанов и труб, доносившихся эхом из неприступных лесов и болот, они пропускали это мимо ушей. Они не желали слышать тот ужасный Голос или наблюдать буйство сил природы.
Наконец легионы ушли, почти также внезапно, как и явились. С их отступлением все вновь пришло в норму. Город остался, но когда бородачи возвратились из укрытий, старые порядки вновь взяли верх. Возобновили обряды, а те, кто переняли римскую культуру больше всех, были схвачены и сожжены в плетеных клетках на вершинах холмов. После этого молчаливые жрецы воцарились вновь, и их богам требовались жертвы. Однако постепенно обряды приходили в упадок. Жестокие варвары разоряли деревни. Вторглись англосаксы, и к друидам они милосердия не проявляли. У них были свои, сильные боги. Необъяснимого возмездия, постигшего римлян, не случилось. Что происходило, когда новые адепты встречались со старыми, оставалось неизвестным. Рукописи, которыми располагал преподобный Добсон, хранили по этому поводу странное молчание. Все, что удалось узнать, так это то, что каким-то любопытным образом друиды внезапно исчезли. Мрачные завоеватели не смогли найти их, хотя и не боялись исследовать сакральные земли. Была проведена последняя церемония у алтаря на холме и на следующий день друиды пропали. Люди племени тщетно прочесывали болота, затем вырубили дубы и ели, уничтожили поляну-полумесяц и все остальное. Алтарь им снять не удалось, хотя попытки, несомненно, предпринимались. Сведения на этот счет необычно туманны.
Миновали столетия. Постепенно распространилось христианство. На страну спускался рафинированный флер цивилизации. Рядом возвели монастырь. Здесь были хорошие монахи, писавшие хроники соседних краев и они также зафиксировали историю алтаря. Кары последнего они похоже избежали, хотя теперь осталась лишь легенда, предупреждавшая их об угрозе. Никаких повторений древних обрядов не случалось, как и тревожных свидетельств, побуждавших остерегаться, но не было сделано и попыток уничтожения языческого камня.
Позже возникла и расцвела новая мерзость. Рыцари, вернувшиеся из цитаделей крестоносцев Мальты, Родоса и Кипра, обосновались в монастыре. Они принесли с собой порочное учение сатанизма, и пошли отвратительные слухи о черной мессе. К тому времени народ был благочестив, и их моральные устои попирали воинские епископы, правившие со стен монастыря и аббатства. Снова заговорили о Пане, а сатиры и дриады поселились в мрачных рощах и одиноко хихикали на болотах в сумерках. Снова алтарь обагрился кровью, и новые шествия потянулись к нему в священные ночи. Но друидов до сих пор не забыли. Несмотря на исчезновение дубов и поклонение в их святилище другим богам, крестьяне припоминали старые сказания и страшились древнего ужаса больше, чем того, что творилось сейчас.
Пришла новая эпоха. Приспешники Генриха VIII напали на преступных епископов, и однажды ночью монастырь сгорел в пламени. На следующий день солдаты уехали, оставив после себя только мертвецов. Они не говорили о том, что нашли в стенах монастыря, и не рискнули идти к алтарю, но записано, что их лица были смертельно бледны в утреннем свете.
На следующий вечер жители деревни услышали слабый удар на вершине холма, и на мгновение вспыхнул и потух крошечный огонь. Вот и все, но этого было достаточно. Друиды все еще были здесь. Люди могут приходить и уходить, царства возникать и разрушаться, но старые тропы не зарастают в тайных местах.
Барон Нэдвик выиграл свои шпоры и свою землю при правлении доброй королевы Бесс. В имении был возведен замок Нэдвика, и охотники поскакали по зеленым полям. Династия Нэдвика процветала, и завоевала уважение как у деревенских, так и у остальной публики. Часть этой популярности была связана с тем, что они не задавали вопросов об алтаре, и не охотились слишком далеко на болотистой местности.
К тому времени алтарь использовали снова, но на этот раз сами крестьяне. Известно, что некоторые старушки обладают даром пророчества и известны дурным глазом. Часто они уходили в грубые избушки на болоте и советовались со своими знакомцами перед алтарем на холме. Иногда нужна была кровь, и те, кто приходил к ним за помощью, не отказывались пожертвовать телкой или козой. Тогда это место вновь стало известно благодаря своей дурной славе и никто, кроме приверженцев колдовства и магии, не рисковал заходить туда. В определенные ночи алтарь использовали, но в другие ночи место казалось пустынным, и странные удары слабо слышались издалека. Этого боялись даже колдуньи, ибо знали и уважали силу старых сказаний.
Можно добавить еще кое-что. Ведьмы исчезли, и снова с вершины холма доносился причудливый звук ночных барабанов; но по мнению многих это место стало более безопасным. В определенные периоды приносились жертвы, но представители просвещенной части общества публично это отрицали. Тем не менее, жители о чем-то подозревали, и когда умер последний из рода Нэдвиков, на холме произошло тайное собрание.
Священник закончил рассказ, указав сэру Чарльзу на принадлежащие ему записи, касавшиеся истории этих краев; многие из них касались этой темы. Затем добавил от себя небольшой совет. Будучи божьим человеком, он указал, что даже Библия признает существование зла. С этим алтарем и окружающими его местами было что-то не так, что-то очень плохое. Слишком много крови пролилось там, слишком много обрядов совершилось.
На протяжении всей своей истории древние друидские обряды играли определённую роль, и язычники были злыми людьми. Как человек, изучавший легенды Стоунхенджа и других подобных памятников культа друидов, преподобный Добсон пришел к убеждению, что их власть еще существует. Где-то, в каких-то местах они еще остались. По-прежнему совершались службы. По этой причине, хотя и не являясь суеверным человеком, священник искренне предупредил сэра Чарльза, что сделает все возможное, чтобы держаться подальше от той части его владений, на которой стоит камень.
Ховоко поблагодарил его за рассказ и обратился к другим темам. Через час он ушел, пожелав преподобному Добсону доброго вечера. Однако лицо сэра Чарльза превратилось в маску холодной решимости. Друидские штучки! При всем своем гостеприимстве священник был обычным дураком. Алтарь нужно убрать.
Утро началось с приезда двух рабочих из Бирмингема. Мистер Джозеф Бауэр и мистер Сэм Уильямс оказались крепкими парнями с укоренившейся неприязнью к селянам и их образу жизни. Тем не менее, сэр Чарльз счел за лучшее не сообщать им о происхождении камня, который приказал уничтожить. Однако он сопровождал их к месту работы, чтобы контролировать ее ход. Рабочие вынули из своего старенького автомобиля инструменты и быстро зашагали через поля. Стоял прекрасный день. Явившись в рощу, они увидели алтарь, четко очерченный на фоне синего неба. Не было никаких намеков на тревогу или что-то зловещее, чему сэр Чарльз втайне очень обрадовался.
Двое парней с охотой принялись за работу. Задача оказалась трудной. Сначала они копали вокруг основания алтаря до тех пор, пока камень не окружила узкая траншея. Потом взялись за кирки, а после снова за лопаты. Сэр Чарльз удивился глубине камня; он уходил на много футов вниз. Наконец работа подошла к концу. Используя кирки в качестве рычагов, рабочие освободили валун и с огромным усилием приподняли его с одной стороны. Сэр Чарльз был шокирован. Внизу не было дна! Вместо него там, где раньше был камень, зияла гигантская дыра, из которой доносилась вонь разложения, словно от чего-то давно мертвого. Вход был круглым и очень глубоким. При взгляде вглубь дна не было видно. Камень, брошенный туда, отскочил от земляных стенок, и не раздалось звука удара, позволявшего определить, как глубоко он упал.
Сэр Чарльз храбро держался, дабы сохранить самообладание при столь неожиданном открытии, и приказал рабочим отдыхать до конца дня. Когда те поинтересовались у него о дыре, он ответил, что вероятно это бывшая штольня, впоследствии засыпанная валом. Затем он торопливо отпустил их, чтобы не отвечать на новые вопросы насчет тошнотворного смрада, все еще доносящегося из зияющей дыры.
Рабочие ушли, и сэр Чарльз последовал за ними на расстоянии. Он впервые почувствовал настоящий страх. Баронет подавил внезапный порыв вернуть рабочих и приказать им возвратить камень на место. Он жестко подавил это желание. Его посчитали бы дураком, и он не смел признаваться в страхе даже перед самим собой. Лучше их отпустить. Он наблюдал за рабочими, уходившими в деревню, чтобы снять жилье на ночлег, а сам сознавал, что душу охватила черная тревога. Наконец он заставил себя вернуться в усадьбу и сесть за чтение, но до облегчения ему было далеко.
К полудню его тревога достигла такой степени, что вечером он решил уехать в город. Помещик сел в машину и уехал с последними лучами заката. Ему не хотелось быть одному после наступления темноты. Вечер он провел в кабаре, а ночь в гостинице, стараясь не оставаться без компании.
Приближался полдень, когда он наконец-то вернулся обратно в деревню, восстановив самообладание. Но ненадолго. В пригороде его ждали ужасные вести. Гауэр и Уильямс ушли. Не просто уехали, а исчезли навсегда. Все объяснялось просто. Трактирщик рассказал ему всю правду с примесью жалости в голосе.
Днем ранее к нему пришли двое парней, чтобы снять комнаты на несколько дней. Не зная причину их визита, хозяин паба не нашел для них мест; если бы он имел хоть малейшее представление об их работе, то сразу приказал бы выметаться отсюда. Поселившись где-то, эти двое парней вернулись в паб, чтобы поужинать. Сначала они сторонились местных завсегдатаев, но после трапезы побаловали себя несколькими бокалами эля с джин-тоником. Это заставило их несколько ослабить гордыню и присмотреться к дружеской компании, собравшейся в пабе около восьми вечера. Вскоре они представились местным и присоединились к общему разговору. Одно тянулось за другим, и к десяти вечера вся компания порядком захмелела. Двое горожан угостили выпивкой местных, а те ответили им взаимностью. В целом шел приятных дружеский разговор о политике, экономике и обществе.
Трактирщик признался, что к тому времени выпил украдкой несколько крепких порций, а значит, не мог справедливо судить о событиях, послуживших причиной ссоры. Однако очевидно, что кто-то из рабочих позволил себе обмолвиться о том, что они находятся здесь по указанию сэра Чарльза Ховоко для работ на его земле. Они конечно были не в курсе царивших здесь неприязненных настроений по отношению к баронету и были весьма удивлены, когда об этом узнали. Некоторые из местных застали сэра Чарльза в таверне днем ранее, и взяли на себя ведущую роль в обвинении двух рабочих.
Здесь Гауэр прервал их. Он раздраженно сказал, что не понимает, из-за чего весь сыр-бор, и все, что они за сегодня сделали, это откопали на холме старый камень и вскрыли какой — то заброшенный колодец.
Сразу после этого признания разразилась настоящая буря обвинений. Ничего хорошего от этого ждать нельзя; нечего беспокоить Старейших в их обиталищах. Чума настанет за такие дела! Было много возбужденных пересудов о том, что же скрывается под алтарем. Только бог знал, насколько стар камень, и только дьяволу известно, кто скрыл яму под ним. Некоторые старушки зашептали древние сплетни о друидах; их деды когда — то говорили о поклонении алтарю в виде входа, и что это могло значить, проход или трещину в земле? Вспомнили про Голос — разве он тоже не раздавался из-под земли? Когда исчезли друиды, куда они ушли? Старые пути еще сохранились. То, что совершили эти рабочие, было кощунством, и все это кончится только плохо.
Ко всем этим рассказам двое рабочих отнеслись презрительно. Они не собираются пугаться сказок о домовых, подобных этим. Они не были деревенскими простаками, они явились из города, где такие глупые фантазии никто не принимал всерьез. В сказки Гауэр и Уильямс не верили и могли бы выразить свое мнение о любом невежде, кто верил в столь явную ложь. Друиды, или как их там называли, были лишь мифами. Возможно, какие-то невежественные крестьяне приносили жертвы животными на алтаре? И все? Они не боялись.
Вся эта пьяная грызня двигалась к трагическому завершению. Один из крестьян, седой дурень по имени Лефтвич, вызвал визитеров на спор. Он предложил поставить фунт на то, что эти двое не рискнут вернуться в тот же вечер назад к холму, где стоял алтарь. Ставки сразу сделали, несмотря на предостережения возбужденного трактирщика. Пьяные скептики посмеялись над опасностью такого предприятия, и после очередной порции спиртного, они отправились в путь к холмам, сопровождаемые крестьянином, что вызвал их на спор. Затем они пошли уже одни, медленно пробираясь по полю с фонарями в руках и непристойными песнями на устах.
Крестьянин стоял, наблюдая за ними; вдруг тучи заволокли луну и во внезапном порыве ветра послышался хохот. Странный ужас охватил протрезвевшего Лефтвича, и не сумев справиться с ним, он поспешно отступил. Едва он сделал это, как заметил, что звуки песен стихли, и фигуры затерялись в темноте туманной ночи. Тогда он побежал назад в деревню, чтобы позвать на помощь. Когда он бежал по дороге, до ушей донесся гул, похожий на раскаты приглушенного грома. После этого раздался пронзительный крик, и повисла тишина.
Задыхаясь, крестьянин пробежал по деревенской улице и вновь вошел в таверну. Спустя десять минут группа мрачных и серьезных людей в факельном шествии направилась из маленького городка по длинной дороге к холмам возле болота. Вновь выглянула луна, и когда они достигли основания пастбища, откуда отрезало двух рабочих, то совершенно четко увидели в серебристом свете верхнюю часть алтаря. Она была пуста. Двух мужчин нигде не было видно. Несколько самых смелых отправились на вершину, в то время как остальные стали прочесывать окрестные луга. Спустя час люди собрались вновь и отряд с холма сделал доклад. Сейчас мужчин не было, но раньше они были. Самое наглядное представление о том, что произошло с ними могла дать шляпа, обнаруженная в трех футах возле дыры от алтаря. Трава на вершине холма была примята, и, хотя следы в траве говорили о том, что сюда пришли, следов обратного спуска не было. Вот и все.
Сэр Чарльз слушал эту историю с недоверчивой миной.
— Ужасно — сказал он. — Ужасно, но совершенно объяснимо. Эти два дурака были пьяны. Они добрались до вершины, потеряли равновесие и упали. Если на то пошло, вы и Лефтвич понесете ответственность за столь глупое и нелепое пари. Это дело следует тщательно изучить и сообщить о нем властям, чтобы избежать неприятностей. Завтра мне придется вызвать полицию, и я предупреждаю, что вы несете моральную ответственность за этот несчастный случай. Доброго дня!
Баронет развернулся на пятках и быстро двинулся в сторону Нэдвик-Холла. Больше его никогда не видели в деревне. Остальную часть истории досказал преподобный Добсон, и именно этот джентльмен отвечает за всю ее достоверность. Сэр Чарльз исчез в своем кабинете, расположенном сразу после входа в зал. То, что произошло между двумя часами дня и девятью вечера, мы не узнаем никогда. Наконец-то он убедился в ужасных причинах трагедии? Его мучила совесть, призывая искупить вину? Никто не может сказать. Какими бы ни были его чувства, он, как известно, спешно покинул дом в девять часов, не обращаясь к слугам и не отчитываясь за свои поступки. Он был непреклонен и растерян, и чуть не бежал по дороге в сторону дома священника. Но не вошел. Какой бы ни была его цель, он передумал в последний момент.
Именно тогда, когда тот нерешительно стоял на пороге, Добсон, выглянув из окна, увидел его измученное лицо. Он наблюдал за тем, как сэр Чарльз повернулся, и, содрогнувшись от внутренней агонии, поспешил назад по дороге, какой пришел. Думая, что он может заболеть, священник поспешно надел шляпу и пошел следом. Но даже когда он спешил за уходящим баронетом, Добсон был вынужден пересмотреть свое мнение. Ни один больной человек не мог бы так быстро переставлять ноги. На мгновение преподобный джентльмен решил сбавить ход, но тайна странного поведения его гостя заставила продолжать погоню.
Вдруг сэр Чарльз свернул с дороги и двинулся наперерез через поле позади деревни. Он больше не шел прямо. Вместо этого он, казалось, подпрыгивал. Казалось, ему стыдно, что его видели, и все же он спешил добраться до места назначения. Страшно было видеть, как владелец усадьбы бегает по полям, словно какое-то большое, жалкое животное. Увидев, Добсон хотел было позвать Ховоко, но удержался. Долгое время они двигались в тишине.
Сэр Чарльз шел вперед, не оглядываясь. Взгляд его был устремлен к роще деревьев и маленькому холму, и тело его двигалось, словно под властью какого-то неестественного принуждения. Он собирался расследовать сплетни о себе? Или его заставили уйти? Он, казалось, не мог остановиться, и теперь, без фонаря и проводника, помещик мчался по каменистому полю, что вело к деревьям.
Добсон спешил так быстро, как мог. Он все еще отставал на несколько сотен ярдов, когда спешивший силуэт баронета исчез в роще витых деревьев. Преподобный напрягал все силы, стремясь догнать этого человека до того, как Ховоко достиг вершины холма; ибо теперь стало до ужаса ясно, какова была его цель. Когда Добсон вошел в маленькую лощину, луна исчезла, и преследуемый исчез из виду. Священник напряг слух, чтобы услышать звук шагов во тьме впереди, но тщетно. Вместо этого раздался другой звук.
Барабанный бой в земле. Земля под ногами начала издавать глухой звук; адская дробь приглушенных ударов доносилась до его ушей. Он наткнулся на тьму, в самых глубинах которой гремел ужасный гром. Если бы ему удалось добраться до холма вовремя! Проклятие манило сэра Чарльза, точно так же, как и тех двух работяг. Старейшие собирались вернуть свое!
Задыхаясь и хрипя от недостатка воздуха, священник наконец — то достиг основания маленького холма, на котором лежал алтарь. Вглядевшись во тьму, он различил размытую фигуру баронета. Тот почти достиг вершины, и бой барабанов сотрясал холм. Взгляду Добсона открылось печальное зрелище сэра Чарльза Ховоко, на четвереньках бегущего по склону холма, словно обезумевшее животное. Едва он добрался до вершины, барабанный бой прекратился.
На мгновение воцарилась тишина, и Добсон увидел баронета, вставшего в полный рост, и зачарованно смотревшего в темную дыру у своих ног. Затем с губ сэра Чарльза сорвался вопль ужаса, и спустя мгновение его ноги заскользили в зияющую пасть дыры. И когда крик захлебнулся, взошла луна, четко вырисовывая напряженную позу баронета на фоне голодного неба.
Потом он полетел вперед и исчез в черной дыре. Но в тот миг преподобный Добсон увидел то, что заставило его метнуться с проклятого места; он увидел в серебристом лунном свете, как из ямы протянулись руки, схватили сэра Чарльза за ноги и утащили на погибель.
Такова эта история. Добсон клялся в этом, и знающие жители деревни склонны были верить ему. Посторонним сообщили, что эти три смерти случайны, и такая правдивая и здравая версия была признана официальной. Другой человек занял усадьбу, и он знает достаточно, чтобы держаться подальше от того, чего не понимает. Местные жители вернулись к тихой жизни, и опровергали все намеки на алтарь, поляну на холме и легенды друидов. Они надеются, что со временем страх забудется, и отрицают веру в истину древнего предания.
Но это не помешало им тщательно восстановить алтарь над той зловещей дырой в холме, и омывать его время от времени свежей, богатой кровью.
Существо на дыбе застонало. Рычаг, скрежеща и скрипя, растянул железное ложе еще на одно деление. Стоны перешли в пронзительный вопль нестерпимой агонии.
— Ну вот, — сказал доктор Стугач. — Наконец-то.
Он склонился над жертвой пытки и нежно улыбнулся прямо в страдальческое лицо человека на железной решетке. Взгляд, окрашенный утонченным весельем, вбирал каждую черту распростертого тела — раздутые ноги с ободранной кожей, красные от объятий огненных сапог; иссеченные плечи и спину, багровые от поцелуев плети; кровавые и бесформенные ошметки груди, раздавленной ласками Железной Девы. С бережной заботливостью он стал рассматривать завершающие штрихи, привнесенные дыбой — вывернутые плечи, изломанный торс, раздавленные и сломанные пальцы, болтающиеся жилы нижних конечностей. Затем он снова поглядел на измученное лицо старика. Он негромко рассмеялся, и смех его походил на звон колокольчика. После он заговорил.
— Что ж, Хассан. Не думаю, что ты еще долго сможешь упорствовать ввиду таких… хм… красноречивых аргументов. Довольно уже; скажи-ка, где найти того идола, о котором ты упоминал?
Изуродованный страдалец зарыдал, и доктору пришлось опуститься на колени у ложа боли в попытке разобрать бессвязное бормотание. Существо бредило минут двадцать и наконец умолкло.
Доктор Стугач поднялся на ноги с довольной искоркой в добродушных глазах. Он махнул рукой одному из негров, возившихся с механизмом дыбы. Тот ответил кивком и направился к живому ужасу на пыточном инструменте. Несчастный плакал — плакал кровавыми слезами. Чернокожий вытащил меч. Лезвие свистнуло, взлетая вверх, и вновь рассекло воздух, опускаясь. Послышался глухой звук удара, брызнул крошечный фонтан, на стене за дыбой расплылось багряное пятно.
Доктор Стугач вышел из подвальной комнаты, запер за собой дверь и стал подниматься по лестнице к дому. Открыв тяжелую крышку люка, он увидел яркое солнце и радостно засвистел. Он был очень доволен.
У него были на то хорошие причины. Уже несколько лет доктор вел, как сказали бы некоторые, жизнь «авантюриста». Он занимался контрабандой древностей, безжалостно эксплуатировал труд туземцев на Верхнем Ниле и иногда опускался даже до запретной торговли «черным товаром», процветавшей в кое-каких портах Красного моря. В Египет он прибыл много лет назад в качестве атташе археологической экспедиции, откуда его без долгих церемоний изгнали. Причина изгнания так и осталась неизвестной, но ходили упорные слухи, что доктор решил присвоить лучшие экспедиционные трофеи. Разоблаченный и опозоренный, он исчез, а через несколько лет вернулся в Каир и открыл заведение в туземном квартале. Неразборчивость в средствах помогла ему завоевать здесь сомнительную репутацию и обеспечила доктора приличным доходом. И то, и другое его, похоже, вполне устраивало.
В описываемое время он представлял собой низкорослого и плотного человека лет сорока пяти, с головой в форме пули, возвышавшейся над широкими обезьяньими плечами. Толстое туловище и выпирающий живот поддерживались парой хилых ног, составлявших странный контраст с верхней, мясистой частью тела. Быть может, доктор и напоминал Фальстафа, но человеком он был жестким и жестоким. В его свинячьих глазках светилась алчность; пухлые губы выдавали похоть; непритворно улыбался он лишь от жадности.
Именно страсть к наживе привела его к нынешнему приключению. Стугача нельзя было назвать человеком легковерным. Обычные россказни о затерянных пирамидах, зарытых в пустыне сокровищах и похищенных мумиях оставляли его равнодушным. Он предпочитал нечто более весомое. Контрабандный груз ковров; немного тайком перевезенного через границу опиума; известное количество противозаконного человеческого товара — такие вещи он хорошо понимал и ценил.
Но эта история была совсем иной. Она казалась невероятной и все-таки попахивала большими деньгами. Стугач был достаточно умен. Он знал, что многими величайшими открытиями египтология была обязана как раз подобным диким слухам. Он был также способен отличить невероятную правду от досужего вымысла. В этой истории таилось зерно истины.
В кратком пересказе, звучала она так. Некий отряд кочевников, находясь в тайном путешествии с грузом незаконно приобретенных товаров, пересекал пустыню по собственному, заранее намеченному маршруту. Обыкновенные караванные пути виделись контрабандистам не слишком безопасными. В одном месте они случайно заметили торчащий из песка любопытный предмет — не то обломок скалы, не то камень. Очевидно, он был когда-то похоронен под толщей песка, но за долгие века песчаные дюны, пересыпаясь и меняя очертания, сдвинулись и открыли часть предмета. Контрабандисты остановились, приблизились — и совершили поразительное открытие. Из песка выдавалась голова статуи, древнеегипетской статуи с тройной короной бога! Черное тело по-прежнему покоилось в песке, однако голова прекрасно сохранилась. Она была весьма странной, эта голова, и ни один из туземцев не мог или не желал распознать божество, хотя караванщики придирчиво их допросили. Все это казалось непостижимой тайной. Превосходно сохранившаяся статуя неведомого бога, похороненная в одиночестве в южной пустыне, вдалеке от какого-либо оазиса и в двухстах милях от самого ничтожного из окрестных селений!
Караванщики, судя по всему, осознали уникальность находки; обнаружив неподалеку два валуна, они велели поместить их на макушку идола в виде опознавательного знака. Проводники-туземцы с явной неохотой подчинились, продолжая тихо бормотать молитвы. Они, похоже, очень боялись погребенного идола, хотя в ответ на расспросы твердили, что ничего не ведают.
Так или иначе, валуны очутились на месте и каравану пришлось тронуться в путь: время не позволяло раскопать необычайную статую или увезти ее с собой. Вернувшись на север, они рассказали о статуе; как и большинство прочих историй пустыни, рассказ их дошел до доктора Стугача. Он сразу сообразил, что к чему. Караванщики, вполне очевидно, не придали находке должного значения. Необходимо лишь разведать, где именно находится статуя; тогда он сможет добраться туда и выкопать ее без особых хлопот.
Стугач счел, что игра стоила свеч. Будь это еще одна байка о сокровищах, он бы только фыркнул и тотчас забыл о ней, как об очередной небылице. Но каменный идол — нечто совсем иное. Кучка невежественных арабов-контрабандистов, конечно, вполне могла оставить без внимания такое открытие; но для доктора оно могло оказаться ценнее любых выдумок о потаенных сокровищах Египта. Ему было нетрудно припомнить все те смутные повествования, туманные намеки, что привели к цели первых исследователей. Они проникали в пирамиды и прочесывали руины храмов, и немало подсказок заводили их в тупик. Все они были в душе грабителями могил, но что с того: они стали богачами и прославились. Так почему же не он, Стугач? Если история караванщиков правдива, и этот отлично сохранившийся идол не просто погребен в забытом уголке пустыни, но и изображает совершенно неизвестное божество… находка произведет настоящий фурор! Он сделается знаменитым ученым! Кто знает, какие новые области археологии он откроет миру? В общем, попытаться стоило.
Нельзя было вызвать ни малейших подозрений. Он не осмелился расспрашивать арабов о местоположении статуи. Сразу пойдут разговоры. Нет, нужно получить точные указания от кого-либо из туземных проводников отряда. Двое слуг доктора задержали Хассана, старого погонщика верблюдов, и доставили его в дом Стугача. Однако при допросе Хассан только трясся от страха. Он отказался говорить. Тогда Стугач, как мы уже видели, предложил ему проследовать в небольшую подвальную гостиную, где доктору уже доводилось принимать некоторых строптивых гостей. Там доктор, чьи познания в анатомии еще раз сослужили хорошую службу, сумел заставить пациента разговориться — с помощью методов, свидетелями которых мы только что стали.
Вот почему доктор Стугач вынырнул из подвала в весьма приятном расположении духа. Разглядывая карту и сверяя с нею полученные сведения, он потирал руки, а к обеду вышел с широкой улыбкой на лице.
Два дня спустя он был полностью готов. Доктор нанял всего нескольких туземцев, дабы не вызывать подозрений у властей. Знакомым дельцам он сообщил, что уезжает по особой надобности. Драгомана доктор нашел на стороне и принял все меры к тому, чтобы тот держал рот на замке. Караван состоял из быстроногих верблюдов и запряженных в большую пустую повозку ослов. Доктор запасся пищей и водой на шесть дней, так как вернуться собирался на речном пароходе. Наконец все приготовления были завершены, отряд собрался утром в укромном месте, подальше от официальных глаз, и экспедиция началась.
На утро четвертого дня они добрались до места. Стугач заметил камни со своего шаткого насеста на спине головного верблюда. Он восторженно выругался и, несмотря на палящий зной, соскочил и побежал к валунам. Через минуту доктор поспешно велел отряду остановиться и распорядился немедленно ставить палатки и готовиться к стоянке. Совершенно игнорируя невыносимую жару, он самолично удостоверился, что обливающиеся потом туземцы сделали все как надо; а затем, не дав людям и секунды отдыха, приказал им убрать массивные валуны. В конце концов, напрягая все силы, туземцам удалось откатить валуны и расчистить песок под ними.
Еще несколько мгновений — и среди рабочих раздались громкие возгласы. Показалась черная и зловещая голова. То было увенчанное тройной короной воплощение кощунства. Длинные острые конусы украшали верхушку черной диадемы, а под ними прятались филигранно выполненные изображения. Доктор наклонился и осмотрел их. И стиль, и темы изображений были чудовищны. Он увидел извивающиеся, червеобразные тела первобытных монстров и безголовых, сочащихся слизью существ с далеких звезд. Здесь были гигантские животные в человеческих одеждах и древнеегипетские боги, сплетенные в жестокой схватке с корчащимися демонами, вышедшими из бездны. Одни изображения были неописуемо непристойны, другие намекали на неясные ужасы, что были древними еще тогда, когда мир был молод. Но все они источали зло, и даже Стугач, хладнокровный и огрубевший, не мог глядеть на них без содрогания, а разум его сотрясался от страха.
Туземцы, в отличие от него, не скрывали паники. Как только верхняя часть идола показалась из песка, они начали что-то истерически визжать, после сбились в кучку рядом с раскопом и принялись лепетать и спорить, указывая время от времени то на статую, то на коленопреклоненную фигуру доктора. Поглощенный осмотром, доктор едва слышал их слова, не замечал грозного выражения на угрюмом лице драгомана. Несколько раз него донеслось имя «Ньяр-латхотеп»; упоминался и какой-то «посланец демонов».
Завершив осмотр, доктор поднялся и приказал людям продолжать раскопки. Никто не двинулся с места. Он нетерпеливо повторил приказание. Туземцы стояли, опустив головы, но их лица оставались бесстрастны. Наконец драгоман выступил вперед и обратился к эффенди с горячей речью.
Он и его люди никогда не пошли бы с господином, если бы знали заранее, что их ожидает. К статуе бога они не прикоснутся, да и доктору лучше держаться от нее подальше. Нельзя навлекать на себя гнев Древнего Бога — Тайного Бога. Возможно, господин никогда не слыхал о Ньярлатхотепе.
Он был древнейшим богом Египта и всего мира. То был Бог Воскрешения и Черный Посланец Карнетера. Предание гласит, что однажды он восстанет и вернет к жизни древних мертвецов. Проклятия его следует избегать во что бы то ни стало.
Стугач слушал и мало-помалу терял терпение. Он со злостью прервал драгомана и велел людям прекратить таращить глаза и вернуться к работе. Приказ он подкрепил двумя револьверами Кольта 32-го калибра. Он прокричал, что берет на себя всю ответственность за это святотатство и не боится ни одного треклятого каменного идола на свете.
Туземцев достаточно впечатлили как револьверы, так и поток ругательств. Они снова начали копать, робко отворачиваясь от статуи.
Нескольких часов работы хватило, чтобы извлечь идола на поверхность. Если корона на каменной голове лишь намекала на ужас, голова и туловище открыто его провозглашали. Облик божества был срамным и до жути зловещим. В нем чудилось что-то несказанно чужеродное — нестареющее, неизменное, вечное. Ни единая царапина не бороздила черную, грубо обработанную поверхность; тысячелетнее погребение никак не сказалось на дьявольских каменных чертах. Стугач увидел божество таким, каким оно было похоронено, и вид его навевал страх.
Оно напоминало миниатюрного сфинкса — в натуральную величину, с крыльями грифа и телом гиены. На цепких лапах топорщились когти, а над приземистым телом животного высилась массивная антропоморфная голова с ужасной тройной короной, украшенной жуткими изображениями, недавно так испугавшими туземцев. Но худшим и безусловно самым чудовищным являлось то, что у отвратительного идола отсутствовало какое-либо подобие лица. То был безликий бог; крылатый, безликий бог древних мифов — Ньярлатхотеп, Державный Посланец, Звездный Странник, Властелин Пустыни.
Стугач оглядел статую и ощутил прилив чуть ли не истерического счастья. Он торжествующе улыбнулся прямо в пустую и презренную физиономию идола — улыбнулся в этот безликий провал, зияющий пустотой, как черное пространство меж солнцами. В порыве восторга он не заметил, что туземцы и проводники начали тайком перешептываться, не обратил внимания на испуганные взгляды, что они бросали на нечестивый образ. Ему было бы лучше заметить и услышать, ибо эти люди знали, как знает весь Египет, что Ньярлатхотеп был Господином Зла.
Недаром в давние дни его храмы были разрушены, статуи повержены, а жрецы распяты. По темным и ужасным причинам поклонение ему было запрещено. Имя бога было выброшено из «Книги мертвых»; всякие упоминания о нем давно исключили из Священных Манускриптов; были также приложены все старания к тому, чтобы стереть память о некоторых его божественных атрибутах либо перенести их на какое-нибудь второстепенное божество. У Тота, Сета, Бубастис и Себека сохранились следы кое-каких наводящих ужас свойств Господина. Именно он, согласно наиболее архаичным хроникам, правил царством мертвых. Он был покровителем колдовства и черной магии. Некогда царствовал он один, и люди знали его во всех землях и под многими именами. Но это время ушло. Люди отвернулись от поклонения злу и стали боготворить добро. Их больше не занимали ни мерзкие жертвоприношения, которых требовал Темный Бог, ни власть его жрецов. И наконец культ его был объявлен вне закона; по общему согласию, на любые упоминания о нем был навсегда наложен запрет. Все памятники и записи были уничтожены. Однако Ньярлатхотеп, как утверждает предание, пришел из пустыни — и возвратился в пустыню. В потаенных местах среди песков были установлены идолы; редеющие фанатичные ряды истинных приверженцев, как и прежде, пресмыкались и извивались в обнаженных плясках, преклоняясь перед жестоким богом, а нечеловеческие крики жертв слышала одна только ночь.
Так сохранилась эта легенда и так передавалась она тайными путями земли. Время шло. На севере отступили ледники и пала Атлантида. Новые народы хлынули в южные края, но люди пустыни остались. Насмешливыми и циничными взорами следили они за строительством пирамид. Погодите, говорили они. Когда настанет День, Ньярлатхотеп покинет пустыню, и горе падет на Египет! Ибо пирамиды рассыпятся в прах и храмы обратятся в развалины. Затонувшие города поднимутся с морского дна, а на земле воцарятся глад и чума. Звезды изменятся до неузнаваемости, что позволит Великим, пульсируя, проникнуть в мир из внешней бездны. И тогда звери обретут речь и в человекоподобии своем предскажут конец человечества. По этим знамениям и другим апокалиптическим предвестиям мир поймет, что Ньярлатхотеп вернулся. Вскоре уз-реют и его самого — смуглого, безликого человека в черном, с посохом в руке; он пройдет по пустыне, не оставляя следов, за исключением следа смерти. Ибо там, куда направит он стопы свои, люди будут умирать, пока не останутся лишь истинно верующие, дабы приветствовать и поклоняться ему и Предвечным из бездны.
Такова была суть предания о Ньярлатхотепе. Оно было старше тайного Египта, древнее поглощенной морем Атлантиды и забытого во времени континента Му. Но оно никогда не забывалось. В средневековье эту историю и пророчество разнесли по Европе возвратившиеся из походов крестоносцы. И Державный Посланец превратился в Черного Человека шабашей ведьм; в эмиссара Асмодея и темных богов. В «Некрономиконе» неявно упоминается его имя — Альхазред слышал, как его шепотом передавали в легендах сокрытого мраком Ирема. Смутные и разноречивые намеки на этот миф содержатся и в легендарной «Книге Эйбона», написанной в те далекие времена, когда еще считалось небезопасным повествовать о созданиях, попиравших землю в пору ее молодости. Людвиг Принн, путешествовавший по градам и весям сарацинов и проникший в тайны странных колдовских обрядов, пугающим образом использовал свои знания о культе Ньярлатхотепа в отвратном сочинении «Тайны червя».
Однако культ Ньярлатхотепа, судя по всему, в более поздние времена исчез. В «Золотой ветви» сэра Джона Фрезера нет никаких сведений о нем, и самые известные этнологи и антропологи ничего не знают об истории Безликого. Но еще сохранились неповрежденные идолы, и некоторые шепотом рассказывают о кое-каких кавернах под Нилом и о тайных ходах и помещениях под Девятой пирамидой. Секретные знаки и символы культа ныне не найти; правда, в государственных сейфах содержатся под надежной охраной определенные иероглифические надписи, не поддающиеся расшифровке. Знание не ушло. Легенда веками передавалась из уст в уста, и кто-то до сих пор ждет пришествия Дня. По молчаливому уговору, караваны тщательно огибают известные места в пустыне, и хранящие память избегают посещать горстку уединенных святилищ. Ибо Ньярлатхотеп — Бог Пустыни, и лучше не осквернять его пути.
Это-то знание и вызвало беспокойство туземцев, раскапывавших похороненного в песке идола. Вид короны испугал их, лишенное черт лицо наполнило их сердца бесконечным ужасом. Судьба доктора Стугача их не заботила. Они думали лишь о себе, и их выбор был ясен. Они должны бежать — и как можно скорее.
Доктор Стугач, в свою очередь, не думал о туземцах. Он был занят планированием завтрашнего дня. Погрузить идола на повозку, запрячь ослов… Когда отряд достигнет реки, статую перегрузят на пароход. Какая потрясающая находка! Перед доктором встали приятные видения будущей славы и богатства. Так это он — падальщик? Искатель сомнительных приключений, а? Шарлатан, обманщик, мошенник — вот как его называли. Глаза этих самодовольных чинуш полезут на лоб, когда они увидят его находку! И одним небесам известно, какие она открывает перспективы. Могут быть и другие алтари, другие статуи; гробницы и храмы, не исключено. Он смутно припомнил какую-то абсурдную легенду о культе этого божества; если только удастся заполучить еще нескольких туземцев, располагающих нужными сведениями. Он задумчиво улыбнулся. Как смешны эти суеверные мифы! Но люди, вполне очевидно, боятся статуи. И тут еще драгоман с его глупыми цитатами. Как там? «Ньярлатхотеп — Черный Посланец Карнетера. Он является из пустыни, пересекая раскаленные пески, и преследует свою добычу по всему миру, каковой есть земля его царствия». Чушь! Все египетские мифы непроходимо глупы. Внезапно оживающие статуи со звериными головами; реинкарнация людей и богов — и тупоголовые цари, строящие пирамиды для мумий. Что ж, в это верят многие глупцы, и не одни лишь туземцы. Он знавал некоторых болванов, веривших в проклятие фараона и магию жрецов прошлого. Ходило множество несуразных историй о древних гробницах и людях, проникших туда и после умерших. Нужно ли удивляться, если и его простодушные туземные землекопы разделяют веру в подобную чепуху! Но верят они или нет, им придется перевезти статую, черт побери, даже если для этого понадобится их пристрелить.
Довольный собой, доктор пошел к палатке. Бой накрыл на стол, и Стугач сытно поужинал, ни в чем себе не отказывая. Затем он решил пораньше лечь спать: завтрашним утром его ждало много дел. Люди могут сами позаботиться о лагере, решил он. Стугач тут же растянулся на походной койке и вскоре погрузился в спокойный, мирный сон.
Он проснулся, вероятно, через несколько часов. Было очень темно, и ночь была совершенно недвижна. Он услышал далекий вой охотившегося шакала, но вскоре и этот вой утонул в мрачной тишине. Удивленный внезапным пробуждением, Стугач встал, подошел к выходу, откинул полог и уставился в ночь. Мгновение спустя он в безумной ярости разразился руганью.
Лагерь был пуст! Костер погас, люди и верблюды исчезли. Следы туземцев, уже полускрытые песком, говорили о безмолвном и поспешном бегстве. Эти суеверные трусы бросили его здесь в одиночестве!
Затерянный в пустыне… Его сердце судорожно сжалось от страха. Один! Ни людей, ни припасов, верблюды и ослы исчезли. Нет ни оружия, ни воды, и он остался совсем один.
Он стоял у входа в палатку и в ужасе смотрел на громадную необитаемую пустыню. Луна сияла на непроглядно-черном небе, как серебряный череп. Резкий порыв теплого ветра нарушил спокойствие бесконечного океана песка, бросил маленькие песчаные волны к его ногам. Затем наступила тишина, нескончаемая тишина, подобная тишине могилы, вечному молчанию пирамид, где в рассыпающихся саркофагах лежат мумии, вглядываясь мертвыми глазами в неизменную, вековечную темноту. Он ощутил себя совсем маленьким, одиноким и затерянным в ночи; он чувствовал, что неведомые и мрачные силы свивают нити его судьбы в последний трагический узор. Ньярлатхотеп! Жестокий бог знал, и непреложная месть его настигла доктора…
Но ведь это полная чепуха. Не стоит беспокоиться из-за такой фантастической ерунды. Всего-навсего еще один мираж пустыни, достаточно распространенная иллюзия, учитывая обстоятельства. Нельзя падать духом. Нужно трезво оценить факты. Люди бежали с припасами и верблюдами из-за какого-то безумного туземного суеверия. Это факт. Что же касается самого суеверия, то о нем и думать нечего. Сумасшедшие и болезненные фантазии, которые быстро растворятся в лучах утреннего солнца.
Утреннее солнце! Его пронзила ужасающая мысль — мысль о страшной яви полуденной пустыни. Если он хочет найти оазис, придется идти и днем, и ночью, пока голод и жажда не свалят его с ног. Но стоит покинуть палатку, и спасения не будет; негде будет укрыться от этого безжалостного солнечного глаза, чьи сверкающие лучи выжгут мозг и швырнут доктора в пучину безумия. Смерть в раскаленной пустыне — непредставимая агония. И все же необходимо вернуться домой. Работа еще не закончена. Следует организовать новую экспедицию и привезти статую. Он должен вернуться! А кроме всего прочего, умирать Стугач вовсе не собирался. Его толстые губы задрожали от страха при мысли о боли, о пытке. Он отнюдь не желал испытать страдания того старика на дыбе. Бедолага выглядел не слишком счастливым. Нужно торопиться. Вот только куда?
Он лихорадочно огляделся, пытаясь определить, где находится. Однообразный и загадочный простор пустыни словно издевался над ним. На миг его сознание рухнуло в черноту отчаяния, но тотчас пришло вдохновение. Нужно двигаться на север, конечно же. Он вдруг вспомнил вчерашнее случайное замечание драгомана. Статуя Ньярлатхотепа глядит на север. Он принялся радостно обыскивать палатку в поисках воды и провизии. Ничего. Спички и табак лежали в кармане, а в сумке он нашел охотничий нож. Покидая палатку, он был почти уверен в успехе. Путешествие будет чуть ли не детской забавой. Он будет идти всю ночь и как можно быстрее. Свернутое сейчас в скатку одеяло, надо думать, укроет его завтра от полуденного зноя, а к вечеру, когда жара немного спадет, он вновь тронется в путь. Быстрый ночной марш — и к утру он, вероятно, окажется неподалеку от оазиса Вади-Хассур. Нужно только проверить по статуе направление и наметить маршрут, поскольку пересыпающийся песок успел скрыть следы бежавших людей.
С торжествующим видом Стугач пересек площадку бывшего лагеря и подошел к раскопу. И здесь его ждало самое горькое разочарование.
Идол был закопан! Рабочие не только бережно вернули статую на место, но и забросали весь раскоп песком, а сверху поместили два валуна. Стугач никак не смог бы сдвинуть их в одиночку. Осознав грандиозность беды, он впал в отчаяние и ужас. Он проиграл. Проклятия не помогут. В глубине души он даже не надеялся, что сможет молиться. Ньярлатхотеп — Властелин Пустыни!
В смертельном страхе он начал свое путешествие, наугад выбрав направление и отчаянно надеясь, что неожиданно закрывшие небо облака рассеются и откроют спасительные звезды. Но облака и не думали расходиться — и лишь размытое пятно луны мрачно глядело вниз, на спотыкающегося путника, бредущего по песку.
Безумные мысли кружились в сознании Стугача. Как ни пытался он их отбросить, предание о боге пустыни всплывало все навязчивей, наполняя его чувством неотвратимости финала. Напрасно пытался он заставить одурманенный мозг забыть о мучительных подозрениях. Ничего не получалось. Он снова и снова ловил себя на том, что дрожит от страха, думая о гневе божества, что будет преследовать его до рокового конца. Он осквернил святилище, а Древние злопамятны… «лучше не осквернять его пути». «Бог Пустыни». и это пустое лицо. Стугач ядовито выругался и потащился вперед — крошечный муравей среди струящихся гор песка.
Внезапно стало светло. Песок из пурпурного сделался фиолетовым, затем вдруг налился светло-лиловым сиянием. Но Стугач этого не видел. Он спал. Задолго до намеченного часа его опухшее тело уступило неимоверному напряжению. Рассвет застал доктора совершенно обессиленным и истощенным. Усталые ноги подкосились и он упал на песок, провалившись в сон и едва успев накрыться одеялом.
Солнце ползло по медному небу, как огненный шар лавы, отбрасывая свои расплавленные лучи на пламенеющий песок. Стугач спал, но и сон его был далек от безмятежности. Жара принесла странные и тревожные сновидения.
Он видел кошмарное бегство по пустыне огня и преследующую его личину Ньярлатхотепа. Он бежал по пылающей равнине, не в силах остановиться; жгучая боль обжигала его обугленные и почерневшие ноги. За ним шагал Безликий Бог, понукая его посохом, увитым змеями. Он бежал и бежал, но повсюду ощущал за собой это ужасное присутствие. Ноги горели в обжигающей агонии песка. Вскоре он уже ковылял на жутких искореженных культях, но и в этой пытке не осмеливался остановиться. Существо позади хохотало в своей дьявольской радости, и гигантский смех возносился к пылающим небесам.
Стугач полз теперь на коленях — изуродованные ноги превратились в дымящиеся едким дымом культи из пепла. Пустыня вдруг стала живым огнем, и он погрузился в него с головой; обожженное тело растворилось в вихре невыносимой багровой муки. Он чувствовал, как языки огненного песка безжалостно лижут его руки, туловище, даже горло — но умирающие чувства по-прежнему наполнял чудовищный ужас перед Безликим преследователем, и ужас тот превосходил всякую боль. Погружаясь в раскаленный добела ад, он еще пытался бороться. Его не настигнет мстительный бог! Но жар лишал его сил, огонь лизал потрескавшиеся и кровоточащие губы, превращая обожженное тело в жуткую головешку кипящей боли.
В последний раз, прежде чем раскаленный огнем мозг уступил агонии, он приподнял голову. Перед ним высился Темный — и Стугач увидел, как худые когтистые руки протянулись к его горящему лицу, как приблизилась голова, увенчанная ужасающей тройной короной. На один страшный миг он заглянул в пустое лицо. Ему показалось, будто он что-то увидел в этом черном провале ужаса — что-то, ответившее ему взглядом из далеких бездонных бездн, нечто с громадными пылающими глазами, впившимися в его существо с яростью, затмившей бушующий огонь. Он и без слов понял, что судьба его решена. После был взрыв добела раскаленного забвения, кровь закипела в его жилах, и он погрузился в кипящий песок, но и тогда его продолжал преследовать неописуемый страх, порожденный этим взором, и последним, что он вспомнил, было жуткое пустое лицо и безымянный ужас, таящийся в его глубинах. И тогда он проснулся.
Он испытал такое облегчение, что не сразу ощутил жар полуденного солнца. Затем, обливаясь потом, он с трудом поднялся на ноги и почувствовал, как палящие лучи впиваются в спину. Он попробовал было заслонить глаза рукой и оглядеться, но повсюду огненной чашей нависало небо. В отчаянии он выронил из рук одеяло и бросился бежать. Песок прилипал к ногам, обжигал пятки, затруднял бег и заставлял его спотыкаться. Он чувствовал невыносимую жажду. Демоны горячки уже танцевали в голове бешеный танец. Он бежал и бежал без конца, и сновидение становилось пугающей явью. Неужели все исполнится?
Его ноги действительно обожжены, тело горит. Он обернулся. Слава Богу, его никто не преследует — пока что! Если он возьмет себя в руки, то сможет, вероятно, добраться до цели, несмотря на упущенное время. Он побежал быстрее. Быть может, проходящий караван… но нет, местность лежит вдалеке от караванных путей. Сегодня вечером закат подскажет ему точное направление. Вечером.
Будь проклята эта жара! Песок, повсюду вокруг песок. Холмы, горы песка. Похожие друг на друга, как искрошенные циклопические руины титанических городов. И все они горят, дымятся от невыносимого жара.
День тянулся без конца. Время, вечная иллюзия, утратило всякое значение. Усталое тело Стугача дрожало от боли, и каждый миг становился новой нескончаемой пыткой. Горизонт был все так же далек. Ни единый мираж не оживлял жестокое, вечное пространство. Ни единый клочок тени не спасал от ослепляющего жара.
Но что это? Не тень ли там, позади? Нечто темное и бесформенное злорадно рассмеялось в дальнем уголке его сознания. Ужасная мысль внезапно пронзила его. Ньярлатхотеп, Бог Пустыни! Тень, следующая за ним, гонящая его к гибели. Эти легенды — его ведь предупреждали туземцы, и сновидения, и даже это умирающее на дыбе создание. Державный Посланец всегда требует свою дань… смуглый человек с посохом, увитым змеями. «Он является из пустыни, пересекая горящие пески, и преследует добычу по землям царствия своего».
Галлюцинация? Отважится ли он оглянуться? Он повернул охваченную обручем горячки голову. Да! На сей раз это правда! Позади что-то движется, там, на склоне, нечто черное, туманное и словно крадущееся на мягких лапах. Выругавшись себе под нос, Стугач пустился наутек. Зачем он только прикоснулся к статуе? Если он выберется из этой передряги — никогда больше не вернется к проклятому идолу. Легенды говорили правду. Бог Пустыни!
Он все бежал, хотя солнце покрывало его лоб кровавыми поцелуями. Он начинал слепнуть. Перед глазами головокружительно вращались сияющие созвездия, сердце отстукивало в груди пронзительный ритм. В сознании оставалась лишь одна мысль — спастись.
Воображение играло с ним странные шутки. Он словно видел в песке статуи, подобные той, что он осквернил. Они вздымались, сбрасывая покров песка, высились повсюду, с жуткой угрозой преграждали путь. Некоторые простирали крылья, другие, похожие на змей, тянулись к нему щупальцами, но все они были безлики и увенчаны тройными коронами. Ему казалось, что он сходит с ума. Он оглянулся и увидел в полумиле от себя медленно надвигающуюся фигуру. Спотыкаясь, он побежал вперед, осыпая неразборчивыми проклятиями уродливых идолов, стоявших на пути. Пустыня, мнилось, обрела злобную душу, и вся природа будто сговорилась погубить его. Извилистые очертания дюн источали зловещую волю, само солнце дышало злом. Стугач лихорадочно застонал. Настанет ли когда-нибудь ночь?
И ночь наконец настала, но Стугачу было уже все равно. В бреду, дрожа, он брел по песчаным волнам, и восходящая луна глядела вниз на существо, которое разражалось то хохотом, то воем. Вот оно выпрямилось и оглянулось на подобравшуюся ближе тень. Существо вновь бросилось бежать, снова и снова выкрикивая одно и то же имя: «Ньярлатхотеп». Тень не отставала от него ни на шаг.
Казалось, она была наделена неведомым и дьявольским разумом — бесформенная сущность гнала жертву в определенную сторону, словно бы намеренно направляя ее к заранее избранной цели. Звезды глядели теперь на порождение горячечного бреда — по песчаным волнам бежал человек, преследуемый черной тенью. Вот беглец взбежал на вершину холма и с воплем застыл, как вкопанный. Тень остановилась в воздухе, точно чего-то ожидая.
Стугач увидел внизу свой разоренный лагерь, покинутый минувшей ночью. Внезапно наступило ужасное прозрение: он понял, что все это время блуждал по кругу и вернулся туда, откуда вышел. Вместе с прозрением пришло милосердное безумие. Он метнулся вперед в последней попытке спастись от тени и побежал прямо к валунам и захороненной в песке статуе.
И тогда случилось то, чего он так страшился. Еще на бегу он ощутил, как земля под ногами сотрясается в спазмах гигантской судороги. Огромные вздымающиеся волны песка откатились от валунов — и на открытом месте восстал идол, грозно поблескивая в темноте. Песчаные волны захлестнули бегущего Стугача, засасывая его ноги, как трясина, поднимаясь к груди. В тот же миг странная тень прыгнула вперед и будто соединилась в воздухе со статуей, окутав ее туманной живой дымкой. И Стугач, трепеща в объятиях песка, от ужаса утратил последние остатки разума.
Бесформенная статуя отсвечивала живой плотью в мертвенном свете, и обреченный человек глядел в ее страшное лицо. Его сновидение стало явью: за этой каменной маской он видел лик с глазами желтого безумия и блистающими смертью глазами. Черная фигура распростерла крыла на фоне холмов и с громоподобным ударом канула в песок.
И больше над землей не осталось ничего, помимо живой головы; голова дергалась, плененное тело безуспешно пыталось высвободиться из железной хватки песка. Голова изрыгала проклятия, которые перешли в исступленные просьбы о помощи, после в рыдания, в которых звучало лишь одно имя: «Ньярлатхотеп».
Когда наступило утро, Стугач был еще жив. Солнечный жар превратил его мозг в комок багровой боли. Но это продолжалось недолго. Стервятники, поднявшись над пустыней, ринулись на него, словно их направила невидимая рука.
Где-то рядом, похороненный в песке, покоился древний идол, и на его лишенном черт лице блуждала еле заметной тенью чудовищная, затаенная улыбка. Ибо и в смерти изуродованные губы ни во что не верившего Стугача шепотом воздавали хвалу Ньярлатхотепу, Богу Пустыни.
Вудуизм представляет собой необычное явление. Сорок лет назад о нем знали только немногие посвященные. А сегодня, благодаря исследованиям в данной области, на нас обрушился огромный поток информации и еще более мощный поток дезинформации.
Появившиеся в недавнее время популярные книжки о вудуизме, в большинстве своем, являются откровенно романтическими фантазиями, плодом воображения безуспешно теоретизирующих невежд.
Но, может быть, это и к лучшему. Потому что правда о вудуизме такова, что ни один писатель не захочет, да и не осмелится опубликовать ее. Кое в чем эта правда пострашнее их самых диких фантазий. Я сам был свидетелем некоторых событий, о которых и говорить не хочется. Да, к тому же, и бессмысленно, потому что люди все равно мне не поверят. И опять это, вероятно, к лучшему. Знание может оказаться в тысячу раз ужаснее незнания.
Я жил на Гаити и потому знаю этот мрачный остров. Многое мне стало известно из легенд, кое с чем я столкнулся по чистой случайности, но основа моего знания добыта из единственно подлинного источника — рассказов местных негров. Люди они, как правило, неразговорчивые — эти старики, живущие в глуши гор. Потребовались все мое терпение и длительное общение с ними, прежде чем они приняли меня в свой круг и поделились своими тайнами.
Вот почему появляется много книг о путешествиях, которые столь безжалостно коверкают действительность — писателю, приехавшему на Гаити всего на полгода-год, вряд ли удастся завоевать доверие тех, кто знает факты. А факты знают очень немногие, и очень немногие не боятся поделиться ими.
Поэтому позвольте мне поведать вам о былых днях, о минувших временах, когда на волне крови Гаити обрела свою государственность.
Это произошло много лет тому назад, вскоре после бунта рабов Туссен-Лувертюр, Дессалин и король Кристоф возглавили восстание, и в ходе кровопролитной борьбы добились освобождения страны от французского владычества. Они создали королевство, основанное на жестокости более фантастической, чем царивший там ранее деспотизм.
В те времена на Гаити не было счастливых негров. Они слишком хорошо знали, что такое пытки и смерть; им, бывшим рабам и потомкам бывших рабов, была совершенно неведома беззаботная жизнь жителей соседних стран Вест-Индии. Население Гаити являло собой необычное и буйное смешение многочисленных рас и народов. Там проживали отличавшиеся жестокостью выходцы из племен, населявших Ашанти, Дамбалла и побережье Гвинеи; угрюмые карибы; смуглые потомки беглых французов; метисы, в чьих жилах текла испанская, негритянская и индейская кровь. На побережье правили хитрые и вероломные полукровки и мулаты, а за горами — еще более страшные люди.
На Гаити имелись джунгли, непроходимые джунгли — опоясанные горами и заболоченные леса эти кишели ядовитыми насекомыми и заразными болезнями. Белые люди не осмеливались ходить туда: это было хуже смерти. Кровососущие растения, ядовитые рептилии и орхидеи изобиловали в лесах, скрывавших ужасы, неведомые даже в Африке.
Именно там, в отдаленных горных районах, и процветал настоящий вудуизм. Там жили люди — как говорят, потомки беглых рабов и преступники, за которыми охотились на побережье. Доходили отрывочные слухи о существовании глухих деревень, где занимались каннибализмом в сочетании с мрачными религиозными обрядами, более ужасными и извращенными, чем те, что столь широко распространены в самом Конго. Широкое хождение имели некрофилия, поклонение фаллосу, людоедство и искаженные варианты черной мессы. Повсюду витала тень Обеа. Человеческие жертвоприношения были столь же обычным явлением, что и приношение в жертву петухов и козлов. Вокруг вудуистских алтарей устраивались оргии, и пилась кровь в честь барона Самеди и старых негритянских богов, привезенных из древних земель.
Об этом знали все. Каждую ночь с гор доносился грохот барабанов-ратта, а в лесах вспыхивали костры. Многие известные папалоа и знахари жили на самом побережье, но их никто никогда не трогал. Почти все «цивилизованные» негры еще верили в амулеты и приворотное зелье; даже крещеные при нужде обращались к талисманам и заклинаниям. В общественной жизни Порт-о-Пренса так называемые «образованные» негры, предположительно выступали в роли эмиссаров варварских племен, населявших внутренние районы страны, и несмотря на внешние признаки цивилизованности «кровавые» священники все еще правили за троном.
Конечно, случались и скандалы, и таинственные исчезновения, и отдельные протесты со стороны эмансипированных граждан. Но мешать тем, кто поклонялся Черной Матери, или вызывать гнев ужасных старцев, пребывавших под сенью Змеи, было рискованно.
Вот таким образом обстояло дело с колдовством ко времени, когда Гаити превратилась в республику. Многие люди недоумевают, почему колдовство существует по настоящее время, может быть, в более скрытой форме, но тем не менее, существует. Им непонятно, почему не уничтожены отвратительные зомби, и почему правительство не вмешается и не искоренит дикие кровавые культы, которые все еще находят прибежище во мраке джунглей. Ответ, возможно, даст мой рассказ о давней и хранившейся в тайне истории, случившейся в период становления молодой республики. Должностные лица, которые помнят о ней, все еще боятся оказывать слишком активное вмешательство, а принятые законы осуществляются очень нерешительно. Потому что змеиный культ Обеа никогда не умрет на Гаити — этом фантастическом острове, извилистая береговая линия которого напоминает развернутую пасть исполинской змеи.
Один из первых президентов Гаити был человеком образованным. Он родился на острове, но образование получил во Франции, где длительное время учился. Когда он добился президентского поста, то представлял собой просвещенного, светского космополита современного образца. Он, конечно, все еще любил разуваться, будучи один у себя в кабинете, но он никогда не показывал своих голых пяток во время официальных мероприятий. Не поймите меня превратно — он не был образцовым правителем; он был всего лишь приличным на вид джентльменом с кожей эбонитового отлива, естественное варварство которого периодически прорывалось сквозь оболочку цивилизованности.
И он был очень расчетливым человеком. Таким качеством он и должен был обладать, чтобы стать президентом в те далекие дни — только крайне расчетливые люди удостаивались такой чести. Вероятно, вы меня лучше поймете, если я скажу, что в те времена на Гаити определение «расчетливый» использовалось как вежливый синоним слову «непорядочный». Поэтому вам не составит труда догадаться о характере президента, который считался одним из самых удачливых политиков республики за все ее времена.
За короткий период своего правления он сталкивался с очень немногими противниками; а те, кто выступал против него, обычно исчезали. Этот высокий, черный как смоль человек с черепом гориллы и выступающими надбровными дугами, обладал исключительно изворотливым умом.
Он имел феноменальные способности. Он хорошо разбирался в финансах, что приносило ему значительный доход, как президенту и как неофициальному лицу. Когда он считал необходимым поднять налоги, он одновременно увеличивал и численность армии, посылая военных сопровождать государственных сборщиков налогов. Его договоры с иностранными государствами являли собой шедевры юридического беззакония. Этот черный Макиавелли знал, что ему надо спешить, потому что президенты на Гаити умирали своеобразной смертью. Складывалось впечатление, что они особо восприимчивы к болезням — к «отравлению свинцом», как выразились бы наши современные друзья-гангстеры. Поэтому президент действовал очень быстро, и очень мастерски.
Он действительно достиг многого, учитывая его скромное происхождение. Он добился замечательного успеха в духе старых, добрых традиций — как говорится, поднялся из грязи в князи. О его отце ничего не было известно. Мать жила в горах и занималась знахарством, но, несмотря на свою достаточно широкую известность, терпела крайнюю нужду. Президент родился в бревенчатой хижине — почти что классическое начало будущей выдающейся карьеры. Его детские годы протекали ничем не примечательным образом, пока в возрасте тринадцати лет его не усыновил один великодушный протестантский священник. В течение года он жил с этим добрым человеком, выполняя обязанности домашнего слуги. Потом священника внезапно свалила какая-то непонятная болезнь и он умер; окружающие тяжело переживали эту утрату, так как, будучи достаточно состоятельным человеком, он существенно облегчал тяжелую жизнь тех, кто жил с ним рядом. Как бы то ни было, но богатый священник умер, а сын бедной знахарки уплыл во Францию за университетским образованием.
Что касается знахарки, то она купила себе нового мула и хранила полное молчание. Она чувствовала удовлетворение от того, что, благодаря своему знанию трав, она предоставила сыну возможность выбиться в люди.
Только через восемь лет ее мальчик вернулся домой. Он сильно изменился за это время — теперь он предпочитал общество белых и цветных из Порт-о-Пренса. А о матери, как вспоминают, почти совсем забыл. Его отныне утонченной натуре претила невежественная простота матери. Кроме того, будучи честолюбивым человеком и преследуя далеко идущие планы, он стремился не афишировать свою связь с такой известной колдуньей.
А мать его была в своем роде известной личностью. Откуда она появилась и чем занималась раньше — никто не знал. В течение многих лет ее хижина в горах была местом встречи каких-то непонятных верующих и еще более странных посланников. У своего мрачного алтаря среди гор она призывала темные силы Обеа, в чем ей помогали несколько живущих там же и скрывавшихся от людских глаз прислужников. В безлунные ночи она всегда зажигала обрядовые костры и приносила маленьких бычков в жертву Полночному Пресмыкающемуся. Ведь она была жрицей культа Змеи.
Змея-бог, вы знаете, является верховным божеством культов Обеа. Негры Дагомеи и Сенегала поклялись Змее с незапамятных времен. Они странным образом почитают рептилий, и между молодым месяцем и Змеей существует некая таинственная связь. Любопытны, не правда ли, эти суеверия, связанные со змеями. В Эдемском саду, как вы помните, имелся свой искуситель, а Библия рассказывает о Моисее и его змеях. Египтяне поклонялись Сету, а у древних индусов существовал бог-кобра. Похоже, отношение к змеям везде одинаковое — во всем мире к ним относятся с крайней ненавистью и благоговением. Похоже, их всегда почитают как исчадия ада. Американские индейцы верили в Йига; змеи упоминаются также в ацтекских мифах. И, конечно, со змеями связаны церемониальные танцы хопи.
Но особенно ужасны африканские легенды о змеях, а обряды жертвоприношения, привнесенные на Гаити из Африки и несколько видоизмененные, и того ужаснее.
В то время, о котором я рассказываю, ходили слухи, что некоторые вудуистские группы, в буквальном смысле, обучали змей; они контрабандой переправляли змей с Берега Слоновой Кости и использовали их в своих тайных ритуалах. Ходили невероятные истории о шестиметровых питонах, которые целиком проглатывали младенцев, приносимых им в жертву на черном алтаре, и о натравливании ядовитых змей, которые убивали противников вудуистских священников. Известен факт, когда представители одного необычного культа, в котором поклонялись гориллам, контрабандой провезли в страну нескольких человекообразных обезьян; поэтому легендам о змеях, видимо, тоже можно верить.
Так или иначе, мать президента была жрицей и, в своем роде, была столь же знаменита, как и ее выдающийся сын. Сразу после возвращения из Европы он начал медленное восхождение к вершине власти. Сначала он стал сборщиком налогов, потом министром финансов и наконец президентом. Несколько его ярых противников умерли, а те, кто еще противился ему, скоро поняли, что лучше не афишировать свою ненависть — ведь он остался в душе дикарем, а дикарям доставляет особое удовольствие мучить своих жертв. Ходили слухи, что он распорядился соорудить под зданием дворца тайную камеру пыток и что приспособления там проржавели вовсе не от того, что ими не пользовались.
Разрыв между молодым государственным деятелем и его матерью наметился и начал углубляться незадолго до его вступления на президентский пост. Непосредственной причиной послужила его женитьба на дочери богатого цветного плантатора с побережья. Старуха чувствовала себя униженной, ведь ее сын пошел против крови — а она была чистокровной негритянкой и вела свое происхождение от вождя племени из Нигерии, попавшего на Гаити в качестве раба; еще больше она разгневалась от того, что сын не пригласил ее на бракосочетание.
Свадьбу устроили в Порт-о-Пренсе. На ней присутствовали иностранные консулы и цвет гаитянского общества. Красавица — невеста получила воспитание в монастыре, а ее предки пользовались громаднейшим уважением. Жених поэтому мудро рассудил, что не стоило включать свою родительницу в списки приглашенных, чтобы не осквернять свадебные торжества ее малоприятным присутствием.
Однако, она все-таки пришла, и наблюдала за свадьбой через кухонную дверь. И хорошо, что она не объявилась в открытую — ее присутствие смутило бы не только сына, но и некоторых других присутствовавших официальных сановников, которые иногда в частном порядке обращались к ней за помощью.
Вид сына и его невесты не доставил ей удовольствия. Он выглядел кривляющимся франтом, а его невеста — глупой кокеткой. Обстановка помпезности и показухи не произвела на нее впечатления — она знала, что, несмотря на все эти потуги, многие из присутствующих как были, так и остались суеверными неграми, готовыми при нужде примчаться к ней за амулетами или предсказаниями. Тем не менее, она не предприняла никаких действий, а только довольно горько усмехнулась и, прихрамывая, отправилась домой. Несмотря ни на что, она все еще любила своего сына.
Однако, следующее оскорбление она не смогла оставить без внимания. Это случилось в день вступления в должность нового президента — ее сына. Ее опять не пригласили, но она все же пришла. И в этот раз она не стала прятаться. После приведения президента к присяге, она смело подошла к новому правителю Гаити и обратилась к нему в присутствии самого германского консула. Она представляла собой гротескную фигуру нескладная, маленькая, мерзкая старуха, черная, босоногая, в лохмотьях.
Президент вполне естественно не обратил на нее никакого внимания. Наступила зловещая тишина. Затем, облизав свои беззубые десны, старуха, ничуть не смущаясь, принялась сыпать проклятия в его адрес, но не по-французски, а на местном горском наречии — патоа. Она призвала своих кровожадных богов обрушить гнев на голову нечестивца и пообещала отомстить сыну и его жене за их черную неблагодарность. Собравшиеся гости были шокированы.
Как, впрочем, и новый президент. Но он не потерял самообладания. Спокойным жестом он подозвал охранников, и те увели бившуюся в истерике женщину прочь. Он намеревался заняться ею позже.
На следующий вечер, когда президент решил спуститься в темницу и поговорить с матерью, оказалось, что она исчезла. Так ему сказали охранники и при этом странным образом закатили глаза. Он приказал расстрелять тюремщика, а сам вернулся во дворец.
Проклятия матери вызвали у него некоторую озабоченность. Как вы понимаете, он знал, на что она способна. Ему, к тому же, совершенно не понравились угрозы в адрес его жены. На следующий день он распорядился отлить несколько серебряных пуль, как когда-то давным-давно поступил король Генри. Он также купил амулет оуанга у своего знакомого знахаря. Магия против магии.
В ту ночь ему во сне привиделась змея: змея с зелеными глазами, которая шептала человеческим голосом, шипела на него пронзительно и издевательски смеялась, когда он пытался ударить ее. На следующее утро в спальне пахло змеями, а на подушке осталась тошнотворная слизь, издававшая такую же вонь. И президент понял, что он спасся только благодаря своему амулету.
Днем его жена обнаружила пропажу одного из своих парижских платьев, и президент учинил допрос слугам в своей подземной камере пыток. От них он узнал кое-какие факты, о которых не осмелился рассказать супруге. То, что он услышал, сильно опечалило его. В детстве он видел, как мать колдовала с восковыми фигурками — маленькими куколками, напоминавшими людей и одетыми в кусочки украденной у этих людей одежды. Иногда она втыкала в них булавки, иногда поджаривала их на медленном огне. И всегда реальные люди заболевали и умирали. На душе у него было нерадостно. Еще тревожнее стало президенту, когда вернулись его посыльные и сообщили ему, что мать покинула свою старую хижину в горах.
Три дня спустя его жена умерла от страшной боли в боку, происхождение которой не смог объяснить ни один врач. Она до последней секунды испытывала сильные физические страдания, и незадолго до того, как испустила дух, ее тело, по слухам, посинело и раздулось вдвое обычного. Черты ее лица разъела проказа, а распухшие конечности выглядели как у больной слоновьей болезнью. Гаити кишела отвратительными тропическими болезнями, но ни одна из них не убивала в три дня…
После этого президент пришел в бешенство.
Он объявил крестовый поход на ведьм. Армии и полиции было приказано прочесать сельские районы. Шпионы добирались до лачуг на вершинах гор, и вооруженные патрули устраивали засады в отдаленных районах, где обитали живые мертвецы, которые тусклым, остекленевшим взором бесконечно таращились на луну. Мамалоа допрашивались на медленном огне, а владельцев запрещенных книг сжигали на кострах, сложенных из этих же книг. Ищейки рыскали в горах, и священники умирали на алтарях, на которых они приносили в жертву других. Существовал только один особый приказ — мать президента необходимо было взять живой и невредимой.
Пока его приказ выполнялся, президент не покидал дворца. В глазах у него появились искорки медленного умопомешательства. Эти искорки разгорелись бешеным огнем, когда охранники ввели к нему в кабинет высохшую старуху, его мать, которую схватили на болоте неподалеку от ужасной рощи идолов.
Пока ее тащили вниз в камеру пыток, она дралась и царапалась как дикая кошка. Потом охранники ушли и оставили президента наедине с матерью. Наедине с матерью, которая, корчась на дыбе, проклинала его. Его, с безумно горящим взглядом, сжимавшего огромный серебряный нож в руке…
В последующие несколько дней он по многу часов проводил в камере пыток. Его редко видели во дворце, а слугам было приказано не беспокоить его. На четвертый день он в последний раз поднялся вверх по потайной лестнице — искорки сумасшествия исчезли из его глаз.
Никто никогда не узнает, что на самом деле произошло в камере пыток. Но это, несомненно, и к лучшему. В душе президент оставался дикарем, а дикарю всегда доставляет удовольствие продлевать мучения своей жертвы…
Говорят, однако, что, будучи при последнем издыхании, старуха-колдунья прокляла своего сына именем Змеи — самым страшным из всех проклятий.
Некоторое представление о том, что произошло, можно получить на основании известных сведений относительно того, как президент отомстил своей матери; он обладал мрачным чувством юмора и имел варварское представление о возмездии. Его жену убила его мать, использовав при этом восковую фигуру. И он решил сделать то, что считал исключительно уместным.
Когда он в последний раз поднялся вверх по лестнице, слуги увидели у него в руках большую свечу, сделанную из трупного жира. А так как больше никто никогда не видел тела его матери, то возникли разного рода необычные предположения о происхождении этого трупного жира. Ведь президент, как я уже говорил, имел склонность к скверным шуткам…
Конец истории очень прост. Президент сразу направился к себе в кабинет во дворце и там поставил свечу в подсвечник на письменном столе. За последние дни у него накопилась уйма дел, которые требовали его официального решения. Какое-то время он сидел в тиши кабинета и взирал на свечу — на его лице играла странная удовлетворенная улыбка. Потом он приказал принести бумаги и объявил о своем намерении немедленно приступить к работе.
Всю ту ночь он работал у себя в кабинете, у дверей которого была выставлена наружная охрана из двух человек. Сидя за письменным столом, он склонился над своими бумагами. На столе горела свеча — свеча из трупного жира.
Очевидно, проклятие матери его совершенно не беспокоило. Он испытывал удовлетворение — жажда крови утихла, и, по его мнению, никакая месть ему не грозила. Он все же был не настолько суеверен, чтобы поверить, будто колдунья-мать может восстать из могилы. Он был достаточно спокоен — вполне цивилизованный джентльмен. Свет от свечи отбрасывал зловещие тени в темной комнате, но он ничего не замечал, а когда все-таки заметил, оказалось слишком поздно. Когда он оторвал глаза от бумаг и посмотрел на свечу из трупного жира, то увидел, что с ней произошли чудовищные изменения.
Проклятие его матери…
Свеча — свеча из трупного жира — ожила! Она изгибалась, кружилась и извивалась в подсвечнике, преследуя зловещую цель. Свечное пламя, разгоревшись, неожиданно образовало ужасное сходство. Президент в остолбенении уставился на огненное лицо своей матери — маленькое, морщинистое лицо из пламени, венчавшее тело из трупного жира, которое с ужасающей легкостью стремительно бросилось в его сторону. Свеча удлинялась, как будто сало плавилось, удлинялась и угрожающе тянулась к нему.
Президент Гаити издал вопль, но было поздно. Свечное пламя погасло и сняло гипнотические чары, удерживавшие его в трансе. И в этот момент свеча прыгнула, а комната погрузилась в зловещую темноту. Темноту отвратительную, наполненную стонами и звуками бьющегося тела, которые становились все слабее и слабее…
Когда охранники вошли в кабинет и зажгли свет, там уже стояла мертвая тишина. Они знали о свече из трупного жира и проклятии колдуньи. Вот почему они первыми объявили о смерти президента; сначала выпустили ему пулю в висок, а потом сообщили о его самоубийстве.
Они рассказали о случившемся преемнику президента, и тот приказал прекратить борьбу с вудуизмом. Он посчитал, что так будет лучше, потому что не хотел умирать. Охранники объяснили, почему они выстрелили президенту в голову и сообщили о его смерти как о самоубийстве, и его преемник не захотел навлекать на себя проклятие Змеи.
Потому что президент Гаити был задушен насмерть свечой, сделанной из трупного жира его матери — свечой из трупного жира, которая обвилась вокруг его шеи как гигантская змея.
Статуя Анубиса тонула во тьме. Слепые глаза неисчислимые века купались в черноте, и прах столетий оседал на каменной голове. Влажный воздух подземелья заставил ее частично осыпаться, но каменные губы статуи по-прежнему изгибались в издевательской ухмылке загадочного ликования. Могло показаться, что идол жив и жил все то время, пока мимо текли смутные столетия, унося славу Египта и древних богов. В этом случае у него, бесспорно, была бы причина ухмыляться, размышляя о древнем величии, о тщете исчезнувшего великолепия. Но статуя Анубиса, Открывающего Пути, шакальеголового бога Карнетера, не была жива, а те, что некогда благоговейно склонялись перед нею, давно были мертвы. Смерть была повсюду: она витала в темном туннеле, где стоял идол, пряталась в саркофагах среди мумий, смешивалась даже с пылью на каменном полу. Смерть и тьма — тьма, куда за три тысячи лет не проник ни единый луч света.
Но сегодня пришел свет. Пришествие его возвестил лязгающий скрежет: дверь в дальнем конце коридора повернулась на проржавевших петлях, открылась впервые за тридцать веков. На порог упал незнакомый отсвет фонаря, внезапно послышались голоса.
Во всем этом чувствовалось нечто неописуемо странное. Три тысячи лет в эти черные подземные склепы не проникал никакой свет, ничья поступь три тысячи лет не тревожила ковер из пыли на каменных полах, три тысячи лет ни один голос не отдавался эхом в древнем воздухе. Последним освещал эти стены священный факел в руке жреца Баст; последними прошли здесь ноги, обутые в египетские сандалии; последним раздался здесь голос, читавший молитвы на языке Верхнего Нила.
И вот теперь электрический фонарь залил подземелье внезапным светом, ботинки громко застучали по полу и голос с британским акцентом выругался от всего сердца.
В свете фонаря показался носитель света. То был высокий и худой человек с лицом таким же сморщенным, как папирус, который он нервно сжимал в левой руке. Седые волосы, запавшие глаза и пожелтевшая кожа придавали ему вид старика, но в улыбке тонких губ читалось торжество юности. Позади него стоял другой, более молодая копия первого. Именно он произнес ругательство.
— Боже мой, отец — мы добрались!
— Да, мой мальчик.
— Смотри! Вот и статуя, как раз там, где отмечено на карте!
Они прошли по пыльному туннелю и остановились перед идолом. Носитель света, сэр Рональд Бартон, поднял фонарь повыше, чтобы лучше рассмотреть каменную фигуру бога. Питер Бартон стоял рядом, следя глазами за взглядом отца.
Пришельцы долго рассматривали хранителя оскверненной ими гробницы. Странная то была минута здесь, в подземном коридоре — миг, впитавший в себя вечность, миг, когда старое встретилось с новым.
Сэр Рональд и его сын глядели на образ бога с восхищением и почтением. Колоссальная фигура бога-шакала высилась в скудно освещенном туннеле, и ее потрепанные временем очертания все еще хранили следы горделивого величия и необъяснимой угрозы. Воздушный поток, что внезапно ворвался снаружи, через открытую дверь, смел с тела идола пыль. Пришельцы с каким-то смутным беспокойством смотрели на поблескивавшую фигуру. Анубис достигал двенадцати футов в высоту — фигура человека с собачьей головой шакала на массивных плечах. Руки статуи были предупреждающе протянуты вперед, словно Анубис хотел преградить путь чужакам. Это было довольно странно, ведь за статуей хранителя не было ничего, помимо узкой ниши в стене.
В статуе бога ощущался, однако, некий зловещий намек, нотка звериного разума, а в теле, казалось, таилась сокрытая, наделенная сознанием жизнь. Циничной и живой казалась всезнающая ухмылка на резных губах; в каменных глазах светилась странная и тревожащая осознанность. Да, статуя казалась живой — или, скорее, каменным покровом, скрывающим жизнь.
Двое исследователей ощутили это, не обменявшись ни словом, и долго в недоумении смотрели на Открывающего Пути. Затем старший вдруг пошевелился и тут же, как обычно, заговорил быстро и резко:
— Ладно, сынок, не станем же мы весь день пялиться на эту штуку! Нам еще многое предстоит сделать — и главное впереди. Ты сверился с картой?
— Да, отец.
Голос молодого человека прозвучал далеко не так громко и твердо, как голос сэра Рональда. Его отталкивал спертый воздух каменного прохода; зловоние, будто скопившееся в затененных углах, казалось ему отвратительным. Он остро сознавал, что они с отцом находятся в подземной гробнице, простоявшей закрытой тридцать бесконечных веков; вдобавок, он невольно вспоминал о проклятии.
Ибо это место было проклято; собственно говоря, благодаря проклятию оно и было обнаружено.
Вначале была находка, сделанная сэром Рональдом во время раскопок Девятой пирамиды — полусгнивший свиток папируса, содержавший ключ к тайне. Никто не знает, как ему удалось скрыть находку от руководителей экспедиции, но каким-то образом сэр Рональд сумел это сделать.
В конце концов, то не была единственно его вина, хотя хищение трофеев экспедиции является тяжким преступлением. На протяжении двадцати лет сэр Рональд Бартон прочесывал пустыни, находил священные реликвии, расшифровывал иероглифы и извлекал на свет божий мумии, статуи, древние предметы мебели и драгоценные камни. Он выкопал из земли для своего правительства несметные богатства и манускрипты невероятной ценности, но так и оставался бедняком, не заслужившим даже такой награды, как собственная экспедиция. Кто может винить его в том, что однажды он оступился и присвоил папирус, который должен был наконец принести ему славу и состояние?
Кроме того, он начинал стареть, а после десятка лет в Египте все археологи становятся немного сумасшедшими. Что-то в зловещем солнце над головой парализует разум ученых, просеивающих песок или раскапывающих священные руины; что-то во влажной и темной неподвижности храмовых подземелий заставляет кровь леденеть в жилах. Страшно столкнуться с древними богами там, где они по-прежнему властвуют; ибо Бубастис с кошачьей головой, змееподобный Сет и преисполненный злобы Амон-Ра доселе стоят мрачными стражами на пурпурных постаментах у пирамид. Над Египтом веет дух запретных, давно умерших вещей, растравляющий самую душу. В свое время сэр Рональд немного увлекался магией, и все это, возможно, сказалось на нем заметней, чем на других. Как бы то ни было, он украл свиток.
Рукопись была написана древнеегипетским священником, но отнюдь не святым. Нельзя было писать так, не нарушив все мыслимые обеты. Он был нечестив, этот манускрипт, пропитанный колдовством и пугающими намеками на смутные ужасы.
Чародей, написавший его, упоминал о богах, что были много древнее тех, которым он поклонялся. В манускрипте говорилось о «Посланце Демонов» и «Черном Храме» и излагались тайные мифы и циклы легенд доадамовых дней. Подобно тому, как в христианской религии бытует черная месса, а в любой секте скрытно поклоняются дьяволу, египтяне знали собственных темных богов.
Ниже приводились имена этих проклятых богов вместе с необходимыми для их инвокации молитвословиями. Текст изобиловал шокирующими и богохульственными утверждениями; жрец осыпал угрозами господствующую религию и ужасными проклятиями — ее приверженцев. Возможно, по этой причине сэр Рональд нашел манускрипт захороненным вместе с мумией жреца: обнаружившие его первыми не осмелились уничтожить рукопись, страшась навлечь на себя погибель. Они отомстили иначе: у мумии жреца не было ни рук, ни ног, ни глаз, и повинно в том было не разложение.
Хотя вышеперечисленные отрывки из манускрипта, безусловно, заинтересовали сэра Рональда, его намного больше впечатлила последняя часть. Здесь богоотступник повествовал о гробнице своего господина, заправлявшего темным культом тех времен. Присутствовала карта, чертеж и определенные путеводные указания. Они были написаны не на египетском, а клинообразным письмом Халдеи. Несомненно, поэтому-то мстительные жрецы древности и не уничтожили манускрипт прямо на месте. Они не владели языком Халдеи или боялись проклятия.
Питер Бартон живо вспомнил тот вечер в Каире, когда они с отцом впервые прочли перевод рукописи. Он припомнил алчный блеск в сверкающих глазах сэра Рональда, глубокую дрожь его звучного голоса:
«И, в согласии с картою, найдешь там усыпальницу Господина, где покоится он с сокровищами своими в кругу верных».
Голос сэра Рональда едва не сорвался от волнения при слове «сокровища».
«И, входя в усыпальницу в ночь восхода Песьей Звезды, долженствуешь ты принести жертву трем шакалам на алтаре, и кровию окропить песок у входа. И тогда слетятся крылатые мыши, и станут пировать, и понесут радостную весть крови Отцу Сету в Загробном Царствии».
— Суеверные бредни! — воскликнул Питер.
— Не глумись, сынок, — посоветовал сэр Рональд. — Я могу объяснить тебе смысл сказанного, и ты все поймешь. Но боюсь, что истина обеспокоит тебя без нужды.
Питер замолчал, а его отец продолжал:
«Спустившись во внешнюю галерею, найдешь ты дверь и на ней знак Господина, ждущего внутри. Возьми знак за седьмой язык седьмой головы и удали его посредством ножа. Тогда падет преграда, и распахнутся пред тобою врата усыпальницы. Тридцать и три ступени ведут во внутренний проход, и стоит там статуя Анубиса, Открывающего Пути».
— Анубис! Да это же обыкновенное, всем известное египетское божество, разве не так? — вмешался Питер.
Вместо ответа сэр Рональд зачитал:
«Ибо хранит Бог Анубис ключи Жизни и Смерти; охраняет он загадочный Карнетер, и никто не преступит Завесу без согласия его. Иные думают, что божественный Шакал покровительствует власть имущим, но не есть то истина. Ану-бис пребывает во мраке, ибо он — Хранитель Таинств. Сказано, что в стародавние дни, лета коих неведомы, Бог Анубис открылся людям, и тот, кто был в те года Господином, создал первый образ бога в подлинном его обличии. Таков образ, что найдешь ты в конце внутреннего прохода: там стоит первый истинный образ Открывающего Пути».
— Поразительно! — заметил Питер. — Только представь, что это правда и мы найдем самую первую статую бога!
Его отец лишь улыбнулся — не без оттенка тщеславия, отметил про себя Питер.
«Нечто отличает первый образ от всех прочих» — говорилось далее в манускрипте. — «Не к добру было знать то людям; и потому хранители веками прятали тот образ и поклонялись ему по слову его. Но ныне, когда враги наши — да расточатся их души и жизни! — дерзнули осквернить обряды, решил Господин спрятать образ и похоронить вместе с собою по смерти».
Голос сэра Рональда дрожал, когда он зачитывал следующие строки:
«Но не по одной сей причине стоит Анубис во внутреннем проходе. Воистину именуется он Открывающим Пути, и ни один не ступит в гробницу без помощи его».
Сэр Рональд надолго замолчал.
— В чем дело? — нетерпеливо спросил Питер. — Полагаю, еще один глупый ритуал, связанный со статуей бога?
Его отец не ответил и молча погрузился в чтение. Питер заметил, что рука сэра Рональда, держащая свиток, снова задрожала; и когда археолог поднял голову, лицо его было бледнее мела.
— Да, мой мальчик, — хрипло ответил он. — Именно так — еще один глупый ритуал. Но нам не стоит думать о нем, пока мы не окажемся на месте.
— Так ты собираешься отправиться туда — найти гробницу? — встрепенулся молодой человек.
— Я должен, — напряженным голосом отвечал сэр Рональд. Он вновь обратился к манускрипту и прочитал вслух последние фразы:
«Берегись же, ибо неверящие умрут. Минуют они Бога Анубиса, но ведает он все и не позволит им возвратиться в мир людей. Ибо необычаен образ Анубиса, и живет в нем тайная душа».
Старый археолог поспешно проговорил эти слова и тотчас свернул свиток. Затем он подчеркнуто перевел беседу на практические темы, словно пытаясь забыть прочитанное.
Следующие несколько недель прошли в приготовлениях к путешествию на юг. Сэр Рональд, казалось, избегал сына и обращался к нему лишь тогда, когда этого требовали вопросы, непосредственно связанные с экспедицией.
Но Питер ничего не забыл. Что прочитал в манускрипте отец, о чем умолчал? В чем заключался тайный ритуал, позволявший миновать Открывающего Пути? Почему отец побледнел и задрожал, а после спешно сменил тему и заговорил о повседневных делах? Почему он так тщательно прятал свиток? И какова, наконец, природа упомянутого в рукописи «проклятия»?
Питер долго бился над этими тайнами, но технические детали подготовки экспедиции со временем отвлекли его и рассеяли худшие страхи. Стоило, однако, им с отцом очутиться в пустыне, как опасения охватили его с новой силой.
В пустыне витает дух тысячелетий, аура древности, заставляющая путешественника почувствовать, что все заурядные достижения человека столь же недолговечны и преходящи, как и следы его на изменчивом песке. В подобных местах душа, словно сфинкс, предается думам и мрачные мысли беспрепятственно всплывают из ее глубин, подчиняя себе разум.
Чары молчаливых песков заворожили Питера. Он вспоминал рассказы отца о египетском колдовстве и чудотворной магии верховных жрецов. Легенды о гробницах и подземных ужасах обретали новую реальность здесь, в местах, где они родились. Питер Бартон был лично знаком со многими людьми, верившими в силу проклятий, и некоторые из них умерли странной смертью. Был ведь случай с Тут-Анкх-Аменом, и скандал с храмом Паут, и ужасные слухи о гибели этого малоприятного авантюриста, доктора Карноти. Ночью, под взором любопытных звезд, он вспоминал эти и похожие истории и вновь содрогался при мысли о том, что может скрываться за ними.
Сэр Рональд разбил лагерь на месте, указанном на карте, и тогда пришли новые и более осязаемые ужасы.
В первую же ночь сэр Рональд ушел один в холмы за палатками. Он взял с собой белого козленка и острый нож. Сын тайком последовал за стариком и увидел его уже после того, как дело было сделано и песок напился вдоволь. Кровь козленка жутковато поблескивала в лунном свете, и в глазах убийцы стоял такой же красный туман насилия. Питер ничем не выдал себя: менее всего ему хотелось прерывать отца, который возносил потусторонние египетские заклятия к издевательски глядящей луне.
По правде говоря, Питер порядочно побаивался сэра Рональда, иначе попытался бы отговорить его от продолжения экспедиции.
Однако что-то в поведении сэра Рональда намекало на безумную, беспрекословную целеустремленность. Именно поэтому Питер держал свои опасения при себе и не отваживался открыто расспрашивать отца об истинных свойствах упомянутого в свитке таинственного «проклятия».
На следующий день после странного полуночного действа в холмах сэр Рональд, проверив свои вычисления по некоторым зодиакальным схемам, объявил о начале раскопок. Держа в руке карту, он отмерил шагами расстояние до определенной точки в песках и велел людям копать. На закате в почве зияла, подобно громадной ране, десятифутовая шахта; возбужденные рабочие сообщили, что обнаружили внизу дверь.
К тому времени Питер, чьи нервы были натянуты до предела, проникся таким страхом перед отцом, что не пос-смел возражать, когда тот приказал ему спуститься на дно раскопа. Несомненно, Бартоном-старшим двигало острое помрачение ума, но Питер, искренне любивший отца, счел за лучшее не раздражать его отказом. Его пугала мысль о спуске в эту щель, откуда исходило отвратительное и тошнотворное зловоние. Но зловоние, внизу только усилившееся, было в тысячу раз приятней вида темной двери, сквозь которую оно просачивалось.
Скорее всего, это и была дверь внешней галереи, описанная в манускрипте. С первого взгляда Питер понял, что означала фраза о «седьмом языке седьмой головы» — и взмолился о том, чтобы значение ее навсегда стерлось из его памяти. Дверь была украшена серебряным знаком, отражавшим знакомую идеографию египетских преданий. Этот центральный символ объединял в себе головы семи основных египетских богов — Озириса, Изиды, Ра, Баст, Тота, Сета и Анубиса. Но ужас состоял в том, что все семь голов выдавались из общего тела, и тело это не принадлежало какому-либо известному в мифологии божеству. Фигура была не антропоморфной, и ничто в ней не походило на человеческое тело. Питер не мог вспомнить ни единого примера из всей египетской космологии или пантеона, который хотя бы отдаленно напоминал этот совершенно чужеродный ужас.
Образ вызывал несказанное отвращение; отвращение это трудно было приписать чему-то, что можно выразить словами. При виде его в глаза Питера словно проникли маленькие щупальца ужаса, крошечные щупальца, укоренившиеся в мозгу и высосавшие из него все, кроме чувства страха. Частью оно, вероятно, объяснялось тем, что тело словно бы постоянно менялось, перетекало из одной неподдающейся описанию формы в другую. Под определенным углом оно казалось медузообразным скопищем змей, новому взгляду представал светящийся строй вампирических цветов с льдисто-прозрачными, сотканными из протоплазмы лепестками, которые точно шевелились в неутолимой жажде крови. Под иным углом оно становилось бесформенной массой, не более чем хаотическим нагромождением серебряных черепов. Порой в нем виделась некая космическая формация — звезды и планеты, спрессованные воедино, всего лишь намек на грандиозность лежащих за ними пространств вселенной.
Чье дьявольское искусство могло создать такую непостижимую и кошмарную композицию? Питер терялся в догадках; ему не хотелось думать, что то была работа художника из числа людей. Он решил, что дверь представляла собой некое зловещее выражение аллегорического смысла и что головы на фоне этого поразительного тела каким-то образом символизировали тайный ужас, что правит миром за спинами человеческих богов. Но чем дольше он смотрел, тем глубже его разум погружался в замысловатый серебряный лабиринт резьбы. Он втягивал в себя, гипнотизировал, и созерцание его было подобно размышлениям о смысле Жизни — тем жутким размышлениям, что сводят философов с ума.
Питера грубо вывел из задумчивости голос отца. Все утро сэр Рональд был весьма немногословен и резок, но теперь его речь дышала бодростью и рвением.
— Верно, то самое место — дверь, о которой говорится в манускрипте! Теперь мне понятно, что имел в виду Принн в главе о сарацинских ритуалах, где он пишет о «символах на вратах». Мы должны сфотографировать все это после того, как закончим. Надеюсь, позднее мы сможем извлечь дверь на поверхность, если туземцы не станут возражать.
В его словах прозвучала нотка удовольствия, которая оттолкнула и едва ли не устрашила Питера. Внезапно он понял, как плохо, в сущности, знал отца и его тайные исследования последних лет; невольно вспомнил случайно замеченные старинные книги, которые отец держал под замком в своей библиотеке в Каире. А прошлой ночью отец читал заклинания в компании летучих мышей, будто какой-то полоумный жрец. Неужели он и впрямь верил в подобную ерунду? Либо знал, что все это — правда?
— Час настал! — торжествующе проговорил старик. — Нож у меня. Отойди.
Питер глядел с ужасом, завороженными глазами. Отец поддел острием ножа седьмую голову — голову Анубиса. Сталь заскрежетала о серебро — и последнее уступило. Собачья голова медленно повернулась, словно под действием скрытой пружины, и дверь распахнулась с медным звоном, который отозвался замирающим эхом в затхлых глубинах подземелья.
Они действительно были затхлыми, эти глубины. Едкий удушливый запах, поток гробового зловония вырвался из долгого заточения. То был не натрий или пряные миазмы, характерные для большинства могил, но концентрированная сущность самой смерти — заплесневелые кости, разложившаяся плоть и пыльное крошево.
Как только первый порыв газообразных испарений чуть ослабел, сэр Рональд ступил внутрь. По пятам за ним, хотя и заметно медленней, следовал сын. В резко уходящем вниз коридоре они насчитали тридцать и три ступени, как и было предсказано в рукописи. Затем старик поднял фонарь — и перед ними предстал загадочный образ Анубиса.
Пугающий облик статуи потянул нить тревожных воспоминаний, но вскоре их прервал голос сэра Рональда. Он что-то шептал, стоя перед гигантской статуей бога, который, казалось, взирал свысока на ничтожность людей разумными и злобными глазами. Благодаря какой-то игре света черты каменной головы будто изменились в лучах фонаря и резная усмешка превратилась в злорадную гримасу мрачной угрозы. В Питере проснулись недобрые предчувствия, тотчас сменившиеся острым страхом, когда он расслышал слова отца:
— Послушай, мой мальчик. Я не поведал тебе всего, что открыл мне в тот вечер свиток. Как ты помнишь, один из фрагментов я прочитал про себя. У меня имелись причины не открывать тебе тогда остальное; ты бы не понял и, возможно, отказался меня сопровождать. Но я слишком нуждался в тебе и не был готов рисковать.
Тебе не ведомо, сынок, что означает для меня эта минута. Много лет я работал и тайно изучал науки, которые другие презирают как суеверные фантазии. Однако я верил и множил познания. В каждой забытой религии всегда скрыты истины, и эти искаженные временем понятия могут помочь сформулировать новое видение реальности. Я долго охотился за чем-то подобным — ведь я знал, что если найду такого рода усыпальницу, в ней наверняка обнаружатся доказательства, что наконец убедят мир. Внутри, вероятно, покоятся мумии, тела тайных предводителей этого культа. Но не их я ищу. Мне нужны знания, похороненные вместе с ними, манускрипты, папирусы, содержащие запретные тайны — мудрость, какую мир еще не знал! Мудрость — и власть!
Голос сэра Рональда зазвенел от неестественного волнения.
— Власть! Я читал о внутренней общине Черного Храма, о культе, который возглавлял «Господин» нашего свитка и ему подобные. Они не были обычными жрецами магии; они поддерживали связь с существами, обитавшими вне человеческих сфер. Их проклятий страшились, их пожелания исполняли. Почему? Потому что они обладали знаниями. Говорю тебе, в этой гробнице мы можем столкнуться с секретами, что даруют нам власть над половиной мира! Лучи смерти, коварные яды, старинные книги и могучие заклинания, применение которых способно привести к новому расцвету первичных богов. Только подумай! Эти знания позволят диктовать свою волю правительствам, властвовать над царствами, уничтожать врагов! И невиданные драгоценности, бесценные камни, богатства, сокровища тысячи царств!
Он окончательно выжил из ума, подумал Питер. На миг его охватило дикое желание бежать, ринуться назад по коридору, вновь очутиться в нормальном мире — увидеть над головой солнце, почувствовать на лице ветерок, не отравленный пылью мертвых веков. Но старик вцепился ему в плечи, продолжая бормотать, и Питер не двинулся с места.
— Ты не понимаешь, я вижу. Может, оно и к лучшему. Я-то знаю, о чем говорю. Ты тоже поймешь, когда я выполню все необходимое. А теперь я должен рассказать тебе, о чем говорилось в манускрипте, в той его части, что я скрыл от тебя.
Внутренний голос безмолвно кричал, предупреждая Питера: нужно бежать — спасаться сейчас же! Однако отец крепко держал его, хотя голос старика дрожал.
— В этих строках говорилось о том, как миновать статую и попасть в гробницу. Можно сколько угодно рассматривать статую, но ты ничего не увидишь; за ней нет никакого тайного прохода; в теле бога не спрятаны никакие секретные рычаги. О, Господин и его последователи были гораздо умнее! Механические средства ни к чему. Есть только один способ проникнуть в гробницу — сквозь само тело бога!
Питер бросил пристальный взгляд на подобный маске лик Анубиса. Шакалье лицо исказила хитрая усмешка понимания — быть может, лишь игра света? Сэр Рональд торопливо продолжал.
— Звучит странно, согласен, но это — совершеннейшая правда. Ты ведь помнишь, что в свитке данная статуя описывалась как самая первая, отличающаяся от всех остальных? И как там подчеркивалось, что Анубис является Открывающим Пути? Вспомни намеки на тайную душу! Следующий фрагмент все объяснял. Похоже, статуя может повернуться на оси и открыть путь к гробнице, но только тогда, когда идола оживляет человеческое сознание!
Все это было сплошным безумием, понял Питер. Он сам, его отец, древние жрецы, статуя — безумные сущности в мире хаоса.
— И это означает одно, — произнес старик. — Я должен загипнотизировать себя, взирая на бога; загипнотизировать себя и достичь такого состояния, когда моя душа войдет в его тело и откроет путь.
Идея не столь уж исключительная. Йоги верят, что в своих трансах обретают единение с божеством; состояние самогипноза является религиозной манифестацией, знакомой всем народам. Месмеризм — научная истина; истина, известная и практиковавшаяся за тысячи лет до появления психологии как упорядоченной науки. Наши жрецы, очевидно, воспользовались этим принципом. Итак, я должен загипнотизировать себя и перенести свою душу или сознание в статую. И тогда я смогу открыть путь к гробнице!
— Но что с проклятием?! — выдохнул Питер, обретя наконец дар речи. — Там говорилось о проклятии, которое настигнет неверящих — и о том, что бог Анубис не только открывает, но и охраняет пути. Что ты скажешь об этом?
— Чистейший вздор! — с убежденностью фанатика отрезал сэр Рональд. — Это было вставлено с целью отпугнуть грабителей могил. В любом случае, я обязан рискнуть. Ты должен просто ждать. Когда я войду в транс, статуя сдвинется и откроется проход к усыпальнице. Немедленно входи. После хорошенько потрясешь меня, чтобы вывести из комы, и все будет в порядке.
Слова отца прозвучали так властно, что противиться было немыслимо. Питер послушно поднял фонарь и застыл в молчании, направляя лучи на лик Анубиса. Его отец вперил взгляд в шакальи глаза — глаза, чей каменный взор так смутил их намеком на тайную жизнь.
То была ужасная картина: два человека и двенадцатифутовый бог стояли друг против друга в черном склепе глубоко под землей.
Губы сэра Рональда тихо шептали обрывки древнеегипетских молитв.
Он не сводил глаз со светового нимба, окружившего собачий лоб. Постепенно его взгляд остекленел, веки больше не смыкались, зрачки загорелись странным сумрачным огнем. Все тело расслабилось и осело прямо на глазах, словно некий вампир высосал из него последние капли жизни.
Затем, к ужасу Питера, по лицу отца разлилась бледность, и он беззвучно опустился на каменный пол; взгляд сэра Рональда, однако, был все так же прикован к глазам идола. Левую руку Питера, державшую фонарь, сжал спазм безграничного страха. Минута за минутой мчались в тишине. Время не имело никакого значения в царстве смерти.
Все мысли покинули Питера. Он часто видел, как отец занимался самогипнозом с помощью светильников и зеркал, и знал, что для искусного адепта эта практика была совершенно безопасна. Но на сей раз все было иначе. Удастся ли отцу проникнуть в тело египетского бога? И если так — чем может грозить проклятие? Эти два вопроса тоненькими голосками звенели где-то в его сознании, но их затмевал непреодолимый страх.
Страх взметнулся безумным крещендо, едва Питер заметил превращение. Глаза отца вдруг замерцали, как умирающие огни, и сознание покинуло их. Но глаза бога — глаза Анубиса больше не были каменными!
Циклопическая статуя ожила!
Сэр Рональд был прав. Ему удалось это сделать — посредством гипноза он перенес свое сознание в тело идола. Внезапное подозрение молнией пронеслось в голове Питера, и он ахнул. Теория отца оказалась верна, он это видел, но что дальше? Ведь сэр Рональд уверял, что его душа, проникнув в каменное тело, велит статуе открыть проход. Но ничего не происходило. Что пошло не так?
Питер в панике наклонился и ощупал тело отца. Оно было обмякшим, старым, безжизненным. Сэр Рональд был мертв!
Питер невольно вспомнил загадочное предостережение свитка:
«Берегись же, ибо неверящие умрут. Минуют они Бога Анубиса, но ведает он все и не позволит им возвратиться в мир людей. Ибо необычаен образ Анубиса, и живет в нем тайная душа».
Тайная душа! Ужас стучал в висках Питера. Он поднял фонарь и вновь заглянул в лицо бога. И снова увидел на каменной, оскаленной маске Анубиса живые глаза!
Они блестели животной злобой, хитроумием и пороком. И Питер, увидав это, впал в бешенство. Он ни о чем не думал — не мог думать — и помнил лишь одно: отец был мертв, а эта статуя каким-то образом убила его и ожила.
И Питер Бартон с хриплым воплем ринулся вперед и принялся в тщетной ярости молотить статую кулаками. Пальцы с кровоточащими, ободранными костяшками цеплялись за холодные ноги, но Анубис не шевелился, и только в глазах его по-прежнему теплилась ужасная жизнь.
В бреду, то изрыгая проклятия, то бессвязно бормоча страдальческим голосом, Питер стал карабкаться наверх, к издевательскому лику. Он должен был узнать, что скрывается за этим взглядом, увидеть эту сущность и уничтожить ее противоестественную жизнь. Взбираясь вверх, он рыдал и в муках твердил имя отца.
Он не знал, сколько времени отнял подъем; последние минуты слились в красное пятно кошмара. Он пришел в себя и понял, что сжимает руками шею статуи, упираясь ногами в каменный живот. Он висел на статуе и смотрел в ее ужасные живые глаза.
И в этот миг лик идола обрел внезапную жуткую жизнь; пасть оскалилась глумливой темной пещерой, и Анубис обнажил клыки, напоенные ужасающей неутолимой жаждой.
Руки бога сокрушили Питера в каменном объятии; когтистые пальцы сомкнулись на его дрожащем, напряженном горле; зачернела зияющая пасть, и каменные зубы впились шакальей хваткой в его шею. И Питер встретил свой конец — но в этот миг последнего откровения гибель была для него желанной.
Местные жители нашли обескровленное и раздавленное тело Питера у ног идола; он лежал перед статуей, как лежали жертвы в былые эпохи. Рядом лежал его отец. Он был мертв, как и сын.
Нашедшие их не задержались надолго в запретной, забытой твердыне древнего склепа; не пытались они и проникнуть в гробницу. Вместо этого они вновь завалили песком дверь и возвратились домой. Там они сообщили, что старый и молодой эффенди покончили с собой — что и неудивительно, поскольку ни к какому иному заключению они прийти не могли. Статуя Анубиса вновь мирно стояла во мраке, охраняя темные секреты и таинственные подземелья усыпальницы, и в ее глазах не было ни признака жизни.
И потому ни единая душа не ведает то, что узнал Питер перед смертью, и никто не знает, что он, уходя в смерть, поднял глаза и узрел истину, сделавшую эту смерть желанным избавлением.
Ибо Питер узнал, что оживило тело бога; понял, что жило в статуе искаженной и жуткой жизнью и поневоле стало его убийцей. Умирая, он наконец заглянул в живое каменное лицо Анубиса — живой каменный лик с исполненными мукой глазами отца.
Зелёные встают из едкой зелени морской,
Где в потонувших небесах безглазых гадов рой…
Грэм Дин нервно раздавил свою сигарету под удивлённым взглядом доктора Хедвига.
— Я никогда не беспокоился об этом раньше, — сказал Дин. — Эти сны так странно настойчивы. Они не являются обычными, случайными кошмарами. Они кажутся… знаю, что прозвучит смешно…
— Запланированные сны? Вздор. — Доктор Хедвиг насмешливо посмотрел на пациента. — Вы, мистер Дин, художник, и естественно обладаете впечатлительным темпераментом. Этот дом в Сан-Педро является новым для вас, и вы говорите, что слышали дикие истории о нём. Такие сны бывают из-за воображения и переутомления.
Дин глянул в окно, нахмурив своё неестественно бледное лицо.
— Надеюсь, что вы правы, — сказал он спокойно. — Но я не стал бы выглядеть так из-за снов. Или стал бы?
Художник жестом указал на огромные синие круги под своими молодыми глазами. На фоне рук его измождённые щёки выглядели бескровными и бледными.
— Это из-за переутомления, мистер Дин. Я знаю, что случилось с вами даже лучше, чем вы сами.
Седоволосый доктор взял листок, покрытый неразборчивыми заметками, и внимательно изучил его.
— Вы унаследовали этот дом в Сан-Педро несколько месяцев назад, верно? И вы в одиночку переехали в него, чтобы сделать некоторую работу?
— Да. Здесь на побережье есть некоторые замечательные места. — На мгновение лицо Дина снова стало выглядеть как у юноши, словно энтузиазм разжёг огонь из пепла. Затем он продолжил рассказывать, беспокойно хмурясь. — Но в последнее время я не способен рисовать, во всяком случае, не морские пейзажи, что очень странно. Мои эскизы больше не кажутся мне правильными. В них есть некое качество, которое я не вкладывал…
— Качество, говорите?
— Да, качество
Доктор снова глянул на бумагу в своей руке.
— Ну, здесь я не согласен с вами. Вы можете не осознавать, куда тратите свои силы. Эти сны о море, которые, кажется, беспокоят вас, бессмысленны, за исключением того, что они могут указывать на нервное истощение.
— Неправда. — Дин внезапно поднялся с кресла. Его голос стал резким. — Вот, что самое ужасное в этом деле. Сны не бессмысленны. Они кажутся совокупными; совокупными и запланированными. Каждую ночь они становятся всё более яркими, и я вижу всё больше этого зелёного, сияющего пространства под водой. Я становлюсь все ближе и ближе к тем чёрным теням, что плавают там, к тем теням, о которых я знаю, что они — не тени, а нечто похуже. Каждую ночь я вижу всё больше деталей. Это похоже на эскиз, который я бы набросал, постепенно добавляя всё новые и новые штрихи, до тех пор, пока…
Хедвиг пронзительно посмотрел на пациента. Он намекнул: — До тех пор, пока…
Но напряжённое лицо Дина уже расслабилось. Он спохватился как раз вовремя. — Нет, доктор Хедвиг. Должно быть, вы правы. Это переутомление и нервозность, как вы говорите. Если бы я поверил в то, что мексиканцы рассказали мне о Морелии Годольфо… ну, я стал бы сумасшедшим и дураком.
— Кто такая Морелия Годольфо? Какая-то женщина, запугавшая вас глупыми историями?
Дин улыбнулся. — Не нужно беспокоиться о Морелии. Она была моей пра-пра-пра-тётей. Она когда-то жила в доме в Сан-Педро, и думаю, что от неё и пошли эти легенды.
Хедвиг записал всё это на листке. — Что ж, понятно, молодой человек! Вы услышали эти легенды; ваше воображение разбушевалось; вы стали видеть сны. Этот рецепт всё исправит.
— Спасибо.
Дин взял листок, поднял шляпу со стола и направился к двери. В дверном проёме он остановился, криво улыбаясь.
— Но вы не совсем правы, думая, что мои сны вызваны услышанными легендами, доктор. Я начал видеть их ещё до того, как узнал историю этого дома.
И с этими словами он вышел из кабинета.
Возвращаясь в Сан-Педро, Дин пытался понять, что с ним случилось. Но он постоянно наталкивался на глухую стену невозможности. Любое логическое объяснение переходило в клубок фантазий. Единственное, чего он не мог объяснить — и даже доктор Хедвиг не мог — были сны.
Сны начались сразу после того, как Дин вступил во владение наследством: этим древним домом, который так долго стоял заброшенным, к северу от Сан-Педро. Место было живописно старым, и это было первым, что привлекло Дина. Дом был построен одним из его предков, когда испанцы ещё правили Калифорнией. Один из Динов по имени Дена затем уехал в Испанию и вернулся с невестой. Её звали Морелия Годольфо, и это была та самая давно исчезнувшая женщина, вокруг которой возникали все последующие легенды.
Ещё в Сан-Педро жили сморщенные, беззубые мексиканцы, которые шептали невероятные рассказы о Морелии Годольфо — той, что никогда не старела, и у которой была жуткая, злая власть над морем. Годольфо входили в число самых горделивых семей Гренады, но вопиющие легенды гласили об их общении с ужасными мавританскими колдунами и некромантами. Морелия, согласно тем же намёкам на ужасы, обучалась сверхъестественным тайнам в чёрных башнях Мавританской Испании, и когда Дена привёз её из-за океана в качестве своей невесты, она уже заключила договор с Тёмными Силами и претерпела
Такие ходили разговоры, и они ещё рассказывали о жизни Морелии в старом доме в Сан-Педро. Её муж прожил десять или более лет после брака, но по слухам он больше не обладал душой.
Несомненно, его смерть очень загадочно замалчивалась Морелией Годольфо, которая продолжала жить одна в большом доме возле океана.
Шёпоты подёнщиков, рассказывающих продолжение легенды, чудовищно усиливались. Они были связаны с изменением личности Морелии Годольфо. Это колдовское изменение было причиной того, что она уплывала далеко в океан лунными ночами, так что наблюдатели видели, как её белое тело мерцает среди всплесков воды. Мужчины, достаточно смелые, чтобы наблюдать с утёсов, могли мельком заметить её в то время, когда она резвилась в чёрной воде вместе с причудливыми морскими существами, которые прижимались к Морелии своими ужасающе деформированными головами. Свидетели говорили, что эти существа не были тюленями или какой-либо другой известной формой океанской жизни, хотя иногда от них доносились всплески хихикающего, журчащего смеха. Говорят, однажды ночью Морелия Годольфо уплыла, и больше не возвращалась. Но после этого смех вдали стал ещё громче, и существа продолжали резвиться среди чёрных скал; так что истории первых свидетелей подпитывались до наших дней.
Таковы были легенды, известные Дину. Факты были скудными и неубедительными. Старый дом совсем обветшал за многие годы и лишь изредка сдавался в аренду. Жильцы нечасто селились в этом доме, да и те быстро съезжали. Не было ничего определённо плохого в доме между мысом Уайт и мысом Фермин, но те, кто жил там, говорили, что грохот прибоя звучал слегка по-другому, когда он доносился через окна, обращённые к океану, и жильцы тоже видели неприятные сны. Иногда случайные арендаторы упоминали своеобразный ужас лунных ночей, когда океан становился совершенно ясно видимым. Во всяком случае, жильцы часто в спешке покидали дом.
Дин сразу же переехал в этот дом, как только получил его в наследство. Он считал, что место идеально подходит для рисования морских пейзажей. Он узнал о местной легенде и фактах, стоящих за ней, позже, и к тому времени его сны уже начались.
Сначала сны были достаточно условными, хотя, как ни странно, все они были сосредоточены вокруг океана, который он любил. Но океан, который ему снился, было совсем не таким.
Горгоны жили в его снах. Сцилла ужасно корчилась в тёмных и бушующих водах, где гарпии летали и кричали. Странные существа лениво выползали из чёрных, чернильных глубин, где жили безглазые, раздувшиеся морские звери. Гигантские и страшные левиафаны выпрыгивали из воды и вновь погружались в неё, в то время как чудовищные змеи извивались в странном поклоне насмешливой луне. Грязные и скрытые ужасы океанских глубин поглощали Дина во сне.
Это было достаточно плохо, но являлось лишь прелюдией. Сны начали изменяться. Было похоже на то, что первые несколько снов сформировали определённую обстановку для будущих, более ужасных картин. Из мифических образов старых морских богов возникло другое видение. Сначала оно было зачаточно, принимая определённую форму и смысл очень медленно, в течение нескольких недель. И это был этот сон, которого теперь боялся Дин.
Это происходило обычно перед тем, как он просыпался — видение зелёного, прозрачного света, в котором медленно плавали тёмные тени. Ночь за ночью прозрачное изумрудное свечение становилось всё ярче, а тени скручивались в более зримый ужас. Тени никогда не были чётко видны, хотя их аморфные головы вызывали у Дина странное ощущение чего-то знакомого и отвратительного.
К настоящему времени в его снах существа-тени отплывали в сторону, словно уступая путь кому-то другому. Плавание в зелёной дымке приводило к свернувшейся кольцом форме — похожей ли на остальные или нет, Дин не мог сказать, потому что его сон всегда заканчивался на этом месте. Приближение этой последней формы всегда заставляло его проснуться в кошмарном пароксизме ужаса.
Ему снилось, что он находится где-то на дне океана, среди плавающих теней с деформированными головами; и каждую ночь одна особая тень становилась всё ближе и ближе к нему.
Каждый день теперь, пробуждаясь на исходе ночи от холодного морского ветра, дующего в окно, Дин лежал в ленивом, вялом настроении до самого рассвета. Когда он вставал из постели в эти дни, то чувствовал необъяснимую усталость и не мог рисовать. В это утро вид своего измождённого лица в зеркале заставил Дина посетить доктора. Но доктор Хедвиг ничем не помог.
Тем не менее Дин воспользовался выписанным рецептом по дороге домой. Глоток горького коричневатого тоника несколько укрепил его дух, но, когда Дин припарковал машину, чувство депрессии снова вернулось к нему. Он подошёл к дому, всё ещё озадаченный и странно испуганный.
Под дверью лежала телеграмма. Дин, озадаченно нахмурившись, прочитал её.
ТОЛЬКО ЧТО УЗНАЛ ЧТО ТЫ ЖИВЁШЬ В ДОМЕ В САН-ПЕДРО ТЧК ЖИЗНЕННО ВАЖНО ТЕБЕ НЕМЕДЛЕННО УЕХАТЬ ТЧК ПОКАЖИ ЭТУ ТЕЛЕГРАММУ ДОКТОРУ МАКОТО ЯМАДА 17 БУЭНА СТРИТ САН-ПЕДРО ТЧК Я ВОЗВРАЩАЮСЬ НА САМОЛЁТЕ ТЧК ВСТРЕТЬСЯ С ЯМАДОЙ СЕГОДНЯ
Дин повторно прочитал телеграмму, и одно воспоминание вспыхнуло в его уме. Майкл Ли был его дядей, но он не видел этого человека много лет. Ли являлся загадкой для семьи; он был оккультистом и большую часть своего времени проводил в дальних уголках земли. Иногда он пропадал из поля зрения на длительные периоды времени. Телеграмма Дину была отправлена из Калькутты, и он предположил, что Ли недавно вынырнул из какого-то места в Индии, чтобы узнать о наследстве Дина.
Дин порылся в памяти. Теперь он вспомнил, что была какая-то семейная ссора вокруг этого самого дома много лет назад. Подробности уже стёрлись из памяти, но он вспомнил, что Ли потребовал разрушить дом в Сан-Педро. Ли не предоставил никаких разумных оснований для этого, и когда в его просьбе было отказано, он на некоторое время пропал из виду. И вот появилась эта необъяснимая телеграмма.
Дин устал от долгой поездки, и неудовлетворительная беседа с доктором раздражала его даже больше, чем он осознавал. У него также не было настроения следовать указанию дяди в телеграмме, что требовало долгой поездки на Буэна-стрит, которая находилась в нескольких милях отсюда. Однако сонливость, которую он чувствовал, была обычным истощением, в отличие от истомы последних недель. Тоник, который он принял, в какой-то степени был полезен.
Дин опустился на своё любимое кресло у окна с видом на океан, побуждая себя наблюдать пылающие цвета заката. В настоящее время солнце опустилось ниже горизонта, и подкрадывались серые сумерки. Появились звёзды, и далеко на севере Дин мог видеть тусклые огни прогулочных кораблей возле Вениса. Горы закрывали ему вид на Сан-Педро, но рассеянный бледный свет в том направлении указывал на то, что Нью Барбери пробуждается, чтобы шуметь и скандалить. Поверхность Тихого океана потихоньку оживилась. Над холмами Сан-Педро поднималась полная луна.
Долгое время Дин тихо сидел у окна, забыв про потухшую трубку в руке, уставившись на медленные волны океана, которые, казалось, пульсировали могучей и чуждой жизнью. Постепенно сонливость подкралась и захлестнула его. Как раз перед тем, как Дин упал в бездну сна, в его голове мелькнули слова да Винчи: «Две самые чудесные вещи в мире — это улыбка женщины и движение могучего моря».
Дин спал, и на этот раз он увидел другой сон. Сначала только чернота, громы и молнии как в разгневанных морях, и странно смешавшейся с этим была туманная мысль об улыбке женщины — и губы женщины — пухлые губы, нежно манящие — но странным образом губы не были красными — нет! Они были очень бледны, бескровны, как губы того, кто долгое время лежал под водой…
Туманное видение изменилось, и в мгновение ока Дин словно увидел зелёное и тихое место из своих прежних видений. Чёрные формы-тени двигались более быстро за завесой, но эта картина была всего лишь второй. Она вспыхнула и исчезла, и Дин оказался одиноко стоящим на пляже, на пляже, который он узнал во сне — это была песчаная бухта ниже его дома.
Соляной бриз дунул холодом в его лицо, и океан сверкнул, как серебро в лунном свете. Слабый всплеск сообщил о морской твари, которая взломала поверхность воды. На севере океан омывал шероховатую поверхность скалы, испещрённую чёрными тенями. Дин почувствовал внезапный и необъяснимый импульс двигаться в том направлении. Он позволил импульсу вести себя.
Когда Дин карабкался по скалам, у него внезапно появилось странное ощущение, что чьи-то зоркие глаза направлены на него — глаза, которые смотрели и предупреждали! Смутно в голове Дина возникло худое лицо дяди, Майкла Ли, его глубоко-посаженные глаза сияли. Но это видение быстро исчезло, и Дин оказался перед более глубокой и тёмной нишей в скале. Он понял, что должен войти туда.
Дин протиснулся между двумя выступающими краями скалы и оказался в сплошной, мрачной темноте. Но почему-то он сознавал, что находится в пещере, и слышал, как рядом с ним льётся вода. Всё, что было вокруг — затхлый солёный запах морского гниения, зловонный запах бесполезных океанских пещер и трюмов древних кораблей. Дин шагнул вперёд и, когда дно под его ногами резко оборвалось, он споткнулся и упал в ледяное мелководье. Он скорее почувствовал, чем увидел мерцание стремительного движения, а затем горячие губы прижались к нему.
Он лежал на боку в холодной воде, прижав свои губы к этим отзывчивым губам. Он ничего не видел, потому что всё потерялось в черноте пещеры. Неземной соблазн этих невидимых губ взволновал его.
Он откликнулся на их поцелуй, яростно прижимался к ним, давая им то, чего они жадно искали. Невидимые воды ползли по скалам, прошептав предупреждение.
И в странности этого поцелуя Дина затопило. Он почувствовал шок и покалывание во всём теле, а затем острое ощущение внезапного экстаза, а за ним по пятам быстро пришёл ужас. Чёрная отвратительная гадость словно промывала его мозг, неописуемая, но ужасно реальная, заставляя Дина задрожать от тошноты. Казалось, что в его тело, разум, саму его душу через этот кощунственный поцелуй в губы изливалось зло. Дин ощущал себя отвратительным, заражённым. Он отпрянул назад. Вскочил на ноги.
И впервые увидел ужасную тварь, которую поцеловал, когда тонущая луна дотянулась своим бледным сиянием до входа в пещеру. Ибо что-то поднялось перед ним, змеевидная и тюленеподобная масса, которая извивалась, скручивалась и двигалась к нему, сверкая грязной слизью; Дин закричал и повернулся, чтобы убежать от кошмара, разрывающего его мозг. За спиной он услышал тихий брызг, как будто какое-то громоздкое существо вернулось в обратно в воду…
Дин проснулся. Он всё ещё сидел в своём кресле у окна, и луна на фоне серого рассвета была бледной. Он чувствовал себя больным до тошноты и содрогался от шокирующего реализма своего сна. Вся его одежда промокла от пота, и сердце яростно стучало. Безмерная вялость, казалось, переполняла его. Дину пришлось приложить усилия, чтобы подняться с кресла и доковылять до дивана, на который он и бросился, чтобы подремать ещё несколько часов.
Резкий сигнал дверного звонка встряхнул его. Дин всё ещё чувствовал слабость и головокружение, но пугающая летаргия несколько уменьшилась. Когда Дин открыл дверь, японец, стоявший на крыльце, начал было раскланиваться, но внезапно замер, когда острый взгляд его чёрных глаз сосредоточился на лице Дина. Посетитель даже глубоко вдохнул с лёгким шипением.
Дин раздраженно спросил: — Ну? Вы хотели видеть меня?
Невысокий, худой японец с желтоватым лицом, покрытом тонкой сетью морщин и жёсткой соломой седых волос, всё еще пялился на Дина. После паузы он сказал: — Я доктор Ямада.
Дин озадаченно нахмурился. Внезапно он вспомнил вчерашнюю телеграмму своего дяди. В нём неожиданно вспыхнуло необоснованное раздражение, и он сказал более грубо, чем намеревался: — Надеюсь, это не профессиональный вызов. Я уже…
— Ваш дядя… Вы ведь мистер Дин?… прислал мне телеграмму. Он был очень обеспокоен. — Доктор Ямада почти украдкой огляделся по сторонам.
Дин почувствовал неприязнь к нему, и его раздражение усилилось.
— Боюсь, мой дядя довольно эксцентричный. Ему не о чем беспокоиться. Мне жаль, что вы впустую проделали такой путь.
Доктор Ямада, похоже, не обижался на такое отношение к своей персоне. Скорее странное выражение сочувствия на мгновение проявилось на его маленьком лице.
— Не возражаете, если я войду? — спросил он и уверенно двинулся вперёд.
Дин не имел возможности остановить японца и не решился преградить ему путь, поэтому нелюбезно повёл своего гостя в комнату, где провёл ночь, указав ему на кресло, в то время как сам занялся кофейником.
Ямада сидел неподвижно, молча наблюдая за Дином. Затем безо всяких предисловий он сказал: — Ваш дядя — великий человек, мистер Дин.
Дин сделал уклончивый жест: — Я видел его только один раз.
— Он один из величайших оккультистов нашего времени. Я тоже изучал экстрасенсорные науки, но рядом с вашим дядей я — новичок.
Дин прокомментировал: — Он чудак. Оккультизм, как вы это называете, никогда меня не интересовал.
Маленький японец бесстрастно наблюдал за ним.
— Вы делаете распространённую ошибку, мистер Дин. Вы считаете, что оккультизм — это хобби для чудаков. Нет, — он поднял тонкую руку, — ваше недоверие написано на вашем лице. Ну, оно и понятно. Это анахронизм, отношение, принятое с самых ранних времён, когда ученых называли алхимиками и колдунами, и сжигали на кострах за договор с дьяволом. Но на самом деле нет волшебников, нет ведьм. Не в том смысле, в каком люди понимают эти термины. Есть мужчины и женщины, которые овладели некоторыми науками, которые не полностью подчиняются мирским физическим законам.
На лице Дина появилась небольшая улыбка недоверия. Ямада продолжал тихо. — Вы не верите, потому что не понимаете. Не так много найдётся людей, которые могут постигнуть или желают постичь эту великую науку, которая не связана земными законами. Но вот проблема для вас, мистер Дин. — В чёрных глазах Ямады мелькнула искра иронии. — Насколько я знаю, вы с недавних пор страдаете от кошмарных снов. Можете ли вы рассказать мне о них?
Дин дёрнулся и застыл на месте, уставившись на японца. Затем он улыбнулся.
— Догадываюсь, как вы это узнали, доктор Ямада. У вас, докторов, есть какой-то способ обмена информацией, и я, должно быть, вчера сболтнул чего-то лишнего доктору Хедвигу.
Его тон был оскорбительным, но Ямада лишь слегка пожал плечами.
— Вы читали Гомера? — спросил он, по-видимому, наугад, и на удивлённый кивок Дина продолжил, — А Протея? Помните Старика из Моря, обладавшего способностью изменять свою форму? Я не хочу злоупотреблять вашей доверчивостью, мистер Дин, но последователи чёрной магии давно знают, что за этой легендой стоит очень пугающая истина. Все рассказы об одержимости духами, о реинкарнации, даже сравнительно безобидные эксперименты по передаче мыслей, указывают на истину. Как вы думаете, почему фольклор изобилует рассказами о людях, которые могли превращаться в зверей — оборотней, гиен, тигров, а в мифах эскимосов — даже в тюленей? Потому что эти легенды основаны на истине!
Я не имею в виду, — продолжал Ямада, — что возможно реальное, физическое изменение тела, насколько мы знаем. Но давно известно, что интеллект — разум — адепта может быть перенесён в мозг и тело подходящего субъекта. Мозги животных слабы, не обладают силой сопротивления. Но люди разные, за исключением определённых обстоятельств…
Думая над ответом, Дин предложил японцу чашку кофе, (в наши дни кофе обычно заваривали в кофейнике), и Ямада принял его с лёгким поклоном благодарности. Дин выпил свою чашку в три поспешных глотка и налил ещё. Ямада, после вежливого глотка, отставил чашку в сторону и искренне наклонился к собеседнику.
— Я должен попросить вас сделать свой разум восприимчивым, мистер Дин. Не позволяйте своим обычным представлениям о жизни влиять на вас в этом вопросе. Для вас очень важно, чтобы вы внимательно слушали меня и понимали. Тогда… возможно…
Ямада замялся и снова странно покосился на окно.
— Жизнь в море развивалась в ином направлении, нежели жизнь на суше. Эволюция пошла другим курсом. В глубинах океана была обнаружена жизнь, совершенно чужая для нас, — светящиеся существа, которые лопались из-за более слабого давления, оказавшись на воздухе. И в тех огромных глубинах развились совершенно нечеловеческие формы жизни, существа, которые непосвящённым умам могут показаться невозможными. В Японии, островной стране, многие поколения жителей знают об этих морских обитателях. Ваш английский писатель Артур Мейчен высказал однажды глубокую истину о том, что человек, боящийся этих странных существ, приписывал им красивые, приятные или гротескные формы, которыми они на самом деле не обладают. Таким образом, у нас есть нереиды и океаниды, но тем не менее человек не мог полностью скрыть истинную гнусность этих существ. Поэтому существуют легенды и о Горгонах, Сцилле и гарпиях и, что немаловажно, о русалках и их бездушии. Несомненно, вы знаете истории о русалках — как они постепенно захватывают душу человека и вытаскивают её поцелуем.
Дин теперь встал у окна, спиной к японцу. Когда Ямада сделал паузу, он сказал невыразительно: — Продолжайте.
— У меня есть основания полагать, — продолжал Ямада тихим голосом, — что Морелия Годольфо, женщина из Альхамбры, была не полностью… человеком. Она не оставила никакого потомства. Эти существа никогда не рожают детей — они не могут.
— Что вы имеете в виду? — Дин повернулся, оказавшись лицом к лицу с японцем. Лицо Дина стало мертвенно-бледным, тени под его глазами отвратительно посинели. Он резко повторил вопрос: — Что вы имеете в виду? Вы не можете напугать меня своими рассказами, если именно это вы пытаетесь сделать. Вы… мой дядя по какой-то причине хочет, чтобы я уехал из этого дома. Вы своими россказнями пытаетесь меня вытащить отсюда, не так ли? Да?
— Вы должны покинуть этот дом, — объявил Ямада. — Ваш дядя уже едет сюда, но он может не успеть. Послушайте меня. Эти существа — обитатели моря — завидуют человеку. Солнечный свет, тепло огня, а также земные луга — это вещи, которых обитатели моря обычно не имеют. Эти вещи… и любовь. Вы помните, что я сказал о переносе сознания. Это единственный способ для этих существ добиться того, чего они желают, познать любовь мужчины или женщины. Иногда, не очень часто, одному из этих существ удается завладеть самим человеческим телом. Они всегда наблюдают. Когда происходит кораблекрушение, они спешат туда, как стервятники на пир. Они могут феноменально быстро плавать. Когда человек тонет, защита его ума падает, и иногда обитатели моря могут таким образом обрести человеческое тело. Были рассказы о людях, спасённых с затонувших кораблей, которые после этого странно изменились.
Морелия Годольфо была одним из этих существ! Род Годольфо обладал многими тёмными знаниями, но использовал их для злых целей — для так называемой чёрной магии. И я думаю, что благодаря этому морской обитатель получил власть над мозгом и телом этой женщины. Перенос произошёл. Ум морского чудовища завладел телом Морелии Годольфо, а разум первоначальной Морелии был втянут в ужасную форму этого существа бездны. Со временем человеческое тело женщины умерло, и владевший им разум вернулся в свою первоначальную оболочку. Разум Морелии Годольфо был изгнан из временной тюрьмы и оставлен бездомным. Это настоящая смерть.
Дин медленно покачал головой, словно в отрицании, но ничего не сказал. И Ямада неумолимо продолжал.
— В течение многих лет, поколений после смерти Морелии это существо обитало в море, ожидая. Её власть наиболее сильна здесь, где она когда-то жила. Но, как я уже говорил, это может произойти только при необычных обстоятельствах. Жильцов этого дома могут беспокоить сны, но это и всё. У злого существа не было сил украсть у них тела. Твой дядя знал это, или он бы настоял, чтобы это место было немедленно уничтожено. Он не мог предвидеть, что вы когда-нибудь поселитесь здесь.
Маленький японец наклонился вперёд, и его глаза превратились в двойные точки чёрного света.
— Вам не нужно рассказывать мне, что вы претерпели в прошлом месяце. Я знаю. У обитателя моря есть власть над вами. Во-первых, есть узы крови, хотя вы не прямой её потомок. И ваша любовь к океану — об этом говорил ваш дядя. Вы живете здесь наедине с вашими картинами, воображением и фантазиями; вы больше никого не видите. Вы — идеальная жертва, и для этого морского ужаса установить с вами
Дин молчал, его лицо было бледной тенью среди других теней в углах комнаты. Что этот человек пытался сказать ему? К чему вели эти намёки?
— Запомните, что я сказал. — Голос доктора Ямады был фанатично серьёзным. — Это существо хочет вас из-за вашей молодости — вашей души. Она заманила вас во сне картинами Посейдониса, сумеречными гротами в глубине. Сначала она направила в ваш разум соблазнительные видения, чтобы скрыть то, что она собиралась сделать. Она истощила ваши жизненные силы, ослабила ваше сопротивление, ожидая, когда станет достаточно сильной, чтобы завладеть вашим мозгом.
Я сказал вам, чего она хочет, в поисках чего рыщут эти гибридные ужасы. Она откроется вам в нужное время, и когда её воля в ваших снах будет сильней вашей, вы будете исполнять её приказы. Она унесет вас вглубь и покажет вам нечестивые пропасти, где эти твари обитают. Вы охотно последуете за ней, и это станет вашей гибелью. Она может заманить вас на свои пиршества, которые они устраивают, когда находят еду на месте кораблекрушений. И вы будете жить с таким безумием во сне, потому что она будет править вами. А затем, когда вы станете достаточно слабым, у неё будет своё желание. Морская тварь захватит ваше тело и ещё раз выйдет на землю. А вы спуститесь во тьму, где однажды пребывали во сне, навсегда. Если я не ошибаюсь, вы уже видели достаточно, чтобы понять, что я говорю правду. Я думаю, что этот ужасный момент не так уж далёк, и я предупреждаю вас, что в одиночку вы не можете даже надеяться противостоять злу. Только с помощью вашего дяди и меня…
Доктор Ямада встал. Он двинулся вперёд и столкнулся с ошеломлённым молодым человеком лицом к лицу. Понизив голос, доктор спросил: — В ваших снах…
На мгновение в комнате воцарилась полная тишина. Дин открыл рот, чтобы ответить, а затем в его мозгу словно прозвучало странное, краткое предупреждение. Оно прозвучало как тихий шум моря в ракушке, и Дина охватило смутное чувство тошноты.
Почти безвольно он услышал, как сам сказал: «Нет».
Смутно, как будто на невероятно большом расстоянии, он увидел, как Ямада сделал глубокий вдох, словно удивляясь. Затем японец сказал: — Это хорошо. Очень хорошо. Теперь послушайте. Ваш дядя скоро будет здесь. Он арендовал специальный самолет. Вы побудете моим гостем, пока он не приедет?
Кажется, комната потемнела перед глазами Дина. Форма японца отступала вдаль и уменьшалась. Через окно донёсся звук прибоя, и он прокатился волнами через мозг Дина. В плеск волн проник тонкий, настойчивый шёпот.
— Прими, — пробормотал он. — Прими!
И Дин услышал, как его голос принял приглашение Ямады.
Казалось, что Дин был неспособен к последовательному мышлению. Этот последний сон преследовал его, а тут ещё и тревожные истории доктора Ямады… он был болен… вот и всё! — очень болен. Теперь он очень хотел спать. Поток тьмы, казалось, омыл и поглотил Дина. Он с благодарностью позволил ему проскользнуть через уставшую голову. Ничего не было, кроме темноты, и неустанного плеска неспокойных волн.
И все же Дин, казалось, странным образом знал, что он все ещё был какой-то внешней частью себя — сознанием. Он каким-то образом осознал, что вместе с доктором Ямадой вышел из дома, сел в машину и долго ехал. Дин был с этим странным, внешним, другим я — небрежно разговаривал с доктором; входил в его дом в Сан-Педро; пил; ел. И всё это время его душа, его истинное существо, было похоронено в волнах черноты.
Наконец-то кровать. Прибой снизу, казалось, влился в черноту, охватившую его мозг. Теперь прибой говорил с Дином, когда тот незаметно встал и вылез из окна. Падение сильно потрясло его внешнюю сущность, но он оказался на земле снаружи дома без травм. Он держался в тени, пока полз на пляж. Чёрные, голодные тени, похожие на темноту, бушевали в его душе.
С потрясением он снова стал ещё раз сам собой — полностью. Холодная вода сделала это; вода, в которой он обнаружил себя плавающим. Он был в океане, носился на серебристых волнах, как молния, которая иногда мелькала над головой. Он слышал гром, чувствовал уколы дождевых капель. Не задумываясь о внезапном переходе, он плавал, как бы полностью осознавая какое-то незапланированное место назначения. Впервые за весь месяц он чувствовал себя полностью живым, по-настоящему самим собой. Дин испытывал дикий восторг, игнорирующий все факты; он больше не заботился о своей недавней болезни, о странных предостережениях своего дяди и доктора Ямады, и не беспокоился о неестественной темноте, которая ранее затмевала его разум. На самом деле ему больше не приходилось думать — это было так, словно все его движения кем-то направлялись.
Теперь он плыл параллельно пляжу, и с необычной отрешённостью заметил, что буря утихла. Бледное, похожее на туман свечение висело над бегущими волнами, и, казалось, манило Дина к себе.
Воздух был холодным, как вода, и волны были высокими, но Дин не испытывал ни холода, ни усталости. И когда он увидел тварей, ожидающих его на скалистом пляже прямо впереди, он потерял всякое восприятие себя в крещендо нарастающей радости.
Это было необъяснимо, ибо они были творениями его последних и самых диких кошмаров. Даже сейчас он не видел их явно, словно они занимались серфингом, но их смутные очертания мрачно напоминали о прошлом ужасе. Существа были похожи на тюленей: большие, в форме рыб, раздутые монстры с мясистыми, бесформенными головами. Эти головы опирались на столбчатые шеи, которые извивались так же легко, как змеи, и Дин без каких-либо ощущений, кроме странного чувства узнавания, заметил, что головы и тела существ были выбелены морем.
Вскоре он стал плавать среди них — с особой и тревожной лёгкостью. Внутренне он удивлялся, с оттенком своего прежнего чувства, что сейчас, по крайней мере, он нисколько не ужасается этим морским зверям. Вместо этого он чувствовал нечто вроде родства, он слушал их странные низкоголосые ворчания и кудахтанье — слушал и
Он
Он знал, куда они идут, и что они собираются делать, когда вся группа снова направилась в океан, но Дин не боялся. Вместо этого он почувствовал странный голод при мысли о том, что должно было произойти, о голоде, который побуждал его взять на себя инициативу, поскольку твари с буйной стремительностью скользили по чернильным водам к северу. Они плыли с невероятной скоростью, но это было за несколько часов до того, как океанское побережье замаячило во мгле, осветившись ослепительной вспышкой с берега.
Сумерки сгустились в настоящую темноту над водой, но свет на побережье ярко горел. Казалось, это произошло из-за грандиозного крушения в волнах недалеко от берега. Огромный каркас плыл по воде, как скомканный зверь. Вокруг него были лодки и плавающие вспышки света, которые показывали берег.
Как бы инстинктивно, Дин с группой существ позади него направились к тому месту. Они скользили быстро и тихо, их слизистые головы сливались с тенями, к которым они жались, кружа вокруг лодок и направляясь к большой смятой форме. Теперь она вырисовывалась над ними, и Дин видел, как отчаянно дрогнули руки человека, когда он оказался под водой. Колоссальная масса, из которой они прыгали, была развалиной из скрученных балок, в которых Дин мог проследить искажённые контуры смутно знакомой формы.
И теперь, с любопытной незаинтересованностью, он лениво плавал, избегая огней, подпрыгивающих над водой, наблюдая за действиями своих спутников. Они охотились на свою добычу. Плотоядные морды глазели на утопающих, а сухопарые когти выхватывали тела из темноты. Всякий раз, когда человек мелькал в тени, докуда ещё не добрались спасательные лодки, одна из морских тварей хитро подманивала жертву.
Через некоторое время они повернулись и медленно уплыли. Но теперь многие из существ сжимали ужасный трофей на своей плоской груди. Бледные белые конечности тонущих людей волочились в воде, когда похитители несли их в темноту. Под аккомпанемент низкого, отвратительного смеха твари плыли прочь, отступая от берега.
Дин плыл вместе с остальными. Его сознание снова оказалось в тумане замешательства. Он знал, кем являются эти водные существа, и всё же он не мог назвать их. Он наблюдал, как эти ненавистные ужасы ловят обречённых людей и тянут их вглубь, но не вмешивался. Что случилось? Даже сейчас, когда он плавал с пугающей ловкостью, он чувствовал зов, что не мог полностью понять — зов, на который отвечало его тело.
Гибридные твари постепенно расходились. С жуткими всплесками они исчезали под поверхностью студёных черных вод, утягивая с собой ужасно вялые тела, волоча их вниз, в самую непроглядную темноту, выжидающую внизу.
И теперь он направлялся за едой.
Часы неуклонного движения на юг. Затем знакомый пляж, а над ним — освещённый дом, который Дин узнал — его собственный дом на утёсе. Теперь там какие-то фигуры спускались по склону; двое мужчин с фонарями спешили к пляжу. Он не должен позволять им видеть себя — почему, он не знал, но они не должны. Он пополз вдоль берега, держась близко к краю воды. Несмотря на это, он, казалось, двигался очень быстро.
Мужчины с фонарями оказались теперь на некотором расстоянии позади него. Впереди появился другой знакомый силуэт — пещера. Казалось, он раньше карабкался по этим камням. Он узнавал ямы теней, которые пестрели на скале, и узнал узкий каменный проход, через который он теперь протискивал своё обессиленное тело.
Кто-то там кричит вдалеке?
Тьма и плеск бассейна. Дин пополз вперёд, ощущая, как по его телу струится холодная вода. Настойчивый крик, приглушённый расстоянием, раздался извне пещеры.
— Грэм! Грэм Дин!
Затем сырой запах морского гниения достиг его ноздрей — знакомый, приятный запах. Теперь он знал, где находится. Это была пещера, где в сновидениях морская тварь целовала его. Это была пещера, в которой…
Теперь он вспомнил. Чёрное пятно вырвалось из его мозга, и он всё вспомнил. Его разум преодолел этот пробел, и он снова вспомнил, что пришёл сюда сегодня вечером, прежде чем оказался в воде.
Морелия Годольфо призвала его сюда; сюда её тёмные шёпоты велели ему прийти в сумерках, когда он сбежал с кровати в доме доктора Ямады. Это была песня сирены, морского существа, которая манила его во снах.
Он вспомнил, как она обвилась кольцами вокруг его ног, когда он вошёл в пещеру, как она стремительно подняла своё морское выбеленное тело, пока её нечеловеческая голова не появилась рядом с его собственной. И тогда горячие мясистые губы прижались к нему — отвратительные, слизкие губы вновь поцеловали его. Мокрый, влажный, ужасно жадный поцелуй! Чувства Дина утонули в зле этого поцелуя, потому что он знал, что этот второй поцелуй означает гибель.
«Обитатель моря захватит ваше тело», — говорил доктор Ямада, — а второй поцелуй означал обречённость.
Дин перебрался в каменную нишу, чтобы не мокнуть в бассейне. Пока он это делал, то впервые взглянул на своё тело в ту ночь — взглянул вниз с помощью извивающейся шеи на форму, в которой пребывал в течение трёх часов в море. Он увидел чешую, как у рыбы, шероховатую белизну слизистой кожи, увидел испещрённые венами жабры. Затем он посмотрел в воду бассейна так, чтобы увидеть отражение своего лица в тусклом лунном свете, который просачивался сквозь трещины в скалах.
Он увидел всё…
Его голова опиралась на длинную рептильную шею. Это была антропоидная голова с плоскими контурами, которые были чудовищно нечеловеческими. Глаза были белые и выпуклые; они были похожи на остекленевшие глаза утопленника. Не было носа, а центр лица был покрыт клубком червивых синих щупалец. Рот выглядел хуже всего. Дин увидел бледные, белые губы на мёртвом лице — человеческие губы. Губы, которые поцеловали его. А теперь они были его собственными!
Он был в теле злобной морской твари — морской твари, которая когда-то укрывала душу Морелии Годольфо!
В тот момент Дин с радостью встретил бы смерть, потому что абсолютный, богохульный ужас его открытия был слишком велик, чтобы его можно было вынести. Теперь он понял, о чём были его сны, понял легенды; он узнал истину и заплатил за неё чудовищную цену. Он живо вспомнил, как пришёл в сознание в воде и выплыл навстречу тем — другим. Он вспомнил большой чёрный каркас, с которого лодки подбирали тонущих людей — обломки от крушения на воде. Что говорил ему Ямада? «Когда происходит кораблекрушение, они спешат туда, как стервятники на пир». И теперь, наконец, Дин вспомнил, что ускользнуло от него той ночью — чем была эта знакомая форма на поверхности воды. Это был разбившийся дирижабль. Дин вместе с другими тварями приплыл к месту крушения, и они забрали людей… Три часа! Боже! Дин очень хотел умереть. Он оказался в морском теле Морелии Годольфо, и это было слишком большое зло, чтобы жить дальше.
Морелия Годольфо! Где она сейчас? И где его собственное тело, форма Грэма Дина?
Шуршание в тёмной пещере позади него провозгласило ответ. Грэм Дин увидел себя в лунном свете — увидел своё тело, линию за линией. Согнувшись, оно прокрадывалось мимо бассейна, пытаясь незаметно скрыться.
Длинные плавники Дина двигались быстро. Его родное тело обернулось.
Было ужасно для Дина видеть своё отражение там, где не было зеркала; ещё страшнее было видеть, что на родном лице больше не было его глаз. Хитрый, насмешливый взгляд морского существа всматривался в Дина из-под своей новой маски; это были древние, злые глаза. Псевдочеловек зарычал и попытался отскочить в темноту. Дин погнался за ним на четвереньках.
Он знал, что должен сделать. Это морская тварь — Морелия — она взяла его тело во время последнего зловещего поцелуя, точно так же, как она заставила Дина поцеловать её, но она ещё не восстановила свои силы, чтобы выйти в мир. Вот почему Дин обнаружил, что она ещё в пещере. Теперь, однако, ей придётся уйти, и его дядя Майкл никогда не узнает. Мир также никогда не узнает, какой ужас хотел выйти на поверхность — пока не стало слишком поздно. Дин, его собственная трагическая форма, ненавистная ему сейчас, знала, что он должен делать.
Целенаправленно двигая своим насмешливым телом Дин, загнал врага в скалистый угол. В ледяных глазах Морелии появился испуг…
Послышался какой-то звук, заставивший Дина повернуть свою рептильную шею. Своими стекловидными рыбьими глазами он увидел лица Майкла Ли и доктора Ямады. С фонарями в руках они вошли в пещеру.
Дин знал, что они будут делать, и больше не заботился о них. Он приблизился к человеческому телу, в котором находилась душа морского зверя; крепко сжал его своими ластами и впился зубами в его белую шею.
За своей спиной Дин услышал крики, но ему было всё равно. Он должен был совершить искупление. Краем глаза он увидел ствол револьвера, когда он сверкнул в руке Ямады.
Затем раздались два всплеска огненного пламени, и к Дину пришло забвение, которого он жаждал. Но он умер счастливым, потому что искупил чёрный поцелуй.
Даже умирая, Грэм Дин сжимал клыками своё человеческое горло, и его сердце наполнялось покоем, так как он видел, что и его родное тело умирает…
Его душа вернулась домой в третьем, зловещем поцелуе Смерти.
Профессор Роберт Блох-хед[8]
Бывший наставник президента «Объединенных сигарных магазинов»
12 марта Ф. Орлин Тремендоус исчез. Он был редактором «Дряблых историй», так что, возможно, это было к лучшему. Тем не менее это было странно. Следующее утро ознаменовалось необъяснимым исчезновением Лео Маргулуса, редактора «Чудовищной басни», и Хьюго Тахелленбека, пилота «Ослиных россказней». Сразу же мир фантазий сильно взбудоражился, хотя следует признать, что никто не сыпал проклятиями.
Когда 14 марта исчезли еще несколько других редакторов, мир был взволнован. Фарнсуорт Вронг, редактор «Тревожных историй», и Морт Вейзенхаймер из персонала «Ужасного и гнилого» пропали без вести. Даже Корвин Ф. Стинки, младший редактор журнала «Хорус-пондент» (теперь объединенный с «Плевритом»), исчез. Если коротко и отбросить всю серьезность в сторону, то все фэнтезийные редакторы в стране исчезли. Их не было ни дома, ни в офисах, ни в турецких банях. Искатели разочарованно отвернулись от морга. Это было девятидневное чудо в мире целлюлозных журналов. Затем новых редакторов для фантастических книг назначила группа компетентных психиатров, а старых постепенно и с благодарностью забыли.
Но между тем шесть потерянных редакторов были еще живы и — как и все редакторы — на ногах. Но где они были? Угадай. Нет, это не верно; и, кроме того, неприятно. Угадай еще раз. Сдаешься? Я так и думал, ты тупая курица.
Они были на Луне.
Как они туда попали? Я отправил их туда. Да, я. Хе, хе, хе, хе, черт возьми! Когда я пишу эти строки, я злорадствую. Отрыжка! Гм-м-м. Может, вздутие живота. Так или иначе. Я отправил их.
Мой мотив? Месть. За месяц до этого я представил Фарнсуорту Вронгу историю под названием «Путешествие на Луну на каноэ и автомате для пинбола». Он отверг ее как возмутительную. Мистер Стинки даже имел смелость заявить, что «поездка на Луну невозможна, и вы это знаете». Такая наглость — и в научной фантастике! Когда я получил мой последний отказ, я увидел красный свет. Но свет был синий, поэтому я пошел к окулисту. Он прописал очки. Затем я посетил таверну или несколько. Именно там родилась моя идея.
Я хотел отомстить! Поездка на Луну невозможна, да? И они отвергли мой шедевр — мою историю из пятидесяти трех слов, над которой я потел столько месяцев!..Пришло время принять ванну, Блох-хед… Кто это сказал?… Деньги за мою историю помогли бы мне отправиться в Гарвард! Я думаю, я сошел с ума, потому что я похитил редакторов.
Вронг был первым. Я поймал его с помощью сачка для бабочек. Затем я посыпал солью фраки Маргулуса и Тахелленбека. Под именем Альберта Эйнштейна я был допущен к Корвину Стинки. Он думал, что я его фанат. Я был, шарахнув его дубинкой. С остальными все было так же просто. Сунув в машину находящихся без сознания редакторов, я поехал обратно в Милуоки. Здесь в моем подвале находился космический корабль.
Возможно, те из вас, кто больше заинтересован в технических научных деталях космического полета, будут заинтересованы в том, как я сконструировал эту замечательную машину. (Два «заинтересованы» в одном предложении звучат плохо. Я знаю. Но я не мог придумать синоним к «заинтересованы», а Кларк Эштон Смит забрал мой словарь.) Для вашего удобства процедура была следующей. Я собрал много вещей и разорвал их на части с помощью инструментов. Затем я построил такую вещь с колесами на боку и застрял в ворохе проводов, так что эту штуковину вы не увидите, так как я слишком сильно нажал на джиггеры. После этого я сконструировал нечто очень похожее на самолет, только вместо крыльев у него было несколько механизмов, а вместо колес я хотел использовать пару роликовых коньков. Затем, конечно же, все, что мне нужно было сделать, это вставить рычаги, отрегулировать циферблаты и менять масло каждые две тысячи миль (рифмуется, не так ли?). Я также вижу своего дантиста два раза в год. Во всяком случае, именно так я построил ракету. Я проделал довольно хорошую работу, если можно так сказать, — и я единственный, кто может сказать это.
И это была (ласковый вздох) моя ракета. Управляемая атомными генераторами, электричеством, газом, с услугами горничной и наполненная бесплатными полотенцами, она была готова отправиться.
Я ловко поместил своих шестерых беспомощных пассажиров в «космический корабль», как я его блистательно назвал. Нос большой ракеты взмыл вверх и исчез. Прямо через первый и второй этаж дома, оставив довольно неприятную дыру. Даже сегодня мы должны ходить вокруг нее в нашей гостиной. Но ракета исчезла. Через телескоп, который я «одолжил», я проследил за ее полетом и увидел, что она приземлилась на поверхности Луны.
Я с нетерпением сидел в течение следующих трех дней у своего радио, которое «позаимствовал». Оно было прикреплено специальным соединением к блоку приемки сигналов в кабине ракеты. Услышу ли я что-нибудь? Наконец однажды ночью это произошло.
— Эй! — сказал голос. — Теперь посмотрите, ага, Амос… Я повернул циферблаты в другое место.
— Привет всем! — послышалось снова. Ах, это был голос Лео Маргулуса. — Это ты, Блох… ты крыса? Это мы, на Луне.
Я усмехнулся, покручивая свой мышиный хвост — э, усы. Я ожидал его следующих слов: как они голодали там на этом пустынном шаре; одинокие, сбитые с толку, испуганные; шесть печальных редакторов лицом к лицу с ужасающей реальностью лунного одиночества. Голос заговорил.
— Смотри сюда, Блох. Мы разговаривали с аборигенами, и я хочу поблагодарить тебя за то, что ты сделал, отправив нас сюда. В следующем месяце мы выпускаем первый выпуск «Колоссальных историй», показывая вариации мыслей в соответствии с новой политикой. Фредди Тремендоус начинает серию под названием «Есть ли жизнь на Земле?» А я пишу колонку «Мозг человека. Если таковой имеется».
Тебе бы это понравилось, парень. Все аборигены — великие фанаты научной фантастики. У них по шесть голов, ты знаешь; это означает, что они могут читать шесть фантастических журналов одновременно. Какие результаты! Тахелленбек и Стинки весело прыгают в бездонные кратеры и выходят на другую сторону Луны. Не беспокойтесь о нас; мы постараемся отправить тебе наш первый номер. Прощай сейчас.
Голос по радио смолк. Я сидел в ужасе. Я всегда бываю немного в ужасе после еды. Это оказалось прекрасной местью! Я отправляю их на Луну, и они тут же запускают научно-фантастические журналы! Это просто обман, чтобы показать, насколько некомпетентными могут быть некоторые люди.
Поэтому я решил признаться. Это больше ничего не значит. Я вызвал их исчезновение. Пусть полиция придет сейчас. Они не смогут найти меня. Нет! Они не смогут найти меня!
Видите ли, я не совсем здесь. И, кроме того, я повесился двадцать минут назад.
Желал бы я никогда не поверять бумаге эти строки! Но прежде, чем искать забвение в черном даре смерти, я обязан оставить по себе это последнее свидетельство.
Я задолжал объяснение своим друзьям, которые так и не смогли истолковать ту метаморфозу личности и характера, что произошла со мной после возвращения из Англии. Надеюсь, эти записи раскроют им причину моей отвратительной и противоестественной зоофобии — точнее, фелинофобии. Мне известно, что мой безрассудный страх перед кошками причинил друзьям много беспокойства, и какое-то время шли разговоры о «нервном срыве». Теперь они узнают правду. Полагаю, разъяснятся и другие загадки, что так долго ставили их в тупик: мое добровольное уединение в деревне, разрыв всех связей, отказ от переписки и обидное равнодушие ко всем их любезным попыткам вернуть меня к прежней жизни. Итак, вот моя последняя исповедь для тех, кого я когда-то знал и любил.
Думаю, мои записи послужат также ценным материалом для археологов и этнологов: возможно, это первый пример древних преданий, подкрепленных свидетельством очевидца. Я надеюсь, что он окажется поучительным.
Двенадцатого ноября прошлого года я отплыл в Англию. Друзья знали, что я собирался навестить давнего университетского приятеля, Малькольма Кента, жившего в своем имении в Корнуолле. В дни совместной учебы между нами завязалась тесная дружба, основанная на общем увлечении психологией, философией и метафизикой.
Плавание выдалось приятным, тем более что оно было приправлено нетерпеливым ожиданием — я много слышал о прекрасном старинном доме Малькольма. Он часто и подробно рассказывал мне о древнем поместье и подолгу распространялся о наследии предков. Он происходил из старой аристократической семьи, хранившей традиции прошлого — прошлого, напоенного кельтскими мифами, легендами пиктов и совсем уже далекими сказаниями минувших веков. В сельской местности, окружавшей его имение, по-прежнему бытовали убеленные сединами фантастические предания. Он припоминал передававшиеся шепотом рассказы о гоблинах, мрачных карликах и гномах, что прятались в болотах и трясинах. Казалось, сама эта сумрачная земля порождала истории о призраках и колдовских обрядах. Несомненно, меня ждали незабываемые впечатления.
Сперва все так и было. Корнуолл очаровал меня: таинственные горы, затянутые облаками вершины холмов, фиолетовые пики, возвышавшиеся над дикими лесными долинами и зелеными гротами болот. Край, полный романтики — темная страна ирландских, саксонских, римских и примитивных языческих богов. Воочию можно было представить, как сквозь лесную чащу пробираются ведьмы, а по угрюмым небесам несутся колдуны на сатанинских конях. Местность мне очень понравилась.
Малькольм оказался радушным хозяином. Он ничуть не изменился: хотя высокий и светловолосый молодой человек превратился в зрелого мужчину, в области вкусов и пристрастий между нами, как и раньше, царила полная гармония. Он с приветливой улыбкой встретил меня у ворот имения; во взгляде бледно-голубых глаз Малькольма читалась умудренность.
Мы вместе прошли к дому по длинной, обсаженной деревьями аллее. Здесь я на минутку остановился, чтобы осмотреть внушительное здание.
Помещичий дом являл собой прекрасный образец доброй старой английской архитектуры. Большое строение с низкими, увитыми плющом крыльями словно дышало типично британской твердостью и прочностью.
Теперь я думаю о нем не иначе как с отвращением — все мои воспоминания об этом месте окрашены ужасом.
Должно быть, интерьер был прекрасен. Нынче мне противна сама мысль о больших, затененных залах. Мне не хотелось бы останавливаться на описании кабинета с каменными стенами, ибо там все и началось.
Мы сытно пообедали; затем Малькольм предложил посидеть и поболтать у камина. Вслед за поверхностной беседой о не заслуживающих внимания событиях недавних лет разговор прервался.
Тогда-то я почувствовал в Малькольме какую-то странную нерешительность. Сперва я приписал ее некоему смущению. Должен признаться, я с любопытством оглядывал кабинет.
Я заметил, что с тех пор, как в колледже Малькольм впервые увлекся оккультизмом, его библиотека явно пополнилась. Вдоль стен тянулись полки с томами, безошибочно говорившими о тайных науках. Череп на каминной полке показался мне довольно манерным штрихом — ведь в некоторых картинах и гобеленах ощущалась подлинная и отнюдь не деланная таинственность. Но и самый внимательный осмотр обстановки не помог мне до конца понять причину напряженности Малькольма. Он нервничал и смотрел в пол, пока мой взгляд блуждал по комнате. Он словно надеялся, что я что-то увижу и ему не придется об этом рассказывать — как если бы дом скрывал некий секрет, о котором он не осмеливался упоминать.
В конце концов я потерял терпение. Молчание, тусклое пламя свечей и отблески горевшего в камине огня начали действовать мне на нервы.
— Что-то не так? — спросил я.
— Нет, почему же? — беззаботно ответил он. Чересчур беззаботно!
— Ты, часом, нигде здесь не прячешь скелеты? — с напускной шутливостью осведомился я.
— Нет, конечно.
Он улыбнулся и с искренним видом чуть наклонился вперед.
— Ты по-прежнему интересуешься оккультизмом?
Что-то в его сдавленном голосе заставило меня насторожиться.
— По правде говоря, в последнее время мне было не до занятий. Почти все мои усилия посвящены сочинительству. Вдобавок, я дошел до определенной стадии, когда обычную работу следует прекратить. А более редкие книги мне недоступны.
— Они у меня имеются, — сказал Малькольм, небрежно указывая на полки. — Но дело не в этом. Так ты не утратил интереса?
— О нет, — отвечал я.
Почудилось ли мне — или в его глазах загорелся пугающий блеск? Уж не мелькнуло ли на его лице выражение торжества?
— Думается, я могу сообщить тебе нечто крайне важное, — медленно начал он. — Но предупреждаю, это может вызвать у тебя потрясение. Так что, если ты предпочитаешь поговорить о чем-либо другом…
— Продолжай, — пробормотал я. — Я слушаю.
Он долго сидел, отвернувшись от меня и будто собираясь с духом. После взглянул на меня и снова отвел глаза, словно скрывая глубокий страх. Может, виноваты были неверные огоньки свечей, но когда он поднял голову, тот странный блеск вновь засветился в его глазах. И когда он опять заговорил, голос его прозвучал очень тихо.
— Что ж, хорошо. Я расскажу тебе правду — всю правду. Быть может, мне стоит так поступить. Я больше не могу в одиночку нести бремя этого знания.
Я молча слушал. Он начал свою повесть, и весь следующий час я провел в мире безумных фантазий. Даже тени на стенах, казалось, подобрались ближе, завороженные рассказом.
Да, я выслушал его. Отдельные фразы позднее смешались в сознании, и многие подробности изгладились из памяти; но мне не забыть, какое омерзительное впечатление они произвели на меня. Вероятно, это и к лучшему: в тот вечер его отрывистые и тревожные слова слишком взволновали меня. В целом, однако, я хорошо помню его историю.
Как поведал Малькольм, на протяжении последних двух лет он с растущим увлечением изучал местный фольклор. Свободного времени у него было вдоволь, а исследования темных предметов заставили его искать практическое истолкование местных легенд. Расспросы сельских жителей выявили немало поразительных фактов. Услышанное от них он сравнивал с прочитанным в археологических трактатах; из этнологических и антропологических трудов он почерпнул немало сведений о древних эпохах и обитавших здесь племенах. Он читал о временах друидов и припоминал все еще ходившие по округе байки о стародавних обрядах в дубовых рощах. Он исколесил окрестности, осматривая менгиры и полуразрушенные алтари, возведенные, как считалось, жрецами этого первобытного культа.
Он многое узнал о римских вторжениях и римских богах и наизусть запомнил сказание о Мартине Лупусе, которого в полночь сожрал на торфянике дракон. Фантастические предания о Маленьком народце обрели параллели в местном фольклоре. Затем он глубоко погрузился в демонологию различных веков и народов. У мрачных побережий водились морские змеи; русалки возносили сладкозвучные песни на бушующими волнами. Над трясинами и горными озерами раздавалось хриплое кваканье келпи и лепреконов; некоторые вершины и пещеры на склонах холмов издавна считались обиталищами жутких троллей, карликов и недружелюбных мелких и загадочных созданий, поселившихся там задолго до появления пиктов. Колдовские обряды, черные мессы, Проклятый Шабаш — всему, казалось, нашлось место в истории этих земель. Подобные мифы предоставляли широкое поле для исследований.
Сперва Малькольм довольствовался наиболее солидными из такого рода сомнительных источников, но постепенно увлекся самыми дикими и фантастическими теориями. Ему удалось на время одолжить почти легендарное латинское издание «De VermisMysteriis» Людвига Принна, и в этом загадочном хранилище кошмарных знаний он обнаружил немало предметов для недоуменных раздумий.
Дело было несколько месяцев назад. Малькольм успел уже вернуть книгу — она принадлежала Британскому музею — но сделал ряд выписок из нее. В числе прочего он переписал одно совершенно невероятное заявление Принна, которое донельзя разожгло его и без того пылкую фантазию.
Малькольм сопоставил эти сведения с фактами, почерпнутыми из авторитетных трудов и книг по археологии и миграции народов. Утверждения Принна подтвердились. Суть гипотезы была проста: египтяне некогда колонизировали Корнуолл!
Согласно фрагментарным данным, собранным Малькольмом, странные темнокожие люди из Африки в свое время приплывали к побережью Корнуолла на непрочных финикийских кораблях. Об этом стало известно благодаря найденным на отдаленных песчаных берегах обломкам нескольких разбитых судов. Позднее, во время исследования множества примитивных заброшенных шахт, которые усеивали окрестные пустоши, ученые сделали и более поразительные открытия. Прежде строительство шахт приписывалось ранним кельтам, однако на каменных стенах самых глубоких туннелей, как оказалось, были выцарапаны знакомые и безусловно египетские символы и идеограммы. По всей видимости, работы в большинстве шахт были прерваны с немалой поспешностью и впоследствии не возобновлялись.
Дошедшие до современных ученых сведения о древних мореходах стали серьезным доводом в поддержку гипотезы Малькольма. Если египетские флотилии совершали плавания на восток, то почему бы и не на запад?
Малькольм излагал свои идеи с таким небывалым рвением и волнением, что мне пришлось спросить его о причине столь глубокой увлеченности ими.
Малькольм напряженно заговорил, пустившись в долгие объяснения. Выяснилось, что конкретных причин было две. Первая — одна из этих египетских шахт находилась прямо под боком.
Он наткнулся на шахту случайно, во время прогулки по торфяникам. Спускаясь с крутого утеса, он заметил, что вокруг одного из скальных выступов вьется еле различимая, засыпанная щебнем тропинка. Из любопытства Малькольм пошел по ней и вскоре оказался перед темным, похожим на пещеру углублением в скале. Наполовину скрытый сорными травами и ветвями вход зиял чернотой и словно вел в самые глубины земли под торфяником. Малькольм чуть расчистил вход, протиснулся внутрь и обнаружил длинный наклонный туннель, уходящий в темноту. С фонариком в руке он пошел по туннелю. Тьма отдавала зловонием плесени, затхлостью скрытого разложения. Клубки пыли танцевали у его ног. После проход расширился, и перед Малькольмом предстал циклопический лабиринт внутренних коридоров. В этом месте он повернул назад, так как фонарик быстро садился, однако успел различить на стенах некоторые иероглифические надписи, явно относящиеся к архаическому стилю Египта.
Он отложил исследование шахты до моего прибытия. Теперь, сказал он, мы можем отправиться туда вместе.
— Погоди, — вмешался я. — Мне кажется, это задача для официально уполномоченных властями лиц. Отчего бы тебе не опубликовать сообщение о находке? Ты мог бы пригласить на помощь группу признанных экспертов.
Малькольм принялся возражать. Нет, нам лучше самим произвести первый осмотр шахты и определить масштаб и важность открытия. Пожалуй, в этом он был прав, и я согласился.
— Если не ошибаюсь, ты упоминал и о второй причине подобного азарта?
Он снова отвел глаза.
— Не стоит обсуждать ее сейчас. Уже поздно. Расскажу тебе завтра, когда мы доберемся до шахты.
В тот день мы с Малькольмом вышли рано и долго брели по торфянику сквозь утренний туман, покряхтывая под грузом провизии, факелов и прочего снаряжения. Так мы дошли до края обращенного к морю утеса; путь еле угадывался в серой мгле. Мы шли вдоль обрыва, пока Малькольм не нашел нужное место. Здесь мы начали спуск. Вися в воздухе, я слышал внизу рев скрытого туманом прибоя; порывистый ветер жалил каплями воды лицо и руки. Под пронзительные и издевательские крики чаек мы спустились на узкий уступ и двинулись по нему, цепляясь за скалу. Чуть дальше уступ расширялся, и идти стало легче. Наконец Малькольм обернулся ко мне и указал на темное отверстие.
Вход в туннель в точности соответствовал его описанию: черная узкая расселина в скале, словно процарапанная в камне гигантским когтем какого-то громадного чудовища. Глубокая дыра уходила в непроглядную черноту — и, глядя на нее, я испытал первые безошибочные признаки беспокойства.
Мне никогда не нравились темные подземные пространства. Вид пещер и туннелей вызывает у меня цепочку чуть ли не атавистических ассоциаций. Я инстинктивно связываю такие норы со смертью и могилами. Кроме того, пещеры окружены множеством зловещих легенд. Быть может, речь идет всего лишь о пережитке древнейших эпох, но пещеры всегда вызывают у меня в воображении видения мистических драконов и огромных, неуклюжих чудовищ; черных и почти звериных рас троглодитов; погребальных склепов и катакомб, отведенных мертвым. А этот разрез в вековечной скале выглядел каким-то странным и неестественным. С растущим подозрением я остановился перед входом.
— Это… это место не кажется мне шахтой, — сказал я. — Будь она сколь угодно примитивной, руду невозможно извлечь отсюда и втащить наверх по утесу, да и отверстие слишком узкое. Мне все это не нравится. Ты уверен, что не ошибся?
Малькольм улыбнулся кривой улыбкой, окрашенной сардоническим весельем.
— Я не ошибся, — ответил он. — И это не шахта. Я прекрасно это знаю. Дело во второй причине, о которой я вчера обещал тебе рассказать. Лучше объяснить все сейчас, прежде чем мы окажемся внутри.
Он помедлил и заговорил. Странное он выбрал место, чтобы поделиться подобной тайной — окутанный туманом скальный уступ на полпути меж небом и землей, рядом с темными вратами внутренней земли. Но обстановка только подчеркивала таинственность его слов.
— Вчера вечером я тебе солгал, — спокойно произнес Малькольм. — Я не рассказал тебе обо всем, что изучил и узнал. За нашим визитом сюда кроется нечто большее, гораздо большее, чем простое желание осмотреть старинную шахту.
Малькольм замолчал.
— Ты когда-нибудь слышал о Бубастис? — вдруг спросил он.
— Бубастис? — я был немного озадачен. — Да, конечно. Древний египетский город, не так ли? У египтян была и богиня Бубастис — Баст или Пашт, так ведь ее называли?
— Да, — и снова эта загадочная улыбка. — Бубастис или Баст, богине в облике кошки, поклонялись во времена фараонов. В соответствующем цикле мифов повествуется, что Бубастис была дочерью Изиды. Раздельные храмы богини находились в двух городах, Бубастис и Элефантине.
— К чему ты клонишь? — Я был откровенно изумлен: все это он изложил с таким видом, будто сообщал нечто чрезвычайно важное, и с той же непонятной улыбкой. — Что ты хочешь сказать?
— Я хочу сказать, что сейчас мы с тобой войдем в храм Бубастис, — проговорил он. — Да не смотри ты на меня так! Если ты читал главу «Сарацинские ритуалы» в книге Принна или труды древнеримских историков, тебе должно быть известно, что Элефантина и Бубастис подверглись разрушению. Есть намеки на то, что жрецы Бубастис святотатствовали, противились господствующей религии и совершали зверские жертвоприношения. В конце концов против них направили армию, города их были разорены, храмы разграблены. Но вот что важно: говорится, что жрецы исчезли, бежали куда-то вместе со своими приверженцами. И прибыли они сюда.
— В Корнуолл?
— Именно. Тех ученых глупцов обманули шахты. Подавляющее большинство ходов — тупиковые ответвления, а настоящие проходы ведут к спрятанным внизу храмам.
— Но чего они пытались добиться?
— Жрецы-вероотступники владели темными искусствами. Их религия была извращенной. Вспомни, что Бубастис была богиней-вурдалаком: ее кошачьи клыки требовали крови. Кроме того, жрецы экспериментировали. Где-то в древнем «Daemonolorum» сказано, что в Египте существовала секта, верившая в своих богов самым буквальным образом; верившая, что Анубис, Баст и Сет способны принять обличие человека. Иными словами, они считали, что богиня-кошка может обрести жизнь. В те дни было немало мудрецов, не чуждых наукам, биологии. Знающие люди говорят, что жрецы Бубастис скрещивали людей и животных в попытках создать гибрид — гибрид с атрибутами своей богини. В итоге они были изгнаны и оказались здесь.
Малькольм продолжал.
— Они были умны, очень умны, эти жрецы! Здесь, в безопасных подземельях, они восстановили разрушенные храмы. Используя рабов и ревнителей веры, они продолжали свои эксперименты. Я знаю, что под этим торфяником скрыты сокровища, перед которыми бледнеют все клады пирамид или храмовых гробниц! Сейчас мы их увидим. Мне не нужны никакие эксперты, что станут всюду совать свой нос и припишут себе все заслуги. Эта тайна обязана остаться между нами.
Он заметил, конечно, выражение моего лица.
— Не бойся! Я не упомянул, что бывал здесь уже много раз. Я хорошо знаю дорогу. Поверь, там тебя ждут чудеса.
Он подтолкнул меня к входу, и мы протиснулись в темноту.
При свете факела я миновал расселину и очутился в длинном наклонном коридоре, где снова смог выпрямиться. Казалось, мы бесконечно долго блуждали в облаках пыли по узким коридорам с ровными, тщательно обработанными стенами. Кошмарные аспекты нашего странного приключения уже начали подавлять все рациональные мысли. Малькольм шел теперь впереди и вел меня по извилистым ходам, простиравшимся во все стороны, словно пустотелые щупальца неведомого, затаившегося впереди ужаса. Мы находились глубоко под землей, под торфяником! С каждым шагом чувство времени размывалось; нетрудно было поверить, что мы оставили позади целые столетия и вернулись в первобытные дни.
Как кроты, мы ползли вниз по пещере. В ее громадности терялись любые слова, и мы продолжали путь молча.
Мне было очень жарко, но лежащие впереди бездны дышали порывами и вовсе раскаленного воздуха.
Дорога расширилась. Мы приближались к кавернам. Да, то была не шахта. А грот, куда мы вошли, безошибочно говорил о своем предназначении.
Это была гробница. Ее базальтовые стены украшали прилежно высеченные геометрические узоры. Пол был выложен каменными плитами, и пыли здесь было поменьше. Украшенное человеком пещерное помещение, к которому вели совершенно необработанные ходы, навевало особую тревогу. Еще более тревожащим было то, что в нем располагалось.
Вдоль стен стояли камни — каменные постаменты, а на них саркофаги с мумиями, гниющие, покрытые пылью. Да, да!
Малькольм был прав! Возможно ли было не узнать знакомые очертания? И только теперь я заметил проступавшие сквозь наслоения на стенах египетские фрески. Египетские изображения — в четырех тысячах миль от Египта, отделенные тремя тысячами лет от нынешнего дня!
— Первые из жрецов, — тихо сказал Малькольм. — Их похоронили здесь — так же, как погребали на родине.
Мне хотелось задержаться и заглянуть в некоторые саркофаги, но тут вмешался Малькольм.
— Это не так интересно, — прошептал он. — Впереди ждут…гм… настоящие достопримечательности.
Мы покинули грот. На меня волнами накатывал страх. Малькольм не ошибся. Но что он имел в виду, говоря о «настоящих достопримечательностях»?
Острое любопытство пересилило боязнь, и я последовал за ним через оссуарий во вторую палату. Снова постаменты, снова саркофаги с мумиями. Должно быть, здесь некогда жили сотни людей! Потянулись вырубленные в скале боковые коридоры. Я предположил, что они вели в жилища обитателей пещеры.
— Малькольм, — спросил я, удивленный внезапной мыслью, — чем питались все эти люди? Здесь невозможно что-либо вырастить.
Он обернулся ко мне с той же проклятой улыбкой на губах.
— Бубастис была, как уже сказал, богиней-вурдалаком. Жрецы и их последователи ей подражали.
Меня охватило отвращение. Я подумал, что нужно вернуться, но Малькольм решительно шагнул вперед и властно подозвал меня, указывая путь к новым ужасам. Мы вошли в третий грот.
Огни наших факелов, ярко светившие в темноте, показались необычайно тусклыми на фоне черных и жутких стен, меж которыми мы теперь блуждали. Подобные летучим мышам тени грелись и трепетали там, на границах света и тьмы, где последние лучи света рассеивались во мраке, и порой расступались, намекая на то, что ждало впереди. Сперва меня раздражало недостаточное освещение, но вскоре я ему уже радовался. Я увидел более чем достаточно, ибо в этом, третьем помещении Малькольм позволил мне осмотреть некоторые мумии.
Что за противоестественная жизнь гноилась и процветала здесь, в черной груди земли? Первый же саркофаг дал мне ответ. Я снял с футляра крышку и поглядел на то, что покоилось внутри. Тело было превосходно забальзамировано; я дрожащими руками развернул бинты — и показалось лицо. Хвала небесам, оно почти тотчас рассыпалось в прах, но не прежде, чем я разглядел уродливое существо.
Два мертвых глаза смотрели с недвижной маски темнокожего жреца. Два мертвых глаза под сморщенным полуразложившимся лбом — лбом, из которого торчала отвратительная, деформированная головка крошечной змеи!
— Она пересажена на кожу, — слабо выдохнул я.
— Нет. Погляди внимательней, — Малькольм произнес это серьезным тоном, но я знал, что он улыбался.
Я снова посмотрел на мумию. Воздух пещеры уничтожал высохшее тело прямо на глазах.
Я пошатнулся. Об ошибке не могло быть и речи, хотя здравомыслие взывало к иному объяснению. Невозможно было не признать чудовищную истину — змеиная головка действительно выдавалась из лба мумии. Но поскольку и она была мумифицирована… я не осмелился вывести жуткое заключение. И снова Малькольм подсказал мне ужасающий ответ.
— Змея жила, пока жил он.
Малькольм был прав. Жрецы скрещивали животных с людьми. Мы стали открывать другие футляры — вернее, открывал их Малькольм, а я, окаменев, стоял как зачарованный рядом с ним. Помню существо, похожее на Пана, с рогами на голове и лицом, даже столетия спустя сохранившим козлиную усмешку. В одном из саркофагов покоилась адская троица — три карликовых чахлых лица на одной голове и шее. Самые ужасающие видения архаической мифологии — горгульи, химеры, кентавры, гарпии — были воспроизведены и уродливо отражены в горгоноподобных ухмыляющихся чертах давно умерших жрецов.
Поодаль мы нашли еще один участок с телами. Малькольм срывал крышки — и открывалось зрелище ликантропии. Зловоние натрия нависало тучами миазмов над оскверненными саркофагами существ с человеческими головами и мумифицированными телами обезьян. Там был ужас с копытами и остатками недоразвитого хвоста и напоминавшее Ганешу создание с громадным слоновьим хоботом. Некоторые из увиденных нами существ, судя по всему, появились на свет вследствие неудачных экспериментов: безносые, безглазые, безлицые уродцы с лишними парами рук; наконец, был там и ужасный труп, раздутая шея которого переходила в отверстую безголовую утробу. Все они, к счастью, мгновенно обращались в милосердную пыль.
Затем мы с Малькольмом, спотыкаясь, двинулись вниз по винтовой лестнице с высеченными из черного камня ступенями. Память о тех существах в склепах наверху все еще преследовала мое сознание — иначе я не рискнул бы спуститься в кипящую, перестилающуюся тьму, где утонули даже наши тени.
Закругленные стены колодца, по которому мы спускались, отливали в свете наших факелов ледяной чернотой, но голыми они не были. Их украшали фрески — новые образчики египетского искусства; однако, в отличие от катакомб наверху, здесь не было привычных идеографических изображений. Они были иными, тревожными, с такими огромными и широкими фигурами, словно их начертал палкой на песке какой-то слабоумный. Мы снова увидели чудовищ, которых я пытался забыть: людей-змей, людей-са-тиров, деформированных какодемонов верхних гробниц. Но на стенах они были изображены живыми, и это было хуже любых фантазмов воображения. Эти карикатуры на человека совершали определенные действия, и деяния их были зловещими. Отдельные изображения до отвращения наглядно рассказывали древнюю историю — я видел живых монстров, приносящих жертвы своим богам и удовлетворяющих свою похоть. Среди них мелькали фигуры обычных людей, полагаю, верховных жрецов; они сливались воедино со своей звериной паствой в таком извращенном разврате, что меня едва не стошнило.
Я отвел от стены пламя факела и вслепую заковылял вниз по ступеням.
Нижние каверны оказались грандиозными; возможно, их создал громадный пузырь воздуха во внутренней коре земли. От центральной пещеры расходились в стороны бесконечные проходы, разевавшие черные голодные рты. И перед каждым таким ртом лежала на каменном полу небольшая груда костей. Кости, костяная пыль, разбросанные черепа. Даже издали я различал на расколотых черепах отметины некогда вгрызавшихся в них зубов.
На стенах снова были фрески: на них зверолюди поглощали человеческую плоть и друг друга. Не исключено, подумал я, что те, похороненные наверху, возникли благодаря экспериментам на людях; в таком случае, эти кости принадлежали другим существам, стоявшим совсем близко к животным. Я не решался гадать, насколько приблизились древние жрецы к своей идее божества. Многие из лежавших передо мной костей принадлежали ужасным гибридам людей и животных.
Затем я увидел алтарь. Голый черный камень возвышался посреди пещеры; гладкие блестящие поверхности алтаря словно вырастали из массива скалы. Весь периметр алтаря в месте соприкосновения с полом был похоронен под горой костей.
То были не расчлененные скелеты. Эти костяные фрагменты перед зловещим алтарем были свежими! И среди свисавших с них изжеванных обрывков плоти попадались изодранные клочки ткани и обработанной кожи — ткани и кожи!
Что все это значило? Жрецы Баст умерли, их создания сожрали друг друга. Но какие жертвы приносились на черном алтаре, что пряталось в эбеновых коридорах и выползало сюда на пиршество? И кто приносил эти жертвы?
— На полу здесь нет пыли, — услышал я свой шепот. — Нет пыли.
Малькольм сверкнул глазами мне в лицо и схватил меня за запястья.
— Пыли нет там, где продолжается жизнь. О да, ты дрожишь — и правильно делаешь. Не ты один спускался вслед за мной по этим ступеням за последние полгода. Кости говорят сами за себя. Да, я показывал эти пещеры кое-кому из местных.
Видишь ли, божество голодно. Божество нуждается в пище. Вначале я боялся, но теперь твердо знаю, что если буду приносить божеству жертвы, оно не тронет меня. Может, когда-нибудь оно поведает мне тайны умерших жрецов древности, и я познаю многое. Но божеству нужна кровь.
Не успел я начать сопротивляться, как он с силой прижал меня к черному алтарю. Мы боролись, по колено в посверкивающих белых костях.
Я кричал и кричал, пока его руки не стали душить меня, добравшись до горла. Но и тогда мой разум продолжал сражаться с собственными страхами.
В голове промелькнула фраза из какой-то книги:
— Вурдалак — Пожирательница Трупов.
Малькольм приподнял и бросил меня на алтарь, затем повернул голову и поглядел сквозь темноту зала смерти на черные коридоры. Он звал, он кричал, и его неразборчивая сбивчивая речь напоминала язык древнего Египта.
Где-то в черных отверстиях раздался шорох. Что-то выбиралось из глубоких ям; что-то появилось.
Пожирательница Трупов!
С отчаянием обреченного я прыгнул вперед, и мой кулак врезался в лицо Малькольма. Он упал на черную плиту алтаря, а я повернулся и побежал через пещеру к лестнице. К тому времени, как я оказался у ступеней, существо показалось на свет; оно появилось и скользнуло по каменному полу к алтарю, где лежал Малькольм. Существо подняло его, и он застонал, когда его тело повисло в этих мягких лапах. Он висел, точно сломанная кукла. Существо склонило свою складчатую голову и раскрыло пасть.
Пожирательница Трупов!
Вот что я повторял, стеная, пока ощупью карабкался наверх по черным базальтовым ступеням. И когда внезапный солнечный свет ударил мне в лицо у входа, я обессиленно прошептал эти слова и погрузился в беспамятство.
Очнувшись, я ощутил странное спокойствие. Я взобрался на верхушку утеса и, не останавливаясь, прошагал всю милю по торфянику. Несмотря на слабость, я сложил вещи и сел на поезд на деревенской станции.
Лишь ночью пришли лихорадочные сны, с тех пор превратившие мою жизнь в кошмар. На пароход я поднялся больным. По возвращении в Нью-Йорк я заперся в своей квартире и навсегда отгородился от людей.
Могу только предполагать, чем завершилось дело. Возможно, виновником смерти Малькольма сочли меня, а о загадочной судьбе деревенских жителей, которых он заманил в смертельную ловушку, и думать забыли. Здесь я ничего не могу сказать, да это и не имеет значения.
Важно только одно: необходимо немедленно расследовать ужасы, таящиеся под торфяником, открыть богохульство, творящееся внизу.
Теперь я знаю, что намеревались сделать эти нечестивые колдуны, почему они скрещивали людей и животных. Я знаю, что они пытались создать и поставить властвовать над собой, что они наконец создали — что за существо обитало в самой дальней пещере.
Оно с шорохом выбралось из коридора, это громадное слепое существо, и схватило лежащего на алтаре Малькольма. Оно вонзило в него жестокие когти и впилось, вгрызлось в его горло. То была Пожирательница Трупов.
Она выпрямилась на алтаре во все свои десять футов — издевательски человеческое тело, словно у тех человекольвиц на стенах. Громадная человеческая фигура, но ах! эта голова!..
Существом, убившим Малькольма, была богиня-кошка Бубастис!
В Аркхеме, где древние фронтоны указывают в небо, словно пальцы волшебника, рассказывают странные истории. Правда, странные истории всегда востребованы в Аркхеме. Здесь есть истории о каждой из сгнивших руин, истории о каждом маленьком окне, что мертвыми глазами смотрит на море, приносящее туман.
Здесь словно расцветают фантастические выдумки, напитанные высохшими ведьмиными сосцами самого города, высасывая досуха из кладбищ легенды и сливая их в темные ямы суеверия.
Когда-то Аркхем был странным местом; обитель ведьм и колдунов, фамильяров и демонов. В старину королевские власти очистили город от колдунов. В 1818 году новое правительство применило силу, чтобы уничтожить некоторые особенно зловещие гнёзда в некоторых древних домах и, кстати, раскопать кладбище, которое лучше было оставить нетронутым. Затем, в 1869 году, возникла паника эмигрантов на Олдтаун-стрит, когда обезумевшими от страха иностранцами до основания был сожжен трухлявый особняк Сайруса Хука.
Уже с тех пор здесь поселился страх. Дело "ведьминого дома" и специфические эпизоды, характеризующие участь некоторых пропавших детей в канун Дня всех святых, стали поводом для разговоров.
Но в это не вмешались «джи-мэны». Федеральное правительство, как правило, не интересуется сверхъестественными историями. То есть так было, вплоть до того времени, пока я не рассказал властям о смерти Джо Регетти. Вот как они явились; это я их привел. Потому, что я был с Джо Регетти незадолго до его смерти и вскоре после нее. Я не видел, как он умер и очень этому рад. Не думаю, что я смог бы видеть это, если то, о чем я подозреваю, правда.
Именно из-за этих подозрений я обратился к властям за помощью. Те отправили сюда людей для расследования, и надеюсь, что они найдут достаточно, чтобы убедиться в том, что то, что я сказал им, имеет значение. Если они не найдут тоннели, или я ошибся насчет двери-ловушки, по крайней мере я могу показать им тело Джо Регетти. Думаю, это должно убедить кого угодно.
Но я не могу винить их в том, что они настроены скептически. Когда-то и я был скептиком, и Джо Регетти тоже со своими людьми, полагаю. Но с тех пор я узнал, что мудро не издеваться над тем, чего никто не понимает. На земле есть больше, чем те, кто ходят по ее поверхности — существуют и другие, те кто ползает и крадется внизу.
Я никогда не слышал о Джо Регетти, пока меня не похитили. Это не так сложно понять. Регетти был гангстером и чужаком в городе. Я же происходил из рода сэра Амброза Эбботта, одного из первых поселенцев.
В то время, о котором идет речь, я жил один в родовом имении на Баском-стрит. Жизнь художника требует одиночества. Мои близкие родственники были мертвы и, хотя у меня был значимый социальный статус в соответствие с происхождением, я имел мало друзей. Отсюда трудновато понять, почему Регетти выбрал первым для похищения меня. Но он-то был чужаком.
Позже я узнал, что он пробыл в городе только неделю, останавливаясь якобы в отеле с тремя другими мужчинами, ни один из которых впоследствии не был задержан.
Но Джо Регетти был в моей голове совершенно неизвестным фактором до той ночи, когда я оставил вечеринку Тарлтона в его доме на Сьюэлл-стрит. Это было одним из немногих приглашений, которые я принял в прошлом году. Тарлтон позвал меня, и так как он был моим старым другом, я пришел. Это был приятный вечер. Там были психиатр Брент и полковник Уоррен, а также мои старые товарищи по колледжу, Гарольд Гаукранд и преподобный Уильямс. После достаточно приятного вечера я ушел, планируя, как обычно, вернуться домой.
Вечер выдался прекрасным — с мертвой луной, обернутой в пелену облаков, плывущих в лиловом небе. Старые дома выглядели при мистическом лунном свете как серебряные дворцы; пустынные дворцы на земле, где мертво все, кроме воспоминаний. К полуночи улицы Аркхэма опустели, и над всем нависло вековое очарование прошедших дней. Деревья устремили витые макушки в небо и стояли маленькими группками, как заговорщики, пока ветер нашептывал что-то таинственное в их ветвях. Это была ночь, вдохновляющая на фантазии и творческую лихорадку, что я так любил.
Я шел медленно, довольный, мысли мои текли свободно и были далеки отсюда. Я Не увидел машину, ехавшую за мной, или человека, скрывающегося в темноте. Я прогуливался мимо большого дерева перед домом Картера, как вдруг, без предупреждения в голове у меня вспыхнули огненные шары, и я упал без сознания в чьи-то руки.
Когда я пришел в себя, то уже находился в том подвале, лежа на скамейке. Это был большой и старый подвал. Куда бы я ни глянул, везде был камень и паутина. Позади находилась лестница, по которой меня сюда принесли. Слева располагалась комнатенка, напоминавшая овощной погреб. У дальней стены справа я различил очертания угольной кучи, хотя печи не было.
Прямо передо мной располагался стол и два стула. На столе стояла масляная лампа и карты, разложенные для пасьянса. На стульях сидели двое мужчин. Мои похитители.
Один из них, большой рыжий мужчина со свиной шеей, сказал:
— Да, Регетти. Мы с ним легко справились. Следовали за ним из дома, как вы сказали, и схватили его возле дерева. Сразу привезли сюда — никто ничего не видел.
— Где Слим и Грек? — спросил мужчина, раскладывавший пасьянс, и поднял взгляд.
Он был маленьким, худым и бледным. Темные волосы, смуглый цвет лица. Я решил, что он итальянец. Наверное, их вожак. Конечно, я понял, что меня похитили. Где я оказался или кем были мои похитители, я не мог сказать. В моей пульсирующей голове прояснилось, и мне хватило ума не шуметь, чтобы не вызвать неприятности. Это были не местные — одеты не так — и темный карман пальто мужчины зловеще оттопыривался. Я решил прикинуться спящим и подождать развития событий.
Человек со свиной шеей ответил на вопрос:
— Я сказал Слиму и Греку возвращаться в отель на машине, — сказал он. — Как вы приказали, босс.
— Хорошая работа, Полак, — сказал второй мужчина, зажигая сигару.
— Я стараюсь для вас, Джо Регетти, — сказал здоровяк на ломаном диалекте.
— Да. Конечно. Знаю, — ответил смуглый Регетти, — Просто продолжайте, и все будет как надо, понятно? Как только я похищу еще несколько этих птичек, мы уберемся. Все местные копы упрямы, и как только я выйду на несколько этих старых семей, мы будем регулярно получать доход.
— Прошу прощения, — сказал я.
— О, проснулся? — худой итальянец за столом не пошевелился. — Рад это слышать. Извините, что ребята обошлись с вами грубо, мистер. Просто сидите тихо и все будет хорошо.
— Рад это слышать, — саркастически ответил я. — Видите ли, к похищениям я не привык.
— Ну, позвольте мне это решать, — сказал Джо Регетти. — Я растолкую, что к чему.
— Спасибо, — ответил я. — Уже понял. Я указал на верёвки, что связывали мои руки и ноги.
— А вы с чувством юмора, а? Ладно. Надеюсь, мы встретимся по поводу выкупа с вашими друзьями после того, как они получат написанное мной письмо, или возможные последствия будут не такими смешными.
— И что дальше? — спросил я, отчаянно надеясь, что появится что-то, позволяющее узнать больше.
— Довольно скоро вы увидите, — сообщил человек. — Во-первых, я собираюсь пробыть с вами до конца ночи.
Лицо поляка побледнело.
— Нет, босс, — взмолился он. — Вы здесь не останетесь.
— Почему нет? — жестко прохрипел Регетти. — Что с тобой, Полак — сделался желтым, а?
— Нет, — заскулил мужчина. — Но вы знаете, босс, что произошло здесь раньше — как нашли ногу Тони Феллипо, лежавшую на полу без тела.
— Хватит сказки рассказывать, — хмыкнул Регетти. — Меня тошнит от вас, мужланов с этими вашими штучками.
— Но это правда, босс. Никто никогда больше не нашел старого Тони Феллипо — только его ногу на полу в подвале. Вот почему его банда убралась так быстро. Им тоже не хотелось умирать.
— Что ты имеешь в виду? — раздраженно прорычал Регетти.
Лицо поляка побледнело, а его голос опустился до шепота, смешанного с темнотой погреба; тень голоса в тени мира.
— Об этом все говорят, босс. Этот заколдованный дом — может, как дом с привидениями. Никто не заставлял Тони Феллипо идти в это место — этот парень был слишком умен. Но однажды ночью он сидел здесь один, и что-то явилось из-под земли и сожрало его целиком, всего, кроме ноги.
— Ты заткнешься? — оборвал его Регетти. — Это просто чушь. Какой-то умник прикончил Феллипо и избавился от тела. Оставил только ногу, чтобы напугать остальных людей из его банды. Болван, ты хочешь сказать, что его убил призрак?
— Да, точно, — настаивал поляк. — Человек не убивал Тони. Во всяком случае не так, как вы сказали. Ладно, ногу-то нашли, но весь пол был залит кровью с клочками кожи. Ни один человек не убьет человека так — только призрак. Или, возможно, вампир.
— Чокнутый! — Регетти презрительно закусил сигару.
— Может и так… Но посмотрите, — поляк указал толстым пальцем на пол и стены подвала слева. Регетти взглядом последовал за ним. Действительно, там была кровь — большие, ржавые пятна крови, забрызгавшие весь пол и стены, словно краска на полотне безумного художника.
— Ни один человек не убьет другого вот так, — пробормотал поляк, — даже от топора не будет такого месива. И вы знаете, что парни сказали о ноге Феллипо — всю ее покрывали следы от зубов.
— Верно, — задумчиво рассудил Регетти. — И сразу после того, как это случилось, его банда довольно быстро смылась отсюда. Не пытаясь спрятать тело или еще что-то предпринять. — Он нахмурился. — Но это не доказательство всякого вздора о призраках или вампирах. Ты начитался желтых журнальчиков, Полак.
Он засмеялся.
— А как же железная дверь? — укоризненно проворчал толстяк и его красное лицо вспыхнуло. — А что с железной дверью возле кучи угля? Вы знаете, что говорят парни у Черного Джима о доме с железной дверью в подвале.
— Да, — лицо Регетти потемнело.
— Вы не заглядывали за железную дверь, босс, — продолжал здоровяк, — возможно вы найдете за дверью что-нибудь, как говорят парни — то, что пришло за Феллипо; то, что там скрывается. Когда пришли полицейские, они тоже не нашли дверь. Просто нашли ногу, кровь и заткнулись. Но парни знают. Они много рассказали мне о доме с железной дверью в подвале; сказали, это плохое место с давних времен, когда здесь жили колдуны. Это связано с холмом позади дома, возможно, и с кладбищем. Возможно поэтому никто долго здесь не жил — все боялись того, что прячется по ту сторону двери; того, что явилось и убило Тони Феллипо. Я все знаю о доме с железной дверью в подвале.
Я тоже знал об этом доме. Так вот куда я попал! В старый дом Чамберса на Прингл-стрит! Множество историй, которые я слышал от стариков будучи мальчиком, повествуют о старом Иезекиле Чамберсе, чьи колдовские дела создали ему столь неприглядную репутацию в колониальные времена. Я знал о Джонатане Дарке, другом хозяине, судимом за контрабанду незадолго до страшных событий 1818 года, и об отвратительной практике раскапывания могил, которым он занимался на древнем кладбище на холме прямо за домом.
В то время ходило множество странных слухов о ветхом доме с железной дверью в подвале — о двери, которую Дарк использовал в качестве прохода, по которому украденные им трупы доставлялись в подвал. Дарк умер во время судебного процесса, находясь в тюрьме, бормоча богохульства, в которые никто не осмелился поверить; чудовищные намеки на то, что лежало под старым кладбищем на холме; и что иногда приходило с визитами в дом по туннелям, норам и тайным подземельям, вызванное соответствующими заклинаниями и жертвоприношениями колдуна. Было и больше — но к тому времени Дарк окончательно сошел с ума. По крайней мере, все в это верили.
Старые сказки умирают. Дом пустовал в течение многих лет, пока большинство людей не забыли причину, по которой он был оставлен, связывая пустоту только с древностью и ветхостью. Современная публика совершенно не знала легенды. Вспоминали только старики — те, что шептали мне свои истории, когда я был мальчиком.
Итак, дом, в который меня притащили, принадлежал Дарку! И это был тот самый подвал, о котором ходили байки! Из реплик Регетти и суеверного поляка я выяснил, что здесь укрывалась другая банда и пробыла до самой смерти своего вожака, и я смутно припомнил репортажи в газетах о таинственном убийстве Тони Феллипо.
И сейчас из Нью-Йорка прибыл Регетти, чтобы использовать это место как базу. Хитрость его плана была очевидна — прибыть в Новую Англию и похитить местную аристократию с целью получения выкупа; а затем спрятаться в старом заброшенном доме, так удобно защищенном суевериями. Я предположил, что и после меня будет много жертв; этот человек был достаточно умен и хитер, чтобы пойти на такое.
Эти мысли мелькали у меня в голове во время спора между поляком и его боссом. Но их ссора резко прекратилась.
— Я хочу, чтобы вы ушли отсюда, — сказал поляк. — Если вы останетесь хоть на одну ночь, оно придет. Не поступайте, как Тони Феллипо.
— Заткнись, дурак. Разве мы не остались здесь вчера вечером, перед работой? И ничего не случилось.
— Да, конечно. Знаю. Но мы останемся наверху?
— Потому что мы не можем позволить себе риск быть замеченными, — устало огрызнулся Регетти. — А теперь хватит болтать.
Он повернулся ко мне.
— Слушай. Я пошлю этого парня с письмом о выкупе к твоим друзьям по вечеринке. Все, что тебе нужно сделать, это держать свой рот на замке и сидеть тихо. Но любое веселье означает, что тебе конец, понял?
Я молчал.
— Отведи его туда, Полак, и свяжи, — Регетти указал на фруктово-овощной погреб рядом с лестницей.
Поляк, по-прежнему ворча, потащил меня по полу в погреб. Он зажег свечу, отбросившую странные тени на затянутые паутиной, утонувшие в пыли стеллажи на стенах. Банки с консервами до сих пор стояли нетронутыми, сохраняя, наверно, урожай столетней давности. Разбитые склянки по-прежнему валялись на шатающемся столе.
Зыркнув, поляк бросил меня в кресло из хлипких досок и крепко примотал к нему веревкой. На этот раз мне не заткнули рот кляпом и не завязали глаза, но душный воздух вокруг прекрасно заменил и то и другое.
Он оставил меня, закрыв дверь. Я был один в тишине, с зажженными свечами.
Я напряг слух и был вознагражден, услышав, как Регетти отпустил своего прихвостня на ночь, очевидно, чтобы доставить записку о выкупе соответствующим адресатам. Он, Регетти, остался на страже.
— Не наткнись на призрака по пути! — крикнул он вслед за своему помощнику, когда большой поляк двинулся вверх по лестнице.
Единственным ответом ему было хлопанье наружной двери. Судя по наступившей тишине, Регетти вернулся к своему пасьянсу. Между тем, я стал искать способ сбежать. Наконец-то я нашел что-то на столе рядом со мной. Острые края разбитых стеклянных банок смогут разрезать мои путы!
Я целеустремленно подвинул стул поближе к концу стола. Если бы я мог взять кусок этого стекла в руки…
При движении я напрягал слух, чтобы убедиться, что до Регетти, ожидавшего снаружи, не доносится никакой шум. Звуков от двигавшегося стула не было, и добравшись до стола, я вздохнул с облегчением, двигая руками, пока они крепко не схватили кусок стекла. Затем я начал тереть им края веревки, связывавшие руки. Это была долгая работа. Минуты складывались в часы, и снаружи не доносилось никаких звуков, кроме приглушенного храпения. Регетти уснул над картами. Хорошо! Если я освобожу запястья, то смогу переключиться на ноги.
Наконец, моя правая рука освободилась, хотя запястье намокло от пота, смешанного с кровью. Резать с обратной стороны точно бы не получилось.
Я быстро закончил работу над левой рукой, затем потер опухшие пальцы и наклонился, чтобы рассмотреть веревки на ногах.
Потом я услышал звук.
Это был скрип ржавых петель. Любой, кто жил в старых домах сумеет распознать этот специфический, жуткий лязг. Ржавые петли скрипели за пределами подвала… от железной двери? Звук трения среди угля… железная дверь скрыта под угольной кучей. Феллипо остался здесь только на одну ночь. Все, что нашли, это его ногу.
Джонатан Дарк бормотал на смертном одре. Дверь заперта с другой стороны. Туннели к кладбищу. Что скрывается на кладбищах, древних и невидимых, что выползает из склепов на пир?
В горле поднялся крик, но я подавил его. Регетти еще храпел. Что бы ни происходило во внешней комнате, я не должен разбудить его и потерять свой единственный шанс на спасение. Вместо этого я поспешил и освободил ноги. Я работал лихорадочно, но при этом бдительно прислушивался к происходящему.
Шум в угольной куче резко прекратился, и я обмяк от облегчения. Возможно, это суетились крысы.
Мгновением позже я бы отдал все, чтобы снова услышать грохот угля, лишь бы заглушить новый шум.
Что-то ползло по полу подвала; оно продвигалось будто бы на руках и коленях; нечто с длинными ногтями или когтями, шуршащими и скребущими. Что-то квакало и хихикало, двигаясь по темному подвалу; что-то, что заходилось от скотского, тошнотворного смеха, подобно смертельной погремушке в горле обглоданного чумой трупа.
О, как коварно оно подкрадывалось — как медленно, осторожно и зловеще! Я слышал, как оно скользит в тени, и мои пальцы судорожно дергались, в то время как разум впал в оцепенение.
Путь между гробницами и домом колдуна — где ползают твари, которые, как говорят старые легенды, никогда не умрут.
Регетти храпел.
Что ожидает внизу, в пещерах, вызванное правильным заклинанием — или видом добычи?
Тварь.
И затем…
Регетти проснулся. Я услышал его крик, единожды. У него не было времени встать или выхватить пистолет. По полу спешила тварь, похожая на гигантскую крысу. Раздался звук разрываемой плоти, и все кончилось, только резкий лай упыря, вызвавший кошмары в моем потрясенном разуме.
Вой перекрыла серия низких, почти звериных стонов, и агонизированные фразы на итальянском языке, крики о милосердии, молитвы, проклятия.
Когти не стучат, когда погружаются в плоть, и желтые клыки не издают звуков, пока не трутся о кости…
Левая моя нога освободилась, потом правая. Теперь я перерезал веревку вокруг талии. А что если оно придет сюда?
Рык прекратился и повисла жуткая тишина.
Это было пиршество без тостов.
И теперь, еще раз, раздались стоны. Мой хребет задрожал. Вокруг меня смеялись тени, потому что снаружи царило пиршество, как в старые времена. Пиршество, и та тварь все стонала, и стонала, и стонала.
Я освободился. Как только стон умер в темноте, я разрезал последние лоскуты веревки, связывавшие меня со стулом…
Я не торопился уходить, потому что в другой комнате еще слышались звуки, которые мне не нравились; звуки, которые заставили мою душу трепетать; и мое здравомыслие поддалось безымянному страху.
Я слышал, как шарят и шелестят лапы по полу, и после того, как крики прекратились, их сменил еще более худший шум — бормочущий шум — как будто кто-то или что-то высасывает мозг из кости. И звук страшного щелчка; голодное клацанье гигантских зубов…
Да, я ждал; ждал, пока хруст прекратится, а потом ждал до тех пор, пока скользящий шелест не вернулся обратно в подвал, и скрылся. Когда я услышал удар ржавых петель двери вдалеке, то почувствовал себя в безопасности.
Именно тогда я наконец ушел; проходя через заброшенный подвал, вверх по лестнице, и из незапертых дверей в серебряную полутьму лунной ночи. Было очень приятно снова увидеть уличные фонари и услышать, как вдалеке грохочут машины. Такси отвезло меня в участок, и после того, как я рассказал свою историю, полиция сделала все остальное.
Я рассказал свою историю, но не упомянул железную дверь на склоне холма. Этим я уберег чиновников от лишних хлопот. Теперь они могут делать то, что им нравится, так как я уже далеко. Но я не хотел, чтобы кто-то слишком близко подходил к той двери, пока я оставался в городе, потому что даже сейчас я не могу — не смею — сказать, что может скрываться за ней. Склон холма ведет к кладбищу, а кладбище — к местам далеко внизу. И в старину что-то перемещалось между могилой по тунннелям к дому колдуна; движение, совершаемое не только людьми…
Я тоже в этом уверен. Не только из-за исчезновения банды Феллиппо, или зловещих перешептываний стариков, не только из-за них, но и из-за гораздо более конкретных и ужасных доказательств.
Это доказательство, о котором я не хочу говорить даже сегодня — полиция о нём знает, но которое, к счастью, удалено из газетных отчетов о трагедии.
Что люди найдут за железной дверью, я не рискну сказать, но думаю, что знаю, почему только нога Феллиппо была найдена раньше. Я не смотрел на железную дверь, прежде чем выйти из дома, но я видел в подвале что-то еще, когда прошел к лестнице. Вот почему я лихорадочно побежал вверх по ступенькам, вот почему я пошел к властям, и отчего никогда не хочу возвращаться в призрачно-колдовской, древний и злополучный Аркхэм. Я нашел доказательства.
Обнаженное тело Джо Регетти, сидящего в кресле в подвале под светом фонаря, целиком перемололи в клочья гигантские и нечеловеческие зубы!
— Лжец! — сказал капитан Картарет.
Смуглый человек не двинулся с места — лишь под тенями бурнуса по искривленному лицу скользнула угрюмая гримаса. Но затем, шагнув вперед, в свет лампы, он улыбнулся.
— Это грубое слово, эффенди, — промурлыкал смуглый человек.
Капитан Картарет иронически оглядел своего полуночного гостя.
— И вполне заслуженное, я думаю, — заметил он. — Рассмотрим факты. Вы, незваный и неизвестный, являетесь ко мне в полночь. Долго несете какой-то вздор о тайных подземельях под Каиром и затем по собственной воле предлагаете показать мне дорогу к ним.
— Совершенно верно, — вежливо согласился араб. Он спокойно выдержал взгляд ученого капитана.
— Для чего вам это делать? — настаивал Картарет. — Если ваша история не ложь и вы действительно узнали такую откровенно абсурдную тайну, зачем вам приходить ко мне? Зачем делить с кем-то славу открытия?
— Я уже говорил вам, эффенди, — пояснил араб. — Это противоречит законам нашего братства. Нигде не сказано, что я могу завладеть найденным. Зная о вашем интересе к подобным предметам, я решил уступить привилегию вам.
— Вы решили выкачать из меня сведения, вот в чем я не сомневаюсь, — язвительно заметил капитан. — Вы, проходимцы, становитесь чертовски умны, когда дело доходит до секретов, не так ли? Как я понимаю, вы явились, чтобы узнать, далеко ли я продвинулся в своих исследованиях. И если я узнал лишнее, вы и ваши головорезы со мной расправитесь.
— Ага! — смуглый незнакомец вдруг наклонился вперед и всмотрелся в лицо белого. — В таком случае вы признаете, что мой рассказ не показался вам полнейшей выдумкой и вам уже кое-что известно о том месте?
— Предположим, что так, — твердо парировал капитан. — Это никак не доказывает, что вы пришли ко мне как некий проводник-филантроп. Вероятней всего, вы хотите выкачать из меня сведения, как я уже сказал, после избавиться от меня и самостоятельно завладеть всеми находками. Нет, в вашем рассказе что-то не сходится. Вы ведь даже не назвали свое имя.
— Мое имя? — улыбнулся араб. — Оно не имеет значения. Важно лишь то, что вы мне не доверяете. Но раз уж вы наконец признались, что вам известно о склепе Нефрен-Ка, позвольте показать вам вещь, которая докажет, возможно, что и я кое-что знаю.
Он сунул под бурнус сухощавую руку и вытащил любопытный предмет, изготовленный из тусклого черного металла. Затем он небрежно бросил предмет на стол, в круг света от лампы.
Капитан Картарет нагнулся над столом и вгляделся в странное металлическое изделие. Его худое и обычно бледное лицо запылало от неприкрытого волнения. Дрожащими пальцами он схватил черный предмет.
— Печать Нефрен-Ка! — прошептал капитан. Он снова поднял на непостижимого араба глаза, сиявшие теперь одновременно недоверием и верой.
— Так это правда — то, что вы рассказали, — выдохнул капитан. — Вы могли найти печать только в тайном храме; в Храме Слепых Обезьян, где…
— Где Нефрен-Ка свивает нити истины, — договорил за него улыбающийся араб.
— Вы читали «Некрономикон»? — ошеломленно спросил Картарет. — Но ведь сохранилось только шесть полных экземпляров, и мне казалось, что ближайший находится в Британском музее.
Араб улыбнулся еще шире.
— Мой соотечественник, Альхазред, оставил своему народу богатое наследие, — тихо сказал он. — Мудрость доступна каждому, кто знает, где искать.
На миг в комнате повисла тишина. Картарет пристально смотрел на черную печать; араб внимательно глядел на него. Мысли обоих блуждали где-то далеко. Наконец худой и пожилой капитан выпрямился с решительной миной.
— Я верю вам, — сказал он. — Покажите мне путь.
Араб удовлетворенно пожал плечами и без спроса уселся рядом с хозяином. С этой минуты он полностью завладел положением и диктовал капитану свою волю.
— Сперва поведайте мне все, что знаете, — приказал он. — Тогда я открою остальное.
Картарет, подпавший под власть собеседника, невольно подчинился. Он рассказывал свою повесть отчужденно, не сводя взгляда с загадочного черного амулета на столе. Могло показаться, что странный талисман загипнотизировал его. Араб не произносил ни слова, но его фанатичный взор сверкал злорадным торжеством.
Картарет говорил о своей юности, о службе в Египте во время войны и последующем переводе в Месопотамию. Именно там капитан впервые заинтересовался археологией и окружавшими ее темными оккультными материями. Ветер бескрайних пустынь Аравии доносил поразительные, древние как мир истории: туманные предания о мистическом Иреме, городе древнего ужаса, забытые легенды об исчезнувших империях. Он беседовал с мечтательными дервишами, чьи навеянные гашишем видения раскрывали секреты утраченного прошлого, исследовал некоторые — по общему мнению, кишащие гулями — гробницы и туннели старого Дамаска, неизвестного историческим летописям.
Позднее он вышел в отставку и перебрался в Египет. Здесь, в Каире, перед ним открылся мир еще более таинственных поверий. В извечных тенях Египта, земли грозных заклятий и затерявшихся во времени царей, всегда рождались безумные мифы. Картарет многое узнал о жрецах и фараонах, древних оракулах, покоящихся в пустыне сфинксах, легендарных пирамидах и титанических усыпальницах. Цивилизация была лишь невесомой паутиной на спящем лике Вечной Тайны. Здесь, в непостижимой тени пирамид, по-прежнему властвовали старые боги. Призраки Сета, Ра, Озириса и Бубастис таились на тропах пустыни; Гор, Изида и Себек все еще обитали среди руин Фив и Мемфиса или в полуразрушенных гробницах Долины царей.
Нигде прошлое не сохранилось так, как в вековечном Египте. Находя новые мумии, египтологи открывали все новые заклятия; разгадка любого древнего секрета вела лишь к более глубоким, недоступным уму тайнам. Кто построил пилоны храмов? Для чего древние цари возводили пирамиды? Как удавалось им творить подобные чудеса? Сохраняли ли действенность их проклятия? Куда исчезли египетские жрецы?
Эти и тысячи других остававшихся без ответа вопросов занимали все мысли капитана Картарета. Свободного времени у него теперь было много, и он учился, читал, советовался со знатоками и учеными. Однако поиски древних, изначальных знаний постоянно заводили его в темные пределы; его душа могла утолить свою жажду лишь самыми странными тайнами, самыми опасными открытиями.
Многие из знакомых ему авторитетных ученых открыто считали, что посторонним не к чему копать слишком глубоко. Проклятия исполнялись с загадочной быстротой, предостережения и пророчества с удвоенной силой обрушивались на головы святотатцев. Не стоило осквернять святилища древних темных богов, все еще живших на этой земле.
Но ужасная притягательность забытого и запретного пульсировала, как вирус, в крови Картарета. Впервые услышав легенду о Нефрен-Ка, капитан, естественно, приступил к исследованиям.
Нефрен-Ка, по мнению известных египтологов, был не более чем мифической фигурой, фараоном неведомой династии — жрецом, узурпировавшим трон. Наиболее распространенные легенды относили его царствование едва ли не к библейским временам. В них говорилось, что Нефрен-Ка был последним и величайшим представителем египетского культа магов-жрецов, который на какое-то время превратил господствующую религию в нечто темное и ужасающее. Приверженцы культа, возглавляемого архиерофантами Бубастис, Анубиса и Себека, считали своих богов воплощениями некогда существовавших Сокрытых Существ — чудовищных зверолюдей, бродивших по земле в первобытные эпохи. Они поклонялись Старейшему, именуемому в мифах Ньярлатхотепом, «Божественным Посланцем». Это отвратительное божество, как утверждалось, наделяло мага волшебной силой в обмен на человеческие жертвы; потому-то в период владычества нечестивых жрецов египетская религия и превратилась в кровавое месиво. Предаваясь антропомантии и некрофилии, жрецы вымаливали у своих демонов жуткие дары.
Далее говорилось, что Нефрен-Ка, взойдя на трон, отказался от всех религиозных обрядов, за исключением культа Ньярлатхотепа. Он мечтал о пророческом даре и строил храмы в честь Слепой Обезьяны Истины. Воистину зверские жертвоприношения в конце концов привели к восстанию, и печально известный фараон был сброшен с вершин власти. Согласно преданию, новый правитель и его люди немедленно стерли все следы этой власти, уничтожили храмы и идолов Ньярлатхотепа и изгнали отвратных жрецов, предавших веру ради милостей пожирателей плоти — Бубастис, Анубиса и Себека. Тогда же «Книга мертвых» была переписана с тем, чтобы исключить из нее любые упоминания о фараоне Нефрен-Ка и его проклятых культах.
Так, говорит предание, скрытая вера была потеряна для исторических хроник. Что же касается самого Нефрен-Ка, то о кончине его приводится странный рассказ.
Свергнутый фараон бежал в местность, находившуюся поблизости от современного Каира. Отсюда он и его сторонники предполагали отплыть к «западному острову». Историки считают, что этим «островом» была Британия, где действительно поселились некоторые беглые жрецы Бубастис.
Однако напавшие враги окружили фараона, и путь к спасению был отрезан. Тогда Нефрен-Ка соорудил тайную подземную гробницу, где сам он вместе с последователями был похоронен заживо. Не желая ничего оставлять на поживу врагу, он унес в этот погребальный склеп живых все свои сокровища и магические секреты. Его приверженцы настолько тщательно замаскировали тайную усыпальницу, что их гонителям так и не удалось обнаружить склеп Черного Фараона.
На этом обрывается предание о Нефрен-Ка. Многие считали, что оно было сложено несколькими жрецами, оставтавшимися на поверхности, чтобы запечатать тайную гробницу; они и их потомки хранили память о фараоне и его древнюю нечестивую веру.
Столкнувшись с этой весьма необычной легендой, Картарет с головой ушел в старинные книги. Во время поездки в Лондон удача улыбнулась ему: капитану позволили ознакомиться с экземпляром богопротивного и архаичного «Некрономикона» Абдула Альхазреда. В этом сочинении содержались дополнительные сведения. Один из влиятельных друзей капитана в министерстве внутренних дел, узнав о его поисках, сумел раздобыть переписанные отрывки зловещей и богохульной книги Людвига Принна «De Vermis Mysteriis», известной знатокам оккультных таинств под более фамильярным наименованием «Тайны червя». В ней, а точнее в крайне спорной главе «Сарацинские ритуалы», посвященной мифам Востока, Картарет нашел новые подробности, касавшиеся Нефрен-Ка.
Принн, который почерпнул свои знания в Египте у средневековых визионеров и пророков сарацинской эпохи, придавал большое значение передававшимся шепотом откровениям александрийских некромантов и адептов. Они были знакомы с историей Нефрен-Ка и называли его Черным Фараоном.
У Принна приводился намного более детальный рассказ о смерти фараона. Он утверждал, что тайная усыпальница расположена непосредственно под Каиром, и выражал убежденность в том, что в свое время она была распечатана. По рассказу Принна, в гробницу проникли выжившие приверженцы культа, о которых повествовали народные легенды; далее он писал о группе потомков жрецов-отступников, чьи предки живьем похоронили остальных. Эти люди поддерживали огонь извращенной религии и охраняли Нефрен-Ка и его погребенных собратьев, дабы незваные гости не проникли в склеп, место их последнего упокоения. Они верили, что по прошествии цикла в семь тысяч лет Черный Фараон и его соратники снова восстанут и возродят темную славу древней веры.
Собственно склеп, по словам Принна, представлял собой весьма необычное место. Слуги и рабы Нефрен-Ка построили под землей величественную гробницу; помещения ее были заполнены царскими сокровищами. Здесь же находились священные образы и украшенные драгоценными камнями книги тайной мудрости.
Наиболее поразительная часть повествования касалась поисков истины и дара пророчества, что всю жизнь вел Нефрен-Ка. Перед тем, как умереть во тьме, фараон — если верить Принну — совершил последнее чудовищное жертвоприношение, призывая Ньярлатхотепа; и бог, явившийся в земном обличии, даровал фараону желаемое. Стоя перед Слепой Обезьяной Истины, над окровавленными телами сотни радостно ушедших из жизни приверженцев, Нефрен-Ка обрел пророческий дар. И Принн продолжает свой кошмарный рассказ — заточенный в усыпальнице, среди мертвых тел собратьев, фараон раскрыл на каменных стенах гробницы все тайны будущего. Испытывая до последней минуты счастье всеведения, он изложил в рисунках и идеограммах историю грядущих дней. Он отобразил на стенах судьбы будущих царей, расцвет и падение еще не родившихся империй. Затем, когда чернота смерти затмила взор фараона и паралич заставил его выронить кисть, он спокойно лег в свой саркофаг, где и умер.
Так писал Людвиг Принн, тот, кто беседовал с провидцами древности. Нефрен-Ка лежал в подземной усыпальнице под защитой уцелевшего на земле жреческого культа; защищали его и заклятия, наложенные на гробницу. Его желание исполнилось — он познал истину и записал предание о будущем на сумрачных стенах своей могилы.
Картарет прочитал этот рассказ с противоречивыми чувствами. Он был бы не прочь найти усыпальницу, если только она существовала! Какая находка — настоящий переворот в антропологии, этнологии!
Конечно, в легенде имелись и определенные абсурдные моменты. Несмотря на интерес к темным материям, Картарет не был суеверен. Он отметал бессмысленные выдумки, не верил в Ньярлатхотепа, Слепую Обезьяну Истины или жреческий культ. Да взять хоть историю о пророческом даре — полнейшая чепуха!
Во всем этом не было ничего нового. Многие знатоки пытались доказать, что пирамиды, с их геометрически выверенной конструкцией, являлись архитектурными предсказаниями грядущих событий. Опираясь на сложные вычисления, они убедительно рассуждали о том, что символическая интерпретация великих гробниц содержит ключ к истории человечества, находили в пирамидах аллегорические пророчества о Средневековье, Ренессансе, мировой войне.
Картарет считал их доводы чушью. Тем более абсурдной казалась ему мысль об умирающем фанатике, который был наделен пророческим даром и перед смертью нацарапал на стенах своей гробницы будущую историю мира. Да кто бы в такое поверил?
И тем не менее, оставаясь скептиком, капитан Картарет мечтал найти усыпальницу. С этим намерением он вернулся в Египет и немедленно взялся за дело. Ему посчастливилось найти некоторые подсказки и указания. Через несколько дней он надеялся обнаружить и сам вход в усыпальницу — если, конечно, весь путь исследований не окажется ложным. Капитан собирался обнародовать свое открытие и заручиться, как полагается, помощью правительства.
Вот что сообщил Картарет молчаливому арабу, вынырнувшему из глубин ночи со странным предложением и необычайным доказательством: печатью Черного Фараона, Нефрен-Ка.
Капитан закончил рассказ и вопросительно глянул на смуглого незнакомца.
— И что теперь? — спросил он.
— Следуйте за мной, — учтиво ответил тот. — Я проведу вас к месту, которое вы ищете.
— Прямо сейчас? — ахнул Картарет.
Незнакомец кивнул.
— Но… все это слишком внезапно! Я имею в виду, все походит на какой-то сон. Вы являетесь в ночи, непрошеный и неизвестный, показываете мне печать и любезно предлагаете удовлетворить мои пожелания. Почему? В этом нет никакого смысла.
— Смысл есть в этом, — араб торжественно указал на черную печать.
— Верно, — согласился Картарет. — Но могу ли я доверять вам? Почему я должен идти с вами прямо сейчас? Не разумнее ли подождать и обратиться за помощью к властям? Не понадобятся ли раскопки, следует ли захватить необходимое снаряжение?
— Нет, — незнакомец протянул руки ладонями вверх. — Просто следуйте за мной.
— Послушайте-ка, — подозрения Картарета сказались в резких тонах его голоса. — Откуда мне знать, что это не ловушка? Почему вы явились ко мне? Кто вы, черт возьми?
— Терпение, — улыбнулся смуглый человек. — Я все объясню. Я с большим интересом выслушал ваше изложение «легенды». Факты соответствуют действительности, но в оценке их вы ошибаетесь. Легенда, о которой вы узнали, истинна и правдива. Нефрен-Ка действительно отобразил перед смертью будущее на стенах своей гробницы, он и в самом деле обладал пророческим даром, а похоронившие его жрецы и впрямь создали культ, сохранившийся до наших дней.
— Неужели? — Картарет был поневоле впечатлен.
— Я — один из этих жрецов.
Слова незнакомца кинжалами вонзились в мозг белого.
— Вы кажетесь потрясенным? Но это полная правда. Я потомок первых жрецов изначального культа Нефрен-Ка, один из посвященных внутреннего круга, хранящих предание. Я поклоняюсь Власти, полученной Черным Фараоном, и богу Ньярлатхотепу, даровавшему ему эту Власть. Мы верим — и считаем иероглифы, что написал перед смертью наделенный божественным даром фараон, священной истиной. На протяжении веков жрецы-хранители следили за ходом истории, и события ее всегда совпадали с идеограммами на стенах подземелья. Да, мы верим.
Наша вера и привела меня к вам. Ибо стены будущего в тайном склепе Черного Фараона гласят, что вы спуститесь в подземелье.
Пораженное молчание.
— Вы хотите сказать, — выдохнул Картарет, — что там изображено, как я обнаруживаю усыпальницу?
— Именно так, — медленно подтвердил смуглый человек. — Поэтому я явился к вам без спроса. Вы должны пойти со мной этой ночью, дабы пророчество исполнилось.
— Допустим, что я откажусь? — внезапно вспыхнул капитан Картарет. — Что тогда станется с вашим пророчеством?
Араб улыбнулся.
— Вы пойдете, — сказал он. — Вы ведь это знаете.
Картарет понял, что незнакомец прав. Ничто не могло встать между ним и этим удивительным открытием. Но неожиданная мысль не давала ему покоя.
— Если на стенах, как вы говорите, отображено будущее, — быть может, вы поведаете, что случится со мной? Сделает ли меня знаменитым эта находка? Вернусь ли я еще раз в усыпальницу? Сказано ли там, что мне суждено открыть миру тайны Нефрен-Ка?
Смуглый человек помрачнел.
— Этого я не знаю, — сказал он. — Я забыл сообщить вам одну подробность о Стенах Истины. Мой предок — тот, кто первым спустился в тайную усыпальницу после того, как она была запечатана, и первым узрел пророчество — принял должные меры. Он счел, что подобное откровение не предназначалось для ничтожных смертных, и благочестиво сокрыл стены завесами. Таким образом, никто не может слишком далеко заглянуть в будущее. Занавесы отодвигались в согласии с реальными историческими событиями, которые всегда совпадали с изображениями. На протяжении веков в усыпальницу ежедневно спускался один из жрецов и чуть сдвигал занавес, открывая картину следующего дня. Эти обязанности до самой смерти буду исполнять я. Мои собратья, скрываясь от любопытных глаз, посвящают свое время насущным обрядам нашей веры. Лишь я один ежедневно спускаюсь по секретному туннелю и приоткрываю завесу Стен Истины. Когда я умру, кто-то другой займет мое место. Поймите — на стенах нельзя увидеть все мельчайшие подробности будущего, но только события, непосредственно связанные с историей и судьбами Египта. Стены гласят, друг мой, что сегодня вы спуститесь в подземелье, куда так стремитесь попасть. Что ожидает вас завтра, я сказать не могу: прежде должна быть открыта завеса.
Картарет вздохнул.
— Полагаю, в таком случае мне больше ничего не остается, кроме как пойти с вами.
Капитан с трудом скрывал нетерпение. Смуглый человек не преминул это заметить и, поворачиваясь к двери, цинично улыбнулся.
— Следуйте за мной, — приказал он.
Путешествие по залитым лунным светом улицам Каира превратилось для капитана Картарета в хаотический сон. Проводник вел его сквозь лабиринты грозно нависших теней; они блуждали по запутанным туземным кварталам, переплетениям незнакомых улочек и переулков. Картарет механически шел по пятам смуглого человека, а мысли его были полны ожиданием великого триумфа.
Он едва заметил, как они пересекли темный и грязный двор; когда его спутник остановился перед старинным фонтаном и нажал на камень в нише, открыв проход в туннель, капитан последовал за ним без колебаний. Араб достал откуда-то фонарик. Слабый луч еле рассеивал чернильную темноту туннеля.
Вместе они спустились по тысяче ступеней в бездонный и вечный мрак подземелья. Картарет спотыкался, как слепой, спускаясь вниз — нисходя в глубины трех тысяч исчезнувших лет.
Они вошли в храм — в подземную усыпальницу-храм Нефрен-Ка. Священник миновал серебряные врата; изумленный спутник следовал за ним. Картарет обнаружил себя в громадном зале; ниши в стенах были уставлены саркофагами.
— Здесь покоятся мумии сошедших под землю жрецов и слуг, — объяснил проводник.
Странными были саркофаги последователей Нефрен-Ки; египтология не знала ничего подобного. Резные крышки были лишены известных и традиционных, общепринятых украшений; вместо этого они являли взгляду жутких ухмыляющихся демонов и мифических существ. Глаза из драгоценных камней издевательски глядели с черных ликов горгулий, порожденных кошмаром скульптора. Они сияли со всех сторон, пронизывая мрак этого маленького мирка мертвых — немигающие, неизменные, всеведущие.
Картарет тревожно озирался. Изумрудные глаза смерти, рубиновые глаза злобы, желтый зрак глумления: повсюду встречали они его взор. Он обрадовался, когда проводник наконец повел его прочь из зала и неяркие лучи фонаря упали на проем впереди. Минуту спустя облегчение уступило место новому ужасу: Картарет увидел, что ждало его там.
Охраняя проем, по обе стороны его высились две гигантские фигуры — две чудовищные, троглодитские фигуры. То были две гориллы; две громадные обезьяны; два обезьяноподобных образа, вырезанных из черного камня.
Они сидели на корточках мордами к проему, выставив могучие бедра, и угрожающе воздевали огромные волосатые руки. Блестящие морды казались до жестокости живыми; они усмехались в идиотическом ликовании, обнажая клыки. И они были слепы — безглазы и слепы.
Картарету было хорошо известно ужасное аллегорическое значение статуй. Слепые обезьяны воплощали Судьбу: неповоротливую, бездумную Судьбу, в чьей хватке менялись людские жизни и гибли мечты, раздавленные бесцельными взмахами бессмысленных лап. Так обезьяны управляли явью.
То были Слепые Обезьяны Истины, описанные в старинных легендах; символы древних богов, которым поклонялся Нефрен-Ка.
Картарет вновь вспомнил предания и задрожал. Если те истории правдивы, Нефрен-Ка совершил заключительное чудовищное жертвоприношение на непристойных коленях этих зловещих идолов; посвятил мертвых Ньярла-тхотепу и похоронил тела в саркофагах, стоящих в нишах. Затем фараон удалился в свой внутренний склеп.
Проводник бесстрастно прошел мимо угрожающих статуй. Картарет, подавляя тревогу, последовал за ним. Был миг, когда его ноги отказались пересекать порог и он застыл рядом с отвратительными стражами. Он глядел вверх, на слепые, зверские морды, ухмылявшиеся с головокружительной высоты, и чувствовал, что оказался в мире абсолютного кошмара. Но огромные руки манили его вперед, слепые личины щерились улыбками насмешливого гостеприимства.
Легенды не обманывали. Усыпальница существовала. Не лучше ли повернуть сейчас назад, обратиться за помощью и только после этого снова возвратиться в гробницу? Кто знает, какие неведомые ужасы таятся впереди, какая жуть прячется в непроглядно-черных тенях внутреннего, тайного склепа Нефрен-Ка? Все доводы разума подсказывали капитану, что нужно окликнуть странного жреца и отступить в безопасное место.
Но здесь, в тягостных подземельях прошлого, глас разума превратился в еле слышный, искаженный страхом шепот. В этом мире вековечного мрака царило древнее зло. Здесь необычайное оборачивалось явью и в самом страхе жило непреодолимое очарование.
Картарет знал, что должен продолжить путь; любопытство, алчность, жажда скрытой мудрости — все влекло его вперед. Слепые Обезьяны скалились в усмешке — усмешке то ли вызова, то ли приказания.
Жрец вошел в третий зал. Картарет последовал его примеру и пересек порог, за которым лежала пропасть невероятного.
В помещении на тысяче подставок горели факелы; их жаркое свечение окутывало колоссальную пещеру огненным сиянием, позволяя разглядеть всю невообразимую протяженность подземного зала. Голова капитана Картарета закружилась от жара и ядовитых миазмов.
Просторная и казавшаяся бесконечной погребальная камера под уклоном уходила в землю — огромный зал, совершенно голый, не считая мигающих красных светильников вдоль стен. Пылающие огни отбрасывали изломанные тени, мерцавшие противоестественной жизнью. Картарету почудилось, будто он стоит у входа в Карнетер — мифический подземный мир египетских преданий.
— Мы пришли, — тихо сказал проводник.
Неожиданный звук человеческого голоса потряс и даже испугал капитана. Его смятенное сознание воспринимало невероятные картины как часть какого-то фантастического сна; но четкие звуки произнесенных слов вернули его в призрачную явь.
Да, они пришли — пришли сюда, в средоточие легенд, в подземелье, известное Альхазреду, Принну и прочим чернокнижникам, изучавшим греховные тайны истории. Явью был миф о Нефрен-Ка; но если так, не означает ли это, что и в остальном жрец не обманывал? Что здесь, на Стенах Истины, Черный Фараон отобразил будущее, предсказал появление самого Картарета в тайной усыпальнице?
Словно в ответ на шепчущий в сознании голос, проводник улыбнулся.
— Пойдемте, капитан Картарет; разве вы не хотите поближе взглянуть на стены?
Капитан не хотел осматривать стены — никак не хотел. Существование изображений подтвердило бы породивший их безбожный ужас. Если роспись существует, истинна и вся зловещая легенда; это будет означать, что Нефрен-Ка, Черный Фараон Египта, действительно принес жестокую жертву ужасающим темным богам и те вняли его молитвам. Капитан Картарет не желал верить в такое богохульство, в такую скверну, как Ньярлатхотеп.
Картарет решил выиграть немного времени.
— Где же могила самого Нефрен-Ка? — спросил он. — Где сокровища, где древние книги?
Проводник вытянул сухощавый указательный палец.
— В конце зала, — воскликнул он.
Взгляд Картарета скользнул по бесконечности освещенных стен, и ему показалось, что там, вдалеке, в самом деле громоздятся темным расплывчатым пятном какие-то предметы.
— Пойдем туда, — предложил он.
Гид пожал плечами. Он повернулся, и его ноги взметнули бархатную пыль.
Картарет следовал за ним, как в наркотическом бреду.
«Стены, — размышлял он. — Я не должен смотреть на стены. Стены Истины. Черный Фараон продал свою душу Ньярлатхотепу и обрел пророческий дар. Прежде чем умереть, он отобразил на стенах историю Египта. Я не должен смотреть, иначе я поверю. Мне не следует знать».
По сторонам мерцал красный свет. Шаг за шагом, светильник за светильником. Вспышка света, мрак, свет, мрак, свет.
Огни манили, влекли, соблазняли. «Погляди на нас, — приказывали они. — Дерзни увидеть все».
Картарет следовал за молчаливым проводником.
«Посмотри!» — вспыхнули огни.
Глаза Картарета остекленели. В голове толчками билась кровь. Месмерический блеск огней источал гипнотическое очарование.
«Посмотри!»
Неужели этот громадный зал никогда не закончится? Нет, впереди еще тысячи шагов.
«Посмотри!» — взывали прыгающие огни.
Красные змеиные глаза во мраке подземелья; глаза искусителей, провозвестников черного знания.
«Гляди же! Познание! Мудрость!» — замигали огни. Огни пылали в разуме Картарета. Почему бы не глянуть — это ведь так легко? Зачем бояться?
— К чему бояться? — повторил вопрос смятенный разум. С каждой новой вспышкой огней страх отступал.
И наконец Картарет посмотрел на стены.
Текли безумные минуты. Он был не в силах произнести ни слова. Затем забормотал слабым голосом, слышимым лишь ему одному.
— Правда, — прошептал он. — Все это — правда.
Он глядел на высившуюся слева стену, утопавшую в красном сиянии. Бесконечный гобелен Байе*, высеченный в камне. Грубый рисунок был выполнен в черно-белых тонах и тем не менее выглядел пугающим. Он не напоминал ни привычные египетские фрески, ни фантастический и символический стиль обычных египетских иероглифов. Это и казалось самым ужасным: Нефрен-Ка был реалистом. Люди на его рисунках были людьми, здания — зданиями. Здесь была изображена неприкрытая явь, и видеть ее было жутко.
Ибо на том отрезке стены, куда Картарет, набравшись мужества, бросил взгляд, красовалось изображение битвы крестоносцев с сарацинами. Никакой ошибки быть не могло.
Крестоносцы тринадцатого века! Почти два тысячелетия миновали с тех пор, как Нефрен-Ка обратился в прах…
Рисунки были небольшими, однако живыми и яркими; они с необычайной легкостью змеились по стене, одна сцена перетекала в другую, словно художник работал непрерывно, не покладая рук. Казалось, он ни на миг не останавливался и в неустанном труде, в едином сверхъестественном порыве покрыл изображениями все стены гигантского зала.
Так оно и было. Единый сверхъестественный порыв!
Картарет больше не сомневался. Разум искал рациональное опровержение — но невозможно было поверить, что рисунки выполнили разные художники. То была работа одного человека. И эта неразрывная преемственность, безошибочная и жуткая последовательность, расчетливое отображение ключевых и важнейших этапов египетской истории, аккуратность и упорядоченность! Такое мог изобразить лишь гениальный историк — или пророк. Нефрен-Ка был наделен пророческим даром. А значит.
Ощущая растущий страх, Картарет брел вслед за проводником. Стена приковывала теперь его взгляд, как завораживающие глаза Медузы. Он шел, словно погружаясь в историю — историю и красный кошмар. Повсюду танцевали пылающие фигуры.
Он видел расцвет империи мамелюков, глядел на деспотов и тиранов Востока. Не все из увиденного было знакомо Картарету, ибо история хранила немало забытых страниц. Кроме того, почти на каждом шагу сцены менялись, и это сбивало его с толку. Один из рисунков, с вкраплениями александрийских придворных мотивов, изображал подземелье — очевидно, какие-то катакомбы под городом. Люди в длинных одеждах, странно походивших на одеяние проводника Картарета, беседовали с высоким белобородым человеком, чью грубо набросанную фигуру, казалось, окружала аура черной и мрачной силы.
— Людвиг Принн, — тихо сказал проводник, проследив за взглядом Картарета. — Он встречался с нашими жрецами, как вы знаете.
По непонятной причине изображение этого почти легендарного провидца взволновало Картарета сильнее, чем все встреченные до сих пор ужасы. Непринужденно включенный в процессию истории портрет печально известного чародея намекал на страшные вещи; Картарет словно прочитал в «Кто есть кто» сухую и прозаическую биографию Сатаны.
И тем не менее, пока они шли вперед, к все еще невидимой могиле Нефрен-Ка, капитан с неким болезненным любопытством не сводил глаз со стен. Проводник — жрец, теперь Картарет в этом не сомневался — молча шел впереди, но украдкой поглядывал на белого.
Капитан Картарет шел, как во сне. Только стены были явью — Стены Истины. Он видел восход и цветение Османской империи, глядел на неведомые сражения и забытых царей. Череда рисунков часто перемежалась сценами, изображавшими жрецов тайного культа Нефрен-Ка; в тревожном окружении катакомб и гробниц они предавались сомнительным занятиям и омерзительным удовольствиям. Кинолента времени разматывалась; капитан Картарет и его спутник шли вперед.
Стены Истины продолжали свое повествование.
На небольшом участке стены были изображены жрецы, ведущие человека в елизаветинском костюме по коридорам какого-то строения — похоже, пирамиды. Странное зрелище представлял собой этот галантный кавалер в изысканных одеждах среди руин древнего Египта; ужасно было видеть, словно наблюдая из-за угла, как один из жрецов, незаметно подкравшись, всадил в спину англичанина нож, когда тот склонился над саркофагом с мумией.
Детализация рисунков произвела на Картарета большое впечатление. Черты лиц отличались почти фотографической точностью; рисунки, хотя и грубые, были жизнеподобны и реалистичны. С такой же точностью были изображены предметы обстановки и прорисован фон каждой сцены. В исторической достоверности изображений и, следовательно, их правдивости сомневаться не приходилось. Но самое худшее состояло в том, что обыкновенный, даже самый образованный и знающий художник, никогда не сумел бы изобразить все это, не увидев.
Нефрен-Ка, принеся жертву Ньярлатхотепу, узрел ход истории в пророческих видениях.
Картарет видел истины, открытые демоном…
Они шли все вперед и вперед, к пылающему храму веры и смерти в конце зала. История шла за ними по пятам. Теперь Картарет видел рисунки, относящиеся к новейшей эпохе. Появилось изображение Наполеона.
Сражение при Абукире. резня у пирамид. разгром кавалерии мамелюков. вступление французских войск в Каир.
Снова подземелье и жрецы. Рядом трое белых в французской военной форме тех времен. Жрецы ведут их в красный зал. Французы захвачены врасплох, побеждены, убиты.
Что-то в рисунке показалось Картарету знакомым. Он припомнил страницы книг, рассказывавшие о египетском походе. Наполеон взял с собой ученых и исследователей для изучения пирамид и гробниц страны. Они нашли Розеттский камень и многое другое. Вероятно, эти трое натолкнулись на тайну, которую скрывали жрецы Нефрен-Ка — и потому их, согласно рисункам на стенах, заманили в смертельную западню. Да, знакомая история — но было в этом еще что-то неопределенно знакомое.
Они шли, и на стенах мелькала панорама лет и десятилетий. Турки, англичане, Гордон, разграбление пирамид, мировая война. И постоянно встречающиеся изображения жрецов Нефрен-Ка и того или иного белого незнакомца в катакомбах или склепах. Белый неизменно умирал. Все это было до боли знакомо.
Картарет отвел глаза от стены и увидел, что они со жрецом приблизились к пятну мрака в конце гигантского пламенеющего зала. Оставалось еще шагов сто. Жрец, пряча лицо в складках бурнуса, манил его рукой.
Картарет поглядел на стену. Рисунки обрывались. Но нет — прямо впереди свисал с карниза под потолком величественный занавес из темно-красного бархата; он уходил в темноту и вновь появлялся из мрака, скрывая противоположную стену зала.
— Будущее, — пояснил проводник.
Капитан Картарет вспомнил, как жрец рассказывал ему, что каждый день чуть отодвигает завесу и открывает изображение следующего дня. Он вспомнил и кое-что еще — и поспешно взглянул на последний видимый участок Стены Истины — там, рядом с занавесом.
Капитан ахнул.
Так и есть! Он словно гляделся в миниатюрное зеркало и видел свое собственное лицо.
Видел совершенное сходство всех линий, черт и фигур. На рисунке капитан и жрец Нефрен-Ка, совсем как сейчас, стояли в красном зале у Стены Истины.
Красный зал… что-то знакомое… Елизаветинский кавалер был убит в катакомбах жрецами Нефрен-Ка. Французские ученые погибли в красном зале. После и другие египтологи оказывались вместе со жрецами в красном зале, и все они были убиты. Красный зал! Что-то знакомое? Как бы не так — сходное! Все они побывали в этом зале! А теперь он сам стоял здесь, рядом со жрецом Нефрен-Ка. Другие умерли, потому что слишком много знали. Слишком много знали — о Нефрен-Ка?
Ужасное подозрение становилось отвратительной явью. Жрецы Нефрен-Ка защищали свою веру. Эта гробница мертвых предводителей культа была их святилищем, их храмом. И когда посторонние проникали в их тайну, жрецы заманивали их сюда и убивали, дабы другие не узнали слишком много.
Не случится ли с ним то же самое?
Жрец молчал и пристально глядел на Стену Истины.
— Полночь, — тихо произнес он. — Я должен отодвинуть занавес и открыть изображение грядущего дня. Капитан Картарет, вы выразили желание увидеть, что уготовило вам будущее. Сейчас ваше желание исполнится.
Плавным движением он чуть отодвинул занавес. И молниеносно отпрянул.
Из складок бурнуса взлетела рука. Сверкающий кинжал прорезал воздух и вонзился в спину Картарета, мерцая красными отблесками огней. Кровь, что потекла из спины капитана, была еще краснее.
Издав короткий стон, белый упал. В его глазах застыло выражение неизбывного ужаса, порожденного не одной только смертью. Ибо, падая, капитан Картарет успел прочитать свое будущее на Стене Истины — доказательство безумия, что не могло существовать.
Умирая, капитан Картарет увидел, как его зарезал жрец Нефрен-Ка. Увидел, как истекли часы его бытия.
Жрец исчез из безмолвной усыпальницы в тот миг, когда последний взор умирающих глаз явил Картарету изображение неподвижного белого тела — его тела — лежащего в объятиях смерти у подножия Стены Истины.
Сразу должен оговориться: я не очень уверен, что история, которую собираюсь рассказать, произошла на самом деле. Может быть, весь этот кошмар мне просто приснился, а если это был сон наяву, то, очевидно, это было первым симптомом страшного психического расстройства. Сам же я, конечно, не вижу причин сомневаться в истинности собственных ощущений. Что знаем мы, в конце концов, о реальной картине жизни на Земле?
Чудовищные уродства, мерзкие извращения, в которые разум отказывается верить, — все это существует, живет рядом с нами. С каждым годом в копилке открытий — научных ли, географических или философских — накапливаются все новые и новые факты, подтверждающие так или иначе одну простую истину: мир наш, оказывается, совсем не таков, каким мы его, в наивной слепоте своей, вообразили. С некоторыми из нас время от времени происходят странные вещи, в результате чего каждый раз завеса перед неведомым чуточку приподнимается. И выясняется: дикий, невообразимый ужас — здесь, совсем рядом! Позвольте, а есть ли вообще у человека основания полагать, будто выдуманный им «окружающий мир» существует реально?
Впрочем, судьба посвящает в страшную тайну лишь одного из миллиона, оставляя гигантские массы людей в блаженном неведении. То и дело слышим мы о пропавших без вести путешественниках, об ученых, сгинувших вдруг бесследно, — и тут же, не моргнув глазом, объявляем безумцем смельчака, который, чудом вернувшись в нашу реальность, осмеливается рассказать миру о том, что он увидел за ее пределами. Многие в такой ситуации предпочитают помалкивать, и вряд ли стоит тому удивляться. Так и живет человечество, не подозревая о том, что поджидает его совсем рядом, за порогом привычного бытия.
Мрак этот понемногу просачивается в нашу жизнь: то и дело слышим мы разговоры о каких-то морских чудовищах и подземных тварях, вспоминаем легенды о карликах и гигантах, читаем научные сообщения о случаях противоестественного зачатия и рождения. Войны, эпидемии, голод — все это пробивает брешь в незримой стене: черная гидра кошмара выползает из-под фальшивого фасада человеческой сути, и тогда узнаем мы о людоедстве и некрофилии, о гуллях, пожирающих трупы, о гнусных ритуалах жертвоприношений, о маниакальных убийствах и преступлениях, оскверняющих само имя Бога.
Сейчас, размышляя о том, что довелось мне пережить самому, сравнивая свой собственный опыт с рассказами других таких же невольных очевидцев, я начинаю опасаться за собственный разум. Поэтому, если можно только придумать сколько-нибудь правдоподобное объяснение всей этой истории, я молю Господа: пусть же кто-то это сделает, и как можно скорее!
Доктор Пирс говорит, что я нуждаюсь в полном покое. Он-то, кстати, и предложил мне изложить свои воспоминания на бумаге, надеясь, очевидно, хотя бы таким образом остановить нарастающий поток ужаса, который вот-вот, кажется, настигнет меня и поглотит навсегда. Но нет покоя в душе моей и не будет его до тех пор, пока я не узнаю всей правды или пока не встретится на моем пути человек, который сумеет раз и навсегда убедить меня в том, что все эти страхи не имеют под собой абсолютно никаких оснований.
К тому моменту, когда я оказался в Бриджтауне, нервы мои, признаться, были уже порядком расшатаны. Последний год в колледже отнял у меня много сил, так что из тисков изнуряющей учебной рутины я вырвался с неописуемым облегчением. Убедившись в том, что успех нового лекционного курса по меньшей мере на год обеспечил мне достаточно прочное положение на факультете, я решил наконец взять долгожданный отпуск, а все мысли, так или иначе связанные с академической деятельностью, разом выбросить из головы.
Чем соблазнил меня Бриджтаун в первую очередь, так это озерцом — идеальным, судя по всему, местечком для ловли форели. В том ворохе рекламной макулатуры, которую я не преминул заранее проштудировать, этому тихому и скромному сельскому курорту не было посвящено ни строчки, а случайно попавшийся мне на глаза проспектик не сулил заезжему счастливцу ни площадок для гольфа, ни трасс для конной выездки, ни открытых плавательных бассейнов. О званых ужинах, грандиозных балах и духовых оркестрах «на восемнадцать персон» здесь также не было сказано ни слова. Окончательно обезоруженный отсутствием даже упоминания о «великолепии лесных и озерных пейзажей», украшающих этот «райский уголок, затерявшийся на Земле благодаря чудесной ошибке природы», или о «лазурных небесах и изумрудных чащах», предлагавших, как водится, зачарованному путешественнику «вкусить эликсир вечной юности», ни много ни мало — я собрал свою коллекцию курительных трубок, упаковал саквояж и, забронировав телеграммой номер в отеле, отправился в путь.
Первые впечатления о Бриджтауне в полной мере оправдали мои ожидания. До сих пор с умилением вспоминаю я эту невзрачную деревушку, расположившуюся на берегу озера Кейн — чудом уцелевший осколок минувшей эпохи, островок давно позабытой всеми чистой, здоровой жизни, — и ее жителей, тихих и скромных людей, ничуть не испорченных тлетворным духом цивилизации. Ни тракторов с автомобилями, ни вообще какой-нибудь техники я здесь не заметил; несколько телефонных будок да проходящее в стороны шоссе — вот, похоже, и все, что связывало Бриджтаун с внешним миром. Да и приезжих тут было немного — в основном охотники да рыбаки. Главное, не видно было ни живописцев, ни разного рода «эстетов» — дилетантствующих и профессиональных, — имеющих прескверное обыкновение наводнять в летние месяцы самые благодатные уголки природы. Впрочем, тут бы, наверное, такую публику и терпеть не стали: местные жители, при всей своей необразованности, обладают природной проницательностью и малейшую фальшь в человеке чувствуют за версту. Что ж, лучшего места для отдыха трудно было и пожелать.
В трехэтажной гостинице под названием «Гейнс-хаус», расположившейся на берегу почти у самой воды, всеми делами заправлял Абессалом Гейнс, седовласый джентльмен старой закалки, чей отец, как я слышал, поднимал здесь рыбный промысел еще в шестидесятых годах прошлого века. Нынешний владелец дома если и был знатоком этого дела, то явно лишь в потребительской его части. Светлые, просторные комнаты, обильная пища — плод кулинарных изысканий вдовствующей сестры Гейнса и верной его помощницы, — все это и многое другое давно уже превратило «Гейнс-хаус» в рыбацкую мекку.
Полностью удовлетворенный первыми впечатлениями, я приготовился в предвкушении исключительного времяпрепровождения расслабиться, как вдруг: во время первой же прогулки по деревенским улочкам лицом к лицу столкнулся с Саймоном Мальоре.
Впервые мы с ним встретились на втором семестре во время моего пребывания в колледже, и с первых же минут знакомства молодой человек этот произвел на меня неизгладимое впечатление, причем отнюдь не только своей внешностью. Впрочем, выглядел Саймон действительно более чем своеобразно: высокий рост и необыкновенная худоба, широченные плечи и безобразно искривленная, уродливая спина резко выделяли его из общей студенческой массы. Мальоре не был, по-видимому, горбуном в привычном смысле этого слова, но из-под левой лопатки его выпирал какой-то опухолевидный нарост, отчего туловище казалось переломленным пополам. Как ни пытался бедняга скрыть свой природный дефект, все было безрезультатно.
В остальном же Саймон Мальоре производил необычайно приятное впечатление. У него были черные волосы, серые глаза, нежная белая кожа и в целом благороднейший облик яркого представителя лучшей части мыслящего человечества.
Незаурядным умом своим прежде всего и поразил меня Саймон с первых же минут нашего знакомства. Литературные работы его были не просто блестящи — они поражали удивительной законченностью логических построений, поистине божественным полетом мысли. В поэтическом творчестве наш странный студент, правда, явно шел на поводу у собственного, несколько болезненного, воображения, но уж по крайней мере, сказочные образы, рожденные его мрачной фантазией, никого не могли оставить равнодушным. Одно из стихотворений Мальоре, «Ведьма повешена», удостоилось ежегодной премии фонда Эджуорта, несколько других осели в различных частных антологиях.
В общем, обладатель столь незаурядного таланта, разумеется, заинтриговал меня необычайно. Сам он, впрочем, все мои попытки к сближению встречал с прохладцей, явно давая понять, что любому обществу предпочитает уединение, и долгое время я никак не мог уразуметь, чем же вызвана такая замкнутость — своеобразием ли характера или, может быть, болезненным осознанием физической ущербности.
Саймон снимал квартиру в несколько комнат и, судя по всему, явно не был стеснен в средствах. Отношений с товарищами по учебе он почти не поддерживал, хотя в любой компании был бы, конечно, принят с радостью: всех восхищали в нем живой ум, изысканные манеры и не в последнюю очередь выдающиеся познания в различных областях литературы и искусства. Время шло, и барьер его природной застенчивости стал давать первые трещины. Постепенно мне удалось завоевать расположение своего талантливого студента, и очень скоро мы стали встречаться у него на квартире, коротая вечера в долгих беседах. Тут-то я впервые узнал о непоколебимой вере Саймона в оккультные науки, в магическую силу тайного знания. Кое-что рассказал он мне и о своих итальянских предках (один из них, если не ошибаюсь, был приближенным Медичи): все они перебрались в Америку в незапамятные времена, спасаясь от преследования инквизиции. Патологический интерес к черной магии, судя по всему, перешел к моему другу по наследству. Постепенно я стал узнавать и о собственных его изысканиях в тех областях знания, которые принято считать запретными. Оказалось, например, что сюжеты рисунков, которыми была буквально усеяна вся его квартира, были заимствованы им из сновидений; не менее удивительные образы нашли свое воплощение в глине. Что же касается книг — старых и в большинстве своем очень странных, — то они здесь занимали практически все полезное пространство. Из знакомых мне названий я отметил «Поедание мертвых в гробах» Рантфа издания 1734 года, бесценный греческий перевод «Субботней Каббалы», датированный 1686 годом, «Комментарий к чернокнижию» Майкрофта и скандально нашумевшую в свое время «Тайны червя» Людвига Принна.
Осенью 1933 года отношения наши были внезапно прерваны известием о смерти его отца. Даже не попрощавшись со мной, Саймон оставил колледж — как оказалось впоследствии, навсегда — и спешно отбыл на Восток. Неизгладимый след оставили в душе моей эти несколько лет нашей странной дружбы: за это время я успел не только проникнуться глубоким уважением к Саймону Мальоре, но и всерьез заинтересоваться его творческими планами, которые были, кстати сказать, весьма обширны: он собирался всерьез приступить к изучению истории колдовских культов Америки, а также продолжать работу над романом, художественными средствами вскрывающим суть такого явления, как суеверие, и исследующим механизм действия суеверия на человеческую психику. Увы, за все это время Саймон не написал мне ни строчки, и вплоть до этой случайной встречи на деревенской улочке Бриджтауна я не имел ни малейшего представления о том, как сложилась дальнейшая судьба моего друга.
Мальоре окликнул меня первым, иначе мы бы, наверное, разминулись. Он изменился неузнаваемо: постарел, весь как-то сник, я бы сказал, опустился. Лицо осунулось и побледнело; тень от черных кругов, что пролегли под глазами, запала, казалось, глубоко внутрь, в самый взгляд. Саймон протянул руку, и я с ужасом увидел, как дрожит его ладонь, как напряглось искаженное нервной гримасой лицо. В привычной своей великосветской манере он осведомился о моем здоровье, но голос его прозвучал неожиданно глухо и слабо.
Объяснив в двух словах причину своего появления в Бриджтауне, я с нетерпением стал его расспрашивать. Выяснилось, что после смерти отца он живет здесь, в фамильном особняке, напряженно работает над новой книгой и очень надеется на то, что усилия его будут в конечном итоге вознаграждены. Впрочем, уже через несколько минут, сославшись на усталость, Саймон извинился за свой неряшливый вид и недвусмысленно подвел под нашим разговором черту: хотелось бы, мол, побеседовать пообстоятельней, но в ближайшие дни он будет занят; на следующей неделе, может быть, он сам заглянет ко мне в гостиницу, а пока должен бежать: нужно успеть еще в лавку, купить бумагу…
Распрощавшись с какой-то странной поспешностью, Саймон повернулся, чтобы уйти. В этот момент я случайно взглянул на его спину и замер, будто пораженный током: горб вырос чуть ли не вдвое! Но что могло послужить причиной столь разительных перемен — неужели одна только изнурительная работа? При мысли о саркоме у меня мороз пошел по коже.
По дороге в отель я не переставая думал о странной встрече. Более всего поразила меня в Саймоне крайняя истощенность. То, что работа над новой книгой самым пагубным образом сказалась на его здоровье, сомнений не вызывало: должно быть, выбор темы также не способствовал сохранению душевного равновесия. Замкнутый образ жизни, постоянное нервное перенапряжение — похоже, все это привело моего друга на грань катастрофы. Я твердо решил взять над ним опекунство; для начала следовало навестить его, причем немедленно, не дожидаясь приглашения, а потом — потом что-то предпринимать. И чем скорее, тем лучше.
Вернувшись в гостиницу, я решил разузнать у старого Гейнса все, что тому известно о Саймоне Мальоре: о его работе и жизни здесь, может быть, даже о причинах внезапно происшедших с ним перемен. История, рассказанная хозяином гостиницы, признаться, застала меня врасплох. По его словам выходило, будто уже одно только имя Мальоре повергает жителей в трепет, а последнего из них, «мастера Саймона», здесь боятся особенно.
За этой семьей, одной из самых богатых в округе, закрепилась поистине зловещая репутация. Род Мальоре, если верить молве, сплошь состоял из колдунов и ведьм. Темные делишки свои они, конечно, изо всех сил скрывали от посторонних глаз, ну да разве в деревне что-нибудь утаишь…
Похоже, мир не знал еще такого Мальоре, которого природа не наградила каким-нибудь физическим недостатком. Одни из них появлялись на свет Божий с ужасными кожными наростами на лице, другие — с вроденной косолапостью. Никталопов, то есть тех, кто видит ночью не хуже, чем днем, среди них было великое множество, а уж о пресловутом «дурном глазе» вряд ли стоит и говорить. В роду Мальоре было двое карликов; впрочем, хватало и горбунов: до Саймона таким увечьем страдали по меньшей мере еще двое — его отец и прапрадед.
О скрытности Мальоре здесь слагались легенды, немало разговоров ходило и о кровосмесительных браках. Все это — по мнению местных жителей (которое Гейнс безоговорочно разделял) — свидетельствовало об одном: семейка явно знается с нечистой силой. Если нужны доказательства — пожалуйста. Почему, скажите на милость, Мальоре с первых дней своего пребывания здесь чурались односельчан и почти не выходили из своего дома? Чем объяснить тот факт, что никого из них ни разу не видели в церкви? И что за сила выгоняет их из дому по ночам, когда порядочному человеку полагается спать сном праведным?.. Нет, неспроста все это. Знать, скрывают они что-то в своем особняке, страшатся какой-то огласки. Говорят, все у них там сплошь завалено богопротивными книгами. А еще ходят слухи, будто не по своей воле уехали они из той заморской страны, а изгнали их оттуда за какие-то страшные злодеяния: И потом, больно вид у них подозрительный: не иначе, и здесь замышляют что-то недоброе: Ну да, так оно и есть, скорее всего!..
Разумеется, никаких конкретных претензий предъявить Мальоре никто не мог. История не занесла в эту глушь ни вируса «охоты на ведьм», ни повальных эпидемий бесовской одержимости. Тут не слыхали ни о «лесных алтарях», ни об «оживающих» время от времени персонажах индейских мифов — тех, что призрачными монстрами кое-где разгуливают еще по чащобам. В Бриджтауне не пропадал скот, не исчезали люди — одним словом, не происходило ничего такого, в чем можно было бы прямо обвинить ненавистных пришельцев. И тем не менее семья Мальоре была окружена стеной суеверного страха. Наследника вымирающего рода здесь почему-то боялись особенно.
Судьба невзлюбила Саймона с первых же минут его жизни. Мать мальчика умерла во время родов, причем акушеров к ней пришлось вызывать из города: местные эскулапы все как один отказались иметь дело с ужасной семьей. Каким-то чудом младенец выжил, но несколько лет его никто не видел: лишь много позже жители деревни узнали, что отец с братом сумели-таки выходить бедолагу.
Когда Саймону исполнилось семь лет, его отправили в частную школу, и в Бриджтауне он вновь появился пять лет спустя, сразу же после смерти дяди. Местные знатоки утверждали, будто тот скончался от внезапного помрачения ума: не намного более определенным был и официальный диагноз: смерть, согласно ему, наступила от кровоизлияния в мозг вследствие опять-таки какого-то необъяснимого приступа.
Саймон рос на редкость симпатичным мальчуганом; поначалу бугорок под лопаткой почти не был виден и, судя по всему, не беспокоил его. Через несколько недель после первого своего приезда мальчик опять уехал в школу и появился здесь вновь лишь два года назад, спустя несколько дней после смерти отца…
Долгие годы старик прожил в огромном пустом доме совершенно один. Тело его обнаружили случайно: проходивший мимо разносчик заглянул ненароком в раскрытую дверь и остолбенел: в огромном кресле сидел мертвец, с лицом, искаженным нечеловеческим ужасом, с остановившимся взглядом, вперившимся в пустоту. Перед покойником лежала книга в железном окладе, страницы которой были испещрены неведомыми письменами. Прибывший вскоре доктор объявил, не долго думая, что смерть наступила вследствие сердечного приступа. Но разносчик, видевший ужас в остекленевших глазах Джеффри Мальоре, успел взглянуть краем глаза на какие-то нехорошие, странно волнующие рисунки и потому имел на этот счет свое особое мнение. Ничего в комнате рассмотреть ему толком не удалось, поскольку очень скоро здесь объявился Мальоре-младший.
Сообщить Маймону о смерти отца к тому времени еще не успели, так что его приезд поверг присутствующих в состояние шока. В ответ на все расспросы юноша, ко всеобщему изумлению, извлек из кармана письмо двухдневной давности, в котором отец сообщал сыну о предчувствии скорой кончины и просил поторопиться с приездом. Судя по всему, форма послания была продумана заранее, и тщательно подобранные фразы заключали в себе помимо очевидного еще и какой-то скрытый смысл; этим только и можно было объяснить тот весьма странный факт, что молодой человек не затруднил себя никакими расспросами об обстоятельствах смерти Мальоре-отца.
Похороны прошли тихо. По семейной традиции тело было погребено в подвальном склепе. Зловещие события, предшествовавшие возвращению Саймона в родные пенаты, само необъяснимое его появление — все это встревожило местных жителей не на шутку. Тучи страха и подозрений сгустились над старым особняком. Увы, в дальнейшем не произошло ничего, что хоть как-то помогло бы их развеять.
Саймон остался жить в доме один, без прислуги, не предпринимая ни малейших попыток сблизиться с кем-либо из соседей. Если он и появлялся иногда в деревне, то лишь для того, чтобы купить продуктов (в основном рыбы и мяса, причем, как было замечено, в изрядных количествах), загрузить их в автомобиль и снова скрыться в своей цитадели. Время от времени Саймон останавливался у аптеки и покупал снотворное. В разговоры при этом он ни с кем не вступал, на вопросы отвечал кратко и неохотно.
По деревне прошел слух, будто бы юный Мальоре заперся в доме и пишет книгу (уровень образованности молодого человека, по-видимому, даже у недругов сомнений не вызывал). Между тем Саймон стал появляться на людях все реже. С внешностью его стало происходить нечто странное, и это немедленно сделалось предметом оживленнейших обсуждений в округе.
Во-первых, стал расти горб. Саймон носил теперь очень просторный плащ и передвигался с большим трудом, низко согнувшись, будто под тяжестью непосильной ноши. Сам он к врачам не обращался, а о чем-то спросить юношу или просто дать ему добрый совет никому, по-видимому, в голову не приходило. Во-вторых, Саймон стал буквально стареть на глазах, внешностью все более напоминая покойного дядюшку Ричарда. Все чаще в глазах его стало появляться характерное для никталопии фосфоресцентное свечение, что еще в большей степени подогрело любопытство местных обывателей. Вскоре невероятные слухи стали обрастать еще более невероятными фактами.
Саймон стал вдруг приходить на отдаленные фермы и приставать к хозяевам — людям в основном почтенного возраста — со странными расспросами. По его словам, он пишет книгу об истории фольклора и очень нуждается в местных легендах. Может быть, старожилам известно что-нибудь о здешних колдовских культах, о ритуалах у «лесных алтарей»? не затерялось ли в окрестностях избушки с привидением или просто местечка, пользующегося дурной славой? Не слыхал ли кто такого имени — Ниарлапотеп? А Шуб-Нигуррат? Или известен «Черный посланник»? Все интересовало Мальоре: и миф паскуантогских индейцев о человекозавре и любые упоминания о шабашах ведьм или появлении овечьих трупов со следами, которые свидетельствовали бы о ритуальном убийстве: От таких расспросов у фермеров волосы поднимались дыбом.
Вообще-то отдельные слухи о лесных чудищах сюда доходили — как с северного побережья, так и с восточных склонов; обитатели этих мест любили пошептаться в деревне о кошмарах. Но обсуждать такие вещи вслух, да еще с этим несчастным изгоем, никто, конечно же, не собирался. На вопросы свои Мальоре получал в лучшем случае уклончивые, а в худшем — просто грубые ответы. Впрочем, и старожилов можно было понять: загадочные визиты эти производили на них крайне неприятное впечателние.
Слухи о похождениях горбуна мигом облетели округу. Самую сногсшибательную историю поведал своим друзьям старый фермер по фамилии Тэтчертон, чей дом стоял на отшибе у западного берега, вдали от шоссе. Как-то вечером он услышал стук в дверь: на пороге стоял Мальоре. Вынудив не слишком обрадованного хозяина пригласить его в гостиную, молодой человек принялся расспрашивать его о каком-то старом кладбище, якобы затерявшемся поблизости. По словам старика, Мальоре был близок к истерике и нес нескончаемую слезливую ахинею о «тайнах могилы» и «тринадцатом соглашении», о «пиршествах Альдера», «песнопениях Доэля» и тому подобной мистической чепухе. Что-то такое говорил он о «ритуале Отца Йинга», да еще о неких «церемониях», якобы имевших место неподалеку от кладбища, упомянул несколько конкретных, но совершенно незнакомых имен. Саймон задавал вопрос за вопросом: не замечалось ли в этих местах пропажи овец, не слышны ли в зарослях «манящие голоса», — пока не получил от хозяина на все вопросы сразу резкий отрицательный ответ. Кончилось дело тем, что Тэтчертон запретил незваному гостю появляться здесь впредь, а тому очень хотелось, оказывается, еще и при свете дня осмотреть окрестности.
Горбун вспыхнул и готов был уже ответить резкостью, как вдруг с ним произошло нечто странное. Он побледнел, согнулся в три погибели, пробормотал что-то, похожее на извинения, и, пошатываясь побрел к двери. Со стороны могло показаться, будто у парня начались колики. Но то, что увидел в этот момент Тэтчертон, лишило его дара речи. Горб на спине у Мальоре
С этого момента Мальоре вообще перестал появляться в деревне. Разговоры о нем здесь, впрочем, не прекращались, и все в конечном итоге сошлись на том, что, кто бы ни был на самом деле этот горбун, благоразумнее всего будет держаться от него подальше. Вот и все в общих чертах, о чем рассказал мне старый Гейнс. Выслушав его очень внимательно, я тут же поднялся к себе с тем, чтобы как следует поразмыслить над этой историей.
О том, чтобы безоговорочно принять сторону местных жителей, для меня, разумеется, не могло быть и речи. Наоборот, жизненный опыт подсказывал мне, что «факты» эти в большинстве своем попросту выдуманы. Такова психология любой сельской общины: тут все, сколько-нибудь отличное от общепринятого, воспринимается с подозрением.
Да. семья Мальоре издавна жила в своем доме уединенно и замкнуто — и что из этого? Любая группа иммигрантов на их месте повела бы точно так же. Дурная наследственность? Несомненно! Но кто сказал, что это — прямое следствие общения с нечистой силой? Сколько же таких «колдунов», чьим единственным «преступлением» перед обществом был какой-нибудь физический недостаток, стали жертвами человеческой темноты и невежества! Кровосмешение? Не исключено. Но кто бросит камень в этих несчастных, всюду вне стен своего дома встречавших только ненависть да еще страх? И какое все это имеет отношение к черной магии? Семьи отверженных — не редкость в сельской глубинке, и, уж конечно, участь эта выпадает отнюдь не только на долю приезжих.
Странные книги? Охотно верю. Никталопия? Почему бы нет: явление это прекрасно изучено, встречается у представителей различных народов. Пожалуй, даже вероятность умственного расстройства не следовало бы сбрасывать со счетов: человеческий разум под гнетом одиночества особенно беззащитен: да нет же! У Саймона светлая голова. Просто в своем увлечении оккультизмом он зашел слишком далеко.
О чем свидетельствует хотя бы тот факт, что в поисках материала для своей новой книги он вздумал обратиться за помощью к местным фермерам? Всего лишь о полном отсутствии жизненного опыта — и только. Откуда было знать бедняге, что эти темные люди с молоком матери впитывают в себя суеверный ужас перед неведомым, что любое отклонение от нормы воспринимается ими как дурной знак?
Впрочем, за всем этим нелепым нагромождением сплетен явственно проглядывала реальность, слишком безрадостная и тревожная, чтобы я мог позволить себе хоть малейшее промедление. Следовало завтра же отправиться к Саймону и поговорить с ним серьезно. Необходимо вырвать его наконец из этой трясины и препоручить толковому специалисту-психиатру. Ему пора кончать с этой треклятой работой, иначе она покончит с ним: она раздавит его — физически и духовно. Окончательно утвердившись в своих намерениях, я спустился к ужину, затем вышел к озеру, чтобы полюбоваться перед сном полной яркой луной и зеркальным великолепием водной глади, после чего вернулся в гостиницу. На следующий день мне предстояло взяться за осуществление намеченного плана.
Особняк Мальоре находился примерно в полумиле от Бриджтауна. Старый запущенный дом как бы зависал на самом краю острого утеса, хмуро уставившись в пустоту огромными дырами черных окон. От одной только мысли о том, как должны выглядеть эти зияющие глазницы в безлунную ночь, мне стало не по себе. Каменное чудовище чем-то очень напоминало летучую мышь: посередине этакой злобной головкой вздымался сдвоенный центральный фронтон; длинные боковые пристройки заостренными крыльями хищно распластались на краю обрыва. Не на шутку растревоженный собственными фантазиями, на всем своем пути по темной аллее, ведущей к дому, я был занят исключительно попытками направить ход мыслей в рациональное русло. Нажимая на кнопку звонка, я был уже совершенно спокоен. В конце концов, меня привело сюда серьезное дело.
Прозрачный звук колокольчика стеклянным эхом рассыпался по извилистым коридорам пустого дома. Откуда-то издалека донеслись шаркающие шаги, затем внутри что-то лязгнуло, дверь отворилась, и в проеме возник силуэт Саймона Мальоре, неясный и зыбкий в сумеречном полумраке.
Вздыбившийся за спиной бугор переломил несчастного надвое, руки повисли по бокам, как плети, но не это поразило меня в первый момент, а его лицо — безжизненно-серая восковая маска — и жуткое зеленоватое свечение глаз, впившихся в меня пустым и холодным кошачьим взглядом. Саймон не узнавал меня. Я стоял перед ним, словно загипнотизированный, не в силах совладать с поднимающейся откуда-то волной необъяснимого отвращения.
— Саймон, я пришел, чтобы…
Губы его раздвинулись и шевельнулись двумя белыми извивающимися червяками; затем медленно раскрылся рот, и оттуда, будто из мерзкой черной норы, полезли наружу слова-слизняки: Или вновь в этом сумрачном мареве подвело меня зрение? Определенно могу утверждать лишь одно: голос, слабым шорохом пронесшийся в тишине, не принадлежал Саймону Мальоре.
— Уходите! — взвизгнул он насмешливым шепотком. — Сегодня я не могу вас принять!
— Но я: я пришел, чтобы:
— Убирайся, глупец! Вон отсюда!
Дверь захлопнулась. Некоторое время я стоял перед ней в полном оцепенении. Ощущение спасительного одиночества: Много бы я дал за него в ту минуту. Но шаг за шагом, до самой деревни незримым образом следовал за мной скрюченный незнакомец: тот, кого еще недавно я считал своим добрым другом по имени Саймон Мальоре.
Я вернулся в деревню. Все еще не в силах до конца осознать происшедшее и, лишь забравшись под одеяло, стал понемногу приходить в себя. Ну конечно же, в который раз меня подвело мое собственное болезненное воображение. Мальоре серьезно болен. Он явно страдает каким-то нервным расстройством — достаточно вспомнить хотя бы эти его регулярные наезды к местному фармацевту. Как мог я, поддавшись минутной панике, истолковать его поведение столь превратно? Что за детская впечатлительность! Завтра же нужно вернуться, принести извинения и все-таки попытаться уговорить Саймона уехать отсюда; похоже, это его последний шанс: выглядит он отвратительно: ну а эта его дикая вспышка безумия — не более, чем случайный срыв. Нет, как же все-таки он изменился!..
Едва дождавшись рассвета, я снова стал собираться в путь. На этот раз все нездоровые мысли (источником которых наверняка мог стать сам по себе один только вид этого ужасного дома) мне удалось заблаговременно отогнать прочь. Я поднялся по ступенькам и позвонил, настроившись на сугубо деловой разговор.
Дверь мне открыл будто бы совершенно другой человек. Вид у Саймона был по-прежнему изможденный, но голос звучал нормально, от вчерашнего безумного блеска в глазах не осталось и следа. Как-то неуверенно, словно с трудом подбирая слова, он пригласил меня в гостиную и тут же принялся извиняться за тот безобразный приступ, которым так напугал меня накануне. В последнее время, заметил он, такое случается с ним нередко, ну ничего, рано или поздно он непременно уедет отсюда — отдохнет как следует, а там, глядишь, и в колледж вернется.
— Скорей бы только разделаться с книгой. Немного уже осталось…
На этой мысли он как-то странно осекся, спешно переменил тему и принялся вспоминать о разнообразных, никак не связанных друг с другом событиях: заговорил о нашей с ним институтской дружбе, стал вдруг живо интересоваться последними студенческими новостями. Саймон говорил около часа; в том, что он всего лишь тянет время, пытаясь избежать каких-то неприятных для себя расспросов, сомнений быть не могло. С другом моим явно творилось что-то неладное. Каждое слово давалось ему с огромным трудом, голос звенел, наполненный каким-то внутренним напряжением, — казалось, каждую секунду он отчаянно старается в чем-то себя перебороть.
Я поразился мертвенной бледности его лица; взглянул на горб: тело под ним, казалось, съежилось и усохло. Похоже, в недавних своих размышлениях о гигантской раковой опухоли я был не так уж далек от истины…
Пока Саймон, подгоняемый только ему одному понятным беспокойством, продолжал свой сбивчивый монолог, я понемногу огляделся. В гостиной царило запустение: все пространство здесь было заполнено книгами, покрытыми пылью; на столе возвышались груды каких-то бумаг и манускриптов; в углу потолка свил паутину паук.
Улучив минуту, я спросил у Саймона, как продвигается его литературная работа. Ответ прозвучал несколько неопределенно: работает он непрерывно, свободного времени не остается совсем. Впрочем, открытия, сделанные в ходе исследования, сами по себе должны с лихвой оправдать затраченные усилия: одни только находки в области черной магии впишут новую страницу в историю антропологии и метафизики.
Особый интерес, насколько я понял, вызывало у Саймона все, так или иначе связанное с существованием так называемых «родственников» — крошечных «посланников Дьявола» (обычно в образе животного, к примеру, крысы или кошки), которые «состоят» при колдуне или ведьме, либо постоянно обитая на человеческом теле, либо используя его временно, в качестве источника пищи. Значительное место в книге Саймона уделялось исследованию феномена «дьяволова соска», посредством которого опекун и кормит «родственника» собственной кровью.
Исключительное внимание Саймон уделял в книге медицинскому аспекту проблемы; собственно говоря, все свое исследование он попытался провести на строго научной основе. Поэтому такие вещи, как. Скажем, причины гормональных расстройств при так называемой «бесовской одержимости», получат в ней самое полное освещение. Внезапно Саймон умолк, затем признался, что очень устал и хочет отдохнуть.
— Надеюсь, в самое ближайшее время все будет кончено, — добавил он напоследок. — Тогда-то и смогу я наконец уехать отсюда. Безвылазная жизнь в этом доме все же здорово сказывается на состоянии моего здоровья. Всякие видения, провалы памяти — начинаешь уже привыкать к подобным вещам: впрочем, ничего другого пока не остается: сама природа моих исследований требует строжайшего соблюдения тайны. Иногда приходится вторгаться в такие области знания, от которых человеку лучше держаться подальше. Отсюда и постоянное перенапряжение: не знаю, право, надолго ли меня еще хватит. Ну, ничего не поделаешь — это у нас в крови: история семьи Мальоре, как вам, должно быть, известно, с черной магией связана неразрывно: впрочем, хватит об этом.
Саймон сообщил, что даст о себе знать где-то в начале будущей недели. Мы поднялись, и вновь я заметил, как он дрожит — должно быть, от слабости и от необъяснимого возбуждения одновременно. Наконец, согнувшись под тяжестью своей ужасной ноши, Саймон медленно двинулся вперед по длинному холлу; на фоне яркого зарева заката фигура его тут же превратилась в неясную прыгающую тень. Я пригляделся: Саймон действительно шел, содрогаясь всем телом, а плечи его непрерывно дергались вверх-вниз в совершенно независимом от общего движения ритме. На секунду мне показалось, будто этот огромный горб пульсирует какой-то своей, внутренней жизнью. Я вспомнил случай с Тэтчертоном и от внезапного прилива дурноты едва не лишился чувств; затем взял себя в руки: закат за окном, бесчисленные отражения, блики — ну да, снова всего лишь оптический обман!
Лишь только мы подошли к двери, как Мальоре принялся с величайшей поспешностью выпроваживать меня за порог.
— Спокойной ночи! — буркнул он, не подавая руки и содрогаясь, будто от нетерпения.
Несколько секунд я стоял, молча вглядываясь в измученное лицо, смертельно бледное даже в рубиновом ореоле заката. Внезапно с лицом этим произошло нечто странное: черты его исказились мучительной гримасой, в глазах вспыхнул панический ужас. Не успел я пробормотать хоть что-то в ответ, как Мальоре, подобно сломавшейся кукле, резко согнулся; губы его при этом вытянулись в дьявольскую ухмылку. Я весь сжался, ожидая немедленного нападения, но он только рассмеялся — визгливо и злобно. Писклявый голосок этот вонзился мне в мозг острой, витиеватой трелью.
Не успел я раскрыть рот, чтобы что-то сказать, как Саймон вдруг неуклюже шарахнулся назад, и в ту же секунду дверь захлопнулась перед самым моим носом. Я застыл, остолбенев от изумления и ужаса, растерянности: Что же приключилось такое с Мальоре — уж не сумасшедший ли он, в самом деле? Могут ли с абсолютно нормальным человеком происходить подобные превращения?
Ошарашенный и напуганный. Спотыкаясь на каждом шагу от слепящих лучей заходящего солнца, я побрел прочь от этого страшного дома. В голове у меня царил хаос: мысли смешались, растворившись в гулком отзвуке какого-то отдаленного вороньего гвалта.
Эту ночь я провел в тяжких и беспокойных раздумьях, а наутро пришел к окончательному решению: какой бы срочной ни казалась Саймону его работа, уехать отсюда он должен немедленно, иначе беды не миновать. Не рассчитывая на силу собственных аргументов, я решил действовать наверняка: разыскал доктора Карстерса, практиковавшего в этом районе, и рассказал ему все, подробно остановившись на событиях минувшего вечера. После долгих и очень подробных расспросов он в конце концов полностью согласился с моими выводами; мы решили, что отправимся к Мальоре сейчас же и во что бы то ни стало попытаемся увезти его из старого дома. Я попросил доктора прихватить с собой все необходимое для срочного медицинского обследования на месте: мне почему-то казалось, что главное — уговорить Саймона пройти осмотр, а уж результаты сами по себе убедят его в необходимости немедленной госпитализации.
Солнце уже почти опустилось за горизонт, когда мы с Карстерсом выехали на его стареньком форде из Бриджтауна и, сопровождаемые криком ворон, медленно двинулись по дороге, ведущей на юг. Машина шла почти бесшумно; молчали и мы, занятые каждый своими мыслями. Может быть, поэтому так неожиданно и страшно прозвучал в тишине дикий, нечеловеческий вопль; в том, что он исходил из старого дома на утесе, сомнений быть не могло. Не говоря ни слова, я лишь схватил Карстерса за руку; автомобиль рванул с места, пулей пронесся по аллее и лихо въехал под мрачную каменную арку.
— Скорее! — Я выскочил из машины. Бросился к дому и взбежал по ступенькам на крыльцо.
С минуту мы молотили руками по запертой двери, затем кинулись за угол, к первому окну левого крыла. Солнце скрылось за горизонтом; последние лучи его угасли, растворившись в напряженно застывшем полумраке. Открыв окно, мы проникли внутрь и по очереди кубарем скатились на пол. В руке у доктора вспыхнул карманный фонарик.
Дом застыл в гробовом безмолвии, но сердце мое так грохотало в груди, что казалось, от ударов его содрогаются стены. Мы распахнули дверь и двинулись по темному холлу к рабочему кабинету. Все вокруг нас замерло в ожидании. Воздух был буквально пропитан чьим-то незримым присутствием; какая-то дьявольская сила, казалось, растворилась во мраке и следит за каждым нашим шагом, сотрясая пространство беззвучными взрывами злобного хохота.
Мы переступили порог кабинета, оба в ту же секунду споткнулись и вскрикнули. На полу у самой двери лежал Саймон Мальоре. Рубашка на его спине была разодрана в клочья, плечи, сведенные предсмертной судорогой, обнажены. Вглядевшись в то, что свисало с них, я едва не лишился рассудка. Стараясь не глядеть по мере возможности на распластавшийся в алой жиже кошмар, мы с доктором молча приступили к исполнению своего скорбного долга.
Не ждите от меня каких-либо подробностей: сейчас я не в силах даже думать об этом. Бывают в жизни моменты, когда чувства вдруг разом отключаются, погружая мозг в спасительный мрак. Надеюсь, память моя не сохранила деталей той страшной картины: во всяком случае, менее всего мне бы хотелось сейчас мысленно воскресить ее вновь.
Не стану утомлять вас описаниями странных книг, обнаруженных нами на столе, или пересказом ужасной рукописи — последнего шедевра Саймона Мальоре. Прежде чем позвонить в полицию, мы все это отправили в камин, и если бы Карстерс сумел настоять на своем, кошмарная
Итак, кроме нас троих, никто не знает, что же произошло в тот роковой вечер. Но я больше молчать не могу — мне нужно хоть чем-то облегчить душу. Не решусь воспроизводить текст письма полностью: вот лишь часть этой гнусной истории.
«Итак, вам известно теперь, почему мне пришлось взяться за изучение черной магии.
Три года врачи наблюдали меня. Все это время куколка лежала ничком, распластавшись на спине и вцепившись ручонками в плечи. Дышала она, как мне потом объяснили, самостоятельно, парой крошечных легких, но ни желудка, ни пищеварительного тракта не имела: питание поступало к ней, по-видимому, по канальцам губчатой ткани, соединявшей ее тело с моим. Но потом: куколка стала
У нее раскрылись глазки, прорезались зубки! Как-то раз эта мерзость ухитрилась даже тяпнуть за руку кого-то из докторов! Когда стало ясно, что удалить ее из тела не удастся, меня решили отправить домой. Я уехал, пообещав врачам строго хранить свою тайну, и слово свое я сдержал: даже отец узнал о куколке лишь перед самой своей смертью.
Спину мне прочно стянули ремнями: это позволило приостановить рост куколки, но ненадолго. Здесь, в старом доме, с тварью этой произошли чудовищные перемены. Она вдруг заговорила со мною — да-да, заговорила! Какими словами описать вам эту сморщенную обезьянью мордочку, налившиеся кровью глазки, этот писклявый голосок: „Еще крови, Саймон, хочу еще!..“
Куколка росла. Теперь дважды в день я подкармливал ее искусственно; время от времени приходилось срезать ноготки на костлявых ручонках. И все же о
В прошлом году куколка стала контролировать мой мозг уже по нескольку часов в день. Всякий раз, приходя в себя, я начинал бороться: попытался, например, узнать все, что можно, о „родственниках“, надеясь хотя бы случайно в поиске этом выйти на путь к спасению: Тщетно! Куколка не просто увеличивалась в размерах: с каждым днем она становилась сильнее, смелее и умнее. Теперь мне, представьте себе, приходилось выслушивать от этой твари даже насмешки!
Я знал: куколка хочет, чтобы я подчинился ей полностью и беспрекословно. Ах, если бы вы только слышали, что нашептывал мне на ухо этот поганый ротик! Требовалось от меня совсем немного: всего лишь препоручить свою душу Князю Тьмы да еще вступить в колдовской орден: Тогда бы мы с ней обрели власть над миром, отомкнули бы потайную дверь и впустили бы в лоно безмятежного человечества новое, доселе невиданное зло.
Видит Бог, я противился ей как только мог, но мозг мой стал ослабевать, да и жизненные силы были подорваны — слишком много крови пришлось ей отдать. Теперь куколка держала меня под контролем почти постоянно. Она внушала мне страх, и я перестал появляться в деревне. О, эта тварь знала, как отчаянно я пытаюсь спастись; окажись я случайно на воле, уж она-то нашла бы способ отпугнуть от меня людей.
Между тем работа над книгой не прекращалась. Каждый раз, когда куколка овладевала моим сознанием, я тут же садился за стол. Потом появились вы. Знаю, знаю, — вы надеетесь как-то выманить меня отсюда. Нет, это невозможно: нам с вами ее не перехитрить. Вот и сейчас я чувствую, как начинает она буравить мой мозг, приказывая остановиться… но я знаю: это мой последний шанс рассказать вам всю правду, потому что уже близок тот день, когда она окончательно подчинит себе мое слабое тело, погубит мою несчастную душу.
Итак, умоляю вас: если со мной что-то случится, найдите на столе рукопись моей книги и уничтожьте ее. Так же поступить и с этими гнусными книгами, которыми завалена библиотека. Но главное — убейте меня, убейте, не раздумывая, как только поймете, что куколка владеет мной безраздельно. Одному только Богу известно, что за участь уготована нашему миру этой мерзкой тварью! Но я должен еще рассказать вам, что станет с человечеством в том случае, если… я расскажу вам… Как трудно сосредоточиться… Нет, я буду писать, черт бы тебя побрал! Нет, только не это! Убери руки…»
И — все, конец! Рука Мальоре остановилась — мгновением позже наступила смерть. Куколка успела-таки расправиться со своей жертвой и унести страшную тайну за пределы нашего мира. Трудно даже представить себе этот адский кошмар, вскормленный человеческой плотью. Но другая мысль не дает мне покоя. Перед глазами моими все еще стоит картина, которую увидели мы с доктором, когда переступили порог кабинета. Мысленно вглядываясь в нее, я с ужасающей ясностью вижу, что за смерть принял этот несчастный.
Прямо передо мной лицом в луже крови лежит полуобнаженный Саймон Мальоре. На спине у него —
Капитан Зарофф не было его настоящим именем. И потом, конечно, этого не случилось и в цирке братьев Стеллар. Оба имени фиктивны, хотя факты — больше чем жалость — слишком правдивы. Я знаю это, потому что был там и увидел развернувшуюся драму; драму смерти и кровавую месть, представленную на сверкающем фоне циркового притворства. К счастью, дело произошло в зимний сезон. Это единственная причина, по которой удалось избежать упоминания в прессе. Несмотря на сенсационные подробности, я очень благодарен, что нам удалось замолчать. Обществу вредно знать слишком много, и в связи с этим есть определенные страшные вопросы, на которые чрезвычайно трудно ответить. Все, что когда-либо стало известно, так это то, что капитан Зарофф встретил смерть в большой клетке во время репетиции своего акта, и что его животные были расстреляны напрасно с целью его спасения. Что касается Убанги, то прессе сообщили, что из-за разногласий по зарплате, их сотрудничество с шоу прекратилось.
Той зимой с самого начала что-то пошло не так. У нас выдался плохой сезон, и старик решил, что нужны нововведения. Калпера послали как агента для труппы Убанги — шести утконосых и чрезвычайно уродливых дикарей, только год как вышедших из родных джунглей. Но старик на этом не остановился. Он решил вернуться к диким животным — к политике, от которой мы отказались за восемь лет до того. Он утверждал, что публике хочется волнений — щелканья кнутов, рычания сердитых кошек, рева беспокойных львов.
Теперь по какой-то неизвестной причине за последние десять лет большинство крупных шоу отказалось от сцен с кошками. В результате трудно было найти хороших дрессировщиков. На практике единственно доступными были европейцы, и те в ограниченном объеме. Поэтому старик счел себя счастливчиком, когда немецкое агентство прислало ему капитана Зароффа.
Он приехал в начале января. Я не был там в то время, но о нем говорили, как об очень отчужденном и далеком человеке. У него было свое жилье и специальные клетки для девяти леопардов в его труппе. Он даже настаивал на содержании личного помощника, для очистки фургона и кормежки животных. Эти проявления исключительности, вкупе с его весьма сдержанным поведением друзей ему не прибавили. Он, со своей стороны, казался неподходящим для цирковой профессии; ел в одиночестве, спал в своем собственном фургоне без зимнего отопления и все свое время и внимание уделял выступлениям.
Об этом человеке ходило много расплывчатых и противоречивых слухов. Во-первых, болтали о его возрасте и национальности. Говорили, что он только что вернулся из Африки, и что выловил в этих джунглях леопарда для новой сцены. По другой версии рассказов его представляли как с позором изгнанного с континента, после скандала из-за женщины. К тому времени, как я вернулся в штаб, все шоу занималось дикими сплетнями. Я все это не замечал.
Потом я увидел, как он работает. Это был первый раз, и только старик и я присутствовали на ипподроме, напоминавшем сарай, который ограждала большая стальная клетка. Зарофф пообещал старику что-то совершенно иное. Тот понял. Представьте себе огромную деревянную арену, с белыми, голыми стенами, безобразно отражающими блики сотни потолочных огней. В центре стальная клетка. Двое помощников стоят рядом, напряженные и настороженные. Иногда они нервно теребят ружья — оружие, заряженное не холостыми патронами. Мы с боссом сидели на стульях, расположенных возле двери, наши глаза приклеились к сцене. Старик злобно жевал огрызок сигары. Атмосфера была заряжена статическим электричеством страшных ожиданий.
В зимние месяцы мало посетителей, нет счастливых, веселых толп. Никакие клоуны не разыгрывают свои чудаковатые шуточки, чтобы снять напряжение смехом. Работа со зверьми, недавно выловленными в джунглях, не так безопасно скучна, как хорошо проработанная сцена. После того, как сцена доведена до совершенства, реальной угрозы нет; но она существует раньше, в течение долгих, медленных часов зимних тренировок. Именно об этом мы думали, когда ждали в том молчаливом пустом сарае; ждали и волновались.
Вдруг тишину прервал стон. От деревянных подмостков на другой стороне от стальной клетки шел мягкий и целеустремленный ком шерсти на бархатных ногах — и с цоканьем острых когтей. Короткий, гортанный кашель разнесся в воздухе. Одновременно наши ноздри заполнил теплый, зловонный дух мускуса джунглей — запах дикого зверя, заставляющий топорщиться волосы на затылке и шее. Кашлей прибавилось — и они усилились до грозного рева в обширной тишине нависшей атмосферы. Они надвигались!
По подмосткам вышагивал рыжеватый силуэт — пятнистый зловещий силуэт гигантского африканского леопарда; изящного как змея и прекрасного как смерть. Зеленые глаза с изумрудными отблесками беспокойно рыскали над ареной. Желтые клыки разомкнулись, обнажая длинный, слюнявый язык. Зверь пробежал на негнущихся ногах вокруг арены, а потом с ревом повернулся к нам. Я вдруг понял, что купаюсь в поту. Другое желтое тело выпрыгнуло из клетки. Похожее на штрих янтарной молнии, оно прыгнуло на решетку и безумно заскребло сталь.
Вдруг зверь затих и опустился на опилки в спазме безумного истеричного смеха. Крадучись вышел третий пятнистый дьявол. Он мурчал как большая кошка, семеня по клетке. Он по-кошачьи перевернулся на пестрой спине, обнажая гладкий живот, под которым словно ленты гибкой стали заиграли мускулы. Двое других животных зарычали еще громче. Затем словно золотая лавина на подмостки вырвалось орда клыкастых фурий — шесть рычащих демонов выскочили на арену, и начался настоящий ад. Через минуту стальное ограждение превратилось в водоворот желтых форм, с рвущимися бешеными когтями у железных барьеров, и воем дьявольского хора под потолком. В их когтях была смерть, во вспененных челюстях ненависть, а в одичавших глазах жажда крови. Чудовища из джунглей ждали появления человека.
Они ожидали недолго. На ипподром вышел капитан Зарофф. Высокий, худой, с фигурой командира, он двигался завоевателем. Под его великолепным пальто с эполетами я угадал сильное напряжение мышц; стойкость его ходьбы выдавала совершенство мышечного контроля. Его лицо было непроницаемым, но в глазах виделся слабый оттенок озорства. Слегка поседевшие волосы, уложенные в стиле помпадур, и вощеные усики — только этими признаками он выдавал свое иностранное происхождение.
Коротко кивнув старику, он приказал двум помощникам поправить клетку. Я задыхался. У Зароффа не было стула! Все, что у него было это кнут — против девяти диких зверей, сходящих с ума от животного неистовства!
Щелчок. Сталь резанула по стали. Дверь клетки была открыта. Зарофф быстро вошел внутрь — в водоворот обнаженных клыков, скребущих когтей и гибких, готовых убивать, тел. Его появление приветствовал свирепый звериный рев. Я ахнул. Зарофф, безоружный в этой огромной клетке с кошками из джунглей! Каждый дрессировщик берет с собой стул и оружие для усмирения новой кошки. Потянув перед собой стул, он может отбить внезапный выпад нервного зверя. Животное, сбитое с толку повернутой к нему нижней частью стула, как правило расшибает нос и лапы о четыре выставленные ножки. На протяжении многих лет подобная защита, хоть и небольшая, спасла десятки жизней дрессировщиков. Но у Зароффа стула не было. На бедре отсутствовало оружие. Он был с ними один — с усмешкой на лице и с кнутом в руке; вечное презрение человека к животному.
На мгновение он застыл прямо посреди клетки, в то время как в десяти футах от него беспокойно рыскали дикие глаза, крадучись выгибались дикие тела, и устрашающе ревели дикие глотки. Вдруг от остальных отделился один леопард и стал медленно подкрадываться на брюхе. Это был большой кот, вошедший первым. Зарофф смотрел на него с покрасневшим лицом. Внешне тело зверя казалось расслабленным, но тем не менее он скользил вперед, яростно мотая хвостом.
Леопард прыгнул без предупреждения. Он взмыл в воздух прямо над плечами Зароффа; раскрытая красная пасть, свирепо растопыренные когти, готовые раздирать и рвать, убивать и уничтожать. Какой бы быстрой ни была атака, Зарофф этого ждал. Его рука метнулась вперед, выпуская ремешок кнута. Извернувшись в воздухе, плеть по-змеиному зашипела. Ее тяжелый, массивный конец плавно скрутился вокруг пятнистого хищника, охватив рыжую шею и повергнув его тело на землю, где он пролежал, хрипя и задыхаясь несколько мгновений. Тем временем другие кошки перешли к противоположной стороне клетки. Зарофф, взмокший и тяжело дышащий, повернул голову к нам — и улыбнулся!
Затем началась самая удивительная дрессура животных в истории цирка. В то время как старик и я дрожали, а помощники ахали в трепете, Зарофф, с одним кнутом в руке, так удивительно испытывал возможности этих животных, что они перешли границы доверия. Звери выполняли все, кроме полетов. Балансировка, жонглирование, прыжки, группировка — было использовано и улучшено все, что есть в обычном репертуаре шоу диких животных. При звуке кнута Зароффа каждая кошка занимала свое место. Несмотря на рычание, попытки огрызнуться и очевидное старание ударить дрессировщика со своих мест, звери подчинялись ему прекрасно. Это было замечательное зрелище, и я вздохнул с облегчением, когда все закончилось. Старик восторженно вскрикивал. Конечно, капитан Зарофф сделал бы историческое шоу! Каким образом он получил новых кошек, достаточно умных, чтобы поддаваться такой дрессуре, как эта, было тайной. Зарофф проявлял большую неосторожность. Нехорошо было входить в клетку только с кнутом.
После того, как мы покинули ипподром, я пошел в дирекцию, чтобы покурить в тишине. Почему-то я не мог согласиться со стариком. Несомненно, репетиция была хорошей, но в ней было что-то странное, требующее прояснения.
Для начала, я знаю о большом ограждении достаточно, чтобы понять, что ни один дрессировщик не мог сделать то, что проделал Зарофф, когда животные настроены к нему агрессивно. Акт выстраивается очень медленно, по одному животному за раз; ибо укротитель должен внушить доверие и уважение в умы своих подопечных. Обучение трюкам — это задача, основанная на любви к учителю. Но леопарды ненавидели Зароффа — ненавидели его и боялись! Зарофф тоже знал, что они опасны и недружелюбны. Даже хорошо обученный леопард никогда не станет таким ручным, какими могут быть лев или медведь. И несмотря на это знание, капитан оказался достаточно глуп, чтобы не пользоваться стулом.
Несомненно, здесь крылась какая-то тайна. Новые африканские леопарды и иностранный тренер, не жалующий посторонних. Частные клетки для зверей, и специальный помощник. Замечательный акт, красиво выполненный не укрощенными зверями, которые открыто враждебны к своему дрессировщику. Я припомнил некоторые слухи, во множестве витавшие вокруг Зароффа и его кошек. Что-то о странных приключениях в Африке. Ой, ну это все ерунда — человек был просто умелым укротителем. Но даже умелый укротитель не может заставить своих животных работать так грамотно. Все это было очень странно. Я решил понаблюдать за ним и подождать, пока что-нибудь появится. Долго мне ждать не пришлось.
Через три дня прибыли Убанги. Они были подписаны на выступление в Нью-Йорке и отправлены на юг под личным присмотром самого Калпера. Для меня они оказались горьким разочарованием.
Шесть маленьких робких чернокожих; трое мужчин и три женщины — их единственная экзотическая особенность — широко распространенная деформация губ, что подарила им рты выдающиеся почти на фут от их лиц. Даже эта варварская черта выглядела до нелепости уныло, так как все шестеро носили американскую одежду. Представьте себе жителей Гарлема с губами в фут длиной и шириной восемь дюймов, и у вас сложится картина того, что я видел.
Но старик остался доволен. У Убанги должно быть специальное помещение. Их переводчик был здесь? Он верил, что никто из них не пострадал от лишений в пути. Он надеялся, что они найдут жилье достаточно комфортным. Перед лицом всего этого сияния черные хранили нервное молчание. Они без слов дали понять, чтобы их отвели в свои спальные комнаты. В течение следующих нескольких дней Убанги заставили нас попотеть. Мы не только в полной мере пытались объяснить им их роль в спектакле через переводчика, но и были вынуждены бороться с действительно глубоким невежеством. Они, очевидно, понимали значение денег — доллары означали франки, а франки означали роскошь на побережье Кот-д'Ивуара. Вот почему они подписались. Но насчет своих обязанностей они пребывали в полной темноте. Лично у меня не появилось никакого энтузиазма на протяжении всего этого предприятия. Бедные дикари были недовольны, недоволен был старик, а перспективы прибыли выглядели неопределенно. Но старику пришлось потушить фейерверк.
Он решил устроить одну из предварительных репетиций, и привлек к ней Убанги. Там они действительно смогли увидеть цирк, и, возможно, после этого им будет легче все понять. Мне идея не понравилась, но она была выполнена. Шестеро чернокожих заняли один из наблюдательных балконов, и шоу продолжалось.
Сначала все шло достаточно гладко. Даже дикарь может инстинктивно оценить привлекательность клоунского юмора и понять ловкость воздушных акробатов. Они сияли как беззаботные дети и постоянно болтали между собой.
Я ждал Зароффа. Я знал, что в течение последних нескольких дней он очень долго репетировал, и стремился наблюдать за изменениями или улучшениями в своем акте. Остальные тоже ждали. Они никогда не видели его работу, и слухи только разожгли их любопытство.
Акт продолжался. На протяжении пятнадцати минут все взгляды прилипли к той стальной клетке. В тот день Зарофф превзошел себя. Его кнут щелкал бесконечно, он испытывал хищников таким образом, чтобы держать внимание каждого прикованным к арене.
Наконец, когда кашляющие и рычащие леопарды, рысцой пробежали по подмосткам в свои клетки, босс и я повернулись к Убанги, чтобы увидеть их реакцию. Она не замедлила себя ждать. Вся группа с волнением увещевала друг друга на своем балконе. Наконец они подошли к нам, во главе со своим переводчиком. Отвратительно, объявил он, труппа не будет играть в шоу; они увольняются. Кроме того, он не стал бы вдаваться в дальнейшие объяснения, за исключением того, что Убанги не волновал капитан Зарофф и его номер.
Босс издевался, клялся, угрожал, просил и умолял. Это не помогло. Дикари ушли на следующий день. Но перед отъездом я сам поговорил с их переводчиком. Почему-то я почувствовал тайну, скрывавшуюся за причинами их ухода, и очень внимательно расспросил этого человека. Наконец он смягчился и рассказал мне детали, какими их услышал.
Короче говоря, Убанги не понравился номер Зароффа, но их отвращение не имело естественной причины. Они пришли посмотреть, потому что думали, что Зарофф — ведьмак, потому что слышали, как он разговаривал с животными.
Естественно, я был склонен посмеяться над этим заявлением. Но затем мне вспомнились некоторые детали. Зарофф жил один, и о своих животных заботился один. У него были свои клетки, свой помощник. Он избегал компаний и проводил большую часть времени с животными. Вполне возможно, что он говорил со своими леопардами. Но когда я сказал об этом переводчику, он рассмеялся. Убанги знали о таких людях и боялись их. Зарофф был чародеем, потому что они видели, что он разговаривал с животными, и те ответили ему! Они видели, как Зарофф рычал в клетке, словно сам был зверем, и видели, как леопарды отвечают на его приказы. Этот человек был злым шаманом.
Такова была суть недовольства Убанги, как я ее понял от переводчика. Я остался озадаченным. В моей голове что-то формировалось, оно начинало беспокоить меня, когда пыталось проникнуть в сознание. Что-то о леопарде. На следующий день произошла цепь событий, которые еще больше озадачили меня. Я ходил по зверинцам, когда началась интрига. Был полдень, и зверинцы пустовали, потому что вся труппа находилась на арене для регулярных репетиций. Я обогнул подкову изгиба, где стояли обычные клетки, и пошел через разделенные секции. Здесь были расквартированы леопарды Зароффа. Позади занавеса, который заслонял клетки от остальных, я увидел ноги в сапогах. Это мог быть сам Зарофф, кормящий зверей. Низкие стоны и звериный смех разносились по полотнищам занавес.
Потом сразу раздался внезапный рев, громче остальных, и страшный лязг решетки. Голос Зароффа вознесся в разгневанном проклятии, и ему ответило страшное рычание.
Вдруг сквозь край занавеса метнулась полоса пятнистых молний, режущих точно сабли когтей. Один из леопардов сбежал. Он приземлился на ноги и встал, присев там в десяти футах передо мной; громадный, рыжий монстр с пламенеющей яростью в злых глазах. Слюна капала с его морщинистой, пушистой морды, когда он с очевидной угрозой зыркнул на меня. Его спина напряглась, и меня бросило в холодный пот, когда клыкастый ужас развернулся в моем направлении, сжимаясь в пружину. Дрожа от страха, я смотрел, не в состоянии двигаться или даже дышать. Его кошачий взгляд держал меня гипнотически жестко, я знал, что смотрю в лицо смерти. Леопард приготовился к прыжку.
Щелчок! Звук хлыста Зароффа разорвал напряжение. Пылая яростью на лице, из-за занавеса выступила высокая фигура. Угрюмый хищник повернулся на звук приближения хозяина. С ворчанием он взглянул в лицо капитана, хотя его пригнувшееся тело еще было готово к нападению.
Тогда я услышал своими ушами то, чего, как мне казалось, никогда не может быть. Я слышал, как Зарофф говорил со своим леопардом! Из его горла раздался тихий лай и рычание. Голос зверя срывался с человеческих губ. И леопард ответил! С раболепием он крадучись подошел к своему укротителю, рыча в ответ. И его вопли и крики достигали ноты, которая была ужасно, безошибочно человеческой!
Ужасно было слышать, как зверь ропщет словно человек, а человек ревет подобно зверю. Я дрожал, когда Зарофф с криком звериной ярости прошелся своим кнутом по плечам леопарда; хлестал кнутом в полную силу снова и снова, пока мокрая шкура бедного создания не покрылась багровыми пятнами. И все это время оно скулило, мурлыкало, умоляло с до чудовищности человеческими интонациями, в то время как Зарофф кричал, словно огромный кот. Ни разу не взглянув на меня, он отвел леопарда в свою клетку. Я услышал, как за занавесом решетка клетки встала на свое место, а затем Зарофф появился снова. На этот раз он был не один. С ним была женщина — и женщина прекрасная. Она была высокой и стройной, как греческая Диана, с телом будто из слоновой кости и волосами, как эбеновое дерево. Нефритово-зеленые глаза доминировали над ее орлиным лицом, контрастируя с ярко-красным напомаженным ртом и крошечными белыми зубами. Она носила царственное бархатное платье, которое казалось неуместным посреди окружающих ее опилок. Я гордился тем, что знал весь персонал нашего цирка, но эту женщину никогда раньше не видел. После извинения за причиненное беспокойство Зарофф представил ее как свою супругу Камиллу. Женщина грациозно поклонилась, но хранила молчание, глядя на мужа с сдержанным гневом. Я онемел.
Я никогда не знал, что Зарофф был женат. Я только начинал понимать, что в нем было много того, чего я не знал, что нуждалось в объяснении. Например, сцена, которую я только что увидел. Он сейчас же объяснял происшедшее.
С изысканной хвастливостью он снова извинился за несчастный случай. Зверь сбежал, пока он кормил его. Ему очень жаль, и он уверяет, что это не повторится. Он был бы крайне рад, если бы я воздержался от сообщения об этом происшествии руководству; это излишне расстроило бы людей, пояснил он. Здесь вмешалась женщина.
— Он лжет, мсье. Это произойдет снова, я знаю. Вы должны сообщить об этом; это случалось в Европе, тогда погиб маленький мальчик. Он ничего не сделал, мсье, чтобы помешать, даже когда зверь начал кормиться. Вы должны заставить его перестать бить их — это пугает меня. Пожалуйста, скажите начальству, и заставьте их остановить его. Пожалуйста!
Лицо Зароффа, услышавшего эти слова, побагровело от ярости. Он поднял свой кнут — длинный, жесткий кнут, все еще красный от битья леопарда — и с полной силой обрушил его на спину женщины. Она вскрикнула. Потом он схватил ее и, не оглядываясь назад, увлек за занавес.
Я застыл, ошеломленный от стремительных событий, а потом, заковылял в свое жилище. Мне хотелось побыть одному и подумать. Зарофф — никому не известный иностранец; мужчина, который бил леопардов и свою жену. Зарофф — самый блестящий укротитель, которого я когда-либо видел; ненавистный и внушающий страх своим животным, все же подчинявшимся ему. Зарофф — человек, который разговаривал со своими кошками, как зверь, а они отвечали человеческими воплями; Зарофф, которого дикари Убанги назвали ведьмаком и чародеем. Кто этот человек? Кто он такой? Почему он так скрытен и недружелюбен? Что он делал со своей женой, заставляя ее ненавидеть и бояться его так же сильно, как леопарды? Я должен все выяснить до открытия шоу в этом году. И Камилла Зарофф, я решил, была женщиной, которая хотела и могла бы сказать мне это. В течение нескольких последующих дней шоу-бизнес занимал мое время, но тайна Зароффа все еще не давала мне покоя. Почему-то я начал ненавидеть этого человека. Мне не нравились его жестокие, неумолимые черты, его сдержанное, почти пренебрежительное поведение, и его помпезная, наглая походка. Меня не заботило, как он относился к подопечным кошкам, и не удивляло, что жена боится его.
Его жена — другое дело. Когда я увидел ее, она боялась, но я видел, что она хотела сказать. Возможно, именно поэтому Зарофф держал ее подальше от остальной цирковой публики. Может, она была его пленницей, из-за того, что знала. Он избил ее кнутом.
Он часто бил ее. Несколько ночей спустя, проходя через зверинцы по дороге в дирекцию, я увидел свет за занавесом, где стояла палатка Зароффа. По своей природе или наклонностям я не занимаюсь подслушиванием, но невозможно было игнорировать крики, которые раздавались с другой стороны. Голоса были слышны по всему пустынному зверинцу, и я обнаружил, что гортанный голос Зароффа смешивается с волнующей, шелковистой речью его жены Камиллы.
— Я им все расскажу, — говорила она. — Я больше не могу этого терпеть, слышишь? Зная то, что знаю я, и видя то, что я вижу. Если ты не прекратишь этот ужасный бизнес, я расскажу им все.
Циничный смех, почти злорадный в своей сардонической интонации. Это был Зарофф.
— О, нет, моя дорогая, не выйдет. Я был нежен с тобой в прошлом — и слишком мягок. Но если ты продолжишь делать эти — ах — демонстрации, я могу применить более жесткие меры.
— Я тебя больше не боюсь. Завтра я пойду к тому, кто возглавляет этот цирк, и скажу ему правду. Ты больше не будешь держать меня в клетке, как одного из твоих зверей.
Снова этот издевательский хохот мужчины.
— Ну что ж, я больше не буду держать тебя в клетке, как своих зверей, а? Посмотрим. Ты знаешь о моих леопардах, и что случилось на побережье Гвинеи, а? Ну — а как бы тебе понравилось, если бы я…
Здесь голос опустился до отвратительного шепота, а затем снова возвысился от одного до другого раската демонического веселья.
— Нет! — закричала женщина. — Не смей этого делать. Я сейчас же уйду — ты меня слышишь? Теперь! Я им все расскажу! О!
Раздался тихий стон, а затем ненавистный звук бьющего хлыста. Снова и снова я слышал его шипение. Сжимая от ярости кулаки, я закусил губы, чтобы не заплакать вслух и броситься в ту палатку. Я хотел вырвать плетку у этого сверхъестественного монстра и прогнать его. Красный гнев вспыхнул и наполнил мой разум, но что-то меня сдержало. Это было что-то большее, чем бытовая ссора. Эта женщина, с ее полунамеками на тайные вещи, преследовала какую-то цель. Не вышло бы ничего хорошего, если бы Зароффа привлекли к объяснению, и было бы хуже, если бы бесполезный осадок этой сцены был виден перед всей компанией. Нет, дипломатия призвала меня подождать. Завтра я поговорю с Камиллой Зарофф в одиночку. Она бы с удовольствием поговорила. Возможно, все можно исправить.
Между тем за два дня цирк приступил к финальной репетиции, и Зарофф проявил себя как хороший укротитель животных. Я решил выждать время и покинул палатку. Но в ту ночь мне снились человек, леопард и кнут. И сон был не из приятных.
Следующий день принес с собой совершенно неожиданный сюрприз. В девять часов в мой кабинет вошел мужчина и небрежно сел. Взглянув вверх, я заглянул в безжалостное лицо капитана Зароффа. Я был поражен. Он никогда не приходил ко мне раньше; обычно держался подальше от остальной компании. Скрывая как свое удивление, так и отвращение, я спросил у него, в чем дело.
— Я привел новое животное для моего номера, — спокойно сказал он.
Мгновение я был слишком взволнован, чтобы говорить. Финальная репетиция только через два дня, и он собирался работать с новой кошкой! Это было неслыханно. Я так и сказал ему. Кроме того, для чего ему понадобился новый леопард?
— Не волнуйтесь, — заверил он. — Она уже укрощена; мне отправили ее сюда этим утром. И это не леопард — это черная пантера.
Черная пантера! Это было что-то новое. Немного успокоившись, я сказал ему, что он должен обсудить этот вопрос с боссом.
— Я приступлю к репетициям завтра днем, — согласился он. — Не могли бы вы зайти и взглянуть на животное?
Вместе мы прошли кратчайшим путем и вошли в зверинец. За линией занавеса было десять клеток. В девяти находились леопарды; а в другой содержался новый зверь. Мы подошли к решетке.
Нет ничего красивее черной пантеры. В ее черном теле воплощена гладкая, греховная грация, и ее нефритовые глаза пылают аристократической уверенностью. Ее нервная поступь царственна, это картина достойной красоты, даже в ярости. Следовательно, я многого ожидал от приобретения Зароффа. Но я был разочарован.
Зверь скорчился за решеткой, его тело безвольно валялось на полу клетки. Его изысканная черная одежка была растрепана, и на спине я обнаружил следы кнута. Зарофф уже начал свою привычную практику усмирения? Глаза животного были блестящими; они смотрели на меня с каким-то оцепенелым, беспомощным выражением в глубине. Он яростно скулил, и меня снова шокировали почти человеческие интонации в горле зверя из джунглей. Когда Зарофф подошел ближе, пантера насторожилась, и поползла прочь от решетки.
— Она больна? — спросил я.
Зарофф улыбнулся.
— Нет, друг мой. Возможно, устала от смены обстановки из-за путешествия, скажем так? Все будет хорошо.
Большая черная кошка печально скулила. Она все время пялилась на меня янтарными глазами — пялилась и пялилась, будто по-человечески понимала смысл моего присутствия. Я отвернулся с легким содроганием. Чтобы поддержать разговор, я невзначай спросил о здоровье жены Зароффа.
На его лице появилось странное выражение.
— Она ушла, — сказал он. Но его невозмутимость была поколеблена. — Она нервничала и поздно заболела, поэтому я подумал, что лучше бы она отправилась отдыхать вместо того, чтобы уйти из цирка. Прошлой ночью у нас был спор, и этим утром она села на поезд.
Он лгал. Виноват был он. Эти слова проникли в мой разум. Возможно, он избил ее до смерти. Но такие мысли были безумными. Мои глаза дико искали что-то, на что можно было переключиться; что-то, чтобы отвлечь мысли. Я посмотрел на клетки леопардов. Все кошки свернулись клубками в дремоте около решеток, как будто только что поели. Точнее, как будто они были насыщены пищей.
Может, он скормил ее леопардам. Я что, и правда сошел с ума? Она собиралась рассказать секрет. Я слышал, как он угрожал ей чем-то, и он говорил о леопардах перед тем, как она закричала. Почему нет? Никто не узнает. Мой разум потрясло от хаотической путаницы. Женщина пропала; проходя мимо жилища, я увидел, что палатка пуста, и я знал, что он никогда не позволил ей свободно передвигаться. Что с ней стало?
Зарофф наблюдал за мной с загадочной улыбкой. Он подозревал что-то?
— Я хочу видеть вас завтра на репетиции, — сказал он. — Хорошего дня.
Я побрел прочь, в зверинец. Когда я проходил мимо последней клетки, пантера подняла голову и застонала. Я часто задаюсь вопросом, как дожил до конца этого дня. Мрачные подозрения, терзавшие мой разум, достигли мучительной кульминации. Я продолжал думать о Зароффе, и странных слухах, что слышал об этом человеке. Его леопарды были странными, его поступок был странным, вся его история окутывал саван туманного страха. Его жена что-то знала, и она исчезла. Я должен узнать правду. Но, возможно, я ошибался. Воображение, однажды разыгравшееся, может до неузнаваемости исказить факты. Возможно, его жена ушла. Правда, он бил ее, но они делали такие вещи на континенте. Леопарды укрощались необычно, но Зарофф сам был своеобразным человеком. Я был слишком подозрителен?
Эти две противоречащих друг другу цепочки мыслей взбудоражили мой разум. Днем пришел сон. Я выполнял свои рутинные функции автоматически, но не мог ничего забыть. Я забыл сообщить боссу, что у капитана Зароффа появилась новая черная пантера, и ничего не сказал о репетиции на следующий день.
Та ночь стала началом конца. Что побудило меня, сказать не могу, но я чувствовал, что я должен узнать правду. Так что в полночь я поднялся со своей беспокойной кровати и ступил в апартаменты Зароффа. Место было черным и пустынным, за исключением надвигающихся теней, которые скрывались и прятались по углам под взглядом желтой луны. Когда я вошел, в палатке Зароффа был свет. Я не знал, как извиниться или что сказать. Но Зарофф взял ситуацию в свои руки.
Он был сильно пьян. Перед ним стояла бутылка, а на полу — еще одна. Он сидел, откинувшись назад, словно развалившийся в тусклом свете труп, и лицо его было столь же бледно. Он сбросил с себя одежду, но вездесущий кнут все еще упирался в землю рядом.
— Садитесь, друг мой, — пробормотал он.
Под действием выпивки его иностранный акцент стал заметнее. Я сел рядом с ним и начал сбивчиво говорить. Но пьянство сделало его разговорчивым, и он прервал меня. Я не могу сказать по сей день, что заставило его начать, или был ли он слишком пьян, чтобы понять это, но он сказал мне многое. Он начал рассказ о своей карьере во время войны. Он, похоже, был офицером в Бельгийском Конго.
Позже он стал торговцем животными в Сенегале и служил гидом для нескольких экспедиций на побережье Сьерра-Леоне. Я позволил ему болтать, изредка подсказывая, чтобы он наполнил свой стакан. Я верил, что рано или поздно что-то проскользнет. Это случилось. По мере того как углублялись наши тени, его голос становился все более и более конфиденциальным. Он говорил о чернокожих — хитрых зловещих чернокожих из Сьерра-Леоне, которые практиковали вуду и обряды поклонения в тайных болотах. Он рассказал мне о ведьмаках, которые призывали боем барабанов Божество Крокодила; говорил о змеебогах тайной, неизвестной Африки. И он прошептал о людях-леопардах.
Я слышал об этом раньше — о народе леопарда Сьерра-Леоне, чей культ был посвящен зверям леса. Говорили, что они вампиры, обладающие силой антропоморфизма; то есть они могли бы, с помощью тайных заклинаний, сами стать леопардами. Они считали, что могут делать это в определенное время. Подобно леопардам они таились в ожидании своих врагов и уничтожили их, или же проводили обряды, чтобы превратить своих врагов в животных. Я читал газетные рассказы о британской полиции и их бесполезных попытках раздавить страшный клан. Зарофф, невнятно бормоча, снова рассказал мне об этом; говорил о том, как он сам был посвящен в культ леопарда однажды ночью под убывающей осенней луной, торжествовавшей над Африкой, когда в сияющих болотах неистовствовал дьявольский барабан. Он сказал мне, что узнал заклинания от морщинистых архишаманов, и может путем песнопений и ритуалов призвать силу.
— Помните легенду о Цирцее? — прошептал он, и его глаза засветились неестественным огнем. — Человек стал зверем. Человек стал зверем.
Внезапно он опомнился, и сменил тему. Теперь он был настолько пьян, что его голос невнятно гудел. Все, что я мог уловить, это редкие фразы, но и этого было достаточно.
— Я решил показать дуракам настоящее представление. знал правильные заклинания. остальное было легко. Никто не подозревал. Приехала со мной в Европу. Молю Бога, что никогда бы не встречался и не женился на этой шлюхе. шпионила за мной ночью. обнаружила. испортил сцену. этот проклятый ребенок. Они хотели крови. скандал. Все выглядело хорошо, но те Убанги знали. ее упрямство. Надо было это сделать. Это был единственный способ.
В то время как его голос гудел, его тело соскользнуло на пол. Я ушел, но не нашел удовлетворения, которое искал. Вместо этого, мое сердце заполнило еще большее и отвратительное беспокойство. Пьяные сказки этого человека потревожили меня. Конечно, вся эта ерунда про людей-леопардов выглядела детской болтовней, но я все равно испугался. Были и те, кто поверил этому, и некоторые из его упорных намеков попахивали истиной. Забавно, что выпивка может сделать с человеком. Но я не мог так легко дать ход этому делу. Здесь была странная и страшная тайна. Отступая к своему жилищу, я увидел, как во тьме на меня молча уставились пылающие глаза черной пантеры. Сумасшедшая мысль напала на меня — возможно, она знала правду! Я отвернулся со слабой улыбкой.
Конечно, я должен был сообщить об этом боссу. Пьяный укротитель, который издевается над животными, никогда не будет участвовать в шоу. Но что-то меня сдержало. Я хотел по крайней мере дождаться финальной репетиции на следующий день. Зарофф работал бы с новой пантерой тогда, и можно было бы разобраться во всем.
Развязка произошла, но не такая, какой я ожидал. До сих пор я вижу это — голая арена, с большим стальным каркасом в центре. Босс и я сидели в зале, как сидели в первый день. Только что закончился номер клоуна, и теперь четверо мужчин заняли свои места около мрачного барьера.
На вид Зарофф казался самоуверенным. Несмотря на разгул предыдущим вечером, он был как никогда холоден и прям. Когда он вошел в маленькую дверь с зеленой решеткой, его рука плотно сжала рукоять кнута.
Дорожка на арену упала между прутьями решетки.
Деревянные ворота открылись.
Щелкая когтями и клыками, рыча и кашляя, высунув языки и хлеща хвостами, вошли леопарды. Рыжие тела и зеленые глаза, красные глотки и белые зубы.
Девять леопардов и десятая — пантера.
Леопарды с ревом бросились вперед. Пантера крадучись двинулась по подиуму. Она не издала ни звука, но вошла на арену, как молчаливая черная тень.
Зарофф щелкнул хлыстом. Но сегодня леопарды не двигались.
Вместо этого, они сидели на своих местах, с угрожающим рокотом в громадных глотках. Создавалось любопытное впечатление, словно они чего-то ждут. Зарофф снова нетерпеливо щелкнул хлыстом.
Черная пантера присоединилась к группе больших кошек, затем повернулась и уставилась на Зароффа.
Капитан Зарофф посмотрел назад. На его лице появилось странное выражение; на самом деле он выглядел нервным. Он снова щелкнул хлыстом, и выругался. Рычание глоток леопардов возвысилось до громоподобного крещендо, но они не двигались. Пантера стучала хвостом и продолжала гипнотически смотреть на укротителя злыми, непокорными глазами.
На лбу Зароффа выступила испарина. Я мог поклясться, что увидел на морде того черного зверя настоящую ненависть, когда он смотрел на человека. Дрессировщики, с оружием наготове, приблизились к решеткам снаружи. Они что-то чувствовали. Почему он ничего не делал?
Леопарды зарычали еще громче. Теперь они сгруппировались за пантерой, и та, шаг за шагом, медленно двигалась вперед. Ее хвост торчал прямо, но она ни разу не отвела глаз от измученного белого лица Зароффа.
Вдруг, с криком почти человеческой ярости, черное тело зверя поднялось в воздух и прыгнуло на шею Зароффа. Леопарды тоже бросились, и человек оказался под клыками десяти диких кошек. Из обагренных кровью губ раздались крики, и когда четыре дрессировщика выстрелили вслепую, накачивая свинцом этот клубок пылающих желтых тел, стреляя снова, снова и снова, все стихло…
Конец наступил быстро; остались только мертвые тела возле изуродованных останков, что некогда были капитаном Зароффом. Никто больше не упоминает о происшедшем, но сама трагедия была не так ужасна. Я нашел правду в личных бумагах Зароффа, и узнал вещи, которые скрывались.
Теперь я знаю, почему Зарофф покинул Африку, и что он действительно узнал о культе леопарда. Теперь я знаю, почему он хвастался, что у него будет величайшее животное в мире, и почему он принял такие необычные меры предосторожности, чтобы самому охранять и заботиться о зверях. Я знаю, почему он смог их так хорошо обучить, и почему Убанги думали, что он разговаривает с животными.
И я знаю, как ушла его жена, и что она пыталась сказать боссу. Это не приятное знание — те вещи в бумагах и дневниках мертвых укротителя.
Но это бесконечно более терпимо, чем память о том, что последний страшный взгляд — страшный взгляд на то, что лежало на арене, когда умерли Зарофф, леопарды и пантера. Я никогда не смогу забыть этого, потому что это окончательное доказательство всего, во что я боялся верить.
Капитан Зарофф в растерзанном виде лежал в большой луже крови. Вокруг него лежали тела тех, кого убили люди с ружьями, — девять трупов, но не леопардов, а негров. Негры, люди-леопарды из Африки.
И десятая — ужасная тварь, которая рвалась к горлу Зароффа; новая черная пантера с человеческими глазами — была его женой, Камиллой!
Не стоило мне посещать бал-маскарад Хенрикуса Ваннинга. Даже если бы никакой трагедии не произошло, мне было бы лучше отказаться тем вечером от его приглашения. Теперь, когда я уехал из Нового Орлеана и могу спокойней думать о случившемся, я понимаю, что совершил ошибку. Воспоминание о последнем, необъяснимом миге до сих пор наполняет меня ужасом, с которым не в силах справиться холодный рассудок. Если бы я мог хоть что-то подозревать заранее, ко мне не приходили бы сейчас неотвязные кошмары…
Но в те дни, о которых я сейчас рассказываю, я не испытывал ни малейших дурных предчувствий. Я был чужаком в шумном городе Луизианы — и чувствовал себя очень одиноким. Сезон Марди Гра только подчеркивал это ощущение полной изоляции. В два первых праздничных вечера, устав от долгих бдений у пишущей машинки, я блуждал один, всем чужой, по странно искривленным улицам, и веселая толпа, казалось, насмехалась над моим одиночеством.
Работа в то время очень утомляла меня — я писал для одного журнала серию египетских рассказов — и мое душевное состояние нельзя было назвать уравновешенным. Днем я сочинял в своей безмолвной комнате, и в сознании вставали образы Ньярлатхотепа, Бубастис и Анубиса; мои мысли населяли жрецы и храмовые процессии далеких веков. А по вечерам, не узнаваемый никем, я бродил среди беспечных толп, более нереальных, чем причудливые видения прошлого.
Но довольно оправданий. Если уж говорить совсем откровенно, на третий вечер, после тяжелого дня, я вышел из дома с отчетливым намерением напиться. В сумерках я вошел в кафе и роскошно пообедал в компании бутылки персикового бренди. В переполненном кафе было жарко; фривольные маски в карнавальных костюмах, казалось, вовсю наслаждались царствием Мома.
Вскоре это перестало меня беспокоить. После четырех бокалов бесспорно превосходного ликера кровь эликсиром побежала по венам, в голове забурлили дерзкие и безрассудные мысли. Теперь я начал с интересом и пониманием разглядывать окружавшую меня безликую толпу. Все они тоже пытались бежать этим вечером — бежать от невыносимой монотонности и нудной банальности. Толстый человек в костюме клоуна, сидевший поблизости, еще час назад выглядел полнейшим болваном; но теперь я сочувствовал ему. Под масками этих незнакомцев я видел безысходность и тоску, и мне нравилось, что они так отважно искали забвения в вихре Марди Гра.
Я и сам был бы не прочь забыться. Бутылка опустела. Я вышел из кафе и снова закружил по улицам. Чувство одиночества исчезло без следа. Я вышагивал гордо, как сам король карнавала, и обменивался насмешливыми шутками со случайными прохожими.
Дальше память мне немного изменяет. В баре какого-то клуба я выпил виски с содовой, после снова где-то гулял. Куда несли меня ноги, я и сам не знаю. Я будто плыл без всяких усилий, однако голова оставалась совершенно ясной.
О нет, ни о чем приземленном я не думал. Почему-то мне снова вспомнилась работа, и передо мной возник древний Египет. Я пробирался сквозь руины столетий и созерцал сокрытое величие.
Я свернул на тускло освещенную, пустынную улицу.
Я шел по уставленным храмами Фивам, и сфинксы глядели на меня.
Я вышел на широкую освещенную улицу, где плясали опьяневшие гуляки.
Я был среди одетых в белое аколитов, поклонявшихся священному Апису.
Разгульная толпа дула в бумажные трубы, разбрасывала конфетти.
Под громкую литанию лютней храмовые девственницы осыпали меня розами, красными, как кровь преданного братом Озириса.
Так я шел по улицам сатурналий, а мои мысли уносились далеко на крыльях вина. Все походило на сон. Наконец я очутился на той забытой улице в сердце креольского квартала. С обеих сторон возносились высокие дома; темные, закоптелые жилища, оставленные обитателями, которые присоединились к карнавальным толпам в более приятной обстановке. Старинные здания, тесно составленные вместе в манере давних лет, тянулись ряд за рядом.
Они подобны пустым футлярам для мумий в забытой гробнице, оставленным личинками насекомых и червями.
На крутых остроконечных крышах разевали рты маленькие черные окна.
Они пусты, как безглазые глазницы черепов и, подобно черепам, они также хранят тайны.
Тайны. Тайный Египет.
В этот миг я его и увидел. Пробираясь по этой черной и извилистой улице, я заметил в тени какую-то фигуру. Человек стоял молча и словно ждал моего приближения. Я заторопился и хотел было пройти мимо, но что-то в этом неподвижно стоящем человеке привлекло мое внимание. Он был одет как-то… неестественно.
С внезапным потрясением в мои пьяные сны ворвалась жестокая явь. На этом стоявшем в тени человеке было одеяние древнеегипетского жреца!
Галлюцинация, быть может? Но я отчетливо видел длинное белое платье и тройную корону инсигний Озириса; в худой руке он держал скипетр с диадемой Сета — Змеи.
В полном замешательстве я замер, глядя на него. Он также глядел на меня; узкое загорелое лицо было недвижно и лишено всякого выражения. Быстрый жест — и его правая рука исчезла под ризой. Я отшатнулся. Он вытащил руку: в пальцах была зажата сигарета.
— Спички есть, незнакомец? — спросил жрец Египта.
Я рассмеялся и сразу все вспомнил и понял. Марди Гра! И напугал же он меня, однако! Голова вдруг прояснилась; улыбаясь, я протянул ему зажигалку. Он провернул колесико и при свете огонька с любопытством заглянул мне в лицо.
Он дернулся, и серые глаза внезапно расширились, узнавая. К моему удивлению, он вопросительно произнес мое имя. Я кивнул.
— Какой сюрприз! — прищелкнул он языком. — Вы ведь писатель, не так ли? Я читал кое-какие из ваших недавних рассказов, но даже понятия не имел, что вы здесь, в Новом Орлеане.
Я пробормотал несколько слов в свое объяснение. Он весело отмахнулся:
— Но это просто замечательно! Меня зовут Ваннинг — Хенрикус Ваннинг. Я тоже интересуюсь оккультными науками. Между нами много общего.
Завязалась непринужденная беседа; точнее сказать, говорил больше он, а я слушал. Мистер Ваннинг, как я понял, был джентльменом со средствами и посвящал свои досуги исследованиям в области мифологии примитивных народов. Об этих исследованиях он говорил многословно и довольно легкомысленно, но выказал неподдельный интерес к наследию Египта. Затем он упомянул о некоем приватном обществе, занятом метафизическими вопросами, работы которого могли меня заинтересовать.
Он радушно, словно его вдруг осенила удачная мысль, хлопнул меня по спине.
— Каковы ваши планы на вечер? — спросил он.
Я признался, что брожу без цели. Он улыбнулся.
— Чудесно! Я сам только что пообедал. Возвращаюсь домой, где буду играть роль хозяина. Наше маленькое сообщество — я вам о нем рассказывал — дает костюмированный бал. Не хотите ли к нам присоединиться? Вам будет любопытно.
— Но у меня нет костюма, — возразил я.
— Не имеет значения. Думаю, вам очень понравится. Зрелище самое необычное. Пойдемте.
Он поманил меня за собой и двинулся по улице. Я пожал плечами, однако пошел за ним. Терять мне было нечего, и меня одолевало любопытство.
По пути многоречивый мистер Ваннинг занимал меня плавной и интригующей беседой. Он подробней рассказал мне о небольшом «сообществе» своих друзей-эзотериков. Я узнал, что они достаточно претенциозно именовали себя «Клубом гробокопателей» и, главным образом, неустанно выискивали и обсуждали самые экзотические и макабрические произведения живописи, литературы и музыки.
В тот вечер, по словам моего нового знакомца, общество намеревалось по-своему отпраздновать Марди Гра. Бросив вызов обыкновенному маскараду, все участники и их приглашенные друзья собирались явиться в «сверхъестественных» костюмах; вместо обычных клоунов, пиратов и плантаторов они предстанут в виде диковинных существ фантазий и мифов. Меня ждут оборотни, вампиры, боги, богини, жрецы и черные маги.
Честно говоря, это известие не очень-то пришлось мне по душе. Я терпеть не могу любых лжеоккультистов, самозваных «адептов» и псевдометафизиков. Мне претит поддельный интерес к таинствам и поверхностное знание древних преданий. Доморощенный спиритуализм, любительская астрология и «психическое» шарлатанство всегда меня отвращали.
Мне кажется, что негоже глупцам издеваться над древними верованиями и тайными учениями исчезнувших народов. Если это еще один кружок стареющих невротиков и бледных, иссиня-фиолетовых дилетантов, мне предстоит скучнейший вечер.
Эрудиция Хенрикуса Ваннинга, однако, оказалась никак не поверхностной. Он был человеком широкой культуры и со знанием дела рассуждал о различных мифологических аллюзиях в моих рассказах, что говорило, как мне показалось, о глубоких познаниях и искренней увлеченности исследованиями, ведущими за черные завесы человеческой мысли. Он с живостью рассказывал о своих манихейских штудиях и попытках воссоздать особенности древних культовых ритуалов.
Я так увлекся беседой, что даже не заметил, в каком направлении он меня вел; знаю только, что шли мы довольно долго. Наконец мы свернули на длинную, обсаженную кустами аллею, которая привела нас к дверям празднично освещенного и внушительного особняка.
К тому моменту, признаться, я был глубоко поглощен живописными откровениями Ваннинга и не запомнил ни единой конкретной черты облика дома либо его окружения.
Все еще смущаясь, я прошел вслед за Ваннингом сквозь раскрытую дверь — и оказался в кошмаре.
Выше я говорил, что дом блестел огнями. Да, он был весь освещен — ярко-багряным светом.
Мы стояли в прихожей — в прихожей ада. Алые ятаганы света, искрясь, отражались от увешанных зеркалами стен. Драпри цвета киновари скрывали коридоры, и темно-красный потолок словно тлел прозрачными пунцовыми огнями рубиновых газовых факелов, горящих в окровавленных светильниках. Люциферический дворецкий принял у меня шляпу и вручил мне бокал шерри-бренди.
Мы остались одни в красной комнате, и Ваннинг обернулся ко мне с бокалом в руке.
— Нравится? — спросил он. — Веселая декорация, чтобы гости пришли в подобающее настроение. Небольшая деталь, заимствованная у Эдгара По.
Я вспомнил великолепную «Маску Красной смерти» и внутренне поморщился при виде этой грубой и вульгарной подделки.
Но все же это свидетельство эксцентричности хозяина произвело на меня известное впечатление. Он пытался чего-то достичь. Я был даже несколько тронут — и отсалютовал бокалом египетскому жрецу в этой жуткой прихожей.
Бренди обожгло язык.
— А теперь — очередь гостей.
Он отдернул занавес, и мы вошли в просторный зал справа.
Зеленым и черным бархатом были обиты стены, серебром отливали подсвечники в нишах. Мебель, однако была современной и достаточно бесцветной; но взгляд на толпу гостей снова перенес меня на мгновение в мир видений.
«Оборотни, божества и черные маги», — так, кажется, говорил Ваннинг. В его загадочном замечании было больше недосказанности, чем преувеличения. Гости являли собой пантеон преисподней всех народов земли.
Оркестранты в углу нарядились скелетами, и благодаря дьявольски умелому освещению скелеты эти казались издали пугающе реальными. Танцоры кружились по полу на зловещем фоне эбенового и изумрудного бархата.
Я увидел непристойного Пана, плясавшего с иссохшей ведьмой ночи; шальная Фрейя обнимала жреца вуду; вакханка похотливо вилась вокруг безумного дервиша из Ирема. Здесь были друиды, гномы, русалки и кобольды; ламы, шаманы, жрицы, фавны, людоеды, волхвы, вурдалаки. То был шабаш — воскресший древний грех.
Затем, когда я смешался с толпой и был представлен гостям, мгновенная иллюзия рассеялась. Пан оказался плотным джентльменом средних лет с довольно заплывшими глазками и солидным животом, который не могла скрыть набедренная повязка из козлиных шкур. Фрейя — отчаянно кокетничавшей дебютанткой с хищными кошачьими глазами обыкновенной потаскушки. Жрец вуду был просто хорошо воспитанным молодым человеком, вымазанным жженой пробкой, с немного не соответствовавшим роли шепелявым английским выговором.
Я познакомился, наверное, с дюжиной гостей и тотчас забыл их имена. Меня немного удивило, как высокомерно вел себя Ваннинг: с некоторыми наиболее болтливыми масками он обходился почти пренебрежительно.
— Веселитесь, чувствуйте себя как дома! — бросил он через плечо, увлекая меня за собой. — Сборище дураков, — понизив голос, поделился он. — Но кое с кем я хотел бы вас познакомить.
В углу тесным кружком сидели четверо. На всех, как на Ваннинге, были маскарадные костюмы явно религиозного свойства — одеяния посвященных.
— Доктор Дельвин.
Старик в вавилонском, чуть ли не библейском облачении.
— Этьен де Мариньи.
Смуглый, красивый жрец Адониса.
— Профессор Вейлдан.
Бородатый гном в тюрбане дервиша.
— Ричард Ройс.
Молодой ученый в очках и монашеской рясе.
Все четверо вежливо поклонились. Но стоило Ваннингу назвать мое имя, как их сдержанность сразу же испарилась. Они дружески окружили нас с Ваннингом, а тот тихо проговорил мне на ухо:
— Это настоящие участники сообщества, о котором я вам говорил. Я видел, каким взглядом вы смотрели на остальных. Вполне вас понимаю и согласен с вами. Те люди — неисправимые глупцы. Но мы — посвященные. Вероятно, вы задаетесь вопросом, зачем мы созвали стольких гостей. Разрешите мне объяснить. Лучшая защита — это нападение.
— Нападение — лучшая защита? — озадаченно повторил я.
— Да. Предположим, что мы действительно заняты серьезным изучением черной магии.
Он еле слышно, чуть выделив голосом, выдохнул слово «предположим».
— Предположим, что дело обстоит именно так. Но разве наши знакомые из светских кругов не стали бы возражать, сплетничать, пытаться все выяснить?
— Да, — согласился я. — Вполне вероятно.
— Ну разумеется. Вот почему мы перешли в атаку. Мы во всеуслышание объявили, что увлечены оккультизмом. Свое увлечение мы не скрываем, устраиваем эти глупые вечеринки, что позволяет нам спокойно заниматься настоящей работой. Умно, не правда ли?
Я улыбнулся, соглашаясь с ним. Да, Ваннинг был отнюдь не глуп.
— Думаю, вам будет интересно узнать, что доктор Дельвин является одним из лучших этнологов страны. Де Мариньи — известный оккультист; если помните, несколько лет назад его имя упоминалось в связи с делом Рэндольфа Картера. Ройс — мой личный секретарь, а профессор Вейлдан — тот самый Вейлдан, знаменитый египтолог.
Забавно: Египет в тот вечер то и дело напоминал о себе!
— Я обещал показать вам любопытные вещи, друг мой, и сдержу свое обещание. Но нам придется еще с полчаса терпеть это стадо. Затем мы поднимемся наверх, где начнется подлинное собрание. Терпение, мой друг.
Четверо посвященных снова поклонились, и Ваннинг повел меня к центру комнаты. Танец прекратился, гости разделились на группки и оживленно болтали. Демоны пили мятные джулепы; девственницы, назначенные в жертву Великой Матери, искусно наносили на губы помаду. Мимо прошел Нептун с сигарой во рту. Все веселились, как могли.
Маска Красной смерти, подумал я. И тогда я увидел — его.
Он вошел, будто сойдя прямо со страниц Эдгара По. Черные и зеленые занавесы в дальнем конце комнаты разошлись в стороны, и он точно появился не из двери за ними, а из скрытых глубин драпировок.
Серебряные свечи силуэтом высветили его фигуру, и при каждом движении вокруг него словно начинал мерцать ужасающий нимб. На миг мне показалось, что я гляжу на него сквозь кристаллическую призму: в странном освещении он виделся то расплывчатым, то предельно четким.
Он был — сама душа Египта.
Длинное белое одеяние скрывало тело с текучими, неразличимыми контурами. Когтистые руки свисали из развевающихся рукавов, украшенные перстнями пальцы сжимали золотой жезл с символом Глаза Гора.
Верхняя часть одеяния переходила в черный капюшон с жесткими краями, и на этом контрастном фоне отчетливо выделялась голова — воплощение ужаса.
Голова крокодила. Тело египетского жреца.
Эта голова была кошмарна. Приплюснутый череп ящера, весь зеленый и чешуйчатый сверху, безволосый, покрытый слизью, блестящий и тошнотворный. В костяных пропастях глазниц горели раскаленными углями глаза, глядя поверх отвратительных изгибов длинной рептильей морды. Складчатая пасть с громадными грозными челюстями была полуоткрыта, виднелся розовый высовывающийся язык и покрытые грязной пеной зубы кинжальной остроты. Казалось, эти страшные клыки двигались — но может, то была лишь игра света.
Какая маска!
Я всегда гордился определенной чувствительностью. Я способен очень тонко чувствовать. И теперь, когда я пристально оглядел этот триумф болезненного лицедейства, мои чувства словно испытали удар. Я чувствовал, что эта маска была реальна — реальней всех гротескных костюмов гостей. Сама причудливость маски делала ее еще более убедительной по сравнению с жалкими кустарными нарядами расступавшейся перед нею толпы.
Он пришел один, судя по всему, и никто не пытался заговорить с ним. Я потянулся вперед и похлопал Ваннинга по плечу. Я хотел познакомиться с этим человеком.
Ваннинг, однако, поспешил к подмосткам и о чем-то заговорил с музыкантами. Я оглянулся, раздумывая, не подойти ли мне к человеку-крокодилу.
Он исчез.
Жадным взглядом я обшаривал толпу. Бесполезно. Он исчез.
Исчез? Да существовал ли он? Я видел его — или думал, что видел — всего лишь мгновение. Я не мог прийти в себя от изумления. Все эти египетские сны наяву… Может быть, воображение сыграло со мной очередную шутку. Но почему тогда меня захлестывало чувство реальности происходящего?
Однако эти вопросы так и не нашли ответа, потому что мое внимание отвлеклось на подмостки. Начиналось получасовое действо, предназначенное Ваннингом для развлечения «гостей». Ваннинг назвал его подачкой для глупцов, уловкой, скрывающей истинную работу — но я нашел спектакль более впечатляющим, чем можно было ожидать.
Огни поменяли цвет и сделались тоскливо-синими, туманными, кладбищенскими. Гости усаживались; тени их превратились в размытые пятна цвета индиго. За подмостками взмыл орган, завибрировала музыка.
Это была моя любимая мелодия — превосходная, звучно-похоронная первая сцена из «Лебединого озера» Чайковского. Музыка гудела, дразнила, рокотала, трубила. Она шептала, ревела, угрожала, пугала. Она даже произвела впечатление на гогочущую вокруг гусиную стаю и заставила гостей замолчать.
Последовал Танец дьявола, выступление мага и заключительный ритуал Черной мессы, включавший и вправду жутковатую иллюзию жертвоприношения. Все было очень странным, весьма болезненным и донельзя фальшивым. Когда вновь зажегся свет и оркестранты вернулись на свои места, я нашел Ваннинга, и мы торопливо пошли через зал. Четверо собратьев-исследователей уже ждали.
Ваннинг жестом велел мне следовать за ними. Мы незаметно скользнули за драпировки у подмостков, и я очутился в длинном темном коридоре. Ваннинг остановился у обитой дубовыми панелями двери. Ключ блеснул, заскрипел в замке, повернулся. Мы оказались в библиотеке.
Кресла, сигары, бренди — все это по очереди предложил нам улыбающийся хозяин. От бренди — превосходного коньяка — мои мысли на миг снова закружились. Все казалось нереальным: Ваннинг, его друзья, этот дом и этот вечер… Все, кроме человека в крокодильей маске. Нужно спросить о нем Ваннинга.
Резкий голос вернул меня к действительности. Ваннинг говорил, обращаясь ко мне. Его голос звучал торжественно, тембр казался необычным. Я словно впервые услышал его — как если бы передо мной был настоящий Ваннинг, а тот, другой, радушный обитатель гостеприимного дома, был всего только притворщиком, таким же иллюзорным, как карнавальные костюмы Марди Гра.
Пока он говорил, на меня внимательно глядели пять пар глаз: кельтско-голубые глаза Дельвина, проницательные галльско-карие — де Мариньи, серые под очками — Ройса, темная умбра Вейлдана и глаза самого Ваннинга, превратившиеся в стальные точки. И каждый взгляд будто задавал вопрос:
— Отважишься ли ты?
Но Ваннинг произнес нечто намного более прозаическое.
— Я обещал вам необычное времяпрепровождение. За этим вы и пришли. Но должен признать, что мои побуждения не были исключительно альтруистическими. Вы… вы нужны мне. Я читал ваши рассказы. Вы кажетесь мне искренним последователем мудрости; мне нужны ваши знания и советы. По этой причине мы решили поделиться своими секретами с малознакомым человеком. Мы вам доверяем — иного выхода у нас нет.
— Вы можете мне довериться, — тихо сказал я.
Впервые я заметил, что Ваннинг говорил не просто искренне — он нервничал. Рука с сигарой дрожала, на лбу под египетским капюшоном выступил пот. Ройс, молодой ученый, теребил кисти веревочного пояса своей рясы. Остальные по-прежнему глядели на меня, и их молчание было куда тревожнее, чем необычная искренность в голосе Ваннинга.
В чем причина? Меня опоили, мне все это снится? Голубые огни, крокодильи маски и мелодраматические тайны. И все же я поверил.
Поверил, когда Ваннинг нажал на скрытую в большом библиотечном столе пружину и фальшивые ящики разошлись в стороны, открыв зияющее пространство. Поверил, когда он с помощью де Мариньи извлек оттуда саркофаг с мумией.
Поверил, не успев даже подробней рассмотреть футляр — ибо Ваннинг направился к полкам и вернулся со стопкой книг. Он молча протянул их мне. То были его верительные грамоты; они подтверждали все то, о чем он мне говорил.
Только у истинного оккультиста и адепта могли иметься эти странные книги. Тонкие пластины стекла защищали кро-щащиеся обложки заслуженно пользующейся дурной славой «Книги Эйбона», а также первых изданий «Cultes des Gou-les» и почти легендарного труда «De Vermis Mysteriis».
Ваннинг улыбнулся, заметив, как мое лицо осветилось узнаванием.
— Мы довольно глубоко проникли за последние несколько лет, — сказал он. — Вы знаете, о чем говорится в этих книгах.
Я знал. Я сам писал о «De VermisMysteriis», и слова Людвига Принна порой наполняют меня смутным ужасом и неопределенным отвращением.
Ваннинг раскрыл книгу.
— С этим, мне думается, вы знакомы, судя по упоминаниям в ваших рассказах.
Он указал на загадочную главу, известную как «Сарацинские ритуалы».
Я кивнул. Я был, пожалуй, даже слишком хорошо знаком с «Сарацинскими ритуалами». В этой главе Принн повествует о своем таинственном путешествии в Египет и на Восток, совершенном, по его словам, во времена крестоносцев. Он излагает легенды об ифритах и джиннах, раскрывает тайны сект ассасинов, пересказывает арабские мифы о гулях и описывает секретные практики культов дервишей. В свое время я обнаружил в его книге целую сокровищницу материалов о преданиях древнего Внутреннего Египта и почерпнул на ее ветхих, изорванных страницах множество идей для рассказов.
Снова Египет! Я бросил взгляд на футляр с мумией.
Ваннинг и другие внимательно смотрели на меня. Наконец хозяин пожал плечами.
— Послушайте, — сказал он. — Я выложу все карты на стол. Мне… мне остается лишь довериться вам.
— Продолжайте, — нетерпеливо отозвался я. Его таинственные намеки начинали меня раздражать.
— Все началось с этой книги, — сказал Хенрикус Ваннинг. — Ройс нашел для меня экземпляр. Сперва нас заинтересовала легенда о Бубастис. На протяжении некоторого времени я подумывал заняться исследованиями в Корнуолле — то есть поисками египетских реликтов в Англии. Но затем я обратился собственно к египтологии, в которой нашел более плодотворное поле для деятельности. Когда профессор Вейлдан в прошлом году отправился в экспедицию, я дал ему разрешение приобретать какие бы то ни было любопытные находки, не останавливаясь перед ценой. На минувшей неделе он возвратился — вот с этим.
Ваннинг подошел к саркофагу. Я последовал за ним.
Дальнейшие объяснения были ни к чему. Внимательный осмотр футляра и хорошо запомнившиеся мне «Сарацинские ритуалы» вели к недвусмысленным заключениям.
Иероглифы и рисунки на футляре указывали, что в нем покоится тело египетского жреца — жреца бога Себека. В «Сарацинских ритуалах» об этих жрецах сказано немало.
Я быстро припомнил все, что знал о Себеке. Согласно известным антропологам, Себек был младшим божеством Внутреннего Египта, богом плодородия Нила. Как утверждают признанные авторитеты, были найдены всего четыре мумии его жрецов, хотя многочисленные статуэтки, фигурки и фрески на стенах гробниц свидетельствуют о широком почитании этого божества. Египтологам так и не удалось полностью восстановить историю Себека; правда, в работах Уоллиса Баджа можно найти некоторые нетрадиционные взгляды и диковатые предположения.
Людвиг Принн, однако, зашел гораздо дальше. Я с отчетливо ощутимой дрожью вспомнил его слова.
В «Сарацинских ритуалах» Принн повествует об откровениях александрийских провидцев, о своих путешествиях по пустыне и грабеже могил в сокрытых долинах Нила.
Здесь же он приводит исторически достоверный рассказ о египетских жрецах и их восхождении на вершину власти; о том, как служители темных богов природы, прячась в тени трона, диктовали свою волю фараонам и держали в повиновении всю страну. Египетские боги и религии были порождением тайной реальности. Странные гибриды бродили по земле, когда та была молода: гигантские, колоссальные существа — наполовину люди, наполовину животные. Одному человеческому воображению было бы не под силу сотворить змееподобного Сета, хищницу Бубастис и величественного Озириса. Мне вспомнился Тот, легенды о гарпиях, шакалоголовый Анубис и истории об оборотнях.
Да, древние поддерживали связь с элементалями, с потусторонними зверями и сущностями. Они были способны призывать своих богов, людей с головами животных. И иногда они это делали. Вот в чем заключалась их сила.
Некогда жрецы правили Египтом и слово их было законом. Земля была уставлена храмами и каждый седьмой житель участвовал в ритуальных сообществах. Перед тысячами алтарей дымились благовония — благовония и кровь. Звериные пасти богов жаждали крови.
Жрецы ревностно поклонялись им, ибо вступали со своими божественными Повелителями в странные и неслыханные союзы. Противоестественные извращения привели к изгнанию из Египта культа Бубастис; благодаря отвратительным и никогда не упоминавшимся в подробностях деяниям забвение постигло символы и историю Ньярлатхотепа. Но жрецы становились все сильнее и смелее, все более возмутительными делались их жертвоприношения, все более великими — награды.
Во имя вечно возрождающейся жизни они доставляли радость богам и удовлетворяли их жестокий голод. Они приносили в жертву козлов отпущения, полных живой крови, дабы проклятия богов хранили в целости их собственные мумии.
Принн особенно подробно говорит о культе Себека. Жрецы полагали, что Себек, как божество плодородия, владел источниками вечной жизни. Себек, надеялись они, будет охранять их тела в могилах до завершения цикла возрождения, и уничтожит врагов, которые вздумают осквернить их склепы. В жертву божеству они приносили девственниц — их разрывали на части челюсти изготовленного из золота крокодила. Ибо Себек, бог-крокодил Нила, обладал телом человека, головой крокодила и сладострастным аппетитом обоих.
Описания этих церемоний ужасны. На всех жрецах, в подражание их Господину, были маски крокодилов — ибо таков был земной аспект Себека. Раз в год, как считали они, Себек представал перед верховными жрецами во Внутреннем храме Мемфиса; в этих случаях он также принимал облик человека с головой крокодила.
Благочестивые жрецы верили, что Себек будет охранять их гробницы — и бесчисленные девственницы, кричащие от ужаса, погибли во имя их веры.
Все это я знал и торопливо припомнил, глядя на мумию жреца Себека.
Я увидел, что мумию успели распеленать. Она лежала под стеклом, которое Ваннинг снял.
— История вам известна, как я понимаю, — сказал он, правильно оценив выражение моего лица. — Мумия у нас уже неделю; ее обработали химикалиями — спасибо Вейлдану. На груди мумии я обнаружил одну вещь.
Он указал на амулет из чистого нефрита — фигурку ящера, покрытую идеографическими изображениями.
— Что это? — спросил я.
— Тайный код жрецов. Де Мариньи считает, что это наакаль. Перевод? Проклятие, совсем как у Принна; проклятие на головы грабителей могил. Амулет в самых злобных выражениях грозит им местью самого Себека.
Ваннинг говорил с наигранной легкомысленностью. Я заметил это по тому, как беспокойно вели себя другие участники кружка. Доктор Девлин беспокойно покашливал, Ройс вцепился в свою рясу, де Мариньи хмурился. К нам приблизился похожий на гнома профессор Вейлдан. Некоторое время он смотрел на мумию, словно ища ответа в пустых глазницах, слепо глядевших во мрак.
— Скажите ему, что я обо всем этом думаю, — тихо произнес он.
— Вейлдан провел кое-какие исследования. Ему удалось вывезти мумию под носом властей, хотя расходы оказались немалыми. Он сообщил мне, где нашел ее; малоприятное место. Девять человек из его каравана умерли по пути назад — возможно, виной тому была зараженная вода. Но профессор, боюсь, обратился против нас.
— Отнюдь нет, — резко прервал Вейлдан. — Я посоветовал вам избавиться от мумии, потому что не готов расстаться с жизнью. Мы хотели использовать ее в некоторых церемониях, но это невозможно. Видите ли, я верю в проклятие Себека.
Вы знаете, конечно же, что были обнаружены лишь четыре мумии его жрецов. Это объясняется тем, что другие покоятся в тайных склепах. Все четверо нашедших их мертвы. Я был знаком с Партингтоном, обнаружившим третью мумию. По возвращении он начал подробно изучать миф о проклятии — но умер, не успев ничего опубликовать. Конец его был довольно примечателен. Упал с мостика в крокодилий бассейн Лондонского зоопарка. Когда его наконец вытащили, от него почти ничего не осталось.
Ваннинг искоса глянул на меня.
— Пустые страхи, — сказал он и продолжал уже более серьезным тоном. — Но это одна из причин, по которым я пригласил вас и поделился с вами нашей тайной. Я желал бы услышать ваше мнение как ученого и оккультиста. Следует ли мне избавиться от мумии? Верите ли вы в историю о проклятии? Лично я не верю, но в последнее время мне было как-то не по себе. Слишком много странных совпадений, и к тому же я доверяю Принну. Для чего мы собираемся использовать мумию — не имеет значения. Так или иначе, это… святотатство, которое привело бы в гнев любое божество. Я вовсе не мечтаю ощутить на горле клыки создания с крокодильей головой. Что скажете?
Внезапно я вспомнил. Человек в маске! Он был одет как жрец Себека, подражающий своему богу.
Я рассказал Ваннингу о том, что видел.
— Кто он? — спросил я. — Ему следует быть здесь. Это придало бы обстановке достоверность.
Ваннинг отшатнулся в непритворном ужасе. Увидев, как он испугался, я пожалел о своих словах.
— Я ничего подобного не видел! Клянусь! Нужно немедленно найти этого человека.
— Нельзя исключать, что это вежливая форма шантажа, — сказал я. — Возможно, он располагает какими-то сведениями о вас и Вейлдане и пытается сперва вас устрашить, а затем продать свое молчание за деньги.
— Может быть, — без малейшей искренности отвечал Ваннинг. Он обернулся к остальным.
— Быстрее, — сказал он. — Ступайте в зал и поищите среди гостей. Схватите этого неуловимого… незнакомца и приведите его сюда.
— Вызвать полицию? — нервно предложил Ройс.
— Нет, глупец. Поспешите — это касается всех вас!
Все четверо вышли из библиотеки; их шаги, удаляясь, отдавались эхом в коридоре снаружи.
Минутное молчание. Ваннинг попытался улыбнуться. Я плыл в странном тумане забвения. Египет моих мечтаний — был ли он явью? Почему мимолетный взгляд на таинственного человека в маске произвел на меня такое впечатление? Жрецы Себека проливали кровь, скрепляя договор мщения; но могло ли оказаться действенным древнее проклятие? Быть может, Ваннинг сошел с ума?
Тихий звук.
Я обернулся. Там, в дверях, стоял человек в маске крокодила.
— Да вот же он! — воскликнул я. — Это тот самый.
Ваннинг попятился и оперся о стол, его лицо приобрело цвет влажного пепла. Он увидел человека, стоявшего на пороге, и его измученные глаза телепатически передали мне ужасную весть.
Человек в крокодильей маске. его заметил только я. Весь вечер мне виделся Египет. А здесь, этой комнате, находилась похищенная мумия жреца Себека.
Бог Себек был богом с головой крокодила. Его жрецы были одеты по образу божества — они носили крокодильи маски.
Я только что предупредил Ваннинга о мести древних жрецов. Он сам в нее верил и испугался еще больше, когда я рассказал ему о том, что видел. И теперь в дверном проеме застыл безмолвный незнакомец. Не логично ли предположить, что это воскресший жрец, явившийся отомстить за нанесенное его собрату оскорбление?
И все-таки я не мог в это поверить. Даже когда зловещий и величественный незнакомец вошел в комнату, я не понял, что он задумал. Ваннинг корчился и стонал у саркофага, но я по-прежнему не верил.
Все произошло так быстро, что я не смог помешать. Я собрался было преградить путь этому сверхъестественному злоумышленнику — но гибель была неминуема. Резким движением рептилии тело в белой ризе, извиваясь, скользнуло по комнате. Миг спустя оно уже высилось над скорчившимся хозяином. Я увидел, как когтистые руки вцепились в слабеющие плечи; затем челюсти маски опустились и сомкнулись. Сомкнулись — на трепещущем горле Ваннинга.
Я бросился на человека в маске; по контрасту, мысли казались неторопливыми и спокойными. «Дьявольски умное убийство», — размышлял я. «Уникальное и смертоносное оружие. Искусно спрятанный под маской механизм приводит клыки в действие. Какой-то фанатик».
Мои глаза, точно отделившись от меня самого, видели чудовищную пасть, терзавшую шею Ваннинга. Перемещаясь, чешуйчатый ужас головы вырисовывался крупным планом, как на киноэкране.
Все заняло лишь секунду, понимаете? С внезапной решимостью я ухватился за рукав белого одеяния, а свободной рукой потянулся к маске убийцы.
Убийца уклонился, пригнулся. Моя рука соскользнула и на мгновение прикоснулась к крокодильей морде, к окровавленной челюсти.
И затем убийца повернулся и молниеносно исчез, а я с криком обнаружил себя перед изодранным и изуродованным телом на саркофаге жреца Себека.
Ваннинг был мертв. Его убийца исчез. Дом был полон гуляк; мне нужно было лишь подойти к двери и позвать на помощь.
Но я этого не сделал. В течение одной незабываемой секунды я стоял посреди библиотеки и кричал. Глаза затуманились. Все кружилось: залитые кровью книги, иссохшая мумия с раздавленной и запятнанной в схватке багровой грудью, красное и недвижное нечто на полу. Все кружилось перед глазами.
Я видел только свою правую руку — руку, которая прикоснулась к крокодильей морде, к маске убийцы. На пальцах была кровь. Я уставился на них и завопил.
Тогда, и только тогда, сознание вернулось ко мне. Я повернулся и побежал.
Хотел бы я закончить на этом свой рассказ, но не могу. Впереди ужасающий заключительный аккорд. Я обязан об этом рассказать, дабы вновь обрести покой.
Буду откровенен. Я знаю, что финал был бы удачнее, если бы я спросил дворецкого о человеке в маске крокодила и получил ответ, что подобный гость в доме не появлялся. Но рассказ мой — Господь помилуй меня! — не литературное произведение, а правда.
Я знаю, что он был там. Воочию увидев смерть Ваннинга, я больше не говорил ни с единой душой. Я отчаянно рванулся к убийце, ухватил его, затем вскрикнул и выбежал из библиотеки. Я пробрался сквозь толпу гостей, так и не подняв тревоги, выскочил из дома и побежал по улице. Оскаленный ужас нависал надо мною и все гнал и гнал вперед; теряя остатки разума, я вслепую бежал назад, к освещенным аллеям, к смеху карнавальных масок, самоуверенно считавших, что им-то не грозят открывшиеся мне ужасы.
Незнакомец в маске крокодила — в маске Египта. Отныне я больше не стану сочинять египетские рассказы. Теперь я знаю.
Знание это пришло в последний миг, когда я увидел, как незнакомец погрузил свои хитроумно сработанные крокодильи челюсти в горло бедняги Ваннинга — и разорвал его острыми как сабли клыками. Я успел на мгновение прикоснуться к нему, прежде чем он исчез; да, я схватил его, закричал и пустился в паническое бегство.
Убийца не был жрецом.
В то ужасное мгновение я схватился за окровавленную морду пугающе реальной крокодильей маски. Один-единственный миг, жуткое прикосновение. После он исчез. Но этого прикосновения было достаточно.
Когда я притронулся к окровавленной морде рептилии, я ощутил под пальцами не маску, а живую плоть!
Египет всегда восхищал меня; Египет, земля древних таинственных преданий. Я читал о пирамидах и царях; мне виделись громадные мрачные империи, мертвые ныне, как пустые глаза Сфинкса. О Египте я писал в более поздние годы, ибо странные верования и культы сделали для меня эту страну воплощением всего непонятного и неведомого.
Не скажу, что я верил в гротескные легенды древних времен — да и как мог я поверить в антропоморфных богов с головами и атрибутами животных? И все же мифы о Баст, Анубисе, Сете и Тоте казались мне аллегорическим выражением забытых истин. Истории о звероподобных людях известны по всему миру, в преданиях всех народов и континентов. Легенда об оборотне оставалась универсальной и неизменной со времен первых неясных намеков эпохи Плиния. И потому для меня, увлеченного всем сверхъестественным, Египет стал ключом к древним знаниям.
Однако я не думал, что подобные существа или создания действительно жили на свете в дни расцвета Египта. Я готов был допустить, пожалуй, что легенды тех дней восходили к намного более древним временам, когда по первозданной земле бродили подобные чудовища, порожденные эволюционными мутациями.
Затем, в один роковой вечер во время карнавала в Новом Орлеане, я лицом к лицу встретился с ужасным доказательством своих теорий. В доме эксцентричного Хенрикуса Ваннинга я участвовал в странной церемонии, связанной с телом жреца Себека, бога с головой крокодила. Археолог Вейл-дан тайно ввез мумию в страну, и мы начали осматривать ее, несмотря на проклятие и предостережения. Я был сам не свой в тот вечер и до сих пор не могу точно сказать, что тогда произошло. Появился незнакомец в крокодильей маске, и события помчались стремительно, как в кошмаре. Когда я выбежал из дома на улицу, Ваннинг был мертв. Он был убит рукой жреца — или разорван клыками ощеренной маски (если то была маска).
Я не могу пояснить сказанное выше; не осмеливаюсь. Однажды я поведал эту историю и после зарекся писать о Египте и его древних поверьях.
Я не изменил своему решению, пока сегодняшний жуткий случай не заставил меня открыть то, о чем необходимо рассказать.
Вот моя повесть. Исходные обстоятельства просты — но словно указывают, что я причастен к какой-то жуткой цепи взаимосвязанных событий, выкованной жестоким египетским богом Судьбы. Не иначе как Древние, озлившись на мои попытки познать их пути, все время заманивали меня, подгоняя к ужасному финалу.
После пережитого в Новом Орлеане я вернулся домой с твердым намерением навсегда бросить изучение египетской мифологии, но затем вновь оказался в него вовлечен.
Ко мне явился с визитом профессор Вейлдан. Именно он контрабандой вывез мумию жреца Себека, которую я видел в Новом Орлеане; мы познакомились в тот необъяснимый вечер, когда разъяренный бог или его посланник будто сошел на землю, жаждая мести. Вейлдан знал о моих занятиях и с полной серьезностью предупреждал меня об опасностях, какими чреваты попытки заглянуть в прошлое.
Теперь этот низенький бородатый человечек, похожий на гнома, явился ко мне и приветствовал меня понимающим взглядом. Мне не хотелось видеть Вейлдана, ибо его присутствие напоминало мне о событиях, которые я хотел бы навеки позабыть. Несмотря на мои усилия перевести беседу на более прозаические темы, он настойчиво возвращался к нашей первой встрече. Он рассказал, что после смерти Ваннинга, этого радушного затворника, маленькое сообщество оккультистов, собравшихся в тот вечер над мумией, распалось.
Однако он, Вейлдан, продолжал изучать легенду о Себеке. Результаты исследований, сообщил он, и заставили его предпринять это путешествие, чтобы встретиться со мной. Ни один из бывших соратников не согласился помочь ему в задуманном деле. Быть может, оно заинтересует меня.
Я тотчас заявил, что не желаю больше иметь ничего общего с египтологией.
Вейлдан рассмеялся. Он сказал, что хорошо понимает причины моих сомнений, но просит позволить ему объяснить. Задуманное им предприятие не имеет никакого касательства к колдовству или магическим искусствам. Тем не менее, весело добавил он, это возможность поквитаться с Силами Тьмы, если я по глупости их так называю.
Он пустился в объяснения. Говоря вкратце, он просил меня отправиться с ним в Египет — в приватную, частную экспедицию. Я не понесу никаких расходов; Вейлдану требовался подходящий молодой человек на должность ассистента и он не хотел доверяться профессиональным археологам, которые могли расстроить его планы.
В последние годы его исследования постоянно вращались вокруг преданий о Культе Крокодила, и он упорно трудился, пытаясь выявить скрытые погребения жрецов Себе-ка. И наконец, из достоверного источника — то есть от нанятого за границей туземного проводника — профессор узнал о существовании тайного места, подземной гробницы, где покоилась мумия служителя Себека.
Он не стал излагать дальнейшие подробности: главным в его рассказе было то, что до мумии можно легко добраться, не привлекая рабочих для проведения раскопок, опасности же нет никакой и мы не столкнемся с дурацкими проклятиями и мщением. Поэтому мы можем спокойно отправиться к гробнице вдвоем, сохраняя полную секретность. К тому же, наша экспедиция будет весьма прибыльной. Мы не только завладеем мумией без ведома официальных лиц: по словам его источника, на честность которого Вейлдан был готов поставить свою репутацию, вместе с мумией захоронен целый клад священных украшений. Итак, профессор предлагал мне безопасный, верный и тайный способ разбогатеть.
Должен признаться, все это звучало заманчиво. Несмотря на неприятный опыт прошлого, я был не прочь многим рискнуть при условии достойной компенсации. Вдобавок, хоть я и решил впредь воздерживаться от мистических штудий, меня привлекал авантюрный дух предприятия.
Вейлдан, как я теперь понимаю, ловко сыграл на моих чувствах. Он уговаривал меня несколько часов и вернулся на следующий день; и наконец я согласился.
Мы отплыли в марте и через три недели, после небольшой остановки в Лондоне, прибыли в Каир. Заграничное путешествие привело меня в такой восторг, что мне плохо запомнились беседы с профессором; помню только, что он вел себя весьма вкрадчиво и всю время пытался приободрить меня, убеждая, что наша поездка не несет абсолютно никакой угрозы. Если я и считал, что грабить могилы непорядочно, профессор полностью рассеял мои сомнения; он занимался нашими визами и придумал какую-то фантастическую историю для властей, заручившись пропуском во внутренние области страны.
Из Каира мы выехали по железной дороге в Хартум. Там профессор Вейлдан собирался встретиться со своим «источником информации» — туземным проводником, который, как теперь выяснилось, был шпионом, работавшим на археологов.
Это откровение смутило бы меня куда больше, если бы я услышал его в повседневной обстановке. Сам воздух пустыни, казалось, был насыщен интригами я заговорами, и я впервые начал понимать психологию странника и искателя приключений.
Я испытывал захватывающее чувство, когда мы вечером пробирались с Вейлданом по извилистым проулкам арабского квартала в лачугу шпиона. Мы вошли в темный зловонный двор; высокий бедуин с ястребиным носом впустил нас в свое тускло освещенное жилище. Он тепло приветствовал профессора. Деньги перешли из рук в руки. Затем араб и мой спутник уединились в соседней комнате. Я слышал их тихое перешептывание — взволнованные и вопрошающие фразы Вейлдана смешивались с гортанным английским туземца, говорившего с сильным акцентом. Я сидел в темноте и ждал. Голоса зазвучали громче, точно собеседники о чем-то препирались. Вейлдан, как мне показалось, старался уговорить и успокоить араба, в то время как в голосе проводника ощущались нотки предостережения, робости и страха. Голос этот налился гневом, когда Вейлдан попытался перекричать своего компаньона.
Потом я услышал шаги. Дверь соседней комнаты распахнулась, и на пороге появился туземец. Он глядел на меня со страстной мольбой, а с его губ слетало невнятное бормотание — словно он, силясь предостеречь меня, перешел на родной арабский. В том, что он о чем-то предупреждал меня, не было никаких сомнений.
Он простоял так лишь мгновение; рука Вейлдана опустилась ему на плечо и втащила в комнату. Дверь захлопнулась и голос араба зазвучал еще громче, почти переходя в крик. Вейлдан прокричал что-то неразборчивое, послышался шум борьбы, приглушенный грохот, затем — тишина.
Прошло несколько минут, прежде чем дверь открылась и появился Вейлдан; он утирал лоб и прятал глаза.
— Парень решил повздорить насчет платежей, — объяснил он, глядя в пол. — Но информацию я получил. После он вышел к вам и стал просить денег. В конце концов пришлось вышвырнуть его через заднюю дверь. Я выстрелил, чтобы его испугать; эти туземцы такие впечатлительные.
Я не произнес ни слова, когда мы покидали дом, и ничего не сказал Вейлдану, когда по пути назад он начал торопливо красться по темным улицам.
Я сделал вид, что не заметил, как он вытер руки платком и поспешно запихнул его обратно в карман.
Профессора могла бы привести в замешательство просьба объяснить, откуда взялись эти красные пятна…
Я должен был что-то заподозрить уже тогда, должен был тотчас же отказаться от участия в предприятии. Но на следующее утро, когда Вейлдан предложил совершить верховую прогулку по пустыне, я никак не мог знать, что нашей целью окажется гробница.
Сборы ведь были такими недолгими. Две лошади, легкая закуска в седельных сумках, маленькая палатка «для защиты от полуденной жары», как сказал Вейлдан — и мы вдвоем поскакали в пустыню. Никаких приготовлений, никакой шумихи, точно речь и впрямь шла о пикнике. Комнаты в гостинице оставались за нами, никому не было сказано ни слова.
Мы выехали за ворота и помчались по спокойным, ровным пескам, простиравшимся под буколически-синим небом. Около часа мы скакали под безмятежными, хотя и палящими лучами солнца. Вейлдан был чем-то озабочен и все время, словно в поисках какого-то ориентира, оглядывал монотонно тянувшийся горизонт; но ничто в поведении профессора не намекало мне на его планы.
Я увидел камни, лишь когда мы подъехали к ним совсем близко — большие грозди белых валунов проступали под песчаными склонами невысокого холма. По форме его можно было заключить, что видимые камни — не более чем бесконечно малая часть глыб, скрытых под напластованиями песка; однако в их размерах, очертаниях и расположении не было ничего необычного. Они были самым случайным образом разбросаны по склону холма и ничем не отличались от дюжины других небольших скоплений камней, которые мы миновали по пути.
Вейлдан ничего не сказал и лишь предложил спешиться, поставить нашу маленькую палатку и перекусить. Мы вбили колышки, втащили в палатку несколько плоских камней, назначив им роль стола и стульев, а вместо подушек положили на последние наши походные одеяла.
И только во время ланча Вейлдан поделился со мной сногсшибательным известием. Камни перед входом в палатку, заявил он, скрывают вход в гробницу. Песок, ветер и пыль пустыни сделали свое дело, надежно защитив святилище от непрошеных гостей. Туземный сообщник Вейлдана, изучив всевозможные указания и слухи, сумел обнаружить это место, хотя так и не рассказал, каким образом ему удалось это сделать.
Как бы то ни было, усыпальница перед нами. Согласно некоторым манускриптам и обрывочным свидетельствам, она никак не охраняется. Нам нужно лишь откатить в сторону несколько валунов, закрывавших вход, и спуститься.
Вейлдан вновь искренне заверил меня, что ни малейшая опасность нам не грозит.
Мне надоело изображать простофилю. Я стал дотошно его расспрашивать. Почему жреца Себека похоронили в таком уединенном месте?
Вероятно, отвечал Вейлдан, он бежал со своей свитой на юг и умер в пустыне. Быть может, его изгнал из храма новый фараон; с другой стороны, в более поздние времена жрецы являлись магами и колдунами, которых часто преследовали и выгоняли из городов разгневанные жители. Наш жрец, спасаясь от преследований, умер и был похоронен здесь.
В этом и заключается причина того, что подобные мумии почти не встречаются, продолжал свои объяснения Вейлдан. Приверженцы извращенного культа Себека обычно хоронили своих жрецов в тайных городских усыпальницах, и эти усыпальницы давно были уничтожены. Поэтому лишь в редких случаях, когда изгнанного жреца погребали в каком-нибудь пустынном месте, удается найти его мумию.
— Но сокровища? — настаивал я.
Жрецы были богаты. Беглый чародей уносил свои сокровища с собой. По смерти жреца их, естественно, хоронили вместе с ним. У некоторых жрецов-отступников, занимавшихся магией, был странный обычай: они требовали, чтобы их мумифицировали, сохраняя жизненно важные органы в неприкосновенности, что диктовалось их суевериями, связанными с земным воскрешением. Поэтому мумия может стать необычной находкой. Погребальная камера, надо полагать, представляет собой пустое помещение с каменными стенами, где находится саркофаг с мумией. Жреца похоронили в такой спешке, что едва ли кто-либо успел защитить усыпальницу проклятиями, заклятиями и прочей потусторонней абракадаброй, которая, похоже, меня так страшит. Мы без труда войдем внутрь и завладеем добычей. В окружении таких жрецов наверняка были опытные храмовые мастера, умевшие правильно бальзамировать тело; требовалось немалое искусство, чтобы сделать это как полагается, не удаляя критические органы, и тем не менее, эта последняя процедура была необходима в силу своего религиозного значения. Следовательно, мы можем не беспокоиться о сохранности мумии.
Вейлдан был очень словоохотлив. Слишком словоохотлив. Он разъяснил, что мы пронесем футляр с мумией в гостиницу, завернув его в походную палатку, а после контрабандой вывезем мумию и драгоценности из страны с помощью местной экспортной фирмы.
Он презрительно отвергал все мои возражения; зная, что Вейлдан, каковы бы ни были свойства его характера, по-прежнему оставался известным археологом, я был вынужден уступить его авторитету.
Меня немного тревожил лишь один вопрос — его беглое упоминание о каком-то суеверии, связанном с земным воскрешением. Странно было слышать о мумии, у которой перед захоронением не извлекли органы. Деяния жрецов, связанные с черной магией и колдовскими ритуалами, мне были достаточно хорошо известны, и я опасался малейшей возможности провала.
Но в конце концов профессор все же меня убедил. После ланча мы вышли из палатки. С валунами мы легко справились. Они были искусно размещены на склоне холма, но в песок глубоко не уходили — все было предназначено лишь для отвода глаз. Убрав камни поменьше, мы откатили в сторону четыре больших валуна, преграждавших вход в черный туннель, наклонно уходивший в землю.
Мы нашли гробницу!
Когда я осознал это и увидел зияющую мрачную дыру, перед моим внутренним взором вновь глумливо оскалились прежние ужасы. Я вспомнил все, что знал о темной и извращенной вере приверженцев Себека, об этом смешении мифов, небылиц и искаженной, гримасничающей реальности, которое не имело права на существование.
Я думал о ритуалах в подземельях храмов, что ныне обратились в пыль, о благоговейном поклонении огромным золотым идолам — человеческим фигурам с головами крокодилов. Я припомнил рассказы о темных отражениях этих обрядов: оба течения существовали параллельно и были взаимосвязаны, как много позднее сатанизм и христианство. Некорые жрецы вызывали богов со звериными головами в качестве демонов, а не милостивых божеств. Себек был подобным двуликим богом, и жрецы поили его кровью. В отдельных храмах имелись катакомбы, где стояли идолы бога в виде Золотого Крокодила. В разверстые пасти таких крокодилов, усеянные острыми зубами, бросали девственниц. Челюсти смыкались, клыки из слоновой кости завершали жертвоприношение и кровь стекала в золотую глотку, радуя божество. Неведомым силам предназначались эти жертвы и нечестивыми дарами осыпал бог жрецов, удовлетворявших его звериную похоть. Неудивительно, что этих людей изгнали из храмов, а сами обители греха были разрушены.
Один из жрецов бежал в пустыню, где и умер. Теперь он покоился там, внизу, под надежной охраной своего мстительного древнего покровителя. Вот о чем я подумал напоследок, и от этой мысли мне стало не по себе.
Тлетворные испарения, поднимавшиеся из отверстия, также не воодушевляли меня. То было не зловоние разложения, но почти осязаемый запах непредставимой древности. Затхлый едкий смрад плыл в воздухе и удушливыми кольцами свивался вокруг горла. Вейлдан обвязал лицо носовым платком, закрыв нос и рот. Я последовал его примеру.
Профессор зажег карманный фонарь и двинулся вперед. Он спускался по наклонному каменному полу, ведущему к внутреннему коридору, и его обнадеживающая улыбка постепенно растворялась во тьме.
Я следовал за ним. Пускай идет первым — если там ждут ловушки с падающими камнями или другие средства защиты от незваных гостей, за дерзость расплатится он, а не я. Кроме того, идя сзади, я мог оглядываться на утешительное голубое пятно, обрамленное каменным проемом.
Но вскоре оно исчезло. Ход поворачивал, извивался и вел все ниже. Теперь мы шли во мраке теней, нависавших над нами, и только слабый луч фонаря рассеивал ночную темь гробницы.
Вейлдан не ошибся — усыпальница представляла собой всего лишь каменный туннель, ведущий в наспех сооруженное внутреннее помещение. Там мы обнаружили плиты, закрывавшие футляр с мумией. Лицо профессора сияло торжеством, когда он обернулся ко мне и с волнением указал на саркофаг.
Да, все прошло легко, чересчур уж легко — теперь я это понимаю. Но мы ни о чем не подозревали. Даже мои изначальные сомнения начали понемногу отступать. Дело оказалось совершенно прозаическим, немного нервировала только темнота, но темно бывает и в самой обыкновенной шахте.
В конце концов я потерял всякий страх. Мы с Вейлданом сбросили каменные плиты на пол и стали рассматривать красиво отделанный футляр для мумии, затем вытащили его и приставили к стене. Профессор нетерпеливо склонился над выемкой в камне, где раньше покоился саркофаг. Там было пусто.
— Странно! — пробормотал он. — Драгоценностей нет! Должно быть, они в саркофаге.
Мы положили тяжелый деревянный футляр на камни. Профессор приступил к работе. Медленно и осторожно он сломал печати и удалил наружный слой воска. Футляр был украшен сложным орнаментом с золотыми и серебряными инкрустациями, подчеркивавшими бронзовую патину нарисованного лица. На саркофаге было множество крошечных надписей и иероглифов, которые археолог не стал расшифровывать.
— Это может подождать, — сказал он. — Надо посмотреть, что лежит внутри.
Прошло некоторое время, прежде чем ему удалось снять верхнюю крышку. Думаю, это заняло несколько часов — так осторожно и тщательно он работал. Фонарь светил теперь не так ярко; садилась батарейка.
Второй футляр был уменьшенной копией первого, однако лицо было изображено детальней. Похоже было на то, что здесь мы столкнулись с сознательной попыткой воспроизвести черты усопшего жреца.
— Футляр был сделан в храме, — объяснил Вейлдан. — Его захватили с собой во время бегства.
Мы склонились над саркофагом, изучая портрет в тусклом свете фонаря. Внезапно и буквально одновременно мы сделали странное открытие. У нарисованного лица не было глаз!
— Слепой, — произнес я.
Вейлдан кивнул и пригляделся внимательнее.
— Нет, — сказал он. — Жрец не был слепым, если этот портрет соответствует оригиналу. Ему выкололи глаза!
Я заглянул в пустые глазницы, подтвердившие ужасную истину. Вейлдан возбужденно указал на ряд иероглифических фигурок, украшавших стенку саркофага. Они изображали жреца в предсмертных судорогах. Рядом с его ложем стояли два раба с клещами.
Вторая сцена изображала рабов, вырывающих глаза из головы жреца. В третьей рабы вкладывали в опустевшие глазницы какие-то блестящие предметы. Остальные изображения представляли собой сцены погребальной церемонии; на заднем плане высилась зловещая фигура с крокодильей головой — бог Себек.
— Поразительно, — произнес Вейлдан. — Вы понимаете значение этих рисунков? Они были сделаны еще до смерти жреца. Таким образом, он сам велел удалить себе глаза перед смертью и вставить вместо них эти предметы. Но зачем он добровольно подверг себя такой пытке? Что это за блестящие предметы?
— Ответ должен быть внутри, — отозвался я.
Не говоря ни слова, Вейлдан вернулся к работе. Была снята вторая крышка. Фонарь мерцал, умирая. Перед нами предстал третий футляр. Профессор работал почти в полной темноте; сжимая пальцами нож, он искусно взламывал последние печати. В желтом полумраке крышка поднялась, открылась.
Мы увидели мумию.
Из саркофага вырвалась волна испарений — ужасающий запах благовоний и газов проникал сквозь платки, закрывавшие нос и рот. Видимо, эти газообразные эманации обладали чрезвычайной защитной силой, так как мумия не была даже забинтована или прикрыта саваном. Голое, иссохшее коричневое тело лежало перед нами. Оно сохранилось на удивление хорошо. Но мы удостоили его лишь мимолетным взглядом. Все наше внимание было приковано к глазам — или к тому месту, где они прежде находились.
В темноте зажглись больших желтых диска. То были не алмазы, сапфиры, опалы или любые другие известные камни; громадные размеры не позволяли и помыслить об их классификации. Они не были огранены и все же ослепляли своим блеском — яростное сияние выжигало нам глаза, словно огонь.
Так вот они, драгоценные камни, что мы искали — и наши поиски того стоили.
Я наклонился и хотел было их извлечь, но голос Вейлдана остановил меня.
— Не делайте этого, — предупредил он. — Мы достанем их позже, не повреждая мумию.
Его голос доносился до меня откуда-то издалека. Я даже не обернулся, но продолжал стоять, склонившись над этими пылающими камнями. И смотрел на них.
Они словно разрастались, превращаясь в две желтые луны. Они зачаровывали, пленяли, и все мои чувства растворялись в их красоте. Камни отвечали мне огнем, окутывая мозг умиротворяющим оцепенением жара, не причинявшего, однако, раскаленной и жгучей боли. Моя голова горела.
Я не мог отвернуться, да и не хотел. Камни завораживали меня.
В каком-то тумане я расслышал голос Вейлдана. Я едва почувствовал, как он вцепился мне в плечо.
— Не смотрите, — его взволнованные слова показались мне бессмыслицей. — Это не… натуральные камни. Это дары богов — вот почему жрец перед смертью велел заменить ими свои глаза. Они гипнотизируют… эта теория воскрешения…
Почти бессознательно я оттолкнул его. Камни управляли моими чувствами, заставляли меня подчиниться. Гипноз? Ну конечно — я чувствовал, как теплый желтый свет пронизывает мою кровь, пульсирует в висках, подбирается к мозгу. Я знал, что фонарь давно погас, но все помещение озаряло сияющее желтое сверкание этих ослепительных глаз. Желтое сверкание? Нет — раскаленно-красное, ярко-алое свечение, и в нем я читал послание.
Камни мыслили! Они обладали разумом или, точнее, волей — волей, что накатывала на меня, поглощая все чувства — волей, что заставила меня забыть о своем теле и разуме и жаждать лишь растворения в красном экстазе пылающей красоты камней. Я мечтал утонуть в огне — огонь манил меня вовне, из самого себя, и я словно рвался к камням — тонул в них — и погружался еще глубже…
И вдруг я освободился. Я был свободен и слеп в темноте. Я вздрогнул и понял, что какое-то время, видимо, пролежал без сознания. По крайней мере, я упал и теперь лежал на спине на каменном полу подземелья. На каменном? Нет — на деревянном.
Это было странно. Я чувствовал дерево. Мумия лежала в деревянном футляре. Я ничего не видел. Мумия была слепа.
Я ощутил свою сухую, чешуйчатую, шелушащуюся, как у прокаженного, кожу.
Мой рот открылся. Голос, заглушенный пылью в гортани, голос мой и не мой, голос из глубин смерти проскрежетал: «Господи! Я в теле мумии!»
Кто-то ахнул, что-то с шумом упало на каменный пол. Вейлдан.
Но что это за иной звук, что за шорох? Кто принял мой облик?
Проклятый жрец, вынесший пытку, дабы в его мертвых глазницах оказались дарованные богом гипнотические камни — надежда на вечное воскрешение. Жрец, похороненный в гробнице, куда так легко проникнуть! Драгоценные камни загипнотизировали меня, мы обменялись телесными покровами, и теперь он ходил по земле.
Меня спасло исступление неизбывного ужаса. Слепо опираясь на иссохшие руки, я приподнялся. Гниющие пальцы бешено вцепились в лицо, ища то, что было ему чуждо. Мои мертвые пальцы вырвали из глазниц камни.
И тогда я потерял сознание.
Пробуждение было ужасным, ведь я не знал, что меня ожидает. Я боялся почувствовать себя — свое тело. Но моя душа вновь очутилась в теплой плоти, и мои глаза смотрели сквозь желтоватую тьму. Мумия лежала в саркофаге; чудовищно было видеть ее пустые, глядящие вверх глазницы и ужасающее доказательство случившегося, каким стало изменившееся положение ее чешуйчатых конечностей.
Вейлдан лежал там же, где упал, с посиневшим мертвым лицом. Он не вынес потрясения — сомнений быть не могло.
Рядом с ним находился источник желтого свечения — зловещий мерцающий огонь камней-близнецов.
Я вырвал эти ужасные орудия трансмутации из глазниц, и это меня спасло. Лишенные мыслительной поддержки разума мумии, они, очевидно, утратили присущую им силу. Я задрожал, подумав о том, что перемещение могло произойти на открытом воздухе: тело мумии немедленно разложилось бы, и я не успел бы вырвать камни. Тогда душа жреца Себека ожила бы в моем теле, чтобы вновь бродить по земле, и воскрешение было бы завершено. Одна лишь мысль об этом была ужасна.
Я быстро поднял камни и завязал их в платок. Затем я покинул подземелье, оставив Вейлдана и мумию лежать во мраке, и начал выбираться наружу, освещая себе путь спичками.
К тому времени наступила ночь, но с какой радостью я увидел над собой ночное египетское небо!
Но эта ясная темнота вновь властно напомнила мне о кошмаре, только что пережитом в зловещей непроглядной черноте гробницы, и я с диким криком бросился по песку к стоявшей у входа в туннель палатке.
В седельной сумке было виски; я вытащил бутылку и вознес хвалу небесам за найденную там же масляную лампу. Кажется, какое-то время я бредил. Я прикрепил к брезентовой стенке палатки зеркальце и минуты три гляделся в него, стараясь удостовериться, что по-прежнему остаюсь собой. Затем я достал портативную пишущую машинку и установил ее на служившей столом каменной плите.
Только тогда я осознал свое подсознательное желание поведать всю правду. Я даже поспорил немного сам с собой — но спать в ту ночь было невозможно, а возвращаться в темноте через пустыню я не собирался. В конце концов я с трудом взял себя в руки.
И напечатал этот пространный опус.
Теперь моя повесть рассказана. Я вернулся в палатку, чтобы напечатать эти строки. Завтра я навсегда оставлю Египет позади — оставлю и эту гробницу, но прежде снова запечатаю ее, дабы никто и никогда не нашел проклятый путь к подземным чертогам ужаса.
Я пишу и благодарю свет, уносящий память о зловонной тьме и приглушенных звуках, благодарю и зеркало, даровавшее мне ободряющее отражение, что стирает мысль о том ужасном миге, когда на меня взглянули сверкающие камни глаз жреца Себека и я изменился. Слава Богу, я вовремя их выцарапал!
У меня сложилась теория относительно этих камней. Безусловно, это была западня. Жутко думать о гипнотизме умершего три тысячи лет назад мозга; о гипнотизме, вбиравшем стремление к жизни, пока агонизирующему жрецу вырывали глаза и вставляли вместо них драгоценные камни. В его мозгу осталось лишь одно желание — жить и вновь обрести плоть. Предсмертная мысль, переданная камням и удерживаемая ими, сохранялась веками, и камни терпеливо ждали взгляда первооткрывателя. Тогда мысль мертвого сгнившего мозга должна была выскользнуть из живых камней — камней, которые загипнотизировали бы смотрящего и вызвали ужасный обмен личностями. Мертвый жрец проснулся бы в теле несчастного, чье сознание было бы насильно изгнано в тело мумии. Дьявольски умный план — только подумать, что этим человеком чуть не стал я сам!
Камни у меня. Необходимо их внимательно изучить. Возможно, сотрудники музея в Каире сумеют их классифицировать; в любом случае, ценность их неоспорима. Но Вейлдан мертв, а о гробнице я не имею права рассказывать — как же мне все объяснить? Эти камни настолько любопытны, что наверняка вызовут расспросы. В них есть нечто необычное, хотя предположение бедняги Вейлдана о том, что это дар богов — откровенная нелепость. Однако смена цвета в них необычайна, и жизнь, гипнотическое сияние внутри!
Только что я совершил поразительное открытие. Я вынул камни из платка и взглянул на них. Кажется, они до сих пор живы!
Свечение не изменилось — здесь, при свете электрической лампы, они сверкают так же ярко, как в темноте, в изуродованных глазницах иссохшей мумии. Они светятся желтым и я, глядя на них, как и раньше интуитивно ощущаю присутствие иной, чужой жизни. Желтым? Нет — теперь они краснеют — все больше краснеют. Я не должен смотреть; слишком напоминает пережитое в склепе. Они ведь гипнотические, не иначе.
Теперь они темно-красные и яростно полыхают. Глядя на них, я чувствую тепло, купаюсь в огне, и он не обжигает, но ласкает. Я не против: это такое приятное ощущение. Незачем отворачиваться.
Незачем… Не сохраняют ли эти камни свою силу, даже пребывая вне глазниц мумии?
Я снова это чувствую — должно быть — не хочу возвращаться в тело мумии — теперь мне не вырвать камни, не вернуть свой облик — камни были удалены, но мысль запечатлелась в них.
Я должен отвернуться. Я могу печатать. Я способен думать — но эти глаза передо мной все расширяются, растут… отвернуться.
Не могу. Краснее — краснее — я должен бороться с ними, нельзя утонуть в них. Красная мысль, ничего не чувствую — я должен бороться.
Теперь я в силах отвернуться. Я победил камни. Я в полном порядке.
Я могу отвернуться — но ничего не вижу. Я ослеп! Ослеп — камни вырваны из глазниц — мумия слепа.
Что со мной случилось? Я сижу в темноте и печатаю вслепую. Слеп, как мумия! Такое чувство, будто что-то произошло; странно. Кажется, мое тело стало легче.
Теперь я все понял.
Я в теле мумии. Я знаю это. Камни — и заключенная в них мысль — но что это восстало и выходит из отверстой гробницы?
Оно идет в мир людей. На нем мое тело, оно будет искать кровь и добычу, и приносить жертвы, радуясь своему воскрешению.
А я слеп. Я слеп — и разлагаюсь!
Воздух — причина распада. Органы сохранены, говорил Вейлдан, но я не могу дышать. Ничего не вижу. Должен печатать — предупредить. Пусть тот, кто прочтет, узнает правду. Предупредить.
Тело быстро разрушается. Не могу приподняться. Проклятая египетская магия. Эти камни! Кто-то должен убить существо из гробницы.
Пальцы — так трудно стучать по клавишам. Не действуют. Воздух до них добрался. Стали ломкими. Вслепую по клавишам. Все медленнее. Должен предупредить. Тяжело передвигать каретку.
Не могу нажать верхний регистр, печатать прописные буквы, пальцы быстро разлагаются распадаются на кусочки пыль пальцы исчезают должен предупредить существе магии себека пальцы слепые обрубки почти распались тяжело печатать.
проклятый сеебек себек разум все прах себек себе себ себ себ се с ссссссс ссс…
Друзья говорили, что по возвращении из Египта Хартли изменился. О причинах этой перемены можно было только гадать, так как Хартли не встречался ни с кем из знакомых. Однажды вечером он посетил клуб, а затем скрылся от мира, уединившись в своей квартире. Держался он с недвусмысленной враждебностью и вел себя крайне невежливо; лишь немногие из друзей решились на визит, но и этих случайных посетителей он не принял.
Его странности вызвали немало пересудов — откровеннее говоря, сплетен. Многие помнили, каким был Артур Хартли до экспедиции и, естественно, терялись в догадках по поводу столь резкой метаморфозы. В избранной им сфере науки — археологии — Хартли обладал репутацией одаренного ученого и чрезвычайно эрудированного полевого исследователя; в то же время, он был совершенно очаровательным малым. Он был наделен светским шармом, какой обычно приписывается героям сочинений Э. Филлипса Оппенгейма, и не иначе как дьявольским чувством юмора, причем объектом шуток нередко становился он сам. Хартли был способен отпустить идеально подходящую к случаю ремарку и при этом улыбнуться так, словно сам был поражен этим не меньше собеседника. Большинство друзей находили его утонченность, лишенную малейшего намека на позерство, крайне располагающей. Изысканное чувство смешного он переносил и на свои исследования; будучи известным и увлеченным работой археологом, Хартли неизменно отзывался о ней как о «возне с древними черепками и нашедшими их допотопными окаменелостями». Понятно, что произошедшая с ним перемена стала для всех полной неожиданностью.
Известно было только то, что он провел около восьми месяцев в экспедиции по египетскому Судану. По возвращении он немедленно разорвал все связи с институтом, где работал. Бывшие друзья и знакомые живо обсуждали самые разные предположения о том, что могло случиться в экспедиции. Что-то точно произошло, уж в этом никто не сомневался.
Тот вечер, когда Хартли появился в клубе, стал решающим доказательством. Он вошел незаметно, слишком незаметно. А ведь Хартли был из тех, кто в полном смысле слова возвещает о своем появлении. Высокая и изящная фигура, облаченная в безупречный смокинг, так редко встречающийся вне страниц мелодраматических романов, поистине львиная голова с взъерошенными а-ля Стоковский седыми волосами — все это приковывало к себе внимание. Его где угодно приняли бы за бонтонного джентльмена или модного фокусника, ожидающего своей очереди выйти на сцену.
Но в тот вечер, как сказано, он вошел тихо и незаметно. Он был одет к обеду, но казался скованным: плечи опущены, исчезла пружинистость походки. Волосы поседели еще больше и свисали на лоб бледными вихрами. Его черты покрывала бронза египетского солнца, но лицо выглядело болезненным. Помутневшие глаза тонули в неприглядных складках кожи. Лицо словно утратило свою лепку, губы безвольно расслабились.
Он ни с кем не поздоровался и в одиночестве уселся за столик. Конечно, друзья подходили к нему поболтать, но он никого не пригласил присоединиться. Как ни странно, никто из них не настаивал, хотя в обычное время они с радостью навязали бы ему свое общество и рассеяли бы дурное настроение ученого — что, как они знали, в его случае сделать было нетрудно. Но в тот вечер, обменявшись с Хартли несколькими словами, все спешили отойти.
Как видно, уже тогда они что-то почувствовали. Некоторые высказались в том смысле, что Хартли, должно быть, все еще страдал от какой-то подхваченной в Египте лихорадки; но мне не думается, что сами они этому верили. Потрясенные видом Хартли, все в один голос твердили, что будто ощутили в нем некую чужеродность. Да, таким они никогда Артура Хартли не видели: перед ними сидел пожилой незнакомец, настороженно повышавший ворчливый голос, когда его спрашивали, как прошло путешествие. Он и впрямь казался незнакомцем, так как, судя по всему, даже не узнавал некоторых их тех, кто его тепло приветствовал, другим же отчужденно кивал; не самая лучшая формулировка, но что можно сказать, когда старый друг после долгой разлуки молча глядит в пространство, а в его глазах отражаются какие-то зловещие, далекие ужасы?
В этом-то и заключалась странность, которую все подметили в Хартли. Он боялся. Страх оседлал его сутулые плечи. Страх окрасил бледностью его мертвенное лицо. Страх светился в его пустых, устремленных вдаль глазах. Страх заставлял его голос дрожать от подозрительности.
Мне обо всем рассказали, и я решил навестить Артура Хартли. Другие говорили, что предприняли к этому немало усилий и целую неделю после вечера в клубе пытались прорваться в квартиру Хартли. На звонки в дверь, жаловались они, Хартли не отзывался, телефон был отключен. Но виной тому, рассудил я, был страх.
Я не готов был бросить Хартли на произвол судьбы. Мы были довольно хорошими друзьями; должен также признаться, что я чувствовал в этой истории привкус тайны. Сочетание оказалось неотразимым, и как-то в послеполуденный час я отправился к Хартли и позвонил в дверь.
Никакого ответа. Я стоял в полутемном холле и прислушивался, надеясь услышать звук шагов, уловить какие-то признаки жизни в квартире. Ничего. Полное, глухое молчание. На миг у меня мелькнула дикая мысль о самоубийстве, но я тут же со смехом ее отбросил. Нелепо и думать о таком — и однако, во всех рассказах о душевном состоянии Хартли отмечалось тревожное единодушие. А когда самые флегматичные и недалекие из скучных завсегдатаев клуба сходятся в оценке чьего-либо состояния, возникают причины для беспокойства. Но самоубийство…
Я снова позвонил, больше для проформы, чем в ожидании ощутимых результатов, затем повернулся и стал спускаться по лестнице. Помню, перед уходом я даже почувствовал мимолетное и необъяснимое облегчение. Размышления о самоубийстве в этом полутемном холле я не назвал бы приятным времяпрепровождением.
Я дошел до двери внизу, открыл ее — и знакомая фигура быстро проскользнула мимо меня на площадку. Я обернулся. Это был Хартли.
С тех пор, как Хартли вернулся из Египта, я впервые увидел его — и вид археолога меня ужаснул. Каким бы ни было его состояние в клубе, за минувшую неделю оно лишь невероятно ухудшилось. Его голова была опущена; когда я поздоровался с ним, он поднял взгляд, и я испытал страшное потрясение. В глубине его глаз скрывался кто-то незнакомый, запуганный и преследуемый. Могу поклясться, что он задрожал, когда я к нему обратился.
На нем было потрепанное пальто, висевшее на исхудалом теле, как на вешалке. Я заметил, что он держал в руке большой пакет, завернутый в коричневую бумагу.
Я что-то произнес. Не помню, что именно; в любом случае, мне было нелегко скрыть свое замешательство. Думаю, я был до назойливости сердечен — ведь было заметно, что он с удовольствием взбежал бы по лестнице, не заговорив со мной. Мое удивление вылилось в задушевные слова. Довольно-таки неохотно он предложил мне подняться.
Мы вошли в квартиру, и я заметил, что Хартли запер дверь на два оборота ключа. Для меня это стало явным доказательством происшедшей с ним метаморфозы. В былые времена Хартли всегда в буквальном смысле слова держал открытый дом. Его могла задержать работа в институте, но случайный гость всегда находил его дверь открытой. А теперь Хартли запер ее на два оборота ключа.
Я обернулся и оглядел квартиру. Не могу сказать, что я ожидал увидеть, но взглядом искал, безусловно, признаки каких-то радикальных перемен. Ничего подобного. Мебель не передвигали, картины висели на своих местах, темными громадами высились книжные шкафы.
Хартли извинился, удалился в спальню и вскоре вернулся, избавившись от пальто. Прежде чем сесть, он подошел к каминной полке и чиркнул спичкой перед маленькой бронзовой фигуркой Гора. Миг спустя в воздух, в лучших традициях экзотической романистики, поднялись густые серые кольца дыма, и я ощутил пикантный и жгучий аромат крепких благовоний.
Вот и первая загадка. Подсознательно я вел себя как детектив в поисках улик — или, возможно, психиатр, выискивающий психоневротические отклонения. Тот Артур Хартли, которого я знал, терпеть не мог благовония.
— Отгоняет запах, — объяснил он.
Я не спросил, какой запах. Не стал я и расспрашивать Хартли о путешествии, о его необъяснимом поведении после отъезда из Хартума, когда он перестал отвечать на мои письма, или о том, почему он по возвращении целую неделю избегал моего общества. Вместо этого я позволил говорить ему.
Сперва он ничего особенного не сказал. Говорил он бессвязно и перескакивал с предмета на предмет, и за всем этим я чувствовал отчужденность, о которой меня предупреждали. Он сказал, что забросил работу, и намекнул, что собирается уехать из города и поселиться в фамильном имении. Он долго болел. Он разочаровался в египтологии и ее ограниченности. Он ненавидит темноту. В Канзасе все чаще случаются нашествия саранчи.
Это был бред сумасшедшего.
Я все понял — и с извращенной радостью, рожденной ужасом, вцепился в эту мысль. Хартли сошел с ума. «Ограниченность» египтологии. «Я ненавижу темноту». «Саранча в Канзасе».
Но я продолжал молча сидеть, а он тем временем принялся зажигать в комнате большие свечи; я молчал и смотрел сквозь облака дыма на его подергивающееся лицо, освещенное пламенем свечей. И тогда он не выдержал.
— Ты друг мне? — выпалил он. В его голосе звучал вопрос и недоуменное подозрение; внезапно мне стало жаль его. Ужасно было видеть его помешательство. И все же я с самым серьезным видом кивнул.
— Ты мой друг, — продолжал он. На сей раз его слова прозвучали утвердительно. Последовавший за ними глубокий вздох подсказал мне, что Хартли на что-то решился.
— Знаешь, что было в том пакете? — неожиданно спросил он.
— Нет.
— Так я тебе скажу. Средство от насекомых. Вот что там было. Инсектицид!
Его глаза загорелись поразившим меня торжеством.
— Я неделю просидел дома. Боялся распространить заразу. Они, понимаешь ли, повсюду следуют за мной. Но сегодня я придумал способ — и до абсурда простой. Я вышел и купил средство от насекомых. Много фунтов порошка. И жидкость для опрыскивания. Особая формула, смертельней мышьяка. Самое элементарное изобретение, если вдуматься — но именно его прозаичность может одолеть Силы Зла.
Я глупо закивал. Можно ли устроить так, что его заберут этим же вечером? Если мой приятель, доктор Шерман, диагностирует…
— Теперь пусть приходят! Это мой последний шанс — благовония не работают, и даже при свете они ползают по углам. Странно, что панели еще держатся; они наверняка источены.
О чем это он?
— Прости, я забыл, — сказал Хартли. — Ты ведь ничего не знаешь о них. Я хотел сказать, о заразе.
Он наклонился вперед; тени его белых рук извивались на стене, как щупальца осьминога.
— Поверь, я сам над всем этим смеялся, — произнес он. — Археология — занятие не для суеверных. Мы постоянно копаемся в развалинах. Заклятия, наложенные на старые вазы и разбитые статуи, никогда не казались мне чем-то важным. Но египтология — нечто совсем иное. Там мы имеем дело с человеческими телами. Мумифицированными, но все же человеческими. К тому же египтяне были великим народом — мы даже не подозреваем, какими научными секретами они владели, и даже не начали приближаться к их мистическим концепциям.
Ага! Так вот он, ключ! Я внимательно слушал.
— Я многое узнал во время последнего путешествия. Мы вели раскопки новых гробниц в верховьях реки. Мне довелось освежить в памяти династические эпохи; разумеется, всплыла и религиозная составляющая. О, мне известны все мифы — легенда о Бубастис, история воскрешения Изиды, истинные имена Ра, аллегория Сета…
Мы нашли там, в гробницах, разные вещи — чудесные вещи. Мы увезли с собой керамику, предметы мебели, барельефы. Но экспедиционные отчеты скоро будут опубликованы; там ты все прочитаешь. Мы нашли и мумии. Проклятые мумии.
Теперь я, кажется, начал понимать.
— Я повел себя как последний глупец. Я кое-что совершил, на что никогда не должен был пойти — как по этическим, так и по более важным причинам. Причинам, которые могут стоить мне жизни.
Я с трудом держался, твердя себе, что он безумен, что его убедительный тон основывается на бредовых представлениях душевнобольного. Иначе — там, в этой темной комнате — я поверил бы, что некая потусторонняя сила довела моего друга до крайности.
— Да, я совершил это, говорю тебе! Я читал о Проклятии Скарабея, священного жука, как ты помнишь. И все же я это сделал! Не мог же я знать, что все это правда. Я был скептиком; все мы достаточно скептичны, пока с нами что-то не происходит. Это похоже на феномен смерти: ты читаешь о нем, ты знаешь, что смерть случается с другими, но не способен представить, что она случится с тобой. Однако рано или поздно ты умираешь. Таково и Проклятие Скарабея.
Я подумал о египетском Священном Жуке, вспомнил семь казней. Я уже знал, что он мне сейчас расскажет.
— Мы отплыли домой. На корабле я впервые их заметил. Каждую ночь они выползали из углов. Когда я зажигал свет, они исчезали, но всегда возвращались, как только я пытался заснуть. Я жег благовония, чтобы их отогнать, после перебрался в другую каюту. Но и там они продолжали преследовать меня.
Я не осмеливался кому-либо рассказать. Практиканты подняли бы меня на смех, да и египтологи из нашей экспедиции не смогли бы помочь. Кроме того, я не мог признаться в своем преступлении. Пришлось полагаться на собственные силы.
Его голос перешел в хриплый шепот.
— Это был сущий ад. Как-то ночью на пароходе я увидел черных тварей в своей тарелке. После этого я ел в своей каюте, в полном одиночестве. Я начал всех сторониться, боясь, как бы они не заметили преследующих меня тварей. А те от меня не отставали: если я оказывался на палубе в тени, они ползли за мной. Только солнце или пламя отгоняли их. Я едва не сошел с ума, пытаясь найти логическое объяснение; я не понимал, как могли они пробраться на корабль. Но все это время в глубине души я знал правду. Их послали за мной — то было Проклятие!
Мы прибыли в порт, и я сейчас же уволился из института. Мне в любом случае грозил скандал, поскольку мой проступок открылся; я предпочел уволиться. Продолжать работу я не мог — везде, где бы я ни оказался, ползали эти твари. Я боялся встречаться с людьми. Естественно, я пробовал. Тот единственный вечер в клубе был ужасен — я видел, как они ползли по ковру и карабкались по ножкам кресла, и только страшным усилием воли удержался от крика и поспешного бегства.
Теперь я провожу свои дни здесь, взаперти. Мне нужно решить, как быть дальше, но прежде я должен сразиться с Проклятием и победить. Больше ничто не поможет.
Я хотел было что-то вставить, но он отмахнулся и с отчаянием в голосе продолжал:
— Нет, бежать бессмысленно. Они последовали за мной через океан; они преследуют меня на улицах. Я могу заколотить все двери и окна и они все равно появятся. Они приходят каждую ночь и ползают по кровати, и стараются заползти мне на лицо, а мне нужно хоть немного поспать, иначе я сойду с ума, они ползают ночью по моему лицу, ползают…
Ужасно было видеть, как он цедил слова сквозь стиснутые зубы; он яростно боролся, пытаясь удержать себя в руках.
— Может, их убьет инсектицид. Нужно было сразу об этом подумать, но в панике я, конечно, обо всем позабыл. Да, я верю в средство от насекомых. Изумительно, правда? Сражаться с древним проклятием с помощью средства от насекомых, надо же.
Я наконец заговорил.
— Это жуки, не так ли?
— Да. Жуки-скарабеи. Ты ведь знаешь, что это за проклятие. Нельзя безнаказанно осквернить мумию, находящуюся под защитой Скарабея.
Я знал. Одно из древнейших проклятий, известных истории. Как и все легенды, эта возвращалась снова и снова. Быть может, мне удастся переубедить Хартли.
— Но почему ты навлек на себя проклятие? — спросил я.
Да, пожалуй, я попробую переубедить Хартли. Египетская лихорадка повредила его рассудок, которым овладела живописная легенда о проклятии. Если я буду рассуждать логически, то сумею, быть может, доказать ему, что все это — только галлюцинации.
— Почему ты навлек на себя проклятие? — повторил я.
Он немного помолчал и с трудом заговорил, точно слова тянули из него клещами.
— Я украл мумию. Я похитил мумию храмовой девственницы. Думаю, я просто обезумел — под этим солнцем с человеком что-то происходит. В саркофаге было золото, драгоценности и украшения. И надпись с Проклятием. Я заполучил и то, и другое.
Я глянул на него и понял, что он говорит правду.
— Потому-то я и не могу продолжать работу. Я похитил мумию, и я проклят. Я не верил, но появились эти ползучие твари, как и предупреждала надпись.
Вначале мне думалось, что в этом и состоит Проклятие, что жуки будут всюду следовать за мной, и там, где окажусь я, окажутся и они — что они будут вечно преследовать меня и обрекут меня на вечное одиночество. Но в последнее время я изменил свое мнение. Мне кажется, жуки станут орудием мести. Думаю, они собираются меня убить.
Откровенный бред.
— С тех пор я не открывал саркофаг. Боялся снова прочитать надпись. Футляр здесь, в доме — я запер его на замок и тебе не покажу. Я хочу его сжечь, но пока он мне еще нужен. Это ведь, в своем роде, единственное доказательство того, что я в своем уме. И если твари меня прикончат…
— Ну хватит! — твердо произнес я и начал свою речь. Не помню в точности, что я говорил, но из меня так и лились утешающие, сердечные, трезвые слова. Выслушав, он улыбнулся измученной улыбкой одержимого.
— Галлюцинации? Жуки настоящие, не сомневайся. Но откуда они появляются? В панелях нет никаких трещин. Стены прочны. И все же каждую ночь приходят жуки, карабкаются на кровать и стараются добраться до моего лица. Они не кусаются, только ползают. Их тысячи — черные легионы безмолвно ползущих тварей. Ползучие существа длиной в несколько дюймов. Я смахиваю их на пол, но стоит мне заснуть, и они появляются снова; они умны, а я не умею притворяться. Мне ни одного не удалось поймать — они очень быстро двигаются. Кажется, они читают мои мысли; они или Сила, которая их послала.
Ночь за ночью они выползают из Преисподней. Долго я не выдержу. Однажды я беспробудно засну, они заползут мне на лицо и тогда…
Он вскочил на ноги и закричал.
— В углу — там, в углу — из стен.
Темные тени двигались, приближались.
Я увидел что-то размытое, и мне показалось, что я разглядел шелестящие формы, наступающие, ползущие, огибающие пятна света.
Хартли зарыдал.
Я включил электрическую лампу. Конечно же, там ничего не было. Хартли съежился в кресле, закрывая лицо руками. Я ничего не сказал и поспешил уйти.
Я отправился прямо к своему приятелю, доктору Шерману.
Шерман поставил диагноз, какого я и ожидал: фобия, осложненная галлюцинациями. Хартли преследовало чувство вины, связанное с похищением мумии. Результатом стали видения жуков.
Шерман изложил это в сопровождении технической тарабарщины профессионального психиатра, но понять его оказалось несложно. Мы позвонили в институт, где работал Хартли. Там частично подтвердили рассказ археолога. Да, все верно, Хартли украл мумию.
Вечером Шерман был занят, но пообещал встретиться со мной в десять: мы договорились вместе посетить Хартли. Я решительно на этом настаивал, так как считал, что время терять нельзя. Видимо, я воспринял все слишком болезненно, но этот странный разговор с Хартли глубоко меня встревожил.
Я провел остаток дня в нервных размышлениях. Надо полагать, думал я, что таким образом действуют все так называемые «египетские проклятия». Нечистая совесть заставляет грабителя могил проецировать на себя тень воображаемого наказания. В своих галлюцинациях он видит сцены возмездия. Это может объяснить таинственные смерти, вызванные «проклятием Тут-Анкх-Амена»; бесспорно, таково же объяснение самоубийств.
Именно поэтому я настоял на визите Шермана к Хартли. Я обоснованно опасался самоубийства — Артур Хартли находился на грани полной психической катастрофы.
Мы добрались к нему, однако, только около одиннадцати. На звонок никто не ответил. Мы стояли в темном холле; я постучал, затем забарабанил в дверь, но все было напрасно. Молчание за дверью лишь усиливало мою тревогу. Я и вправду боялся за Хартли, иначе не осмелился бы воспользоваться отмычкой.
Но цель, подумал я, оправдывает средства. Мы вошли.
В гостиной никого не было. Со времени моего посещения ничего не изменилось — я это ясно видел; горели все лампы, еще дымились оплывшие свечные огарки.
Мы с Шерманом одновременно почувствовали сильный запах инсектицида; пол был почти равномерно покрыт толстым белым слоем средства от насекомых.
Мы позвали Хартли, конечно, прежде чем я решился войти в спальню. Было темно, и комната показалась мне пустой. Я зажег свет и увидел на кровати скорчившуюся под одеялом фигуру. Это был Артур Хартли, и с первого же взгляда я понял, что его побелевшее лицо искажено смертью.
В спальне стояло густое зловоние инсектицида, горела курильница, но ко всему примешивался еще один, едкий и кислый запах, напоминавший запах дикого зверя.
Шерман подошел и встал рядом.
— Что будем делать? — спросил я.
— Я спущусь вниз и позвоню в полицию, — сказал он. — Ни к чему не прикасайтесь.
Он выбежал из комнаты. Я последовал за ним, чувствуя тошноту. Я не мог заставить себя приблизиться к телу друга — так испугало меня ужасное выражение его мертвого лица. Самоубийство, убийство, сердечный приступ — мне не хотелось гадать, как именно он умер. Довольно и горьких мыслей о том, что мы пришли слишком поздно.
У двери спальни меня с новой силой настиг отвратительный запах, и я все понял.
— Жуки!
Но откуда было взяться жукам? Жуки являлись иллюзией и жили лишь в сознании бедного Хартли. Даже его искаженный разум осознавал, что в стенах не было никаких отверстий и что другие жуков не видели.
И все же в воздухе по-прежнему стоял запах — запах смерти, разложения, древней порчи, царившей в Египте. Я проследовал за запахом во вторую спальню, выбил дверь.
На кровати лежал саркофаг. Все правильно, Хартли говорил, что запер его здесь. Крышка была опущена, но приоткрыта.
Я поднял крышку. На боковых стенках были надписи, и одна из них, вероятно, имела касательство к Проклятию Скарабея. Не знаю — я смотрел только на отталкивающее, лишенное покровов тело, лежащее внутри. Это была мумия, и она была высосана насухо. От нее осталась только оболочка. В животе зиял громадный провал и, заглянув туда, я увидел несколько существ, медленно переползавших с места на место — черные пятна длиной около дюйма с длинными шевелящимися ножками. Они забегали быстрее, прячась от света, но я успел разглядеть на твердых внешних панцирях хитиновые узоры скарабеев.
Так вот в чем заключалась тайна Проклятия — жуки обитали в теле мумии! Жуки питались ее тканями и гнездились внутри, а по ночам выползали. Все это было правдой!
Мысли кружились в голове. Я вскрикнул и бросился в спальню Хартли. Снаружи, на лестнице, слышались шаги; полицейские уже прибыли, но ждать я не мог. Я вбежал в спальню, чувствуя, как сердце замирает от ужаса.
Соответствовал ли истине рассказ Хартли? Являлись ли жуки орудием божественного мщения?
В спальне я склонился над скорчившимся на кровати телом и стал осматривать и ощупывать труп в поисках раны. Мне нужно было знать, как умер Артур Хартли.
Не было ни крови, ни ран или царапин, рядом с телом я не нашел никакого оружия. Значит, все-таки шок или сердечный приступ. Я подумал об этом со странным облегчением.
Я выпрямился и вновь опустил тело на подушки. Да, я был почти счастлив — ведь во время осмотра, пока я ощупывал тело Хартли, мои глаза бегали по комнате. Взглядом я искал жуков.
Хартли страшился жуков, выползавших из мумии. Если верить его рассказу, они выползали каждую ночь, осаждали спальню, карабкались по ножкам кровати, по подушкам.
Но куда же они подевались? В теле мумии их нет, из саркофага они скрылись, Хартли мертв. Где же они?
Внезапно я снова пристально поглядел на Хартли. С лежащим на кровати телом определенно было что-то не так. Когда я приподнимал труп, он показался мне необычно легким для человека с телосложением Хартли. И сейчас его тело выглядело опустошенным, словно из него исчезла не только жизнь. Я вновь заглянул в измученное лицо и содрогнулся. Жилы на шее Хартли конвульсивно дергались, грудь вздымалась и опадала, голова на подушке склонилась набок. Он жил — или нечто внутри него жило!
И когда ожили его искаженные черты, я громко вскрикнул. Я понял, как умер Хартли — понял, что убило его. Я проник в тайну Проклятия Скарабея. Я понял, почему жуки выползали из мумии и карабкались на кровать. Я осознал, что они намеревались сделать — и что сотворили этим вечером. Когда лицо Хартли зашевелилось, я закричал еще громче, надеясь, что мой вопль заглушит чудовищный шелест, заполнявший комнату и доносившийся из тела Хартли.
Теперь я знал, что его убило Проклятие Скарабея — и испустил безумный крик, когда его рот медленно открылся. Падая в обморок, я увидел, как мертвые губы Артура Хартли раздвинулись и шелестящий рой черных скарабеев выплеснулся на подушку.
Говорили, он чародей, потому что никогда не умрет. Люди шептались, что он имел дела с нежитью, а его смуглые слуги — нелюди. Индейцы бормотали о своем страхе перед его невероятно морщинистым лицом, на котором, по их утверждениям, сверкали два зеленых глаза, горевшие нечеловеческим огнем. Падре тоже бормотал, намекая на то, что ни один смертный не сможет использовать силы, подвластные ему.
Но никто не знал, кто такой Черный Педро Домингес или откуда он родом. И по сей день пеоны рассказывают сказки об испанском угнетателе, и в страхе мямлят о той чудовищной кульминации, которая стала легендой во всей Соноре. Это произошло в Новорросе весенним днем, утром пятого апреля 1717 года.
Жаркое солнце палило кирпичи, ветер кружил пыль среди кактусов. В маленькой каменной часовне миссии звонили колокола. Казалось, в тот полдень они словно приглашали маленькую группу людей, подъезжавших по каньону к городу Новоррос. Такое и впрямь могло быть, ибо накануне над западными холмами стучал барабан шамана, разнося историю кабальеро, который ехал со своим черным зверем. Улицы заполнило племя Яки, их угрюмые лица светились любопытством. Падре и два его брата незаметно наблюдали из-за полога в шаге от миссии за тем, как Черный Педро Домингес въехал в город.
Сорок человек и пятьдесят лошадей подняли своим галопом пыль. Странные, блестящие люди, безликие в своих железных доспехах, верхом на фыркающих конях — на индейцев это произвело неизгладимое впечатление. Они знали о конкистадорах из сказок, рассказанных их отцами; прежде они не видели лошадей. Но зрелище отполированных стальных доспехов, смертельных пик, закрытых масок — эти вещи произвели на них впечатление.
Падре и его братия тоже были впечатлены, но скорее незаметными деталями. Они отметили, что за лидером на белом пони ехал мужчина, высокий, с худой фигурой, костюм которого предназначался для войны — как и одежда его товарищей. Лицо этого худого всадника скрывала не сталь, а шелковая маска; он носил не шлем, а тюрбан. По нему и по легким сарацинским доспехам священники узнали его как мавра. Мавр из Гранады — здесь!
Затем следовала грузная фигура на гнедой кобыле, человек, сидевший верхом беспокойно, будто не привык к верховой езде. Он не носил шлем, но голову его венчал алый платок. Блеск его прищуренных глаз был под стать бликам от золотых сережек, висевших по обе стороны его бородатого лица. Он не носил ни меча, ни копья, но за поясом его рубахи в украшенных драгоценностями ножнах была заткнута походная сабля. Падре узнал его, потому что давным-давно он пересек на галеоне Карибский бассейн. Этот человек был пиратом.
Были и другие необычные особенности, которые заметили белые мужчины, а Яки нет, но две вещи увидели и те, и другие, два объекта, которые впечатлил их: Черный Педро Домингес и его гончий пес.
Если бы кто-нибудь из присутствующих знал мифологию, это сравнение было бы бесподобно, ибо Педро Домингес сидел на своем коне, как зловещий Будда. Он походил на свинью в доспехах, смуглый, бородатый боров, чьи свиные щеки увенчивал расплющенный нос, а глубоко посаженные глаза больше напоминали хищного зверя. Его лоб пересекал бледный шрам, будто его заклеймили рабской меткой. В непристойном уродстве этого человека было что-то впечатляющее; он был Буддой, но Буддой, ставшим демоном.
Это чувствовали и священник, и туземцы. В этом человеке таилось зло. Потом они увидели собаку. Здоровенная черная фигура бежала вприпрыжку рядом с копытами лошади Педро. Громадный как ягуар, гибкий как пантера, черный как бархат полуночи; это был пес Педро. Желтые когти поблескивали между растопыренных лап; черные мышцы перекатывались под внушительным животом. Львиную голову украшали рубиновые глаза, и громадные слюнявые челюсти раскрылись красной клыкастой пастью, что зияла ужасным голодом.
Туземцы почувствовали это, как и священники. В этом звере тоже скрывалось зло. Черный Педро Домингес и его собака проехали через город. Кавалькада остановилась на ступенях миссии.
Священник поднял руки в благословении, когда Педро спешился и встал перед ним.
Отряд проделал большой путь. На боках лошадей виднелась пена, а на доспехах всадников — пыль. Пот проступил на изувеченном шрамом лбу Педро. Собака уселась у его ног и заскулила, с языком свесившимся красной змеей. Поэтому, когда Педро подошел, падре открыл рот, чтобы пригласить его в миссию; чтобы дать отдых, пищу и воду. Но прежде чем он произнес свое слово, Педро прорычал приветствие. Он сообщил падре, что был Педро Домингесом из Мехико. Он ничего не пожелал от доброго отца, кроме как немедленно произнести молитвы за умерших.
— Почему, сеньор? — спросил падре. — Вероятно, вы несете с собой тело какого-то бедолаги, погибшего в необитаемой пустыне?
— Нет, — коротко сказал Педро. — Но помолитесь.
Его темные глаза потускнели.
— Но я не понимаю, — продолжал священник, — за кого молиться?
— За себя, глупец! — улыбнулся Педро с мрачным сполохом пламени в глазах. — За себя!
Все произошло очень быстро. Пока он говорил, сабля Педро выскочила из ножен, поднялась в его руке и яростно опустилась на шею священника. Последовал удар, и тело Падре легло в красную пыль. В маленьком зазоре между головой и шеей образовалась лужица.
Другие всадники схватили двух братьев. Кинжалы блеснули серебром в солнечном свете. Мужчины в сутанах упали возле святого отца. Яки молчали.
Затем раздался большой шум, глухой беспредельный гнев. Эти незнакомцы убили белых братьев. В коричневых руках появились ножи и луки. Высокие туземцы сомкнулись у ступеней миссии, образуя красную волну. Как будто по специальному сигналу маленькая шеренга белых сгруппировалась в полукруг. Появились пистоли. И когда туземцы обступили их, на них обрушилось пламя. Многие упали, крича. Новая вспышка огня. Смуглые тела корчились в агонии на пыльной земле. Туземцы развернулись и побежали по улице, выложенной кирпичами. Белые вскочили на коней, развернули их и подняли копья.
Сталь сверкала над спинами отступающих. Мечи разрубали головы и плечи. Слышались крики и проклятия; ржание лошадей и лязг доспехов. Но, громче всего раздавался звук зловещего смеха, когда Черный Педро сидел, трясясь, на ступеньках миссии. Рядом с ним сидела большая собака. Когда зверь начал тормошить тела молодых туземцев, Педро рассмеялся снова.
Скоро все успокоилось. Яки унесли тела убитых. Гомес, вождь метисов, в тот вечер побывал в миссионерской часовне вместе с Педро. Когда он услышал слова Педро — его команду — старое индийское серое лицо болезненно побледнело от ярости. Он бормотал про себя о Язтане, великом вожде Яки на юге. Уже сейчас посланник к Язтану был на своем пути, и вождь поднимет к марту тысячную армию против этого захватчика.
Педро слушал, усмехаясь. Он поманил фигуру мавра в тюрбане, стоявшую за ним. Улыбаясь с загадочным наслаждением, тот поклонился и покинул комнату. Через минуту он вернулся с кожаным седлом. Педро положил его на стол перед собой. Потом уставился на молчаливого индейца.
— Язтан, — сказал он. — Я слышал об этом Язтане, могучем вожде. Разве не правду говорят, что он носит кольцо из золота в носу, и проколол щеки золотыми браслетами?
Индеец кивнул в знак согласия. Педро улыбнулся, безмолвно посмотрел на Яки и открыл сумку на столе.
Выкатилось что-то сморщенное и сухое — там блестело золото в рассыпавшемся носу и желтовато сверкало в бескровных щеках. У нее не было глаз — головы Язтана.
— Я уже навестил вашего вождя, — промурлыкал Педро. — Перед смертью он рассказал мне об этом месте, о миссии и о рудниках вашего племени. Он говорил о вашем золоте, и по характеру украшений вашего народа я вижу, что он говорил правду. Теперь, как я уже сказал, вы будете добывать это золото для нас. Вы слышали мои условия, подумайте над ними. Или, возможно, вы могли бы присоединиться к Язтану.
Так началась тирания Черного Педро; страшные дни рабства, о которых все еще шепчут люди.
Рассказывали, как Педро посетил сырые рудные шахты, и как он приказал увеличить и изменить так, чтобы мог быть увеличен объем добычи слугами. Говорили, как он призвал всех здоровых мужчин племени, так что женщины были вынуждены охотиться, а их мужчины трудились в шахтах, охраняемых бородатыми белыми людьми с их огненными жезлами, которые грозили смертью непокорным, и с хлыстами, которые разили спины уставших и неповоротливых. Рассказывают также о золоте, которое было свалено в башнях миссии, о слитках, выложенных в церкви в комнатах, где теперь жил Черный Педро.
Со стыдом рассказывали о том, как Педро и его люди обращались с женщинами, о дочери вождя Макилы, танцевавшей под ударами хлыста во дворе, когда ей не удалось угодить странному смуглому человеку, ехавшему позади Черного Педро. Шептались о юных девственницах, исчезавших каждый месяц; потому что с каждым новолунием Педро требовал от девушек дань. В сумерках смуглый человек являлся в деревню и требовал девушку; затем она уезжала в миссионерский дом и исчезала. В те ночи никто не осмеливался приблизиться к миссии, хотя одинокий ветер иногда приносил крики; на следующий день никто не осмеливался спросить, почему девушка не вернулась.
Поначалу были вопросы; пришел сын вождя с десятком парней. Педро хмуро взглянул на них, а его наемники схватили юношей на глазах у всего племени. Их раздели и увели в пустыню. Там Черный Педро велел вырыть в песке ямы, в которые опускали тела юношей, а вокруг насыпали землю так, чтобы те стояли по шею в земле.
Только их головы вырисовывались на фоне песка, и только их лица выражали удивление и смутный страх. Они не могли знать, не смели угадать свою судьбу. Неужели Педро оставит их здесь умирать с голоду? Будут ли они страдать от голода, жажды, жары? Прилетят ли на пир кружащие стервятники? Племя Яки бесстрастно наблюдало за происходящим, сдерживаемое приказом Педро. Они видели Педро, беседующего с темноволосым мужчиной, и смуглым косоглазым человеком с кольцами в ушах. Они слышали, как Педро что-то шепчет косоглазому, а тот страшно смеется и ругается на своем диковинном языке.
Затем черный Педро подал знак своим солдатам, и они отогнали толпу. Среди индейцев были отцы, матери, жены, дети десяти молодых воинов; их оттеснили назад вместе с остальными. Десять пар глаз следили за этим — десять пар глаз с голов, торчавших из песка. Безнадежных, беспомощных глаз. Бандиты проводили дикарей обратно в деревню. Педро, смуглый человек и косоглазый лейтенант остались наедине с закопанными живыми головами.
Того, что произошло в последующие часы, узнать невозможно. Но Яки догадывались. Ибо творилось ужасное. Несколько солдат вошли в монастырь и вскоре вернулись, неся с собой большие деревянные шары из твердого волокна. Их унесли в пустыню.
Дикари видели, как Педро катал эти шары по внутренней лужайке монастырского сада; он и смуглый человек были любителями боулинга. Шары унесли в пустыню. Возможно, именно об этом и шептал Педро, чтобы рассмешить остальных. Он мог бы выдумать шутку: Десять кегель — десять голов. Тяжелые деревянные шары с грохотом катились по плоскому песку. Звук человеческих криков безошибочно перекрыл их гул.
Когда Педро и его спутники вернулись, было уже темно. Лица их раскраснелись, словно от натуги. И когда они отпустили туземцев, поспешивших в пустыню, те не нашли в песке никаких следов голов. Люди исчезли. Но по возвращении Педро, туземцы заметили на шарах для боулинга зловещие темные пятна. Туземцы не задавали вопросов, но их хмурые лица еще больше помрачнели, что говорило о хладнокровной злобе разъяренных дикарей.
Они не осмеливались ни обыскивать это место, ни выкапывать то, что, как они подозревали, лежало под песком; не осмеливались искать, потому что спустилась ночь. А по ночам пес Педро гулял на свободе. Он бродил по деревне, когда хотел, спускался даже в шахты, где трудились под плетью днем. Проголодавшись, зверь прыгал на ближайшего туземца — если только бдительный охранник не отбивал атаку вовремя. Иногда стражник не трудился оттолкнуть собаку, если жертва была стара и слаба.
Эта собака…
Яки боялись ее больше, чем ее злобного хозяина-человека. У них родились странные фантазии, связанные с обоими этими угнетателями. Эти фантазии строились на скудном знании того, что происходило за стенами миссии, где Педро и его люди жили в уединении. Никто не проникал в безопасное место, чтобы попасть в подземелья и камеры пыток, но слухи множились. Предполагалось, что банда Педро прибыла из Мексики, привлеченная рассказами о рудниках и желтом металле. Никто не мог сказать, как долго он пробудет здесь, но золото ежедневно скапливалось в комнатах часовни. Несколько старых туземцев направили туда, чтобы следить за ним, и они пустили тревожные слухи о жизни внутри.
Темный человек, говорили они, был шаманом — чародеем. Именно он давал советы Педро, шептали старые туземцы, и именно он следил за пыточными камерами в заброшенных подвалах под бывшей миссией. Жертвы поступали из шахт; непослушных туземцев забирали сюда и «наказывали» перед смертью.
Но (так намекали старики) их «наказывали» так, как это сделал бы чародей; они были принесены в жертву, и их тела ждала ужасная участь. Именно темный человек требовал девственниц каждую луну. Девушку отводили в подвалы, как уверяли старые индейцы, и приносили в жертву там, где никто не мог видеть. Смуглый человек, Черный Педро и пес спускались в эти глубины вместе, и слышались пение и молитвы, крики девушки, смешанные с лаем этого потустороннего зверя.
Старики осторожно заявляли о том, что после этого пес снова появился и ускользнул во тьму, но Педро и темный человек пробыли внизу несколько дней. Когда пес вернулся, они снова отправились наружу, чтобы послушать рассказы о новых зверствах, совершенных вне стен миссии.
Кое-кто из племени верил этим стариковским бормотаниям. Конечно, с каждым месяцем индейцы все больше боялись Черного Педро и его огромного пса. А тайные посланцы, которых они отправили на юг, ничего не сказали.
Но даже самые доверчивые отказывались верить диким рассказам о том, как Педро разговаривал с собакой, а животное отвечало на человеческом языке.
Тем не менее, в племени нарастала паника. Поговаривали о побеге, но это было невозможно. О восстании не могло быть и речи; по правде говоря, люди с огненными жезлами не были слишком жестоки — таким был Педро, темный человек и странный зверь, которые упивались жестокостью.
Паника усилила слухи, так что Педро и его собака стали почти настоящими воплощениями зла. Эти двое были почти одинаковы в своих звериных страстях; каждый месяц указывали на ужасные вещи о судьбах девушек — рассказы о звериной жажде и старые шаманские истории об использовании девственной крови. Эти истории добавляли красок почти человеческим чертам, временами проявляемым собакой. Если пес не мог говорить со своим хозяином так, как рассказывают самые дикие истории, то, по крайней мере, мог понимать человеческую речь и быть понятым. Яки начали понимать, что по ночам после ежемесячных церемоний огромная черная гончая рыщет вокруг их хижин, что она подслушивает под окнами и прячется в тени за их кострами.
Ибо всякий раз, когда в полночь начинались разговоры о мятеже и недовольстве, Черный Педро знал об этом и вызывал парламентера в миссию. Может быть, зверь действительно сообщил об этом? Или это колдовство странного темного человека? Никто не знал правды, но с каждым днем тень Педро и его пса становилась все больше и больше. И гонцы помчались далеко-далеко на юг, чтобы распространить эту историю.
Дон Мануэль Дигрон остановился в начале каньона. В сумерках дымились сигнальные костры, и трое посланцев ожидали, как и было сказано. Они вели тайные переговоры в темноте, пока дон Мануэль слушал рассказ туземцев. Выслушав все, он нахмурился, затем изложил свой план действий. Яки кивнули и исчезли во мраке сумеречных каньонов.
Воины спешились и разбили лагерь. Дон Мануэль Дигрон стал советоваться со своим помощником Диего.
— Конечно, это тот самый человек, — прорычал он. — Тот, о ком они говорят Черный Педро Домингес. В монастырском лазарете мне сказали, что этот Педро давно спутался с дьяволом, потому что Святая Инквизиция даже сейчас ищет его на родине в Испании. Он бежал оттуда вместе с мавром Абоури — черным магом Гранады; люди рассказывают об их подвигах. Если все, что я слышал, правда, то ручаюсь, что гончая Педро — не земная тварь.
— Что он за человек? — спросил Диего.
Худое лицо дона Мануэля нахмурилось.
— Я не знаю. Он покинул Мехико вместе со своей бандой пиратов и бродячих крыс — несомненно, запах золота заманил его через равнины в Сонору. Так всегда бывает. С золотом он и его проклятый колдун смогут управлять целой империей.
— Нам следует передать его родной церкви или гражданским властям? — спросил Диего.
— Ни то, ни другое, — протянул Мануэль. — У нас нет лошадей, чтобы перевезти сорок пленников через пустыню, нет воды и провизии, чтобы прокормить их. Они должны быть уничтожены здесь — и если половина сказок о злой магии правдива, то это дело Божье.
Дон некоторое время смотрел на огонь, потом продолжил:
— Сегодня вечером мы можем почувствовать некромантию, Диего. Вожди сообщили мне, что это канун, назначенный для жертвоприношения. Каждую луну ему доставляют живую девушку. Надеюсь, мы прибыли вовремя; мне не хочется думать о том, как эти колдовские свиньи обращаются с женщинами.
Мужчины ели и пили.
Двое мужчин ели и пили в стенах миссии. Сегодня вечером Черный Педро обедал с мавром; оба вкушали с золотой посуды и пили из янтарных кубков.
Они почти не разговаривали, но во взглядах читалось мрачное понимание. Мавр улыбнулся после долгого молчания и поднял свой кубок.
— Удача! — провозгласил он.
Педро усмехнулся, его маленькие свиные глазки потемнели от недовольства.
— Когда мы покинем эту проклятую дыру, Абоури? Я тоскую по городам, где нет солнца, что иссушило мое тело; у нас достаточно золота, чтобы купить королей всего мира. Зачем медлить?
Мавр вежливо поджал губы, поглаживая седеющую бороду, и его улыбка стала умиротворяющей.
— Терпение, — посоветовал он. — Руководствуйся моей мудростью, о брат. Разве не я привел тебя с галер к неслыханным богатствам? Разве мы не заключили договор перед Ариманом, твоим повелителем, разве он не повел нас по нашему пути?
— Верно, — Педро задумался.
— Я принес тебе богатство, — продолжал мавр. — И должен получить по заслугам, как того требует наша связь с твоим Люцифером. Здесь мы нашли кровь дев и другие полезные вещи, и я могу спокойно выполнить свою часть сделки. Таково было наше соглашение с хозяином перед алтарем — богатство для тебя, магическая сила для меня, и души для него.
На лице Педро отразился страх.
— Это ужасное обещание, — прошептал он. — Души для него! И какой ценой! Ибо пес пугает меня, и я боюсь, когда совершается обмен, что-нибудь пойдет не так.
Мавр поднял руку, призывая к сдержанности.
— Это была связь. Собака принадлежит ему; он дал ее нам как инструмент, чтобы обезопасить души для своего дьявольского рабства. Несколько дней в месяц — слишком мало, чтобы просить в обмен на богатство. А твоя натура — наслаждаться проливаемой кровью.
— Да, как человек, я нахожу удовольствие в убийстве, — совершенно искренне признался Педро. — Но по-другому.
Мавр снова прервал речь своего спутника.
— Вот девушка, надо подготовиться к ночному труду.
Двое дрожащих туземцев вошли в комнату, толкая перед собой перепуганную девушку. Как только они освободили ее ноги, она попыталась вырваться, но они не обратили на это внимания. Низко поклонившись, они отвернулись и выбежали. Мавр поднялся и подошел к гибкой фигуре девушки. Когда он схватил ее за руки, та в ужасе закрыла глаза.
Черный Педро усмехнулся.
— Прекрасная девушка, — он хмыкнул. — Я мог бы…
— Нет, — ответил мавр, чувствуя его намерение. — Она должна оставаться чистой для жертвоприношения. Идем.
Все веселье, все желание исчезли с лица Педро, когда он последовал за мавром и его пленницей вниз по винтовой лестнице в подземелье. Он знал, что должно произойти, и боялся. И в самой темнице его ничто не могло успокоить. Огромная, мрачная комната, освещенная свечами, была до странности жутким местом.
Коридоры уходили все дальше во мрак. Здесь можно было найти клетки и кандалы для заключенных, но мавр не пошел дальше. Вместо этого он прошел по центру зала к дальней стене, где стоял большой стол и два плоских камня. Когда-то здесь был алтарь, но с тех пор его убрали, а распятие над ним перевернули. На нем был изображен перевернутый полумесяц.
Девушку положили на стол. Зажгли жаровни и факелы, подняли на свет перегонные кубы. Над очагами висели пузырьковые стеклянные сосуды, а треножник распространял по комнате пряный аромат благовоний. Девушка была крепко связана. Была прочно закреплена чаша. Быстро сверкнул нож. Затем раздался крик, стон, потом забулькало, когда чаша наполнилась.
В чащу, висящую над треножником, положили благовония, красные и желтые порошки. Смуглое лицо Черного Педро побледнело, на его иссеченных бровях выступил пот. Мавр не обращал на него внимания, пока возился с огнем.
Черный ужас ворвался в комнату, когда огромный темный пес целеустремленно спустился по лестнице. С умным видом он подошел к дальней из двух каменных плит и занял на ней свое место. Педро неохотно последовал его примеру и взобрался на вторую плиту.
Потом мавр взял чашу, бурлящую красными и серебряными пузырями, которые блестели на свету. Погасли свечи, отчего на склеп опустилась тьма, и только странный красный свет вспыхнул из чаши в руках волшебника. Вспыхнули и тлеющие отсветы в глубоких глазах пса…
Пес вылакал содержимое чаши длинным красным языком. Педро тоже сделал глоток, и его губы посерели от ужаса. Мавр стоял под крестом и полумесяцем в пульсирующей темноте. Он поднял руки в призывном жесте, когда человек и зверь погрузились в кому, глубокую, как смерть. Раздался шепот молитвы волшебника.
— Ариман, Повелитель зверей и людей.
Меч побагровел, когда Мануэль Дигрон сбежал вниз по лестнице. Позади него простирался кошмар; кошмар и кричащая смерть в черных пределах стен миссии. Воины убивали быстро, но Яки продолжали раниться и калечиться в кровавой атаке.
Внезапная атака оказалась успешной. Индейцы и испанцы сошлись возле миссии, и сорок человек были убиты — по большей части убиты в своих постелях, хотя некоторые оказали решительное сопротивление под предводительством пиратов. Дон Мануэль Дигрон ринулся в подвал, Диего и его помощники последовали за ним. Из-за поворота лестницы показались факелы, и на мгновение Мануэль в ужасе уставился на них.
Мертвое, обескровленное существо лежало на столе. Рядом стояла фигура в тюрбане, погруженная в молитву, а за ней — две ужасные каменные плиты, на которых лежали человек и гигантская собака. Губы пса и человека были измазаны кровью. Вдруг собака присела на корточки, словно была человеком, пока поднимался на корточки сам человек. Это выглядело ненормальным. Едва спустился Мануэль, началась суматоха.
Мавр поднял голову и обернулся, выхватив из-за пояса кинжал. Мануэль увернулся от падающего оружия и взметнул меч так, что тот пронзил брюхо темного человека.
Затем оружие устрашающе рванулось вверх, отчего сбоку хлынул багрово-серый поток, и Мавр упал, корчась в смертельной агонии. Затем Мануэль подошел к плите, на которой лежал Черный Педро Домингес. Огромный смуглый человек съежился и что-то пробормотал, но оружия не достал. Вместо этого он сжался и заскулил, как зверь, когда меч Мануэля пронзил его насквозь.
Мануэль повернулся к собаке, но та уже прыгнула. На лестнице стояли двое воинов, и одного из них пес схватил за горло. Человек упал, хрустнули звериные челюсти. Мощная тварь обернулась, когда другой солдат поднял копье. Огромная лапа отбросила копье и щит в сторону, когти вонзились в лицо человека, оставив после себя лишь кровавую борозду ужаса.
Пес молчал, это молчание было жутким; он не рычал и не лаял. Вместо этого он развернулся и встал. Он стоял на двух задних лапах, в чудовищном подобии человека, затем повернулся и бешено помчался вверх по лестнице. Мануэль споткнулся и через мгновение пришел в себя.
Последовавшее затем утратило для него реальность. Мгновение он лежал неподвижно, прислушиваясь к стонам умирающего чародея на полу склепа, но то, что он слышал, преследовало его вечно.
Бормотание черного безумия… намеки на чудовищный обмен, который колдун совершал ежемесячно после кровавой жертвы Ариману… рассказы о ликантропическом договоре, по которому тела Черного Педро и дьявольского пса удерживали чужие души в течение нескольких дней после жертвоприношения, когда собака, которая не была собакой, охотилась за душами, отданными Сатане в обмен на золото и подарки… надтреснутый голос колдуна, рассказывающего о только что завершившемся ритуале … ежемесячный обмен только что совершился через кровь и молитвы, и оборотень, служащий Злу, снова обрушился на мир в поисках душ для хозяина… то было бредом или правдой?
Вот тогда Мануэль все понял и громко вскрикнул, резко выпрямившись и с ужасом глядя на слабо извивающееся тело мавра. Содрогнувшись, он повернулся и бросился вверх по лестнице в погоню за собакой. Его встретили солдаты. Они сказали, что индейцы поймали черного зверя, когда тот появился из подземелий.
На земле лежал мертвый Яки, его горло было перебинтовано в немом свидетельстве свирепости пса. Мануэль услышал барабанный бой в холмах, пульсирующую жажду крови. Он бормотал давно заученные молитвы, когда бежал туда, где мерцал красный свет, он продолжал молиться, выхватывая меч из ножен. В дикой ночи раздалась песнь смерти Яки, мрачная и безжалостная. Затем Мануэль преодолел гребень холма — и увидел.
Он увидел, что Яки вспомнили смерть своих десяти юношей, вспомнили ужасную шутку Черного Педро. И поскольку тот был мертв, они повторяли эту потеху с гончей Педро. Он видел темную голову, зарытую в песок по самое мохнатое горло, слышал грохот деревянных шаров, когда они неслись по песку, когда они врезались точно в вопящий ужас, который был их целью.
Мануэль набросился на туземцев. Рыча, что хоть как-то удерживало его в здравом уме, он и его люди отбросили туземцев, орудуя мечами плашмя. Наконец, оставшись один, Мануэль осмелился приблизиться к существу на песке — к черной, торчащей голове, которая подняла свою пенящуюся морду к небу и застонала в последней агонии.
Но, зная, что делает, Мануэль не осмеливался взглянуть на него. Предсмертный шепот чародея был слишком громким. Он лишь украдкой бросил быстрый взгляд и в знак милосердия вонзил меч в изуродованный череп зверя. В момент удара его сердце похолодело. Он увидел, как разбитые челюсти слабо шевельнулись в последнем усилии, когда ошеломленные глаза уставились на него. Затем сквозь приглушенный, торжествующий грохот далеких барабанов дон Мануэль услышал то, что подтверждало все легенды и слухи, на которые намекал чародей.
Дон Мигель услышал невероятный голос, а затем рухнул рядом с головой умирающего зверя, пока звук все еще звенел в его ушах.
Ужасный пес заговорил.
— Сжалься, — простонал он, — помолись за мертвых — за меня … Черного Педро.
В саду мандарина Куонга царило шумное веселье, на это указывали громкие крики и мольбы о пощаде, перемежавшиеся хихиканьем от удовольствия.
Сегодня мандарин развлекался по-новому. Сквозь бамбук было видно, что колья стоят голыми, а ржавые железные кандалы висят на солнце пустыми. Цветы лотоса и орхидеи покачивались на ветру, открывая взору, что стойки, протянутые вдоль садовых дорожек, тоже пусты, так же, как и железные клумбы под виноградными лозами. Среди травы и цветов не было заметно ни хлыстов, ни клещей, ни ножей, ни зазубренных цепов.
Поэтому, учитывая крики и смех, мандарин Куонг нашел здесь, в Саду боли, какое-то новое развлечение.
В дальней беседке, охраняемой огромными деревьями, чьи ветви были согнуты так, чтобы мучительно извиваться, и скрытой змеевидными лианами с шипами алого цвета, стоял мандарин. Находились люди достаточно добрые, чтобы сравнить Куонга с божеством Буддой, и были времена, когда его маленькая толстая фигурка сохраняла величавую безмятежность.
Но в мгновения, подобные этому, Куонг преображался; его мясистое лицо искажалось маской демонического веселья; красные полные губы изгибались над черной бородой, а брови становились мечами над узкими щелочками горящих огнём глаз. Доминирующей страстью в мандарине было стремление к удовольствию, а само удовольствие он находил в боли.
Император стоял, глядя на две фигуры перед собой: связанного человека, прислонившегося к большому дереву, и фигуру в мантии, замершую шагах в десяти. Связанный человек издавал крики и мольбы; закутанный в мантию молчал. Он шевелился, но от этих движений не исходило звука, кроме гудящего шума. Человек в мантии держал в руках большой арбалет, а за спиной у него был колчан, ощетинившийся острыми стрелами. Он быстро и ловко снимал их одну за другой, заряжал в арбалет и, умело прицеливаясь, стрелял в связанную извивающуюся фигуру пленника.
У него была великолепная мишень, несмотря на мучительные движения и судорожные подергивания жертвы, он никогда не промахивался. Стрелы летели в живую цель: запястье, лодыжку, колено, пах. Со странной точностью он избегал стрелять в жизненно важные места, и его рука тщательно оценивала глубину, с которой каждая стрела проникнет в желтую плоть жертвы.
Но Куонг не замечал этой ловкости, а если и замечал, то не обращал на нее внимания. Его смеющиеся глаза были прикованы к жертве, наблюдая за попаданием каждой стрелы, за рывком тела, когда та вонзалась в него, и за тонкой струйкой крови, что сочилась из свежей раны. Наблюдателю могло бы показаться, что Куонг изучает боль своей жертвы с тем веселым и отстраненным удовольствием библиофила, который в сотый раз читает какой — то драгоценный том, предвкушая восторг, но вместе с тем ища неосязаемые нюансы наслаждения.
Его радостный смех оборвался, когда стрела попала в левый глаз связанного и пронзила мозг. Корчи прекратились, тело обмякло и повисло на веревках, удерживавших его от падения. Мандарин Куонг вздохнул, словно книгочей, закрывающий очередной том, и взмахом шафрановых рук отпустил арбалетчика. Тот поклонился, сделал несколько почтительных жестов и вышел из беседки, оставив хозяина одного.
После ухода этого человека Куонг на мгновение замер, и черты его лица странно изменились. Исчезли улыбка садиста и страстная напряженность, превращавшая его лицо в гримасу горгульи. Его раскосые глаза снова засияли безмятежностью, а губы растянулись в мягкой улыбке наслаждения. Он подошел к дереву, где висело связанное тело, и прошел мимо окровавленного существа, даже не взглянув на него. За деревом на тех же веревках, что поддерживали жертву, висели тонкие металлические трубы. Из рукава мантии мандарин вытащил тонкую палочку. Мягким, ласкающим движением он провел костяным набалдашником палки по металлу. Раздался звон — мягкий, струящийся, почти щебечущий ряд нот, в которых угадывалось что-то птичье. Звуки лились потоком, чистые и мягкие, когда мандарин выбирал ноты, внимательно прислуши — ваясь к гармоникам. С дерева, на котором повисло нечто жуткое, теперь доносилась музыка.
Мандарин снова отступил назад и замер в ожидании. И вдруг, пока последние отзвуки металлической мелодии все еще плыли по саду, воздух наполнился странным шелестящим звуком — сотни крошечных шорохов слились в одну жужжащую ноту. Тут со всех сторон послышался писк и пронзительный свист, отчего желтое лицо Куонга засияло добродушным удовольствием.
Внезапно воздух стал золотым. Тысячи желтых силуэтов кружились, затмевая солнце — движущиеся желтые точки, с горящими глазами, усыпанными драгоценными камнями. Они кружились и ныряли на фоне безмятежного неба, затем завертелись золотым облаком вокруг ствола дерева и его ужасной декорации.
И все же они приближались, кружась и пикируя вниз, пока дерево не покрылось желтым цветом всех его ветвей, и гроздья живого золота не поползли по коре и тому, что осело на нее. Сад наполнили крошечные птички, они наполнили его изящным стремительным полетом грациозных эльфийских роев, чирикавших журчащими сладостными трелями.
Мандарин наблюдал за золотым представлением, растекавшимся по стволу дерева, наблюдал за сияющим скоплением, которое двигалось по дереву в неистовстве жизни. Симфония этого движения так очаровала его, что минуты проходили незаметно.
Примерно через полчаса рой рассеялся. Внезапно он взлетел по золотой спирали от ствола дерева и устроился на ветвях. И вот теперь, в пространстве, освободившемся после ухода канареек, на солнце засверкал серебром силуэт. Там, где раньше висел мертвец, остался только обглоданный, блестящий скелет.
Мандарин спокойно посмотрел на него, потом поднял глаза к ветвям, где отдыхала желтая орда. Он подождал, и через мгновение зазвучала мелодия.
Песня наслаждения была неописуема в своей сладости — мягкая, прозрачная, но светящаяся тональностью и пульсирующая болезненно-экстатической мелодией. Она возвышалась и опускалась, поначалу слабо, затем достигла кульминации в прекрасном апогее, когда щебетание переросло в жуткие ноты, пронзительные, и вибрирующие.
Песня продолжалась минут десять, а потом последние трели смолкли, звено за звеном, золотая цепь разорвалась, и птицы улетели.
Куонг повернулся к наступающим сумеркам, и когда шел ко дворцу, сумерки скрыли слезы, что текли по его желтым щекам.
Мандарин Куонг любил своих птиц. Об этом было широко известно на всем Юге, и упоминание о сём обычно сочеталось с другим известным фактом: Куонг не любил больше ничего, ничего другого.
В те славные дни Китай привык к жестоким и ужасным правителям, но в стране, славившейся своенравием своих монархов, имени Куонга страшились больше всего на свете.
Вскоре после того, как мандарин узурпировал трон своего отца в Большом дворце, он продемонстрировал такие качества, которые заставили многих его подданных бежать на побережье Кантона, куда теперь высадились чужеземные дьяволы на множестве кораблей.
Те же, кто остался после восшествия на престол Куонга, поступили так потому, что не могли покинуть свои земли, однако в них сидел тот же страх, заставивший более удачливых товарищей искать спасения в прибрежных землях.
Они боялись Куонга даже в его детские годы, потому что он много раз показывал свою жестокую, не по годам развитую зрелость, когда был еще мальчишкой в отцовском доме. В отличие от братьев из-за юношеского нетерпения он не утруждал себя поркой и пытками рабов. Он жаждал предсмертных мук, спазмов агонии, и слуги, с которыми он играл, быстро умирали в темных подземельях. Лишь в юношеском возрасте он научился контролировать интенсивность своих вожделений; затем обратился к более тонким пыткам. И медной чашей, смертью от воды или семью бамбуковыми истязаниями, он довольствовался недолго. Освященные веками орудия пыток наемных мучителей своего отца он усовершенствовал, и дни напролет исследовал боль.
И это было хорошо, потому что будущий правитель должен строго управлять своим народом и быстро впадать в ярость, но даже приверженцы старых традиций шептали, что в юном Куонге живет дьявол, который находит удовольствие только в жестокости.
Правда состояла в том, что первым фаворитам редко удавалось пережить его тоску по экспериментам хотя бы месяц; только крайне обездоленные семьи продавали своих дочерей в дом Куонга. С каждым месяцем стремление юноши получать удовольствие от боли усиливало ужас подданных; он бледнел от долгих часов, проведенных в темных камерах и мрачных темницах. Такое легко понять в поведении старика, у которого мало других удовольствий, но юноше не пристало быть столь ограниченным. И все же Куонг был не по годам развит. Эта преждевременность проявилась и в том, что Куонг благоразумно расправился с тремя своими братьями, которые обнаружили, что чаши рисового вина чересчур горьки. Они умерли тихо, без всяких изысков, вполне ожидаемо было и то, что однажды утром старый мандарин, отец Куонга, отправился к своим предкам с шелковой тетивой вместо ожерелья на шее.
Куонг стал властителем дома и верховным мандарином над джунглями, равнинами и деревнями своего народа. Его царствование началось с самых пышных похорон в честь отца, а затем он подарил жителям столицы благородную охоту на тигров, устроенную на улицах маленькой деревушки неподалеку. Но эти доказательства милостей не вполне удовлетворяли подданных, которые недовольно ворчали по поводу огромного количества рабов, принесенных в жертву у гробницы его отца во время погребальных церемоний. Другие неблагодарные говорили, что охота на тигров была испорчена гибелью почти всего населения деревни, где она произошла.
Но когда мандарин Куонг объявил о новом законе, участились побеги на побережье. Куонг, как мандарин, являлся судьей по всем уголовным делам в своих владениях, но теперь он заявил, что узурпирует и должность палача. В первые три года его официального правления каждое дело, представленное на рассмотрение, заканчивалось осуждением, и было много случаев, вызванных увеличением числа стражников и особой системой, при которой он платил им вознаграждение за каждого преступника. Он вполне мог себе это позволить, так как среди богатых купцов и землевладельцев множились преступления, а осуждение приводило к конфискации денег и, соответственно, обращению их в доход Куонга.
Будучи палачом, Куонг презирал обезглавливание и любые другие простые виды казней. Приговор больше не выносился публично; Куонг предпочитал темноту своих дворцовых темниц или государственного зала из слоновой кости. Здесь, как утверждали, стены были увешаны человеческими головами, выставленными, словно охотничьи трофеи. Пытаясь подавить столь пагубное пристрастие к пыткам, один из советников Куонга тонко намекнул, что его постоянное пребывание в помещении вредит здоровью мандарина.
Именно тогда Куонг построил свой сад — прекрасный сад за дворцом в китайских традициях, где деревья, цветы и зеркальные пруды открывались небу. И он построил решетки, и колеса, и столбы, которые расцвели зловещими плодами, так что все пошло почти так же, как в старых подземельях под дворцом.
Но природа пробудила в груди мандарина новую любовь к красоте. Он заставил виноградные лозы расти на железных столбах, чтобы скрыть ржавые пятна; посадил ползучие растения, чтобы скрыть угловатые линии его конструкций. Иногда он гулял в саду один, и ему пели серенады музыканты из укрытых полян и лощин.
Птицы здесь не водились. Кровь питала фантастические цветы, в воздухе разносился аромат редких орхидей, но над всем этим великолепием витал запах падали, который привлекал ворон и стервятников, отгоняя певчих птиц. Соловьи и зяблики избегали зеленых пределов, а те птицы, что приносили торговцы животными, улетали скорее с криками ужаса, чем с пением. Даже алые ара и зеленые попугаи отказывались украшать пейзаж своим присутствием, и сад оставался неполным без музыкального фона.
Но в это время во дворец Куонга явились два миссионера и спросили, можно ли им остаться. Это были чужеземные дьяволы, португальцы в черных одеждах, говорившие на странном языке и богохульствовавшие против Будды, четырех книг и Конфуция с непринужденным рвением. Некоторые их вещи заинтересовали мандарина, и он провел несколько дней со странными громоотводами, работавшими на принципах, кардинально отличных от китайских ружей; секстантами, серебряными часами и другими чудесами, привезенными со двора короля Иоанна.
У них были птицы в клетках — крошечные желтые птички, которые пели с бесконечно сладко. Священники называли их канарейками, и их золотистая красота произвела на мандарина такое сильное впечатление, что, выслушав особенно суровую тираду о его пытках и жестокости со стороны двух миссионеров, он повел их в сад и показал им судьбу того, кого они называли своим господом.
И он выпустил канареек в сад, с удовольствием наблюдая, как они не улетели, а остались рядом с ним. К его великому удовольствию, один из миссионеров взгромоздился на покатые плечи своего товарища и с нежным пылом запел гимны в лицо мертвеца. Он наградил птиц самым нежным мясом — языком священника. Возможно, размышлял мандарин, это пробудит в существах красноречие их прежних хозяев. Этого не произошло, но птицы остались. И за несколько лет они умножились стократно, а затем их число возросло до многих тысяч. Днем они заполняли сад, а потом, когда хотели, улетали в поле, возвращаясь только к сумеркам, чтобы дождаться пира.
У них развился ужасный аппетит к тем зловещим плодам, что ежедневно созревали на солнце в саду. Он возник с самого начала, и, поскольку поколение за поколением птиц жили, размножались и умирали в лабиринте пыток, кровавые страсти несли с собой безымянный голод. Когда-то Куонг устроил на своих землях кладбище, но теперь в его огромных полях можно было хоронить только кости. Остальное делали тысячи птиц. И через некоторое время они научились ждать его сигнала.
По всему саду Куонг установил маленькие металлические трубки, которые издавали причудливый звон. Завершив свое ежедневное правосудие, он созывал паству звоном своих колокольчиков, и они являлись, чтобы разделить его щедрость. Потом птички возвышали голоса, вознаграждая его сладкой песней — и это была песня бесконечно более прекрасная, чем любая из известных прежним мандаринам. Это успокаивало Куонга, как мягкое вино, волновало кровь, как от рук любимой наложницы, будоражило воображение, как лунный свет над озерами, охраняемыми драконами. Он любил своих птиц, любил их ежедневную дань.
Но другие люди боялись их. О канарейках мандарина знали, и видели, как их стаи проносятся над полями и спускаются вниз, чтобы пожрать зерно и семена. Их не трогали, чтобы не вызвать гнева императора. Растущая орда роилась вокруг городов и деревень, и никто не мог прогнать их с улиц. Если стража находила мертвую птицу, это означало и смерть какого-нибудь человека.
Легенда о кровавых пиршествах в саду распространилась, и после этого стали рассказывать странные истории о чужеземных дьяволах, которые принесли птиц в качестве шпионов. Ходили слухи, что крошечные щебечущие существа обладают человеческими душами, что они получают нечестивый корм из мертвых и впитывают мудрость людей, которой пользуются, когда летают по улицам. Другие намекали на то, что птицы сообщали мандарину о ежедневном бегстве народа, и их стали ненавидеть и бояться, как живых символов ужасной власти, которая правила страной.
Недавно Куонг придумал новую пытку, она ему очень понравилась. Он записывал на множестве пергаментов историю боли, которую завещал Великой пекинской школе, и его воодушевляла возможность включать в нее интересные находки, изобретенные им самим.
Таким изобретением стала смерть от тысячи стрел. Зазубренные стрелы различных размеров, выпущенные с разной степенью силы в определенные, тщательно выбранные части тела жертвы, вызывали длительные мучения, восхитительные для аристократов боли. Куонг сам придумал это, но ему нужен был опытный лучник. Именно тогда он нашел Хин-Цзе, имперского стрелка, и предложил ему работу. Хин-Цзе прибыл во дворец со своей женой Ю-Ли, и мандарин с удовольствием отметил, что его лучник был мастером своего дела, а жена лучника — очаровательной женщиной. Поэтому не прошло и нескольких дней, когда Хин-Цзе впервые занялся жертвами в саду, как мандарин приказал доставить женщину в свои покои и предался развлечениям.
Лучник узнал об этом, и сердце его сжалось. Ему не нравилась эта ужасная задача, но он прибыл по приказу императора, и не посмел ослушаться. Он ненавидел жестокость, ненавидел мандарина и испытывал отвращение к тошнотворным птицам, чьи неестественные пиршества вызывали у него такие сомнения, каких он никогда не испытывал на поле боя. В самом деле, однажды он нечаянно проткнул стрелой желтое тельце — и только тот факт, что канарейка расправила крылья в полете, спас его от гнева мандарина. Он был солдатом, и музыка канареек не казалась ему приятной после зрелища их трапезы.
Теперь, когда его жену похитили, Хин-Цзе был очень зол на владыку Куонга, хотя и не осмеливался протестовать. Он боялся, потому что слышал рассказы о превратностях любви мандарина. И однажды вечером, через несколько недель после того, как Куонг взял женщину, он пришел в ярость и перерезал кинжалом золотое горло своей новой фаворитки, так что красавица Ю-Ли умерла, рыдая с именем своего мужа на губах. Хин-Цзе видел это и ничего не сказал, даже когда слуги вынесли жалкое обмякшее тело в сад.
Он вернулся в свою комнату и сидел один в лунном свете, в ожидании того, что произойдет. А потом с верхушек деревьев донеслась сладкая, отвратительная песня, довольная трель канареек. В этот момент Хин-Цзе дал клятву против мандарина, против осквернения тела его жены, которое даже не было предано благочестивым похоронам, а принесено в жертву ради нескольких мгновений музыки из ненавистных крошечных глоток любимцев Куонга. Он не сказал о происшедшем мандарину ни слова, потому что это было неприлично, и Куонг с благородной учтивостью воздержался упоминать об этом случае, когда они встретились на следующий день.
Хин-Цзе вытащил связанного раба на солнечный свет сада; то был бедный, задыхающийся бедолага, который украл несколько сребреников на каком-то рынке за городом. На ходу он умолял Хин-Цзе, и лучнику было любопытно услышать, что обреченный боится не столько смерти, сколько потери своей бессмертной души. Он и весь народ боялись канареек Куонга, пиршества которых лишали их возможности достойно похоронить себя.
Но Хин-Цзе ничего не сказал, он лишь засунул нож меж пут и стал ждать мандарина.
Куонг шагал по тропинке, улыбаясь в солнечном свете. Толстый пленник означал прекрасную песню. Император двинулся вперед, безмятежно улыбаясь лучнику, чья деликатность, проигнорировавшая несчастный случай предыдущего вечера, вызывала у него восхищение. Куонг хлопнул в ладоши, давая понять, что ритуал начинается, и указал на большое дерево, к которому следовало привязать жертву.
Но повелитель наслаждений и страданий был огорчен, когда пленник внезапно развернулся и побежал через сад, волоча за собой разорванные путы. Он открыл рот, собираясь закричать в гневе, но тот раскрылся еще шире, когда Хин-Цзе подошел и схватил его за горло. В руке лучника лежала большая стрела с зазубренным наконечником. Он медленно направил ее к шее мандарина, когда тот попытался оттолкнуться от ствола дерева. Императорское лицо побледнело от того, что он прочел в сверкающих глазах изменника. Тогда мандарин стал молить о пощаде, кричать и яростно биться. Но Хин-Цзе провел острием стрелы по груди Куонга и пригвоздил его к дереву.
Затем лучник отступил назад и приладил стрелу к своему огромному луку. Он выстрелил, глаза его были слепы от ярости, а уши глухи к крикам венценосной жертвы. Он натягивал тетиву, прицеливался, и стрелял автоматически; может быть, сотню раз он целился с глазами, ослепленными каким-то безумием. Только когда месть была умиротворена — только тогда он остановился и приблизился к живому ужасу, все еще стоявшему у ствола дерева. Одна из рук двигалась, это был окровавленный палец. Он неуклюже обвился вокруг коры. Остановился, снова двинулся. И вдруг пронзительные колокольчики зазвенели в воздухе, колокольчики, призывающие и управляющие. Рука упала, но в остекленевшие глаза вползло выражение торжества и лукавства. Губы жалобно шевелились.
— Подними меня, — прошептал мандарин.
Хин-Цзе в замешательстве вытащил стрелу, и тело умирающего Куонга рухнуло вперед, словно как в обмороке.
Слишком поздно Хин-Цзе увидел стрелу, вырванную из плоти; стрелу в руке, которая теперь била изо всех сил, оставшихся в истерзанном теле. Последним усилием воли мандарин пригвоздил своего убийцу к дереву! Фигура в великолепном одеянии упала на землю, но торжествующие глаза Куонга все еще смотрели на искаженное болью лицо Хин-Цзе.
— Я призвал птиц, — тихо сказал мандарин. — Они мои друзья и приходят, когда звонит колокольчик. Ты слышал легенды, в которых говорится, что у моих канареек есть живые души — души мертвых, которые когда-то висели на дереве, где сейчас висишь ты.
Мандарин вздрогнул и замолчал. Наконец он снова прошептал:
— Это неправда. Это просто птицы, они знают и любят меня, я устроил им множество пиров. Поэтому отмщение за мою смерть останется за ними. И … я услышу последнюю песню, когда умру.
Тогда Хин-Цзе все понял. Он пытался освободиться, но стрела держала его так, что он повис на шипах, пригвоздивших его к ужасному дереву. Он царапался и кричал, когда слышал шелест крыльев, громко стонал, когда золотое облако с жужжанием опускалось к нему. И вот они уже были повсюду с бьющимися крыльями, с крошечными клювами, которые кололи остро, жестоко, побуждаемые ужасным голодом. Кровь ослепила его, два крылатых кинжала вонзились в глаза, и золотое сияние сменилось черной болью. Еще несколько мгновений он корчился под клювами своих крошечных мучителей. Затем живое облако в тишине рассеялось.
Мандарин Куонг лежал на земле. Он позабыл про свои раны, потому что был поэтом. Эта последняя месть, эта последняя победа после поражения была искуплением. Он следил за каждым движением птиц, упивался их грациозной красотой. И скоро он услышит песню — последнюю песню перед смертью.
Ведь он был искренним с Хин-Цзе. Птицы любили его, и это были всего лишь птицы. Мысль о психовампирах — абсурдное суеверие, якобы эти создания завладели душами умерших из его сада, — была невероятна. Куонг смотрел, как желтый рой движется по телу лучника. Вот птицы вспорхнули, чирикая. Через минуту начнется песня. Мандарин ждал поэтического совершенства смерти.
Они взлетели — и вдруг одна из крошечных птичек отделилась от яркого, как солнце, скопления. Это была крошечная самка — и она полетела прямо к скелету на дереве. Потом нелепо примостилась на лишенных плоти ребрах, словно заглядывая за прутья клетки.
Куонг озадаченно смотрел на это. Он с трудом приподнялся на локте. Птица сидела там, а потом … Потом появились ещё две птички!
И вот эти двое долетели вместе. Их маленькие глазки-бусинки остановились на лежащем мандарине. Он откинулся назад, странный ужас сжал его сердце. Самка птицы — Ю-Ли. И самец — из скелета мертвого лучника! Психовампиры?
Они полетели вверх, туда, где в воздухе висело желтое облако. Стая с криками рванулась вперед, как по команде. А потом развернулась и спикировала вниз. Куонг закричал от ужаса. Мертвые души жаждали мести. Желтые кинжалы били и кололи; десять тысяч трепещущих телец рвали и терзали корчащееся на земле существо.
Поэтому никто не услышал, как наступил последний миг — в опустевшем саду канарейки мандарина Куонга спели свою последнюю сладкую серенаду.
С горы сверкнули огромные желтые глаза. Большущая яйцевидная голова высунулась из-за деревьев, и глаза смотрели с нее, подмигивая и наблюдая за крошечными человеческими фигурами, пробирающимися по тропинке.
— Что со мной? — пробормотал вслух Дэн Марлин. Его спутник, невысокий лысый человек с хитрым бульдожьим лицом, уставился на него из темноты.
— Вот это я и хотел бы знать, — саркастически ответил он. — Что с тобой?
Марлин проигнорировал насмешку в голосе друга и продолжил:
— Знаешь, о чем я думал? Мне пришло в голову, что обсерватория на вершине горы имеет форму гигантской головы, а эти два окна — ее глаза. Как будто она наблюдает за нами.
— Видения, значит? — проворчал его лысый спутник. — Ну, я так и думал, что дойдет до этого. Раньше ты был первоклассным репортером, Марлин, — но теперь я думаю, что ты псих номер один.
В голосе маленького человечка звучала грубоватая привязанность, смешанная с искренней заботой. Марлин остановился на тропинке и повернулся к нему.
— Не волнуйся, Хьюз. — сказал он. — Я знаю, тебе все это кажется безумием — подкрадываться сюда, чтобы шпионить за обсерваторией в темноте, — но я знаю, что делаю. Если я прав, то мы напали на след самого значительного новостного сюжета в истории.
— Если ты ошибаешься, — возразил тот, — нам светит канадская тюрьма, и единственное, что попадет в историю, — это наши головы.
— Пошли, — прошептал Марлин. — И давай говорить тише. Если нас заметят с горы, мы влипли.
Словно отвечая им, моргнули горящие желтые глаза освещенных окон обсерватории. Неосознанно двое мужчин поползли в тень, как будто за ними действительно следили невидимые существа. Ночной ветер свистел в кронах деревьев. Марлин повел друга вверх по крутой, заросшей виноградом тропинке. Хьюз следовал за ним, таща на руках большую черную коробку, похожую на огромный саквояж.
— Я не возражаю против твоей сумасшедшей идеи затащить нас сюда глубокой ночью, — проворчал коротышка. — Но я не понимаю, зачем тебе понадобилось нагружать меня этой адской штуковиной.
— Говорил же тебе еще до того, как мы начали, — пробормотал Марлин. — Это мой шпионский инструмент.
— Все это бессмысленно, вот что, — проворчал Хьюз, спотыкаясь.
— Шпионить за астрономической обсерваторией в лесу после наступления темноты — это моя идея… Быстрее! Ложись! — Марлин повернулся и оттащил Хьюза в сторону, затем опустился на четвереньки, увлекая коротышку за собой под прикрытие кустов. Едва он успел это сделать, как огромный луч желтого света прорезал узкую тропинку впереди — желтый луч, который падал по небу прямо с вершины обсерватории на расстоянии в полумилю.
— Я был прав, — прошептал Марлин. — Они наблюдают!
Он медленно поднялся, когда свет замерцал и погас. Хьюз с трудом выпрямился и, пошатываясь, встал под тяжестью громоздкого черного ящика.
— Не понимаю, — сказал он. — Почему бы просто не пойти туда и не попросить этого доктора Окиду, или как там его зовут, осмотреться? К чему такая секретность?
— Вот это я и хочу выяснить, — парировал Марлин. — К чему такая секретность? Эти азиаты прибыли более двух месяцев назад и получили разрешение от канадского правительства на эксплуатацию этой обсерватории на Лонг-Маунтин. Это проверка. Но они немедленно уволили всех белых помощников, оградили это место колючей проволокой и отказали в допуске посторонним. Этот доктор Окида, их главный… я слышал о нем раньше, когда освещал военные новости на китайском фронте. Да, он крупный ученый, но не астроном. Он специализируется на создании нового оружия и военной техники.
— Но… — пробормотал Хьюз.
— Сложи все вместе, и я не пойму, что это значит, — продолжал Марлин. — Мне кажется, что наши восточные друзья используют эту астрономическую обсерваторию для прикрытия, как будто они действительно работают над одним из секретных изобретений Окиды. И судя по тому, что мы только что избежали внимания, доктор не приветствует журналистов.
— Хорошо, — сказал Хьюз. — В этом что-то есть. Но тогда зачем вообще подниматься сюда? Ты не сможешь войти, и что же ожидаешь увидеть в темноте?
— Много, — ответил Марлин с усмешкой. — Подожди, пока я настрою Аргуса[9].
— Кого?
— «Глаз Аргуса». Прибор, который ты несешь в черном ящике.
— А, так это прибор? Судя по весу, я решил, что ты хочешь продать доку несколько золотых слитков.
Хьюз шутил, но в его серых глазах сквозило скрытое уважение. Он знал Марлина и его историю — знал, что до того, как стать Дэном Марлином, первоклассным корреспондентом, тот был физиком в фонде в Нью-Йорке, причем хорошим специалистом. Он не понимал, почему Марлин превратился в репортера, но догадывался, что это как-то связано с маленькой черной коробочкой, которую Дэн неизменно носил с собой во время зарубежных командировок. Хьюз заметил, что шеф Марлина — Фиске, глава синдиката, — относился к нему с необычным уважением. И этого было достаточно для пожилого человека. И все же любопытство не угасало.
— Что это за штуковина, Дэн? — продолжал он расспросы, пока они петляли по запутанной тропе.
— Я могу посвятить тебя в это сейчас, — сказал Марлин. — Потому что через несколько минут, если ничего не случится, ты увидишь его в работе. Это рентгеновская камера.
— Как?
— Рентгеновская камера. Она может снимать кинофильмы сквозь стены.
— Ты что, принимаешь наркотики? — фыркнул коротышка недоверчиво.
— «Глаз Аргуса», — самодовольно ответил Марлин — это камера будущего. Она делает снимки сквозь твердые объекты на расстоянии до четверти мили, при правильном освещении. Регулируемый, мгновенный фокус. Восьмимиллиметровая пленка, легко проявляемая по специальной технологии, так что снимки можно смотреть практически сразу. Для этой цели «Глаз Аргуса» можно прикрепить к обычному кинопроектору. Портативный, надежный, простой в эксплуатации — если знаешь, как. И… Берегись!
Марлин отскочил назад, увлекая за собой товарища. Затем схватил коротышку за плечи и швырнул на землю.
— В чем дело? — завопил Хьюз, садясь и потирая ушибленную спину.
— Вон там, на тропинке впереди. — указал Марлин. — Эти листья… я почувствовал, как они подались, когда опустил ногу. Там есть
яма; кто-то выкопал аккуратную ямку и прикрыл ее для ловушки.
— Окида? — прошептал Хьюз.
— Да. Очаровательный хозяин и, боюсь, очень заботливый. Пошли, надо подняться по склону утеса.
Подтверждая слово делом, Марлин шел впереди, Хьюз карабкался за ним, пыхтя и тихо ругаясь, пока боролся с неуклюжей черной коробкой. В темноте они добрались до вершины и остановились на небольшом выступе, возвышавшемся над обсерваторией на четверть мили. Ее огни все еще насмешливо мерцали в ночи, но ни звука не доносилось из-за стен, не было никаких признаков жизни, кроме мерцающего желтого сияния, льющегося в черное небо.
— Вот мы и пришли, — сказал Марлин. — Дай мне "Аргус".
Хьюз встал рядом.
— Прежде чем сбить меня с ног, — заметил он, — ты пытался рассказать мне какую-то сказку об этом механическом чемодане. Что-то о фотографировании сквозь стены.
— Смотри сюда, я покажу тебе, — ответил Марлин. — А пока попытаюсь объяснить принцип работы в односложных словах для твоего пятизвездочного мозга.
Хотя его тон был легкомысленным, в чертах Марлина чувствовалась деловая твердость, а в глазах — острая настороженность. Хьюзу легко было понять, что это важный момент, что вся поездка была лишь прелюдией к этому странному занятию на полуночной горе. Он с уважением слушал и с интересом наблюдал, как Марлин снимает крышку с черного ящика. Сбоку Дэн вытянул паучьи лапы длинного складного треножника.
Раскрытый ящик был украшен множеством блестящих металлических циферблатов и маленьких рычажков, установленных на лицевой стороне. "Похоже на портативное радио старого образца", — подумал Хьюз. Спереди, похоже, был прикреплен микроскоп, наподобие линз и призм, установленных в кварцевой трубке.
— Смотри, — серьезно начал Марлин. — Весь секрет этой штуки находится здесь, в переднем приспособлении. Тот непрозрачный диск в конце концов и есть приемник. Его бомбардируют электроны, отскакивающие от поверхности освещаемого объекта, и он снова переводит их в свет.
— Не понимаю, — покачал головой Хьюз. — Зачем тебе переводить электроны в свет? Разве нельзя использовать свет напрямую?
Марлин покачал головой.
— Как я могу получить свет прямо сквозь твердые стены? Я должен восстановить тот свет, который появляется с другой стороны.
Хьюз воинственно посмотрел на него.
— Я все еще не понимаю, — твердо сказал он. — Если ничего не проходит, то что же ты берешь?
Марлин проявил терпение.
— Это что-то вроде бильярдного шара[10]. Знаешь, это когда движение передается от одного шара к другому, заставляя его двигаться вместе с первым.
— Ты хочешь сказать, — недоверчиво спросил Хьюз, — что свет так же материален, как бильярдные шары?
— Конечно! Разве Эйнштейн этого не доказал?
— Да, — с сомнением пробормотал Хьюз. — Кажется, я как-то читал об этом в воскресном разделе…
Марлин занялся "Глазом Аргуса", прицеливаясь, настраивая фокус, сверяясь с несколькими таблицами и картами при свете фонарика. Он щелкнул затвором прибора и начал усердно работать, а Хьюз уставился на кварцевую трубку, которая, казалось, светилась странным искусственным светом, желтым, электрическим.
— Ты хочешь сказать, что сфокусировал эту штуку на той обсерватории, — спросил он, — и этот свет — получен изнутри здания?
— Конечно. С помощью моих диаграмм фокусировки и некоторых наблюдений я могу улавливать свет из любой точки пространства на расстоянии до четверти мили. Я даже могу выбрать любую комнату, и мой «Глаз Аргуса» воспроизведет оригинальную картинку.
На лице Хьюза отразилось благоговение, когда он откинулся и уставился на лабораторию, время от времени переводя взгляд на «Глаз Аргуса» и медленно качая головой, наблюдая за тусклым свечением в кварцевой трубке. Несколько мгновений на вершине горы царила тишина, нарушаемая лишь шелестом ветра, который дул над сгорбленными фигурами, склонившимися над сверкающим черно-серебряным прибором.
Ни Марлин, ни Хьюз не увидели сгущающихся теней в кустах над уступом, не услышали осторожных шагов. Выстрел срикошетил от валуна слева от Марлина. Репортер повернулся, и его глаза, вспыхнув, уловили блеск стального ствола револьвера, торчащего из кустов над головой.
— Ложись, Хьюз! — закричал он.
Двое мужчин бросились под защиту скалы и вцепились в край уступа, когда над их головами просвистела пуля. Марлин увидел, как на утесе над ними появилось с полдюжины фигур — странно низкорослых, в масках. Лунный свет блеснул на шафрановых руках, когда они подняли оружие.
— Встречающая делегация Окиды, — прошептал он. — Дай мне свой пистолет, Хьюз. Берегись — они пытаются разбить прибор!
Действительно, нападавшие направляли огонь на черный ящик, который теперь стоял на краю незащищенным, в тени скалы. Дэн поднял пистолет и выстрелил. Маленькая фигурка пошатнулась и упала с диким криком, извиваясь и корчась в воздухе, когда раненого швырнуло в пропасть. Марлин поднялся на ноги. Снова и снова залаял пистолет. Загрохотали выстрелы, и уже второй вызвал пронзительный крик одного из людей в масках, который упал на колени. Остальные пробирались сквозь кусты, торопливо стреляя по размытым очертаниям «Глаза Аргуса».
— Возьми камеру, Хьюз, — прошептал Дэн. — Быстро.
Маленький репортер выполз из-за валуна и на четвереньках пополз к черному ящику. Фигура Хьюза была четко очерчена. Марлин встал с пистолетом наготове, следя за малейшим намеком на движение из кустов наверху.
Внезапно инстинкт подсказал ему повернуться к боковой стене уступа. Четыре бесшумно крадущиеся фигуры ползли по каменистому склону стены. Марлин выстрелил вслепую по двум первым силуэтам.
Хьюз достиг прибора, поднял громоздкую коробку на руки и вернулся к Марлину. Они осторожно спустились по карнизу. Огонь Марлина встретил ответный залп, и маленькие облачка пыли взметнулись у их ног от пуль. Остальные нападавшие с хриплыми криками и возбужденными голосами двинулись вперед.
— Теперь вниз по карнизу, — тихо скомандовал Марлин. — Я их задержу.
Хьюз скрылся из виду, спускаясь по крутым склонам утеса к тропе, по которой они поднялись.
Марлин присел на корточки и перезарядил пистолет. Он поднял его еще раз, и четверо в масках набросились на него. Вокруг его лица вспыхнуло пламя. Он яростно выстрелил, и раздался стон, когда бегущая фигура упала. Он выстрелил еще раз, и еще один из нападавших упал. Двое других отступили. Марлин быстро спустился по карнизу.
Вдруг снизу раздался взрыв. Марлин преодолел последние восемь футов спуска.
— Хьюз! — позвал он.
У подножия тропы скорчившись лежал маленький репортер. Над ним склонились два уцелевших члена атакующей команды. Они поднимали «Глаз Аргуса». В сердце Марлина вспыхнула ярость. Снова заговорил пистолет. Застигнутые врасплох, враги поднялись на ноги и побежали вниз по тропе. Марлин забыл о приборе, забыл вообще обо всем, кроме воспоминаний о своем друге, лежащем мертвым у подножия этой полуночной тропы. Он помчался за бегущими фигурами, в сердце его горела жажда кровавого убийства. Невысокие сутулые люди в масках вбежали в лес. Марлин последовал за ними. Он слышал, как они шумят в кустах впереди, видел отблески удаляющихся фигур среди деревьев. Пистолет снова выстрелил.
Внезапно он оказался на небольшой поляне. Впереди двигалась фигура. Набрав скорость, Марлин догнал бегущего как раз в тот момент, когда оба достигли края поляны. Его руки вытянулись, а ноги оказались в воздухе, когда он прижал фигуру в маске к земле.
— Попался! — проворчал он.
Тело дернулось и замерло, когда Марлин перевернул его в лунном свете. Быстрым движением Марлин сорвал маску с лица, и шляпу с поникшей головы. Лунный свет открывал все подробности.
— Будь я проклят! — выругался Дэн Марлин.
Он увидел не японца, а несомненно женщину. Белую девушку, да еще и блондинку!
Марлин принял решение с характерной быстротой. Он поднял на руки обмякшее тело девушки и направился по тропинке к маленькому потрепанному авто в конце дороги.
Автомобиль все еще стоял там, где они с Хьюзом оставили его несколько часов назад. С тех пор произошло столько всего, но Марлин не позволил себе думать об этом. Необходимо действовать. Он усадил девушку на сиденье, закрыл дверь и снова побежал вверх по склону утеса, к выступу, где все еще лежал «Глаз Аргуса». Прошептав благодарственную молитву, он оттащил камеру к машине, бросил ее девушке на колени и завел мотор. Репортёр вглядывался в темноту, пытаясь разглядеть притаившиеся тени, но нападавшие, очевидно, убежали. Удовлетворенный, он развернулся и поехал по узкой ночной дороге.
— Эй! Убери эту штуку с моих колен!
Марлин, вырванный из задумчивости, подпрыгнул так резко, что машина едва не врезалась в кусты. Он вернул машину на дорогу и уставился на поднятое кверху забавное лицо блондинки, сидевшей рядом с ним. Ее голубые, почти фиолетовые глаза горели негодованием.
— Что здесь делает эта коробка? Кто ты? Куда это ты собрался со мной?
— Подожди минутку, — протянул Марлин, удивленный тем, что девушка так возмущена ситуацией. — Не так быстро, сестричка — я ведь не профессор Куиз.
— Немедленно останови машину, слышишь? — ее хриплый, вибрирующий голос стал громче.
— Подожди — сначала я хотел поговорить с тобой, если не возражаешь. Серьезность Марлина остановила ее тираду. — Во-первых, мне было бы интересно узнать, что ты делала с бандой головорезов, которые пытались прикончить меня в лесу.
— Какой бандой? — он готов был поклясться, что на ее лице отразилось неподдельное удивление. Она продолжала: — Кто вы?
— Дэн Марлин, специальный корреспондент. Континентальный Новостной Синдикат.
— Что вы делали?
— Пытаюсь выяснить кое-что об этом астрономе-любителе. Докторе Окида. К сожалению, он послал пару своих приятелей, и игра стала грубой. Но послушай, это я задаю вопросы.
Девушка бросила на него долгий, пристальный взгляд. Очевидно, то, что она увидела, удовлетворило ее — когда она села, на ее алых губах появилась легкая улыбка, и руки потянулись к волосам в инстинктивном женском жесте, известном всем мужчинам.
— Меня зовут Лоис Доринг. Моим отцом был Луис Доринг, бывший глава обсерватории Лонг-Маунтин.
— Тогда тебе что-то известно об Окиде? — спросил Марлин.
Девушка снова пристально посмотрела ему в лицо.
— Думаю, я могу ответить на этот вопрос. Я рискну — должна же я кому-то доверять.
Ее голос снова стал пронзительным. Марлин похлопал ее по плечу.
— Ну, давай, — сказал он.
— Я знаю кое-что про Окиду. Я жила в обсерватории с отцом, когда Хацуки Окида приехал сюда с востока, чтобы занять эту должность. Канадское правительство разрешило ему поселить здесь своих коллег-ученых, и мой отец должен был остаться и наблюдать за их работой. Это было два месяца назад. Мой отец не доверял Окиде — он странный человек, очень умный, но похож на маленького толстого паука, и в нем есть что-то отталкивающее и вороватое. Папа попросил меня уехать, но я отказалась. Вместо этого он позволил мне изображать его горничную. Окида и его люди пробыли в обсерватории месяц, когда папа исчез.
Глаза ее увлажнились, и Марлин понимающе кивнул.
— Я знаю, что сделал Окида. Он мгновенно заблокировал здание — отпустил сторожа, который раньше жил на территории, и послал нескольких своих людей установить забор из колючей проволоки, закрывающий склон холма. Дорогу он тоже перекрыл, посетителей не пускал. Сам же он занял внутреннюю комнату и установил свой телескоп, разобрав старые.
Папа сказал мне, что Окида ничего не знает о настоящей астрономии, и, конечно, некоторые азиаты из его команды больше походили на хулиганов, чем на ученых. У папы были и другие идеи насчет того, что Окида делает, запершись в зале с большим телескопом, который он привёз. Отец ничего мне не сказал, но я заметила, что он собирается что-то предпринять в ближайшее время, а потом он исчез.
Я выслушала объяснения Окиды; он сказал, что однажды папа ушел в город и не вернулся. Но в ту же ночь я покинула это место и перелезла через стену. Потому что в глубине души знала, что произошло, и что Окида никогда не отпустит меня, если догадается о моих подозрениях.
Я вернулась в город. Конечно, папы там не было — никто из обсерватории никогда не спускался вниз, разве что раз в месяц, чтобы купить припасы. Я никому ничего не говорила об этом. Решила, что лучше держать рот на замке, пока не выясню подробности.
— Умная девочка, — Марлин одобрительно кивнул.
— Итак, последние три недели я была предоставлена самой себе. Я ходила в лес каждый день и….
Девушка помолчала, потом резко посмотрела в ночь. Внезапное подозрение охватило Марлина. Возможно она тянула время, а ее история была мистификацией, и поэтому она искала правдоподобное объяснение.
— Что ты делала в лесу? — процедил Марлин.
Девушка повернула к нему лицо, глаза ее были полны слез. Почти неслышно она ответила: «Я искала папину могилу».
Мартин склонил голову.
— Извини, мне жаль, — сказал он.
— Я пришла туда сегодня вечером в маске. Я знаю, что Окида посылает людей в масках ночью в лес — они чуть не поймали меня в тот вечер, когда я сбежала. Это одна из тайн, о которой я хочу узнать. Поэтому и решила одеться, как они, на всякий случай. Тогда я смогу проследить за ними сегодня вечером, и, возможно, они приведут меня… Я услышала выстрелы, и побежала. Потом вы поймали меня — и, кажется, я потеряла сознание.
Марлин долго ехал молча. Затем, мысленно приняв решение, он начал рассказывать свою историю коротко и подробно. Он рассказал девушке о своей работе с «Глазом Аргуса», о цели, которую преследует, и о том, как действует его наниматель. Издатель Фиске поручил ему расследовать дело Окиды. И он обрисовал свои действия в тот вечер. Прежде чем Дэн закончил, замерцали городские огни, и он остановился перед отелем.
— Кстати, — сказал он, — я не знаю, где ты остановилась.
— Здесь, — ответила девушка. — У меня комната на третьем этаже.
— Какое совпадение, — пробормотал Марлин. — У меня тоже!
Похоже, судьба свела нас вместе. Тот же отель, та же миссия. Не знаю почему, но я тебе доверяю. Надеюсь, ты тоже мне доверяешь. Давай работать вместе.
Кивка девушки было достаточно. Марлин наблюдал, как ее светлые локоны качнулись в знак согласия, и невольно подумал, что Лоис очень красива.
На следующий день, когда они поднялись на вершину холма, Лоис казалась еще красивее. Лес казался светлее от ее присутствия, и впервые Марлин почувствовал затишье в атмосфере угрозы, которая так странно окружала его в этом приключении.
Они остановились на уступе, и Марлин направил "Аргус" на сверкающий купол обсерватории. Лоис протянула ему топографические карты и блокнот с формулами, которые он собрал для получения информации о том, как правильно фокусировать камеру. Потом побледнела.
— Дэн.
— Да, в чем дело?
— Окида сказал — помнится, почти месяц назад, перед моим отъездом, — что-то, чего я тогда не поняла. Он говорил об экранировании комнат.
— Экранировании?
— Да. Наверное, он получил телеграмму из Нью-Йорка и страшно разволновался. Он послал людей купить свинцовые пластины или что-то со свинцом внутри. Он говорил с папой о шпионах, сказал, что ждет, что кто-нибудь заявится и попытается сфотографировать это место. В то время все это приводило меня в замешательство, и я была озадачена, когда его люди соорудили свинцовые экраны вровень с наружными стенами всех комнат. Думаешь, он знал про «Глаз Аргуса»?
— Клянусь Святым Георгием! — воскликнул Марлин. — Это слежка. Я вернулся с китайского фронта месяц назад, по следу Окиды. Он, должно быть, приставил ко мне одного из своих людей, узнал, что у меня есть какой-то аппарат для фотографирования, и догадался, как это делается. Я не могу заглянуть сквозь свинец с помощью «Глаза Аргуса» — атомная реакция пульсаций света, проходя через него, искажает изображения в пятно на негативе. Поэтому он отгородил комнаты. Что мне теперь делать?
— Все равно снимайте, — спокойно посоветовала девушка. — Я помогу вам получить точное представление о том, как выглядит это место.
С помощью карандаша и бумаги она сделала грубый набросок интерьера обсерватории, помеченный номерами комнат и их размеров. Марлин изучил эту самодельную карту, затем сосредоточился.
Камера снова и снова работала с паузами для перезарядки и смены фокуса. Марлин использовал общий фокус и крупный план для каждой указанной комнаты. Это были утомительные три часа работы, но на лицах мужчины и девушки, спускавшихся по тропе, отражались довольные улыбки.
— Ты мне очень помогла, Лоис, — сказал Марлин. — Надеюсь, что смогу извлечь что-нибудь из этих снимков. Те, что я сделал вчера, вероятно, испорчены. В любом случае, сегодня смогу что-то рассказать.
В ту ночь, после многочасовых трудов в импровизированной темной комнате спальни в отеле, все-таки удалось кое-что узнать. Один рулон пленки за другим получался размытым, искаженным, совершенно пустым. Это сделали свинцовые экраны. Но последняя пленка — Марлин, едва дождавшись, пока она полностью высохнет, провел Лоис из ее комнаты по коридору, втолкнул ее в свою комнату и усадил перед проектором. Маленький серебристый экран, который он нес, был прикреплен к стене; свет потускнел, машина зажужжала — и в поле зрения вспыхнула сцена.
Комната в обсерватории; общий вид. Стол, грифельная доска, а рядом с ними какое-то странное устройство, напоминающее пулемет, только со стеклянным дулом.
Марлин остановил пленку, изучил общий контур и продолжил. Новый кадр.
Репортер ахнул. Фигуры на доске; в поле зрения вырисовывались две карты. Под картами имелась надпись, указывающая на конструкцию механизма на полу.
Марлин снова остановил пленку и торжествующе рассмеялся.
— Клянусь всем святым, мы нашли это!
Он исполнил импровизированный индейский танец по комнате и бросился к двери.
— Я звоню шефу во Фриско, — сказал он. — У меня есть величайший сюжет года. А завтра вечером будет еще один, побольше, когда мы схватим доктора Хацуки Окиду!
— Смотри! — репортер поднес к глазам девушки газетные заголовки. Его глаза сверкали в лучах послеполуденного солнца. — Хорошая работа? — поинтересовался он.
Гигантские заголовки притягивали взгляд Лоис.
«СЕКРЕТ НОВОЙ ВОЙНЫ
НАЙДЕНО ОРУЖИЕ
Смертельная машина раскрыта.
Принцип лазерного луча[11]
военная опасность будущего»
За заголовком следовала статья, снабженная фотографиями — кадрами из камеры "Аргус", на которых были показаны схемы и диаграммы, объясняющие принципы работы оружия. Статья заканчивалась кратким отчетом о работе Марлина, в котором не упоминалось точное место, где он обнаружил свою находку. В статье также указывалось, что лазерный аппарат находился в руках недружественной иностранной державы, которая планировала использовать ее в будущих нападениях на Соединенные Штаты. Разоблачение планов, однако, уменьшило бы такую опасность, так как теперь тайна стала известна всем.
— Отличный материал, а? — ликовал Марлин. — Какая удача! Окида экранировал все остальные комнаты, кроме этой, и посмотри, что мы нашли. Бьюсь об заклад, что в тех залах есть еще дюжина подобных штук; Окида использует обсерваторию как базу для производства боевого оружия. Сегодня вечером я спущусь вниз и попрошу власти организовать небольшой рейд. Но сначала мы с тобой устроим праздничный ужин.
— Я горжусь тобой, Дэн, — голос девушки подтверждал сказанное, и сердце Марлина воспарило, заставляя улыбаться ей с мальчишеским счастьем.
— Сходи и попудри носик, милая. Мы собираемся выкрасить этот город цветами праздника.
Рассмеявшись, Лоис вышла из комнаты и, повернувшись в дверях, послала ему воздушный поцелуй — глупый жест, который в данный момент показался Марлину особенно привлекательным. Он сел и закурил сигарету, снова перелистывая газету и перечитывая написанное. В его поведении сквозило торжество, но за ним скрывалось тихое удовлетворение. Дело было не только в заголовке. Марлин годами трудился над совершенствованием «Глаза Аргуса». Он должен был стать инструментом мира — и такая работа способствовала миру. Марлин искренне надеялся, что еще несколько других подобных открытий обеспечат достижение этой благой цели. Как только народы поймут, что их тайные планы не скрыть, будет положен конец хитростям и тайным приготовлениям к войнам.
Пока он размышлял, раздался отрывистый стук в дверь. Марлин открыл ее, взял телеграмму, прочел и опустился в кресло. Ошеломленный, Дэн Марлин читал и перечитывал телеграмму, которую держал в руке. Он не сомневался в ее подлинности — подпись Ральфа Фиске, его работодателя и главы "Континентального Новостного Синдиката", была безошибочной. И все же, что это значит?
«Ваши фотографии обсерватории Окиды спровоцировали международный инцидент. Военное министерство сообщило, что канадское правительство требует немедленных объяснений. Лазерная лучевая машина — собственность канадского правительства, а не Японии. Если вы не можете сразу дать полное объяснение своим действиям, дипломатические отношения серьезно испортятся. Ничего не делайте, пока я не скажу. — Ральф Фиске.»
Лазерный аппарат был канадским оружием. Но тогда что тот делал в обсерватории Окиды? Внезапно Марлина охватило подозрение. Теперь он знал. Окида подозревал, что он вернется. Поэтому ученый украл аппарат у канадского правительства и поместил его так, чтобы Марлин мог увидеть его. Окида, несомненно, знал если не секретный способ создания, то хотя бы свойства «Глаза Аргуса». Он установил канадскую машину в одной из комнат обсерватории и позволил Марлину сфотографировать ее.
Лоис.
Лоис была работником обсерватории. Он поймал ее в лесу, в маске. У нее не было никаких документов, кроме ее собственных слов, ничего, что могло бы подтвердить ее фантастическую историю. И все же он доверял ей, и она его запутала. Почему-то мысль о том, что Лоис шпионка, приводила его в ужас. Это казалось невероятным. Возможно, она поступила честно; он всей душой надеялся, что она сможет все объяснить. С пепельными губами, сжатыми в решительную линию Марлин вышел из комнаты и зашагал по коридору. Он постучал в дверь комнаты девушки.
— Войдите! — пригласил музыкальный голос, и его ровный тон пронзил сердце Марлина. Конечно, она не смогла бы сохранить такое самообладание, если бы действительно предала его. Он вошел.
Лоис стояла в центре комнаты, ее тонкие руки деловито поправляли бретельку бледно-синего вечернего платья. Вопреки его тревогам, Марлин не мог не восхититься свежей, молодой красотой стройной блондинки. Ее фиалковые глаза горели, а когда он вошел, губы изогнулись в соблазнительной сладкой улыбке.
— Как тебе? — спросила она, указывая на изгибы платья и кружась по комнате, словно профессиональная модель. Марлин одобрительно кивнул. Затем заговорил здравый рассудок.
— Лоис, мне нужно с тобой поговорить. — Его голос был мягким, но твердым.
— Ну… да. Она почувствовала серьезность его тона. — Но не могли бы мы подождать до обеда?
— Прямо сейчас, пожалуйста.
— Что-нибудь случилось? — Марлин мог бы поклясться, что на ее хорошеньком лице отразилось неподдельное беспокойство. Он пересек комнату и встал перед девушкой.
— Меня обманули, — сказал он. — Прочти это.
Молча, с маской растерянности и смятения на лице, Лоис прочитала послание Фиске. Закончив, она посмотрела в мрачные глаза Марлина.
— И что ты думаешь, Дэн? — медленно произнесла она.
— Я пока не знаю, что и думать. Я надеялся, что у тебя найдется что сказать.
На мгновение воцарилась тишина. Марлин выдержал пристальный взгляд девушки, и он не дрогнул.
— Давай вернемся в твою комнату, — предложила она. — Поговорим там.
— Почему не здесь? — внезапное подозрение наполнило разум Марлина.
— Потому что машина в твоей комнате. Тот, кто знал достаточно, чтобы установить это устройство лазерного типа, где его можно сфотографировать, должен также знать о твоем «Глазе Аргуса». И логично, не так ли, что Окида попытался бы заполучить камеру, если бы мог. Она должна быть под рукой, чтобы оставаться в безопасности.
Поведение девушки убедило Марлина.
— Пошли, — сказал он.
Он первым прошел по безмолвному коридору, остановился перед дверью и достал ключ. Повернув ручку, вошел в темноту комнаты, Лоис последовала за ним. Его рука нащупала выключатель на стене.
Внезапно темнота наполнилась движением. Сильные руки сомкнулись на горле Марлина, кулак вонзился ему в бок. Репортер рванулся вперед, но хватка на его горле не ослабла. Чернота наполнилась хриплыми вздохами и стонами боли, когда кулаки Марлина яростно били по скрытым фигурам нападавших.
Лоис не закричала, но ахнула, шагнув вперед и закрыв за собой дверь. Теперь Марлин сражался в полной темноте. Он попытался крикнуть девушке, чтобы она включила свет, но цепкие пальцы — жестокие, непоколебимые руки, сжимающие его горло, — зажали ему рот.
И из темноты, задыхаясь, возникли фигуры и обхватили его тело руками. Какое-то мгновение Марлин пытался вырваться из их хватки, но затем что-то вынырнуло из темноты позади него и обрушилось ему на голову. Хватка на горле ослабла. Он погрузился в море ревущей красноты, которая становилось все чернее и чернее, и исчезала в пустоте.
Черное стало серым, серое превратилось в белое, белое обернулось реальностью. Дэн сел, машинально ощупывая ушибленный череп. Он все еще сидел в своем номере, но свет уже горел. Быстро оглядевшись, он понял, что в комнате пусто. Где же Лоис? Он неуверенно поднялся, но тревога придала ему сил. Он открыл дверь и буквально помчался по пустынному коридору в комнату девушки. Но еще до того, как он отчаянно забарабанил в дверь, в глубине души он знал, что девушка ушла. Они забрали ее…
Только ее или что-то еще?
Со страхом, грызущим нутро, он поспешил обратно в свою комнату и пошарил в шкафу в поисках «Глаза Аргуса».
Камера исчезла!
И Лоис исчезла. Она предупредила его, что Окида знает о машине и охотится за ней. Она предупредила его — и все же привела в комнату, где ждали нападавшие. Теперь его удерживал не страх, а отчаяние. Он попросил у Лоис объяснений, но она ничего не объяснила. Вместо этого она предупредила его о камере. Кто рассказал ему об осведомлённости Окиды о существовании камеры? Лоис.
Кто привел его обратно в комнату, обратно в ловушку? Лоис.
Она не кричала и не звала на помощь. Она подождала, пока бандиты одолеют его, показала им, где машина, и ушла с ними. Все это было уловкой — захват в лесу был подстроен, лазерная установка, вечерняя ловушка; это была работа Лоис, приспешницы доктора Окиды.
И он доверял этой девушке! Гнев и негодование вспыхнули в сердце Марлина, смешавшись с другим, более глубоким чувством, которое он не мог определить. Она казалась такой честной, такой смелой! Воспоминание о ее лице в лунном свете, ее голосе, ее стройной фигуре в вечернем платье, ее глазах, ее волосах, ее молодом смехе — нет, это было неправильно.
И все же факты налицо. Марлин быстро соображал. «Глаз Аргуса» был теперь на пути к Окиде. Марлин был беспомощен — и бессилен действовать после скандала, разразившегося из-за инцидента в Канаде. Он понял, что избежал смерти только потому, что шум мог разбудить людей в отеле, а обнаружение его тела вызвало бы подозрения. И все же он не был в безопасности.
Окида не успокоится, пока он не умрет.
— Ты в гуще событий, Дэн, — прошептал он себе под нос. — Причем один.
Внезапный шорох за дверью заставил его обернуться с новым опасением. Марлин быстро полез в ящик стола за револьвером. Снаружи раздался стук. Марлин направил дуло на уровень дверной ручки.
— Входите, — пригласил он.
Дверь открылась, и вошел высокий пожилой мужчина массивного телосложения и с квадратной челюстью.
— Мистер Фиске! — воскликнул Марлин. — Какого черта!?
Тот мрачно улыбнулся.
— Я так понимаю, это приглашение войти? — сказал он.
Марлин молча кивнул, слишком смущенный, чтобы говорить. Ральф Фиске, его работодатель и глава Континентального Новостного Синдиката, был последним человеком в мире, которого репортер ожидал увидеть. И когда Фиске сел, Марлин посмотрел на мрачную, застывшую улыбку на лице старика и ощутил дурное предчувствие. Присутствие газетного магната означало только одно — Марлина уволят. Не исключено, что против него будут выдвинуты серьезные обвинения, что правительство привлечет его к ответственности за несанкционированную шпионскую работу. И все же две недели назад Марлин видел Фиске в его нью-йоркском офисе. Он раскрыл свой план использования камеры "Глаз Аргуса", и Фиске с энтузиазмом разрешил ему заняться обсерваторией Окиды.
Ральф Фиске был крестоносцем пацифизма. В течение многих лет его газеты неустанно боролись против военных агитаторов и создания нового, более смертоносного оружия. Фиске поддержал Марлина с его камерой, только чтобы ускорить процесс разоружения. Репортер знал, что сейчас чувствует его работодатель, и с горечью наблюдал за мрачной улыбкой Фиске.
Седовласый заговорил:
— Ты в скверном положении, сынок. Я приехал в Канаду, как только разразилась эта неприятная история. Я хотел услышать версию событий лично от тебя.
Что-то в поведении своего работодателя побудило Марлина говорить откровенно. Он торопливо, не упуская ничего, описал все, что произошло с момента его прибытия. Он рассказал о смерти Хьюза, о встрече с Лоис, о фотографиях, сделанных на следующий вечер, и о сегодняшнем внезапном предательстве. По мере того как развивался рассказ, улыбка Фиске становилась все мрачнее. Марлин закончил свою историю и выжидающе откинулся на спинку стула.
— Я знал, что ты играешь в эту игру, сынок, — сказал Фиске. — Мне пришлось отправить тебе довольно резкое сообщение, чтобы скрыть… правительство ожидало действий. Но я верю в тебя, Дэн, всегда верил. И поэтому я тебя уволю.
— Уволите меня?
— Именно.
Лицо Марлина вытянулось. Конечно, этого следовало ожидать. И все же Ральф Фиске казался таким серьезным, таким искренним…
— Но у меня есть для тебя другая работа.
Марлин встал.
— Как глава Синдиката, я официально обязан отказаться от твоих услуг. Однако, если ты хочешь работать со мной лично, я предлагаю тебе двести долларов вознаграждения, и предоставляю свободу, чтобы сделать все возможное для поимки Окиды.
Марлин быстрым шагом пересек комнату. Мужчины пожали друг другу руки, и на их лицах мелькнули понимающие улыбки.
— А теперь за работу! — рявкнул Фиске. — У меня для тебя новости. Некая восточная держава — нет нужды называть ее — получила полные планы укреплений на западном побережье, всех верфей и авиабаз. Военное министерство прислало мне информацию в связи с твоими фотографиями.
— Окида! — воскликнул Дэн. — Но как? У него там нет шпионов.
— Ты узнаешь как, — ответил Фиске. — Его обсерватория имеет к этому какое-то отношение. Ты должен взять свою камеру и все выяснить, быстро.
Внезапно лицо Фиске посерело.
— Разрази меня гром, парень, я и забыл! Они украли «Глаз Аргуса» — как ты можешь работать без него?
Марлин улыбнулся.
— Я соберу другой. Это займет два дня.
— Значит, ты можешь это сделать? — Старик, казалось, успокоился и снова побледнел. — Но что, если Окида раскроет секрет твоей камеры — той, которую он украл? Тогда он может использовать ее как новое оружие. — Голос Фиске обрел свинцовую тяжесть. — Он мог бы построить их тысячу, раздать агентам, и тогда вся страна оказалась бы в его власти в том, что касается военных секретов.
Дэн Марлин рассмеялся.
— Он может догадаться о принципах действия «Глаза Аргуса», — сказал он. — И даже управлять тем, который украл — но никогда не сможет собрать другой или узнать секрет его конструкции.
— Что ты имеешь в виду?
— Когда я собирал прототип, то следовал тому же принципу, что и рекуператор пушки США калибра 3.3 дюйма[12]. То есть, машинное оборудование составлено из переплетения пружин и сетки передатчиков. Вся конструкция развалится на тысячу маленьких кусочков, если ее вскроет посторонний. Поэтому невозможно понять идентичность частей и метод их функционирования.
Фиске облегченно вздохнул.
— Ладно, сынок. А теперь за работу. Два-три дня сейчас могут многое значить. Окида изучает секреты — важные секреты — и, если его не выследить, он добудет бесценную информацию для своего правительства. Я думаю, он скоро сбежит, и ты должен этому помешать. Как только азиат получит все свои данные, мы окажемся полностью во власти возможных захватчиков, и это всегда будет потенциальной угрозой для нашей страны. Возможно это звучит мелодраматично, но я считаю, что большая часть нашей национальной безопасности теперь находится исключительно в твоих руках. Возвращайся к лаборатории Окиды сразу.
Фиске коротко кивнул, повернулся и вышел из комнаты. Дэн молча смотрел на закрывающуюся дверь.
Он долго сидел неподвижно, но мысли его были заняты завтрашним днем. Он должен найти слесаря, снять на два дня мастерскую и посвятить все свое время интенсивной работе над новым «Глазом Аргуса». К счастью, у него хватило предусмотрительности вырезать и подготовить сложную серию линз для новой камеры и взять с собой запасную кинокамеру с деталями, которые легко можно было использовать в аппарате собственного изобретения. Но впереди ждала тяжелая работа и необходимость соблюдать тайну. Люди Окиды могли наблюдать за ним в этот самый момент. То, что Фиске говорил об украденных правительственных планах, сбивало с толку. Говорила ли Лоис правду, когда намекала, что Окида больше интересуется шпионажем, чем оружием? Но как ученый мог получить информацию об укреплениях и верфях в двух тысячах миль отсюда? В чем секрет этого азиата? Марлин рухнул в кресло, голова его шла кругом от напряжения последних нескольких часов. А теперь спать…
Внезапно раздался стук в дверь. Тихий стук, слышный только его натренированным ушам. Марлин достал револьвер и молча пересек комнату. Он открыл дверь.
Тело Ральфа Фиске упало на порог, его лицо превратилось в пурпурную маску агонии. Вокруг сжатого горла был затянут удушающий узел. Марлин опустился на колени и потянул за тонкую веревку, которая душила издателя. Болтающийся конец прикрепил к груди Фиске крошечную карточку. Репортер поднес карточку к свету. На его белой поверхности жирными алыми мазками кисти — такими мог бы пользоваться азиатский монах — было написано одно предложение.
“ДЕРЖИСЬ ПОДАЛЬШЕ”
Они подслушали за дверью разговор Фиске и убили его в качестве предупреждения. Дэн Марлин горько усмехнулся при этой мысли, но улыбка пропала при взгляде на измученное лицо Фиске.
— Вы еще будете сражаться за мир, сэр, — пообещал он.
Марлин так и не осознал, как прошли следующие дни. Они неясно вырисовывались в его памяти. Он сразу же покинул отель, захватив с собой только свои планы и оборудование для сборки нового «Глаза Аргуса». Дэн не мог позволить себе рисковать из-за возможного скандала, связанного с обнаружением тела его работодателя, не мог тратить время на полицейское расследование. Он не мог надеяться убедить власти в том, что за убийством стоит Окида, и даже если они пойдут в обсерваторию, осторожный ученый сбежит. И это свело бы на нет весь план Марлина.
Итак, репортер направился в деревню Беллтаун, снял на три дня мастерскую слесаря и немедленно погрузился в бурную деятельность. Позже он часто вспоминал долгие часы работы за железными столами, прерываемые паузами для еды и отдыха. Но после второго дня все это превратилось в кошмар, полный спешки, беспокойства и упрямой решимости, которая пробивалась сквозь усталость, сковывавшую его мозг. Объективы были отрегулированы, оборудование подогнано под технические требования озадаченным хозяином магазина оптики, чье любопытство по поводу камеры можно было определить лишь по неоднократному предложению оплаты его услуг.
На утро третьего дня новый «Глаз Аргуса» был готов. Марлин поспешно соорудил импровизированную темную комнату в глубине помещения и опустил экран для кинопроектора. После этого он проспал до полудня. Но еще до того, как послеполуденное солнце прошло половину пути по западному небу, Дэн уже сидел за рулем потрепанного авто и снова ехал по извилистой тропе, ведущей к Лонг-Маунтин. Его лицо было отмечено следами бессонных ночей и лихорадочных дней, но в сердце появилась новая надежда. На этот раз Окида его не ждал. Комнаты больше не могли быть экранированы. Если это так, то правда станет известна — правда, за которую умерли Хьюз и Фиске; правда, которая реабилитирует Марлина.
Ведя машину, репортер не мог одолеть приступ дурного предчувствия. Как только его миссия будет выполнена, Лоис пострадает вместе со всеми. Каким-то образом, несмотря на предательство девушки, Марлин ненавидел мысль о ее горькой расплате и знал, что разгневанные власти могут быть суровыми. В конце концов, девушка была искренна; она выполняла свой долг, не думая о личной выгоде. Сам Окида, несомненно, был фанатиком и представлял себе, какую власть и престиж приобретут его изобретения. Но Лоис…
В голове у Марлина всплыло видение ее смеющихся глаз, безмятежных и прекрасных. Он решительно отбросил эту мысль. В этой игре была более важная ставка — безопасность страны. И дух крестового похода в душе репортера вспыхнул решимостью. Он развернул машину, остановил ее за кустами на обочине дороги и, взяв на руки «Глаз Аргуса», зашагал по тропинке. В лесу было темно и тихо; даже днем он погружался в вечные сумерки. Марлин прислушался, не раздадутся ли шаги, но все было тихо и пустынно.
Когда Марлин добрался до уступа, он тоже был пуст. Мягкая дымка, предварявшая сумерки, окутывала купол обсерватории в отдалении.
Репортер быстро настроил свои дальномеры. Он снова использовал записанные координаты, когда тщательно навел линзу на стену обсерватории. На этот раз все произошло быстро, предварительные приготовления были просты.
Но затем Марлин действовал осторожно. Он скармливал аппарату пленку за пленкой, в деталях фотографируя каждую внешнюю комнату. Настроив фокус, он перешел к следующей секции внутренних комнат, и третий фокус дал его линзе доступ к последнему помещению.
Наконец он убедился, что осмотрел каждый дюйм обсерватории с этой стороны. Взглянув вверх, он вздрогнул от наступающей темноты; глубокие сумерки уже переходили в ночь. Он снова упаковал прибор и направился к машине. Оказавшись внутри, он отбросил всякую осторожность и, включив фары, помчался назад по дороге.
Еще два часа и все закончится. Если эти пленки проявятся — если Окида оставил свои комнаты не защищёнными, особенно внутреннюю комнату, — Марлин получит достаточно доказательств, чтобы санкционировать обыск в обсерватории. От этой мысли по его венам побежали мурашки. С новым приливом сил он вошел в магазин и направился в темную комнату. Целый час он работал в лихорадочной спешке, еще час мерил шагами пол, пока пленки сохли. А потом зарядил проектор снимками, экран опустился, и Дэн Марлин, с замирающим сердцем, увидел результат своих поисков.
С первого же мгновения он понял, что одержал победу. Тусклый, в некоторых случаях затемненный плохим освещением и часто не в фокусе; тем не менее камера не лгала.
На первом снимке он снова увидел комнату, в которой находился лазерный аппарат; теперь она была пуста и разобрана. На втором снимке была такая же камера, тоже разобранная. Марлин сначала удивился, потом испугался. Обсерваторию бросили? Окида сбежал? Страх пронзил его мозг. Машин больше не было — если это так, значит, в обсерватории не было нового боевого оружия. Какова же тогда его истинная цель? На третьем снимке он увидел внешнюю комнату, последнюю из трех.
Несколько маленьких фигурок сидели вокруг стола. Белые халаты выдавали в них лаборантов; раскосые глаза и восточные черты лица выдавали их родство с Окидой. Они изучали карты и схемы, но самого доктора не было видно. И Лоис тоже. Марлин почувствовал укол разочарования. До этого момента он не осознавал, что подсознательно надеялся еще раз увидеть девушку, которая предала его. Тем не менее, с растущим волнением он спроецировал следующий снимок. Это была катушка, открывающая внутреннюю комнату, и когда она вспыхнула, то ахнул от возбуждения. Огромная куполообразная комната — и прямо поперек одной из стен громоздилась чудовищная путаница сверкающих спиралей, сгрудившихся вокруг телескопа, напоминавшего миниатюрную пушку. Его гигантская морда была поднята вверх через купол обсерватории, и большие зеркальные панели мерцали сбоку от отверстия в небо. Никогда еще Марлин не видел такого колоссального инструмента и не мог догадаться о назначении многочисленных приспособлений.
Он поблагодарил Создателя за то, что догадался принять меры предосторожности, сфотографировав эту внутреннюю комнату, так как в этот момент он переместился на более близкий крупный план, который теперь ярко выделял центр комнаты. А вот и доктор Окида — безошибочно. Приземистый, широкогрудый азиат с бритой головой склонился над одной из катушек, прикрепленных к телескопу. И в его руках был "Глаз Аргуса" Марлина!
Репортер ахнул. Украденная камера, казалось, была каким-то образом изменена; наружная крышка снята, и она стояла на треноге с объективами, очевидно, направленными в конец длинного сверкающего кольца. И тут Марлин понял.
Окида подсоединил «Глаз Аргуса» к телескопу!
Почему? Как? Тысячи вопросов проносились в его голове, пока он следил за движениями азиата, который снял камеру и осторожно положил ее на столик. Марлин наблюдал, как Окида снова пересек комнату, излучая выражение триумфа, которое безошибочно читалось на его жирном лице.
Внезапно Окида опустился на колени, и Марлин всё понял. Азиат склонился перед маленьким бронзовым идолом, сидевшим на корточках в нише у стены. Перед уродливой фигурой божества в жаровне кружился фимиам, а губы Окиды, казалось, шевелились в молитве. Он потянулся в угол и вытащил оттуда несколько больших палок, которые положил вертикально в жаровню перед статуей. Затем, пока Марлин следил за каждым его движением, ученый вытащил несколько больших полотен — длинные прямоугольные полосы шелка, покрытые чем-то похожим на восточные иероглифы. Он поднял их на мгновение перед божеством, его губы продолжали шевелиться в молитве. Он осторожно обернул их вокруг палочек и поднес к огню из жаровни. Ткань медленно загорелась.
Марлин догадался. Окида возносил благодарственные молитвы своему богу. Но за что? Если бы он только знал!
Когда пленка погасла, Марлин поднялся с довольной улыбкой. Он мог узнать!
Дэн прокрутил пленку назад, к тому моменту, когда Окида поднял две полоски шелка перед алтарем. Потом он остановил пленку и подошел к экрану с увеличительным стеклом. С карандашом в руке Марлин записал буквы, отчетливо видимые на шелке. Десять минут спустя он перевел молитвы. То, что они ему рассказали, заставило его задрожать от волнения при мысли о важности своего открытия. Ибо Окида возблагодарил богов с триумфом. Его телескоп оказался успешным — телескоп дальнего действия с искривленным светом, который позволил ему шпионить за секретами фортификации Соединенных Штатов за тысячи миль отсюда.
Телескоп преломленного света! Конечно, вот как можно было это объяснить. Именно так Окида добывал информацию. Он усовершенствовал использование специальных преломляющих устройств при создании телескопа дальнего действия; естественно, он поместил его в обсерваторию и работал оттуда. Нет необходимости посылать шпионов, когда прибор может так работать! Марлин изумился. Так вот что было тайной Окиды. Он страстно желал того момента, когда сможет исследовать природу чудесного инструмента, сравнить его принципы с принципами, управляющими его собственным «Глазом Аргуса».
Его «Глаз Аргуса»! Наскоро Марлин размотал пленку до места, фиксирующего вторую молитву. На свитке виднелись цифры, которые он снова записал и перевел, благодаря свою счастливую звезду за лингвистические познания, приобретенные за два года на Восточном фронте в Шанхае.
Да, молитвенные покрывала открывали их послание; на этот раз смутно и в таком плохом фокусе, что несколько фраз были затемнены. Но этого было достаточно, чтобы показать, что Окида отдал дань уважения Высшим силам, потому что он установил украденную камеру в свой телескоп.
Теперь, с помощью кинофильмов, фотографирующих телескопические сцены за тысячи миль, у него был прибор для наведения орудийного огня и, следовательно, непобедимое боевое оружие.
И Окида возблагодарил богов за то, что сегодня вечером он снова отправится на Восток, представит свои сведения правительству и предложит использовать эти знания в будущих атаках. Марлин собрал всё по кусочкам, перескакивая через цветистое красноречие языка и цепляясь только за жесткие, фактические фразы, которые взрывались как бомбы перед его глазами, когда он думал об их значении. Он должен действовать немедленно!
Но нужно было посмотреть еще одну пленку. Марлин задумался, не просмотреть ли все полностью. Конечно, информация, которой он уже располагал, была достаточно важна, чтобы вызвать немедленное беспокойство — но все же, возможно, есть дополнительные сведения, которые можно использовать. Катушка, насколько он помнил, показывала нижнее помещение под полом обсерватории — то самое, о котором говорила Лоис. Это был склад?
Марлин поспешно вставил катушку, спроецировал, посмотрел. Темные стены подземелья. Каменная скамья, каменный пол, мрак, нарушаемый светом факелов. Свет факела в руках человека. На страже стоял японец.
Страж отступил в сторону, и Марлин увидел испуганное лицо Лоис. Девушка была прикована к стене, ее руки были жестоко сжаты железными наручниками. Струящиеся волосы ниспадали на плечи. На ее изорванном платье виднелись пятна от слез.
Сквозь стиснутые зубы Марлина вырвалось проклятие. Лоис — они мучили ее! Тогда она сказала правду, не предала его. Когда на него напали в комнате гостиницы, девушку похитили, и теперь пытались заставить рассказать все, что она знала о его планах.
Волна слепой ярости поднялась в сердце Дэна Марлина. Исчезло желание донести свои фильмы до властей; исчез его план ждать до полуночи и возглавить рейд с правительственными чиновниками, если тех убедят его снимки. Лоис была в опасности — прямой опасности. Он должен действовать сам, сейчас же. Если они терзали ее, убивали…
Сунув револьвер в карман, Марлин выскочил из комнаты, запрыгнул в машину и с бешеной скоростью вывернул ее на дорогу.
Горящие желтые глаза смотрели вниз с вершины холма, на котором притаилась обсерватория. Дэн Марлин ощутил на себе этот ужасный безжизненный взгляд, когда его пальцы лихорадочно принялись резать проволоку. Прочная изгородь в кустах у подножия холма, на котором находилась обсерватория, наконец открыла брешь, и он проскользнул в щель между оборванными концами проволоки.
Дэн двинулся по длинной, окаймленной кустарником дорожке, которая вела к двери, прислушиваясь к малейшему шороху; ни намека на движение в кустах вокруг него, и света факела впереди. Вместо этого он двигался в полной тишине — тишине запустения, гнетущей невысказанной угрозой.
У Марлина не было никакого плана, когда он начинал это предприятие, ничего, кроме всепоглощающего гнева и ужасного страха за безопасность девушки, которую он невольно осудил. Но теперь, когда Дэн крался по темным тропинкам, его разум начал быстро работать. Как он мог войти в обсерваторию незамеченным? Здесь память сослужила ему хорошую службу. Камеры "Аргуса" показали строение обсерватории, а описание Лоис дало довольно точное представление о комнатах и коридорах и их взаимосвязи.
Он вспомнил, что на снимках, снятых сегодня днем, было два пустых помещения. В этих комнатах наверняка есть окна. Его глаза обшаривали стену слева от входа. В конце появился темный квадрат стекла. Должно быть, это одна из комнат.
Он по-кошачьи бесшумно опустился на пол темной комнаты. Карманный фонарик быстро пронзил темноту, обнаружив лишь признаки полного запустения, характерные для этого места на пленках "Аргуса". Яркий свет осветил дверь.
Марлин знал, что она ведет в коридор, а коридор — к Лоис.
Без колебаний репортёр двинулся вперед. В более здравом уме он бы остановился, обыскал даже эту, казалось бы, пустую комнату в поисках улик — но гнев Марлина не терпел ни здравого смысла, ни промедления. Он открыл дверь, сжимая свободной рукой револьвер в кармане, и вышел в длинный коридор, тускло освещенный несколькими слабыми лампами на боковых стенах.
Осторожно пробираясь по коридору, Дэн миновал еще одну дверь, которая, как подсказала ему память, вела во вторую пустую комнату на снимках. И тогда он подошел к третьей двери, и увидел полоску света, вырывающуюся из-под нее. Это была внешняя штаб-квартира. И пока он смотрел на нее, дверь открылась. Марлин прислонился спиной к стене, прячась в тени, когда вперед вышла фигура — силуэт, от которого мурашки пробежали по спине. Это был гигантский монгол. Огромный полуголый детина ухмылялся так, что Марлина затошнило, а в руке здоровяк держал странный светящийся предмет.
Инстинктивно Марлин понял, куда направляется этот человек, и, едва дождавшись, когда дверь за спиной монгола закроется, стал красться следом.
Желтый гигант зашагал по коридору, и Марлин услышал, как что-то лязгнуло рядом. И в странном свете, исходившем от предмета, который тот нес, стали видны серебряные очертания связки ключей, висевшей у него на поясе, и больше не было никаких сомнений в том, куда направляется этот человек.
Марлин прошептал молитву надежды.
Все, что ему теперь нужно было сделать, это последовать за великаном, подождать, пока он откроет дверь в подземелье, а затем застрелить его. Все было просто. Репортер повернулся в конце коридора, монгол пошел впереди и начал спускаться по лестнице. Марлин подошел к нему вплотную, готовый действовать. И…
Что-то холодное впилось в шею Марлина, прямо в позвоночник.
— Сэр, будьте добры, поднимите руки.
Марлин вытянул руки вверх. Он попытался повернуть голову, но нажим холодной стали усилился, когда голос быстро продолжил:
— Игра окончена.
Один из японцев последовал за ним из комнаты, преследуя его, как он сам преследовал монгола. А теперь дуло пистолета уперлось ему в спину. Желтая рука нащупала в кармане пальто Марлина револьвер. Дэн стоял рядом с невидимой фигурой, подняв руки. Рука схватила оружие и подняла его.
Внезапно репортер отступил. Его левая нога рванулась назад, зацепив невидимого врага за колено и на мгновение лишив его равновесия — ровно настолько, чтобы Марлин успел развернуться и ударить правой. Удар пришелся пока пистолет в руке азиата двигался к цели. Марлин схватился за него со скоростью, рожденной отчаянием. Он перехватил его за руку, и его правый кулак врезался в лицо изумленного японца. Человек беззвучно упал, когда Марлин прыгнул вперед и поймал падающее оружие, чтобы стук не встревожил тех, кто шел по коридору.
Не останавливаясь, репортер помчался вниз по черной лестнице, держа перед собой фонарик. Но мгновение спустя он уже не нуждался в свете. Из темноты впереди раздался женский крик, и голос показался ему ужасно знакомым.
Лоис!
Мчась сквозь паучью черноту, пробегая мимо холодных, мокрых камней, с которых капала подземная влага, слепо ударяясь о ледяную гладь темных, влажных стен, Марлин бежал по туннелю, который вел в освещенную факелами комнату впереди. Голос девушки снова зазвучал с нотой крайнего ужаса, и следом раздался низкий звериный смех.
Затем Марлин остановился, застыв от картины, мельком увиденной сквозь прутья решетки. Там, у стены камеры, скорчилась Лоис. А над ней, нагло ухмыляясь, возвышался великан-монгол. Марлин разглядел, какую светящуюся штуку тот держит в руке.
Это было странное, угрожающего вида оружие, мерцающее словно от радиации. Снабженное тупым раструбом, рукояткой и толстым прикладом, оно представляло собой эффективное и таинственное орудие пытки, разновидность ядерного оружия. Пока он смотрел, огромные обнаженные желтые руки поднимались, прижимая ужасного вида орудие все ближе и ближе к белому горлу пленницы. Какую жуткую пытку способно причинить беспомощной девушке это приспособление, бывшее очевидно, очередным ужасным изобретением Окиды? Вызовет ли оно глубокие ожоги, возможно, даже приведет к медленной, мучительной смерти от рака?
На грубом лице монгола появилась садистская гримаса. Огромная лапа потянулась, чтобы сорвать платье; револьвер взметнулся с ненавистью, и мир покраснел, пока Марлин отправлял пулю за пулей в желтое тело монгольского мастера пыток.
Фигура опрокинулась и упала; Марлин ворвался в открытую дверь, сорвал с пояса ключи, открыл железные кандалы и с ликованием обнял рыдающую девушку. Ее истерика утихла, и внезапно их руки и губы слились, и на долгое мгновение Марлин забыл про все остальное. Лоис выдохнула, и репортер резко вернулся к реальности.
— Они забрали меня, Дэн, — прошептала она. — Окида все раскрыл. Он запер меня здесь и послал этого монстра мучить меня. Он думал, что я знаю секрет «Глаза Аргуса», и сказал, что меня будут пытать, пока я не заговорю. Он являлся дважды, и сегодня вечером, час назад, Окида пришел и сказал, что ему не нужны мои сведения, поэтому он пришлет монгола, чтобы убить меня, когда тот захочет. И он собирался это сделать, когда ты…
— Я знаю. — Марлин успокаивал ее, как мужчины успокаивали испуганных женщин с незапамятных времен. Он мягко рассказал о событиях, произошедших с тех пор, как его ударили в гостиничном номере. Когда репортёр заговорил о фотографиях, сделанных в тот день, глаза Лоис расширились, и выражение тревоги затуманило их безупречную голубизну.
— О, Дэн, — выдохнула она. — Значит, это правда, я знала! Окида не лгал, когда говорил, что ему не нужна информация о «Глазе Аргуса». Он раскрыл секрет твоей камеры. Это значит, что он может сбежать отсюда сегодня же вечером с планами, которыми завладел, секретом своего телескопа и твоим собственным изобретением. Как только он уйдет, мы его не достанем, и он сможет осуществить свой план. Он намерен передать свои изобретения и информацию японскому правительству и втянуть его в войну. Можно только догадываться, как он использует камеры, как только соберет их…
Марлин успокоил девушку, ободряюще улыбаясь, хотя и без энтузиазма. Он слишком хорошо понимал, что Лоис описала точную картину грядущего. Но отвечал с отчаянной легкостью:
— Окида никогда не сможет построить больше «Глаз Аргуса», даже если он знает, как ими управлять. Камера построена по тому же принципу, что и рекуператор пушки США калибра 3.3 — я уже говорил тебе об этом. Если он вскроет ее, чтобы осмотреть механизм, она развалится на тысячи частей.
— Но его телескоп… я слышала их разговоры. Сегодня он все упаковывает и прячет. Я знаю, что он собирается немедленно бежать из страны. И если ему сойдет с рук то, что он знает, мы пропали. Разве ты не понимаешь?
Марлин понимал это слишком хорошо. Но он улыбнулся, поцеловал девушку и поднял на ноги, мысленно молясь о том, чтобы ее безупречная красота не была испорчена смертоносным жаром ядерного пистолета. Часть задания выполнена успешно. Но теперь перед ним лежал мрачный путь долга — сквозь подземную тьму враждебной цитадели. Где-то над там наверху толстый, хитрый маленький ученый-азиат сматывал сотканную им паутину, паутину разрушения, которая в следующий раз могла захватить всех. Улыбка исчезла с лица репортера, и он посмотрел в глаза девушке.
— Ты пойдешь за мной? — спросил он. Она медленно кивнула.
— Да, Дэн.
Через темный подвал, снова вверх по лестнице, мимо скорчившегося тела японца — Дэн Марлин остановился в коридоре возле освещенной двери.
— Внутренняя комната Окиды, — прошептал он. — Где она?
— По коридору и через серию нескольких дверей. Она находится в центре здания, и снаружи звуконепроницаема.
— Именно это я и хотел узнать, — ответил он. Его лицо стало напряженным и мрачным. — Подожди меня здесь. Я должен это сделать. Должен, понимаешь?
— Я понимаю, Дэн.
Лоис не дрогнула, увидев, как репортер поднял револьвер и медленно направился к освещенной двери. Не дрогнула, когда он медленно вошел, захлопнув за собой дверь.
На мгновение послышались удивленные голоса, затем раздались два выстрела, один за другим. Марлин вышел из комнаты с револьвером в кармане. Его лицо все еще было мрачным, но Лоис бросила на него понимающий и сочувственный взгляд. Он должен был это сделать. Теперь ничто не могло помешать миру, слишком многое было поставлено на карту.
— Сможешь провести меня к кабинету Окиды? — спросил Марлин.
— Да.
Они снова двинулись по коридору и прошли через боковую дверь. Карманный фонарь пробил путь света через темную комнату, очевидно библиотеку. Еще одна дверь, еще одна комната — жилые помещения. Третья дверь, третья комната; длинные пустые столы, говорящие о прошлом пребывании здесь людей. В конце этой комнаты Лоис остановилась.
— Следующая дверь, — прошептала она.
Пальцы Марлина сжали ручку. Оказалось, что и эта дверь не заперта.
— Сейчас, — выдохнул он. — Возможно, нам удастся застать его врасплох. Он, наверное, заканчивает установку оборудования. Ты уверена, что в обсерватории были только три японца и монгол?
— Это все, что я знаю, — ответила девушка.
Марлин молча обнял ее.
— На всякий случай, — пробормотал он. Потом повернулся. Его рука слегка приоткрыла дверь. Он заглянул внутрь. Длинная освещенная комната казалась чудовищной в своей наготе. Исчезла сверкающая сложность телескопической аппаратуры, которую Марлин видел на дневных снимках. Черный люк в крыше был снова закрыт, и свет отражался от высоких белых стен. Столы были освобождены от графиков и инструментов. В дальнем конце помещения было несколько больших ящиков; Марлин предположил, что в них хранились части машины, готовые к перевозке. В центре большой пустой комнаты, чуть в стороне, стоял маленький столик. В остальном пространство пустовало.
А Окида — где же он? Фигуры ученого нигде не было видно. Возможно, у него есть еще одно убежище. Во всяком случае, здесь находились секреты, которые искал Марлин. Он толкнул дверь, вошел, Лоис последовала за ним. И дверь захлопнулась. Из-за нее вышла приземистая, зловеще знакомая фигура.
— Будьте добры, поднимите руки, — прошипел доктор Окида.
Желтолицый толстяк, держа на уровне пояса маузер, жестом указал Марлину на середину комнаты и улыбнулся, но в его гримасе читалось не больше веселья, чем в ухмылке черепа.
— Значит, Мухаммед явился к горе? — промурлыкал он.
Его голос был свистящим, но ледяным. Марлин посмотрел в холодные темные глаза, сверкающие на безволосом лице ученого. Окида, с его пухлым брюшком, бритым черепом и лицом в форме луны, был похож на Будду — современного Будду, держащего в руках весьма эффективное современное оружие смерти. Марлин посмотрел на Окиду с оттенком уважения, и азиат прочел его взгляд, сардонически усмехнувшись.
— Вы мистер Марлин, не так ли? Тот умный молодой человек, что изобрел этот аппарат? — его глаза на мгновение сверкнули, указывая на «Глаз Аргуса», который теперь лежал на столе в углу комнаты.
Дэн Марлин кивнул, пытаясь выиграть время. Но дуло маузера не дрогнуло. Окида продолжал:
— Весьма похвальное изобретение. Мне потребовалось три дня, чтобы разобраться в хитросплетениях его конструкции. К счастью, знание формул Эйнштейна позволило определить механическую последовательность шагов, которыми вы руководствовались при построении устройства, чтобы обойти принятые теории движения света. После таких рассуждений действие вашего «Глаза Аргуса» стало просто понять. Я осмелился… э-э… усовершенствовать вашу игрушку, прикрепив ее к своему телескопу. Но, полагаю, вы уже знаете его назначение?
— Да, — пробормотал Марлин.
— Ну, тогда мы в некотором роде ученые-коллеги, не так ли? Давайте насладимся этим сходством на несколько мгновений, ибо я боюсь, что мы скоро должны… э-э… расстаться.
При последних словах маузер дернулся, и жирная лысая голова закачалась от смеха.
— Мы как паук и муха, не так ли, мистер Марлин? — снова раздался смех.
Марлин возразил:
— Да, но очень образованная муха, доктор Окида. Видите ли, я знаю о назначении вашей машины — знаю, как мой «Глаз Аргуса» позволит вам точно направлять огонь с любого расстояния.
— Да, и мгновенно, — глаза Окида расширились от фанатизма.
— Вместе мы невольно создали величайшее в мире универсальное оружие. Мало того, что все бомбардировки будут мгновенными и точными, но машина абсолютно безупречна в качестве средства шпионажа. С этим устройством моя страна станет совершенно непобедима. Видите, да?
Пухлые пальцы Окиды сильнее сжали рукоятку маузера. Он отступил к столу, и его свободная рука опустилась на камеру.
Рука Марлина обвила талию Лоис в инстинктивном защитном жесте. Он чувствовал, что девушка дрожит, но в ее глазах, глядящих на него, не было страха.
Окида, казалось, впервые заметил присутствие девушки в комнате.
— Боюсь, мы утомили юную леди нашей научной дискуссией, — промурлыкал он. — Хотя когда-то юная леди, казалось, очень интересовалась наукой — даже слишком.
Взгляд Окиды насмехался над девушкой.
— Ты была отличной приманкой, моя дорогая. Я уверен, что благородный мистер Марлин никогда бы не ввалился сюда один, если бы не заметил твоего положения. Хорошо, что я дождался, не убив тебя.
Марлин вздрогнул. Его глаза уставились на оружие в руке Окиды.
— Теперь, прежде чем мы попрощаемся, — продолжил азиат, — благодарю вас за это замечательное изобретение от имени моей страны. Я уверен, что это окажет большую помощь в наших будущих планах.
Планы на будущее! В мозгу Марлина вспыхнуло адское видение: тысячи кричащих людей несутся через разбомбленный город, когда снаряды с ужасающей точностью падают на беззащитные толпы, ведомые глазами, глядящими в телескоп за тысячи миль.
— Вы невольно оказали мне услугу, избавившись сегодня от моих людей, — заключил Окида. — Во всяком случае, им не позволили бы остаться в живых. Я единственный, кому можно доверить эту тайну, и мои планы останутся при мне сегодня вечером, когда я полечу на восток самолетом. Мы все трое знаем об этом, но нас слишком много…
Пистолет нацелился. Марлин напрягся в ожидании рывка. Когда дуло поднялось вверх, Дэн рванулся вперед. Окида поспешно отступил. Маузер рявкнул, и Марлин почувствовал, как его плечо пронзило пламя. Лоис закричала, когда репортера откинуло к ней. Азиат попятился, не опуская оружие. Пистолет снова громыхнул. Марлин пошатнулся и упал. Окида прицелился для последнего выстрела.
Перепуганная девушка увидела, как репортер с трудом поднялся. Несмотря на раненые руку и плечо, Дэн Марлин привстал, затем приготовился к последнему прыжку — броску отчаянной храбрости, который мог закончиться только смертью, потому что револьвер был направлен ему в сердце. Но тут вмешался инстинкт. Сам того не желая, Окида, вздрогнув от этого движения, сделал еще один шаг назад и натолкнулся на край стола позади себя. «Глаз Аргуса», ненадежно примостившийся на краю, заскользил и упал. Раздался грохот, когда ящик с камерой упал на пол, и машина взорвалась.
Тысячи пружин взлетели вверх, Окида закричал. Провода и катушки вонзились в его лицо. Пистолет выстрелил в воздух, когда Дэн, собрав последние силы, прыгнул и повалил сопротивляющегося азиата на пол. Сверкнуло его собственное оружие. Двое мужчин метались и катались по полу, Окида как безумный вцепился в металлическую маску из спутанных проводов, в которую превратилось его лицо. Пистолет Марлина уперся в выбритый висок, палец нажал на спусковой крючок.
Хацуки Окида, величайший из азиатских ученых, замертво упал на пол. И Дэн Марлин, неуверенно поднявшись на ноги, повернулся и, озадаченно нахмурившись, уставился на груду коробок, в которых лежал огромный телескоп.
— Ума не приложу, как мы доставим его в военное министерство, — сказал он вслух. — Но мы это сделаем. И я надеюсь, что нам никогда больше не придется его видеть.
Он снова с сожалением оглядел обломки разбитого «Глаза Аргуса».
— Надеюсь, это последний военный долг, какой надо выполнить, — продолжил он.
Затем Лоис шагнула вперед, ее холодные руки сомкнулись вокруг него.
— Надеюсь, это твой последний военный долг, — прошептала она. — У такого человека, как ты, есть и другие обязанности.
Когда его губы нашли ее губы, Дэн Марлин решил, что совершенно с ней согласен.
Последнюю ночь своего долгого пути в город он провел, сидя у костра, неподалеку от маленькой фермы, стоящем в стороне от дороги.
Он с детства любил смотреть на огонь. Поэтому он и устроил тот пожар в сарае. А мистер Хенслоу ничего не понял, набил его и сказал, что он чокнутый. И выгнал с фермы.
Ничего, напоследок он устроил им настоящий праздник огня. Это было непередаваемо прекрасное зрелище. Интересно, сумел ли мистер Хенслоу выскочить в окно?..
Весь следующий день он опять шел. Он не ел и не спал, брел и брел, толком не зная, куда идет.
В город он вошел поздно вечером.
Ему никогда не доводилось видеть таких больших домов, столько спешащих карет, красивых ярких огней.
«Красивых ярких огней».
Он подумал про огонь и засмеялся от радости. Про себя, конечно, чтобы никто ничего не заподозрил. История с мистером Хенслоу его кое-чему научила.
Он остановился на одной из узких улочек, у конюшни. Здесь было безлюдно. За конюшней тянулась высокая деревянная стена, примыкавшая с одной стороны к какому-то зданию. Бревна были сухие, толстые.
Это обещало удачу.
Уже почти целый час он держал руку в кармане, сжимая в потном кулаке спички. Коробок отсырел, но полоска серы оставалась достаточно сухой.
Он присел, и чиркнул спичкой. Одной.
За все лето 1871 года на Чикаго не пролилось ни капли дождя. Сухой ветер из прерий и палящее летнее солнце превратили деревянные дома и тротуары в порох, и огонь, родившийся от спички, зажженной у конюшни в узкой улочке, бушевал всю ночь 7 октября.
К утру четыре квартала были испепелены, несмотря на всё старание пожарных бригад.
Он наблюдал, затерявшись в толпе зевак. Душа его возносилась высоко в ночное небо и оттуда созерцала эту ужасающую, роскошную красоту, сотворенную им самим.
Библейский Апокалипсис… Как на картинках в Писании… только еще прекраснее.
Великолепный изголодавшийся зверь — алый, сверкающий — жил в черном небе и пожирал уродливые деревянные домишки вместе с их жалкими обитателями. Он цеплялся когтями за крыши, расшвыривая по сторонам венки из красных роз. Он трепетал от радости, поглощая свои жертвы, этот миллионноротый монстр, выдыхающий мириады слепящих искр…
Звонят колокола, кричат люди, ржут лошади, плачут погорельцы. Монстр волочит за собой громадный огненный хвост и любовно обвивает им свои новые жертвы — нет, не людей — целые дома. Как же он могуч и быстр.
Но борьба с пожарными утомила его. Слишком много людей, слишком много водяных змей. Три огненных хвоста уже умерли. Еще один загнан в мышеловку обугленного дома и изрублен топорами. Чрево его разодрано водой в клочья. Рассыпавшись на части, монстр мечется внутри выжженных им домов, стонет, срывая в агонии крыши своих темниц. Иногда, уже после смерти, его щупальца и хвосты судорожно подрагивают, но люди безжалостно срубают их топорами.
Вот остался только один язык. Из красного он становится розовым. Бледно-розовый, розово-оранжевый, цвета чайной розы, бело-розовый… Умер.
Умер. Они все умерли, бедные… бедные…
Едва он это понял, как снова стал самим собой и сообразил, где находится. Он огляделся и увидел, что прижат толпой к веревкам, натянутым вдоль улицы. Неожиданно его охватил страх. Не было больше ни чудовищ, ни алых роз, ни пира. Все исчезло, он остался один в толпе. Наедине со своим преступлением.
Да, это было преступление. Это был… грех! А если кто-нибудь знает? Вдруг кто-то из этих людей видел, что он сделал. Может, есть люди, которые следили за ним, пока он наслаждался пожаром. А если его уже ищут?
Он заработал локтями, прокладывая себе путь в толпе, добрался до тротуара, торопливо свернул за угол и пошел быстрым шагом, едва сдерживаясь, чтобы не побежать.
Ему на плечо опустилась тяжелая рука. Он резко остановился, оглянулся. Восково-желтое лицо незнакомца искривила гримаса улыбки.
— Пойдем со мной, — незнакомец легонько подтолкнул его и повел вниз по улице.
Шли долго, пока, наконец, не свернули во двор большого мрачного дома. По крутой лестнице поднялись на второй этаж, прошли длинный полутемный коридор и остановились перед массивной дверью. Незнакомец толкнул ее, и их ослепил яркий свет.
Комната была полна зажженными свечами и факелами, расставленными на низких столиках. Сладкий, ароматный дым поднимался из курительниц, сворачивался кольцами, свивался в тугие спирали. Стены затянуты темным бархатом. В глубине комнаты — громоздкий низкий диван, на котором, окутанный голубоватым дымом благовоний, лежал человек.
Поджигатель испуганно вздрогнул и широко раскрыл глаза, когда человек приподнялся, опираясь на локоть.
Хозяин дивана поражал своей тучностью — он был толст чудовищно. Бочкообразное тело мягкими складками окутывала длинная белоснежная тога. Голову венчала необычная корона — венок из вечнозеленого лавра. Человек буквально сверкал: серьги, колье, кольца, браслеты, медальоны, кроваво-красные рубины и дымчато-желтые опалы бросали яркие отсветы на пол, потолок, стены.
Лицо толстяка казалось очень старым и страшным: голубая кожа толстыми складками висела под глазами, щеками, подбородком, хищный нос с горбинкой и слегка вывернутые фиолетовые губы делали его похожим на утопленника, которого нашли в ручье мистера Хенслоу. Одни лишь глаза жили на его лице, они светились ярче, чем рубины, и взгляд их был ужасен.
Человек в плаще опустился перед ним на колени.
— Я нашел его, о Богоравный, — прошелестел он. Толстяк чуть заметно кивнул; глаза его по-прежнему жутко и холодно смотрели мимо них. Наконец, фиолетовые губы шевельнулись, и от звука его голоса — низкого, мертвого — повеяло могильным холодом.
— Хорошо, очень хорошо. Я давно мечтал об этом. Ты помнишь Апия, Зарог? Его дух вселился в Роджера в тот день, в Лондоне… Этот человек соединил в себе черты и Апия, и Роджера. Обрати внимание на его пустой взгляд, рахитичное тело, беспокойные руки. Это Апий, Апий собственной персоной.
— Да, Богоравный.
Зарог поднялся с колен и снял плащ, под которым оказалась такая же белая туника, как и у толстяка.
Тот заговорил с поджигателем.
— Как тебя зовут?
— Эйб.
— Отныне ты будешь знаться Апием, это имя принадлежит тебе по праву, — заявил толстяк, раздраженно хмуры брони. — Это ты устроил сегодняшний пожар?
Эйб ответил не сразу. Никто никогда не понимал его, большинство людей издевались над ним и осыпали насмешками, скрывай за ними ненависть. Но этот человек был ни на кого не похож, и Эйбу захотелось сказать правду.
— Да, это я.
Теперь слова полились легко и свободно. Эйб говорил об огненных монстрах и их битве с водяными змеями, о своих чувствах, и его подбадривала широкая улыбка, которой расцвело отекшее лицо толстяка. Наконец, Эйб умолк.
— Да, это Апий! — воскликнул человек с дивана, обращаясь к тому, кто привел Эйба.
— Я знал это. Он слабоумен, но по-своему, наощупь, ищет путь к Красоте. Ты обратил внимание на его рассказ о чудовище? Это же образ из «Саламандры» Апия, из «Великого Дракона» Роджера!
Он повернулся к Эйбу.
— А теперь, друг мой, я объясню, почему тебя привели сюда. Я расскажу тебе свою собственную историю. Слушай.
И он стал говорить. Огромное тело колыхалось, посиневшие от времени губы кривились, но горевшие красным пламенем глаза буравили насквозь.
— В древние времена я вершил судьбы мира, я сидел на троне. Еще я был поэтом, искал в жизни совершенную Красоту. Я был Цезарем и в поиске возвышенного стоял выше всех человеческих законов. Я испытал все духовные и плотские наслаждения. Но Красота ускользала от меня.
В дурмане и вине я находил блеск величия, но это была не настоящая Красота, потому что после пробуждения она испарялась, оставляя после себя лишь мерзость и уродство. Еще в ранней молодости я отказался от пиршества плоти. Взойдя на престол, я начал строить мраморные храмы и башни из хризолита и нефрита, чтобы услаждать свой взор их совершенством. Эти сооружения, возведенные на зеленых холмах и сияющие в лучах яркого солнца, очаровывали меня, но, когда наступали пасмурные дни и солнце скрывалось в низких свинцовых облаках, камень становился серым и уродливым. Я замечал, что ветер, дожди и пыль разрушали Красоту, к которой я стремился. И тогда я перестал строить…
В женщинах я надеялся найти то неосязаемое очарование души, о котором всю жизнь мечтают поэты. Но я убедился, что их тела — все тот же прах, а экстазы страсти недолговечны. Тогда я обратился к новым, экзотическим наслаждениям, но и они вскоре наскучили мне своими несовершенствами.
Я прочитал творения древних философов и поэтов, но никому из них не удалось увековечить гармонию в своих стихах и трудах. Я беседовал с мыслителями и жрецами, собирал драгоценности и благовония, исследовал все возможные тайны мира… Тщетно. Потому что Красота заключена в Жизни, а Жизнь — это …ОГОНЬ.
На одутловатом, дряблом лице отразилась глубокая тоска.
— Меня упрекали в жестокости, беспрестанно твердили, что Нерон — чудовище! Никто так и не понял, что я искал счастья и совершенства. Да, я окунал преступников в кипящее масло, распинал на крестах и предавал огню, чтобы избавить их от бремени бесполезной жизни. Они были мерзки, а огонь прекрасен. Я любил созерцать пламя, исполняющее вечную и неизменную песнь жизни. Я искал средство овладеть истинной красотой, которую открыл для себя в охристых, оранжевых, фиолетовых, разноцветных бликах огня… Я пытался поймать красоту и продлить ее жизнь. И тогда появился Зарог. Он кивнул в сторону того, кто привел Эйба.
— Зарог рассказал мне об огнепоклонниках Востока, о Прометее, о Зороастре, о Фениксе. Зарог был жрецом секты огнепоклонников и он научил меня своим таинствам. От него я узнал о сверкающем божестве Малеке Таосе — Властителе Зла; он же посвятил меня в тайные связи Зла и Красоты.
Не буду утомлять тебя описаниями таинств, которых ты все равно не поймешь. Тебе достаточно знать, что они мне известны. Зарог объяснил мне, как может поклонник Красоты навсегда посвятить себя ее поискам. Он открыл мне тайну дара, которым награждает Мелек Таос за великое огненное жертвоприношение.
Сначала мне стало страшно. Рим бурлил, народ ненавидел меня, потому что не понимал. Говорили, что я тиран, безумец. Это я-то! Величайший из поэтов! Но Зарог уговорил меня. В обмен на бессмертие я должен был принести в и жертву свою империю. Я долго колебался перед тем, как принять решение…
У меня был раб по имени Апий, который боготворил меня. Он тоже искал Красоту. Однажды ночью Апий покинул дворец, проник в квартал, где обитали воры, и поджёг| дома. Сгорел весь квартал; тогда в пожаре обвинили назаретян, или христиан, как они себя называли.
Апий вселил в меня уверенность и смелость. Я решил посвятить себя служению вечной Красоте. И …я принес огненную жертву Мелеку Таосу… Я сжег Рим.
Воспоминания затуманили красные глаза Нерона. Голос его доносился, казалось, из глубины прошлого.
— Я смотрел, как один за другим рушатся храмы, оседают башни и играл на своей лире, вознося в небеса божественные гимны. Пожар бушевал день и ночь, само небо истекало кровью…
Вот так я принес империю в жертву Мелеку Таосу и Красоте. Безобидного дурака — моего двойника, которого я посылал вместо себя на всякие церемонии, вынудили покончить с собой, чтобы утолить гнев моего заблудшего народа, а мы с Зарогом ушли, чтобы жить вечно. Убить нас может только пламя Мелека Таоса, но оно не станет губить нас, потому что мы ему поклоняемся.
Мы продолжали свой поиск в разных странах, под разными именами. Время от времени приносили новые жертвы нашему божеству — Париж, Прага, множество других городов горели на священном алтаре во имя красоты и огня. Несколько веков назад в Лондоне один мужлан, которого звали Роджер — мой слуга — разжег пламя жертвоприношения, и Лондон сгорел дотла.
А теперь, друг мой, приближается время нового жертвоприношения. Мы с Зарогом начинаем стареть — верный признак того, что наша связь со сверкающим богом слабеет. Поэтому мы прибыли сюда. Этот город достаточно велик и подходит для нашей цели. Ты будешь моим новым Апием. Завтра вечером мы зажжем огонь, и это будет такой пожар, что душа твоя очаруется.
Толстяк снял с пальца перстень, украшенный огромным рубином, и протянул Эйбу. Чудовищных размеров кроваво — красный кристалл был вставлен в клюв серебристой птицы.
— Держи, — произнес Нерон, Я дарую его тебе, мой верный слуга.
Печать Феникса по праву принадлежит тебе. Возьми ее и поклянись, что поможешь нам. Мы увидим, как свершится чудо очищения и снова будем наслаждаться Красотой, но уже под другими небесами. Ты ничем не рискуешь. Зарог очень ловок в этом деле. Аэромантия, повелевающая ветрами, поможет нам. А потом… вечная жизнь. Ты захочешь денег, женщин, власти, страстей, ты мечтаешь об этом, друг мой. И ты все подучишь. Скажи, что ты пойдешь!
— Я… я пойду.
Эйб надел перстень на палец. Император улыбнулся.
Катастрофа произошла 8 октября 1871 года — на следующий день после пожара, который так встревожил жителей Чикаго.
В десять часов тридцать минут вечера море огня захлестнуло Тэйлор Стрит. Внезапно поднялся сильный ветер. Столбы пылающих искр взметнулись над рекой и рухнули на левый берег, накрыв жарким покрывалом деловой квартал города. Багровый ураган ревел над Чикаго, изрыгая из разверстой пасти дым, пепел и языки пламени, изливая на беззащитный город свой необузданный гнев.
Огненные шары катились по небу и падали вниз, нанося наугад жгучие, опустошительные удары. По земле пламя распространялось медленнее, но столь же неотвратимо. Дерево, ткань, человеческая плоть — все жрал этот монстр.
Город охватило безумие. Упряжки, дилижансы, кареты давили несчастных. Оглушительный рев гигантского костра перекрывал все звуки: и страшные вопли умирающих, и ржание обезумевших лошадей. С громоподобным грохотом взлетел на воздух газовый завод, и по деревянным тротуаром хлынули смертоносные, всепожирающие реки огня. Последний раз бухнул большой колокол Дворца Правосудия и упал наземь.
Здание Федеральной администрации истекало рекой расплавленного свинца. Испуганные голуби с рыданиями взлетали в рыжее от пламени небо и падали обратно в огонь, сгорая на лету, как крылатые кометы.
На рассвете ветер изменил направление, и огонь расползся по всем улицам, по всем переулкам. Ночью кошмар продолжился…По городу носились толпы мародеров. Пробил час воров, бандитов и пьяниц…
В комнате, где горели свечи и факелы, Эйб и толстяк неподвижно сидели на диване, глядя на колеблющееся пламя.
Нерон вздохнул:
— Все кончено. Мы должны покинуть этот город до рассвета… Огонь умирает.
Он повернулся к Эйбу.
— Ты будешь вознагражден, друг мой. Мы с Зарогом снова станем молодыми — это сделает Мелек Таос. Мы откроем наши тайники и снова будем жить, наслаждаясь, до тех пор, пока не завершится полный цикл, и нам не придется принести новую жертву Сверкающему Богу. Ты пойдешь с нами, Эйб, и получишь все, чего пожелаешь.
Эйб улыбнулся. Старик казался ему сумасшедшим — еще большим психом, чем он сам.
Вдруг гримаса боли исказила черты Нерона. Он поднял голову и сделал знак Зарогу:
— Поторопись. Я чувствую, что час уже близок. Тело деревенеет. Поставь алтарь, мы вознесем молитву Мелеку Таосу, чтобы он вновь даровал нам молодость.
Зарог поклонился. Эйб с ужасом заметил, что борода его седеет прямо на глазах. Еле волоча ноги, Зарог направился к центру комнаты, чтобы наполнить ладаном большую открытую жаровню.
Старик снова повернулся к Эйбу. Он заговорил свистящим астматическим голосом, с трудом ворочая языком:
— Так ты все еще не веришь мне, мой перевоплощенный Апий? Хорошо же, как я и обещал, ты получишь доказательства. Сейчас!.. — хрипло каркнул Нерон. Эйбу казалось, что он разлагается прямо на глазах. — Сейчас… Ты убедишься. Я вызову Бога Огня и попрошу его милости.
Старик потащился к «алтарю». Сгорбленный Зарог плеснул в жаровню благовонное масло, и оно с шипением вспыхнуло. Яркое пламя затанцевало над жаровней, и над ним маленькими вихрями закручивался дым, наполняя комнату острым одуряющим запахом. Зарог опустился на колени и фосфоресцентным маслом начертал на полу какую-то фигуру. Едва он поднес к маслу спичку, как по полу побежал огненный ручеек, заключивший обоих стариков в пылающий пятиугольник.
В трясущихся руках Нерона появился смешной музыкальный инструмент. Он медленно коснулся струн, и в воздухе поплыли странные тягучие звуки. Зарог в такт музыке затянул молитву на непонятном языке.
Эйбу стало не по себе. Эти сумасшедшие начинали всерьез его беспокоить.
Огонь рос. Языки пламени, казалось, уже лизали потолок. Комната наполнилась фиолетовым туманом.
И внезапно Эйб почувствовал Присутствие. Крик ужаса замер у него на устах.
Над пламенем и темным дымом вырисовывалась огромная бесплотная фигура.
Чем громче звучала музыка и молитва, тем больше становился чудовищный силуэт. Из пламени вздымалось Огненное Существо — Сверкающий Бог — Мелек Таос.
И тогда Эйб понял, что все это — правда. Старик, действительно, Нерон, он в самом деле заключил договор с Властителем Огня.
Нерон заговорил дрожащим голосом:
— Быстрее, о, Господин, — продребезжал он. — Ты все видел. Мы подожгли этот огромный город ради твоего удовольствия. Теперь мы просим тебя явить милость и вернуть нам молодость.
Эйб весь превратился в слух. Внезапно, словно молния, его пронзила неожиданная мысль:
— Но ведь не вы поджигали! Это сделал Я!
Нерон и Зарог резко обернулись. Эйб уже не мог остановиться.
Ему очень хотелось похвастаться перед этим Богом своими подвигами.
— Вы помните? Когда мы поджигали конюшню… это я чиркнул спичкой. Это МОЙ пожар, а не ваш. Мой!
Оба старика в ужасе смотрели на него. Лира умолкла и выпала из рук Нерона.
Из огненного нутра Сверкающего Бога донесся угрожающий рык. Мелек Таос был в ярости. Два длинных языка пламени, словно щупальца, потянулись к людям.
Огненные щупальца обвились вокруг Нерона и жреца и подняли их высоко в воздух. Раздался страшный крик, и тела обоих исчезли в колеблющемся столбе пламени.
Эйб расхохотался. Огненный силуэт снова вытянул руки. Бог заметил его! Эйб дотянулся до лиры Нерона, поднял ее и коснулся пальцами раскаленных струн.
Руки Бога по-прежнему тянулись к нему. Мелек Таос пожелал его, Эйба! Огненные струи обняли его, он успел почувствовать мучительную тоску… и больше ничего.
Среди руин, в которые превратил Чикаго великий пожар 1871 года, спасатели нашли в одном из сгоревших домов необычный предмет. Абсолютное отсутствие логической связи между предметом и местом, где его обнаружили, породило множество споров. Спустя несколько лет предмет был выставлен на обозрение в Институте искусств. И сегодня история раритета неизвестна, однако это не мешает посетителям любоваться необычным музыкальным инструментом.
В потускневшем, помятом серебряном предмете легко узнается античная римская лира.
Эта история не из тех, что любят печатать обозреватели; и не та байка, какие обожают рассказывать пресс-агенты. Когда я еще работал в отделе по связям с общественностью в студии, мне не разрешали разглашать ее. Я знал, что не стоит и пытаться, такую историю лучше напечатать.
Мы, рекламщики, должны презентовать Голливуд как веселое место, мир гламура и звезд. Мы ловим только свет, но под светом всегда должны быть тени. Я всегда знал об этом — в мои обязанности входило годами скрывать эти тени, — но события, о которых я говорю, образуют тревожную картину, слишком странную, чтобы ее скрывать. У этих событий не человеческая суть.
Проклятая тяжесть всего этого дела погубила мою душу. Наверное, поэтому я и ушел со студии. Хотел забыть, если бы мог. И теперь я знаю, что единственный способ облегчить душу — рассказать эту историю. Я должен порвать с ней, что бы ни случилось. Тогда, возможно, я могу забыть глаза Карла Джорлы…
Эти события начались в один сентябрьский вечер почти три года назад. Той ночью мы с Лесом Кинкейдом бродили по главной улице Лос-Анджелеса. Лес был помощником продюсера в студии, и в его хождениях была определенная цель; он искал подходящие типажи, чтобы заполнить второстепенные роли в гангстерском фильме, который делал. В этом отношении он был странным: предпочитал «натуральный материал», а не готовых артистов, предоставляемых Бюро кастинга. Насколько я помню, некоторое время мы бродили по улицам, мимо огромных каменных Чоу, охраняющих узкие переулки Чайнатауна, через туристическую ловушку Олвер-стрит и обратно, вдоль ночлежек нижней улицы. Мы шли мимо дешевых бурлескных домов, поглядывая на проходивших мимо наглых филиппинцев и проталкиваясь сквозь обычные субботние вечеринки в трущобах.
Мы оба устали от всего этого. Полагаю, именно по этой причине наше внимание привлек маленький грязный кинотеатр.
— Давай зайдем и немного посидим, — предложил Лес. — Я устал.
Даже в бурлескных шоу на главной улице бывали свободные места, и я почувствовал, что готов вздремнуть. Афиша сценического аттракциона мне не понравилась, но я согласился и купил билеты. Мы вошли, сели, вытерпели два стриптиза, невероятно древний скетч-затемнение и «грандиозный финал». Затем, как обычно в таких местах, сцена потемнела, и ожил экран. Тогда мы приготовились спать. Фильмы, показываемые в подобных заведениях, обычно являются древними образцами «халтуры»; словно урны для очистки дома. Когда первые оглушительные звуки саундтрека возвестили название опуса, я закрыл глаза, сгорбился в кресле и мысленно призвал Морфея.
Резкий удар в ребра вернул меня к реальности. Лес толкал меня локтем и что-то шептал.
— Посмотри на это, — пробормотал он, расталкивая меня. — Видел что-нибудь подобное?
Я взглянул на экран. Не знаю, что я ожидал увидеть, но узрел — ужас. Там было деревенское кладбище, затененное древними деревьями, сквозь которые пробивались лучи мертвенного лунного света. Это было старое кладбище, с замшелыми надгробиями, установленными в гротескных ракурсах, и смотрящих в полуночное небо.
Камера показала одну могилу, свежую. Закадровая музыка стала громче, в самый кульминационный момент. Но я забыл про камеру и пленку. Эта могила была реальностью, причем отвратительной. Могила двигалась!
Земля рядом с надгробием вздымалась и рассыпалась, как будто ее выкапывали. Но не сверху, а снизу. Она очень медленно, ужасно поднималась. Падали маленькие комья. Травяной ковер пульсировал ровным ритмом, и маленькие ручейки земли продолжали скатываться в лунном свете, как будто что-то царапало землю, причем снизу.
Это нечто должно было вскоре появиться. И мне стало страшно. Я не хотел видеть, что это было. Царапанье снизу было неестественным; в нем была цель, не вполне человеческая. И все же я должен был смотреть. Должен был увидеть, как он — или оно — появится. Каскады травяного покрова образовали холмик, и я уставился за край могилы, в черную дыру, которая зияла в лунном свете, как рот мертвеца. Что-то рвалось наружу.
Это что-то пролезло в образованную расселину, нащупав край отверстия. Оно вцепилось в землю над могилой, и в зловещих лучах демонической луны я понял, что это человеческая рука. Тонкая белая человеческая рука, лишь наполовину покрытая плотью. Рука нежити, клешня скелета…
Вторая когтистая лапа ухватилась за другую сторону откоса. И вот медленно, исподволь появились руки. Голые, лишенные плоти руки.
Эти руки стлались по земле как прокаженные змеи. Руки мертвеца, восставшего кадавра. Затем, когда появился и он сам, на лунную дорожку упало облако. Свет сменился тенями, когда показались массивные голова и плечи. Никто ничего не видел, и был благодарен этому. Но теперь облако уплывало в сторону. Через секунду откроется лицо того существа из могилы, воскресшее лицо того, кто должен был сгнить, — что бы это могло быть?
Тени отступили. Из могилы поднялась фигура, и лицо повернулось ко мне. Я посмотрел и увидел…
Ну, вы наверняка смотрели фильмы ужасов. Сами знаете то, что обычно видите. «Человек-обезьяна», или «маньяк», или «мёртвая голова». Гротеск из папье-маше на загримированном актере. «Череп» мертвеца, например.
Я не увидел ничего похожего. Вместо этого был ужас. Сначала мне показалось, что это лицо ребенка; нет, даже не ребенка, а человека с детской душой. Возможно, лицо поэта, спокойное и без морщин. Длинные волосы обрамляли высокий лоб, серповидные брови нависали над закрытыми веками. Нос и рот были тонкими и точеными. На всем лице было написано неземное спокойствие. Это было похоже на сон сомнамбулизма или каталепсию. А потом лицо стало больше, лунный свет ярче, и я увидел … больше.
Более резкий свет открывал взгляду мелкие отметины тлена. Тонкие губы были напряжены, уже опробованные червями. Нос крошился у ноздрей. Лоб покрылся чешуйками гниения, темные волосы были мертвыми, покрытыми слизью. На костлявых краях под закрытыми глазами лежали тени. Даже сейчас скелетированные руки были подняты, и костлявые пальцы коснулись этих мертвых ям, когда гнилые веки разошлись по сторонам.
Глаза открылись.
Они были широко раскрыты, смотрели, пылали — и в них говорила могила. Это были глаза, закрывшиеся от смерти, но они открылись в гробу под землей. Это были глаза, которые видели, как гниет тело, а душа исчезает, смешиваясь с червивой тьмой внизу. Это были глаза, в которых пробудилась иная жизнь, жизнь настолько ужасная, что оживила тело трупа и заставила его выбраться обратно на поверхность земли. И это были голодные глаза — теперь они торжествовали, глядя в лунном свете кладбища на мир, которого никогда не знали прежде. Они жаждали радостей мира, как только смерть может жаждать жизни. И они сверкали на мертвенно-бледном лице в ледяной радости.
Затем мертвец зашагал. Он шатался между могилами, тяжело ступая между древних гробниц. Он брел по ночному лесу, пока не добрался до дороги.
Потом он медленно повернул на эту дорогу… очень медленно.
И голод в этих глазах вспыхнул снова, как только они заметили внизу огни города.
Смерть готовилась слиться с миром людей.
Все это время я сидел как зачарованный. Прошло всего несколько минут, но мне казалось, что минули бессчетные века. Фильм продолжался. Мы с Лесом не обменялись ни словом, но продолжали смотреть. После этого сюжет развивался довольно скучно. Покойник был ученым, у которого молодой врач украл жену. Доктор ухаживал за ним во время последней болезни и невольно ввел сильный наркотик с каталептическим эффектом. Диалоги исполнялись на иностранном языке, и я не мог понять, откуда он взялся. Все актеры были мне незнакомы, а декорации и фотографии были довольно необычны; нетривиальное оформление, как в «Кабинете доктора Калигари» и других психологических фильмах. В фильме была одна сцена, где мертвец восседал на троне в качестве архиерея на церемонии черной мессы, и там был маленький ребенок… Его глаза, когда он вонзил нож в дитя…
Он продолжал разлагаться на протяжении всего фильма … поклонники Черной мессы знали его как посланника Сатаны, и они похитили его жену в качестве жертвы для его собственного воскрешения… еще была сцена с истеричной женщиной, когда она впервые увидела и узнала своего мужа, и глубокий, злобный шепот, которым он открыл ей свою тайну… последняя погоня дьяволопоклонников к большому алтарному камню в горах … смерть воскресшего.
Почти превратившись в скелет, изрешеченный пулями и выстрелами из оружия доктора и его соратников, мертвый рухнул со своего места на алтарный камень. И когда эти глаза остекленели от вторичной смерти, глубокий голос прогремел молитвой Сатане. Кадавр подполз к ритуальному костру, с трудом выпрямился и, пошатываясь, вошел в пламя. И пока он стоял, покачиваясь, в пламени, губы его снова зашевелились в адской молитве, а глаза молили не небо, а подземье.
Земля разверзлась в последней вспышке огня, и обугленный труп провалился внутрь.
Хозяин заявил на него свои права…
Это было нелепо, почти как в сказке. Когда фильм закончился и оркестр заревел, открывая следующее «шоу плоти», мы поднялись со своих мест, снова осознавая, что нас окружает. Остальные собравшиеся, казалось, были в таком же оцепенении. Японцы сидели, широко раскрыв глаза, и смотрели в темноту; филиппинцы что-то негромко бормотали друг другу; даже пьяные рабочие, казалось, не могли приветствовать «торжественное открытие» своим обычным непристойным гоготом. Сюжет фильма мог быть банальным и гротескным, но актер, сыгравший главную роль, придал ему жуткую достоверность. Он был мертв, его глаза говорили об этом. И голос был голосом восставшего Лазаря.
Мы с Лесом не нуждались в разговорах. Мы оба это чувствовали. Я молча последовал за ним, пока он поднимался по лестнице в кабинет управляющего кинотеатром. Эдвард Райх сердито смотрел на нас поверх стола. Он не выказал ни малейшего удовольствия при нашем появлении. Когда Лес спросил его, где он раздобыл пленку на этот вечер и как она называется, Райх открыл рот и разразился каскадом проклятий. Мы узнали, что «Возвращение в шабаш» было послано дешевым агентством с Инглвуд-Уэй, что ожидался вестерн, который заменили по ошибке «проклятым иностранным хламом». Это была адская картина для девичьего шоу! У публики мурашки по коже побежали, и ведь происходящее звучало даже не по — английски! Вонючие импортные фильмы!
Прошло некоторое время, прежде чем нам удалось вытянуть из управляющего название агентства. Но через пять минут Лес Кинкейд уже разговаривал по телефону с главой агентства, а через час мы уже были в их офисе. На следующее утро Кинкейд отправился к большому боссу, а ещё через день мне было велено объявить публике, что Карл Джорла, австрийская звезда ужасов, был законтрактован телеграммой в нашу студию, и он немедленно выезжает в Соединенные Штаты.
Это был гениальный ход со стороны Кинкейда. Мы все так думали. Фильмы ужасов переживали расцвет; Карлофф[13] и Лугоши[14] выпускали свои ранние картины в студии «Юниверсал», и эти фильмы были очень большими. Лайонел Этуилл[15]совершал свои обычные злодеяния на нескольких подмостках, и с большой выгодой. Питер Лорре[16], равный всем им, только что получил контракт на американские фильмы после своих сенсационных воплощений в роли убийцы-психопата в «М.» и отвратительного шпиона в «Человек, который знал слишком много».
Но мы-то знали, что Карл Джорла превосходит их всех. Если поклонники были действительно искренни в своей симпатии ко всему жуткому, их ждало нечто стоящее. Со времен Лона Чейни[17] я не видел такого совершенного искусства; несомненно, этот человек превосходил Чейни в искренности, которая затмевала ужас простых трюков с гримом.
Я распечатал эти материалы, отдал все, что мог. Но после первых объявлений остановился как вкопанный. Все произошло слишком быстро; на самом деле мы ничего не знали об этом человеке, Джорле. Последующие телеграммы в австрийские и немецкие студии не содержали никакой информации о его личной жизни.
До «Возвращения на шабаш» он явно никогда не играл ни в одном фильме. Он был совершенно неизвестен. Фильм никогда не показывали за границей, и только по ошибке агентство Инглвуда получило копию и запустило ее здесь, в Соединенных Штатах. Реакцию зрителей никто не изучил, и фильм не был запланирован к общему выпуску, если только английские названия не могли быть продублированы.
Я был в тупике. В наше распоряжение попала «находка» года, а я не мог получить достаточно материала, чтобы сделать его известным! Однако мы ожидали, что Карл Джорла приедет через две недели. Мне велели заняться им, как только он прибудет, а потом заполнить новостные агентства материалами с пресс — релизами. Три наших лучших автора уже работали над его амплуа, и Большой Босс собирался разобраться с этим сам. Это было бы похоже на иностранный фильм, так как должна быть запущена серия «возвращение из мертвых».
Джорла прибыл седьмого октября. Он остановился в отеле; студия, как обычно, прислала встречающих, отвела его для официального тестирования, а затем передала мне. Я впервые встретил этого человека в маленькой гардеробной, которую ему выделили. Никогда не забуду тот день, когда мы впервые встретились, и то, как впервые увидел его, входя в дверь.
Не знаю, что я ожидал увидеть. Но то, что увидел, поразило меня. Ибо Карл Джорла был и мертвым, и живым человеком с экрана, только в реальности. Черты лица, конечно, не были обезображены смертью. Но он был высок и почти так же худ, как в своем образе; лицо бледное, а под глазами виднелись голубые круги. А глаза — те самые мертвые глаза из фильма, глубокие, всевидящие!
Гулкий голос приветствовал меня на неуверенном английском. При моем замешательстве на губах Джорлы появилась улыбка, но выражение его глаз не изменилось в их чуждой странности.
Несколько неуверенно я разъяснил ему мои обязанности.
— Никакой по-ублиичности, — пропел Джорла. — Я не хотеть, чтобы стало известно о моих дела-ах.
Я привел ему обычные аргументы. Не могу сказать, как много он понял, но он был непреклонен. Я узнал лишь немногое: что он родился в Праге, жил в достатке до начала европейской депрессии и начал работать в кино только для того, чтобы угодить своему другу-режиссеру. Этот режиссер снял картину, где играл Джорла, только для частных представлений. Копия для общего распространения была выпущена и скопирована лишь по счастливой случайности. Все это было ошибкой. Однако предложение сняться в американском кино поступило вовремя, поскольку Джорла хотел немедленно покинуть Австрию.
— После вы-хода фие-ельма мы с дру-у-узьями были выставлены в пло-охом свете, — медленно объяснил он. — Они не хотеть показа, и всей этой ц-цере-монии.
— Черная Месса? — спросил я. — Ваши друзья?
— Да. По-оклонение Люциферу. Это было по-настоящему.
Он пошутил? Нет — я не сомневался в искренности этого человека. В этих отрешенных глазах не было места веселью. И тогда я понял, что он имел в виду, о чем так небрежно сказал. Он сам поклонялся дьяволу — он и этот режиссер. Они сняли фильм и намеревались показать его в своих оккультных кругах. Неудивительно, что он искал спасения за границей!
Это казалось невероятным, если не считать того, что я немного знал Европу и темные региональные помыслы тех людей. Поклонение злу до сих пор практикуется в Будапеште, Праге, Берлине. И он, Карл Джорла, актер ужасов, признался, что он один из них!
«Что за история!», — подумал я. И тогда я понял, что его релиз, конечно, никогда не напечатают. Звезда ужасов признается в вере своего же персонажа? Абсурд!
Все черты лица Бориса Карлоффа подчеркивали тот факт, что он был мягким человеком, который нашел настоящий покой в садоводстве. Лугоши был изображен как чувствительный невротик, мучимый ролями, которые играл в фильмах. Лайонел Этуилл был светским львом и звездой сцены. А о Питере Лорре всегда писали, что он кроток, как ягненок, и был тихим студентом, мечтавшим играть комедийные роли. Нет, разглашать историю поклонения Джорлы дьяволу не годилось. И он был чертовски скрытен в своих личных делах!
После нашей неудачной беседы я разыскал Кинкейда. Я рассказал ему о том, с чем столкнулся, и попросил совета. Он дал мне его.
— Старая уловка Лона Чейни, — посоветовал он. — Образ таинственного человека. Пока не выйдет картина, мы ничего о нем не говорим. И потом, у меня есть ощущение, что все уладится само собой. Этот парень просто чудо. Так что не беспокойся об этих байках, пока фильм не будет снят.
Поэтому я отказался от рекламы Карла Джорлы. И теперь очень рад, что сделал это, потому что никто не помнит его имени и не подозревает о том ужасе, который вскоре последовал.
Сценарий был закончен. Дирекция одобрила. Четвертая сцена находилась в производстве декораций, и директор по кастингу был по уши в работе. Джорла появлялся в студии каждый день, Кинкейд сам учил его английскому. В этой части требовалось очень мало слов, а Джорла, по словам Леса, оказался блестящим учеником. Но Лес был не совсем доволен. Однажды он пришел ко мне за неделю до начала съемок и облегчил душу. Он старался говорить непринужденно, но я видел, что мой товарищ обеспокоен.
Суть его истории была очень проста.
Джорла вел себя странно. У него были неприятности с конторой; он отказался дать студии свой домашний адрес, причем было известно, что он выписался из отеля через несколько дней после прибытия в Голливуд. И это еще не все. Он не рассказывал о своей роли и не разглашал никакой информации. Казалось, его это совершенно не интересовало — он откровенно признался Кинкейду, что единственной причиной подписания контракта было желание покинуть Европу.
Он рассказал Кинкейду то же, что и мне — о дьяволопоклонниках. И намекнул на большее. Он говорил о преследователях, бормотал о каких-то «мстителях» и «охотниках, которые ждут». Он, по-видимому, чувствовал, что члены колдовского культа сердятся на него за нарушение тайны и считают ответственным за релиз «Возвращения на шабаш», поэтому, по его словам, он не хотел давать свой адрес и рассказывать о своей жизни для публикации в прессе. Вот почему он должен использовать очень густой макияж в своем дебютном фильме здесь. Временами ему казалось, что за ним наблюдают или следят. Здесь было много иностранцев… слишком много.
— Что, черт возьми, мне делать с этим человеком? — вскричал Кинкейд после того, как объяснил мне это. — Он сумасшедший, или дурак. И, признаюсь, он слишком похож на своего героя, чтобы угодить мне. Проклятая небрежность, с которой он, по его словам, баловался поклонением дьяволу, колдовство! Он верит во все это, и я скажу тебе правду. Я пришел сюда сегодня из-за последнего, о чем он говорил со мной сегодня утром.
Кинкейд протянул мне вырезку из газеты. Это был «Лондон Таймс», отправленный через европейские линии. Короткий абзац, повествующий о смерти Фрица Оммена, австрийского кинорежиссера. Его нашли задушенным на чердаке где-то в Париже, и тело несчастного было страшно изуродовано; там упоминался перевернутый крест, выжженный на животе над разорванными внутренностями. Полиция разыскивает убийцу…
Я молча вернул вырезку.
— Ну и что? — спросил я, хотя уже догадался, каким будет ответ.
— Фриц Оммен, — медленно сказал Кинкейд, — был режиссером фильма, где снимался Карл Джорла. Режиссером, который вместе с Джорлой знал о культе дьяволопоклонников. Джорла говорил, что он бежал в Париж, и те разыскали его.
Я молчал.
— Бардак, — проворчал Кинкейд. — Я предложил Джорле полицейскую защиту, но он отказался. Я не могу принуждать его по условиям нашего контракта. Пока он играет роль, с нами он в безопасности. Но он нервничает. И я его понимаю.
Он выскочил из комнаты. Я не мог ему помочь.
Я сидел и думал о Карле Джорле, который верил в дьявольских богов, поклонялся им и предал их. И я мог бы улыбнуться абсурдности всего этого, если бы не видел этого человека на экране и не наблюдал его зловещий взгляд. Он знал! Именно тогда я почувствовал благодарность судьбе за то, что мы не придали имени Джорлы никакой огласки. У меня было предчувствие.
В течение следующих нескольких дней я видел Джорлу, но редко. Начали просачиваться слухи. У ворот студии толпились иностранные «туристы». Кто-то попытался прорваться сквозь барьеры на гоночном автомобиле. Один из статистов, участвовавший в уличной драке на шестом участке, был найден с пистолетом под жилетом; когда его задержали, он прятался под окнами административного офиса. Его отвезли в штаб-квартиру, и до сих пор этот человек отказывался говорить. Он был немцем…
Джорла каждый день приезжал на студию в закрытой машине. Он был закутан по самые глаза. И постоянно дрожал. Уроки английского шли плохо. Он ни с кем не разговаривал и нанял двух человек, чтобы они ездили с ним в его машине. Эти парни были вооружены.
Через несколько дней стало известно, что немец заговорил. Очевидно, это был патологический случай … он дико бормотал о «Черном культе Люцифера», известном некоторым иностранцам в городе. Это было тайное общество, призванное поклоняться дьяволу и имевшее смутные связи в метрополиях. Он был «избран», чтобы отомстить за обиду. Больше он ничего не сказал, но дал адрес, по которому полиция могла найти штаб-квартиру культа. Дом в Глендейле был, конечно, совершенно пуст. Это был странный старый дом с потайным подвалом под ним, но, казалось, выглядел заброшенным. Немца на допросе удерживал психиатр.
Я выслушал все эти факты с дурным предчувствием. Я кое-что знал о разнородном иностранном населении Лос-Анджелеса и Голливуда. Южная Калифорния привлекала мистиков и оккультистов со всего мира, я даже слышал слухи о том, что в сомнительных тайных обществах были замешаны звезды; факты, которые никто никогда не осмелился бы признать в печати. И Джорла боялся.
В тот день я попытался проследить за его скоростной машиной, когда она выезжала из студии к его таинственному дому, но потерял след в извилистом каньоне Топанга. Он исчез в таинственных сумерках пурпурных холмов, и я понял, что ничего не могу поделать. У Джорлы была своя защита, и, если уж она не сработает, мы в студии не сможем помочь.
В тот вечер он исчез.
По крайней мере, на следующее утро он не появился в студии, а съемки должны были начаться через два дня. Мы прослышали об этом. Босс и Кинкейд были в ярости. Вызвали полицию, и я сделал все возможное, чтобы замять дело. Когда Джорла не появился и на следующее утро тоже, я пошел к Кинкейду и рассказал ему о том, как следовал за машиной до каньона Топанга. Полиция приступила к работе. Завтрашним утром были запланированы съемки.
В бесплодных бдениях мы провели бессонную ночь. Говорить было не о чем. Наступило утро, и в глазах Кинкейда, сидевшего напротив меня за столом, застыл невысказанный ужас. Восемь часов. Мы встали и молча прошли через стоянку к кафетерию студии. Черный кофе был крайне необходим; у нас не было полицейского отчета в течение нескольких часов. Мы прошли на четвертую сцену, где работала команда Джорлы. Стук молотков казался издевательством. Мы чувствовали, что Джорла в камеру сегодня не заглянет, если это вообще когда-нибудь случится. Блескинд, режиссёр нашего безымянного фильма ужасов, вышел навстречу, когда мы подошли.
Его пузатое тело задрожало, когда он схватил Кинкейда за лацканы пиджака и пропищал:
— Есть новости?
Кинкейд медленно покачал головой. Блескинд сунул сигару в искривленный рот.
— Работаем дальше, — отрезал он. — Мы будем резать Джорлу. Если он не появится, когда закончим сцены, в которых он не нужен, потом найдем другого актера. Но мы не можем ждать.
Приземистый режиссер торопливо вышел на сцену. Повинуясь внезапному порыву, Кинкейд схватил меня за руку и потащил за переваливающимся Блескиндом.
— Давайте посмотрим первые кадры, — предложил он. — Я хочу посмотреть, что за историю они создали.
Мы вошли на четвертую сцену. Готический замок, родовое поместье барона Ульмо. Темный, мрачный каменный склеп ползущего ужаса. Покрытые паутиной и пылью, покинутые людьми, днем отданные крысам, а ночью — неземным ужасам. У склепа стоял алтарь, алтарь зла, огромный острый камень, на котором древний барон Ульмо и его дьявольские соучастники приносили свои жертвы. Теперь барон лежал в яме под алтарем. Такова была легенда.
Согласно первому запланированному кадру, Сильвия Ченнинг, героиня, исследовала замок. Она унаследовала дом вместе со своим молодым мужем. В этой сцене она впервые увидела алтарь, прочитала надпись на его основании. Эта надпись должна была стать невольным заклинанием, открывающим склеп под алтарем и пробуждающим Джорлу, барона Ульмо, от мертвого сна. Тогда он должен был подняться из склепа. Именно в этот момент съемка была прекращена из-за странного отсутствия Джорлы.
Декорации были великолепно обработаны. Кинкейд и я заняли свои места рядом с директором Блескиндом, когда раздался хлопок. Сильвия Джаннинг вышла на площадку; были поданы сигналы, вспыхнули огни, и началось действие. Это была пантомима. Сильвия прошла по затянутому паутиной полу, заметила алтарь, осмотрела его. Она наклонилась, чтобы прочитать надпись, затем прошептала ее вслух. Послышался гул, когда механически начали открывать склеп-алтарь. Алтарь качнулся в сторону, и открылась черная зияющая яма. Верхние камеры повернулись к лицу Сильвии. Ей предстояло в ужасе смотреть на склеп, и она сделала это великолепно. В кадре она будет смотреть, как появится Джорла. Блескинд приготовился дать сигнал к действию. Затем …
… что-то появилось из склепа!
Он был мертв, этот ужас с маской безликой плоти. Его худое тело покрывали гниющие лохмотья, а на груди красовалось кровавое распятие, вырезанное из мертвой плоти. Глаза омерзительно полыхали. Это был барон Ульмо, восставший из мертвых. И его играл Карл Джорла!
Макияж лежал идеально. Его глаза были мертвы, как и в другом фильме. Губы снова казались разорванными, а рот еще более ужасным, как черная расселина.
И след кровавого распятия был просто громадным.
Блескинд едва не проглотил сигару, когда появился Джорла. Но быстро взял себя в руки и молча подал знак операторам продолжать съемку. Мы подались вперед, следя за каждым движением, но в глазах Кинкейда светилось удивление, похожее на мое.
Джорла вел себя как никогда раньше. Он двигался медленно, как должен двигаться труп. Когда австриец поднялся из склепа, каждое крошечное усилие, казалось, причиняло ему невыносимую боль. Сцена была беззвучной; Сильвия упала в обморок. Но губы Джорлы зашевелились, и мы услышали слабый, шепчущий звук, который только усиливал ужас. Теперь жуткий труп почти наполовину выбрался из склепа. Он потянулся вверх, все еще бормоча. Кровавое распятие из плоти жутко алело на груди. … Я подумал о том, что именно нашли на теле убитого иностранного режиссера Фрица Оммена, и понял, откуда у Джорлы появилась эта идея.
Труп напрягся … он карабкался… вверх… а затем, с внезапным шумом, тело напряглось и скользнуло обратно в склеп.
Кто закричал первым, я не знаю. Но крики продолжались и после того, как реквизиторы бросились к склепу и посмотрели на то, что лежало внутри.
Когда я добрался до края ямы — тоже закричал.
Ибо она была совершенно пуста.
Хотел бы я, чтобы больше нечего было рассказывать. Газеты ничего не узнали. Полиция все замяла. В студии воцарилась тишина, и постановка была немедленно прекращена. Но на этом дело не кончилось.
На четвертой сцене этот ужас продолжался. Кинкейд и я загнали Блескинда в угол. В объяснении не было необходимости; как можно было объяснить то, что мы только что видели?
Джорла исчез; никто не впускал его в студию; ни один гример не работал над ним. Никто не видел, как он вошел в склеп. Он появился на сцене, потом исчез. Склеп был пуст.
Таковы факты. Кинкейд сказал Блекинду, что нужно делать. Пленка проявилась немедленно, хотя двое техников упали в обморок. Мы втроем сидели в проекционной кабине и смотрели, как на экране мелькают утренние вспышки. Саундтрек был специально дублирован. Эта сцена — Сильвия, идущая и читающая заклинание на плите — открытие ямы — и Бог мой, ничего не появилось в кадре!
Ничего, но прямо в воздухе висело большое красное распятие — тот большой перевернутый крест, вырезанный кровью на плоти; но Джорла вообще не был виден! Парящий кровавый крест в воздухе, а потом бормотание…
Джорла — или то существо — чем бы оно ни было — пробормотал несколько слогов, выбираясь из склепа. Саундтрек зафиксировал их. И мы не видели ничего, кроме этого креста; но слышали голос Джорлы, доносящийся из небытия. Мы слышали, что он твердил, падая обратно в склеп.
Это был адрес в каньоне Топанга. Зажегся свет, и было приятно видеть его снова. Кинкейд позвонил в полицию и направил ее по адресу, прозвучавшему в кадре. Втроем, в кабинете Кинкейда, мы ждали звонка из полиции. Мы пили, но не разговаривали. Каждый из нас думал о Карле Джорле, дьяволопоклоннике, предавшем свою веру, о своем страхе мести. Мы думали о смерти австрийского режиссера и кровавом распятии на его груди, вспоминали исчезновение Джорлы. А потом эта жуткая призрачная штука на экране, кровавый крест, повисший в воздухе, когда голос Джорлы простонал адрес…
Зазвонил телефон.
Я поднял трубку. Звонили из полицейского участка. Они доложили о результатах. Я потерял сознание, и прошло несколько минут, прежде чем пришел в себя. Еще несколько минут потребовалось, прежде чем мне удалось открыть рот и заговорить.
— Они нашли тело Карла Джорлы по адресу, указанному на экране, — прошептал я. — Он лежал мертвым в старой лачуге на холмах. Его убили. На груди у него обнаружили перевернутый окровавленный крест. В полиции думают, что это работа каких — то фанатиков, потому что то место было набито книгами по оккультизму и черной магии. Они говорят…
Я сделал паузу. Глаза Кинкейда приказывали: «Продолжай».
— Говорят, — пробормотал я, — что Джорла умер по меньшей мере три дня назад.
Американский писатель ужасов и фантастики Роберт Блох родился в городе Чикаго, штат Иллинойс 5 апреля 1917 года. К 1939 году писателю исполнилось всего 22 года. Блох только начинал свою карьеру и учился литературному мастерству.
Вдохновленный творчеством Г.Ф. Лавкрафта и его ближнего круга, Блох в период с 1934 по 1938 годы пишет массу историй, так или иначе связанных с мифологией Ктулху и значительно расширяет эту вселенную.
Но поиск новых тем, новых сюжетов и идей толкает Блоха дальше. Молодой автор начинает работать в другом направлении, хотя по-прежнему не изменяет темному и фантастическим жанрам. Продолжается его сотрудничество с культовым журналом «Weird Tales», где регулярно публикуются рассказы Блоха под собственным именем и под псевдонимами. Другие издания также охотно берут его короткие истории в печать — «Strange Stories», «Fantastic Adventures», «Startling Stories» и даже флагман журнальной фантастики того времени «Amazing Stories».
Блох активно сотрудничает с другими авторами. После смерти Лавкрафта большое влияние на него оказывает Генри Каттнер — один из самых удивительных и ярких писателей Золотого века научной фантастики.
Какая же тема занимает Роберта Блоха в этот период творчества?
Колдовство.
Темная магия, магия вуду, языческие обряды, ритуалы, странные культы, удивительные мистические практики, открывающие человеческому разуму и сознанию неведомое.
Живые мертвецы, големы, вампиры, оборотни, шаманы, друиды, ведьмы и некроманты вершат странные дела почти в каждом рассказе, действие которого может происходить где и когда угодно. Для Блоха не существует временных и пространственных ограничений — его персонажи живут и в Древнем Риме, и в далеком будущем, путешествуют от Ост-Индии до западного побережья Америки.
Не обходит Блох стороной и тему психологических ужасов. Автор исследует сумасшествие, мании, навязчивые состояния, помутнение разума — темы, которые станут ключевыми во всем его творчестве и прославят его как автора триллера «Психоз».
В предлагаемом сборнике публикуются рассказы Роберта Блоха ранних лет с 1939 по 1941 годы, большинство из которых переведены на русский язык впервые. Рассказы выстроены в хронологической последовательности вне принадлежности к сборникам.
Второй том получил название «Колдовство».
До открытия музея восковых фигур у Бертрана выдался скучный день — темный и туманный, и он провел его, бесцельно бродя по грязным улицам набережной района, который любил. Это был обычный день, но, тем не менее, такие дни нравились Бертрану больше всего. Он находил угрюмое удовольствие в жгучем ощущении мокрого снега на своем лице; ему нравилось также ощущение полуслепоты, вызванное туманом.
Из-за тумана грязные здания и узкие улочки, извивающиеся между ними, казались нереальными и гротескными; обычные каменные дома прижались в синеве к земле, словно огромные бездушные монстры, высеченные из циклопического камня.
По крайней мере, так думал Бертран в своей меланхоличной манере. Ибо Бертран был поэтом — очень плохим, с сентиментально-эзотерической натурой, свойственной подобным личностям. Он жил на чердаке в районе доков, питался хлебными корками и воображал, что мир ему очень дорог. В минуты жалости к себе, что случалось довольно часто, он мысленно сравнивал свое состояние с состоянием покойного Франсуа Вийона. Эти оценки не слишком льстили последнему, потому что, в конце концов, Вийон был сутенером и вором, а Бертран — личностью более нравственной.
Бертран был всего лишь очень честным молодым человеком, которого люди еще не научились ценить, и, если он сейчас умрет с голоду, потомки устроят прекрасный пир в его честь. Так что большую часть времени он размышлял о чем-то своем, и туманные дни, подобные этому, были идеальны для таких вот личных переживаний. На чердаке у Бертрана было достаточно тепло, и там можно было поесть; в конце концов, родители в Марселе регулярно присылали ему деньги, полагая, что он студент колледжа. Да, мансарда была прекрасным убежищем в такой унылый день, и Бертран мог бы усердно работать над одним из тех благородных сонетов, которые всегда стремился сочинить. Но нет, он должен бродить в тумане и размышлять. Это было так… романтично, неохотно признал он про себя, потому что ненавидел использовать «банальные» выражения.
Эта «романтическая» фаза начала надоедать молодому человеку после часовой прогулки по пристани; мокрый снег и моросящий дождь охладили его пыл. Кроме того, он только что обнаружил, что совершенно неэтично сопит.
В результате его более чем обрадовал вид тусклой лампы, светившей сквозь мрак из сумрачной подвальной двери между двумя домами на этой темной боковой улице. Фонарь освещал вывеску музея восковых фигур.
Прочитав ее, Бертран почувствовал легкое разочарование. Он надеялся, что табличка украшает дверь таверны, потому что в редкие минуты денежного достатка наш поэт предавался выпивке. Тем не менее, свет означал тепло и убежище, и, возможно, восковые фигуры ему понравятся.
Он спустился по ступенькам, открыл темную дверь и, слегка дрожа от внезапного перепада температур, вошел в теплый, тускло освещенный коридор. Из-за боковой двери, шаркая, вышел толстый человечек в засаленной фуражке и, пожав плечами, взял свои три франка, как бы безмолвно выражая удивление по поводу того, что ему удалось заполучить клиента в такое время.
Снимая мокрую куртку, Бертран бросил взгляд в коридор. Его брезгливый нос слегка сморщился от затхлого запаха, царившего вокруг; это в сочетании со специфической едкостью, свойственной только мокрой одежде, попавшей в теплую комнату, придавало воздуху настоящий «музейный запах».
Проходя по коридору к широкой двери, ведущей к экспозиции, он почувствовал, как меланхолия, которой так способствовал туман, усилилась еще больше. Здесь, в этой убогой темноте, молодой человек ощутил глубокую душевную депрессию. Сам того не сознавая, он перешел от самосострадания к реальности. Его разум жаждал болезненности, а мысли были погружены в коричневую тишину… в тишину цвета умбры… он должен это запомнить и записать.
В сущности, он находился в совершенно подходящем настроении для посещения музея восковых фигур, ведь его ждал настоящий карнавал жути и ужаса.
Однажды, будучи при деньгах, Бертран и его подруга посетили музей великой мадам Тюссо. Его воспоминания об этом событии были смутными и касались скорее прелестей юной леди, чем неодушевленной привлекательности скульптур. Но, насколько он помнил, восковые фигуры, изображавшие генералов, государственных деятелей и кинозвезд, были исторически достоверны и соответствовали газетным фотографиям. Это был единственный опыт Бертрана в созерцании подобных объектов, если не считать отвратительных представлений Панча и Джуди в бродячих карнавальных труппах, на которые он ходил в далеком детстве.(Сейчас ему было двадцать три.)
Беглый взгляд показал, что эти восковые фигуры имели совершенно иную природу. Перед ним простиралось длинное обширное помещение — удивительно большое для такого темного заведения, подумал он. Потолок был низким, а туман за узкими окнами создавал эффектный полумрак при без того скудном освещении, так что атмосфера была очень мрачной и соответствовала обстановке.
Армия еще белых фигур маршировала в застывшей процессии у грязных стен — армия замерших трупов — воинство мумифицированных, забальзамированных, окаменевших, окостеневших… у него кончились слова, чтобы описать это, и он виновато осознал, что даже названные слова довольно ошибочны для описания впечатлений от этих безмолвных восковых фигур. Те застыли в неподвижности, и это вызывало странное чувство зловещего ожидания. Казалось, прототипы только что умерли или, скорее, были заморожены в каком-то воздушном, невидимом льду, который вот-вот растает и выпустит их в любой момент из плена.
Потому что они были реалистичны. И световые эффекты в комнате скрывали существовавшие грубости и пятна. Бертран пошел вдоль левой стены, пристально вглядываясь в каждую отдельную фигуру или их группу. Сюжет этих экспонатов был мучителен до крайности. Причиной было преступление — извращенное и ужасное. Чудовище Лэндру подкрадывалось ночью к спящей жене; вот маньяк Толур с окровавленным ножом прячется за бочками, а его маленький сын спускается по лестнице в подвал. Три человека сидят в открытой лодке, один безрукий, безногий, безголовый, а остальные пируют… Жиль де Рец стоит перед алтарем, высоко подняв чашу, и его борода в красных пятнах, а у ног лежит растерзанная жертва… Женщина корчится на колесе, а крысы с острыми клыками бегают по полу подземелья… С того, кто висит на виселице, живьем сдирают кожу, и гигантский Дессалин приближается с освинцованным хлыстом… Убийца Вардак предстал перед обвинением, а из его чемодана сочится красная жидкость, образовывая пятно… Толстый монах Омели роется в своем склепе среди бочек с костями… Здесь спящее зло поднималось из скрытых глубин человеческих душ и лукаво ухмылялось зрителю.
Бертран смотрел и содрогался. В этой упорядоченной экспозиции была пугающе искусная правдоподобность, от которой ему стало не по себе. Все было так хитро и изящно задумано! Детали фона и декораций казались подлинными, а сами фигуры — произведениями искусства мастера. Их имитация жизни поражала; формы придавали подлинность позам и положениям тел, так что каждое изображенное движение казалось настоящим. И головы с выражениями лиц тоже были удивительно реальны. Они смотрели и корчились от ярости, похоти, гнева; или наоборот, были искажены и побледнели от страха, шока, агонии. Взгляд глаз был остекленевшим, с бородатых щек достоверно свисали настоящие волосы, губы приоткрылись, словно от дыхания.
Так и стояли эти восковые фигуры, и каждая из них непрерывно переживала высший миг того ужаса, который оправдывал их существование в качестве наглядных картин и проклинал их души, словно у живых людей. Бертран видел их всех. Маленькие таблички сообщали, что персонажи в каждом сюжете изображены в подобающем высокопарном стиле, а карточки перечисляли кровавые истории знаменитых злодеяний.
Бертран в смущении читал их. Он знал, что увиденное было самой дешевой театральностью, сенсационным жёлтожурнальным материалом в худшем его проявлении; типом зловещего кровавого парада, которым наслаждаются разве что полоумные. Но ему казалось, что во всей этой безумной мелодраматике есть что-то величественное; казалось, в ней есть какая-то напряженность, которую обыкновенная жизнь избегает выражать в повседневных поступках. Он удивился, глядя на экспозицию. Было ли это яркое чувство ожидаемым для обычных глупых охотников за ощущениями; независимо от того, чувствовали они это или нет, и смутно завидовали этому контрасту с их скучной, лишенной событий жизнью. И он чуть не рассмеялся, когда понял, что изображенные сцены были реальны; что их двойники действительно существовали — более того, все еще существовали сегодня, в сотне потаенных мест. Да, неизвестные убийцы, насильники и безумные дьяволы где-то притаились даже сейчас, готовые напасть.
Некоторые из них будут разоблачены, другие умрут в безвестности, но их деяния продолжатся — их кровавые, но и мелодраматические деяния.
Молодой поэт пошел дальше. Он был совсем один в этом зале, и вид голубого тумана, все еще цеплявшегося за оконные стекла, воодушевил его. Он потратил много времени, отмечая совершенство фигур. Постепенно Бертран приблизился к правой стене зала, которая, казалось, была отдана кровавым сценам реальной истории: поджогам, грабежам, пыткам и убийствам древних времен. Здесь он также был вынужден признать, что восхищен дизайном экспозиций; исторические костюмы были великолепны во всем. Должно быть, в этом ремесле с созданием восковых фигур много мелочей, подумал он, рассматривая в камере пыток особенно примечательную фигуру императора Тиберия.
И тут увидел ее. Она стояла неподвижно, как статуя, прямая, уравновешенная и прекрасная. Она была девушкой, женщиной, богиней, с царственной осанкой, с восхитительными изгибами тела, как у суккуба, порожденного сном.
Поэтический взгляд Бертрана все же приметил реальные физические детали, хотя его ошеломленный мозг должен был снова перевести их в сложные образы. Поэтому ее великолепные рыжие волосы казались алым облаком, улыбающееся, тонко очерченное лицо — волшебной маской, а голубые глаза — двумя озерами, в которых тонула душа. Ее полуоткрытые губы изогнулись, словно в сладострастном восторге, а язык высунулся из них, как маленький красный кинжальчик, чей укол дарил счастье. На ней было что-то вроде полупрозрачного, украшенного драгоценными камнями платья, которое только подчеркивало красивую белизну тела, наполовину скрытого под ним.
На самом деле это была очень хорошенькая рыжеволосая женщина, и она была выполнена из воска — самого обыкновенного воска, очень похожего на тот, что придавал форму Джеку Потрошителю. Она стояла на цыпочках, протянув руки с серебряным подносом перед царем Иродом на троне. Ибо она была Саломеей, распутницей, танцующей с семью покрывалами, белой ведьмой и поклонницей всего зла. Бертран уставился в ее зловещее овальное лицо, в глазах которого, казалось, мелькнуло веселье. И подумал, что она самое прекрасное создание, которое ему когда-либо приходилось видеть, и одновременно — самое страшное. Ее тонкие руки держали серебряное блюдо, на котором лежала отрубленная голова… окровавленная, обезглавленная голова Иоанна Крестителя, с каменными глазами, мертвенно-яркая в луже крови.
Бертран не шелохнулся. Он просто смотрел на женщину. Его охватило странное желание обратиться к ней. Та словно насмехалась над его выпученными глазами, считая это грубоватой пошлостью: «Говори же, человек!». Он хотел сказать, что любит ее. Бертран понял это с болью, граничащей с ужасом. Он действительно полюбил ее, полюбил так сильно, как и не снилось. Он хотел ее — эту женщину, которая была всего лишь воском. Смотреть на нее было пыткой, боль от ее красоты становилась невыносимой, когда он понимал, что она недостижима. Какая ирония судьбы — влюбиться в восковую фигуру! — он сошел с ума. Но как поэтично, подумал Бертран. И не так уж оригинально.
Он читал о подобных случаях, видел несколько нелепых драматизаций темы, столь же древней, как Пигмалион и его статуя. Разум ему не поможет, понял он с отчаянием. Он всегда любил ее красоту и угрозу. Он так поэтичен. Удивительно, наконец, поднять глаза и увидеть солнце, угрюмо светящее в окна, из которых улетучился туман. Как долго он стоял здесь, разинув рот? Бертран отвернулся, бросив последний душераздирающий взгляд на предмет своего обожания.
— Я вернусь, — прошептал он.
Затем виновато покраснел и побежал по коридору к двери.
Он вернулся на следующий день. И на следующий. Он изучил пухлые серые черты маленького толстяка, который, казалось, был единственным слугой у двери; досконально исследовал пыльный музей и его содержимое. Он узнал, что в эти дни посетителей было мало, и обнаружил, что поздний вечер — идеальное время для сеансов поклонения.
Это и правда было поклонением. Он молча стоял перед загадочно улыбающейся статуей и восхищенно смотрел в ее безумно жестокие глаза. Иногда молодой поэт бормотал обрывки стихов, над которыми корпел по ночам, или мольбы безумного влюбленного, предназначенные для восковых ушей. Но рыжеволосая Саломея только смотрела на него в ответ с застывшей загадочной улыбкой.
Странно, что он никогда не спрашивал ни об этой статуе, ни о других фигурах у маленького толстого хранителя. Наконец поговорил с тем, после чего однажды в сумерках к нему подошел коренастый седовласый человек и вступил в беседу, закончившуюся очень неприятно для влюбленного Бертрана.
— Хорошенькая, да? — спросил седовласый человек грубым, вульгарным голосом, каким обычно говорят бесчувственные болваны. — Знаешь, я изготовил ее по образцу своей жены.
Его жена?! Какая-то жалкая старая дура? Бертран почувствовал, что сходит с ума, но следующие слова спутника развеяли его сомнения.
— Много лет назад, конечно.
Но она была жива — по-настоящему жива! Его сердце подпрыгнуло.
— Да. Конечно, она уже давно мертва.
Мертва! Исчезла, как и прежде, осталась только эта дразнящая восковая оболочка. Бертран должен поговорить с этим дурачком, выяснить у его все. Ему так много нужно было узнать. Но через мгновение он понял, что нет нужды «раскручивать» своего спутника; одиночество, очевидно, вызывало болтливость у коротышки. Он продолжал бормотать в своей грубой, неприветливой манере.
— Искусная работа, не правда ли?
Седовласый болван рассматривал восковую фигуру с выражением, которое показалось Бертрану особенно отталкивающим. В его глазах не было обожания, только бесчувственная оценка ремесленника, комментирующего свою работу. Он восхищался воском, а не женщиной.
— Лучшая вещь, — задумчиво произнес человечек.
И подумать только, когда-то он обладал ею!.. Бертрана тошнило от его бессердечия. Но человек не замечал это. Он то и дело переводил взгляд со статуи на Бертрана и обратно, не переставая обмениваться репликами и информацией.
Месье, должно быть, интересуется музеем? Похоже, он стал частым гостем. Хорошая работа, правда? Он, Пьер Жаклен, сделал все это. Да, за последние восемь лет он хорошо изучил дело создания восковых фигур. Нанять помощников стоило немалых денег, так что, за исключением редких групповых композиций, Жаклен сам делал все фигуры. Люди оказали ему честь, сравнив его работы с работами Тюссо. Без сомнения, он мог бы получить там место в штате, но предпочитал вести собственное небольшое дело. Кроме того, здесь было меньше публичности. Но фигуры … они были хороши, не так ли? Вот где ему пригодились его медицинские познания. Да, в прежние времена он был доктором Жакленом. Месье восхищается его женой, не так ли? Что ж, это странно — ведь были и другие. Они тоже приходили регулярно. Нет-нет, не надо обижаться. Было бы глупо ревновать к восковому изваянию. Но странным было то, что люди все еще приходили; некоторые из них даже не знали о преступлении.
Преступлении?
Что-то в сером лице маленького человека, когда он отметил это, заставило Бертрана навострить уши, чтобы задать вопросы. Старик ответил без колебаний:
— Неужели вы не знаете? — спросил он. — Ну, время идет, а газеты быстро забывают обо всём. Это было довольно неприятно — не удивительно, что я захотел побыть один, и дурная слава заставила меня отказаться от практики. Вот как я начал работу здесь, чтобы уйти от всего этого. Она сама виновата.
Он указал на статую.
— Дело Жаклин, так его называли — из-за моей жены. Я ничего не знал до суда. Она была молода, одна в Париже, когда я женился на ней. Ничего не знал о ее прошлом. У меня была практика, я был занят, большую часть времени отсутствовал. Я и не подозревал ни о чем. У нее оказалась патология, месье. По ее поведению я догадывался о некоторых вещах, но любил ее и никогда не предполагал ничего совсем плохого.
Однажды я привел в дом пациента-старика. Он был очень болен, и она преданно ухаживала за ним. Однажды ночью я пришел довольно поздно и нашел его мертвым. Она перерезала ему горло хирургическим ножом — как вы понимаете, я подошел к ней бесшумно — и пыталась продолжить дальше.
Ее забрала полиция. На суде все выяснилось: и о молодом человеке в Бресте, которого она прикончила, и о двух мужьях, от которых избавилась в Лионе и Льеже. И она призналась в других преступлениях, всего в пяти. В обезглавливаниях.
О, поверьте мне, я был очень расстроен! Это случилось много лет назад, тогда я был моложе. Я любил ее, и когда она призналась, что собирается прикончить меня следующим, я почувствовал … впрочем, неважно. Она была хорошей супругой, тихой, нежной и любящей. Вы сами видите, насколько она была красива. И обнаружить, что любимая сошла с ума! Такая убийца … это было ужасно.
Я сделал все, что мог. Я все еще хотел ее, после всего этого. Это трудно объяснить. Мы пытались сослаться на невменяемость. Но она была осуждена, и ее отправили на гильотину.
«Как нескладно он рассказывает эту историю!», — подумал Бертран. — «Материал для трагедии, а он превращает его в фарс! Когда жизнь будет соответствовать искусству?»
— Разумеется, моя медицинская практика была уничтожена. Газеты, реклама — все это фатально сказалось на работе. Я потерял все. Потом начал новое дело. Делал гипсовые бюсты, медицинские скульптуры, чтобы немного подзаработать за эти годы. Я взял свои сбережения и открыл музей. Должен сказать, все эти несчастья расстроили меня, и я был в плохом состоянии, когда начинал. А преступлениями заинтересовался по очевидным причинам. Вот почему я специализируюсь на таких вещах.
Коротышка снисходительно улыбнулся, словно вспоминая давно умершие и забытые чувства. Он похлопал Бертрана по груди с весёлым дружелюбием, которое тот счел отвратительным.
— То, что я сделал, было отличной шуткой, а? Я получил разрешение от властей спуститься в морг. Казнь уже состоялась, а я хорошо знал свое дело — даже выработал свою технологию. Отправившись в морг, я сделал модель своей жены. Прижизненную — вернее, посмертную. Да, я сделал модель, и это отличная шутка. Она обезглавливала жертв, а теперь была обезглавлена сама. Так почему бы не сделать ее Саломеей? Иоанн Креститель тоже был обезглавлен, не так ли? Вот такая шутка!
Лицо коротышки вытянулось, светло-серые глаза заблестели.
— Возможно, это была не совсем шутка, месье. По правде говоря, тогда я сделал это из мести. Я ненавидел ее за то, что она сломала мне жизнь, за то, что все еще любил ее, несмотря на все совершённые злодеяния. И в моих поступках было больше иронии, чем юмора. Я хотел, чтобы она была в воске, стояла здесь и напоминала мне о моей жизни, о моей любви и ее преступлении. Но это было много лет назад. Мир позабыл про это, и я тоже. Теперь она просто красивая фигура — моя лучшая скульптура.
— Почему-то я никогда больше не занимался этим искусством, и думаю, вы согласитесь со мной, что это искусство. Я никогда не достигал такого совершенства, хотя с годами научился большему мастерству. Знаете, мужчины приходят и пялятся на нее, как вы. Я не думаю, что многие из них знают эту историю, но, если бы они узнали, то все равно бы пришли. И вы придете снова, не так ли, хотя теперь всё знаете?
Бертран резко кивнул, повернулся и поспешил прочь. Убегая, он вёл себя как дурак, как ребёнок. Он знал это и молча проклинал себя, убегая от музея и ненавистного маленького старичка.
Молодой поэт обзывал себя дураком. В голове пульсировала боль. Почему он ненавидит этого человека — ее мужа? Почему ненавидит ее за то, что она когда-то жила и убивала? Если история правдива — так оно и было. Бертран вспомнил кое-что о деле Жаклен: смутные заголовки, потускневшие с годами. Вероятно, он устрашился версии из дешевой газетенки как мальчишка. Почему же теперь чувствует себя так, словно его мучают? Восковая статуя мертвой убийцы, сделанная ее глупым, бесчувственным мужем. Другие мужчины подходили и глазели — он тоже их ненавидел. Он сходил с ума. Это было хуже, чем глупость, это было безумие. Он никогда не должен возвращаться туда; должен забыть все о мертвых и потерянных, которые никогда не смогут принадлежать ему. Ведь ее муж тоже почти забыл, а из памяти людей всё стёрлось.
Да. Он принял решение. Больше никогда…
На следующий день, когда Бертран снова молился молчаливой рыжеволосой красавице Саломее, он был очень рад, что место опустело.
Через несколько дней к нему домой заявился полковник Бертру. Это был невыносимый грубиян и близкий друг семьи — отставной офицер и прирожденный совратитель. Бертрану не потребовалось много времени, чтобы понять, что обеспокоенные родители послали полковника «урезонить» его.
Только так они и могли поступить, и такой напыщенный осел, как старый полковник, получил бы от этого удовольствие. Он был резок, высокомерен, педантичен. Он назвал Бертрана «мой дорогой мальчик» и, не теряя времени, перешел к делу. Старикан хотел, чтобы Бертран оставил свою «глупость» и вернулся домой, чтобы остепениться. Семейная мясная лавка — его место там, а не на чердаках Парижа.
Нет, полковника не интересовала эта «поэтическая писанина». Он пришел «образумить» Бертрана. Повторял об этом, пока Бертран не впал в отчаяние. Он не мог оскорбить старого болвана, как ни старался. Этот человек был слишком глуп, чтобы понять его сатирические намеки. Когда Бертран отправлялся поесть, полковник считал само собой разумеющимся, чтобы его пригласили и сопровождал его по улицам. Он «остановился» в ближайшей гостинице и провел первую ночь в беседах с Бертраном. Он был до смешного уверен, что «милый мальчик» прислушается к его мудрости.
После того вечера Бертран сдался. Полковник снова появился в полдень, когда Бертран уже собирался уходить в музей. Несмотря на резкие намеки, полковник Бертру был только рад сопровождать его в музей восковых фигур. Так и произошло. Оказавшись внутри, Бертран погрузился в странное состояние таинственного возбуждения, которого он теперь ожидал — нет, жаждал. Ослиные комментарии полковника по поводу криминальных случаев он смог пропустить мимо ушей. Его грезы заглушили разговорный фон. Они подошли к статуе Саломеи. Бертран ничего не сказал — стоял молча, хотя глаза его выкатились из орбит. Он смотрел, пожирал ее глазами. Она усмехалась. Оба застыли в молчаливом противостоянии, а минуты бежали по тропе вечности.
Внезапно Бертран пришел в себя, моргая, словно только что пробудился от захватывающего и экстатического сна. Полковник все еще стоял рядом с ним, изумленно уставившись на статую Саломеи. На его лице появилось выражение удивления, столь чуждое и в то же время юное, что Бертран был поражен. Мужчина был очарован — так же, как и он!
Полковник? Это было невозможно! Он не мог … не мог. Но он это сделал. Он попал под ее чары. Почувствовал это, тоже полюбил ее! Сначала Бертрану захотелось рассмеяться. Но когда он снова посмотрел в это полностью поглощенное созерцанием старое лицо, то почувствовал, что более уместны здесь были бы слезы. Он все понял. Было что-то в этой женщине, что вызывало мечты, похороненные в душе каждого мужчины, старого или молодого. Она была так великолепно холодна, так порочно распутна. Бертран снова ощутил ее зловещую нежность, отметил изящество, с которым Саломея держала на подносе ужасную голову.
Эта ужасная голова на подносе — сегодня все обстояло по-другому. На подносе лежала не та черноволосая, голубоглазая, остекленевшая голова, которую он видел во время предыдущих визитов. Что случилось? Кто-то тронул его за плечо. Маленький седой владелец восковых фигур, до ужаса угодливый.
— Заметили? — пробормотал он. — Прискорбная случайность: старую голову случайно сломали. Один из давних посетителей попытался ткнуть в нее зонтиком, и она упала. Я заменил это, ремонтируя оригинал. Но эта вполне сойдет.
Полковник Бертру оторвался от своих раздумий. Седовласый человечек заискивающе заговорил с ним.
— Хорошенькая, да? — начал он. — Знаете, я сделал ее по образцу своей жены.
И он принялся рассказывать всю эту мрачную историю так же, как ее услышал от него неделю назад Бертран. Изложение событий было все так же плохо и практически теми же словами. Бертран наблюдал за болезненным выражением лица полковника и с удивлением подумал, не выглядел ли он точно так же, когда слушал его в первый раз.
Как ни странно, но именно полковник повернулся на каблуках и ушел, когда закончился рассказ. Бертран последовал за ним, чувствуя на себе насмешливый взгляд маленького серого человечка.
Они вышли на улицу и двинулись дальше молча. На лице полковника все еще блуждало ошеломленное выражение. В дверях своего жилища полковник повернулся к Бертрану. Его голос звучал странно приглушенно.
— Я… мне кажется, я начинаю понимать, мой мальчик. Больше я вас не побеспокою. Я возвращаюсь.
Он зашагал по улице, странно расправив плечи, оставив Бертрана размышлять. Ни слова об инциденте с восковыми фигурами. Ничего! Но он тоже полюбил Саломею. Странно — все это было очень странно. Полковник уходил или убегал? Коротышка с такой занятной готовностью пересказал свою историю, словно отрепетировал ее заранее.
Неужели все это было какой-то мистификацией? Возможно, все это было выдумкой, хитрой уловкой со стороны хранителя музея. Да, вот в чем, должно быть кроется объяснение. Какой-то художник продал коротышке восковую фигуру; тот заметил, что ее реалистическая красота привлекает одиноких мужчин, и состряпал байку о печально известной убийце, чтобы она соответствовала истории статуи. История, может быть, и основывалась на реальных событиях, но маленький человек не выглядел так, будто когда-то был мужем убийцы. Не мог быть ее мужем! Эта история была просто приманкой, западней, чтобы мужчины продолжали приходить, чтобы их деньги продолжали поступать в кассу музея. Для начала Бертран подсчитал, сколько франков он потратил на посещение музея за последние недели. Сумма было значительной. Хитрый делец!
И все же самое интересное заключалось в самой статуе. Фигура была так прекрасна, так похожа на живую в своей прелести, сквозь которую проступала какая-то манящая злоба. Саломея была красной ведьмой, и Бертран чувствовал, что скоро проникнет в ее тайну. Он должен понять эту улыбку и ее очарование.
С этими мыслями молодой человек уединился. И следующие несколько дней писал. Он начал удивительно многообещающую эпическую поэму и трудился над ней без перерыва. Бертран был благодарен полковнику за то, что тот ушел, благодарен хоть за такую помощь. Может быть, Саломея все-таки понимала, может быть, она была настоящей; может быть, она слышала его дикое бормотание в ночи, его одинокие мольбы, обращенные к звездам. Может быть, она ждала поэтов в каком-нибудь далеком Авалоне или в пылающем аду для стихотворцев. Он найдет ее…
Бертран сказал ей об этом на следующий день, поблагодарив за то, что она отпугнула полковника Бертру. Он собирался прочесть ей строфу из своего сонета, когда заметил, что смотритель музея смотрит на него издали. Молодой человек перестал бормотать, покраснев от стыда. Шпионить за ним? Как часто смотритель злорадствовал над страданиями несчастных, опутанных ее красотой? Сморщенный мелкий зверек!
Бертран попытался отвести взгляд. Он уставился на новую голову Иоанна Крестителя. Заменена? Интересно, при каких обстоятельствах оригинал был сломан? «Какой-то дурак с зонтиком», — сказал маленький человечек. Пытаться прикоснуться к ней — как будто такое желание дано простому смертному! Но эта подставная голова была хороша, так же реалистична, как и первая. Закрытые глаза светловолосого молодого человека придавали болезненную нотку, которой не хватало в бледном взгляде его предшественника. И все же это был не совсем Иоанн Креститель. Хм.
Маленький человек все еще смотрел на него. Бертран тихо выругался и отвернулся. Сегодня больше не будет покоя. Он поспешил по коридору, стараясь казаться рассеянным. Подойдя к двери, наклонил голову, стараясь не встречаться взглядом со смотрителем. При этом он чуть не налетел на приближающуюся фигуру посетителя. Торопливо пробормотал:
— Прошу прощения, — и вышел.
Обернувшись, молодой поэт с ужасом увидел удаляющуюся спину человека, которого толкнул. Он сошел с ума или узнал плечи полковника Бертру? Но ведь тот уехал — или нет? Может быть, его снова заманили для потаенного поклонения, как поклонялся Бертран, и как это делали другие? Будет ли старичок пялиться на него? Неужели Саломея заманила в ловушку другого мужчину?
Бертран удивился. Следующие несколько дней он приходил в неурочное время, надеясь встретиться с полковником. Хотел расспросить старика, узнать, не повлияла ли и на него эта загадочная страсть к восковой фигуре. Бертран мог бы расспросить маленького серого хранителя музея о своем знакомом, но почувствовал смутную неприязнь к этому человеку. Если история хранителя была мистификацией, он ненавидел обман; если правдой, он не мог простить хранителя за знание, за то, что тот обладал красавицей, за которую Бертран отдал бы жизнь. Поэт покинул музей в состоянии душевной тоски. Он возненавидел это место и его хранителя, возненавидел Саломею, потому что любовь сковала его. Неужели он навсегда останется в этой темной старой темнице, безмолвно отдавая свою жизнь за то, чтобы увидеть красоту, в которой ему навсегда отказано? Должен ли он пройти мимо насмешливых убийц, чтобы взглянуть в глаза своей восковой мучительницы? Как долго это будет продолжаться? Тайна выводила его из себя. Как долго это продлится?
Он устало поднялся в свою комнату. Ключ повернулся в замке, дверь открылась, яркий свет резанул глаза, и он удивленно шагнул вперед, чтобы встретить полковника Бертру.
Старик сидел в кресле, облокотившись на стол и глядя на поэта.
— Извини за вторжение, мальчик, — сказал полковник. — Я воспользовался отмычкой, чтобы войти. Я мог бы подождать тебя снаружи, но предпочитаю оставаться там, где меня заперли.
Его голос и лицо были так серьезны, когда он произносил эти последние слова, что Бертран принял их без вопросов. Ему хотелось узнать, почему Бертру не уехал из города, он ведь действительно видел, как тот выходил из музея несколько часов назад. Но старик устало поднял руку и жестом пригласил Бертрана сесть на диван. Его тусклые голубые глаза смотрели с изможденного лица.
— Позволь мне объяснить свой визит, — начал он. — Но сначала несколько вопросов. Прошу тебя, мой мальчик, ответь мне честно. Знаешь ли, многое зависит от твоей откровенности.
Бертран кивнул, пораженный серьезностью посетителя.
— Во-первых, — сказал полковник, — я хочу знать, как долго ты посещаешь музей восковых фигур.
— Около месяца. На самом деле, месяц назад я сделал свой первый визит.
— И как же ты оказался именно там?
Бертран рассказал о тумане, о случайном блеске таблички музея, означавшей убежище от непогоды. Полковник внимательно слушал.
— Хранитель говорил с тобой во время первого визита? — спросил он.
— Нет.
Старик вздрогнул и озадаченно заморгал. Он что-то пробормотал себе под нос.
— Странно… уничтожение гипнозом… в статуе скрытая сила… никогда не принимал всерьез эту чушь о демонологии.
Он поспешно одернул себя и снова встретился взглядом с Бертраном. Очень медленно снова заговорил:
— Значит, это она — та, что заставила тебя возвращаться?
В его голосе было что-то такое, что заставило Бертрана подтвердить правду; заставило его излить свою историю в непрерывном потоке слов, не тронутых никакими попытками скрыть или приукрасить эту странную историю. Когда рассказ закончился, старик тяжело вздохнул. Он долго смотрел в пол.
— Я так и думал, мой мальчик, — сказал полковник Бертру. — Твоя семья послала меня сюда, подозревая, что что-то — или, скорее, кто-то — удерживает тебя здесь. Я догадался, что это женщина, но мне и в голову не приходило, что она восковая. Но когда ты привел меня в музей, и я увидел, как ты смотрел на статую, я понял. Посмотрев на нее, я узнал и понял гораздо больше. А потом я услышал историю хранителя музея. Это заставило меня задуматься о том, как прекрасна эта проклятая фигура.
Сначала, когда я прощался с тобой, то собирался уйти. Не столько ради тебя, сколько ради себя. Да, признаюсь честно, я боялся за себя. Бертран, ты понимаешь, какую власть имеет над тобой и над другими людьми этот странный образ, если верить хранителю? Под этой властью оказался и я. Меня пугало чувство, которое я, старик, давно покинутый мыслями о любви, испытал, увидев эту красную ведьму.
Бертран уставился на полковника, который продолжал, не обращая на него внимания:
— Но я не вернулся сразу. Я пришел в музей утром на следующий день, чтобы посмотреть на статую, как смотрел ты, в одиночестве. И после часа, проведенного перед этим странным симулякром, ушел в изумлении, смешанном с тревогой. Какой бы силой ни обладала эта статуя, она не была ни хорошей, ни правильной, ни порожденной здравым смыслом. Я действовал импульсивно. Вспомнил историю хранителя музея, этого Жаклена, и отправился в редакцию газеты на поиски информации. Наконец я нашел кое-что. Жаклен сказал, что это произошло много лет назад, но не уточнил, сколько именно. Мой дорогой мальчик, это дело было закрыто более тридцати лет назад!
У Бертрана перехватило дыхание, когда он бросился вперед.
— Это правда, чистая правда, — продолжал полковник. — Произошло убийство, и жена доктора Жаклена была осуждена за него. Выяснилось, что она совершила пять подобных преступлений под разными именами, и газеты того времени сделали капитал, опубликовав некоторые свидетельства, официально не признанные. Эти показания говорили о колдовстве и намекали на то, что госпожа Жаклен была ведьмой, чьи безумные убийства вызваны своего рода жертвенным безумием. Был упомянут культ древней богини Гекаты, и обвинение намекнуло, что рыжеволосая женщина служила жрицей, чьи деяния представляли собой форму чудовищного поклонения. Это приношение мужской крови в честь полузабытого языческого божества было, естественно, отвергнуто как объяснение, но имелось достаточно доказательств, чтобы обвинить женщину в реальных убийствах.
Не забывай, это были факты. И я обнаружил в старых газетах то, о чем Жаклен не говорил. Теория колдовства формально не была признана, но из-за нее самого доктора отстранили от медицинской практики. Это более чем доказывало, что он, поощряемый женой, начал заниматься кое-какими практиками: похищать кровь и плоть, а иногда и жизненно важные органы у трупов в моргах. Похоже, именно по этой причине он отказался от своей практики после суда и казни. Рассказ о том, как тело его жены было извлечено из морга для скульптурных целей, не упоминается, но есть пункт об украденном теле. А Жаклен уехал из Парижа после казни, тридцать семь лет назад!
Голос полковника сделался резким.
— Можешь себе представить, что это открытие сделало со мной. Я рылся в архивах, перебирая их год за годом, пытаясь проследить путь этого человека. Но так и не нашел имени Жаклен. Тем не менее, время от времени всплывали тревожные подробности о передвижных экспонатах восковых фигур. В 1916 году по баскским провинциям прокатилась выставка фургонов под названием «Паллиди», а после того, как она покинула один из городов, под тем местом, где был разбит выставочный шатер, обнаружили тела двух молодых людей. Они были обезглавлены.
Некий Джордж Балто какое-то время работал в Антверпене примерно при тех же обстоятельствах, что и в 1924 году. Его вызвали для дачи показаний по делу об изуродованном теле, найденном однажды утром на улице возле его музея, но оправдали. Есть и другие случаи исчезновений, связанные с восковыми фигурами, но имена и даты различаются. Однако в двух более поздних сообщениях в прессе отчетливо описывается «невысокий седовласый владелец».
— Что все это значит? — удивился я.
Первым побуждением было связаться с Управлением национальной безопасности, но долгая пауза в преступлениях убедила меня, что эти дикие теории не заинтересуют полицию. Нужно было многое изучить. Настоящая загадка заключалась в том, почему люди продолжают смотреть на эту статую. Какова ее сила? Я размышлял в поисках объяснения; какое-то время мне казалось, что хозяин может загипнотизировать своих одиноких посетителей мужского пола, используя статую в качестве медиума. Но почему? С какой целью? И ни ты, ни я не были настолько загипнотизированы. Нет, что-то есть только в этом образе; какая-то тайная сила, связанная с ним, от которой веет, должен признать, колдовством. Она похожа на одну из тех древних ламий, о которых читаешь в сказках. От такой не убежишь.
Я не смог. В тот же день, выйдя из редакции, вернулся в музей. Я сказал себе, что собираюсь взять интервью у маленького серого человечка, чтобы разгадать тайну. Но в глубине души знал, что это не так. Я оттолкнул его в сторону, когда вошел в помещение и стал искать статую. Снова взглянул ей в лицо, и меня охватило ужасное очарование зловещей красоты. Я пытался разгадать ее тайну, но она разгадала мою. Я чувствовал, что она знает о моих чувствах к ней, что она радуется и использует свою холодную силу, чтобы управлять моим разумом.
Я ушел в оцепенении. В тот вечер в отеле, пока я пытался все обдумать, наметить план действий, меня охватило странное желание вернуться. Оно прервало мои размышления, и прежде чем я осознал это, уже был на улице, направляясь к музею. Было темно, и я вернулся домой. Желание не проходило. Прежде чем заснуть, я был вынужден запереть дверь.
Полковник повернул к Бертрану серьезное лицо и прошептал:
— Ты, мой друг, ходил к ней охотно каждый день. Твое страдание от ее отчужденности было ничтожно по сравнению с моим, боровшимся с ее чарами. Потому что я бы не пошел добровольно, а по принуждению статуи. Мучительные воспоминания о ней преследовали меня. Сегодня утром, когда я пришел к тебе, она заставила меня пойти в музей. Вот почему люди идут туда — как и ты, они поклоняются. Если она желает, то приказывает, и они приходят. Я и сегодня ходил туда. Когда ты пришел, мне было стыдно, и пришлось уйти. Потом я пришел сюда, чтобы подождать, и открыл твою дверь, чтобы запереть ее изнутри и бороться с желанием вернуться в музей, пока не увижу тебя. Я должен был сказать тебе это, чтобы мы могли действовать вместе.
— Что вы предлагаете? — нетерпеливо спросил Бертран. Странно, как искренне он поверил рассказу собеседника; он слишком легко мог понять, что его возлюбленная — зло, не переставая обожать. Молодой человек знал, что должен бороться с этой магией сирены, даже когда его сердце стремилось к ней. Полковник, как он понял, разделял его чувства.
— Завтра вместе пойдем в музей, — сказал полковник. — Вместе мы будем достаточно сильны, чтобы бороться с этой силой, внушением, чем бы оно ни было. Мы сможем откровенно поговорить с Жакленом, выслушать его. Если он откажется говорить, пойдем в полицию. Я убежден, что во всем этом есть что-то неестественное: убийство, гипноз, магия или просто воображение, мы должны быстро разобраться в этом. Я боюсь за тебя, и за себя. Эта проклятая статуя приковывает меня к месту и всегда пытается вернуть назад. Давай проясним это дело завтра, пока не поздно.
— Да, — тупо согласился Бертран.
— Хорошо. Я зайду за тобой около часа дня. Будешь готов?
Бертран кивнул в знак согласия, и полковник удалился.
Поэт трудился весь вечер над своим стихотворением, вопервых, чтобы забыть странную историю полковника Бертру, а во-вторых, потому, что чувствовал, что не может успокоиться, пока не закончит свою эпопею. Где-то в глубине души у него шевельнулось странное подозрение, что он должен действовать быстро, что дело принимает серьезный оборот, и требует спешки.
К рассвету он был измучен и радовался, что заснет усталым сном без сновидений. Молодой человек хотел освободиться от этого огненноволосого образа, преследовавшего его по ночам, забыть свою ужасную связь с восковой женщиной. Он крепко заснул, а солнце переползало от окна к окну его мансарды. Когда же поднялся, было ощущение, что полдень уже миновал, хотя к этому времени солнечный свет постепенно растворился в желтом тумане, который становился все гуще за оконными стеклами.
Взглянув на часы, он с удивлением заметил, что уже далеко за три. Где полковник? Бертран был уверен, что консьерж разбудил бы его с помощью стука, приди к нему дневной посетитель. Нет, полковник не появлялся. И это означало только одно. Его призвали, заманили. Бертран вскочил и бросился к двери. Он поспешно запихнул оконченную рукопись своего стихотворения в пальто, выбранное из-за надвигающегося тумана, спустился по лестнице и побежал по мрачным, затянутым сумраком улицам.
Это было как в первый день, месяц назад. И все же он бежал в музей, чтобы продолжить неизбежное, мучительное свидание. Само движение, казалось, заставило его забыть о неотложном деле — о том, чтобы найти полковника. Вместо этого он мог думать только о ней, мчась сквозь серый туман в серую комнату, о сером человеке и алом великолепии ее волос…
Впереди из тумана проступило здание. Молодой человек поспешил вниз по лестнице и вошел. Музей был пуст, маленький хранитель исчез. Странное предчувствие шевельнулось в сердце Бертрана, но тут же отступило перед непреодолимым желанием снова увидеться с Саломеей. Воздух был напряжен от чувства надвигающейся ярости, как будто кристаллизировался какой-то космический страх. Восковые убийцы злобно смотрели на него, пока он шагал по коридору. Бертру здесь не было.
Молодой поэт стоял перед изваянием в пустой темноте. Никогда еще Саломея не казалась такой сияющей, как сегодня. В полумраке она заколебалась, прищуренные глаза сияли диким огнем, приглашающим к запретному. Ее губы изголодались. Бертран наклонился вперед, вглядываясь в непроницаемое, нестареющее злое лицо. Что-то в ее понимающей улыбке умиротворения заставило его опустить взгляд — на серебряный поднос с головой Иоанна Крестителя. Неподвижно уставившись широко раскрытыми глазами, он разинул рот.
На подносе лежала голова полковника Бертру!
Затем он все понял, взглянув на насмешливую гримасу страдания, на кровь, хлынувшую из рассеченной шеи полковника. Реалистичное искусство! Первая голова месяц назад, вторая на прошлой неделе, а теперь полковник, которого захлестнуло желание вернуться. Молодые люди вечно приходят поклониться ее красоте — вот откуда газетные заметки о случаях обезглавливания. Красота убийцы, обнаженной в заброшенном музее восковых фигур — той, что обезглавила своих любовников за колдовство. Как часто меняли голову?
Маленький серый человечек скорчился за его спиной, его глаза наполнились свинцовым огнем. В руке он держал хирургический нож. Он улыбнулся Саломее и пробормотал.
— А почему бы и нет? Ты любишь ее. Я тоже люблю ее. Она не была похожа на смертную женщину — она была ведьмой. Да, она убивала при жизни, ей нравилась кровь мужчин и вид глаз, навеки застывших в поклонении ее красоте. Мы вместе поклонялись ее госпоже Гекате. Потом ее обезглавили. И вот — я украл тело, чтобы воссоздать этот образ. Стал ее служителем. Мужчины приходят и желают ее, и я делаю им подарок, который сделаю и тебе. Поскольку они любят ее, я даю им то, что могу — возможность положить их измученные головы в ее руки, пусть и восковые, но ее дух рядом. Они все чувствуют ее дух, и поэтому приходят, и поклоняются. Ее дух говорит со мной по ночам и просит привести новых любовников. Мы много лет путешествовали вместе, она и я, а теперь вернулись в Париж за новыми поклонниками. Они должны лежать в ее руках, окровавленные и яркие, и вечно смотреть ей в лицо своим любящим взглядом. Когда она желает, я даю ей нового поклонника.
Полковник приходил сегодня утром, и когда я сказал ему то, что говорю вам, он согласился. Как и все они. И ты согласишься, мой друг, я знаю, что согласишься. Подумай об этом: лежать в ее бледных руках и смотреть в вечность; умереть с благословением ее красоты в своих глазах! Ты принесешь себя в жертву, не так ли? Никто не узнает, никто ничего не заподозрит. Ты будешь играть Иоанна Крестителя? Хочешь, чтобы я помог тебе, прямо сейчас, не так ли? Ты хочешь, чтобы я…
Гипноз. Вот и гипноз. Бертран попытался пошевелиться, но голос монотонно гудел, а глаза смотрели на него с мольбой. И холодное лезвие ножа коснулось его горла. Лезвие начало резать. Он слышал слова сквозь серый и алый туман, когда смотрел ей в лицо. Она была ведьмой, Медузой — лежать в ее объятиях и поклоняться ей, как поклонялись другие! Романтическая смерть? Через мгновение его голова будет лежать на подносе, и он сможет видеть ее, погружаясь в темноту. Он никогда не сможет обладать ею — зачем жить дальше? Почему бы не умереть и не познать ее сияние навечно? Хранитель знал, что это наслаждение, и был добр к Бертрану. Добр. Нож резанул по шее. Бертран вскинул руку. Внезапный ужас промелькнул в его душе. Он схватился с вопящим маленьким безумцем, и клинок со звоном упал на пол. Они бросились друг на друга, и Бертран вцепился в пухлое серое лицо, глубоко погрузив пальцы в горящие глаза маньяка.
Убийца! Колдун! Безумец!
Что-то глубоко внутри у него воскресло. Молодость, рассудок, воля к жизни. Его пальцы сжались, когда он прижал голову серого человечка к полу. Он сжимал, душил, пока время не растворилось в хаосе красного гнева. Когда руки наконец разжались, маленький маньяк лежал неподвижным и мертвым. Бертран встал и повернулся к своей бесстрастной богине. Ее улыбка не изменилась. Он снова взглянул на эту адскую красоту, и душа снова дрогнула. Затем его руки нащупали на груди пальто, и он преисполнился храбрости.
Молодой человек вытащил из кармана смятую рукопись-свое стихотворение Саломее.
Нашел спички.
Зажег рукопись. Она вспыхнула, когда он поднес к пылающим волосам изваяния. Огонь смешивался с огнем, а она продолжала смотреть на него так, как Бертран еще не мог понять; ужасным образом, очаровывавшим его и всех людей, манившим их к гибели. Порыв овладел им даже в самом конце. Он обнял Саломею — обнял ее, когда она горела, извиваясь и двигаясь в огне. Он на мгновение прижал ее к себе, когда пламя разгорелось, затем снова усадил на скамью. Она горела ужасно быстро.
Ведьма должна сгореть…
И, как у ведьмы, ее умирающее лицо изменилось. Они смялось в отвратительную массу, превратившись в ужасное рыло горгульи, в тающий бесформенный желтый комок, из которого, словно голубые слезы, выпали два стеклянных глаза. Ее тело извивалось в агонии, а восковые конечности опадали. Вот теперь она стала настоящей — и кара настигла её. Пламя истязало это адское порождение точно так же, как Бертрана мучили ее восковые чары. Страдающая от огня, но очищаемая им.
Потом все закончилось. Бертран уставился на лежащего на полу человека; тот лежал без движения, мертвый, а пламя костра медленно ползло в тумане. Скоро огонь навсегда уничтожит музей, и тот ужас, что влечет людей к трагическому повторению древнего преступления. Огонь очистит все. Бертран снова уставился на маленькую кучку расплавленной желтой жидкости, которая пузырилась и кипела, словно в каком-то стремительном процессе разложения. Уставился на нее, и взмолился, чтобы огонь разгорелся быстро. Ибо теперь, задохнувшись от ужаса, он понял, осознал тайну ее очарования, которая ускользала от него.
Маньяк-убийца на полу создал статую из тела своей жены, найденного в морге. Об этом он сказал Бертрану. Но теперь Бертран увидел больше, понял и разгадал тайну зловещей силы статуи. Мертвое тело ведьмы источало миазмы зла…
Бертран повернулся и, всхлипывая, выбежал из красной опустошенной комнаты, выбежал, всхлипывая, подальше от желтой пузырящейся кучи расплавленного воска, из которой торчал обугленный костлявый скелет женщины, служивший когда-то каркасом статуи.
«Смерть — это слон
С пылающими глазами и внушающий ужас,
Взмыленный и громадный»
Это не самая легкая работа в мире, быть пресс-агентом для цирка. Обычная тяжелая рутина, как в общении с темпераментными звездами, так и с одинаково темпераментными газетами, с которыми приходится иметь дело. Есть тысячи точек зрения для каждой истории и тысячи уловок, чтобы напечатать эту историю.
Но самое ужасное во всем этом — лучшие истории, которые никогда не будут напечатаны: увлекательные, таинственные, невероятные истории, произошедшие по ту сторону циркового очарования — истории, которые я никогда не смогу написать, — это худшая сторона этого дела.
Конечно, есть выход, и я воспользуюсь им. Странное дело о дрессировщике — капитане Зарове, уже опубликовано; с радикальными изменениями имен вовлеченных в это дело участников.
Я очень хочу увидеть полный рассказ в печати; в моей крови есть чернила, как говорят парни. В частности, когда рассказы правда, то наступает момент, когда я больше не могу подавить в себе желание показать их миру.
Такая история и такое время снова есть. Вот этот документ с именами, датами и небольшими измененными деталями — но со странной историей, об истине которой могут свидетельствовать мои глаза, потому что я был там и видел все это. Я увидел ужас, когда он впервые выбрался из своего логова в холмах, покрытых джунглями; я видел, как он крадется и шагает. Иногда я хотел бы забыть это нападение, но вижу его в своих снах. Я мечтаю о слонах с пылающими глазами и кроваво-красными ногами. Кровавокрасными… Но это лишь сказка.
Осенью 36-го цирк «Звездных Братьев» отправился на зимние квартиры, чтобы строить планы на следующий год и заняться подготовкой нового шоу. Старик и я знали, чего мы хотим, и то, чего всегда хочет публика — новинки. Но где найти эту новинку? Это постоянный вопрос, который управляет безумным миром развлечений. Клоуны, животные, акробаты — это вечная основа привлекательности цирка, но новинка является визитной карточкой. Две недели планирования, размышлений и споров не привели ни к чему. Вопрос о новой звезде остался нерешенным. Так же добавилось к этому то, что старик был в плохом физическом состоянии. В результате он оставил всю ситуацию на балансе, забросил работу и отплыл на шестинедельную поездку за границу.
Естественно, я сопровождал его. Я прекрасно понимал, что все это ведет в нужном направлении; босс путешествовал, чтобы обеспечить таинственную привлекательность для шоу в следующем году — эта привлекательность была настолько важна, что он лично занимался этим делом.
Это звучало довольно хорошо, но пока так и не сдвинулось с места. Мы должны были вернуться с чем-то, что оправдает ожидания, и я клянусь, что ни у кого из нас не было ни малейшего представления о том, что это может быть. Все зависело от удачи. Переплыв Тихий океан, мы прибыли в Гонолулу, оттуда отправились на Филиппины. Постепенно настроение старика улучшилось, как и мое собственное. В конце концов, мы направились на Восток, а там было много циркового материала. Лучшие жонглеры, акробаты, ловкачи и уроды находятся на востоке, а что касается животных, то леса там просто кишат ими. Действуя по наитию, я связался с Джорджем Джервисом в Сингапуре. Джервис — человек, хорошо знающий животных; он охотник и коллекционер цирковых зверей, который знает все тропики в лесах как книгу. Я был уверен, что у него будет что-то новое для нас, и договорился встретиться с ним.
И вот так мы получили Священного Белого Слона из Джадхора.
Джервис подробно объяснил ситуацию в первый же день, когда мы сидели в его гостиничном номере. Я знаю Джорджа уже нескольких лет и никогда не видел его настолько взволнованным. Он изо всех сил старался небрежно говорить о деле и подчеркивал тот факт, что у нас был лишь небольшой шанс, но энтузиазм довольно скоро иссяк в нем.
Вкратце ситуация, как он изложил нам, состояла вот в чем. Джадхор — одно из небольших княжеств малайских штатов под британским протекторатом. Туземцами там управляют их собственные наследственные раджи; в отличие от большинства небольших поселений, жители здесь больше индусы, чем мусульмане. У них есть собственное жречество, собственное правительство — под британской юрисдикцией. В течение многих лет был обычай английскому правительству платить радже ренту; это, в свою очередь, поддерживало достоинство и великолепие его двора.
Однако в это время рента по какой-то причине была отменена, и нынешний раджа очень нуждался в деньгах. Если бы его великолепие как властелина уменьшилось, он потерял бы лицо перед глазами своего народа и соседних королевств. И этот раджа, в соответствии с принципами своей веры, имел Священного Белого Слона. Теперь нам нужно было поднять этот вопрос таким образом, чтобы не оскорбить религиозные взгляды раджи или его жрецов; что ж — это была наша приманка!
Это прозвучало так естественно для меня. Очевидно, старик почувствовал то же самое, потому что тотчас же предоставил Джервису карт-бланш в этом деле и отправил его в Джадхор, чтобы обсудить сделку.
Где-то через неделю тот вернулся — очень тревожная и раздражительная была эта неделя для старика и меня, потому что мы изо всех сил боролись со временем.
Джервис не привел с собой Священного Слона, но он пришел к соглашению. И сразу же изложил все нам.
Раджа определенно отказался продать животное. Его религиозные принципы абсолютно запрещали подобное святотатство. Однако после консультации со жрецами он предложил арендовать зверя для шоу в течение одного сезона, при условии, что будут выполнены определенные условия.
Животное нельзя тренировать и подвергать насилию. Его нельзя украшать и помещать среди обычных животных. Его, однако, можно было вывести на всеобщее обозрение и принять участие в любых парадах или процессиях, которые были частью представления. Само собой разумеется, что специальная еда и помещения должны быть предоставлены слону. Кроме того, сам раджа должен быть допущен к путешествию вместе с шоу, как гарант безопасности Священного Слона. Местные прислужники также будут предоставлены жрецами, и они будут проводить некоторые религиозные обряды, в которые не должно вмешиваться.
Таковы были условия, на которые согласился Джервис. Он осмотрел животное и объявил его великолепным образцом своего рода — необычно большим для индийского слона и довольно красивым.
По завершении этого отчета старик взорвался.
— Проклятое животное! — крикнул он. — Я не могу его купить, я не могу его обучать, не могу использовать его в регулярной программе. Даже не могу справиться с этим — и должен позволить никудышному радже и банде чернокожих жрецов кормить его и зажигать фимиам перед его хоботом! Что еще? Особые квартиры тоже — и золотой грузовой автомобиль, я полагаю. Сколько ты сказал? — Семнадцать сотен в неделю и расходы? Из всех…
Здесь босс продемонстрировал свое восстановленное здоровье, выдав одну из нечестивых тирад, за которые был так справедливо знаменит. Я подождал, пока он немного остынет, прежде чем вставить свое слово.
Затем я спокойно отметил некоторые очевидные факты. Эти условия — они казались сложными, но на самом деле были именно тем, что мы хотели. Новинка — мы сами можем обыграть эти ограничения.
«Священный белый слон Джадхора — в сопровождении жрецов, уважаемых миллионами! Смотрите Священные обряды храмов джунглей! Лично в сопровождении Прославленного Чар Дзанга, раджи Джадхора!» И так далее.
Я напомнил об успехе одного старого белого слона, что привело к знаменитой вражде Барнума-Форепо. Белый слон Барнума имел большой успех, и Адам Форепо, его конкурент и хозяин цирка, после этого взял обычного зверя и побелил его шкуру. Последующее разоблачение этого обмана и связанная с этим огласка принесли удачу обоим мужчинам. Я показал старику все с точки зрения религии. Мы разыграем святость, ограничения, жрецов и слуг. И представьте себе цирк с настоящим раджей! Так как это был аттракцион, который продавал сам себя, — не нужно было ничего другого.
Когда я закончил, я понял по лицу старика, что выиграл.
— Как скоро вы сможете доставить сюда животное?
— В течение двух дней, — немедленно ответил Джервис.
— Отправляйся, — сказал старик, достав новую сигару. Затем мне:
— Пойдем. Мы направляемся в офис судоходной компании.
Как и было обещано, Джервис вернулся на третье утро. Мы уже были на причале, ожидая, когда лодка отплывет в полдень. Переезд был устроен, клетка для зверя приготовлена; телеграммы были отправлены вперед на зимние квартиры. И я только что выпустил историю, которая имела мгновенный успех. Поэтому мы с радостью встретили прибытие нашего приза и королевских гостей.
И мы не были разочарованы. Сегодня, учитывая зловещее последствие всего дела, кажется невероятным, что мы так беспечно приняли наше приобретение; что мы тогда не понимали любопытных и тревожных особенностей маршрута. Но в то утро, когда процессия спустилась на пристань, я был очень доволен своей работой. Два смуглых индуса шли впереди — маленькие, украшенные тюрбанами, бородатые мужчины, одетые в фиолетовые и золотые халаты. В руках они сжимали посеребренные цепи, на которых вели Священного Слона.
Когда я увидел этого мощного зверя — я вздрогнул, я признаюсь в этом. Никогда еще мне не приходилось видеть такого слона! Высотой в десять футов был Белый Слон Джадхора; настоящий гигант среди восточно-индийских слонов. У него были длинные блестящие белые бивни, которые выходили наружу из его массивных челюстей, как две сабли. Его туловище и ноги были украшены золотом, а на спине располагался хаудах из чеканной меди. Но цвет! Я ожидал, — на основе того, что когда-то прочитал, — что белый слон был своего рода болезненным серокожим существом. Этот же зверь был почти серебристым; прокаженное серебро. Его покрытое маслом тело блестело в лучах солнца. Это выглядело нереально, таинственно, но великолепно.
Последовала команда зверю остановиться, и он взглянул на нас своими тлеющими маленькими глазками, которые искрились, как красные рубины в серебряном черепе.
Обитатели хаудаха спешились и шагнули вперед, и снова я был поражен. Раджа Джадхора носил обычный деловой костюм, а лицо его было чисто выбрито, в отличие от густых бород его слуг. На нем был зеленый тюрбан, который казался совершенно несоответствующим его современному наряду. Все это показалось еще более неуместным, когда он приветствовал нас на прекрасном английском.
— Мы готовы, джентльмены? — спросил он. — Были ли приняты меры для того, чтобы доставить — его — на священной шлюпке на борт корабля? Мои люди справятся с этим, конечно же; есть определенные религиозные ограничения для переправы через воду, вы понимаете.
Я уставился на него и увидел, как брови старика поднялись, когда раджа закурил сигарету и спокойно бросил спичку под позолоченные ноги Священного Слона. Он попытался овладеть ситуацией.
— В соглашении было сказано, джентльмены, что зверь должен иметь постоянного религиозного слугу. Позвольте мне представить ее — Верховная жрица Храма Ганеши.
Он поманил фигуру из-за своей спины выйти вперед. Из тени, отбрасываемой телом слона, выступила девушка. И в третий раз за это утро я вздрогнул от удивления.
Теперь я понял смысл той красоты, о которой поют восточные поэты. Ибо эта женщина была прекрасна вне всякого понимания и описания. Она была одета в халат белого цвета, но плавные изгибы ее идеально сформованного тела просвечивали сквозь ее одежды и заставляли забыть обо всем. Ее волосы были черны, как ночь в джунглях, но были свернуты как корона над лицом такого завораживающего совершенства, что оно могло лишить даже пресс-агента способности описать его.
Разве эти яркого красного цвета губы, похожие на драгоценные камни высокие бронзовые щечки, кремовый мрамор ее широкого лба, соединяясь, не порождают пламя неописуемой красоты? Или это были ее глаза — эти большие зеленые драгоценности с рыжеватыми пятнышками, сверкающими в змеином взгляде? Здесь была ледяная мудрость, а также красота; она походила на Лилит. Женщина, девушка, жрица; она была всеми тремя, когда взглянула на нас, подтверждая все слова о ней в спокойной тишине.
— Лила не говорит по-английски, — сказал раджа.
Лила! Лилит! Зеленые глаза — мистическая жрица. Впервые я осознал внутреннее беспокойство. Теперь я почувствовал реальность того, что мы делаем; мы погружались в таинственные сферы. И я знал, что мы не нравимся этой женщине, что она презирает и ненавидит эту корыстную продажу своей религии. Мы нашли опасного противника, подумал я. Истина моей догадки очень скоро была ужасно раскрыта.
Некоторое время спустя слон был поднят на борт корабля и размещен в специальных помещениях в трюме. Слуги и Лила сопровождали животное; раджа присоединился к нам. В полдень мы покинули Сингапур.
Старик и я нашли раджу приятным человеком. Он, как я и подозревал, получил образование в Англии; его нынешняя жизнь была откровенно скучна. Мы свободно поведали ему о наших планах в цирке и рассказали, как собирались использовать слона в процессии и обустроить его место в палатке зверинца. Я даже предложил, чтобы Верховная Жрица стала участницей Великого Выхода, сидя в хаудахе на спине зверя.
Здесь раджа стал серьезным. Нет, заявил он, об этом не может быть и речи. Лила — священна; она никогда не согласится. Кроме того, она выступала против всего этого предприятия, и жрецы поддержали ее. Лучше было не пересекаться с ней, потому что у нее были некие мистические способности.
— Что ж, — сказал я. — Конечно же, вы не верите в весь этот восточный вздор.
Впервые раджа Джадхора потерял свой тщательно приобретенный британский апломб.
— Да, — сказал он медленно. — Так как вы ничего не знаете о моих людях и их путях, то и не можете знать, что в моей религии есть много вещей, которые невозможно объяснить Западу. Позвольте мне рассказать вам, друг мой, что означает Верховная Жрица для нашей веры.
На протяжении тысячелетий в нашей стране существовал храм Ганеши, Бога-Слона нашей земли. Священный Белый Слон содержит в себе Его Божественный Дух, взращенный поколениями животных. Белый Слон — не такой как другие, мои друзья. Вы это заметили.
Бог моего народа более древний, чем ваш христианский, и властелин более темных сил, которые знают и могут использовать только народы джунглей. Природные демоны и люди-звери сегодня признаны вашими учеными, но жрецы моих людей контролировали такие странные силы, еще до того, как Христос или Будда вторглись на землю. Ганеша не является добрым богом, мой друг. Ему всегда поклонялись под многими именами — как Чаугнар Фаугну в старых местах Тибета, и как владыке Тсатоггуа в древности. И он — это зло, поэтому мы относимся к Его воплощению в Белом Слоне как к священному. Вот почему в его храме всегда были Верховные Жрицы, они — святые невесты и супруги Слона. И они мудры, с самого детства воспитаны в черных искусствах поклонения, они общаются со зверями в лесу и служат для того, чтобы отвратить зло от своего народа.
— Ты в это веришь? — засмеялся старик.
— Да, — сказал раджа, и он больше не улыбался. — Я верю. И я должен предупредить вас. Эта поездка, как вы, должно быть, слышали, противоречит пожеланиям моего жречества. Никогда Священный Слон не пересекал великие воды в другую землю, чтобы неверующие глазели на него. Жрецы считают, что это оскорбление для Владыки Ганеши. Лила была отправлена со слоном жрецами с одной целью — она должна охранять его. И она ненавидит вас за то, что вы делаете, и меня ненавидит тоже. Я… я не люблю говорить о том, что она может сделать. В наших храмах до сих пор приносят человеческие жертвы, о которых правительство ничего не знает. И человеческие жертвы приносятся с определенной целью — старые темные силы, о которых я говорил, могут быть вызваны лишь кровью. Лила руководила такими обрядами, и она многому научилась. Я не хочу вас пугать — это действительно моя вина, что я дал согласие на все это, — но вы должны быть предупреждены. Что-то может случиться.
Старик поспешил успокоить раджу. Он был самодовольно уверен, что этот человек был всего лишь дикарем под его поверхностным культурным образом, и он говорил соответственно.
Что касается меня, я задумался. Я снова подумал о жутких глазах Лилы и представил себе достаточно легко, что они могли смотреть на кровавые жертвы, даже не дрогнув. Лила могла знать что такое зло, и она могла ненавидеть. Я вспомнил последние слова раджи: «Что-то может случиться».
Я вышел на палубу, спустился в трюм. Слон стоял в своем загоне, спокойно поедая сено. Лила стояла рядом с ним, когда я проверял цепи животных. Но я почувствовал, как ее глаза впились мне в спину, когда я отвернулся, и заметил, что слуги-индусы осторожно избегали меня.
Другие пассажиры пронюхали о нашем призе и стали беспрепятственно наведываться в трюм. Когда я собрался уходить, вошел парень по имени Канробер. Мы болтали несколько минут, и когда я поднялся на палубу, он все еще стоял перед зверем. Я обещал встретиться с ним в баре в тот же вечер, чтобы поболтать.
За обедом стюард шепотом рассказал мне эту историю. Канробер вышел из трюма после полудня, подошел к поручням, как видели несколько пассажиров, и прыгнул за борт. Его тело не было найдено.
Я принял участие в последующем расследовании. В ходе этого мы отважились спуститься в трюм. Слон все еще стоял там, и Лила все еще находилась на страже перед ним. Но теперь она улыбалась.
Я не мог не узнать о смерти человека по имени Фелпс на третий день. Это было по-настоящему несчастное путешествие, и я был рад, когда мы наконец высадились и направились к зимним квартирам.
Я практичный человек, но иногда меня охватывают странные «предчувствия». Вот почему я избегал раджу во время нашей поездки домой. Я уходил, когда он появлялся на горизонте, потому что я чувствовал, что у него найдется объяснение смерти двух мужчин — объяснение, которое я не хотел бы услышать. Я так же не подходил больше к Лиле или к слону, и большую часть времени проводил, выпивая со стариком.
Было здорово снова увидеть зимние квартиры. Для Священного Слона был построен красивый загон, и Ганеша (так мы окрестили зверя) был размещен в нем.
Никакие лучшие комплименты не могли быть большей рекламой, чем внимание, проявленное к зверю нашим закаленным цирковым народом. Звезды и статисты одинаково толпились вокруг стойла, смотрели на могучее животное, глазели на молчаливых бородатых слуг и пялились в безмолвном восхищении на Лилу. Раджа мгновенно познакомился с капитаном Денсом, нашим обычным смотрителем за слонами.
Я сразу же погрузился в работу со стариком, потому что шоу вскоре предстояло открытие.
Поэтому только через несколько недель до меня начали доходить тревожные слухи, которые крутились вокруг звезды нашего аттракциона.
Беспокойство других слонов, например, — как-то на репетиции Великого Выхода, они отшатнулись в стороны от Священного Ганеши и трубили по ночам в своих стойлах. Странная история о том, как чужая женщина жила в загоне с животным, ела и спала там в тихом молчании. То, как один из клоунов испугался, когда однажды вечером проходил мимо сарая для животных; он видел двух индусов и девушку, стоявших на коленях перед серебряным зверем, который стоял посреди круга благовонных огней.
Однажды старик упомянул о визите раджи и капитана Денса, в ходе которого оба человека умоляли разорвать контракт и разрешить животному и его сопровождающим вернуться в Джадхор до открытия шоу. Они говорили о немыслимых «неприятностях». Предложение было, конечно, отвергнуто, поскольку об этом не могло быть и речи; наша реклама уже выпущена, и оба мужчины, очевидно, находились под влиянием выпитого ликера в то время.
Через два дня капитан Денс был найден висящим на балке за загонами слонов. Это был случай самоубийства, который не подлежит сомнению, и расследование не проводилось. У нас были показательные похороны, и какое-то время мрачная тень лежала на всей нашей группе. Все обратили внимание на выражение ужаса на искаженном в смерти лице Денса.
Примерно в это же время я начал приходить в себя. И решил узнать кое-что лично. Раджа почти всегда был пьян, и он, казалось, избегал меня нарочно — пребывал в городе и редко посещал нас. Я знаю, что он больше не переступал порога зверинца.
Но я узнал, что это делали другие. Возможно, это было болезненное любопытство, но народ шоу, даже после первых приездов инспекции, казалось, проводил большую часть своего времени вокруг загонов для слонов. Шоу, наш новый смотритель, сказал мне, что они всегда находились перед стойлом Священного Слона. По его собственному мнению, многие из мужчин зациклились на этой «симпатичной иностранной даме». Они смотрели на нее и на слона часами; приходили даже большие звезды.
Корбот-гимнаст был частым гостем. Как и Джим Доланакробат и Риццио, постановщик конных номеров.
Другим был капитан Блейд, наш метатель ножей в добавочном шоу. Что они нашли в этой женщине, я не могу сказать, она никогда не говорила, и они молчали.
Я ничего не понял из слов Шоу. Но решил понаблюдать за красивой Верховной Жрицей.
Я стал прогуливаться через зверинец в разное время и смотреть на Священного Слона. Какое бы ни было время суток, Лила была там, ее изумрудные глаза смотрели мне в спину. Один или два раза я видел, как некоторые из исполнителей смотрели в стойло. Я заметил, что они приходили поодиночке. Также я увидел то, что доказывало, что теория смотрителя ошибочна.
Их не интересовала женщина, потому что они смотрели только на слона! Гигантский зверь стоял как серебряная статуя — бесстрастный, непостижимый. Только его сверкающий покрытый маслом хобот перемещался туда-сюда, он и огненные глаза слона. Казалось, он смотрел с насмешкой в ответ, как будто презрительно относился к вниманию мелких существ перед ним.
Однажды, когда место перед стойлом было пусто, я увидел, что Лила ласкает его великое тело. Она шептала ему что-то на каком-то тихом и диковинном языке, но ее голос был невыразимо сладким, а руки бесконечно нежны. Меня поразила любопытная и несколько странная мысль — эта женщина действовала по отношению к зверю, как влюбленная к своему любовнику. И я вспомнил, как раджа говорил о ней как о невесте Ганеши и поморщился. Когда извивающийся хобот животного обнял прекрасную девушку, она замурлыкала в блаженной истоме, и в первый раз я услышал, как зверь породил гул в своем массивном горле. Я быстро ушел, чтобы меня не заметили.
Впереди замаячил день открытия, и я снова был вынужден переключиться на другие вещи. Машины были загружены как для Саванны; была проведена генеральная репетиция. Я выплатил людям аванс в ночь перед открытием, и началась обычная рутина.
Старик был доволен шоу, и я должен признать, что это было лучшее, что мы когда-либо делали. Корбот-гимнаст был прекрасной визитной карточкой; мы получили его из большого шоу благодаря чистой удаче. Джим Долан, главный клоун, всегда привлекал внимание. У нас были прекрасно поставленные номера с животными, а также множество новинок. А Священный Слон Джадхора, чтобы быть справедливым, стал известен еще до того, как публика его увидела.
У нас была частная машина для животного и трех его сопровождающих; два индуса радостно заулыбались, увидев его, и даже Лила была слегка ошеломлена его великолепием. По прибытии под холст зверь был установлен на превосходной новой платформе в центре, и с его шкурой, недавно намазанной маслом, он выглядел просто превосходно.
Толпа, посетившая зверинец в день открытия, была поражена. Они смотрели бесстрастно на индусов и положительно на Лилу в ее белом праздничном платье. Раджа, которого они не видели, трясся в своей комнате за закрытыми дверями.
У меня не было времени даже вспомнить о суеверном трусе. Я становлюсь как ребенок, когда новое шоу открывается каждый год, и старик ничем не отличался от меня. Мы сидели в нашей ложе и просто сияли от радостного волнения, когда грохот труб объявил о Великом Выходе.
Наша процессия была восточной — арабские всадники, египетские провидцы на верблюдах, красотки из гарема на слонах, калифы и султаны на украшенных драгоценностями носилках. В конце появился Священный Белый Слон Джадхора; самый могущественный из всех. Великое серебряное животное двигалось с какой-то чудовищной красотой; королевское достоинство Ганеши дополнялось ритмом громовых барабанов. Оба индуса вели его, но Лилы не было. Огромный прожектор следовал за каждым их шагом, как и взгляды толпы. Я не могу этого объяснить, но было что-то в этом животном, что «отличалось слаженностью». У него была красота — и это неземное величие, которое я заметил. Это был на самом деле Священный Слон.
Процессия исчезла. Шоу продолжалось. Гладкие черные пони выскочили на арену, и хлысты затрещали в веселых ритмах с их копытами. Музыка изменила свой темп; клоуны появились в свой первый выход. Аплодисменты, смех и ритмичный грохот оркестра. Волнение, когда жонглеры соперничали с труппой тюленей в ловком соревновании.
Звездные акты приближались, и я слегка толкнул старика локтем, привлекая его особое внимание.
С грохотом барабанов большое пятно в центре арены вспыхнуло, когда другие огни были притушены. Алонзо Корбот, звезда трапеции, выскочил из-за занавеса. Его белое тело промелькнуло по краю арены и переместилось к канатам у основного шеста, где его уже ждал партнер.
Малые барабаны загрохотали, когда два исполнителя начали подниматься вверх — вверх — вверх — на шестьдесят футов над помостом и ареной.
Теперь они качались, серебряные тела на серебряных кольцах, в холодном чистом свете, который наполнял пустоту под куполом. Толчок — полет — парение; ритмично поднимаются, стремительно падают. Темп в каждом движении хватающих рук, даже в ногах, которые танцуют в пустом воздухе.
Корбот был чудом; я видел, как много он работал на репетиции, и никогда не уставал наблюдать за совершенством его движений. Он хорошо тренировался, я это знал; и он никогда не соскальзывал. Он ловил своего партнера за руку, запястье, локоть, плечо, шею, лодыжку. Ногами, которыми цеплялся за кольца, он стрелял туда-сюда, как человеческий маятник, а его партнер кувыркался через пространство в его ожидающие руки. В точно выверенную долю секунды они встречались в воздухе; ошибка во времени означала неминуемую смерть. Здесь не было сетей — это было хвастовство Корбота.
Я смотрел, старик смотрел, зрители смотрели, как двое мужчин порхали, словно крошечные птицы в вышине. Птицы? Это были демоны с невидимыми крыльями в красном свете, который вспыхнул в кульминации этого действия. Настало время, когда Корбот и его партнер оба отпустят кольца, выпрыгнут в это головокружительное пространство и совершат полное сальто в воздухе, а затем схватятся за кольца на противоположной стороне от их нынешнего положения.
Барабаны словно сошли с ума. Красный свет освещал этот маленький ад в большом пространстве, где двое мужчин ждали; их нервы и мышцы были напряжены.
Я почти чувствовал это сам — этот момент страшного ожидания. Мои глаза напряглись в малиновой дымке, ища его лицо в вышине. Теперь он улыбался; он готовился прыгнуть…
Барабаны, тарелки гремели. Все замерли в ожидании. Руки Корбота были готовы схватить своего партнера в вихревом пространстве — или не так? Боже мой, — нет, они болтались вдоль его тела! Промелькнуло размытое пятно, пересекло пустое алое пространство света, а затем исчезло. Что-то ударилось в центр арены с глухим звуком. Кто-то закричал, оркестр разразился отчаянным маршем, и вспыхнули огни. Я увидел, что партнер Корбота Виктуар спасся, схватив кольцо как раз вовремя, но мои глаза не задержались на нем. Они сосредоточились на земле, в центре арены, где что-то лежало в малиновой блестящей луже.
Затем старик и я покинули свою кабину и бросились через палатку с помощниками с нашей стороны. И мы смотрели несколько тошнотворных секунд на эту смятую красную вещь, которая когда-то была звездой трапеции Алонсо Корботом. Его унесли; свежие опилки скрыли то место, куда он упал, и группа, огни, музыка отвлекли внимание подвергшейся панике публики, пока все их страхи не были забыты. Клоуны снова вышли, когда старик и я ушли, и толпа смеялась — может быть, немного слабее, но все равно смеялась. Приветствие и прощание для Корбота были типичными; шоу продолжалось.
Виктуар, партнер Корбота, дрожал, когда мы собрались у тела в раздевалке. Бледный, трясущийся, сильно потрясенный, он судорожно плакал, когда увидел — его — лежащим там.
— Я знал это! — выдохнул он. — Когда он стоял на другой платформе перед тем, как прыгнуть, я видел его глаза, они были мертвы и пусты… Мертвы… Нет, я не знаю, как это произошло. Конечно, он был в полном порядке перед выступлением. Я не видел его в последнее время, между репетициями он много времени проводил в каком-то месте… Его глаза были мертвы…
Мы больше ничего не смогли узнать от Виктуара. Босс и я поспешили через зверинец в главный офис. Когда мы прошли мимо большой платформы, на которой стоял Священный Слон, я с шоком заметил, что рядом с ним нет слуг. Что-то коснулось меня в темноте, когда я торопился. Это была Лила, Верховная Жрица, и она улыбалась. Я никогда раньше не видел ее улыбки.
В ту ночь мне снилась улыбка Лилы, и покрытое кровью лицо Корбота…
Осталось совсем немного рассказать. За это я благодарен, потому что остальное — это кошмар, который я бы предпочел забыть. Нам никто не смог объяснить смерть Корбота. Конечно, это создало суматоху, и нервы исполнителей были расшатаны. В конце концов, такая трагедия в день открытия вызывает определенное беспокойство.
Старик бушевал, но делать было нечего. Шоу продолжалось; больная общественность роилась у павильона на второй день, потому что, несмотря на мои усилия, дело получило огласку.
Растревоженная публика не была разочарована. На вторую ночь в четвертом выходе — умер Джим Долан.
Джим был нашим акробатическим клоуном и звездой в своем деле. Он был с нами двенадцать сезонов, всегда исполняя обычную рутину жонглирования и пантомимы.
Мы все знали Джима и любили его как друга. Он был великим шутником; ничего от паяца не было в Долане. Но в этот второй вечер он остановился на мгновение во время номера перед центральным кольцом, положил свои жонглерские палочки, вытащил бритву и спокойно перерезал себе горло.
Как мы пережили ту ночь, все еще остается загадкой для меня. «Дурной глаз» и «колдовство» были единственными фразами, которые я слышал. Шоу продолжалось, босс бушевал еще яростней, а полиция спокойно расследовала.
На следующий день Риццио, постановщик конных номеров, свалился с неоседланной лошади, и она копытом сломала ему позвоночник.
Я никогда не забуду совещание в сумраке после шоу в палатке старика. Никто из нас не спал два дня; мы хотели выбраться из этого, а наши души были полны страха и мрачного предчувствия. Я никогда не верил в «проклятия», но тогда это было в первый раз. И поэтому я посмотрел на официальные сообщения и заголовки в газетах, взглянул на серое лицо старика и утопил свое в ладонях. На шоу было проклятие.
Смерть! Я шел с ней рядом уже несколько недель. Те два парня на корабле, затем капитан Денс, смотритель слонов, затем Корбот, Долан, Риццио. Смерть — с тех пор, как мы взяли Священного Белого…
Слова раджи! Его рассказ о проклятиях и странных обрядах; месть Бога и его жрецов! Верховная жрица Лила, которая теперь улыбалась! Разве я не слышал рассказов о том, что исполнители посещают стойло слона? — почему все трое из тех, кто умер здесь, на шоу, делали это! Раджа знал — а я думал, что он пьяный трус.
Я отправил человека, чтобы найти его. Старик совсем сдал, он спал. Я провел тревожный час.
Раджа вошел. Один взгляд на мое лицо все поведал ему.
— Знаешь теперь? — сказал он. — Я думал, что ты никогда не опомнишься. Я не могу ничего сделать без твоей веры, потому что она знает, что я все понимаю, и поэтому она меня ненавидит. Я очень хочу забыть это, но теперь люди умирают, и эта тварь должна быть остановлена. Ганеша может отправить меня в тысячу бездн за это, но так будет лучше. Это колдовство, друг мой.
— Откуда вы знаете? — прошептал.
— Я знаю. — Он устало улыбнулся, но черное отчаяние появилось в его глазах. — Я наблюдал с самого начала. Она хитра, эта Лила, очень хитра. И она знает искусства.
— Какие искусства?
— На Западе вы это называете гипнотизмом. Но это немного больше. Это перенос воли. Лила — это адепт, она легко справляется со слоном как медиум.
Я тщетно пытался понять. Был ли раджа сумасшедшим? Нет, его глаза горели не безумием, а горькой ненавистью.
— Постгипнотическое внушение, — выдохнул он. — Когда глупцы приходили посмотреть на Священного Слона, она всегда была там. Ее глаза делали это; и когда они смотрели на сверкающий хобот зверя, он действовал как точка фокусировки. Они возвращались снова и снова, не зная почему. Все это время она подготавливалась к действию, не тогда, но позже. Так погибли двое мужчин на корабле. Она экспериментировала там, велела им утонуть. Один пошел сразу, другой ждал несколько дней. Все, что было необходимо для этого, чтобы они увидели ее в то время, когда она пожелала, чтобы они умерли. Так было. И здесь, в зверинце, было так же. Они смотрели на Серебряного Слона. Она заставила их умереть во время выступления. В нужное время она стояла у входа, я видел ее там. И люди умерли — вы это видели.
Она ненавидит шоу и разрушит его. Для нее поклонение Ганеше священно, и она мстит. Старые жрецы, которые ее отправили, должны были дать ей определенные инструкции, и этому необходимо положить конец. Вот почему я не смею смотреть на нее.
— Что же делать? — спросил я. — Если ваша история верна, мы не можем ее тронуть. И мы не можем отказаться от шоу.
— Я остановлю ее, — медленно сказал раджа. — Я должен.
Внезапно он повернулся и убежал. И я понял, что шоу было почти готово начаться. Быстро разбудил старика. Затем выскочил прочь. Схватив за ворот подсобного рабочего, я приказал ему немедленно разыскать раджу. Сегодня вечером произойдет столкновение, должно произойти.
Я позвал двух охранников с ружьями и тайно поставил их у бокового входа в палатку, из которой выходили исполнители. У них был приказ остановить любого, кто там будет ошиваться во время шоу. Не должно произойти так, чтобы Лила смотрела и командовала этой ночью.
Я не осмелился задержать ее сразу, опасаясь ненужного шума, пока шоу не закончилось. Женщина, очевидно, была способна на что угодно, и она не должна ничего подозревать. Тем не менее, я хотел увидеть ее. За полчаса до того, как открылся зверинец, я поспешил внутрь. Стойло слона было пустым!
Я бросился к боковому входу. Там никого не было. Выскочив наружу, я побежал, смешавшись с толпой. Тогда я заметил, насколько возбужденной была толпа рядом с палаткой. Пробираясь через нее, я наткнулся на двух мужчин и зазывалу, которые вышли из палатки, с трудом неся обмякшее тело в своих руках. Это была девушка — помощница капитана Блейда, метателя ножей. Он промахнулся.
Лила промелькнула мимо меня в толпе, улыбаясь. Ее лицо было прекрасным, как Смерть. Когда я бросился обратно в палатку босса, я нашел там рабочего и раджу. Последнего сотрясала дикая дрожь. Я поспешно схватил этого монарха и потащил его через толпу к главной палатке.
— Я верю тебе сейчас, — прошептал я. — Но ты не должен делать все столь опрометчиво. Дай мне нож.
Я правильно догадался. Он вытащил кинжал из рукава и передал его мне незаметно.
— Никакого кровопролития, — пробормотал я. — У меня есть двое мужчин у бокового входа, она не увидит это шоу и не произнесет никаких заклинаний. Когда действие закончится, я отправлю ее за решетку на основании твоих слов. Но никакого нарушения порядка перед толпой.
Я вошел в ложу, и он последовал за мной.
Большая палатка была переполнена. В воздухе казалось разлилось мрачное ожидание, словно зрители чего-то ждали. Я знал, чего они ожидали; разве газеты не были переполнены «Колдовским цирком» в течение последних трех дней? Вокруг разливался бурлящий шум перешептывающихся голосов. Я подумал о римском амфитеатре и вздрогнул.
Большие барабаны зазвучали. Парад начался, и я бросил тревожный взгляд на боковой вход, когда он очистился. Там были мои два охранника, вооруженные эффектно выглядевшими ружьями. Сегодня не должно быть проблем! И раджа был в безопасности, со мной.
Появился Священный Слон; безмятежный, величественный, возвышающийся на своих ногах цвета слоновой кости. Но только один индус вел его сегодня вечером, и — хаудах был на его спине! В нем сидела — Лила, Верховная жрица Ганеши.
— Она знает, — выдохнул раджа, его коричневое лицо внезапно исказилось от животного судорожного страха.
Лила улыбалась…
Затем пришел ужас.
Огни замерцали, стали тускнеть и моргать. Огромная палатка погрузилась в ночную темноту, и оркестр смолк. Раздался громкий голос, и я вскочил со своего места с громким криком. Там в темноте сиял серебряный слон — Священный Белый Слон Джадхора. Как у прокаженного монстра, его тело сверкало фосфоресцирующим огнем. И в темноте я увидел глаза Лилы.
Слон повернулся и вышел из парада. Когда тысячи глоток исторгли пронзительные вопли, он шагнул вперед — направившись прямо к нашему балкону.
Раджа вырвался из моей хватки и прыгнул через перила на землю. Моя рука дернулась к моему карману, и я выругался в страхе. Нож, который он мне дал, исчез. Затем мои глаза вернулись к отвратительной картине передо мной.
Слон атаковал, подняв свой хобот, его бивни угрожающе сверкали. Из его серебряного горла вырвался резкий трубный рев, когда он бросился на слабую фигуру человека, который мчался к нему. Он бежал к смерти, но его голова была высоко поднята. Он стремился добраться до черной фигуры в хаудахе на спине зверя. Через мгновение все кончилось. По сверкающей дуге нечто длинное, тонкое и серебристое метнулось к спине слона. Пронзительный крик женщин и булькающие рыдания. Могучий рев жестокого, яростного гнева. Глухой стук, когда серебряный гигант топнул ногой. Хруст… крики, выстрелы и огромный шок, когда великое тело повернулось и упало.
И тогда публика поднялась и бросилась прочь. Когда свет снова зажегся, в палатке не было никого, кроме исполнителей и рабочих.
В центре прохода лежала гигантская туша Ганеши, серебряные бока его исчертили алые полосы смерти. Смятый хаудах скрыл все, что осталось от Лилы Верховной Жрицы. Нож раджи вонзился в цель, и ее разорванное горло было не очень приятным зрелищем.
Что касается самого раджи, на острие страшных бивней болтался лишь истерзанный красный ужас; существо, превращенное в кровоточащую массу.
Так закончилось дело Священного Белого Слона. Полиция приняла нашу историю о том, как животное начало метаться вне себя от ярости во время шоу, когда огни погасли.
Они никогда не узнали об индусе, который так ужасно породил короткое замыкание, закоротив соединения своим собственным телом, и мы зарыли его останки в тайне. Шоу закрылось на две недели, и мы перенаправили маршрут на оставшуюся часть года. Постепенно бумаги позволили этой истории умереть, и мы продолжили.
Я так и не открыл правду старику. В любом случае все они мертвы, и я хотел бы все это забыть. Но с тех пор я никогда не любил новинки и больше не посещал Восток; потому что я знаю, что история раджи была правдой, и Лила убила всех этих исполнителей так, как он говорил. Я убежден, что у этих жрецов и жриц есть тайные силы.
Я все понял — Лила узнала, что раджа раскрыл мне факты; знала, что она будет разоблачена и поэтому начала действовать соответственно.
Она послала индуса, чтобы испортить свет, а затем устроила так, что слон Ганеша атаковал наш балкон и должен был убить раджу, как она планировала.
Я все это выяснил, но я никогда не рассказывал об этом старику. Есть еще один факт, который я знаю, и который не должен раскрывать.
Нож раджи не убивал Лилу, когда она ехала на спине слона. Он не мог, потому что она уже была мертва — до того, как появилась на арене.
Один из двух охранников, которых я поставил у бокового выхода, застрелил ее за две минуты до входа, когда она проехала мимо, сидя в хаудахе на спине Ганеши, Священного Белого Слона.
Кажется, она загипнотизировала зверя — или нет? Раджа сказал, что Душа Ганеши обитает в теле Священного Слона. И Ганеша дал волю своей собственной мести.
— Вы когда-нибудь слышали о домах с привидениями?
Я медленно кивнул.
— Ну, это другое. Я не боюсь домов с привидениями. Моя проблема в том, что дом сам преследует меня, словно призрак.
Я долго сидел в молчании, тупо глядя на Уилла Бэнкса. Он спокойно повернулся ко мне, его удлиненное худое лицо оставалось бесстрастным, а серые глаза блестели вполне рассудительным огоньком, когда он наугад фокусировал взгляд на разных предметах в моем кабинете. Однако незначительные, почти незаметные подергивания губ явно указывали на неврастенические изменения, скрывавшиеся за его спокойным внешним видом.
Тем не менее, думал я, у этого человека есть мужество. Жертвы галлюцинаций и навязчивых идей обычно совершенно расслаблены, и их шизоидные наклонности как правило проявляются бесконтрольно. Но у Уилла Бэнкса хватало смелости. Эта мысль пришла мне в голову прежде всего, но затем ее сменило любопытство, ведь он сказал: «Меня преследует дом».
Бэнкс произнес эти слова буднично и спокойно. Даже слишком спокойно. Если бы он впал в истерику или слезливый припадок, это означало бы, что он осознал свое положение жертвы навязчивой идеи и пытается бороться с ней. Но такое признание подразумевало безоговорочную веру в свое заблуждение. Дурной знак.
— Возможно, вам лучше рассказать мне все с самого начала, — предложил я, сам немного волнуясь. — Полагаю, за всем этим скрывается какая-то история?
На лице Бэнкса отразилось неподдельное волнение. Одна рука бессознательно поднялась, чтобы откинуть светлые прямые волосы со вспотевшего лба. Его губы дрогнули еще сильнее, когда он сказал:
— Да, доктор, такая история есть. Мне будет нелегко рассказывать ее, и вам будет трудно поверить во все. Но это правда. Боже мой! — воскликнул он. — неужели вы не понимаете? Вот почему это так ужасно. Это произошло в самом деле.
Я профессионально принял учтивый вид, проигнорировав его эмоции и предложив пациенту сигарету. Он принялся вертеть ее в нервных пальцах, не зажигая, и умоляюще посмотрел мне в глаза.
— Вы ведь не посмеетесь надо мной, доктор? В вашей работе… (он не мог заставить себя сказать «психиатрия») приходится выслушивать множество вещей, которые звучат своеобразно. Понимаете, о чем я, не так ли?
Я кивнул, предлагая ему прикурить.
Первая затяжка придала пациенту сил.
— И еще, доктор. У вашей братии есть какая-то медицинская клятва, верно? О нарушении конфиденциальности и тому подобном? Потому что есть определенные…
— Рассказывайте, мистер Бэнкс, — сказал я отрывисто. — Обещаю, что сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам, но, чтобы достичь успеха, мне нужна ваша абсолютная искренность.
Бэнкс начал рассказ.
— Я уже сказал, что меня преследует дом. Что ж, это правда, как бы странно ни звучало. Но обстоятельства дела еще более странные. Для начала я попрошу вас поверить в колдовство. Поняли, доктор? Я хочу попросить вас поверить. Я не собираюсь спорить с вами, чтобы убедить в этом, хотя думаю, что можно. Просто прошу. Это само по себе должно убедить вас в моей искренности и здравомыслии. Если не ошибаюсь, верный признак психотической личности — это когда заблуждающийся выдвигает длинный, фантастический аргумент, чтобы убедить своего слушателя. Я прав?
Я кивнул. Это была правда.
— Что ж, я просто прошу вас поверить в колдовство на время моего рассказа. Так же, как верил я много лет назад, когда ездил в Эдинбург. Я изучал забытые науки, которые называют тёмными искусствами. Меня интересовало, как древние маги использовали математические символы в своих церемониях, я подозревал, что, возможно, они бессознательно использовали геометрические узоры, содержащие ключи к миру извне, даже к четвертому измерению, существование которого признается современными учеными.
Я провел годы в увлекательной погоне за древним культом поклонения дьяволу, путешествуя в Неаполь, Прагу, Будапешт, Кельн. Не буду говорить, во что я поверил, и не сделаю ничего, кроме намека на то, что в современном мире верования в демонов сохранились. Достаточно того, что через некоторое время я связался с обширным подпольем, контролирующим скрытые культы. Я изучал коды, сигналы, тайны. Меня приняли. Накапливался материал для будущей монографии.
Потом я отправился в Эдинбург — город, где когда-то все верили в колдовство. Кстати, о новоанглийских охотниках на ведьм! Это ребячество по сравнению с шотландским городом, где когда-то жили и скрывались не двадцать или тридцать старых ведьм, а тридцать тысяч ведьм и колдунов. Только вдумайтесь: триста лет назад их было тридцать тысяч, они собирались в старых домах, крались по подземным туннелям, в которых были сокрыты черные тайны их кровавых культов. Макбет и Тэм О'Шантер намекают на это, но смутно.
Здесь, в старом Эдинбурге, я надеялся найти окончательное подтверждение своим теориям. Здесь, в истинном средоточии колдовства, я приступил к исследованиям. Мои связи с подпольем сослужили хорошую службу, и через некоторое время меня стали принимать в некоторых домах. Там я встречал людей, до сих пор живущих своей тайной жизнью под самой поверхностью тихого современного шотландского города. Некоторым из этих жилищ много сотен лет — они все еще используются — некоторые используются оттуда. Нет, не буду объяснять.
Потом я встретил Брайана Друма. Его называли Черным Брайаном Друмом, и на шабашах он носил другое имя. Это был гигант, бородатый и смуглый. Когда мы встретились, мне вспомнились описания, касающиеся Жиля де Рэ, — он во многих отношениях напоминал его. В нем действительно текла французская кровь, хотя предки поселились в Эдинбурге сотни лет назад. Они построили Дом Брайана, и именно этот Дом я особенно хотел увидеть.
Потому что предки Брайана Друма были колдунами. Я знал это. В печально известной тайной истории европейских культов клан Друма занимал особенно отвратительное положение. Во время великой охоты на ведьм триста лет назад, когда солдаты короля искали убежища, где прятались колдуны, Дом Друмов был одним из первых, кто подвергся гонениям.
Друмы возглавляли поистине ужасный культ, и в их огромных подвалах тридцать членов семьи погибли от мушкетов разъяренного ополчения. И все же сам дом уцелел. В то время как тысячи разграбленных жилищ сгорели в те ужасные ночи, Дом Друмов остался мрачным и заброшенным, но нетронутым. Некоторые из Друмов сбежали. И, выжившие, вернулись. Поклонение продолжалось, но теперь втайне; Друмы были родом фанатиков, и их нелегко было заставить отказаться от своих религиозных догматов. Дом стоял, и стояла их вера. До сего дня.
Теперь из всей семьи остался только Брайан Друм. Он жил один в старом доме, известный знаток магии, который редко посещал собрания на холмах, где выжившие верующие все еще призывали Черного отца. Мои связи обеспечили мне знакомство с ним, так как мне очень хотелось увидеть древнее жилище и посмотреть на некоторые надписи и рисунки, которые, согласно легенде, были выгравированы на каменных стенах подвалов.
Брайан Друм. Смуглый, бородатый, с горящими глазами! Его личность была столь же притягательна, как взгляд змеи — и столь же зловеща. Поколения превратили его в воплощенного колдуна, волшебника, искателя запретного. Наследие четырехсот лет сделало Друма настоящим магом.
В детстве он читал черные книги в своем старом доме; в зрелом возрасте бродил по теням его залов в осязаемой атмосфере колдовства. И все же он не был молчаливым человеком, он умел говорить без умолку и был на удивление хорошо эрудирован и образован — словом, приобщен к культуре. Но он не был цивилизованным. Брайан Друм был язычником, и когда он говорил о своих убеждениях, то вел себя как бесстрашное дитя.
Я встречался с ним несколько раз на собраниях. Затем попросил разрешения навестить его у себя дома. Признаюсь, мне пришлось уговаривать его, потому что он чертовски сопротивлялся. Под предлогом того, что покажу ему кое-какие свои записи, я, наконец, получил его неохотное согласие. Другие выразили искреннее изумление, когда я рассказал им об этом; похоже, Друм никогда не позволял чужакам находиться в большом доме в одиночестве, в том смысле, что он не принимал человеческого общества.
Поэтому я позвонил Брайану Друму. Когда я отправлялся на встречу, я, как уже говорил, верил в колдовство, верил, что это искусство практиковалось и имело научную основу, хотя и не признавал, что его достижения каким-либо образом связаны со сверхъестественным.
Но когда я увидел Дом Друмов, мое мнение изменилось. Только позже я осознал всю глубину перемены, но даже в тот момент первый взгляд на жилище Брайана Друма наполнил меня ужасом!
Последние слова, казалось, вырвались из Уилла Бэнкса. Он продолжал еще тише, чем прежде.
— Теперь вы должны запомнить следующее. Дом стоял на склоне холма на фоне кровоточащего закатного неба. Это был двухэтажный особняк с двумя фронтонами по обе стороны остроконечной крыши. Дом поднимался из холма, как гигантская голова из могилы. Фронтоны казались рогами на фоне неба. Два выступающих карниза смахивали на уши. Дверь была широка, как ухмыляющийся рот. По обе стороны двери виднелось по окну. Не скажу, что окна были похожи на глаза. Это и были глаза. Сквозь узкие щели они смотрели на меня, наблюдали за тем, как я приближаюсь. Я чувствовал это так, как никогда прежде ничего не ощущал, — что этот дом, это вековое жилище живет своей собственной жизнью, что оно знает обо мне, видит меня, слышит мои шаги. И все же я шел по тропинке, потому что не знал, что меня ждет. Я подошел, открылся рот — я имею в виду, открылась дверь — и Брайан впустил меня. Говорю вам, дверь открылась сама. Брайан ее не открывал. Это было ужасно.
Я словно вошел в голову чудовища, причем разумного. Я почти чувствовал, как вокруг меня гудит его мозг, пульсируя мыслями, такими же черными, как тени в длинном, узком, похожем на горло коридоре, по которому мы шли. Потерпите, я расскажу кое-какие подробности. Длинный коридор с лестницей в дальнем конце разветвлялся на боковые комнаты. Первая из них, левая боковая, была кабинетом, куда меня отвел Брайан. Как хорошо я знаю теперь структуру этого дома! Почему бы и не знать? Ведь это снится мне каждую ночь.
Мы разговаривали с Брайаном. Конечно, важно помнить, о чем шла беседа, но я и правда не могу вспомнить. Брайан, при всей его необычайной силе, побледнел под тяжестью этого ужасного дома. Если Брайан Друм был продуктом двенадцати поколений, то этот дом был воплощением этих поколений.
Это было нечто, что простояло триста восемьдесят лет, все эти годы наполненное жизнью. Зловещей жизнью, сопровождаемой странными экспериментами, безумными криками, хриплыми молитвами и еще более хриплыми ответами. Сотни футов прошагали по его полу, сотни посетителей приходили и уходили. Некоторые, а их было много, не ушли. И легенда гласит, что некоторые из них не были людьми. Кровь текла в недрах этого дома медленным пульсирующим потоком.
И дом — не Брайан Друм, а именно Дом — был старым существом, которое видело рождение, жизнь, смерть и то, что простиралось за их пределами. Вот кто был настоящим колдуном, истинным хранителем всех тайн. Этот Дом видел все. Он жил и наблюдал с холма за миром.
Пока Брайан говорил, я автоматически отвечал, но продолжал думать о доме. Этот огромный кабинет, чудовищная комната, заставленная массивными книжными шкафами и длинными столами, отягощенными множеством томов, этот громадный кабинет со старинной дубовой мебелью вдруг показался мне лишенным всех посторонних предметов. Он снова превратился в пустую комнату — просто огромное обшитое деревом пространство с массивными балками, которые образовывали стропила над головой. Я представлял себе его таким — пыльным и пустым, лишенным всяких признаков жизни. И все же эта проклятая печать жизни осталась. Пустая комната никогда не бывает полностью пустой.
Эта мысль взволновала меня, да так, что мне пришлось поделиться ею с Брайаном Друмом. Он медленно улыбнулся, когда я описал свои ощущения.
— Это дом гораздо старше, чем вы можете себе представить, — сказал он низким, хриплым голосом. — Я, проживший здесь всю свою жизнь, до сих пор не знаю, какими еще тайнами он может обладать. Первоначально он был возведен Корнаком Друмом в 1561 году. Возможно, вам будет интересно узнать, что в это время холм, на котором он стоял, поддерживали несколько камней друидов, первоначально составлявших часть круга.
Некоторые из них легли в основу фундамента. Другие все еще стоят в верхнем подвале. И еще одно, мой дорогой Бэнкс — этот дом не строился, он рос. Да, он был выстроен с двумя этажами. Фронтоны, карнизы и крыша выглядели так же, как сейчас, да и второй этаж остался прежним. Но когда-то в доме имелся только один подвал. И только после того, как стал процветать ведьмовской культ, мы возобновили стройку. Мы строили внизу.
Подобно тому, как церковный шпиль возносится к небу, мы, верующие, должным образом углубляли свое собственное царство. Сначала второй подвал, потом третий; наконец, проходы под холмом для тайных вылазок, когда бывают облавы.
Когда власти ворвались в Дом Друмов, они так и не обнаружили нижних подвалов, и это было хорошо, потому что им не понравилось бы то, что они увидели, поскольку все были неверующими и святотатцами. С тех пор мы с опаской относимся к посетителям, и шабаши больше не устраиваем; нижние подвалы заброшены. Тем не менее, мы провели много частных церемоний, потому что у Друмов были свои тайные соглашения, требующие определенных регулярных ритуалов. Но за последние триста лет мы с Домом Друмов жили в полном одиночестве.
Уилл Бэнкс замолчал и перевел дыхание. Его губы дрогнули, и он продолжил:
— Я с нетерпением выслушал его признания относительно подвалов, которые мне так хотелось осмотреть. Но что-то в его речи озадачило меня — он попеременно употреблял слово «мы», так что иногда оно означало семью, иногда его самого, а иногда, казалось, подразумевало сам дом!
Друм встал и подошел к стене, и я заметил, как его пальцы нежно поглаживают древнее дерево. Это была не ласка знатока, держащего в руках редкий гобелен, и не ласка хозяина, поглаживающего собаку. Это была нежность любовника — мягкое поглаживающее движение понимания и скрытого желания.
— Этот старый дом и я понимаем друг друга, — буркнул Друм, и в его улыбке не было веселья. — Мы заботимся друг о друге, хотя сегодня мы одни. Дом защищает меня, пока я храню его секреты.
Он нежно погладил деревянную панель.
Бэнкс снова помолчал, тяжело сглотнул и продолжил:
— К этому времени во мне проснулось отвращение. Либо я сошел с ума, либо Брайан Друм. Мне была необходима информация, а потом нужно было выбраться оттуда. Я понял это, потому что не хочу больше видеть этот дом. Я не хотел даже думать об этом снова. И это не являлось хорошо известной боязнью замкнутых мест — это не была клаустрофобия, доктор. Я просто не мог выносить это место, вернее, неестественные мысли, которые оно вызывало. Но упрямство еще жило внутри меня. Я не хотел уходить без информации, за которой явился.
Я все испортил из-за беспричинной паники, охватившей меня, поднявшейся в сердце, когда Друм зажег свечи в сумеречной комнате и наполнил дом живыми тенями. Я спросил его почти напрямую, могу ли я посетить подвалы. Объяснил ему почему, рассказал о том, как изучал некоторые символы на стенах. Он стоял у канделябра на стене и зажигал восковую свечу. Когда та вспыхнула, в его глазах отразилась такая же вспышка.
— Нет, Уилл Бэнкс, — сказал он. — Вы не можете видеть подвалы Дома Друмов.
— Только это мне нужно и ничего больше.
Все, что я получил — быстрый взгляд и категорический отказ. Он не давал никаких объяснений, не намекал на тайны, которые я не имел права знать, не угрожал мне, если я буду настаивать. Нет, Брайан Друм ничего этого не делал. Но дом … дом! Дом намекал. Дом угрожал. Тени, казалось, сгустились на стенах, и на меня навалилась давящая тяжесть, охватила неосязаемыми щупальцами, давящими душу. Я не могу выразить это иначе, как в столь мелодраматической манере — дом ненавидел меня.
Я молчал и больше ни о чем не спрашивал. Брайан Друм подергал себя за черную бороду. Его улыбка означала, что инцидент исчерпан.
— Вам пора уходить, — сказал он. — А перед этим выпейте со мной.
Он вышел из комнаты, чтобы приготовить напитки. В этот момент меня охватил безумный порыв. И все же у этого импульса были причины. В конце концов, я приехал в Эдинбург только ради этого. Много лет я учился, и вот ключ, в котором я отчаянно нуждался. Это был единственный шанс получить нужную мне информацию, и, если надписи были именно такими, как мне хотелось, я мог записать их в блокнот в одно мгновение. Такова была первая причина.
Со второй оказалось сложнее. Дом угрожал мне. Как мышь в лапах у кошки, я знал, что меня ждет, но не мог усидеть на месте. Мне пришлось выворачиваться, извиваться. Лишившись общества Друма, даже на мгновение, я ощутил панику, как беспомощная мышь, на которую набросилась кошка. Я чувствовал, будто чьи-то глаза смотрели на меня, словно пронзали невидимыми когтями, торчащими со всех сторон. Я не мог оставаться в этой комнате, я должен был двигаться. Конечно, я мог бы последовать за Брайаном Друмом, но меня влекло совсем другое.
Я решил спуститься в подвал. Тихо поднялся на цыпочки и пошел по коридору. Было темно. Не поймите меня неправильно. Там не было привидений. Это был не такой особняк, какие описывают в бульварном чтиве с паутиной, летучими мышами и зловещим скрипом. Было просто темно, и эта темнота была древней. Уже триста лет это место не видело света, и его тишину не нарушал смех. Это была тьма, которая должна была быть мертвой, но она жила. И это угнетало и пугало в тысячу раз больше, чем вид призрака.
Я обнаружил, что дрожу, когда нашел дверь подвала с лестницей внизу. Свеча, которую я сунул в карман перед уходом из кабинета, оказалась у меня в руках, мокрая от пота. Я зажег ее и спустился по лестнице. Итак, я покинул голову дома и вошел в его сердце.
Буду краток. Подвал был огромен, там имелось много комнат, но без следов пыли. Не буду дальше описывать подробности. Просто там находилось святилище с длинными стенами, покрытыми символами, которые я искал, и алтарь, который, несомненно, был одним из камней друидов, о которых говорил Брайан.
Но я этого не заметил. Я никогда не увидел того, ради чего пришел. Потому что все время смотрел на стропила во второй комнате. Длинные коричневые балки над головой на фоне крыши подвала, увешанные большими крюками. Огромные стальные крюки, на которых висели какие-то штуки! Белые болтающиеся штуки! Человеческие скелеты!
Скелеты, слегка колеблемые сквозняком, тянувшим из открытой двери. Человеческие скелеты, настолько свежие, что висели целиком на сухожилиях. Свежие скелеты, подвешенные на крюках к длинным коричневым стропилам. На полу виднелась кровь и лоскуты плоти, а на алтаре все еще лежало что-то эдакое. Крюк был свободен, но существо лежало на алтаре перед черной статуей дьявола.
Я вспомнил, как Брайан Друм упомянул о тайных обрядах, все еще проводимых его семьей. Я подумал о его не гостеприимности по отношению к посетителям и о том, что он не позволил мне войти в подвал. Подумал о дальних подвалах, расположенных внизу; если это сердце дома, то что может скрываться в его душе?
Потом я оглянулся на танцующие скелеты, которые топтались по воздуху костлявыми ногами и размахивали блестящими руками, насмешливо улыбаясь мне. Они висели на стропилах Дома Друмов, и он охранял их, как хранят тайну.
Дом Друмов пребывал со мной в подвале, наблюдал за мной, ожидая моей реакции. Я не осмеливался показать этого. Просто стоял, чувствуя, как вокруг меня колеблется сила, исходящая от окровавленных стен, сила, вырывающаяся из диковинных узоров, вырезанных на камнях. Сила, поднимающаяся из-под пола, из потаенных глубин. Потом я ощутил на себе чей-то взгляд. В дверях стоял Брайан Друм.
Бэнкс вскочил на ноги. Его глаза были широко раскрыты. Он заново переживал эту сцену.
— Я бросил свечу и попал её горящим концом прямо ему в лицо. Затем схватил с алтаря таз и швырнул в голову Друма. Он упал. Я бросился на него, отчаянно вцепившись в горло. Я должен был атаковать первым, потому что, когда он стоял в дверях, я заметил в его руке нож для резки и разделывания мяса. И я вспомнил, о той окровавленной штуке, все еще лежавшей на алтаре. Вот почему я первым бросился на хозяина дома и теперь боролся с ним на каменном полу, пытаясь вырвать нож.
Но мне трудно было тягаться с Друмом. Он был великаном, легко поднял меня и потащил к центру комнаты, к свободному крюку, который блестел в ряду скелетов. Стальной наконечник торчал наружу, и я знал, что он собирается повесить меня на нем. Я цеплялся руками за руку с ножом, когда Друм заставил меня пройти вдоль ухмыляющейся шеренги безглазых наблюдателей. Он поднял меня так высоко, что моя голова оказалась на одном уровне с его безумно искаженным лицом.
Потом мои руки нашли его запястье. Отчаяние придало мне сил. Я отвел его вывернутую руку назад и вверх. Нож вошел Друму в живот одним мощным ударом. Инерция развернула его, и он упал. Его собственная шея зацепилась за стальной крюк, свисавший со стропил. Когда огромные руки отпустили меня, я снова и снова вонзал нож — кровь хлынула из его жилистого горла.
Умирая там, на крюке, он пробормотал: «Проклятие моего дома легло на тебя». Я слышал проклятие сквозь красный туман безумия. Тогда это не произвело на меня особого впечатления. Вместо этого меня терзал ужас нашей борьбы и его смерти; страх, который заставил меня взбежать по ступеням, не оборачиваясь, пробраться сквозь темноту в кабинет и поджечь дом.
Да, я сжег Дом Друмов, как в старину сжигали ведьм или колдунов. Я сжег Дом Друмов, чтобы огонь мог очистить и поглотить зло, набросившееся на меня, когда я выбежал из пылающего дома. Клянусь, пламя чуть не поглотило меня на бегу, хотя оно едва только разгорелось. Клянусь, дверь чуть не расплющила меня, словно превратившись в живое существо, пытающееся схватить жертву.
Только когда я стоял у подножия холма и смотрел на красное зарево, мне вспомнились слова Брайана. «Проклятие моего дома на тебе». Я думал о них, когда дверь исчезла в алом пламени, а когда зеваки отошли на более безопасное расстояние, я все еще оставался на том же месте, не обращая внимания на опасность, пока не увидел, как стены этого проклятого особняка рассыпались в пылающий пепел, и зловещее место было разрушено навсегда. Потом я на какое-то время обрел покой.
Но теперь… доктор… меня преследует нечто.
Уилл Бэнкс перешел на шепот:
— Я сразу же уехал из Эдинбурга, бросив исследования. Конечно, мне пришлось это сделать. К счастью, меня не привлекли к ответственности, но нервы были сильно расшатаны. Я был на грани настоящего психоза. Мне посоветовали путешествовать, чтобы восстановить здоровье, силы и укрепить свой разум. Поэтому я стал путешествовать.
Впервые я увидел его в Англии. Неделю проводил с друзьями в Манчестере; у них был загородный дом недалеко от промышленного города. Как-то днем мы катались по поместью верхом, и я отстал, чтобы дать отдых лошади. Солнце уже клонилось к закату, когда я завернул за угол и увидел холм. Небо над ним было красным.
Сначала я увидел холм. А потом на нем что-то выросло. Вы читали о привидениях, доктор? О том, как они проявляют себя с эктоплазмой? Говорят, что это похоже на то, как картинка проступает при проявке фотографии. Оно проявляется, постепенно обретая форму и наполняясь цветом.
Именно это и проделал дом! Дом Друмов! По мере того как я узнавал отвратительную крышу, выглядывавшую из-за склона холма, от его очертаний медленно расплывались волнистые линии. Глаза-окна покраснели от косых солнечных лучей и смотрели прямо на меня. «Входи, Уилл Бэнкс», словно приглашали они. Я смотрел целую минуту, моргая и всем сердцем надеясь, что видение исчезнет. Но этого не произошло.
Тогда я пришпорил коня и, не оглядываясь, поскакал по дороге до конца.
— Кто жил на холме? — спросил я.
Бэнкс остановился, посмотрел на меня. Еще до того, как он заговорил, я понял.
— Никто, — ответил он.
— Пытаетесь меня разыграть?
— Я не стал дергаться. Но на следующий день уехал. Отправился в Альпы. Нет, я не видел Дом Друмов на Маттерхорне. Мне выпало шесть спокойных месяцев. Но в поезде, возвращавшемся в Марсель, я выглянул в окно на закатное небо и … «Входи, Уилл Бэнкс», приглашали глаза-окна. Я отвернулся. В тот же вечер я отправился в Неаполь. После этого началось преследование. Полгода, восемь месяцев я чувствовал себя в безопасности. Но если закат застигал меня на склоне холма, будь то в Норвегии или в Бирме, проклятое видение возвращалось. Я все зафиксировал. Это произошло двадцать один раз за последние десять лет.
Я достаточно разобрался во всем этом. После третьего или четвертого проявления понял, что это сочетание заката и склона холма было необходимо для создания образа — я не смог бы сказать «для призрака». С наступлением сумерек я старался не выходить на улицу. Но в последний год или около того, я потерял надежду. Путешествия не приносили плодов. Я не могу избежать этого. Естественно, все оставалось только во мне. Я не осмеливался никому говорить об этом и несколько раз убеждался, что никто, кроме меня, не видел призрака. Что меня напугало, так это дальнейшее развитие событий.
Разве вы не понимаете, что это значит? Рано или поздно я окажусь перед домом, у самой двери! И однажды на закате я могу оказаться внутри! Внутри, под длинными коричневыми стропилами с крюками, и снова возникнет Брайан весь в крови, и этот Дом все ждет меня. Он все ближе и ближе. И все же, видит Бог, я всегда стараюсь скрыться, когда вижу его там, на холме. Но каждый раз я оказываюсь чуточку ближе, и если я войду в это проклятое место, то что-то ожидает меня там; дух того Дома…
Уилл Бэнкс остановился не по своей воле — я остановил его.
— Хватит! — резко оборвал я.
— Что?
— Замолчите! — повторил я. — Послушайте меня, Уилл Бэнкс. Я выслушал вас и ни разу не прервал; теперь ожидаю такой же взаимности в ответ.
Он сразу успокоился, так как я знал, что так и произойдет — не зря же был психиатром, мы всегда знаем, когда дать пациентам высказаться, а когда заставить их замолчать.
— Я выслушал вас, — сказал я, — без всяких насмешек над колдовством или фантазиями. Теперь предположим, что вы выслушаете мои теории с тем же уважением. Начнем с того, что вы страдаете от общей одержимости. Ничего серьезного, просто обычная, будничная навязчивая идея — двоюродная сестра той, что заставляет пьяницу видеть розовых слонов, даже когда на самом деле он не страдает белой горячкой.
Я уставился на него.
— Это, несомненно, симптом комплекса вины, — сказал я небрежно. — Вы убили человека по имени Брайан Друм. Не трудитесь отрицать! Это факт. Мы не будем вдаваться в мотивы, и даже не будем задумываться над оправданиями. Вы убили Брайана Друма при очень странных обстоятельствах. Что-то в доме, где произошло убийство, произвело сильное впечатление на ваше восприимчивое подсознание. В состоянии стресса после убийства вы подожгли дом. В вашем подсознании разрушение дома представлялось большим преступлением, чем уничтожение человека. Правильно?
— Оно сделало это, доктор, оно! — взвыл Бэнкс. — Дом жил своей собственной жизнью, особой жизнью, которая была больше, чем жизнь одного человека. Этим домом был Брайан Друм и все его предки-колдуны. Это было зло, и я уничтожил его. Теперь он жаждет мести.
— Минутку, — протянул я. — Подождите-ка минутку. Не вы сейчас говорите, я говорю. В результате вашего чувства вины возник этот комплекс. Эта галлюцинация — ментальная проекция вашей собственной вины; симптом давления, которое вы чувствовали, сохраняя историю в секрете. Понятно? В психоанализе мы привыкли говорить о исповеди как о методе катарсиса, с помощью которого пациент часто избавляется от душевных затруднений, просто откровенно рассказывая о своих проблемах. Исповедь полезна для души.
Может быть, все ваши проблемы можно решить тем, что вы просто откроете передо мной душу. Если нет, я попытаюсь проникнуть глубже. Я хочу кое-что узнать о вашей связи с культами колдовства; мне нужно будет выяснить некоторые детали вашего отношения к суевериям и тому подобному.
— Разве вы не понимаете? — пробормотал Бэнкс. — Нет, не понимаете. Это реально. Вы должны поверить в сверхъестественное, как и я…
— Нет ничего сверхъестественного, — заявил я. — Существует только естественное. Если говорить о сверхъестественном, то с таким же успехом можно говорить и о естественном как о явной нелепости. Я допускаю расширение физических законов, но подобные вашему случаю вещи берут свое начало в неупорядоченном разуме.
— Мне все равно, во что вы верите, — сказал Бэнкс. — Помогите мне, доктор, только помогите. Я больше не могу этого выносить. Верить этому. Иначе я бы никогда не пришел к вам. Даже наркотики не спасут меня от сна. Куда бы я ни пошел, я вижу этот проклятый дом, вырастающий из холмов, улыбающийся мне и манящий. Он становится все ближе и ближе. На прошлой неделе я видел его здесь — в Америке. Четыреста лет назад он вырос в Эдинбурге, я сжег его десять лет назад. На прошлой неделе я его видел. Очень близко. Я был всего в пятнадцати футах от двери, и дверь была открыта. Помогите мне. Доктор, вы должны!
— Обязательно. Собирайте вещи, Бэнкс. Мы идем на рыбалку.
— Что?
— Вы меня слышали. Будьте готовы завтра в полдень. Я подгоню машину. У меня есть небольшой домик в Беркшире, и мы можем провести там неделю или около того. А я тем временем попробую вам помочь. Вам, конечно, придется сотрудничать, но эти детали мы обсудим позже. А теперь делайте, что я говорю. И думаю, что, если вы примете ложку этого средства с бренди сегодня вечером перед сном, у вас больше не будет никаких домов-призраков во сне. Итак, завтра в полдень. До свидания.
И вот наступил полдень следующего дня. Бэнкс заявился в сером костюме и нервно хмурился. Ему явно не хотелось разговаривать. Я весело болтал, много смеялся над собственными историями и весь день вел машину через холмы.
Разумеется, я все спланировал заранее. У меня уже были первые намётки по этому случаю. Первые несколько дней я легко справлюсь с ним, понаблюдаю, не выдаст ли он себя, а потом займусь анализом. Сегодня я мог позволить себе успокоить его. Мы поехали дальше, Бэнкс сидел молча, пока не появились тени.
— Остановите машину.
— Что?
— Остановите ее — оно появляется на закате.
Я ехал, не обращая внимания. Он крикнул и стал угрожать. Я напевал под нос. На западе небо покраснело еще сильнее. Затем он начал умолять меня.
— Пожалуйста, прекратите. Я не хочу этого видеть. Вернитесь.
Возвращайтесь — мы только что проехали город. Давайте останемся там. Пожалуйста. Я не могу видеть это снова. Он близко!
Доктор, ради Бога…
— Мы приедем через полчаса, — сказал я. — Не будьте ребенком. Я же с вами.
Я вел машину между зелеными подножиями окружающих холмов. Мы направились на запад, навстречу заходящему солнцу.
Оно ярко освещало наши лица, но Бэнкс, съежившийся на сиденье рядом со мной, был белым, как простыня. Он бормотал себе под нос. Внезапно его тело напряглось, а пальцы с маниакальной силой впились в мое плечо.
— Остановите машину! — закричал он.
Я нажал на тормоза, те заскрежетали.
— Вот оно! — закричал он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на торжество. Что-то мазохистское, как будто он радовался предстоящему испытанию. — Вон там, на холме, дом. Вы видите это? Вот!
Конечно, это был просто голый склон холма, примерно в пятидесяти футах от дороги.
— Оно ухмыляется! — плакал он. — Друм наблюдает за мной. Посмотрите на окна. Они ждут меня.
Я внимательно наблюдал, как он выходит из машины. Должен ли я остановить его? Нет, конечно, нет. Возможно, если на этот раз он сделает это, то избавится от своей навязчивой идеи. Во всяком случае, если бы я мог понаблюдать за этим инцидентом, то, возможно, получил бы ключ к разгадке его извращенной личности. И отпустить его.
Признаюсь, смотреть на это было тяжело. Поднимаясь по склону холма, он кричал о «Доме Друмов» и «проклятии». Потом я заметил, что он бродит как сомнамбула, словно загипнотизирован.
Другими словами, Бэнкс не знал, что он двигается. Он думал, что все еще находится в машине. Это объясняло его историю о том, что каждый раз воображаемый дом казался ближе. Он бессознательно приблизился к фокусу своей галлюцинации, вот и все. Как автомат, он напряженно смотрел на зеленый склон.
— Я у двери! — крикнул он. — Оно близко… Боже, доктор — близко. Проклятая тварь ползет ко мне, и дверь открыта. Что мне делать?
— Идите в дом, — крикнул я. Я не был уверен, что он слышит меня в таком состоянии, но он услышал. Я рассчитывал, что это разорвет порочный круг его навязчивой идеи, и внимательно следил за его реакцией.
Когда он шел, его высокая фигура вырисовывалась на фоне заката. Протянув руку, он поднял ноги, словно переступая порог. Смотреть на это было, признаюсь, ужасно. Это была гротескная пантомима под алым небом, поведение сумасшедшего.
— Я уже внутри. Внутри! — в голосе Бэнкса послышался страх. — Я чувствую дом вокруг себя. Он живой. Я могу… видеть это!
Сам того не сознавая, я тоже вышел из машины, охваченный страхом, названия которому не знал. Я направился к холму.
— Не отвлекайтесь, Бэнкс, — крикнул я. — Я иду к вам.
— В холле пыльно, — пробормотал Бэнкс. — Пыльно — прошло десять лет запустения. Десять лет назад он сгорел. В холле пыльно. Я должен увидеть кабинет.
Я с отвращением наблюдал, как Бэнкс прошел точно по вершине холма, повернулся, словно в дверном проеме, и вошел — да, я сказал, вошел — во что-то, чего там не было.
— Я здесь, — пробормотал он. — То же самое. Но сейчас темно. Слишком темно. И я чувствую дом. Я хочу выбраться отсюда.
Он снова повернулся и направился к выходу.
— Он меня не отпустит!
Этот крик заставил меня вскарабкаться на холм.
— Я не могу найти дверь. Я не могу ее найти, говорю вам! Он запер меня! Я не могу выйти — Дом не позволяет. Он говорит, я должен сначала увидеть подвал. Говорит, я должен его увидеть.
Он повернулся и пошел до боли размеренным шагом. Повернул. Рука открыла воображаемую дверь. А потом … вы когда-нибудь видели человека, спускающегося по несуществующей лестнице? Я видел. Он остановил меня на склоне холма. Уилл Бэнкс стоял на холме на закате, спускаясь по лестнице в подвал, которой там не было. А потом он начал кричать.
— Я здесь, в подвале, и длинные коричневые балки все еще над головой. Скелеты тоже здесь. Они висят, ухмыляются. Но почему это ты, Брайан? На крючке. На крючке, где ты умер! Ты все еще истекаешь кровью, Брайан Друм, после всех этих лет! Кровь все еще на полу. Нельзя наступать на кровь. Кровь. Почему ты улыбаешься мне, Брайан? Ты улыбаешься, не так ли? Но тогда ты должен быть жив. Не может быть. Я убил тебя. Я сжег этот дом. Ты не можешь быть живым, и дом не может быть живым. Что ты собираешься делать?
Мне нужно было подняться на холм, я больше не мог слышать, как он выкрикивает подобные вещи в пустоту. Я должен был остановить его, немедленно!
— Брайан! — кричал он. — Ты слезаешь с крюка! Нет, это падает сама балка. Дом… я должен бежать… где лестница в подвал? Где она? Не трогай меня, Брайан, балка упала, и ты свободен, но держись от меня подальше. Я должен найти ступеньки. Где они? Дом движется. Нет, он рассыпается!
Задыхаясь, я добрался до вершины холма. Бэнкс продолжал кричать, а потом его руки опустились.
— Боже мой! Дом падает — он падает на меня. Помогите! Выпустите меня! Твари на коричневых балках держат меня — выпустите! Балки падают… помогите… выпустите меня!
Внезапно, как раз перед тем, как я мог дотянуться до него, Бэнкс вскинул руки, словно защищаясь от удара, и рухнул на траву.
Я опустился на колени рядом с ним. Конечно, я не вошел в дом для этого. Под заходящим солнцем я заглянул в его искаженное болью лицо и увидел, что он мертв. Под умирающим солнцем я поднял тело Уилла Бэнкса и увидел, что его грудь раздавлена, словно от тяжести упавшей балки.
По праву, не мне следует рассказывать эту историю. Дэвид единственный, кто мог бы это сделать, но ведь он мертв. Или нет?
Эта мысль неотступно преследует меня — пугающая вероятность, что Дэвид Найлз все еще жив — неестественным, невообразимым способом. Именно поэтому я рассказываю эту историю; чтобы сбросить с себя тягостный груз, медленно лишающий меня рассудка.
Но Дэвид, в отличие от меня, сделал бы все как подобает. Он был фотографом; он смог бы подобрать термины и связно объяснить то, на понимание чего я даже не претендую. Я могу лишь гадать или намекать.
Найлз и я несколько лет вместе делили студию. У нас были настоящие партнерские отношения — мы были одновременно и друзьями и партнерами по бизнесу. И это само по себе странно, потому что трудно было найти двух людей, столь непохожих друг на друга. Мы отличались почти во всем.
Я был высоким, худым и темноволосым. Найлз коренастым, полным и светлым. Я по натуре ленив, склонен к унынию и самоанализу. Найлз всегда излучал энергию и бодрость. Мои главные интересы, особенно в последние годы, лежали в области метафизики и оккультных штудий. Найлз был скептиком, материалистом и прежде всего ученым. Но, несмотря на различия, вместе мы образовывали цельную личность — я мечтатель, он делатель.
Наш общий бизнес, как я уже упомянул, был связан с фотографией.
Дэвид Найлз был одним из самых выдающихся мастеров современной портретной фотографии. Несколько лет, до нашего объединения, он занимался салонной работой и выставлялся по всему миру, завоевав репутацию, позволившую ему получать солидное вознаграждение за частные фотосессии.
К моменту, когда мы встретились, в коммерческих заказах Найлз разочаровался. Фотография, по его мнению, была искусством; искусством, которое требует тщательного изучения в одиночестве, не прерываемого суетливым обслуживанием клиентов. Поэтому на год он отошел от дел и посвятил себя экспериментам.
Я был партнером, которого он выбрал для работы, и тогда же Дэвид стал преданным сторонником школы фотографии Уильяма Мортенсена. Мортенсен был ведущим представителем фантастики в фотографии; его исследования гротеска и монструозности были широко известны. Найлз верил, что в фантастике фотография ближе всего подходит к чистому искусству. Его захватила идея запечатлеть абстрактные образы; мысль, что современной камере под силу заснять сновидческие миры и смешать вымысел с реальностью, сильно его заинтриговала. И здесь Найлз вспомнил обо мне.
Он знал о моих оккультных интересах, знал, что я недавно написал работу, посвященную мифологии. В этом деле я служил своего рода техническим консультантом, и такое соглашение устраивало нас обоих.
Сначала Найлз ограничился изучением физиогномии. Со своей обычной дотошностью он усовершенствовал технику макияжа для фотосессий и нанял моделей, чьи черты лица позволяли им изображать горгулий. Мне он поручил просмотреть соответствующие старинные книги, отыскивая в них иллюстрации для создания подходящего грима.
Поработав с образами Пана, Сатира и Медузы, Найлз заинтересовался демонами, и мы потратили немало времени на его Галерею Демонов, отсняв Азазеля, Асмодея, Самаэля и Вельзевула. Они оказались на удивление хороши.
Однако по той или иной причине Найлз был недоволен. Качество фотографий было изумительным, позирование эффектным, вживание в образ идеальным. И все-таки Найлз считал, что пока не достиг своей цели.
— Да это же человеческие фигуры! — бушевал он. — Человеческое лицо, хоть покрой ты его тремя слоями краски, все равно останется человеческим лицом и только! То, чего я хочу, это сама душа Фантазии, а не жалкие кривляния!
Он прошелся туда-сюда по студии, яростно жестикулируя в своей обычной манере. — Чего мы добились? Кучи персонажей из дешевых ужастиков, подражаний Карлоффу. Детский сад. Нет, нам нужно что-то другое.
Так следующим шагом была выбрана моделирующая глина. Я и тут оказался полезен, имея базовые навыки скульптора. Мы потратили много часов, сочиняя сцены из воображаемой Преисподней; создавая существ с крыльями летучих мышей, парящих на фоне причудливых, неземных, огненных пейзажей, и огромных зловещих демонов, сидящих на острых горных пиках, обозревая Огненную Яму.
Но и здесь Найлз тоже не нашел того, что искал.
Как-то ночью, закончив сессию, он опять взорвался и ударом сбил всю композицию из папье-маше и глиняных фигур на пол. — Дешевка, — бурчал он себе под нос. — Пип-шоу, низкопробная дрянь.
Я вздохнул, ожидая продолжения тирады.
— Я не хочу быть Густавом Доре от фотографии или даже Арцыбашевым, — заявил Найлз. — Я не хочу копировать чей-то стиль. То, чего я жажду, это абсолютно уникальное и индивидуальное искусство.
Я пожал плечами. Мудрее всего было не возражать и дать Найлзу выговориться.
— Я шел по ложному пути, — продолжал он. — Ведь, если мы фотографируем вещь как она есть, то и получаем, как она есть. Строю глиняную композицию — и получаю ее, плоскую, двухмерную. Снимаю человека в гриме и получаю человека в гриме. Я не могу снять то, чего здесь нет. И единственное решение — изменить саму камеру.
Пришлось признать, что он прав.
На следующие несколько недель Найлза обуяла жажда деятельности. Начал он с монтажных снимков. Затем перешел на необычную фотографическую бумагу и экспозицию. Он даже вернулся к принципам Мортенсена, взяв на вооружение технику искажения — сгибая и скручивая негатив так, что проявляющиеся на печати фигуры были сплюснутыми или удлиненными, как в ночных кошмарах.
Лоб обычного человека после этих манипуляций могли безошибочно приписать гидроцефалу; выпученные словно у лягушки глаза светились безумным светом. Искажение позволяло добиваться всего — перспективы кошмара, тончайших нюансов онейродинии, галлюцинаторных образов сумасшедших. Картины тонули в тенях и полумраке, отдельные части просто исчезали или создавали странный, тревожный фон.
Но однажды ночью Найлз опять нервно мерял шагами студию между стопками рваных снимков. «Снова не то», — бормотал он. — Я могу взять предмет и деформировать, но изменить его природу я не в силах. Чтобы сфотографировать нереальное, я должен увидеть нереальное. Увидеть нереальное — Господи, почему я раньше до этого не додумался?
Он стоял передо мной, руки его дрожали. «Я как-то изучал живопись, ты знаешь. У моего учителя — старого Джиффорда, портретиста, — висела в студии любопытная картина, шедевр одного из бывших учеников. На ней маслом была изображена зимняя сценка на ферме.
Штука вот в чем. У Джиффорда было две пары специальных очков: одни чувствительные к инфракрасному спектру, другие к ультрафиолету. Показывая гостям эту картину, он давал им сначала одну пару очков. В них зимний пейзаж превращался в летний. Затем давал вторую пару и в них гость видел уже осень. На картине было три слоя и соответствующие линзы позволяли видеть все три».
— И что? — осмелился спросить я.
Найлз заговорил быстрее, его возбуждение росло.
— А то. Помнишь последнюю войну? Чтобы скрыть пулеметные гнезда и полевую артиллерию, немцы закрашивали их камуфляжной краской. Они, как водится, с умом подошли к делу: красили стволы в оттенки листвы, а вокруг набрасывали искусственные кусты и ветки. Чтобы отделить камуфляж от ландшафта, американские наблюдательные посты пользовались ультрафиолетовыми линзами.
Через эти линзы настоящие листья выглядели совсем по-другому, нежели искусственные, которым не хватало ультрафиолетового пигмента.
— Я все равно не пойму, к чему ты клонишь.
— Берем ультрафиолетовые и инфракрасные линзы и получаем тот же эффект, тупица.
— И что с того? На пару фильтров станет больше.
— Может быть. Но мы соединим их с линзами другого типа — такими, которые искажают перспективу. Так мы изменим форму объектов. Деформировав цвет и форму, мы добъемся того типа фотографии, которого я и хочу — чистой фантазии. Мы сфокусируемся на фантазии и воспроизведем ее, не прибегая к посторонним объектам. Ты можешь представить, как будет выглядеть эта комната в обратных цветах, а частью вообще без них? С новой обстановкой, иными, искаженными стенами?
Я не мог, но позже мне представилась такая возможность. Найлз тем временем начал новый цикл: он бесконечно экспериментировал с линзами, которые получал каждый день. Он посылал заказы на специальную шлифовку, изучал физические свойства света, погрузившись в терминологию, которую я даже не пытался понять. И результаты были поразительными.
То, что Найлз предсказывал, наконец материализовалось. После последнего тяжелого дня, проведенного перед камерой и в проявочной, мы смотрели на чудесный новый мир, созданный прямо в студии. Я был восхищен.
— Великолепно, — злорадно произнес Найлз. — Но то, чем мы занимаемся, связано с общеизвестными научными теориями. Понимаешь, о чем я? Идеи Эйнштейна о пространственно-временном континууме.
— Четвертое измерение? — эхом отозвался я.
— Оно самое. Новые миры вокруг нас — и внутри нас. Миры, о существовании которых мы и не мечтали, параллельные нашему, прямо здесь. Другая обстановка, может, даже другие люди, иные физические законы, новые формы и цвета.
— Больше похоже на метафизику, чем науку, — заметил я. — Ты сейчас говоришь об Астральном Плане — непрерывной цепи бытия.
Мы опять вернулись к тому, из-за чего всегда ссорились — наука против оккультизма, физическая реальность против психической.
— Четвертое измерение это попытки науки объяснить метафизические истины бытия, — настаивал я.
— Метафизические истины бытия это психологическая ложь жертв слабоумия, — парировал Найлз.
— Но не могут же лгать твои картины!
— Мои картины получены реальными научными методами.
— Твои картины получены с помощью средств, которые гораздо древнее науки, — не унимался я. — Ты слышал о литомантии, гадании с помощью драгоценных камней? А о скраинге? Веками человек всматривался в глубины этих камней, сквозь особым образом ограненные линзы и видел иные миры.
— Любой окулист тебе скажет, что это абсурд.
— Любой окулист тебе скажет, что мы видим мир вверх ногами. И только наш разум переворачивает изображение на сетчатке. Любой окулист скажет, что наши глазные мышцы действуют так, что приближенный к нам объект на самом деле удален, а удаленный на самом деле приближен.
Я разгорячился. «Любой окулист тебе скажет, что рука быстрее глаза; что миражи и галлюцинации на самом деле „видит“ мозг, а не сетчатка. В конце концов любой окулист тебе скажет, что феномен зрения имеет очень мало общего с восприятием или законами света. Возьмем, к примеру, кошку — она, в отличие от многих, может видеть ночью. Человеку тоже под силу так себя натренировать. Чтение — привилегия разума, а не органов восприятия. Все это я к тому, что не будь так уверен в своих законах оптики и теориях света. Мы видим много такого, что никакими физическими законами не объяснишь. Подойти к четвертому измерению можно только через углы — наука обязана согласиться с этим хотя бы в теории. Твои линзы сделаны точно таким же образом и все это в конечном счете снова возвращает нас к оккультизму, а не к „окулизму“ или офтальмологии».
Речь оказалась для меня слишком длинной, и она, должно быть, удивила Найлза, который молча и негодующе уставился на меня.
— Я докажу тебе, — продолжил я. — И вырежу специальные линзы.
— Как это?
— Я схожу к одному моему другу и займу у него пару камней. Это египетские кристаллы, которыми пользовались для прорицаний. Пророки говорили, что сквозь грани этих камней они способны видеть иные миры. И я готов поспорить, что ты получишь с их помощью такое, что забудешь про исландский шпат, кварц и все остальное; нечто, что ты и твои научные теории объяснить не смогут.
— Ок, убедил, — сдался наконец Найлз. — Принеси мне камни.
Итак, на следующий день я отправился к Айзеку Вурдену. В пути меня одолевали дурные предчувствия. Правда состояла в том, что я слегка преувеличил свойства линз и камней, о которых говорил. Я знал, что ими действительно пользовались для пророчеств, но в том, получился ли достать один из таких камней, и тем более сделать из него линзы, я уверен был уже меньше.
Но с Айзеком Вурденом я все равно решил поговорить. Он был самым подходящим человеком. Его антикварный магазин вниз по Южной Кинникинник, наполненный мистической аурой, был маленькой крепостью прошлого. Айзек Вурден сделал хобби своей профессией и профессию своим хобби; он жил метафизикой и баловался старинными вещицами. Кучу времени он проводил в сумрачных задних покоях своего заведения, предоставляя нанятому клерку присматривать за магазином.
Здесь он хранил редкости былых времен, по сравнению с которыми его витринный антиквариат выглядел новеньким словно только что из коробки. Древние символы магии, алхимии и тайных наук очаровывали Вурдена; он собственноручно собрал солидную коллекцию статуэток, талисманов, фетишей и прочей магической утвари совсем уж непонятного назначения.
Помочь мне с поисками мог только Айзек и он не подвел. Сначала я рассказал ему о проблемах Найлза с фотографиями. Желтолицый, с тонкими губами, антиквар слушал меня, и его брови ползли на лоб все выше как напуганные черные жуки.
— Очень интересно, — сказал он, когда я закончил. Его надтреснутый голос и постоянная озабоченность выдавали интроверта и педанта — Айзек, казалось, постоянно читал сам себе какую-то лекцию.
— Очень, очень интересно, — повторил он. — У твоего Дэвида были славные предшественники. Жрецы Иштар считали, что во время Мистерий они могут заглядывать за завесу бытия, для чего пользовались специальными кристаллами. Первые простейшие египетские телескопы были созданы, чтобы смотреть за пределы звезд и открывать врата Вечности. Друиды созерцали особые бассейны с водой, а безумные китайские императоры, желая взойти по Небесной Лестнице, одурманивали себя наркотиками и всматривались во вращающиеся рубины. Желание твоего друга Найлза старо как мир, и исполнить его он хочет столь же испытанными способами. Именно оно вдохновляло Аполлония, Парацельса, сумасбродного Калиостро. Человек всегда хотел увидеть Бесконечное; пройти между мирами — и иногда его усилия вознаграждались.
Я решил вмешаться. Вурден мог болтать хоть весь день, но я хотел узнать то, за чем пришел.
— Говорят, у вас есть камни, вызывающие загадочные видения, — пробормотал я, бессознательно переняв его помпезную манеру выражаться. Вурден медленно улыбнулся.
— Да, у меня есть кое-что.
— Найлз в это вряд ли поверит, — возразил я.
— Многие не верят. Но здесь есть камень, которым пользовался сам Бэкон, набор кристаллов легендарного Теофраста, гадательные камни, в которые вглядывались ацтеки перед жертвоприношением. Драгоценные камни — своего рода математические фигуры из света, отражающие его своими гранями. И кто знает, может быть через эти углы действительно можно проникать в иные миры? Может быть, их углы изменяются так, что, вглядываясь в глубины камней, мы способны видеть их в трехмерной перспективе? Древние пользовались углами в магии, а современный человек делает то же самое, называя это математикой. Де Ситтер говорит…
— Камень для линз, — перебил я его.
— Да, конечно, прошу прощения, друг мой. Думаю, что есть у меня один в высшей степени подходящий. Звезда Сехмет. Очень древний, но вам вполне по карману. Украден из короны львиноголовой Богини, когда Египет завоевали римляне. Его отправили в Рим, где он оказался в поясе девственницы, верховной жрицы Дианы. Позднее варвары вытащили его оттуда и огранили, и далее след его теряется в темных веках. Известно только, что Аксенос Великий омыл его в красном, желтом и синем пламени, желая использовать как Философский Камень. С ним он, как считалось, мог смотреть за Завесу и повелевать гномами, сильфами, саламандрами и ундинами. Камень стал частью коллекции Жиля де Рэ, и он говорил, что именно в его глубинах узрел идею Гомункулуса. Потом камень снова исчезает, но одна из монографий упоминает его как часть тайного собрания Графа Сен-Жермена, когда он оказывал услуги королевскому двору в Париже. Я сам купил его в Амстердаме у русского священника, чьи глаза выжег серый брат Распутин. Он заявлял, что с его помощью умел прорицать.
Тут я снова вмешался. «Ограни камень в виде линзы, чтобы его можно было вставить в фотоаппарат. И когда примерно он будет готов?»
— Вы, молодые люди, так не терпите спокойной беседы, — упрекнул он меня. — Завтра, если угодно. Видите ли, камень для меня много значит и я лично никогда с ним не экспериментировал. Все, чего я прошу, — рассказать о результатах работы. И еще я советую вам, если камень откроет нечто, что, как мне кажется, должен открыть, обращаться с этим крайне осторожно. Есть места, куда вторгаться опасно.
Я уже спускался по лестнице, а он все болтал. Поразительный человек этот Айзек.
На следующий полдень я забрал небольшую посылку и тем же вечером принес камень Найлзу.
Вместе мы развернули дымчатые линзы. Я описал Вурдену характеристики нашей большой камеры, которой пользовались последнее время — с отражающим зеркалом внутри, через который мы легко могли поймать фокус. Вурден блестяще справился с работой. Найлз даже выдохнул от удивления: «Великолепно».
Он не стал тратить время на смену линз и сразу вставил Звезду Сехмет. Найлз склонился над камерой — я никогда не забуду это зрелище — и его плотная фигура почти слилась с затененными стенами студии. Мне пришло в голову сравнение с согнувшимся над кристаллом древним алхимиком, что вслушивается в шепот танцующих внутри демонов.
Вдруг Найлз резко выпрямился. «Черт!», пробормотал он. — Все в тумане, не могу отрегулировать. Похоже, друг твой всучил нам подделку.
— Давай я попробую.
Я занял его место и уставился в серую массу. Да, видимо, линзы были просто мутными. Так, а это что?
Серая пелена слегка шевельнулась.
Легкий вихрь. Отблеск танцующего света. Дымка рассеивалась и будто бы раскрывалась в пейзаж, который таял на расстоянии. Стена, на которой он был сфокусирован, выглядела маленькой, словно на нее смотрели другим концом бинокля. Затем стена начала растворяться, напомнив снимки с медиумами и линиями эктоплазмы. Окончательно исчезнув, она уступила место какой-то огромной тени, замаячившей перед камерой. Нечто выросло из пустоты. И вдруг резко — фокус!
Думаю, что я закричал. Крик, несомненно, пронзил молнией мой мозг.
Ибо я увидел Ад.
Сначала бесконечные углы, ничего, кроме углов, кружащихся в бесцветном фосфоресцирующем свете. За ними плоская черная равнина, расстилавшаяся вверх без начала и конца, без намека на горизонт. Она двигалась и углы тоже двигались, но резким, дерганым, головокружительным образом, словно на палубе в сильую качку. Я видел кубы, треугольники, неизвестные математические фигуры невиданной сложности и огромных размеров. Их были тысячи, этих линий света в форме многогранников. И пока я смотрел на них, они изменились.
Изменились в нечто иное.
Эти формы — они могут привидеться только в бреду, в самых жутких ночных кошмарах. Там были ухмыляющиеся демоны, крадущиеся на длинных острых когтях по движущейся равнине; бесформенные грибы с щупальцами, заканчивающимися в циклопического размера глазах; клыкастые головы катились мне навстречу, злобно хохоча; гигантские руки, ползущие словно безумные пауки. Вампиры, монстры, демоны — разум был бессилен перечислить их все. Но ведь мгновение назад они были просто математическими фигурами!
— Вот, — задыхаясь, произнес я. — Посмотри еще раз.
Найлз уставился в объектив, недоумевая, почему я так возбужден. «По-прежнему ничего», проворчал он. Но чем дольше он смотрел, тем бледнее становилось его лицо.
— Ага, — услышал я. — Туман рассеивается. Да! Комната уменьшается, начинает таять. А сейчас — то ли я к ним двигаюсь, то ли они ко мне — появляются какие-то светящиеся углы.
— Подожди, — почти прошептал я с ощущением триумфа. — Ты еще ничего не видел.
— Я вижу геометрические формы. Кубы. Светящиеся многогранники. Они покрыли всю равнину и — Боже правый!
Найлз задрожал.
— Я вижу их! — вскричал он. — Вижу! Высоких существ без глаз с волосатыми головами. Волосы скручиваются и извиваются, под ними морщинистые розовые рты словно извилины человеческого мозга. А дальше — козла с человеческими руками!
Он испустил неописуемый крик, дрожа, отступил от фотоаппарата и повернул регулятор. Глаза у Найлза были красными, он словно только что проснулся от лихорадочного сна.
Нам обоим нужно было выпить. Не озаботившись стаканами, мы пили прямо из бутылки.
— Ну? — спросил я, более-менее успокоившись.
— Галлюцинация, — без особой уверенности рискнул предположить он.
— Не хочешь взглянуть еще раз?
Найлз криво усмехнулся.
— Иллюзией это быть не может, — продолжал я. — Никакого козла я не встретил, зато мы оба видели туманные вихри, одну и ту же плоскую равнину, одни и те же геометрические формы из живого света.
— Согласен. Но последнее — эти жуткие твари — у каждого из нас были свои. Вот что мне непонятно.
— Здесь как раз все просто. Если Вурден прав, то камень — некий ключ, грани которого открывают Астральный План. Астральный План — и не качай так головой, пожалуйста, — отчасти совпадает с научной концепцией Четвертого Измерения, хотя метафизики верят, что он представляет собой продолжение трехмерной жизни. То есть, когда люди умирают, их души входят в Астральный План и пройдя сквозь него, попадают в высшую форму бытия. Астральный План в каком-то смысле ничейная земля, Лимб, существующий вокруг нас, где обитают потерянные души и низшие сущности, которые никогда не воплотятся.
— Чушь.
— Сейчас принято считать все это глупыми суевериями, но это очень древняя идея, отголоски которой есть во всех религиях. И подожди, я не сказал главного. Ты слышал когда-нибудь об элементалах?
— Вскользь, разве что. Они что-то вроде призраков?
— Не совсем — это силы. По природе нечеловеческие, но с человечеством связанные. Те самые гении и фамильяры, инкубы и демоны разных религий и мифологий; невидимые существа, живущие вокруг нас и ищущие контакта с человеком. Организмы вне трехмерного измерения, выражаясь более научно. Они живут в ином времени и пространстве, которое синхронизировано и параллельно нашему. Увидеть их можно только с помощью углов. Грани этого камня позволяют нам видеть сквозь него, наводить фокус на бесконечность, так сказать. То, что мы видели, и есть элементалы.
— Ок, свами, но почему мы видим их разными? — настаивал Найлз.
— Потому что, мой дорогой друг, мозги у нас тоже разные. Сначала мы видим геометрические формы, их базовую, чистейшую форму жизни. Но затем наш мозг переводит эти формы в знакомые образы. Я вижу одних монстров потому, что знаком с мифологией. У тебя другое впечатление — и из твоих восклицаний я понял (это сейчас ты такой высокомерный, а тогда вопил от ужаса на всю студию), что твой мозг брал образы из сновидений и кошмаров. Рискну предположить, что венгерский крестьянин, посмотри он сквозь эти линзы, разглядел бы вампиров и оборотней.
Это вопрос психологии. Каким-то образом камень помогает настроить фокус более чем визуальным образом. Также он позволяет тем существам узнавать о нас — и они хотят, чтобы мы видели их в соответствии с нашими ментальными представлениями о них. На самом деле суеверия вырастают именно отсюда, потому что временами эти сущности контактируют с человеком.
Найлз нетерпеливо махнул рукой. «Оставим пока твои теории об углах, с ними и до психушки недалеко», — сказал он, — но я точно обязан твоему другу Вурдену. Неважно, подделка камень или нет, неважно, принимаю я эти наивные объяснения или нет, важно другое: мы столкнулись с чем-то крайне занятным. Я серьезно. Фотографии, которые мы можем получить с помощью этой линзы, уникальны и никто никогда даже близко не подходил к таким результатам. Они идут куда дальше самых безумных идей дадаистов и сюрреалистов. Мы получим настоящие снимки — но будь я проклят, если знаю, чего именно, ведь твои так называемые ментальные образы отличаются от моих.
Я покачал головой, вспомнив, что говорил Вурден.
— Слушай, Найлз. Я знаю, что ты мне не веришь, но ты точно веришь в то, что видел своими глазами. Я видел, как ты дрожал; нам придется признать, что эти существа ужасны — без разницы, откуда они, родом из нашего ли воображения или Астрального Плана, они угрожают рассудку нормального человека. Если слишком долго смотреть на то, что видели мы, то легко свихнуться, и я не шучу. Я бы не советовал смотреть в эти линзы слишком долго и слишком пристально вглядываться в неведомых тварей.
— Не неси чушь, — скривился он.
— Элементалы, — настаивал я. — И ты должен в это поверить — очень жаждут жизни. Они своего рода космические вампиры, которые питаются мертвыми душами, но заманить живого человека сквозь мириады планет на свой план им удается редко. Вспомни легенды — все они говорят именно об этом. Истории о людях, которые пропадали, продавали свои души дьяволу, отправлялись в иные миры; все они про элементалов, которые охотятся на человека и хотят затащить его на свой план.
— Заканчивай, ты же знаешь, меня бесят подобные байки.
Несмотря на тон, глаза Найлза выражали слабое доверие, и оно росло по мере того, как я игнорировал его скепсис.
— Ты говоришь, что это глупые суеверия, — продолжал я. — А я говорю, что это наука. Ведьмы, колдуны, мудрецы, чьи тайны помогли возвести пирамиды — все они прибегали к заклинаниям и пользовались чем? Правильно, геометрическими фигурами. Они рисовали круги, пентакли и каббалистические печати. Через эти линии они призывали силы с Астрального Плана или других измерений. Эти силы вознаграждали их в ответ, но в конце концов они всегда уходили через углы в Астральный План, платя за дары своей жизнью. Колдовство и геометрия — странные партнеры, но их взаимосвязь — исторический факт. Поэтому я предупреждаю тебя. Не только ты видел этих существ — они тоже видели, чувствовали и каким-то образом знали о твоем присутствии. Они будут жаждать твоей души, и пока ты вглядываешься в них через эти линзы, они понемногу высасывают ее из тебя. Это своего рода гипноз, который наука пока не может объяснить, как не может объяснить магнетизм и телепатию. Но древние называли это магией. Я прошу тебя еще раз: не смотри слишком долго в эти линзы.
Найлз расхохотался.
— Завтра у меня будут фотографии, — заявил он. — И мы посмотрим, на что похожи твои элементалы. А если ты нервничаешь, лучше держись подальше.
— Честно, я так и сделаю.
На следующий день я покинул студию. Найлз был невероятно возбужден. Он без умолку говорил о новых фокусных регулировках, чтобы расширить поле видимости; о том, как быстрее получить снимки, какую бумагу взять для печати. Его интересовало, проявятся ли на финальных негативах увиденные им создания или только удивительные фигуры из света. Я ушел, не желая, чтобы он видел мою раст тревогу.
Я пошел к Вурдену.
Магазин его был открыт, но клерка на месте не было, хотя извещавший о появлении покупателей колокольчик над дверью прозвонил как обычно. Я прошел через полумрак в дальнюю комнату, где Айзек предавался своим исследованиям.
Он сидел там, в легкой дымке, странной для неосвещенной комнаты, и всматривался с восхищенным вниманием в какую-то старинную книгу.
— Айзек, — сказал я. — В этом камне и правда было нечто. Найлз и я воспользовались им прошлой ночью и думаю, что мы открыли врата в другое измерение. Древние были не дураки, они знали, что делали.
Айзек даже не шевельнулся. Неподвижный, он вглядывался в безмолвную тишину. На его желтоватом лице играла легкая улыбка.
— Ты обещал рассказать еще кое-что об истории камня, — продолжил я. — Ты нашел что-нибудь? Знаешь, это невероятно, просто невероятно.
Айзек по-прежнему сидел, молча смотрел вдаль и улыбался. Я нагнулся к нему.
Недвижимый, прямой как стрела в своем кресле, сжимая в руках авторучку, Айзек Вурден напоминал современного некроманта. И как любой некромант, переступивший роковую черту, Айзек Вурден был мертв.
Мертв как камень.
— Айзек! — вскричал я. Забавно, не правда ли, слышать, как выкрикивает человек имя ушедшего в момент смерти. Это крик отчаяния, отказа поверить в неизбежное; своего рода заклинание, как если бы эхо человеческого голоса могло вернуть обратно душу, уже перешедшую последнюю грань. И ушедшую куда — в Астральный План?
Я быстро склонился к холодному телу, уставившись в испещрявшие лист неразборчивые записи. Я читал то, над чем работал Вурден, пока не пришел его последний гость.
Буквы расплывались у меня перед глазами.
«Звезда Сехмет. Эпоха Птолемеев. Август Лулла, так звали римлянина, который украл ее. См. Историю Вено. Лулла умер от проклятия за то, что вытащил камень. Раз.
Жрица Дианы, которая носила камень в поясе, тоже поплатилась смертью. За святотатство. Вновь см. Вено. Два.
Жиль де Рэ — его судьба известна. Он неправильно пользовался камнем. Неизбежная расплата за нарушение правил.
Смотри главу о дивинации Тайн Червя Принна. Могут быть упоминания о камне во время его исчезновения.
Снова русский. Утверждает, что украл камень у Распутина, тот пользовался им для пророчеств. В результате Распутин мертв, священник ослеп. Пока он не сошел с ума, нужно было обратить внимание на предостережения, касающиеся священной природы камня. Три, четыре и пять. Кто или что бы ни обитало в мирах, которые открывает камень, оно не потерпит, чтобы врата изменяли или пользовались ими неправильно. Кража камня, перенос его с места на место, неверное применение — все кончалось смертью.
И — я повинен во всем. Да поможет Бог этому человеку Найлзу в том, что он должен вынести. Они доберутся до него через камень.
Да поможет мне Бог. Я тоже должен заплатить свою цену. Но позже.
Почему я не подумал, прежде чем дать ему камень? Сейчас я — …».
На этом месте записи обрываются. Никакого судорожного прерывистого царапанья ручкой, ни застывшего выражения ужаса, никакого растущего напряжения и предчувствия гибели. Вурден писал и через минуту уже был мертв.
Конечно, причиной мог быть банальный сердечный приступ, инсульт, тромбоз или просто возраст. К этому могли привести шок, возбуждение, тревога, что угодно.
Но я не обманывал себя. Я знал. Вскочив на ноги, я выбежал из магазина так быстро, словно за мной гнались демоны. И пока я бежал, кровь пульсировала в висках в ритме с единственной фразой, бившейся в моем мозгу: «Да поможет Бог Найлзу».
Было уже темно, когда я отпер дверь студии. Она была пуста, в проявочной не горел свет. Может быть, Найлз ушел?
Я молился, чтобы это было так. Но куда? Он не мог бросить работу. Я подошел к камере: на пленке была выставлена экспозиция. Должно быть, Найлзу позвонили и он вышел.
Я едва сдержался, чтобы не посмотреть через линзу еще раз, как только включил свет. Но нет — мне не хотелось снова видеть равнину и этих невообразимых чудовищ, обитающих за пределами времени и пространства, и при этом — как забавно — одновременно вокруг меня, в этой самой комнате. Миры внутри миров ужаса. Но где же Найлз?
Я не мог просто сидеть и ждать. Почему бы не проявить пленку? Хоть займусь чем-то. Я отнес камеру в проявочную. Десять минут в темноте, потом все как обычно. Повесив темный квадрат сушиться, я включил вентиляторы.
Голова гудела от предположений. Пленка окажется пустой? На ней проявятся угловатые световые фигуры? Или — это было бы потрясающе — я увижу существ, вызванных нашим воображением? Поможет ли наш мозг получить снимки благодаря древнему магическому камню в современном фотоаппарате? Эта мысль меня не покидала.
Минута текла за за минутой, тихо шумели вентиляторы.
Но где же Найлз? Что бы ни вызвало его поспешный уход, он точно должен уже вернуться. Даже записки не оставил.
Дверь была заперта изнутри, а ключ был только у меня
Сквозь волну накатившего ужаса эта мысль, ухмыляясь словно злобный призрак, смотрела на меня в упор.
Найлз никак не мог выйти отсюда.
У него был только один выход.
Я быстро сунул высохший негатив в принтер вместе с листом бумаги.
Надавив, положил в проявитель, подождал.
Наконец снимок был готов, и я помчался в другую комнату, где поднес его, еще влажный, к свету.
В следующее мгновение, закричав, я разбил камеру и принялся топтать ногами камень до тех пор, пока не пришел в себя настолько, чтобы собрать все осколки и швырнуть их через открытое окно на дальние крыши. Снимок и негатив я порвал в клочья, не переставая кричать, потому что не мог и никогда не смогу стереть из своей памяти то, что увидел на фотографии.
Должно быть, снял он это очень быстро. Камера по неизвестной причине навела фокус мгновенно, что и послужило причиной произошедшего. Мгновенный фокус позволил этим существам — силам, элементалам, чему угодно — достичь своей долгожданной цели.
Я увидел на снимке то, что ожидал увидеть Найлз. Бесконечную черную пустошь. Только теперь на ней не было ни фигур, ни огней, только черные тени, сгрудившиеся вокруг центральной точки. И они не были частью снимка.
Но они собрались вокруг одной точки — центральной точки, и камера каким-то чудом поймала их быстрее скорости света. Они прошли через камень и унесли Найлза с собой, как я и опасался. Быстрее скорости света, как я и сказал. Даже еще быстрее, иначе бы я не увидел того, что открылось моим глазам. Центральная точка…
Центральная точка этого проклятого снимка; единственная среди зловещих теней… была мертвым, истерзанным телом Дэвида Найлза!
Ричард Клейтон приготовился к прыжку, словно ныряльщик на трамплине. По правде говоря, он и был ныряльщиком, а трамплином ему служила серебристая ракета. Только прыгнуть он намеревался не вниз, в синие воды, а вверх, в голубизну небес, и пролететь ему предстояло не двадцать-тридцать футов, а миллионы миль.
Набрав побольше воздуха, этот пухлый коротышка с козлиной бородкой обхватил руками холодный стальной рычаг и, закрыв глаза, дернул его вниз.
Никаких перемен.
И вдруг Клейтон от толчка полетел на пол. Космический корабль пришел в движение!
Словно шум птичьей стаи, поднявшейся в небеса, словно гул, поднятый крыльями мотылька в полете, словно дрожь изготовившихся к прыжку мышц.
«Будущность» неистово вибрировал. Его качало из стороны в сторону, стальные стены дрожали от гула. Внутри возник противный высокочастотный звон. Ричард Клейтон вначале оцепенел, но встал на ноги, потер ссадину на лбу и, пошатываясь, побрел к своей крошечной койке. Корабль двигался, но мерзкая вибрация не ослабевала.
— Черт возьми! Пульт разбился! — тихо выругался он, глянув на приборы.
Все верно. Приборная доска вышла из строя при ударе. Пол усеивали осколки стекла, бесполезные индикаторы болтались на проводах.
Клейтон в отчаянии уселся на койку. Катастрофа! В голове пронеслись события тридцатилетней давности, когда он, десятилетний мальчишка, вдохновился полетом Линдберга. Он вспомнил свои исследования и отцовские миллионы, пущенные на усовершенствование летательного аппарата, которому предстояло пересечь сам космос.
Долгие годы ушли на работу, мечты, планы. Он перенял опыт русских ракетостроителей, основал «Фонд Клейтона» и нанял себе в помощь механиков, математиков, инженеров и астрономов.
Затем был изобретен атомный двигатель и построен космический корабль «Будущность» — высокопрочная скорлупка без окон, сваренная из стали и дюралюминия. Крошечная кабина вмещала баллоны с кислородом, запас пищевых таблеток, стимуляторы, оборудование для кондиционирования воздуха и… пятачок жилого пространства размером в шесть шагов.
По сути, тесная тюремная клетка, но Ричард Клейтон собрался реализовать в ней свои честолюбивые планы. Он намеревался выйти с помощью ракет за пределы гравитационного поля Земли, а затем на атомной тяге долететь до Марса и вернуться.
Путь к Марсу займет десять лет, а потом еще столько же — возвращение, для посадки врубятся дополнительные ракетные двигатели. По тысяче миль в час — не воображаемое путешествие со скоростью света, а долгий, муторный полет, основанный на тщательных научных расчетах. Тумблеры на пульте были выставлены в нужное положение, Клейтону не требовалось вести корабль. Всем занималась автоматика.
— Ну и что теперь? — уставился он на разбитое стекло.
Связь с внешним миром оборвалась. Больше не проследишь на табло за ходом полета, не узнаешь время, направление и расстояние. Здесь, в крошечной кабине, ему предстоит просидеть десять-двадцать лет, причем в полном одиночестве. Развлечься и то нечем: книгам, газетам и играм не нашлось места. Он пленник черной пустоты космоса.
Земля далеко внизу наверняка уже почти не видна. Скоро она превратится в шарик раскаленного зеленого огня, меньший, чем красный огненный шар впереди — Марс.
Понаблюдать за взлетом на поле стянулись толпы. Их держал в узде Джерри Чейз, ассистент Клейтона. Воображение нарисовало, как зрители смотрят на яркий стальной цилиндр, который появляется из облака ракетных газов и пулей выстреливает в небо. Еще немного — и крошечная точка корабля истает в синеве. Люди разойдутся по домам и вскоре его позабудут.
А ему здесь жить лет десять, а то и двадцать.
Да, он уцелел, но когда же прекратится эта вибрация? Стены и пол трясутся, невозможно терпеть. Такое осложнение он с проектировщиками не предусмотрел. Толчки отдаются в измученной голове болью. Что если они не прекратятся, если это на весь рейс? Так и с ума сойти недолго.
Но думать Клейтон мог. Он лежал на койке, вспоминая… оживляя в уме каждую мелкую деталь своей жизни от рождения до настоящего времени. Воспоминания закончились прискорбно быстро. Все вокруг сильно завибрировало.
— Можно размяться, — произнес он вслух и принялся мерить шагами пол: шесть в одну сторону — шесть в другую. Вскоре его это утомило. Вздохнув, Клейтон прошел к шкафчику с провизией и проглотил несколько капсул. — Даже на еду время тратить не надо, — криво усмехнулся он. — Глоток, и конец.
Усмешка тут же поблекла. Это биение сводило с ума. Он снова лег на трясущуюся койку и включил подачу кислорода, чтобы освежить воздух. Ладно, тогда он поспит. Поспит, если сможет при этом чертовом гуле. Пытаясь не обращать внимания на ужасный лязг, стонами разрывавший тишину, он выключил свет. Мысли вновь обратились на собственное странное положение: пленник космоса. Снаружи вращались пылающие планеты и звезды неслись в чернильной черноте пространственного ничто. Так он и лежал в теплоте и уюте вибрирующей каюты, которая защищала его от леденящего холода. Если бы только еще прекратилась эта ужасная тряска!
И все же его положение имело светлую сторону. Никаких тебе газет, чтобы мучить свидетельствами человеческой жестокости к себе подобным, никакого радио и телевидения с их выводящими из себя глупыми передачами. Только эта вездесущая вибрация, будь она проклята…
Во сне Клейтон мчался сквозь космос.
Проснулся он не днем. Дней и ночей больше не было, только он сам и корабль в космосе. И вибрация, неизменная, сводящая с ума не стихающей ломотой в висках. На нетвердых ногах Крейтон добрался до шкафчика с едой и закинул в себя несколько таблеток.
Потом он сел и попытался как-то смириться с положением. Нахлынуло жуткое одиночество. Он здесь так отрезан от всего и вся. Заняться нечем. Это хуже, чем заключение в камере-одиночке. Они хотя бы больше, с видом на солнце, глотком свежего воздуха и редкими визитами других людей.
Клейтон всегда считал себя мизантропом, отшельником, а теперь жаждал увидеть хоть чье-то лицо. Время шло, и у него начали возникать странные идеи. Он хотел увидеть жизнь, не важно в какой форме — отдал бы состояние даже за компанию насекомого, если бы оно присоединилось к нему в этой летучей темнице. Звук человеческого голоса казался благословением небес. Клейтону было так одиноко!
Никакого занятия, только терпи рывки корабля, расхаживай по полу, глотай таблетки и пытайся поспать. Никакой пищи для ума. Клейтон начал мечтать о времени, когда придется стричь ногти. Он бы растянул это занятие до бесконечности.
Он скрупулезно пересмотрел одежду, убил часы, глазея в зеркальце на свое бородатое лицо. Запомнил собственное тело, тщательно изучил каждый предмет в кабине «Будущности».
И все же сон не шел.
В голове, не переставая, будто стучал молоток. В конце конов Клейтон как-то закрыл глаза и снова погрузился в дрему, прерываемую толчками корабля.
В конце концов он проснулся и, включив свет, а заодно и подачу кислорода, сделал ужасное открытие.
Он совершенно потерял ход времени!
«Время относительно», слышал он всегда и вот осознал жуткую правду: ему нечем измерять время. Ни часов, ни намека на солнце, луну либо звезды, никакого распорядка дня. Сколько он вообще в этом путешествии? Как он ни бился, вспомнить не мог.
Ест ли он каждые шесть часов? Или десять? Или двадцать? А спит раз в день? Раз в три-четыре дня? Как часто прогуливается по полу?
Без приборов, чтобы сориентироваться, он совершенно пропал. Беспорядочно поедает свои таблетки, пытается думать вопреки вибрации, затмевающей все прочие ощущения.
Это ужасно. Потерял ход времени — скоро может потерять и себя самого. Он спятит на этом корабле, пока тот летит к планетам по ту сторону космической бездны. Один, мучаясь в крошечной клетке, он должен иметь какой-то якорь. Что есть Время?
Клейтон больше не хотел об этом думать. Как и думать о чем-либо вообще. Придется забыть покинутый мир, иначе воспоминания сведут с ума.
— Я боюсь, — прошептал он. — Боюсь остаться один во тьме. Возможно, я уже пролетел Луну, возможно, сейчас я в миллионе миль от земли… а то и в десяти миллионах.
Тут Клейтон понял, что разговаривает сам с собой, а это дорога в сумасшедший дом. Но остановиться он не мог точно так же, как не мог прекратить ужасную изматывающую вибрацию.
— Мне страшно, — шептал он голосом, который замогильно звучал среди гула крошечной кабины. — Мне страшно. Сколько сейчас времени?
Так шепча, он уснул, а время понеслось своим чередом.
Отдохнув, Клейтон воспрянул духом. Ситуация просто вышла из-под контроля, решил он. Давление в кабине, сколь бы стабильным оно ни было, сказалось на нервной системе. Кислород мог повлиять на четкость мышления, а диету из таблеток здоровой не назовешь. Но теперь слабость отпустила. Он с улыбкой прошелся по полу.
Но тут прежние мысли нахлынули снова. Какой сегодня день? Сколько недель прошло с отлета? Может, уже миновали месяцы, а то и годы? Все земное казалось далеким, чуть ли не частью сна. Сейчас он ощущал себя ближе к Марсу, чем к покинутому дому, и начал предвкушать, а не оглядываться назад.
Некоторое время он все делал механически: включал и выключал свет по необходимости, привычно глотал таблетки, бездумно «гулял» по полу, на автомате заботился о воздушной системе, спал, не зная, когда и зачем.
Ричард Клейтон постепенно забывал о своем теле и окружающем мире. Назойливый гул в голове стал неотъемлемым от него самого — измученной частью сознания, которая говорила, что он мчится сквозь космос в серебряной пуле, вот и все. Клейтон прекратил разговаривать сам с собой. Позабыв себя, он мечтал только о Марсе впереди. Каждой вибрацией своего корпуса корабль словно напевал: «Марс… Марс… Марс…»
И чудо случилось. Клейтон шел на посадку. Корабль дернулся, клюнул носом и плавно нырнул в газовый кокон Красной планеты. Уже давно ощутив объятия чужой гравитации, Клейтон знал, что автоматика корабля сейчас гасит атомное пламя, позволяя планете самой тянуть гостя к себе.
Но вот корабль сел, и Клейтон, дождавшись разгерметизации, легко спрыгнул из люка на пурпурную траву. Тело казалось легким, невесомым. Здесь был свежий воздух, а солнце светило сильнее, жарче, несмотря на то, что его пылающий диск затягивали облака.
Вдалеке вставали леса — зеленые, густые леса с багровыми наростами на деревьях. Клейтон покинул корабль и пошел к манившей прохладой роще. Ветви первого дерева свисали до земли будто две руки.
Руки… да они и были двумя зелеными руками! Когтистые ветви протянулись к нему, схватили и подняли. Холодные, по-змеиному скользкие витки крепко обхватили его, прижимая к темно-зеленому стволу. Перед глазами оказался багровый нарост средь листвы.
Багровые наросты были… головами!
Злые багровые лица уставились на него гниющими глазами — будто грибы на мертвых деревьях. Каждое лицо покрывали морщины, делая его похожим на пурпурную цветную капусту, но под мясистым кочаном зиял огромный рот. У каждого багрового лица был багровый рот, и когда багровые рты открывались, из каждого сочилась кровь. И вот руки дерева теснее прижали Клейтона к извивающемуся стволу и одно из багровых лиц — женское — приблизилось для поцелуя.
Для поцелуя вампирши! На его рот опускались чувственные губы, блестевшие от алой крови. Клейтон вырывался, но ветви-конечности держали крепко, и он не смог избежать холодного, как смерть, поцелуя. Все его существо обожгло ледяное пламя, и он лишился чувств.
Проснувшись, Клейтон понял, что просто видел сон. Кожа была липкой от пота, и, вспомнив, что у него есть тело, он проковылял к зеркалу.
Хватило одного взгляда, и он отпрянул в ужасе. Это что, тоже сон?
Из зеркала на Клейтона смотрел пожилой человек. Сильно заросшее бородой лицо покрылось морщинами, некогда пухлые щеки ввалились. Но хуже всего выглядели глаза — он их больше не узнавал. Красные, глубоко запавшие, они пылали диким ужасом. Клейтон коснулся лица, и отражение, подняв руку в голубых венах, пробежалось ей по седеющим волосам.
Ощущение времени частично вернулось. Он здесь уже годы. Годы! Наступает старость.
Конечно, от нездорового образа жизни стареют быстрее, и все же, получается, миновал большой отрезок времени. Скоро путешествие подойдет к концу. Клейтон хотел достичь его быстрее, чем увидит очередной сон. Отныне здравомыслию и резервам организма предстояло бороться с невидимым врагом, самим временем. Он, пошатываясь, вернулся к койке, а «Будущность», дрожа как металлическое летающее чудовище, все мчалось в черноте межзвездного пространства.
Теперь в корабль стучали снаружи, железные руки выламывали люк. Черные металлические чудовища ввалились внутрь грохочущей железной поступью. С бездушным выражением на стальных, невыразительных лицах они подхватили Клейтона под руки и, вытащив из корабля, поволокли по платформе, лязгая стальными ногами. Со всех сторон серебристыми шпилями вздымались в небо высокие стальные башни. В одну из таких стальных башен и повели Клейтона. «Бум», «бум», «бум» грохотали вверх по лестнице их огромные железные ноги.
Спиральная стальная лестница казалась нескончаемой, и все же чудовища тащились наверх. На стальных лицах не дернулся ни один мускул, да их и не было, а еще железо не потеет. Они не знали усталости, зато Клейтон, к тому времени, как добрался до купола, где его бросили к ногам Самого, задыхался и был едва живой.
Металлический голос монотонно жужжал, будто запись старого фонографа.
— Мы — нашли — его — в птице — о — Владыка.
— Он — сделан — из — мягкого.
— Он — странным — образом — живет.
— Жи — вот — ное.
И тут из середины комнаты прогрохотал голос.
— Я хочу есть.
На железном троне, вознесшись высоко над полом, возлежал Владыка — обычный железный капкан со стальными челюстями, похожими на ковш экскаватора. Челюсти, щелкнув, раскрылись, заблестели ужасные зубы. Из глубин раздался голос:
— Накормите же меня.
Клейтона бросили в стальные руки, он упал в капканную пасть чудища. Челюсти сомкнулись, с упоением хрупая человеческой плотью.
Клейтон с криком проснулся и дрожащими руками нащупал выключатель. Зеркальце блеснуло на свету, отразив лицо старика с почти белыми волосами. Клейтон все больше старел. Интересно, как скоро начнет отказывать мозг, подумал он.
Ешь таблетки, гуляй по кабине, слушай биение, поддавай воздух, лежи на койке — вот и вся его нынешняя жизнь. Остальное — ожидание. Ожидание в полной гула пыточной камере часами, днями, годами, столетиями, бессчетными эрами.
Каждую эру — сон. Он сел на Марсе, и призраки появились из завитков серого тумана. Очертания в тумане, похожие на эктоплазму, сквозь которые видно все. Но они надвигались, и их голоса слабым шепотом звучали в его душе.
— А вот и жизнь. Мы, чьи души перешли через бездну в смерть, так ждали возможности попировать жизнью. Давайте же начнем.
И они душили Клейтона под серыми одеялами, сосали его кровь серыми, колючими ртами…
Снова посадка на эту планету и снова ничего. Совершенно ничего. Голая земля тянется за горизонт, в небытие. Ни неба, ни солнца, только земля без конца и края
Клейтон осторожно ступил на нее и провалился в ничто. Ничто пульсировало — такое же биение, как на корабле, и оно засасывало. Клейтон падал в глубокую пропасть без стен, погружаясь в небытие…
В этот раз Клейтон увидел сон, стоя. Он открыл глаза перед зеркалом. Ноги казались ватными от слабости, пришлось упереться в стену дрожащими руками. Лицо в зеркале было лицом семидесятилетнего мужчины.
— Господи!
Его собственный голос… первый звук за сколько? Сколько лет прошло? Как давно он не слышал ничего, кроме адской вибрации корабля? Как далеко улетел «Будущность»? Вот и старость настала.
В мозгу мелькнула ужасная мысль. Вдруг что-то пошло не так? Что если в расчеты вкралась ошибка, и он движется с черепашьей скоростью? Так можно никогда не долететь до Марса. И еще — ужасно, если так — вдруг он уже миновал Марс, пропустил выверенную орбиту планеты и теперь мчит в космическую пустоту за ней?
Крейтон, проглотив таблетки, лег на койку. Теперь он немного успокоился — пришлось. Впервые за очень долгое время его посетили воспоминания о Земле.
А что если она уничтожена? Если ее заполонили враги, опустошил мор и эпидемии? Или в нее врезались метеоры… какая-нибудь умирающая звезда, обрушившая огненную смерть с обезумевших небес? Клейтона осаждали страшные мысли. А что если Землю завоевали захватчики, прилетевшие с другого конца вселенной точно так же, как он сам сейчас летит к Марсу?
Но толку беспокоиться. Его задача — достичь собственной цели. Приходится беспомощно ждать, стараясь сохранить жизнь и рассудок до самого победного конца. Несмотря на слабеющие силы, в вибрирующем аду своей клетки он твердо решил, что обязательно выживет и повидает Марс. Не важно, умрет ли он в долгом путешествии домой, но до посадки дотянет. Отныне он станет сражаться со снами. Никаких средств определить время… только долгое оцепенение и гул этого проклятого корабля. Но он выживет.
Снаружи донеслись голоса. В темных глубинах космоса завыли призраки. Нахлынули видения, полные чудовищ, и мучительные сны, но Клейтон всем им дал отпор. Каждый час или день, или год — Клейтон больше не знал — он как-то добредал до зеркала и всегда видел, что стремительно стареет. Белоснежные волосы и изборожденное морщинами лицо принадлежали невероятно дряхлому человеку. Но Клейтон жил. Слишком старый, чтобы думать и слишком усталый, он просто жил в своем гудящем корабле.
Сначала Клейтон не понял, что произошло. Он лежал на койке в ступоре, слезившиеся глаза были закрыты. Внезапно качка прекратилась. Очередной сон? Поднявшись мучительным усилием, он потер глаза. Нет… «Будущность» не двигался. Он сел на Марс!
Клейтон безудержно задрожал. Сказались годы среди вибрации. Годы отрезанности от всего и вся, когда лишь собственные безумные мысли составляли ему компанию. Он едва стоял на ногах.
И все же долгожданный момент наступил. Вот чего он ждал десять долгих лет. Нет, наверное, много дольше. Не важно, он увидит Марс. Получилось! Он совершил немыслимое!
Это мысль вдохновляла, но Ричард Клейтон почему-то был готов отдать все на свете, лишь бы узнать который сейчас час и услышать это человеческим голосом.
Он, пошатываясь, подошел к двери… давно запечатанной двери. Здесь был рычаг.
Он потянул его вверх. Старческое сердце грохотало от волнения. Дверь отворилась — внутрь проник свет, ворвался воздух. Глаза подслеповато моргали, грудь вздымалась с хрипом. Ноги несли вперед…
Клейтон упал прямо на руки Джерри Чейзу.
Клейтон не понял, что это Джерри Чейз. Он больше ничего не понимал. Для него это было слишком сложно.
Чейз вглядывался в слабое тело, повисшее на руках.
— Где мистер Клейтон? — пробормотал он. — Кто вы такой? — Он не сводил глаз с немолодого морщинистого лица. — Боже! Это Клейтон! — ахнул он. — Мистер Клейтон, сэр, что с вами? Атомный двигатель отказал во время старта, но так вышло, что реакции продолжались. Корабль не покидал Землю, но из-за сильных взрывов в двигателе мы добрались до вас только теперь. Корабль закончило трясти совсем недавно, но мы следили за ним сутками напролет. Что с вами случилось, сэр?
Ричард Клейтон открыл выцветшие голубые глаза. Угол его рта дергался.
— Я п-потерял х-ход времени, — еле слышно прошептал он. — К-как долго я пробыл в «Будущности»?
Джерри Чейз, помрачнев, посмотрел на старика и мягко ответил:
— Всего неделю.
Глаза Ричарда Клейтона остекленели. Его долгое путешествие завершилось.
Капитан Люк Трич поклонился и ухмыльнулся в лучах испанского солнца, когда его высокопоставленные пассажиры поднялись по трапу. Вьющиеся надушенные волосы капитана изящно развевались на карибском ветру, теребившем изящные оборки на запястьях и у горловины его дорогого бархатного камзола.
У него была прекрасная фигура, делавшая англичанина Люка Трича в то веселое утро испанским джентльменом, когда он стоял, поглаживая окладистую бороду, чтобы скрыть злорадную улыбку, которую ему удалось стереть с худого загорелого лица, но все еще не сходившую с его жестоких тонких губ.
Люк Трич поклонился, когда старый вельможа и его дочь поднялись наверх, и сделал еще один поклон, когда седобородый джентльмен обратился к нему «капитан Обиспо». Трич украдкой взглянул на пожилое аристократическое лицо своего пассажира, затем перевел взгляд на женскую фигуру. Внезапно он вздрогнул и резко выпрямился.
Да, капитан Трич знавал прекрасных дам старой Англии, а также пухленьких розовощеких официанток; он повидал смуглых женщин на Карибах, любящих завлекательно танцевать на пляже; на Кубе, Барбадосе и Антильских островах встречались темноглазые испанские девушки, с соблазнительным лукавым смехом; он знал также мулаток и метисок, очаровательных в своей дикой простоте. Капитан Трич знавал многих женщин, но ни одна из них не могла сравниться с той, что стояла сейчас перед ним.
Ее волосы цвета эбенового дерева обрамляли лоб цвета слоновой кости, глаза сверкали как темные бриллианты, а губы отливали рубиново-красным огнем. Эти сравнения были естественны для капитана, так как его властная натура всегда была алчной. Но никогда еще она не проявлялась так, как в эту минуту; он хотел эту девушку, с ее девичьей красотой лица и стройным, молодым, необученным телом, сладостно изящным и гибким. Молода, смугла, мила — тело Христово! Капитан мысленно выругался, тогда как его губы сложились в вежливую приветственную улыбку.
Он почтительно поприветствовал сеньора Монтелупе и его дочь. Да, их каюты были готовы, и он надеялся, что им будет удобно. Но, конечно, они немедленно отчалят, и пусть наш благословенный спаситель ускорит их благополучное, безмятежное путешествие в родную Испанию. Есть ли на борту оружие и люди? Да, потому что пираты — проклятые негодяи, и если они нападут, лучше быть наготове — хотя упаси милостивый боже!
Капитан Трич проводил сеньора Монтелупе и его дочь в каюты, а затем вернулся, чтобы проследить, как его головорезы поднимают сундуки и сумки, привезенные пассажирами; шелковые, атласные, украшенные золотом, очень дорогие сундуки и сумки. Это заставило Трича улыбнуться. Он снова улыбнулся, подумав о пиратах, и эта вторая улыбка придала его волчьему лицу почти благодушное выражение, ибо была умиротворяющей улыбкой человека, очень довольного собой. А капитан Люк Трич, ныне именуемый как капитан Обиспо, но известный более как «Англичанин Люк», имел все основания уважать свой ум.
Сначала он взял галеон. Потери были минимальны, зато добычи оказалось много. Успешно расправившись с командой и капитаном, он натолкнулся на блестящую идею. Вместо того чтобы свернуть в какую-нибудь бухту и ждать, пока к нему явятся посредники, чтобы перепродать добычу, он направится в обычный порт. И галеон «Золотой гребень» направлялся в Веракрус. Именно так: он поплывет в Веракрус, переоденется капитаном и оденет своих людей по-испански. Он и его товарищи хорошо говорили на этом языке — если быть осторожными, они могли сойти за испанцев. Добравшись до порта, можно избавиться от груза, обналичить добычу и быстро уплыть, и никто ничего не узнает. Более того, появление корабля предотвратит любой шум, который может возникнуть из-за его исчезновения; не будет ни проклятий, ни прочесывания морей испанскими флотами в поисках пирата Англичанина Люка.
Шикарная идея, подумал тогда Люк Трич. И это сработало. Вместе с простыми моряками, которых держали на борту, чтобы не возбудить каких-нибудь подозрений, он и его лейтенанты вошли в порт. Чиновникам даже разрешили подняться на корабль и осмотреть его. Торговля шла без подозрений, и Люк был готов к отплытию.
Потом комендант порта попросил его взять пассажиров. Сначала Люк возражал, но потом узнал, что сеньор Монтелупе и его дочь возвращаются в Испанию со всем своим богатством. Они хотели отплыть немедленно; Монтелупе был чиновником, и поучаствовал в скандальной истории.
Богатство? Скандал означал деньги — их доставят на корабль. Люк Трич согласился, и дело было улажено. Теперь они приготовились к отплытию, и удача улыбнулась хитроумному капитану, ведь дочь Монтелупе оказалась новым сокровищем, еще одним призом. Поэтому Трич снисходительно улыбнулся, подумав о своём лукавстве и о том, как ловко он все обставил. Но, как у всех деловых людей, его размышления внезапно прекратились, и мысли вернулись к более насущным проблемам. Громким голосом, которым был по праву знаменит, он отдал приказ поднять якорь.
Мгновение спустя он доказал свою английскую эрудицию, обрушив град изощренных ругательств на полуголых матросов, натягивавших канаты на палубе.
Затем капитан Трич неторопливо, по-джентльменски спустился вниз, задержавшись лишь для того, чтобы отшвырнуть в сторону матроса, случайно попавшегося на пути с рангоутом. Он осторожно постучал в дверь каюты Монтелупе, украдкой выплюнул табак и вошел внутрь.
Старик поздоровался с ним, но внимание капитана Трича привлекло только одно: груды парчи и драгоценных предметов, вынутых из сундуков и сложенных у стены; шкатулки с бриллиантами и золотые слитки в грубых морских мешках. А потом с той же жадностью пират уставился на Инес Монтелупе. Все это время он довольно любезно разговаривал со старым дураком, но его взгляд обжег щеки девушки румянцем, и он подумал о ночи — не сегодняшней, а следующей, когда не будет ни ненастья, ни погони.
Они проболтали, наверное, целый час. Да, он отлично провел время.
Нет, его маршрут был свободен от штормов и от пиратов, хотя этот проклятый мерзавец Черная борода, по слухам, плавал в этих водах. Он сочинил новости из Испании, бойко объяснив гибель в море корабельного падре. Люк был вынужден говорить в основном сам, потому что глуповатый старик просто смотрел на него своими влажными, удивительно молодыми карими глазами. Тричу не понравился этот взгляд, в нем был легкий оттенок презрения или веселья, но, с другой стороны, ему не придется долго с этим мириться. С этой мыслью он удалился, любезно пригласив пассажиров к обеду в свою каюту.
Наверху джентльменское настроение покинуло его, и он потребовал рома и своего лейтенанта Роджера Грота. Грот ввалился в каюту, бормоча ругательства и проклятия, потому что пока он пил, кружевная мишура на его запястьях побывала в кружке. Рыжебородый лейтенант дал понять, что ему осточертело носить эти трижды проклятые испанские блестки, и люди тоже устали от маскарада. Они ворчали, потому что их высадили на берег не для того, чтобы весело проматывать добычу.
Капитан Трич выслушал эти жалобы, время от времени хмурясь. Затем он сказал Гроту, что они отплывут только через день, избавятся от старого дурака и направятся к ближайшему острову, находящемуся в нескольких часах пути от их нынешнего места пребывания.
— Они богаты, не так ли? — пробормотал Грот. — Блэки и Том клялись, что у них в мешках были слитки.
Он хмыкнул, потом захохотал и опустил волосатую лапу на стол, за которым они сидели.
— А девчонка — красавица. Ей-Богу, красотка, и начнется редкостное состязание за нее.
Капитан Трич поднял руку. Легкий жест, но хмурого взгляда было достаточно, чтобы заставить великана замолчать.
— Девушка моя, — отрезал он. — Только моя. Добычу мы поделим по чести, но девушка моя. Ты и остальные получите свое, когда мы войдем, но она моя.
Грот не смог сдержать хриплого смешка.
— К тому же я ей не завидую. Вспомни Люси, которую захватили на том английском корабле? Когда ты закончил с ней и Сальваторе попытался взять ее, ты содрал с девушки кожу. И я ручаюсь, что она предпочла бы состязание экипажа такому концу.
Капитан Трич улыбнулся.
— Скажи Сальваторе, что я хочу вина на ужин. Амонтильядо. Я хочу, чтобы мои гости ели, пили и веселились сегодня вечером.
Оба рассмеялись.
Оба рассмеялись. Этот капитан Обиспо, несомненно, был остроумен. А сейчас он был занят чем-то другим. Сеньорита Инес обнаружила, что ее первая инстинктивная неприязнь исчезает, хотя она все еще чувствовала странный приступ паники всякий раз, когда его глаза-бусинки слишком назойливо останавливались на ее лице или груди. Что касается сеньора Монтелупе, то его молчание исчезло под воздействием бренди и мягкого амонтильядо. Позабыв про сдержанность, он позволил хозяину перевести разговор в личное русло.
Капитан Трич расспросил его о работе в Веракрусе, узнал, что старик много лет проработал помощником коменданта и владеет несколькими прибыльными шахтами. Произошел какой-то скандал…
Деньги, предположил капитан. Нет, не совсем деньги. Сдержанность старика на мгновение заставила его замолчать, но вино, вежливость, настроение подтолкнули его. Пока он говорил, его светлые глаза мрачно сверкнули. Был… был ли капитан верующим?
Что-то во мрачном взгляде заставило Трича оставить привычную ложь и говорить правду. Нет, он не был примерным сыном матери-церкви.
Это хорошо, сказал сеньор Монтелупе. Против него было выдвинуто обвинение, обвинение в колдовстве. Да, тёмные искусства, как называли их невежественные дураки, — мантические искусства. В юности он учился у мавританских мастеров в Испании: не волшебству и колдовству, а истинной магии природы; аэромантии — управлению ветрами; гидромантии — гаданию и управлению водой; пиромантии — власти над огнем. Он стремился к научному знанию, а не к колдовству, и древние мавры хранили секреты природной мудрости, известные провидцам еще до Соломона. Здесь, в этом новом мире, он воспользовался своим правительственным положением, чтобы изучить некоторые вещи; было бы мудро для такого старого человека обратить внимание на Elixir Vitae — Эликсир жизни.
А туземная кровь была дешевой; рабы и пеоны умирали дюжинами в шахтах каждый день, погибая от порки и пыток. Он не хотел никого убивать, просто хотел изучить кровь нескольких рабов, поэкспериментировать с оживлением мертвых-это не повредило бы никому, и он открыл бы удивительные тайны, почерпнутые из мудрости египтян, Востока, арабских мудрецов. В своих руках он будет использовать знания во благо, а не во зло.
Но туземцы жаловались, люди перешептывались, и алькальд[18] рассказал об этом падре, который, в свою очередь, принес весть комманданте. Итак, сеньор Монтелупе оставил свой пост, взял дочь — увы, его жена умерла много лет назад! — и отправился домой.
Люк слушал с вежливым интересом. Не надо ссориться со старым болваном. Он и его разговоры о магии — но чего можно ожидать от проклятого испанца? — все эти дураки были одинаковы со своей инквизицией, сожжением ведьм и алхимией.
Алхимия! Эта мысль пришла ему в голову, когда он вежливо кивнул в знак согласия со словами гранда. «Алхимия» — превращение неблагородных металлов в золото, не так ли? Возможно, этот глупый южный пес знал что-то дельное. Лучше всего разговорить его.
Люк так и поступил, с помощью новых порций вина. Он вежливо намекнул, что человек с мудростью сеньора Монтелупе, должно быть, раскрыл многие тайны в своем стремлении к зловещему знанию. Сеньор Монтелупе погладил седую бороду и ответил, что раскрыл такую тайну. Его глаза горели фанатизмом, когда он перегнулся через большой стол в каюте.
Он, Монтелупе, преуспел в своих экспериментах. Люди веками искали Эликсир жизни в древних землях, но безуспешно. Обаяние, заклинания, призывы — все методы потерпели неудачу. Но он попал в новый мир, и тут его усилия увенчались триумфом. Это было великое открытие; в него было вложено много труда и знаний, и немало крови. Об этом не стало известно, но его жена умерла от инъекции неправильного эликсира, который он приготовил в предыдущих исследованиях. С тех пор трагическая неудача подстегнула его к новым изысканиям, и многие рабы были принесены в жертву ради достижения совершенства препарата. Но он сделал это — там был пузырек, наполненный золотой жидкостью; не мифической водой из источника молодости бедняги Понсе де Леона, а настоящим Эликсиром жизни. Это стоило сеньору Монтелупе многих лет жизни, но теперь, по возвращении в Испанию со своим богатством, он и его дочь будут застрахованы на вечность — вечную жизнь, которую можно потратить на достижение мудрости и поиски истины.
Люк Трич нахмурился и выругался про себя. Проклятый идиот сошел с ума! Ни алхимических секретов, ни Философского камня, ничего реального — только эта несусветная тарабарщина о каком-то безумном плане вечной жизни. Испанский пес наскучил ему; за это он заплатит завтра. И она тоже заплатит — Инес слушала беседу с загадочной улыбкой, которая подразумевала веру в слова отца, и скрытым блеском в глазах, который говорил, что она считает капитана невежественным дураком, неспособным понять величие секретов ее отца.
Да, он заплатит, и она заплатит — хотя и более сладкой валютой.
С этой мыслью, скрытой в вежливом прощании, Люк Трич поднялся на палубу подышать свежим воздухом, не испорченным этой дурацкой болтовней о тайнах и колдовстве. Он проверил курс, проследил за сменой вахты у штурвала и улегся спать, готовясь к завтрашнему действу.
Перед рассветом по небу пронеслись тёмно-серые облака, и, прежде чем он проснулся, в лазурных южных небесах уже воцарилось солнце. Окно каюты открывало красоту моря и неба, но до его ушей доносились самые неприятные звуки.
Был уже день, и матросы были пьяны. Грот, очевидно, раскупорил ром.
Выругавшись, Трич выбежал на палубу и обнаружил там бардак. «Золотой гребень» дрейфовал без управления. Смеющиеся, ликующие люди заполонили корабль, самовольно бродя вокруг или толпясь перед бочками, стоявшими на кормовой палубе. Английские морские псы отказались от своих испанских костюмов в пользу пиратских регалий или полной наготы. Трич увидел, как его стюард Сальваторе расплескивает ром на бордовый сюртук с белой окантовкой и вытирает побагровевший рот кружевным рукавом, некогда украшавшим руку португальского военного адмирала. Он увидел, как Роджер Грот, приплясывая, хлопает себя по голым татуированным бедрам плоской стороной сабли.
«Одноглазый» Сэмюэл Слу, чья черная повязка на глазу была единственной неуместной нотой в его наряде — гротескном шёлковом облачении какой-то дамы, чье обнаженное тело давно уже отдали на милость акул. Остальные ревели и выкрикивали грубые насмешки или поднимали тосты с кружками.
Трич помолчал. Солдаты нарушили дисциплину, но были в хорошем настроении, и порядок можно было восстановить. Но какое это имеет значение? Их пьянство могло бы подождать до ночи, как и планировалось, но несколько часов сейчас не имели значения.
Пусть развлекаются. А он … теперь он может спуститься вниз и найти Инес. Пират ушел, улыбаясь. Инес и ее отец смотрели в окно каюты, их глаза были затуманены недоумением.
— Что это значит, капитан? — спросил старик, когда вошел Трич.
Затем по его лицу стало ясно, что он знает ответ. Потому что Трич вошел без стука, и не как капитан Обиспо, а как Англичанин Люк — с самодовольной ухмылкой.
— Что это значит? — повторила Инес слабым голосом, который затих под пристальным взглядом Трича.
Трич рассмеялся.
— Что значит? Думаю, многое. Во-первых, вы совершили ошибку, став нашими пассажирами. Видите ли, мы сменили флаг — ибо являемся английской командой, а не испанской, и сегодня, как мне кажется, вывесим третий флаг. Вы слышали о «веселом Роджере»?
Он усмехнулся. Его поклон был насмешкой над прежней учтивостью.
— Итак, друзья мои, сегодня к вашим услугам Англичанин Люк Трич.
— Пират!
Старый испанец нахмурился и привлек Инес к себе. Она дрожала в объятиях отца, но ужас придавал ей странную красоту — прелесть испуганного олененка. Люк смотрел на нежность ее черных глаз, видел дрожь ее напряженного от страха тела. Он смотрел так пристально, что не заметил внезапного жеста старика — того, как его рука вынула из кармана крошечный золотой пузырек и поднесла к корсажу дочери.
Он посмотрел на девушку и рассмеялся. Смех сказал все. Сеньор Монтелупе понял, что не стоит тратить слова на угрозы и мольбы. Он сказал Инес Монтелупе то, что заставило ее покраснеть от стыда.
Смеясь, пират двинулся вперед. На этот раз он увидел второй жест старика — как серебряный кинжал выскользнул из рукава и высоко поднялся. Но его смех не прекратился, когда корсар выхватил саблю из ножен. Клинок полоснул испанца по запястью. Когда он ударил, казалось, что сталь рассыпала искры, но это была всего лишь кровь, брызнувшая крошечными струйками, когда рука упала на пол каюты.
Старик вскрикнул; Люк бросился на него, поднял седобородого испанца и вытащил из каюты. Выйдя на палубу, он схватил Роджера Грота за шиворот и пнул ногой обмякшего гранда, показывая, что это его добыча.
— Развлекайся, — сказал он лейтенанту. — Я снова спускаюсь вниз.
— Повеселимся, — плотоядно повторил Грот.
Трич добродушно ударил его плашмя по лицу мокрым клинком и снова спустился по лестнице. Он вошел в каюту и увидел, что Инес все еще стоит там. Теперь она смотрела ему в лицо без дрожи. На ее лице не было страха, потому что оно застыло в смертельной неподвижности. Только глаза были живыми — настолько ужасно, напряженно живыми, что Люк Трич в ужасе уставился в их черные глубины. Его собственное лицо исказилось, словно его обожгло черное пламя, вырвавшееся из ее горящих глаз. Затем он овладел собой и двинулся вперед.
— Тебе лучше не шутить со мной, девочка, — пробормотал он.
Ее мертвое лицо озарилось мертвой улыбкой — безрадостной улыбкой трупа, который крадется ради того, чтобы сожрать жертву. И заговорила она приглушенным голосом, словно из-под земли.
— Я тебя не боюсь, — ответила Инес. — Я не боюсь никого и ничего. Это тебе лучше бояться меня.
В её голосе проявилось железо, и слова тяжело отдавались в ушах Люка Трича. Он поморщился и повел плечами в браваде, которой не чувствовал.
— Хватит об этом! — зарычал он. — Иди сюда, девочка…
— Подожди.
Люк остановился.
— Ты будешь иметь надо мной власть, если захочешь. Но хоть ты и собака, предупреждаю тебя. Мой отец дал мне это.
Она подняла маленький золотой пузырек. Тот был пуст.
— Ты слышал, что в нем содержалось — драгоценный дистиллят, который дает вечную жизнь. Я выпила его, и предупреждаю тебя: я не могу умереть, и ненависть во мне тоже. Используй меня, как хочешь; да, если хочешь, брось меня в море, — ее глаза вспыхнули, — но я вернусь, Люк Трич. Вернусь и наступит расплата.
На мгновение пират задрожал от ужаса. Затем вино ударило ему в голову, и когда свет в глазах девушки погас, он с хриплым смехом пересек каюту. Инес швырнула пустой пузырек ему в лицо, но он только усмехнулся.
Люк Трич, выругавшись, вывалился из каюты — с телом лежащей в обмороке девушки на плече. Шатающиеся фигуры двигались в сумерках, рыча и смеясь в пьяном возбуждении. Трич яростно выругался, обозревая палубу и направляясь к группе людей, сгрудившихся вокруг мачты.
Он был несколько удивлен, увидев, что старый сеньор Монтелупе все еще жив, учитывая то, что с ним сделали. Старый вельможа был пригвожден к мачте за самую болезненной часть оставшейся руки.
Пираты повернулись к Тричу и уставились на него мутными глазами.
— Что будем делать, капитан? — спросил Грот, подходя к главарю. — Этот стервятник — крепкая старая птица. Он все не умирает и никак не успокоится. Он висит там, ругается и молится по-испански.
Трич хищно улыбнулся.
— Возможно, я смогу придумать новое развлечение, — сказал он.
Послышалось хихиканье, потому что пираты знали своего капитана. Они смотрели, как тот швырнул упавшую в обморок Инес на палубу, и искалеченная голова Монтелупе повернулась, чтобы проследить за действиями Трича.
Сверкнул нож, и старик громко застонал, когда за борт сбросили чудовищно изувеченное тело. Затем Трич повернулся к отцу. Посеревший испанец смотрел на него измученными глазами, пока лицо Люка не исказилось от стыда.
— Дурак! — голос звучал слабо, но дрожал от ненависти. — Дурак!
Люк хотел отвернуться, но эти глаза и этот голос жертвы удерживали его.
— Есть возмездие для дураков, — прошипел старик. — Я молился стихиям, пока твои собаки мучили меня, молился силам ветра и воды. Ты и твоя банда подонков обречены. Клянусь — твои мучения только начинаются.
Неужели этот истерзанный смертью ужас действительно улыбался?
Люк вздрогнул. Он шагнул вперед, побледнев на глазах у безумца. Старик что-то бормотал.
Матросам показалось, что Монтелупе шепчет что-то на ухо Тричу, потому что капитан наклонил голову к изуродованному лицу, и губы испанца зашевелились. Трудно было расслышать, что он говорит.
— Месть… моя дочь… эликсир… ничто не может остановить жизнь, которая будет вечно течь по венам… ничто не может остановить ненависть… отомстить за себя… возвращение.
В сгущающихся сумерках трудно было разглядеть выражение лица капитана. Может быть, это страх от шепота умирающего? Но мгновение спустя все стали свидетелями ярости капитана. Внезапно ужасная голова дернулась, когда старый испанец плюнул прямо в лицо Тричу.
Затем сверкнула сабля, и по палубе покатилась покрытая красными пятнами голова. В этот момент небо окрасилось кровью, и на фоне заката забурлили алые воды. Когда искалеченное тело свалилось за борт, вода вспенилась с новой силой, и с пылающего западного неба поднялся ветер. Трич вздрогнул и выругался, заметив молчание своих спутников, их взгляды и жесты. Этот идиот внушил им благоговейный трепет своими проклятиями, но, к счастью, они не слышали, что старый дьявол произнес последним.
С усилием Люк успокоился и овладел собой. Он крикнул, чтобы принесли свежего рома, отвесил пощечины ближайшим членам команды и с важным видом двинулся вперед.
Через некоторое время его товарищи последовали за ним, и теплые укусы спиртного скоро прогнали болезненную меланхолию. Они пили, пока закат тлел в сумерках, пили, пока уносились ночные тучи, прежде чем поднялись завывающие порывы ветра; пили, даже когда вода хлестала корабль по бортам и палубе. А пока белые волны набегали и вздымались, и море начинало кипеть и пузыриться, словно раскаленное в каком-то дьявольском котле.
Около полуночи разразилась буря, и дождь хлестал пьяных гуляк на палубе. Тогда-то несколько человек и очнулись от своего замешательства, но было уже слишком поздно.
«Золотой гребень» кружился в бушующем море под порывами ветра, рвавшего паруса и рангоут. Трич проревел бесполезные приказы дюжине своих людей, но они не помогли. Никто не осмеливался подняться наверх или бросить вызов шторму над палубой. Даже когда мачта упала, обезумевшие от паники люди были бессильны предотвратить дальнейшее бедствие. Черная ночь завыла вокруг них, и море хлынуло на палубу, когда корабль накренился от шторма.
Барахтающиеся фигуры с криками улетали за борт, когда вода отступала; ругающиеся матросы спотыкались в темноте, когда реи с грохотом разбивали палубу и каюты в щепки.
Были те, кто смог перепрыгнуть на лодки. Пятеро или шестеро спустили одну с правого борта и забрались внутрь, как раз, когда ударила новая волна. Они разбились насмерть о борт судна, когда лодка разломилась на куски под напором воды. Корабль бешено накренился. Он дал течь, и тонул — без сомнений. Трич схватил за шиворот Роджера Грота, Сальваторе, Сэмюэля Слу и еще некоторых, кого смог привести в сознание. Его приказы были краткими и взвешенными. Пираты бросились вниз, возвращаясь с пайками и кувшинами с водой. Огромный гребень волны обрушился на палубу, затем опал, и люди тут же бросились к другой лодке.
Они добрались до нее, спустили канаты и, барахтаясь в воде, отплыли как раз вовремя, чтобы спастись от ярости, хлынувшей на борт судна. Грести в этих бурлящих водах было безумием, но они вовремя оттолкнулись.
Огромный корабль уже встал на дыбы и погружался в агонию окончательного разрушения. Он поднимался и опускался, и над бурей раздавались слабые крики, когда те, кто остался позади, осознали неизбежность своей гибели. Затем, взорвавшись гейзером, вода вскипела над кораблем, ударившись о обломки мачт, прежде чем обрушиться вниз и разбить судно в щепки.
Море с грохотом обрушилось на корабль, неумолимое в своей власти. Судно поднялось, накренилось на нос и упало в гигантскую впадину, когда волна накрыла его. Корабль соскользнул в море с громким торжествующим ревом, затем вокруг него сомкнулась пенистая вода, и на том месте, где он исчез, образовалась ужасная воронка.
Трич и его люди испытали шок, хотя две последние вопящие фигуры исчезли под потоком воды и были поглощены голодными глубинами.
Потом они в полном молчании ринулись в черную бурю под оглушительный смех, и гулкий ветер насмехался над ними всю ночь.
На следующее утро было тихо, как в могиле, и волны с мурлыканьем бились о борт лодки, словно утолили свой голод. Усталые люди заснули с восходом солнца; Трич склонился над провизией, Роджер Грот сидел на веслах, Сальваторе растянулся на сиденье, Сэм Слу и Горлак лежали навзничь на сыром дне лодки.
Первым проснулся Горлак, либериец-гигант. Его грубое негритянское лицо сморщилось, когда он оглядел своих спящих товарищей и пустое море, в котором они дрейфовали. Затем его взгляд упал на два бочонка с водой и промасленный мешок с провизией, стоявший рядом с капитаном. Он вытянул вперед черные обезьяньи руки, шумно поел и выпил.
Трич выбрал именно этот момент, чтобы проснуться, и секунду смотрел на гиганта-негра, который сидел, рассеянно жуя кусок говядины. Затем он выругался и вытащил нож. В мгновение ока капитан бросился вперед на испуганного негра и вонзил клинок в блестящую черную колонну его жилистой шеи.
Горлак застонал от боли и сжал тело капитана в страшных объятиях. Его руки напряглись, когда Трич вырвал нож из раны на шее и снова и снова вонзал его в темную спину. Негр, гримасничая от безумной боли, сомкнул свои огромные руки на шее пирата и сомкнул их — сжал с ужасными рыданиями, пытаясь задушить врага. Затем Трич провел ножом по ребрам, сделал им серебристый взмах по дуге и выпотрошил противника. Обезьяньи лапы ослабили хватку, и капитан спихнул дергающееся тело за борт.
Оно с плеском упало и исчезло. Капитан пополз на свое место, ощупывая горло, чтобы убедиться, что все в порядке, затем тщательно вытер нож о штаны. Он поднял голову и встретился взглядом с проснувшимися товарищами. Драка произошла так быстро, что мужчины все еще терли глаза и ворчали от изумления.
— Горлаку конец, — объявил Трич резким голосом. — И черт бы побрал мои глаза и печень, но вы, псы, кончите также, если я поймаю вас на том, что вы копаетесь в провизии.
Он вынул из-за пазухи маленький камешек и принялся точить нож, многозначительно глядя на собравшихся. Они сидели неподвижно, каждый смотрел в пустое море и думал о своем.
Люк задумался вместе со всеми. В голове у него царил хаос. Первыми его мыслями были муки сожаления, когда он вспомнил о прекрасном корабле и отличной команде, которую потерял, и, что еще более трагично, о груде слитков золота и серебра, о сундуках с драгоценностями, собранными в обмен на золотые дублоны и песо. Кроме того, два пассажира оставили ему небольшое состояние в шелках, драгоценностях и деньгах. Все было потеряно.
Он еще раз поразмыслил над своей участью: плыть по течению в бескрайнем море с тремя людьми, в открытой лодке, с водой и провизией дня на два. От этих размышлений его мысли перешли к более мрачным размышлениям. Люк Трич был практичным человеком и в придачу прожжёным материалистом, но не мог не вспомнить странные предсмертные слова испанца — того, кто претендовал на мантическое искусство. Может, этот негодяй и бредил, но он говорил об аэромантии, о власти над ветром и водой и о том, как вызвать бурю. И буря разразилась. А ведь испанец послал ему и другие проклятия…
Но довольно! Немного еды, немного воды, несколько попыток составить план — вот что ему нужно, чтобы выбросить из головы все эти глупости. Он выделил мизерные пайки говядины с жестким расчетом на трех оставшихся в живых из его экипажа, определил смены для гребли на веслах и дежурство в ночные часы.
Мрачно ухмыляющийся Сальваторе, большой Грот и тощий зловещий «Одноглазый» Слу флегматично выслушали его команды и принялись за работу. Но скитания тягостны, а палящее солнце срединного Карибского моря не слишком-то ласково светит. Море — пустынное место, и прошлой ночью эти люди видели распахнутые челюсти смерти. Теперь они боялись, что эти челюсти сомкнутся вокруг них снова, но не для того, чтобы поглотить, а чтобы медленно загрызть острыми зубами жажды и голода.
День прошел в угрюмом, тревожном молчании; Грот и Слу, потом Трич и Сальваторе взялись за весла, а вторая пара отдыхала и пыталась прикрыть глаза от палящего света.
Но куда грести? Компаса не было, и пока звезды не засияли, ориентироваться не на что. Трич надеялся отправиться на юг, к островам, и обманчивое мерцание солнца не слишком хорошо указывало ему путь.
Тем не менее работа не давала людям слишком много думать, не давала им вспоминать о тех вещах, которые теперь стали терзать Трича. Там был маленький золотой пузырек, и колдун поклялся отомстить. Что он болтал насчет вечной жизни? Его нельзя убить пыткой? Что это значит?
Снова наступил закат — пылающий, похожий на тот, при котором погиб Монтелупе. Он умер, а мертвые никому не навредят. Теперь и его дочь тоже никому не могла причинить вреда. Наступила ночь. Капитан Трич распределил в темноте еду, наблюдая за своими спутниками, чтобы убедиться, что они те не слишком налегают на воду.
Трич отдавал команды, прокладывая курс по звездам. Люди молча взялись за весла, и лодка заскользила по черной воде. Грот и Слу налегали на весла. Сальваторе заснул, спрятав смуглое лицо в ладонях и съежившись на переднем сиденье. Трич бодрствовал, волей-неволей проклиная гребцов, чтобы звук его голоса заглушил более сильный звук тишины — пустое молчание бурлящих вод. Даже шорох и плеск волн, казалось, стали частью сводящей с ума тишины, которая иссушала разум. Ночное море казалось сущностью, простиравшейся вокруг них. Трич почувствовал это, хотя и смутно. Но инстинкт пробудил в нем страх, который теперь олицетворяло безмолвное море.
Здесь, дрейфуя в пустоте, в черной бесконечности, силы, о которых говорил мертвый колдун, обрели новую реальность. Усталому воображению легко было представить себе огромные пульсирующие формы, воплощения ночи, ветра и воды. Трич пощупал пылающий лоб, провел тыльной стороной ладони по потрескавшимся от лихорадки губам.
Он заснул, а вода все журчала. Она шептала в его снах. Откуда-то издалека, за бортом лодки, донесся шепот. Шепот становился все громче. Теперь он слышался прямо за лодкой. Люк почти различал слова, всплывающие из воды. Шепот пытался сказать ему что-то о мести и проклятии — прямо за бортами лодки…
Раздался крик ужасной агонии. Трич выдернул себя из сна и резко сел, когда в темноте крик перешел в булькающий звук.
— Что это? — крикнул он своим товарищам.
Мгновение ответа не было. Лицо Грота закрывали дрожащие руки. Сальваторе услышал капитана, но, когда открыл рот, то так и застыл, не произнося ни слова. Слу исчез.
— Где Сэм? — крикнул Трич.
Сальваторе удалось частично вернуть контроль над ртом.
— Он… ушел, — пробормотал смуглый. — Оно перелезло через борт и схватило его… оно целовало его, а потом потянуло в воду — схватило его… Санто Диос…
Затем Трич набросился на Сальваторе, тряся его за плечи и крича прямо в лицо.
— Что его забрало, черт возьми? Говори громче, ради всего святого!
— Не знаю, — захныкал тот. — Я не знаю. Мы гребли, а потом Слу перестал грести. Я приналёг на весло. Он просто сел на корму лодки, и вдруг говорит: «Послушай». Я прислушался, но ничего не услышал. «Послушай, — повторяет он. — Я слышу шепот». Я сказал ему, что он спятил. Но он просто сидел, смотрел на воду и говорил: «Шепот стал громче». Только он наклонился, как — Сакраменто! — две руки вырвались из воды и обняли его за шею. Он только один раз вскрикнул, а потом свалился за борт. Ни всплеска, ни пузырей. Он исчез, а я увидел руки — красные руки. Целиком!
Когда великан рухнул на дно лодки, Трич дико уставился в черные воды океана. Они были спокойны и невозмутимы. Ни тела, ни ряби.
— Ты сумасшедший, парень, — прошептал он, но в его голосе не было убедительности.
— Эти красные руки, — пробормотал Грот сзади. — Я никогда не верил в русалок и морских чудовищ, но …
— Заткнитесь, вы оба, вы с ума сошли! Безумец упал за борт, вот и все. Тебя лихорадит. В воде нет ничего, кроме акул. И у них нет рук.
— Ты бросил кое-что с руками в воду, — пробормотал Сальваторе.
Трич ударил его по губам.
— Заткнись! — закричал он. — Оставь меня в покое.
Он сидел молча, пока не забрезжил рассвет, и, увидев, как покраснело небо, содрогнулся.
Они все сошли с ума, еда и вода закончились. Исчез Слу. И солнце, опаляя, выжигало в их мозгах безумие, пока мысли не начинали корчиться и извиваться как языки пламени. Сальваторе перестал грести. Он продолжал смотреть на воду позади лодки, пока Трич и Грот работали веслами. Трич наблюдал за ним. Ближе к полудню Сальваторе обернулся.
— Вот, — прошептал он. — Я понял. Знаю, что оно придет. Я вижу это. Там в воде. Оно преследует нас, оно плывет в воде. О, капитан, посмотрите туда.
— Заткнись!
Но Трич посмотрел. Только солнечный свет отражался в волнах позади.
— Смотрите. Оно снова двигается!
Что-то двигалось в отдалении.
— Это акулы, дурак!
— Акулы не бывают красными.
— Заткнись!
Они взялись за весла, но Сальваторе смотрел, как закат кропит кровью волны. Он дрожал, и лицо его было мокрым не только от жары, но и от пота.
— Давайте сегодня не будем спать, — прошептал он. — Может быть, мы помолимся, и все пройдет. Иначе…
— Тише! — Трич отдал приказ с прежней властностью, которая теперь звучала только в его голосе. Люк Трич был глубоко напуган. Когда солнце село, он сразу услышал шепот. Звуки поднимались из черной воды, и он молился, чтобы луна взошла немедленно. Слышать этот шепот в темноте было невыносимо. Он повернулся к корме. Он поговорит с Сальваторе, о чем угодно, только бы заглушить этот нарастающий шепот. Он обернулся — и увидел.
Здоровяк стоял на коленях, перегнувшись через планшир. Его руки были вытянуты, и он смотрел в черную воду, а лицо побелело от ужаса. Из воды поднимались две руки — две длинные красные руки. Они розово фосфоресцировали в темноте. Они светились, как… как обнаженная плоть. Руки вытянулись, словно две змеи, обнимающие друг друга. Трич попытался крикнуть, сделать движение, позвать Грота. Но он застыл, замер, когда руки сомкнулись, обнимая Сальваторе. И великан бесшумно свалился за борт. Всплеск разрушил чары.
— Быстрее! — закричал Трич. Грот ползал за ним на четвереньках, пока они били веслами по темным волнам. Ничто не двигалось.
— Акулы очень изворотливы, — хрипло пробормотал Грот. — Акулы и осьминоги. Но это — вы видели это?
— Я ничего не видел, — солгал Трич. — Сальваторе сошел с ума. Бросился вниз.
— Утопленники движутся, — прохрипел Грот.
Трич овладел собой.
— Греби, — приказал он. — Ради Бога, греби, парень! Мы должны достичь суши до завтрашней ночи.
Они гребли так, словно за ними гналась смерть. В глубине души они боялись именно этого. Они гребли после полуночи, усталые, лихорадочные, сгорая от жажды и голода. Но страх заставлял грести, и страх гнал лодку через чернильно-черные, шепчущие воды. Теперь Трич почти сошел с ума. Там что-то было! Он не мог больше не думать о проклятии — о том, что Инес сказала о невозможности умереть. Но он убил ее, то, что он сделал, убьет любого. Она, должно быть, умерла.
— Что это? — Грот перестал грести.
— Где?
— Там, в воде, видите, лунный свет падает на волну?
— Я не понимаю … — Трич остановился, широко раскрыв глаза от ужаса.
— Нет, понимаете. Вы видите это. Эта голова, она плывет сюда.
Они сидели, пока приближалась покачивающаяся тварь. И с новой силой вокруг них поднялся шепот, как ветер, поднимающийся из океанских глубин, и на этот раз шепот был настолько четким, что они услышали…
— Где ты, Люк Трич? Я пришла за тобой. Ты забрал мои глаза, Люк Трич, и я ничего не вижу. Но ты здесь, и я пришла за тобой.
Грот начал смеяться. Низкий смешок вырвался из его горла и заглушил шепот. Грош поднял голову к луне и расхохотался. Он сидел, содрогаясь от смеха. А Трич наблюдал за ним, потом за покачивающейся головой, кружащей над лодкой. Она покачнулась один раз, второй. На мгновение остановилась, и он увидел темный, похожий на тюленя силуэт, который мог быть или не быть человеком. Силуэт заколебался в воде, и Трич вытащил нож. Затем пловец снова обогнул лодку и остановился у того борта, где смеялся Грот. Две руки поднялись из воды в лунном свете — две красные руки, блестящие и мокрые. И Грот, все еще смеясь, потянулся к ним. Он расхохотался, но тут же захлебнулся, когда руки потащили его вниз. От вида этого зрелища начал смеяться сам Трич. Он сидел в лодке совсем один и смеялся, глядя на луну. Он смеялся, потому что знал, что сошел с ума, — то, что он видел, не могло быть правдой. Он сошел с ума, и все же он сбежит. Люк Трич схватил весло и начал грести с безумной яростью. Солнце стояло высоко, когда он замер.
Безумие прошло, и события ночи стали казаться сном. Трич откинулся назад, протер глаза и в изумлении огляделся.
— Грот? Сальваторе? Слу? Где вы?
Они пропали — но они не могли исчезнуть, иначе это было бы правдой.
— Грот? Сальваторе? Слу?
А потом волны вокруг лодки расступились, и в воде появились три головы. Одноглазое лицо Сэма Слу было синим и опухшим. Глаза Сальваторе были закрыты, рот залеплен водорослями. Мертвое лицо Грота, улыбающееся сквозь куски водорослей, жутко покачивалось на волнах. Все три головы склонились к борту лодки. Они мерцали в дымке солнечного жара. Трич долго кричал высоким пронзительным голосом, когда они исчезли.
— Лихорадка, — пробормотал он. — Еще один день.
Он вцепился в весла.
Но теперь он не мог оторвать глаз от воды. С приближением полудня капитан начал различать пловца — далеко позади, скользящего по волнам. Оно держалось на расстоянии, но несколько движений — и настигнет его.
Обезумевший пират удвоил усилия, собрав их остатки в последнем рывке. И все же расстояние между лодкой и пловцом сокращалось. Теперь Трич мог видеть длинные красные руки в воде. Он не мог разглядеть ни лица, ни головы, но видел руки. Вспомнив, что он сделал, он содрогнулся. Красные руки! Но ветер менялся. Шельф? Он смотрел на закат. Черная громада вырисовывалась из воды к западу от него. Доминикана, догадался он. Если он успеет до наступления ночи, то будет в безопасности.
Он греб быстрее. Пловец тоже двигался быстро. Расстояние между ними сократилось, как сузилась красная полоса заката.
— Как она может следовать за мной? — пробормотал Трич. — Она же слепая. Я это знаю. Она взяла остальных, ища меня. Как она может следовать? Волшебные фокусы — все из-за пузырька! Почему я не верил, что это сохранит ей жизнь, даже после смерти! Я должен грести быстрее.
Тяжело дыша, Люк Трич налег на весла. Его налитые кровью глаза уставились на покачивающуюся голову прямо за лодкой. В ушах у него звенело, но он слышал шепот.
— Я поклялась, Люк Трич. Теперь я пришла за тобой.
Грести бесполезно, но Трич греб; кричать бесполезно, но Трич кричал; кричал и греб, пока красная тварь проплывала возле лодки. Затем она перегнулась через борт, и Люк Трич уклонился от розовато-красных рук. Смеясь, он вытащил нож. Но потом тварь заползла в лодку, и Трич увидел ее, утонувшую, но багрово-красную. Он выставил перед собой нож, но безглазая тварь двинулась вперед наощупь. Одной рукой она схватила нож, а другой обхватила Люка Трича, так что тот упал на спину. Рука, сжимавшая нож, опустилась, и голос, который не был голосом, прошептал:
— Я прошла долгий путь — от самой смерти. А теперь я сделаю с тобой то, что ты сделал со мной, прежде чем сбросить меня за борт. Ты будешь такой же красный, как я.
И нож запел так же, как пел нож Люка Трича, когда он убил Инес перед ее отцом и бросил тело в море. Он запел, а когда смолк, красный пловец перелетел через борт дрейфующей лодки и исчез. Наступила ночь, а лодка все плыла. На рассвете она ударилась о берег. Два человека нашли лодку несколько часов спустя.
Они заглянули внутрь и вздрогнули при виде фигуры, лежащей на дне лодки.
— Мертв? — прошептал один.
— Конечно, мертв.
— Несомненно, разбился в открытой лодке.
— Да, — Голос человека дрожал от ужаса. — Но что могло произойти с ним?
— Что именно произошло? Пока не могу понять.
Первый человек снова уставился на красное существо в лодке.
— Дурак, — сказал он, — разве ты не видишь, что с этого человека содрали кожу заживо?
Истинный ужас заключался в том, что Гарри Клинтон был обычный студент.
Он носил поношенный замшевый пиджак с сильно протертой от таскания учебников левой подмышкой. Он любил насвистывать популярные хиты, и скупал все последние пластинки в стиле «свинг». Он водил невзрачную машину и беспокоился о ценах на бензин. Также он играл в баскетбол в команде второго эшелона, любил гамбургеры с кетчупом, … в общем, он был обычным студентом, одним из тысяч. И все же он знал, что такое страх.
Гарри Клинтон два года проработал в «Вестерн тек», когда профессор Бейм начал свои эксперименты. Как и другие студенты на четвертом курсе по психологии, Клинтон участвовал в начальных испытаниях. Это была обычная практика, ничего больше.
Профессор Бейм интересовался экспериментами Райна — Университет Дьюка исследовал экстрасенсорное восприятие. Для начала он кратко изложил свои намерения в области психологии четвертому курсу. Рейнские эксперименты были попыткой определить законы случайности и их связь с человеческими догадками.
— Вы слышали о предчувствиях, интуиции и телепатии, — сказал Бейм своему курсу в первый день. — Ну, вот и настал ваш шанс узнать, в чем тут дело. У меня есть колода из двадцати пяти игральных карт. Это специальные карты — пять мастей по пять штук каждая. Есть пять звезд, пять кругов, пять квадратов, пять наборов волнистых линий и пять крестов. Это одиночные черные линии на белом фоне, и они были выбраны за их относительную простоту и символическую ассоциацию с обычными сознательными и подсознательными образами.
— Всем достаточно ясно? Пять мастей карт; квадрат, круг, крест, звезда, волнистые линии. Я передам вам эти наборы и позволю осмотреть их.
Он так и сделал, и Гарри Клинтон посмотрел на маленькие карточки вместе с остальными. Профессор Бейм продолжал:
— Основная идея в использовании этих карт проста. Оператор подносит одну из них к субъекту, видна только рубашка карты. Субъект закрывает глаза, позволяя своему разуму очиститься. Затем он называет имя первого из пяти символов, появляющихся в его сознании. Ему может показаться, что он видит квадрат, или круг, или звезду. Возможно, оператор и субъект будут сидеть спина к спине, так что исключается возможность угадать карту по выражению лица или движениям глаз со стороны оператора, информирующего субъекта или дающего ему подсказку.
Класс проявил умеренный интерес, включая Клинтона.
— Согласно экспериментам, оценка правильных догадок в большинстве случаев составляет пять. Это кажется вполне естественным, потому что, если вы пройдете через всю колоду из двадцати пяти карт и каждый раз будете называть «звезду», вы окажетесь правы пять раз, так как в каждой из пяти мастей есть пять таких карт.
— Но — и это очень большое «но» — в ходе экспериментов было обнаружено, что некоторые студенты могли угадать правильно, возможно, десять или двенадцать карт. После повторения тестов в течение нескольких дней многие достигли результата пятнадцати или даже двадцати баллов. Некоторые субъекты казались особенно способными к догадкам. В то время как оценки других варьировались от высоких до низких, были и такие, кто упорно сдавал один и тот же или почти такой же высокий балл.
Это привело к созданию теории экстрасенсорного восприятия — неизвестной величины, которая может объяснять, а может и не объяснять, почему некоторые люди обладают способностью предвидеть будущее или даже получать телепатические сообщения.
Тем временем Гарри Клинтон думал о ставках на футбольные матчи.
— Некоторые студенты прошли многомесячное тестирование, — продолжал профессор. — Затем было обнаружено, что странное воздействие на их способность к подсчету очков может быть вызвано тем, что они напиваются или испытывают усталость, волнение или возбуждение. Некоторые из них набрали больше очков, когда им сказали, что они добиваются прогресса; другие наоборот сдали. Было установлено, что способность угадывать не имеет, по-видимому, ничего общего с реальным интеллектом человека.
Профессор отметил:
— Но — и это важно — различия в реакциях при различных формах раздражения подразумевали наличие определенной силы воздействия — Райн предпочел назвать эту силу силой экстрасенсорного восприятия. Я считаю, что профессор Райн указал путь к открытию новых границ человеческого разума. И с вашего позволения, я хотел бы пригласить сегодня нескольких добровольцев.
Клинтон попал в пятерку избранных. Он наблюдал, как трое других с завязанными глазами сидят на стуле, а профессор Бейм вынимает карты одну за другой и ждет, когда они назовут символ. Он разложил карты на стопки, соответствующие правильным и неправильным догадкам. Клинтон заметил, что первый субъект, девушка, догадалась очень быстро. Второй доброволец часто колебался. Третий некоторое время шел довольно быстро, потом замедлился и снова набрал скорость. Клинтон сел в кресло, завязал глаза теплой повязкой и начал угадывать.
— Квадрат-круг-круг-звезда-квадрат-волнистые линии-звездакрест-накрест-волнистые линии-крест-нет, это квадрат-теперь крест-круг — …
Он странно себя чувствовал. Едва ли это был его собственный монотонный голос. Едва ли его разум видел в темноте быстрые мерцающие образы кругов, квадратов, звезд, волнистых линий и крестов. Что-то направило его, заставило заговорить. Он завершил тест за сорок две секунды.
Бейм ничего не сказал. Он рассуждал об индивидуальных особенностях, говорил о том, что одни испытуемые быстры, другие медлительны, третьи непредсказуемы. Он также намекнул, что память, то есть знание о том, что человек уже пять раз называл «звезду» и, следовательно, не будет называть ее снова во время того же испытания, может подсознательно влиять на догадку.
— Настоящий конечный результат, — сказал он, — может быть получен только после семи последовательных тестов. Мистер Клинтон, не могли бы вы еще раз шесть раз пройтись по пачке для общей пользы класса?
Клинтон согласился и снова сел в кресло.
Образы возникали быстро.
Когда тесты были закончены, прозвенел звонок с урока, и студенты вышли.
Клинтон встал, снял повязку, и грузная фигура Бейма наклонилась к нему.
— Мистер Клинтон, я хотел бы поговорить с вами.
— Да, профессор.
— Я был бы очень признателен, мистер Клинтон, если бы вы поработали со мной в этом семестре над данными тестами. Ваши первоначальные оценки, я бы сказал, очень высоки. Это может быть везением, случайностью, но любые экстраординарные способности следует развивать. Конечно, это будет учитываться в вашей успеваемости.
— Ну конечно, почему бы и нет? Скажите, а какой у меня средний балл?
— Двадцать три, Мистер Клинтон. Удивительные двадцать три.
Клинтон работал с профессором Беймом в течение нескольких месяцев. Техника проведения экспериментов продвинулась. Применялись новые методы. Однажды вечером Бейм позвонил Клинтону и попросил угадать карты по телефону. Несколько дней они работали в разных комнатах; работали с экранами, помещенными между собой; работали в полной темноте; проводили тесты телеграфными ключами, называли догадки по-французски и понемецки. Это не имело значения; Клинтон неизменно демонстрировал свои замечательные способности.
Сначала Клинтону это казалось забавой. Потом стало проблемой. Через некоторое время он достиг состояния противодействия, битвы разума против неизвестного. И, наконец, за третий месяц эксперименты превратились в каторгу. По результатам работы с Клинтоном Бейм писал монографию. Хотя профессор старался скрывать свой энтузиазм, Клинтон знал, что он очень доволен этими исследованиями.
Внеклассный характер занятий отнимал у Клинтона все время. Требования Бейма к его времени и настойчивость в проведении тестов в необычные часы и при более странных обстоятельствах начали раздражать его.
Бывали дни, когда Клинтон проходил через тест тридцать раз подряд. Его тошнило от символов, он чувствовал раздражение. Даже удивительно высокий процент абсолютно правильных результатов больше не казался ему достойной целью. Несмотря на всю работу, он понимал свою необычную силу и способности не больше, чем в начале. Он просто закрывал глаза, и приходили картинки; пять символов возникли почти автоматически.
Он попробовал угадать обычные игральные карты и с треском провалился.
Он проиграл два доллара на футбольном матче домашней команды. Не удалось ему угадать и экзаменационные вопросы. Несомненно, это своеобразное шестое чувство не поддавалось контролю.
К концу третьего месяца все стало еще хуже. Гарри завершал ежедневные тесты с головной болью. Он начал испытывать периоды угрюмой раздражительности. Кроме того, появилось свойство забывать мелочи и детали. Временами его охватывала легкая амнезия, так что невозможно было отвечать за свои действия по полчаса.
Обычно после тестирования Гарри было трудно сосредоточиться на чем-то другом. Символы словно прилипали к нему, и, закрыв глаза, он невольно вызывал в воображении кресты, звезды, волнистые линии, квадраты и круги. Они плавали в голове, а когда он снова открывал глаза, проходил уже час.
Ситуация ухудшилась еще больше. Клинтон никому не говорил об этом, потому что сам толком не знал, в чем дело. Но в середине мая у него внезапно случился приступ амнезии, продолжавшийся три дня.
Было так трудно думать.
Гарри Клинтон — так его звали — вошел в комнату, и теперь его руки сжимали что-то мягкое. За последние три дня он много чего натворил и почему-то не мог понять, что именно. Вернее, какаято часть его не хотела вспоминать, что произошло. Это были плохие знаки.
Был ли он дома, в своей постели? Может, то был кошмар?
Нет, все происходило по-настоящему. Он стоял, обхватив руками что-то мягкое, и прошло целых три дня.
Три дня в школе, на учебе, на работе. Почему он их не помнит?
Их даже трудно было заметить. Он чувствовал себя так, словно проходил тесты с закрытыми глазами — угадывал яркие мысленные картины крестов, звезд, волнистых линий, квадратов и кругов.
Вот почему он не мог вспомнить. Это было как-то связано с тестами и тем, как они повлияли на него в последнее время.
Теперь он должен подумать. В течение недели или около того он делал по сорок заходов в день. Профессор Бейм попросил его об этом в качестве последнего эксперимента, который должен был быть написан для его почти законченной монографии. После ежедневных тестов у него ужасно болела голова.
Более того, в последнее время он не мог избавиться от повторяющихся видений пяти символов. Он покидал колледж, и один или несколько символов оставались в мозгу. Он засыпал, думая о кресте, и просыпался с той же статичной мыслью в голове. Это вызвало провал в памяти.
Но где он сейчас?
Он снова посмотрел на свои руки и ахнул, когда туман рассеялся.
Он — Гарри Клинтон — вспомнил. Вспомнил тот первый вечер, когда ему показалось, что его сейчас стошнит, и вышел в переулок. Он склонился над мусорным ящиком, когда сознание растворилось в клубящемся тумане. Но теперь он мог вспомнить, что произошло.
Он наклонился над мусорным ящиком, заглянул в него и увидел, что лежит на дне. Там лежали две сломанные палки, вероятно, вырванные из какого-нибудь ящика. Они лежали друг на друге так, что образовали крест.
Крест. Клинтон поднял палки, то есть это проделали его руки. Самого Клинтона не существовало. Были только руки, и что-то руководило ими, то, что не было Клинтоном или разумом Клинтона — какая-то чуждая сила, которая чувствовала притяжение к символу креста. Руки подняли палки, порылись в мусорном ящике в поисках куска проволоки, связали палки в распятие. Затем тело Клинтона двинулось по узкому переулку, а глаза Клинтона продолжали смотреть на основание креста, где палка была сломана и заканчивалась зазубренным концом. Глаза Клинтона торжествовали.
Но сам Клинтон ненавидел то, что делал, потому что не понимал это, и ненавидел другую часть своего сознания, заставлявшую его создать символ, который он хотел забыть; поэтому, когда он шел, он очень сердился. Каждый раз, когда он закрывал глаза, крест пылал у него на лбу.
Символ пылал там, наверху, точно так же, как если бы Клинтон угадывал карты в университете. Только на этот раз карт не было, а крест остался. Это воспоминание преследовало его, заставляя совершать абсурдные поступки, вроде изготовления деревянного распятия с заостренным концом. Если бы только Клинтон мог забыть о кресте! Он крепко зажмурился и, пошатываясь, побрел по переулку, желая, чтобы два скрещенных железных прута, вонзившиеся в его разум, исчезли. Ему не нужно видеть крест…
Клинтон открыл глаза и увидел человека, идущего по переулку с противоположной стороны. Было темно, но Луна уже взошла, и он увидел, что на мужчине черные одежды. На мгновение он испугался, что бредит, но потом понял правду. Это был священник. Подойдя ближе, он разглядел в лунном свете блестящий узор на груди священника. Сверкающий узор — крест.
Золотой крест покачивался из стороны в сторону, пока священник шел. Луна светила так ярко, что ее лучи высветили распятие. Клинтон смотрел и не мог отвести глаз. Но он хотел бы отвести глаза, хотел всей душой. Он не хотел делать то, что…
А потом Клинтон подошел к священнику, когда они поравнялись, и вытащил из-за спины деревянное распятие с острым концом, и вонзил острие прямо в грудь священника.
Он пошел прочь, сжимая пустые руки с необъяснимой радостью, рожденной тем, что они были пусты; в них больше не было креста. Разум тоже наполняла радость, потому что в нем не было символа, который, будучи в нормальном состоянии, Гарри так глубоко чтил, но который преследовал его в этом сомнамбулическом состоянии ненормальности. Теперь никакого креста, только покалывающая пустота — весь его разум был пуст и свободен.
Гарри Клинтон вернулся домой и заснул; заснул с благодарностью, без сновидений. Ибо он был пуст, а когда проснулся, то забыл прошлую ночь с крестом и священником.
На следующий день в классе, когда карты были названы, Клинтон набрал только семь очков. В сознании появились два квадрата, два круга, одна волнистая линия и две звезды. Но никакого креста. За все время испытания он ни разу не увидел крест и не подумал о нем.
Временами, закрыв глаза, он почти сознательно пытался вызвать в памяти образ креста. Но потерпел неудачу. Он знал, что в пачке из двадцати пяти карт было пять крестиков, и все же, честно говоря, не мог вызвать образ, которого не видел.
Вот что сейчас вспомнил Клинтон.
Он вспомнил следующий день — день, когда правильно угадал пять звезд. Это был день лекции по астрономии. Повлияло ли это на него? Он задумался.
Он правильно назвал пять звезд. А после урока у него разболелась голова.
Гарри шел по прохладным сумеречным улицам, ноги автоматически двигались по незнакомым дорогам. Мысли не желали возникать в голове. Он зашел в аптеку, купил аспирин и двинулся дальше. Домой идти не хотелось. Он поймал себя на том, что напрягает слух, пытаясь расслышать шум проезжающих машин, разговоры других людей на улице. По какой-то причине ему особенно хотелось оказаться посреди шума, света и людей — всего, что могло бы привлечь внимание и облегчить боль в висках; боль, которая была всего лишь тусклой пустотой, с сияющей в ней яркой звездой.
Беспорядочные шаги преследовали его, пока он не двинулся в центр города. Приветственный лязг трамваев начал стихать, и только постоянное моргание позволяло держать глаза открытыми. Лихорадочное мигание глазами казалась Гарри единственным спасением в тот момент, когда даже звуки не могли привлечь его внимания.
Он с облегчением вошел в театр-водевиль, опустился в кресло и заставил себя смотреть последние кадры фильма, мелькавшие на экране. В конце он испытал неприятный шок, когда на экране появилась торговая марка компании-производителя с гербом из пяти звезд. В час ужина театр пустовал, и в темноте Гарри Клинтон проиграл битву с пятиконечным символом, который снова и снова появлялся между его внутренним взором и картинкой экрана снаружи.
Оркестр возвестил о начале представления, и на несколько минут Клинтон снова обрел покой.
Но главным актом — Клинтон поморщился, когда ведущий объявил об этом — стало личное появление кинозвезды.
Это было безумием. Кинозвезда вышла на сцену на фоне сверкающей звезды из серебряной фольги. Ярко освещенные пять серебряных точек болезненно поблескивали, и Клинтон не мог отвести глаз. Изображение насмехалось над ним, а блондинка, извиваясь на сцене в блестках, казалась частью самой звезды.
Клинтон укусил себя за руку, чтобы не закричать.
Его разум искал мысль — любую мысль, чтобы удержать его внимание, отвлечь его от мысли, которая поглотила его. И он проиграл в темноте.
Прежде чем представление закончилось, он поднялся и пошел по проходу. Он больше не был в сознании, не осознавал ни своих мыслей, ни действий. Он миновал ложи и вошел в коридор, ведущий за кулисы. Какая-то его часть двигалась медленно и осторожно. Все, что он видел, была большая сверкающая звезда — та, что засела в сознании и вставала между любым другим образом и реальностью. Он должен избавиться от звезды.
Он осторожно двинулся по пустующему коридору за кулисами. Представление закончилось, и в коридоре никого не было. Он медленно подошел к двери, освещенной лампой, и остановился перед ней.
На двери гардеробной висела золотая звезда. Ее пять острых, как клыки, концов впивались в мозг. Он уставился на нее, затем толкнул дверь.
Блондинка сидела за туалетным столиком и ела. Клинтон ее не видел. Он видел звезду.
На столе стояло тяжелое зеркало с тупым концом. В углу примостилась большая крепкая трость. Клинтон не видел их. Зато заметил искусственный жезл в настенной подставке. Наконечник жезла усеивали пять шипов. Звезда. Клинтона не интересовали другие виды оружия. Когда дверь за ним закрылась, он медленно подошел и взял жезл.
Девушка обернулась. Клинтон увидел, как звезда загорелась ярче. Она встала, что-то сказала. Клинтон видел, как звезда приближается. Теперь достаточно близко. Какая-то его часть держала жезл. А потом, когда он опустил жезл, сон слился с реальностью. Один, два, три, четыре, пять раз — каждый раз какая-то часть отделялась от мучительной массы в его разуме. Потом осталось только пятно, которое стало красным — как лужа на полу, где чтото лежало.
Клинтон повернулся, открыл дверь, вышел в коридор и снова занял свое место в театре. Должно быть, он заснул, потому что, когда проснулся, последний спектакль уже закончился и в зале горел свет.
Он не помнил, как попал сюда и что здесь делал. И он не думал о звездах.
На следующий день в классе Гарри отказался сдавать тест, сказав профессору Бейму, что ему нездоровится. В то время он не знал для этого никакой причины, кроме того, что чувствовал себя усталым и неспособным к работе.
Он попросил отпустить его пораньше и отправился домой. Он даже не читал газет, а если бы и читал, то мог бы видеть сообщения о таинственной смерти отца Порнельски, убитого неизвестным религиозным фанатиком два дня назад. Он мог прочесть о втором убийстве, которое уже попало в заголовки газет — о странной смерти известной киноактрисы.
Гарри Клинтон ничего не замечал; он знал только, что устал, и совершенно не хотел продолжать эксперимент с экстрасенсорным восприятием. Он был уверен, что именно по этой причине у него недавно начались головные боли и провалы в памяти. Сегодня он был рад, что его разум свободен. Очутившись в своей комнате, серой, без окон, он прилег и почти наслаждался пустотой в голове.
Забавно — с тех пор как он занялся этими психологическими экспериментами, он много думал о своем собственном разуме. До этого он даже не знал, что тот у него есть. Ну ладно. Здесь было приятно и успокаивающе. Закрыв глаза, он наблюдал за двумя танцующими линиями параллельных завитушек — двумя серыми завитушками, извивающимися перед его обнаженным мозгом. Две вьющиеся линии. Что они ему напоминают?
Салли.
Конечно, ее. Кудрявые волосы Салли. В последнее время он стал забывчивым — ведь он не видел Салли больше недели. Три дня назад миссис Джонсон, хозяйка дома, оставила ему под дверью записку, в которой говорилось, что Салли звонила в тот вечер, когда он куда-то уходил из-за головной боли. Бедный ребенок, она беспокоится о нем! Почему он так пренебрегал ею?
Теперь, когда он думал об этом — думал о серых линиях, — он не мог остановиться. Эта психологическая штука определенно развивает его концентрацию. Казалось, ему просто необходимо повидаться с Салли. Она должна быть дома в четверг днем. По четвергам занятия в биологической лаборатории заканчивались в одиннадцать. Он должен зайти и удивить ее. Он должен удивить Салли. Салли с вьющимися желтыми волосами. Два завитка сзади. Длинные золотистые локоны. Старомодная девушка. Кудри.
Он уже шел по улице, поворачивая. Сеял мелкий туманный дождь, и, взглянув на улицу, Клинтон заметил следы от шин проезжающей машины. Они оставили две волнистые линии. Он собирался встретиться с Салли.
Еще один квартал. Волнистые линии. Они смешались с его мыслями о Салли. Две золотые гусеницы на шее. На ее белой шее. Две волнистые линии.
Позвонить в колокольчик. Никого нет дома? Открой дверь, ее комната впереди.
Кудрявая бахрома на ковре под ногами. Кудрявые пальцы стучат в дверь. Вьющиеся линии двух красных губ, готовых к поцелую.
— О, Гарри, где ты был? Я так волновалась…
Кудри. На шее. Думай о Салли, а не о локонах.
— На что ты уставился? Ты выглядишь … забавно.
Надо потрогать завитки. Не хочу, но должен. Не могу думать, пока не почувствую.
Совсем не могу думать…
Только коснувшись локонов, Гарри Клинтон снова смог думать. Именно тогда он вспомнил все — и смерть священника, и звезду, и навязчивое смешение образа Салли с вьющимися линиями. Клинтон думал обо всем этом, потому что был потрясен, увидев свои собственные руки, вцепившиеся в локоны Салли! Локоны Салли, которые его руки обвили вокруг ее шеи и крепко сжали, чтобы задушить!
Клинтон понял. Даже когда он бежал по улицам, он знал. Теперь он мог думать слишком ясно. Он был во власти какой-то одержимости пятью символами на экстрасенсорных картах восприятия. Напряжение от угадывания этих символов с закрытыми глазами, день за днем в течение нескольких месяцев, в различных экспериментах; его способность вызывать правильные ментальные образы — все это вызвало какое-то ненормальное состояние, когда один или несколько символов возникали в голове без сознательных усилий вспомнить что-либо.
Это была привычка — думать о звезде, кресте, кривой линии, квадрате или круге.
Телепатия — что же это такое? Какая особая сила в мозгу помогала ему угадывать? Была ли это психическая сила или чужой разум подсказывал ему?
Какова бы ни была причина, дело перешло все границы. Он был беспомощен перед силой символов, он сам стал символами.
Когда его преследовал повторяющийся образ креста, он встретил священника, и какая-то часть его мозга отождествила святого человека с причиной его мучений. Он убил священника, чтобы стереть из памяти символ креста. И разве не инстинкт подсказал ему выбрать символическое оружие?
В водевильном театре он видел звезду. Из нескольких видов оружия, хранившихся в ее гардеробной, его побудил символизм булавы.
Действительно ли он виновен в подобных преступлениях? Или он был двойной личностью? Какой-то подсознательный инстинкт убийцы очень хитро руководил им при совершении убийств. Он сошел с ума?
Должно быть, так оно и было, раз он убил Салли. Боже правый, он убил ее! Вот почему он бежал. Никто его не видел. Ее вьющиеся волосы, две волнистые линии на шее, извивающиеся в его мозгу — он был вынужден стереть эти ползущие волнистые линии из памяти. Символично, он сделал это после ее смерти.
Была и другая проблема. Он не прошел тест. Одна только мысль о Салли в этот последний раз вызвала у него тождество с символом. А ведь еще оставались круг и квадрат. Совершит ли он новые убийства из-за этих образов?
Он задыхался от усталости, лежа на кровати в своей комнате. Убьет ли он еще двоих? Что он мог сделать, чтобы предотвратить это?
Нужно бросать опыты. Без сомнения. И держаться подальше от всего, что может быть хоть отдаленно связано с последними двумя символами. Кажется, ему больше нельзя играть в покер с тремя парнями в холле. Они сидели за квадратным столом, и их было четверо. Это может означать площадь. Или фишки могут указать на круг. Толстяк мог вызвать образ круга. Или даже фраза «классный парень»[19], обращенная к какому-нибудь человеку, могла вывести его из себя.
Еще ему и правда нужен надежный человек. Он должен был кому-то об этом рассказать. Так ведь это делают в психиатрии, не так ли? Старая идея исповеди. Кому можно доверять? Кому он мог сказать? Конечно, он изложит дело гипотетически и все прояснит. Но кому?
Профессор Бейм. Да, Бейм был логичным человеком. Он знал обо всем этом. Клинтону все равно придется встретиться с ним, чтобы бросить занятия. И, возможно, Бейм знал выход.
Должен быть выход, и немедленно. Убийства не могли продолжаться. Он сходил с ума. Все это было безумием, и в любую минуту мучительные образы могли вернуться, чтобы стереть все мысли и рассудок.
Почему бы не пойти сейчас?
Клинтон встал и быстро вышел из комнаты, из дома и направился по улице к кампусу университета.
Было четыре часа.
Он убил Салли в половине третьего.
Это была абсурдная мысль. Полтора часа назад он убил женщину. Теперь он собирался — что он собирался делать?
О да, увидеть Бейма. Старый добрый Бейм. Он знает, как помочь.
Занятия закончились, профессор будет работать в своем кабинете.
Впереди маячила широкая дверь кабинета. Она была очень широкой.
Почти квадратный.
Клинтон вошел. Бейм сидел за столом, ссутулив квадратные плечи. О нет. Не надо думать о квадратах.
— Здравствуйте, профессор.
Не думай о квадратной челюсти.
— Я хотел поговорить с тобой.
Придумай что-нибудь другое, быстро. Что он делает? О да, он разложил карты на столе. Почему карты квадратные!
— Ваши карты квадратные, профессор.
Что он сказал? Карты квадратные. Профессор Бейм научил меня думать о квадратах. Профессор Бейм будет играть со мной в открытую. Профессор Бейм — квадрат.
— В чем дело? Не бойтесь, профессор.
Профессор Квадрат … нет, Бейм … он боится. Отступает.
Как я выгляжу? Что я делаю? Он пятится к окну. Окно, думай о чем угодно, только не о профессоре Бейме. Думай об окне.
Окно — квадратное.
Бейм пятится к открытому квадратному окну.
Квадрат напротив квадрата.
Сведение счетов.
— Профессор, я…
Профессор упал. Перевернулся. Сложился — почему он больше не квадратный. Теперь он обмяк.
Что ж. Это было легко. Он исчез. Просто. Теперь, надо избавиться от этого проклятого круга.
Клинтон был почти счастлив, когда выскользнул через боковой вход. Он медленно возвращался домой и даже слышал, как мальчишка-газетчик на углу Хейла и Джефферсона кричит: Эстра! Убивство Ридалла Бута! Студентка-найденамегтвой! Экстрааа!
Он не купил газету. Он знал все об убийстве. Обо всех убийствах. Но его беспокоило то, что он не знал о следующем.
Так должно быть. Просто должно быть. Он должен избавиться от круга. Тогда он снова будет в порядке. Каким-то образом он понимал, что все это неправильно, но так было необходимо. Человек не может жить, когда его разум охвачен огнем непонятных образов. Эта его особая сила — психическая способность угадывать — была чем-то чуждым и злым.
Бедняга Бейм, неужели он и в самом деле осознал всю мощь тех сил, которыми манипулировал? Конечно, он многого не подозревал. Должно быть, у него возникли подозрения, когда он вышел в окно. Возможно, теперь он знал.
Все это было из-за некой грани. Клинтон не знал и не мог контролировать ее. Забавная идея. Предположим, это действительно было его «экстрасенсорное восприятие», эта его способность угадывать. Предположим, что так оно и есть и что оно не предназначено для людей. Кто-то или что-то может его оберегать. Или, может быть, эта способность просто открыла новую часть разума таким образом, что старая оказалась неспособна управлять или контролировать действия своего аугментированного «я»?
Здесь крылось что-то темное, и Клинтон не хотел влезать в это. Соверши убийство, избавься от последнего образа, забудь обо всем — сотри круг и освободись.
Кто станет жертвой?
Лунолицый муж миссис Джонсон, хозяйки?
Роджерс, парень с бритой головой и круглым черепом?
Круг — символ бесконечности, вечности. Вся жизнь — это круг.
Искривленное пространство. Искривленное существование. Круглый. Круглые и черные.
Вверх по лестнице, вокруг комнаты.
Подумай о круге, чтобы он мог дать ключ к выходу. Освободи разум.
Это будет спланированное, преднамеренное убийство. Почему бы и нет? В ящике лежал пистолет. Пушка.
Клинтон достал пистолет, зарядил его патронами и заглянул в круглое отверстие в стволе.
Он изо всех сил старался думать о человеке, которого собирался убить, и, как ни странно, ни одна мысль не приходила ему в голову, хотя к этому времени он уже ясно видел круг в своем сознании и впервые по-настоящему обрадовался боли. Пылающий круг сверкал, кружился, кружился и кружился, пока он смотрел в темное круглое дуло пистолета.
Именно тогда он услышал звуки внизу и топот ног на лестнице.
Он медленно осознал правду. За ним пришли. В конце концов, четыре убийства — пребывая в оцепенении, он, должно быть, оставил много улик. Теперь за ним пришли.
Но они не могли. Они не могли арестовать его сейчас. Не сейчас, когда круг плотно сжимался вокруг его разума. Сначала он должен избавиться от круга, обрести покой. Потому что они запрут его на всю оставшуюся жизнь в сумасшедшем доме, а он не мог вынести там ничего, кроме мысли о круге. Они уже поднимались по лестнице.
Кто? Что? Клинтон вскочил и метнулся вперед с пистолетом в руке. По кругу комнаты.
Его внимание привлекло что-то яркое. Нечто яркое и круглое, как и кружок в его голове. Он попытался разглядеть это. Да. Да. Он увидел. Это было зеркало — серебряный круг зеркала над бюро. Он уставился в него.
В серебряном круге он увидел себя — собственную круглую голову.
В дверь постучали.
Но Клинтон смотрел в серебряный круг на свою круглую голову. Он уставился в темный круг дула. Приложил круглое дуло к круглой голове и посмотрел в круглое зеркало, как бы ища подтверждения.
Да, так было правильно.
— Откройте во имя закона!
Он нашел пятый символ. Это был круг жизни — возвращение к самому себе. Он сам был последним символом. Теперь он сотрет это, и обретет покой.
Гарри Клинтон послал круглую пулю в свой округленный разум.
Каким бы ни был источник его экстрасенсорного восприятия, догадка пришла к нему в самом конце.
Мои конечности были налиты свинцом. Сердце напоминало большие часы с заводом, которые скорее пульсировали, чем тикали, и очень медленно. Мои легкие превратились в металлические губки, а голова — в бронзовую чашу, наполненную расплавленной лавой, текущей, словно медленная ртуть, огненными волнами, назад и вперед. Назад и вперед — сознание и бессознательность, сплетенные на фоне медленной, темной боли.
Я чувствовал только, что у меня есть сердце, легкие, тело, голова — но я не ощущал ничего снаружи, то есть мое тело ни с чем не соприкасалось. Я не сидел, не стоял, не ходил, не лежал и не делал ничего, что мог бы почувствовать. Я был просто сердцем, легкими, телом, головой в темноте, наполненными пульсацией приглушенной агонии. Вот чем я был.
Но кто я?
Пришла первая реальная мысль, потому что до этого было только осознание. Теперь я задумался о природе своего существа. Кто я такой?
Я был человеком.
Слово «человек» вызывало определенные ассоциации, которые боролись с болью, с колотящимся сердцем и удушьем. Если бы я был мужчиной, что бы я делал? Где бы находился?
Как будто в ответ на эту мысль сознание прояснилось. У меня было тело, и поэтому у меня были руки, уши, глаза. Я должен попытаться почувствовать, услышать, увидеть.
Но я не мог. Руки стали словно куски неподъемного железа. Мои уши слышали только звук тишины и пульсацию, исходящую из глубин измученного тела. Глаза закрывала свинцовая тяжесть огромных век. Я знал это, и чувствовал панику.
Что случилось? Что со мной не так? Почему я не могу чувствовать, слышать и видеть?
Я попал в аварию и лежал на больничной койке под эфиром. Вот одно из объяснений. Возможно, я был искалечен, ослеплен, оглушен. Лишь моя душа слабо колебалась, шелестела, как шепот, шуршащий в развалинах старого-старого дома.
Но какой несчастный случай? Где я был до этого? Я, наверное, был жив. Как же меня зовут?
Пытаясь справиться с этими проблемами, я смирился с темнотой, и она стала иной. Мое тело и темнота казались одинаково отстраненными, и поэтому смешались. Это была безмятежность — чересчур спокойное состояние для мыслей, которые пульсировали в моем мозгу. Мысли боролись, шумели и, наконец, закричали, пока я не почувствовал, что проснулся.
Я смутно припоминал, что это было ощущение, будто «затекла» чья-то нога. Чувство распространилась по моему телу, и приятное покалывание заставило меня осознать, что у меня есть настоящие руки и кисти, настоящая грудь и таз, настоящие ноги и ступни. Их очертания вырисовывались и определялись этим покалыванием. В позвоночнике засвербело, словно сверло дантиста вонзилось в него. Одновременно я осознал, что мое сердце в груди застучало словно барабан Конго, а легкие стали огромными тыквами, вздувающимися и опускающимися в неистовом ритме. Я ликовал от боли, потому что сквозь нее чувствовал себя самим собой. Ощущение отрешенности исчезло, и я понял, что лежу — целый и невредимый — на мягкой подстилке.
Но где?
Это был следующий вопрос, и внезапный всплеск энергии, казалось, мог бы решить его. Мои глаза открылись. Они не обнаружили ничего, кроме продолжающейся черноты, которая скрывалась за занавесями закрытых век. Если уж на то пошло, чернота стала глубже, богаче. Я ничего не видел, но глаза мои были открыты. Неужели я ослеп?
По-прежнему уши не слышали ни звука, кроме таинственного дыхания.
Мои руки медленно двигались по бокам, шурша по ткани, которая говорила мне, что мои конечности одеты, но не покрыты. Они двигались вверх, наружу. Дюйм, два дюйма, три — и они столкнулись с твердыми, неподатливыми преградами с обеих сторон. Они поднялись вверх, подгоняемые страхом. Шесть дюймов и еще одна твердая деревянная поверхность. Вытянув ноги, я потянулся, и кончики моих пальцев, обтянутых кожей, снова наткнулись на дерево. Рот открылся, и из него вырвался звук. Это был всего лишь хрип, хотя я хотел закричать.
Мысли крутились вокруг одного имени — имени, которое каким-то образом пробивалось сквозь туман и вырисовывалось как символ моего беспричинного страха. Я знал имя и хотел закричать.
Эдгар Аллан По.
И тогда мой хрипящий голос спонтанно прошептал то, чего я так боялся в связи с этим именем.
— «Преждевременное погребение», — прошептал я. — Это написал По. Я — тому воплощение!
Я лежал в гробу, в деревянном гробу, и горячий затхлый воздух моей собственной разлагающейся плоти бил в ноздри, обжигая легкие. Я был в гробу, погребенный в земле, и все же живой.
Потом я набрался сил. Мои руки отчаянно скребли и царапали поверхность над головой. Теперь они вцепились в стены моей тюрьмы и изо всех сил толкнули их наружу, а ноги уперлись в дно ящика. Затем они ударили. Новая сила, сила сумасшедшего, ошпарила мою кипящую кровь. В полнейшем исступлении, в агонии, рожденной тем, что я не мог закричать и выразить это, я ударил обеими ногами по крышке гроба, и почувствовал, как та раскололась и поддалась.
Затем треснули стенки, мои окровавленные пальцы вцепились в землю, и я перевернулся, зарываясь и царапая влажную, мягкую землю. Я копал вверх, хрипя в каком-то бессмысленном отчаянии, пока работал. Только инстинкт боролся с безумным ужасом, охватившим мое существо и превратившим его в чистое действие, которое одно и могло меня спасти.
Должно быть, меня похоронили в спешке. Земли над моей могилой было немного. Задыхаясь, я карабкался наверх в полном бреду целую бесконечность, за которую могильная пыль покрыла меня, и я извивался, как червь в темной земле. Мои руки поднялись, чтобы пробить каверну, затем я рванулся вверх со всей силой и вырвался на поверхность.
Я выполз наружу, под лучи серебристого лунного света, заливавшего скопище мраморных поганок, пышно разросшихся вокруг в зарослях травы. Некоторые из фантастических каменных наростов имели крестообразную форму, на других были головы или большие урноподобные рты. Естественно, это были надгробия могил, но я видел в них только поганки — жирные, раздутые поганки мертвенно-белой бледности, тянущиеся немыслимыми корнями в землю, чтобы получать оттуда пищу.
Я лежал и смотрел на них, на яму позади, через которую выбрался из лап смерти снова к жизни. Я не думал, не мог думать. Слова «Эдгар Аллан По» и «преждевременные похороны» непроизвольно пришли в голову, и теперь я почему-то шептал хриплым, страшным голосом, а потом стал напевать громче: «Лазарь. Лазарь. Лазарь».
Постепенно дыхание успокоилось, и я почерпнул новую силу из воздуха, который пел в моих легких. Я снова уставился на могилу — свою могилу. У нее не было надгробья. Это была бедная могила в бедной части кладбища, вероятно, на гончарном участке. Он находился почти на окраине некрополя, и над бедными могилами вились сорняки. Надгробия не было, и я вспомнил свой вопрос.
Кто я? Это затруднение, можно сказать, уникально. Я был кемто перед смертью, но кем? Конечно, здесь новый случай амнезии — вернуться к новой жизни в прямом смысле этого слова. Кто я такой?
Забавно, что я мог думать о таких словах, как «амнезия», и все же никак не мог связать их с чем-то личным в моем прошлом. Мой разум был совершенно пуст. Смерть сделала это со мной?
Навсегда ли это, или мой разум проснется через несколько часов, как проснулось тело? Если нет, то я был в затруднительном положении. Я не знал ни своего имени, ни статуса. Если уж на то пошло, я даже не знал, где нахожусь. Названия городов подурацки переполняли мой разум. Чикаго, Милуоки, Лос-Анджелес, Вашингтон, Бомбей, Шанхай, Кливленд, Чичен-Ица, Пернамбуку, Ангкор-Ват, Рим, Омск, Карфаген. Я не мог связать ни одного из них с собой или, если уж на то пошло, объяснить, откуда я знаю эти имена.
Я думал об улицах, о бульваре Марипоса, Мичиган-Авеню, Бродвее, Сентер-стрит, Парк-Лейн и Елисейских полях. Они ничего для меня не значили.
Я подумал об именах. Феликс Кеннастон, Бен Блу, Ральф Уолдо Эмерсон, Стадс Лониган, Артур Гордон Пим, Джеймс Гордон Беннет, Сэмюэл Батлер, Игорь Стравинский — и они не представляли моей личности.
Я мог видеть все эти улицы, представлять себе всех этих людей, представлять все эти города, но сам я не мог связать себя ни с одним из них.
Комедия, трагедия, драма; безумная сцена, разыгрываемая на кладбище в сумерках. Я выполз из могилы без надгробия и знал только, что я мужчина. И все же кто я?
Я стал обшаривать взглядом свое тело, лежащее на траве. Под слоем грязи я увидел темный костюм, местами порванный и выцветший. Ткань покрывала тело высокого мужчины, худое, с плохо развитой мускулатурой и плоской грудью. Мои руки, шуршащие по телу, были длинными и жилистыми; это были не руки рабочего. Я ничего не знал о своем лице, хотя ощупал рукой каждую деталь. В одном я был уверен: какова бы ни была причина моей «смерти», я не был физически искалечен.
Я силой заставил себя подняться. Воздвигся на ноги и споткнулся о траву. В течение нескольких минут меня одолевало пьянящее ощущение невесомости, но постепенно земля под ногами стала твердой. Я чувствовал на лбу прохладный ночной ветер, с неописуемой радостью слышал стрекотание сверчков с болота. Я обошел надгробия, посмотрел на затянутое тучами небо, почувствовал сырость.
Но мой разум пребывал в отстранении, отчуждении, борясь с невидимыми демонами сомнения. Кто я такой? Что мне было делать? Я не мог бродить по чужим улицам в таком растрепанном виде. Если я попадусь властям, меня примут за сумасшедшего. Кроме того, я никого не хотел видеть. Этот факт я осознал совершенно неожиданно.
Я не желал видеть ни огней, ни людей. Я был… другим.
Это было ощущение смерти. Может, я все еще?..
Не в силах вынести эту мысль, я лихорадочно искал ключи к разгадке. Я перепробовал все способы пробудить дремлющие воспоминания. Бесконечно шагая сквозь ночь, борясь с хаосом и смятением, борясь с серыми облаками, которые цеплялись за мой мозг, я бродил взад и вперед по пустынному закутку кладбища.
Измученный, я уставился на светлеющее небо. А потом мои мысли даже самые запутанные, улетучились. Я знал только одно — потребность в покое, покое и забвении. Было ли это желание смерти? Я поднялся из могилы только чтобы вернуться обратно?
Я не знал и не хотел знать. Повинуясь необъяснимому, но всепоглощающему порыву, я, спотыкаясь, добрался до развалин своей могилы и прокрался внутрь, зарывшись, как крот, в благодатную тьму, в то время как земля обрушилась на меня. «Здесь достаточно воздуха, — пришла мысль, — чтобы я мог дышать, лежа в разбитом гробу».
Моя голова откинулась назад, и я устроился в гробу, чтобы уснуть.
Бормотание и грохот стихли вдали, под действием снов, которые я не мог вспомнить. Эти грезы постепенно умирали и вырастали в реальность, пока я не сел, толкая мокрую землю так, что она попадала вокруг меня. Я был в могиле!
Опять этот ужас. Почему-то я надеялся, что это сон, и пробуждение могло привести меня к благодарной реальности. Но я был в могиле, и над головой завывала буря. Я пополз вверх.
Все еще была ночь — вернее, инстинкт подсказывал мне, что ночь наступила снова. Должно быть, я проспал сутки напролет. Эта буря не пускала людей на кладбище, не давала им обнаружить развороченную землю и ее обитателей. Я вылез на поверхность, и дождь хлестал на меня с небес, обезумев от гнева. И все же я был счастлив, счастлив за ту жизнь, которую знал. Я пил дождь; гром восхищал меня, словно был симфонией; я восторгался изумрудной красотой молнии. Я был жив!
Вокруг гнили и рассыпались трупы, и вся ярость высвобожденных стихий не могла наполнить их ни искрой бытия, ни воспоминанием. Мои собственные скудные мысли, моя убогая жизнь были бесконечно драгоценны по сравнению с теми телами, что лежали внизу. Я обманул червей, пусть же воет буря! Я бы завыл вместе с ней, разделил с ней эту космическую шутку.
Оживший в самом прямом смысле этого слова, я пошел. Дождь смыл пятна земли с моей одежды и тела. Странно, но я не почувствовал ни холода, ни особой сырости. Я знал об этих вещах, но они, казалось, не трогали меня. Впервые я осознал еще одну странность: я не был голоден и не хотел пить. По крайней мере, мне так казалось. Неужели аппетит умер вместе с памятью? Я удивился.
Память! Проблема идентичности все еще существовала. Я шел, подгоняемый бурей. Все еще размышляя, я двигался, и ноги вынесли меня за пределы кладбища. Ветер, который вел меня, казалось, направлял мои шаги на каменный тротуар пустынной улицы. Я шел, почти не слушая.
Кто я такой? Как я умер? Как возродился?
Я шел под дождем по темной улице, один в мокром бархате ночи.
Кто я такой? Как я умер? Как возродился?
Я пересек квартал и вышел на более узкую улицу, все еще спотыкаясь на ветру и под раскаты грома, доносившиеся из облаков, который словно насмехался над моим замешательством.
Кто…
Вдруг я узнал. Мое имя подсказала мне улица. Улица Саммита. Кто жил на Саммит-стрит? Артур Дервин, то есть я. Я был Артуром Дервином, с улицы Саммит. Я был … кем-то, я не мог вспомнить. Я жил, и прожил долго, и все же все, что я мог вспомнить, было мое имя.
Как я умер?
Я был на сеансе, свет был погашен, и миссис Прайс к кому-то взывала. Она кричала что-то о действии зла, а потом зажегся свет.
Они не продвинулись дальше.
Но должны были.
Да, но меня там не было.
Я умер. Умер в темноте на сеансе. Что убило меня? Может быть, шок? И что случилось потом? Миссис Прайс замолчала. Я жил один в городе, меня поспешно похоронили в нищенской могиле. Коронер, вероятно, назвал это «сердечной недостаточностью». Меня позабыли. Вот и все. И все же я был Артуром Дервином, и наверняка кто-то заботился обо мне.
Брамин-стрит явила знак во вспышке молнии.
На Брамин-стрит — была та, что заботилась — Виола.
Виола была моей невестой. Она любила Артура Дервина. Как ее фамилия? Где я ее встретил? Как она выглядит?
Брамин-стрит.
Снова знак. Мне показалось, что ноги сами привели меня сюда. Я бездумно шел во время грозы по улице Брамин-стрит.
Очень хорошо. Я позволю своим ногам вести меня. Не буду думать. Ноги по привычке вывели меня к дому Виолы. Там я все и выясню. Ни о чем не думай. Просто пройди сквозь бурю.
Я шел, закрыв глаза от черноты, сквозь которую бил гром. Я убежал из лап смерти и теперь был голоден. Я был голоден и жаждал ее губ. Я вернулся с того света ради нее — или это слишком поэтично?
Я поднялся из могилы, снова заснул в ней, снова поднялся и стал без памяти проводить поиски. Это было ужасно, мрачно и жутко. Я умер на сеансе.
Ноги тяжело ступали под дождем. Я не чувствовал ни холода, ни сырости. Внутри было тепло, тепло от воспоминаний о Виоле, ее губах, ее волосах. Мне вспомнилось, что она блондинка. Ее волосы вились колечками солнечного света, глаза были голубыми и глубокими, как море, а кожа молочно-белая, словно бока единорога. Я сказал ей об этом, когда держал ее в объятиях. Я познал ее губы, эти алые врата экстаза. Она будила во мне голод, она была горящим маяком желания, который вел меня сквозь туман воспоминаний к ее двери.
Я задыхался и не знал этого. Внутри вращалось колесо, некогда бывшее моим разумом, а теперь стало скрежещущим круглым экраном, мигающим калейдоскопическими образами Виолы, могилы, спиритического сеанса, злых духов и необъяснимой смерти. Виола интересовалась мистикой, я — оккультизмом. Мы пошли на спиритический сеанс. Миссис Прайс была известным медиумом. Я умер на сеансе и очнулся в могиле. Затем вернулся к Виоле, вернулся, чтобы узнать о себе. Теперь я знал, кто я и как умер. Но как я возродился?
Брамин-стрит. Ноги принесли меня.
А потом инстинкт направил мои ноги по тропинке к крыльцу. Инстинкт заставил мою руку без стука нащупать знакомую дверную ручку, он же перевел меня через порог.
Я стоял в пустынном коридоре. Там было зеркало, и впервые я увидел себя. Возможно, это шокировало бы меня до такой степени, что вернулась память и знание. Я посмотрел туда, но зеркало исчезло перед моим затуманенным взглядом, превратившись в размытое пятно. Я чувствовал себя слабым, ошеломленным. Но это было из-за голода внутри; жгучего голода. Было уже поздно. Виолы внизу не будет. В этот час она обычно находится у себя в спальне.
Я поднялся по лестнице, капая водой при каждом шаге, двигаясь совершенно бесшумно и не обращая внимания на журчание ручейков, сбегающих вниз по лестнице.
Внезапно головокружение снова отступило, и я почувствовал силу. У меня было ощущение, будто я поднимаюсь по лестнице к самой судьбе, как будто, достигнув вершины, я узнаю правду о своей участи.
Что-то вытащило меня из могилы. Что-то скрывалось за этим таинственным воскрешением. Ответ был наверху.
Поднявшись туда, я свернул в темный знакомый коридор. Дверь спальни открылась под моей рукой. У кровати горела одинокая свеча.
И я увидел Виолу, лежащую там. Она спала, воплощенная красота. В ту минуту она была очень молода и красива, и мне стало жаль, когда она проснулась. Я тихо позвал:
— Виола.
Пока я это делал, мой разум снова и снова повторял последний из трех вопросов. «Как возродился?», звучал этот вопрос.
— Виола! — звал я.
Она открыла глаза, наполненные жизнью. Увидела меня.
— Артур… — выдохнула она. — Ты мертв! — Это был ее последний крик.
— Да, — тихо сказал я.
Почему же я так сказал? Это озадачило меня. А разум шептал: «Как возродился?»
Она встала, содрогаясь.
— Ты должно быть призрак. Мы похоронили тебя. Миссис Прайс испугалась. Ты умер на сеансе. Уходи, Артур — ты же мертв!
Снова и снова она восклицала таким образом. Я любовался ее красотой и чувствовал голод. Тысячи воспоминаний о том последнем вечере нахлынули на меня. Спиритический сеанс, миссис Прайс, предупреждающая о злых духах, холод, охвативший меня в темноте, и внезапное погружение в забытье. Потом это пробуждение и поиски Виолы, чтобы утолить голод.
Не ради того, чтобы набить живот. Не для выпивки. Не из-за любви. Новый голод. Новый голод, порожденный только ночью. Новый голод, который заставил меня избегать людей и позабыть себя прежнего. Новый голод, что ненавидел зеркала.
Жажда Виолы. Я очень медленно двинулся к ней, и моя мокрая одежда зашуршала, когда я успокаивающе протянул руки и обнял ее. На мгновение мне стало жаль ее, но голод усилился, и я опустил голову.
Последний вопрос снова зазвенел в голове. «И как я возродился?» Спиритический сеанс, угроза от злых духов, вот ответы на этот вопрос. Я сам ответил себе.
Взяв Виолу на руки, я понял, почему восстал из могилы, кто я и что я такое. Я обнял Виолу, и мои зубы сомкнулись на ее горле. Вот и ответ на вопрос.
Я был вампиром.
С моей стороны было бы глупо писать это ради спасения жизни. Конечно, мне предъявят обвинение в убийстве, но они не смогут найти тело. А значит, меня, в конце концов, освободят.
Но есть шанс, что меня могут задержать, чтобы внимательно выслушать. Вот причина, по которой я должен написать этот отчет и приложить его к другим бумагам. Он может помочь убедить должностных лиц в ходе расследования. И этих чиновников надо убедить.
Надо, потому что есть дело, которое они обязаны выполнить. Необходимо, чтобы они прислушались к моим просьбам и заколотили досками бездонный пруд у болота за лесом Причарда. Они должны заколотить пруд, осушить болото и отгородить его, если не получится уничтожить. Иначе, клянусь, это правда, произойдут новые трагедии. И пока эту черную лужу не затопят, я никогда не найду утешения в крепком сне, но буду мучиться от видений той твари с болота — порождения тьмы, которое забрало жизнь у моего друга Мартина Эйлеторпа.
Было время, когда я жил в мире. Похоже на насмешку. У моего друга Мартина был «период спада» — он зарабатывал на жизнь писательством, — и я пригласил его на восток, поскольку думал, что в моем доме мы найдем умиротворяющее спокойствие.
Мой коттедж расположен рядом с Милл Брук, недалеко от Конкорда. Мартину, рассуждал я, понравится бродить по лесам Причарда, а осенью сельская местность Новой Англии обретает мягкую красоту, способствующую успокоению расшатанных нервов.
Когда вспоминаю, как готовился к его приезду, это кажется мрачной шуткой. Я так старательно оборудовал его комнату, стремясь к тишине, что даже послал в город за бесшумным переносным устройством, заменяющим обычную пишущую машинку. Когда Мартин приехал в конце августа, он был не здоров. Его высокая, обычно худощавая фигура выглядела изможденной, глаза за стеклами очков ввалились, а привычная улыбка, казалось, утонула в печали. Он слишком много курил, и когда держал сигарету, серые спирали поднимались от ее кончика неровно — из-за дрожащей руки.
Я изо всех сил старался скрыть свое беспокойство по поводу его изменившейся внешности. Он работал над романом и днем пытался выполнять обязанности библиотекаря. Я понял, что он совершенно выбился из сил и в последнее время не в состоянии продолжать писать. Удивительно, что творчество может сделать с человеком такого своеобразного темперамента, как Мартин. Он был иссушен — лишен жизненных сил, как будто посвящал ночи визитам вампира или суккуба, а не писательству.
Неплохое сравнение, ведь Мартин Эйлеторп писал фантастические романы. Он работал интенсивно, и это была его, а не моя теория, утверждавшая, будто писательская фантазия отнимает у автора больше, чем работа в любой другой области. Его собственная персона, несомненно, хорошо подтверждала эту теорию. Я сделал для него все, что мог: старательно избегал любых тем, которые могли иметь отношение к его работе; не показал ему ничего из моих последних литературных опытов. Запер все свои справочники и журналы, и не позволял ему говорить о своей книге. Я уговаривал его отдохнуть, спорил и внушал мысль о том, что упражнения на свежем воздухе следует чередовать со сном. Через неделю или около того я постепенно разнообразил наше меню и уговаривал его больше есть. Это сработало. К концу сентября к нему вернулось его обычное состояние, и он снова был здоров. Между прочим, я и сам набрал шесть фунтов.
Вскоре я предложил ему совершать ежедневные прогулки по окрестным лесам. Мартин ухватился за эту идею, и я впервые узнал, что мальчиком он часто проводил лето у родственников в Конкорде. Казалось, по мере того как здоровье моего друга улучшалось, ему не терпелось вернуться к знакомым местам. Хоть я и провел в своем коттедже больше года, меня поразили неожиданные тайны сельской местности, которые он раскрыл. Вскоре он стал моим проводником, а я — кротким посетителем местных святынь.
По мере того, как улучшалось физическое состояние, просыпались и его творческие силы. Через несколько недель он снова рассказывал мне истории и замыслы, а к концу месяца буквально закусил удила, горя желанием снова взяться за дело и написать несколько рассказов. Хотя я держался, сколько мог, он настоял, чтобы ему было разрешено пользоваться моей пишущей машинкой, и наши ежедневные прогулки теперь были заполнены разговорами о предполагаемой работе и планах рассказов. А потом наши походы и его интересы совпали — роковым образом. Однажды утром после завтрака Мартин вошел в мою комнату и рывком поднял меня со стула.
— Пошли, — поторопил он. — Солнце высоко, и мы отправляемся на небольшую прогулку.
— Куда? — спросил я. — Разве мы еще не обошли все местные достопримечательности?
— Это не экскурсия, — ответил он, улыбаясь. — Это секрет. Держу пари, что есть место, которое ты никогда не видел, и всего в миле отсюда.
— Сомневаюсь, — сказал я. — Что за место?
Мартин изобразил на лице мелодраматическую мрачность.
— Оно называется бездонным прудом, — прошептал он.
— Что за шутка?
— Я серьезно. Это на болоте к югу от леса Причарда. Я помню, как наша банда исследовала ее во время каких-то летних каникул, когда я был здесь ребенком. Это странное место — Джордж Грейвс остерегал нас держаться от него подальше, когда мы сказали ему, что побывали там. Он был единственным взрослым, с кем мы говорили об этом, и именно он назвал то место «бездонным прудом».
Он упомянул об Уолден-Понде — местечке в Конкорде, где Торо проводил свои исследования природы, — и тот тоже утверждал, что обнаружил бездонный пруд. Он расположен в ложбине среди холмов, не имеет ни устья, ни истока, но вода в нем всегда свежая. Тому причиной, без сомнения, родники и подземная река; ледник создал здесь несколько странных аномалий. Но Грейвс сказал, что государственные инженеры однажды приезжали в Уолден, чтобы провести замеры, и глубина пруда оказалась больше, чем их самые длинные зонды. Вот что он понимал под «бездонностью» пруда, и сказал тогда, что пруд, находящийся в лесу Причарда, был похож этот.
Видишь ли, предостережение Джорджа Грейвса только подогрело наш интерес к этому месту. Наверно, таковы дети вообще. Мы собрали все лески, какие только могли достать, связали их и снабдили свинцовым грузом на одном конце. Затем мы опустили его в ту стоячую черную лужу на болоте. Но дна так и не достали! Ну, нас это напугало — местечко-то жутковатое — и мы восприняли предупреждение более серьезно. Я никогда не возвращался туда. То было мое последнее лето в Конкорде — и я постепенно потерял друзей-мальчишек из виду. Однажды прочел в письме, что на следующий год Сэм Дьюи исчез в болоте. Сэм был тем парнем, кто предложил нам провести зондирование. Конечно, я не думаю, что его исчезновение имело какую-то связь с интересом к бездонному пруду, хотя, возможно, и имело. Он был безрассуден, и Джордж Грейвс, предупреждая нас, намекнул что-то о людях, которые упали туда.
Я слушал всю эту историю с умеренным интересом. Но Мартин казался искренне заинтригованным.
— Пойдем посмотрим на это место, — предложил он. — Оно и впрямь странное, у меня есть предчувствие, что с ним связана какая-то история.
Я встал и послушно надел сапоги. В своих одиноких скитаниях я избегал грязных, поросших лесом глубин старого болота, и только для того, чтобы развлечь моего гостя, согласился исполнить его просьбу. Мы двинулись на юг и вскоре достигли края болота.
Место было жутким. Ветви мертвых деревьев закрывали солнечный свет, и только бледные призраки его лучей бродили по темным болотным лощинам. Гнилые бревна и скользкие ползучие растения покрывали топь и зыбучие пески, по которым я брел за Мартином. Детская память вела его правильно, так что он избегал серых, пузырящихся пятен более глубокого ила. Эйлертоп отметил этот факт, удивившись тому, что после стольких лет ничего, казалось, не изменилось.
Сначала меня поразили физические преграды, с которыми мы столкнулись. Постепенно, однако, по мере того, как мы углублялись в темное болото, я стал больше осознавать другие, менее осязаемые вещи. Место выглядело гиблым и пахло гнилью и разложением. Мох и грибовидные наросты цеплялись за серые стволы деревьев; раздутые поганки вздымали мясистые мертвые головы на толстых стебельчатых шеях, торчащих из ила. Бульканье болотных газов под нашими сапогами сопровождалось тихим звуком, или, скорее, шумом, который, казалось, усиливал тишину и в то же время был ее частью. В ветвях не было ветра, и мы не заметили в этих краях ни птиц, ни животных.
И все же когда-то здесь была жизнь, потому что вскоре мы наткнулись на ветхую старую изгородь, которая беспорядочно петляла по нижнему болоту. Мартин, подозвав меня, повернулся и пошел вдоль извилистых деревянных очертаний, пока не достиг ивы, склонившейся над землей. И там, в глубокой, темной тени древних ветвей, лежал бездонный пруд.
Он оказался маленьким — всего шесть футов в поперечнике — и черным. Черная как смоль вода, неподвижная. Пруд походил на большой немигающий глаз, зрачок которого покрывала отвратительная зеленая пена.
Подобное сравнение довольно фантастично — но что-то во внешнем виде бассейна вдохновило меня на такие мысли. Это было странно, и как-то неестественно. Нехорошо, что этот маленький пруд оказался здесь, на болоте, и, конечно, он выглядел таким же зловещим, как любое другое природное образование, которое я когда-либо видел.
Несколько мгновений Мартин стоял, вглядываясь вглубь.
— Вода тоже черная, — пробормотал он — странно, что в тишине человеческий голос всегда звучит приглушенно.
— Черная, как чернила, — добавил он и опустил руку в бассейн, стряхивая пену и собирая тёмные капли, чтобы я увидел. Вода и правда была черной, и разложившееся в ней вещество придавало ей вид испещренной темно-зелеными прожилками воды.
— Место достаточно жуткое для тебя? — спросил Мартин.
Я кивнул.
— Оно и нас напугало, когда мы были детьми, — заметил он. — И я бы сейчас не был так уверен в своей реакции. Однако какая обстановка для рассказа!
— Возможно.
Теперь я смотрел в безмолвную воду и гадал, что вызвало во мне желание развернуться и убежать. Собственные нервы оказались слабыми? Я поспешно отвел взгляд.
— Смотри! — крикнул Мартин. На самом деле он произнес слова нормальным голосом, но в отличие от нашего прежнего приглушенного бормотания, то был крик.
— Глянь-ка на ящерицу! — воскликнул он. И действительно, поверхность черной воды расступилась с расширяющейся рябью, и появилась какая-то маленькая темная ящерица. Она лежала на спине, словно мертвая. Я протянул руку, взял ее и вытащил.
— Да ведь к ней прикреплена нить! — ахнул я.
Нитка уходила в воду. В этот момент кто-то потянул за нить из пруда. Он вырвал маленькую мертвую рептилию прямо из моих рук, но что-то прикрепленное к ней зацепилось за мой плащ, прорезало его и больно впилось в бок. Крюк!
— Я попался! — воскликнул я, шагнув к бассейну, чтобы облегчить боль от укола в бок. Но теперь нить натянулась и короткими рывками тянула меня к краю черного бассейна. Я схватил ее обеими руками, уперся ногами в самый край, и откинулся назад. Но дерн, на котором я стоял, осыпался, и я скользнул ногами вперед, словно в стигийские воды.
— Помоги! — воскликнул я.
Мартин прыгнул вперед и схватил меня. Мощным рывком он вытащил меня обратно на берег. Вода стекала по моему телу, и теплая кровь обжигала глубокую рану в боку. Я чувствовал слабость. Мартин тихо ругался, намазывая йодом порез под моей рубашкой, а я громко бранился от боли. Никто из нас пока не был готов говорить, но внезапно Мартин повернул голову и снова бросился к краю бассейна. Он молча указал рукой. Еще одна ящерица, крупнее первой, поднялась на поверхность пруда. Она покачивалась и, казалось, манила. Мартин нахмурился, указал на мой израненный крюком бок и прорычал одно-единственное слово:
— Наживка!
Наживка? Какая еще наживка? Ящерица? Я презрительно фыркнул. Но всю дорогу домой мы дивились случившемуся. Мы спорили, пока я переодевался в сухую одежду; спорили, пока я перевязывал бок; размышляли во время ленча, и лихорадочно спорили весь долгий день.
У Мартина, человека с богатым воображением, возникло с дюжину фантастических теорий. Кто ловил рыбу в глубине бездонного бассейна? Да еще и с крючками? Что-то жило в бассейне. Может, их было несколько. Что-то ловило людей. Разве в детстве Джордж Грейвс не намекал на исчезновения? И разве Сэм Дьюи не исчез возле болота? Что-то в бассейне расставляло ловушки на людей — нанизывало ящериц на крючки и использовало нить. Бездонный пруд вел в подземелья, и там таилась жизнь. Так, полушутя, высказался Мартин… На что я дал очевидные ответы. Крючком и леской пользовался какой-то рыбак. Она упала в воду. Возможно, ящерица была случайно насажена на крючок, поднялась на поверхность и вытащила леску. Я ухватился за нее, зацепился, и коряга, запутав конец лески под водой, потянула меня в бассейн.
— А как насчет второй ящерицы, которую мы видели? — мягко намекнул Мартин.
Я молчал. Мартин на мгновение помрачнел, прежде чем продолжить.
— Помню, как мальчишкой ловил щуку. Лодка качнулась. Мне тогда было всего девять лет, но я был ловким рыбаком. В тот день я поймал на крючок большую щуку — но и она поймала меня.
Я непонимающе посмотрел на него.
— Как это? — спросил я.
— Леска обвилась вокруг моей ноги, и рыба вытащила меня из лодки, — засмеялся он. Затем, посерьезнев, продолжал: — Если бы я был рыбой, и хотел поймать рыбака, я бы запутал его нитью. Возьмем, к примеру, бездонный пруд. Если бы я хотел поймать того, кто или что ловит меня снизу, я бы схватил эту приманку в виде ящерицы и позволил ей затащить меня в бассейн. Потом натянул нить еще и привязал бы ее к лебедке. А потом отпустил бы крючок. Внезапное освобождение может вывести рыбака из равновесия и запутать его. Затем, быстро намотав брашпиль, я вытащил бы его на поверхность.
— Но это же абсурд, — начал я. — В этом бездонном пруду нет рыбака — это исключено, и, кроме того, он просто не может быть рыбаком…
— А что насчет твоего оцарапанного бока, не болит? — саркастически вставил Мартин.
— О, давай забудем об этом, — проворчал я.
Но я не забыл. В ту ночь мне приснился сон. И Мартин тоже не забыл. Он провел полночи за пишущей машинкой, делая заметки для рассказа. Однако никто из нас больше не заговаривал о бездонном пруде. На следующий день я проснулся с небольшой температурой. Рана в боку немного воспалилась, и я лежал в постели, смачивая ее горячей тканью, чтобы уменьшить отек. Мартин, убедившись, что я не совсем беспомощен, объявил о намерении прогуляться.
— Хочу побеседовать с несколькими старожилами об этом месте, — сказал он.
— Приготовься к байкам. — Я забыл, что именно сказал, но знаю, что пытался рассмешить его из любопытства. Втайне я был очень встревожен. Мои сны были не из приятных, и бездонный пруд играл в них слишком заметную роль. На мгновение мне показалось, что Мартин собирается опробовать свою теорию рыбной ловли. Он казался почти фанатично заинтересованным; человек его темперамента может быть сильно подвержен влиянию воображаемых теорий.
Он отправился для проведения своего предполагаемого расследования, а я провел долгий день в дремоте и сновидениях. Было уже далеко за полдень, когда он вернулся, коротко поздоровался со мной и ушел в другую комнату. Через несколько мгновений я услышал вибрацию от бесшумной пишущей машинки. Поднявшись, я приготовил ужин. Мы ели очень мало; лихорадка лишила меня аппетита, а Мартин, казалось, был так взволнован, что еда его не интересовала.
Он почти сразу же пустился излагать длинный поток сплетен, которых нахватался за день. Старина Берт Пикенс, живший неподалеку от дамбы, водил знакомство с родителями Мартина; он рассказывал моему другу старые колониальные сказки и даже кое-что из индейских преданий, которые слышал мальчишкой в семидесятых. Ходили слухи о болотах к югу от леса, о конкретных случаях исчезновений, уходящих корнями в глубь народной памяти.
Навестив бабушку Мерсер, Мартин уговорил вечно болтливую старуху рассказать историю своей семьи. Старуха гордилась тем, что ее чистая кровь когда-то породила мученицу времен колдовской истерии в Салеме, и самым серьезным образом предупредила Мартина о старом пруде. Именно от нее он услышал об индейских ритуалах на болоте, где воины иногда приносили жертвы Богу ямы, который, как они верили, обитал в пруду, и бросали тела в воду.
Я видел, что Мартина впечатлили эти сведения даже больше, чем он признавался; он был очень активен в сочинении своей истории, так что она обрела почти узнаваемые очертания. Он процитировал по памяти слова Коттона Мэзера, о «вратах в ад и отверстиях в земле, ведущих в долины проклятых». В самом деле, Эйлертоп сочинил прекрасный рассказ о пруде и сделал это так ловко, что я был вынужден заключить, что он наполовину поверил в некоторые из услышанных историй.
— Я напишу все сегодня вечером, — сказал он мне. — Но придется еще раз осмотреть это место. Знаешь, во всем этом есть что-то завораживающее — это настоящая тайна. Разве не было бы замечательно, если бы в моих теориях о рыбалке имелась доля правды? В конце концов, не могут же эти ящерицы сами делать крючки и нити. И некоторые из этих бабушкиных сказок вполне достоверны.
Я промолчал и рано лег спать, оставив Мартина печатать в соседней комнате, как он и планировал. Мой сон был неспокоен, должно быть, около полуночи я проснулся в холодном поту и, спотыкаясь, пошел на кухню за водой. В доме было темно и тихо. Я прошел в комнату Мартина и, вздрогнув, увидел, что его кровать пуста.
Лихорадка исчезла. С необъяснимым ужасом я понял, что Мартин ушел. И я знал, куда он отправился. Первой мыслью было, что я переоценил его исцеление. Возможно, он все еще был психически болен; болотная заводь произвела на моего друга болезненное впечатление. Заблуждение могло бы побудить его к тому, чтобы увидеть это место при лунном свете, ради ощущения атмосферы истории.
Я вернулся в постель, но не заснул. Все ждал, когда он вернется. Ночь выдалась долгой. Я дрожал от лихорадки и затаённого страха. Нехорошо бродить ночью по болоту в одиночестве. Зыбучие пески и туман, не говоря уже о возможности наткнуться на какого-нибудь бродягу, делали эту затею опасной. Но по прошествии часа я обнаружил, что меня беспокоит вовсе даже не реальные, очевидные угрозы. Я стал думать только о самой заводи и о приманке на ее черной поверхности. И тут меня охватила беспричинная паника. Я встал, закутался, натянул сапоги, закрепил на поясе фонарик и выбежал.
Клянусь, я не ощущал течения времени в ночном путешествии по лесу. Мне показалось, что прошло всего одно лихорадочное мгновение, прежде чем я углубился в черные дебри, окаймлявшие болото; лишь одно туманное мгновение, прежде чем я метался от кочки к кочке в поднимающемся тумане, выкрикивая имя Мартина. Только лягушки квакали в ответ.
Затем я пошел вдоль изгороди и, наконец, ухватился за ствол ивы, глядя вниз на берег пруда — мокрую грязь, где виднелись свежие отпечатки человеческих ног. Они смотрели только в одну сторону — по направлению к пруду. И по мере приближения к краю они становились расплывчатыми, как будто кто-то тащил человека за собой… Затем затянул в черную, безмолвную воду, из которой теперь медленно, медленно поднимались крошечные пузырьки…
Я закричал и убежал в ночь.
На следующий день меня охватила лихорадка. Но я был рад, потому что жар не давал слишком много думать — размышлять о том, что случилось, и о том, что я планировал сделать.
Я не рассматривал возможность самоубийства своего друга — не тогда, когда читал отпечатанные на машинке заметки Мартина, написанные накануне вечером. В них содержалась вся история его умозаключений, и имелись удивительные намеки на то, что он ожидал извлечь из глубин пруда. Наконец в записках он повел речь о своем желании снова посетить таинственное место и поймать ящерицу для осмотра — проверить, не принадлежит ли она к известному виду, а также определить, как именно она была умерщвлена. Еще ему нужна была нить и один из крючков. А потом он попробует осуществить свой план. Потому что мой друг определенно намеревался использовать трюк с брашпилем. Я узнал, что еще до того, как утро закончилось, грузовик доставил заказ из города.
Мне стало плохо, когда я подписывался именем Мартина за заказ. Я вдруг представил себе, как прошлой ночью он стоял у пруда, ожидая появления приманки, потом нагнулся, чтобы вытащить рептилию, и его поймали и потащили… Нет, это не самоубийство. Это было убийство. Но каким образом? Сквозь жгучий бред пришел ответ — картины, вызванные индейскими легендами и колдовским шепотом. Подводный обитатель, отлавливающий любопытных людей. Трещина в земной коре, ведущая в какую-то адскую подземную пещеру.
И Мартин спускается, спускается в чернильную воду на конце крючка, чтобы быть схваченным — чем? Я выясню. Брашпиль и план Мартина — он будет отомщен по своему же плану, собственным орудием. Должно быть, я слегка тронулся умом. День шел своим чередом, и я много разговаривал и смеялся про себя. В сумерках собрал снаряжение и отправился к болоту. Когда я вышел из леса Причарда, уже поднимался нездоровый ночной туман, но, несмотря на лихорадку, я продолжал идти. Я продвигался сквозь кошмар. Когда же, спотыкаясь, брел по болоту, невидимые лягушки квакали мрачную литанию. Со всех сторон тускло поднимались тонкие струйки тумана, и дымчатый морок висел над головой. Я барахтался в серой темноте, волоча за собой брашпиль. Часто приходилось погружаться по щиколотку в лужи пузырящейся слизи. Все вокруг меня в ночи дышало гнилью, разложением и смертью, и я помню, как думал, что это гнилое болото было лишь рамкой, фоном, оправой для черного камня бездонной ямы. Но туман и жар в висках объясняли подобные дикие фантазии.
Туман и лихорадка вызвали во мне невыразимое отвращение, когда я впервые узрел черные воды чернильной пропасти в центре болота. Туман и лихорадка так одурманили меня, что я монотонно ругался, привязывая брашпиль к большому бревну, стоявшему на берегу. Короткая веревка от барабана брашпиля тянулась к краю бассейна и заканчивалась зажимом. Какая-то отстраненная часть моего сознания выполняла эти операции с методической точностью, а другая часть побуждала посылать проклятия, когда я сидел на корточках в лесной темноте вздымающегося, дышащего болота.
Зыбучие пески под ногами гудели и стонали, и я вспоминаю, как в голове возникла дикая картина. Передо мной возник фантастический образ: будто я скорчился на коже какого-то гигантского чудовища, словно само болото было шкурой огромного зверя, а бездонная черная яма — крошечной ранкой в плоти, как от укола булавкой. Но и это тоже породил туман и жар.
Приготовления были завершены. Я даже не взглянул на покрытую пеной поверхность пруда — настолько был уверен в том, что должен увидеть. Теперь, когда барабан был готов к работе, а брашпиль надежно закреплен, я вгляделся в темные глубины и включил фонарик, висевший у меня на поясе. Его лучи осветили плавающее голубое тело крошечной ящерицы, монотонно покачивающееся на поверхности загадочных вод. Оно плавало, поднимаясь и опускаясь в неподвижной воде. И этот факт внушил мне ужасный страх оттого, что история бедного Мартина подтвердится.
Я уставился на мёртвое существо, борясь с мороком и лихорадкой, которые создавали серый туман в моем мозгу, пока единственной мыслью не стало паническое желание убежать. Я раскачивался на каблуках, желая с криком бежать через болото туда, где природа здорова и дружелюбна. А потом полез в карман за кусачками, найденными на столе Мартина. По какой-то абсурдной причине холод обычного металла успокоил меня. Свободной рукой я схватил голубую ящерицу. Я вытащил тело из воды в луче фонарика на берегу — и ясный желтый луч рассекла черная линия. Ящерица была привязана! Схватив зажим, лежавший неподалеку, я быстро прикрепил нить к лебедке. Потом обеими руками дернул за нить и потянул. Дрожь пробежала по телу, потому что я почувствовал ужасный, безошибочный ответ с другого конца нити! Она напряглась, дернулась в воде. Кто-то внизу тянул за нее. Кто-то рыбачил! Но кто? И как глубоко внизу? Тяга была сильной. Во внезапном отчаянии я почувствовал, как мои каблуки заскользили по берегу.
Мощные толчки приближали меня к черному краю этого темного, неподвижного пруда. Со вздохом я отпустил нить, и та нырнула обратно в воду. Перед моим мысленным взором возникла глупое, бессмысленное видение рыбака, стоящего на пристани, а затем падающего навзничь, когда улов отпускает леску. Это была идиотская картина, потому что на дне бездонного пруда не могло быть рыбака. Или он мог быть? Скоро я выясню это. Нить упала, затем достигла места, где я привязал ее к лебедке. Там она щелкнула от натяжения.
Рыбак потерял равновесие. Он попался на крючок. Я невесело рассмеялся при этой безумной мысли. Потом взялся за ручку лебедки, повернул барабан и почувствовал, как чудовищное давление натягивает нить, пока она снова не вытянулась в линию прямо в луче фонарика.
Натянутая нить в черной воде бассейна начала раскачиваться взад-вперед. Я вертел и вертел ручку лебедки; сотни, тысячи оборотов совершались в нарастающем безумии — ибо теперь я отчаянно осознавал, что каждый поворот приближал меня все ближе и ближе к тайне бездонного пруда. Внезапно лебедку заклинило. Я в ужасе уставился на нее, потом увидел, что барабан полон. Затем я прыгнул вперед и схватил остатки нити руками. Это заняло секунду, но я словно прожил год. Сквозь лихорадку и туман я увидел то, что ожидал обнаружить на конце нити.
Раздутое тело Мартина, синее и распухшее, с линией, зажатой между стиснутыми зубами… бесформенное тело ребенка, давно увязшего в слизи ямы… морское чудовище… Но нет, этого не может быть. Там, внизу, был рыбак, который ловко наживлял этот крючок и посылал прочнейшую нить вверх, чтобы ловить детей, бродяг и любопытных мужчин. Рыбак поймал Мартина и теперь запутался в своей нити. Рыбак в черном бездонном пруду; и я вытаскивал его оттуда. Лучи фонарика на берегу теперь отражались от поверхности пенистых вод, но вот они исчезли. Блики от лучей пузырились и кружились в водоворотах, и черная слизь поднималась вверх, когда я наматывал на руки режущую нить. Мне сопротивлялась неимоверная сила, и только страх заставлял меня усиливать хватку. В этот момент я с радостью отпустил бы нить, но от ужаса мои мышцы напряглись. Медленно, неумолимо я в жёлтом свете фонарика вытянул из воды последнюю часть нити.
Рыбак явился… Не помню, кричал ли я вслух, но этот звук был вызван абсолютным страхом, который звенел и разбивался в моем мозгу. Ибо я увидел существо из пруда — увидел перетянутую шею, вокруг которой была намотана нить, что и позволило вытащить Рыбака наверх. Я увидел, что заполнило шестифутовую поверхность пруда, когда оно появилось. Это была голова, которую могли породить только ночные кошмары. Не человек, не рептилия, не лягушка — тем не менее, у Рыбака были большие выпученные желтые глаза, и морда, как у ящера, покрытая зеленоватой кожей, блестевшей на фоне желтого света.
Чудовищные выпученные глаза дико закатились и расширились в агонии, когда существо открыло свою огромную пасть в беззвучном, задыхающемся вздохе. Я уставился в красную пасть с клыками, не принадлежавшими ни одному зверю, известному науке, и в этот момент меня охватило тошнотворное осознание: это и был Рыбак! Лишь на мгновение эта гигантская блестящая голова поднялась над водами пруда — потом мои руки заскользили, нить с пронзительным звоном лопнула, и рыбак с громовым всплеском слизи погрузился в бурлящие черные волны. Я тупо уставился в пруд, где успокаивалась вода. Больше я ничего не видел, и не желал видеть.
Я не хотел знать, что за ужасная жизнь процветала на дне этого пруда — где бы оно ни находилось. Мне не хотелось размышлять о хитроумии первобытного существа, которое вплоть до сего дня вылавливало людей из своего логова в черной глубине. Я не думал, что смогу вынести предположения, которые теперь требовали осмысления. Было ли это единственное существо в своем роде, или их там было больше? Какое извращение законов природы допускало их существование в темных глубинах, и что за жуткий разум побуждал этих древних тварей ставить приманки на людей? Имелись ли еще отверстия в земной коре, подобные этому, через которые подземное безумие могло добраться до людей? Но больше всего я старался не думать о развороченных берегах пруда и о причинах этого явления. Голова всплывшего чудовища заполнила пруд. Берега же были разворочены плечами — шестифутовый пруд оказался недостаточно широк, чтобы пропустить все тело монстра. Туман и лихорадка милосердно избавили меня от этого. Знаю, что бросил брашпиль в пруд, он резко пошел ко дну, и я смутно помню, как побежал назад через болото.
Следующие несколько дней я болел, а потом приехала полиция, и я рассказал им все, на что осмелился. Они видели пруд, но не поделились со мной мнением насчет него. Сегодня я рассказал им больше и скоро расскажу все, что знаю, — не для того, чтобы сохранить свою свободу, а потому, что теперь я хочу, чтобы это место было заколочено. Так и должно быть, иначе другие увидят приманку. Оно должно быть заколочено, потому что его невозможно засыпать.
Скоро я расскажу им, или пусть читают эти записи. Они могут считать меня сумасшедшим, если хотят, но я верю, что им хватит ума действовать, и действовать быстро. Может быть, если они и тогда не поверят, я покажу им крюк, который у меня есть, — крюк из нити в пруду, который я отрезал. Мне ненавистно открывать им последнюю часть правды, потому что я ненавижу саму память об этом.
Крюк сделан из какого-то золотого металла, тверже чистого золота. Он вырезан и грубо скроен — и мне неприятно думать о существах, которые намеренно создали его для столь ужасной цели и сделали нить, к которой он был прикреплен. Мне невыносимо думать о цивилизации, стоящей за подобными приспособлениями. И хуже всего вспоминать о тех узорах на металле.
Каким первобытным художником созданы эти рисунки? Их три, вырезанных на золотой поверхности. Они рассказывают все, так что я слишком хорошо знаю, почему рыбаки из своих бездонных ям ищут людей с наживкой. Первый рисунок крошечный, как и остальные, но на нем безошибочно изображено существо, подобное тому, чью голову я видел. Я не осмеливаюсь описать тело, которое здесь показано. Но существо наживляет крючок…
Второй маленький рисунок — грубое изображение человека, падающего в воду на конце нити, как, должно быть, упал Мартин. И третий рисунок — но я не должен говорить об этом — рассказывает о судьбе Мартина, о том, почему рыбаки ловят рыбу. Третий адский рисунок на крючке!
На нем изображен пир…
Бездонный пруд должен быть заколочен.
Кельтам он был известен как Мона; бритты называли его Англси; но уроженцы Уэльса произносили его имя с опаской, как будто всерьёз опасались запятнать себя чем-то. «Анис Диваир» — Тёмный остров.
Но что объединяло всех жителей Британии, так это страх перед островом и его обитателями. Здесь, средь священных дубовых рощ друидов, меж пещер и глубоких логовищ лесных людей стояли странные жертвенники, возведённые в честь грозных божеств. В те времена правил клан Мабона, и его власть тяжким бременем довлела над островами. Эрин[20] знала, что бородатые жрецы украдкой, с тайными намерениями бродили в лесах, а их голоса стенали в ночи. Бритты платили дань, обрекая осуждённых на неописуемые жертвы пред менгирами друидов в дубовых рощах. Валлийцы боялись этих молчаливых колдунов и чудодеев, являвшихся на собрания кланов, чтобы вершить закон и порядок по всему королевству. Они страшились того, что знали об этих людях, но ещё больше боялись своих предрассудков.
Предания гласили, что первые друиды прибыли из Греции, а до того из затерянной Атлантиды; как они правили в Галлии и пересекали моря на каменных судах. Перешептывались, будто они наделены необыкновенными чарами способными контролировать ветры, волны и стихийные пожары. Очевидно, это была секта жрецов и магов, обладавших силами, перед которыми пасовали дикие синие бритты, — чёрной мудростью, способной подавить свирепые ирландские кланы. Они утвердили законы страны и пророчествовали перед вождями племён. И каждый раз взимали дань: забирали в плен полнокровных юношей и дев для своих жертвенных обрядов.
В священных рощах посреди уединённых лесов, куда не отваживались заходить даже самые смелые охотники, стояли огромные куполообразные холмы с необычайными камнями и дольменами, откуда по ночам доносились вопли, которые заставляли добропорядочных людей затыкать уши. На полянах среди дубов обитали жрецы, и о том, что они там творили, лучше было не поминать вслух.
Ибо эта эпоха демонов и монстров, когда драконы дремали в морях и извивающиеся существа скользили по норам сквозь холмы; время маленького народца и болотных келпи[21], сирен и чародеев. Всё это было подвластно друидам, и не к добру разжигать их гнев. Они оберегали свой мир, а их островная крепость Англси была неприкосновенной для всех прочих людей.
Но Рим не признавал чужого владычества. Вторгся Цезарь, и его грозные легионы сошлись в кровопролитной борьбе с отважными королями Британии. Император Клавдий присоединился позже, и орлиные штандарты двинулись глубже вдаль этих земель. Вскоре, когда хитроумный Нерон занял трон, он послал Светония Паулина на разорение Уэльса. И вот, однажды, в одну из глухих ночей Винций Жнец вглядывался в Англси — тёмный остров друидов.
Он пристально взирал на остров немигающим взглядом своих чёрных глаз, которые выдавали в нём недюжинный ум и отвагу человека, повидавшего на своём веку много прекрасного, таинственного и пугающего. Им доводилось лицезреть величественный Рим и созерцать Сфинкса, обозревать дремучие рейнские чащи и храмовые колонны Древней Греции.
Эти глаза видели кровавые сечи, жестокие поединки, сцены боли, страданий и варварских пыток.
Теперь же они глядели иначе. В чёрные зрачки вкрались неведомые ранее оттенки страха. Громадный тёмный остров, возвышавшийся над морем, считался гиблым местом. В течение долгого плавания в Британию флот будоражили дикие россказни о друидах, байки про их зловещее колдовство и омерзительную кровожадность по отношению к недругам.
Среди друзей Винция — седеющих боевых ветеранов — были те, кому доводилось противостоять друидам в Галлии. Некоторые из них, когда вернулись, поведали ужасные истории, что им довелось узнать. Верилось во всё это с трудом: дикий вой раздавался в ночи, а потом, наутро, часовых находили с разорванными глотками. Поговаривали между собой, о том, что бок о бок с варварами сражались лесные звери, как шаманы игрой на свирели призывали стаи волков и вепрей. По прибытии товарищи Винция выглядели подавленными, стихал их смех, как будто тягостные воспоминания поглощали всё былое веселье. А ведь многие его сослуживцы и вовсе сгинули там. От рассказов об их смерти мороз продирал по коже — друиды совершали человеческие жертвоприношения, сопровождаемые изуверскими пытками и гнусными колдовскими ритуалами.
В течение всего похода слухи и сплетни расползались от одного судна к другому. В этот раз несокрушимая мощь римских знамён была под вопросом; обычное оружие не всемогуще против колдовства. И каждый знал, что флотилия отправляется к Англси — огромному угрюмому острову, главной твердыне клана друидов. Странствия их по мрачным зелёным зыбям севера были полны тревог.
Теперь же, стоя на якоре у берега, флот ждал утра, чтобы идти на приступ.
Винций настороженно мерил шагами палубу, его пристальный взгляд был обращён через водную гладь к чёрной громаде острова.
Худое, с впалыми щеками коричневое лицо, опалённое лучами сирийского солнца в ходе последней кампании, хмурилось, словно его хозяин в замешательстве пытался решить какую-то загадку. Винций был закалённым бойцом, и слишком многое этой ночью подсказывало ему о необходимости быть особенно осторожным.
Во-первых, огромный остров был слишком тёмным и безмолвным. По своему обыкновению, накануне битвы варвары устраивали боевые пляски возле огромных костров, сопровождая их пронзительными криками и прыжками под грохот барабанов, неистово принося жертвы своим богам ради победы. Но здесь царила абсолютная тьма в полном оцепенении, что уже намекало на наличие у врага тайных замыслов.
И вот опять: тренированное чутьё подсказывало Винцию, что за ними следят. Несмотря на то, что флот прочно стоял на якоре под покровом туманных сумерек, он ощущал, что за каждым их движением наблюдали, а значит следовало чего-то ждать. Снова его взгляд уставился на неподвижные воды.
Бывалый солдат, ещё раз нахмурился и погладил старый шрам, белой полосой прорезавший загорелый лоб. Ему не давало уснуть, какое-то смутное беспокойство, внутренний голос подсказывал — что-то подстерегает их в этом ночном безмолвии.
Тишина… слишком здесь тихо! Глухие всплески волн о борт судна, казалось бы, прекратились. Инстинктивно Жнец обернулся в сторону штурвала, где до этого неподвижно стоял вахтённый. В неясном свете факелов Винцию удалось разглядеть, что его глаза были открыты, но они будто остекленели. Он стоял, повернувшись спиной к поручням.
Теперь, в полнейшей тишине, Винций в изумлении уставился на перила, наблюдая за тем, как синие когти, медленно поднимаясь, нависли над ними, ища точку опоры.
Два синих когтя!
И две синие руки — длинные, тощие, поражённые проказой, тускло фосфоресцируя в темноте, они оплетали поручни. Окружённая копной взъерошенных, спутанных белых волос здоровенная лохматая голова устрашающего вида показалась над бортом корабля. Космы обрамляли дьявольское лицо: худое, вытянутое, с трупными щеками и ввалившимися глазницами. Глухо рычащий рот щерился, обнажая звериные клыки. Пара жёлтых глаз сверкала из-под мертвенно-бледных век.
Лицо было синее.
Остолбеневший воин в изумлении наблюдал, как худощавое тело свесилось через перила, затем бесшумно сползло на палубу и поднялось. Фигура была облачена в звериные шкуры, вода стекала с влажной кожи — казалось, та пылала изнутри сверхъестественной синевой, которую не смог бы придать ни один краситель.
Сморщенный старик медленно пополз в сторону ничего не подозревающего стража. Руки, вооружённые заострёнными когтями, уже тянулись к его горлу. Винций сдвинулся с места.
Первой догадкой, вспыхнувшей в мозгу, стало издать инстинктивно подкативший к губам громкий окрик. Как гнусно: полуголый дикарь проникает на корабль и убивает часового — всё это может стать шокирующе позорным фактом для легионов накануне грядущей битвы. Лучше будет промолчать и одним взмахом меча в прыжке через всю палубу вонзить лезвие в глотку первобытного кошмара.
Сказано — сделано. Старик, тем временем, уже беззвучно укладывал тело караульного. Когда его изогнутые когти ослабили хватку, в горле умирающего солдата раздался сдавленный булькающий звук. Затем странное синюшное существо повернулось к Винцию.
Он схватил его одной рукой — другая сжимала рукоять клинка. Склизкая плоть на ощупь оказалась неестественно холодной и тошнотворно рыхлой.
Не ослабляя хватку, Винций приставил обнажённое лезвие меча к горлу первобытного кошмара; тот взирал на него бесстрастным немигающим взглядом. Посмотрев в пустые желтые глаза, Жнец содрогнулся. На морщинистом лбу еле заметно проглядывалась татуировка змеи. Свернувшись кольцами, та скалила пасть с иссиня-мертвенной плоти.
— Жрец друидов! — вырвался шепотом невольный возглас. При этих словах пленник Винция оскалился.
— Да, — с трудом прохрипел он сдавленным голосом, как будто латынь причиняла ему боль. — Да, — повторил синий человек. — Я есть друид. А ты — римлянин… Я пришёл убивать, но ты помешал мне; иначе множество часовых уже были бы мертвы, а все ваши корабли оказались в распоряжении моего народа.
Я здесь, чтобы сеять смерть, но я хочу предупредить. Скажи своему командиру, осквернитель! Вы явились, чтобы утром напасть на наши святыни, нам об этом известно. И мы уже готовы. Воистину! Это будет жаркий приём — от Изначального Ноденса[22]. Знай же, что мы, друиды, способны сотворить магию, что навлечёт на вас проклятье. Передай своему командиру, чтобы он и его окаянные орды поворачивали назад, если не хотят погибнуть ужасной смертью от рук детей Мабона. Передай ему, глупец.
Старик хрипел, медленно выговаривая слова, его глухой гортанный голос заставлял Винция терять присутствие духа, даже больше того, чем он сам себе смел в этом признаться. Его так и подмывало использовать свой меч по назначению, чтобы уничтожить это существо с неестественной, странной синей кожей.
Однако всё ещё была причина повременить с этим. Этот старый жрец, по всей видимости, был посвящён в планы неприятеля. Угрозы, на худой конец пытка, заставят его заговорить.
Жнец зашипел:
— Отвечай, что вы задумали, пёс, иначе мой меч развяжет тебе язык. — Лезвие клинка впилось в шею друида.
Старик поднял своё искажённое уродливой гримасой лицо. Из сдавленного горла вырвался рвотный смешок.
— Хе-е-е-е! Дурень — невежественный дурак будет угрожать мне смертью! А ты шутник! Хe-e-e-e!
Несмотря на всю ярость римлянина, безумный смех сотрясал иссохшее тело. Наконец пугающий взгляд дикаря прояснился, и он снова заговорил:
— Взгляни на меня, — просипел дряхлый друид. — Разве ты, римлянин, не заметил, как бледна моя кожа? Думаешь, что друиды столь глупы, чтобы давать самоубийственные поручения кому попало? Отнюдь!
Последующие слова заставили Винция ужаснуться:
— Посмотри на меня, — клокотал хриплый голос. — На мне нет никакой краски. Думаешь, что сможешь испугать меня смертью!
Знай же, глупец, что я утопленник и уже года три как мёртв!
Словно обезумев, Винций вонзил своё лезвие в ухмыляющийся труп, рассекая дряблую синюю кожу вместе с черепом и жёлтыми глазами. Меч разрубил оскаленную морду, и хохот смолк. Обмякшее тело рухнуло, как подрубленное. Крови не было, оно словно бы ужалось, теряя форму. Плоть разлагалась буквально на глазах, оставляя после себя студенистую гнойную массу, которая быстро впитывалась в палубу. Там, где упало дважды мёртвое тело, теперь осталась только зеленовато-чёрная пузырящаяся лужа слизи, стекающая за борт.
Изрыгнув проклятие, римлянин бросился прочь.
Трубные звуки возвещали приход рассвета. Шлюпки оказались забиты под завязку грузом из живой стали. Закованные в сверкающую броню воины поплыли сквозь лёгкую дымку по направлению к берегу. Меч, копьё, лук, шит, шлем, нагрудник — всё это тысячекратно сверкало в лучах восходящего солнца, точно блеск драгоценных камней. Тысячи инструментов своим лязгом сливались в звуки боевой симфонии. Являя собой тысячекратное олицетворение мощи Римской Империи. Лодки скользили в сторону берега.
Винций снова всмотрелся в Англси, когда очертания острова стали вырисовываться рядом. Жнец не стал никому рассказывать о ночном происшествии. Следы уже успели исчезнуть с палубы, когда он вернулся со сменщиком.
Здравый рассудок удержал его от того, чтобы докладывать командующему Павлину фантастическую историю про мёртвого друида, заявившегося с того света с предупреждением. Дело было не столько в том, что во всю эту историю верилось с трудом — напротив, такой зловещий знак мог бы надломить боевой дух командования. Как бы там ни было, Винций не заметил этим утром сообщений о чём-либо подозрительном; ни слова не было и о благоприятных знамениях перед битвой. Дурной признак, когда боги не пророчили победу римского оружия. Мрачной улыбке солдата вторили его товарищи.
Тем временем, лодки уже пристали к берегу. Фаланги выстроились вдоль песчаного побережья, а их командиры встали под орлиные знамёна. Бритты и разведчики, выделенные оккупационной армией, неустанно сновали в тёмных прибрежных лесах, прочёсывая местность в поисках варварских орд.
Боевой строй стоял в полном безмолвии, лишь отблески солнца вспыхивали на клинках. Грянул горн, за ним раздался резкий лязг боевых литавр. Раскаты отдались эхом на большой дистанции. Если друиды решили не выдавать себя и спрятаться в лесу, так их можно было выманить из укрытий.
Закованная в броню лавина, прокатившись через каменистый пляж, устремилась к зелёным лесным чащам. Бряцанье оружия раздавалось в полной тишине, царившей вокруг.
И так же беззвучно тысячи змей затмили собой солнце. Тысячи зазубренных, оперённых змей плотной стеной обрушились на сомкнутый строй.
Стрелы!
Из, казалось бы, совершенно безлюдных лесов они сыпали ливнем, находя свои цели. Падали люди.
За одной тучей очень быстро последовала другая. Тут и там раздавались крики и проклятия, строй дрогнул. Стрелы летели навстречу наступлению, кося людей сотнями. Каждая выпущенная волна причиняла ужасающий ущерб. Раненые, издав громкий вопль, уже через мгновение, корчась, валились на землю, на губах несчастных жертв выступала пена. Люди умирали очень быстро и, погибая, разлагались буквально на глазах!
Похоже, друиды и в самом деле владели какой-то таинственной магией. Будучи невидимы, они засыпали отравленными стрелами лучших воинов Рима.
Тем временем, головные отряды, смешавшись, вступили на опушку леса. Стрелы продолжали с жужжанием носиться вокруг, пока они искали укрытия за стволами деревьев и вросшими в землю валунами. Но находили они только смерть — скорую, мучительную смерть.
Офицеры, подкрепляя команды бранью, пытались навести порядок в строю, зрелище внезапной агонии вселило в солдат смятение и ужас. Отважные легионы, рассчитывавшие пройти варварский остров нерушимым маршем насквозь, растворились в тёмных зарослях.
А врага по-прежнему не было.
Люди погибали от яда в зелёном сумраке, в то время как стрелы роем били снова и снова — однако лицо неприятеля оставалось скрытым.
Винций был в авангарде. Едва ли какой-то сотне воинов удалось проникнуть в лес, как позади них уже раздавался смутный ропот, доносящий позорные вести о бегстве. Легион был вынужден отступить назад к берегу!
Товарищи Винция повернули вспять, спасаясь от стрел. Вслед им раздались пронзительный свист и улюлюканье, из-за очертаний дальних деревьев показались вопящие фигуры синелицых бородатых воинов — с диким ликованием они погнались за отходящим отрядом. Теперь мимо шлемов, со свистом рассекая воздух, летели каменные палицы. По знаку дудочников небольшие группки, шныряя вокруг, окружали отступающих. В спины бегущим солдатам швыряли тяжёлые камни. Выпущенные стрелы настигали вскрикивающие мишени.
Винций с двумя товарищами едва успел укрыться в зарослях. Жнец, шагнув вперёд, знаком поманил за собой остальных. Он понимал: промедление подобно смерти, лесные воители уже отрезали практически все пути к спасению.
Войдя в подлесок, он сразу столкнулся с пятью дикарями, одетыми в шкуры. Римские мечи и каменные палицы сталкивались, били, кололи. Один из легионеров рухнул, лицо его превратилось в кровавое месиво. Вот взмах короткого кинжала распорол бородатую глотку. Меч Жнеца качался смертоносным маятником. Синекожие воины прорвали оборону, и второй римлянин пал, пригвождённый к земле дрожащим копьём. Жнец продолжал сражение в одиночку, обрубая руки противников, машущие дубинками. Стычка продолжалась до тех пор, пока к нему не подобрались сзади; припадая к земле, он едва успел обернуться вполоборота, чтоб встретить вражеский удар, как тут все его чувства заволокло собой красное марево.
Спустя какое-то время Винций открыл глаза. Он лежал там же, где потерял сознание, в тени у массивного камня.
Неуверенно шевелясь, он сел; голова раскалывалась, там, где вскользь пришёлся удар каменной палицы, остался болезненный кровоподтёк. В конце концов, всё могло бы закончиться гораздо хуже. Удовлетворённый своим состоянием, римлянин огляделся вокруг.
На опушке царило безмолвие, никакого шума не доносилось с берега. Вдалеке, покачиваясь на волнах, всё так же стояли на якорях галеры. Не было ни боевого лязга, ни триумфальных труб. Среди взметнувшихся парусов не развевались победные вымпелы. Жнец был озадачен — значило ли это, что их наступление провалилось?
Мгновение спустя он отыскал глазами ответ на свой немой вопрос: на поляне были грудами свалены пронзённые стрелами тела. Легионеры лежали, застигнутые смертью, являя собой жуткое зрелище. Те немногие, кто пал от удара дубинки или топора, покоились относительно мирно в сравнении с огромным числом их товарищей, убитых стрелами друидов. Последние лежали как попало, скорченные в предсмертной агонии. Их руки судорожно вцепились в дёрн, а лица хранили следы помешательства. Мучительно искривлённые тела посинели! Отёкшие, в волдырях, с раздувшимися от гибельного яда ранами, они умерли в одно мгновение — мгновение, сведшее их с ума. Это шокирующее зрелище заставило бы содрогнуться даже самого бывалого солдата. Впервые римлян постигла такая участь. Всё это наводило на мысли о колдовстве, чёрной магии — то, что и предсказывал жрецдруид.
Жнец медленно встал на ноги, мысли шли перед ним путаной чередой — от скорби по соратникам, смешанной с горечью поражения, до благоговейного страха перед их гибелью. Но в какой-то момент к этому добавились нотки личного беспокойства.
Стоило ему подняться, как тут же чья-то рука легла на его плечо. Крутанувшись с кошачьей гибкостью, он оказался лицом к лицу с воином друидов!
Напротив него стоял коренастый, плотный друид с пугающей мертвенно-синей раскраской на круглом лице. Винций вскинул меч.
Друид, торопливо подняв руку, заговорил на латыни, его сбивчивая речь отличалась от хрипения старого жреца, как будто это был его родной язык.
— Постой, солдат, — пропыхтел коротышка. — Я римлянин, а не дикарь.
Винций было засомневался, но, когда убедился, что этот тип безоружен, опустил клинок.
— Кто ты такой? — рявкнул он. — И если ты римлянин, то что тогда значит этот языческий наряд?
— Сейчас объясню, — поспешно залопотал человечек. — Моё прозвище — Люпус. Я батрачил на триремах[23]. Угодил в рабство за долги, сам знаешь, как бывает… Корабль наш затонул у этого чертова берега три месяца тому назад, так я и очутился здесь. Они взяли меня в плен и предложили на выбор: служба или смерть. Что ж, помирать я как-то пока не собирался; вот поэтому теперь и живу с этими треклятыми варварами.
— Чего теперь тебе надо? — подозрительно спросил Жнец.
Бледное лицо человечка стало покрываться пятнами. Он умоляюще посмотрел на солдата снизу вверх.
— Ну поверь же мне, — лепетал он. — Узнав о наступлении, я примчался к берегу в надежде спастись; пусть лучше галеры, чем жизнь среди этих нечестивых свиней. Но ещё больше я надеялся найти кого-то, кого я смог бы предупредить. Атака захлебнулась, а мне не удалось пробраться сквозь стычку вовремя и привлечь к себе внимание. Тогда, спрятавшись в кустах, я уповал на то, что смогу найти хоть кого-нибудь, кто бы выжил, и передать ему моё послание.
— Ну так и говори толком, — пробурчал Жнец.
Многозначительно кивнув, Люпус продолжил:
— Вот моё послание: мне удалось подслушать на их тайной сходке прошлой ночью, что эти дикари завтра собираются пустить на дно ваш флот.
— Пустить на дно? — недоверчивым эхом отозвался римлянин. — Как же так, это невероятно! Лодок у них нет, да ещё сражаются, попрятавшись за деревья, как трусы.
— Неужто? — вставил Люпус. Голос его звучал насмешливо, но всем своим видом он держался крайне серьёзно. — Разве это нападение не провалилось? Погляди вокруг и скажи мне, что ты видишь. — Взмахом руки он указал на посиневшие, вспухшие тела мертвецов. — Говорю тебе, они полны решимости. Если они поклялись отправить вас на дно, значит, так и сделают. Не с лодками или воинами, так со своей проклятой магией. Колдовство, что поразило вас сегодня, оно же принесёт гибель завтра. Мне ли не знать. Уж я-то насмотрелся на их дьявольские штучки. Им подвластны земля, воздух, огонь, вода и твари, что обитают в них. Не могу сказать, что за демонов они собираются вызвать, но вам надо быть начеку. А теперь мы должны доставить эти новости на корабль.
Жнец помрачнел.
— И как нам, по-твоему, это сделать? — спросил он. — Мы здесь застряли, мы практически в плену. Лодки нет, а берег наверняка хорошо охраняется.
— У меня есть план, — медленно проговорил Люпус. — До берега незамеченными нам не добраться. А если двинемся вглубь острова, то нас тут же схватят. Но с наступлением темноты будет большая церемония и жертвоприношение в огромной храмовой роще.
— Понял, — кивнул Жнец. — Мы можем пока затаиться здесь, а потом проберёмся к берегу.
— Погоди, не так быстро, приятель, — отозвался Люпус с кислой улыбкой. — Это труднее, чем кажется. Друиды бдительны. Они день и ночь караулят везде вдоль побережья. Только на утесе нет дозорных. А это тысяча футов отвесных скал.
— И что же ты предлагаешь? — спросил Жнец.
— Слушай. — Люпус понизил свой голос до таинственного шёпота. — Будучи здесь, я мог наблюдать много вещей, и мне удалось смекнуть кое-что. Один из алтарей на большой поляне имеет полое основание. Под ним находится туннель, который проходит через весь остров и заканчивается у подножия утёса. Об этом говорили жрецы, и я своими глазами видел, как некоторые из них уходили и возвращались этим путём. Мне кажется, что я мог бы найти этот алтарь и привести в действие его тайный механизм.
— Но какое назначение у этого хода? — В вопросе воина сквозило недоверие. Люпус поник лицом.
— Если б знать, — ответил он. — Мне неведомо, чем жрецы заняты там, внизу. Быть может, советуются со своими тёмными языческими божествами. Они непостижимы. Хоть мы и можем столкнуться с опасностью, но, как по мне, это лучше, чем неминуемая гибель здесь.
— Так каков же твой план? — не унимался римлянин.
— Всё просто. Я знаю, что вечером они соберутся на поляне среди дубов для свершения одного из своих проклятых обрядов. Значит, лес между ними и часовыми на побережье будет чист, и мы сможем добраться до места. После этой церемонии они справляют какой-то праздник с пиршеством. Как бы там ни было, в роще будет безлюдно всю оставшуюся ночь. Итак, мы проникнем туда, найдём каменный алтарь, ход под ним и попробуем до утра пробраться к берегу. Оттуда, если на то будет воля богов, вплавь мы доберёмся до корабля.
— Хмм, — протянул римлянин. Затем положил руку на плечо коротышки. — На этом и остановимся, приятель.
До наступления сумерек они просидели, укрываясь в тени больших валунов. Люпус без остановки нашёптывал свою историю пребывания в плену у лесных людей. Он рассказывал солдату об обычаях друидов и их странной вере в духов природы, перед которыми они склонялись. Поведал о могущественных тёмных силах, что сегодня днём смогли обратить вспять даже римскую мощь.
Спустилась ночь, и, когда украдкой на небе показалась луна, они наконец-то решили покинуть своё убежище. Римлянина терзал голод. На их пути лежало тело огромного наёмника-германца в полном обмундировании. Жнец, обнаружив на поясе мертвеца мешочек с провизией, нагнулся и стянул его. Его глаза расширились от отвращения при виде синего, искажённого лица и почерневших, опухших конечностей, являющих собой немое свидетельство неведомой силы яда друидов. Выругавшись, он откинул припасы в сторону и последовал за своим спутником по тропинке, ведущей к лесу.
Они медленно ступали в настороженной тишине. Кругом негромко шелестели деревья, так что Люпуса временами стали посещать приступы тревоги.
Трудно было судить, как далеко они забрались, но луна уже плыла высоко в небе, когда где-то впереди послышались первые голоса.
Вскоре сквозь извилистые деревья стал просачиваться слабо мерцающий свет. Люпус шёл впереди, они осторожно обогнули тропинку и подобрались вплотную через труднопроходимые заросли. В скором времени они приблизились к широкой лесной прогалине, откуда исходили звуки и свет.
Увиденное заставило Жнеца нахмуриться: толпа торжествующих друидов двигалась по роще, группируясь перед каменными алтарями, на которые были возложены обмякшие туши овец и крупного скота. Алая кровь, запятнав собою одежды и конечности празднующих, пузырилась на плитах в свете факелов, пылающих по краям поляны.
Слышалось лязганье гонгов, рёв рогов, мужчины и женщины двигались и жестикулировали, но всё сборище, казалось, ждало чего-то.
Люпус жестом указал Жнецу, чтобы тот ступил вперёд, и они заняли место в густом подлеске.
Винций видел жрецов перед центральным алтарём, слышалась ровная пульсация барабанов, тихий ритм, постепенно усиливался, неистово нарастая. Что-то должно было произойти!
Бой барабанов и тени на деревьях… Впервые двое мужчин заметили окаймлённый лесом фон и разглядели, что напротив него что-то стояло.
Казалось, будто бы большие, тенистые фигуры, раскачиваясь, нависли над головами толпы, огромные силуэты двигались в пульсирующем ритме барабанов — кошмарные темники, вышиной с верхушки деревьев. Барабаны бешено загрохотали. Потом, когда зажгли ещё больше факелов, Люпус вскрикнул:
— Смотри! — Его пальцы впились в запястье римлянина, а свободной рукой он взволнованно указывал на поляну впереди.
Жнец глянул, и даже при всей своей выдержке не смог сдержать непроизвольного содрогания. При свете факелов он различил очертания исполинских, тёмных фигур; было видно, что они зелёные и шевелятся; гигантские деревья с людскими очертаниями. В целых сорок футов!
Скрючась в кустах, ошеломлённый Винций уставился на маячившие перед ним циклопические фигуры. Человекоподобные деревья великаны? Это казалось немыслимым. Как так?..
Люпус, припав губами к уху Жнеца, объяснил шёпотом:
— Это жертва, — бормотал он. — Таким способом друиды избавляются от пленников. Я слыхал подобные истории: люди Цезаря упоминали об этом в Риме. Эти дьяволы строят большие плетёные рамы и размещают ветви вокруг них, таким образом что они образуют ряд клетей. И так до тех пор, пока не соорудят из всего этого фигуру человека. Затем заполняют их ими вместе с осуждёнными и сжигают «плетёного идола» в честь своих языческих божеств.
Жнец всмотрелся ещё раз и узрел, что его товарищ говорил правду. За окольцованным полукругом стояли шесть гигантских зелёных фигур, как уродливая насмешка над человеческим обликом. Их нижние конечности состояли из деревьев, вместо рук — обрезанные ветви, они же образовывали собой туловище, ободранные так, что создавали жуткое подобие плоти.
Злобные раскрашенные лица были покрыты лиственными волосами, так что каждый великан стоял, как зелёный огр в лесу — огр, чьё чудовищное плетёное брюхо набито живыми людьми!
На лбу Жнеца бисером выступил пот, когда он смотрел на огромные животы, выпирающие в плетёных рамах из этих здоровенных и ужасных симулякров. Сквозь решётку и покрытые листьями щели, через верёвочные узлы и плетёную лозу он разглядел, что тело каждого идола на самом деле было огромной клетью, плотно забитой телами римских солдат и наёмников. Сдавленные, задыхающиеся от тесноты, одни тщетно царапали решётки своей тюрьмы, другие с побелевшими от ужаса лицами смотрели на скачущую внизу толпу.
Винций уловил отблеск брони промеж зелёных решёток, слышал стонущие вопли напуганных людей. Сжавшись в комок, каждый из них ожидал своей неведомой участи.
И рок не заставил себя долго ждать. Вскоре из толпы вышли бородатые жрецы с факелами в руках и приблизились к выбеленным колоннам гигантских ног. Вспыхнув, факелы быстро разожгли сухую древесину. Конечности движущегося гигантского чучела охватило яростное пламя.
Жнец заметил, как остальные залезли на соседние деревья. Теперь, взгромоздясь на ветви, они метали свои факелы в густые зелёные волосы гигантских изваяний, так что каждый раскрашенный лоб оказался увенчан пылающей короной.
Вопль животного экстаза вырвался у толпы внизу. Ему вторили пронзительные крики ужаса заключённых; жертвы бились в крепком нутре монстров, ставших им тюрьмой.
Винция душили проклятия, рука инстинктивно метнулась к ножнам. Но Люпус тут же оттащил его обратно в укрытие.
— Не глупи, парень! — пропыхтел он. — В одиночку тебе не справиться. Тут целой армии не хватит.
Это было похоже на правду. Пламя, пожирая дубовые руки, подымалось, опоясывая собой деревянные перемычки. Неожиданно шесть раскрашенных лиц горящих монстров будто бы исказила пугающая гримаса нечеловеческой боли. Огромные глаза выкатились из разорванных глазниц, и красные губы скорчились, обнажая сжатые белые зубы. Глубоко из горящих деревянных глоток показались гудящие мехи.
Жнец содрогнулся. Вопль агонизирующих божеств! Потом здравый смысл подсказал ему, что маски были устроены так, чтобы ими могли манипулировать снизу жрецы. Рога и воздушные мешки в полых глотках порождали пугающие звуки. Но реальность внушала ужас, так как огненные образы двигали пылающими руками, точно в муках, а растрескавшиеся ноги кривились, будто в агонии. Завывая и пригибаясь, идолопоклонники скакали в благоговении, пока пламя не подобралось к переплетённым животам с обоих концов горящих тел древесных монстров, теперь все их лица были обращены кверху. Пламя уже лизало плетёные узилища, где хрипели жертвы, задыхаясь в клубящемся дыму.
Между пропитанными маслом прутьями проникли огненные языки. Страшный человеческий вопль перекрыл огненный рёв и потонул в проклятиях. Некоторые узники тщетно колотили по своим вспыхнувшим волосам. Огонь распространялся дальше, пока все шесть колоссальных фигур не превратились в большие пылающие столпы пламени, оно, светясь всё ярче, высасывало свежую пищу из горящих животов.
Затем один за другим гигантские чучела, сгорая, стали резко крениться вперёд. Искры осыпали тела убегающей толпы; идолы, обрушиваясь с громоподобным треском, распадались на пепельные угли и дымившую пыль. Огонь теперь доедал остовы животов, и несколько жутких останков всё ещё корчились внутри красных печей.
Но жрецы со своими последователями уже ушли, скрывшись в лесных чащах. Издалека доносился глухой барабанный рокот.
— Теперь всё кончено, — прошептал Люпус. — Никто уже не будет беспокоить это место до самого утра. Как видишь, весь этот обряд символичен и связан с их верованиями. Деревянные идолы олицетворяют Мабон и прочих дьявольских божеств. Узников помещают в животы, чтобы показать, как боги пожирают своих врагов. Огонь очищает их от вражеской скверны. Теперь, когда обряд свершился, они уснули спокойно, а друиды — будь проклято их чёрное нутро! — могут безмятежно праздновать свой триумф. Они уже не вернутся сюда, чтобы ненароком не потревожить их.
Винций глухо заворчал. Напыщенная речь собеседника раздражала его. Будучи человеком действия, сейчас он помышлял лишь о бегстве. Поэтому первым направился к поляне. Люпус осторожно следовал за ним, ступая так, чтобы избежать розового пепла от всё ещё дымившихся углей, устилавших им путь.
Вскоре они достигли места, нетронутого пламенем — голая твёрдая земля не дала огню распространиться здесь. Затем Люпус, вернувшись на место проводника, повёл солдата в тенистый угол грота. Там где на фоне полумрака виднелся серый алтарь.
— Вот тут, — прошептал коротышка. — Дай-ка мне меч.
Винций повиновался, мрачно наблюдая за тем, как его проводник вонзил закалённое лезвие между небольших камней у основания алтаря.
— Я нашёл шарнир, — откинувшись, прокряхтел Люпус. — Как же чертовски умны эти варвары.
Звякнул металл. Люпус потянул за рукоять оружия и провернул его в какой-то невидимой нише. С лёгким щелчком камень сместился в сторону.
— Ярость Юпитера! — выругался Жнец. Наклонившись вперёд, он уставился в чёрную расщелину, уходящую глубоко в землю под основание алтаря. В угрюмой темноте едва была различима череда каменных ступенек.
— Всё верно, ровно так, как я тебе и сказал, — спокойно произнёс Люпус, возвращая меч своему спутнику. Удовлетворенно вздохнув, воин затолкал его обратно в ножны. Но, взглянув на загадочно зияющую пасть таинственной ямы, снова нахмурил чёрные брови.
— Не нравится мне всё это, — заявил он. — Как-то не по душе ползать во мраке. И если ещё там, внизу — те вещи, на которые ты намекал…
Второй отчаянным жестом руки заставил римлянина смолкнуть.
— Это наш единственный шанс, — прошептал он. — Мы не можем прятаться в этих кишащих варварами лесах, а когда наступит утро, то нас обязательно схватят. Мне тоже не по нутру все эти туннели, но ещё меньше хочется кончить так, как те, в плетёных клетках. — Скривившись, Люпус указал на размазанные останки огненных гигантов. — Даже не смею предположить, что может встретиться нам внизу, но я скорее рискну собственной шкурой, чтобы добраться до берега и сбежать, чем останусь здесь. Тебя то они убьют, ну а меня, сразу начнут пытать. — Люпус притих ожидая ответа.
Жнец сурово осклабился.
— Ну же, — сказал он, толкая перед собой своего спутника. — В пещерах у нас есть шанс. Но я не привык блуждать в темноте.
С этими словами, нагнувшись, он поднял горящую ветку с одного из деревянных идолов. Получился превосходный факел.
Лестница уходила вниз. Свет факела мерцал на ступенях и низких стенах узкого каменного прохода. Жнец повернулся и опустил основание алтаря над их головами. Мышцы его при этом вздулись от натуги, а лицо искривилось.
Физиономию Люпуса тоже перекосило, но больше от страха.
— Пути назад больше нет, — пробормотал он, глядя на неподвижный каменный барьер над их головами. — Сегодня нам придётся рискнуть, вне зависимости от того, что ждёт нас там, и меня всего уже тошнит от этой друидской магии на ночь глядя.
Жнец угрюмо усмехнулся.
— Это твоё решение, — отрезал он, — и мы должны следовать ему. Давай спускаться.
С факелом в руке, он мягко ступал вниз по ступеням; Люпус с явной неохотой, уставившись на вытесанные стены туннеля, последовал за ним. Лестница поворачивая, следом резко уступала место извилистому каменному участку, он шел под наклоном исчезая в глубоком мраке. Это была жаркая, пагубная темень, а пока они двигались, скалистый пол стал влажным. Влага капала со стен и низкого потолка. Сырой коридор спиралями по бокам покрывал мокрый мох вместе с лишайником, усеянные алмазной росой в отблесках огня. Двое шагали в безмолвии вглубь чернеющих впереди бездн.
Ступать стало рискованней, и теперь им с трудом приходилось пробираться через скалистое подземелье. Порой, поодиночке или попарно, стены изрывали боковые проходы, словно глазницы неведомых каменных монстров. Тишина и духота со временем угнетали всё больше и больше. Жнец невозмутимо шагал вперёд, Люпус же озирался кругом со всё нарастающей нервозностью.
Тут коротышка, схватив Винция за руку с мечом, приостановил его твёрдую поступь.
— У меня такое чувство, будто за нами следят, — еле слышно пискнул он на ухо воина. — Быстро, дай факел.
Схватив светоч, он резко осветил им ближайший проём в стене впереди. Это игра воображения, или же свет действительно отразился на паре глаз из тьмы? Ни один из них не смог бы сказать наверняка. Через мгновение внезапное отражение, вспыхнув, исчезло. Пламя обнажило только безмолвную черноту отверстия.
— Скорее, — пробормотал Люпус.
Шаги их всё убыстрялись, они уже почти бежали по скалистому полу норы. Жнец чуть было не налетел на стену, когда с внезапным резким поворотом туннель стал ещё глубже ввинчиваться в землю.
Сырое безмолвие источало ощутимую угрозу. Взглянув вперёд вдоль спускавшегося длинного коридора, они практически оста новились. Теперь оба уставились в мрачную шахту, по сторонам которой зловещими ухмылками скользили пещерные зевы.
А потом откуда-то издали едва различимым сладостнозловещим каскадом послышались странные звуки. Источник их был очевиден, только сочетание тростника и губ могло породить это пронизывающее свирестенье, нёсшее в себе чарующую красоту с призывными повелевающими тёмными нотками.
Доносилось оно от одной из боковых нор впереди, отдаваясь эхом сквозь безмолвие подземелий. Невидимый дудочник наигрывал, а Люпус уже наполовину обернулся, словно хотел сбежать куда-то.
— Мы не можем вернуться, болван, — буркнул Жнец. — Алтарный камень снова на месте.
— Магия друидов, — скулил коротышка. — Мы…
— Живее, ну! — Винций почти тащил своего сжавшегося спутника через проход. — Кто-то дудит там в свою дудку, и у меня есть кое-что, чем подправить мелодию этого негодяя.
При этом его меч сверкнул серебром, когда он сунул факел в дрожащие руки Люпуса.
Они двигались вниз по коридору, где, постоянно усиливаясь, разливалась и манила за собой пронзительная музыка.
Внезапно равномерно нарастающее глухое шуршание с гулким шелестом перекрыли посвист. Эти звуки исходили из пасти ямы и скользили дальше, как будто откликаясь на призыв мелодии.
Жнец обшаривал глазами по очереди каждую щель, ища источник визгливого звука. Потом странный шорох пополз, и Жнец, глянув вниз, увидел свернувшийся кольцами ужас.
Путь перед ним наводняли змеи. Сплетаясь, извиваясь, шипя в ужасающем ритме под звуки далёкой флейты, они, покачиваясь, волнами выползали изо всех щелей, пока пол шахты впереди весь не превратился в кишащую массу шевелящейся изумрудной угрозы. Змеи всевозможных размеров и форм скользили по ледяным камням.
На мгновение Винций отшатнулся. У Люпуса в ужасе подкосились ноги. Он бормотал молитвы, но это казалось слабым утешением на фоне жуткого воя, шороха и шипения. Нахлынула огромная живая волна.
Сжавшись, как стальная пружина, Жнец приготовился к атаке. Его меч взметнулся и тут же опустился, срезая головы дюжинам извивающихся врагов. Тем не менее, змеиное море всё надвигалось, загромождая собой узкий проход и живым, изгибающимся ужасом поднимаясь по колени людям. Римлянин рубил снова и снова. Шипя от боли, множество змей раскрылось разрезанными лоскутами, но те, что были позади, стремились вперёд, ведомые диким свистом невидимых свирелей.
Огромная масса обрушилась на них двоих сплошным потоком, усыпанным опаловыми глазами, злобно пылающими в полутьме. Жнец, оглядев проход перед собой, поспешно обернулся к своему сжавшемуся спутнику.
— Будь готов следовать за мной, — шепнул он. Люпус кивнул, его губы едва шевелились на белом лице.
Винций шагнул вперёд, сжимая обеими руками рукоять своего оружия, и опустил его по широкой дуге. Снова и снова оно вздымалось и падало, рубило, резало, рассекало массу, прижатую теперь к его ногам. Чувствовалась склизкая влага холодной плоти, пахнуло грязным смрадом. Он прорубил путь лишь ради того, чтобы увидеть, как изничтоженные полчища сменяются свежими силами из дальних ям. А издали издевательски звучала свирель.
Извивающийся серпентарий оттеснял его назад. Зелёные пряди локонов Медузы обвились вокруг пояса и бёдер, утаскивая вниз к клыкастым поцелуям и душащим ласкам.
— За мной, — вскрикнул он, глядя на Люпуса через плечо.
Обернувшись, он рванулся назад на несколько шагов по коридору, за ним поспешил Люпус. Затем Винцию пришлось снова лицом к лицу столкнулся с армией рептилий. Он побежал вперёд, размахивая клинком. Поражённым глазам Люпуса чудилось, что он несётся прямо на массу, ползущую перед ним.
Но почти на месте римлянин вспрыгнул. Пронёсшись над головами передних гадов, Люпус, закрыв глаза, последовал его примеру. Ноги его оторвались от земли и взвились в воздух. Он приземлился прямо на коварный свившийся клубок. Заметил Жнеца впереди и прыгнул снова. Римлянин попеременно то прыгал, то оказывался на земле. Его движения были настолько неожиданны, что у рептилий не было времени среагировать на удар, и каждый раз, когда он приземлялся, меч атаковал.
Через несколько минут, еле переводя дыхание, они уже стояли по другую сторону заблокированного коридора.
Винций выдавил из себя кривую усмешку.
— Ещё нечто подобное, — заметил он, — и мы вряд ли дотянем до рассвета, чтобы доставить наше маленькое послание.
По испуганному лицу коротышки явно было видно, что он был полностью с этим согласен. Когда солдат снова двинулся вперёд, Люпус встал у него на пути.
— Не ходи, — умолял он. — Они знают, что мы здесь. Жрецы-первосвященники будут тут сегодня ночью. И у меня такое чувство, что они воззовут ко всему своему могуществу завтра.
— Как это понимать? — спросил римлянин.
— Должно быть, это место, о котором они упоминали — оно предназначено для мистерий, — ответил Люпус. — Место, где архидруиды вместе с приближёнными прибегают к колдовству при помощи своих богов. Грядущая ночь станет прелюдией к крушению флота. Будет лучше, если мы вернёмся. Эти дьяволы никогда не выпустят нас отсюда живьем, а если ещё придется столкнуться с тем, что они, быть может, призовут на подмогу…
— Нам надо идти, — отрезал Жнец. — Сам знаешь, пути назад уже нет. Поторопись.
— Это верная смерть.
— Флот погибнет, если не прорвёмся, — напомнил Винций. — Мы хотя бы должны попытаться.
Развернувшись, он поспешил вниз по мрачному спуску. Люпус следовал за ним по пятам, быстро вертя на ходу головой из стороны в сторону: он присматривался к каждой норе, как будто готовясь к самому худшему.
Петляя, поворачивая, пересекая темноту, всё глубже и глубже они погружались в недра лабиринта. Сотни поворотов, каждый с тысячами туннельных ответвлений, были пройдены почти на бегу. Признаков опасности, казалось, не было, но оба испытывали странное ощущение чьего-то присутствия, пристального внимания, затаённого чуждого взгляда мудрых и злых глаз.
Последний поворот привел их в циклопическую камеру, где красные факелы бесконечно вспыхивали из скалистых ниш в сводчатых стенах. Там их поджидал дудочник — высокий архидруид облаченный в белые одежды и с выбритой головой. Его бородатое лицо буквально излучало злорадство. В одной худощавой руке у него была тонкая тростниковая дудочка, другую обвила собою гадюка, которая с шипением ластилась к нему. Тем временем из-за каменных стен камеры выступили остальные друиды, вооружённые и готовые к бою.
Они хранили молчание, и Жнец, не проронив ни слова, опять потянулся за мечом. Но он утратил дар речи даже не при виде них, а при виде того, что было сзади. Ибо он заметил то, что они стерегли.
В центре пещеры находилась полость, а в ней — большое мутное озеро с ледяной водой, наполняемое из под земли от какого-то скрытого источника. Поверхность водоема была недвижимо чёрной. На плоском камне прямо у его круглой кромки лежало огромное нечто, красное и опухшее — оно ужасно кровоточило, но при этом колеблось, так будто в нем все еще пульсировала жизнь. Это был чудовищный, гигантский, но, вне сомнений — распухший отрубленный язык.
Винций не мог оторвать глаз от огромного рубинового органа, трепещущего на камнях. Одна мысль о чудовище, столь огромном, чтобы обладать языком такого невероятного размера, внушала его воображению страх. Люпус съёжился у него за спиной.
Затем долговязый бритоголовый дудочник поднял голову, призывая внимание своим властным взглядом. Другие друиды, сгрудились позади него, стоя в красном свете факелов на краю чёрной пропасти, маячившей за их спинами.
Насмешливо улыбаясь, прорицатель сделал шаг вперёд.
— Кто нарушает Совет Полумесяца? — проурчал он. — Как смеете вы, неразумные римские чужаки, прерывать нашу дискуссию?
Винций бросил хмурый взгляд в ответ, но по-прежнему стоял молча. Своей мрачностью он маскировал страх, что так явственно читался в трясущемся рядом Люпусе. Зачем этот жрец заговорил? Почему не атакуют? Его едкое презрение скрывало за собой даже больший страх чем тот который Жнец мог бы себе вообразить. И римлянин уже почти был готов ринуться вперёд на мечи врагов, чтоб сгинуть в алом пламени, и оно бы разом поглотило весь этот благоговейный угнетающий ужас.
Тем не менее, жрец продолжал свистящим шёпотом:
— Вы дерзнули проникнуть в тайный храм нашего народа, и за это умрёте. Ну а спустя несколько часов и всех ваших сородичей ждет гибель. Мы, друиды, никогда не склонимся перед римским отродьем. Так же, как сегодня твоих товарищей поверг яд драконьего жала, завтра дракон сокрушит проклятые корабли, на которых вы пришли.
Язык дракона? Винций вновь взглянул на чудовищную красную штуку — лёжа на камне, та сочилась зеленоватой жидкостью, каплющей на пол — и понял загадку дневного сражения. Этот орган пропитан отравой — ядом рептилии. Им же были вымазаны стрелы друидов, несущие быструю и лютую смерть.
Язык дракона? Драконы, страшные существа из древней британской легенды; великие морские змеи, рептилии-монстры, населяющие тайные морские глубины. Но это всего лишь легенды, вроде Тритонов, Дагона и греческих монстров.
Либо же драконы существуют? Этот здоровенный красный язык был реален, а друиды способны призвать и контролировать всех зверей и созданий бездны. Завтра они хотят уничтожить флот, а дракону будет под силу отправить корабли на дно. Разве это возможно?
Винций колебался лишь долю секунды. Внезапно он понял, что хитрый жрец сказал ему это только с тем, чтобы застать их врасплох.
Теперь же, другие служители подкрадывались к ним сзади, Люпус вскрикнул. Жнец обернулся и увидел, как трое жрецов целят прямо в беззащитное горло коротышки. Взревев, Винций нанёс удар. Голова скатилась на пол; подобно медузе, она глядела из лужицы, расходящейся кровавыми серпантинными ручейками.
Меч снова сделал выпад, парируя удар ножом и опускаясь на руку второго жреца. Тот рухнул, завывая, зажав дёргающийся обрубок плеча.
За его спиной стояло ещё с полдюжины противников. Винций подскакивал, уворачивался, разил. Они наступали, в то время как коварный бородатый главарь подстёгивал их.
— К озеру! — вопил прорицатель. — Корм первобытному! Взять его — тридцатью и тремя испытаниями повелеваю вам!
Угрюмое сражение продолжалось, хотя двое из друидов уже были мертвы. Рука Жнеца, держащая меч, наливалась тяжестью. Он чуть было не поскользнулся в липкой красной луже, снова его теснили назад. Теперь он оказался вынужден повернуться спиной к краю страшной чёрной пропасти, где плескалась чернильная вода. Клинки друидов были всюду. Винций сделал попытку обогнуть камень, на котором покоился гигантский язык. Они прижали Жнеца к нему спиной, а один из клинков ударил римлянину прямо под дых. Молниеносным нырком сблизившись с одним из друидов, Жнец вынудил того сойтись с ним в рукопашной. Сцепившись в смертельной схватке, они кружили вокруг камня.
Винцию удалось улучить мгновение. Рывок, и рука с мечом оказалась на свободе. Он погрузил своё оружие по самую рукоять в огромную губчатую красную массу на алтарном камне. Та дрогнула, что-то зелёное и влажное покрыло лезвие. Высвобожден ный меч Винция тут же нашёл врага. Друид рухнул, окоченев с первого же удара.
Винций замахнулся опять. Один за другим воины, ощущая, как страшный отравленный наконечник впивается в них, падали, корчась в агонии. Провидец неистово дудел.
Снеся голову последнему противнику, Винций снова погрузил оружие в отравленный орган. Римлянин бросился за ускользающим прорицателем, рьяно бегущим ко входу в туннель. Жнец был быстр. А его клинок — ещё быстрее. С криком отчаяния последний друид пал в предсмертной агонии.
Винций обернулся. Поодаль виднелся чёрный бассейн. За ним была тёмная щель в скале; бледный, как смерть, Люпус сообщил, что она выводит к морю.
Дракон или не дракон, но долг всё равно велел Жнецу предупредить флот. Теперь — в леденящие воды.
Мутные, липкие, вязкие глубины окутали его, когда он нырнул, сунув за пояс меч. Тёмные волны оказались склизкими и тёплыми, будто были загажены чем-то. Винций быстро плыл, направляясь к выходу из пещеры, где, как ему казалось, он уже мог различить слабое мерцание звёзд. И вот, когда ему оставалось всего несколько взмахов…
Настал ужас. Впереди всколебалась вода, вздыбившись фонтаном чернильных струй. Хлынула кипящая пена, и огромные пузыри выплыли из глубин.
Внезапно материализовалась голова — гигантское рыло, порождённое разве что только в кошмарном бреду и царстве безумного мифа. Огромная зелёная чешуйчатая морда с красными свирепыми глазами; следом за чудовищными челюстями показалось бьющееся тело, покрытое сетчатым нефритом, жаберные щели и огромный хлещущий плавниками хвост.
Бешено взметнувшись и изгибаясь, голова поднялась над волнами на длинной бочкообразной шее; затем массивные алые челюсти разошлись, обнажая ятаганы клыков и здоровенную багровую безъязыкую пещеру!
Явился дракон из друидских преданий.
Винций видел, как нечто, подобное башне, возвышалось над ним в склизкой чёрной воде; слышал медный рёв и ощущал дыхание мертвечины.
Хвост изогнулся в его сторону, расправив когтистые отростки, а шея спикировала вниз. Огромная жестокая пасть могла бы одним зевком заглотить его.
Так это было правдой! Мифическое древнее существо, призванное злобными жрецами уничтожить флот на рассвете. С помощью какой-то магии они заманили его сюда, заточили в бассейн и вырвали язык, чтобы лучники могли воспользоваться ядом.
Винций осознал это, но ему всё равно стало страшно. Огромное чудовище заметило его. Оно бросилось на крошечный барахтающийся силуэт, разрастаясь больше любого корабля. Чудовище восстало из глубин страха, чтобы на следующий день утащить римское войско в своё наводящее ужас подводное царство.
Теперь пасть помчалась вперёд, вспенивая и рассекая волнами пузырящуюся воду в стремлении поглотить бултыхавшегося человечка. Борьба бессмысленна. Или?..
Тут Винция осенило: меч — на нём ведь яд! Он нащупал, подтянул и вскинул клинок.
Гигантские зубы заскрежетали у него перед лицом, а затем приподнялись. Ещё один бросок, и римлянин окажется между этих клыков. Он привстал над водой, а затем бросился вперёд.
В миг, когда глотка разверзлась, клинок вонзился прямо в полую кровоточащую пасть монстра. Пронзительный вопль разорвал барабанные перепонки, чудище подалось назад, меч болтался в распахнутых челюстях, как серебряная щепка. Титанические удары вздымали волны, бушующие в бассейне. Дракон ревел от боли; исполинское зеленое туловище дыбом поднялось из чёрных вод, а потом рухнуло, извиваясь в безумных, ужасающих конвульсиях.
Издав последний стон судорожной агонии, безобразная голова погрузилась в волны, красные глаза погасли и остекленели. Ночной кошмар повергла его же собственная отрава.
Винций проверял воду до тех пор, пока пузыри не спали, затем подгрёб к расщелине, не оборачиваясь более на обитель страха. Протиснулся в узкое каменное отверстие и поплыл дальше.
Впереди уже виднелось звёздное мерцание, меркнущее с приходом рассвета. Несколько мгновений спустя он выбрался на открытую воду. Медленно гребя к ближайшему судну, он даже не оглянулся посмотреть на тёмную стену утеса, что защищала эту сторону Англси.
Его миссия выполнена. Теперь, с наступлением утра, римляне смогут высадиться без помех; обезглавленные друиды будут вынуждены уступить дорогу легионам. Они с их проклятым варварским колдовством окажутся стёрты навеки.
Винций улыбнулся, сближаясь с бортом корабля. Затем снова нахмурился, вспомнив, как умирающий дракон пал вместе с его клинком, вклиненным в глотку.
— К утру надо будет раздобыть новый меч, — пробурчал он.
Солнце умирало; медленно опускаясь в гробницу за холмами на горизонте, оно в своей агонии залило кровавыми закатными лучами небо. Ветер, завывая, гнал на запад шуршащую процессию сухих листьев, торопя на похороны павшего светила.
«Чушь», — произнес Хендерсон и отогнал неуместные мысли.
Cолнце заходило на фоне ржавого красного неба, отвратительный промозглый ветер кружил полусгнившие листья, сбрасывая их в канаву. И зачем только лезет в голову эта выспренная чепуха?
«Чушь», — снова сказал он. Наверное, во всем виноват праздник. Как-никак, сегодня Хеллоуин, День всех святых, и закат знаменует приход роковой ночи. В эту страшную ночь по миру бродят духи, а из-под земли, из могил, доносятся голоса мертвецов.
Но на самом деле, сегодня обычная холодная и сырая осенняя ночь. Хендерсон тяжело вздохнул. В былые времена, размышлял он мрачно, приход её особо отмечался всеми. Средневековая Европа, замирая от суеверного ужаса, посвятила эту ночь оскаблившемуся ужасу НЕВЕДОМОГО. Когда-то миллионы дверей наглухо запирались, чтобы в дом не проникли зловещие гости, миллионы голосов бормотали молитвы, к небу поднимался дым от миллионов коптящих свечей. В этом есть даже нечто величественное, отметил Хендерсон. Жизнь тогда была полна необъяснимых тайн, и люди замирали в ужасе, не зная, что откроется их взору там, за следующим поворотом полуночной дороги. Их окружали демоны и чудовища, призраки, жаждущие получить душу неосторожного, и видит Бог, тогда к слову «душа» относились без нынешнего легкомыслия, Новомодный скептицизм отнял сокровенный смысл у существования. Человек больше не боится потерять свою душу.
«Чушь». — Хендерсон повторял слово механически. Короткое жесткое слово, которым он всегда прерывал ненужные мысли, воплощало что-то от самой сути двадцатого века, грубой реальности современной жизни.
Та часть мозга, которая незамедлительно реагировала на романтическое настроение, заменяла Хендерсону голос общественного мнения, — миллионов здравомыслящих людей, которые хором воскликнули бы: «чушь!», узнав о столь несовременных мыслях. Поэтому Хендерсон, вынеся сам себе приговор, постарался сразу же забыть о своем странном порыве, кровавых полосах, перечертивших небо и прочей ерунде.
Он направлялся вниз по улице, освещенной закатными лучами солнца, чтобы купить наряд для костюмированной вечеринки; чем тратить время на пустые рассуждения об истоках нынешнего праздника, лучше побыстрее найти нужную лавочку, пока хозяин не закрыл её на ночь.
Он окинул взглядом ряд окутанных тенями мрачных зданий, между которыми вилась узкая улочка. Снова вытащил бумажку и прищурясь, проверил адрес, выписанный из телефонного справочника.
Что они, не могут как-то освещать фасады своих жалких лачуг? Никак не разглядеть номера домов. Конечно, это заброшенное место, бедняцкий квартал, но все-таки…
Наконец он увидел нужный дом на другой стороне улицы и поспешил туда. Заглянул в витрину. Последние лучи солнца, словно сверкающее лезвие, прорезали себе путь сквозь узкое пространство между зданиями и падали прямо на стекло, ярко осветив то, что выставлено за ним. Хендерсон невольно охнул и отшатнулся.
Это ведь обычная витрина, а не окно в преисподнюю. Откуда взялись раскаленно-красные языки пламени, среди которых ухмылялись, гримасничали страшные морды чудовищ?
«Закат», — пробормотал Хендерсон. Ну конечно, а «чудовища» — просто умело сработанные маски; такие товары выставляют на обозрение в подобных лавках. Но впечатлительных все это определенно может ошарашить…. Он открыл дверь и вошел.
Темнота, полная тишина. Везде чувствовалась затхлая атмосфера абсолютного одиночества, — дух, окутывающий места, где очень давно не появлялись люди: гробницы, могилы, укрытые в чаще густого леса, пещеры глубоко под землей, и…
«Чушь».
Да что с ним сегодня происходит?
Хендерсон виновато улыбнулся. Обычный запах магазина, торгующего театральными костюмами и прочим реквизитом. На мгновение он словно перенесся во времена учебы в колледже, любительских спектаклей. Знакомый запах нафталина, старого меха, красок и грима. Он играл Гамлета, в сцене на кладбище он держал оскалившийся череп, в пустых глазницах которого таилась вся земная мудрость… Череп, добытый в таком же магазине.
И вот он снова окунулся в эту атмосферу. Кстати, о черепе…. Ведь сегодня Хеллоуин и, раз уж он в таком настроении, глупо одеваться каким-нибудь раджой, турком или пиратом, — вообще, это пошло. А почему бы не явиться на вечеринку в облике чудовища, колдуна или, к примеру, оборотня? Хендерсон представил себе выражение лица Линдстрома, когда тот увидит гостя, заявившегося в его элегантную квартиру в каких-нибудь жутких лохмотьях! Парня придется откачивать; он и все так называемое «избранное общество», толпа самодовольных ничтожеств, облаченных в роскошные наряды, просто с ума сойдут! Хендерсона мало заботила реакция высококультурных знакомых Линдстрома, банды самозванных великих литераторов и ценителей прекрасного, дам с лошадиными физиономиями, нацепивших на себя целые тонны бриллиантов. Действительно, почему бы не поддержать дух праздника, не стать сегодня монстром?
Хендерсон молча стоял, окруженный темнотой, ожидая, когда кто-нибудь наконец включит свет, выйдет сюда и обслужит покупателя. Минуту спустя ему надоело ждать и он громко постучал по прилавку.
«Эй, вы! Есть тут кто живой?»
Тишина. Потом из глубины помещения донесся шелест. Довольно неприятный звук, особенно в такой темноте… Стук, где-то внизу, гулкое эхо шагов. Хендерсон содрогнулся и охнул. От пола оторвалась непроницаемо-черная тень и медленно выросла прямо перед ним!
Господи, просто кто-то поднялся из подвала, вот и все. За прилавком, неловко переминаясь с ноги на ногу, стоял человек с зажженной лампой. Глаза его щурились и беспрерывно моргали в этом неярком свете.
Желтоватое лицо сморщилось в улыбке.
«Прошу простить меня, сэр, я спал», — негромким шелестящим голосом произнес человек. — «Чем могу служить?»
«Я подыскиваю себе маскарадный костюм для вечеринки».
«Вот как. Что желаете выбрать?»
В голосе сквозила бесконечная усталость и терпение. Сморщенная желтая кожа; глаза неустанно моргают…
«Мне хотелось бы чего-нибудь необычного. Понимаете, я тут подумал, не нарядиться ли на Хеллоуин чудовищем; у вас, наверное, таких костюмов нет?»
«Могу показать вам маски».
«Нет, я имею в виду не это. Какие-нибудь лохмотья оборотня, что-то в таком роде. Нечто натуральное».
«Ах, так. Понимаю,
«Да, именно». — Почему старая развалина так подчеркнула это слово?
«Возможно, да, вполне возможно. Думаю, что смогу предложить вам именно такое облачение, сэр». — Глаза моргнули, узкий рот растянулся в улыбке. «Вещь как раз для Хэллоуина».
«Что же это такое?»
«У вас никогда не возникало желания стать вампиром?»
«Вроде Дракулы?»
«Гм…. Да, именно, вроде Дракулы.»
«Что ж, неплохая идея. Думаете, такое мне подойдет?»
Странный человек внимательно оглядел его, не переставая улыбаться.
«Такое подходит самым разным людям. Вампиром, как мне кажется, может стать любой. Вы будете прекрасным вампиром».
«Да, ну и комплимент», — Хендерсон хмыкнул. — «Хорошо, давайте попробуем. А что за костюм?»
«Костюм? Обычный вечерний костюм, подойдет любая одежда. Я дам вам
«И все? Только плащ?»
«Только плащ. Но в него надо заворачиваться, как в саван. Знаете, это ведь погребальное одеяние. Подождите, сейчас я его достану».
Шаркающей походкой хозяин магазина снова отправился в глубину комнаты и растворился в темноте. Он спустился в подвал; Хендерсон терпеливо ожидал. Опять какой-то стук, и наконец старик появился снова с плащом в руках. Он стряхивал с него пыль.
«Вот, извольте:
«Подлинный?»
«Разрешите помочь вам примерить его. Вот увидите, плащ сразу преобразит вас, сэр!»
Тяжелая, пронизанная холодом одежда давила на плечи. Хендерсон отступил немного, чтобы хорошенько рассмотреть себя в зеркале, и уловил странный удушливый запах. Даже при тусклом свете лампы было видно, что, надев плащ, он стал выглядеть совсем по-иному. Его от природы продолговатое лицо ещё больше вытянулось, щеки ввалились. Глаза горели, и кожа казалась особенно бледной по контрасту с непроницаемой темнотой плаща. Это было широкое одеяние черного цвета.
«Подлинный, сэр, подлинный», — бормотал старик. Каким-то непостижимым образом он очутился рядом: Хендерсон не заметил в зеркале его приближения.
«Я беру его», — произнес Хендерсон. — «Сколько?»
«Убежден, вы получите незабываемое впечатление».
«Сколько он стоит?»
«Ах, да. Ну, скажем, пять долларов. Устраивает?»
«Держите».
Старик взял деньги, беспрерывно моргая, и снял плащ с покупателя. Как только ткань соскользнула с плеч, неожиданно исчезло ощущение холода. Наверное, подвал здесь не отапливается, — плащ был как ледышка.
Старик упаковал покупку и, улыбаясь, протянул сверток Хендерсону.
«Принесу его завтра», — обещал Хендерсон.
«Зачем же? Вы его купили. Он теперь ваш».
«Но…»
«Я собираюсь вскорости оставить это дело. Уверен, вам он принесет больше пользы».
«Но ведь…»
«Желаю вам приятно провести вечер. Всего доброго».
Хендерсон растерянно направился к выходу. У двери обернулся, чтобы кивнуть на прощание этому странному человечку, беспрерывно моргавшему даже при неярком свете.
Из темноты за ним, не отрываясь, следила пара светящихся глаз. Эти глаза больше не моргали.
«Всего доброго», — произнес Хендерсон и быстро закрыл за собой дверь. Да, он сегодня немного не в себе.
Когда настало восемь часов, Хендерсон едва удержался от того, чтобы позвонить Линдстрому и предупредить, что не сможет прийти. С той минуты, как он надел этот проклятый плащ, его стало знобить, как от лихорадки, а когда подходил к зеркалу, все расплывалось перед глазами, трудно было даже различить свое отражение.
Но после нескольких порций виски ему стало намного лучше. Он ведь не обедал, а спиртное согрело и взбодрило, так что теперь он чувствовал себя вполне готовым к вечеринке. Хендерсон несколько раз прошелся по комнате, чтобы привыкнуть к новой одежде: оборачивал плащ вокруг себя, кривя рот в приличествующей вампиру кровожадной усмешке. Черт возьми, из него получится первоклассный Дракула! Он вызвал такси и спустился в вестибюль. Вошел шофер; Хендерсон поджидал его, завернутый в непроницаемо-черную ткань.
«Я хочу, чтобы вы отвезли меня», — произнес он низким голосом.
Шофер бросил быстрый взгляд на его длинную фигуру и моментально побледнел.
«Это что же такое?»
«Я вызвал вас», — угрожающе-торжественно объявил Хендерсон, едва удерживаясь от смеха. Давно уже он так не веселился! Он уставился на водителя, придав лицу кровожадное «вампирское» выражение.
«Да, да, все в порядке, босс. О'кей».
Водитель почти бегом направился к своей машине. Хендерсон неторопливо шествовал за ним.
«Куда поедем, босс, — ой, то есть, сэр?»
Он даже не повернул к Хендерсону искаженного страхом лица, когда тот называл адрес.
Такси рванулось с места, и Хендерсон не удержался от присущего всем настоящим вампирам глухого, наводящего ужас, смеха. При этих звуках водителя, очевидно, охватила паника, и он едва не превысил установленный в городе предел скорости. Хендерсон захохотал; впечатлительный водитель задрожал как в лихорадке. Запоминающаяся поездка! Однако финал превзошел все ожидания: когда они прибыли на место, и Хендерсон вышел из машины, дверца за ним моментально захлопнулась и водитель рванул с места, забыв о плате за проезд.
Должно быть, я вошел в роль, подумал он самодовольно, заходя в лифт.
С ним в кабине до самого верхнего этажа, где располагались роскошные апартаменты Линдстрома, поднимались ещё несколько человек. Всех их Хендерсон встречал на прошедших вечеринках, но ни один почему-то не узнал его. Это было даже приятно — сознавать, что с помощью нового плаща и устрашающей гримасы он способен полностью изменить свою внешность. Те, кто сейчас стояли рядом, были облачены в замысловатые костюмы: одна из дам загримирована под пастушку с картины Ватто, другая одета как испанская танцовщица, высокий мужчина изображал паяца, его спутник тореадора. Но Хендерсон легко узнал их всех, потому что эти дорогостоящие изыски — просто павлиньи перья, долженствующие подчеркнуть достоинства и скрыть недостатки внешности, а не преобразить её по-настоящему. Большинство участников маскарадных увеселений, выбирая костюм, отдают дань своим подавленным желаниям. Женщины всячески подчеркивают свои прелести, мужчины демонстрируют мускулатуру, как этот бравый тореадор, или же пародируют упоение мужественностью. Их всех просто жалко: ничтожные глупцы, радостно стягивающие свои привычные респектабельные костюмы и вприпрыжку бегущие на заседание очередного тайного ордена, на любительский спектакль, или, как сейчас, на костюмированный вечер, чтобы дать хоть какую-то пищу воображению, задыхающемуся от серости обыденной жизни. Хендерсон часто думал, почему они никогда не разгуливают в таких вот павлиньих нарядах по улицам?
Разумеется, его спутники из высшего общества прекрасно выглядели в своих маскарадных облачениях, — пышущие здоровьем, холеные самцы и самки, розовощекие, полные сил. Такие полнокровные, сочные! Вот, например, какая прекрасная, крепкая шея, нежное горло! Он перевел взгляд на гладкие полные руки женщины рядом с ним, и долго не отрывал глаз. Потом наконец заметил, что все отодвинулись от него. Они сбились в углу, словно боялись его взгляда, гримасы, перечертившей лицо, его черного плаща. Все разговоры прекратились. Женщина подняла голову, словно хотела что-то сказать Хендерсону, но в это мгновение лифт остановился.
Что происходит? Сначала водитель, теперь эта женщина… Может быть он слишком много выпил?
Но на размышления времени уже не оставалось. Вот стоит Маркус Линдстром собственной персоной, и пытается втиснуть ему в руку бокал.
«А тут что у нас? А, инфернальный злодей!» — с первого взгляда видно, что Линдстром, как всегда на таких вечеринках, уже хорошенько нализался. Вокруг упитанного хозяина сегодняшнего маскарада словно клубилась завеса алкогольных паров.
«Ну-ка выпей, Хендерсон, дружище! А я — прямо из горлышка. Я сначала просто опешил при виде тебя. Как ты смог так загримироваться?»
«Загримироваться? На мне нет никакого грима!»
«Ох. Да, наверное. Как глупо с моей стороны. Да… глупо».
Хендерсон не мог поверить своим глазам. Неужели Линдстром и вправду сейчас отшатнулся от него? А в глазах толстяка действительно появилось что-то похожее на панику? Да ему просто спиртное ударило в голову, вот и все
«Я… я… Ладно, ещё увидимся», — невнятно бормотал Линдстром, пятясь задом; он отвернулся от Хендерсона и поспешил к другим гостям. Хендерсон смотрел на затылок Линдстрома, на его мясистый загривок. Толстая белая шея, тесный ворот стягивал её, складки кожи выпирали наружу. И ещё там проходит вена. Вена призывно пульсирует на жирной шее Линдстрома. До смерти напуганного Линдстрома.
Хендерсон стоял в прихожей в полном одиночестве. Из комнаты доносились смех, звуки музыки. Знакомый шум вечеринки. Стоя у распахнутой двери, он никак не мог решиться войти. Отпил из бокала. Ром, и довольно крепкий. После всего, что он уже выпил, спиртное может ударить в голову. Но Хендерсон все равно опустошил бокал, не переставая размышлять о случившемся. В чем дело? В нем самом, его одежде? Почему все отшатываются от него? Может быть, он так вошел в роль, что бессознательно ведет себя как вампир? А слова Линдстрома о гриме…
Повинуясь внезапному импульсу, Хендерсон подошел к большому зеркалу, стоявшему в прихожей. Он качнулся, выпрямился. Прихожая ярко освещена, он стоит прямо перед стеклом, но ничего не видит.
Он не отражается в зеркале!
Из глотки вырвался тихий, зловещий смех. Он стоял, уставясь перед собой, и смеялся все громче и громче.
«Я пьян», — произнес он негромко. — «Конечно, пьян. Дома с трудом различал себя в зеркале. А сейчас допился до того, что вовсе ничего не вижу. Ясное дело, нализался. Вел себя, как дурак, пугал людей. Уже начались галлюцинации, вернее, я не вижу то, что должен видеть. А вот теперь появились призраки. Ангелы!»
Он понизил голос, прищурился. — «Точно, ангел. Уже стоит позади меня. Привет, ангел!»
«Привет».
Хендерсон резко повернулся, едва не упав. Девушка. На ней темный плащ; золотистые волосы, словно сияние, обрамляют прекрасное бледное лицо. Глаза небесной голубизны, губы цвета адского пламени.
«Неужели это не видение?» — мягко произнес Хендерсон. — «Или я, глупец, напрасно поверил в такое чудо?»
«Ваше чудо зовут Шейла Дарли; она как раз собиралась, с вашего разрешения, напудрить нос».
«Стивен Хендерсон любезно оставляет сие зеркало в вашем полном распоряжении».
Хендерсон немного отступил, не отрывая от неё глаз.
Девушка одарила его полукокетливой-полузадумчивой улыбкой. — «Никогда не видели, как женщины пудрятся?»
«Не думал, что ангелы тоже пользуются косметикой», — отозвался Хендерсон. — «Что ж, я ещё многого не знаю о жизни ангелов. С этой минуты я решил посвятить себя исследованию данной проблемы. Мне так много предстоит выяснить! Так что не удивляйтесь, если весь вечер я буду ходить за вами следом и заносить свои наблюдения в записную книжку».
«Записная книжка? У вампира?»
«О, я весьма интеллигентный вампир. Не имею никакого отношения к неотесанной банде неумытых уроженцев Трансильвании, которые только и умеют, что бегать по лесам. Когда мы познакомимся поближе, вы убедитесь, что я могу быть очень милым вампиром».
«Ну конечно, это видно с первого взгляда», — насмешливо произнесла девушка. — «Но подумайте: ангел и вампир! Странное сочетание, правда?»
«Мы можем делиться опытом», — объявил Хендерсон. — «Кстати, я подозреваю, что в вас таится что-то дьявольское. Скажем, этот темный плащ поверх белоснежного одеяния. Черный ангел! Что, если вы вовсе не спустились с небес? Возможно, у нас есть что-то общее».
Хендерсон произносил обычные салонные любезности, но в душе его бушевал ураган. Он вспомнил, что утверждал когда-то в спорах с друзьями; циничные выводы, в справедливости которых, казалось, убеждала сама жизнь.
В свое время он объявил, что любовь с первого взгляда — выдумка, существующая лишь в книгах и спектаклях, где такой драматический ход нужен для того, чтобы подстегнуть развитие сюжета. Он полагал, что люди именно оттуда узнают о подобной романтической ерунде, и сами себя убеждают в том, что так происходит и в жизни, хотя ощущают лишь обычную животную страсть.
Но вот появилась Шейла, белокурый ангел, и мрачные мысли, глупая возня с зеркалом, пьяная одурь — все стало неважным, исчезло, словно по мановению волшебной палочки. Теперь он мог думать лишь о ней, мечтать о губах, красных и сочных, как вишни, небесно-голубых глазах, о тонких как у фарфоровой статуэтки, белоснежных руках.
Очевидно, его взгляд выразил чувства, которые он испытывал, и девушка все поняла.
«Ну что», — тихонько произнесла она, — «надеюсь, осмотр вас удовлетворил?»
«О, это ещё мягко сказано, как и подобает настоящему ангелу. Но один нюанс в повадках небесных созданий мне особенно любопытен. Скажите, ангелы танцуют?»
«Какой тактичный вампир! Что ж, пройдем в комнату?»
Он взял её под руку, и они вошли в гостиную. Веселье было в полном разгаре. Напитки уже подняли праздничное настроение собравшихся до нужной высоты, но танцевальная фаза вечеринки кажется, завершилась. Небольшие группы, разбившись на парочки, разбрелись по комнате. Облюбовав себе укромные уголки, они, разгоряченные раскованной атмосферой, царящей здесь и спиртным, хихикали, хохотали, томно шептались. Неизменные «заводилы» развлекали желающих своими выходками. Везде чувствовался ненавистный Хендерсону дух бездумного, пустого, пьяного веселья.
Словно бросая им вызов, он выпрямился во весь рост, плотнее закутался в плащ; на бледном лице появилась зловещая «вампирская» усмешка. Он шествовал по комнате в мрачном молчании. Шейла, кажется, решила, что все это ужасно забавно.
«Покажи им настоящего вампира!» — хихикнула она, прижавшись к его руке, и Хендерсон повиновался. Он пронизывал проходящие мимо парочки пристальным гипнотическим взглядом, растягивал губы, демонстрируя жуткую вампирскую ухмылку женщинам. Там где он проходил, немедленно стихал веселый гул, разговоры прекращались, все поворачивались в его сторону. Он шествовал по огромной комнате, словно сама Красная Смерть. За ним тянулся шлейф шепотков, приглушенных вопросов.
«Кто этот человек?»
«Он поднимался на лифте с нами, и…»
«Эти глаза…»
«Вампир!»
«Хэлло, Дракула!» — перед ним возник Маркус Линдстром в компании довольно мрачной брюнетки в костюме Клеопатры: парочка выскочила навстречу Хэндерсону. Толстяк с трудом удерживался в вертикальном положении, его спутница и собутыльница была не в лучшем состоянии. В клубе Хендерсону нравилось общаться с трезвым Маркусом, но его всегда раздражало поведение Линдстрома на вечеринках. В таком состоянии его приятель становился особенно невыносимым, — он начинал хамить.
«Детка, хочу тебе представить моего очень-очень хорошего знакомого. Да, друзья и подруги, сегодня, в День всех святых, я пригласил на наш праздник графа Дракулу вместе с дочерью. Бабушку я тоже пригласил, но как назло она улетела на шабаш, вместе с тетушкой Джемаймой. Ха! Граф, познакомьтесь с моей маленькой подружкой».
Брюнетка, кривя рот, уставилась на Хендерсона.
«Оооо, Дракула, какие у тебя большие глаза! Оооо, какие у тебя большие зубы! Оооо…»
«Ну полно, Маркус», — попытался прекратить эту сцену Хендерсон. Но хозяин уже повернулся к собравшимся гостям и начал вещать на всю комнату.
«Друзья, рад вам представить единственного и неповторимого, подлинного вампира в неволе, — остерегайтесь подделок! Дракула Хендерсон, редчайший экземпляр кровососа обыкновенного, со вставными клыками».
При любых других обстоятельствах Хендерсон оборвал бы монолог Линдстрома хорошим ударом в челюсть. Но рядом стояла Шейла, а вокруг толпятся гости.
Лучше попытаться обратить все в шутку, высмеять эти неловкие потуги на остроумие. Он ведь вампир; почему бы не поступить как настоящий вампир?
Хендерсон улыбнулся девушке, потом повернулся к любопытным, нахмурился и провел руками по плащу. Только сейчас он заметил, что ткань по краям немного грязная или пыльная. Холодный шелк легко скользил между пальцев, длинная тонкая рука Хендерсона прикрыла черным одеянием грудь. Он словно закутался в ледяную тень. Это мгновенно придало уверенности в себе. Он широко раскрыл глаза и почувствовал, как все застыли, завороженные его горящим взглядом, Медленно разжал губы. Его охватило пьянящее ощущение собственной силы, власти над ними. И тогда взгляд притянула мягкая, толстая шея Линдстрома, синеватая вена, резко выделяющаяся на фоне бледной кожи. Он смотрел на шею Маркуса, сознавал, что внимание собравшихся приковано к нему, и непреодолимое желание закружило голову.
Хендерсон резко повернулся. Глаза его не отрывались от обильной плоти, от собравшейся в толстые складки кожи, от жировых валиков, подрагивавший на шее.
Руки сами собой протянулись вперед. Линдстром взвизгнул, словно пойманная крыса. Да он и есть жирная, вертлявая, гладкая белая крыса, полная свежей горячей крови. Вампиры жаждут крови. Крови, которая сейчас брызнет из шеи крысы, из голубоватой вены на шее визжащей от смертельного ужаса крысы.
«Свежая кровь».
Этот низкий глубокий голос принадлежал ему, Хендерсону.
Его руки крепко держали добычу.
Руки сами схватили шею жертвы в то мгновение, когда он произнес эти слова, руки чувствовали живое тепло, нащупывали вену. Хендерсон медленно опускал голову, все ближе и ближе к шее добычи; Линдстром начал дергаться в безнадежной попытке спастись, и руки теснее сомкнулись на его шее. Лицо добычи заливала багровая краска. Кровь приливает к лицу, — это хорошо. Свежая кровь!
Хендерсон открыл рот. Он почувствовал, как обнажились его зубы. Клыки почти касались жирной шеи, и наконец…
«Стоп! Хватит с него!»
Голос Шейлы — словно прохладное дуновение ветерка; кровавый туман рассеялся. Ее пальца сжимают руку. Хендерсон, словно выйдя из транса, резко поднял голову. Он отпустил Линдстрома, и тот, как мешок, повалился на пол с раскрытым ртом.
Все, как завороженные, смотрели на него: челюсти отвисли, лица искажены гримасой боязливого любопытства.
«Браво!» — шепнула Шейла. — «Он заслужил это, но ты напугал беднягу до смерти!»
Хендерсон с трудом взял себя в руки. Заставил губы растянуться в приятной улыбке, повернулся к толпе.
«Леди и джентльмены», — объявил он. — «Небольшая демонстрация, чтобы вы могли воочию убедиться в абсолютной справедливости утверждений нашего дорогого Маркуса. Я действительно вампир. Теперь, я убежден, больше никому из вас не угрожает опасность. Если среди собравшихся есть доктор, мы можем организовать переливание крови для пострадавшего».
С лиц понемногу исчезала гримаса страха, кое-где раздался смех. Обычная нервная реакция. Постепенно истерическое хихиканье перешло в здоровый хохот. Хендерсону удалось превратить инцидент в застольную шутку. И только глаза Маркуса по-прежнему выражали панический ужас. Он знал правду.
Но тут в комнату влетел один из «заводил» и привлек на себя всеобщее внимание. Он спустился на улицу, позаимствовал фартук и кепку у мальчишки продавца газет, напялил их на себя, и теперь бегал по комнате, размахивая стопкой газет.
«Экстра! Экстра! Свежие новости! Страх и ужас в День всех святых! Экстра!»
Смеющиеся гости расхватывали газеты. Какая-то женщина подошла к Шейле, девушка пошла за ней, ступая неуверенно, как во сне.
«Увидимся позже», — бросила она Хендерсону. Ее взгляд словно воспламенял. Но ужасное ощущение, охватившее его, когда в руках беспомощно трепыхался Линдстром, до сих пор не давало покоя. Как он мог сделать это?
Вопящий шутник подбежал, сунул ему газету, и Хендерсон машинально развернул её. «Страх и ужас в День всех святых», — так кричал псевдо-газетчик. Что там?
Он вгляделся. Читать было трудно, все расплывалось перед глазами.
Заголовок! Хендерсон едва не выронил листок. Это действительно экстренный выпуск. Он лихорадочно проглядывал заметку, и сердца все больше сжимал безнадежный страх.
«Пожар в магазине маскарадных костюмов…около восьми часов вечера вызвали пожарных… потушить не удалось… помещение полностью сгорело… ущерб достигает… Странное обстоятельство: владелец магазина неизвестен… обнаружен скелет под…»
«Нет! Не может быть!» — вырвался у него громкий возглас.
Он перечитал это место. В ящике с землей в подвале обнаружен скелет. Нет, не в ящике, — это был гроб. Еще два рядом оказались пусты. Скелет завернут в плащ, огонь не тронул его…
В конце приводились рассказы очевидцев, страшные заголовки к которым напечатали для пущего эффекта жирным шрифтом. Соседи боялись появляться рядом с домом. Там жили в основном выходцы из Венгрии; слухи о странных незнакомцах, посещавших магазин, случаях вампиризма. Один из местных жителей уверял, что там проходили тайные сборища какого-то ужасного культа. Суеверные сплетни о том, чем торговал владелец лавки: любовные зелья, амулеты из неведомых краев, необычные одеяния, обладавшие сверхъестественными свойствами.
Странная одежда, вампиры, плащи… глаза, его глаза!
«Это подлинный плащ».
«Я собираюсь вскорости оставить это дело… Вам он принесет больше пользы».
Обрывки воспоминаний вихрем пронеслись в голове. Хендерсон бросился в прихожую, к большому зеркалу.
На мгновение он замер там, затем вскинул руку, чтобы заслонить глаза и не видеть того, что бесстрастно показало ему стекло. Там не было его отражения.
Вампиры не отражаются в зеркале.
Вот почему он так пугал окружающих. Вот откуда странные желания при виде человеческой шеи. Он почти уступил им, когда схватил Линдстрома. Господи, что же делать?
Всему виной плащ, непроницаемо-черный плащ, немного испачканный по краям. Это земля, следы могильной земли. Когда холодный как лед плащ окутывал его, он внушал ощущения подлинного вампира. Проклятый кусок ткани, некогда обвивавший тело живого мертвеца, носферату. Рыжеватое пятнышко на рукаве — засохшая кровь.
Кровь. Хорошо бы снова увидеть кровь. Ощутить, как струится теплый жизнетворный красный ручеек…
Нет! Это безумие. Он пьян, он просто спятил.
«Ага. Мой бледнолицый друг, вампир».
Рядом снова стояла Шейла, и частые удары сердца заглушили панический ужас. При виде её сияющих глаз, жарких алых губ, приоткрытых в манящем ожидании, словно горячая волна затопила душу. Хендерсон посмотрел на хрупкую белую шею, окаймленную переливающейся чернотой плаща, и другое, страшное желание опалило все его существо. Любовь, страсть, и жажда.
Наверняка это отразилось в его глазах, но девушка не дрогнула. Она ответила ему взглядом, в котором горело то же пламя.
Шейла тоже любит его!
Не раздумывая, Хендерсон стащил с себя плащ. Ледяная тяжесть, сдавившая плечи, сразу исчезла. Вот и все! Какая-то часть его естества сопротивлялась, не желала, чтобы он освободился от сладкого плена. Но другого выхода нет. Это зловещая, проклятая ткань; он сейчас обнимет девушку, захочет поцеловать, и тогда…
Но он не смел даже думать, что могло произойти.
«Устал от перевоплощений?» — тихо спросила она и так же как он, одним движением сбросила свой плащ, представ во всем великолепии сияющей белизны своего одеяния ангела. Окаймленное золотым ореолом лицо, стройная фигуры были полны такой величественной в своем совершенстве красоты, что у Хендерсона невольно вырвался вздох.
«Ангел», — шепнул он.
«Дьявол», — смеялась она.
Словно какая-то неодолимая сила притянула их; они тесно прижались друг к другу. Хендерсон держал оба плаща. Их губы слились, и время остановилось. Так они стояли, пока группа гостей во главе с Линдстромом не ввалилась в прихожую.
При виде Хендерсона толстяк побледнел и съежился.
«Ты…», — прошептал он. — «Ты хочешь…»
«Просто уйти», — Хендерсон улыбнулся. — «Мы просто уходим».
Сжав руку девушки, он увлек её к лифту, и захлопнул дверь перед самым носом у бледного, оцепеневшего от страха Линдстрома.
«Ты действительно хочешь покинуть их?» — шепнула Линда, тесно прижавшись к его руке.
«Да. Но мы не спустимся вниз. Нет, мы не спустимся в мои владения, мы вознесемся к тебе, на небеса!»
«Садик на крыше?»
«Именно, мой бесценный ангел. Я хочу внимать тебе среди райских кущ, целовать, окруженный облаками, и…»
Лифт начал подниматься, его губы снова нашли её.
«Ангел и дьявол. Какой фантастический союз!»
«Я подумала то же самое», — призналась девушка. — «Интересно, что будет у наших детей, нимб или рожки?»
«Наверняка и то, и другое».
Они достигли пустынной крыши дома. Здесь безраздельно царил сегодняшний праздник.
Хендерсон сразу ощутил это. Там, в ярко освещенной огромной комнате, был Линдстром со своими друзьями из высшего света, бушевал маскарад. Здесь — ночь, мрачное величественное безмолвие. Слепящий свет, музыка, звон бокалов, гул разговоров, — все, что обезличивало праздники, делало их похожими один на другой, растворилось в первозданной темноте. Сегодняшняя ночь — особенная, и это чувствовалось здесь.
Небо было темно-голубым, а не черным, Как серые бороды нависших над землей гигантов, изумленно разглядывавших круглый оранжевый шар луны, собрались густые облака. Пронизывающий ледяной ветер, дующий с моря, наполнял воздух едва различимыми шепотками, которые принес с собой из далеких краев.
Небо, по которому летели ведьмы на шабаш. Колдовская луна, зловещая тишь, в которой едва слышалось бормотание нечистых молитв и заклинаний. Облака скрывали чудовищные лики тех, кто явился на зов из крайних пределов тьмы. Сегодня царство Хеллоуина. Сегодня День всех святых.
К тому же здесь чертовски холодно!
«Дай мне мой плащ», — шепнула Шейла. Он машинально протянул его, и великолепная черная ткань окутала девушку. Ее глаза манили, он был бессилен против их завораживающей силы. Дрожа, он поцеловал её.
«Ты замерз», — произнесла она. — «Надень свой плащ».
Да, Хендерсон. Надень его сейчас, когда ты не можешь оторвать взгляда от её шеи. А когда снова поцелуешь её, захочется прильнуть к нежному горлу. Она покорится, потому что жаждет любви, а ты примешь её дар, потому что жаждешь… ощутить вкус свежей крови. Ее крови.
«Надень его, милый, надень сейчас же», — настойчиво шептала девушка. Ее голос дрожал от лихорадочного нетерпения; глаза горели желанием, таким же сильным, как и его страсть.
Хендерсона била дрожь.
Закутаться в этот зловещий символ зла? Черный могильный плащ, плащ смерти, плащ вампира? Дьявольский плащ, наполненный собственной холодной, призрачной жизнью, которая обволакивает хозяина, чудовищно искажает лицо, рассудок, заставляет все существо содрогаться от неутолимой жажды?
«Вот так».
Тонкие нежные руки обвились вокруг него, набрасывая тяжелую ткань на плечи. Она застегнула плащ на шее, лаская, провела по горлу.
Хендерсона била дрожь.
Он ощутил, как все тело пронзил ледяной холод; потом он превратился в страшный жар. Он словно стал исполином. Лицо, помимо воли, исказила жуткая усмешка. Власть, абсолютная власть над смертными!
Рядом стояла девушка, её глаза звали, манили… Точеная белая шея, полная горячей жизненной силы, мускулы напряглись в ожидании. Она жаждала его, жаждала прикосновения его губ.
И зубов.
Нет. Этого не будет. Он любит её. Любовь должна победить безумие. Да, так и надо поступить. Не снимать плащ, одолеть его власть, чтобы обнять любимую, а не схватить как добычу. Он должен так поступить. Он должен проверить себя.
«Шейла», — смешно, каким низким стал его голос.
«Да, милый?»
«Шейла, я должен рассказать тебе все».
В её глазах светится ожидание, покорность. Она не станет сопротивляться, это будет так легко!
«Шейла, пожалуйста, выслушай меня. Ты читала газету».
«Да».
«Я… Я получил этот плащ там. В магазине, который сгорел. Мне трудно все объяснить внятно. Ты видела, что я сделал с Линдстромом. Тогда я чуть было не довел дело до конца, понимаешь? Я хотел… укусить его. Когда я ношу чертов плащ, то чувствую себя так, будто я — одно из этих созданий».
Почему её взгляд не изменился? Почему она не отшатнулась от него, охваченная ужасом? Боже, какая ангельская невинность! Какая доверчивость! Почему она не бежит отсюда? Ведь он в любой момент может не совладать с собой и схватить её.
«Я люблю тебя, Шейла. Верь мне. Я люблю тебя».
«Знаю». — Ее глаза мерцают в лунном свете.
«Я хочу проверить себя. Хочу твердо знать, что моя любовь сильнее, чем эта… эта вещь. Сейчас я поцелую тебя, не снимая плаща. Если не выдержу, обещай мне, что вырвешься и убежишь, — быстро, как только сможешь. Надо, чтобы ты поняла, почему я так поступаю. Я должен встать лицом к лицу с этой страшной силой, бороться с ней, и доказать, что моя любовь к тебе настолько чиста, непобедима… Ты боишься?»
«Нет». — В её глазах светилось прежнее желание. Если бы она только знала, что сейчас делается с ним!
«Ты ведь не думаешь, что я сошел с ума? Я разыскал тот магазин, хозяин казался таким страшным маленьким старичком, — и он дал мне плащ. Даже сказал, что это подлинный плащ вампира. Я думал, что он шутит, но сегодня увидел, что не отражаюсь в зеркале, а потом чуть не прокусил вену на шее Линдстрома. Теперь я хочу тебя. Но я должен проверить свою выдержку».
«Ты не сошел с ума. Я все понимаю, Я не боюсь».
«Тогда…»
Губы девушки приоткрылись в призывной, вызывающей улыбке. Хендерсон собрал все силы, наклонился к шее любимой, борясь с собой. На мгновение он застыл так, освещенный призрачным светом оранжевой луны, его лицо исказилось.
А девушка манила его дразнящим взглядом.
Ее странные, неестественно красные губы раздвинулись, тишину нарушил насмешливый серебристый смех, белоснежные руки оторвались от черного как ночь плаща и ласково обвили шею Хендерсона.
«Я все знаю… я сразу все поняла, когда посмотрела в зеркало. Поняла, что ты носишь такой же плащ, достал его там же, где я достала свой…»
Странно, она притянула его к себе, но губы её ускользнули от поцелуя, Он застыл, ошеломленный её словами. Горло обожгло ледяное прикосновение маленьких острых зубов, он почувствовал странно умиротворяющий, ласковый укус; потом вокруг опустилась вечная тьма.
Доктор Отхо улыбнулся своему отражению, когда перерезал себе горло перед зеркалом.
Ему было трудновато обращаться с хирургическим ножом. Отхо обнаружил, что его рука нервно дрожит, но несмотря на это, он осторожно примерил клинок к сонной артерии. Откинулся на спинку стула. Почувствовал, как стальное лезвие впивается в натянутую кожу. Закрыл глаза. Теперь он должен был обратиться к инстинкту. Отхо напряг мышцы предплечья, глубоко вздохнул и быстрым движением отделил голову от тела.
После первого надреза он не почувствовал никакой боли. Когда доктор открыл глаза, он — по крайней мере, его голова — уже лежала в контейнере, стоящем на подушке с одеялами, готовая к съемке. Он, или, вернее сказать, глаза его головы, посмотрели в зеркало, помещенное на тумбочке. Голова свободно плавала в контейнере, наполненном серой, пузырящейся жидкостью, в которой свободно колыхались концы артерий.
Отхо торжествующе, с облегчением вздохнул, когда понял, что все идет по плану. Было невероятно ощущать, как сознание вернулось к нему в полном объеме. Он боялся визуальных расстройств, вызванных шоком или проблемами со слухом. Но его ощущения по-прежнему были похожи на те, которые он имел раньше. Он не испытывал ни раздражения, ни боли, хотя и чувствовал окончания артерий.
Доктор Отхо дышал, и пузырьки в серой жидкости увеличивались в количестве. В зеркале он увидел, что его губы побледнели. Пот выступил на лбу. Его запоздало охватил холодный ужас при виде этого жуткого зрелища: голова без тела, плавающая в контейнере, стоящем на подушке, а кромка его шеи пропитана сероватым веществом.
Отхо словно сам напоминал себе о проявленной смелости и отваге. Было ли это зрелище более фантастичным или ужасающим, чем куриное сердце, бьющееся в физиологическом растворе? Он огляделся и ощутил полную меру своего триумфа. Торжество, да, но и ужас, который охватил него, несмотря на научную обоснованность происходящего.
Потому что здесь, в этом люксе отеля в Праге, что-то похрапывало на полу, что-то, что не имело головы! Тело доктора Отхо, стоявшее на четвереньках, вытирало багровую лужу крови, отражающую свет. Доктор вздохнул.
Что-то словно щелкнуло. Кровь брызнула из обнаженных артерий тела. Раствор X-2 должен был быть применен немедленно, прежде чем подтирать следы крови! В противном случае тело могло истечь кровью до смерти. Тело встало, словно согласившись с этой мыслью и, вытянув руки, направилось к шкафу, где лежал лоток серой субстанции.
Одна рука обмакнула ватный тампон в сыворотку и приложила его к шее. Кровотечение остановилось почти мгновенно. X-2 обладал почти магическими целебными свойствами.
В течение нескольких недель Отхо вводил сыворотку, полученную из X-2, в спинной мозг. Эта субстанция сохраняла жизнь в теле после обезглавливания. Хоть X-2 не мог создать жизнь, но был способен укрепить и сохранить ее, по крайней мере, в течение нескольких часов.
Сыворотка X-2 в теле Отхо продлила бы ему жизнь до тех пор, пока его задача не будет выполнена. Теперь тело на автомате заканчивало вытирать кровь, а потом снова уложило ковер на место, тем самым скрывая оставшиеся следы.
Затем, когда оно повернулось, чтобы приблизиться к кровати, Отхо вздрогнул. Его бледные руки вернули подушки на место под одеялами и уложили покрывало вокруг шеи доктора. С контейнера-подноса, полностью скрытого простынями, Отхо снова по-смотрел в зеркало. Выглядело так, словно он спокойно лежал в постели, а его голова уютно покоилась на подушке. Хорошо!
Тело на секунду остановилось перед ним, и у доктора возникло чувство страха. Оно не должно так колебаться или забывать детали! Иначе…
Но доктор не допускал подобной мысли. Снова он вздохнул с облегчением, когда тело направилось к стопке женской одежды. Оно облачилось, надело шляпу на затылок. Края вуали изящно нависали над металлической маской, подумал доктор. Тело ими-тировало соблазнительную женщину, выглядевшую вдовой. Отхо хихикнул при мысли о том, к чему может привести с ней флирт на улице. Какой приятный сюрприз будет для человека, который раскрыл бы объект своей игривости! Такая вероятность может серьезно поставить под угрозу все его планы. Этого не должно произойти. Доктор Отхо тщательно продумал все детали. Теперь он не мог потерпеть неудачу!
На его лице мелькнула решительность, когда псевдо-женская фигура направилась к двери. Руки нащупали рукоятку, и безголовое тело доктора Отхо покинуло комнату. Дверь закрылась, и в вестибюль с точностью машины вошел человеческий автомат. И это была действительно машина… для убийства, подумал Отхо. Сейчас ему не хватало времени. Доктор Отхо философски смирился со своей судьбой. Теперь все находилось в руках судьбы, точнее, ее рук. Потому что в сознании доктора Отхо тело воплощало судьбу.
О, как он трудился, разрабатывал свои планы и страдал! В те ранние дни в Вене и в годы обучения в Сорбонне все страдания его профессиональной карьеры промелькнули перед глазами. Затем ему улыбнулась удача — его назначили в качестве помощника Саволи, крупнейшего в мире специалиста по мозгу!
В течение трех лет они сблизились с Саволи, делились своими разработками и стали друзьями. Вместе они усовершенствовали формулы X-1 и Х-2, а доктор Отхо плотнее занимался изучением русских методик, разработанных Павловом и Каррелем. Он исследовал принцип сохранения живых организмов в жидкостях.
Ученые сумели поддерживать жизнь в головах собак, купающихся в солевых растворах, причем на неопределенный срок. Благодаря различным нервным стимулам головы собак ели, дышали и даже лаяли. Ощущения животных оставались неизменными. Вот что понял Отхо. Ему даже удалось сохранить живыми тела! В признанных учёным сообществом работах, опубликованных до сего момента, новаторы описывали лишь предание телам подобия жизни. Но Отхо сделал невозможное: у него тела собак выживали! Плававшие в ваннах и обработанные инфракрасными лучами, они реагировали на внешние раздражители.
Затем доктор Саволи усовершенствовал солевые растворы, добавив эти формулы X, способные поддерживать жизнь на неопределенный срок.
Серая масса булькающей жидкости содержала компоненты, способные сохранить вечную жизнь. X-1 оказался идеальной жидкостью для поддержания жизнеспособности и головы, и мозга, в то время как X-2 больше подходил для тела.
При эксперименте на птицах голова помещалась в сосуд X-1 с артериями, погруженными в жидкость. Кровотечение прекращалось, и жизнь продолжалась. Различные искусственные процессы позволяли живому существу питаться, глотать и кричать.
X-2 наносился на шею, останавливая кровотечение. Тело помещали в стеклянную клетку, где его искусственно кормили, что-бы поддерживать нормальное состояние.
Доктор Саволи сделал важное открытие. После долгих экспериментов на шимпанзе он готовился опубликовать результаты своей работы.
А доктор Отхо, который усовершенствовал первоначальную технику сохранения тела, останется в стороне от лавров, приписываемых Саволи. Возможно, его ждала лишь мимолетная слава. Но это было ничто по сравнению с деньгами и влиянием, которых Отхо желал прежде всего, и которые принадлежали ему по праву.
Если бы секрет формул сохранился, они могли бы принести целое состояние. Но Саволи настаивал на публикации формулы целиком, ничего не скрывая.
Когда Отхо упомянул о том, какое богатство их ждет, Саволи рассердился, оскорбив его и заявив об их «долге перед наукой и человечеством». К черту человечество! Отхо хотел пожинать плоды своего труда, и Саволи, если он откажется, следует безжалостно убрать с дороги.
Да, Саволи должен умереть. И Отхо снова займет свое место по праву. Он долго размышлял над этим. Его почти поэтическая натура радовалась разработанному им плану. Саволи погиб бы от рук обезглавленного тела, управляемого препаратом X-2. Отхо думал о других, более простых способах, но отбросил их всех. Он предпочитал поэтическую справедливость. Кроме того, этот способ позволил бы ему получить совершенно бесспорное алиби.
Отхо задумался. Он знал, что должен сделать, оценил риски, но был уверен в собственной силе.
Злоумышленник тайно проводил эксперименты на крысах и собаках. Он обнаружил, что X-2 быстро исцеляет раны; на самом деле, через неделю все следы шрамов исчезают на шее обезглавленного животного. Ткань обычно отслаивалась без опасности заражения. Таким образом, если бы снова подключить артерии, наверняка реально в любой момент вернуть отрезанную голову телу. Отхо так и поступил. Сначала он проделал эксперимент с крысой. Зверек выжил. Операция на собаке оказалась более сложной, но эффективность метода Отхо также возросла. Затем он был вынужден совершить в глазах науки постыдный поступок. Привез домой бродягу и использовал топор.
Через несколько часов он начал операцию, но, к сожалению, потерпел неудачу. Второй образец, однако, выжил. Рана закрылась, тело было восстановлено, и все работало нормально. Неделя прошла без малейших проблем, и всё благодаря свойствам препарата.
Затем Отхо прикончил подопытного, чтобы избавиться от него. Он не должен был рисковать из-за появления слухов. Саволи ни о чем не подозревал.
Итак, Отхо преуспел! Хирургическая процедура скоро будет революционизирована его открытием. Саволи умрет, а Отхо объявит миру вторую часть своей теории. Затем он сможет свободно экспериментировать с осужденными преступниками. Слава? Он был бы признан научным гением. Если бы раствор использовали как антисептик, он бы принес Отхо миллионы.
Негодяй легко спланировал все остальное. Он вряд ли мог позволить себе промах. Все зависит от него. Но он верил в свою теорию. Она оказалась относительно простой. Он использовал бы свое тело для убийства, а его мозг остался бы далеко от места преступления.
Весь процесс убийства должен быть основан на инстинкте. От этого зависит девяносто процентов успеха любого обычного человека. Мы одеваемся по утрам, бреемся, едим, прикуриваем, все это делается в основном без каких-либо конкретных мыслей.
Шаги или жесты известны организму, который их помнит. Моторика тела привыкла реагировать на определенные раздражители. Спинной мозг контролирует большинство ручных реакций, поскольку головной мозг бесконечно занят мыслями.
Если лунатики движутся по привычке, если слепые действуют синхронно, почему бы не научить тело рутине, которой оно будет следовать после этого по памяти? Это можно было сделать, подумал Отхо.
Несколько месяцев назад он начал обучение. С закрытыми глазами, умом в другом месте, он научился передвигаться по привычке в своей комнате в полусознательном состоянии. Около полуночи, когда улицы были пустынны, он тренировался, чтобы пересечь три квартала, которые отделяли его от лаборатории Саволи. Пока Саволи спал, усыпленный мощным снотворным, Отхо разрабатывал свои планы. У него был ключ, и тело Отхо постепенно усвоило процедуру автоматического проникновения в лабораторию. Оно выучило, как проникнуть в спальню Саволи на втором этаже и найти кровать доктора. Затем Отхо натренировал свое тело для убийства. Его руки выучили все детали операции: как установить голову на кровать, поместить ее в контейнер с раствором, натянуть одеяла, очистить окровавленный пол и одеться как женщина. Следуя плану Отхо, тело отправилось бы в обитель Саволи, чтобы выполнить свою миссию.
Преступление само по себе оказалось бы трудновыполнимым, так как обезглавленное тело обязательно действовало бы неуклюже. Оно не смогло бы прицельно стрелять или колоть. Но Саволи принимал сильные снотворные препараты и спал у открытого окна. Может быть, что-то схватит и выбросит его на улицу. Грубый, но простой прием.
Затем тело вернется и зафиксирует концы артерий головы Отхо на собственной шее. После этого мозг Отхо снова будет контролировать свое тело. Решение, ответственное за все остальное. Через неделю доктор Отхо снова появится в мире, анемичный и усталый, хотя и совершенно здоровый. Его шея будет обмотана черным шарфом, чтобы показать степень его горя от смерти его друга и брата, который погиб в ту же ночь, когда Отхо заболел.
Его алиби было бы идеально: видна голова, в то время как подушки были уложены по форме его тела под одеялами…
В этот момент он повернул бы голову и, стиснув зубы, дернул бы шнур, чтобы позвать своего слугу, Кляйна. Отхо, изменив свой голос так, как будто он утробный, объявил бы ему о своей болезни и просьбе не беспокоить в течение нескольких дней. Таким образом, показания Кляйна подтвердят его алиби.
План казался рискованным, но гениальным. Отхо тщательно выбирал время. Он принес женскую одежду, и приступил к реализации плана. На данный момент все шло хорошо. Его теория оказалась точной. Тело следовало его указаниям…
Доктор Отхо бросил взгляд на будильник на тумбочке. Он должен был полностью координировать всю оставшуюся операцию. Все должно было закончиться за двадцать минут. В 0:14 он позвонит своему слуге, а в 0:15 тело Саволи должно оказаться разбитым на улице в нескольких сотнях метров от него.
На часах было 0:13. Тело должно было стучать в дверь дома Саволи.
У Отхо сжалось горло в ожидании прихода Кляйна.
Тело поднималось по ступенькам в темноте. Глаза были не нужны. 0:14. Отхо зажал телефонный шнур между челюстями и потянул его.
Тело проникло в комнату Саволи и подошло к кровати, в которой лежал доктор. Его вытянутые руки схватились за волосы.…
— Вы звонили, майн херр? — спросил глупый Кляйн, встав в дверях.
Какой дурак! Его голубые глаза смотрели на кровать, ничего не видя.
— Да, звонил.
Несмотря на это, Отхо был удивлен тонкими модуляциями своего голоса. Конечно, он стал глубже и слабее; но длительные упражнения сделали его почти слышным. Разница вполне соответствовала болезни в качестве его алиби.
— Я звонил, потому что не очень хорошо себя чувствую. Думаю, заболел гриппом. Наверно я пролежу в постели несколько дней, поэтому ваши услуги мне не понадобятся, пока не стану на ноги.
— Очень жаль, — сказал Кляйн. (Ему было очень жаль, старому идиоту!) Могу я что-нибудь сделать, доктор? Нужно ли мне позвонить доктору Саволи, чтобы предупредить его?
Внезапная вспышка ужаса схватила Отхо, когда он ответил, слишком поспешно:
— Не стоит, Кляйн. Я уже сказал ему сегодня днем. Теперь уходите.
Слуга недоумевающе пожал плечами и вышел из комнаты. Отхо с облегчением услышал шум его шагов в холле.
0:15. Никто не слышал криков доктора Саволи, когда тело волокло его за волосы к окну. Оно подняло хрупкого доктора и бросило его в темную пустоту ночи…
Отхо облегченно вздохнул. Теперь все должно быть кончено. Его жирное лицо злорадно гримасничало. Саволи заслужил свою судьбу. Отхо усмехнулся. Как иронично было видеть, что то, чье существование Саволи отказался признать, оказалось ответственным за его смерть!
0:22. Теперь тело должно вернуться.
Так, что это было?
В фойе внизу прозвучал звонок телефона. Лоб Отхо сморщился от досады. Повинуясь привычке, он почувствовал потребность почесаться, столь характерный ему жест в момент нервозности. Это заставило его улыбнуться.
Но его беспокоил телефон. Что-то пошло не так? На ступеньках раздались шаги. Затем в дверь застучали… его охватила паника, но нужно сохранять спокойствие. С большим усилием воли он спросил:
— Входите.
Кляйн, слуга, вошел в комнату. Казалось, он задыхается.
— Кажется, я сказал тебе уходить домой! — огрызнулся Отхо.
— Майн герр, когда я уходил, зазвонил телефон, — пробормотал слуга. — Я уйду, как только передам вам сообщение.
Едва осмеливаясь произнести эти слова, Отхо прошептал:
— Кто это был?
— Доктор Саволи, сэр.
0:22. Доктор Саволи? Но тело уже убило доктора Саволи. Это было невозможно. Саволи погиб…
— Да, доктор Саволи. Он казался расстроенным и хотел, чтобы вы немедленно пришли к нему в гости. Поработав допоздна, он удалился, приняв таблетки. Он не думал, что сможет вообразить то, что сказал.
— То, что сказал?
— Это трудно объяснить, герр доктор, потому что он был не-сколько непоследователен. Кажется, он думает, что большая дама, одетая в черное, вошла в его дом, чтобы сорвать с него парик. Когда он встал, она убежала. Расстроенный этим инцидентом, он хотел знать, есть ли у вас ключ от его дома.
— Его… парик!
Отхо издал истерическую смесь смеха и воплей, которые не мог контролировать. Каждый раз в районе шеи вспыхивали маленькие очаги боли.
Саволи носил шиньон. После всех этих лет он никогда не замечал этого! Тело должно было схватить Саволи за волосы, а у него был парик! Гротеск… крах… парик…
— Уходи! — крикнул он слуге, потрясенному отношением хозяина к себе. Кляйн не стал больше ничего спрашивать.
Долгое время, Отхо лежал без движения. Голова сильно болела. После всех этих усилий! Все было потеряно.
Как он может начать все сначала? Тело вернется, и он будет следовать остальной части плана, как и ожидалось. Через неделю он вернется на свое место. В дверь снова постучали.
0:26. Входная дверь щелкнула. Кляйн ушел. Дурак выглядел очень обеспокоенным, и хотелось надеяться, что он больше не вернется.
0:27. Теперь тело должно вернуться.
Отхо снова охватил страх. Тысячи ужасных предположений, словно раскаленные угли, обожгли его. Возможно, за телом следили или узнали его? Оно упустило порядок действий из-за неудачной попытки? Кляйн встретит его на улице? Тело оставило следы, или Саволи обо всем догадался? Что же произошло?
Возможно, оно упустило последовательность операций. Почему все пошло не так, как планировалось? Доктор Отхо был озадачен. Он всё думал и думал почесывающейся головой. Его маленькое круглое лицо окрасилось румянцем, когда он смотрел на дверь в ожидании…
Привычка… это не сработало. Он вспомнил, что тело начало чистить пол от крови, прежде чем применило раствор X-2. Привычка — это недостаток. Тело может приобретать память, но по заданному порядку. А это требует логики мозга. Сначала тело принялось за уборку, а затем использовало сыворотку. Оно не за-было, но изменило порядок.
Чудовищная мысль… неудача с париком. Обратная последовательность действий. Не вернется ли оно и…
0:30. Снова раздался приглушённый шум, тяжелые и механические шаги. Лестница скрипела, так же как и ступеньки дома Саволи. Дверь открылась.
Привычка… а ведь эта комната была похожа лабораторию Саволи! Отхо лежал в постели, как и Саволи! У тела не было разума, чтобы контролировать порядок действий, но сам акт должен быть совершен!
Когда дверь открылась, доктор Отхо заорал фальцетом. В комнату вошло его собственное безголовое тело! Маска и вуаль склонились над ним, и доктор заметил, что тело двигается очень медленно, словно озадаченно. Из-за провала в механической памяти?
Безымянный ужас сбил доктора Отто с толку, когда тело дошло до его постели. Он услышал свой крик, когда тело склонилось над подушкой. Его собственные руки шарили в воздухе, вытянувшись вперед. Нащупали его волосы. С ужасающим сосущим звуком концы артерий вырвались из раствора. Крики превратились в шипение из перерезанного горла Отхо, когда он увидел, что комната вращается вокруг него. Распахнулись темные зияющие окна, и навстречу ему устремилась пустота.
Все смешалось…
Кляйн, все еще очень обеспокоенный, в сопровождении доктора Саволи, прибыл во двор дома с началом криков.
На крыльце они увидели что-то лежащее посреди серой лужи на полу. Только позже им удалось определить его происхождение.
Не обращая внимания на этот предмет, они поднялись по ступеням лестницы, чтобы засвидетельствовать впоследствии окончательную картину произошедшего.
Черное безголовое существо стояло перед открытым окном, с поднятыми руками, будто только что бросило что-то в пустоту. Когда оба мужчины вошли в комнату, тело медленно рухнуло на пол.
И при падении оно опустило руку в неожиданном жесте, а пальцы лихорадочно хватали воздух над перерезанной шеей… как будто тело тщетно пыталась почесать голову, которой не было.
Артур Шурм принадлежал к огромной армии неизвестных — к этому могучей громаде незаметных людей, в которую входят кондукторы трамваев, ресторанные бармены, лифтеры, посыльные, театральные билетеры и другие государственные служащие в униформах своих профессий, лица которых, кажется, никогда не замечаешь; их одежда — признак служебного положения, а внешность никак не запоминается.
Артур Шурм был одним из таких людей. Если быть точнее, он работал в музее, и, конечно, не существует такой работы, которая делала бы человека менее заметным. Можно было бы обратить внимание на голос бармена, когда он ревет «Две глазуньи и чашку кофе!»; можно наблюдать за поведением посыльного, когда он задерживается за чаевыми; можно, пожалуй, отметить особенно откровенное подхалимство отдельного швейцара, когда он ведет своего клиента по коридору. Но смотритель музея, кажется, вообще никогда не разговаривает. В его поведении и манерах нет ничего, что могло бы произвести впечатление на посетителя.
Кроме того, его личность полностью затенена фоном, в котором он движется — огромным дворцом смерти и разложения, каким является музей. Из всей этой неопознанной армии смотритель музея, без сомнения, самый скромный образец. И все же факт остается фактом: я никогда не забуду Артура Шурма. Хотя мог бы.
Я стоял в таверне у стойки бара. Неважно, что я там делал — скажем, искал местный колорит. По правде говоря, я ждал девушку, а она меня бросила. Это случается со всеми. Во всяком случае, я стоял там, когда в комнату ворвался Артур Шурм. Я уставился на него, что вполне естественно. В конце концов, смотрителя музея ни с кем не спутаешь. Это маленький человечек в синем мундире-совершенно неописуемом, лишенном кричащей пестроты полицейского мундира или величавых пуговиц, украшающих пожарного. Смотритель музея в своем неприметном одеянии неподвижно стоит в тени перед мумиями или геологическими образцами. Он может быть старым или молодым, его просто никогда не замечают. Он всегда двигается медленно, тихо, с видом абстрактной задумчивости и полного пренебрежения времени, которое кажется неотъемлемой частью музейного фона.
Поэтому, когда Артур Шурм вбежал в таверну, я, естественно, обернулся и уставился на него. Я никогда раньше не видел такого. Однако были и другие поразительные детали, которые подчеркивали его появление. Например, то, как дергалось его бледное лицо, как закатывались налитые кровью глаза, — все это невозможно было не заметить. И его хриплый голос, жадно хватающий ртом воздух, наэлектризовал меня.
Бармен, учтивый, как все слуги Бахуса, и бровью не повел, наливая виски. Артур Шурм залпом осушил свой бокал, и по выражению его глаз сразу стало понятно, что нужен второй. Его налили и так же быстро выпили. Тогда Артур Шурм положил голову на стойку и заплакал. Бармен вежливо отвернулся. Ничто не может удивить трактирщика. Но я был единственным посетителем, и спустившись по перилам, решил подставить ему жилетку.
— Налейте еще, — сказал я, жестом приказав прислужнику Силена наполнить наши бокалы. — В чем дело, приятель?
Артур Шурм смотрел на меня сквозь слезы, но не с печалью, а с мучительным воспоминанием. Я чувствовал этот взгляд, устремленный из налитых кровью глаз, которые повидали слишком много. Знал, что этот человек не может сдерживать подобные воспоминания в себе. Сейчас он поведает свою историю. И когда Шурм выпил третью порцию, так и случилось.
— Благодарю. Спасибо, мне это было нужно. Наверное, я очень расстроен. Извините.
Я ободряюще улыбнулся его бессвязному лепету. Он взял себя в руки.
— Смотрите сюда, мистер. Давайте поговорим. Мне надо с кемто поговорить. Потом я пойду и найду полицейского.
— У вас какие-нибудь неприятности?
— Да… Нет… Это не то, что вы думаете. Не та проблема. Понимаете, о чем я? Сначала мне нужно кое с кем поговорить. Потом я вызову полицию.
Я снова наполнил бокалы и отвел Шурма в кабинку, где бармен не мог подслушать. Шурм сидел и дрожал, пока я не потерял терпение.
— Итак, — сказал я отрывисто. Твердость моего голоса была именно тем, в чем он нуждался. Ему нужна была ярко выраженная уверенность в своих силах, так как не терпелось выговориться.
— Я скажу вам прямо. Ровно так, как все и произошло. Тогда вы можете судить о том, что из всего этого выходит. Расскажу вам все с самого начала, мистер.
Господи, как он испугался!
— Меня зовут Артур Шурм. Я смотритель общественного музея на этой улице, вы наверняка знаете это место. Я работаю там уже шесть лет, и у меня никогда не было проблем. Спросите любого, бывали ли из-за меня проблемы. Я не сумасшедший, мистер. Они думали, что я спятил, но это не так. После сегодняшнего вечера я смогу доказать, что со мной все в порядке, но есть еще кое-что, сводящее с ума. Вот что меня беспокоит. Это и способно свести с ума.
Я ждал продолжения, и Шурм зачастил:
— Как я уже сказал, оно находилось здесь с самого начала. Я шесть лет работаю на втором этаже в отделе этнологии американских индейцев. Зал номер 12. Все было хорошо до прошлой недели. Тогда-то и принесли тотемный столб. Да, столб!
У него не было причин кричать, и я сказал ему об этом.
— Простите. Но я должен рассказать тебе о нем. Это шошунакский индийский тотемный столб с Аляски. Доктор Бейли привез его на прошлой неделе. Он был в экспедиции где-то в горах, где живут индейцы шошунаки. Это вновь открытое племя или что-то в этом роде; я мало что о них знаю. Итак, доктор Бейли отправился туда с доктором Фиском, чтобы приобрести кое-что для музея. А на прошлой неделе доктор Бейли вернулся домой с тотемным столбом. Доктор Фиске умер в экспедиции. Умер, понимаете?
Я не понял, но заказал еще выпивки.
— Этот тотемный столб, который привез, он сразу же установил в зале американских индейцев. Столб был новый, вырезанный специально для него шаманами племени. Высотой около десяти футов, с лицами по всей поверхности — вы знаете, как выглядят такие столбы. Ужасная вещь.
Но Бейли гордился этой штукой. Гордился тем, чем занимался в стране шошунаков, вернувшись с грудой керамики, рисунков и прочих редкостей, новых для исследователей и крупных профессоров. Он собрал всех специалистов, чтобы они посмотрели на это, и, я думаю, он написал статью о обычаях шошунаков для какого-то официального отчета. Бейли такой человек, очень гордый, и я всегда его ненавидел за эту черту характера. Жирный, заплывший салом мужик, вечно ругал меня за то, что я не вытирал пыль. Правда, он был без ума от своей работы.
Как бы то ни было, Бейли страшно озаботился своими открытиями и, похоже, даже не сожалел о смерти доктора Фиске на Аляске. Кажется, через несколько дней у Фиске началась какая-то лихорадка. Бейли никогда не говорил об этом, но я точно знаю, что Фиске выполнил большую часть работы. Видите ли, он был первым, кто узнал об индейцах шошунаках, и отчего-то попытался сбежать из экспедиции. Бейли прибыл недавно и пользуясь случаем, стал трезвонить, заявляя, что якобы все достижения экспедиции — целиком его заслуга. Он приводил посетителей, чтобы показать этот уродливый тотемный столб и рассказать, как его сделали специально для него благодарные индейцы и подарили ему перед отъездом домой. О, он был очень самоуверен!
Я никогда не забуду тот день, когда мы впервые установили тотемный столб и я хорошо его рассмотрел. Я достаточно привык к диковинным вещам в силу специфики своей работы. Но, мистер, одного взгляда на этот тотемный столб было достаточно. Меня от него коробило.
Вы вообще видели эти столбы? Ну, по крайней мере ничего подобного этому. Вы знаете, что значит столб — это символ племени, что-то вроде герба, состоящего из изображений медвежьих богов, бобров и совиных духов, одно поверх другого. Этот тотемный столб был другим. Это были просто лица; шесть человеческих лиц, одно поверх другого, с руками, торчащими по бокам.
И эти лица были ужасны. Большие красные глаза, оскаленные желтые зубы, похожие на клыки; все лица оскаленные и коричневые, глядящие так, что казалось, будто они смотрят прямо на тебя. Когда около полудня тени падали на столб, все еще можно было видеть глаза, светящиеся в темноте. Говорю вам, в первый раз я так испугался.
После установки вошел доктор Бейли, толстый и щеголеватый, в новом костюме, и привел с собой кучу профессоров и разных шишек, и они стояли вокруг столба, а Бейли тараторил, как обезьяна, только что нашедшая новый кокос. Он вытащил увеличительное стекло и стал возиться с ним, пытаясь определить дерево и вид используемой краски, и хвастался, что шаман, Шоуги, сделал это в качестве особого прощального подарка и заставил людей племени работать день и ночь, чтобы вырезать столб.
Я слонялся вокруг и слушал его болтовню. Все равно в музее было безлюдно. Бейли рассказывал, как индейцы вырезали эту штуку в большой хижине шамана, работая только по ночам, с семью кострами вокруг, чтобы никто не мог войти. Они жгли травы в огне, чтобы призвать духов, и все время, пока они работали, люди в хижине молились вслух длинными песнопениями. Бейли утверждал, что тотемные столбы — самое священное, что есть у шошунаков; они думали, что души их умерших вождей уходят в столбы, и каждый раз, когда вождь умирал, перед хижиной его семьи ставили такой столб. Шаман Шоуги должен был вызвать дух мертвого вождя, чтобы тот поселился на столбе, и для этого требовалось много песнопений и молитв.
О, это было интересно. Бейли выложил многое из того, что знал, и все были впечатлены. Но никто из них не мог понять, как был сделан столб, был ли это единый кусок дерева или цепь из кусков. Они также не выяснили, что это было за дерево, и какой краской, использованной для украшения этих уродливых голов, оно покрыто. Один из профессоров спросил Бейли, что означают лица на этом шесте, и Бейли признался, что не знает — это была просто особая работа, выполненная шаманом, чтобы сделать ему прощальный подарок перед отъездом. Но все это заставило меня задуматься, и после того, как толпа ушла, я еще раз взглянул на столб. Я тоже хорошенько осмотрел его, потому что кое-что заметил.
Он помолчал.
— Дальнейшее может показаться вам долгим и глупым, мистер, но у меня есть веская причина рассказать все. Я хочу объяснить, что я заметил на этих лицах. Они не выглядели искусственными, понимаете, о чем я? Как правило, техника индийской резьбы довольно угловатая и жесткая. Но эти лица были вырезаны очень тщательно, и все были разными, как скульптуры человеческих голов. Идеально были вырезаны и руки, с ладонями на концах. Это просто невообразимо. Мне не понравилось, когда я узнал об этом, тем более что уже темнело, а глаза смотрели на меня так, словно это были настоящие, живые головы, которые могли меня заметить. Странно было об этом думать, но именно так я себя и чувствовал.
А на следующий день я задумался еще больше. Весь день бродил по залу и не мог удержаться, чтобы не взглянуть на столб каждый раз, когда проходил мимо. Мне показалось, что лица стали яснее — теперь я мог узнать каждое из четырех нижних лиц, точно таких же, как лица людей, которых знал. Верхние были чуть выше, для лучшего обзора, и я не беспокоился об этих двоих. Но нижние четыре выглядели как человеческие лица, причем злые, жуткие лица. Они так ухмылялись, оскаливая зубы, а когда уходил, мне казалось, что их красные глаза следят за мной так же, как люди смотрят тебе в спину.
Дня через два я к этому привык, но в прошлую пятницу, как и сегодня, допоздна убирал зал. И в прошлую пятницу вечером я услышал кое-что. Было около девяти часов, и я остался в здании один, если не считать Бейли. Он вообще остается в своем кабинете и работает допоздна. Но я был там один, и, конечно, только на втором этаже. Я убирался в 11-м зале, как раз перед комнатой американских индейцев, когда услышала голоса.
Нет, я не был озадачен, подобно персонажу из какой-нибудь книги. Я не мог думать ни о чем другом. Мне сразу показалось, что разговаривают индейцы на тотемном столбе — низкими, бормочущими голосами. Говорили они почти шепотом или словно издалека. Говорили на тарабарщине, которую я не понимал, — на индейском языке. Я тихонько подошёл к двери и, клянусь, не знаю, хотел ли я подкрасться поближе или убежать. Но я слышал только шепот в темной комнате — не один, не два, не три голоса, а все сразу. Индейская речь. А потом высокий голос — совершенно другой. Это произошло так быстро, что я не успел разобрать слов, но услышал их. «Бейли», сказал голос в конце.
Потом я подумал, что сошел с ума, и вдобавок до смерти перепугался. Пробежал по коридору, спустился в кабинет и потащил Бейли за собой. Заставил его молчать, ничего не говорить. Мы добрались до зала 11, и я просто удерживал Бейли, пока продолжался монотонный разговор.
Бейли побледнел как полотно. Я включил свет, и мы вошли в зал. Бейли не сводил глаз с тотемного столба. Конечно, все было в порядке, и теперь оттуда не доносилось никаких звуков. Но, как ни крути, все это было неправильно. Теперь мне было слишком легко узнать эти индейские лица. Они смотрели то на меня, то на Бейли и с каждой секундой рычали все громче и громче. Я не мог больше смотреть на них, поэтому смотрел на Бейли.
Видели когда-нибудь испуганного толстяка? Бейли едва не потерял сознание. Он все пялился на столб, а потом глаза его почернели в зрачках, и он начал что-то бормотать себе под нос. Он сделал забавную вещь — посмотрел на подножие столба, а затем очень медленно поднял голову, от одного лица к другому. Я знал, что он смотрит на каждое лицо по очереди. И он пробормотал: «Коуи, Умса, Випи, Сигач, Молкви». Он повторил это три раза, вот почему я вспомнил все точно. Он произнес это, пять отдельных слов, как будто называл имена. Потом он начал дрожать и стонать. «Это они, — сказал он. — Это точно они. Все пятеро. Но кто наверху? Все пять из них, что шли над обрывом. Но откуда Шоуги мог это знать? И что он собирался сделать, дав мне этот столб? Это безумие — но они здесь. Коуи, Умса, Випи, Сигач, Молкви и… боже мой!»
Бейли выбежал из комнаты, словно за ним гнался сам дьявол. Я быстро выключил свет и последовал за ним. Не стал дожидаться, когда снова начнется шепот, и мне надоело смотреть на эти лица. Могу вам сказать, что в тот вечер я здорово надрался. О, спасибо, мистер, большое спасибо. Я могу воспользоваться вашим угощением, потому как должен еще кое-что сказать. Я буду краток. Мы должны найти полицейского.
Итак, в понедельник Бейли забрал меня перед дежурством. Он выглядел очень бледным, и я видел, что спал он не лучше меня. «Думаю, будет лучше, если мы забудем о прошлой пятнице, Шурм, — сказал он. — Мы оба были немного расстроены». «Все не так просто. Что по-вашему, произошло, доктор?» — спросил я его.
Он знал достаточно, чтобы не тянуть время. «Не знаю, — сказал он. — Все, что я могу сказать, это то, что лица на тотемном столбе принадлежат индейцам, которых я знал в Шошунаке, индейцам, которые погибли в результате несчастного случая, упав со скалы в собачьих упряжках». Он выглядел больным, когда говорил это. «Только никому ничего не говори, Шурм. Даю тебе слово, — продолжал он, — я все это тщательно расследую и, когда выясню факты, дам тебе знать».
С этими словами он сунул мне пять долларов.
— Я работал дальше, но без прежнего удовольствия. Заходил в этот зал со столбом не чаще, чем в понедельник или вторник, и все равно не мог выкинуть из головы ни одной мысли. Меня посещали странные мысли. Например, о том, как шаман, Шоуги призывал души, чтобы заключить их в тотемный столб, который сделал. Мысли о том, что доктор Бейли мог солгать насчет несчастного случая, в котором, по его словам, погибли индейцы. Мысли о том, как Шоуги отдал тотемный столб Бейли, зная, что тот будет преследовать его. Вот такие мысли, а еще эти ужасные ухмыляющиеся лица и тихий шепот в темноте.
В среду я увидел, как Бейли вошел в комнату. На улице лил дождь, в помещении было почти пусто. Он не знал, что я наблюдаю за ним, а мне стало достаточно любопытно, настолько, что я спрятался за ящик и увидел, как он стоит на коленях перед тотемным столбом и молится.
«Спаси меня, — бормотал он. — Пощади меня. Я не знал. Я не хотел этого делать. Я убил тебя — перерезал ремни на упряжи, и когда сани обогнули поворот, они перевернулись. Вот что я сделал. Но вы ведь присутствовали, когда я … другой … я не мог оставить вас в качестве свидетелей. Я не мог». Он казался сумасшедшим, но я догадался, что он имел в виду. Как я и подозревал, он убил индейцев, чтобы замять какое-то дело. И вот Шоуги соорудил тотемный столб, чтобы преследовать его.
Потом Бейли заговорил очень тихо, и я услышал, как он сказал что-то о докторе Фиске и о том, как он умер; как Шоуги был другом Фиске и как Фиске с Бейли поссорились. И тут до меня дошла правда. Я понял, что Фиске не умер от лихорадки, как предполагалось, а Бейли убил его. Вероятно, они отправились с индейцами на охоту за артефактами. Бейли убил Фиске, чтобы украсть его трофеи и присвоить себе открытия экспедиции. Индейцы узнали об этом. Значит, Бейли испортил сани и на обратном пути скинул индейцев с утеса. Шоуги изобразил их лица на тотеме и отдал его Бейли, чтобы тот сошел с ума.
Ну, выглядело так, как будто он почти достиг помешательства. Бейли скулил, как собака, ползая по полу перед этими шестью ухмыляющимися лицами во мраке, и было очень больно видеть это. Я тоже мучился, слыша голоса и глядя на улыбки на деревянных лицах. Я вышел, не возвращаясь в тот зал.
К счастью, в четверг у меня был выходной. Сегодня я вернулся. Первым, кого я увидел, был Бэйли. Он выглядел так, словно умирал. «Что с вами, доктор?» — спросил я.
Он только покачал на это головой. Потом прошептал: «Прошлой ночью опять звучали голоса, Шурм. И я мог понять, о чем они говорили». Я посмотрел, не шутит ли он, но нет. Он наклонился ближе. «Голоса доносились до меня ночью, но меня не было в музее. Я был дома. Они явились. Они могут явиться куда угодно. Теперь я их слышу. Они звали меня в музей, очень хотели, чтобы я пришел вчера вечером. Они все знали-и остальные тоже. Я чуть не пошел в музей. Скажи, Шурм, ради Бога, ты тоже слышал голоса?»
Я покачал головой.
«Я собираюсь убрать тотемный столб, как только смогу, — продолжал он. — Хочу унести его и сжечь. Сегодня я получу разрешение от вождя, он должен мне позволить. Если нет, то нам с тобой придется рассказать ему все, что мы знаем. Я полагаюсь на тебя. Мы должны победить этого дьявола Шоуги — он ненавидел меня, я знаю, вот почему он это сделал; по его приказу били в барабаны и вызывали демонов своим колдовством, в то время как он вырезал лица, чтобы скрыть души, которые ждут».
Потом кто-то пришел, и Бейли скрылся.
В тот день я ничего не мог с собой поделать — вошел в зал и еще раз посмотрел на тотемный столб. Забавно, проходя мимо двери, я тоже дрожал. Теперь, когда я догадался об убитых индейцах, то мог убедиться, что лица были взяты из реальной жизни. Я посмотрел на них всех — даже на верхнее. Шестого я все еще не мог узнать — это могло быть лицо шамана, самого Шоуги. Но хуже всего были улыбающиеся злые лица с белыми зубами, сквозь которые они шептались по ночам.
Ночами!
Сегодня мне придется остаться и осмотреть музей, чтобы прибраться. Я не хотел. Мне нужно было о многом подумать. Придется ли мне снова слышать голоса? А внизу работает доктор Бейли — человек, которого я подозреваю в шести убийствах. Но я ничего не мог поделать. Никто бы мне не поверил, и у меня не было доказательств ни существования голосов, ни вины Бейли. Я волновался, а с течением времени становилось все темнее и темнее, и музей закрывался, и я начал осматривать зал за залом на втором этаже. Бейли был внизу, в офисе, работал. Полтора часа назад я был в десятом зале и услышал голоса через две комнаты. Сегодня они были громкими, будто звали. Я слышал хрюканье индейцев. А затем высокий голос. «Бейли! Бейли! Иди сюда, Бейли! Я жду, Бейли — я жду!»
Когда через минуту пришел Бейли, я сильно перепугался. Он шел медленно, как будто не видел меня, и его глаза потемнели. В руке он держал спичечный коробок, а под мышкой — фляжку с керосином. Я знал, что он собирается сделать.
Голоса бормотали все громче, но мне пришлось последовать за Бейли. Я не посмел включить свет. Бейли вошел первым, и тут я услышал смех. Это был смех, который заставил меня остановиться. Я не могу передать вам всего, кроме того, что это было ужасающе — тот смех пронзил меня насквозь. И кто-то или то-то сказал: «Привет, Бейли». Тогда я понял, что сошел с ума, потому что узнал голос. На минуту я остолбенел. Потом вбежал в комнату.
Как только я миновал дверь, раздались крики. Бейли кричал, и вопли смешивались с ужасным смехом, и я услышал скребущий звук и грохот, когда фляжка с керосином упала. Я вытащил фонарик и увидел его. Господи!
Я больше не стал ждать. Выбежал оттуда и пришел сюда. Мне нужен полицейский. Я не вернусь туда один и хочу, чтобы вы нашли полицейского, и все вместе мы бы пошли туда. Я хочу, чтобы вы поверили мне и увидели то, что видел я. Ох…
Мы нашли полицейского и проследовали в музей вместе с Шурмом. Хотел бы я пропустить эту часть истории.
Мы поднялись на лифте на второй этаж, и Шурм чуть не потерял сознание, прежде чем мы вытащили его оттуда. Мы взяли у него ключи и заставили зажечь свет — мы настояли на этом. Затем прошли по коридору в зал 11. В дверях у Шурма опять началась истерика, но мы втащили его внутрь.
Сначала ни я, ни полицейский ничего не заметили. Шурм схватил нас за руки и закричал.
— Прежде чем вы увидите, я хочу кое-что сказать. Помните, я сказал, что узнал голос, который звал Бейли? Голос принадлежал шестой голове-той, которую я не так хорошо видел, той, которую Бейли испугался больше всего. Вы ведь понимаете, чья это была голова?
Тут я догадался.
— Это была голова доктора Фиске, — простонал Шурм. — Шоуги был его другом, и когда Бейли обманул и убил Фиске, шаман включил его в число индейцев. Шоуги вырезал лицо Фиске на тотемном столбе, перенеся туда душу доктора точно так же, как он сделал это с пятью мертвыми индейцами. Фиске призывал Бейли сегодня вечером!
Мы потянули Шурма вперед, обходя ящики. И вскоре очутились перед тотемным столбом. Деревянную колонну было не такто легко разглядеть, потому что возле нее стоял человек, совсем близко, словно его руки обнимали столб. Приглядевшись, мы наконец увидели, как все было на самом деле. Руки тотема обнимали Бейли!
Деревянные руки тотемного столба сжимали тело Бэйли в крепких объятиях. Они схватили его, когда он наклонился, чтобы поджечь столб, и теперь прижимали к пяти извивающимся головам, к острым деревянным зубам пяти ртов. И каждый рот вцепился в какую-то часть тела: один в ноги, другой в бедра, третий в живот, четвертый в грудь, пятый — в горло. Пять ртов глубоко вцепились в туловище Бейли, и на деревянных губах виднелась кровь.
Бейли смотрел вверх тем, что осталось от его лица, вместо которого теперь было просто растерзанное красное месиво, обращенное к другой маске — шестой, самой верхней на тотемном столбе. Шестое лицо, как и сказал Шурм, несомненно, принадлежало белому человеку и было лицом доктора Фиске. И на его окровавленных губах застыла не улыбка, а сардоническая ухмылка.
Психи не подпрыгивают. В противном случае Грегори Митре взлетал бы к потолку на каждом шагу. А так он метался по комнате, как обезумевший от хлороформа павиан.
Это действительно не представлялось смешным — было просто жалко иметь дело с подобным случаем всерьез. Грег Митре когда-то был отличным парнем, до того, как начал путешествовать. А теперь он стал профессиональным виноградарем.
Конечно, он пригласил нас всех на вечеринку по случаю возвращения домой; в тот вечер в его квартире собралось не меньше дюжины человек, и мы твердо намеревались воспользоваться гостеприимством, на которое рассчитывали. Тем не менее, все были немного выбиты из колеи, когда вошли и обнаружили хозяина берлоги, заранее нагруженного по самые жабры. Хуже всего было то, что Грег Митре оказался не просто пьяницей. Он напился до плаксивого, почти беспомощного состояния.
Фостер и я прибыли первыми, примерно в одно и то же время. Нам пришлось подождать несколько минут, прежде чем Митре открыл дверь и чуть не свалился на нас. Оказавшись внутри, хорошенько разглядев красное, потное лицо с неестественно закатившимися глазами, мы оба были немного шокированы.
Конечно, никто из нас этого не показал, хотя бессвязное бормотание Митре еще больше расстроило нас. Он указал нам на стулья и на напитки, подойдя к столу и вытащив из внушительного ряда на нем бутылку. Он отхлебнул из горлышка и предложил нам выпить. Мы молча повиновались. Я знаю, что мысли Фостера совпадали с моими.
Что, черт возьми, случилось с Митре? До поездки он никогда не был пьяницей. Два года — хороший срок, но, если допустить, что за это время он подхватил дипсоманию[24], факт остается фактом: за два года мужчина тоже должен повзрослеть на столько же. А Митре, судя по всему, прожил с тех пор, как мы видели его в последний раз, дюжину лет. Он похудел, его волосы поседели. Он загорел, но вокруг глаз и рта залегли неприятные морщинки. И его улыбка стала вымученной, трагической. Мы быстро взглянули на него, и я поймал взгляд Фостера.
Митре, казалось, ничего не замечал. Он просто лакал выпивку, один шот за другим. Через десять минут мы увидели, как он сделал большой глоток ржаного виски, два хайбола, неразбавленный скотч и бренди. За это время он не проронил ни слова. Я начал подбирать первый вопрос.
В дверь позвонили. С тех пор непрерывно звонили весь вечер. Квартира заполнилась. Я наблюдал за другими гостями. Все они, казалось, были искренне озадачены явным опьянением Митре; очевидно, никто не знал больше, чем мы сами.
Митре ничего не объяснил. Он продолжал пить. Несколько смущенные, остальные присоединились к нему, хотя, естественно, гораздо медленнее, что делало выходки Митре менее заметными. Но я не спускал с него глаз, удивляясь тому, как непрерывно человек может пить, не потеряв сознания.
Еще меня беспокоило эта недоговорённость. Митре много смеялся, болтал с парнями, но ни разу не упомянул о своей поездке. Естественно, ему задали несколько дружеских вопросов, но он проигнорировал их. Это было не похоже на Грега Митре. Я немного расстроился из-за его отношения к окружающим. В конце концов, мы были друзьями. Теперь он превратил свои интересы в игрушечный кораблик и засунул его в бутылку.
Я не спускал с Митре глаз и наблюдал за ним, когда около одиннадцати в дверь позвонили. Митре, спотыкаясь, пробрался сквозь смеющуюся и болтающую толпу к двери, и я увидел, как он открыл ее. В коридоре стоял щеголеватый черноволосый мужчина с лицом латиноамериканца; увидев Митре, он поклонился и улыбнулся, показав ровные белые зубы, резко контрастировавшие со смуглостью его лица. Я наблюдал за Митре, и показалось, что я заметил в его глазах узнавание. Сквозь гул разговоров вокруг я уловил несколько слов из быстрого обмена репликами.
— Простите за беспокойство, но я подумал, что, возможно, вы захотите расстаться с предметом сейчас.
Незнакомец говорил со странным акцентом, раздражающим шипящим голосом. Внезапный гневный ответ Митре встревожил меня.
— Нет, нет, говорю вам! Я дал вам свой окончательный ответ на корабле, и он остается в силе. Вы не можете меня запугать, не можете этого сделать! Звонить больше не имело смысла.
Мужчина невозмутимо улыбнулся, хотя в его темных глазах вспыхнул огонек.
— Но я подумал, что, возможно, мое последнее сообщение заставило вас передумать.
— Вы имеете в виду вчерашний звонок?
— Нет. — В шипящем голосе слышалась насмешка. — Я имею в виду вчерашнее сообщение. Вчера вечером, после того, как вы легли спать. Прошлой ночью, когда вы хотели спать, Митре. Вы, конечно, помните сообщение, которое слышали, — игру и то, что за ней последовало?
— Нет! — крик Митре заставил зал замолчать. — Нет! Ничего не было. Ты не можешь меня так шантажировать!
— Мое сообщение будет приходить каждую ночь, Митре. Оно будет все сильнее и сильнее. Не хочу быть резким, но, если послания не сработают, мне вскоре придется отправить нечто более сильное. Я попрошу ЕГО передать последнее послание, Митре.
Митре будто бы хватил апоплексический удар.
— Убирайся! — закричал он, — Убирайся!
Улыбающийся незнакомец сделал один-единственный жест. Мне показалось, что в его рукаве блеснуло серебро, как будто он вытащил кинжал — нет, это был какой-то стальной стержень. При виде этого Митре дико замахал руками, и незнакомец пригнулся, затем повернулся и поспешил вниз по коридору.
Мы все замерли, глядя на открытую дверь и удаляющуюся фигуру человека. Побагровевший Митре дрожал в дверях; он, казалось, совершенно не замечал нашего присутствия и отчаянно хватал ртом воздух.
А потом, в тишине, мы услышали из коридора звук. Ошибки быть не могло, мы все это слышали. В воздухе раздался тонкий, воющий свист — издалека, словно играли жуткие флейты. Митре тоже услышал.
— Танец! — потрясенно пробормотал он.
Вой усилился, и внезапно внутренним взором я заново увидел, как незнакомец вытаскивает из рукава что-то длинное и серебристое. Может, это была какая-то флейта? И не об этом ли «послании» так таинственно говорили те двое?
Музыка достигла ужасающей высоты, нечеловеческой пронзительности, она заставила озадаченных гостей вскочить на ноги. Мы стояли, уставившись друг на друга, как дураки, а потом музыка, казалось, отозвалась в каждом из нас — аккордом абсолютного страха. Как будто холодный воздух из какой-то космической бездны пронесся через комнату. Музыка вгрызалась в мой мозг, удаляясь по коридору, все возвышаясь и возвышаясь.
Вздохи Митры привели нас в чувство. Он повернулся и дико уставился на гостей. И тут к нему вернулась речь.
— Вам лучше уйти, — пробормотал он. — Быстро. Не могу объяснить, почему. Просто разберусь с этим позже. Убирайтесь все — ради Бога, убирайтесь!
Фостер направился к обезумевшей фигуре нашего хозяина.
— В чем дело, старик? — начал он.
— Не трогай меня! Иди, иди, прошу, уходи! Я должен вернуться, вернуться и посмотреть, не разбудила ли его музыка. Его нельзя оставлять одного, когда играет музыка. За ним нужно следить, потому что, если он когда-либо…
Митра поспешно остановился, пребывая на грани истерики. С огромным усилием, которое не обмануло меня, хотя остальные, возможно, ничего и не поняли, он выпрямился.
— Мне очень жаль, — предельно четко сказал он. — Я не в порядке — наверно, нервы на пределе. Не о чем беспокоиться. И я слишком много выпил. Вы не примете мои извинения? И забудете о том, что только что произошло? Я все объясню — кстати, я загляну к тебе завтра, Боб. — Он кивнул мне. — Но, если вы будете так любезны уйти сейчас, я буду очень обязан.
Так было лучше. По крайней мере, теперь он был в здравом уме. Гости надели верхнюю одежду и удалились. Приглушенно говоря, с любопытством поглядывали на Митре, но в целом все улеглось. Я задержался. Митре стоял в дверях, нервно прощаясь.
— Зайдешь ко мне в офис, Грег? — пробормотал я.
— Да, я имел в виду ровно то, что сказал при объяснении. Увидимся завтра.
— Хочешь, составлю тебе компанию? — рискнул спросить я, стараясь сделать это небрежно.
В конце концов, я был не только его другом, но и доктором, а значит, нес двойную ответственность. На его лице вспыхнул страх.
— Нет-нет, только не сегодня!
Я резко сменил тактику.
— Может тогда выписать успокоительное?
— Нет. Это не поможет — Боже, я знаю! Увидимся завтра — тогда объясню…
Он вытолкнул меня и закрыл дверь. Выйдя, я быстро огляделся, но не увидел ни незнакомца, ни его трубки…
Наступило следующее утро.
— Есть выпить, док?
Так все и обстояло, и я дал ему то, что он хотел, несмотря на угрызения совести. У Митры был такой вид, словно ему чертовски хотелось выпить. Он приложился к бутылке и перестал трястись. Потом посмотрел на меня и, видимо, хотел улыбнуться, но передумал.
— Послушай, док. Помоги мне! Они у меня плохие.
— Кто они? — я подумал, не удивиться ли мне.
— Галлюцинации. Что-то, не знаю, что. Но я вижу вещи.
— Какие вещи, Митре?
— А ты как думаешь? В основном розовых слонов.
Именно тогда я должен был заподозрить подвох. У меня и раньше бывали случаи белой горячки, но за всю мою жизнь только в смешных газетах подобные пациенты видели розовых слонов. Суть в том, что Митре явно говорил серьезно.
— Продолжайте, — поторопил я, но в этом не было никакой необходимости, потому что Митре уже начал. Его челюсть отвисла, глаза были полузакрыты, когда он забормотал монотонно, с характерными истерическими нотками.
— Я вижу их по ночам. Каждую ночь они маршируют в мою комнату — они выходят из Ганеши и маршируют вокруг кровати. Когда горит свет, они уходят, но потом становится еще хуже, потому что я их слышу. Никто их не видит и не слышит, кроме меня. Вот почему я знаю, что они не настоящие, эти маленькие розовые слоны.
Но даже если я знаю, что это сон, почему я их так боюсь? Я не могу видеть, как они ходят вокруг, уставившись на меня своими крошечными красными глазками и подняв сверкающие желтые бивни, а потом трубят на меня и подходят все ближе и ближе, и я не могу спать, иначе они набросились бы на меня!
Они являются из Ганеши, говорю вам, каждую ночь, и мне приходиться пить, пока потеряю сознание. Потом я больше не слышу их пронзительных трубных звуков в темноте, как в тот первый раз в храме. Нет, я знаю, что вы скажете, но это неправда. Это не алкогольный бред! Я не пил, когда вошел в храм в тот день, и когда услышал их. Я услышал их, когда украл идола — идола Ганеши.
Митре вздрогнул.
— Я был один в большой темной комнате с ужасными каменными фресками на стенах. Глупый монах вышел позвонить в колокола, а я оказался один, и в нише стояла маленькая статуэтка. Я не посчитал ее ценной, потому что она не казалась таковой. Это не было похоже на кражу драгоценного камня из глаза идола и последующего проклятия — ничего из этих популярных сюжетов. Мне нужна была грязная статуэтка на память, вот и все.
— Положив ее в свой тропический шлем, я просто понес его в руке. Но когда я взял статуэтку, то услышал трубу, и с тех пор слышу ее регулярно. Я видел, как они маршировали по моей комнате ночами. Они выходят из Ганеши и маршируют, и их красные глаза смотрят, и…
Он снова задрожал, и я налил ему еще.
— Пойдем посмотрим на твою статую, — предложил я.
Мне хотелось осмотреть его комнату и статуэтку, о которой шла речь. Индусы — великие гипнотизеры, и я видел некоторые их отвратительные трюки: статуи с полированными поверхностями, которые отражают свет, так что, когда на них смотрят, они вызывают состояние самогипноза. Митре мог стать жертвой подобной уловки, отсюда и мое предположение.
По дороге я расспросил друга и получил более подробные сведения. Митре украл статую Ганеши, индийского божества в виде слона, из маленького храма в Серингапатаме. Затем начались фантазии, Митре быстро пьянел. Ни один священник не выкрикивал истерических проклятий, ни один смуглый человек с ножами не преследовал его по пятам. Просто от вида храма его бросило в дрожь, а статуя казалась настолько зловещей и такой злобной, что он решил, будто кража навлекла на него проклятие.
Маленькие розовые слоны, бегающие вокруг, — я попытался понять происхождение этого образа. В храме было несколько живых, священных белых слонов. Они на самом деле розового цвета, а не белого. Я понял, что галлюцинации могли возникнуть именно на этой почве. И на основании того факта, что Ганеша является богом-покровителем слонов. Более того, Митре сказал, что после того, как это начались эти «видения», он изучил индуистскую мифологию. Очевидно, здесь были задействованы мощные силы воображения. О, у бедного Митре и вправду были галлюцинации. Я хотел сейчас же посмотреть его комнату.
И сделал это. Конечно, я ничего не увидел. Я осмотрел статую, она была тускло-черной. У нее не было ни отражающей поверхности, ни драгоценного камня. Фигурка была не более восьми дюймов в высоту, вырезанная из базальта, и, хотя была выполнена грубо, но эффектно. Я не осознавал, насколько эффектно, пока не понял, что смотрю на нее в течение нескольких минут. Потом статуя воздействовала на меня в полную силу.
Это был сидящий человек со слишком большим количеством рук. Фигура человека, но голова слона. Гротескно? Да, и к тому же страшно. У существа были глаза, которые словно смотрели из камня, и его хобот не казался застывшим — словно был наготове! Как бы просто это ни было, эффект производил не мертвый образ, а замершее существо, чьи руки и ноги могли двинуться в любую секунду. Наблюдая за статуей, я стал ждать, когда же она начнет двигаться.
Тогда я понял, что случилось с Митре. Он тоже наблюдал за статуей, со множеством бутылок возле себя и ждал этого движения, так дьявольски запечатленного в камне. И фантазии стали преследовать его; возник комплекс вины. Теперь слоны действительно двинулись в путь. Розовые слоны, по правде говоря.
— Но почему вы не избавились от статуи? — спросил я, наконец.
Это был вполне логичный вопрос.
— Я испугался, — просто ответил Митра.
Это был вполне логичный ответ. Чем больше я смотрел на эту штуку, тем более разумным становился ответ. Я бы тоже испугался — признаюсь честно. Я не бросил бы статуэтку в море, не разбил бы ее, не запер, если бы не мог полностью уничтожить зло, заключённое в ней. Митре пронес свой крест через полмира, и, увидев это, я все понял. Но должно быть что-то одно, логично это или нет.
Мы стояли в его спальне, глядя на этого ужасного маленького черного идола с человеческим телом, множеством рук настолько дьявольски изящной работы, что крошечные пальчики казались настоящими; стояли, глядя на ужасный слоновий хобот и острые бивни; смотрели на маленькие хитиновые наросты на ступнях из слоновой кости. Маленькие темные глазки, казалось, смотрели на нас в ответ, словно сардонически сверкая. В сумерках тускло поблескивающая статуэтка лишила меня присутствия духа, и я стал ждать, когда она сдвинется с места…
А потом из окна донесся звук. Он ворвался, как будто со двора, и я узнал его, почувствовав холодок в спине.
Это была музыка — жуткие звуки флейты, которая играла в коридоре прошлой ночью после того, как Митре прогнал незнакомца. Это была высокая, пронзительная, истерическая музыка, которая, казалось, исходила из неведомых, чуждых миров, принося весть о каком-то нечеловеческом безумии. Я узнал ее со страхом, который не мог ни назвать, ни скрыть. Митра тоже узнал ее. Он побледнел и дико уставился на меня.
— Музыка, — прошептал он. — Снова! Это танец Ганеши!
Эти слова разрушили чары. Во время того таинственного разговора прошлой ночью он сказал что-то о «танце». Так вот значит, это он имел ввиду?
Я схватил друга за дрожащие плечи и посмотрел прямо в глаза.
— Скажи мне правду, парень, — сказал я. — Выкладывай. Кто был тот незнакомец, и что именно он хочет от тебя?
Митре затрясся всем телом.
— Я скажу тебе, но заставь его прекратить играть, заставь его остановиться, пока не поздно!
Я распахнул окно и выглянул во двор. Как только я это сделал, музыка резко оборвалась! Мои глаза скользнули вниз за окно.
Мне показалось, что я вижу фигуру, быстро удаляющуюся в тени рядом со зданием, но я не был уверен. Мерцает ли умирающее солнце на серебряном тростнике?
Нет, там ничего не было! Ничего, кроме последнего навязчивого эха этой странно оборвавшейся музыки. Я снова повернулся к Митре. Он с облегчением вздохнул.
— Он исчез. И не сделал того, чем угрожал. Слава Богу!
Мое терпение лопнуло.
— Кто этот парень и что все это значит? Говори правду, Митре, если тебе действительно нужна моя помощь!
Митре отвернулся и быстро заговорил.
— Я не все тебе рассказал, док. Но тебе следует знать это сейчас. С тех пор за мной следили из храма. Поначалу я этого не заметил: мужчина был одет как европеец и выражался по-европейски. Он не носил театрального наряда в виде бороды и тюрбана, и не приходил ко мне с угрозами или проклятиями.
Однажды на судне он подошел ко мне и спросил, не нашел ли я на востоке каких-нибудь диковинок. Мы разговорились, и я повел его в каюту и показал ему несколько ваз, другие безделушки, которые купил. Когда мы закончили, он ничего не сказал, но улыбнулся. А потом попросил меня показать ему статуэтку Ганеши. Я разволновался, спросил, откуда он про нее знает. Он ничего не сказал — просто намекнул, что слышал. И он очень хотел бы ее купить. Предложил мне тысячу, там на корабле, незаметно, наличными. Я коротко отказался и проводил его до двери. Он снова улыбнулся и сказал, что свяжется со мной.
Митре вытер лицо.
— В Париже, на обратном пути, он явился ко мне в отель. Как нашел меня, не знаю. На этот раз предложил десять тысяч. Я снова отказался. И уже начал беспокоиться. Как он узнал о краже?
Если знал он, то кто еще мог знать? Кто мог послать за мной агентов в отместку?
На следующем корабле все началось сначала. Он появился; я почти ожидал этого. Я расспросил о нем стюарда и интенданта — те ничего не могли мне сказать. Они не назвали его имени, но сказали, что он из Индии. И тут до меня дошло — это агент, посланный храмом!
Глаза Митре смотрели затравленно.
Он не размахивал ножом и не посылал ко мне через фрамугу кобр, и даже не угрожал, как полагается таким людям. Он просто улыбался, появляясь в самых неожиданных местах и предлагал мне деньги. Иногда он просто возникал на пути — и одно это действовало мне на нервы, скажу я вам! Куда бы я ни пошел, он стоял в стороне, улыбаясь и наблюдая за мной. Я тогда я начал пить. На вторую ночь в Нью-Йорке он пришел ко мне и зашептал, потому что я его не впустил его; тогда он произнес свою единственную угрозу. Он сказал, что если я не верну статую, он заставит статую прийти к нему!
Теперь я видел пот на лице Митре.
— Это было чистое безумие. Я спросил его, священник ли он. И он сказал «Да», он был в храме, когда я украл идола, и он был священником, который знал много тайн и имел власть над богом-слоном. Ему хватит могущества приказать, чтобы статуя пришла, когда он позовет, если понадобится.
Митра помолчал, глядя на меня измученными глазами.
— Док, это безумие и дикость, но это правда! Он сказал, что может сыграть танец Ганеши на своих свирелях — сыграть священную музыку, используемую в тайных храмовых обрядах, и оживить идола. Он сказал, что они делали это в храме, что камень содержит дух воплощенного бога — и что дух может быть освобожден при игре священной музыки. Или я сошел с ума?
— Нет, Грег, — тихо сказал я. — Продолжай.
— Ну, я усмехнулся. Так он и играл. Играл тихо, пронзительно. В моей комнате зазвучала музыка. И тогда я впервые увидел этих тварей — проклятых розовых слонов, которые, как … как маленькие бледные призраки, выходили из статуи! Они были розовыми, туманными, но они маршировали по комнате у моих ног и пронзительно трубили в ответ на эту воющую музыку. Мне почти показалось, что идол шевельнулся, злобные маленькие глазки уставились на меня, и я начал кричать и кричать…
Я видел, как Митре вздрогнул:
— И он тихо ушел, пока никого не разбудили. Я выпил, лег в постель и увидел сны. Сны о Ганеше. На следующее утро какое-то дурацкое упрямство помешало мне пойти к нему. Я не могла признаться, что боялся … не мог признаться, что у него были эти видения, разве ты не понимаешь? Если бы это было правдой, тогда этот мир — чудовищное, немыслимое место, в котором мы живем, не замечая невообразимые ужасы. Я не мог поверить в это и остаться в здравом уме!
Митре беспомощно пожал плечами.
— Поэтому я охранял статую, думая, что он может украсть ее. Но он никогда не опустится до такой мелкой проделки. Но в тот же вечер он снова заиграл. И я пил, снова и снова, и слоны маршировали вокруг меня, и статуя почти двигалась. Я думаю, что да, я имею в виду… Потом мы высадились на берег. Я прятался в отеле три дня и думал, что сбил его со следа. Поэтому я вернулся домой. Я должен был это сделать; дело шло к тому, что я сидел перед этим проклятым идолом весь день, смотрел на него и пил, когда в голове прояснялось. Вчера вечером я устроил вечеринку, чтобы собрать здесь людей, чтобы отвлечься от этого ужасного слона.
Глаза моего друга были полны горечи.
— Ты видел, что произошло, док. Он появился и угрожал мне. Сказал, что сыграет еще раз — это последний шанс, которым я могу воспользоваться! Он хочет забрать эту штуку в храм для совершения обрядов. Сказал, что теперь зверь злится, и если он оживет, то, прежде чем идти к нему, причинит мне вред. И статуя оживет, если он снова сыграет — я знаю это! Это могло бы случиться сегодня, если бы тебя здесь не было.
Тогда я повернулся к нему.
— Грег, не двигайся.
— Что…
— Я сказал, помолчи. Послушай меня, сейчас. Сначала я подумал, что статуя тебя гипнотизирует. Твое пьянство и устоявшиеся взгляды могли вызвать у тебя галлюцинации.
— Это неправда! — Митре вспыхнул.
Гнев — обнадеживающий признак!
— Я знаю это. Тебя загипнотизировала не статуя, а неземная музыка.
Митре уставился на меня.
— Музыка?
— Да, эти дудочки. Я слышал их — они коварны, Грег. Они обладают определенными тонами, которые взывают к первобытным инстинктам; парализуют определенные нервные центры, а в некоторых случаях притупляют мозг, как это делает опиум. И ты представляешь себе розовых слонов, марширующих из статуи, воображаешь, что эта штука вот-вот сдвинется с места. В статуе абсолютно ничего нет. Ты меня понимаешь, Грег? Он не полый — он твердый. Конечно, я мог бы его разбить. Но я не буду. Ты будешь бороться с этим как мужчина, и я буду бороться вместе с тобой. Вот мой план, Грег. Этого человека нужно остановить, и прямо сейчас.
Митре начало трясти.
— Нет, не трогай его! Он священник, у него есть силы…
Я покачал головой.
— Никаких сил, Грег, он просто опасный фанатик. А теперь я собираюсь устроить засаду на улице. В аптеке. Я подожду. Когда ты услышишь музыку, я вернусь. И на этот раз мистер флейтист никуда не денется. Поверь мне, Грег — это единственный способ остановить твою болезнь. Разрушение статуи не поможет твоему психическому состоянию. Нам нужен этот человек. Он источник всех твоих проблем.
Митре все еще сомневался.
— Да, но опасность … если он снова сыграет, статуя сдвинется.
— Ерунда! Ты должен держать себя в руках. Делай, как я говорю. Оставайся здесь, индус вернется, я знаю. Тогда позвони мне немедленно. И не волнуйся. Мы еще победим этого парня!
Я пожал его плечо, повернулся и ушел. Митре все еще трясло, но он сумел взять себя в руки и слабо улыбнулся на прощание. Я спустился по лестнице и вошел в аптеку, договорившись с продавцом, что, когда я завершу разговор по телефону, он немедленно позвонит в полицию и отправит их прямо к Митре.
Потом я сел обедать в кабинку. В углу магазина было темно, и, пока я вглядывался в темноту, в моем мозгу возник непрошеный образ.
Черная слоновья морда Ганеши расплылась в ухмылке, хобот начал раскачиваться, бивни двинулись вперед, жуткие ноги злобно гарцевали.
Подавляя страх, я продолжал есть. Этот проклятый идол, эта хитрая музыка меня тоже достала.
Наступила ночь, и, хотя по аптечному радио передавали пронзительный джаз, мой мозг слушал другую музыку — странную, жуткую м далекую музыку, которая проникала в мои чувства и терзала рассудок. Я услышал ужасную музыку, словно в тумане, а затем…
Раздался резкий звонок телефона!
В кабине было темно, когда я дрожащей рукой снял трубку. И по проводам до меня донесся пронзительный крик Митре:
— Док! Он здесь, во дворе! Я закрыл окно, а музыка все звучит, все громче и громче. В спальне темно, но я вижу статую! Она смотрит на меня, и ее глаза двигаются — останови музыку, док!
— Грег, держи себя в руках! — рявкнул я.
— Док, скорее, — она начинает махать хоботом, — в такт музыке! Послушай, док, ты слышишь музыку — они выходят из статуи! Я вижу, как они блестят на свету — док, давай же — музыка громче, ближе…
— Грег, ради Бога!
— Док — он спускается с пьедестала … он идет за мной … я вижу бивни … он движется … док!
Раздался неописуемый крик, эхо чистого безумия. А потом по гудящему телефону я услышал эту проклятую, эту леденящую душу музыку флейты, поднимающуюся и поднимающуюся пузырящимися волнами ужаса.
Я бросил трубку и выскочил из аптеки. Мои ноги загрохотали по улице, по вестибюлю, вверх по лестнице. В руке у меня был ключ Грега, и я рывком распахнул дверь в кромешную тьму. Промчался через гостиную, а музыка обрушивалась на меня со всех сторон — торжествующие, кудахтающие ноты, которые, казалось, издевались и вопили.
Потом я оказался в спальне. Митре лежал на полу, а я зажег лампу. Музыка все еще звенела в воздухе вокруг меня, и я дико смотрел на пьедестал. Он был … пуст!
Мои глаза обратились к двери со страхом, который я не осмеливаюсь назвать, и музыка завизжала в ужасном ликовании. Я не видел марширующих розовых слонов. Их не было. Не было никаких зверей с крошечными лапами и блестящими бивнями. Но в окне…
Что-то черное двигалось в тени. Что-то темное, каменное, около восьми дюймов высотой. Что-то блеснуло в свете лампы, неуклюже проковыляло по полу, взобралось на подоконник и замерло там, словно направляемое неземной музыкой.
С улицы завизжала полицейская машина, но я едва расслышал ее из-за адской музыки, звеневшей у меня в ушах. Я едва слышал его, потому что мог только смотреть и наблюдать…
Смотреть, как это невероятное, гротескное маленькое чудовище карабкается на подоконник и одной каменной рукой поднимает окно, чтобы выбраться наружу. Видеть в свете лампы миниатюрную слоновью голову с покачивающимся каменным хоботом, маленькие красные глазки, глядящие вниз, крошечные руки, цепляющиеся за что-то, ноги, неуклюже переступающие с места на место, готовясь выпрыгнуть из окна к ожидающему внизу флейтисту.
А потом со двора донесся револьверный выстрел, и музыка резко оборвалась…
Но тут из комнаты донесся другой звук. Не от меня и не от Митры. Не знаю откуда, но это был тоненький, пронзительный звук дудочки!
Внезапно существо прыгнуло. Как только выстрел затих, оно выпрыгнуло из окна. Секунду спустя оно с грохотом упало на каменные плиты.
Я бросился к окну и непонимающим взглядом уставился на крошечную статуэтку, разбитую на сотни мелких осколков — кусочков простого камня.
Рядом лежало темное тело странного человека, чьи мертвые руки все еще сжимали серебряную дудочку. И полицейские склонились над ним и над маленькой разбитой статуэткой, которая, слава Богу, оказалась всего лишь камнем.
Я обернулась, всхлипнув от облегчения. Это была музыка — ужасные звуки, которые загипнотизировали Митре и в конце концов загипнотизировали меня. Статуэтка, должно быть, все это время стояла на подоконнике, и просто вывалилась. Галлюцинации, вызванные музыкой, заставили меня увидеть то, чего не могло быть.
Но как каменная фигурка добралась до окна?
Может быть, Митре положил ее туда, а потом она упала?
Митре лежал на полу. Что этот жестокий гипноз сделал с ним, с его безумной одержимостью живыми статуями, розовыми слонами и индуистской местью?
Я склонился над телом Грега Митре — его мертвым раскинувшимся телом.
А потом я встал и стал кричать, вопить без остановки, глядя на тело Грега Митре — на это отвратительное, изуродованное тело, покрытое синяками от каменных ног и красными отметинами от бивней маленького слона!
Еще минуту назад ясную синеву неба ничего не тревожило. В следующий миг на горизонте, словно серебряная комета, появился огромный корабль, опускающийся на землю.
Я встревоженно наблюдал за тем, как он падает, а рев усиливается. Затем я облегченно услышал, как этот звук стихает, и затухает скорость падающего космического корабля. Они успешно заглушили двигатель. Последняя опасность миновала!
Теперь казалось, что корабль дрейфовал к поверхности земли. Я побежал к своей машине, завел мотор и помчался по дороге на запад. Корабль приземлится на равнине примерно в трех милях отсюда, прикинул я. Пока я мчался к этому месту, попутно осматривал серебристый корпус, и вздохнул с облегчением, заметив, что он казался неповрежденным.
Машины позади меня гудели, потому что репортеры тоже были здесь. Я изо всех сил надавил ногой на педаль газа и увеличил скорость до восьмидесяти, потом до девяноста километров в час. Корабль передо мной с урчанием мягко опускался на гладкую траву лужайки. Он приземлился. Я нажал на тормоз, и машина с визгом остановилась, а потом, с колотящимся сердцем, я побежал по траве к кораблю — к серебряной двери.
— Эдна, — шептал я. — Эдна!
Конечно, мой голос не был слышен сквозь дюралюминиевые стены космического корабля — но было почти волшебством видеть, как дверь медленно открывается в ответ на мой зов, и это волшебство длилось, когда она вышла из двери, прекраснее, чем образы из моих снов за последние два месяца. Она помедлила, щурясь от солнца, которое пылало в ее каштановых волосах, и посмотрела на землю в шести футах от основания дверного проема.
Потом я протянул к ней руки, она прыгнула, и мы оказались в объятиях, которые освободили меня от всех тревог и беспокойства последних восьми недель.
— Эдна, ты жива и невредима, — нежно прошептал я.
— О, Терри, я знала, что ты найдешь нас.
— Твой отец, капитан, Чарльз, с ними все в порядке?
Ее голубые глаза на мгновение затуманились.
— Да, — прошептала она. — Но…
Предложение так и не было закончено. Буквально со всех сторон на нас набросились репортеры. Подъехали машины. Защелкали камеры.
— Историю, мисс Джексон?… Картинку… Подождите, пожалуйста. Ваш отец в безопасности?. Снова на Луну, мисс Джексон?. Выйдете замуж за этого молодого человека?
Белые руки Эдны потянули меня за плечо.
— Терри, сделай что-нибудь. Избавь от этих людей отца и остальных. Они слишком устали, чтобы разговаривать. И, кроме того, Чарльз нездоров.
Вместо ответа я пробился сквозь толпу репортеров и забрался в машину. Я неторопливо развернулся и поехал прямо на беснующуюся орду. Репортеры бросились врассыпную, а я затормозил прямо под дверью корабля. К этому времени с корабля спустили веревочную лестницу, и появился профессор Джексон.
Его усталые глаза нервно моргали, и одна рука потянулась к седой голове, когда он увидел эту сцену. Он спустился по лестнице и сел в машину. Затем появился капитан; не тот толстый капитан Зуррит, которого я помнил, а худой, изможденный человек. В руке он держал большую сумку. Он остановился в дверях, чтобы крикнуть в глубину корабля. Потом нахмурился и медленно спустился. На полпути он снова остановился и потянулся, чтобы закрыть дверь. Но дверь открылась. В проеме появилась фигура. Это был Чарльз Дево, мой соперник; учтивый Чарльз, смеющийся Чарльз, веселый, черноволосый, холеный, красивый ученый. Поэтому я вспомнил о Чарльзе.
Но этот человек был другим — ужасающе другим.
Его лицо было мертвенно-бледным, а черные волосы торчали почти у бровей. Черты его лица как-то странно изменились — солнечные тени удлинили нос и подбородок. Он закрыл лицо руками, тонкими, как когти, а когда убрал их, я увидел его красные глаза. Они сверкали. А рот оскалился.
Этот рот! Он был открыт, раззявлен, словно у слабоумного, пускающего слюни. Чарльз Дево сошел с ума!
Капитан поднял голову.
— Назад! — крикнул он. — Вернись, Чарльз!
Чарльз открыл рот и зарычал. Я никогда не слышал, чтобы человеческое горло издавало подобный звук. Крики репортеров вокруг машины стихли, а потом Чарльз спустился.
Вернее, не спустился. Прыгнул.
— Что с ним? — крикнул взволнованный человечек, вскарабкавшийся на подножку, когда капитан занял свое место. — Эй, приятель, в чем дело?
Чарльз прыгнул и приземлился — но не на подножку, а на плечи маленького человечка.
Со звуком, который можно описать только как рычание, Чарльз повалил маленького репортера на землю. Его руки вцепились в горло коротышки, рот распахнулся, сам он зарычал, и укусил репортера в горло.
Эдна дрожала рядом со мной, а профессор что-то кричал высоким истерическим голосом.
Репортеры потянули Чарльза за собой. Я попытался освободиться, но Эдна, всхлипывая, прижалась ко мне. Капитан действовал. Одним движением он выхватил револьвер и выстрелил. Раздался стон, и Чарльз упал навзничь, хватаясь руками за воздух; отвалившись от кровоточащего ужаса в виде разорванной шеи коротышки.
Затем капитан втащил смятое тело Чарльза в машину и рявкнул:
— Езжай, Терри, езжай, как проклятый!
Я так и сделал.
Наконец мы укрылись в лаборатории, подальше от кричащих заголовков:
ВОЗВРАЩЕНИЕ ДЖЕКСОНА С ЛУНЫ
ДОЧЬ ДЖЕКСОНА ВОЗВРАЩАЕТСЯ ИЗ ЛУННОГО ПУТЕШЕСТВИЯ, ЧТОБЫ ВЫЙТИ ЗАМУЖ
БЕЗУМЕЦ ИЗ ЛУННОГО ЭКИПАЖА ДЖЕКСОНА АТАКОВАЛ РЕПОРТЕРА
В лаборатории мы были в безопасности, и капитан Зуррит вернулся, чтобы забрать вещи с корабля. Профессор и Эдна сидели рядом со мной в комнате, а наверху Чарльз Дево метался и стонал от пули в плече.
— Скажите, — начал профессор Джексон, — вы сохранили карты?
Должен признаться, с некоторым сожалением я кивнул. Это было моим больным местом — карты и записи путешествия, которые я записал астрономическими приборами, пока их не было. Пять лет назад, когда я учился в колледже, я работал с профессором в его лаборатории, и стал его близким другом, а затем ассистентом.
За эти годы я познакомился и полюбил его дочь Эдну, и моя жизнь, как и его собственная, была сосредоточена на его планах путешествия на Луну. Мы вместе занимались строительством корабля.
Затем ассистентом стал доктор Чарльз Дево. Он проектировал настоящий космический корабль, а я прокладывал астрономический курс. Эдна помогла мне, и все мы трудились с единственной целью в течение многих лет — ради путешествия на Луну и возвращения.
Когда посланные нами пробные корабли взрывались или исчезали навсегда, мы страдали от боли разочарования. Затем капитан Зуррит приехал из Москвы, чтобы улучшить наши планы и профинансировать предприятие. Путешествие началось.
Но когда дело дошло до выбора пассажиров, профессор исключил меня. Полетели капитан, Чарльз Дево, Эдна и он. Я был вынужден остаться и вести записи — словно астрономический бухгалтер, как с горечью подумал я. Там, в солнечной синеве, моя будущая невеста летела с моим ближайшим соперником, а я не мог разделить ее опасностей.
Для меня это была горькая пилюля! Ждать, смотреть каждую ночь в агонии на холодную Луну, гадать, где она, буду ли я когда-нибудь снова сжимать ее в своих объятиях. Эти восемь беспокойных недель стали сущим адом.
Газеты насмехались над нами, называли сумасшедшими из-за нашей затеи, несмотря на то, что мы обосновали им наши планы. Это добавило мне беспокойства. В конце концов, был ли этот проект невозможным? Я удивлялся, удивлялся бессонными ночами.
Но теперь они вернулись. Мне нужно было задать тысячу вопросов. Что они нашли? Есть ли жизнь на Луне, как всегда упорно утверждал профессор? Какова была температура, природа почвы, влияние гравитации?
И что превратило Чарльза Дево в слюнявого безумца?
Теперь я задавал эти вопросы. И профессор отвечал, в то время как Эдна сидела рядом со мной, ее глаза горели странным, неизъяснимым страхом.
Путешествие прошло спокойно, как и планировалось. Капитан Зуррит пилотировал корабль прекрасно, двигатели работали слаженно, изоляция и звук кондиционирования воздуха были идеальными. Запасов пищевых капсул хватило. Скорость была рассчитана правильно, автоматическое рулевое управление оказалось исправным.
На самом деле путешествие заняло чуть больше трех недель. Они провели четыре дня на поверхности Луны. Имелись цифры, точные подробные отчеты. Приборы должны были быть разблокированы, а их результаты проверены и записаны. Путешествие увенчалось блестящим успехом.
Но почему профессор Джексон был так измучен? Почему у него так дрожали руки, когда он говорил о возвращении домой? Почему он с прежним энтузиазмом не начал рассказывать историю своих дней на Луне? Почему Эдна придвинулась ко мне, словно в страхе?
Все эти вопросы проносились у меня в голове.
— А как же ваши эксперименты на Луне, профессор? — спросил я. — Что вы привезли с собой?
— Терри, не стоит пока вдаваться в подробности. Я устал, мой мальчик.
Слова профессора прозвучали слишком поспешно.
— Не спрашивай об этом, дорогой. Это… то, чего тебе лучше не знать, — прошептала Эдна.
— Но я имею право знать, — сердито огрызнулся я. — Ты заставила меня сидеть здесь и пожирать собственное сердце, мое сердце, которое принадлежало тебе и проекту в течение многих лет. Теперь я имею право знать, что произошло во время этого путешествия, что сделало Чарльза Дево сумасшедшим!
— Лунатизм! — выдохнул профессор. — Безумие, вызванное Луной. Старое определение было правильным. Да — и это определение звучит по-другому.
— Отец, пожалуйста, — взмолилась Эдна.
Профессор взглянул на меня.
— Нет, Эдна. Как и сказал, он имеет право знать. Он должен знать о том, что мы нашли — и о Чарльзе. Потому что мы должны что-то сделать прямо сейчас.
Он поднялся на ноги и подошел к столу, на котором лежала большая сумка, принесенная капитаном.
Не говоря ни слова, он открыл ее и жестом подозвал меня. Я подошел к нему и посмотрел на то, что он вытащил. Его руки были полны цветов-белых, похожих на орхидеи, восковых, как лик смерти, и прекрасных, как жемчуг. За лепестками цвета слоновой кости открывались алые глубины, и когда профессор поглаживал толстые белые чашечки, они, казалось, дрожали, поднимаясь и опадая, как плоть на женском горле при дыхании. И они были прекрасны, так прекрасны, что и представить невозможно.
— Мы доставили их на землю, — сказал профессор. — Мы нашли их на второй день, когда спустились в кратер. Мы не обнаружили никакой жизни в бесплодной почве, но спустились в этот глубокий кратер и увидели, что они растут на дне, у входа в пещеры.
Я прислушивался, но почти ничего не слышал, так внимательно изучал белые с алым цветы.
— Мы их сорвали. Чарльз принес их с собой и спрятал, — голос профессора звучал откуда-то издалека. — Тогда мы еще ничего не знали. Но в ту ночь, когда они лежали на полке корабля, нам снились сны. И мы услышали вой. Проснувшись, я впервые понял, что эти цветы пахнут.
Запах! Внезапно я очнулся. Вот почему я не мог ни слышать, ни видеть. Цветы пахли!
Этот аромат был так тонок, так нежен, что я даже не подозревал, что вдыхаю его. И это был такой сильный запах, что я едва мог стоять. Этот запах был настолько силен, что мое обоняние заслонило другие чувства; я мог только обонять, не мог больше ни слышать, ни видеть, ни чувствовать.
Это был неописуемый аромат — но ужасно сладкий; такой сладкий, что у меня болели глаза и горло, а в голове пылал чудесный белый огонь.
Я пытался очнуться, стоя там, шатаясь перед странными белыми лунными цветами, а потом заметил кое-что еще — как мое дыхание попадает в ритм пульсирующих цветов.
— Терри! — откуда-то издалека донесся голос Эдны. — Проснись, Терри!
Но я не хотел просыпаться. Мне хотелось утонуть в этой сладости, позволить этому запаху наполнить мои вены и вспыхнуть белым огнем. Мои закрытые глаза видели колышущиеся цветы, и я внезапно оказалась в глубокой черной яме на поверхности Луны, где цветы кивали в темноте и склонялись ко мне, их голодные красные рты были похожи на алчные рубиновые губы вампиров. Я наклонился к ним…
— Терри!
Руки Эдны и ее голос привели меня в чувство.
— Что за треклятые создания? — ахнул я.
Профессор мрачно покачал головой.
— Я не знаю. Поначалу запах сильно действует на человека. Думаю, я уже привык. Но в ту первую ночь нам всем снились странные сны, и я помню, как проснулся и уставился на стеклянную дверь корабля — временную стеклянную дверь, которую мы установили после посадки. Я увидел сквозь двери глаза — большие красные глаза, как у волка. А потом мы все проснулись и услышали вой, ужасный, волчий вой. Боже, я никогда не забуду, как…
— Что это? — прерывисто крикнул я.
Жуткий звук вознесся на крыльях кошмарного ужаса, вырвавшись из комнат наверху. От этого звука волосы у меня на затылке встали дыбом, а в горле пересохло от внезапного, невыразимого страха. Это был звук, которого все люди инстинктивно боятся, — ужасный, утробный волчий лай.
И он доносился из дома!
— Чарльз! — крикнул профессор. — Ну же!
Он выбежал из комнаты и бросился вверх по лестнице, по которой и я застучал каблуками. Эдна попыталась удержать меня, но я оттолкнул ее руку.
Профессор с обезумевшим от страха лицом выбежал в коридор и распахнул дверь спальни, куда поместили Чарльза. Я быстро последовал за ним и вошел следом. Слишком поздно.
Как только дверь открылась, ужас охватил нас.
Профессор рухнул на пол, а потом тварь вцепилась ему в горло, разрывая и раздирая, кусаясь и щелкая зубами с чудовищным рычанием, вырвавшимся из клыкастой пасти.
Я отшатнулся, мои глаза затуманились от ужаса.
Вот что я увидел. На профессора напал не Чарльз Дево. Дево исчез; его не было в комнате. Чарльза Дево больше не существовало. Там был волк.
Лицо, которое, как мне показалось, вытянулось в солнечных тенях, теперь полностью исчезло. Это была морда, покрытая мехом, блестящая морда со злыми красными челюстями, из которых торчали длинные желтые клыки. Когтистые руки стали когтями, а обнаженное тело было мохнатым и лохматым, как у гигантского волка.
Произошла кошмарная метаморфоза — и теперь эта тварь вцепилась в беспомощное горло профессора, а потом посмотрела на меня, зарычала и прыгнула. Я вскинул руки, чтобы защититься от когтей. Одна рука ударила зверя по жесткой шерсти на плече, и тварь взвизгнула от боли.
Моя рука коснулась волчьего плеча, где из пулевого ранения, полученного Чарльзом Дево, сочилась кровь. Заскулив от боли, зверь отскочил в сторону и выскочил за дверь.
Он скатился вниз по лестнице, и я побежал следом. Эдна находилась в лаборатории.
Я с облегчением вздохнул, когда существо направилось к открытой двери. Оцепенев, я не догадался, что ужас ускользает, растворяется в мире. Я думал только о безопасности Эдны.
Я вновь поднялся по лестнице, но было уже поздно. Одного взгляда на упавшего профессора было достаточно, чтобы понять, что все кончено. К счастью, я прикрыл лицо и поспешил вниз по лестнице. Эдна, всхлипывая, упала в мои объятия. Я попытался заговорить.
— О, Терри — я знаю, знаю, — пробормотала она. — Отец… умер. И это сотворил Чарльз. Он сбежал?
Я кивнул. А потом Эдна показала, из чего она сделана. Ее глаза прояснились, а голос стал твердым.
— Мы должны действовать немедленно, — сказала она. — Терри, ты единственный, кто может спасти нас от него.
Я прижал ее к себе.
— Это моя вина, — продолжала она. — Мне следовало сначала заставить отца рассказать тебе все. Я скажу тебе сейчас.
И она быстро заговорила.
— Эти цветы… у меня есть теория на этот счет, Терри. Ты когда-нибудь читал те старые книги в библиотеке отца? Те, что он собирал по колдовству и демонологии?
Я поднял глаза.
— Да.
— Он серьезно изучал оккультизм, помнишь? Вы часто спорили с ним о том, нет ли искаженных научных истин в старых суевериях и легендах, которые странным образом сохранились во все времена и во всех странах. Он сказал, что, возможно, эти легенды основаны на истине и научном знании, которые люди еще не научились истолковывать. И я думаю, он был прав. Вот почему.
Она остановилась, чтобы перевести дух, и продолжала:
— В этих книгах говорится об оборотнях. Помнишь? Легенды о том, что люди иногда принимают облик животных? Под влиянием некоторых препаратов, говорится в книгах, разум человека меняется. Это правда — это признанные факты. Опиум, различные наркотики делают это с твоим разумом. Не забывай, они сделаны из цветов.
А в старых книгах говорится, что есть и другие лекарства, более редкие, которые изменяют не разум, а тело. Говорят, что в некоторых долинах Востока, где всегда светит луна, растет любопытный белый цветок, который расцветает в полнолуние. В книгах говорится, что те, кто вдыхает аромат этого цветка, меняют свое тело и становятся волками. Оборотнями.
Только серебряная пуля убивает их, когда они вдыхают запах этих странных, редких цветов, которые, как утверждают легенды, растут из семян, дрейфующих в космосе — семян, что попадают с Луны.
Когда она сделала паузу, чтобы перевести дыхание, я нерешительно заговорил:
— Ты имеешь в виду, что…
— Да, Терри. Разве ты не понимаешь? Вспомни медицинские теории о сумасшедших, которые сходят с ума в полнолуние. Древние ученые верили, что Луна влияет на их разум. Луна — странная штука, Терри. Это странный мир, который многое контролирует на земле. Она влияет на наши приливы и отливы, на времена года — почему бы и нет? Древние религии, поклонявшиеся Луне, содержали давно забытые истины. Эти белые цветы, которые растут на Луне; ты их понюхал и сам испытал все на собственным разуме. Это правда.
— Но Чарльз Дево? Что он сделал?
— Мы спали в первую ночь после того, как сорвали цветы. Их запах заполнил корабль, хотя тогда мы этого не знали. И вой разбудил отца. Он увидел волка снаружи. Тот завыл. И Чарльз завыл в ответ!
Это было ужасно. Отец и капитан Зуррит сразу поняли, что он свихнулся. Мы привязали его к кровати, но он бредил о цветах, о том, как просидел над ними весь вечер. Мы не слушали его, думая, что он бормочет в бреду, вызванном какой-то странностью лунного воздуха или тяготами путешествия. Но снаружи выл волк, и Чарльз бредил белыми цветами, и переменой в его крови, и тем, как он чувствовал, что с его телом творится неладное. Это было хуже всего, Терри — Чарльз догадался, в чем дело. А мы — нет.
Волк исчез. Отец снова вернулся к кратерам, хотя я умоляла его немедленно уйти. Но он был так взволнован возможностью жизни на этой мертвой планете — особенно такой высокоорганизованной формы, как волки. Он теоретизировал о том, как эта конкретная форма смогла здесь выжить.
Он провел в поисках несколько часов. А когда вернулся, был бледен, потрясен и постарел. Чарльзу стало хуже, он рвал на себе путы и беспрерывно выл. Мы убрали цветы, все еще не веря в их силу. И отправились назад.
Возвращение было ужасным. Чарльз начал заметно меняться. Отец и капитан спорили, пока не поняли правды. Волки Луны, должно быть, когда-то были людьми, но ликантропические цветы превратили их в волков, воющих в ямах, точно так же, как бедный Чарльз выл, требуя крови. Мы приземлились, надеясь удержать Чарльза взаперти, пока не сможем тайно перевезти его. Отец хотел изучить его ликантропию как болезнь — вылечить его, если возможно. Но Чарльз знал. Хотя он больше не мог говорить, он знал. И он прогрыз свои путы и попытался убежать. Когда он укусил репортера, капитан Зуррит пристрелил его. Но обычные пули не убьют оборотня. А теперь он убил отца…
Эдна уронила голову мне на плечо и задрожала.
— Мы должны найти его, Терри! Теперь он вырвался на свободу и будет искать крови, куда бы ни пошел. Эти существа бессмертны, а цветы изменят и других людей. Мы должны уничтожить эти цветы в первую очередь. Все цветы должны быть сожжены, пока этот поганый запах не исчезнет навсегда.
— Нет, нельзя! — в комнате раздался низкий голос. Мы оба обернулись и увидели застывшее лицо капитана Зуррита. Я посмотрел в это лицо, а потом — в дуло револьвера.
— Хорошо, что я прибыл вовремя, — сказал капитан. — Просто слушайте, что я говорю, и держите руки на виду. Я не хочу проблем.
Эдна вопросительно посмотрела на капитана.
— Но профессор мертв, — пробормотала она. — А Чарльз сбежал.
— Меня это не касается, — отрезал капитан. — Меня интересуют цветы, а не спасение нескольких никчемных жизней. Эта партия цветов прибыла с Луны. Не будьте дураками. Она имеет огромную научную ценность. Это форма лунной жизни, и ее необходимо изучать. Наука может многому у нее научиться. Вы не должны уничтожать ее из-за детского суеверного страха.
— Но Дево убежал, и будет убивать, — возразил я.
Револьвер дернулся, призывая меня к молчанию.
— Перестань рассуждать, как школьник. Даже, если так? В свое время его схватят, и живым. Его тоже надо изучить.
— Ты помешался! — закричал я. — Сумасшедший, фанатик! Наука или не наука, но в этих цветах таится ужас, который должен быть уничтожен, чтобы спасти человечество. Его укус убьет многих, но он просто заразит других людей — как вирус собачьего бешенства, он будет действовать в их крови, пока они тоже не станут полуживыми зверьми, жаждущими смерти. Мир наполнят рычащие ужасы, оборотни. Они уничтожат всех людей. Ты же видел, что произошло на Луне, это может произойти и здесь. Целые города лающих волков, воющих на Луну. Ты не можешь желать подобного!
— Мне плевать. Я заберу эти цветы, сейчас же.
Я посмотрел в окна. На улице было темно, и уже поднималась Луна. Наступала ночь, и где-то во тьме эта тварь готовилась убивать, высунув красный язык и разинув сверкающую пасть.
— А как же документы с корабля, приборы? — спросил я, пытаясь выиграть время для размышлений.
— Я принес их сюда, — сказал капитан Зуррит. — Они в безопасности в доме, все твои драгоценные секреты. Судно тоже проверено — вы найдете его готовым к обратному полету, если хотите. Меня это не интересует. Я задержал репортеров и полицию по поводу стрельбы сегодня днем. Их не будет до утра. Я не хочу, чтобы что-то помешало моим планам. Эти растения сегодня вечером отправляются со мной в Москву. Я буду изучать их на досуге, со своим персоналом.
Эдна сделала движение, но капитан заметил это.
— Не глупи, девочка. Я буду стрелять без колебаний, уверяю. А теперь я возьму цветы и уйду.
Он сгреб цветы со стола, и на мгновение его огромная рука сжала их белую массу. Его ноздри раздувались, когда он вдыхал приторный запах. Глаза сузились.
— Восхитительно, — пробормотал он себе под нос. — Они приносят видения. На обратном пути они снились мне. Теперь они мои, я буду дышать их ароматом. Я вдохну всю красоту и всю странность…
— Он сумасшедший! — прошептала мне Эдна. — Он спятил! Его история безумна; он хочет цветов не по научным причинам, а из-за того, что они начали очаровывать его, их запах начинает изменять его, как произошло с бедным Чарльзом. Он станет…
— Уже стал, — прошептал я.
Так оно и было. В бледных сумерках я видел это. Зловещие пальцы лунного света вцепились в окна, затем проникли внутрь длинными, костлявыми нитями света. Казалось, они хлестнули по цветам в руке капитана, и вспыхнуло белое пламя. Под воздействием лунных лучей запах, этот нечестивый миазм, казалось, усиливался. Я не мог закрыть ноздри от усиливающегося, магического запаха, который внедрялся через дыхательные пути и проникал в мозг.
Капитан держал цветы, и я видел, как он меняется. Нос его стал рылом, а глаза покраснели. Бледные волосы ощетинились на его лице, загрубели в бороде и на затененной шее. Руки удлинились.
Он глубоко вздохнул, держа пистолет достаточно ровно. Да, это правда! Должно быть, он сдался позже Чарльза, его более сильная воля сопротивлялась дольше, но теперь цветы побеждали; волчья зараза оказалась в его крови, в легких, во плоти.
Его плечи поникли, когда он отвернулся.
— Я ухожу, — пробормотал он, и было ужасно слышать этот низкий, рычащий, невнятный голос. — Ты можешь выйти и поймать своего оборотня, когда захочешь. Мне все равно. Мой самолет вылетает немедленно.
Он вышел из комнаты, чудовищно сгорбившись. Интересно, сколько времени уйдет на то, чтобы завершилось превращение, как скоро он начнет выть, словно порождение тьмы в ночи. И как скоро мир взвоет вместе с ним, кошмарный мир косматых волков, которые разорвут глотки всему человечеству и погрузят землю в бесплодный ужас, подобный сияющей над головой Луне.
— Эдна, мы должны остановить его!
Она кивнула. Мы вместе выбежали в холл, к открытой двери. И там, в сумерках сада, мы увидели, как он бежит по лужайке. Ночь стояла тихая, но дул легкий ветерок, и вместе с ним разносился сильный, всепоглощающий запах лунных цветов-ликантропов. Вьюны цеплялись к рукам безумного капитана, когда он мчался прочь. Запах наполнял сад, так же, как наполнял его лунный свет; под полной луной глубокий аромат разносился в мире белого свечения, белого аромата, белого ужаса.
Даже когда он пересекал лужайку, тело капитана, казалось, менялось. Его плащ слетел с плеч, фигура пригнулась к земле. Его руки, державшие цветы, стали темными и волосатыми. Лунный свет ужасно ускорял его превращение. Запах был настолько силен, что Эдна едва держалась на ногах. Я чувствовал этот проклятый миазм повсюду.
Его почуял и другой.
Из кустов рядом с дорожкой донесся протяжный вой.
Это был Чарльз. Он ждал здесь, привлеченный запахом сводящих с ума дурманящих лунных цветов.
Капитан обернулся. Выбравшись из кустов и припав к земле лохматым телом, Чарльз заметил его. Капитан поднял руку, словно защищаясь, и цветы болезненно заблестели в бледном лунном свете.
Затем Чарльз прыгнул вперед. Волчья голова наклонилась, когтистые лапы швырнули капитана на землю. С победным лаем волк схватил его за горло.
И… капитан залаял в ответ!
— Терри, — застонала Эдна, прижимаясь ко мне.
На наших глазах два волка дрались и рычали в лунном свете, сражаясь клыками и когтями, прыгая и размахивая окровавленными мордами. Они помчались обратно через лужайку, капитан все еще сжимал в лапах порванные цветы — в лапах, которые не должны, не могли быть настоящими, но все же была такими.
До наших ушей донесся лай. Клацающие челюсти скрежетали по кости.
Два волка дрались насмерть, и сквозь рычание донесся отвратительный гортанный голос:
— Мне нужны… цветы… Чарльз.
А потом случилось это. Цветы выскользнули из волчьих лап, и две твари покатились в объятиях друг друга по земле. Я бесшумно пересек лужайку, подхватил ароматные лунные цветы и помчался обратно к Эдне.
— Пошли, — прошептал я. — Давай выбираться отсюда.
Она повернулась и побежала за мной по пятам, когда я направился к машине, сжимая в руке пучок демонических цветов. Позади нас лай возносился к холодной Луне.
— Что дальше? — выдохнула девушка.
— На корабль, — пропыхтел я. — Вернем их на борт. Зуррит сказал, корабль готов. Отправим их на корабле, запустим их обратно в космос, обратно на Луну, или куда угодно. Надо выкинуть их с Земли.
Наверное, я немного бредил. Но эта мысль не покидала меня.
Это был единственный способ очистить мир от ужаса, а точнее от запаха ужаса. Я завел машину, и мы поехали.
— Терри, смотри!
По серебристо-белой дороге, сверкавшей в лунном свете позади нас, бежали две фигуры. Два полностью оформившихся волка! Чарльз и капитан обнаружили кражу цветов и теперь преследовали нас.
Это была сумасшедшая гонка сквозь полночь с двумя мифическими порождениями, с воем следующими за нами по пятам, запах рока наполнил наши ноздри, когда я увеличил скорость. Мы обернулись. Бегущие фигуры исчезли позади нас. Но они бежали, бежали следом.
Вдруг я попал в сад, прохладный, сладкий сад, и воздух стал белым вином, которым я дышал, опьяняя себя глубоким огнем странной новой жизни. Я был в саду, и Эдна была рядом со мной, глаза закрыты, губы приоткрыты, чтобы вдохнуть волшебный аромат восторга.
Нет. Я не был в саду. Я ехал в машине, делая семьдесят миль в час по залитой лунным светом дороге, в то время как между моим лицом и лицом Эдны покоился проклятый букет вампирских цветов, их запах высасывал наши души с каждым вздохом. Проклятые твари добирались до нас!
Я не посмел их выбросить. Оборотни догонят, найдут их. Я не посмел. Я должен был бороться, сражаться, чтобы не заснуть, чтобы продолжать мчаться по дороге к кораблю.
И все же я не хотел драться. Мне хотелось спать, отдыхать, забыть обо всем, кроме красоты благоуханных снов. Теперь я понял, что такое зависимость опиумных и гашишных наркоманов, которые ищут странные грезы за счет расширения возможностей своих тел. Эдна не должна больше подвергаться воздействию этого запаха! Я увеличил скорость до ста километров и с криком помчал машину по дороге к равнине, где стоял корабль. Эдна лежала белая и неподвижная, ее грудь поднималась и опускалась, поднималась и опускалась в такт цветам, которые, извиваясь, касались ее молочно-белой кожи. Эдна!
Мы резко затормозили перед огромной сверкающей громадой корабля.
Мне хотелось отдохнуть. Я ощущал запах и желал отдохнуть. Лунный свет резал глаза. Так легко закрыть их, забыть.
Болезненно моргая, я распахнул дверь и вскочил на ноги. Я разбудил Эдну. Она застонала.
— Давай, ну же, — выдохнул я. — Скорее!
Трап все еще висел, хотя дверь была закрыта. Я заставил Эдну сесть передо мной и вложил цветы ей в руки. Было ужасно видеть, как ее пальцы любовно сжимают поганые стебли, ужасно видеть каталептический блеск в ее глазах, то, как эти глаза скосились в лунном свете. Но мне нужно было высвободить руки, чтобы поддержать ее, подтолкнуть вверх. Мы вскарабкались по лестнице, и я молился, чтобы дверь была не заперта. Так и было. Капитан покинул корабль в спешке. Мы забрались в темную каюту корабля. Я нащупал выключатель света.
Эдна присела на корточки, прижимая цветы к лицу. Мне пришлось оторвать их от нее. В маленькой каюте их запах сделался сильным, завораживающим. Мы должны были выбраться отсюда. Я стал возиться с панелью управления. Невозможно, конечно, наметить курс, спланировать его сейчас.
Надо просто установить таймер выключателя на полминуты, схватить Эдну и поспешить покинуть корабль, уносящий с собой эти проклятые цветы. Это был единственный выход. Надо выкинуть эти штуки с земли, пока не стало слишком поздно!
Мгновение я изучал панель. Не должно быть никаких колебаний.
Мы находились в опасности и-за запаха, но была ли это опасность? Этот запах был таким приятным, таким умиротворяющим. Почему бы не сдаться?
А потом из-за двери, с земли донесся долгий ужасный вой. Они нашли нас и ждали!
Все кончено. Мы не могли сбежать. Я знал это тогда, знал, что нас разорвут в клочья, если мы выйдем наружу. И здесь, в кабине, цветы все еще шелестели, словно наполненные чуждой, лунной жизнью. Запах усилился. Эдна неподвижно лежала рядом с цветами, дыша, дыша.
Снаружи раздался вой.
Затем я нашел ручку и бумагу. Пришлось сделать это, чтобы не сойти с ума. Нужно было сосредоточиться на чем-то, на чем угодно. Все, что угодно, лишь бы не вой снаружи и тихий ужас запаха внутри.
Поэтому я нацарапал это. Не знаю, как долго я здесь сижу. Вой прекратился, но тихие скулящие звуки говорят о том, что ждущие терпеливы. Моя задача выполнена, но я не могу выйти наружу, чтобы встретить эти хищные клыки, которые вонзятся в то, что когда-то было человеческим горлом.
Я не могу оставаться внутри. Воздух на исходе. Нет, воздуха больше нет. Есть только запах. Какое-то время он мешал мне писать, но теперь, кажется, стало легче дышать. Я слышу свое дыхание, довольно хриплое, но достаточно легкое. Я чувствую себя чуть лучше, чуть сильнее. Возможно, у меня иммунитет. Эдна еще спит, но уже просыпается. Может, у нее тоже иммунитет. Я молюсь, чтобы это было так. Теперь она проснулась окончательно. Цветы все еще шевелятся, ее дыхание выровнялось — и мое тоже. Возможно, беспокоиться не о чем. Но что же нам предпринять?
Эти последние слова почему-то трудно написать. Мне с трудом приходится смотреть на свои руки. В них я нашел причину затруднения.
Мои руки темнеют. На них растут волосы. Пальцы скручиваются. Растущие волосы темны как шерсть.
Теперь я знаю, что мне делать.
Я думал, мы щелкнем выключателем, выпрыгнем и отправим цветы обратно на Луну или в космос. Но мы не можем уйти.
Это была проблема, и она будет решена, ужасным образом.
Теперь нам придется отправиться с цветами в космос. Мои руки стали мохнатыми.
Здесь, в тесной каюте, со мной произошло это. Я слишком сильно надышался. Неудивительно, что я больше не пытаюсь сопротивляться этому проклятому запаху. Я… меняюсь.
Интересно, как скоро это кончится? Лучше запустить корабль, сейчас же.
Эдна не знает. Молю Бога, чтобы она не знала. Это знание убьет ее. Просто заведи корабль и молись, чтобы она ничего не заподозрила. Лучшая идея. Если она не знает, то доверится мне. Теперь она храбро улыбается мне. Ее голубые глаза, так искренни, так доверчивы! И все же она дышит в такт с белыми цветами.
Я не скажу ей. Потому что, когда я достаточно голоден — почему я голоден, когда смотрю на нее сейчас? — я смогу подойти к ней. Она доверяет мне. Она не знает, что сделали со мной цветы. Жилка на ее белой шее бьется ровно, и я чувствую голод. Когда мы погрузимся в тьму пространства, и окажемся в полном одиночестве, будет слишком поздно думать о волосатых руках, когда я скажу ей. Когда я скажу ей и возьму ее.
Сейчас я щелкну выключателем и выброшу рукопись с корабля. Я голоден. Этот аромат белых цветов пробуждает во мне голод. Ну ничего, скоро будет пир.
Да, очень скоро. И все же мне интересно. Эдна стоит рядом со мной и пытается прочесть то, что я пишу. Она все еще не боится и только что положила свою руку на мою. И я вижу кое-что еще.
Скоро в космосе будет пир, но, возможно, пировать буду не я.
Рука Эдны тоже покрывается волосами.
Редактор Стенхоуп посмотрел в зеркало на свое круглое лицо.
Он заметил, что глаза у него покраснели, вокруг обычно спокойного рта залегли морщинки, а аккуратные светлые волосы растрепались. Он был похож на дьявола.
Обычно редактор с удовольствием принимал посетителей. Некоторые из авторов журнала были его старыми друзьями; некоторые из поклонников были желанными гостями в офисе. Но сегодняшний день преподнес ему чудаков.
Стенхоуп вздохнул. Работа в научно-фантастическом журнале имела свои недостатки. В этой области встречались эксцентричные люди, и временами у них возникали странные идеи. Однажды в контору пришел человек с вечным двигателем, сделанным из резинок.
Еще один визит привел к появлению маленького человечка с дикими глазами и миксером для яиц, прикрепленным к электродвигателю. Он установил эту штуковину в редакции и настоял, чтобы Стенхоуп посмотрел на вращающиеся лопасти взбивалки и увидел четвертое измерение. Это раздражало. Сегодня к нему заявилось не меньше трех таких болванов, вооруженных страницами формул и искаженными цитатами из Чарльза Форта или «Терциум Органум». Редактор Стенхоуп был весьма дипломатичен, но это давалось ему нелегко. И рассказы! «Каждая история научно достоверна» — гласила надпись на обложке журнала. Это был единственный стандарт Стэнхоупа. А рукописи, которые пришли сегодня, читать было невозможно.
Среди них была старая история о человеке, который отправился в прошлое, написанная кем-то, кто, вероятно, думал, что машина времени — это что-то вроде будильника. Была повесть, в которой город Нью-Йорк разрушили марсиане, и снова рухнул Эмпайр Стейт Билдинг. Редактор Стенхоуп твердо решил никогда больше не покупать рассказы, в которых рушится Эмпайр Стейт Билдинг. Почему бы для разнообразия не выбрать какое-нибудь другое здание? Даже Чикаго Трибьюн Тауэр оказался бы чем-то посвежее, но нет, всегда должен был взорваться именно Эмпайр Стейт Билдинг. Интересно, что подумал Эл Смит, прочитав все это?
Еще попалась история об атомном луче-дезинтеграторе; теоретически это звучало правдоподобно, но с персонажами-людьми, такими деревянными и чопорными, что редактору захотелось, чтобы они направили луч на себя. Это обескураживало. Но рассказы надо покупать, только — хорошие рассказы. «Каждая история научно достоверна». Редактор Стенхоуп хмуро посмотрел в зеркало, затем мрачно продолжил чтение. Он уже дочитал до половины абсурдную фантазию о космическом корабле с крыльями, думая о том, как, должно быть, переворачивается в гробу Стэнли Вейнбаум, когда открылась дверь.
Стенхоуп поднял голову и тихо вздохнул.
Вероятно, незнакомец, стоявший в дверях, проделал все, что угодно, только забыл нацепить на груди десятифутовую табличку с надписью «псих». Выглядел он соответствующе. Спутанные черные вьющиеся волосы, падающие на высокий лоб. Глубоко посаженные сверкающие глаза. Циничная полуулыбка. Неопрятная одежда. Возбужденные движения рук, учащенное дыхание, нервное моргание век. Хуже всего было то, что незнакомец нес под мышкой машину.
Стенхоуп знал этот тип людей. Он не страдал предубеждениями, а был разумным человеком, но долгий опыт научил его, что в некоторых случаях не стоит быть слишком мягким. Чудаки и эксцентрики бывают во всех сферах жизни, но научные чудики, как ни крути, хуже всех. Судя по всему, предстоит тяжелый день. Редактор решил проявить твердость.
— Добрый день, сэр. Чем могу быть полезен?
— Быть полезны? Не смешите меня! Это я сделаю кое-что для вас.
Незнакомец с улыбкой вошел в комнату.
— Вы Стенхоуп, редактор этого журнальчика, не так ли?
— Да, я мистер Стенхоуп. Но давайте посмотрим…
— Не стоит!
Незнакомец отмахнулся от этих слов легким движением левой руки, сел в кресло напротив стола и положил на него сверкающий механизм.
— Мистер Стенхоуп, меня зовут Волмар Кларк. Вы, конечно, знаете меня?
— Не сказал бы.
— Что? — Брови незнакомца превратились в два клинка-обличителя. — Вы никогда не слышали о Кларке, человеке, который ушел из института после того, как отчитал всех за их глупость, человеке, которого вызвали, чтобы получить совет по строительству линзы Пасаденской обсерватории, несмотря ни на что? Никогда не слышали о Кларке? Вы такой же болван, как и все остальные: болтаете о Герберте Уэллсе, сэре Джеймсе Джинсе и еще о каких-то борзописцах, не обращая внимания на тихую работу великих ученых прямо у вас под носом.
— Подождите минутку, мистер Кларк. Я очень занят…
— В присутствии гения никто не бывает занят. Но вы говорите, что никогда не слышали о Кларке? Вы ведь знаете Эйнштейна? Ладно, забудьте о нем. В грядущие годы Кларк затмит Эйнштейна, как солнце затмевает подброшенную монету! Стенхоуп поморщился. Он был так же терпелив, как и все остальные, но больше не мог позволить себе терять время. Этот шизофреник, который говорил о себе в третьем лице, был невозможен.
— Прошу меня извинить, — сказал Стенхоуп, вставая.
— О, все в порядке. Я ни в чем вас не виню, — заявил человек по имени Кларк. — Я просто подумал, что вы меня помните. Около года назад, когда я был еще достаточно наивен, чтобы желать общего признания, то совершил глупость. Я воплотил свою научную диссертацию, отвергнутую академическими невеждами института, в рассказ и отправил вам. Подумал, что вы, может быть, помните его; конечно, это была лучшая вещь в своем роде, когда-либо написанная, и я никогда бы не мог допустить, чтобы она могла быть отвергнута.
Стэнхоуп потерял терпение.
— Как называлась эта история?
— Вы даже не помните названия самого поразительного литературного произведения из когда-либо написанных? Мистер Стенхоуп, мне искренне жаль вас. Рассказ назывался «Зеркало четвертого измерения».
Внезапно Стэнхоуп вспомнил. Как он мог забыть? «Зеркало четвертого измерения»! Худшее название. Но сама история была гораздо хуже, чем подразумевал заголовок. Стэнхоуп действительно пытался забыть об этом. Чистое безумие бреда — бессвязная, невнятная история, которая содержала теорию о том, что якобы зеркала являются вратами четвертого измерения. Рассказ был переполнен дикими трактовками законов оптики и того, как глаз связан электрическим импульсом с мозгом, так что световые волны и мысль смешивались, чтобы произвести осознание четвертого измерения. Имелось что-то в силовом поле, созданном на таинственной отражающей поверхности зеркала, в которое могло физически войти человеческое тело. Субъект, проходящий сквозь зеркало в четвертое измерение, был, по всей вероятности, самым абсурдным образом, с которым когда-либо сталкивался Стенхоуп, читая научную фантастику. Он решительно отверг эту историю на своих обычных основаниях: «Каждая история научно достоверна».
— Теперь я вспомнил, — сказал он. — Помню, что отказался от этой истории.
— Почему? — вопрос уподобился струе пламени.
— Почему? Почему?! Потому что это неправдоподобно, мистер Кларк. — Редактор Стенхоуп взял со стола номер журнала. — Вы знаете нашу политику, наш бренд и закон: «Каждая история научно достоверна». Мне жаль, но ваша история под это правило не подходит.
Глаза-бусинки Кларка сверкнули, когда он внезапно схватил журнал и судорожно смял его пальцами.
— Каждая история научно достоверна! — его голос переполнял яд. — Что вы называете наукой? Роботы, марсиане, грибковые существа и видения курильщика опиума? Что, если так называемые теории математически правильны? Это делает фантазии достоверными? Это вымысел, а не факт, а наука — это факты. Как вы можете провести черту между ними?
— У меня сейчас нет времени вдаваться в подробности, мистер Кларк.
— Конечно, нет. Как и у людей в институте, когда я показал им свои теории. Они заставили меня уйти в отставку. И все же эти сволочи достаточно уважали мой выдающийся авторитет в области оптики, чтобы привлечь меня к работе с телескопическими линзами, но отказывались верить правде. Я написал правду в форме вымысла, и даже вы не смогли бы проглотить ее как простую фантазию. И все же это истина — более правдивая, чем всякая марсианская чушь о космических полетах, на которой вы настаиваете. Но я покажу вам! Я им всем покажу! Я расскажу, на что намекали Эйнштейн и де Ситтер. Каждая история научно достоверна, да?
Стэнхоуп смутно подумал, не сбегать ли за помощью. Этот человек сошел с ума. Он мог прибегнуть к насилию в своей мании величия; эта неестественная суета из-за отказного материала год назад была очевидным доказательством явной неуравновешенности гостя.
— Что делает истории научно обоснованными? — кричал Кларк. — Я вас спрашиваю?
— Доказательство, — пробормотал Стенхоуп, стараясь не встречаться взглядом с безумным посетителем.
— Доказательства? Точно! И я принес доказательства.
Кларк указал на машину.
— Вы спросите, почему я не пошел с этой машиной в институт или в высшие инстанции. Элементарно. Я целый год работал над ней, целый год! До этого же потратил двадцать лет на совершенствование своей теории, и надо мной смеялись. Поэтому я потратил еще один год на создание своего доказательства, своей машины. Теперь, вместо того чтобы обратиться к тем, кто смеялся, я решил начать с самого низа, с вас, самого незначительного из моих критиков. Вы и ваши «научно точные» истории не смогли проглотить мою теорию. Поэтому вы первым получите мое доказательство. Вы будете моей морской свинкой, редактор Стэнхоуп. Как бы вам понравилось увидеть четвертое измерение, о котором все время болтают ваши невежественные авторы?
Теперь Стэнхоуп по-настоящему испугался. Этот безумец был крупнее и сильнее худощавого редактора и явно возбужден. Стэнхоуп должен соглашаться с ним, поддерживать разговор до тех пор, пока не появится корректор или стенографист и не поймет суть происходящего. Поэтому редактор попытался улыбнуться. Он увидел в зеркале свое изможденное лицо и содрогнулся.
— Собираетесь отправить меня в четвертое измерение? — спросил он. — Каким образом?
— Вы читали рассказ. Сквозь зеркало, разумеется.
Стэнхоуп хотел проявить дипломатичность, но его природная честность воспротивилась этому. Прежде всего он был честным человеком, честным редактором. И его кредо, гласившее, что «каждая история научно достоверна» было запечатлено в сердце так же твердо, как и на обложке журнала. Он не мог смириться с подобным утверждением.
— Кларк, будьте благоразумны. Отправить меня сквозь зеркало? Это звучит как детская сказка. Как «Алиса в Зазеркалье» Льюиса Кэрролла.
— Именно, — ответил Кларк с улыбкой на бледном лице. — Вот тут-то мне и пришла в голову идея. О, не надо так хмуриться. Льюис Кэрролл — что вы знаете об этом человеке? Он был математиком, писал детские книжки под псевдонимом. Никто никогда не замечал спокойного маленького человечка в реальной жизни, но «Алиса в Стране Чудес» и «Зазеркалье» — пожалуй, самая уникальная литература, когда-либо написанная сама по себе. Не только дети, но и взрослые находили на страницах этих книг острые сатирические выражения; более того, обе книги до сих пор считаются самыми точными описаниями сновидений, когда-либо записанными. Вы понимаете, что я имею в виду? Льюис Кэрролл, застенчивый, скрытный преподаватель, был одним из величайших психологов в мире. И заметьте, он тоже был математиком. Он не был дураком — и когда послал Алису сквозь зеркало в мир снов, то основывал фантазию на самой продвинутой и запутанной математической логике, когда-либо придуманной человеком. Даже сегодня есть те, кто связывает сны с четвертым измерением; ма-тематические символы каждого из них взаимозаменяемы. Где, как не во сне, или четвертом измерении, изменяются тело и со-знание? Где жизнь принимает новые и разнообразные формы выражения? На вашем месте я бы не был таким дураком.
Стэнхоуп на мгновение потерял самообладание.
— Переходите к фактам, — потребовал он. — Где эта машина и из чего она состоит? Хватит говорить о снах и сказках.
— Совершенно верно. Редактору нужны его научно точные доказательства, не так ли? — голос Кларка звучал насмешливо. — Очень хорошо. Вот машина на столе перед вами.
Стенхоуп повернулся и внимательно посмотрел на устройство. Это была длинная блестящая серебряная трубка, установленная на пьедестале, из которого торчали рычаги и кнопки. Внешне устройство напоминало обычный микроскоп. Кларк взял трубку, сел на стол и положил ее на колени. Его руки бессознательно поглаживали ее, и Стенхоуп наблюдал за игрой длинных тонких пальцев безумца.
— И как работает эта машина? — спросил редактор.
— Так же, как и машина из моего рассказа. Вы смотрите сквозь линзу, настраиваете фокус так, чтобы он соответствовал вашему собственному зрению, то есть скорости, с которой световые лучи попадают на сетчатку и преобразуются вашим мозгом в электрический импульс. Это создает электрический ритм, на который, в свою очередь, действует система угловых линз в трубке. Затем вы смотрите сквозь трубку на свое отражение в зеркале и попадаете в четвертое измерение посредством электрического контакта от сдвоения фокуса. Другими словами, когда вы прикладываете глаз к этой трубке, он становится просто продолжением самой трубки; необходимой частью машины, связывающей ваш мозг непосредственно с вашим образом. Силовое поле притягивает мозг к образу, и вот вы здесь.
«В психушке», — хотел добавить Стенхоуп, но передумал, глядя в фанатичные глаза Волмара Кларка.
— Но как вы ее собрали, каковы принципы ее работы? — спросил редактор, пытаясь выиграть время. Почему никто до сих пор не пришел и не спас его?
— Давайте будем последовательными, — промурлыкал Кларк. — Возможно, я смогу объяснить это, расспросив вас. Начнем с того, что вы верите в научную точность, не так ли?
Редактор Стенхоуп кивнул.
— И тем не менее вы утверждаете, что мой принцип, согласно которому зеркальные отражения являются проекциями трехмерных объектов в четвертом измерении, не основан на научных фактах и, следовательно, абсурден?
Стенхоуп снова кивнул.
— Очень хорошо. Давайте посмотрим, можете ли вы научно обосновать свой скептицизм. Я утверждаю, что вы смотрите через эту трубу в зеркало и становитесь втянутыми сквозь него.
— Солидный человек не может войти в собственное отражение, — парировал Стенхоуп. — Зеркало на стене — не что иное, как зеркальная пластина, покрытая тонким слоем ртути. Он просто отражает свет от гладкой, полированной поверхности стекла.
— Очень хорошо, мой скептический редактор. Отлично. А теперь не могли бы вы рассказать мне кое-что о стекле?
— Ну конечно…
— Что такое стекло с научной точки зрения? Это металл?
— Ну…
— Разве не правда, что стекло не имеет кристаллической структуры? Все металлы имеют.
— Подождите минутку.
— Стекло — это жидкость или твердое тело? Какова его температура плавления?
— Этого я не знаю.
— Верно. Никто не знает[25]. Ни один ученый не знает, как например, не знает точной природы электричества. И ни вы, ни Эйнштейн не можете открыть состав его молекулярной структуры.
— Да, боюсь, вы правы, — признался редактор.
— Конечно, прав. Стекло — это загадка. Подобно электричеству, человек может производить его, управлять им в определенных пределах и даже использовать в нескольких простых задачах, которые даже не начинают затрагивать его возможности. Мы можем предположить, что мысль — это электричество, а жизнь, возможно, имеет электрическое проявление. Никто никогда не потрудился теоретизировать о тайне простого, повседневного стекла, величайшего ключа к тайне света. Странная субстанция, через которую мы видим звезды, является связующим звеном между светом и электричеством, между видимым и существующим.
И если правильно обращаться с ним в соответствии с математическими формулами, я скажу, что человек может попасть в особый молекулярный хаос стекла и войти сквозь его плоскости в четвертое измерение. Человек существует двояко, представая перед самим собой в зеркале. Единственная причина, по которой зеркальное отражение нереально, это то, что разум человека в нем отсутствует. Его трехмерное сознание не может проникнуть в четвертое измерение, но моя линза это делает. Соединяя линзой свой глаз с образом своего отражения и таким образом непосредственно соединяя мозг с образом, электрическая структура мысли воздействует на таинственные материи стекла, и проходит сквозь них.
Глаза Кларка сверкнули.
— Вот вам и научная достоверность, — вызывающе бросил он. — Опровергните меня, если сможете. Наука не способна ответить на все мои вопросы о природе стекла и его отражения. Говорю вам, я прав.
— Негативизм не доказательство, — ответил Стенхоуп. — Вот это зеркало, может, и такое, как вы говорите, но ваша машина невозможна. Вы когда-нибудь испытывали ее?
— Я только что закончил ее сборку, испытывая сильный стресс. И я еще не пробовал, спасибо. Я не хочу входить в зеркало. Кроме моего отражения и отражения этой комнаты, я не могу мечтать о странном мире, который составляет своеобразную структуру сверхмерного света. Но именно поэтому я пришел к вам, редактор. Как я уже сказал, вы моя морская свинка. Вы заглянете в трубку своим скептическим глазом и узнаете правду.
— Что?
Маньяк оказался убедителен. Редактор Стенхоуп почувствовал дрожь, которую тщетно пытался подавить. На мгновение дикий бред безумца почти убедил его, что все мы живём в космосе, управляемом странными законами. Но это была чепуха. Так и должно быть. Каждая история научно достоверна — теории недопустимы.
Кларк прочел скептицизм на лице редактора.
— Ну, — с вызовом произнес он. — Вы мне не верите, так что не бойтесь. Загляните в мою безобидную трубочку. Отрегулируйте рычаги до тех пор, пока не увидите свое отражение в зеркале. Затем наблюдайте, как вращаются линзы, как ваш мозг вращается в трубке, как ваше сознание проскальзывает через нее в зеркало. Давайте.
Стэнхоуп начал потеть. Кларк возвышался над ним, его руки подергивались. Казалось, он вот-вот вцепится ему в горло. Белое лицо исказилось.
— Что станет с моим настоящим телом, если меня… — спросил он, стараясь говорить спокойно и оттянуть время.
— Естественно, оно исчезнет. Тогда вы попали бы в реальность зеркала, в странную молекулярную структуру стекла, которое является четвертым измерением. Вы знаете, что мы сосуществуем в третьем и четвертом измерениях; даже Эйнштейн признает это. Но в третьем мы чувствуем себя живыми, потому что наше сознание трехмерно. Как только это сознание посредством светового воздействия на электрический импульс, который мы называем мыслью, преобразуется в наш образ, мы оживем там. Вы исчезнете в комнате, отраженный в зеркале. Мы не можем сказать, что лежит за его пределами. Но вы узнаете.
Голос Кларка сорвался на крик.
— Смотрите! — Он схватил редактора за плечо и наклонил его к блестящему инструменту. Стенхоуп молча сопротивлялся. Этот человек был силен. Его пальцы давили…
А потом поднялся шум: началось настоящее столпотворение. Двое мужчин вошли очень тихо, несмотря на всю свою дородность. Они действовали эффективно. Не говоря ни слова, они подкрались к Волмару Кларку сзади и скрутили его, бесшумно стащив со стола и заведя руки за спину. Кларк судорожно вздохнул, но он не мог противостоять решительным и умелым действиям противников. Те крепко держали его.
Редактор Стенхоуп поднял голову. Один из мужчин дотронулся до края шляпы.
— Простите, что побеспокоили вас, сэр. Мы получили приказ вернуть его.
— Что?
— Это Волмар Кларк. Он был под нашим присмотром в санатории с прошлого года, с тех пор, как закончил работу с линзами обсерватории. После этого у него случился нервный срыв, и родственники позаботились о том, чтобы его отдали на наше попечение.
— Не слушайте дураков, — прошипел Кларк.
Он сделал выпад, но резкий рывок остановил его.
— Обычно он очень тихий. Мы позволили ему построить лабораторию в его комнате в санатории, и он был вполне счастлив, собирая какую-то машину. Но сегодня он исчез. К счастью, мы сразу же проследили его путь до этого места; пора отправить его на попечение к медсестрам. Извините, что доставили вам беспокойство — но мы были бы признательны, если бы вы ничего не сообщали властям. Он находится в частном учреждении, и, учитывая его прошлое положение, семья была бы благодарна за секретность.
Стенхоуп кивнул. Мужчина обернулся.
— Пойдемте, мистер Кларк, — сказал он. — Вернемся в лабораторию.
Это послужило сигналом для странной сцены. В этот момент Кларк должен был проявить своё безумство и упасть, чтобы его с криками выволокли из комнаты. По традициям драматургии, это должно было произойти. Вместо этого Волмар Кларк, математический гений и специалист по оптике, выпрямился во весь рост и улыбнулся редактору Стенхоупу.
— Хорошо, — сказал он. — Извините за наше маленькое собеседование, Стенхоуп. Еще минута, и я… ладно, не важно. Жаль, что вы не поняли, о чём я говорил. Я работаю над этим уже год.
С этими словами он повернулся, и двое энергичных мужчин вывели его из комнаты. Стенхоуп опустился в кресло за столом и вытер лоб. Что за денек! Слава богу, теперь все позади. Он еще раз взглянул на свое отражение в зеркале. Он был изможден. Нет смысла возобновлять чтение рукописи, пора идти домой и отдыхать. Бесполезно подвергать свой ошеломленный мозг проверке на соответствие стандартам «научной достоверности каждой истории». Не сейчас.
Внезапно его взгляд упал на серебристый предмет, все еще лежавший на столе. Линза Кларка. Он оставил ее здесь! Охранники этого не заметили. Кларк тоже. Или заметил? Оставил здесь прибор нарочно? Редактор Стенхоуп вспомнил загадочные прощальные слова. Он снова взял журнал и невидящим взглядом уставился на обложку.
«Каждая история научно достоверна».
Он устало улыбнулся. Ну, история Кларка не была научно достоверной. Тайна это или не тайна, но человек не проходит сквозь стеклянные зеркала в новые миры. Теории не оправдались. Никакой научной точности. Он отверг эту идею, как отверг бы рассказ. Но подождите минутку. Когда-то этот безумец был гением. Он все еще был искренен. Как редактор, Стенхоуп восхищался искренностью. Он не откажется от рассказа, не прочитав его сперва. Мог ли он полностью отвергнуть теорию Кларка, не проверив ее?
Испытание заключалось лишь в том, чтобы посмотреть сквозь линзу. Когда Кларк принуждал его, Стенхоуп боялся, захваченный словами безумца. Теперь страх прошел. Он мог спокойно посмотреть сквозь линзу, выяснив, какие принципы приводят в действие механизм. Почему бы и нет? Прибор-то здесь.
Стенхоуп лениво склонился над трубкой, все еще сжимая в руке журнал. Он приподнялся и, прищурившись, осмотрел длинную камеру, затем поднял цилиндр и направил его на свое отражение в зеркале. Он посмотрел вниз. Не увидел ничего, кроме серого тумана. Потом вспомнил о системе рычагов. Свободной рукой он небрежно покрутил сначала один рычаг, потом другой. Покрутил обратно, примериваясь. Ах. Вот оно. Его лицо, его тело в зеркале. Комната в отражении.
Да ведь это устройство совсем не изменило изображение! Кларк был вне себя. Он отрегулировал фокус, как если бы смотрел в микроскоп. Каким ясным было его отражение в зеркале!
Нет. Теперь уже не так ясно. Все расплывалось. Снова туман. И… у него разболелись глаза. Серия мерцающих, ярких огней, казалось, пробежала от зеркала вверх по трубке к его глазам, а от них в мозг. Его глаза и мозг словно прилипли к линзе. Как будто у него больше не было глаз, а мозг стал частью линзы.
«Глаза, мозг и трубка — все это часть механизма», — сказал Кларк. Но Кларк злился. Тогда он, должно быть, сошел с ума, вообразив, что эти яркие лучи ярче ультрафиолетовых. Они двигались по кругу, и Стенхоуп видел круги. Это было невозможно, но он знал, что это такое. Трубка была заполнена вращающимися линзами, которые двигались под странными углами, искажая изображение, на которое он смотрел, посылая ослепительный свет, который был не светом, а электричеством, в его мозг. Он не мог отвести взгляд, не мог думать. Он чувствовал себя единым целым с тем, что находилось за ним, чувствовал, как погружается в него.
На одно кульминационное, ужасное мгновение у него возникло странное ощущение, что он смотрит не внутрь, а наружу; световые волны, казалось, были обращены вспять, текли от сетчатки глаза, а не к ней. Ему казалось, что он находится на дне трубы и смотрит вверх, а не вниз. А потом изображение в зеркале делалось все ярче и ярче, все больше и больше, и Стенхоуп почувствовал, как его тело плавает в кругах света. Ахнув, он рухнул на пол в серой комнате. Через мгновение открыл глаза и быстро заморгал. На один ужасный миг ему показалось, что он ослеп. Затем сверкающий туман рассеялся, и он смог видеть.
Стенхоуп поднялся с пола, все еще сжимая журнал. Глубоко вздохнул. Что за чертова машина! В конце концов, Кларк что-то с ней сделал, сотворил из нее гипнотизирующее устройство. Яркая отражающая поверхность зеркала, видимая через вращающиеся линзы в трубке, действовала как уловка для гипнотического процесса. Вот что произошло. Он загипнотизировал себя. Да, стекло и зеркала обладали странными свойствами, и свет стал электрической мыслью в мозгу. Но, в конце концов, эта теория четвертого измерения не была научно достоверной. Стэнхоуп рассмеялся. Он посмотрел в трубу, но не вошел в зеркало и отражение комнаты в четвертом измерении. Перед ним все еще было зеркало. В нем, как всегда, отражалась комната его кабинета.
Редактор Стенхоуп лениво взглянул на журнал, который все еще держал в руке. С поднявшейся в груди дикой паникой он прочитал слова на обложке. Странные слова, слова, которые не могли сохраниться в отражении, слова, которые врезались в его мозг.
Дэвид Эймс обнял Джину и поцеловал ее. Поцеловал очень в своем духе — точно, эффектно, тщательно. Поцелуй посему вышел немного сухим, академичным (каким был и сам Дэвид), но Джине он, похоже, понравился. Она закрыла глаза. И он — тоже.
Оба они попытались представить себе необъятный простор вод Южной Атлантики, окружавший их, с мягким сиянием тропической луны, серебрящимся в волнах. Сделать это было просто — просто вознестись в уме на три тысячи футов вверх. Вода окружала их со всех сторон, и пребывали они как раз-таки в южноатлантических широтах, вот только свет луны не доставал до их глубины. Дэвид Эймс и Джина Бэннинг целовались, будучи в чреве подводной лодки, затерянной в океанической бездне.
В одном из лобных отсеков дядюшка Джины, Рональд Бэннинг, работал вместе со всей остальной командой. Мужчины сверялись с графиками, вычисляя что-то, уточняя какие-то данные и выказывая какие-то предположения, до которых ни Дэвиду, ни Джине не было сейчас дела. Все мысли об экспедиции, о возможных грядущих открытиях в области морской биологии, и даже о щекотливости пребывания под многометровым слоем воды, не значили ничего в те моменты, когда они обнимались и целовались.
Но романтика момента вдруг была потревожена — борта субмарины завибрировали. Не до конца еще осознав, что происходит, Джина и Дэвид отступили друг от друга на шаг.
— Что там стряслось? — пробормотал Эймс.
Подлодка тащилась вперед, задевая дно, и весь ее корпус сотрясался. Голубые глаза Эймса расширились от внезапного осознания. Широко переступая своими длинными ногами, он зашагал к двери.
— Подожди здесь, милая, — попросил он Джину. — Я посмотрю, как там дела.
Но не успел он дойти, как очередная волна стального тремора сотрясла субмарину. Отовсюду из отсеков стали раздаваться удивленные крики, а также звуки бьющегося стекла и валящегося незакрепленного инструментария. Дэвид отпрыгнул от двери как раз вовремя — тяжелая стальная стойка над проходом опрокинулась с грохотом, перегородив выход из отсека.
— Дэйв! — Джина прижалась к нему.
Внезапно скрежет камней под брюхом подлодки стих — и та резко подалась вниз. Судно куда-то тянули под аккомпанемент доносящегося снаружи зловещего рева. Если даже вода и обшивка подлодки не могли отгородить их от этого звука, значит, сила его была поистине устрашающей.
Лодку тянули вниз… но куда? Они были у самого дна — в трех тысячах футов от поверхности. Куда же проваливалась лодка — в некий подводный грот? Более того, что могло ее тянуть?
Времени на раздумья не было. Джина дрожала в объятиях Дэвида, тот отчаянно пытался сохранить равновесие на уходящем из-под ног полу. Рев усилился. Субмарину тащили — вниз, вниз и вниз, сквозь темные хладные воды.
— Что это? — прошептала Джина.
На лицо Дэвида легла тень — угроза была неведома, и он не знал, как ответить на ее вопрос. Все, что он мог — прижать любимую к себе в надежде на то, что сможет защитить от той опасности, с которой, возможно, им предстояло столкнуться.
— Дядюшка Рональд и остальные, — пробормотала Джина. — Они снаружи, а все кислородные танки — здесь…
Дэвид бросился к перегородившей проход стойке — сил поднять ее у него не хватало, да и сама дверь не поддавалась, словно некая страшная сила мешала ее открытию. Быть может, та же самая сила, что сейчас волокла субмарину в неизведанную глубь.
Задыхаясь, Дэвид отполз назад к Джине. Они лежали на ребристой палубе, вжавшись друг в друга, и все вокруг них ходило ходуном.
— Воздуха… не хватает, — прошептала она.
Сжав зубы, Дэвид кое-как добрался до кислородных вентилей и рванул их на себя. Дарующий жизнь воздух заполнил тесный отсек. Они вскрикнули, когда субмарина снова соприкоснулась с дном.
— Это конец, — сокрушенно пробормотала Джина. Она взглянула на Дэвида своими темными глазами — в них не было и тени страха. — Я рада, что мы сейчас вместе.
Стальные бока субмарины промялись внутрь, как стенки кораблика из бумаги. В висках Дэвида стучало — давление пришпилило его к полу. Но в ответ на взгляд Джины он улыбнулся. Они поцеловались снова, и ощущения на их губах медленно растворились в темноте и грохоте. которых вдруг не стало. Подлодка внезапно выпрямилась, тряска прекратилась, освещение перестало мигать. Рев стих. Воцарился покой — мертвецкий покой кругом. Стены, пусть и покоробленные неким воздействием извне, сдержали напор. Кашляя, Дэвид поднялся на ноги и побрел, спотыкаясь, по палубе.
Отшвырнув опрокинутую стойку, он положил руку на рычаги двери… и помедлил. Возможно, дверь заклинило. Тогда — они заперты в тесной комнатушке, где очень скоро будет нечем дышать, на страшной глубине в неизвестной впадине на дне океана. Или же — дверь может открыться в разгерметизированное, разорванное страшным давлением глубин нутро лодки, и поток ледяной воды сметет их с Джиной, как планктон.
Дэвид стиснул рычаг. И тут его рука ощутила дуновение. Воздух просачивался из маленькой трещины на одной из сторон двери. Значит, шанс есть. В любом случае, они не смогут долго торчать в этом помещении. Он сделал свой выбор — надавил на рычаг и зажмурился, молясь, чтобы снаружи не было воды.
Дверь открылась. Вода не обрушилась на них смертоносной ледяной стеной — но и Дэвид, и Джина испустили практически одновременный вздох изумления.
Субмарина была разрушена. Пол был усыпан обломками и осколками, переборки вдавились, броня корпуса была пробита в дюжине мест. Нигде не было тел… но не это было самым странным. Куда страннее было то, что из пробоин не хлестала под напором вода — оттуда шел свет. Свет — на дне океана! Дэвид помог встать Джине на ноги, и они, все еще не веря, что живы, двинулись навстречу неизвестности.
Самое странное, как вскоре открылось, было впереди.
Сквозь пробоины в бортах Дэвид увидел, что подлодка покоилась в гигантской пещере, полностью свободной от воды. Снаружи завывал ветер — пахнущий солью и водорослями. Ошибки быть не могло — снаружи была атмосфера, пригодная для жизни.
Пещера была освещена — достаточно тускло, и источник света определить ему не удалось. Свет был зеленоватый, вычерчивающий странные тени на каменных стенах. Что-то в нем было мертвенное, неестественное, настораживающее, но был ли у них с Джиной выбор? Взяв девушку за руку, Дэвид провел ее по погибшему кораблю, и вместе они выбрались наружу.
— Где же мы? — прошептала Джина.
— В сундуке Дэйви Джонса, — ответил с улыбкой Дэвид. — Возможно. А может, и нет. Нам не будет лишним осмотреться тут.
Они зашагали по каменистой тверди, держась за руки. Стены пещеры образовывали высокий купол, в котором, на первый взгляд, не было ни отверстий, ни разломов. Но везде, куда бы ни упал взгляд Дэвида, обнаруживались узкие проходы, протянувшиеся куда-то в зеленоватый туман. Похоже, то были естественные образования — но что-то в самом их строении наталкивало на мысль, что к их созданию был причастен чей-то разум.
Когда Дэвид и Джина подступили ко входу в один из таких проходов, девушка отшатнулась, в ужасе вцепившись в хвостик темных волос, ниспадавший на плечо.
— Я боюсь, — прошептала она. — Давай не пойдем туда.
— Но мы не можем остаться здесь, — ответил Дэвид. — У нас даже нет еды! Нам нужно понять, где мы находимся. Попытаться найти выход. Хотя бы понять, как нам прожить здесь, если придется тут задержаться.
Джина попыталась улыбнуться. Вцепившись в плечо Дэвида своей маленькой ладонью, она пошла вслед за ним в длинный фосфоресцирующий тоннель, уходивший куда-то вглубь скалы.
Они шли вперед в полнейшей тишине — тишине глубин, тишине мертвецов, что встретили свою погибель в море. Воздух здесь был холодным и затхлым. Одно лишь зеленое свечение сулило жизнь — оно дразнило и манило, ведя их вперед, и они удалялись все сильнее, стараясь не обращать внимания на пугающее безмолвие.
— Что это было? — Карие глаза Джины расширились от страха. — Я что-то слышала.
Эймс помедлил. Да, тишину что-то нарушало. Откуда-то из-за спины шел звук — мягкий, шуршащий шум, как если бы что-то волокли по каменистому полу пещеры.
— Сюда! — прошептал Дэвид. Он затащил девушку в нишу в каменистой стене и осторожно выглянул наружу. Внезапно ему на глаза попался источник звука — и если он и ожидал увидеть что-то ужасающее, то всяко не это.
— Господи, — пробормотал он.
— Дэвид, что там?
Он не отвечал — просто во все глаза смотрел в проход.
— Дэйв, не молчи! Что там идет?
— Я не знаю, — пробормотал он, продолжая таращиться наружу. — Не знаю.
Трое вышагивали по проходу — один, высокий и худой, был обряжен в униформу морской пехоты Соединенных Штатов и не имел лица, другой, весь в рванине, умудрился сохранить капитанскую фуражку на копне мертвых седых волос, третий и вовсе носил стальные доспехи — древнюю броню испанских первопроходцев поверх белесого ничто. Не более чем скелет — но каким-то чудом сохранявший целостность и идущий вперед.
Троица мертвецов ступала нетвердо, мелко дергаясь и пошатываясь, уставившись прямо перед собой — один мертвыми глазами, не могущими ничего видеть, другой алыми провалами, зияющими из-под ошметков плоти, третий черными дырами в оскаленном черепе. Вскоре они растворились вдалеке, в зеленом свечении. Дэвид вытащил дрожащую Джину обратно в тоннель.
— Дэвид, как же… — всхлипывала она.
— Я не знаю, милая. — Перед глазами Дэйва все еще стоял ужасный образ — трио покойников, вышагивающих, как на параде.
Все, что им оставалось — идти вперед. Идти вперед и…
Дэвид едва не споткнулся о что-то, простершееся на каменном ложе тоннеля. Джина отшатнулась и задрожала от страха. На полу покоились два тела — одно в мешком сидящей робе с кожаной упряжью, другое, мумифицированное, со шлемом на голове — шлемом эпохи Древнего Рима, ошибки тут быть не могло. Поперек провалившейся грудной клетки лежал, поблескивая все еще острыми гранями, легионерский меч.
Склонившись над первым, получше сохранившимся телом, Дэвид пригляделся повнимательнее. Лицо покойника раздулось и посинело, но черты все еще можно было разобрать.
— Стив Веском, — пробормотал он. — Какими судьбами…
— Ты что, знаешь его? — осторожно спросила Джина.
— Знал когда-то. Он погиб не так давно, его судно потопил правительственный патруль. Он был контрабандистом — возил ром из Гаваны во Флориду. Да, это совершенно точно Стив Веском… но что он здесь делает?
На секунду Дэвид застыл, а затем решительным жестом подхватил меч, лежавший поперек груди римского легионера.
— Не понимаю, что происходит, — признался он, — но что-то подсказывает мне, что наши шансы выжить здесь будут чуть повыше, если я возьму этот меч с собой.
Они пошли дальше, и странный шуршащий звук неотступно следовал за ними. Остановившись в одном месте, Дэвид обернулся, дабы бросить последний взгляд на тела и отмерить пройденное расстояние… вот только тел там уже не было. Они исчезли.
Звук приближался, нарастал…
Внезапно, безо всякого предупреждения, до его ушей донесся крик — до жути знакомый девичий голос надрывался где-то рядом с ним.
— Джина! — крикнул Эймс.
С мечом наперевес он рванулся на звук. Джина вжалась в стену, отбиваясь от трех новых персонажей, словно сошедших в решительность из дурного сна. Первым был ужасного вида негр, передвигавшийся на обезьяноподобных ручищах — ног у него не было, культи от отнятых выше колен конечностей нависали в нескольких дюймах над полом. Второй носил костюм яхтсмена, позеленевший от ряски, все его лицо было укрыто переплетением налипших водорослей. От третьего в самом прямом смысле слов остались лишь кожа да кости. Мертвецы окружили Джину, и Дэвид рванулся вперед, на выручку, замахиваясь на бегу мечом.
Тяжелое лезвие пало на скелетоподобного мертвеца, и тот рухнул наземь. Сухая кожа треснула, и кости с сухим звуком покатились по камням. Труп в костюме яхтсмена обернулся к Дэвиду — и тот утопил острие в подгнившем комке, что заменил утопленнику голову. Меч прошел сквозь шею, и лезвие вышло под мышкой, снося всю верхнюю треть тела. Безногий чернокожий оказался, несмотря на свое увечье, проворнее — спрятавшись за Джину, он обхватил ее своими ручищами и по-звериному оскалился.
Дэвид попытался достать его мечом сбоку, но он, выпустив к Джину, откатился в сторону и избежал удара. Переваливаясь с одной мускулистой лапы на другую и волоча за собой безногий торс, чернокожий дьявол прыгнул вперед и повис у Дэйва на шее. В бельмах его мертвых глаз молодому ученому привиделось нечто, напоминающее осмысленное выражение — нечто, похожее на настоящую живую злобу.
Холодные пальцы мертвеца вдавились в гортань. Скользкий вес лег Дэвиду на грудь, опрокидывая его на спину. Меч выпал из его руки и со звоном ударился о камни. Мир вокруг начал стремительно темнеть.
Но хватка вскоре ослабла. Джина, не растерявшись, подхватила оружие и пронзила негра в спину. Когда тот попытался развернуться к ней на своих руках-ногах, она одним точным движением снесла ему голову. Та черным яблоком, сверзившимся с толстой ветви, покатилась по полу. Крови не было — та давным-давно высохла в венах утопленника.
Джина помогла Дэвиду подняться и обняла его. Эймс с опаской огляделся. Кости скелета выплясывали на камнях какой-то дьявольский танец, будто в стремлении снова образовать единое целое. Мертвый яхтсмен скрюченными пальцами скреб половинчатые останки своей гниющей головы. Обезглавленный черный торс вяло шарил вокруг себя руками, видимо, в стремлении нащупать недостающую часть.
Дэвид взглянул в лицо отрубленной голове. Пустые склеры глаз закатились, красные мясистые губы растянулись в мерзкой ухмылке. Рот мертвеца открылся — и из обрубка глотки, который никак не мог породить звук такой мощности, раскатился глубокий, хриплый голос:
— Идите же, глупцы. Тот-Кто-Ждет хочет с вами повидаться.
Как вскоре понял Дэвид, голос все-таки шел не изо рта мертвеца, а откуда-то еще, извне — но облегчения осознание не принесло. Ведомые слепым страхом, Дэвид и Джина побежали вперед по тоннелю.
— Что же здесь происходит, Дэйв? — Джина запыхалась, слова давались ей с трудом.
— Я не уверен, — Эймс стиснул зубы, стараясь не выпустить из рук тяжелый меч. — Я не знаю, каким образом мы попали в это место! и почему эти мертвые ожили. Но, похоже, все они — моряки разных эпох. Помнишь труп того легионера? Он здесь пролежал, получается, больше тысячи лет. И их сюда что-то или кто-то доставляет по сей день — тело Стива тому подтверждение. Что-то или кто-то оживляет эти тела — и, похоже, они его командам беспрекословно подчиняются. Как там сказала голова? Тот, кто ждет… В любом случае, большего мы не знаем.
— Это уж слишком. Давай вернемся к субмарине! Мне все это не нравится!
— Что проку от негодной подлодки, милая? Мы должны выяснить, кто тут всем заправляет — это наша единственная надежда на спасение. Надеюсь, мы сможем как-нибудь обратиться к мистеру Тому-Кто-Ждет, и если окажется, что договориться с ним трудно, что ж, по меньшей мере, я смогу уколоть его ответным аргументом.
— Дэвид улыбнулся, приподняв меч, но, несмотря на всю браваду, голос его был нетверд.
Тоннель внезапно расширился. Зеленое сияние вдруг приобрело дополнительную интенсивность. И вот впереди показался выход.
Они очутились в новой пещере — огромной каменной капсуле яйцевидной формы, чьи стены перемежались разверстыми жерлами. Похоже, все коридоры из той пещеры, в которую они попали первым делом, вели сюда, в некую центральную камеру подводной системы. Своды этого нового помещения были необычайно высоки, и зеленоватый свет, похоже, сам собой источался откуда-то сверху от незримого источника; похоже, роль освещения здесь играл некий наэлектризованный инертный газ — вот только откуда бралась энергия для возможных электродов? На мгновение исследователь в душе Дэвида всполошился, возжелав ответы сразу на все вопросы, вызываемые изобилием здешних феноменов, но необходимость решения проблем поважнее увела его мысли в сторону.
Пещера не была пуста. Ее пол был столь обильно устлан телами, что она чем-то напоминала бойню. Викинги в доспехах, дикари в головных уборах из перьев, моряки в брюках из парусины — настоящее моряцкое кладбище предстало глазам Дэвида и Джины. Галерные рабы времен Римской империи обрели здесь покой бок о бок с неудачливыми корсарами, казненными хождением по доске, морскими офицерами в униформе времен адмирала Нельсона, бородатыми капитанами китобойных судов и гладко выбритыми моряками современной эпохи. Короли, погибшие в море и юнги, адмиралы и боцманы, исследователи и путешественники, головорезы и миссионеры — всех их здесь уравняли меж собой, ибо смерть не признавала рангов. Кого-то время обглодало до костей, кому-то вода выбелила кожу до синевы, у кого-то еще можно было различить смертельные раны, нанесенные при жизни, многих обглодали рыбы. Сваленные как попало, будто сломанные куклы на фабрике игрушек, они лежали недвижимо, упокоившись вместе со своим оружием. Эймсу вспомнились легенды Саргассова моря. Здесь, перед ним, была настоящая Пристань погибших кораблей, чистилище для Летучего Голландца. Сколь много историй могли бы поведать эти люди, будь они живыми!
Позади трупных нагромождений высился черный кубический «контейнер». Он стоял в самом центре пещеры, будто китайский саркофаг, закрытый и запечатанный. Но Дэвид нутром чуял — в кубе обитало нечто живое.
Джина прижалась к нему, когда куб развернулся к ним одной из черных сторон, и ее хватка только усилилась, когда под сводами заплясал звук раскатистого Голоса:
— Вы все-таки пришли! После стольких лет — совсем как в моих мечтаниях. Здесь прозябал я в одиночестве вот вы все-таки пришли. — Голос был преисполнен триумфа, наводящего едва ли не страх. — Подойдите поближе, чтобы я мог рассмотреть вас. Ничего не бойтесь — я расчищу вам путь.
Пока Дэвид и Джина колебались, в рядах лежащих вповалку мертвецов наметилась прореха — утопленники перекатывались набок, издавая странные стоны. Дрожащий звук этого гласа мертвых заполнил пещеру; звучало так, будто чуткий сон миллиона спящих был внезапно потревожен.
— Пойдем, — прошептал Дэвид Джине. — Мы должны.
Он повел девушку за собой, держа наготове меч. Глаза Джины непрестанно метались от одного мертвого тела к другому — благо, таковых имелось в изобилии по обе стороны от нее. И вот они подступили вплотную к черному кубу
— Не бойтесь, — сказал Голос, в этот раз чуть помягче. — Они не причинят вам вреда, если я не прикажу им.
— Кто ты? — спросил Эймс, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Впрочем, судить строго его вряд ли было можно — не каждый день выпадает очутиться в подводной пещере, забитой до отказа утопленниками, и общаться с какой-то невидимой могущественной сущностью. — У тебя есть имя?
— Я — Тот, кто ждет, — мягко и велеречиво сообщил Голос. — Я не принадлежу вашему миру — маленькому мирку над водой. Я происхожу из мирового океана, из тех глубин, где в урочный час зародилась вся жизнь. Вы, животный мир, поднялись и освоили сушу, но щ предки ваши обитали здесь, в воде. Я видел, как они развивались, я как бесконечные опыты эволюции вытолкнули их на берега, вознесли на твердь мира наверху… — Голос умолк ненадолго, будто его обладатель задумался, потом продолжил: — Мне сложно уложить свою суть в слова, которые были бы понятны вам. Но могу сказать; со Я временем мы, те, кто внизу, сделали огромнейший эволюционный скачок — и избавились от собственных тел. Остался лишь Разум — Разум столь великий, что вам и не понять. Но, пройдя полный круг эволюции, и Разум начал вырождаться и умирать. Я — последний выживший, Тот, кто ждет. Я был самым умным. Я предвидел конец и многие годы посвятил подготовке. Несколько тысяч лет, что пролетели как несколько ваших человеческих дней, я отдал на то, чтобы измыслить и спланировать путь, что помог бы мне избежать гибели. Давным-давно, когда Атлантида все еще знала свет солнца, мы выработали знание и технологии, что многажды превосходят все то, что вам известно. Но как только мы отринули плоть, знания эти утратили пользу. Все наши амбиции угасли. Все открытое было позабыто — но остался я. И я все помнил. С помощью мудрости я защитил себя от последствий гибели Атлантиды, спасся от губительного землетрясения в этой укромной пещере. Дно в ту пору было буквально укрыто телами атлантов, и я, пользуясь наукой, которую сами атланты опрометчиво признали бесперспективной, оживил некоторые из них. В буквальном смысле я разделил свой ум на части и наделил им трупы. Одарив жизнью эти существа, я заставил их работать на себя, и они обустроили мою пещеру. С их же помощью я построил магнит. Вы не видели его, но ощутили его силу. Он размещен над пещерой, прямо над донным разломом, и вовлекает сюда всякий корабль, проходящий мимо.
Так вот почему мы оказались здесь, подумалось Дэвиду.
— Разумеется, — ответил голос, будто прочитав его мысли. — Со всех этих кораблей я забираю тела людей на протяжении нескольких столетий. Зачем, спросите? Потому что я намерен исправить ту ошибку, что совершил по глупости моей расы. Я помещу свой разум в новое тело — человеческое, а потом возвращусь на поверхность. Там я буду жить снова — жить и править! Вы видели собранную мной армию — все они идеальные солдаты. Не имеющие жизни, они не знают и смерти. Все эти увечные, полуразложившиеся — они пригодны как воины, но не как оболочка для меня, великого ума — и в этом-то долгое время и крылась для меня проблема, ведь ко мне попадали лишь такие тела. А теперь ко мне попали вы!
Дэвид инстинктивно ухватил меч поплотнее. Из гулкой тишины пещеры родился смех — и вновь обернулся тишиной.
— Как странно! — удивился Голос. — Я никогда раньше не смеялся. Концепция эмоций столь чужда мне. Надо полагать, это предвестник моего грядущего становления человеком. Да, можете не полагаться на это железо у вас в руке — сопротивление мне бесполезно. Вы не способны мне сейчас хоть как-то навредить, коль скоро я не имею физического воплощения. Мне нужно одно тело, и я его возьму. Все приготовления уже пройдены. Моя армия собирается в одной из пещер по соседству и занимает корабли, схожие с тем, на котором вы прибыли — как же их? Субмарины! Видите, мне известен и этот аспект вашего мира. Каждая субмарина в моем распоряжении способна вместить немалый экипаж. Как только я приму свой человеческий облик и распоряжусь остальными, мы поднимемся на поверхность. Эта пещера будет затоплена и уничтожена — но такова часть плана, ибо возвращаться сюда я не намерен. Я ждал здесь долго, и больше ждать не намерен. Теперь я выбираю облик!
Повисла зловещая тишина.
Затем тела вокруг Дэвида и Джины зашевелились. Холодные пальцы трупов стали сжиматься и разжиматься, руки выпростались вперед. Их взяли в кольцо, но Дэвид, не растерявшись, уже размахивал легионерским мечом — отлетали в стороны костяные ноги, иссохшие клешни, лопались раздутые водой животы. В пылу битвы он совсем не обращал внимания на девушку, замершую позади.
И вот они навалились на него всем весом — беря не мастерством, но числом. Ему стоило немалых сил отразить первую волну натиска — но за ней сразу же последовала вторая. Теперь они были везде — он буквально утопал в мертвецком море, его ноздри щекотала их ужасная совокупная вонь, и хватка на нем была все крепче…
И вдруг все кончилось. Мертвецы повалились наземь — безжизненные. Несколько ошарашенный, Дэвид поднялся на ноги, пытаясь понять, что произошло. Джина! Девушка исчезла. Куб-носитель Того-Кто-Ждет исчез. Мертвые вповалку устлали пол пещеры.
Значит, он утащил ее в еще какую-то залу, где ожидали команды мертвые орды на субмаринах. Как только подводный монстр завладеет физической оболочкой Джины, будет дан старт нашествию на сушу. На мгновение паника всецело завладела молодым ученым — выхода из ситуации, казалось, не было.
От безрадостных мыслей его отвлек звук. Мертвые вставали снова. Не всего лишь троица. Вытянув из-под завала тел свой трофейный меч, Дэвид приготовился дать отпор — но мертвецы, похоже, не были заинтересованы в нем. Равнодушно прошествовав мимо него, они направились к одному из проходов. Видимо, здешний хозяин призвал их в залу с субмаринами для некой цели — где бы зала та ни была. Стараясь не производить особого шума, Дэвид последовал за ними. Он не знал, почему хозяин пещеры не пытался ему помешать — пределы его мощи были неведомы. Возможно, любые попытки одержать над этим древним монстром верх и впрямь смехотворны. Но бросить Джину в беде Дэвид не мог при любом раскладе.
Он крался по коридору за ходячими мертвецами. Один из них был низок и, судя по всему, при жизни был галерным рабом. На другом все еще держался потрепанный временем французский мундир, а третий выглядел более-менее современно. Его голова свисала свободно — шея была сломана. Что-то было в облике этого третьего до боли знакомое. Что-то… Дэвид схватился за голову, когда понял. Черты некогда мягкого морщинистого лица исказила гримаса смертной агонии, сломанная челюсть превратила рот в чудовищный провал, но дядю Джины, океанолога Рональда Бэннинга, все еще можно было узнать.
На скорбь и раздумья о несправедливой судьбе времени не было — тоннель, по которому Дэвид следовал за ходячими трупами, вдруг резко забрал в сторону. Сильное зеленое сияние заползло в него. Окунувшись в этот нездоровый цвет, Дэвид на какое-то время утратил всякий ориентир — но вот очертания новой пещеры, в которую они попали, стали проступать по сторонам. На отдалении ряд за рядом, застыли субмарины — или же некие аппараты, по всем внешним признакам почти идентичные субмаринам. Однако их носы были обращены вверх, к каменному своду пещеры. Дэвид обратил внимание на то, что их тылы были снабжены рамами, в которых крепились торпедоподобные снаряды — видимо, то были реактивные ускорители, призванные доставить аппараты на поверхность. Посадочный люк одной из субмарин был распахнут — и внутри, вне всяких сомнений, горел настоящий электрический свет.
Когда трио мертвецов скрылось внутри, Дэвид замер на леер- ном трапе и осторожно глянул внутрь. Черный куб-носитель был перемещен в центральный отсек и установлен на специальном постаменте. Перед ним застыла Джина — испуганная, с растрепанными темными волосами, закрывшими от взора черты ее милого округлого лица. За плечи ее держал безголовый труп, чья кожа была испещрена доброй сотней колотых ран, а из груди торчал обломок гарпуна.
— Что ж, приступим, — объявил Голос из черного куба. — Носитель готов к старту. В следующие несколько минут я призову сюда все свое войско и заполню остальные носители. Мы стартуем одновременно, согласно плану. Осталось лишь решить вопрос с моим новым телом.
Джина всхлипнула. Дэвид стиснул зубы, еле сдерживаясь от того, чтобы не вбежать внутрь и не выхватить ее из цепких лап обезглавленного утопленника. Действовать пока что было рано.
— Не бойся. — В Голосе прорезалась неожиданная мурлыкающая утешительная нотка. — Я знаю, как сильно вредят эмоции человеческой расе. Смею заверить тебя — истинная цена им невелика. Ты сейчас участвуешь в потрясающем эксперименте — готов спорить, ничего подобного ты в жизни не испытывала. Свое тело ты даруешь самому совершенному на этой планете разуму. Поверь мне, твоя смерть будет достойной. Впрочем, довольно слов — перейдем к делу.
Безголовый стражник подтолкнул Джину к черному кубу, и лицо ее вдруг стало белым, как простыня. Ее взгляд остекленел, остановившись на поверхности контейнера, в котором был заключен Тот-Кто-Ждет. Освещение отсека замигало — некая огромная сила, незримая и потаенная, протянула свои щупальца наружу, сквозь раздвижные грани куба. Никак себя не проявляя иначе — лишь подрагивал воздух, лишь слабо гудели стальные борта субмарины-торпеды, — монстр завладевал Джиной, сгоняя краску с ее лица. Черты её лица, знакомые и родные Дэвиду Эймсу, исказились, являя миру нечто новое — нечто, что никогда не было человеком.
Но вдруг что-то пошло не так — и жизнь вновь наполнила лицо Джины.
— Значит, я недостаточно силен, — протянул Голос. Я ни разу не позволял себе роскошь внедриться всецело в одно тело. Сопротивляемость живого человека высока — этого-то я и боялся. Нужно потренироваться. Для этого я и призвал сюда этих троих. Они мертвы, у них нет своей воли, я могу занять их оболочку без труда — не частично, целиком, в качестве эксперимента. Выберу вот этого, со сломанной шеей. Он прибыл сюда вместе с тобой — достаточно свеж и непривычен к моей доминанте; следовательно, он сильнее и устойчивее моих старых слуг. С ним эксперимент будет чище.
Голос смолк. Джина, кажется, признала в мертвеце, которого избрал Тот-Кто-Ждет, своего дядю Бэннинга и вздрогнула.
Потоки энергии от куба-носителя устремились вперед. На мгновение нутро аппарата заполнилось пульсацией, сотрясшей отсек до основания, а затем…
Голос исходил теперь не из куба, но из мертвых губ Рональда Бэннинга. Не от трупа, холодного и невидящего, но от ожившего мертвеца. Голова на сломанной шее втягивала воздух с ужасающим сипением, ноги делали шаг за шагом, волоча мертвое тело по каюте.
Девушка содрогнулась. Дэвид замер в нерешительности — его ноги дрожали, он чувствовал, как пот катится крупными каплями к по лбу.
Мужчина со сломанной шеей, мужчина с лицом Рональда Бэннинга, мужчина, что уже не был мужчиной, став Тем-Кто-Ждет, расхаживал по отсеку — и говорил.
— Человеческое тело. Как интересно! Я снова чувствую, каково это — быть живым! Что ж, если даже это сломанное тело дарует столь яркие ощущения, представляю, каково это — быть тобой. Ты молода, сильна, здорова. Пришла пора мне стать тобой.
Ужасный нечеловеческий смешок сорвался с безвольных багровых губ.
Монстр подался вперед. И Дэвид рванулся из своего укрытия вперед, запрыгнув на борт субмарины и вытянув меч перед собой. Фигура со сломанной шеей мгновенно развернулась к нему.
— Вы должны были убить его! — закричал монстр, отпрыгнув в сторону. — Вперед!
Трое мертвецов пошли ему наперерез. Галерный раб прыгнул на него, раскинув руки — но Дэвид ловко увернулся и разрубил ветхий торс атакующего. Джин оттолкнула обезглавленного стража с гарпуном в груди, бросилась к посадочному люку, налегла на него всем телом и захлопнула. Тварь в теле Рональда Бэннинга отчаянно вцепилась в вентиль. Дэвид подступил к ней — и поскользнулся: мертвый французский офицер подставил ему подножку. Перекатившись на бок, молодой ученый в один точный взмах снес офицера с ног и, ухватившись за обломок, торчащий из груди безголового, подтянул себя к нему — и пронзил мечом от плеча до живота. Останки, лишенные возможности четко двигаться и атаковать, корчились на полу — теперь защитить монстра в теле Бэннинга было некому.
— Значит, ты неуязвим, — произнес молодой ученый. — Разум без тела, так? Но теперь-то ты в человеческом теле и не самом пригодном. Тот-Кто-Ждет, говоришь? Теперь твое ожидание закончено.
Зажав меч в обеих руках, Дэвид обрушил его вниз. Раздался режущий звук — лезвие рассекло надвое голову и шею. Что-то красное и кровоточащее упало на стальную палубу, дернулось пару раз и застыло неподвижно. На человеческий мозг это ни капельки не походило.
Заполнившие отсек пульсирующие вибрации прекратились. Монстр был мертв.
Дэвид обернулся к девушке.
— Джина! Что ты делаешь?
Она что-то увлеченно настраивала на настенной панели аппарата:
— Как все, оказывается, просто! Мы уходим отсюда, Дэвид. Чем скорее, тем лучше.
Положив миниатюрную ладонь на рычаг, она потянула его на себя. Внезапно, зарокотав, аппарат рванулся вперед. Весь отсек сотрясся, когда торпеда, подброшенная реактивной струей, пробила каменный свод, а потом все улеглось — остался лишь гул аппаратуры да ровный шум, доносившийся откуда-то снизу.
— Пещеру затапливает, — сказала Джина. — Ее герметичность нарушена. Мы же поднимаемся наверх.
Дэвид, решив, что слова излишни, взял ее за руки. Их поцелуй был долгим. Его прервала лишь очередная судорога, прошедшая по аппарату. Они вместе подошли к незамеченной доселе трубе перископа и вместе — к счастью, вместе! прильнули к обзорному экрану.
— Посмотри-ка, как красиво! — восхитился Дэвид. — Как же я раньше не замечал!
Они смотрели на голубое утреннее небо над южной Атлантикой.
Коулин уже давно лепил из глины маленьких человечков, но далеко не сразу заметил, что они двигаются. Он годами лепил их у себя в палате, израсходовав мало-помалу не одну сотню фунтов глины.
Врачи считали его сумасшедшим, и в особенности доктор Старр, но доктор Старр был дурак и шарлатан. Он никак не мог понять, отчего Коулин не ходит вместе с другими в мастерскую, где все плетут корзины и делают пальмовые стулья. Вот это нормальная «трудовая терапия», это не то что годами сидеть в палате и лепить из глины каких-то человечков. Доктор Старр постоянно высказывался в этом духе, и иногда Коулину даже хотелось заехать ему по самодовольной жирной роже. Тоже называется, доктор!
Коулин знал, что делает. Он сам когда-то был врачом — доктор Эдгар Коулин, хирург — и делал операции на мозге. Он был известным, авторитетным специалистом уже тогда, когда Старр был всего лишь бестолковым, суетливым интерном. Какая ирония! Теперь Коулин заперт в сумасшедшем доме, а доктор Старр его лечащий врач. Какая мрачная шутка. Ведь Коулин даже безумный знает о психопатологии больше, чем когда-либо узнает Старр.
Коулин подорвался в Ипре вместе с базой Красного Креста, телесно он чудесным образом не пострадал, однако нервы у него расшатались. Еще много месяцев после того финального ослепительного взрыва Коулин пролежал в госпитале в коме, а когда очнулся, ему поставили диагноз dementia praecox[26]. После чего отправили его сюда, к Старру.
Как только Коулин немного пришел в себя, он попросил глину для лепки. Ему хотелось работать. Длинные тонкие пальцы, делавшие ювелирные операции на мозге, не потеряли былой ловкости — они жаждали теперь даже более сложной работы. Коулин знал, что никогда больше не будет оперировать, он ведь уже не доктор Коулин, а пациент-психопат. Но ему была необходима работа. Он знал немало о ментальных болезнях: его разум так и будет терзаться самоанализом, если не удастся отвлечься каким-нибудь делом. Лепка была спасением.
Будучи хирургом, он часто делал гипсовые слепки и анатомические зарисовки с натуры, чтобы облегчить себе работу. Привычка превратилась в настоящее хобби, и он досконально знал строение органов, включая сложную структуру нервной системы. И вот теперь работал с глиной. Начал он с того, что принялся лепить у себя в палате обычные фигурки людей. Маленькие человечки, примерно пять-шесть дюймов ростом, тщательно вылепленные по памяти. Коулин сразу же открыл в себе тягу к скульптуре, врожденный талант, которому как нельзя лучше соответствовали гибкие пальцы.
Старр поначалу поощрял его. Из комы он вышел, период апатии закончился, и новое пристрастие вернуло его к жизни. Его первые глиняные скульптурки удостоились всяческого внимания и похвал. Родные прислали денег — он купил все необходимое для лепки. На столе в палате у него скоро лежал уже целый набор инструментов скульптора. Было приятно снова держать в руках инструменты, пусть не ножи и скальпели, но не менее чудесные предметы — предметы, которыми можно вырезать, изменять, совершенствовать тела. Тела из глины, тела из плоти — какая разница?
Сначала это не имело значения, но затем все изменилось. Коулин, после долгих месяцев неустанных стараний, все больше разочаровывался. Он работал в поте лица по восемь, десять, двенадцать часов в день, но все-таки был недоволен. Он отпихивал законченные фигурки, скатывал их в шары и с отвращением швырял об пол. Его работа была недостаточно хороша.
Мужчины и женщины выглядели как мужчины и женщины в миниатюре. У них имелись мышцы, сухожилия, черты лица, даже слой эпидермиса и едва заметные волоски, которыми Коулин снабжал малюсенькие тела. Но что в том толку? Это же обман, фальшивка. Внутри них всего лишь глина и ничего больше — это-то и неправильно. Коулин желал создать настоящих смертных в миниатюре, а для этого требовалось учиться.
Вот тогда-то он первый раз и повздорил с доктором Старром, попросив принести ему книги по анатомии. Старр посмеялся над ним, однако разрешение все-таки дал.
И вот Коулин научился в точности воспроизводить скелет человека, органы, запутанную систему вен и артерий. И апофеозом стало воссоздание желез, структуры нервов и нервных окончаний. На это ушли годы, за которые Коулин слепил и уничтожил тысячи фигурок. Он делал глиняные скелеты, помещал в крошечные тела крошечные органы. Деликатная, требующая хирургической точности работа. Безумная работа, зато она отвлекала его от мыслей. Он дошел до того, что мог создавать фигурки с закрытыми глазами. Коулин суммировал все обретенные знания: он лепил скелеты, размещал внутри органы, добавлял нервную систему, кровеносную систему, железы, дерму, мышечные ткани — всё.
И под конец он начал лепить мозг. Он изучил все извилины до последней, все нервные окончания, каждую складочку на коре головного мозга. Учиться, учиться — несмотря на насмешки, несмотря на мысли, несмотря на монотонность многолетнего заточения. Учиться, учиться создавать совершенные тела, сделаться величайшим скульптором на свете, стать величайшим хирургом в мире, творцом.
Доктор Старр заходил каждую свободную минуту, предпринимая слабые попытки укротить его фанатичный жар. Коулину хотелось расхохотаться ему в лицо. Старр опасался, что работа доведет Коулина до полного безумия. Коулин же знал, что только работа помогает ему сохранить остатки разума.
Потому что в последнее время стоило ненадолго остановиться, как он начинал замечать, что с ним что-то происходит. Качалось, снаряды снова рвутся в голове, и извилины мозга разматываются, словно моток бечевки. Он разваливался на части. Временами ему казалось, что в нем не одна личность, а тысячи, не одно тело, а тысячи отдельных, отличных друг от друга организмов, вроде его глиняных человечков. Он не цельное человеческое существо, а сердце, легкие, печень, кровь, рука, нога, голова — все по отдельности; и чем дальше, тем все самостоятельнее становятся эти фрагменты. Его мозг и тело больше не были одним целым. Все внутри его распадалось, начиная вести самостоятельную жизнь. Нервная система больше никак не зависела от кровеносной. Рука не всегда следовала за ногой. Он вспоминал то, о чем им рассказывали на медицинском факультете, — разного рода намеки, будто каждый орган способен жить автономно.
Каждая клетка, что очень важно, тоже самостоятельная единица. И когда человек умирает, то смерть не наступает сразу во всем теле. Некоторые органы умирают раньше других, некоторые клетки отключаются первыми. Правда, такого не должно происходить при жизни. Однако же происходит. Шок, испытанный им при взрыве снарядов, в чем бы он ни проявился, привел в итоге к медленному распаду. И по ночам Коулин лежал и гадал, когда же тело развалится окончательно, по-настоящему распадется на дрожащие руки, трепещущее сердце и свистящие легкие, рассыплется на фрагменты, словно разбитая глиняная кукла.
Ему приходилось работать, чтобы сохранить рассудок. Пару раз он пытался объяснить доктору Старру, что происходит, попросить о дополнительном обследовании — не ради себя, ради той пользы, какую может извлечь из его случая наука. Старр, как обычно, посмеялся. Пока Коулин внешне здоров, пока не выказывает патологических или опасных наклонностей, он не станет вмешиваться. Какой дурак!
Коулин работал. Он создавал тела, настоящие тела. На каждое тело уходило много дней, чтобы доделать до конца тщательно проработанные губы, придать правильную форму миниатюрным ушным раковинам и глазницам, приладить изящнейшие пальчики и ногти на руках и ногах. Но работа помогала ему жить дальше. Как чудесно, когда весь стол заставлен миниатюрными мужчинами и женщинами!
Доктор Старр придерживался иного мнения. Как-то он вошел и застал Коулина склонившимся над открытой книгой, с тремя небольшими шариками глины и с самым маленьким ножиком в руке.
— Что это вы делаете? — поинтересовался он.
— Делаю своим человечкам мозги, — ответил Коулин.
— Мозги? Господи!
Старр наклонился ниже. Точно, самые настоящие мозги! Крошечные, безупречно воспроизведенные человеческие мозги, совершенные в каждой детали, вырезанные слой за слоем, с выведенными наружу нервными окончаниями, с сосудами, соединяющими их с глиняными черепами.
— Какого… — начал Старр.
— Не мешайте. Я вкладываю в них мысли, — перебил Коулин.
Мысли? Да это чистое безумие, крайняя степень безумия.
Старр стоял в ошеломлении. Мысли, вложенные в мозг глиняных человечков?
Старр попытался что-то сказать. Но тут Коулин поднял голову, лицо его залил свет предвечернего солнца, и в этом свете Старр увидел глаза своего пациента. Под его взглядом он тут же сник — то был взгляд почти что Бога.
На следующий день Коулин заметил, что глиняные человечки двигаются.
— Франкенштейн, — пробормотал Коулин. — Я Франкенштейн. — Голос его понизился до шепота. — Нет, я даже не Франкенштейн. Я прямо Господь Бог. Точно, я Бог!
Он опустился перед столом на колени. Двое маленьких мужчин и две женщины серьезно кивнули ему. Он видел на их телах отпечатки пальцев, своих собственных пальцев, в тех местах, где разглаживал глину, поставив на место мозг. Однако же они все равно живые!
— А почему нет? Разве кто-нибудь понимает хоть что-то в творении, в жизни? С философской точки зрения, человеческое тело всего лишь механизм, способный реагировать на раздражитель. Если воспроизвести этот механизм без изъяна, то почему бы ему не заработать? Жизнь, вероятно, это электричество. Во всяком случае, так считается. Вложи мысль в совершенное подобие человека, и оно оживет.
Коулин шептал себе под нос, а глиняные человечки смотрели на него снизу вверх, согласно кивая.
— Кроме того, я распадаюсь. Я теряю свою индивидуальность. Возможно, какие-то частицы моей живой субстанции перешли, влились в эти новые тела. Вероятно, тому виной моя… моя болезнь. Но мне никогда не узнать этого наверняка.
Хотя он может узнать. Если фигурки ожили благодаря жизненной силе Коулина, в таком случае он сможет управлять их действиями, как управлял действиями собственного тела. Он создал их, отдал им большую часть своей жизни. Они — это он сам.
Он, съежившись, сидел в зарешеченной палате и сосредоточенно размышлял. А фигурки двигались. Двое мужчин подошли к двум женщинам, взяли их за руки и исполнили задумчивый менуэт под мысленно напеваемую Коулином мелодию: гротескный танец крошечных глиняных куколок, жуткая пародия на жизнь.
Коулин закрыл глаза и откинулся назад, дрожа всем телом. Все так и есть!
От усилия, которое потребовалось, чтобы сосредоточиться, он весь взмок. И тяжело дышал, измученный. Собственное тело ослабело, опустошенное. И что тут удивительного? Он же управлял одновременно четырьмя разумами, исполнял движения четырех тел. Это уж чересчур. Зато по-настоящему.
— Я Бог, — пробормотал он. — Бог!
Но какая в том польза? Он же псих, запертый в дурдоме. Как ему использовать свою силу?
— Сначала надо поэкспериментировать, — произнес он вслух.
— Что?
Доктор Старр вошел незаметно. Коулин поспешно покосился на стол, но, к его радости, человечки стояли без движения.
— Я всего лишь заметил, что надо поэкспериментировать с глиняными фигурками, — быстро пояснил Коулин.
Доктор изумленно поднял брови:
— В самом деле? Знаете, Коулин, я тут подумал. Мне кажется, это занятие не приносит вам пользы. Вы выглядите перевозбужденным, усталым. Я даже склоняюсь к мысли, что этим занятием вы только делаете себе хуже. Боюсь, в этой связи я вынужден запретить вам лепку.
— Запретить?!
Доктор Старр кивнул.
— Но вы не можете, если я только что… То есть не можете, и все! Это последнее, что у меня осталось, только это и помогает мне жить. Без этого занятия я…
— Прошу прощения.
— Вы не можете!
— Я врач, Коулин. Завтра глину унесут. Я же хотел дать вам шанс обрести себя, снова начать жить…
До сих пор Коулин никогда не буянил. Доктор изумился, когда пальцы безумного хирурга вцепились ему в горло, со знанием дела нащупав сонную артерию. Старр с грохотом повалился на спину и отбивался от пациента, пока не вбежали санитары и не оттащили Коулина. Его швырнули на койку, и доктор ушел.
Было уже темно, когда Коулин вынырнул из океана ненависти. Он лежал в палате один. Все ушли, день закончился. Завтра они вернутся, будет новый день, и они заберут его человечков, его возлюбленных человечков. Его живые фигурки! А вдруг они скомкают их, уничтожат — уничтожат настоящую жизнь? Это же убийство!
Коулин горько зарыдал, вспомнив о своих мечтах. Чего бы он мог добиться с такой силой? Да чего угодно! Он ведь мог бы слепить дюжины, сотни человечков, научился бы сосредоточиваться, чтобы по своему желанию управлять целыми толпами. Он создал бы свой собственный маленький мир — мир, полный человечков, которые служили бы ему. Они стали бы его компаньонами, его рабами. Можно было бы создать разные виды тел, да-да, и разные виды мозга. Он мог бы управлять своей личной маленькой цивилизацией.
Более того, он мог бы создать целую расу. Новую расу. Расу, способную к размножению. Расу, которая развивалась бы, чтобы помогать ему. Сотни крохотных фигурок с мускулистыми руками и остро заточенными зубами могли бы перегрызть решетку. Сотни крохотных фигурок могли бы напасть на санитаров, освободить его. И тогда он вышел бы в большой мир с глиняной армией, армией хотя и крошечных, но зато способных зарываться глубоко под землю, передвигаться тайком, незаметно проникать повсюду воинов. Возможно, в один прекрасный день весь мир оказался бы населен глиняными людьми, которых создал он. Людьми, которые не стали бы вести глупые войны, доводя до безумия подобных себе. Людьми, лишенными грубых эмоций дикарей, охотников, сластолюбцев. Долой плоть! Даешь божественную глину!
Но теперь все кончено. Наверное, он сошел с ума, что позволил себе так размечтаться. Все кончено. И одно он знает наверняка: без глины он будет заходить в своем безумии все дальше и дальше. Коулин почувствовал это сегодня, ощутил, как тело перестает его слушаться. Его глаза, глядящие на луну, кажется, больше ему не принадлежат. Они глядят откуда-то с пола или из угла. Губы шевелятся, однако он не чувствует движения мышц на лице. Голос звучит, но кажется, будто он идет с потолка, а не из горла. Он скомкал себя, словно неудавшуюся глиняную фигуру.
Причиной тому — сегодняшние переживания. Великое открытие, а затем нелепое решение Старра. Старр! Это он во всем виноват. Это он все придумал. Довел его до безумия, до кошмарного, не имеющего названия состояния разума, которое он сам не в силах увидеть по причине своей слепоты. Старр вынес ему смертный приговор. Если бы только Коулин сам мог приговорить Старра!
«Вероятно, мог бы».
Что такое? Мысль как будто пришла со стороны — изнутри головы или снаружи? Он больше не мог понять, откуда приходят мысли, — тело ведь рассыпается. На что оно теперь похоже?
«Вероятно, ты можешь убить Старра».
Как?
«Выяснить, в чем план Старра, что он собирается делать».
Как?
«Отправить на разведку глиняного человечка».
Что?
«Отправить на разведку глиняного человечка. Сегодня днем ты сосредоточился, чтобы оживить их. Они живые. Отправь одного из них. Он проберется под дверью, спустится вниз, подслушает Старра. Если ты оживишь глиняное тело, то услышишь Старра».
Как же громко жужжат мысли…
Но как я это сделаю? Глина есть глина. Глиняные ноги сотрутся раньше, чем дойдут до цели и вернутся обратно. Глиняные уши — пусть и самые совершенные — рассыплются в прах от настоящих звуков.
«Думай. Пусть мысли перестанут жужжать. Есть способ…»
Точно, способ есть! Коулин ахнул. Его безумие, его обреченность — вот в чем кроется решение! Если его органы чувств больше не работают согласованно, если ему хватило силы спроецировать себя в глину, почему бы не наделить своих подопечных определенными способностями? Почему бы не даровать глиняным ушам способность слышать, как следует сосредоточившись? Почему бы не переделать глиняные ноги, чтобы они стали точной копией его собственных ног, а затем сконцентрироваться на ощущении ходьбы? Его тело, его чувства разлагаются. Вложить их в глину!
Он засмеялся, зажигая лампу, схватил маленькую фигурку и принялся по-новому вылепливать ноги. Сбросил с себя тапочки, внимательно присмотрелся, снова засмеялся, принялся за дело — и вот все готово. Затем он лег в темноте на кровать и сосредоточился.
Глиняная фигурка спускалась со стола. Она соскользнула по ножке, приземлилась на пол. Коулин почувствовал в пятках боль от удара, когда ноги человечка соприкоснулись с полом. Есть! Это его ноги!
Пол дрожал, сотрясался. Ну конечно. Едва ощутимые вибрации, которых не замечают люди, улавливают глиняные уши. Его уши.
Еще одна часть его тела — глаза Коулина — видела, как маленькая крадущаяся фигурка преодолела пространство, протиснулась под дверью. Затем наступила темнота, и Коулина прошиб пот.
Глиняный Коулин ничего не видит. У него нет глаз. Но его поведет интуиция, воспоминания.
Коулин шагал по громадному миру. Приближались чьи-то ноги — ноги колосса. Коулин вжался в плинтус, когда мимо протопало чудовище, сотрясая пол чудовищными же волнами.
Затем Коулин двинулся дальше. Он нашел нужную дверь благодаря интуиции — четвертая дверь на нижнем этаже. Протиснулся под нею, шагнул на ковер. Длинный ворс показался ему высотой в хороший фут. Ноги заныли, ворсины впивались в пятки, острые как ножи. Откуда-то сверху раскатисто гремели голоса. Какие-то титаны ревели и грохотали в поднебесье.
Доктор Старр и профессор Джеррис. Джеррис — нормальный человек, он не слепой. А вот Старр…
Коулин спрятался за могучей цитаделью кресла, начал карабкаться на горный пик костлявого Старрова колена. Он напрягал слух, пытаясь разобрать слова в оглушительном реве.
— Я совершенно уверен, что Коулин неизлечим. Сегодня у него был припадок. Пытался напасть на меня, когда я сказал, что заберу его глиняных кукол. Можно подумать, это живые существа. Наверное, он так и думает.
Коулин вцепился в ткань брюк под коленом Старра. Лишенный зрения, он не мог определить, заметят его или нет, но надо держаться крепче, залезть повыше, чтобы уловить смысл грохочущих слов.
Заговорил Джеррис:
— Возможно, он так думает. Возможно, так оно и есть. В любом случае что эта кукла делает у тебя на ноге?
Кукла на ноге? Коулин!
Коулин, лежа на постели в палате, отчаянно пытался вернуть себе жизнь, пытался извлечь слух и осязание из конечностей своего глиняного подобия, но было поздно. Раздался невыносимый рев, что-то приблизилось и схватило его, а затем болезненно сжало…
Коулин обмяк на кровати, возвращаясь в мир алого расплывающегося света.
Солнце светило Коулину в лицо. Он сел. Все это ему приснилось?
— Приснилось? — шепотом спросил он. И снова повторил шепотом: — Приснилось?
Он ничего не слышал. Он оглох.
Его уши, его способность слышать, были вложены в глиняного человечка, а тот погиб прошлой ночью, когда Старр смял его. И вот теперь Коулин оглох!
Какая безумная мысль. Коулин в панике подскочил на постели, спрыгнул на пол.
Ходить он тоже не может!
Ноги он по собственной воле отдал глиняному человечку, а теперь тот уничтожен. Он не может ходить!
Все его органы чувств работают вразнобой. Значит, все случилось на самом деле! Его уши, его ноги каким-то непостижимым образом вселили жизнь в глиняного человечка. И вот теперь он их лишился. Какое счастье, что он не отдал своему лазутчику зрение!
Но какой ужас смотреть на обрубки, оставшиеся от ног. Какой ужас ощущать, что ушей больше нет до самой кости. Ужас, вселяющий ненависть. Это Старр во всем виноват. Убить паразита, покалечить его!
И Коулин составил план. У него еще остались силы. Он сможет оживить глиняных человечков, а затем придать их жизни определенную цель. Как следует сосредоточившись, используя свое необычное физическое состояние, он сумеет отдать глине часть себя. Что ж, и отлично. Старр за все заплатит.
Коулин остался лежать в постели. Когда Старр зашел к нему после обеда, Коулин не поднялся. Нельзя, чтобы Старр увидел его ноги, нельзя, чтобы догадался о его глухоте. Старр говорил, наверное, о глиняной фигурке, которую обнаружил накануне вечером у себя на ноге, глиняной фигурке, которую он уничтожил. Наверное, говорил о том, что уничтожит и остальных глиняных человечков заодно с остатками глины. Вероятно, он спрашивал Коулина о самочувствии, почему он лежит в постели.
Коулин изображал приступ апатии, погруженности в себя. Старр забрал глину и вышел.
Коулин улыбнулся. Вытащил из простыней маленькую фигурку, единственную, которую оставил себе. Это был человек идеальных пропорций, но с необычайно сильными руками и очень длинными ногтями. Зубы у него были просто отличные. Однако фигурка недоработана: у нее не было лица.
Коулин принялся за дело поспешно, потому что сгущались сумерки. Он пододвинул зеркало и, работая над человечком, время от времени улыбался своему отражению, словно обмениваясь тайным знаком с единомышленником. Стемнело, и Коулин продолжал работать по памяти, он действовал изящно, умело, словно художник, словно творец, вдыхающий в глину жизнь. Жизнь в глину…
— Говорю же, та проклятая кукла была живая! — выкрикнул Джеррис, он потерял всякое терпение. — Я видел!
Старр улыбнулся.
— Это просто глина, и я ее смял, — ответил он. — Не будем больше спорить об этом.
Джеррис пожал плечами. Два часа догадок и предположений. Завтра он сам осмотрит Коулина, выяснит, чем занимается пациент. Он гений, пусть и безумный. Старр же просто дурак. Он довел Коулина до соматических симптомов, отняв у него глину.
Джеррис пожал плечами. Глина. Он прекрасно помнил, как маленькая, идеально вылепленная фигурка висела на штанине у Старра, она точно никак не могла прилипнуть случайно. Кукла держалась сама. Когда же Старр скомкал ее, кожу проткнули глиняные кости, вывалились глиняные внутренности, которые извивались, — во всяком случае, так показалось при свете.
— Хватит пожимать плечами, идите спать, — фыркнул Старр. Он говорил так, словно решение принято, и Джеррис обратил на это внимание. — Хватит переживать об этом ненормальном. Коулин сумасшедший, и с этого момента я буду относиться к нему как к сумасшедшему. Я долго терпел. Настала пора применить силу. И на вашем месте я больше не вспоминал бы о глиняных человечках.
Это был уже приказ. Джеррис в последний раз пожал плечами, подчиняясь, и вышел из кабинета.
Старр выключил свет и приготовился вздремнуть прямо за столиком дежурного врача. Джеррис прекрасно знал его привычки.
Джеррис прошел по коридору. Удивительно, как расстроила его эта история! Увидев сегодня глиняных человечков, он едва не пришел в отчаяние. Работа была совершенна, просто поразительные миниатюры! Но все-таки это была глина, всего лишь глина. Человечки не убегали, когда Старр крушил их. Глиняные ребра ломались, глиняные глаза выскакивали из настоящих орбит и раскатывались по столу — ужас! А тонюсенькие глиняные волоски, а обрывки кожи, выполненной с таким тщанием! Он словно побывал на вскрытии. Коулин, нормальный или сумасшедший, настоящий гений.
Джеррис пожал плечами, на этот раз сам с собой. Что за дьявол? Он часто заморгал.
А потом увидел нечто.
Похожее на крысу. Небольшую крысу. Небольшая крыса неслась по коридору на двух передних лапах вместо четырех. Небольшая крыса без шерсти, без хвоста. Небольшая крыса, от которой падала небольшая отчетливая тень… человека!
Когда крыса подняла голову, оказалось, что у нее имеется лицо. Джеррису даже показалось, что она зыркнула на него. Это была маленькая коричневая крыса из глины… да нет же, это маленький глиняный человечек из тех, что делал Коулин! Маленький глиняный человечек проворно добежал до двери Старра, подлез под нее. Идеально вылепленный глиняный человечек, но живой!
Джеррис ахнул. Он спятил, как и все остальные здесь, как Коулин. И все-таки он видел, как существо проскользнуло в кабинет Старра, оно двигалось, у него были глаза и лицо, и оно было из глины.
Джеррис начал действовать. Он побежал, но не в кабинет Старра, а дальше по коридору, к палате Коулина. Отыскал ключи — они были при нем. Ему не сразу удалось справиться с замком и открыть дверь, еще несколько секунд ушли на поиски выключателя.
Затем последовал чудовищно долгий миг, когда он во все глаза смотрел на существо на кровати: существо с обрубками вместо ног, которое лежало, распростершись на спине, среди разбросанных инструментов, с зеркалом на груди, задрав к потолку слепое лицо, которое не было лицом.
Пауза была действительно долгая. Крики с полминуты неслись из кабинета Старра, прежде чем Джеррис услышал их. Крики переросли в стоны, а Джеррис стоял и смотрел на лицо, которое не было лицом: это лицо изменялось у него на глазах, таяло, исчезало, изодранное до мяса чьими-то невидимыми руками.
Вот как это было. Какая-то неведомая сила содрала лицо человека на кровати, оторвала голову от шеи. А стоны неслись из коридора…
Джеррис побежал. Он ворвался в кабинет, опередив остальных. И увидел то, что ожидал увидеть.
Старр свисал со стула, горло сбоку было разорвано. Маленький глиняный человечек исполнил свое задание, и доктор Старр был уже мертв. Крошечная коричневая фигурка вонзила отлично заостренные когти в горло спящего, когти, выполненные со знанием дела, и, возможно, еще и зубы, с хирургической точностью попав на сонную артерию. Старр умер раньше, чем успел стряхнуть с себя дьявольски точную копию человека, однако последним неистовым взмахом стесал ему лицо и оторвал голову.
Джеррис снял со Старра жуткого человечка и смял, скатал пальцами в коричневый ком раньше, чем остальные ворвались в кабинет.
А он сделал шаг и поднял с пола оторванную голову с изуродованным лицом, миниатюрным, старательно проработанным лицом, которое торжествующе улыбалось — улыбалось даже после смерти.
Джеррис пожал плечами, а в следующий миг его пробила дрожь, когда он растер в прах маленькое глиняное лицо Коулина, создателя.
— Ты должен пообещать, — сказал маленький морщинистый человечек, известный как Мудрец. — Воинам запрещено читать слова древних. Теперь, когда вы прочитали запрещенные книги, то должны забыть их. Обещай.
Дарро отвернулся. В сумерках маленький костер, горевший перед двумя мужчинами, Мудрецом Табором и молодым воином Дарро, казался мерцающей точкой света. Раскаленные угли красными глазами смотрели с темной земли, и Дарро снова посмотрел на старика.
— Скажи мне, о Табор, — медленно проговорил он, — почему от нас скрыто знание великих городов, погребенных под землей? — пока он говорил, его глаза блуждали. — Почему наши сильные люди, потомки великого и древнего города Балтимора, боятся мира, которого мы никогда не видели, мира, умершего за эти два столетия?
Некоторое время Мудрец молчал. Наконец он сказал:
— Ты молод, Дарро. Во времена моего деда был воин, сильный и порывистый, как ты, с любопытной натурой. Он тоже читал книги и решил найти потайной вход в мертвый город. Однажды он нашел его. Половина мужчин нашего клана была убита раньше… до…
И старик остановился.
— До чего, о Табор? — закричал Дарро. — Ты говоришь о моем предке Дагоне. Что он нашел? В чем смысл проклятия Дагона?
— Не спрашивай меня, — сказал Мудрец. — Мертвые города погребены под землей по всей нашей стране. Но только под нами, под гордым Мэрилендским кланом, лежит ключ к окончательной гибели каждого живого существа на земле. Дни оледенения скрыли его. Вы не должны его беспокоить.
— Но скажи мне, что это за ключ, и я буду доволен.
— Не спрашивай меня, — повторил Табор. — Если когда-нибудь узнаешь, огонь, горящий в тебе, не успокоится, пока ты не найдешь вход. Когда-то там погибли тысячи людей. Теперь уходи, только обещай мне забыть.
— Нет! — яростно закричал Дарро, вскакивая. — Нет! Я не робкая девушка! И не дурак! Если есть вещи, которые нужно знать, я узнаю их — и расскажу об этом всему миру!
Он помнил глаза старика, когда тот уходил, глаза, в которых были печаль и древний страх. Но Дарро был невнимателен. Он открыто пришел к Мудрецу и честно спросил его, что означают запретные книги, над которыми постоянно корпела его старшая сестра и которые он тайно читал. Кое-что еще он не сказал старому Табору… Ибо Дарро нашел вход в древний город!
Несколько дней назад, возвращаясь один с охоты, он наткнулся на заросшую трещину, скрывавшую вход. Иначе почему он, воин Дарро, читает книги, словно ребенок или девушка? Он ждал достаточно долго, и Табор только испытывал его терпение. Теперь он стоял на холме, обратив лицо к небу, с нетерпением ожидая ночи. Когда наступит рассвет, Дарро уйдет!
Затем, когда день превратился в светло-серую полосу на небе, Дарро отправился в путь. Он быстро бежал по холмистой местности, мимо полей, обнаженных наступающей осенью, через густой лес, пока не остановился перед первым гребнем того, что образовывало расселину. Маленькая пещера отмечала начало входа. Потом была огромная железная дверь — дверь, которую он нашел приоткрытой, массивной и ржавой от времени. Дальше он не заходил, только теперь решился на это…
Дарро осторожно вытащил охотничий нож, крепче сжал копье и шагнул во мрак пещеры. Обеими руками он уперся в огромную железную дверь. Скрипя, она поддавалась, пока Дарро не протиснулся мимо нее — и внезапно он почувствовал страх.
Он стоял в полутьме и смотрел на то, что лежало впереди — на железное тело человека, неподвижное, спокойное, как смерть. Тот не дышал, ибо железо не может жить, и все же в глубине металлического лица сверкали два живых глаза. Глаза были желтыми и пылали в сумраке пещеры. Сделав над собой усилие, Дарро пере-стал дрожать.
Его лицо расслабилось, и длинная челюсть выпятилась в вызывающей усмешке. Он прислонил копье к каменной стене и медленно двинулся вперед, глядя на металлическое чудовище и крепко сжимая кинжал. Существо не двигалось. Дарро медленно протянул руку и коснулся холодной металлической груди существа. Ничего не произошло. Рука Дарро скользнула по железному телу, и он усмехнулся. Не нужно бояться этого существа!
А потом глаза вспыхнули, и тело рванулось вперед. Но не глаза и не тело металлического человека. По пещере несся на большой скорости косматый монстр со слоновьим туловищем и когтистыми лапами. У существа была голова размером с лошадиное туловище, а на огромном раскосом черепе сверкали зеленые глаза. Рычащая морда напоминала кошачью, но ни у одной кошки или обычного плотоядного не было таких клыков, как у этого монстра. Раззявленные красные челюсти наполняли зубы, похожие на клинки из слоновой кости.
Дарро повернулся к нему лицом. Саблезуб! Самое смертоносное существо, способное уничтожить новый первобытный мир, надвигалось на него. Это объясняло, почему дверь была полуоткрытой — здесь обитал саблезуб!
Чудовище прыгнуло, и Дарро молниеносным движением нырнул за каменный трон, на котором сидел металлический человек. Но саблезуб не свернул. Застыв на секунду в воздухе, он приземлился прямо на грудь железного человека, когти царапнули металл в бессильной злобе. Тяжелое тело покачнулось. Железный человек опрокинулся назад, чуть не раздавив Дарро, когда зверь яростно бросился на него.
Человек напрягся, стараясь держать железную фигуру прямо, как щит. Задняя часть искусственного существа была усеяна ручками и рычагами; Дарро ощутил, как один из них ударил его в висок, когда он толкнул его. Существо падало на него; мгновение — и саблезуб отбросит его, беспомощно пригвоздит к земле под гигантской железной фигурой, а затем прыгнет и сомкнет тигриные зубы на горле воина.
Дарро почувствовал, как у него подогнулись колени. Он в отчаянии соскользнул на пол, в отчаянии вцепившись руками в железные ручки на металлической спинке. Они закрутились под его пальцами и ускользнули, когда он, задыхаясь, приземлился. Саблезуб снова сделал выпад. Сейчас истукан упадет назад, раздавит его, а потом…
Но нет. Железный человек не упал. Он шевелился! С благоговейным трепетом пойманный в ловушку воин посмотрел наверх. Металлический человек поднялся на тяжелые ноги. Огромные руки поднялись и обхватили мохнатое тело чудовища, прижимая его к груди, как игривую собаку. Руки медленно согнулись. Ревущий саблезуб бессильно вцепился в металл когтями, яростно кусая железную морду. Но руки давили, сжимали, ломали.
Внезапно рев перешел в яростный крик, и тело металлического человека покрылось красными брызгами. Когти рванулись в последнем конвульсивном спазме, и железное существо бросило обмякшую тушу на пол. Саблезуб был мертв. Мгновение металлический человек стоял, покачиваясь, с распростертыми объятиями. Дарро увидел, что удары тигра возымели некоторый эффект, так как одна из рук болталась на перекрученных проволоках, а грудь была частью вмята. Дарро вскочил на ноги и бросился к железному существу. Он посмотрел в желтые глаза, которые странно тускнели. С оглушительным грохотом железное тело рухнуло на пол поверх саблезубого, голова раскололась о камни, превратившись в спутанную массу колец и зазубренных стальных осколков.
Позже, с грубым сосновым факелом в руке, Дарро осторожно спустился по каменному полу коридора. В свете факела он раз-глядел гладко высеченные стены. Воин был на верном пути; легенды и предания должны быть правдой! Люди проложили этот коридор подо льдом для какой-то странной цели, но для какой, он сказать не мог. Люди, или что-то иное…
Дарро чуть не споткнулся о первого из них. На тропинке лежал железный человек. Огромная металлическая рука все еще сжимала странное орудие. Вокруг распростертой фигуры валялись инструменты. Еще один железный человек! Дарро нажал на рычаги. Возможно, и этот тоже двинется. Но нет, как он ни двигал рычаги, упавшая фигура лежала неподвижно. Дарро озадаченно поднялся. Что уничтожило искру жизни в этом металлическом гиганте? И вернуло ее другому? Он пожал плечами, проходя мимо. А потом нашел еще одного железного человека. И еще одного. С этого момента пол был усеян упавшими металлическими людьми. Каждый из них держал в руках какой-то инструмент или приспособление диковинной конструкции, назначение которого Дарро не мог понять.
Дарро задумался. Его факел догорел. Зажигая второй, он вздрогнул. Здесь, в темном проходе подо льдом, было чертовски холодно. Гораздо холоднее, чем в пещере наверху.
Дрожа от холода, Дарро поспешил дальше по бесконечному лабиринту коридора. Через каждые несколько футов он встречал очередного металлического человека, еще одного гиганта, беспомощно распростершегося на камнях. Их, должно быть, были тысячи, и Дарро почувствовал странный трепет. Почему они лежали здесь? Каково было их назначение? Какая цивилизация создала их? И Погребенный город, о котором говорилось в легенде, лежал внизу; действительно ли он найдет город мертвым, когда до-стигнет его пределов?
Холод усилился; путешествие превратилось в кошмар: освещенные факелами тени на искривленных стенах под ледяной землей, отчаянные поиски в холодной тьме под ледником, слепые спотыкания о холодные железные тела человекообразных гигантов. Дарро упрямо рванулся вперед, как горящая искра жизни в мире смерти.
А потом коридор вильнул вниз и закончился у двери. Металлические люди лежали грудами, покрытые инеем, который превращал их тела в ужасных, покрытых мехом чудовищ.
Но Дарро даже не взглянул на них.
Он уставился на новую дверь — огромную металлическую штуковину, врезанную в каменные стены. Она была плоской, твердой, ничем не украшенной, но это была дверь — и что же находилось за ней?..
Дарро сбежал вниз. Он схватил оставшиеся факелы, поднял их и забарабанил в дверь. Медный лязг эхом разнесся по безмолвному коридору под ледяным сердцем. Он стоял там — гротескная, полуобнаженная фигурка, тщетно колотя во врата застывшей тайны.
Снова и снова он стучал в дверь. Она не поддавалась, не открывалась. Дарро тихо выругался. Неужели в конце поисков его ждет поражение? Он забарабанил с удвоенной яростью. И тут произошло чудо. Медленно, со скрежетом и металлическим стоном дверь начала мучительно открываться сбоку.
Дарро разинул рот. Он думал о городе за его пределами, о силе, о машинах, о миллионах металлических людей, напрягающихся и борющихся с этими массивными воротами. Он жадно вглядывался, ожидая, когда откроется вид мощи города, которая явится перед ним за огромной дверью. Дверь с грохотом отъехала в сторону, и Дарро в изумлении открыл рот, потому что в тени стояла маленькая золотоволосая девушка!
— Входи, — сказала она, улыбаясь.
Слух Дарро поколебал звук южного наречия, на котором говорили здесь, подо льдом! Дарро видел в лагерях своего отца в Древнем Балтиморе пленниц из дюжины стран; он путешествовал по миру и любовался красотами каждого племени. Но эта девушка, эта золотая женщина была вне всякого сравнения. Ее волосы казались туманным облаком, зажженным солнцем, глаза — глубокими озерами, сочнее алмазного блеска льда, ее стройное тело — изящной красотой, которая затмевала гладь снегов. Ее фигуру скрывало ниспадающее зеленое одеяние, резко контрастировавшее с яркими губами, теперь приоткрытыми в приветственной улыбке, от которой у Дарро закружилась голова.
— Входи же, — повторила девушка. Дарро прошел мимо двери, больше не собираясь искать армию железных людей. Он смотрел только на прелести золотой девушки. Прошла целая секунда, прежде чем он понял, что дверь бесшумно скользнула на место; еще секунда, прежде чем он понял, что операция была выполнена ее тонкой рукой, нажимающей на рычаг сбоку. В следующее мгновение он ощутил приятную теплоту окружающего воздуха; это была тропическая атмосфера, восхитительно контрастирующая с морозной температурой туннеля.
Но все это ничего не значило для Дарро, когда он смотрел в лицо воплощенной красоты.
— Ты опять явился, — сказала она. — Ты вернулся.
— Я не знаю, о чем ты говоришь, — медленно произнес Дарро.
Девушка посмотрела на него.
— Вы так похожи, — прошептала она. — Но этого не может быть.
Это было так давно. Я почти забыла о времени.
Словно очнувшись от задумчивости, она спросила:
— Кто ты?
— Мужчины зовут меня Дарро. Я с юга.
— Из… из мира?
— Да, из него.
— Но как ты попал сюда?
Дарро коротко объяснил. Голубые глаза девушки затуманились.
— Значит, роботы все-таки добрались до поверхности, — прошептала она. — Я — то есть мы — не знаю. 18366-й должен был вернуться и доложить, но холод, должно быть, добрался до его нутра прежде, чем он смог вернуться.
— Разве вы не послали кого-нибудь на разведку? — спросил Дарро.
— Кого мы могли бы… послать? — спросила девушка. — Это произошло много лет назад, и потребовалось много лет, чтобы высечь проход, так что к тому времени, когда он был закончен, я — мы — почти забыли о нем. И делать было нечего. Если роботам удастся прорыть туннель во внешний мир, они вернутся; если нет, я не могу рисковать и идти одна.
Дарро сдвинул брови.
— Не понимаю, — пробормотал он. — Не знаю, о чем ты.
Девушка улыбнулась.
— Конечно, не знаешь, Дарро. Все просто. Когда я говорю «я», то, естественно, имею в виду себя. Я — единственное живое существо, оставшееся в подземелье Субтерры после ухода роботов. Я не могу оставить его одного, чтобы посмотреть, как строится туннель. Когда я говорю «мы», я имею в виду другое живое существо, которое не может двигаться. Но, может быть, я лучше объясню, когда покажу тебе.
Блондинка схватила Дарро за руку. Ее пальцы были холодными, но они крепко держали его, когда она вела Дарро прочь от двери. Глаза Дарро расширились при виде открывшейся перед ним панорамы подземелья.
Это был великий город подо льдом, гигантское царство мудрости, чудо из легенд. Крошечная череда маленьких комнат! Дарро впервые рассмотрел обстановку. Он стоял в железной камере с высоким, покрытым пластинами потолком, врезанным в скалу. Перед ним открылся ряд маленьких комнатушек; их стены поднимались всего на несколько футов выше его головы, так что он мог видеть комнаты с высоты дверного проема, где стоял.
— Идем, — сказала девушка. Дарро последовал за ней, но разочарование грызло его сердце. Однако, здесь была тайна, и Дарро слушал, как девушка говорила.
— Я буду краткой, — сказала она. — Подробности записаны на говорящие цилиндры, и ты можешь услышать их позже: данные, статистика, научная информация, все знания. Субтерра когда-то была великой нацией под другим именем, правящей на поверхности. Это ты знаешь из легенд. Годы войны загнали всю жизнь в подземелье, и даже когда войны закончились, люди остались жить там. А потом наступило оледенение.
Ученые, конечно, знали об этом и строили определенные планы. Но настоящему леднику предшествовали вулканические извержения, которые разрушили город; уничтожили туннели и подземелья, уже вырытые в процессе подготовки к выходу наружу. Только небольшая группа аристократов и ученых сбежала в одну из пещер. Это была пещера Ранна Сиво, создателя.
Ранн сконструировал роботов, металлических людей. Они были результатом его экспериментов с электричеством и обладали электрическими мозгами, настроенными на голосовые команды. Ранн Сиво был великим и мудрым ученым; одним из лидеров в подготовке планов по перемещению под землю и спасению ото льда. Он построил эту пещеру, более низкую, чем остальные, и укрепил стены железом. На самом деле, в ночь землетрясения, он и некоторые из ведущих аристократов проводили здесь осмотр. Таким образом, они избежали участи остальных. Ранн Сиво с горсткой людей оказался в ловушке здесь, под землей.
Лед покрыл все вокруг, но Ранн Сиво и его немногочисленные спутники еще держались на запасах пищевых таблеток. Проект огромного нового подземного города Ранна Сиво превратился в жалкое его подобие, здесь, в крошечной пещерке. Но создатель не отчаивался. Он работал. Он собрал роботов, зная, что когда-нибудь они откопают выход из погребенного в подземелье мира. Он принялся за работу, собрав всю мудрость и знания, которые сам и остальные могли вспомнить; всю историю, всю науку, записанную на говорящие диски. Теперь они хранятся здесь, в этих комнатах.
Золотоволосая девушка провела Дарро в первую крохотную комнату, указывая на металлические цилиндры в стеллажах вдоль стен.
— Есть специальная машина, чтобы воспроизвести их, — сказала она. — Возможно, позже ты захочешь услышать все это.
Она последовала дальше, и Дарро пошел за ней.
— Видишь ли, Ранн Сиво, как и ты, мечтал когда-нибудь вернуть мудрость в разрушенный мир. Но он был мужчиной. А мужчины — обычные люди. Они умирают.
Голос девушки был резок. Дарро вздрогнул, услышав в нем горечь.
— Итак, Ранн Сиво снова все спланировал. Он был мудр. Зная, что стареет, как и другие люди, а человеческая раса не выживет, он создал одно из своих величайших творений — мозговую трубку.
Девушка провела Дарро во вторую комнатку.
— Роботов он никогда не оживлял, держал их в залах до тех пор, пока не начинались раскопки. Затем он сосредоточился на мозговых трубках.
Девушка указала на столы во второй маленькой комнате, и Дарро увидел, что их поверхность покрыта блестящими серебряными куполами. От усеянных дисками стенок этих серебряных контейнеров тянулись провода.
— В эти трубы Ранн планировал поместить мозг умирающих. Простая хирургическая операция, после которой живая мозговая ткань, сохраненная в физиологическом растворе, благоприятном для поддержания жизни, будет подключена с помощью электрических аппаратов к говорящим устройствам. Наука Ранна Сиво, открывшая электрическую основу жизни в создании роботов, также распространилась на сохранение мысли как электричества в человеческом мозге.
Так оно и было. Когда люди умирали, их мозг помещался в эти цилиндры, чтобы обрести вечную жизнь, и записывал электрические импульсы их мыслей в виде речи, когда подключались соответствующие провода. Теперь Ранн Сиво и его последователи, можно сказать, будут жить вечно. Когда придет время, они смогут приказать роботам откопать проходы в пещеру, вернуться и унести их живые мозги во внешний мир; там их снова подключат и по голосовой команде они прикажут роботам восстановить разрушенные города. Грандиозный план, но этот простой рассказ вряд ли удовлетворит тебя. Позже ты можешь послушать цилиндры.
— Ты хочешь сказать, что Ранн Сиво и его последователи все еще живы? — ахнул Дарро.
— Конечно. Их мозги находятся в этих цилиндрах. Я сама регулярно меняю физиологический раствор и делаю все необходимое, чтобы они жили.
— Но тогда почему бы не включить их, не дать мне услышать слова самого Ранна Сиво?
Должно быть, ему показалось, но Дарро заметил, как на лице девушки промелькнул испуг.
— Нет, я никогда их не включаю. Это запрещено, — прошептала она. — Может быть, позже — а теперь позволь мне закончить.
Она провела его в другие комнаты.
— Здесь они жили много веков назад.
— Столетия?
— Конечно. Ранн Сиво умер последним, и его мозг был помещен в цилиндр длиной в восемь футов…
Девушка резко остановилась и подалась вперед.
— Но это не важно. Ранн сделал то, что намеревался, но этого оказалось недостаточно. Он мечтал о новом триумфе. Хотел усовершенствовать своих роботов, чтобы увековечить человеческую расу, которая, как он знал, была уничтожена. Он начал экспериментировать с препаратами синтетической плоти. Знание электробиологических основ химической жизни сослужило ему хорошую службу. Он построил машины, инструменты, которые хранятся сейчас в других комнатах. Он многого достиг, прежде чем умер, последний из них.
— Но как же ты? — спросил Дарро. — Кто ты и как смогла выжить после стольких лет?
Девушка молчала.
— Скоро ты все узнаешь, — тихо сказала она и продолжала. — Планы Ранна Сиво простирались дальше. Он намеревался продолжать свою работу после смерти, заряжая роботов энергией и заставляя их выполнять голосовые команды, которые отдавал из цилиндра. Затем роботы создадут под его руководством синтетическую расу и, наконец, проложат туннель, ведущий из подземелья. Он закончил свой первый эксперимент, когда его настигла смерть, и, хотя роботы поместили его мозг в цилиндр, они не смогли работать. Потому что Ранн Сиво не открыл им секрет огня.
Девушка села на стул, и Дарро последовал ее примеру.
— Ты наверно заметил, что здесь нет огня. Тепло поступает в эту герметичную камеру естественным образом, через вентиляционные отверстия из газовых карманов залегающей под ней земной коры; секрет вентиляционной системы умер с Ранном Сиво. Но огня нигде нет. Сиво использовал огонь, чтобы создать роботов, и ему нужен был огонь, чтобы создать синтетическую расу, но он отказывается открывать секрет огня даже из мозговой трубки. Поэтому после его единственного эксперимента синтетические люди больше не создавались.
Роботы начали рыть туннель, и их органы управления сковал холод, так что они не вернулись. Поэтому некому поднять на поверхность мозговые трубки или цилиндры со знаниями. Зная секрет огня я могла бы сама создать синтетических людей и основать новую расу; тогда мы могли бы пойти дальше и с нашим потаенным знанием восстановить мир; наполнить его не жалкими умирающими людьми, а механическими существами, гораздо более умными и прекрасными, чем просто бренная плоть.
Это была моя мечта. Но я не могла выйти отсюда после того, как роботы не вернулись; я должна сохранять мозги живыми, а цилиндры функциональными. Теперь все изменилось. Ты пришел, и с твоим появлением тайна огня раскрыта. Машины снова заработают, и скоро мы сможем выйти наружу вместе. Тепло заставит роботов у прохода подняться; они станут нашей армией, когда мы вернем в мир мудрость. Тогда мы будем править, и я уничтожу ненавистный мозг Ранна Сиво и его друзей, и только мы двое будем обладать знанием и властью.
— Мы вдвоем?.. — У Дарро закружилась голова.
Кто эта женщина? Кем она была со своей странной историей и странными мечтами? Здесь было что-то не так, что-то опасное. Он повернулся, чтобы задать ей вопрос, но зловещая красота ее голубых глаз удержала его в пламенном рабстве своей улыбки.
— Но почему ты их ненавидишь?
— Я слишком долго говорила, — прошептала она. — Ты устал. Отдохни здесь. Завтра — странно, я не употребляла этого слова уже много лет — мы все спланируем.
Дарро хотелось встать и возразить. Но ее глаза, ее губы приказывали подчиниться. Золотое сияние красоты девушки, смешиваясь с блаженным теплом этой комнаты, толкало его к бессильной летаргии, к освобождению от грез. Дарро откинул голову назад. Все было так запутано. Завтра, отдохнув, он сможет подумать, как следует. Теперь ему хотелось спать. Он закрыл глаза и почувствовал, как прохладные женские руки успокаивающе гладят его лоб.
Дарро проснулся. Он не знал, сколько прошло часов. Здесь, в пещере, созданной Ранном Сиво, время не ощущалось. Но Дарро отдохнул, хотя почему-то чувствовал странную нервозность и напряжение. Что-то было не так. Он чувствовал это в тишине.
Где же девушка?
Эта женщина оказалось более странной, чем все остальное. Ее фантастическая история, ее скрытность и неестественная красота, ее дикие планы. Что за странные воззрения двигали ею? Почему она не позволила ему поговорить с Ранном Сиво? Было ли все это обманом?
Дарро встал и поискал ее глазами. Ее не было ни в одной из комнат, не было и во внешней комнате. Железные ворота были закрыты. По какой-то причине в сердце Дарро поднялась инстинктивная паника. Он прошел по коридору между комнатками. Импульсивно остановился перед второй, в которой находились мозговые трубки, как назвала их девушка. Здесь покоился мозг Ранна Сиво — в самом большом из серебряных цилиндров. Глаза Дарро внимательно осмотрели провода и циферблаты. Возможно, если он немного повозится с ними…
Он осторожно повернул рычажок. Мгновение ничего не происходило. Затем Дарро подпрыгнул. Из резонатора в стене над его головой раздался странный металлический голос:
— Приветствую.
— Ранн Сиво?
— Я вас почти не слышу. Увеличьте громкость.
Дарро нашел диск и повернул его. Потом он заговорил, задавая вопросы, и голос из трубки отвечал ему. Десять минут Дарро пребывал в объятиях ужаса. Потом он услышал грохот, доносившийся сверху, издалека. Это был грохот, гром, космические удары; звук движущихся гор, сдвигающихся континентов.
— Земля дрожит, — раздался бесстрастный голос из цилиндра, тот самый, который только что произнес такие бесстрастные слова ужаса. — Бегите. Но делайте, как я сказал.
— Проклятие Дагона! — закричал Дарро.
Он быстро обернулся, когда грохот усилился.
— Выключите меня, — приказал голос из цилиндра, и Дарро подчинился.
Он выбежал из комнаты, и схватился за ремень на поясе. Кремень для розжига огня исчез. Она украла его, пока он спал, на что намекал мозг Ранна Сиво. Причем ученый сказал, что она сделает с огнем. Его откровения наполнили Дарро каким-то болезненным ужасом, который теперь усилился от зловещего сотрясения земли вокруг. Подобное землетрясение давным-давно замуровало маленькую группу ученых и аристократов в этой подземной пещере. Теперь он окажется в ловушке, если не поторопится. И где-то в этом коридоре она работала с одной из машин, о которых говорил Ранн Сиво, согревая роботов, возвращая их к жизни, чтобы они могли выйти…
Прошептав молитву, Дарро потянул за рычаг железной двери. Она со стоном открылась, и, пошатываясь, воин попал в зловонный воздух длинного коридора. Теплый воздух!
Здесь, где раньше царил ужасный холод, теперь было душно, как в аду. Дарро бросился по длинному коридору, отчаянно убегая прочь. Грохот потряс каменный потолок над его головой. Он может рухнуть в любой момент!
Мчась сквозь ночной мрак без факела, Дарро не останавливался. Ужас сковал его разум, когда он заметил, что ноги не спотыкаются о железные тела.
Они исчезли. Она их пробудила!
Молодой воин бежал, а его дыхание вырывалось в такт грохоту сверху. Грохот, похожий на голос судьбы, эхом отозвался в его ушах. Он знал, что часть скалы упала под давлением ледника, чтобы навсегда похоронить секреты Субтерры. Дарро всхлипывал от боли в легких, когда обогнул поворот и ринулся вперед, не жалея себя. Грохот усилился. Скоро вся пещера рухнет. Он должен добраться до нее вовремя. Стало еще теплее. Он был рядом. Да, он почти достиг ее…
Впереди шагала железная армия роботов, звонкой поступью продвигаясь по скалистому проходу. Сотни, ряд за рядом, металлические личины, с застывшими ужасными гримасами. А перед ними — золотое тело девушки, склонившейся над каждым роботом, когда она проходила мимо, омывая их тела в пылающем свете, исходящем из длинной трубки, которую она несла в руках; машина, зажженная украденным ею кремнем, согревала нутро роботов и возвращала их к жизни. Чувствительные, свернутые спиралями внутренние пружины реагировали на тепло, и постоянно увеличивающаяся армия роботов маршировала в мир, во главе с девушкой, и это должно было заставить Дарро вспомнить слова Ранна Сиво, грохотавшие в его мозгу, как теперь грохотали сами стены вокруг.
Он пробирался сквозь ряды роботов, не обращая внимания на опасность, на топот ног и раскачивающиеся железные руки. Он с трудом прорывался вперед, но девушка не подозревала о его приближении. Она склонялась над фигурами, омывая их пламенем своего орудия, и они поднимались, как воскресшие трупы. На ее лице застыла улыбка, которую не смог бы передать ни один человек, и ее глаза горели неземным торжеством.
Она смотрела прямо перед собой, за ней маршировала ее железная армия, и тут Дарро увидел, что они почти вышли из прохода.
— Слишком поздно! — ахнул он. — Я опоздаю!
Перед ними маячили врата в мир. Еще мгновение, и — Дарро добрался до нее, когда земля тошнотворно задрожала под его ногами.
— Стой! — хрипло закричал он.
Она повернулась к нему, и роботы остановились. На ее лице застыло выражение ужаса. Оно быстро исчезло, сменившись хитрой улыбкой.
— Вперед, — скомандовала она. — Взять его.
Металлический топот железных ног, движущихся по камням, накатил тяжелым прибоем. Они приближались, железные руки были готовы раздавить и разорвать плоть, а затем над грохотом их поступи поднялся другой гром — колоссальный рокот стихии, сотрясавший землю в муках предельной агонии.
Стены с грохотом обрушились. Золотая королева роботов прыгнула к Дарро, увлекая его назад. Они минули врата и снова оказались в пещере, в безопасности верхнего мира. Но за их спинами все еще слышался шум металлических волн, и горы камней обрушивались вниз, разбивая движущиеся железные фигуры под тоннами ледяных глыб.
Дарро взглянул на нее, задыхаясь от усталости. Она прильнула к нему, золотая девушка его мечты. Ее глаза расширились от страха, губы маняще приоткрылись. Теперь она была настоящей женщиной.
— Дарро, — прошептала она. — Я была честолюбивой дурой. Хотела обмануть тебя, вывести роботов в мир и править единолично. Но ты оказался сильнее и мудрее. Теперь я это знаю. Поэтому прошу, возьми меня с собой. Ты будешь хозяином, а я — твоей рабыней. Я могу научить тебя многим вещам, Дарро; я знаю мудрость и секреты Ранна Сиво. Вместе мы далеко пойдем.
— Ты думала, что знаешь меня, — выдохнул Дарро. — Ты вспомнила Дагона, человека, чье жгучее любопытство оказалось проклятием для его народа. Ты очаровала его своей красотой — и потребовалась тысяча жизней, чтобы исправить эту ошибку. Это почти стоило человечеству его существования.
Дарро нежно посмотрел на самое красивое лицо, которое он когда-либо знал. Дрожащими руками погладил холодное горло, потом вдруг напрягся. Она вскрикнула, всего один раз, когда Дарро безжалостно отбросил ее неземное и прекрасное тело назад. Раздался резкий щелчок, его руки оторвали полоски синтетической ткани. Он рванул еще раз, и из-под маски плоти показалась масса порванных проводов и крошечных шестеренок.
Дарро опустил сломанную куклу на пол пещеры, и сверкающие детали выкатились наружу.
— Робот, — проскрежетал он сквозь стиснутые зубы, — как и говорил мне Ранн Сиво!
Несколько часов спустя воин Дарро, правнук Дагона, вернулся в мирную страну своего клана. Его глаза сияли, когда он думал о том, что расскажет. Появится новая история, переданная поколениям, детям его детей — и всему миру людей, потому что человечество снова просыпалось.
Старая китайская пословица гласит, что когда два чокнутых собираются вместе, они быстро находят общий язык. Это объясняет странную дружбу Лютера Хокинса и Стивена Айреса.
Возможно, вы не знаете Лютера Хокинса, и не захотите встретиться с ним сейчас, потому что он мертв, а Стивен Айрес в данный момент также персона недосягаемая. Но я уверен, что все любители фэнтези знают и Хокинса, и Айреса под их псевдонимами, поскольку оба написали достойные фантастические романы. Хокинс создал бестселлер, и многие из его рассказов были перепечатаны (под его псевдонимом, естественно) в антологиях ужасных историй. Стивен Айрес, молодой человек, также много трудился в этом направлении и недавно написал удивительную серию рассказов в стиле своего покойного друга. Как писатели, оба заслуживают признания в своей области.
Но они были сумасшедшими. Хокинс — и какое жалкое, скучное имя для писателя-фантаста! — думал что он Эдгар Уоллес, персонаж Э. Филлипса Оппенгейма, саксофонист Ромер. Он относился к себе очень серьезно, Лютер Хокинс, деревенщина из Южной Дакоты с кривыми зубами и дурацкой копной соломенных волос. Какая странная сила рождала в нем необычные истории и диковатые стихи, сделавшие его знаменитым? У этого человека, с его происхождением и внешностью фермера, было что-то, что заставляло его стремиться к образованию, эрудиции; что-то, что привело в Нью-Йорк, заставило сесть за пишущую машинку, ради создания уникального мира литературной фантазии. Гений и деревенщина в одном лице, он был чужд своему окружению и своей внешности; словно Свенгали в теле крестьянского болвана; словно дьявол, глядящий глазами дяди Эзры.
Конечно, я преувеличиваю. Но Лютер Хокинс тоже преувеличивал. Он был, как я уже сказал, персонажем Эдгара Уоллеса. Сознательно, я имею в виду. Когда он добился успеха, когда его рассказы принесли ему определенный гарантированный доход и признание, Хокинс начал оправдывать свою репутацию. Он, должно быть, придал голосу басовые нотки, а потом посмотрел в зеркало. Там был Лютер Хокинс, писатель ужасов. И он был похож на свинопаса Лютера Хокинса. Его веснушчатые руки, державшие экземпляр «De Masticatione Mortuorum in Tumulis» Ранфта[27], выглядели более подходящими для того, чтобы схватить экземпляр каталога Сирса-Робака. Поэтому Хокинс решил кое-что предпринять.
Хокинс, деревенский увалень, купил костюм и переехал в «холостяцкую квартиру», обставив ее в стиле до Бердсли: черные бархатные шторы, потайные светильники, бронзовые статуэтки с рогами, Сетом и Тифоном, японские курильницы — словом, все нужные атрибуты, похожие на декорации к одной из сцен соблазнения Лью Коди. Но для Хокинса это были признаки гламура и тайны.
Понимаете ли, сам я никогда не встречал этого человека, но слышал, что он носил длинный черный фрак, хмурился, как Борис Карлофф от несварения желудка, и расхаживал по комнате, словно налитый свинцовой меланхолией. Один наш общий друг уверяет меня, что Хокинс в последнее время начал шепелявить а-ля Питер Лорре, но я думаю, что он шутит. Как бы то ни было, Лютер Хокинс стал позером, персонажем мелодрамы с амплуа «писатель ужасов».
Во всяком случае, он не был дураком. Разжившись деньгами, покупал книги — редкие старые трактаты по демонологии, за которые я бы отдал все свои зубы. Он учился также у настоящих мастеров-оккультистов и прорицателей с международной репутацией в кругах поклонников культов. Ведь кое-кто из них жив до сих пор: это прямые потомки Апполония, не коммерческие шарлатаны, но серьезные знатоки черной магии.
Поговаривают, что под конец Хокинс увлекся сатанизмом и ритуалами Черной мессы. Говорят, что в некоторых тайных местах в сердце современных городов все еще поклоняются Люциферу. Правда это или нет, и действительно ли Хокинс участвовал в богохульных церемониях, я не могу сказать. Но я знаю одно — он искренне познавал все это и верил в колдовство, а значит вполне мог наткнуться на некоторые странные вещи. Под маской фермера и позера скрывался неизвестный; темная личность, которая ничего не говорила, но создавала ужасные, неотразимые истории о чудовищных мирах и жутких существах; некто, изъяснявшийся языком пламени, чьи слова сползали со страниц в вашу душу с отвратительной, пугающей искренностью.
Вот вам и загадка Лютера Хокинса. Прочтите его рассказы, и, возможно, вы поймете то, что я не в состоянии объяснить.
Личность Стивена Айреса — еще один важный вопрос. Я могу охарактеризовать Стивена одним словом — пиявка.
Айрес был паразитом в мире литературы. Он представлял из себя лентяя, мечтателя, фантазера. Он писал мне длинные бессвязные письма, описывая ещё более длинные и бессвязные истории, которые хотел, чтобы я «покритиковал». В его понимании под «критикой» подразумевалось восхваление собственной отвратительной халтуры в комплекте с полным ее переписыванием за него и для него. Как писатель, по переписке я знакомился только с интересными людьми, но Стивен Айрес стал в этом списке досадным исключением. Некоторое время я терпел его абсурдные требования, но однажды толерантность покинула меня. Как-то раз я проснулся с головной болью и четырьмя редакторскими отказами в адрес собственных произведений, а потому ответил на его последнее письмо, приложив к нему самые ничтожные правки и посоветовав переделать рукопись в фантастическом ключе. И это было очевидно.
Но Лютер Хокинс так не думал. Должно быть, Айресу надоело докучать мелкой сошке вроде меня, и он решил попробовать сыграть по-крупному. Он написал Лютеру Хокинсу почти то же, что и мне. Он «восхищался» работой Хокинса. Он был «поклонником» Хокинса. Между прочим, он и сам был «писателем», но никогда еще «ничего не продал». И так далее, до тошноты.
Хокинс клюнул на это. Стивен Айрес был умен — он быстро узнавал увлечения и интересы своих жертв, копировал их манеру письма и проявлял большой энтузиазм к предметам, которые они почитали. Айрес, должно быть, излил из себя целый поток слов, проявив «глубокий интерес к оккультизму», и побежал в Публичную библиотеку, нахватался «верхушек» по демонологии и колдовству, чтобы цитировать отрывки в своих письмах. Во всяком случае, он поладил с Хокинсом. Они стали постоянными корреспондентами друг друга. Хокинс читал прогорклые рукописи Айреса — он был добрым и щедрым человеком — и критиковал их.
Хокинс правил для Айреса его тексты. Он давал советы, помогал и, что еще важнее, хорошо ладил с редакторами. Должно быть, Айреса раздражало откровенное препарирование текстов его знаменитым другом, но через некоторое время он сдался. В течение года Стивен Айрес стал известен в печати под кричащим псевдонимом. Он регулярно продавал свои рукописи и стал писателем.
Ну, вы же знаете, как бывает с блефующими людьми. Назовите игру такого человека блефом, и в девяти случаях из десяти он будет работать головой, чтобы сделать это лучше, а не признать поражение. Так было и с Айресом. Он начал продавать ужасные истории; поэтому действительно начал интересоваться сверхъестественными знаниями. Он изучал драматургию и литературу. Причём зашел так далеко, что даже попытался научиться писать. Сначала, я думаю, ему было трудно на этой колее, но он продвигался вперед. Еще один год, и Стивен Айрес действительно стал публиковать довольно неплохие истории. Их хорошо читали, сюжет был цельным, а фактическая основа из настоящего оккультизма была подлинной.
Но вы же знаете, как бывает с блефующими, когда они хорошо блефуют. Как сказал великий поэт Джордж С. Кауфман: «по секрету, он воняет». Боюсь, это было ровно про Стивена Айреса. Там, где Хокинс в результате успеха превратился в настоящего мистика, Айрес стал большой шишкой. Его голова распухла от успеха. Теперь он раздавал «советы» молодым писателям. Он был «знатоком колдовства», ведь в своих собственных глазах писал так же хорошо, как и его учитель, Лютер Хокинс.
Не забывайте, я все это наблюдал. Новости быстро разлетаются в маленьком сообществе фантастов. Я все еще переписывался с Хокинсом и кое-что выяснил. Через некоторое время Айрес начал нагнетать давление. Теперь он был не только равен Хокинсу, но и превосходил его! В последние месяцы позволял себе критиковать работы Хокинса, указывая с иллюстрациями из своих собственных материалов, где именно ученик превосходит учителя. Он сказал, что Хокинс — «старая шляпа», и зашел так далеко, что высмеял эксцентричные привычки старика.
«Вы претенциозная подделка… ваша так называемая студия — не что иное, как цирковая арена для клоунов Гринвич-Виллидж… сбросьте свой черный фрак, ваши руки заплетаются в нем, когда вы пытаетесь писать… Черная месса — это не что иное, как название темного облака над вашим мозгом… продажа души дьяволу вышла из моды вместе с покойным доктором Фаустом».
Стивен Айрес был достаточно прозорлив в своих обвинениях. Я не мог не восхищаться, когда читал их, — восхищаться и мечтать о том, чтобы выбить ему зубы. Хокинс тоже не выдержал. Думаю, он не возражал, чтобы его собственную работу критиковал даже такой дурак, но не мог допустить, чтобы его серьезный интерес к магии подвергался сомнению. Нося фрак и хмурясь, он был искренен. Я знаю это слишком хорошо. Лютер Хокинс, изучая и исследуя, пришел к вере в некоторые вещи, о которых я предпочел бы умолчать, но он знал достаточно, чтобы разозлиться на этих жалких невежд, насмехавшихся над силами, о которых они не могли даже помыслить, не говоря уже о том, чтобы понять их.
Итак, Хокинс отчитал Айреса, спокойно и деловито. Нет, он не наложил на него проклятие. Не угрожал Айресу местью сверхъестественных существ. Не перерезал себе горло, а потом не выползал из-за двери Айреса с кровью, капающей на ковер. Он не посылал маленьких зеленых человечков в трубу юного Стивена. Он просто прекратил общение. Хватит писать, хватит критиковать и помогать. Он даже не послал Айреса к черту — потому что Хокинс питал к рогатому определенное уважение.
Однако то, что он сделал, было очень тонко. Хокинс сел и написал статью для журнала. Это была короткая, не очень глубокая статья, в которой он рассказывал о своем опыте общения с «поклонником». Понятное дело, «поклонником» являлся Стивен Айрес, и вся история была рассказана довольно просто, с убийственным, ироничным юмором. Он был саркастичным, едким и безошибочно узнаваемым. Все причастные сразу узнали «поклонника», и редакторы сразу же сделали правильные выводы. Стивен Айрес больше не продаст рассказов. Он больше не получал «писем от поклонников» и похвал. Он вылетел из игры из-за своей ослиной натуры.
Этого хватило. Произошел простой инцидент, возможно, бессмысленный. Ссора между писателями, не представляющая интереса ни для кого, кроме других писателей. Небольшая «производственная» история, без особого смысла или эффекта. Но на этом история не заканчивается, а только начинается.
Потому что Лютер Хокинс умер. Просто так. Он звонил мне во вторник. В четверг утром он уже был мертв. Сердечный приступ. Тело нашли в его экзотической комнате, на полу. Ни дьявольских следов копыт на лице, ни синих отпечатков лап какой-то чудовищной обезьяны на шее, ни даже кинжала в спине. Сердечный приступ. Простой, сердечный приступ пожилого человека. Лютер Хокинс, писатель-фантаст и исследователь тайн, был мертв.
И Стивен Айрес приехал в город. Да, в мой город, на жительство. Не прошло и двух недель, как он переехал приехал и сразу же позвонил мне. Я все еще очень хотел ударить его — причем сильно. Но был очень расстроен смертью Хокинса, умиротворён жалкими стонами Айреса, его мучительными и, по-видимому, искренними воплями и обвинениями в свой адрес. Я смягчился, пригласил его к себе, поговорил с ним.
Стивен Айрес выглядел просто развалиной. Что-то проникло под его крысиную шкуру и коснулось сердца, каким бы оно ни было. Запоздалая совесть жгла его яростно. Он был сломлен смертью своего бывшего благодетеля, раскаиваясь в собственной подлости. Вполне, казалось бы, искренне: он целый час просидел на моем диване и рыдал.
— Я думал, Лютер меня ненавидит, — наконец выдавил Айрес. — Я не хотел, чтобы он умер. Но он прислал мне кое-что. Свою пишущую машинку.
— Что?
— Да, его личная пишущая машинка и записка.
— Хочешь сказать, что он знал, что умрет? — начал я.
Но Стивен Айрес порылся в кармане пиджака и протянул мне смятый листок. Я стал читать.
Стыдно признаться, но я улыбнулся. Это был стиль Лютера — мрачная мелодрама. «То, над чем ты всегда смеялся, сказало мне. Прежде чем я подчинюсь тому, что должно произойти» и так далее. Мелодрама, так тщательно выписанная в его рассказах, перешла в его личную переписку. Это письмо было типичным. Последний подарок. Прощение, с оттенком насмешливого злорадства — «используй ее также, как вы пользовался мной». Действительно, стиль Лютера.
Однако это ужасно расстроило Айреса. Его неблагодарность была так велика, и все же Хокинс подставил другую щеку. Попросил его «продолжить», выбрал его в качестве получателя самого заветного имущества. Айрес не мог вымолвить ни слова. Он просто выл.
— Заткнись, — мягко сказал я.
Нужно быть мягким, когда обращаешься к начинающему истерику. Я рывком поднял Стивена Айреса на ноги и взял его за плечи, встав с ним «лицом к лицу», словно в фильме.
— А теперь послушай меня. Я знаю, что ты чувствуешь, но мой совет — возьми себя в руки. Лютер мертв. Ты жив. Вместо того чтобы ныть о том, как тебе жаль, лучшее, что ты можешь сделать, это начать работу над ошибками.
— Как?
— У тебя его пишущая машинка. Как насчет того, чтобы использовать ее по назначению, писать хорошие истории, которые будут прославлять творчество Хокинса, чтить его память? Используй ее, чтобы писать достойные истории, а не дешевые критические замечания о тех, кто лучше тебя, или сентиментальные детские триллеры. Займись работой.
Смуглое лицо Айреса расплылось в странной улыбке, когда он стряхнул с себя скорбную гримасу. Он повернулся ко мне, его худое тело все еще было вялым, но в серых глазах светилась жизнь.
— Да, — тихо сказал он. — Да, именно так. Спасибо, что сказал это. Я ценю это. Так я и сделаю.
— Дай мне знать, как идут дела, — сказал я, подталкивая Айреса к двери.
Он кивнул. Я посмотрел ему вслед, а потом вздохнул с облегчением. «Сцены» всегда смущают меня, и эта роль вроде «ступай и больше не греши», которую я только что сыграл, не моя сильная сторона. Я сел и закурил сигарету, но она не помогла.
Какого черта Хокинс отдал Айресу свою пишущую машинку? И откуда он знал, что умрет? Неужели этот деревенщина с душой колдуна действительно предвидел конец? Действительно ли он обладал ключом к неким тайным силам, о которых постоянно упоминал в своих рассказах? Возможно. Лютер Хокинс был удивительным человеком, сложной личностью. Мне показалось, что в его подарке Айресу был насмешливый намек. Вместо того чтобы сломать свое орудие, он презрительно швырнул его в безрукого. Пишущая машинка в его руках была инструментом странной магии — ведь, в конце концов, это и есть магия, описывание образов, особенно таких образов из снов, которые вызывал Хокинс.
Это Кейбл сравнивал писательство с волшебством? Хокинс, обладал ли он оккультными способностями или нет, был истинным волшебником со своей пишущей машинкой. Он сардонически предпочел сдать ее внаем — иронический жест, точно такой же, как ведьма вуду могла бы подарить одну из своих восковых кукол смерти ребенку, который невинно играл бы с ней и никогда не понял бы ее ужасной силы.
Так я размышлял, покуривая. В тот день я много размышлял — почти как философ-любитель, вроде Спинозы. Три месяца спустя мне пришлось подавиться своими словами, и они были действительно горькими. Стивен Айрес сделал невозможное. Он снова начал писать и продавать. Он не мог не продать то, что написал. Когда появилась первая история, я прочитал ее. Я боялся признаться себе в догадке. Но следующий месяц принес другую историю, и еще одну. Я больше не мог этого отрицать. Стивен Айрес превратился в мастера.
Он пришел ко мне вскоре после публикации третьего рассказа. Я приветствовал Айреса с искренним удовольствием, хотя, признаюсь, был несколько шокирован его изможденностью. Он больше не был худым, он выглядел аскетом. Его длинные руки висели не вяло, а словно налитые свинцом. Его яркие глаза стали слишком яркими. Три вещи могут сделать это — наркотики, страх или интенсивные творческие усилия. Я заподозрил последнее.
— Отличная работа, Стивен, — прокомментировал я. — Особенно последний рассказ.
Айрес улыбнулся.
— Сейчас у меня на столе еще шесть, и они гораздо лучше.
— Это все тот же старый Айрес, вечно съеживающаяся фиалка в саду фантазии. — Я предпочел вставить шпильку. Вернее, целый стилет; я не очень-то хитро-мудрён.
— У тебя такой вид, словно ты много работал, — сказал я. — Должно быть, трудно копировать стиль Хокинса.
— Что?
— Не рычи на меня.
— Что ты имеешь в виду. Я копирую стиль Хокинса?
— Ну а разве нет? Используя его мифологию, его теории — да, и его выбор слов, его структуру предложений и ритмику слога. Я читал книги по искусству письма, мой друг, и произведения Хокинса тоже. Сейчас ты пишешь рассказы как Хокинс, хотя, должен признать, делаешь это превосходно. Эти истории звучат… признаю это — даже лучше, чем его обычные тексты.
Сказано было справедливо. Никакой лишней горечи. Немного фактов, но никаких угроз, никакого запугивания. И я не хмурился, когда говорил это; не скалил зубы, словно обезьяна. Но видимо что-то напугало его. Стивен Айрес задрожал всем телом. Никогда я такого не видел. Его тонкие руки дрожали, лицо передернулось, и он быстро проглотил ком.
— Как ты смеешь так говорить?
— А почему бы и нет? Ведь это правда, не так ли?
Стивен Айрес вдруг снова разревелся. Мне становилось скучно на этом празднике слез. Я так ему и сказал.
— Ты не понимаешь. Я получаю письма — от редакторов, фанатов. И ты, так хорошо знавший Хокинса, говоришь то же самое. Что это его истории. Его!
— Я говорю, что ты копируешь его стиль, вот и все.
— Все? Я сажусь за его пишущую машинку и пишу свои рассказы. Неужели ты не понимаешь? Выходит неправильно. Я думаю о том, что собираюсь сказать, и оно пишет себя по-другому. Пишет само.
В этот раз я не попросил его заткнуться. Вместо этого замолчал сам. Его выпученные глаза уставились на меня.
— Клянусь тебе, я не виноват. Это не я пишу — это машинка. Машинка Хокинса! Она пишет рассказы, говорю тебе. Я пытался скрыть это от себя, даже когда начали приходить письма. А теперь и ты говоришь… о, какой же я был дурак! Почему я вообще принял эту чертову штуку? Лютер, должно быть, знал, когда посылал ее; он так и не простил меня. В его записке этого не было, помнишь? Он передал мне эту машинку из чистой мести. Он хотел, чтобы она была у меня, чтобы меня преследовал его призрак. И это сводит меня с ума.
— Сводит с ума, — передразнил я. — Полагаю, ты как марионетка в истории ужасов. Теперь прислушайся к голосу разума, Айрес. Во-первых, Хокинс не призрак. Его пишущая машинка тоже не призрак. Мне кажется, ты страдаешь симптомами обычного комплекса вины. Ты обидел Хокинса, и твоя нечистая совесть была глубоко удручена его неожиданным подарком. Глупая болтовня о том, что он ждет смерти, расстроила тебя. Теперь, подсознательно, всякий раз, когда ты садишься за эту пишущую машинку, все это возвращается тебе в голову. Твое подсознание направляет тебя на путь искупления вины. Поэтому ты бессознательно стремишься воспроизвести его почерк и стиль. Возможно, Хокинс невзлюбил тебя. Я бы не стал винить его за это. Возможно, он был достаточно проницательным психологом, чтобы понять твои реакции именно таким образом. Возможно, он хотел, чтобы это произошло. Но все же не стоит расстраиваться.
Ты делаешь хорошую, отличную работу. И пока будешь продолжать в том же духе, твои истории будут продаваться. Ты заработаешь большие деньги. Будь благодарен Лютеру Хокинсу, Айрес, благодарен за его дар или за его месть. Это будет твоим творением.
— Но я боюсь. Я каждый день сижу рядом с призраком, который направляет мои пальцы. Говорю тебе, я почти чувствую, как его руки двигаются по клавишам! Когда я пишу, это похоже на сон.
Потом я читаю и не помню, как записал эти слова. Я знаю, что материал хорош, поэтому предоставляю его, и он продается. Но это не я, это Хокинс выполняет работу.
Я начал фыркать, но Айрес продолжал:
— Это сводит меня с ума, особенно когда начинаю размышлять об этом. Хокинс был странным человеком — ты это знаешь. Он родился в маленьком городке — но Салем тоже был маленьким городком, и там рождались ведьмы. Он был обыкновенным фермером — но дьявол рядится в странные одежды. Он был довольно вульгарным позером, но под этой оболочкой скрывался человек, или существо, или нечто, писавшее эти его чертовски пугающие истории. Да, я называю это тем, что подтолкнуло его к изучению демонологии. В конце концов, он изучал странные культы и мог узнать какие-то тайны. Твой психоанализ может сработать, если применить его к Хокинсу. Он был двойственной личностью; с одной стороны, деревенский парень, пытающийся жить в образе успешного странного писателя. Как таковой он был гротеском, клоуном. Но другая сторона, та, что внутри него! Другая, которая писала его рассказы, выражалась в погружении в темные тайны — это была часть Лютера Хокинса, которую мы никогда не узнаем. Именно эта часть управляла им, когда он прислал мне свою пишущую машинку. Его пишущая машинка! Когда он писал, то превращался в кого-то другого. Руки другого «я» нажимали клавиши. Мысли этого другого «я» лились потоком из диких бездн воображения. Пишущая машинка имеет ауру, она пронизана чуждой личностью. У нее есть душа.
— У тебя… разболелся живот, — грубо отрезал я. — В это невозможно поверить!
— Я знаю. — Айрес уже был на ногах. — И я знаю больше. О, гораздо больше! Хокинс был колдуном, по крайней мере, он знал секреты, которые мы бы назвали темной магией. Он знал, что умрет, и послал мне пишущую машинку из ненависти. Должно быть, он что-то с ней сделал. Знаешь, как его нашли мертвым? Не на полу — над машинкой. Его последний вздох, уходящий в клавиши — и записка на валике, которую он прислал мне, последнее, что он написал! Разве ты не понимаешь, что я пытаюсь тебе сказать? Неужели ты не понимаешь? Лютер Хокинс мертв, но его душа заключена в пишущей машинке!
Это показалось мне настолько смешным, что захотелось расхохотаться. Гротескность этой фразы была убийственной. Я подумал: «Тело Джона Брауна гниет в могиле, но его душа продолжает идти вперед». Это было очень, очень смешно. Только Стивен Айрес смешным не казался. Когда он выкрикнул последние слова, то упал в обморок, и мне потребовалось пять минут, чтобы привести его в чувство, — пять минут и остатки моего драгоценного бренди. В течение этих пяти минут у меня было немного времени на размышления, и мысли мои были не из приятных.
На этот раз я сыграл роль Фрейда-любителя и оказался не прав. Предположим, Айрес изрекает истину. В конце концов, в этом мире существуют странные вещи, необъяснимые тайны. Каталепсия, телепатия и странные трансы, навязчивые идеи, ликантропия и безымянные страхи признанной психопатологии. В 1600 году все это сошло бы за колдовство, но сегодня было научными фактами. Гипноз и все остальное, ведущее в царство скрытых, неведомых, ментальных сил. Предположим, Хокинс вложил свою личность в пишущую машинку, которая представляла собой столь значительную его часть, как раз перед смертью, последним желанием он влился в то, что было такой же частью его самого, когда он писал, как и его руки. Конечно, Айрес верил и боялся. Но чего? Почему он так уверен, что Хокинс ненавидит его достаточно сильно, чтобы сделать это? Почему он так беспокоится? Здесь скрывалось больше, чем казалось на первый взгляд.
Я много думал и волновался, пока не привел Айреса в чувство. Когда он сел, мы оба притихли.
— Послушай, Стивен. Ты немного дрожишь. Давай я отвезу тебя домой.
— Да… Нет. Нет! Не приходи! Я в порядке, пожалуйста…
Но я вытащил его за дверь и посадил в машину. Он что-то пробормотал, слабо протестуя, но я настаивал. Мы приехали, я помог ему выйти и вошел с ним в холл его дома. А потом началось. Я услышал это. Стивен жил на втором этаже. Но я услышал это, доносящееся сверху сквозь стену. Щелк-щелк-щелк — от пишущей машинки. Щелк-щелк-щелк. На клавиши нажимали. Тинг! Звякнул колокольчик. Заскользил рычаг каретки. Щелк-щелк-щелк. Стивен тоже услышал. Он начал стонать.
— Да, да, да! Я предупреждал тебя, пытался держать подальше. Теперь ты знаешь, почему я боюсь, почему не понимаю, как я это делаю. Это моя пишущая машинка, ты слышишь? Это пишущая машинка Лютера Хокинса. И теперь ты знаешь, что я не столько боюсь, а скорее злюсь, понимая, что нахожусь в здравом уме! Я полностью сохранил рассудок, и все же слышу это.
Я был уже на середине лестницы, и Стивен нашел в себе силы бежать за мной по пятам, все еще бормоча.
— Видишь? Понял? Я сказал, что Лютер пишет мои рассказы. Но я не хотел рассказывать все. Я вообще не пишу. Даже не сажусь за стол. Я заправляю бумагу — ты знаешь, что я использую рулоны облигаций вместо отдельных листов — и машинка запускается. Она начинает работать! А я сижу и смотрю, как опускаются литеры, как возвращается каретка, как нажимается клавиша пробела, а человеческие руки к ней не прикасаются. И теперь, когда все это закончится, появится новая история. Рассказ Лютера на пишущей машинке, напечатанный его мертвыми руками!
Он снова чуть не потерял сознание. Я взял ключи и открыл дверь. Признаюсь, был ошеломлен, но не настолько, чтобы не пойти в гостиную; не настолько, чтобы не ошибиться в направлении звуков, которых не должно было быть. Я ворвался в комнату, Айрес был рядом. Так все и обстояло. На столе стояла пишущая машинка Лютера Хокинса и бешено стучала, стучала, стучала у меня в голове. Маленькие щелчки с ужасом отдавались в моей голове; маленькие колокольчики звенели, когда строчки заканчивались.
— Это длится уже несколько месяцев, — прошептал Айрес. — Я боюсь выбросить ее или разбить, ведь Хокинс может сотворить что-нибудь похуже. Я знаю, что это не все, что он планировал — он, должно быть, знал с самого начала и разработал какой-то дьявольский план, частью которого является это. Но я не смею вмешиваться. Я испробовал все, все.
Его голос перекрыл стук машинки в одинокой комнате. Почему-то, понаблюдав за ней некоторое время, он не показался мне таким уж страшным. Механическое устройство, автоматически нажимающее на клавиши, вот и все. Мои глаза искали электропровод связи, его не было, и было глупо даже допускать подобное. Айрес испугался, и на мгновение я почувствовал то же самое. Но сейчас настало время для здравомыслия.
— Что ты испробовал?
— О, многое. Я заправил первый рулон бумаги; ты в курсе, что они бывают тридцатифутовой длины. Машинка завелась еще до того, как я сел за нее, в тот первый раз. Я не поверил, пока не увидел, как история выплеснулась наружу. Его рассказ. С обратным интервалом по ошибкам. Линии перечеркнуты, как в рукописях. Машинка остановилась примерно в футе от конца рулона, потому что история была закончена. Я вынул бумагу, вырезал, прочитал. Заправил еще одну пачку, наверное, чтобы не сойти с ума, потом сел печатать. Литеры не сработали. Слышишь меня? Когда я печатаю, клавиши не работают! Я никогда не напечатал ни строчки на этой машинке, клянусь!
Щелк-щелк-щелк, стучала призрачная пишущая машинка, там, в этой комнате, щелкая над словами Айреса в ужасной насмешке.
— Я решил поэкспериментировать. Заправил еще рулон бумаги. Появилась другая история, покороче. Машинка не печатала, когда в ней не было бумаги — я хотел оставить так навсегда, но не осмеливался, как не смел уничтожить машинку. Потому что если бы Хокинс мог так поступить со мной, то сделал бы еще хуже, если бы я вмешался. Понимаешь?
Щелк-щелк-щелк. Да, я понял. И содрогнулся.
— Однажды я попытался перекрыть каретку. Это не сработало. Я попытался запутать литеры. И не смог сдвинуть их с места. Несколько раз я вставлял обычные листы бумаги. Машинка щелкала, но останавливалась в нижней части страницы. Машинка разумна. В других случаях я заправлял новые рулоны, и ничего не происходило; сначала ничего. Машинка не была готова писать. Это было… размышление! А потом, нередко, посреди ночи я просыпался и слышал ее щелканье. Слышал, как машинка работает в темноте, призрачные руки клацали по клавишам в непроглядной тьме. Из каких непостижимых глубин рождалось это творчество? В какие черные бездны попадает разум, сочиняющий эти истории? Истории, написанные из могилы, мысли из мозга, уже гниющего и разъеденного червями!
Щелк-щелк-щелк. Я не мог этого вынести и подошел к столу. Машинка печатала на середине рулона, и я прочитал три предложения, как раз, когда они появились. Предложения Лютера Хокинса. Его стиль, его набор слов. Я провел рукой по клавишам. Они не двигались. Я не чувствовал, что ими что-то руководит. Печать литер работала, и я ошарашенно посмотрел на метку стандартной модели машинки Л. С. Смита. Это был не призрачный инструмент из человеческих костей, а старая пишущая машинка Лютера Хокинса. Сбоку я прочел дату, печать и серийный номер устройства.
Она щелкала, понимаете, о чем я? Солнечная комната, обычная пишущая машинка на обычном столе, печатающая рассказ-ужастик без человеческих рук. Каждый щелчок отдавался болью в моем мозгу. Айрес уставился на меня остекленевшими глазами.
Я начал шептать, сам того не зная.
— Но почему? Почему? Почему Хокинс так ненавидит тебя и мучает? С какой целью, если бы он каким-то странным образом догадался, что умирает, он проклял тебя? Что он может надеяться получить, оживляя пишущую машинку своим духом и делая это? Почему, Айрес?
«На то есть причина! — это был почти крик. — Я не осмеливался рассказать, но я был ему как сын. Он знал, что умрет и как. Я не рассказал тебе, как жутко мы поссорились перед его кончиной. У него были причины ненавидеть меня, а потом он узнал о своей смерти. У него была причина, поверь мне, и я не знаю, что он собирается делать, но ты должен остановить его, ради бога, останови его».
Я не сводил с машинки глаз. В конце последней строки прописными буквами было написано:
Как всегда писал Хокинс. В машинке оставалось футов шесть бумаги. Я машинально выдернул ее — и саму историю. Не знаю почему. Наверное, я был немного не в себе, когда на меня кричал Айрес, а мой разум отвечал ему тем же. Знаю только, что без всякой причины заправил в пишущую машинку чистый лист обычной белой бумаги. Просто чтобы посмотреть, что произойдет, полагаю. Затем я повернулся к Айресу, думая о его последних словах.
— В чем дело, Айрес? Почему он так тебя ненавидел? Что ты такого сделал с Лютером Хокинсом, что так боишься?
Айрес побелел, как лист бумаги, который я только что вставил в пишущую машинку. Глаза у него были черные, как уголь. Его зубы блестели, как ключи.
— Я тебе скажу! Я украл два его рассказа — первые экземпляры, которые он прислал мне, когда мы были друзьями. Украл их, а он угрожал разоблачить меня. И он грозил мне еще, в безумном порыве своей силы. Он рассказал мне часть того, что узнал о демонологии, и я испугался. Так что я… я… о, нет!
О да. Пишущая машинка щелкнула снова. Поршень ходил вверх-вниз, щелкали клавиши. Это оборвало Айреса на полуслове и заставило меня опустить глаза. И я прочитал… это…
Да, мое имя! Мое имя, напечатанное на пишущей машинке, которая двигалась без помощи человеческих пальцев. Двигалась вперед.
Я пишу по памяти, в которой эти слова горят. Жгучий ужас последнего щелчка, которым была окончена подпись мертвеца, почти парализовал мои чувства. Я и не заметил, что Айрес стоит передо мной, глядя безумными глазами на обвиняющие слова, которые прозвучали в призрачном ритме мести. Тут он закричал во весь голос, опустил руки и выдернул бумагу из машинки.
— Да, да, это правда… я сделал это… но вы не можете обмануть меня, Хокинс… вы не можете… — Он разорвал бумагу, его безумные руки сжимали пишущую машинку, когда он поднял ее, чтобы швырнуть проклятую вещь на пол.
Потом Стивен Айрес упал. Нет, буду честен. Он не упал. Его толкнула пишущая машинка. Он держал ее в руках, и она рухнула прямо на него. Он упал на пол под ее напором; пишущая машинка врезалась ему в грудь, Стивен Айрес перестал кричать, и ее поверхность окрасилась кровью. В аппарате остался крошечный клочок бумаги. Теперь, на застывшем навеки теле, щелчки возобновились. Слабо, но верно, была напечатана последняя строчка. А потом — последний удар. Машина подпрыгнула и раскололась от взрыва. Литеры, клавиши, внутренние детали разлетелись по всей комнате в беспорядочных обломках того, что когда-то было пишущей машинкой Лютера Хокинса.
Прежде чем выбежать, я подобрал клочок бумаги, поднял его и прочел последнюю эпитафию:
Я пишу все свои рассказы авторучкой.
Тиберий Юлий Цезарь Август скучал. Его священное величество, август, защитник народа, император Тиберий угрюмо смотрел на голубые воды Капри и глубоко вздыхал. Он смертельно устал от жизни. Десять лет как он удалился от Рима и забот империи. Тогда цезарь отошел от активного правления и отправился на Капри. Он построил двенадцать вилл, в которых попеременно жил. Император населил их своими германскими телохранителями, учеными греками, поселил туда своего друга Нерву и астролога Трасилла — и все это лишь бы спастись от скуки.
Но он быстро устал от изгнания на острове, и тогда к нему явились гнусные спинтрийцы[28], практикующие отвратительные искусства, упомянутые в книге Элефантиды. Тиберий построил на виллах камеры пыток, чтобы развлекаться еще более извращёнными способами. Но сейчас даже эти экспрессивные развлечения больше не будоражили его стареющие чувства. Тиберий больше не мог убежать от самого себя, от своего стареющего тела и остывших влечений. Он состарился, стал высоким костлявым мужчиной с худым, изрытым оспинами лицом и лысой головой. Рядом всегда находились врачи, предостерегавшие его от пристрастия к алкоголю и экстракту мирры.
Он восседал на утесе, нависавшем над пляжем Капри, напряженно глядя то на волны, то на пятый том Элефантиды, лежавший на коленях. Император сидел в одиночестве и вполголоса, до бесконечности бормотал разные проклятия.
— Цезарь!
Резкий голос эхом отразился от скалы внизу. Тиберий встал, его костлявые ноги напряглись от дурного предчувствия. Никто не приезжал на его остров. Император боялся убийц.
— Цезарь!
Заглянув за край утеса, Тиберий увидел лодку, пришвартованную к скале, торчавшей из воды. Голос принадлежал какому-то человеку, карабкавшемуся по крутому утесу сквозь кусты. Внезапно кусты раздвинулись, и появилась странная фигура. Это был взъерошенный человек, оборванный и мокрый от морской воды, которая блестела на его загорелой коже. У него было дикое бородатое лицо, с кровоточащими царапинами от колючих кустов, через которые пришлось продраться при подъеме. Желтые зубы обнажились в гримасе усталости.
Но Тиберий едва заметил все эти детали. Его взгляд был прикован к длинному ножу, который незнакомец держал в руке. Это был острый, блестящий нож. Такой клинок легко вонзить в шею, даже императорскую. Тиберий дико озирался по сторонам в поисках своих германских охранников, всегда карауливших поблизости. Но мужчина, ухмыляясь, приблизился. И тут Тиберий заметил, что он несет большой мешок.
— Это дар вашему величеству, — пропыхтел оборванец. — Я только что поймал его, увидел, что вы сидите на утесе, и хочу подарить вам свою добычу.
Он улыбнулся сквозь спутанную бороду, и исцарапанное, окровавленное лицо. Открыв мешок, человек вытащил огромного усача, все еще извивающегося и живого. Незнакомец взмахнул ножом.
— Это дар, о Цезарь.
Тиберий даже не взглянул на улов. Его худые руки нащупали золотой свисток, висевший на шнурке на тощей шее. Он неистово дунул в свисток.
— Стража! Быстро сюда!
С обеих сторон появились охранники. Огромные, светловолосые, мускулистые воины-варвары в доспехах, с шипами, торчащими из железных шлемов. Они двинулись вперед, держа копья наготове.
— Значит, собрался убить меня под предлогом, что якобы даришь эту вещь? — усмехнулся Тиберий.
— Но, цезарь, я говорю правду. Я поймал рыбу всего несколько минут назад и принес тебе в подарок, о божественный.
— Для чего ж тебе нож? — рявкнул Тиберий, холодно нахмурившись.
— Чтобы пробраться сквозь колючие кусты, — простонал рыбак.
— Ну-ка суньте ему рыбу в лицо, — приказал император. В мгновение ока один из германцев схватил беспомощного простолюдина. Другой отрезал кусок от рыбы и мазнул чешуйчатым боком по лицу дергавшегося человека.
— Помилуй, цезарь! — прохрипел он.
— Посмотрите, что еще лежит в мешке, — приказал Тиберий.
Третий германец порылся в мешке и вытащил огромного омара, живого, на что указывало шевеление больших острых клешней.
— Помилуй, Тиберий.
— Хотел напугать меня, невежда? — прошептал император. — Стража, суньте ему в лицо вот это, да хорошенько. Германец подошел к рыбаку и провел гигантским омаром по искаженному лицу. Он долго со скрипом елозил омаром по лицу бедняги.
Тиберий стоял и смотрел.
— Вот так, — он улыбнулся. — Еще.
Громадные клешни содрали кожу с обеих щек несчастного.
— Цезарь! Пожалуйста, смилуйся…
— Стража! — Тиберий хихикнул, и его старческий смех стал громче. — Суньте ему в лицо его невиновность. Еще разок!
Рыбак закричал, но германец крепко прижал омара к лицу жертвы. Клешни впились во впалые глаза рыбака. Раздался безумный крик боли, и омара оторвали. Но клешни уже не были пусты. Пустыми были глазницы рыбака. Даже германцы в ужасе отшатнулись от багровой, струящейся кровью пустоты. Но Тиберий все еще смеялся блеющим смехом, который заглушал даже крики ослепленного.
— Отпустите его, — приказал император. — Можешь идти, верный и преданный человек.
Слепой с криком бросился к краю обрыва. Цепляясь когтистыми руками за воздух, он покачнулся на краю, затем упал вперед со скалы и рухнул на камни в сотне футов внизу. Его тело разбилось, оборвав дикий, безумный предсмертный крик. Тиберий прищурился над краем утеса и, пожав плечами, отвернулся.
— Итак, — сказал он. — Стража, можете идти. — Его глаза остановились на разделанной рыбе у его ног. — Может, кто-нибудь из вас отнесет это на виллу? Скажите повару, пусть приготовит рыбу к вечернему пиршеству. Я люблю свежего усача, очень люблю, а этот — просто красавец. Кроме того, было бы неучтиво не насладиться даром этого человека. Он так старался.
Император усмехнулся, когда германцы поклонились и ушли. Тогда Тиберий вновь занял свое место на краю обрыва и раскрыл труд Элефантиды. Через мгновение он глубоко вздохнул. Цезаря мучила скука. Солнце садилось в центре облака, нависшего над западным морем. Оно выглядывало из круглой черноты тучи, как красный глаз циклопа, плывущего по воде. И взгляд красного глаза пал на Тиберия, когда он переворачивал страницы своей книги, пал на него и омыл его лицо кровавым светом. Ночной ветерок шелестел в кустах, шепча ледяным голосом, что день умер. Тиберий почувствовал, как холод пробежал по его худым конечностям, и быстро подошел к краю утеса, чтобы в последний раз взглянуть на воду.
— Клянусь Юпитером! — воскликнул император.
Лодка мертвого рыбака все еще стояла на якоре. Но не это смутило его августейшее величество, а вид того, что находилось рядом в сумерках. Другая лодка. Там на якоре стояло длинное странное судно. И весел у него не было, хотя это явно была какая-то варварская посудина. Шорохи в кустах обрели новые, угрожающие тона.
Тиберий схватился за свисток. Шорох стал громче. Был ли это призрак мертвого рыбака, вернувшийся отомстить?
Император неистово засвистел. А потом кусты раздвинулись. Человек в лохмотьях, со спутанной бородой, с окровавленным на закате лицом. Это был рыбак! Но нет, только пурпурный свет обрисовал лицо так, как будто на нем кровь. И борода у этого человека была белая. Его лохмотья тоже белели, как и кожа. Кроме того, у него были глаза. Тиберий не мог оторваться от этих глаз. Они горели ярче солнца, и более глубоким, притягательным огнем. Они в сумерках тлели на этом лице, когда человек медленно приближался. Тиберий закричал:
— Стража! Быстро!
Он бормотал команды на германском наречии, а фигура все приближалась. Из-за деревьев показались стражники. Мужчина, казалось, не замечал их. Он приблизился к Тиберию с медленной улыбкой на лице.
— Стража! Со скалы его, быстро! — закричал император. Германцы набросились на незнакомца и понесли его назад. Он не сопротивлялся. Один из германцев поднял огромного омара, все еще лежавшего на песке, и ткнул им пленнику в лицо. Омар прижал клешни к покрасневшим глазам, но жертва не издала ни звука.
А потом они сбросили его со скалы, швырнули вниз прямо на камни, и Тиберий закричал от страха и ярости. С пляжа донесся слабый плеск, затем наступила тишина. Его императорское величество молча отослал стражников, затем медленно повернулся и последовал за ними. Появление этого второго, пугающего незнакомца было уже слишком. Отныне он не будет принимать посетителей. Все, кто заявятся, будут сброшены со скалы, как и надоевшие ему фавориты. Тиберий не мог допустить своего убийства. Он и так скоро умрет, и никто не должен торопить этот ужасный конец. Но кто этот человек со зловещими глазами? Впрочем, неважно. Он мертв, и эти красные глаза были выжжены навсегда. Ветер сильно зашумел за спиной Тиберия.
Слишком сильно. Император внезапно понял, что за ним следят. В панике он снова схватился за свисток, висевший на шее. Но первыми до него добрались чужие руки — тонкие и белые, они лежали на шнуре, на золотом свистке. Потом легли ему на плечи. Тиберий, онемевший от страха, повернул голову. Он смотрел в красные горящие глаза безглазого мертвого незнакомца, которого сбросил со скалы!
— Здравствуй, цезарь! — глубокий голос словно проникал в душу, хотя и был тихим, как шепот.
— Прочь! Ты мертв. Я убил тебя, — выдохнул Тиберий. Он чувствовал, что сходит с ума.
— Я хочу поговорить с тобой, цезарь.
— Прекрати пялиться на меня! У тебя нет глаз. Я убил тебя.
— Да, Цезарь. Ты убил меня, вырвал мне глаза и сбросил со скалы, как сбросил того бедного рыбака. Но я не рыбак, цезарь. Меня нельзя ослепить или убить.
— Ты его призрак, — простонал император.
— Нет, это не так. Но я владею силами более могущественными, чем у потусторонних существ. Ты видел, как я умираю, а теперь видишь, как я ожил. Подобные вещи должны интересовать тебя, цезарь. И я пришел, чтобы рассказать о них.
— Да.
— Я позволил исполнить твою волю, хотя мог бы уничтожить твоих германцев одним взглядом — и тебя тоже, мой друг Тиберий, — красные глаза источали мощь.
— Да, ты прав. Пойдем, будь моим гостем за ужином сегодня вечером на вилле. Затем мы поговорим.
Ложе императора было мягким, а стол полон яств. Рабы, слуги, музыканты и гости императора были внимательны и заботливы. Но император не обращал внимания на комфорт, еду, напитки и развлечения. Он сидел, уставившись на седобородого, и слушал только его шепот. Незнакомец неподвижно сидел за большим столом. Он не расслаблялся под опахалами рабов и не вкушал яств, которые стояли перед ним. Вместо этого он пил вино из специального кувшина, стоявшего рядом, глоток за глотком из большого кубка, который постоянно наполнял. И все же его ровный голос оставался неизменным — вино не пьянило гостя!
Тиберий долго слушал. Наконец он рискнул ответить шепотом, перекрыв болтовню остальных за столом.
— Значит, ты утверждаешь, что ты друид и прибыл сюда на каменной лодке из Британии.
— Да. Я был оватом и бардом в Великом круге друидов, который вы называете Стоунхендж. Я также был верховным друидом всей Британии.
— Я слышал о вашем культе. Он известен по всей Британии, кельтским островам и даже Галлии. Вы, друиды, волшебники, не так ли?
— Не волшебники, а исследователи природы. Мы поклоняемся Танарусу, богу первозданной жизни, обитающему в священном дубе. И мы воздаем должное Мабону, белому быку солнца, и изначальному Ноденсу, змею вод. Истинные тайны друидизма охраняются посвященными. Лишь немногие из тех, кто провел двадцать лет в учебе и испытаниях на выносливость, смогли попасть в наш тайный жреческий круг. Чтобы удостоиться этой чести, нужно изучать необычную магию и открывать тайны природы. Я один из немногих истинных посвященных. Я правлю тринадцатью кланами друидов и знаю истину о жизни и смерти.
— Ты хвастаешься такими способностями? — усмехнулся Тиберий.
— Разве я не прибыл из Британии в каменной лодке без весел? — друид повернулся к нему с улыбкой. — Изначальный Ноденс привел меня сюда. Разве ты не убил меня и не вырвал мне глаза? Разве я не властен над природой, жизнью и смертью?
Тиберий кивнул.
— Но тогда чего же ты хочешь от меня? Почему покинул свой могущественный оплот в Британии, чтобы разыскать меня?
— О цезарь, я объясню. Я устал от своей власти из-за ее ограничений. Я человек! Я никогда не знал любви женщины, и все простые люди боялись меня за мою силу, даже жрецы-подчинённые. Ну, теперь мне отказано и в плотском влечении, и в истинной дружбе. Но я все еще достаточно человечен, чтобы стремиться к богатству, богатству и признанию. Мне ведома магия, приносящая золото и драгоценности, но я не смею использовать ее в своем священном служении. Если бы я возжелал каких-то наслаждений, мои жрецы принесли бы меня в жертву как нарушителя обета. Поэтому я решил покинуть свой пост, пока не стало слишком поздно. И я подумал о величайшем человеке в мире — о тебе, императоре Рима. Я бы примкнул к твоим друзьям. Несомненно, есть способ послужить цезарю и получить свою награду. И вот я явился.
Август Тиберий улыбнулся и под общий шум наклонился вперед, чтобы ответить.
— Есть способ служить мне.
Друид улыбнулся:
— Весной цветут деревья и распускаются цветы. Они умирают осенью, но на следующий год возрождаются. Их жизнь вечна, но формы меняются. И в этом секрет человеческого существования. Жизнь заключена в душе, а душа непрестанно движется от одного тела к другому.
— Но какое это имеет отношение ко мне?
— Очень большое, о цезарь. Мы, истинные друиды, научились управлять душой и жизнью. Мы можем взять жизненную силу до того, как она умрет, и перенести ее. А ты, я знаю, хочешь избежать смерти. Итак, Тиберий, я могу помочь. Я помещу твою душу в другое тело, а в твое умирающее тело перенесу душу другого. Так ты обретешь новую жизнь.
Тиберий вздрогнул. Друид сделал большой глоток из кубка.
— Видишь ли, ты не можешь напоить меня, — улыбнулся он. Его красные глаза сузились в точки. — Это кое о чем говорит. — Он снова улыбнулся, глядя прямо на Тиберия. — Ты даже убить меня не можешь. — Потом снова неторопливо отпил вина.
— Что ты имеешь в виду? — Тиберий затрепетал.
— Я же сказал, что все знаю, — друид снова медленно отпил из кубка. — И конечно, мне известно, что вино, которое мне подали, отравлено сильным ядом. Один кубок убьет человека за полчаса. И все же я пью это вино всю ночь.
Улыбка друида сделалась ужасной.
— Но, кудесник, я не знал, не мог подозревать! Если ты выполнишь то, что обещал, если подаришь мне новую жизнь в новом, молодом теле, я вознагражу тебя так щедро, как ты пожелаешь.
Глаза друида сверкнули.
— Ты злой человек, Тиберий. Я никогда не видел никого хуже. Как друиду, мне не следует злоупотреблять своей властью, чтобы служить тебе, дабы не навлечь на себя гнев моих богов. Ты должен хорошо вознаградить меня.
— Конечно, обещаю! Клянусь своей жизнью.
— Эта клятва достаточно убедительна. Теперь, тебе надо найти тело.
Тиберий вытянул тонкий палец и указал на племянника.
— Вот! — пробормотал он. — Всели меня в его тело. Этот юноша станет моим наследником, следующим императором Рима. Он молод, здоров. Люди любят его так же сильно, как ненавидят меня. Вот тело, в котором я хочу жить.
Друид кивнул, глядя через стол на худое серьезное лицо внучатого племянника императора, Гая Калигулы.
Так и было сделано! Цезарь Тиберий вернулся на материк. В Мизене он заболел и позвал Калигулу. Старик, хрипя и задыхаясь в постели, подарил Калигуле императорское кольцо. Калигула с серьезным видом надел его в темноте спальни. Он был наедине со своим дедом-императором и рыдал от глубокого волнения при мысли о том, что этот ужасный старик, несмотря на всю свою власть, умрет в одиночестве и без друзей после последнего акта разврата. Где же пребывал друид? Калигула рыдал недолго и не стал гадать, где друид, потому что седобородый старик поднялся из темноты за кроватью и подошел к нему с горящими глазами. В одной руке он держал тисовый посох со змеиной головой. Калигула поднялся с постели и обернулся.
Деревянная змеиная голова вырвалась из руки друида и зашипела, шевелясь. Огромная змея обвилась вокруг горла Калигулы, заглушая его крики. Юноша упал на кровать, где лежал император, и змея крепко прижалась к его шее. Затем хвост змеи медленно поднялся и обвился вокруг шеи Тиберия, который лежал, не сопротивляясь. Теперь оба лежали на кровати бок о бок, и огромная зеленая змея обвила горло каждого. Их лица почернели. И друид пел в темноте над телами двух умирающих.
— О Великий Тифон, Великий Сет, Великий Ноденс! — пропел друид.
Его голос невнятно перешел на кельтский, затем — на древний финикийский. Кудесник долго пел и шептал, и от его слов пламя свечей в комнате зачахло и погасло. Двое мужчин умерли. Живы были только друид и змея — и ужасный голос, произносивший странные слова, от которых дрожал воздух. Теперь, казалось, сквозь извивающиеся кольца змеи быстро пробивалось пламя. Оно вырывалось с обоих концов. От хвоста на шее Тиберия исходило тусклое голубое пламя. Другое, из головы, окружавшей горло Калигулы, было ярко-красным.
Оба пламени встречались и сливались в теле змея, казалось, проходили насквозь и искали противоположные концы. Внезапно свечи вспыхнули, змея снова зашипела, а затем отползла от молодого упругого и сморщенной старой шеи. Оба, юноша и старик, снова начали дышать. Молодое горло двигалось ровно, в то время как старое хрипело и дрожало. Змея выскользнула из постели и отползла к тонким рукам друида, в полной невредимости. Затем, когда волшебник поймал ее, она снова превратилась в простой деревянный посох. Друид улыбнулся и повернулся к кровати.
— Готово, — объявил он.
— Да. Дело сделано! — торжествующий голос Тиберия сорвался с губ Калигулы.
— Что ты наделал? — слабый голос Калигулы исходил от тела Тиберия в постели. — Что случилось? Где я?
С новой силой, рожденной ужасом, тело старого Тиберия выпрямилось, и ошеломленные глаза Калигулы уставились на своё прежнее тело. Тело Калигулы подхватило подушку. Тиберий осторожно прижал ее к своему бывшему рту, увидел, как его собственное тело откинулось на матрас и слабо сопротивляется, медленно задыхаясь.
— Все кончено.
Новый цезарь выпрямился. Друид усмехнулся, и они оба вышли из комнаты. Почерневшее лицо старого Тиберия злобно смотрело на них из темноты, его распухший язык высунулся, словно в насмешке.
Новый император был объявлен народу.
— Калигула! Да здравствует молодой император! Слава маленькому сапожку!
Толпы с охотой приветствовали его. Калигула вошел в свои личные покои, а крики народа все еще доносились с дворцового крыльца. Он подошел к окнам и закрыл их от шума, затем повернулся к улыбающемуся друиду. Теперь тот был одет в бархат, его борода завита и надушена. Кольца украшали его пальцы, и морщины, вызванные постом и лишениями, исчезли с лица. Но на нем появились новые, еще более неприятные — морщины зла вокруг глаз, морщины лукавства на губах. Его улыбка утратила тень мудрости, став атрибутом человеческой алчности.
— Ну, цезарь? — произнес чародей. — Доволен ли ты?
— Нет. — Император нахмурился. — Это ужасное положение вещей, друид. Кажется, будто я перешел от плохого к худшему. Как Тиберий, я мог делать все, что хотел, поскольку от меня этого ждали. Они ненавидели и боялись каждого моего поступка. Поэтому я не был вынужден противоречить своей природе. Но как Калигула, я должен играть другую роль. Теперь я герой, и должен быть добрым, добрым и милосердным. Тяжесть условностей велика, друид. Я не могу избежать того, что от меня ожидают.
— Почему бы не побыть хорошим, — предложил друид, — если столь примитивные понятия, как добро и зло, составляют твою философию? Я даю тебе новый шанс, новую жизнь, так сказать.
Почему бы не искупить вину?
Цезарь рассмеялся.
— Что, друид? Значит, ты струсил?
— Не я. Поступай, как хочешь, — поспешно поправился кудесник.
— Но я не могу. Мне снова нужны мои спинтрийцы. Клянусь трезубцем Нептуна, у меня снова молодое тело, пригодное для удовольствий и наслаждений. Вот почему я желал молодости. Но как Калигула я не могу использовать его просто так.
— Выход есть, — согласился друид.
— Какой? Скажи мне? Я схожу с ума от скуки.
— Ты мог бы… заболеть.
— Да.
— А когда ты выздоровеешь, будешь причислен к сонму богов. Так поступали твои предки. Августу поклоняются как богу. Ты тоже можешь им быть, только живым. Простые люди знают, что у богов другие моральные принципы, подобные Юпитеру в мифах. И твои близкие здесь, во дворце, воспримут перемену в тебе как безумие, вызванное болезнью.
— Друид, ты прав! Ах, как мне повезло с твоим советом!
Друид улыбнулся.
— Заболей на месяц, — посоветовал он.
И Калигула болел целый месяц. Когда он оправился, заболел весь Рим. Ибо обожествленный, Калигула царствовал на земле как в аду. Рим стал его преисподней, и все души чувствовали муки его величества. В качестве божества, его выходки сначала не вызывали сомнений — а потом стало уже слишком поздно. Он убил своего усыновлённого кузена и старого капитана своей гвардии, заменив его человеком, которым мог легко манипулировать. Как только армия оказалась полностью в его власти, он стал тираном. Новый цезарь брал себе невест одну за другой и убивал их. Переодетый, он и его спутники бродили по городу, устраивая драки и сжигая все подряд. В потайных комнатах спинтрийцы наслаждались жизнью. Волшебники и чудотворцы использовали свои заклинания для его удовольствия. Это была новоприобретённая юность за счет Рима — самых красивых женщин Рима, лучших мужчин Рима, денег Рима, чести Рима. Друид всегда поддерживал его.
— Ты становишься гладким и толстым, — заметил однажды император. — Эта жизнь тебе тоже подходит, друг мой.
Друид мрачно улыбнулся.
— Ты тоже гладкий и толстый, цезарь. И так же глуп.
— Что? — в своей новообретенной, опьяняющей силе император возмутился этими едкими замечаниями своего слуги. Друид был слишком фамильярен в эти дни, раздраженный напоминанием о своем превосходстве. Но у него имелся один совет. Лучше было его выслушать.
— О чем ты? — повторил император, и его лицо исказилось.
— Я говорю, что ты глуп, цезарь. Ты должен быть сумасшедшим, помни. Здесь, во дворце, уже ходят странные слухи, сравнивающие твои выходки с выходками старого Тиберия. Избавься от этих слухов, говорю я. Уничтожь их, отвлекая внимание на другое — на твое безумие. Будь сумасшедшим!
Затем друид принялся нашептывать что-то, и цезарь мерзко усмехнулся. На следующий день он сошел с ума. Его любимую коня, Порцелла, забрали из конюшни. Облачив животное в священное одеяние, Калигула сделал его гражданином и сенатором.
Он омыл коня благовониями и заново окрестил именем «Инцитат» — «быстроногий». Когда по этому странному капризу собралась толпа, Калигула быстро продолжил церемонию. И Инцитат стал консулом Рима, одним из трех правителей. Теперь Калигула был достаточно безумен для Рима. Денег не хватало, поэтому он продавал государственные должности и убивал преступников в тюрьмах, чтобы сэкономить на их содержании. Цезарь использовал их тела на арене для кормления диких животных, используемых в представлениях. Он собирал большие суммы денег для своих выходок с актерами, возничими и командой избранных близких друзей, которые сопровождали его во всех оргиях. Рим уже открыто роптал против таких порядков.
— Еще безумнее, — увещевал друид.
Калигула построил из лодок мост через Байский залив, для чего у торговцев были реквизированы четыре тысячи судов. Во главе своей стражи он проехал по мосту, бросая монеты людям, появившимся на празднике. Затем бросился назад, разбрасывая толпу и убивая направо и налево, расталкивая плебс, чтобы люди тонули в воде, когда он бросал вызов Нептуну и изображал борьбу с водной стихией.
— Еще безумнее, — твердил друид.
Поговаривали о восстании. Теперь Калигула сам стал богом. Он носил одежды Юпитера и появлялся как первосвященник во всех храмовых церемониях. Он снял головы со всех статуй других богов и заменил их своими.
— Еще безумнее, — настаивал друид.
На границах империи вспыхивали мятежи. На этот раз цезарь нахмурился.
— Я и так достаточно безумен, — заявил он. — В конце концов, друид, есть предел человеческой выносливости.
— Возможно, — кивнул бывший жрец. — Но если они когда-нибудь позволят своим помыслам коснуться твоей личной жизни…
Юное лицо императора потемнело и стало ужасно похоже на лицо мертвого Тиберия. Глаза Тиберия сверкали, когда он взревел:
— Вечное проклятие народу! Да и моим злодеяниям тоже! Друид, тебя не касается, чем я занимаюсь. Я выполнил свое обещание, дал тебе деньги, комфорт и власть даже надо мной. Но моя жизнь принадлежит мне. Я всегда ненавидел людей, как они ненавидят меня. Теперь они будут страдать. Я нахожу много удовольствия в их страданиях. Знай же, на Капри у меня были пыточные камеры, и на старости лет я обнаружил, что причинять боль — особое удовольствие. Теперь я пользуюсь этим знанием и причиняю боль, будучи молодым. Дай мне поиграть с моими подданными, друид, и не спрашивай меня как. Ах, если бы у Рима была только одна шея, которую я мог бы свернуть!
Раздавшееся лицо друида вытянулось в тревоге.
— Цезарь, такие речи искушают моих богов, чей дар ты получил! Прошу тебя, прекрати богохульствовать!
— Ах! — император сплюнул. — Думаешь, мне есть дело до твоих богов? Все, чего мне нужно бояться, это людей — глупых, тупых людей. Пока я дарую им много праздников, много представлений в амфитеатре, они не будут бунтовать. Пока я привожу диких зверей для сражений, они останутся довольны. И мне нравятся представления. Мне нравится кровь. Мне нравится ожесточенность боя. Приходи завтра на наше следующее представление, друид.
Это будет очень интересно.
Цезарь загадочно улыбнулся друиду, заглянув в пухлое, ничего не подозревающее лицо волшебника. Колдун тоже таинственно улыбнулся императору, посмотрев на пухлое, ничего не подозревающее лицо Калигулы. Друид знал о заговоре. Завтра, когда цезарь покинет арену, его зарежут заговорщики из гвардии. Люди устали от его тирании. Его улыбка была действительно всезнающей. Что ж, пусть Калигула-Тиберий умрет. Друида уже тошнило от жестокого хозяина, которого он некогда подчинил. То, как он использовал свою новую жизнь, оскорбляло друидских богов.
Об этом друид втайне узнал от оракула и прорицателя. Он жаждал вернуться в Британию и покаяться в своем грехе. В противном случае, как было предначертано звездами, друида ждала кара богов, причем близкая. Друид улыбнулся, потому что завтра Калигула умрет. Калигула улыбнулся, потому что завтра умрет друид. Его тошнило от тирании этого хитрого бородача. Кроме того, он был единственным, кто знал его секрет, а посему кудесник должен быть уничтожен ради безопасности. Изнеженная придворная жизнь расслабила его, притупила чувства и силы. Друид больше не боялся предательства и, вероятно, не защищался от него. Было бы легко избавиться от этой пиявки и править, как заблагорассудится. В тот вечер Калигула улыбнулся, насыпая порошок в вино друида за столом. На этот раз, он знал: друид был не готов. Против такого яда не подействует никакая мистическая сила, не будет никакого сопротивления. И это была правда. Через несколько минут бородатый британец внезапно рухнул на скамью. Его глаза остекленели от паралича.
Стражники быстро вынесли тело. Калигула все устроил. На следующий день император занял свое место в ложе на арене. Устроили государственный праздник. В гигантском амфитеатре толпились жаждущие зрелищ римляне, трубили трубы для гладиаторских боев. Это было великолепное зрелище, и толпа приветствовала его, но Калигула-Тиберий в задумчивости ждал момента своего триумфа. Затем арену очистили от тел, пол посыпали песком, и клетки в дальнем конце открылись.
Львы! Женщины-весталки, осквернившие свой храм, съежились в центре, когда рыжевато-коричневые твари бросились вперед с выпущенными когтями и ощеренными клыками. Ноздри императора раздулись от запаха крови. Затрубили горны. Он наклонился вперед. Вот это было зрелище! Вошли быки. Дикие быки, рогатые, огромные самцы, которые убивали львов и тигров в настоящих битвах. Быки, которые убивали не от голода, а из чистой жестокости. Гигантские животные с острыми рогами, превращавшими своих жертв в кровавые лохмотья. Быки! Толпа взревела от восторга, быки зарычали и захрапели, рассерженные шумом. Улыбающийся император поднялся и уронил жезл. Изпод ложи на арену вышла одинокая фигура — безоружный белобородый человек, подталкиваемый стражниками. Это был друид. Все еще слабый от парализующего зелья, он вышел в центр арены. Цезарь рассмеялся. Какая шутка! Он скормит своего врага быкам, избавится от него и будет наслаждаться представлениями без оглядки. Друид был слишком ошеломлен, чтобы сопротивляться. Безоружный старик стоял лицом к быкам на дальней стороне арены — прямо напротив огромного белого самца, который увидел его и намеренно поскакал к нему, когда толпа закричала.
И заглушая шум толпы, друид пронзительно закричал:
— Мабон! Это великий Мабон явился отомстить мне!
Цезарь услышал эти слова с холодком воспоминания. Мабон? Да, бычий бог друидов. Один из тех, кого друид боялся оскорбить своими злодеяниями. Цезарь снова рассмеялся. Какая подходящая смерть!
— Ты жаждешь мести, Мабон? — закричал друид. — Ах, я заслуживаю смерти. Но не такой, Мабон. Я возьму другого, подожду его.
Пусть тот, кто осквернил свою новую жизнь, примет эту смерть вместо меня. Пусть она заберет его!
Сквозь рев толпы император услышал эти слова. А потом увидел, как друид намеренно повернулся спиной к скачущему быку — лицом к цезарю в царской ложе. Его глаза устремились на Тиберия-Калигулу, и на мгновение, несмотря на слабость, они засверкали, красные и сильные, как в старые времена. Они стали еще краснее и сильнее. Император почувствовал на себе его взгляд и крепко сжал в руке жезл, придающий силы сопротивляться ужасному давлению этого взгляда. Затем друид быстро зашептал: цезарь увидел, как шевелятся его губы.
Его карие глаза опустились под силой этого взгляда, и он сжал скипетр. Но это уже был не жезл. Это было что-то холодное, живое и движущееся, ползущее вокруг его плеча, как палка, которую держал друид в тот день, когда Тиберий обменялся душами с Калигулой. Красные глаза вспыхнули, и какое-то существо подползло к горлу императора. Сидевшие в ложах рядом с цезарем видели, как он схватился за шею. Они посмотрели на арену и увидели, как красные глаза друида вспыхнули и погасли. Раздался одинокий крик старика, заглушенный воем толпы. Но это был голос императора, вырвавшийся из его горла. А затем фигура друида, казалось, на мгновение сжалась и снова возвысилась.
На этот раз друид не остался на месте. Он побежал, безумно крича, когда огромный белый бык бросился на него. Бывший жрец побежал к императорской ложе, взывая о пощаде. И бык поддел его и подбросил высоко в воздух, так что он изогнулся, чтобы упасть прямо на острые изогнутые рога. Те били снова и снова, затем бык ударил копытами, фыркнул и наступил на то, что осталось. Все это время фигура императора стояла, как бы шепча молитву. Он больше не сжимал горло, но, казалось, улыбался. Вдруг цезарь встал и вышел из ложи. Он знал, где поджидают убийцы, но не искал другого пути. Вместо этого он медленно двинулся по проходу, бормоча что-то себе под нос. Зрители позже вспоминали, что он говорил на странном шипящем языке, незнакомом диалекте. Другие шептали, что он бормотал снова и снова: «Спасибо, великий Мабон. Спасибо, я искуплю свою вину». В этих сведениях есть некоторая путаница.
Однако все очевидцы подтверждали одну странность. Когда император покинул амфитеатр, они увидели, что его глаза из обычных темно-карих превратились в ярко-красные.
Дверь гостиницы распахнулась, и вошел Дьявол. Он был тощ, как покойник, и белее савана, в котором тот обычно лежит. Глаза его были глубокими и темными, как могила. Рот багровел сильнее, чем врата ада, а волосы казались чернее, чем пропасть. Хоть он выглядел как денди и выбрался из прекрасной кареты, это был, несомненно, он: Сатана, Отец Лжи.
Трактирщик съежился. У него не было ни малейшего желания принимать у себя эмиссара Тьмы. Трактирщик задрожал от улыбки дьявола, в то время как его глаза обшаривали тело нечистого в поисках хвоста или раздвоенных копыт. Тут он заметил, что дьявол несет скрипичный футляр.
Значит, это не он! Трактирщик прошептал про себя молитву. Это длилось лишь мгновение. Через минуту он уже дрожал от страха. Если этот человек, похожий на дьявола и несущий футляр для скрипки, не Сатана, тогда он, должно быть…
— Синьор Паганини! — прошептал хозяин.
Незнакомец склонил темноволосую голову и медленно улыбнулся.
— Добро пожаловать, — дрожащим голосом продолжал трактирщик, но на его лице не нашлось места улыбке, как будто он предпочитал этому человеку воплощение своего первого страха. Ведь с дьяволом, вероятно, и можно иметь дела, но чего ждать от его отпрыска?
Все знали, что Паганини — сын самого дьявола. Он был похож на него, и о его нечестивой жизни ходило множество зловещих легенд. Говорили, что скрипач-виртуоз пьет, играет и любит, как Князь Тьмы, и питает одинаковую ненависть ко всем людям. Конечно, он играл как Люцифер — в такие моменты под мышкой у него был инструмент адской силы, скрипка, чье возвышенное звучание сводило с ума всю Европу. Да, даже здесь, в этой крошечной деревушке, люди знали и боялись странной и ужасной легенды о судьбе самого знаменитого скрипача в мире. Из Милана, Флоренции, Рима — да из половины столиц континента — непрерывно приходили всё новые фантастические истории. «Паганини убил свою жену и продал ее тело дьяволу». «Паганини создал Общество против всех богобоязненных людей». «Любовниц Паганини предлагают на Черной мессе». «Музыка Паганини написана самими демонами из ада». «Паганини — сын дьявола».
Возможно, то и были легенды, но жестокое поведение, приписываемое маэстро, оказалось правдой. Его скандальные любовные похождения, презрительное отношение к знати подтверждались снова и снова. Сплетни, клевета, злоба — всему этому было подтверждение. Но оставалась одна сияющая истина.
Никто никогда не играл на скрипке Никколо Паганини. Поэтому трактирщик поклонился, несмотря на страх. Он послал конюха сменить лошадей и обслужить кучера, проводил синьора в лучшую комнату и ожидал его в гостиной с тщательно накрытым столом. Его ждал еще один человек — сын трактирщика, которого тоже звали Никколо.
Юный Никколо знал о великом человеке даже больше своего отца. Парень знал о скрипке больше, чем кто-либо в деревне, за исключением Карло, сына виноторговца. Оба мальчика с раннего детства учились в местной консерватории, и между ними существовало острое соперничество; равно и между их семьями, каждая из которых воспитывала подающий надежды гений своих наследников.
Теперь Никколо ожидал увидеть великого человека. Какой триумф над Карло! Есть о чем говорить в ближайшие недели! Может быть, он, Никколо, даже поговорит со знаменитым музыкантом — если святые будут добры, — и получит ответное слово. Но надеяться на это было почти невозможно. Паганини не интересовался мальчиками. И все же Никколо был полон решимости увидеть его; он не боялся легенд. Мальчик ждал, готовя еду на кухне, прислушиваясь к звуку шагов на лестнице наверху.
Они раздались.
Паганини сидел в одиночестве за большим обеденным столом. Никто из посетителей не смотрел на великого человека, и тот, казалось, был доволен одиночеством — он, любивший аплодисменты, лесть, почтение. Его худое, ястребиное лицо, удивительно зловещее в свете лампы, отбрасывало черную размытую тень на стену. Тщательно завитые волосы торчали двумя роговыми прядями на фоне этой тени, и когда входивший трактирщик заметил это, то чуть не пролил вино.
Паганини ел и пил мало, как и подобает злодеям. Он не произнес ни слова, не улыбнулся и не нахмурился.
Закончив, маэстро откинулся на спинку стула и уставился на пламя свечи. Казалось, его глаза рассматривали ад. Трактирщик вышел из комнаты, крестясь. Этот молчаливый гость действительно был сыном дьявола! В коридоре он наткнулся на Никколо, подглядывающего за бледным скрипачом.
— Нет, уходи! — прошептал отец. — Ты не должен это делать.
Но Никколо, двигаясь как зачарованный, вошел в гостиную. Голос, не похожий ни на один из тех, что слышал его отец, почти машинально вырвался из его горла.
— Добрый вечер, синьор Паганини.
Глаза отвлеклись от пламени, вобрав в себя частичку огня. Долгий, пристальный взгляд пронзил лицо Никколо, словно темное копье.
— Щенок знает мое имя. Ну и ну!
— Я много слышал о вас, синьор. Кто в Италии не знает имени Паганини?
— И бойся его, — серьезно сказал скрипач.
— Я не боюсь вас, — медленно ответил мальчик.
Его глаза не опустились, когда маэстро ответил на это волчьей улыбкой.
— Да? — замурлыкал скрипач. — Да, это так. Ты не боишься меня.
Я чувствую это. И-почему?
— Потому что я люблю музыку.
— Потому что он любит музыку, — повторил Паганини, жестоко подражая интонациям, пока фраза не стала дразнящей. Затем, медленно, когда его взгляд снова вернулся к мальчишке, добавил: — Но музыка любит и тебя, мальчик. Я чувствую, и это странно.
Протянулась рука — бледным призраком с выступающими жилами, указывавшими на нежную силу, какой бы удивительной она ни казалась. Рука указала Никколо на стул. Она же налила вина в бокал. И она же медленно забарабанила по столу.
— Ты играешь?
— Д-да, маэстро.
— Тогда сыграй для меня.
Никколо бросился в свою комнату. Любимая скрипка прижималась к его сердцу, когда он бежал назад.
— Это такая беда, маэстро. Скрипка не поет.
— Играй.
Никколо заиграл. Он никогда не помнил, что именно играл в ту ночь; только знал, что это само пришло к нему, и играл так, как никогда прежде. И лицо дьявола улыбалось музыке. Никколо остановился. Паганини спросил, как его зовут. Он ответил. Паганини расспрашивал мальчика о его учителе, его практике, его планах. Никколо ответил на все вопросы. И тут Паганини рассмеялся. В свою очередь трактирщик, подслушивавший в коридоре, вздрогнул, услышав этот смех. Этот смех словно прорвался из-под земли прямиком из ада. Это был смех рыдающей скрипки, которую играл падший ангел в пропасти.
— Дураки! — крикнул маэстро. Потом посмотрел на Никколо. Что-то внутри мальчика умоляло его отвернуться. Но, как и прежде, мальчик не сводил с него глаз, пока мастер-музыкант не заговорил.
— Что я могу сказать? Должен ли я посоветовать тебе пойти к хорошему учителю и купить лучшую скрипку? Должен ли я вообще давать тебе деньги на эти цели? Да, но зачем? У тебя есть дар, но ты никогда им не воспользуешься.
Паганини усмехнулся.
— Возможно, ты талантлив, и сможешь даже добиться некоторой славы, определенного успеха. Но истинного величия с помощью учителя, инструмента или тренировки ты не достигнешь. У тебя должно быть вдохновение — как у меня.
Никколо стоял, дрожа, сам не зная почему. В словах, которые он услышал, была роковая убедительность. Этот намек на некую власть, на окончательное знание пугал его.
— Человек должен сочинять свою собственную музыку, и играть ее, — продолжал голос. — И ни один смертный учитель не сможет дать тебе это.
Внезапно Паганини встал.
— Прошу прощения. Я забыл. Я пришел сюда, потому что у меня назначена встреча неподалеку. Я не могу заставлять ждать моего… того, кого я должен увидеть. А теперь я пойду. Но спасибо за твою игру.
Лицо Никколо вытянулось. Он был уверен, что через минуту-другую маэстро откроет то, что ему очень хотелось узнать. Никколо чувствовал то же, что и Паганини. Он знал, что в нем заложен великий талант; знал, что любое обычное обучение направит этот талант по стезе чисто механического совершенства. Существует связь между его скромными попытками и величием этого человека. И если бы Паганини заговорил! Теперь уже слишком поздно! Черный плащ взметнулся, когда скрипач направился к двери. Затем в темном порыве Паганини сорвал с себя одежду и повернулся.
— Жди.
Он смотрел, и Никколо чувствовал, как глаза Паганини словно раскаленные щипцы открывают, изучают, разрывают и исследуют его душу.
— Пойдем со мной. Будем вместе на нашей встрече.
Из коридора в конце комнаты донесся едва слышный вздох. Никколо знал, что это голос отца, но ему было все равно. Когда дверь в темноте распахнулась, он подошел к музыканту. Они ушли вместе.
— Этой ночью я отдам тебя в ученики к истинному мастеру, — прошептал Паганини.
Это была долгая прогулка вверх по склону к Пещере дураков. В полночь дорога была пустынна, но она всегда была пустынна, потому что здешние боялись пещеры. Говорили, что дьявол обитает в ее туманных окрестностях, а в саму пещеру никогда не заходили — считалось, что ее глубины ведут в сам Тартар. Это была долгая и одинокая прогулка, странная среди извилистых тропинок и извилистых каменных проходов, но Паганини не останавливался. Он уже проходил этим путем.
Теперь костлявая рука сжала смуглые пальцы Никколо ледяной хваткой, наполненной такой холодной нечеловеческой силой, что мальчик вздрогнул. Но он последовал за ней сквозь морок, мглу и туман, скрывавшие чистый свет звезд; последовал ко входу в пещеру, словно побуждаемый магией голоса Паганини. Потому что маэстро говорил все это, и говорил без стеснения. Почувствовав родственную душу, он открылся мальчику.
— Они говорят, что я отродье дьявола, но это ложь. Всю жизнь мне так твердили, даже отец, проклятый дурак! В академии мои однокурсники делали мне знаки рогами, а девочки с криками убегали от меня. Они кричали на меня, живущего ради музыки и гармонии! Но сначала мне было все равно. Я жил ради своего призвания и много трудился. Я всегда чувствовал в себе эту искру, пылающую пламенем. А потом, с первыми выступлениями, я снова пришел в мир людей. Мою музыку приветствовали, но меня ненавидели, называли «дитя дьявола», потому что я был уродлив и с дурным характером. Я снова попытался погрузиться в работу, но на этот раз этого оказалось недостаточно, потому что я знал, что моя игра несовершенна. У меня был талант, но я не мог его выразить. Через некоторое время я начал размышлять на эту тему. Мое творчество было несовершенно, и мир ненавидел меня. Дитя дьявола? Почему бы и нет? Я узнал нужный способ и учился. Я читал старые запрещенные книги, которые нашел в больших библиотеках Флоренции. И явился сюда. Ты ведь знаешь, что существует легенда о Фаусте. Есть способы встретиться с силами, которые способны наделить людей чем-то в обмен на что-то.
Они вошли в пещеру, и когда руки Никколо задрожали при этих словах, хватка музыканта усилилась.
— Не бойся, парень. Оно того стоит. В такой же вечер, тринадцать лет назад, я был мальчиком вроде тебя, может, чуть старше. Я шел сюда один и с теми же страхами. И это было хорошо. Когда я вышел из пещеры, у меня был дар, которого я жаждал. С тех пор, меня знает весь мир. Слава, богатство, красивые женщины — весь земной успех был в моих руках. Но еще больше и важнее — это моя музыка. Я научился сочинять и играть. Говорили, «его песни» доносятся до ангелов и звезд. У меня есть этот дар. И ты, тот кто знает об этом, любишь то, что родилось внутри тебя. Музыка — этой ночью ты примешь тот же дар.
Никколо хотелось бежать, выбраться из этой глубокой пещеры, где пар клубился фантастическими узорами. Он хотел перекреститься, когда услышал бульканье и гул из глубины впереди. И тут ему в голову пришла любопытная картина-Карло Зуттио, сын виноторговца. Карло тоже ходил в консерваторию, и он был дураком. Но у него была лучшая скрипка и частные уроки, так что он играл лучше, чем Никколо. И его родители были богаты, и они хвастались перед отцом Никколо своим сыном и его музыкой. Весь город знал, что Карло пойдет в большую школу в Милане. Он, Никколо, не сможет учиться дальше — останется работать в гостинице, а когда-нибудь, когда станет старым и толстым, будет играть на деревенских свадьбах за выпивку.
Карло будет богат и знаменит, когда вернется, весь в шелках. Значит, Никколо больше ему не ровня, простой трактирщик. Именно это видение, а не любовь к музыке посетило Никколо в недрах земли. Именно это видение заставило его улыбнуться и последовать за Паганини, когда они вошли в самое сердце горячего тумана и опустились в темноте на колени на камни. Затем Паганини произнес тайное имя, и земля загремела. Он сотворил не крестное знамение и стал молиться голосом черным и ползучим. Затем туман стал красным, грохот усилился, и Никколо был официально представлен учителю.
Паганини проявил хитрость. Это была сделка. Для него полагалось три года, не больше, но Паганини выиграл тринадцать. Остальные десять лет достались маэстро в качестве платы за руководство. Это было честное, деловое соглашение. Именно это потрясло Никколо больше всего, когда он вернулся домой. Все обстояло так по-деловому. За этим скрывался ужасный намек на цель; сила знала, что делает — не было ни тщеты, ни слепого зла. Все было устроено именно так.
Три года. Но в сердце Никколо звучало пение, которое заглушало дрожащие молитвы отца, пение, которое достигло триумфальных высот, когда на следующий день он играл в консерватории.
— Паганини научил меня, — вот все, что сказал Никколо, когда от удивления воскликнули преподаватели. — Меня научил Паганини, — улыбнулся Никколо.
С каждой неделей его игра становилась все искуснее. Никколо, который плохо читал ноты, просто сочинял. Он импровизировал. Преподаватели купили ему новую скрипку, и в день фестиваля именно Никколо выступил в качестве солиста с венецианским оркестром, хотя Карло был вторым в конкурсе на эту должность. Никколо получил стипендию и уехал в Милан. Отец молился, но ничего не говорил. Паганини не писал, но о его триумфах во Франции стало известно.
В Милане Никколо произвел в школе сенсацию. Карло тоже приехал сюда, родители платили за его обучение, и Карло добился успеха. Он усердно учился и работал, умело играл. Но возвышенный голос Никколо был рожден внутренним вдохновением. Он овладевал техникой, с которой простая практика не могла соперничать. В течение года длилось постоянное противостояние между двумя деревенскими мальчиками — Никколо и Карло. Вся школа знала, что у Никколо есть талант. У Карло были амбиции. Битва за совершенство была смертельной.
Никколо взрослел. Его лицо уже оформилось в четкие линии, и яркий свет делал их жесткими и резкими. Ходили слухи, что ночи он проводил в учебе, опустошавшей его. Правда заключалась в том, что ночи Никколо проводил в страхе. Он вспоминал свидание в Пещере дураков и предвкушал грядущие дни. Всего два года — и столько дел!
Он был глупцом. Но личность Паганини затмевала его собственную, доминировала над ней, это он был лидером. Теперь юноша это знал. Паганини хотел, чтобы его одурачили, чтобы он мог заключить такую сделку и продлить свою жизнь за счет другой. Вот почему он забрал Никколо. Никколо часто задавался вопросом, что могло бы случиться, если бы Паганини пошел один к своему деловому партнеру. Он задумался, потому что через два года предстояло уехать — и его не одурачат.
Два года! Никколо ворочался на подушке и содрогался от этой мысли. Он не мог надеяться повторить то, что сделал Паганини в тринадцать лет. Он не мог добиться многого, кроме первоначального признания; ни слава, ни богатство не будут принадлежать ему в столь короткое время. Но одно он мог сделать — победить соперника. Карло. Теперь Никколо ненавидел Карло. Раньше такого не было. Мальчики соперничали, но по-дружески. С той самой ночи в Пещере дураков Никколо играл и на виолончели. Карло не отставал. Никколо обнаружил, что работа дается ему почти без усилий. Его руки бездумно двигали смычком, а пальцы, казалось, не слушались. В его музыке не было ни торжествующего трепета, ни ощущения мастерства от легкой игры.
У Карло это было, потому что он работал и старался, чтобы добиться мастерства, и когда он делал это, то чувствовал удовлетворение. Более того, без помощи сверхъестественного дара Карло слишком рьяно боролся за признание. И школа любила Карло. Учителя признавали его работу и хвалили за нее. Они не хвалили Никколо, потому что не понимали его методов. Он озадачивал их. Другие ученики любили Карло. У него были деньги, и он был щедр. Он покупал сладости своим друзьям, смеялся вместе с ними на совместных вечеринках. У Никколо не было ни денег на сладости, ни хорошей одежды для вечеринок. Ученики благоговели перед ним и пугались его лица. Карло тоже был красив. Девочки любили Карло. Даже Элиссе он нравился. И это делало ночи Никколо еще мучительнее.
Волосы Элиссы горели на подушке желтым пламенем. Глаза Элиссы страстно сверкали драгоценными камнями. Губы Элиссы напоминали красные врата наслаждения. Руки Элиссы были…
Бесполезно. Никколо не мог придумать ничего поэтичнее. Все, что он знал, — это то, что Элисса всегда горела в нем. Ее красота хлестала его по обнаженному сердцу.
На самом деле Элисса Роббиа была очень хорошенькой блондинкой, но Никколо был влюблен, а юность знает только обожествление. Элисса гуляла с Карло, ходила с ним на вечеринки, и они вместе танцевали на фестивале. Весь второй год они пробыли вместе. Никколо всегда наблюдал за ними из-за угла. Раз или два он заговаривал с объектом своего обожания, но она, казалось, не замечала его, несмотря на все его попытки заинтересовать ее. Она предпочитала красивого Карло. Итак, Никколо работал. Он переигрывал Карло, хотя теперь это было нелегко. Несмотря на тайную силу Никколо, Карло, казалось, был вдохновлен любовью. Карло играл свои самые трудные пассажи, овладевая каждым элементом почти безупречной техники, которой уже владел Никколо.
И все же в конечном счете Никколо всегда побеждал. Лучшие учителя были теперь смущены представлением, устроенным двумя своими выдающимися учениками. Часто зрителями выступали посторонние люди. Опера посылала дирижеров послушать учеников, и знатные люди со всего юга посещали салоны в местных аристократических домах, когда играли знаменитые ученики. Официально ничего обсуждалось, но предполагалось, что в течение года кого-то из мальчиков ждет концертный дебют.
Оба знали это, хотя больше не разговаривали друг с другом. Оба неистово работали. Они подозревали, что решающим будет финальный концерт сезона. Обоим было предложено исполнить какую-нибудь сольную композицию. Никколо окончил свою работу на месяц раньше. То, что произошло в его темной комнате, останется в тайне, но он вышел оттуда с тем, что считал настоящим шедевром. Он работал, как никогда раньше. Он победит, он опозорит Карло перед всеми, опозорит его перед Элиссой.
Юноша не мог дождаться вечера. Сцена школы была освещена, и дом был заполнен теми, чьи драгоценности отражали этот свет. Об учениках прошел слух, и в зале собрались музыкальные знаменитости со всей Италии. И мастер тоже был там — да, это был сам Паганини! Они сказали, что пришли посмотреть на Никколо, его бывшего ученика. Какой триумф! Никколо дрожал от восторга, поглаживая свою скрипку и дожидаясь конца соло за кулисами. Сегодня он предстанет перед самим Паганини, когда одержит победу над соперником.
Ничто не могло сделать его счастье более полным! Кстати, где Карло? Он еще не появился за кулисами. Он сидел там — в аудитории! С Элиссой. Что все это значит? Номер закончился. Директор объявлял его имя.
— К сожалению, солист, который должен был состязаться с синьором Никколо сегодня вечером, Карло Зуттио…
Что это было?
— Уволился из школы…
Да? — …из-за женитьбы.
Женитьбы на Элиссе!
Он сделал это, зная, что проиграет сегодня, бросил музыку, занялся ремеслом отца и женился на Элиссе. А теперь он устроил так, чтобы об этом объявили, чтобы лишить Никколо победы! В сердце Никколо поднялось горькое отчаяние и черный гнев. Но когда прозвучало его имя, он выступил вперед и заиграл. Он сыграл свой номер, но не тот, который планировал. Сейчас он импровизировал, вернее, импровизировала ненависть, полыхавшая в нем. Он сорвал свой гнев на инструменте, неистово терзая и обдирая ее. И по залу поползли волны ужаса.
Сквозь красный туман блеснули черные глаза Паганини, улыбка сползла с лица Карло, губы Элиссы побледнели. Никколо увидел, как ее глаза стали пустыми, и вложил в них свою музыку. Раньше она его не замечала, да? Что ж, теперь она его не забудет — не это, а вот это. Проваливаясь в ад, возносясь по спирали к небесам, крича и шепча о проклятии и славе, скрипка аккомпанировала темным голосам, которые звенели в мозгу Никколо.
У Никколо не было ни рук, ни пальцев. Он весь состоял из скрипки. Его тело было частью инструмента, а разум — частью композиции. В обоих играл некто другой.
Он закончил.
Тишина.
Потом гром аплодисментов.
И пока он кланялся и улыбался, а звук разрывал барабанные перепонки, его глаза сквозь толпу вонзились в пустое лицо Элиссы. Никколо сегодня выиграл и проиграл. Но он снова победит.
Они пришли к нему после концерта. Они предлагали ему деньги за частное обучение. Через год, сказали они, он вернется и выступит в школе с сольным концертом.
Никколо с серьезным видом принял деньги. Предполагалось, что он потратит их на то, чтобы провести год в Риме, работая под началом великих мастеров в качестве эксклюзивного ученика. Но у Никколо были другие планы. Он знал, что Карло и Элисса вернутся в деревню, и собирался последовать за ними. Он поблагодарил директоров школы и собрался уходить. В коридоре стояла фигура в плаще. Это был Паганини.
Не говоря ни слова, бледный гений взял Никколо за руку, как и в ту ночь два года назад. Они вместе пошли по темным улицам.
— Ты хорошо играл сегодня, сын мой. Они сказали, что твоя музыка похожа на музыку Паганини — он улыбнулся. — Может быть, и так, ведь мы учимся у одного учителя.
Никколо вздрогнул.
— Не бойся. Через год ты обретешь всю славу, какую только пожелаешь. Мир склонится перед твоей силой. Ты ведь этого хотел, не так ли?
— Нет. — Никколо покачал головой. — Я не буду учиться и не поеду в Рим. Мои желания лежат в другой области.
Он рассказал Паганини о Карло и Элиссе. Маэстро выслушал.
— Значит, ты возвращаешься в деревню? Ну, если это то, что ты ищешь, я уверен, тебе помогут в поисках. Не отчаивайся.
Никколо вздохнул.
— Я боюсь этой помощи. Эта музыка — эта игра — это не часть меня. Она исходит из других источников, и я не испытываю удовлетворения, возбуждая своих слушателей. Сегодня вечером Карло и Элисса были взволнованы, но не мной, а музыкой. Неужели вы не понимаете?
Холодный шепот прорезал темноту, когда Паганини заговорил.
— Да, прекрасно понимаю, но ты — нет. Сегодня ты играл с ненавистью, и ненависть была в зале. Но когда ты пойдешь к Элиссе, ты будешь играть с любовью. Она будет взволнована. Ибо наш учитель в высшей степени преуспевает в любовных делах. Пусть твоя скрипка заговорит, и девушка станет твоей.
— А как же Карло?
— И снова пусть говорит скрипка. Ее голос сводит людей с ума. Пусть же Карло услышит этот голос.
Медленный смешок сорвался с губ Паганини.
— Я знаю, как это будет. Ах, я знаю! Много лет назад я открыл эту тайну и хорошо ею воспользовался. Сведи с ума рогоносца и ухаживай за возлюбленной, радуясь подарку учителя! Я завидую твоим годам, мой друг. Это будет великим триумфом для тебя.
Сердце Никколо бешено колотилось.
— Вы действительно верите, что я могу это сделать? — спросил он.
— Конечно. Тебе дана сила, пусть она ведет тебя к вожделенной цели. — Голос Паганини стал серьезным. — Но я не об этом собирался говорить, когда ждал тебя сегодня вечером. Нужно сказать еще кое-что. Я хочу напомнить тебе, что через год у тебя назначена встреча в Пещере дураков.
— Я боюсь.
— Это условия сделки, и ты должен явиться.
— А если я не пойду?
— Об этом я не могу говорить. Он придет за тобой, я знаю. И жестоко отомстит.
— Я бы хотел, — голос Никколо был полон ненависти, — чтобы мы никогда не встречались. Вы довели меня до этого — втянули в эту дьявольскую сделку! Я был дураком и должен бы убить вас за это.
Паганини остановился и посмотрел на юношу. В его глазах блеснул лед.
— Возможно. Но подумай про грядущий год. Ты завоюешь Элиссу и сведешь Карло с ума. Добейся Элиссы и сведи Карло с ума. Добейся Элиссы и сведи Карло с ума…
Его голос был похож на скрипку, играющую и проигрывающую одну и ту же проклятую льстивую трель, пока она не пронзила мозг Никколо.
— Не думай о мести. Отправляйся в Пещеру дураков через год, но сначала завоюй Элиссу и сведи Карло с ума.
Все еще шепча эти слова, Паганини повернулся и исчез в темноте. И Никколо шел по улицам, бормоча себе под нос:
— Я завоюю Элиссу и сведу Карло с ума.
Вернувшись домой, Никколо не остановился в гостинице отца. Теперь у него были деньги, и он снял комнаты в городе, под квартирой молодоженов, за которыми следил. Он не видел их целый месяц, пребывая в своей темной комнате со скрипкой. Теперь он играл в темноте, так как не нуждался в нотах. Он разрабатывал только две темы. Одна была мягкой, сладкой и нежной, волнующей и страстной красотой.
Когда Никколо играл, его лицо пылало в экстазе, и тепло наполняло все его существо. Вторая тема выскользнула из темноты. Потом становилась мягче. Потом начинала бегать, прыгать и танцевать. Сначала она пищала, как крыса, потом лаяла, как собака, и, наконец, завывала, как черный волк. Это был дьявольский вой чудовищной силы, и когда Никколо сыграл его, руки его задрожали, и он закрыл глаза. В течение месяца Никколо снова и снова проигрывал эти две темы в своей крошечной комнате — в одиночку. Вернее, не совсем один, потому что в его мозгу звучал шепот, подсказывающий каждый звук, и невидимая рука вела смычок по струнам. Никколо играл без остановки, он похудел и осунулся. Через месяц музыка стала частью его самого, и он был готов…
Потребовалась неделя, чтобы снова подружиться с соседями. Ещё через неделю он уже изучил их привычки, узнал, когда Карло работал в винном погребе и оставлял Элиссу одну. Затем, однажды днем, Никколо посетил Элиссу. Пока они разговаривали, она величественно восседала в облачении своей белокурой красоты, и через некоторое время Никколо предложил ей что-нибудь сыграть. Он достал скрипку и провел смычком по струнам, не сводя глаз с ее лица. Пока он играл, его глаза не отрывались от ее лица. Его глаза наслаждались ее лицом, как музыкой наслаждалась ее душа. Мелодия звучала снова и снова; в бесконечных вариациях она поднималась в парящей рапсодии. И Элисса тоже поднялась и подошла к нему, ее глаза были пусты, если не считать наполняющего душу величия музыки. Потом Никколо отложил скрипку и обнял ее.
Он пришел на следующий день и на следующий. Он всегда приносил скрипку и играл, и она всегда отдавалась музыке. Несколько месяцев Никколо был счастлив. В течение многих месяцев он играл каждый день, и его ночи наконец, обрели покой. Карло ничего не подозревал.
Никколо начал строить планы. Скоро он вернется в Милан на сольный концерт. После этого прославится — и отбудет в турне. Под влиянием своей любви он написал достаточно, чтобы обеспечить себе успех в дебюте. Он возьмет Элиссу с собой, и вместе они достигнут невиданных высот. И тут он вспомнил. Он не мог поехать ни в Милан, ни на концерт. В тот вечер у него была назначена встреча в Пещере дураков.
Никколо не хотел умирать. Он не хотел отдавать свою душу. Проклятая сделка! Но выхода не было. Каждый день, видя Элиссу, он с еще большим рвением мечтал о жизни. Зная, что конец близок, он приходил все чаще, рисковал все больше и больше. Он считал часы, минуты. За три дня до назначенного времени он пришел туда вечером. Карло опаздывал, поэтому Никколо играл. Элисса сидела, ее лицо было пустым, как всегда, когда он играл. Иногда Никколо ловил себя на том, что жалеет, что у него нет обольстительной музыки, что сам по себе он не вызывает такого обожания у любимой женщины. Но это было слишком много, чтобы надеяться; Элисса любила Карло, и только музыка отдавала ее Никколо. Этого было достаточно. Чары оказались сильны. Никколо играл сегодня так, как никогда не играл раньше, и, когда музыка стала громче, она заглушила звук шагов на лестнице.
Карло был здесь.
Никколо перестал играть. Элисса открыла глаза, словно очнувшись от глубокого сна. И Карло повернулся к ним обоим. Он стал крупным мужчиной, его сильные руки судорожно сжимались и разжимались. Тяжелое тело Карло метнулось через комнату, и руки потянулись к горлу Никколо, но так и не добрались до него. Тонкие руки Никколо лежали на скрипке, и он начал играть. На этот раз он играл не любовную мелодию. Эта музыка была другой — песня безумия. При звуке крысиного писка Карло остановился. Никколо наблюдал за тем, как вопли скрипки нарастают. Глаза Карло расширились. Визг перешел в стон. Широко раскрытые глаза Карло покраснели. Стон превратился в нарастающий лай, в вопль агонии. Карло схватился за голову. Он отступил назад и опустился на колени.
Никколо продолжал играть. Скрипка взвизгнула, смычок задвигался вверх и вниз, как раскаленная докрасна кочерга, опускающаяся на человеческую плоть. Никколо играл до тех пор, пока Карло не покатился по полу, лая в такт, с пеной на губах. Никколо играл до тех пор, пока комната не наполнилась ужасными звуками, пока стекло не задрожало от вибрации, а пламя свечи не заколебалось в агонии. Никколо доиграл и остановился.
Карло лежал и стонал, потом поднялся на колени и посмотрел на Никколо. Потом взглянул на Элиссу. Никколо проследил за его взглядом. Элисса… он забыл Элиссу! Он заиграл музыку безумия и забыл, что она по-прежнему в комнате. Элисса лежала там, где упала, и лицо ее было белым, как у мертвеца. Карло посмотрел на нее и рассмеялся. Никколо всхлипнул. Слезы катились по его щекам.
Муж и любовник смеялись и рыдали вместе. Все было кончено. Она умерла, а он сошел с ума. А через две ночи Никколо должен отправиться на свидание в Пещеру дураков. Так вот каков был дар Сатаны! Эта ужасная насмешка и привела его сюда. Мертвая женщина лежала на полу, а безумец ползал подле нее, хихикая. Никколо поднялся, чтобы уйти. Смычок случайно задел струны. Безумный Карло со смехом поднялся и схватил скрипку. Он разбил ее об угол и выбросил из окна. Все еще смеясь, он обернулся, но в его глазах не было ненависти. И тут Никколо осенило.
— Карло, — прошептал он. — Карло.
Свихнувшийся муж рассмеялся.
— Карло, твоя жена умерла. Но я не убивал ее, клянусь. Это был дьявол, Карло. Дьявол, обитающий в Пещере дураков. Ты хочешь отомстить за смерть жены, не так ли? Карло? Тогда найди дьявола через две ночи в Пещере дураков. Запомни, Карло, через две ночи в Пещере дураков. Я останусь с тобой до тех пор и скажу, куда идти.
Безумец рассмеялся. Никколо тихо повторил свое предложение. Он шептал это всю ночь, пока безумный Карло спал. Он шептал и на следующий день, когда они сидели рядом с телом мертвой женщины. Наконец, когда Никколо поднялся, чтобы ехать в Милан, он почувствовал, что Карло все понял и пойдет куда нужно. Скрипач с улыбкой удалился, оставив хихикающего сумасшедшего и его мертвую жену в темной комнате.
В ночь путешествия Никколо горько, но часто улыбался. В конце концов, все получилось! Он обманет дьявола, отправив вместо него Карло. Теперь он может играть на концерте и прославиться. Бедная Элисса, конечно, умерла, но были и другие женщины, которые услышат песню любви. Это было хорошо.
Было приятно слышать похвалы в Милане. Его старые учителя обсуждали, а однокашники собирались вокруг него и шептались о знаменитостях, которые придут на концерт сегодня вечером.
Никколо был так занят в тот день, что забыл одну очень важную вещь. В самом деле, он только что поужинал в своей гардеробной, когда вспомнил про это. Карло сломал скрипку! Сбитый с толку трагедией, недосыпанием и грандиозными планами, Никколо упустил из виду этот факт. Его скрипка не имела для него особенной ценности, так как Никколо знал, что может сыграть на любом инструменте. И все же инструмент был необходим. Он поднялся, чтобы позвать директора, когда дверь открылась. Вошел Карло. Карло был вне себя. Глаза его блестели, зубы были оскалены, но он держался прямо. Похоже, безумец сумел взять себя в руки и остаться незамеченным.
Никколо, увидев его, замер на месте. Волна страха подступила к горлу.
— Карло, почему ты здесь? Ты забыл про Пещеру дураков?
Карло усмехнулся.
— Я ходил туда вчера вечером, Никколо, — прошептал он. — И сегодня я здесь, чтобы посмотреть, как ты играешь. Ты скоро будешь играть, Никколо.
Николло дико заикался.
— Но… но что ты нашел в пещере? Я имею в виду, был ли там Тот, кто ждет и что он хотел от тебя?
Карло улыбнулся еще шире.
— Не беспокойся. Я дал ему то, что он хотел. Все было улажено вчера вечером.
— Ты серьезно? — прошептал Никколо. — Ты заложил свою душу?
— Так и было. Мы заключили сделку.
Карло усмехнулся.
— Тогда почему ты здесь?
— Чтобы принести тебе это. Я сломал твою скрипку, а сегодня ты должен играть.
Карло сунул сверток в руки Никколо. В этот момент вошел суфлер.
— Маэстро! Концерт начинается. Вас ждут на сцене. О, какая толпа собралась на ваш дебют! Ах, никогда не было такого ажиотажа — вы играли всего один раз, год назад, но они вспомнили и вернулись. Это замечательно! Но скорее же, скорее!
Никколо ушел, и ухмыляющийся Карло последовал за ним, стоя за кулисами, пока скрипач выходил на сцену. В замешательстве Никколо развернул сверток, бросил бумагу за кулисы, взял скрипку и смычок и повернулся лицом к аплодирующей публике.
Глаза Никколо блестели. Это был триумф! На сердце у него было легко. Вот она слава, и бедный Карло уладил дела с повелителем тьмы. Он заключил сделку, и это не касалось Никколо. Его заботила лишь личная свобода, и это был величайший вечер в его жизни, и он будет играть так, как никогда раньше.
Он машинально схватил скрипку и поднес к подбородку. Та казалась тяжелой, не как обычный инструмент. Но этого будет достаточно. Бедный Карло сошел с ума, принес скрипку человеку, убившему его жену! Теперь надо играть. Да, играть с дьявольским даром, играть дьявольскую песню любви, которая покорила Элиссу. Пусть эта музыка покорит аудиторию сегодня вечером. Какая разница, скрипка или Карло, хихикающий за кулисами?
Играй!
Никколо заиграл. Его смычок выдал начальные аккорды мелодии. Но тут раздался гул. Что случилось? Никколо попытался исправить это, но пальцы двигались автоматически. Он попытался остановиться, однако его пальцы, запястье, рука двигались дальше. Он не мог остановиться. Сила внутри него не дрогнула. И гудение усилилось.
Это была песня безумия! Пальцы Никколо порхали, рука взмахивала. Он боролся, пытаясь сдержаться. Но звуки усиливались. Крысы суетились и пищали, а потом залаяли гончие ада. Демоны завопили в его мозгу. Он смутно понимал, что зрители ухают и глумятся. Музыка не сводила их с ума.
Это прошло!
Николо закрыл глаза, стиснул зубы, чтобы скрипка не заскрипела. Он хотел думать о чем-нибудь другом, о чем угодно, только не о музыке, которая теперь звенела у него в голове. Видение сатанинского лица Паганини, мертвого лица Элиссы, безумных красных глаз Карло, черной Пещеры дураков, где он должен быть сегодня вечером — все это пронеслось в его мозгу на крыльях ужаса. А потом музыка прорвалась, и Никколо заиграл как сумасшедший. Глаза распахнулись и уставились на скрипку-на грубое дерево, странные струны, жуткий мостик, сверкающий жемчужным блеском.
И тогда голос музыки выкрикнул ему правду. Безумный Карло отправился в Пещеру дураков прошлой ночью, чтобы заключить сделку. Он сказал это, и Никколо поверил, что это значит, будто он свободен. Но о чем была та сделка?
Карло продал душу ради мести. Что за месть? Та самая, что повелела ему сделать эту скрипку! И теперь Никколо смотрел на скрипку, на которой он беспомощно играл, но которая сводила его с ума. Никколо уставился на грубое дерево. Он уже видел такое дерево. Где? Почему это напомнило ему Элиссу? Дерево было в жутких красных пятнах. Почему красные пятна напомнили ему Элиссу? Музыка гремела в ушах Никколо, а он все играл и смотрел. Сверкающий мостик скрипки был жемчужным. Почему этот мостик напоминает ему Элиссу? Мостик ухмыльнулся Никколо, так безумно, как ухмылялась Элисса, когда ее сводила с ума музыка. Звуки скрипки достигли оглушительного крещендо, и Никколо пошатнулся. Его затуманенные глаза смотрели на золотые струны скрипки, поющей его судьбу. В приступе ужасного страха он, казалось, узнал их.
Почему эти струны напоминают ему об Элиссе? И тут он понял. Музыка, которую он играл, довела ее до безумия, до смерти. Каким-то образом эта скрипка удерживала теперь ее душу, он не играл на скрипке, он играл на ее душе, и ее безумие изливалось наружу, сводя его с ума!
Он снова посмотрел вниз, когда в ушах зазвучала пронзительная музыка, и увидел. В руках он держал не скрипку, а мертвое тело женщины — тело Элиссы. Он играл на ее теле, играл на сером призраке ее тела, проводя смычком по длинным золотым прядям, которые узнал в последнем приступе страха, разорвавшем его мозг в клочья. Никколо играл на ее теле, как на скрипке, вбирая безумие в себя, а потом узнал дерево, пятно, мостик и ужасно знакомые струны.
Вот почему душа Элиссы была в скрипке!
Никколо вдруг расхохотался, и музыка заглушила его смех, когда он держал в руках эту ужасную вещь. Никколо упал, лицо его почернело от боли. Занавес опустился, истеричный управляющий подбежал к мертвому телу скрипача.
И тогда сумасшедший Карло выполз из-за кулис и склонился над телом, пронзительно хихикая. Он взял скрипку с груди мертвого Никколо и рассмеялся.
Его пальцы любовно ласкали дерево, вырезанное им из гроба Элиссы, пятно крови, которое он вытянул из тела Элиссы, жемчужные зубы на мостике, которые он вынул изо рта Элиссы. Наконец пальцы Карло коснулись длинных гладких золотых струн, на которых играла музыка безумия, — длинных золотых прядей волос мертвой Элиссы.
Ф. Тэтчер Ван Арчер сидел за пишущей машинкой, все больше и больше ощущая себя Эдди Томпсоном. На самом деле Ф. Тэтчер Ван Арчер и был Эдди Томпсоном, но об этом Ф. Тэтчер Ван Арчер думать не хотел. Потребовались годы, чтобы в великолепном пурпурном халате материализовался Ф. Тэтчер Ван Арчер. Годы трудов над бульварными историями, скользкими сюжетами, рассказами о привидениях, кровавыми боевиками, газетными материалами; годы работы над сценариями, книгами и просто рабского труда за письменным столом.
Каждый раз, когда появлялась публикация под псевдонимом «Ф. Тэтчер Ван Арчер», имя Эдди Томпсона все больше бледнело. Волшебный псевдоним действовал как заклинание, вызывая фигуру, рядом с которой реальность постепенно исчезала. И вот теперь, на самой вершине литературного Эвереста, одетый в свой лучший пурпурный халат, Ф. Тэтчер Ван Арчер сидел в кабинете и снова чувствовал себя Эдди Томпсоном. Это было трудно, и к тому же необычно. К тому времени Эдди Томпсон почти забыл о себе. Десять лет писательства, постоянная работа после окончания колледжа заставили его полностью отождествить себя со своим псевдонимом.
По окончании университета Эдди Томпсон был безбородым юношей с приятным, заурядным лицом и совершенно скромными манерами. Но в амплуа писателя он представал как Тэтчер Ван Арчер, светский лев, космополит, рассказчик. Авантюрист, сорвиголова, утонченный, видный малый. По крайней мере, такое впечатление производили его рассказы. И как ни странно, по мере того как его успех рос, Эдди Томпсон постепенно перенимал внешние черты своего литературного псевдонима. Эдди Томпсон отрастил короткую бородку. Он причесывал бакенбарды и с нетерпением ждал, когда они обретут аристократическую седину. Эдди Томпсон купил одежду, которую мог бы носить Ф. Тэтчер Ван Арчер — английский твидовый костюм, модель с двубортным кроем. Он пользовался мундштуком и курил отвратительную трубку. Начав зарабатывать деньги, переехал в берлогу, в которой, естественно, должен обитать Ван Арчер в миру. К этому времени он уже был так богат, что мог ходить с тростью по улице, и это сходило ему с рук.
Эдии Томпсон научился разговаривать так же как Ф. Тэтчер Ван Арчер. В конце концов, он писал от его имени десять лет. Знал, что скажет и сделает Ван Арчер. Он не будет вести себя, как робкий мальчик. Томпсону это тоже сошло с рук. Его жена Мэйзи влюбилась в светского бородатого писателя. Она, вероятно, не знала, что существует настоящий Эдди Томпсон. Ф. Тэтчер Ван Арчер был изыскан в искусстве любви, и, если он списывал себя из рассказов Эдди Томпсона, никто не чувствовал разницы. Ф. Тэтчер Ван Арчер оказался очень полезен в общественной жизни Эдди Томпсона. Он заводил друзей гораздо легче, чем застенчивый бывший студент колледжа. Конечно, когда он врывался в кабинет издателя, ощетинив бороду, то добивался лучших результатов, чем мог надеяться сам автор.
Да, Ф. Тэтчер Ван Арчер имел большой успех, и к этому времени Эдди Томпсон почти забыл о самом себе, или ему так казалось. Но время от времени Эдди возвращался. Когда Ф. Тэтчер Ван Арчер сел за пишущую машинку и застрял в середине рассказа, Эдди Томпсон вернулся — помочь. Это произошло сегодня вечером. Эдди сидел и думал, как, черт возьми, закончить эту проклятую историю. Журнал должен был выйти через два месяца, а он уже потратил аванс от публикации.
Сюжет оказался запутанным, и как автор Ван Арчер не мог принять нужное решение. Итак, Эдди Томпсон постепенно обретал форму и потел над трудностями сюжета. Эдди Томпсон снял галстук, который носил Ф. Тэтчер Ван Арчер, и ослабил ремень Ф. Тэтчера Ван Арчера, и даже снял элегантно начищенные ботинки писателя. В мгновение ока Эдди Томпсон, обливаясь потом самым недостойным образом, сумел разобраться с проблемой в своем грубом, неуклюжем стиле.
Затем настал час вернуться Тэтчеру Ван Арчеру, чтобы получить записи, которые нацарапал Эдди Томпсон, и напечатать их в рассказе, используя свой собственный знакомый, неподражаемый шарм. Пришло время Ф. Тэтчеру Ван Арчеру снова появиться на свет.
Но он этого не сделал. Эдди Томпсон просто сидел, чувствуя себя Эдди Томпсоном. Довольно глупое чувство.
— Что, черт возьми, со мной происходит? — пробормотал он. — Нервишки шалят, я полагаю.
Его рука потянулась к графину с виски, но остановилась. Когда Ф. Тэтчер Ван Арчер нервничал, он пил. Но Эдди Томпсон не употреблял спиртное. Он взъерошил волосы.
— Возможно, это переутомление, — сказал он. — Может быть, мне нужен отдых, отпуск.
Он осмотрел тускло освещенное пространство своего прекрасно обставленного кабинета и покачал головой.
— Да, именно так. Мне нужен отпуск.
— Почему бы тебе не взять его, Эдди? — спросил голос.
Эдди Томпсон резко повернулся на стуле, как будто за его спиной взорвалась бомба. И тут он понял, что не слышал взрыва. Он только что услышал тиканье. И именно в этот момент бомба взорвалась, причем оказавшись его собственным отражением, но не зеркальным. В кресле напротив сидел он сам, с бородой, мундштуком, в пурпурном халате и сверкающих дорогих туфлях.
— Я вижу его! — хрипло пробормотал Эдди Томпсон. — Вот и нервное переутомление!
— Почему ты так грубо выражаешься? — спросил призрак, слегка нахмурившись от отвращения. — Твои словесные обороты меня поражают.
Эдди Томпсон и сам немало удивился. Он уставился на галлюцинацию и потянулся за графином виски. Он не стал утруждать себя стаканом.
Призрак уставился на него. Эдди Томпсон сделал большой глоток, который заставил его моргнуть, но, когда открыл глаза, видение не исчезло.
— Я свихнулся, — вновь промямлил пораженный мужчина.
— Нет, не «свихнулся», как ты так неэлегантно выразился, — сказал голос. — Ты знаешь, я вполне реален.
— Не знаю, — ответил Эдди Томпсон.
— Как насчет того, чтобы предложить и мне выпить? — продолжал призрак в пурпурном халате.
— Конечно, угощайтесь, — сказал автор. — Я… я бы налил вам, но руки дрожат.
И так оно и было. Видение налило себе выпить. Эдди Томпсон внимательно наблюдал. Он видел, как виски стекает в стакан, видел, как стакан подносится к губам призрака, видел, как виски исчезает с изящным глотком, от которого шевелится кадык. Затем он посмотрел на графин с виски и увидел, что его содержимое действительно уменьшилось.
— Я реален, — повторила галлюцинация.
Зубы Эдди Томпсона отбивали чечетку. Он видел, как призрак выпил виски. Теперь он встал. Эта… это существо курило сигарету в мундштуке, точная копия мундштука Эдди Томпсона. Сигареты реальны, а сигаретный дым осязаем. Эдди Томпсон встал и просунул дрожащий палец в кольцо дыма. Кольцо деформировалось. Как и нервы Эдди Томпсона.
— Кто вы? — ахнул он.
Призрак поднял брови.
— В смысле? — послышался голос. — Твой вопрос означает, что ты веришь в мою реальность, что я действительно кто-то, а не плод твоего воображения.
Томпсон кивнул.
— Да, — дрожащим голосом ответил он. — Но кто вы?
— Я? — спросил человек в пурпурном халате. — Я Ф. Тэтчер Ван Арчер.
Природная гордость Эдди Томпсона дала о себе знать. Он взъерошил волосы.
— Черта с два! — он скрежетнул зубами. — Это я — Ф. Тэтчер Ван Арчер.
Призрак улыбнулся.
— Ты пытаешься сказать, что ты был Ф. Тэтчером Ван Арчером, — поправил голос. — Но отныне он — это я. Ты просто Эдди Томпсон.
— Но… но…
— Посмотри на себя и увидишь, — предложил мягкий голос.
Эдди Томпсон встал и, пошатываясь, подошел к зеркалу. Тут рванула вторая бомба. Эдди Томпсона, бородача в пурпурном халате, больше не существовало. Вместо него он словно уставился на фотографию десятилетней давности — Эдди Томпсона, гладко выбритого выпускника колледжа. Черты лица, не украшенные растительностью на подбородке, были почти такими же, но выглядели более свежими и молодыми.
— Этого не может быть…
Эдди Томпсон уставился на свою одежду — облачение студента образца примерно 1930 года.
— Моя одежда, где моя одежда? — пробормотал он.
— На мне, — ответил голос. — Почему бы и нет? Это одежда Ф. Тэтчера Ван Арчера!
— Как бы я ни был расстроен, я не смог бы поменяться с вами одеждой, не зная об этом, — сказал Эдди Томпсон. — И я не мог сбрить бороду.
— Вот теперь ты рассуждаешь здраво, — сказала фигура в пурпурном. Эдди Томпсон повернулся и внимательно посмотрел на говорившего. — Да, да, ты — это я, — вздохнул он. — Я Ф. Тэтчер Ван Арчер, — поправил его собеседник. — В чем дело?
Эдди Томпсон, взъерошив волосы в соломенную копну, что-то бессвязно бормотал.
— Я развязал галстук, — пробормотал он, — и расшнуровал ботинки пять минут назад. А теперь они снова завязаны и зашнурованы.
— Конечно, — сказал Ф. Тэтчер Ван Арчер. — Ты развязал их. Но автор Ван Арчер не носит вещи в столь небрежной манере. Следовательно, они меняются.
— Это не может быть Тэтчер Ван Арчер, — в отчаянии настаивал Томпсон. — Вы — это я, и я говорю сам с собой.
— Я был тобой пять минут назад, — сказал незнакомец. — Но я больше не ты, мой друг. За эти пять минут я был создан, точно так же, как там, — он величественно указал на звезды за окном, — за последние пять минут родились новые миры, а старые умерли пылающей смертью.
Томпсон снова моргнул. В этих словах он узнал свой собственный высокопарный литературный стиль. Или скорее стиль Ван Арчера.
— Но как? — слабым голосом произнес он.
— Как? Кто знает? Как были созданы эти звезды в то время? В чем секрет вашего собственного творения? Кто понимает жизненную силу, творческий порыв?
— Но я не могу быть двумя людьми, — возразил Эдди Томпсон.
— Мой дорогой мальчик, конечно, не можешь. Именно поэтому я здесь. Ты пытался быть двумя людьми в течение десяти лет, но это не сработало. Рано или поздно нам пришлось бы раздвоиться. Это случилось пять минут назад. Теперь ты тот, кем был всегда — Эдди Томпсон. Я — то, что ты создал — Ф. Тэтчер Ван Арчер. — бородач улыбнулся. — О, признаю, это звучит странно, но не принимай всё так близко к сердцу. В конце концов, ты создал меня. Я полагаю, ты мог бы сказать, что я порождение твоих психических усилий. Десять лет ты всеми способами пытался стать другим человеком. Ты жил, дышал, думал в терминах этого человека. Ф. Тэтчер Ван Арчер не выходит у тебя из головы ни днем, ни ночью. Ты даже изменил свою внешность, чтобы выглядеть как он, изменил свои привычки и личность в соответствии с его вкусами. Для мира ты был этим человеком, а не собой. Кто написал все твои рассказы? Ф. Тэтчер Ван Арчер. Кто заработал твои деньги? Ван Арчер. Который завоевал тебе друзей? Ван Арчер. За кого вышла замуж твоя жена? За писателя Ван Арчера. Кто напряженно работал по четырнадцать часов в день, кто, можно сказать, в течение десяти лет обеспечивал твое существование? Ф. Тэтчер Ван Арчер! Думаешь, удивительно, что есть такой человек? Настоящее чудо в том, что Эдди Томпсон все еще существует.
— О, выходит теперь я не настоящий? — рявкнул озадаченный мужчина. — Не довольствуясь похищением моего тела и моей души, вы лишаете меня даже права на собственное существование!
— Нет, — медленно ответил Ван Арчер. — Никто не может быть лишен этого права. Наверное, поэтому это и случилось. Ты отрицал себя, притворяясь мной. Мы должны были стать отдельными личностями, прежде чем твое истинное «Я» будет потеряно. Выпьешь еще?
Эдди Томпсон налил себе виски и выпил сам. Тэтчер Ван Арчер пил медленно, с умиротворяющей улыбкой.
— Творческий порыв — странная штука, — задумчиво произнес он. — Кто может точно описать, что происходит в голове, когда он творит? Какие силы в действительности пробуждаются, когда человек создает картину из холста и масляных красок, когда он играет музыку или пишет роман?
— Это просто сборка вещей, — вынужден был сказать Эдди Томпсон. — На самом деле вы не создаете ничего, кроме картины в сознании тех, на кого влияет ваша работа.
— Что такое реальность? — рявкнул Ван Арчер. — Ты сам — всего лишь картинка, образ в сознании твоих друзей, и читающей публики. Ты не более реален, чем персонаж из книги. И за десять лет ты сделал Ф. Тэтчера Ван Арчера более реальным, чем ты сам. Он сильнее тебя. Смотри.
Арчер бросил на стол банковскую книжку. У Тэтчера Ван Арчера был банковский счет на его имя.
— Взгляни, — он указал на ряд книг выдающегося писателя Ф. Тэтчера Ван Арчера. Затем постучал по почтовой бумаге с монограммой на столе, по визитным карточкам. Он вытащил носовой платок и деликатно высморкался, указывая на кружевные инициалы «Ф. Т. Ван А.».
— Да, — сказал Эдди Томпсон. — Да, наверное.
Внезапная мысль посетила его.
— Но послушайте, все это, должно быть, кажется вам более странным, чем мне. Почему вы не радуетесь?
Ван Арчер улыбнулся.
— Разве ты не забыл, что я публичная персона? — напомнил он. — Я искушенный человек. Меня ничто не пугает — благодаря тебе. Нет, это ты, мой мальчик. Ты неопытный, неискушенный выпускник колледжа. И теперь это моя проблема.
— Какая проблема?
— Что с тобой делать, конечно. Очевидно, ты не можешь продолжать жить здесь.
— Что?
— Послушай, Томпсон. Отныне я — это ты. У меня есть твоя борода, твоя одежда, твое имя. Я писатель, не так ли? Я тот, кого читает твоя публика, с кем консультируется твой издатель, спит твоя жена, с кем знакомы твои друзья. А теперь ты обычный студент. Да ведь тебя никто не знает! Это мой дом, разве ты не видишь? Я купил его и заплатил за него, и я не могу позволить тебе торчать здесь.
— Тэтчер!
— Боже мой, моя жена! — вскрикнул Эдди Томпсон, и ни один театральный возглас не был бы исполнен с большим энтузиазмом.
— Твоя жена? — спросил Ван Арчер.
— Да!
Больше он ничего не успел сказать, потому что в комнату вошла Мэйзи.
Мэйзи Ван Арчер была блондинкой с темными глазами и темпераментом рыжей бестии. Она была из тех, на которых Эдди Томпсон хотел бы жениться, но не мог. Из тех женщин, которых привлекают такие искушенные мужчины, как Ф. Тэтчер Ван Арчер. Эдди Томпсон всегда был для нее Ван Арчером. Втайне он боялся Мэйзи. Но теперь, конечно, она поддержит его, когда он все объяснит… Конечно, после десяти лет супружеской жизни она узнает своего мужа, несмотря на его маскировку. С умоляющим выражением в глазах Эдди Томпсон наблюдал за красивой женщиной, когда та вошла в комнату.
— О, Тэтчер, я так волновалась за тебя, — проворковала она, направляясь прямо в объятия человека в пурпурном халате! — Ты
придумал свою историю? — спросила она, застенчиво поглаживая бороду Арчера.
— Ну, не совсем, — сказал Ф. Тэтчер Ван Арчер. — Видишь ли, дорогая, у меня гости.
— О! — Мэйзи обернулась и уставилась на Эдди Томпсона.
Томпсон собрался с духом. Конечно, она узнает его. Она должна! Но в ее глазах не было узнавания. Она холодно смотрела на Эдди. Неужели Ван Арчер действительно собирается это сделать? Был ли он в состоянии вышвырнуть Эдди Томпсона из собственного дома? Вот в чем вопрос. Эдди Томпсон улыбнулся про себя. Что ж, вот так. Этому самозванцу было бы неловко объяснять, кто он такой и как сюда попал. Ван Арчер снова заговорил:
— Да, у меня компания, дорогая, — повторил он. — Он прокрался через черный ход, чтобы сделать мне сюрприз. Дорогая, познакомься с моим братом Стивом из Калифорнии.
— Твой брат? — голубые глаза Мэйзи распахнулись.
— Конечно. Мой младший брат. Разве ты не замечаешь фамильного сходства?
Эдди Томпсон поморщился. Что за мозги у этого парня! Подумал обо всем, даже о возможном сходстве. Сам он не смог бы до этого догадаться, состряпав лишь невнятную историю о «друге». Но Ван Арчер был умен. Конечно, был. Не Эдди Томпсон сделал ли его таким?
— Значит, вы младший брат Тэтчера, не так ли? — Мэйзи подошла к нему с очаровательной улыбкой. — Приехали, чтобы повидаться с ним? Разумеется, вы пробудете в городе какое-то время?
— Вообще-то Тэтчер пригласил меня остаться здесь, — сказал Эдди Томпсон. — Конечно, если это удобно.
Он сверкнул торжествующей улыбкой в сторону Ван Арчера, который нахмурился и отвернулся.
Хорошо! Во всяком случае, в этот раз он сыграл правильно.
— Конечно, мы можем вас приютить, — быстро ответила Мэйзи. — У нас много комнат для гостей, правда, дорогой? Где ваш багаж?
— У меня нет багажа, — в отчаянии сказал Эдди Томпсон. — Видите ли — я путешествую по стране налегке. — Это было неубедительно, но необходимо.
— О, как Джим Талли! Полагаю, вы тоже пишете? У Тэтчера такие интересные друзья, я думаю — и я просто знала, что его семья будет такой же! — Мэйзи казалась довольной, хотя Ван Арчер нахмурился.
— Я надену одежду Тэтчера, — сказал Эдди Томпсон. — Она всегда была мне впору. А, Тэтчер?
— Если только я не перерос тебя, — едко заметил писатель. — А я мог бы, знаешь ли. — В его голосе звучала ирония.
— Посмотрим, — сказал Томпсон.
— Вы, должно быть, устали, — пробормотала Мэйзи. — Я сейчас же вас устрою. Ты тоже устал, Тэтчер. Нам лучше лечь пораньше. Знаешь, завтра тебе надо увидеться с издателем.
Она провела мужчин по коридору в гостевую спальню, указав на удобства «брату Стиву», который ненавидел эту проклятую гостевую комнату, ненавидел пользоваться гостевыми полотенцами и был чуть более чем немного расстроен Ф. Тэтчером Ван Арчером и его женой. Если бы только он мог увести Мэйзи куда-нибудь одну и все объяснить! Конечно, он мог заставить ее понять. Но Ван Арчер был слишком умен для этого. Он швырнул в «брата» пижаму и выпроводил Мэйзи из комнаты.
— Спокойной ночи, — крикнула женщина с порога. — Надеюсь, вы хорошо спите.
— Если я могу что-нибудь для тебя сделать, — сказал Ван Арчер, — дай мне знать.
— Умереть не встать! — пробормотал себе под нос Эдди Томпсон, но они уже закрыли дверь.
Он слышал удаляющиеся по коридору шаги, и они отдавались в его сознании всю ночь, даже сквозь тревожные сны. Эдди Томпсон плохо спал в ту ночь, но, как он позже заметил, в тот момент он чувствовал себя не в своей тарелке. Томпсон стоял у зеркала в тот момент, когда солнце заглянуло в его комнату. Все это было кошмаром, какой-то дичью вроде лобстера с мороженым. Конечно, было. Но когда отражение встретилось с его глазами, надежда покинула их. Потому что там был Эдди Томпсон, молодой выпускник колледжа, с бритым лицом, таращившийся на себя с видом ошеломленного смирения.
— Значит, это правда, — пробормотал он, отвернувшись от загадочного отражения и взъерошив волосы.
Пока он мылся и одевался, голова работала быстро. Конечно, он мог что-то сделать с этим, какой бы странной ни была ситуация. Он должен что-то придумать — избавиться от Ван Арчера, пока Ван Арчер не избавился от него. Потому что это было то, что он создал. Писатель заявил почти напрямик, что собирается остаться, а это означало, что Эдди Томпсон очень скоро попадет на улицу, если только не сможет что-то придумать. Должен быть способ разоблачить Ван Арчера в том, кем он был. Томпсон нахмурился. Он воссоздал свою официальную личность с такой тщательностью и так умно, с таким маленьким количеством изъянов — но где-то же должна быть слабость. Ван Арчер умен и не станет терять времени. Так что Эдди Томпсону следовало поторопиться, чтобы не насторожить его. С этими мыслями он решительно спустился к завтраку и, войдя в столовую, увидел улыбающуюся Мэйзи, которая уже сидела за столом и готовила тосты. Она подняла голову и поздоровалась с ним, и Томпсон наклонился, чтобы поцеловать ее, прежде чем вспомнил.
— Привет, Стив, — поздоровалась она.
— Что? Кто? А? — сказал озадаченный Томпсон. — О, конечно. Привет, милая… то есть, привет, Мэйзи. Голубые глаза Мэйзи затуманились внезапной тревогой.
— Вы хорошо себя чувствуете? — заботливо спросила она. — У вас ведь нет одного из ваших приступов?
— Моих что? — пробормотал озадаченный человек.
Мэйзи покраснела.
— Мне очень жаль, — сказала она. — Но Тэтчер сказал мне вчера вечером. Вам не нужно беспокоиться об этом, я всё знаю.
— Знаете? — Томпсон уронил ложку.
— Да, конечно. Он все объяснил. О том, как вас уронила головой вниз эта ужасная медсестра, когда вы были ребёнком, и как с тех пор, как вы ушиблись…
Мэйзи остановилась, чтобы похлопать Эдди по спине, потому что он поперхнулся яйцом.
— Он сказал вам, что я ушибся головой, не так ли? — пробормотал Томпсон.
— Конечно, — пробормотала женщина. — Это все семейное, не так ли? — Мэйзи была не из тактичных. — Он сказал, что именно поэтому вы так много путешествуете по стране, когда на вас действует эта старая травма, и иногда подписываете чеки.
— Я подписываю чеки? — мрачно повторил Эдди Томпсон.
— О, я не виню вас за это, — утешила ее Мэйзи. — Я уверена, что если бы меня уронили на голову, я бы и сама иногда думала, что я адмирал Берд. Или майор Боуз, или Тайрон Пауэр. Знаете, — она одарила его ослепительной улыбкой, — Вы действительно похожи на Тайрона Пауэра. Интересно, как бы выглядел Тэтчер со сбритой бородой?
Эдди Томпсон разорвал тост на сорок шесть неправильных кусочков.
— Хотя я не могу себе представить, как вы могли вообразить, что вы святой отец, — продолжала простодушная Мэйзи. — Возможно, в то время ваша личность была совсем расстроенной. Вы должны рассказать мне об этом, когда у нас появится больше времени.
— Я уверен, что мой дорогой… э — э… брат будет более чем рад сообщить вам подробности, — свирепо сказал Томпсон. — О чем еще он говорил?
— Да ни о чем особенном. Он просто объяснял мне все это на случай, если у вас случится один из ваших припадков. Он сказал, что нет ничего невозможного — что вы можете даже начать думать, будто вы — это он, например.
— Я могу начать думать, что я — это он, — пробормотал Эдди. — Понимаю.
— Конечно, теперь, когда все улажено, вам не о чем беспокоиться. Я бы, конечно, не приняла вас всерьез.
— Не сомневаюсь, — сказал Эдди Томпсон, проливая кофе.
— Вы сегодня нервный, — заметила Мэйзи. — Почти не завтракаете.
— Ладно, — вздохнул брат Стив, — согласен. И весь завтрак у меня на коленях.
Мэйзи рассмеялась и одарила его очаровательным взглядом, от которого Томпсон покраснел и отвернулся. Так вот оно что! Тэтчер не терял времени. Зная, что Томсон может попытаться убедить жену, он быстро и ловко состряпал версию его, Эдди, безумия. Очень аккуратно. Черт побери, почему он сделал Ф. Тэтчера Ван Арчера таким умным?
— Теперь я понимаю, что чувствовал Франкенштейн, — прошептал он.
— Ох! — взвизгнула Мэйзи. — Вы говорите, что чувствуете себя Франкенштейном? Как волнующе!
Томпсон посмотрел на жену с чем-то вроде благоговения. Что за женщина! Почему она должна быть такой доверчивой, такой заинтересованной во всем? Все-таки это была одна из причин, почему он женился на ней. Или, скорее, одна из причин, по которой Ф. Тэтчер Ван Арчер женился на ней.
— Где сегодня мой дорогой брат? — спросил Томпсон.
— О, он, наверное, у себя в кабинете, готовится к отъезду в город. Сегодня он должен встретиться со своим издателем.
— Да, контракт на новый роман, — рассеянно ответил Томпсон.
— Что? — Мэйзи широко раскрыла глаза. — Но это же секрет! Откуда вы это знаете?
Томпсон решил рискнуть. Он пристально посмотрел на жену. Тэтчер Ван Арчер счел бы это ниже своего достоинства, но более простой Эдди Томпсон мог сделать это с некоторой безрассудной самоуверенностью.
— Потому что я сумасшедший, — ухмыльнулся Томпсон. — Видите ли, когда меня уронили на голову, я стал экстрасенсом.
— Вы хотите сказать, что умеете читать чужие мысли?
— Да, именно так. — Томпсон позволил себе обжигающий взгляд.
— Например, глядя на вас, я могу сказать, что вы любите носить розовое белье, только мой брат-болван считает, что это слишком банально, и заставляет вас покупать черное. Я знаю, что вам нравится Бенни Гудман, но мой брат настаивает, чтобы вы слушали Прокофьева и Стравинского. Я знаю, что последние три года вы хотели поехать на пляж и покататься на американских горках, но мой брат заставляет вас оставаться в городе и ездить в пентхаус на дурацкие вечеринки. — Томпсон улыбнулся. — Это правда, не так ли?
Мэйзи зачарованно смотрела на него.
— Да, — прошептала она. — Да, это правда, но вам не следует так говорить о Тэтчере. Он — гений.
— Он — лошадиная задница, — сказал Эдди Томпсон, используя свое преимущество. — И вы это знаете.
Лицо женщины исказилось от внезапной боли.
— Не знаю, — сказала она, внезапно посерьезнев. — Понятия не имею. Когда я вышла замуж за Тэтчера, он был немного другим. Как-то моложе — больше похож на вас. Конечно, он никогда этого не показывал, со своей бородой, достоинством и всем прочим, но я надеялась — думала, — что, когда мы поженимся, он расслабится и станет человеком. Он человек под всем этим фасадом, я знаю! Только его натура так и не вышла наружу, вот и все. Он становился все чопорнее, носил эту дурацкую трость и скакал взад и вперед в пурпурном халате, и все это время я от всего сердца хотела, чтобы он сбрил эту дурацкую бороду и был самим собой. — Мэйзи наклонилась к Эдди Томпсону. — Знаю, я простая глупая женщина, — сказала она. — Я не понимаю ни гениев, ни сочинителей, ни писателей. Но чего я хочу, так это мужа, а не того, кого можно назвать сумасшедшим!
Эдди Томпсон сидел ошеломленный. То, как эта женщина говорила о нем, было ужасно. Но с другой стороны, это было именно то, чего он хотел. Ему и в голову не приходило, что Мэйзи чувствует то же самое, но если она…
— Мэйзи, — нежно позвал он. — Мэйзи, еще не поздно. Вы молоды, красивы. У вас впереди еще много лет счастья. Я хотел бы поделиться ими с вами, Мэйзи. Думаю, нам будет весело вместе.
Отбросив всякое чувство собственного достоинства, Эдди Томпсон вскарабкался на обеденный стол, лег, обнял испуганную женщину за шею и страстно ее поцеловал, не стесняясь отсутствием бороды. Он без бороды не целовал женщину уже десять лет, и за это время ни один безбородый мужчина не целовал Мэйзи. Им обоим это определенно понравилось. Но Ф. Тэтчер Ван Арчер этого не оценил.
— Что здесь происходит? — рявкнул знаменитый писатель, входя в комнату. Эдди Томпсон соскочил со стола так быстро, что разбил три тарелки. Он с достоинством встал и вытер кусок тоста со штанины.
— Мэйзи что-то попало в глаз, — поспешно объяснил он. — Я просто пытался разобраться с этим.
— Полагаю, с помощью рта, — заметил Ван Арчер. — Мэйзи, не могла бы ты стереть масло со своего локтя и принести мой портфель? Я опаздываю.
— Да, дорогой.
Мэйзи виновато встала и, бросив на Томпсона тайный, но пылкий взгляд, исчезла из комнаты. Эдди Томпсон смотрел на своего врага с противоречивыми чувствами. Он ощущал себя победителем и в то же время побежденным. Он не получал такого удовольствия от поцелуев жены уже десять лет, но ему не нравилась ее готовность обманывать его за его спиной, даже если она обманывала его самого. Это было странное чувство, но, наблюдая за плохо скрываемым гневом Ван Арчера, он почувствовал себя вознагражденным.
— Я на шаг впереди тебя, — сказал он, отбросив условности.
— Вижу. — Сигарета в руке автора бестселлеров слегка задрожала, и на мгновение показалось, что он с трудом сдерживает эмоции. Затем на бородатом лице появилось выражение опаски. — Послушай, Эдди, я хочу тебя кое о чем спросить.
— Ну?
— Насчет контракта, который я подписываю сегодня утром. Знаешь, мне нужен твой совет.
— Нужен мой совет? — сказал Томпсон с нарочитым удивлением. — Но тебе вряд ли интересно мнение твоего младшего брата Стиви, не так ли?
— Хватит паясничать, — сказал Ван Арчер. — Ты же знаешь, я не силен в таких делах — в бизнесе и так далее. Мне нужен твой ум, так же как тебе нужна моя внешность и утонченность. Мы должны держаться вместе в этих вопросах.
— Неужели?
— Ты ведь пойдешь со мной, если мне понадобится помощь? — умолял Ван Арчер.
— Ну, этого я не знаю. В конце концов, я слегка не в своем уме, и, если мне вдруг взбредет в голову, что я Шекспир или что-то в этом роде, тебе может не поздоровиться. Например, я мог бы да-же сказать, что я был Ф. Тэтчером Ван Арчер и настаивать на подписании договора сам. Конечно ты не можешь винить меня. Меня уронили на голову, когда я был… младенцем.
— О, это я могу объяснить, — поспешно сказал Ван Арчер.
— Неважно, — сказал Эдди Томпсон. — Я пойду с тобой. В конце концов, контракт интересует меня не меньше, чем тебя.
— Спасибо.
Двое мужчин вместе вышли из комнаты. Ван Арчер получил портфель и короткий поцелуй от Мэйзи. Эдди Томпсон подмигнул ей за спиной писателя. Было ужасно неприятно действовать против самого себя, но ее ответная улыбка наполнила его необъяснимым теплом. Черт побери, это несправедливо — заставлять его влюбляться в собственную жену! Томпсон думал об этом в машине по дороге в город. Ван Арчер что-то самодовольно бормотал рядом с ним.
— Знаешь, Томпсон, я передумал насчет тебя. Давай дружить и работать вместе. В конце концов, это практически то, что мы делали, когда я был тобой, — он понизил голос, когда шофер моргнул.
— Сегодня мы должны получить контракт на роман от «старины Гровела». Гровел — довольно жесткий тип, и мы оба должны обращаться с ним должным образом. Теперь всегда полагайся на себя — вернее, на меня, — чтобы создать видимость утонченности, которая впечатляет его. Я все сделаю правильно — трость, поглаживание бороды, эрудированный разговор. Не волнуйся, я сделаю все, что в моих силах. Но когда он заведет речь о цифрах и гонорарах, тут вмешиваешься ты. Помнишь? Ты и я — мы тогда сидели и думали. У Эдди Томпсона для таких дел имеются мозги, и Ван Арчер полагается на это. Мы нужны друг другу. Давай держаться вместе.
Томпсон кивнул. Но на его лице отразилась таинственная улыбка. У него возникло предчувствие. Возможно, нашелся выход из этой ситуации, в конце концов. Возможно.
Петрониус Гровел был солидным человеком. У него было плотное тело, жесткое лицо, незыблемое мнение о себе и внушительная сумма в банке. Кроме того, между ушами у него имелось что-то существенное, но это не слишком занимало Петрониуса. Он был издателем, и его делом было покупать мозги, а не использовать их. Он занимался мозгами, рекламировал мозги, эксплуатировал мозги. Для него мозг автора был тем же, чем почки для мясника. Вы продавали их другим людям и никогда не задумывались о своих собственных. Таким образом, кабинет Петрониуса был чем-то вроде скотного двора. Местом, куда ловкий мистер Гровел загонял мозги, упаковывал их и перевязывал верёвочками, а потом отправлял, заклейменными печатью своего издательства. Это было место, где мозг покупается по цене квадратного дюйма коры, где серое вещество разбрызгивается по бумаге по цене унции. Сегодня главный мясник Гровел замер наготове с топором в руках. Тэтчер Ван Арчер был довольно крупным быком в загоне для любого издателя, призовым бычком, который мог принести много жирных бифштексов в виде прибыли. Петрониус Гровел был готов отрезать свой ломоть, как только свяжет Ван Арчера контрактом. Поэтому он открыл дверь роскошной скотобойни своего кабинета, и его зубы блеснули в ослепительной улыбке, когда автор вошел в сопровождении молодого человека.
— Доброе утро, дорогой сэр, — сказал Ф. Тэтчер Ван Арчер, учтиво наклонив свою изысканную голову. — Как поживает фараон всех писателей?
— Неплохо, — ответил Гровел, быстро моргая.
— Это мой брат Стивен, — сказал писатель, кивнув в сторону Эдди Томпсона. — Наследник литературного трона.
— Да-да, приятно познакомиться. — Казалось, ему не по себе. — Не хотите ли войти?
— Конечно, конечно. Стивен, подождешь здесь?
Арчер исчез в святилище кабинета вместе с издателем, а Эдди Томпсон сел на диван в приемной. Впервые он начал думать решительно. Он был на месте. У него было предчувствие, когда он спускался к машине, предчувствие, что есть выход из этой запутанной ситуации, но теперь оно отказывалось прийти к нему. Его псевдо-личность была там, подписывая контракт от его имени. Затем его псевдо-личность вернётся к их жене, где живет как у себя дома, и похоже на этом все кончалось. Эдди Томпсон проклинал судьбу, которая заставила его полностью уничтожить свое истинное «Я». Во всем мире не было никого, к кому он мог бы обратиться за помощью. Его собственная жена приняла этого позера за его настоящую личность; издатель, конечно, был слишком глуп, чтобы заметить какие-либо несоответствия. Что за ситуация! Размышления Томпсона прервало появление в приемной какой-то фигуры. Это был Артур Кил, лучший друг Томпсона. Кил, как и Ван Арчер, был выдающимся писателем, и у них было много общего. Они часто встречались — по крайней мере пару раз в неделю, — и Томпсон питал к нему искреннюю привязанность.
— Эй, Арт! — позвал Эдди Томпсон. Очкарик вздрогнул и обернулся. Сделав это, Томпсон понял, как он сам выглядит, и быстро спрятал лицо.
— Меня кто-то звал? — спросил Кил у стенографистки.
— Я ничего не слышала, — ответила девушка.
— О, извините. Должно быть, у меня разыгралось воображение. Скажите, каковы шансы повидать мистера Гровела?
— Не сейчас, мистер Кил. Он ведет переговоры с безумным гением.
Эдди Томпсон навострил уши.
— Не старый ли это Ван Арчер, бородатый король?
Девушка рассмеялась.
— О, мистер Кил!
— Полагаю, он подписывает с издателем другой контракт. Ладно, я подожду. Нельзя вторгаться к издателю в присутствии гения.
Кил сел рядом с Томпсоном.
— Я думала, мистер Ван Арчер ваш друг, — сказала девушка.
— Да, да, — поспешно ответил Кил. — Мне очень нравится Тэтчер. Он хороший парень, когда узнаешь его. Но в том-то и беда — трудно познакомиться с ним. Он прячется под этим шпинатом бороды и за своей нелепой одеждой, и всякий раз, когда вы подходите к нему, то опасаетесь, что он может уколоть вас своей тростью. Я бы хотел, чтобы он перестал притворяться, для его же блага.
— Знаете, по правде говоря, я думаю, что вы правы, — призналась девушка. — Мистер ван Арчер пугает людей. Он всегда такой серьезный, и говорит так высокомерно. Я вижу, что сюда приходит много авторов, и есть довольно занятные личности, прошу прощения, но мистер ван Арчер уделывает их всех.
Уши Эдди Томпсона горели огнем. Потом навострились. Внутренняя дверь открылась, и в щель просунулась борода Ван Арчера.
— Стив, зайди на минутку, — позвал он. — Я бы хотел, чтобы ты тоже поговорил с мистером Гровелом. — Он заметил Артура Кила. — О, приветствую вас, собрат филолог! На пару слов, сэр Оракул. — Он выскочил навстречу другу и, проходя мимо Томпсона, прошептал: — Ради бога, поговори с Гровелом. Он меня беспокоит.
Эдди Томпсон вошел в кабинет и закрыл за собой дверь, затем повернулся лицом к Петрониусу. Издатель скорчился за столом, обливаясь потом.
— Садитесь, молодой человек, — прогремел он. — Ван Арчер сказал мне, что вы только что стали его менеджером.
— О да, — ответил Томпсон. — Так и есть.
— Ну, ему-то он точно нужен, — возразил Гровел. — Он, безусловно, нуждается в нем. Мне тоже нужен переводчик, простите за откровенность.
— Давайте к делу.
— Теперь я буду откровенен, мой мальчик. Я уже много лет веду дела с Ван Арчером, и позвольте сказать вам, что этот человек не сахар. Он хороший писатель, и умный, но с ним просто невозможно разговаривать. Я, кажется, не понимаю его реплики, вот и все. Заходит сюда, дергает себя за бороду и выплевывает много фальшивых фраз, пока я окончательно не запутываюсь.
Эдди Томпсон снова моргнул. Затем его решимость окрепла.
— Конечно, вы не понимаете Ван Арчера, невежественный вы бабуин! — сказал он. — Чтобы это произошло, ему пришлось бы прийти сюда и общаться как с ребенком.
— Что… что это? — пробормотал Петрониус Гровел.
— Вы слышали меня, Пит! — заявил Томпсон. — Почему вы должны понимать Ван Арчера? Вы ничего не знаете об этом человеке. Вы даже не читали его книг.
— У меня они есть, конечно, — возмущенно заявил издатель.
— Вы лжете сквозь зубы, а они фальшивые! — прогремел Эдди Томпсон. — Вы не читали ничего, кроме отчетов о продажах его книг. Продажи хорошие, так что Ван Арчер хорош. Почему бы вам не прочитать, что он пишет, и не разузнать что-нибудь о нем? Он гений! Неудивительно, что вы не понимаете, о чем он говорит. Неужели вы думаете, что он станет тратить свой драгоценный ум на разговоры с таким жадным до денег, невежественным идиотом, как вы, который не способен читать комиксы, не шевеля губами?
Лицо Петрониуса Гровела приобрело оттенок, который художник обозначил бы эпитетом «глубоко фиолетовый». Он издавал дикие звуки.
— Не обращайте внимания, Гровел. Мне все равно, что вы думаете о Ван Арчере, и обо мне тоже. Меня волнует только то, что вы думаете о том, как он продаются его книги, и я знаю, что вам это нравится. Так вы подпишете контракт или нет? Вот и все. Да или нет? Для вас это простой, понятный разговор. Это то, что вы хотите, не так ли?
Издатель Гровел встал и сделал глубокий вдох. На мгновение показалось, что он вот-вот задохнется и лопнет. Затем его толстое лицо расплылось в широкой улыбке. Он протянул пухлую руку.
— Знаешь, Стив, — сказал он, — ты мне нравишься. У тебя есть мужество. Да, сэр, я бы хотел, чтобы старый Ван Арчер слез с лошади и поговорил со мной как мужчина с мужчиной. Наверное, вы правы — я довольно тупой и не имею дела с гениями. Но я могу распо-знать характер, когда вижу его, и, клянусь Богом, он у тебя есть! Конечно, я подпишу контракт. Позови его!
Эдди Томпсон шагнул к двери, подмигнул и Ф. Тэтчер Ван Арчер вошел в комнату, постукивая тростью по полу.
— Распишись здесь, — добродушно сказал Петрониус. — Я передумал. Знаешь, я никогда не понимал тебя, Тэтчер, и не скрываю этого. Но твой брат, вот он меня образумил. Если ты хоть чем — то похож на него, несмотря на всю свою гениальность, то я дурак. Кстати, я хотел бы прочитать рукопись твоей новой книги, прежде чем мы приступим к печати первого издания. Читатели говорят мне, что это довольно хорошо, и я думаю, что возьму на себя риск.
Ф. Тэтчер Ван Арчер изящно изогнул брови. Эдди Томпсон подтолкнул его локтем и вывел из комнаты.
Снаружи, в машине, Ван Арчер разговорился.
— Не знаю, как тебе это удалось, — признался он. — Я говорил и говорил, пока не посинел, но старый людоед только смотрел на меня и бормотал, что не уверен насчет контракта.
— Я разберусь со своими делами, а ты со своими, — мудро сказал Эдди Томпсон. — Сейчас мне не терпится вернуться домой к жене.
Ван Арчер улыбнулся.
— Наша жена — очаровательная женщина, не так ли? — заметил он.
— Конечно, — ответил Томпсон.
— Знаешь, — Ван Арчер деликатно кашлянул, — я как раз собирался поговорить с тобой об этом. Теперь, когда контракт подписан и улажен, я подумал, что, возможно, будет лучше, если ты… уйдешь.
— Уйти? — пробормотал Эдди Томпсон.
— Да, конечно. Видишь ли, ты мне больше не нужен, и, возможно, будет неловко, если мы оба окажемся в одном доме с Мэйзи и все такое.
Машина обогнула подъездную аллею дома Ван Арчеров, но Эдди Томпсона подбросило, и не из-за рывка от поворота.
— Послушай, негодяй, ты не можешь отнять у меня жену! — закричал он. — Твоя жена!? Мой дорогой мальчик, у тебя нет жены. Она моя жена.
Ван Арчер оставался невозмутим, но, когда они вышли из машины, в его глазах появился злой блеск.
— И если подумать, то, что я сказал вчера вечером, было правдой. Это мой дом, мой, а не твой. Они мои друзья, и мои читатели, а не твои. А контракт, который ты только что помог получить, — это мой контакт, я его подписал. Конечно, это я все пишу. Так что, я думаю, на самом деле, для тебя будет лучше убраться отсюда. Я не люблю тунеядцев.
— Ты собираешься выгнать меня из моего собственного дома? — спросил Томпсон.
В сердце возникло внезапное щемящее чувство. Он знал, что рано или поздно до этого дойдет. Он мог заподозрить Ван Арчера в дружеских намерениях. Ван Арчер нуждался в нем, чтобы получить контракт. Теперь все улажено, и Ван Арчер может вышвырнуть его на улицу. Когда они вошли в дом и поднялись по лестнице в спальню, он с трудом волочил за собой ноги. — Но послушай, приятель… — начал он дрожащим голосом. — Что мне делать, куда идти?
— Меня это не касается, — отрезал Ван Арчер. Он почувствовал свое преимущество и воспользовался им. — Ты мой младший брат Стиви, и ты просто уходишь, понимаешь?
Ван Арчер переоделся в знакомый пурпурный халат, закурил сигарету и вставил ее в изящный мундштук.
— А если я не пойду? — в отчаянии прошептал Томпсон.
— Тогда тебя увезут, — ответил бородач.
— Увезут?
— Конечно. В психушку. Знаешь, ты немного сумасшедший. Ты даже сам признался в этом Мэйзи.
— Ты не посмеешь!
— Я осмелюсь на что угодно. Ты сам это сделал, знаешь ли. Ты создал Ф. Тэтчера Ван Арчера, и теперь он реален. Он владеет твоим домом, твоим телом, твоим ремеслом, твоей карьерой и женой.
— Только не Мэйзи! — завопил Томпсон. — Меня не волнуют ни писательство, ни деньги. Все может пойти к черту, слышишь? Ты можешь получить это. В каком-то смысле это был хороший опыт для меня. Это научило меня, как мало на самом деле значит вся эта глупая элегантность, каким глупым я был, что превратил себя в осла, чтобы получить это. Возьми этот псевдоним и забирай себе мою карьеру, если хочешь. Но я хочу Мэйзи!
— Я тоже, — сказал Ф. Тэтчер Ван Арчер. — И я собираюсь оставить ее себе.
Эдди Томпсон угрожающе рванулся вперед.
— Еще раз тронешь мою жену, и я убью тебя. Она моя жена, а не твоя.
— Ну, она вышла за меня замуж! — возразил Ван Арчер.
— Хорошо, но она любит меня. Я узнал это сегодня.
— Это больше не повторится, уверяю тебя, — сказал Ван Арчер. — Мне все равно, выйдет она за нас обоих или нет.
— Ты не смеешь обвинять мою жену в двоеженстве, — прорычал Томпсон. — Не смей называть Мейзи так, ты псевдо-пустота!
— Что это? — ахнул Ван Арчер.
— Предчувствие! — Томпсон пробормотал про себя. — Да, именно так! Предчувствие!
— Какое предчувствие?
— Послушай, Ван Арчер. — Эдди Томпсон толкнул писателя. — Слушай внимательно. Ты очень уверен в себе, не так ли?
— Почему бы и нет? — с вызовом сказал бородач. — Я знаю, что из себя представляю.
— Ты стоишь одной ногой в могиле, — свирепо сказал Томпсон. — И ничего ты не знаешь. Ты думаешь, что у тебя есть деньги, карьера, друзья, любящая жена, не так ли? А вот и нет. Они мои — все мои.
— Что ты имеешь в виду?
— Твоя жена тебя не любит. Она любит меня. Я узнал об этом сегодня утром. Она ненавидит твою дурацкую бороду, и твою дурацкую, диковинную одежду, и твои кривляния по всякому поводу. Она любит меня — ту малую часть, которую я когда-либо ей показывал. Я думал, что завоюю ее этим бессмысленным маскарадом, но я ошибался. Мэйзи ненавидит тебя и все, что ты отстаиваешь. И твоих друзей. Знаешь, что твои друзья думают о тебе за твоей спиной? Тебя называют «безумным гением». Почему-то даже офисные девушки смеются над твоим нелепым позёрством. Где-то глубоко внутри, под этой мишурой и многосложными словами, они могут чувствовать меня, и именно поэтому им удается терпеть тебя. Но в глубине души они презирают все мелодраматические профессиональные авторские фокусы, которые ты отпускаешь.
— Я…
— Заткнись и слушай. Ты думаешь, что сможешь обойтись без меня? Да ты и десяти минут не протянешь. Ты не можешь писать без меня. Всякий раз, когда ты попадаешь в трудное положение, я должен помочь тебе выбраться из этой передряги. И если бы не мой мозг, ты бы даже не смог получить контракт на сочинение глупых историй.
Эдди Томпсон выпрямился во весь рост.
— Я кое-что выяснил, — заявил он. — Вы не можете обойтись без меня, Ф. Тэтчер Ван Арчер, но я могу обойтись без вас! Я был дураком, что не осознавал этого — обманывал себя и мир все эти годы, пытаясь быть тем, кем я не являюсь. Я могу быть собой и прекрасно жить. Теперь я это знаю. Потому что ты беспомощен — ты порождение моего разума, и в тебе нет ни индивидуальности, ни инициативы, ничего. Просто большой картонный фасад, подделка. Много одежды, борода и болтовня. У тебя кишка тонка! Вышвырнуть меня? Бедный глупец, я собираюсь вышвырнуть тебя!
Это была фантазия, или Томпсон видел, как Ван Арчер побледнел? Бородатый автор казался тоньше, почти прозрачным.
— Ты просто плод моего воображения, — сказал Эдди. — Когда я забываю о тебе, ты перестаешь существовать. Ты признаешь, что я создал тебя — очень хорошо, я же могу и уничтожить тебя. Порву, как плохую рукопись!
— Да? — голос был тонким, но в нем чувствовалась страшная напряженность. — Может и так. Но у тебя никогда не будет шанса. Я убью тебя первым!
Бледная фигура совершила быстрый рывок. Худые руки сомкнулись на шее Эдди Томпсона, и оба упали на пол. Томпсон вцепился в пурпурный халат, дернул за бороду. Он боролся за свою жизнь, за свой рассудок, за Мэйзи. Эта мысль придала ему мужества. Всепоглощающая ненависть к этому существу охватила его. Он ненавидел это жеманное лицо, остроконечную бородку, экзотический костюм; ненавидел с чистым, здоровым отвращением. Впервые он ясно увидел, каким инкубом стало это искусственное создание — и вложил всю свою силу воли в удар, который врезался в тонкую челюсть призрака.
— Я порву тебя, как испорченную рукопись, — проворчал он. — Получите это, мистер Ф. Тэтчер Ван Арчер, и…
— Тэтчер!
Голос прорезал его сознание и пронзил чувства. Тяжело дыша, он поднял голову. В дверях стояла Мэйзи, ее голубые глаза были полны удивления. — Тэтчер, что ты делаешь, валяясь на полу?
Томпсон моргнул. Она обращалась не к писателю, а к нему самому! Он посмотрел на фигуру в пурпурном халате. Фигуры не было. Пурпурный халат лежал на полу и был совершенно пуст. Не было никакого мужчины с бородой, ничего, кроме помятого платья, с которым он все еще боролся.
— Тэтчер, что на тебя нашло? — Мэйзи вошла в комнату. — Что ты делаешь со своей одеждой?
Эдди Томпсон поднялся на ноги и медленно улыбнулся.
— Я просто выбрасывал эту чертову штуку, милая, — сказал он. —
Хочу избавиться от этой старой одежды…
— Тэтчер, ты сбрил бороду!
Томпсон повернулся к зеркалу. Да, он все еще был безбород, все еще выглядел молодым. Он улыбнулся, вспомнив утреннее замечание Мэйзи о том, что он похож на Тайрона Пауэра. Что ж, он довольно симпатичный! Он повернулся к женщине.
— Просто решил отметить этот день, — сказал он и улыбнулся. — Я начинаю новую жизнь, дорогая. Потому что я только что подписал новый контракт.
— Ты его получил? — радостно воскликнула Мэйзи.
— Конечно, — сказал Эдди Томпсон, притягивая ее к себе. — А как насчет поцелуя?
— Почему… — Эдди Томпсон прервал поцелуем зарождающийся вопрос. Прошло много времени, прежде чем она заговорила снова. — Ты напоминаешь мне Стива, — хихикнула она. — Знаешь, Тэтчер, ты на него похож… Скажи, где он?
— О, он просто снова куда-то уехал, — сказал Эдди и добавил ободряюще. — С ним все будет в порядке. Не думаю, что он вернется, но с ним все будет в порядке.
— Он был очень мил, — вздохнула Мэйзи. — Но ведь ты тоже хороший. — Она улыбнулась. — Я так рада, что ты избавился от этой ужасной одежды, дорогой. Я всегда этого хотела. А теперь я могу купить тебе электробритву и все такое.
— Конечно. Ну, пойдем. Будем праздновать сегодня вечером. Надень свою пляжную пижаму.
— Пляжная пижама?
— Конечно. Мы поедем кататься на американских горках.
— Тэтчер! Ты серьезно?
— Конечно, дорогая.
— Ты мне нравишься таким, — радостно призналась Мэйзи. — Я… я хочу, чтобы ты всегда был такой.
— Буду, — сказал Эдди Томпсон с отсутствующим взглядом. — Да, милая, отныне я всегда буду самим собой!
Очень жаль, что у этой истории нет подходящих декораций. Думаю, подошли бы Прага или Будапешт — те иностранные города, о которых никто ничего не знает, но смутно ассоциирует с Белой Лугоши или Питером Лорре. Вот что нужно этой истории: обстановка и атмосфера, то, что в книгах называется «нарастание», а критиками фантастики — «страсть к эпитетам». Но мне просто не повезло, что это оказалось правдой, и я не могу представить себе ничего иного, кроме того, как это произошло. Вот в таком ключе и пойдет мой рассказ.
Может, оно и к лучшему. Я заметил, что в том, что мы с юмором называем «реальной жизнью» значительные события происходят внезапно. Когда делаешь предложение девушке, на заднем плане оркестр студии Парамаунт не играет «Liebestraum». Не бывает трех страниц описания дурных предчувствий, предшествующих настоящей железнодорожной катастрофе, в которой вам перерезает горло. В реальной жизни подобные редкие моменты ледяного ужаса наступают внезапно, без предупреждения. Иногда они происходят при ярком солнечном свете утра, среди рутины дней. И вот тогда образуется контраст, необычность жутких вещей при обычных обстоятельствах, порождающая истинный ужас.
Так оно и произошло — ни замков с привидениями, ни безумных гипнотизеров, ни воронов, кружащих и каркающих над головой, ни проклятой, окровавленной Луны. Но каким бы простым и внезапным это ни было, я все равно просыпаюсь посреди ночи в холодном поту при воспоминании о вечеринке Мейбл Фиске. Я жил в Лос-Анджелесе, когда встретил Мейбл. Это было до того, как я стал коммерсантом. У меня имелась комнатка в ночлежке, где я питался крекерами с молоком и писал Великий американский роман.
Уж извините за эту автобиографию, но необходимо объяснить мои отношения с Мейбл Фиске. Она владела домом недалеко от Лагуна-Бич, чувством юмора и широким кругом знакомых. Вот почему она мне нравилась. У нее был дом, и раз в неделю я мог заскочить к ней на ужин. Голод не знает совести. К тому же у нее было всё в порядке с чувством юмора, а мне такие люди нравятся.
Само по себе одиночество — вид голода. Широкий круг знакомых Мейбл позволял мне встречать у нее интересных людей. Для такого болтуна, как я, это божья милость. Признаюсь, я боготворил Мейбл Фиске. Не в романтическом смысле, а в социальном. Мейбл была маленькой брюнеткой мышиного типа лет тридцати пяти. После смерти мужа, весьма состоятельного сценариста, она жила в каком-то тумане — мороке, в котором вращались ее старые друзья из светского общества, являвшиеся в дом в любое время дня и ночи. Ее дом, бар и усадьба были постоянно открыты.
В этой толпе, таскавшей салаты из холодильника, обжигавшей сигаретами клавиши пианино до коричневого цвета и умножавшей кучу пустых бутылок в ванне, попадалось немало интересных людей. Преобладали киношники, но бывали и приезжие бизнесмены, профессора колледжей, ковбои с ранчо, авиаторы, таксисты, отшельники, художники-кубисты, комики с радио, мессии, свами[29] и адмиралы Тихоокеанского флота. Но иногда попадалась оккультная публика. Мейбл и ее покойный муж, казалось, были в близких отношениях со всеми йогами, прорицателями, метафизиками и сумасбродами на побережье. Обычно те приезжали сюда на выходные, размахивая кристаллами, гороскопами и талисманами, бормоча о Парацельсе, Сведенборге, Гермесе и божественном отце. В развевающихся одеждах, с бородами как у царя Давида, в вечерних нарядах и париках, в хламидах и босиком — все они гарцевали под добродушным воздействием джина.
Честно говоря, это казалось мне увлекательным. Я был достаточно впечатлителен, чтобы с удовольствием обращаться к киношной шишке по имени; достаточно жаден, чтобы мечтать о встрече с каким-нибудь одурманенным издателем, способным подарить мою книгу миру; достаточно человечен, чтобы наслаждаться этими фантастическими вечеринками. Вот как это было. Вот каким был я.
Я был там в субботу вечером 30 апреля 1940 года. В тот день я добрался автостопом до дома около пяти. Время близилось к обеду, а у меня появился очень хороший аппетит. Я вошел — по субботам к Мейбл не стучали — и оглядел гостиную. Комната вполне заслуживала такого названия. Погостили в ней изрядно. Никогда еще я не видел комнаты, которая выглядела бы настолько заму соренной. Стены почернели от дыма, на каминной полке красовались фрески с губной помадой, на полу лежало то, что когда-то было восточным ковром, а теперь превратилось в нечто вроде тегеранской пепельной урны. Мебель стояла (покореженная и расшатанная) парадом изуродованных войной стульев — без подлокотников и ножек, кое-что даже без сидений. Диваны превратились в груды выпотрошенной набивки. Стрелки дедушкиных часов на каминной полке были опущены вниз, образуя рот, а циферблат перекрашен в карикатуру на Граучо Маркса. В камине стоял переносной холодильник для тех, кто был слишком слаб, чтобы искать пищу на кухне.
Оглядевшись, я заметил лица нескольких старых друзей. Любой, с кем ты когда-либо выпивал у Мейбл, становился «старым другом». Там был Сирил Брюс, киноактер, кумир утренних шоу, чей пик карьеры почти закончился. Высокий светловолосый мужчина лет сорока; его глаза были опустошены светом прожекторов и солнца в равных долях.
Брюс увлеченно беседовал с Энсенадой Эдди, смуглым маленьким филиппинцем, чьи ноги никогда не сковывала обувь. Энсенада был таинственным бродягой, который все свое время проводил за сочинением бесплатных стихов — он не мог их продать. Брюс и Эдди заметили меня одновременно и подошли. Брюс пожал мне руку, и Эдди предложил бокал, что для него было равнозначно приветствию.
— Добро пожаловать в Либерти-Холл, — усмехнулся Брюс.
— Я бы назвала его «зал распутников», — раздался голос у меня за спиной. Заговорила Лавиния Хирн, статная блондинка, утверждавшая, что она художница, но не предъявлявшая никаких своих работ, кроме густо нарумяненного лица.
— Не обращайте внимания на Лавинию, у нее кружится голова, — сказал Арчи Блейн, агент писателя, появившийся рядом с ней.
Мне нравился Блейн, он обычно спасал меня от внимания шизоидных гостей.
— Наслаждаешься? — спросил он меня.
За меня ответила Лавиния.
— Он всегда получает удовольствие! Но редко наслаждается кем-то еще.
— Ну и толпа, — заметил я Блейну, когда Лавиния, Брюс и Энсенада Эдди удалились. Это была настоящая шайка. В дополнение к тем, кого уже встретил, я узнал нескольких человек, бродивших из гостиной на кухню и обратно. Там были ковбой, плейбой и помощник официанта, композитор, домохозяйка, пожилая женщина-психиатр и бурлескная хористка. Все они (а) шли на кухню выпить, (б) выходили из кухни с напитком или (в) оставались на кухне и пили. Разговор бурлил, как фальшивое шампанское.
— Послушай, Занук, если ты хочешь, чтобы я добавил, в картину генерала Гранта, тебе придется вырезать братьев Ритц…
— …а у этого Жиля де Рэ был обычай доставать маленьких детей…
— …а он, видишь ли, заигрывает со мной, так что я спрашиваю, что ты хочешь за два пива, представление?
— …ладно, я радикалка. Но я беспристрастна — ненавижу всех одинаково…
— …он так наивен в своей утонченности…
— …я смешаю их сразу…
— …иногда любопытно, как же люди возвышаются и падают…
— …хотите знать, когда в этом зоопарке настанет время кормежки?
Последняя фраза задела чувствительную струну в моей груди и ниже, в животе. Я повернулся к Арчи Блейну.
— Когда мы будем есть? — спросил я.
— Когда вернется Мейбл, — ответил он.
Лавиния, войдя, услышала его.
— Когда Мейбл что? — она хихикнула. — Блейн, ты преступник, ты же не хочешь сказать, что наша Мейбл ушла?
Блейн кивнул.
— Но Мейбл никогда не выходит из дому, — простонала Лавиния. — Это конец света.
— Она поехала в Лос-Анджелес за важными гостями, — предположил Блейн. Лавиния выглядела ошеломленной.
— Она не прошла бы и десяти кварталов, чтобы встретиться с Рузвельтом. Или Чарли Маккарти.
— Должно быть, намечается большой вечер, — заметил я. — Интересно, что случилось, каких гостей она привезет?
— Иди на кухню, — посоветовал Блейн. — Тамошняя публика тебе подскажет. Они никогда не появляются здесь просто так.
Я пошел. Кухня стала темным святилищем Вакха, но сегодня в ней находились странные поклонники. Там были смуглые люди в тюрбанах, бледные мужчины в тогах, изможденные женщины в развевающихся платьях. Бороды яростно тряслись, тонкие пальцы жестикулировали, губы казались красными пятнами. Такая странно одетая болтливая толпа означала только одно — оккультисты. Это было собрание «измов» и «ософий», сборище «ологий» и «абристов». Лица в целом были мне незнакомы, но интересны. Мешанина звуков: низкие мужские голоса, пронзительные женские и диковинные иностранные интонации сливались в гам, из которого я постепенно извлекал информацию. Сегодня было 30 апреля. Завтра настанет первый майский день, украсят майские деревья, пройдут коммунистические парады и все такое. Но дело было не в этом. Сегодня настает Вальпургиева ночь. Вальпургиева ночь, вечная ночь шабаша — сходки ведьм. Канун Черной Мессы.
В канун Вальпургиевой ночи демонические звезды образовывали темную комбинацию. В Вальпургиеву ночь существа, которые должны ползать, ходили; существа, которые должны были лежать и гнить, начинали ползать. В Вальпургиеву ночь собирались шабаши и пили в честь Мастера всех тайн. В Вальпургиеву ночь оживало все древнее зло. Христиане соблюдали свои святые дни, а дьяволопоклонники — свои нечестивые ночи.
Но где была Мэйбл Фиске в Вальпургиеву ночь? Мейбл узнала, что на побережье ожидается доктор Войдин, сатанист. Она собиралась обработать его, отсюда и ее поездка. Этот доктор Войдин, кто он? Сказочная фигура, богатый европейский манихей. Некоторые говорили, что он любитель некромантии. Что он делал на побережье? О, это был секрет. Конечно, ходили слухи о подпольном поклонении дьяволу, о довольно крупном культе, приверженцами которого были многие богатые чудаки, горстка киношников и несколько серьезных студентов. Ходили слухи, что доктор должен был отслужить мессу — черную мессу шабаша, всегда проводимую на ведьминой горе.
Шабаш. Где и когда? Кто знает? Естественно, это был секрет. Сатанисты не раскрывали свою веру и ее тайны. Но на самом деле никто не шутил, и ходили удивительные толки о дьяволопоклонстве, о том, как проводились обряды, и почему, и кто на них присутствовал. И где, черт возьми, еще одна бутылка джина? Я стоял в дверях и слушал, как толпа дилетантов бормочет о тайнах, более древних, чем Сфинкс, и вдруг меня в полной мере поразило это несоответствие публики и темы разговора. Я начал смеяться. Потом вошел и выпил.
Ко мне присоединились Арчи Блейн, Лавиния и Сирил Брюс. Мы говорили о «Золотой ветви», двойном скотче, Квонгфу-Цзе, Торне Смите, Тиле Уленшпигеле, новой картине Брюса, трезвости Блейна и пьянстве Лавинии, и я как раз ловко перевел разговор на книгу и начал допивать пятый бокал, когда появилась Мэйбл Фиске. Она вошла, и это произошло необычно. Мэйбл была из тех женщин, которые не просто появляются, а вплывают. Но сегодня, несмотря на легкое замешательство, я увидел, что она вошла. Ее хрупкая фигурка на мгновение замерла в дверях. Я так и не смог переварить фразу «на мгновение застыла», когда читал эти строчки, но именно это и сделала Мейбл. Она оглядела толпу, а затем решительно двинулась вперед. Мейбл была трезва.
Ее карие глаза сверкнули.
— Привет, Боб, — поздоровалась она. — Брюс, Блейн — займитесь выпивкой, Лавиния, помогите мне вытащить отсюда этих тупоголовых.
Мы ходили, толкали, вели, убеждали уйти большинство пьющих эстетов в другую комнату. Затем Мейбл поманила к себе людей, ожидавших в дверях.
— Входите, доктор, — пригласила она.
Теперь я подумал, что это шутка. Я пил с Блейном, подтрунивал над ним по поводу шабаша и представлял себе длинноволосого старикашку, каким окажется доктор Войдин. Лавиния назвала его «французским пуделем с примесью Зигмунда Фрейда в части бороды». Но высокая, тощая, как труп, фигура в черном пальто оказалась настоящей. У него было бледное лицо аскета, глаза — древние, черные, как забытые ночи. Нет, во мне не говорил ни скотч, ни второй Бен Хект. Взгляд доктора Войдина стал серьезным и предостерегающим. Он убрал выбившуюся серебряную прядь к своим черным вьющимся волосам и протянул коготь — клянусь небом, на мгновение мне показалось, что это коготь! — поздороваться за руку.
Его голос походил на мурлыканье черной, мудрой, зловещей кошки.
— Очень приятно. Вы писали о колдовстве, не так ли? Нам надо поговорить. А это мой коллега Дюбуа.
Я бы не удивился, услышав «Хассим». Но это был «Дюбуа», как когда-то «Кристоф». Огромный негр, несомненно гаитянин, словно черное дерево в вечернем костюме.
— И преподобный мистер Орсак.
В том, как доктор Войдин произнес это имя, угадывалась насмешка, и насмешка была в глазах маленького лысого Орсака, который сжал мою руку холодной, пухлой хваткой, как труп в морге. Мне не нравился этот маленький иностранец с рыбьими глазками и не нравился столь же насмешливый негр-великан. Это касалось и высокого худощавого человека, словно появившегося из рассказов По…
— Мы еще встретимся за обедом, — промурлыкал доктор Войдин. Он повернулся и вместе с негром и священником вышел из комнаты в сопровождении Мейбл. Лавиния изумленно ухмыльнулась.
— Какое трио, — заметила она про себя. — Дракула, Дядя Том и епископ Шапиро.
— Этот человек … беспокоит меня, — прокомментировал Блейн. Он посмотрел мне в глаза, и я медленно кивнул, угадав его мысли. — Интересно, знает ли Мейбл, что происходит, — продолжал Блейн. — Он не из любителей-оккультистов. Я довольно скептически отношусь к этому, но если когда-либо и видел, как ходит живое, воплощенное в человеке зло, то оно заключено именно в этом субъекте. Я беспокоюсь о сегодняшнем вечере.
— Смерть, — хихикнула Лавиния, — взяла отпуск.
И сколько времени она проведет на этой вечеринке! Ни Блейн, ни я не могли смеяться над этой шуткой, потому что в ней угадывалась зловещая доля правды. Даже в звонке к ужину слышалось что-то зловещее. Мейбл открыла малую столовую, и мы повернулись, чтобы войти. За столом сидело всего двадцать человек. Может быть, человек десять или около того ушли по настоянию Мейбл. У нее появился дух целеустремленности, который удивил меня; она решительно выпроваживала гостей. Мэйбл сидела во главе стола вместе с доктором Войдином. черный Дюбуа и преподобный Орсак восседали рядом. Лавиния, Сирил Брюс, Блейн и команда эзотериков составляли остальную часть компании.
Для дома Мейбл обед получился очень хорош. На этот раз длинный стол оказался безупречно чист. Еду, очевидно, доставили из ресторана и прилично подали. Но никто не произнес ни слова. В воздухе повисло напряжение. Изменившиеся манеры Мейбл, казалось, удивили ее друзей. Оккультисты нервно смотрели на мрачную фигуру доктора Войдина. Им показалось, что он играет роль скелета на пиру. Во время обеда мы с Блейном наблюдали за невозмутимой маской смерти на месте его лица. Никто не ел много. Мэйбл шептала что-то Войдину, тот шептал что-то Орсаку и Дюбуа. Я вспомнил те мерзкие слухи, которые недавно ходили по кухне, и задумался. Сами распространители слухов тоже удивлялись. Я понял это, потому что они начали пить.
Лавиния, конечно, задавала темп.
— Бррр, — хихикнула она, встала и пошла на кухню за бутылкой. Остальные последовали за ней. С этого момента за столом стали пить постоянно и серьезно. Не слышалось ни смеха, ни разговоров — только трепещущие взгляды на мертвое лицо доктора и торопливые глотки из бокалов. Настроение компании упало — одно из тех стадных импульсивных явлений, которые временами, кажется, загоняют общество в тупик.
— Приговоренный к смерти плотно позавтракал, — прошептала Лавиния. Она налила нам с Блейном. Эта сцена все больше напоминала мне По — его историю о короле Чума и о пьяницахматросах, забравшихся в лавку гробовщика. Пьянка обреченных, так сказать. Мы выпили. Блейн уставился на меня. Мейбл что-то пробормотала, обращаясь к Войдину. Оккультисты снова наполнили бокалы. И все же, не происходило ничего по-настоящему неправильного или неуместного. При этом в зале царила паника. Я чувствовал, как она растет с каждым учащенным вдохом. То, как Войдин смотрел на стол, злорадство в глазах Орсака, насмешка на лице Дюбуа. Выражение решимости на лице Мейбл изменилось. Что-то было не так. Неужели это действительно дом Мейбл, ее беззаботные друзья? Что-то чужое прокралось внутрь и притаилось в ожидании. Ожидании чего? Мейбл поднялась со стула.
— Послушайте, друзья. У меня для вас сюрприз.
Я сразу уловил напряженные нотки в ее голосе, который утратил естественность. Что-то случилось.
Она продолжала:
— Доктор Войдин только что вернулся из поездки по Европе и утверждает, что ему удалось раздобыть настоящего вина. Он привез с собой полдюжины бутылок на моей машине. Давайте попробуем?
— Да. Почему бы и нет?
И так продолжалось дальше, с разными оттенками и интонациями. Гости были просто подготовлены к этому психологическому внушению. Я как-то странно посмотрел на Блейна, и он подмигнул. Да, за всем этим стояла некая цель. Дюбуа вышел из комнаты. Вскоре негр вернулся, помогая слуге расставлять бокалы на столе. Затем он достал несколько высоких зеленых бутылок без этикеток.
— Послушайте, что это за штука? — спросил Брюс. Доктор Войдин улыбнулся.
— Это специальный урожай с моих виноградников, — ответил он. — Священное вино.
Дюбуа разлил напиток.
Слова доктора должны были щелкнуть в голове, но я чувствовал себя ошеломленным. Ранее выпитое заставило мои мысли блуждать по темным тропам болезненных фантазий. Минут десять я сидел в каком-то рассеянном трансе. Думаю, я понял, что происходит, только когда начался разговор. Потому что внезапно — казалось, внезапно — все заговорили. Я поднял голову. На лицах отразилось странное оживление. Я посмотрел вниз. Мои пальцы вцепились в бокал, наполненный темно-красной жидкостью. Я огляделся. Двадцать рук повторили мой жест; сжимая в руке бокалы с рубиновой жидкостью, они подняли их, чтобы осушить до дна.
Словно черная тень, гигантский молчаливый истукан, Дюбуа ходил по кругу, наливая вино из длинных зеленых бутылок и наполняя бокалы. Я поднес бокал к губам и вдохнул аромат. Он был горьким, но соблазнительным, и будоражил не физические чувства, а воображение. Это напоминало поцелуй холодной женщины по имени Тайна, это была прохладная ласка змеи, это были объятия каменного Сфинкса. Я стряхнул с себя эти мысли. Откуда, черт возьми, они взялись? Подняв глаза, я увидел Войдина. Он тоже держал бокал, но, пока я смотрел, осторожно сунул его под стол и поднял пустым. Войдин не пил. Я толкнул локтем Блейна, который проследил за моим взглядом. Вместе мы очень осторожно последовали примеру доктора. Дюбуа не заметил этого. Он снова наполнил бокалы Блейна, мой и Войдина. Сильный аромат вина разнесся снова, и мне пришлось бороться со странным одуряющим запахом.
Я быстро огляделся. Шум разговоров звучал неправильно. Слева я наткнулся на стеклянные глаза Сирила Брюса. Он посмотрел сквозь меня и сказал:
— Много лун плывет в ночи, когда павлин взмывает в тень Кемета и Темный владыка восходит на трон своего восторга.
Он так и сказал. Брюс, актер, произнес это так, что не слышалось ни интонации, ни ударений, ни ритма в монотонности его холодного, мертвого голоса. Я восторженно смотрел в его мертвое лицо, пока он пил второй бокал.
— И над могилами сплетаются мандрагоры, ибо это ночь их желания, когда вся страсть выползает из темных мест, чтобы править людьми, которые разделяют шабаш.
Я повернулся к Лавинии и посмотрел в ее фиолетовые зрачки, когда коралловые губы девицы приоткрылись.
— Да здравствует Черный козел лесов! Гарцуй по звездам, о Принц, и твои копыта будут омыты красным сиянием! Черный козел идет…
Я тихонько сунул бокал под стол и вылил его содержимое на ковер. Сделав это, я снова почувствовал отвратительный запах вина, исходящий из бокала. Это был запах гашиша, мускуса, афродизиака, аромат теплой крови на алтаре непристойности. Вино Войдина из его личных виноградников походило на дьявольское варево! Это было вино для шабаша. Догадка вспыхнула в моем мозгу. Зловещее вино — напиток, преображающее человеческую природу, как дьявольская мазь преображает тела колдунов и ведьм. Вот с какой целью его использовали.
Вино Цирцеи. Я смотрел на лица — когда-то знакомые лица — окружавшие меня. Да, вино Цирцеи. Ибо я наблюдал не людей, а животных. Свиные рыла, собачьи морды, кошачьи глаза, волчьи зубы, уши нетопыря и красные слюнявые рты прорывались сквозь искаженную плоть. Свет ловил каждое затененное выражение лиц и заставлял их имитировать чью-нибудь звериную морду. А из глоток доносилось рычание зверей. Еда была обильна, и красное вино лилось рекой. Когтистые лапы хватали бокалы, наполняемые молчаливым Дюбуа. Лапы дрожали, поднося бокалы к оскаленным ртам, чтобы длинные красные языки могли коснуться их. Бокалы были выпиты до дна, а потом хлынула потоками неописуемая путаница слов.
Во главе стола сидел преподобный Орсак с нетронутым бокалом и закрытыми рыбьими глазками. Мэйбл Фиске посмеивалась. Доктор Войдин огляделся и тоже улыбнулся. Его улыбка казалась отчего-то хуже, чем любая из звериных гримас на окружавших меня лицах. Это была улыбка, которой не могло, не должно было быть — оскал трупа, ухмылка мертвеца. Он все знал. И знала Мейбл. Я впервые слышал подобный смех у Мэйбл Фиске. В ее безумном поведении угадывалась какая-то логика, определенная цель. Происходящее было кульминацией и завершением чего-то. Все было заранее спланировано и подготовлено. Пир продолжался, и какой! Мяукающие и вопящие, хихикающие и стонущие как звери люди, которых я когда-то знал, пили красное вино, превращаясь в бестий. А потом, когда вопли достигли крещендо, бестии превратились в демонов. Войдин поднялся на ноги и сказал:
— Час настал!
Они последовали за ним в другую комнату, ползая на четвереньках, прыгая, разрывая на себе одежду. Сирил Брюс, словно пес из преисподней, повернулся в дверях и яростно укусил Лавинию за ногу. Преподобный Орсак, Дюбуа, Мейбл и доктор Войдин остановились у порога, о чем-то шепчась. И, словно в мелодраме, я в нелепом положении съежился под столом, куда меня затащил Блейн. Мы слушали торжествующее мурлыканье Войдина.
— Вы хорошо поработали, миссис Фиске. Лучше, чем я ожидал. С вином у этих подхалимов не было никаких проблем.
— Три года, — пробормотала Мэйбл тихим голосом, который я едва различил. — Три года ушло на то, чтобы пройти этот путь, терпя всяких дураков, чтобы заслужить репутацию эксцентричного человека, снять дом и прикинуться одной из них, дабы претворить план в жизнь. Когда произойдет Изменение?
Это слово прозвучало в ее устах с особым ударением. Какое еще Изменение? Я в отчаянии подумал, что в ее словах скрывается намек. Неужели она специально все это спланировала? В сговоре с Войдином она заманила нас сюда, чтобы мы попали под влияние этого проклятого вина. Но почему?
Раздался голос Войдина.
— Оно произойдет немедленно. Ты поставила алтарь? Очень хорошо. Я готов к службе. У меня есть жертва и хозяин.
Алтарь. Служитель. Жертва. Хозяин. Вальпургиева Ночь. Черная месса. А теперь из соседней комнаты донеслись звуки органа. Дюбуа играл на нем, мучил инструмент, обдирая клавиши массивными, похожими на когти пальцами, и заставляя орган издавать вопли, рыдания и стоны, словно возносившиеся из ада. Это был «Судный день проклятых», который он играл при желтом свете свечи в комнате, явно преображенной безмолвными слугами за время нашей трапезы. Из жаровен за недавно задернутыми черными бархатными портьерами струился фимиам. В центре комнаты возвышался алтарь. Я видел это со своего наблюдательного пункта под столом, через щель в портьерах. Теперь вид был скрыт движущимися ногами Войдина, Мейбл и преподобного Орсака. Блейн толкнул меня локтем и прошептал:
— Никогда бы не поверил. Скрытная сатанистка, заманивающая возбужденных гостей, чтобы опоить их вином…
Гости? Эта мысль пронеслась у меня в голове. Где в другой комнате были гости?
— А что будет на шабаше?
— Ведьмы и колдуны, которые летают по воздуху. Люди в разных и причудливых формах странных зверей.
Почему-то эти слова, воскресшие в памяти из какой-то старой монографии по демонологии, теперь шепотом звучали в голове. Часть моего разума боролась с признаками ужаса. Отравленное вино, вино Цирцеи, превращающее людей в зверей. Я знал, что существует субботнее вино, которое пьют из винограда, сорванного под полной луной, винограда, питающегося кровью. Я читал о таких вещах. И я процитировал фразу, которая сейчас звучала в моей голове — «Люди в разных и чудных обличьях странных зверей».
Теперь эти две мысли встретились и соединились, породив чудовищную догадку. Дьяволу поклоняются с помощью насмешек и издевательств, человеческое же жилище свято, потому что в нем есть душа. Если человеческое тело может быть осквернено, то что может быть лучшей шуткой? Отравленное вино. Звери посетили шабаш…
Я заглянул в другую комнату и увидел, что кошмар стал явью. Ибо они хлынули с противоположной стороны зала, как непристойная орда. Прежде, чем я их увидел, гигантские тени поползли вдоль стены — тени, которых не должно было быть, не могло существовать. А потом — трупы, гнусные, ползающие трупы! Черная собака с высунутым языком сидела на корточках и мучительно ухмылялась. Черный пес с измученными глазами Сирила Брюса! Вошла огромная серая кошка, семеня от ужаса, но величественная даже в страхе. У меня в голове промелькнул образ Лавинии. Вошли крысы и свинья с человеческими глазами; впрыгнула маленькая зеленая жаба, квакая от страха и стыда. Войдин поддерживал огонь в жаровне, установленной сбоку от алтаря. Теперь на нем была черная сутана, а на Орсаке — красный капюшон, из-под которого выглядывало его бледное лицо. Он ухмыльнулся зверям, и его смех стал громче.
Конечно, я этого не вынес. Мэйбл была просто эксцентричной алкоголичкой, Лавиния — пьяницей-позёркой, Брюс — довольно заурядным человеком, и все происходило в обычном доме в Калифорнии. Мы живем в двадцатом веке; меньше чем в пяти милях от нас в кинотеатре играла Ширли Темпл, а в припаркованной неподалеку машине кто-то слушал квинтет Раймонда Скотта.
Мой разум боролся с тем, что видели глаза. Наверно, странные гости Мейбл привели стаю животных для своих сумасшедших церемоний, а мои друзья просто уехали. Этот любительский спектакль в гостиной был устроен именно так.
Так я рассуждал в отчаянии. Но при этом перебирал в уме план Мейбл: как она планировала провести эту ночь и угостить своих гостей вином шабаша, чтобы они могли превратиться в зверей и поклоняться силе дьявола. Я снова услышал ужасные крики из человеческих глоток, снова увидел ужасную перемену в лицах, когда-то знакомых. Я увидел черную собаку с глазами Сирила Брюса и серую кошку, с походкой, как у Лавинии. Я боролся, но не мог забыть это зрелище. А из соседней комнаты гремел орган, я слышал скулеж зверей и вдыхал резкий животный запах, смешанный с запахом ладана. Я боролся и проиграл.
— Боже, дай мне выпить! — выдохнул я. Блейн, присевший под столом рядом со мной, протянул руку и нащупал бутылку. Я схватил ее и жадно выпил в темноте. Спиртное согрело мои чувства. — Сейчас же! Мы должны что-то сделать. — В моем голосе звучала команда.
Блейн схватил меня за плечо.
— У меня в машине револьвер, — прошептал он. — Если смогу, достану его.
Я вцепился в его руку.
— Скорее!
Он убежал, пробрался сквозь портьеры, сквозь толпу. Я напряг зрение, чтобы увидеть его пригнувшуюся фигуру, когда он достиг холла и исчез. Потом откинулся на спинку стула и сделал еще глоток. И, заглядывая в гостиную в ожидании, я увидел входящую Мейбл.
Она была одета в белое и несла пастуший посох, форму которого трудно описать. Она была Цирцеей, лицо ее горело белым огнем, исходящим словно из тьмы. Музыка смолкла, мяукающие звери поклонились, а перед алтарем стоял Войдин с жертвенным ножом в руках. Послышалось пение, и животные застонали, подгоняемые посохом Мейбл. Приближался шабаш! Я присел на корточки, наблюдая, и внезапно оцепенев. Мне стало холодно. Когда нога немеет, возникает покалывание, и теперь это ощущение охватило все мое тело. Эти мысли пришли мне в голову каким-то странным путем. Казалось, по моему мозгу струились тени, отгоняя все мысли. Я почувствовал это и попытался сопротивляться. Мне казалось, что я могу очистить свой разум, но онемение тела продолжалось. А потом я резко выпрямился. Снова появился Блейн. Он стоял в дверном проеме, когда раздалось пение, и его лицо излучало мрачную мстительность. В одной руке он держал револьвер, и я видел, как он поднял его и направил в грудь Войдину. Я видел его. И они увидели его.
— Убейте его! — голос с хрипом вырвался из горла Войдина. И орда зверей быстро обернулась. Блейн этого не ожидал. Стая была уже рядом, когда он выстрелил. Выстрел прозвучал громоподобно, а потом они обхватили его тело и рванулись к горлу. Дюжина мохнатых тварей вцепилась в плоть Блейна, и он упал, рухнул со стоном и в борьбе. Он закричал.
Я тоже закричал. Я вцепился в портьеры, чтобы не упасть в дверном проеме, потому что меня охватило оцепенение. Мои колени подогнулись. Я отчаянно пытался выпрямиться, но тело горело, и бутылка, которую я держал в руке, начала выскальзывать из пальцев. Я отчаянно пытался действовать, и сделал это. Пробежав вперед, пошатываясь, я обрушил бутылку вниз, колотя по мохнатым спинам зверей. На меня защелкали клыки, только что окрасившиеся кровью на ужасном пиру. Мои ободранные пальцы щупали пол. Я схватил револьвер и поднял его с места, куда тот упал. Меня словно охватило пламя, звери лаяли у ног, но я не смел расслабиться. Я развернулся и выстрелил, но не в эту кошмарную орду, а сквозь портьеры. Вспышка пламени оказалась кстати, вызвав возгорание ткани у дверного проема. Толпа обернулась и завыла. Войдин спрыгнул с алтаря, Мейбл и Дюбуа последовали за ним. Но револьвер удержал их. Пламя быстро распространялось — я молился, чтобы так все и продолжалось.
Пламя очищает. Я держал их на прицеле, в клубах дыма и нарастающем жаре. Они поняли моё намерение — уничтожить их в огне. Затем сквозь стену света я увидел, что они смотрят на меня как-то странно. И я ощутил дрожь ужаса от стрелы пламени, пронзившей мое тело, но пылающей не обычным огнем. Я почувствовал, как у меня ломаются кости, а потом, казалось, упал на колени. Я стал меньше ростом, покачиваясь на укороченных ногах и руках. Должен признаться, я стоял на четвереньках. Они рассмеялись, как будто что-то случилось приятное, и попытались перепрыгнуть через растущий барьер пламени. Но милостивая судьба была со мной, потому что внезапно огонь вспыхнул, когда дерево загорелось, и закружился по комнате, питаясь маслом, пролитым из жаровни.
Когда я повернулся, вопли ужаса потонули в трескучем море огня. Я развернулся на четвереньках и уставился на бутылку, все еще лежавшую у меня в ладони, бутылку, которую Блейн искал под столом, бутылку, из которой я пил. Бутылка с вином для шабаша! И ее сжимала не моя ладонь, а звериная лапа. Оккультисты смеялись, а я в онемении стоял на четвереньках. Я выпил ритуальное вино! Потом на четвереньках я пополз в зал, где увидел большое зеркало в холле, ярко освещенное пламенем позади меня, и посмотрел на свое отражение. Именно тогда я закричал — хотя то, что вырвалось из моего горла, не походило на крик. Ужасный звук был подтверждением того, что показало мне в отражении зеркало. Я выпрыгнул из горящего дома и отдался кошмару.
После Вальпургиевой ночи я не возвращался в дом Мейбл. Не знаю, как добрался до дома. От лагуны до Лос-Анджелеса далеко, но я смог это сделать. Человек не способен так далеко ни убежать, ни проползти на четвереньках. Я мог быть пьян или одурманен этим вином, но я сделал это. Потому что на следующее утро проснулся в своей каморке. Я оказался голым, усталым и потрясенно прочитал в газетах о доме, сгоревшем прошлой ночью в Лагуна-Бич. Но я был в человеческом обличье, и за это цеплялся мой рассудок. Хотел бы я убедить себя, что то вино было обычным.
Я бы смог забыть все, если бы не был таким грязнулей. В последние дни я не делал уборку и не подметал чердак. И жестокий солнечный свет этого утра слишком ясно высветил открытый участок пола, протянувшийся от открытой двери и до моей кровати. Пол без ковра был покрыт пылью, которую недавно потревожили.
От двери к кровати в пыли тянулась цепочка огромных следов; следы вели только внутрь — безошибочно узнаваемые, проклятые, сводящие с ума следы лап гигантского волка!
Я лег на кровать и натянул одеяло на голову.
Мы с Дейзи развлекались одной из наших обычных ссор. В этот раз сыр-бор разгорелся из-за страхового полиса, но очень быстро все скатилось к уже привычным темам. Каждый из нас знал свои реплики на зубок.
— Что мешает тебе пойти и найти нормальную работу, как у всех прочих, а не торчать целыми днями дома и долбить на этой чертовой машинке?
— Ты знала, чем я зарабатываю на хлеб, когда выходила за меня. А если считаешь, что могла подцепить кого-то получше, то отчего же отказала этому злосчастному интерну, который увивался за тобой? Знаешь, чем
— Ох, неужели нужно всегда быть таким саркастичным?! В конце концов, уверена, Джордж был бы гораздо лучшим добытчиком!
— Не сомневаюсь. С его интеллектом только и остается охотиться с дубиной на мамонтов!
— Да что с тобой такое? Откуда у тебя это чувство собственного величия? Считаешь, ты лучше других? Мы практически голодаем, а ты берешь в кредит новую машину, и все лишь затем, чтобы пустить пыль в глаза своим дружкам-киношникам! А в довершение всего — еще и оформляешь на меня дорогущий страховой полис, чтобы похвастаться тем, как заботишься о своей семье! Лучше бы я действительно вышла за Джорджа — он хотя бы приносил домой немного тех гамбургеров, которыми ты его попрекаешь. Или чем я по-твоему должна питаться, копировальной бумагой и старыми печатными лентами?
— Черт возьми, женщина! Что я могу сделать, если эта вещь не продается?! Я рассчитывал получить на нее контракт, но сделка сорвалась. Ты все время твердишь о деньгах, но кто я по-твоему — гусыня, несущая золотые яйца?
— За то время, что валялся дома, симулируя творческие муки, ты и вправду мог бы что-нибудь снести.
— Смешно. Просто обхохотаться. Но знаешь, Дейзи, я несколько устал от твоих второразрядных реплик.
— Это я уже давно заметила. Похоже, ты был бы не прочь сменить партнера, не так ли? Должно быть, тебе больше по нраву блистать остроумием перед Джинн Кори? Или ты думаешь, я не обратила внимания, как ты вился вокруг нее тем вечером, когда мы собирались у Эда? Для того, чтобы прижаться еще ближе, тебе оставалось ее только раздеть!
— А теперь послушай меня — не смей приплетать сюда Джинн!
— Отчего же? Или твоей жене запрещается всуе упоминать имя твоей подружки? Я всегда знала, что ты легкомыслен, но не думала, что зайдешь настолько далеко. Ты уже пел ей о том, как она тебя вдохновляет?
— Проклятье, Дейзи, ты умудряешься извратить любое мое слово…
— Почему ты не застраховал ее тоже? Или у них закончились полисы для двоеженцев?
— Хватит, это уже слишком. Тебе не кажется, что все это не лучший способ начать праздновать годовщину?
— Годовщину?
— Сегодня 18 мая, разве не так?
— Да, 18-е…
— То-то. И хоть ты и сущая мегера, но у меня для тебя кое-что есть.
— Что-то?.. Ох, милый, это ожерелье?!
— Верно. Небольшая компенсация за брак.
— Дорогой… Ты купил его для меня… несмотря на все наши счета и долги…
— Не бери в голову. И прекрати пыхтеть мне в ухо.
— Дорогой. Оно такое красивое. Посмотри.
— Ох, Дейзи. Ну вот что ты наделала? Я совсем позабыл, на чем мы прекратили нашу ссору?
— Наша годовщина. Как это могло вылететь у меня из головы?
— У меня не вылетело. Дейзи.
— Да?
— Я тут подумал… Наверное в душе я все тот же сентиментальный болван, но было бы здорово прыгнуть сейчас в машину и прокатиться по Прентисс Роад.
— Ты имеешь в виду, как в наш медовый месяц?
— Угу.
— Конечно, милый. Отличная идея! Скажи, где ты купил это ожерелье?
Именно так это всегда и происходит. Ничего особенного. Наш с Дейзи ежедневный спарринг. Обычно подобные перепалки помогали нам держать друг друга в тонусе. Но сегодня я чувствовал, что мы несколько перестарались. С небольшими перерывами, ссоры продолжались уже месяц. И я не понимал, в чем причина. Но не удивился бы формулировке «несовместимость характеров», если бы увидел ее в наших документах на развод. Я был сломлен, а Дейзи была стервой. Так что все к тому и шло.
Но у меня имелся четкий план, когда в этот раз я решил исполнить ей подзабытую мелодию любви. Годовщина, ожерелье, путешествие по местам прежних романтических воспоминаний — все это. Мне казалось, я нашел способ хотя бы ненадолго заткнуть Дейзи, не используя для этого кляп.
Она была до слез счастлива, а я мог с полным правом поздравить себя, когда мы забирались в машину, чтобы выехать из Уилшира прямиком по Прентисс Роад. Нам все еще оставалось, что предъявить друг другу, но от каждодневного повторения одних и тех же претензий меня уже попросту мутило. Когда Дейзи бывала в хорошем настроении, она принималась сюсюкать — и это меня всегда поражало, потому что выглядело так, как если бы Борис Карлофф взялся исполнить роль в духе Каспера Милкветоста.
Но пока мы оба были счастливы. И я даже попытался убедить себя, что все вновь, как в старые времена; и на самом деле мы лишь двое юнцов, скрывшихся ото всех в своем безумном побеге. Дейзи «свалила» из салона красоты, а я продал литературному агентству свой первый сценарий, и мы катим в Валос, чтобы пожениться. Тогда стояла такая же весенняя погода, дорога так же легко стелилась под колеса, и Дейзи точно так же прижималась ко мне.
Но на самом деле все изменилось. Дейзи больше не была той девчонкой. И пусть на ее лице еще не появилось морщин, зато в голосе все чаще прорезалась вполне женская сварливость. Она не набрала лишнего веса, но в достатке набралась поводов для новых и новых ссор. Я тоже стал другим. Первые несколько сценариев, проданных для радио, дали мне неплохой разгон; я свел знакомства с большими шишками, и чтобы оставаться в их кругу, мне требовалось идти на определенные расходы. Проблемы с деньгами начались лишь недавно, счета неумолимо накапливались, но каждый раз, когда я пытался раздобыть какую-нибудь работу, Дейзи напускалась на меня с очередными претензиями. Зачем ты купил новую машину? Почему мы так много платим за жилье? Кто просил тебя оплачивать такую дорогую страховку? Для чего тебе три выходных костюма?
Так что я купил ей ожерелье, и теперь она хотя бы ненадолго замолкнет. Вот вам пример женской логики.
Я же решил, что пусть только на сегодня, но позабуду обо всех неоплаченных счетах, вечных придирках Дейзи, и даже о Джинн — впрочем, как раз последнее будет ой как не просто. Спокойная, имевшая неплохой собственный доход, Джинн, как и я, считала сюсюканье глупым.
Мы катили по Прентисс Роад знакомым маршрутом. Прервав поток мыслей, я пытался поймать настроение. Что до Дейзи, то она уже была счастлива, и в этом не оставалось никаких сомнений. Собрав вещей на одну ночь, мы оба, не сговариваясь, знали, что проведем ее в гостинице в Валосе, так же, как сделали это в наш медовый месяц три года назад.
Три года скуки, ссор и уныния…
Но я не хотел забивать этим голову. Лучше уж думать о светлых кудряшках Дейзи, прелестно светящихся в лучах полуденного солнца, или зеленных холмах, делающих то же самое в тех же самых лучах. Снова была весна, как три года назад, и казалось, вся жизнь вновь лежала перед нами — прямо на этой бетонной дороге, петляющей между холмов, и влекущей к неизвестным, скрытым за горизонтом высотам.
Так мы и ехали, погрузившись в безмятежность. Дейзи то и дело тыкала пальчиком в мелькавшие по сторонам вывески, а я кивал, хмыкал или отвечал «Угу». Мы провели в дороге уже четыре часа, так что мне давно хотелось остановиться и размять ноги, и вскоре для этого нашелся отличный повод. Огромную вывеску трудно было не заметить. Я не смог бы сделать этого, даже если захотел, потому что Дейзи заверещала мне прямо в ухо:
— Ой, милый, смотри!
РИСКНЕТЕ УВИДЕТЬ?
ДОМ УЖАСА
Торопитесь посетить подлинный
дом с привидениями
И чуть ниже, более мелкими буквами.
Посетите особняк Клувы. Загляните
в Проклятую комнату — узрите настоящее
орудие Безумного Убийства!
СПОСОБНО ЛИ ЗЛО ВЕРНУТЬСЯ СНОВА?
Станьте гостем ДОМА УЖАСА,
единственного подлинного места из всех существующих.
Цена билета — 25 центов.
Само собой, я не мог прочитать это, когда проносился мимо на скорости в 60 миль в час. После того, как Дейзи стиснула мне плечо, я остановился неподалеку, и тем временем пока она изучала плакат, принялся разглядывать большое, каркасное здание. Оно ничем не отличалось от дюжины прочих, виденных нами за время пути, и относилось к классическому типу домов, населенных всяческими «мудрецами», «медиумами» и прочими «парапсихологами». Шарлатанами того сорта, которые кормятся за счет туристов. Но хозяин этого дома, по крайней мере, проявил выдумку, предлагая кое-что новенькое. Примерно так я размышлял.
Тем временем Дейзи, вполне очевидно, успела подумать куда как о большем.
— Ох, дорогой, давай туда заглянем.
— Что?!
— От этой езды у меня все затекло. И я очень проголодалась, а у них могут быть хот-доги.
Собственно, в этом вся Дейзи. Дейзи-садистка. Дейзи — любительница ужасов. Ей ни на минуту не удалось меня одурачить. Я слишком хорошо знал вкусы своей благоверной. Страх для нее — как наркотик. О чем говорить, если за завтраком на следующее утро после нашей свадьбы она принялась вслух зачитывать детали какого-то очередного хладнокровного убийства? Она постоянно раскидывала по дому журналы со страшилками. И вскоре начала пытаться втянуть в это меня. Но у ее увлечения имелась еще одна раздражающая сторона — стоило мне закрыть глаза, как я тут же слышал в голове ее бормочущий, наполненный возбуждением голос, вещающий об очередных похождениях Кливлендского расчленителя или обстоятельствах кровожадного убийства.
По всей видимости, вкус моей жены не могла смутить никакая, пусть самая очевидная пошлость. Даже эта полуразвалившаяся хибара, в свои лучшие годы мало отличимая от хлева, — обычная, украшенная крикливой вывеской дыра — манила ее. И причиной тому были два слова: «Дом с привидениями». Возможно, именно это ждет наш брак. И я буду радовать Дэйзи, гоняясь за ней в черной маске вокруг дома, мурлыча под нос, как простуженный Бела Лугоши, и то и дело поглаживая ее лезвием топора.
Пытаясь хотя бы отчасти передать пафос своих размышлений, я произнес:
— Что за блажь?
Но это была заранее проигранная битва. Дейзи уже открывала дверь машины. На ее лице, причудливо искривив губы, расцвела улыбка. Похожую улыбку я видел на лице жены всякий раз, когда она читала очередную сводку свежих убийств. И в том, как изгибался ее рот, было что-то неприятное, напоминающее голодное и хищное выражение морды кошки за мгновение до того, как та кинется на малиновку.
Но что с того? В конце концов, у нас был второй медовый месяц, и сейчас не время портить то, что я едва успел исправить. Потратим полчаса здесь, а после отправимся в Валос.
— Ну же!
Вынырнув из размышлений, я обнаружил, что Дейзи одолела уже половину пути до крыльца. Заперев машину, я бросил ключи в карман и успел нагнать жену прежде, чем она дошла до двери. Во второй половине дня стало пасмурно, и на солнце набежали облака. Дейзи нетерпеливо постучала. В лучших традициях «домов-с-привидениями», последовала драматическая пауза, и лишь затем дверь медленно открылась. Можно было ожидать, что вслед за этим наружу выглянет зловещее, украшенное гадкой усмешкой лицо. Без сомнения, Дейзи предвкушала что-то в этом роде.
Но вместо ожидаемого получила В. К. Филдса.
Ну, или почти. Нос человека был немного короче и не такой красный. Щеки тоже худее, однако и костюм, и прищур, и двойной подбородок соответствовали традиции. А более же всего соответствовал ей голос «истинного джентльмена».
— Ох. Заходите, заходите. Рад приветствовать вас в особняке Клувы. — Движением сигары он пригласил нас войти. — Двадцать пять центов, прошу вас. Большое спасибо.
В холле было темно. Действительно темно, да к тому же повсюду витал противный затхлый запах, однако я готов был биться об заклад, что на самом деле дом не одержим никем, кроме тараканов. Наш комичный друг мог бы попытаться переубедить меня, но, в конце концов, это было представление для Дейзи.
— Слегка поздновато, но думаю, нам хватит времени провести экскурсию. Вы не успели совсем немного — буквально пятнадцать минут назад я отпустил большую группу из Сан-Диего. Они приехали специально, чтобы осмотреть особняк Клувы, так что заверяю вас, вы не зря потратите свои деньги.
Отлично, приятель, давай-ка поменьше заверений и побольше дела. Выпускай своих зомби, встряхни хорошенько мою женушку, и мы двинем дальше.
— Но чей призрак живет в этом доме и откуда он здесь появился? — спросила Дейзи.
Как обычно, мастер оригинальных вопросов. Подобное остроумие вполне в ее духе. Просто-таки полна сюрпризов.
— Видите ли, леди. Мне часто задают этот вопрос, и я всегда с охотой берусь на него ответить. Этот дом построил Иван Клува — не знаю, помните ли вы его? — русский режиссер, который перебрался сюда в 20-х, в славные дни немого кино, вскоре после того, как Демилль добился первого успеха со своими постановочными картинами. Клува был «эпической» личностью. Получить контракт здесь ему позволила хорошая репутация в Европе. Он выстроил этот дом и обосновался в нем вместе с женой. В голливудской колонии было не так много тех, кто помнил его имя. По большому счету, за душой у него не было ни одного фильма.
Поэтому первое, что он сделал по приезде — спутался с множеством иностранных культов. Таким способом он хотел напомнить о себе. В Голливуде в ту пору водилось вдоволь странных личностей. Дикие вечеринки, наркотики, скандалы всех сортов и кое-что из того, о чем не принято говорить при посторонних. Он связался с сектой дьяволопоклонников — не тех, что обретаются в нескольких кварталах отсюда, а настоящих.
Мне думается, на этой почве он слегка повредился рассудком. Потому что в одну ночь, после некоторых приготовлений, убил свою жену. Он расположил ее в верхней комнате, на некоем подобии алтаря. Взял топор и отрубил голову. И с тех пор его никто не видел. Полиция нагрянула в дом лишь двумя днями позже. Они, само собой, обнаружили тело, но так и не смогли установить, куда скрылся Клува.
Может быть, он выбросился из окна в расположенное позади дома ущелье. Может быть — мне доводилось слышать и такие истории — он убил жену в качестве своего рода жертвоприношения, чтобы суметь перенестись. Некоторые из членов секты подверглись допросу, и они рассказали множество диких историй о свершаемых ими обрядах, а так же о сущностях, которые обещали своим последователям награды за человеческие жертвоприношения. Одной из таких наград была возможность перенестись с Земли. Понимаю, это звучит достаточно безумно, однако при обыске полицейские обнаружили пугающую статую, укрытую втайне от чужих глаз в расположенной за алтарем нише. Кроме того, они сожгли множество отвратительных вещей и книг, обнаруженных в особняке. После чего дьявольская секта была изгнана из Калифорнии.
Когда вся эта нездоровая чепуха скатилась в невозможную банальщину, я поморщился. Несмотря на то, что сейчас я лишь второразрядный сочинитель гэгов, даже мне хватило бы фантазии с ходу придумать гораздо лучшую историю, чем этот выдаваемый за чистую монету бред, и обыграть ее с большим мастерством, нежели, несмотря на ежедневную практику, это вышло у нашего сказителя. Слишком вяло, слишком скучно, слишком неправдоподобно. Все это звучало, как худшая «страшная история» в мире.
Если только…
Вдруг меня осенило. А что, если эта история действительно была правдивой? Может быть, в этом все дело? В конце концов, если подумать, в рассказе не было ничего сверхъестественного. Всего лишь помешавшийся русский, который зарубил свою жену. Такое случалось не однажды, психиатрическая практика полна подобных записей. И почему бы нет? После чего наш комический друг честно приобрел дом, состряпал историю о призраках и теперь зарабатывает на этом денежки.
Похоже, моя догадка оказалась верна, потому что тут старый зануда опять забубнил:
— С тех пор, мои друзья, особняк Клува долгое время стоял заброшенным и необитаемым. Хотя, один обитатель у него все же был. В нем поселился призрак. Да-да, призрак миссис Клува — Женщина в белом.
Ха! И всегда это Женщина в Белом. Почему бы, например, не в Розовом, или Зеленом? Звучало как название дешевой пьески. Отчего выглядело вдвойне забавнее, когда толстяк попытался для пущего эффекта понизить голос.
— Каждую ночь по верхнему коридору она приходит в комнату убийства. Ее рассеченное горло сияет в лунном свете, когда она вновь опускает голову на испятнанный кровью жертвенный камень, делает последний вздох и с криком страдания растворяется в холодном воздухе.
Ты хотел сказать, в горячем воздухе, приятель.
— Ох, — произнесла Дейзи. — Неужели это правда?
— Как я говорил, дом долгие годы был заброшен. Но случалось, что внутрь вламывались бродяги. Они рассчитывали провести здесь ночь, но оставались несколько дольше. Потому как наутро их всегда находили в одном и том же месте — обезглавленными на алтарном камне.
Я хотел было воскликнуть: «Да неужели?!» — но моя лучшая часть все же взяла вверх. Дейзи же, едва ли не высунув язык от восторга, искренне наслаждалась происходящим.
— Вскоре уже никто не забредал сюда. Даже бездомные перестали привечать это место. Владельцы отчаялись его продать. Но затем дом арендовал я. Мне показалось, что его история должна привлечь посетителей — откровенно говоря, это был чистой коммерческий расчет, ведь я деловой человек.
Да что ты говоришь, дружище. Лично мне кажется, что ты редкое трепло.
— А теперь, вам, наверное, не терпится увидеть место убийства? Следуйте за мной, пожалуйста. Вверх по лестнице, прямо вот сюда. Я сохранил все в точности, как было, и уверен, вам будет любопытно взглянуть…
Пока мы поднимались по темной лестнице, Дейзи меня ущипнула.
— Сладенький, ты взволнован?
Мне совсем не нравится, когда меня называют «сладеньким». А мысль о том, что Дейзи находит нечто «волнительное» в разыгрываемом перед нами нелепом фарсе казалась мне почти тошнотворной. В тот момент мне хотелось прикончить ее собственными руками — возможно, в свое время Клува испытывал нечто подобное.
Под скрип лестницы, при мрачном, с трудом пробивающемся сквозь пыльное окно свете, мы двигались по темному коридору за нашим ковыляющим вожатым. Раскачивая стены дома, снаружи завывал ветер.
Дейзи нервно захихикала. Во время фильмов ужасов, наблюдая за тем, как чудовище входит в комнату к спящей девушке, она всегда крутила мою запонку. Что-то похожее происходило с ней и сейчас — нечто вроде легкой истерики.
Что же до меня, то я был взволнован не больше, чем чучело рыбы на стене ломбарда.
Псевдо-Филдс открыл дверь в конце коридора и принялся возиться внутри. Мгновением позже он зажег свечу и пригласил нас войти. Стоит признать, эта комната выглядела немного лучше. Тут явно приложили фантазию. Свеча эффектно рассеивала окружающий мрак, рождая тени и заставляя их расползаться по углам.
— Ну вот, мы и на месте, — прошептал он.
И мы действительно были на месте.
Я не медиум, и даже не обладаю бурным воображением. Но когда я зашел в комнату, я вдруг понял, в ней все по-настоящему. Это не обман. В воздухе разило убийством. Тени властвовали в этом царстве смерти. Здесь было холодно, словно в склепе. Свеча высветила большую кровать в углу, затем свет сдвинулся к центру и открыл взгляду чудовищный предмет. Жертвенный камень.
Он представлял собой нечто вроде алтаря. За ним в стене располагалась ниша, и я почти вообразил статую, что некогда ее занимала. Как именно она выглядела? Перевернутая и распятая летучая мышь? Кажется, сатанисты использует что-то похожее. Или какой-то другой, гораздо более пугающий идол? Полиция уничтожила ее, но камень все еще был здесь, и в свете свечи я различил на нем пятна. Они потеками спускались по внешней стороне.
Дейзи придвинулась ко мне ближе, и я почувствовал, что она дрожит.
Комната Клувы. Мужчина с топором, удерживающий на камне дико испуганную женщину; в его глазах пылает безумие, а рука все крепче сжимает топор…
— Это произошло здесь. В ночь двенадцатого января тысяча девятьсот двадцать четвертого года Иван Клува убил свою жену этим…
Стоя в дверях, толстяк бубнил наизусть заученные слова. Но по какой-то неведомой причине, я ловил каждый его звук. Здесь, в этой комнате, все, что он говорил, обретало плоть. Мужчина, его жена и убийство. Смерть это лишь слово, которое ты каждый день читаешь в газете, но приходит день, и оно становится явью, пугающей явью. Его нашептывают черви, прокладывая путь внутри твоих ушей. Убийство это тоже только слово. Оно обладает могуществом смерти, и тот, кто овладеет этим могуществом, становится подобен богу. Убийцы равны богам. Они способны забирать жизни. Есть что-то вселенски отвратительное в этой мысли. Краткая вспышка пьяной ярости; порыв гнева; безумие рукопашной схватки; несчастный случай; автокатастрофа — все это части жизни. Но человек, любой человек, который живет с мыслью о смерти; кто продумывает и тщательно планирует хладнокровное убийство…
Сидит здесь за ужином, смотрит на жену и говорит:
— Полночь. Тебе осталось жить пять часов, моя дорогая. Всего пять часов. Никто этого не знает. Не знают твои друзья. Не знаешь ты сама. Только я — я один знаю. Я и Смерть. Я и есть Смерть. Да. Для тебя. Я обездвижу твое тело и разум. Стану твоим хозяином и повелителем. Ты родилась и прожила свою жизнь лишь для этого короткого мгновения моего превосходства. Я управляю твоей судьбой. Ты существуешь лишь затем, чтобы я мог тебя убить.
Да, это отвратительно. Этот камень, и этот топор.
— Поднимись наверх, дорогая.
И за этими словами в его мыслях прячется насмешка. По темной лестнице в темную комнату, где ожидают топор и алтарь.
Я удивился бы, если он ее ненавидел. Нет, мне кажется, нисколько. Если история правдива, он принес ее в жертву ради своей выгода. Она просто оказалось для этого наиболее удобной и подходящей. Должно быть, его кровь была холодна, как вода под шапками вечной мерзлоты.
И вот комната, где все произошло. Я мог почувствовать здесь его, и точно так же я чувствовал ее.
Да, это даже забавно. Сейчас я чувствовал ее. Не как нечто материальное и осязаемое, но как некую силу. Что-то, что прожигает взглядом спину, но исчезает, едва обернешься. Что-то прячущееся в глубине теней, сокрытое внутри жертвенного камня. Плененный дух.
— Здесь я умерла. Здесь окончилась моя жизнь. Одна минута. Вот я жива и ни о чем не подозреваю. А вот я уже низвергнута в предельный ужас Смерти. Клинок топора прошел сквозь мое наполненное жизнью горло и отсек ее от меня. Теперь я лишь жду. Жду кого угодно, потому что у меня не осталось других желаний, кроме мести. Я не личность и не дух. Я просто сила — та сила, что была создана, когда жизнь покинула мое перерубленное горло. И лишь одно чувство наполняет меня с момента смерти, чувство всеобъемлющей, космической ненависти. Ненависти к внезапной несправедливости того, что со мной произошло. И когда я умерла, родилась эта сила. Она — это все, что после меня осталось. Ненависть. Сейчас я жду, но придет время, когда я смогу дать ненависти выход. Убивая, я чувствую, как ненависть растет во мне, обретает плоть и крепнет. И на короткое мгновение вместе с ней расту, обретаю плоть и крепну я. Могу вновь ощутить себя настоящей, хотя бы ненадолго примерить одежды жизни. Лишь окружая себя ненавистью, я могу выживать в смерти. И вот я крадусь, крадусь здесь в комнате. Останьтесь подольше, и я вернусь. Найду ваше горло, ударю по нему клинком и вновь ощущу экстаз реальности.
Старый зануда продолжал раскручивать историю, но, погруженный в собственные мысли, я не слушал его. Неожиданно что-то сверкнуло в его руках, застыв неподвижной тенью в свете свечи.
Топор.
Я почувствовал еще прежде, чем услышал, как Дейзи выдохнула:
— Оооох!
Опустив взгляд, я увидел два голубых зеркала ужаса, в которые превратились ее глаза. Если даже я вдоволь заморочил себе голову, то можно было представить, что успела навыдумывать она. Старикан продолжал вещать, при этом поигрывая в руках топором, чья отточенная до остроты лезвия кромка полностью приковала к себе мой взгляд и мысли. Все вокруг перестало существовать, когда я смотрел на этот символ Смерти. Вот она, единственная причина всего произошедшего — не безумный мужчина, и не несчастная женщина, но топор. Орудие, несущее забвение. В тот момент мне казалось, что ничто в мире не сравнится с ним по величию: ни разум, ни власть, ни любовь, ни даже ненависть.
Мужчина опустил топор на пол, и я перевел взгляд, ища глазами Дейзи, вернее что угодно, лишь бы прогнать из сознания этот притягивающий образ и рождаемые им черные мысли. И тут я увидел лицо своей жены — по выражению застывшего ужаса оно напоминало маску Горгоны.
Она начала оседать на пол, но я успел ее подхватить. Толстяк наблюдал эту сцену с искренним изумлением.
— Моей жене дурно, — сказал я.
В ответ он принялся моргать. И проделал это не один десяток раз. При этом выглядел даже отчасти польщенным, по всей видимости, записав случившееся на счет мастерски рассказанной истории.
Что ж, очевидно планы менялись. Теперь мы вряд ли успеем добраться до Валоса даже к вечеру.
— В доме есть место, куда ее можно положить? — спросил я. — Только не в этой комнате.
— В спальне моей жены. Она дальше по коридору.
Жены? Да неужели? Как там говорил этот мошенник — никто не остается здесь после темноты?
Но сейчас было не время цепляться к мелочам. Я вынес Дейзи из комнаты и, растирая ладони, перенес, куда указал хозяин.
— Может, мне стоит позвать жену, чтобы она позаботилось о ней? — проявив внезапную чуткость, спросил он.
— Не нужно. Я управлюсь сам. Обычное дело — истерика, не в первой. Ей просто необходимо немного отдохнуть.
Он убрел прочь по коридору, а я, чертыхаясь, опустился на стул. Проклятая баба, это вполне в ее духе! Но делать нечего. В конце концов, Дейзи хотя бы молчала. И я решил дать ей поспать.
Двигаясь наощупь, я начал спускаться по лестнице. Но одолел лишь половину пути, когда по крыше забарабанила тяжелая дробь. Это могло обозначать лишь одно — погода Западного побережья решила в очередной раз проявить свой дурной характер. Весьма мило, подумал я, когда тьма снаружи поглотила последние остатки света.
Классический набор дешевой мелодрамы. Сколько раз я сам видел такое в кино. Молодая пара, запертая грозой в доме с привидениями. Загадочный хозяин. (Наш, пока что, с трудом претендовал на это звание, но кто знает, как повернется дело?) Проклятая комната. Лишившаяся чувств девушка, беззащитная и оставленная в спальне одна. И тут, в тройном слое грима, входит Борис Карлофф. «Гррррр,» — говорит Борис. «Аааааааааа,» — отзывается девушка. «Что такое?» — вскрикивает снизу инспектор Простофиля. Начинается погоня. «Бах! Бах!» Борис Карлофф вываливается в чердачный лаз. Девушка близка к ужасу. Герой близок к девушке. Золотой стандарт жанра.
Мне казалось, я ловко переиначил всю ситуацию на бурлескный лад. Однако, спустившись вниз, понял, что этим лишь попытался укрыться от одолевавших меня мыслей. Что-то темное и холодное пыталось проникнуть в мой разум, а я стремился уберечься от этого. Что-то связанное с Иваном Клувой, его женой и топором. Предположим, здесь действительно были привидения, а Дейзи лежала сейчас там одна и…
— Яйца с ветчиной?
Что за…
Я развернулся на месте. Передо мной стоял толстяк-хозяин.
— Я говорю, не желаете ли вы яичницы с ветчиной? Кажется, погода испортилась надолго, и коль уж ваша супруга отдыхает, нет ли у вас желания присоединиться ко мне и моей жене за ужином?
Я готов был его расцеловать.
Мы прошли в заднюю часть дома. Жена владельца, как можно было ожидать, оказалось уже не молодой, скромно одетой женщиной. Место, где мы расположились, выглядело уютным; несколько смежных комнат были объединены в нечто, наподобие отдельной квартиры. Осматриваясь вокруг, я начал даже понемногу проникаться уважением к хозяину, потому как, при недостатке финансов, ему удалось вполне неплохо устроиться. К тому же, его жена великолепно готовила.
На улице грохотал ливень. И я был счастлив, что нахожусь внутри, в тепле и при свете, а не посреди окружившего дом буйства стихии. Миссис Кинан — а толстяк отрекомендовался как Гомер Кинан — предложила мне отнести немного бренди Дейзи наверх. Я запротестовал, но мистер Кинан, навострив уши, поддержал идею, выразив мысль, что мы и сами могли бы выпить понемногу. «Немного» оказалось полугаллонным кувшином отличнейшего персикового бренди, и мы наполнили наши стаканы. Дожидаясь, пока ужин будет готов, мы наполнили их снова. А потом еще раз. Выпивке удалось прогнать мучившие меня темные мысли, или почти удалось. И все же, пытаясь развеять их окончательно, я втянул Кинана в разговор, решив, что лучше унылая беседа, чем унылые, проедающие рассудок размышления.
— После того, как карнавал свернулся, я вышел из игры. Провернул последнее дельце в Тиа и смылся, потому что моей миссис надоело скитаться и захотелось где-нибудь осесть. В любом случае, палаточный бизнес в этой стране доживает последние деньки. В общем, как уже говорил, по старым временам я знал одного малого — Фейнгербер ему имя — он-то и показал мне этот дом. Конечно, Иван Клува действительно жил тут и действительно зарубил свою жену. Алтарь и топор тоже настоящие, я получил разрешение их сохранить. Так что здесь вроде музея. Но вся эта история с призраком — чистой воды выдумка. Замануха, если хотите. Хотя и неплохо сыгранная. Случалось, в некоторые выходные мы работали по десять часов без передыху. Да, были денечки! Как насчет еще тяпнуть этой бормотухи? Хорошая штука. Я покупаю ее у мексикашек, которые живут чуть выше по дороге.
Пламя. Пламя бушевало в моей крови. Что значит, история про призрака — выдумка? Стоило мне лишь зайти в ту комнату, как я ощутил запах убийства. Я чувствовал ЕГО мысли. А после почувствовал и ЕЁ. Ненависть просто-таки наполняла помещение, и если это был не призрак, то что же? Что породило захватившие мою голову черные мысли? Мысли о топоре, ненависти и лежащей наверху беззащитной Дейзи. Пламя опьянения горело в моей голове. Но пока было еще недостаточно сильным. И я все равно продолжал думать о Дейзи; испуганный, охваченный странной дрожью, я не мог больше ждать. Представляя ее одну, там наверху, окруженную бурей, рядом с комнатой, где произошло убийство — я знал, мне нужно подняться к ней.
Как полоумный, пробормотав что-то о том, что мне нужно приглядеть за женой, я встал и направился в темноте к лестнице. Дрожь не покидала меня до тех пор, пока я не вошел в комнату, где она спала, и не увидел, как спокойна и безмятежна она в своем сне. Дейзи даже улыбалась. Ничто не беспокоило ее. Ни призраки, ни страшные орудия убийства. Наблюдая за ней, я вдруг почувствовал всю нелепость ситуации, но мне потребовалось еще некоторое время, прежде чем я вновь полностью овладел собой…
На обратном пути выпивка внезапно ударила мне в голову, и я моментально опьянел. Дурные мысли разом покинули сознание, после чего пришло облегчение.
Тем временем Кинан не давал моему стакану высохнуть, и когда я проглотил уже налитое, быстро среагировал и наполнил его вновь. Удобно расположившись, мы устроили настоящий праздник трепа.
Словно раскрученный ветром флюгер, я никак не мог остановиться на определенной теме. Все перемешалось в моем рассказе. Я излагал историю своей жизни. Говорил о неудачных писательских делах; о нашем с Дейзи романе.
Я излился в самой настоящей исповеди, выдав все подчистую. Про неудавшийся брак, наши ежедневные ссоры, бесконечные придирки от Дейзи. О том, как она цеплялась ко всему, чего не коснись: машине, страховке, Джинн Кори. О ее раздражающих привычках. После чего, наконец, добрался до нашего путешествия. Я хотел объяснить про второй медовый месяц, но тут какое-то чутье заставило меня заткнуться.
Между тем Кинан слушал меня с видом умудренного жизнью человека, но в итоге сам не удержался вставить несколько замечаний по поводу странностей уже его супруги. Мой рассказ о нездоровой любви Дейзи ко всему пугающему напомнил ему, как он, в противоположность, уличил собственную жену в чрезмерной робости. Это открылось после того, как он рассказал ей, что история с привидением — всего лишь выдумка, но даже несмотря на это она опасалась в одиночестве после полуночи подниматься на второй этаж и проходить мимо проклятой комнаты.
В ответ на его замечание миссис Кинан возмутилась и принялась все отрицать. Она уверяла, что может подняться вверх в любое время. В совершенно любое время.
— Как насчет сейчас? Отчего бы тебе не взять и не отнести лежащей наверху бедняжке кружку кофе? — голос Кинана прозвучал так, будто бы он отправлял Красную Шапочку навестить больную бабушку.
— Не стоит труда, — заверил его я. — Дождь стихает. Скоро Дейзи проснется. И мы продолжим наше путешествие в Валос.
— Думаете, я струсила? — спросила миссис Кинан, уже взявшись за кофейник. Руки ее дрожали, но она все же справилась.
— Вовсе нет…
— Вы, мужчины, вечно толкуете глупости о своих женах. Я докажу вам!
Она взяла кружку, красноречиво оттопырила свой зад, минуя Кинана, и скрылась в темноте прихожей.
Тут меня хорошенько встряхнуло, и я вмиг протрезвел.
— Кинан, — прошептал я.
— Штотакое?
— Кинан, мы должны ее остановить!
— Чего ради?
— Вы когда-нибудь сами поднимались наверх ночью?
— Кнешно нет. Накйчерт мне это. Ни разу.
— Так откуда вы знаете, что история про призрака — выдумка? — я говорил быстро. Очень быстро.
— Што?
— Я говорю, возможно, он действительно существует.
— Да ну, бросьте!
— Кинан, послушайте же. Я почувствовал что-то, когда мы были наверху. Вы живете здесь и не обращаете внимания, но я отчетливо ощутил это. Женская ненависть, Кинан! — я уже почти кричал.
Сграбастав из кресла, я силой вытолкал старика в прихожую. Я хотел остановить ее, потому что был чертовски напуган.
— Та комната наполнена предчувствием зла, — пытался объяснить я то, что ощутил в мыслях мертвой женщины, для которой смерть стала сюрпризом и которая оставила после себя лишь силу ненависти. Ненависти бестелесной, но пылающей единственным желанием — овладеть орудием собственного убийства и принести месть.
— Остановите свою жену, Кинан! — закричал я. — Остановите ее!
— А как насчет вашей жены? — хихикнул старик. — Кроме того, — произнес он, косясь на меня с усмешкой, — я скажу вам кое-что, в чем не признавался никому. Все это ложь.
Он хрипло откашлялся, после чего продолжил.
— Не только история про привидение. Но и прочее. Не было никакого Ивана Клувы и его жены. Не было убийства. А алтарь — всего лишь камень с бойни. Топор купил я. Ни убийства, ни призраков — нечего бояться. Просто хорошая шутка, которая приносит немного денег. Все выдумка!
— Не может быть! — закричал я, и черные мысли вновь вцепились в мой разум. Я пытался затащить старика на лестницу, понимая, что уже поздно, но еще надеясь что-то сделать, когда…
Раздался крик.
Я слышал, он доносился из комнаты в конце коридора. Чуть позже крик прозвучал вновь, уже на вершине лестницы, и в этот раз перешел в бульканье. Тьма наверху качнулась, от нее отделился силуэт. И следом что-то скатилось по лестнице: бам, бам, бам. Звук был похож на удары резинового мяча. Но это был не мяч — перед нами лежала женщина. Мертвая женщина, в разрубленной шее которой все еще торчало орудие ее убийства.
Увидев это, мне захотелось немедленно развернуться и броситься прочь, но нечто, засевшее в моем мозгу, не позволило. Вместо этого я лишь замер, наблюдая за тем, как Кинан в ужасе смотрит на мертвое тело своей жены. Из моего рта сам собой посыпался лепет:
— Я ненавидел ее… вы просто не понимаете, все эти бессчетные маленькие придирки… к тому же, Джинн ждала… она была застрахована… если бы это случилось в Валосе, никто бы не узнал… как несчастный случай, только лучше.
— В этом доме нет призраков, — пробормотал Кинан. Он даже не слушал меня. — Нет тут никаких призраков!
Я уставился на перерубленное горло.
— Когда я увидел топор, а Дейзи стало плохо, мне и пришла эта мысль. Сперва напоить вас, а потом вынести ее наружу, так что вы бы ничего не узнали…
— Что ее убило? — прошептал он. — Здесь нет привидений!
Я вновь подумал о своей теории про женскую ненависть и жажду мести, что сильнее смерти. О той силе, что взяла топор и расправилась с миссис Кинан, хладнокровно наблюдая, как та падает вниз. Чувствуя, как насмешливая песенка в моем мозгу становиться все громче, принуждая меня говорить, я поднял глаза в темноту.
— Теперь здесь есть призрак, — прошептал я. — Видите ли, когда я поднимался к Дейзи второй раз, то зарубил ее этим самым топором.
Мы с Пег напоминали братьев Смит — только были лучше, потому что ни у кого из нас не было бороды. Мы настолько расходились во мнениях, что стали неотразимой парой. Конечно, Пег всегда позволяла мне доминировать, если я делал то, что она мне говорила. И когда она пригласила меня на обед к Леонарду Меррилу, которого терпеть не могу, я, естественно, поспорил и согласился.
Итак, мы шли по улице, потому что Пег была девушкой спортивной, а я предпочитал такси. Я шел быстро, а Пег медлила, поэтому она первая заметила это место.
— Смотри, какой милый щенок! — воскликнула она. Мой взгляд быстро скользнул по окружающим фонарным столбам.
— Нет, вон там, в окне.
Пег подвела меня к оконному стеклу заведения, которое я принял за зоомагазин Марду. Конечно, в окне был обычный черно-белый щенок, сидящий на корточках в опилках, и Пег начала издавать те отвратительные звуки, которые женщины всегда издают, сталкиваясь со щенками, детьми или Тайроном Пауэром.
Не люблю собак, и это еще мягко сказано. Если бы я погиб в альпийском снегу, а какой-нибудь сенбернар подбежал бы ко мне с бутылкой бренди под шеей, я мог бы обнять его в знак благодарности, но уверен, что пес укусил бы меня за ногу.
Почему-то мне никогда не верилось, что собака — лучший друг человека; знаю по крайней мере троих людей, которые стоят выше любой собаки. После того, как Пег перестала сюсюкать над этой собачонкой, я сказал ей об этом, добавив, что если мы застрянем здесь, то опоздаем на вечеринку.
— О, давай зайдем внутрь и осмотримся, — возразила она.
Пег всегда была покладистой.
— Я не люблю животных, — мягко сказал я. — На самом деле я бы не сунулся в это вонючее заведение, даже чтобы поглядеть на Кинг-Конга в купальнике. Терпеть не могу муравьедов, динго, эму, панд, яков, антилоп, оцелотов, стенбоков, дюгоней и лосей…
— Мой дядюшка лось, — сказала Пег.
— А ты, моя дорогая, лошадиная шея, — пробормотал я, следуя за Пегги в зоомагазин в ответ на очаровательный рывок за лацкан, сорвавший пуговицу.
— Мне просто необходим этот щенок, — лепетала она. — Он такой милый, и я могла бы купить ему маленькое красное одеяло с его именем, а ты мог бы гулять с ним по кварталу каждую ночь…
Да, сестричка, но я также могу и упасть замертво, только это вредно для моего здоровья. Как и зоомагазин. Откровенно говоря, там воняло.
— Пойдем, Пег, у нас мало времени, — сказал я, оглядывая грязные, заставленные клетками стены в внезапном приступе клаустрофобии и боязни животных.
— Могу я вам чем-нибудь помочь, сэр?
— Да, вы можете открыть окно и проветрить это заведение. Только у вас такой вид, будто вы сами родом из дыры вроде Калькутты, мистер.
Он и был оттуда. Высокий худощавый мужчина, стоявший за прилавком, явно не был белым. Смуглое заостренное лицо уроженца Ост-Индии, а в голосе слышался гнусавый выговор. Откровенно говоря, тогда он не произвел на меня впечатления. Только потом, подумав, я понял, что он двигался, как пантера; что в своем зоомагазине он напоминал зверя в джунглях. Спокойный, быстрый, гибкий, с тлеющими глазами, он стоял передо мной.
— Этот щенок в окне… — начала Пег.
Высокий смуглый мужчина бросил на нее быстрый взгляд. Не знаю точно, что это означало, но Пег заткнулась. Я решил как-нибудь поболтать с ним наедине и выяснить, как он это проделал. Затем худощавый повернулся ко мне.
— Возможно, сначала вы захотите немного осмотреться. У меня здесь много домашних животных, и я думаю, что молодая леди могла бы найти что-то более интересное. Не так ли?
Я могу сказать, как он на меня посмотрел. Это был взгляд, который не терпел возражений. Не могу этого объяснить. Может, Дейл Карнеги и смог бы, но у меня такое чувство, что этот индус владел такими знаниями, о каких Карнеги и не мечтал. Его выделяла не индивидуальность продавца, а властная аура.
— Вы нам покажете? — услышал я свой голос.
— Но как же щенок, — запричитала Пег.
— Сюда.
Я подтолкнул Пег, чтобы она следовала за темноволосым хозяином магазина. С моей стороны это была маленькая уловка. Я не хотел, чтобы Пегги завела этого щенка, не хотел надевать на него красное одеяло и каждый вечер гулять с ним по кварталу. Черт возьми, нет! Если бы ее можно было уговорить купить попугая, золотую рыбку или даже гориллу, я бы не возражал. Но не собирался проводить вечера, глядя на уличные деревья. Да, насчет того, что этот парень тут командовал? Мы шли между длинными рядами клеток, и я с любопытством рассматривал обитателей. Там были собаки, много собак. Китайские чау-чау, комнатные собачки, пекинесы; экзотические маленькие существа с удивительно яркими глазами. Это было забавно. Не было распространенных западных пород.
— Импортные? — спросил я.
— Да, сэр. Все импортные. Я привез их с Востока. Прекрасная кровь. Одни из лучших, сэр.
Еще там были клетки с птицами; позолоченные, декоративные клетки с причудливыми решетками, насесты из тикового дерева с восточными узорами. В них сидели канарейки с золотыми крапинками на теле; зяблики и соловьи, алые колибри с павлиньими пурпурными коронами. А в больших клетках на решетках сидели кроваво-красные ара, белые какаду, попугаи с тяжелыми гребнями и моргающими глазами.
— Целая коллекция, — заметил я.
— Со всего света, — тихо ответил индус. — Их привозят со всего мира.
Но он не остановился, чтобы продолжить, не предложил нам ничего показать. Мы прошли мимо хрустального прилавка с аквариумами, мимо безумных глаз миллионов извивающихся экзотов. А потом в полумраке Пег схватила меня, и я почувствовал, как ее тело дрожит рядом с моим.
— Змеи! — она вздрогнула, и в голосе ее прозвучало отвращение.
Из своих ям выползали гадюки и кобры, извиваясь в зловещем великолепии своей ядовитой красоты. Словно глаза Люцифера сверкнули в темноте, и воздух наполнился тихим шелестом, прозвучавшим у меня в позвоночнике холодными нотками ужаса.
— Красивые, не правда ли? — пробормотал наш проводник. — В моей стране им поклоняются. Мне было очень трудно достать их.
— Вы сами их покупаете? — спросил я, просто чтобы услышать звук собственного голоса.
— Я лично забочусь обо всем в магазине, — ответил индус.
— Хотите сказать, что лично вылавливаете все это? Вроде Фрэнка Бака, не так ли?
— Я сохраняю животных живыми.
Пег слабо хихикнула, когда я сжал ее руку, и мы продолжили осмотр. Мгновение спустя уже она с тихим возгласом схватила меня.
— Ну-ну, полегче с ласками, — предостерег я. — Здесь не место для…
— Оооо! Крысы, уберите их!
— Просто белые мыши, — послышался тихий голос рядом со мной. — Из Бирмы. Священные храмовые мыши, как вы понимаете, — продолжал наш наставник. — Как вон тот павлин, — Он махнул рукой в темноту. — На самом деле, я мог бы сказать, что все животные в этом магазине священны для восточных верований. В Китае, конечно же змеи и чау-чау; рыбам поклоняются на Яве и Целебесе, а различным птицам на Борнео и в малайских Штатах. Но я хотел показать вам обезьян.
— Зачем?
— Я уверен, что юной леди больше понравится обезьянка. Например, вот эта.
И он остановился перед рядом клеток в задней части магазина.
Наклонившись, он ткнул в прутья ящика, защищенного тенью.
— Хануман, — прошептал он. — Хануман.
— Что?
— Я зову его Хануман. В честь священного обезьяньего бога Индии, — раздался голос. — Храмовая обезьяна, ручная, умная и очень увертливая.
Я начал задаваться вопросом, не был ли этот Марду, как гласила его вывеска, каким-то психом. Священные животные! Я заметил черепаху и сиамского кота. И уже готов был увидеть крокодила и белого слона.
— Хануман, — позвал индус. — Покажись.
Я стоял в тени, Пег рядом со мной, и вдруг что-то щелкнуло. Я знал, что в воздухе витает какое-то странное ощущение, и теперь сосредоточился на нем. Было слишком тихо. Все замерло. Когда вы заходите в зоомагазин, обычно лают собаки, кричат попугаи и другие птицы, лопочут обезьяны. А здесь было тихо. Животные смотрели нам вслед, но не двигались. Мы шли в темноте вдоль ряда сверкающих глаз, и не было слышно ни звука. Что-то было не так.
— В чем дело? — спросил я. — В этом зверинце наступил тихий час?
— Нет, — Индус улыбнулся. — Но мои питомцы очень хорошо обучены. Позвольте заверить вас в этом, сэр. Это хорошо обученные животные. Храмовые звери разумны; у них в крови сообразительность, ведь они с рождения обитают рядом с людьми. И я лично проинструктировал каждого. Я знаю, вы будете довольны… Ах, Хануман. Покажись вот этой леди. Она может захотеть купить тебя, дружок.
Обезьяна появилась внезапно, прижавшись головой к решетке. Пег наклонилась и заглянула обезьяне в глаза. Та сидела очень тихо, и ее маленькие блестящие глазки робко остановились на лице Пег в безмолвной мольбе. Животный магнетизм или что-то в этом роде — но как бы глупо это ни звучало, но у маленького существа был тот доверчивый, заискивающий взгляд, который вызывал у меня тошноту и ошеломил Пег.
— Вот так, — прошептал индус. — Покажи, что ты любишь леди, что доверяешь ей. Она хочет купить тебя. Она хочет тебя. Не так ли, леди?
Его голос в темноте звучал почти гипнотически, и Пег заглянула в маленькие глазки-бусинки. Сработало самовнушение.
— Я хочу его! — Пег встала. Это не было из серии «разве он не милый?» или «какой прелестный малыш!» Это было четкое «я хочу его!»
— Я подумал, что он подойдет вам, — сказал индус. — Да, подойдет идеально. Вы полностью соответствуете друг другу.
— Сколько? — рявкнул я.
— Для леди? Десять долларов. Небольшая сумма, но они так идеально подходят друг другу, так красиво смотрятся, что…
— Она не замуж за обезьяну пойдет, — перебил я. — Вот твоя десятка. Отдай нам мартышку и пойдем.
— Дело сделано.
Индус наклонился и открыл дверцу клетки. Обезьяна просто сидела на корточках. А потом Марду наклонился, поднял ее тонкими руками цвета миндаля и на мгновение прижал к лицу. Его длинные пальцы гипнотически успокаивающе гладили шерсть зверя. И индус что-то тихо, неразборчиво прошептал на незнакомом языке. Обезьяна кивнула, и это показалось мне таким смешным, что я расхохотался, а Пег пнула меня в голень.
— Ах. Вот, пожалуйста. Обращайтесь с Хануманом хорошо, я много рассказал ему о вас. И не забудь Марду.
Пег взяла обезьянку на плечо, и мы пошли по проходу, а улыбающийся индус следовал за нами.
— Не забывай…
Пег улыбнулась, и обезьяна сделала этот нелепый жест. Я стоял на тротуаре и смеялся.
— Хорошо, Пегги.
— Он замечательный. Я собираюсь взять его на вечеринку.
— К Леонарду Меррилу?
— А почему бы и нет?
— Ну, я признаю, что он лучше обычных гостей Леонарда, но не думаешь ли ты, что оно того не стоит?
Мы пошли по улице. Обезьяна молча вцепилась в Пег, не сводя глаз с ее лица.
— Разве этот магазин не странное место?
— Я тоже так думаю, — ответил я. — Очень странное.
— А этот Марду… у него такой вид.
— Как и это место. Фу!
— О, не говори так. Честное слово, держу пари, он замечательный человек. Как он обращался с этими животными. Как какой-нибудь старый жрец-брамин или что-то в этом роде. Разве индусы не верят, что у животных человеческие души? Реинкарнация, не так ли?
— Не знаю, я не люблю цветы. Поторопимся и возьмем на ужин твоего замечательного бабуина.
То, что сказала Пег, заставило меня задуматься. Это было странное место, и индус был необычным человеком. Я решил вернуться туда и задать несколько вопросов. Иногда за такими вещами стоит какая-то история; не помешало бы узнать ее. Если Марду был отступником, святотатцем, который собирал священных животных и продавал их тем, кто, как он думал, ментально совпадал с духом зверя… О, черт с ним. Но он отвел Пег от щенка и почти загипнотизировал ее, заставив купить обезьянку. Интересно, что бы он выбрал для меня? Я надеялся, что это будет жареная курица. Я был голоден.
— Вот мы и пришли. Пег, быстро наверх, или я засуну Ханумана между двумя ломтями ржаного хлеба и слопаю прямо на ступеньках.
— Гадость! — Пег повернулась ко мне. — Спасибо, что купил мне обезьяну, поросенок.
Она обняла меня и приблизила лицо так близко, что я замер на краю вечности, когда мы целовались. Иногда Пег бывала очень милой, такой милой и славной, что я забывал, как она красит ногти красным лаком. Прямо сейчас она превратила мое сердце в желе, а потом я отстранился и увидел обезьянку, которая смотрела на меня блестящими маленькими глазками, вцепившись в Пег, и поворачивая ее лицо к себе.
— Смотри-ка, кто ревнует, — хихикнула Пег. — У тебя появился новый соперник.
— Ему надо побриться, — проворчал я.
Но при этом заметил, что Пег больше не смотрит на меня, а рассматривает обезьяну, пока мы поднимаемся по лестнице и стучим в дверь Леонарда Меррила. Внутри все тоже уставились на обезьяну. За обедом они не сводили с меня глаз, Пег рассказывала свою историю, а я просто ел. Обезьянка спокойно сидела у Пег на коленях и поднимала на нее глаза всякий раз, когда та уделяла слишком много внимания кому-нибудь из гостей. Она потянула ее за плечо в характерном человеческом жесте маленького ребенка, и вскоре все заметили это и начали отпускать шуточки о ревности, и несколько бесцветных реплик, которые могли бы заставить меня сгореть от стыда, если бы не были так чертовски смешными и уместными.
— Как вы собираетесь назвать его? — спросил Леонард Меррил, когда мы вошли в гостиную.
— Не знаю, — задумчиво произнесла Пег.
— Просто господин Икс, — прорычал я.
— Это лучшее имя для третьего члена романтического треугольника.
— Значит, мистер Икс.
— Красавица и Чудовище, — сказала Меррил.
— Где, говоришь, ты его взяла, Пег?
— В заведении под названием «Марду» на Флинн-стрит. Я рассказывала тебе об одном забавном индусе, который управляет им…
— Марду? — встряла миссис Мэррил. — Так вот откуда Лилиан взяла Тоби.
— Какой еще Тоби?
— Это… это змея. — Миссис Меррил вздрогнула. — У меня младшая сестра. Я не могу этого понять; она всегда ненавидела рептилий, и все же всего неделю назад вернулась домой с мерзкой маленькой коброй, которую держит в проволочной клетке и кормит живыми мышами…
— Неужели?
— Это правда. И теперь, когда ты упомянул об этом, оказалось, она купила его у Марду. Она сказала мне, что проходила мимо и случайно заметила щенка в витрине, но парень, который управляет магазином, заговорил с ней, и она…
Я перестал слушать. Остальное я знал. Она зашла купить щенка, а вышла со змеей. Например, рассказ Лу Хольца о том, как Лапидус пошел на скачки, послушался дурного совета и поставил не на ту лошадь, снова послушал того же парня и снова поставил не на ту лошадь, пока не проиграл все свои деньги; решив потратить последние десять центов на пакетик арахиса только для того, чтобы купить попкорн по совету того же незнакомца. Так что щенок в витрине был приманкой, и Марду продавал своим клиентам то, что считал лучшим. Хорошо — но почему?
— Ты знаешь, что Лилиан абсолютно предана этому ужасному гаду? — Миссис Меррил была в полном восторге. — Детишки начинают жаловаться, что она пренебрегает ими, чтобы проводить все свое время с этим мерзким чудовищем. И она ходит к Марду каждый день, чтобы научиться индийской философии. Можно было подумать, что этот человек загипнотизировал ее. Клянусь, если бы я не знала свою сестру лучше, то была бы шоке!
Внезапно взглянув на Пег, я заметил, что она смотрит на обезьяну. И тут у меня возникло предчувствие, от которого похолодела шея.
— Пошли, — прошептал я. — Давай заберем мистера Икс и уберемся отсюда.
Пег пожала плечами и встала, когда я извинился. Мы ушли. Я не хотел, чтобы Пег узнала еще что-нибудь о Лилиан и ее питомце. Это было бы слишком просто — первое, что я знал, что Пегги зайдет к индусу и наслушается какой-нибудь «философии», и у меня было только одно сильное чувство: я не хочу, чтобы это произошло. Домой мы шли очень тихо. Я молчал, обеспокоенный чем-то, что никак не мог осознать. Что касается Пег, то она что-то напевала обезьянке. Та цеплялась за нее; интересно, оставит ли она хозяйку, когда Пег ляжет спать? Лапы впились ей в плечо, обезьяна вцепилась в нее, как маленькая черная пиявка, словно какой-то инкуб. Ее глаза блестели в лунном свете. Что же прошептал индус, когда вынимал ее из клетки?
Да нет, это чепуха! Но абсолютно не было чепухой, когда Пег пренебрегла мною в пользу обезьяны, и уж вовсе не казалось чепухой, когда я поцеловал ее на ночь, чтобы почувствовать, как крошечные лапы цепляются за мои волосы, отрывая мою голову от ее. Нет, это не чепуха. Я лег спать с мрачной решимостью снова увидеть Марду на следующий день. Мне нужно было кое-что выяснить. Не нужно было давать волю воображению, но я все же намеревался поговорить со своим другом-индусом и прояснить ситуацию.
На следующее утро я проснулся от телефонного звонка. Это была не Пег, а Салливан, мой агент, и он повелительным голосом выкрикивал приказы. Через час я уже сидел в поезде и целую неделю был слишком погружен в работу, чтобы серьёзно задумываться об индусах, дрессировщиках животных или ручных обезьянах с инстинктами ребенка.
Но я вернулся, и не успел снять ботинки, как зазвонил телефон, и голос Пег продолжил его трели. Нет, на этот раз он не звенел. Ее голос звучал серьезно.
— Алло, зайдешь?
— Нет, дорогой. Как ты? Когда я смогу тебя увидеть. — И голос у нее был расстроенный.
— Что случилось, Пег?
— Лилиан умерла.
— Кто?
— Лилиан. Сестра миссис Меррил. Помнишь, та, что купила змею у Марду? О, это просто ужас…
— Сейчас буду.
Я повесил трубку, в волнении порвал шнурок, переобулся и бросился бежать. Не знаю, что я ожидал найти у Пег и что ожидал услышать. Вероятно, Пег растянулась на земле, задушенная обезьяной, с диким криком, сообщающей, что Лилиан укусила змея и что Марду — индусский мастер убийств, который продает своим жертвам зверей-асассинов. Что-то в этом роде заставило мое сердце гулко забиться, когда я взбежал наверх и постучала в дверь Пег.
Но Пег стояла в дверях, живая, холодная и стройная. Значит, с ней все в порядке. Однако обезьяна сидела у нее на плече, ее маленькие глазки-бусинки впивались в меня, хотя я видел только фигуру девушки.
— Давай, — сказал я. — Давай начистоту.
— Со мной все в порядке, — ответила Пег. — Это Лилиан. И даже это не так уж плохо. Наверное, я была немного в истерике, когда позвонила тебе. Я только сегодня узнала.
Мы вместе опустились на диван, а эта проклятая обезьяна ухмылялась у нее на плече, словно подслушивала. Казалось, Пег не возражала и даже не замечала присутствия зверька, но время от времени бессознательно поднимала руку, чтобы погладить его. Она ласкала его так же, как Марду, и глаза обезьянки сияли.
— Это звучало так смешно, дорогой. Меррил позвонила мне. Все случилось прошлой ночью, сердечный приступ или что-то в этом роде. Она была в студии, играла с Тоби.
— Тоби?
— Та змея, которую она купила. Марду дал ей маленький серебряный флажолет, какой используют заклинатели. Она играла перед тем, как упала. — Пег замолчала. — Вот и все. Леонард видел, как это произошло; пришел доктор и удостоверил смерть.
— Продолжай.
— Ну, это все.
— О нет, не все. Не пытайся обмануть меня, Пег. Выкладывай.
Пегги закусила губу и зачастила:
— О, все остальное не имеет значения, за исключением того, что случилось сегодня. Марду пришел в дом Меррил и забрал змею.
— Что?
— Утром он подошел к двери и спросил змею. Сказал, что, если дама мертва, змея ей больше не понадобится, и он хотел бы выкупить ее обратно.
— Он получил ее?
— Меррил чуть не швырнул змею в него. Индус ушел. — Пег сидела и смотрела, поглаживая обезьянку на плече. — Но именно это и расстроило меня поначалу. Видишь ли, Марду не спрашивал, умерла ли миссис Меррил, он знал, что она умерла еще до своего прихода.
— Пег.
— Да.
— Ты была у Марду с той ночи? Посмотри на меня — это правда?
— Я…
— Так я и думал! Что все это значит? Почему ты пошла туда?
— Мне пришлось.
— Пришлось?
— Чтобы узнать о снах. Я тебе не говорила, не так ли? Что мне снился Хануман?
— Я думал, обезьяну зовут Мистер Икс.
— Нет, его зовут Хануман. Так говорит Марду. Я должна называть его Хануманом.
Отсутствующий взгляд ее глаз, не принадлежавший Пег, нервировал меня. Я без особой нежности потряс ее за плечи.
— Да ладно тебе, эти просто сны! Я в порядке. Они начались в ту первую ночь. Я отнесла Ханумана на кухню и легла спать. Почувствовала, что засыпаю, и первое, что я увидела, был Хануман, в комнате, рядом с моей кроватью. Он запрыгнул на мою подушку, прижался ко мне и начал говорить. Не бессвязно лопотать, а говорить. Сначала это была белиберда, затем я смогла разобрать слова, а потом узнала и голос. Он напоминал голос Марду — такой же мягкий, шепчущий. Он говорил мне вещи, которые я скорее чувствовала, чем понимала. Говорил долго, но я не испугалась. Потом я, кажется, проснулась. Все это было настолько реально, что я почти ожидала увидеть обезьяну, лежащую рядом, но, конечно, ее там не было. Я поняла, что это был сон. Забавно, но я не могла вспомнить о тех вещах, которые Хануман говорил мне. Я вошла на кухню и увидела его. Может быть, это звучит глупо, но я была взволнована и ошеломлена, и начала разговаривать с этим животным. Конечно, обезьяна только моргала. Поэтому я вернулась в постель. На следующий день ты ушел, а я пошла к Марду.
— Продолжай.
— Я рассказала ему об этом. Он только улыбнулся и спросил, помню ли я, что сказал Хануман, а когда я ответила «нет», рассмеялся и предложил мне сесть. Он объяснил, что я, должно быть, была бессознательно загипнотизирован. Это самое смешное, потому что я и сама так подумала. Да, в ту ночь, когда мы купили Ханумана, голос Марду повлиял на меня. По ассоциации — Марду и обезьяна — голос проник в мое подсознание во сне. Странно, не правда ли?
— Очень, — коротко ответил я.
— Ну, этот Марду — действительно интересная личность. Он узнал, что я интересуюсь психологией, и начал рассказывать мне, что индусы знали об этой науке; как святые брамины могут контролировать ум и влиять на других. Он сам когда-то учился в каком-то храме; я думаю, это был храм Ямы; сказал он, и то, что он узнал о животных, в частности, очень помогло ему в его работе. Он рассказывал мне, как охотники гипнотизируют животных, и как заколдовывают змей, и как иногда в храмах жрецы учат некоторых животных гипнотизировать людей!
— Зачем это?
— О, это всего лишь восточная легенда; они думают, что змеи гипнотизируют птиц, и что иногда животные могут научиться этой силе. Все это вперемешку со многими другими вещами, которым он меня учил, о теории реинкарнации. Знаешь, я говорила что-то подобное, когда мы впервые встретились, что его может интересовать реинкарнация. Забавно, что он такой. Он абсолютно убежден, что люди проходят через всевозможные инкарнации на Земле, начиная с низших насекомых и постепенно, жизнь за жизнью, эволюционируя в человеческую форму. Если жизнь хороша, душа вознаграждается восхождением к высшей форме в следующем существовании; если жизнь плоха, душа опускается в низшее животное состояние. Это один из основополагающих принципов их религии.
Марду говорил о том, что все религии утверждают, что боги когда-то ходили по земле в облике зверей; египтяне, греки и индусы, конечно. Он рассказал мне о ликантропии как о всеобщем суеверии — о, тысячи вещей! Он довольно образованный человек. В конце концов он успокоил меня, посоветовал больше не беспокоиться о снах и дал мне вот это.
Пег вытащила ее из-за пазухи крошечную серебряную дудочку с потертым узором в виде свитка.
— Он сказал, что я должна играть на свирели Хануману каждую ночь перед сном, что это покажет мою власть над зверем и таким образом успокоит мое подсознание и не даст мне видеть сны. Так и есть. А потом я услышала о Лилиан.
Я посмотрел на нее долгим взглядом и увиденное мне не понравилось.
— Достаточно, — прошептал я. — С тебя достаточно. Ты опять ходила к Марду, да? И твои сны не прекратились, не так ли? Перед смертью Лилиан ты видел ее, и она рассказала тебе…
— Что этот Марду колдун, и что маленькая серебряная трубка является символом его силы, и что змея приходила к ней во сне и шептала, и она боялась…
Пег выпалила это так, словно не могла остановиться. Но ее остановило другое: крошечные обезьяньи лапки царапали ей губы, тянулись ко рту. И Пег упала в обморок. Я схватил мохнатое маленькое чудовище, но оно увернулось и спрыгнуло на пол. Потом я растирал запястья Пег и шептал ее имя, смахивая поцелуями яркую струйку крови с ее губ. Она села и прижалась ко мне на долгое, волнительное мгновение, а затем взяла себя в руки.
— Не вижу зла, не слышу зла, не говорю зла, — сказала она с оттенком веселья в голосе. — Три обезьяны. Ну, конечно.
— Где эта проклятая дудка? — спросил я. — Ее надо сломать. А потом я пойду и отделаю Марду. Факир, святой человек, знахарь, волшебник — кем бы он ни был!
— Дождь идет, — сказала Пег. Она смотрела в окно. Капли с грохотом падали вниз. — Дудочка? Да ведь она у Ханумана.
Обезьяна, сидевшая на каминной полке, прижимала к груди серебряную трубку. Я пошел за обезьяной. Гонялся за ней в течение получаса, в разгар самого проливного ливня, который когда-либо видел. Свет погас, и я, спотыкаясь, бегал за неуловимым зверем в темноте. Тогда Пег испугалась и заплакала, и я стал ее утешать. Погоня за нечеловеческим разумом в кромешной тьме — штука не из приятных, и я не хочу об этом говорить. Но то, как эта дьявольская обезьянка ускользнула от меня, было жутко. По истечении получаса я впал в такую же истерику, как и Пегги, и охотно поверил ее рассказу.
Марду не загипнотизировал меня, но я знал. Понял это, когда обнял Пег в промозглой темноте и слушал ее бормотание.
— Ты знаешь, чего боялась Лилиан? И почему Марду знал, что она умерла, и хотел, чтобы змея вернулась? Ты знаешь, почему он держит этих животных, и почему они такие тихие, и почему он дает их только определенным людям? Понимаешь, что он имеет в виду под реинкарнацией и животными, которые могут гипнотизировать людей, словно музыка. Маленькие серебряные дудочки.
Ты знаешь, что означают сны, и почему каждую ночь они становятся все сильнее и сильнее, и Марду зовет меня и словно вынимает меня из моего тела…
— Не говори глупостей, — сказал я, но сам в это едва ли поверил. И где-то в темной комнате все еще затаилась обезьяна. Я почти чувствовал, как она ухмыляется.
— Но почему? — спросил я вслух. — Видишь ли, дорогая, это неразумно. Если ты намекаешь на ловушку, то у Марду должна быть какая-то цель. У него такой нет, так что твое предположение абсурдно.
Только в моей голове это не казалось абсурдом. Я все понял. Пегги сказала, что он жрец Ямы. Яма — божество Смерти и Ада. Марду был индуистским эквивалентом поклонника дьявола. Ныне у таких людей есть одна цель: унизить Бога и его дела, притянуть души людей к Сатане. Индус, преданный Яме и служащий дьяволу, должен принизить других людей. Если он верил в реинкарнацию и использовал гипноз, то попытался бы принизить других людей, возвращая их назад, в прошлые круги перерождений, помещая их человеческие души в… Но нет. Мы живем в двадцатом веке. Змеи и обезьяны, даже храмовые, не могут загипнотизировать человека, не способны шептать во сне, не в силах вытащить человеческую душу из тела и… О, это же двадцатый век!
Или это просто безумный мир грома, молний и проливного дождя. Я подошел к окну. Улицы заливало потоками, поднимавшимися из реки, угрожая устроить потоп.
Пег тихо прошептала у меня за спиной:
— Я была там сегодня и видела змею, которую Марду дала Лилиан. Он попытался спрятать ее, но она лежала в коробке. Когда змея увидела меня, она раскрыла глаза, и я все поняла, а потом закричала и выбежала из магазина, прежде чем индус смог остановить меня. Но я знала.
— Чепуха, — сказал я, но гром заглушил мои слова.
— Его нужно остановить, прежде чем он сделает то, что я подозреваю. В следующий раз, когда я засну, эта обезьяна снова зашепчет и вытащит мою душу из тела, и я больше не смогу бороться с ней, не смогу!
— Я иду к Марду, — сказал я.
— В такую бурю? Река…
— Я рискну. Попробую добраться. Оставайся здесь. Найди обезьяну — она прячется где-то здесь. И вышиби ей мозги. Да, убей ее! Жди меня, я вернусь.
Пег прижалась ко мне в темноте, и я слышал дождь, биение ее сердца, а над ним слабый, злобный шорох, с каким невидимая обезьяна, ухмыляясь, бегала по комнате.
— Будь осторожен, — прошептала Пег.
Я захлопнул дверь и помчался по залитым водой улицам. Лужи поднимались выше лодыжек, но я все-таки добрался до своей квартиры. Вбежал, открыл ящик стола и вытащил револьвер. Потом зазвонил телефон. Я сразу понял, кто это. Пег. Она решила отговорить меня. Ну и пусть…
— Слушаю.
Телефон зазвонил только что. Я держал трубку возле уха. Брррррр. А потом раздалась болтовня. Обезьянья болтовня. Я бросил трубку на рычаг, и через мгновение уже мчался по бурлящим улицам с револьвером в руке. Я постучал в дверь квартиры Пег и толкнул ее плечом. Внутри было темно, но у меня имелись при себе спички. Пег лежала на полу с маленьким серебряным флажолетом в руке. Она не упала в обморок. Должно быть, это пришло к ней внезапно, в темноте; она задремала, а затем напор обезьяньего голоса, голоса Марду, заставил ее заиграть. И в этой игре имела место гипнотическая связь. Но это же безумие. У нее просто был шок, или всё-таки случился сердечный приступ. Это сделал дьявольский звереныш. Где эта тварь?
Она дернула меня за лодыжку. Я посмотрел вниз и зажег вторую спичку. Обезьяна была рядом. Зверь, который всегда меня ненавидел. Обезьяна дергала меня за ногу, скулила и смотрела вверх таким поразительно знакомым взглядом, что мое сердце пропустило удар.
— Дьявол, — пробормотал я и ударил.
Обезьяна уклонилась от удара, но не сделала попытки убежать. Она просто терпеливо смотрела вверх, а потом заскулила и показала пальцем. Сначала на тело, потом на собственную грудь. И потянула меня за ногу. Потом подвела меня к телефону и указала на микрофон. Конечно. Пег перенесла сердечный приступ, а потом позвонила мне и болтала, словно обезьяна. Но так не должно было быть. Иное просто не укладывалось в голове. Обезьяна продолжала скулить, и когда я поднял ее, она потянула меня за плечи и указала на дверь.
Ладно. Кажется, я свихнулся. Меня должна была вести обезьяна. Я должен пойти по темным, затопленным улицам, вниз к реке, откуда поднималась вода; и все это по указанию ручной обезьянки. Потом я посмотрел на белое тело Пег на полу, на обезьяну и принял решение.
— Пошли, — сказал я.
Я тут же перестал думать. Воды на улице было по колено. Сквозь раскаты грома и вспышки молний я пробирался вброд с мокрой обезьяной на плече. Прорываясь сквозь затопленную темноту, вниз к реке, вниз к темной лавке на Флинн-стрит, чтобы отомстить за то, во что мой рассудок не позволял мне поверить. Магазин казался темным пятном в чернильном море. Обезьяна пронзительно заверещала, подгоняя меня вперед через кружащиеся воды. Я загремел дверью, словно гремел гром, затем достал свой револьвер. Обезьяна взвизгнула и соскользнула с моих плеч. Он взобрался на притолоку. А потом мокрая коричневая фигурка пролезла через фрамугу и проникла в магазин. Мгновение спустя дверь открылась, и поток воды залил пол, когда я влетел внутрь.
Было тихо. Даже в бурю животные не кричали, но тысячи глаз горели в темноте. Обезьяна бежала передо мной, ведя за собой. Тысячи глаз следили за нашим продвижением. Тысяча — и сколько из них настоящих животных? Марду говорил, что объездил весь мир. В скольких городах он открыл зоомагазин, продал своих животных и вернул их? Сколько из этих странно молчаливых животных вернулось? Я должен отомстить за Лилиан, Пег и за многих других.
Мы почти дошли до конца магазина, когда обезьяна остановилась передо мной. Она присела рядом с низкой, похожей на коробку клеткой с сеткой спереди и затрещала. И в ответ из темноты послышалось шипение. Обезьяны ненавидят змей. Но у Лилиан была змея…
Зверь возился с сеткой. А потом что-то шевельнулось, и поползло по полу передо мной. Послышалось шипение и лопотание. Я на цыпочках двинулся вперед, и мы подошли к двери. Потом обезьяна потянула меня за ногу и посмотрела своими яркими глазами, которые я слишком хорошо знал. Я толкнул дверь, чуть приоткрыв ее.
В комнате горела единственная свеча. Марду лежал на койке в маленькой задней комнате. Спал ли он, или находился в позе йога, я не мог сказать. Он был неподвижен, как в трансе. Я поднял револьвер, но обезьяна тихонько взвизгнула. Я стоял в дверном проеме, пока бурлящая вода раскачивала стены магазина; стоял, пока обезьяна и змея проскользнули в маленькое отверстие и двинулись вперед. Я не мог пошевелиться, мог только смотреть. Волна ударила в стену, и я почувствовал, как меня качнуло. Я знал, что пора выбираться отсюда, река окончательно вышла из берегов. Но не мог пошевелиться. Я мог только наблюдать, как гротескная коричневая фигура движется по полу к койке Марду. Спящее лицо, смуглое, бесстрастное лицо Марду внезапно ожило. Индус открыл глаза, и в их сияющих глубинах словно разверзся ад.
— Ты здесь? — прошептал он, глядя на крадущуюся к нему обезьяну. — Но этого не должно быть. Сегодня была та самая ночь — да, я ее установил. Но я собирался позвонить завтра. Ты явилась бы сюда не по своей воле — или нет?
Обезьяна уставилась на него. И тут я понял. Она тянула время. Потому что, никем не замеченная, змея ползла вверх по кровати. Прогремел гром, вода ударилась о стены, а я все смотрел сквозь щель в двери, как индус с недоумением глядит на обезьяну. Внезапно его тон и набор слов изменились.
— Ах! Неужели я потерпел неудачу? Или ты оплошал, Хануман? Разве я не направлял тебя, не оживлял твою цель в снах? Разве ты не взял душу женщины и не воплотился в ее?
Я наблюдал за змеей, незаметно извивающейся рядом с индусом. Она метнулась вверх. Снова прогремел гром, но крик ужаса Марду заглушил голос самой природы. Индус резко выпрямился, когда зеленая лента ужаса сжала его горло. Его руки рвали колышущиеся кольца, глаза вылезали из орбит. А потом обезьяна бросилась вперед, торжествующе щебеча. Его крошечные когти царапали грудь Марду, зубы снова и снова впивались в сердце. Змея сжала свои объятия, обвив коричневое горло Марду нефритовым ожерельем смерти. Грохот, звон стекла и внезапный крик животного ужаса донеслись из магазина снаружи. Сюда хлынула вода. И все же я мог только смотреть на удушаемого индуса, наблюдая сцену отмщения. Обезьяна спрыгнула с коричневого тела мне на талию, дико стрекоча. Его лапа указывала на дверь. Она потянула меня за плечо. Я кивнул, указал на нее, но она покачала головой. На какое-то ужасное мгновение наши глаза снова встретились, и я отшатнулся. Позади себя я услышал булькающий стон, но не оглянулся.
Я пробирался через магазин, когда поднялась вода. Умирающие животные в клетках визжали под надвигающимся потоком, который вскоре должен был подняться; плавучие ящики преграждали мне путь, и вода угрожающе вздымалась волнами, но я пробивался вперед. Вода доходила мне до пояса, и, когда я в темноте переступил порог, сотрясающийся магазин начал обваливаться. Ругаясь и задыхаясь, я пробирался сквозь ухмыляющийся хаос. Промокший до нитки, оглушенный громом и ослепленный молнией, я пошел восвояси. Мысли кончились, эмоции иссякли. Только порыв гнал меня вперед. Магазин исчез, исчез Марду, а Пег… да ведь я вернулся домой и шел к ней по лестнице. Как долго я боролся? Какой безрассудный инстинкт привел меня сюда? Взломанная дверь распахнулась в темноту. Я ввалился внутрь.
— Пег!
Она безвольно лежала на диване, но горела единственная свеча, и когда я бросился вперед, она села, слабо улыбаясь.
— Дорогой, я, должно быть, упала в обморок, когда ты ушел, но обезьянка исчезла, и я чувствую себя… хорошо. Что случилось?
— Ты не… знаешь?
— Конечно, нет. Как я могу? Я была под заклинанием или что-то вроде того.
— Но я думал… Скажи мне, — потребовал я у нее, шепча в кольце ее рук.
Она улыбнулась и кивнула, и было приятно видеть это. Но я продолжал гадать. Значит, этого не было? Была ли обезьяна всего лишь обезьяной? Неужели зверь привел меня в магазин и отомстил? Должно быть, так оно и произошло, потому что Пег была здесь. Или же — когда Марду умер, Пег освободилась. Возможно, изменение оказалось недостаточно долгим, чтобы установилась астральная связь. Возможно, было еще одно заклинание, которое Марду произнес, когда животное вернулось. Или мне все это просто мне померещилось. Но револьвер в моей руке опровергал эти мысли. И отсутствие обезьяны подтверждало их. Я рассказал Пег всю историю, а потом добавил свои сомнения.
— Ты уверена? — спросил я. — Ты ничего не знала, не чувствовала?
Пег улыбнулась.
— Тебе, должно быть, померещилось, — сказала она. — В том-то и беда, дорогой, что у тебя такое глупое воображение. Конечно, твоя идея, что я была обезьяной и привела тебя к Марду, ошибочна.
— Пег, — сказал я. — Или ты очень храбрая девушка, что пытаешься избавить меня от этих ужасных воспоминаний, или ты просто упрямая, милая, проклятая дурочка. Так как же?
— А тебе не хотелось бы знать это точно? — спросила Пег.
И посмотрела на меня. Она по-обезьяньи улыбнулась, и я вспомнил еще один взгляд, который бросила на меня обезьянка, отчего у меня возникли ужасные сомнения. Потом Пег поцеловала меня, и я перестал беспокоиться. Времени для споров будет предостаточно. Мы с Пег всегда спорили. Но с этого момента, решил я, у нас с Пегги будет только один спор — мальчик это или девочка. И даже тогда я надеялся, что со временем мы придем к соглашению.
Аллан Вандо был одним из самых популярных людей в городе. Он входил во все клубы, братства и гражданские движения. Он посещал больше общественных собраний, чем остальные четыре сотни жителей вместе взятые. Знал всех по именам и устраивал самые необычные вечеринки в местном обществе.
Я ненавидел его до глубины души. Возможно, это следует объяснить. Может быть, большинству мужчин нравится, когда их хлопают по спине в общественных местах, пока у бедняг не треснет хребет. Возможно также, большинству мужчин нравится, когда у них от смеха лопаются барабанные перепонки. А вот мне нет, и все. И когда Аллан Вандо встал в банкетном зале и затрубил о «государственной службе и помощи ближним», я вспомнил только, что этот мистер Вандо платил своим фабричным рабочим самую низкую зарплату в городе и был известен политическими махинациями в бизнесе.
Отсюда моя неприязнь к внутреннему миру Аллана Вандо. С таким же успехом я мог признать, что моя ненависть касалась его внешности. Он был слишком толст, и улыбка, растянувшаяся на его трех подбородках, казалась слишком маслянистой.
Когда я увидел это жирное тело и маслянистую улыбку, маячившие передо мной в коридорах офисного здания, мне захотелось ускользнуть от него, но было слишком поздно. Вандо увидел меня и шагнул вперед, выставив вперед руку, словно штык, готовый вонзиться мне в живот. Это означало, что он хочет поздороваться. Поэтому я протянул ему пальцы, и через тридцать секунд они оказались не в лучшем месте.
— Так-так-так… рад вас видеть… заходите.
Я пробормотал, что у меня назначена встреча, что я просто оказался в офисном здании по делам, и что у меня нет времени-и не успел закончить, как он втолкнул меня в свой кабинет. Интересное дело. Вандо, очевидно, знал, как я к нему отношусь, и сердечно ответил мне взаимностью. Зачем ему понадобилась такая муха, как я, в его паучьем логове?
Но вот он я, стою в его обшитой панелями красного дерева комнате с большим застекленным столом и флуоресцентными лампами, отражающимися в надписях «Служба», украшающих стены. Как только за мной закрылась дверь, Вандо перешел к делу.
— Я подумываю заняться политикой, — торжественно объявил он.
«Ты слишком плох для политики», подумал я, но промолчал.
— Да, друзья в городе убеждали меня исполнить свой гражданский долг и баллотироваться на государственную должность.
Для такого парня, как Вандо, было бы довольно трудно провернуть и то, и другое. Я еще мог вообразить, как он баллотируется на должность, но, чтобы выполнить свой гражданский долг, ему придется умереть. Я не упомянул об этом, но ждал новых откровений.
— Итак, — ухмыльнулся Аллан Вандо, — я почти решил выдвинуть свою кандидатуру на выборах шерифа.
— Шерифа? — эхом отозвался я. — Это сюрприз.
Так оно и было. Но при этом он мог бы стать хорошим стрелком — если бы умел стрелять пистолетом так же хорошо, как собственным ртом.
— Я подумал, что вы захотите знать. Естественно, я ожидаю, что мои друзья поддержат меня в гонке.
Возможно, он имел в виду, что слишком пьян, чтобы находиться в одиночестве.
— И когда я увидел вас, — заключил кандидат, — я сказал себе: вот человек, который мне нужен. Не желаете написать для меня несколько речей? Вы писатель, не так ли?
— Ну… — начал я.
— Знаете, нужно просто собрать несколько досок для моего помоста.
Я бы предпочел сколотить несколько досок для его виселицы.
— Надо подшутить над публикой, не так ли? Просто выбейте из меня несколько патриотических фраз, немного помашите флагом, и я сделаю все остальное. Я обеспечил себе финансовую поддержку, и помощники будут раздавать пиво — обычная кампания. Так что скажете?
Для того, что мне хотелось бы сказать, я был достаточно вежлив, чтобы произнести это себе под нос. И все же нужен был предлог, чтобы сменить тему.
— Дайте мне время подумать, — сказал я ему.
Мои глаза блуждали по комнате в поисках возможности сменить тему разговора. Я нашел кое-что. На столе рядом со столом Аллана Вандо лежали самые нелепые предметы, какие только можно встретить в офисе делового человека. Предмет номер один — обложка журнала ужасов. На ней были изображены руки ведьмы, втыкающей булавки в крошечную восковую куклу. Вторым номером шла газетная вырезка о колдовстве. И предмет номер три, самый поразительный, — дюжина грубых, крошечных восковых фигурок, стоящих в ряд.
— Послушайте, — выпалил я, — на кого вы пытаетесь навести порчу?
— Порчу?
— Ну да. Кого вы собираетесь убить этими колдовскими куклами? — спросил я.
Аллан Вандо расплылся в тройной улыбке.
— Приходите сегодня ко мне на вечеринку и узнаете. Это будет очень необычное дело, обещаю вам.
Я так и сделал. А он не обманул.
— Что у нас здесь? — пробормотал Вандо торжественным голосом, держа обложку журнала в тусклом свете.
Дюжина гостей, сидевших вокруг большого камина в его квартире, вытянули шеи и уставились на изображение рук ведьмы, вонзающих булавки в воскового человечка. Мрачная, намеренно напускная таинственность Вандо и несколько крепких коктейлей настроили их на нужный лад.
— Я вам скажу, — сказал хозяин, устроивший необычный прием, с торжествующим видом хозяина, прекрасно знающего, чем он занимается. — Это фотография куколки.
— Как Пиноккио? — спросила Мирна Вебер, хихикая со всей девичьей наивностью своих сорока лет.
— Вовсе нет. Это не кукла, а куколка из воска, выплавленного из церковных свечей. В прежние времена колдуны и ведьмы крали священные свечи, плавили их и лепили изображения своих врагов. Затем, с соответствующими церемониями, они вонзали иглы в восковые тела — и реальные люди, изображенные в восковых фигурах, заболевали и умирали. Это было колдовство.
— Как интересно, — улыбнулась Мирна Вебер, нервно проводя рукой по своим светлым локонам.
— Я слышал об этом суеверии, — сказал Джо Адамс. — Разве Уильям Сибрук не упоминал об этом в своей последней книге?
— Я рад, что вы упомянули о нем, — сказал Вандо. — Потому что мы как раз подходим к этому моменту. Да, он говорил о куклах в своей книге, и есть сотни трактатов по магии и демонологии, которые вторят ему. Дикари практикуют эти обряды сегодня, и они работают. Психиатры говорят нам, что сила внушения может убить — если человек знает, что на нем лежит проклятие, он заболеет и умрет. Но волшебники называли это симпатической магией, и сегодня она известна нам как черная магия.
— А что насчет Сибрука? — настаивал Джо Адамс.
— У меня есть вырезка, где говорится о нем.
Вандо показал нам полоску бумаги, которую я видел у него на столе днем.
— Вот газетная статья, появившаяся несколько месяцев назад. Несколько человек, читавших книгу Сибрука о колдовстве, писали ему письма, спрашивая, нельзя ли «пожелать» смерти жертве. Он написал в своей книге о силе мысли — о том, как круги магов, поющих вместе и концентрирующих свою ненависть на враге, могут на самом деле убить его. И эти люди, вступая в контакт с Сибруком, просили формулу, чтобы пожелать врагу смерти. И он дал им это.
— Он это сделал? — хихикнула Мирна Вебер. — Но если бы он был серьезен — если бы он верил в это… он бы помог совершить убийство!
— Совершенно верно, — Аллан Вандо загадочно улыбнулся. — Но он дал им формулу заклинания, они собрались на вечеринку, и сидели, сосредоточившись.
— Что произошло? — спросила Мирна.
— Пока ничего. Но возможно всякое, если они все сделают правильно.
— Кто же был этот Сибрук и эти люди, которым так не терпелось умереть? — спросил Джо Адамс. Вандо снова улыбнулся.
— Гитлер, — сказал он.
— О! Звучит странно.
— Вот газетная вырезка в доказательство.
— Чертовски интересно, — рискнул вставить я. — Но это не сработало.
— У меня есть теория на этот счет, — сказал Вандо. — Сибрук изобрел что-то вроде заклинания для этих людей, но в нем не было ничего настоящего. Просто шутка. Теперь я предлагаю попробовать свои силы в сегодняшней игре, но с настоящим колдовским оружием.
— Что?
— Вот этим.
Вандо отступил в сторону. На столе позади него стояла дюжина восковых фигур, грубо вырезанных из свечей. Там была также куча разной ткани, несколько креповых волос и большая коробка с булавками и иголками. Мы все встали и столпились вокруг.
— Вот ваши куколки, — сказал хозяин. — Все сделано из настоящего церковного свечного воска. Теперь суть затеи состоит в том, чтобы взять фигуру, обработать воск пальцами, пока не получится лицо Гитлера, положить креп на куклу, одеть ее в соответствии с вашей фантазией, а затем вставить булавки. Кто знает, может, получится! По крайней мере, это лучше, чем идея Сибрука, и мы все можем стать колдунами на этот вечер.
Так вот что Вандо прятал в рукаве! Я сразу же увидел статью в завтрашней газете — хорошая шутливая статья, прекрасная реклама для потенциального кандидата!
Но остальные ухватились за эту идею всерьез. Женщины, возглавляемые Мирной Вебер, кудахтали о том, как это было замечательно.
— Слишком мило! Представьте, что вы снова делаете кукол!
И мужчины, даже практичный Джо Адамс, взяли фигурки и застенчиво улыбнулись, когда заговорили о прогрессе в европейских делах.
— Стойте! — Вандо поднял руку. — Это серьезное дело, друзья мои. Давайте сохранять достоинство. Возможно, мы на пороге чего-то важного — нельзя сказать наверняка. Мы собираемся убить человека. Это серьезный эксперимент. Он может иметь научную основу — по крайней мере, это настоящая магия. И если бы мы совершали это деяние в средневековой Европе три столетия назад, нас бы сожгли на костре!
Он говорил полусерьезно, но слова подействовали. Как и тусклый свет, и гротескное зрелище дюжины мужчин и женщин, держащих в руках крошечных восковых кукол.
— За работу!
Вандо велел очистить стол в гостиной. Мы расселись вокруг него на стульях, каждый со своей куклой, волосами, заколками. Был открыт иллюстрированный журнал с портретом Гитлера, и он лежал лицом вверх, чтобы служить моделью. Мы заняли свои места в почти зловещем молчании. Держа в руках восковую куклу, я был почти уверен, что мы приступаем к серьезному плану убийства. Руки начали лепить и размягчать воск. Пальцы начали формировать черты лица. Лица сосредоточенно хмурились, и тусклый свет скрывал комнату, где рождалось заклинание. Мирна Вебер, беспрестанно проводившая рукой по волосам, была потрясена еще сильнее, чем я. Она сидела справа, рядом с Вандо, и почти дрожала, когда шептала мне:
— Ты писатель, Боб. Ты в этом разбираешься. Это действительно работает?
— Кто знает? — ответил я. — На протяжении сотен лет миллионы людей верили в это. За тем, что мы называем колдовством, скрывается очень странное и смертоносное первобытное знание; тайное знание, которое уходит корнями в первобытные эпохи. Бог создал Адама из глины и вдохнул в него дыхание жизни. И с тех пор люди сами лепили глину, чтобы отнять жизнь у врагов. Лепка куколок известна во все времена и во всех странах; тайное волшебство так же старо, как и человечество. И когда люди верят в факты, не опровергнутые известной наукой, возможно, эти факты истинны.
— Ты хочешь сказать, что булавки в этих куклах могут убить? — прошептала Мирна.
— Говорю тебе, я не знаю, — сказал я и вернулся к своему человечку.
Через несколько мгновений практически у всех нас были готовы куклы. Мы принялись их одевать, разрезая ножницами тонкие полоски ткани, приклеивая клеем креповые чубчики и усы. Над некоторыми результатами смеялись; многие из восковых фигур не имели никакого сходства ни с Гитлером, ни с чем-либо человеческим, если уж на то пошло. Но смех был натянутым. Заставьте человека что-нибудь сделать, и через некоторое время он отнесется к этому серьезно. Когда Вандо снова потребовал тишины, смех немедленно прекратился. Лица вновь помрачнели. На стене мелькали тени рук, держащих крошечных кукол.
Как часто подобные тени мелькали в хижинах ведьм и в логовищах колдунов? Как часто смертоносные куклы танцевали, зловеще насмехаясь, на стенах тайных и запретных мест? Я был не одинок в своих мыслях. Губы Мирны Вебер задрожали. Даже Джо Адамс хмурился, глядя на восковое лицо куклы диктатора. И Вандо заговорил.
— Теперь самый важный шаг, — объявил он. — Я собираюсь раздать иглы. Будьте осторожны — они очень острые. Достаточно, чтобы достать до сердца, если у Гитлера оно есть.
Он улыбнулся.
— Думаю, будет лучше всего, если мы уколем наших кукол одновременно и в одно и то же место. Я бы предложил голову.
Тишина. Никто не уронил иглу, и никто не смог бы услышать этот звук падения, потому что все мы максимально сконцентрировались на происходящем.
— Берите оружие.
Появились иглы. Острые и блестящие, крошечные кинжалы, смертельные для кукол.
— Давайте на минуту сосредоточимся на нашем враге. — голос Вандо звучал тихо. — Давайте соберем нашу ненависть, нашу волю. А потом, когда моя рука опустится, пусть сверкнет и ваша — и вонзит оружие в мозг тирана.
Поэзия — и в исполнении Вандо! Но в разгар колдовства это казалось естественным. Двенадцать волшебников в круге. Двенадцать кукол, одетых на погибель. Двенадцать острых игл, чтобы протыкать. Мирна Вебер вздрогнула. Я тоже. И мы смотрели на наших кукол в тишине, смотрели и ненавидели, и тени комнаты были наполнены ненавистью. Ненависть пролилась из наших душ, побежала по рукам, в пальцы, держащие иглы, в острия иголок.
— Сейчас!
Игла Аллана Вандо опустилась. Свистнул воздух, когда двенадцать орудий вонзились в двенадцать восковых лбов — пронзили, рассекли, разорвали. Было ли это игрой воображения, или сама моя душа спустилась, чтобы разорвать крошечные черты куклы? Было ли это фантазией, или комната пульсировала в одном ритме нашей общей ненависти? Мне показалось или я услышал вздох? Нет, это была не фантазия. Когда острия вонзились в куклу, я ахнул. Тело Мирны Вебер упало на стол.
— Стойте! — я поднялся на ноги и склонился над ней. Увидев меня, Вандо включил дополнительный свет. Колдовское настроение испарилось в возбужденном бормотании. Я поднял белокурую голову Мирны. Ее глаза смотрели в пустоту.
— Она в обмороке, — сказал я.
— Слишком много волнений, слабое сердце. — рядом со мной был Джо Адамс. Он взял ее за запястья и подержал. Потом повернулся. Он не смотрел ни на меня, ни на Вандо. Он разговаривал со стеной.
— Она мертва, — объявил он.
— Мертва?
— Кровоизлияние в мозг, — он указал на ярко-красную каплю на столе, упавшую, как кровавая слеза из ее глаза.
— Но это не обязательно кровоизлияние… — начал я и осекся.
Так и должно было произойти. Слишком много волнений. Джо Адамс был врачом Мирны Вебер. Он знал. И все обстояло именно таким образом.
— Убирайтесь все отсюда, — сказал Адамс. — Я подтверждаю это.
Конечно, он сказал гораздо больше, и все остальные тоже. Глупой болтовни, домыслов и вздохов ужаса хватило бы, чтобы заполнить небольшую книгу, но Джо Адамс прогнал их всех как можно быстрее. Он, Вандо и я остались одни. Мы посмотрели друг на друга. Это было лучше, чем смотреть на мертвую Мирну. Лицо Вандо побелело от страха.
— Я знал, о чем она думает. Мой мозг заполнила черная мысль. Как вы думаете, мы… то, что мы делали, имеет к этому какое-то отношение? — ему наконец удалось озвучить свои опасения.
Я ответил за него.
— Конечно, нет. И поскольку все кончено, и вы больше не станете выкидывать такие глупые и сенсационные трюки, я могу сказать вам, что вы не смогли бы убить Гитлера таким способом.
— Нет?
— Нет. Потому что вы пренебрегли самой важной частью магии. Когда вы хотите убить кого-то с помощью кукол, нужно позаботиться о том, чтобы ваша свеча из церковного воска включала часть человека, которого она представляет. Вы должны смешать с воском кусочек ногтя, или слюну, или, возможно, прядь волос жертвы. Это важно. И у вас не было ни волоска гитлеровских усов в куклах, поэтому, естественно, не имело значения, представляли ли они Гитлера или Чарли Маккарти. Эти куклы не способны убить.
— Но эта ненависть… я чувствовал ее. И Мирна умерла.
— Забудьте об этом, — эхом отозвался Адамс. — Клянусь, произошло кровоизлияние в мозг. И вы только что услышали, что куклы не могут убивать, если в них нет чего-то от человеческого тела.
— Я хочу выпить. — Вандо тоже не шутил. Он пошел к бару.
— Иди домой, — посоветовал мне Джо Адамс, когда мы остались одни. — Забудь обо всем этом. Я уверен, что никто из остальных никогда не упомянет об этом инциденте, они все поклялись не делать этого. Случится скандал, а все это просто смешно. Я составлю отчет и все улажу.
— Хорошо, — сказал я.
Мои руки скользнули к столу и подняли одну из кукол. Это был та, над которой работал Вандо, сидев слева от Мирны Вебер. Я тупо посмотрел на восковое лицо. Вандо не очень-то походил на художника. Даже усов у Гитлера нет. И что-то застряло в воске головы! Я вытащил это. В литой воск был воткнут длинный золотой волос. Такой же, как и с головы Мирны Вебер!
«ПОБЕДИТЕ С ВАНДО!», кричали рекламные щиты.
«ГОЛОСУЙТЕ ЗА ЧЕСТНОГО ЭЛА!», вторили плакаты на окнах.
Почему бы и нет? Кампания «Вандо в шерифы» шла полным ходом. Я бы не остановил это. После несчастного случая на вечеринке у Вандо прошло несколько недель. Джо Адамс сдержал слово и замял дело. Конечно, никто из присутствующих не стал говорить о случившемся — слишком неприятная тема. Что касается меня, то я тоже молчал. Что толку говорить об этом Вандо? Мне не нравился этот человек, но все равно было бы несправедливо расстраивать его. Он ничего не мог с собой поделать. Наверно, пока он лепил свою куклу, один из волос Мирны Вебер упал, расчесанный ее руками, и застрял в воске. Мирна Вебер умерла по случайности. Но, конечно, Вандо ее не убивал. Мы все одинаково испытали ненависть. Более того, сама идея была глупой. Ненависть и восковые куклы не убивают женщин. Нервное возбуждение, вызывающее кровоизлияние в мозг — это можно понять. Это разумно и просто. Такое способно убить. Но дикое колдовство — никогда! По крайней мере, я на это надеялся. И я поклялся, что не буду проверять эту версию на достоверность.
Итак, мистер Вандо начал свою кампанию без моего вмешательства — но и без моей помощи. На самом деле я работал по другую сторону баррикад. Хотите верьте, хотите нет, но у Джо Адамса тоже имелись свои амбиции. После того странного вечера молчаливый маленький медик доверился мне. Я никогда не подозревал, что он хочет баллотироваться на государственную должность, но док рассказал мне о своих планах, и в них было много здравого смысла. Моя работа заключалась в том, чтобы добавить штрихов и красок к его идеям. Джо Адамс подумал о том же, что и Вандо: попросить меня написать речи для кампании. Так что, по воле судьбы, я взялся за эту работу, и мы автоматически стали противниками нашего бывшего хозяина. Адамс не был дураком. Честный, способный, проницательный наблюдатель, он полагался на меня в подготовке своих публичных выступлений. Я порылся в газетных файлах, чтобы найти факты о нынешнем шерифе, а затем воспроизвел их в форме речи для предвыборных митингов и радиопередач.
Не прошло и трех недель, как Джо Адамс стал кандидатом в шерифы. Его растущая популярность была удивительной. Еще более удивительной, на мой взгляд, оказалась кампания самого Вандо. Я ожидал, что Вандо как политикан будет тратить деньги, словно воду, бегать, размахивая членскими карточками, и убеждать своих товарищей поддержать его. Я предвкушал его бесплатную пивную кампанию, щедро оплаченные рекламные щиты и плакаты. Щиты и плакаты в кампании действительно использовали, но в ней не было самого Аллана Вандо.
Он не проводил публичных собраний, не распространял никакой агитационной литературы. Не выступал по радио. Он даже не удосужился пожать руку всем желающим на церковном ужине. Подобная сдержанность совершенно была непохожа на него. Я начал думать, не потряс ли его до глубины души несчастный случай на вечеринке. До меня постоянно доходили слухи, что Вандо всюду ходит с группой подозрительных незнакомцев — иностранцев или безграмотных малых. Это озадачило больше всего.
Потом я увидел это собственными глазами. Однажды утром стало известно, что нынешний шериф вступил в предвыборную гонку против Вандо и моего кандидата Джо Адамса. Я помчался в избирательную комиссию за подробностями — и наткнулся там на Вандо. Он стоял у стола, окруженный высокими смуглыми незнакомцами — тремя горбоносыми мужчинами, чьи гнусавые голоса звенели иностранным выговором.
Мое появление заставило его обернуться, и мужчины повернулись вместе с ним. Аллан Вандо бросил на меня взгляд, и я понял, что слухи верны, как и моя теория. Этот человек сошел с ума. На меня смотрело толстое заурядное лицо бизнесмена с тремя подбородками, но глаза его горели. Полыхали сами по себе, неуместные на этом самодовольном лице. Они были похожи на глаза змеи, выглядывающие из деревянных глазниц детской куклы.
Вандо уставился на меня, но не без узнавания, а только со смертельной ненавистью, исходящей из его неестественных глаз. Затем пухлая рука подтолкнула мужчин в мою сторону. Его губы мягко двигались.
— Это один из них — запомни его, — сказал он. Или, казалось, что сказал. И темные люди посмотрели на меня с ухмылкой, затем ухмыльнулся и Вандо, а это оказалось даже хуже, чем его ненависть.
Признаюсь, я там не задерживался. Ушел, не выполнив своего задания, не сделав ни шагу дальше дверного проема. Конечно, это глупость с примесью мелодраматизма. И конечно, я струсил. Но лучше быть живым трусом, чем мертвым храбрецом. Не могу объяснить лучше. Вандо и темные люди посмотрели на меня, и я понял, что должен убраться от них подальше. Это легко объяснить. Не прошло и пяти минут, как я уже проклинал себя за глупость.
— Значит, он смотрит на тебя, — сказал я. — Значит, ты сразу решил, что он сошел с ума. Этот блеск в его глазах мог означать несварение желудка.
Я мысленно пнул себя, но сильно.
— Значит, с ним три мулата в качестве телохранителей. Что это значит? Пусть он хоть гуляет по улице с оркестром Кэба Кэллоуэя, и все равно это не должно было так расстраивать тебя.
О, это были отличные доводы, чтобы успокоить себя, когда я снова вышел на улицу. Но я не вернулся назад, а пошел постричься. Откинувшись на спинку стула в парикмахерской Тони, я вспомнил, что должен сочетать приятное с полезным. В конце концов, сегодня в гонке участвовал сам шериф, и я должен прощупать пульс публики — посмотреть, как это повлияет на выборы. Поэтому после нескольких замечаний о погоде, Европе и нынешнем положении в бейсболе я направил мысли парикмахера Тони в политику.
— Что вы думаете о выборах? — начал я.
— Довольно жаркие, а? — рискнул спросить Тони.
— Верно. Особенно насчет поста шерифа. Как ребята отнесутся к тому, что шериф выйдет сегодня и скажет, что снова будет баллотироваться?
— Почему бы нет, — сказал Тони. — Шериф, с ним будет проще. Он хороший человек, шериф.
— Вы правда так думаете? — я хотел спросить о шансах Джо Адамса, но глаза Тони заблестели.
— Знаете, есть одна забавная штука. Каждый день я брею шерифа прямо здесь, в этом кресле.
— Вот как?
— Ага. А сегодня я брил двух шерифов.
— Двух?
— Точно. Сначала настоящего шерифа, он пришел побриться. Потом, сразу после этого, я побрил этого парня Вандо, который выступит против него.
— Вандо? — я прикинулся дурачком. — Как вы думаете, Тони, у него есть шансы победить?
Тони рассмеялся.
— Нет — он из тех, кого называют сумасшедшими. Еще бы, — усмехнулся он. — Чокнутый парень. Вы же в курсе, что он делает?
— Что?
— Он спросил меня… спросил прямо здесь, клянусь богом, был ли здесь сегодня шериф? Я отвечаю: конечно. Потом он сказал, что хочет купить кружку для бритья шерифа.
— Продолжайте, — сказал я запененным ртом.
— Я говорю ему, что она еще грязная — не вычищенная. Но он говорит: молодец, это как раз то, что нужно. Потом дал мне пятьдесят центов за кружку шерифа и ушел. Сумасшедший парень!
— Грязная кружка для бритья с волосами и все такое? — уточнил я.
— Еще бы! Сумасшедший парень, Вандо, он не годится на эту должность.
— Вы мне это говорите?
— Зачем ему погоны шерифа? Что он… Эй, Бобби!
Но я не вернулся. Я выскочил оттуда с порезанным лицом, перебежал улицу и нырнул в телефонную будку аптеки. Я позвонил Джо Адамсу.
— Джо, — выдохнул я. — Может, я и сумасшедший, но я только что наткнулся на что-то большое. Наш друг Вандо…
Я должен был заметить, что все трое смуглых незнакомцев следуют за мной с тех пор, как я направился в парикмахерскую. Мне следовало видеть, как они приближаются к телефонной будке, пока я говорил. Но я этого не сделал. В результате, когда произнес первые слова моего предложения Джо Адамсу, связь оборвалась. Никто не перерезал провода. Но кто-то — перерезал мне горло!
Вот на что это было похоже. Последнее, что я помню, — это руки, сжимающие мою шею в телефонной будке, холодная сталь, скользнувшая по лицу. Очнувшись в больнице скорой помощи рядом с Джо Адамсом, я обнаружил, что голова у меня забинтована.
— Чуть не попали в яремную вену, — заверил меня Адамс. — Кто-то их заметил, и они, наверное, испугались. Порезали лицо в нескольких местах, но ничего серьезного. Через несколько недель все будет в порядке.
— Кто они такие? — прошептал я, может быть, потому, что не хотел слышать ответ.
— Трое смуглых незнакомцев. Парень за прилавком не заметил их, когда они вошли. Все вместе стояли вокруг телефонной будки, пока ты звонил, а когда продавец поднял голову и начал что-то говорить, они убежали. Он нашел тебя, вызвал полицию. А те парни сбежали.
— Конечно, — прошептал я, так как не мог громко говорить через бинты. Джо Адамс склонился надо мной.
— Что это было? — спросил он. — Что ты хотел мне сказать? Ты знаешь, кто они?
— Они не сторонники Адамса в качестве шерифа, — сказал я ему.
— Потом объясню. А теперь нам пора идти.
— Хочешь встать? Тебе придется полежать в постели несколько дней.
— Не могу. — Я сел прямо, отбиваясь от шаров, стучавших в голове. — Поэтому я и позвонил тебе. Сегодня вечером мы должны пойти на политический митинг. Шериф проводит свою первую встречу.
— Но…
— Ты не можешь видеть выражение мрачной решимости на моем лице под этими бинтами, Джо, — сказал я. — Но оно там, и мы уходим. Мы должны, говорю тебе.
И мы пошли. Зал в западной части города был переполнен. Шериф пользовался популярностью у избирателей. Мы с Джо опоздали. Он все еще пытался заставить меня говорить, а я не хотел. Он спорил со мной, пока мы занимали свои места в дальнем конце зала, а другие оборачивались и ворчали.
— Тссс! Заткнитесь, ладно? Мы хотим послушать!
Мы притихли и уставились на освещенную сцену. Шериф уже говорил. Его высокая, властная фигура, увенчанная гривой серебристых волос, склонилась в оживлении, когда он произносил свою речь. Опершись на стол и для пущей убедительности опустив кулак, он разразился потоком ораторских речей, рассчитанных на то, чтобы утопить слушателей в политических банальностях. Поначалу я делал вид, что слушаю. Затем до моих ушей донеслось бормотание из толпы впереди. Да, прямо здесь. Вытянув шею, я увидел то, чего боялся. Впереди, лицом к сцене, сидел Аллан Вандо. А рядом с ним три темные фигуры, со склоненными головами. Бормотание шло из их глоток. Пока я смотрел, кто-то из зрителей похлопал Вандо по плечу. Он пожал плечами, отвернулся и продолжал бормотать неразборчивые звуки. Как будто он и его спутники были в церкви и пели.
Пение! Они пели!
Шериф продолжал. Он, должно быть, услышал это, потому что повысил голос, чтобы заглушить крики толпы. Он наклонился к аудитории.
Пение тоже усилилось. И я это почувствовал. Среди пятисот чумазых граждан, втиснутых, как извивающиеся сардины, в дымную, потную атмосферу политического митинга, я почувствовал дыхание древнего зла. Мое забинтованное лицо стало мокрым от пота. Я привстал. Нужно остановить это, чем бы оно ни было. Я двинулся по проходу, а пение и голос шерифа достигли крещендо. Я смотрел на его искаженное, багровое лицо. Он кричал в бессознательном апоплексическом ударе, подняв руки. А потом — голос и пение заглушил вздох пятисот глоток. Шериф остановился на полуслове. Высокое тело покачнулось, наклонилось вперед и внезапно рухнуло на пол. Раздался крик из зала. Все разом поднялись. Менеджеры выбежали на платформу и столпились вокруг скрюченного тела шерифа.
Я пробирался по проходу, Джо Адамс следовал за мной. Толпа оборотилась к выходам. Это была почти паника. Человек на сцене пытался успокоить толпу, крича в микрофон о «внезапном сердечном приступе». Но это не возымело действия; люди толпами побежали прочь. Приехали полиция и «скорая помощь», но от них не было толку. Что действительно имело значение, так это то, что Вандо и трое его спутников исчезли вместе с толпой, затерявшись в водовороте борьбы за выход. Что действительно имело значение, так это то, что шериф был мертв до того, как его вынесли со сцены. Я склонился над сиденьями, которые занимали Вандо и его приспешники и ощупывал пол пальцами. Что-то пронзило мой большой палец. Я поднял этот предмет. Это была длинная игла, вроде тех, что Вандо использовал на своей роковой вечеринке. Потом я снова наклонился и взял другой предмет. Джо Адамс стоял рядом со мной, когда я поднял его к свету. Мы увидели крошечный черный сюртук, полосатые брюки и галстук были покрыты пылью с пола. Но дьявольская кукла плотоядно смотрела на свет, и ее лицо было лицом мертвого шерифа. В сердце торчала длинная серебряная игла. Под ним в воске лежал пучок седых волос — волос из человеческой бороды. После того, как мужчину побреют в парикмахерской, в кружке всегда остаются волосы от бороды. Джо ахнул. А я — нет. Я схватил его за руку.
— Пошли, — рявкнул я.
— Куда?
— Увидеть парикмахера, в первую очередь. А потом мы нанесем визит мистеру Аллану Вандо.
Патрульная машина подобрала троих темнокожих иностранцев возле здания ИМКА[30]. Мы с Джо не вдавались в подробности, только намекнули, что этих людей следует задержать по подозрению, поскольку они присутствовали на собрании. Потом мы оставили полицейских и поспешили к Вандо домой.
— Почему бы нам не взять их с собой? — спросил Джо. — А еще лучше, почему бы не послать их за ним?
Я покачал забинтованной головой.
— Завтра его не будет, — сказал я. — Сложно обвинять человека в колдовстве.
— Колдовстве? — голос Джо звучал напряженно. — Все это так странно — и то, что ты мне рассказал, и то, что сказал цирюльник, и то, что он собирается сделать.
— Он сделает это, если мы не поторопимся. Надо действовать.
Я нажал кнопку звонка. Вандо открыл дверь. Джо протиснулся внутрь. У Вандо отвисла челюсть. Я взглянул на стол и увидел две фигурки. Вандо шагнул мне за спину. Джо выругался. Вандо вытащил пистолет. И вот мы здесь. О, это было просто. Как в кино. Но не так приятно. Я вспомнил, как думал о том, чтобы пойти в кабинет Вандо — это рандеву паука и мухи. Что ж, теперь это правда. Мы были двумя мухами, попавшими в паутину Вандо.
Восковая паутина и безумный паук. Прясть — и обрывать нить жизни. Мы с Джо Адамсом стояли в его квартире. Его пистолет был нацелен нам в грудь, а глаза горели.
— Я ожидал этого визита, — усмехнулся он. — У вас очень умный менеджер кампании, мистер Адамс. Но к сожалению, ваша избирательная кампания закончилась.
Мы с Джо уставились на стол позади него — на стол, над которым я только что склонился, глядя на двух восковых кукол, стоящих на нем. Мы с Джо уставились на свои миниатюрные «я» — крошечную толстенькую фигурку Джо Адамса в нелепых очках и высокую фигуру с забинтованным лицом, изображавшую меня. Вандо поймал наш взгляд и улыбнулся. Пистолет не дрогнул.
— Полагаю, вы знаете, что я собираюсь сделать, — сказал он. — Должно быть, так, иначе вы не пришли сюда.
— Верно, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо, так же как дуло пистолета, нацеленное мне в грудь. — Я все понял. Вы убили Мирну Вебер намеренно, не так ли?
— Верно, — согласился Аллан Вандо. — Это был эксперимент. И все сработало.
— Тогда вы, наверное, немного сошли с ума.
— Сошел с ума? Кто, я? Колдовство — это наука, а не плод больного воображения. Колдовство может убивать, и, убивая, человек обретает силу.
Крик Вандо был пронзительным.
— Да, но только безумец способен на такую дерзость, как вы, — сказал я. — Вы где-то раздобыли этих иностранцев, чтобы они помогали вам в работе. Они помогали вам в пении, в концентрации вашей ненависти. Сегодня вечером, сделав куклу из шерифа и смешав с воском часть его бороды, вы пошли в зал и убили его.
— Кто в это поверит? — рассмеялся Вандо. — Если ты расскажешь эту историю полиции, то психом посчитают тебя, а не меня! Но, конечно, вы никогда не расскажете эту историю, потому что следующие на очереди.
Он подошел ближе.
— С твоим образом покончено, — сказал он мне. — С твоей стороны было так любезно сделать то, что сделал шериф, — пойти в парикмахерскую и побриться. После того, как мои люди не смогли прикончить тебя сегодня, я вернулся за твоими волосами.
— Парикмахер сказал мне об этом сегодня вечером.
Вандо улыбнулся в ответ.
— Очень умно! Но, боюсь, это не даст вам чего-то хорошего. Я также должен поблагодарить тебя за то, что ты привел ко мне мистера Адамса. Я еще не закончил его куклу. Мне нужна прядь его волос.
Рука Вандо потянулась к столу и сжала ножницы. Подойдя к Адамсу, он щелкнул у его лба, держа пистолет наготове другой рукой. Отхватив прядь волос, он повернулся к столу. Свободной рукой безумец стал мять восковую фигуру Адамса. Вандо лепил ее формы, держа нас под прицелом. Мы стояли и ждали. Все пошло наперекосяк. Как писатель, я это чувствовал. Даже перед лицом смерти я чувствовал это. Колдун не лепит кукол одной рукой, а другой держит пистолет. Колдун не получает волос из бритвенных кружек в современных парикмахерских.
Колдун не работает под флуоресцентными лампами в современной квартире, и, прежде всего, колдун не баллотируется в шерифы. Потом Вандо повернулся ко мне, и я забыл обо всем. Зло есть зло во все века, каково бы ни было его внешнее обличье. Толстого лица бизнесмена, политика, своего парня больше не было. Глаза некроманта метнулись вверх, и бледная рука, лепившая куклу смерти, нащупала иглу. Глаза, кукла и игла — вот все, что имело значение. Двадцатый век, бизнес, политика; что такое эти понятия, как не пустые слова, скрывающие древний ужас? Смертельные куклы убивали в прошлом, и они могли убивать снова. Волосы, кожа или обрезки ногтей человека, смешанные с воском церковной свечи, сформированной по его образу. Игла, воткнутая в воск и смерть человека — если колдун ненавидел и верил в свою ненависть. Это была реальность, черная реальность, поднимающаяся волнами, бьющимися в моем мозгу.
Эти глаза, и рука с иглой, и куколка с забинтованной головой, которая была мной. Вандо уставился на меня.
— Теперь ты знаешь, — прошептал он. — Называй это безумием или черной магией, если хочешь. Эпитеты не имеют значения. А дела имеют. И я буду делать дела. Мирна Вебер, шериф, потом ты и Адамс. Я буду новым шерифом.
Он снова смущенно рассмеялся.
— Глупая мысль, не правда ли? Такая сила и для такой цели? Но человек должен встать на четвереньки, прежде чем научиться ходить, а я пока только экспериментирую. Ты знал это, не так ли?
Его взгляд ужасал своей пронзительностью.
— Ты знал, что я не остановлюсь на этом. Цель и средства, мой друг. Я буду шерифом, но ненадолго. Следующими будут настоящие, серьезные соперники. Я могу стать губернатором, президентом, даже больше! Ты думаешь, я сумасшедший, но я использую здравый смысл. Я возвышусь, медленно, но верно, и всеми доступными средствами. Я буду переходить из кабинета в кабинет, пока люди умирают от несчастных случаев, но все это будет политика, только политика. Старый добрый Американский путь.
Некромант сжимал толстыми руками восковую фигурку рока.
— У меня будет власть, великая власть. И никто ничего не узнает, никто не заподозрит. Потому что тебя не будет здесь, чтобы сказать им об этом, не так ли?
— Тебе это с рук не сойдет, — сказал я. — Они найдут нас здесь, а потом…
— Вас найдут дома, в ваших постелях, — поправил меня Вандо. — Я отведу вас туда через несколько минут. Всего несколько мгновений. Сначала тебя, потом Адамса. Нет, стойте спокойно — я выстрелю, если придется. Но я предпочитаю кукол, моих маленьких кукол и иголки, которые…
— Это не сработает, — возразил я. — Некому петь, и я… я не верю!
Вандо поднялся, держа куклу в одной руке, пистолет и иглу — в другой.
— Ты веришь в это, — медленно произнес он. — Потому что это правда. Через минуту я воткну иглу в восковое сердце, и ты умрешь. И Адамс умрет следующим. И другие умрут, многие другие. Так все и закончится.
Я не слышал. Смотрел на руку, держащую куклу с забинтованной головой, смотрел на иглу, опускающуюся к крошечному тельцу, смотрел на восковую грудь, смотрел в полные ненависти глаза Вандо.
— Вандо! — завопил Джо.
Но было уже поздно. Игла вонзилась в восковую куколку. Долгое время ничего не происходило. Мы стояли втроем. Рука Вандо держала крошечную фигурку, а длинная серебряная игла проткнула ей грудь. А потом на его лице медленно появилось выражение ужаса, страха, жгучей агонии. Рука уронила куклу. Другая рука выронила пистолет. Аллан Вандо схватился за сердце, глядя на меня с ужасающей болью. Затем, словно пугало, снятое с шеста, Вандо осел на пол. Джо подошел к телу.
— Позвони в полицию, — сказал я. — Он мертв. Шок.
Джо позвонил. Я развел огонь в камине и, когда пламя разгорелось, бросил туда оставшиеся несколько восковых свечей, иголки и куклу Джо Адамса. Сначала я очень осторожно вынул из нее волосы друга. Потом приготовился бросить в огонь куклу с иглой — куклу с забинтованным лицом, которую Вандо заколол, когда умер. Джо Адамс наблюдал за мной.
— Жаль, что Вандо сошел с ума, — заметил я. — Он так верил, что убьет меня, воткнув булавки в восковую фигуру, что пришел в возбуждение. Что за вздор!
Внезапно Джо Адамс протянул руку.
— Давай посмотрим куклу, — сказал он.
Я быстро бросил ее в огонь.
— Будь ты проклят! — сказал Джо Адамс. — Ты…
Огонь принялся за куклу. Мы обернулись. Огонь разъел повязки на голове куклы, и мы увидели, как пламя вспыхнуло над открытым лицом. На кукле было не мое лицо. Это был Аллан Вандо.
— Так вот что ты сделал, — прошептал Адамс. — Сегодня ты опять ходил к парикмахеру, постригся, сделал новую куклу и поменялся куклами, когда мы пришли сюда. Так что, когда он думал, что протыкает твою куклу, на самом деле закалывал себя.
Я достал из кармана вторую куклу, вытащил волосы и бросил и всё в огонь, когда Адамс отвернулся. Потом рассмеялся.
— Ты не сможешь в это поверить, — усмехнулся я. — Вандо покончил с собой.
Мы оба синхронно уставились на восковую фигурку куклы. Лицо таяло, оплывало, сочилось жидким воском. Черты Аллана Вандо исчезли, как и формы куколки. Скоро от нее осталось только бесформенное пятно.
— Игра света, — уверенно заверил я Джо. — Тебе показалось, что ты видел его лицо. Но это была не его кукла, и в ней не было части тела Аллана Вандо. Кроме того, то, что происходит с восковым изображением, не влияет на реального человека.
— Хорошо, если ты так считаешь, — пожал плечами Джо Адамс. — Может, так даже лучше.
И мы отвернулись от расплавленной восковой фигуры в огне. Жаль, что мы это сделали. Я знаю, что было бы лучше, если бы Джо Адамс поверил мне. Но он не мог.
Отвернувшись от костра, мы увидели на полу тело Аллана Вандо. С ним что-то происходило. Лицо медленно исчезло. Таяло. И тело превратилось в бесформенный комок. К тому времени, как мы распахнули дверь, от Аллана Вандо не осталось ничего, кроме расплавленной лужи, блестевшей в свете камина. Он был похож на жидкие липкие останки гигантской восковой куклы. И огонь продолжал гореть…
Давлю на газ, воздух врывается в грузовик вместе с проклятиями, потому что я чувствую, что встал этим утром не с той ноги.
В прежние времена я всегда всем говорил, что собираюсь отойти от дел, купить маленькую ферму в деревне и разводить цыплят. Так что теперь развожу цыплят и хочу вернуться в старые адские деньки.
Сегодня как раз такой день. Возможно, вам повезло, и вы не живете в Кукурузном поясе, поэтому упомяну несколько вещей, чтобы показать, что парень, называющий их, знает, о чем говорит.
Сегодня утром я проснулся в четыре утра, потому что пятьдесят тысяч демонстрантов проводили под окнами коммунистический митинг. Когда одеваюсь, мне приходится играть в пятнашки с пятьюдесятью цыплятами, которых я везу на рынок, и к моменту завершения процедуры я уже покрыт перьями больше, чем сенатор, которого в новостях приняли к себе индейцы. После чего все, что я делаю, это загружаю цыплят в грузовик, еду за пятьдесят миль в город, продаю их старухам в убыток и тащусь обратно — так и не позавтракав. Завтрак перехватываю в таверне, где должен десять баксов Тощему Томми Мэллуну за покровительство.
Вот моя позиция и объяснения, почему я точно не пузырюсь от хорошего настроения. С этим ничего не поделаешь, только и приходится держать верхнюю губу плотно прижатой — в основном к горлышку бутылки, прихваченной на обратном пути.
Что ж, мне полегчало после нескольких быстрых глотков, и я почти перестаю вздыхать и стонать, когда замечаю на дороге этот знак.
Не знаю, как у вас, но вот как это происходит со мной. Я не люблю дорожные знаки, и из всех знаков, которые мне не нравятся, плакаты парикмахерских ненавижу больше всего.
Они стоят вдоль шоссе рядами, и на каждом из них есть стихи, так что, когда проезжаешь мимо, читаешь стишок о бритье. Они похожи на старушечьи гусиные стишки, которыми кормят птенцов, а я не люблю Маму Гусыню и ее поэзию.
Во всяком случае, когда вижу этот первый знак, я выпускаю пар и делаю еще один глоток. Но я не могу удержаться, чтобы не прочитать надпись, потому что я всегда это делаю. Она звучит так:
А чуть дальше второй:
Довольно скоро я подъезжаю к третьему и читаю:
И вдруг я счастлив, надеясь, что, может быть, кто-то ошибся, ведь четвертый знак говорит:
Так что мне не терпится увидеть последний знак, и я смотрю вперед на дорогу, прищурившись. Затем я резко нажимаю на тормоза.
Нет, я не вижу знака. Вместо этого дорогу преграждает какая-то штука. Две штуки.
Одна из них — лошадь. По крайней мере, это больше похоже на лошадь, чем что-либо еще, что я могу увидеть на четырех ногах. Это лошадь, покрытая чем-то вроде навеса, или шатра, который свисает ей на ноги и шею. На самом деле, я заметил, что эта животина носит маску с прорезями для глаз, как будто принадлежит Ку-клукс-клану.
Другое существо — всадник на лошади. Он весь посеребрённый, с головы до ног, и из его макушки растет длинный плюмаж. Он похож на человека, в одной руке у него длинный острый шест, а в другой — крышка от мусорного бака.
Теперь, когда я смотрю на эту компашку, то уверен лишь в одном. Это не Одинокий рейнджер.
Когда подъезжаю поближе, мои младенчески-голубые глаза подсказывают, что я смотрю на человека, одетого в доспехи, а длинный острый шест похож на двенадцатифутовое копье с острием на конце.
Кто он и почему так одет, может быть очень интересно некоторым организациям, таким как полиция штата, но уж точно не мне. Кроме того, я должен доехать до Тощего Томми Маллуна, который ждет моих десяти долларов.
Поэтому, когда я вижу, что дорогу преграждает эта пародия на Железного дровосека, то высовываю голову из окна и прошу громким, но вежливым голосом:
— Убирайся с дороги, приятель!
Что оказывается ошибкой, ведь я пошел без козырей.
Человек в жестяном смокинге смотрит на приближающийся грузовик и поднимает железную голову, заметив, что из радиатора идет пар. Выхлопные газы начинают издавать звуки тромбона, потому что я сильно давлю на газ, и кажется, словно грохочет тяжелый комод.
— Вот так диво! — воет его голос из-под шлема. — Дракон!
И вдруг он поднимает свое копье, стучит шпорами по ребрам лошади и направляется к грузовику.
— За Пендрагона и Англию! — кричит он, перекрывая лязг железа.
И мчится вперед, как танк. Его двенадцатифутовая пика нацелена прямо на мой радиатор, и я не хочу, чтобы он заглушил мой мотор, поэтому, естественно, выворачиваю старый грузовик с дороги.
Давление поднимет крышку радиатора выше, чем государственный долг, и вырывается достаточно пара, что хватило бы и на дюжину конгрессменов.
Лошадь встает на дыбы, и этот тип крякает, выпуская копье. Вместо того чтобы ударить по радиатору, он разбивает ветровое
стекло.
У меня лопается терпение. Я останавливаю грузовик и быстро выхожу.
— Послушай, приятель… — начинаю я.
— Ага! — слышится голос из-под шлема. — Волшебник! — Тут он прибегает к двусмысленности, которую я не скоро забуду. — Остановитесь, ибо говорит Паллагин.
Я не в настроении болтать, поэтому подхожу к нему, размахивая разводным ключом.
— Ты разбил мне окно, приятель! Что еще за хулиганство на общественном шоссе! Я собираюсь… Йау!
Я личность, которая редко кричит «Йау» даже в запале, но когда этот бронированный жокей соскальзывает с лошади и идет ко мне, он жонглирует острым шестифутовым мечом. И шесть футов меча, направленных к твоей шее, стоят того, чтобы так завопить — думаю, при любом раскладе.
Я также считаю, что мне лучше пригнуться, если я не собираюсь бриться и стричься, и мне повезло, что железному дылде приходится двигаться медленно, когда он обрушивает на меня свой меч.
Я подхожу к нему и стучу гаечным ключом ему по кумполу.
Безрезультатно.
Стальной король роняет меч и издает еще один крик, и я снова охаживаю его по шлему гаечным ключом. По-прежнему безрезультатно. Только с третьей попытки получаю какой-то результат. Ключ ломается.
А потом его железные руки хватают меня в тиски.
Все вокруг темнеет, а мой спарринг-партнер тянется за кинжалом на поясе. Я быстро ставлю подножку.
Все, что могу сделать, это двигаться вперед, но это работает. Около ста пятидесяти фунтов брони теряют равновесие, и парню внутри ничего не остается, как рухнуть вместе с ней. Что он и делает, опрокинувшись на спину. Потом я оказываюсь у него на груди и поднимаю забрало на шлеме.
— Постой, хватит! — оттуда доносится тарабарщина. — Пожалуйста, подожди!
— Ладно, приятель. Открывай свой почтовый ящик. Я хочу увидеть лицо придурка, который пытается втянуть меня в дорожную аварию с кучей железа.
Он снимает шлем, и я вижу пурпурное лицо с рыжими бакенбардами. Голубые глаза пристыженно опущены.
— Ты первый, о волшебник, кто увидел поверженное лицо сэра Паллагина из Черной башни, — бормочет он.
Я слезаю с его груди, как с горячего сиденья. Потому что, хотя и люблю орехи, но предпочитаю их только во фруктовых пирожных.
— Мне пора, — говорю я. — Я не знаю, кто вы и почему бегаете вокруг да около, и, может быть, мне следовало бы пригласить вас в гости, но у меня дела, понимаете? Пока!
Я начинаю уходить и поворачиваюсь.
— Кроме того, меня зовут не О Волшебник.
— Воистину, — говорит этот парень, называющий себя сэром Паллагином, медленно и с грохотом поднимаясь на ноги. — Ты — волшебник, потому что ездишь на драконе, дышащем огнем и паром.
Я думаю об огне и парах, которыми сейчас дышит Томми Мэллун, поэтому не обращаю на это внимания, а сажусь в грузовик. Затем этот Паллагин подбегает и кричит:
— Подожди!
— Зачем?
— Мой конь и оружие по праву принадлежат тебе.
Что-то щелкает у меня в голове, и даже если это восьмой шар угодил в лузу[31], мне становится интересно.
— Погодите минутку, — говорю. — Кто вы такой и чем занимаетесь?
— Как я и говорил, о волшебник, я — сэр Паллагин из Черного замка, посланный сюда Мерлином из Камелота, двора Артура. Я дерусь на поединках в своих доспехах, — добавляет он, заправляя какую-то ткань, торчащую из щелей и суставов его тяжелого костюма.
— А? — это лучшее, что я могу сказать.
— И, победив меня в честном бою, ты получишь моего коня и оружие по обычаю рыцарского поединка. — Он качает головой, издавая звук, похожий на звук автомата. — Мерлин очень рассердится, когда узнает об этом.
— Мерлин?
— Мерлин, серый волшебник, который послал меня на поиски, — объясняет он. — Это он отправил меня вперед во времени, к поискам Каппадокийского табурета.
Не такой уж я и болван, как вы можете заметить по тому, как я просматриваю некоторые надписи на этих предметах, и когда что-то щелкает в моей голове, это означает, что я думаю, хоть и с трудом. Догадываюсь, что имею дело с наихудшим типом сумасбродства — с тем, что брыкается — но все же в его словах есть какой-то смысл. Я как-то видел на картине короля Артура и Мерлина, а также некоторых людей в доспехах, которые называются рыцарями, что означает, что они — люди короля Артура. Они околачиваются вокруг большого стола в каменном замке, всегда напрашиваются на неприятности и отправляются на задания — что означает заставить жуликов вернуть вещи, которые им не принадлежат, или отбивать дам у других рыцарей.
Но я думаю, что все это произошло, может быть, лет сто назад, или около того, в Европе, прежде чем они выбросили свои доспехи и переоделись в цветные рубашки, чтобы организовать платные теннисные турниры.
И эта фраза о том, что нужно отправиться вперед во времени, чтобы что-то найти, практически невозможна, если только вы не придерживаетесь теории Эйнштейна, чего я не делаю, предпочитая Джейн Фонду.
Тем не менее, все это прозвучало необычно, и я ответил:
— Ты хочешь сказать, что явился сюда со двора короля Артура и какой-то волшебник послал тебя, чтобы что-то найти?
— Истинно так, о волшебник. Мерлин посоветовал мне не верить, — печально говорит Паллагин, прожевывая свои же усы, только без масла. Он выглядит так, будто рекламирует мелодрамы.
— Я верю тебе, приятель, — говорю я, желая подбодрить его и наконец убраться отсюда.
— Тогда возьми мою лошадь и оружие — этого требует закон турнира, — настаивает он.
Я решил, что лучше выпить. Так я и делаю. Становится легче. Я выхожу и иду к лошади.
— Не знаю, что делать с этой четырехногой бочкой клея, — говорю я ему, — и с твоим маникюрным набором тоже. Но если это сделает тебя счастливым, я возьму их с собой.
Так что я беру клячу, обхожу грузовик сзади, спускаю рампу и завожу лошадь внутрь. Когда я возвращаюсь, сэр Паллагин укладывает на переднее сиденье свое железное облачение.
— Я положу это на дракона для тебя, — говорит он.
— Это не дракон, — объясняю я. — Это «Форд».
— Форд? Мерлин не говорил об этом существе.
Рыцарь забирается на сиденье вслед за своими столовыми приборами, боясь, что руль его укусит.
— Эй, ты куда?
— С тобой, о волшебник. Конь и оружие твои, но я должен следовать за ними, даже в плен. Таков закон.
— Твоя беда в том, что ты слишком чтишь законы. Послушай, я не люблю автостопщиков …
Потом я смотрю на часы и вижу, что уже почти десять, и вспоминаю, что в восемь встречаюсь с Тощим Томми. Так что я думаю, почему бы и нет? Я ненадолго подброшу этого парня по шоссе, высажу в тихом местечке, и забуду о нем. Может быть, мне удастся выяснить, не пропал ли кто-нибудь из Бейкреста, местного дурдома, и сдать его полиции. В любом случае, у меня назначена встреча, так что я завожу грузовик.
Этот Паллагин издает сквозь свои бакенбарды что-то вроде свиста, когда я опрокидываю фляжку, поэтому я говорю:
— В чем дело, приятель, хочешь пить?
— Нет, — выдыхает он. — Но мы взлетим!
— Только до пятидесяти, — говорю я ему. — Посмотри на спидометр.
— Пятидесяти чего? Спидометр?
Моя голова щелкает, как игровой автомат на церковном базаре. Этот великовозрастный ребенок не притворяется! Я бросаю еще один взгляд на его доспехи и вижу, что они прочные — не как маскарадные костюмы, а очень тяжелые, с узорами из золота и серебра. И он не знает, что такое машина или спидометр!
— Тебе надо выпить, — говорю я, принимая у него стакан и передавая бутылку.
— Это мед? — спрашивает он.
— Нет, скотч «Хэйг». Попробуй глоток.
Он наклоняет бутылку и делает потрясающий тройной глоток. Он рычит и краснеет еще больше, чем его усы.
— Я околдован! — кричит он. — Ты черный колдун!
— Остынь. Через минуту пройдет. Кроме того, я не волшебник. Я фермер-дальнобойщик, хочешь верь, хочешь нет. Я завязал с ракетками.
Через минуту он успокаивается и начинает задавать мне вопросы. Не успеваю я опомниться, как уже объясняю, кто я такой и что делаю, и после очередного глотка это уже не кажется мне таким уж странным.
Даже когда он рассказывает мне о том, как этот Мерлин наложил на него заклятие и отправил в путешествие во времени, я проглатываю это, как последний глоток. Однако, не выдерживаю и прошу его наконец называть меня Бутч. Через несколько минут мы практически приятели.
— Можешь звать меня Паллагин, — говорит он.
— Ладно, приятель. Как насчет еще одного глотка?
На этот раз он более осторожен, и, должно быть, чувствует себя лучше, потому что причмокивает губами и даже не краснеет.
— Могу я узнать, куда ты направляешься, о Бутч? — говорит он через минуту или около того.
— Возможно, — отвечаю я. — Вот сюда, почти приехали.
Я указываю на здание, к которому мы только что подошли. Это придорожная харчевня под названием «Бландер Инн», и именно в этой крысиной норе Томми Мэллун вешает свою шляпу и кобуру. Это я объясняю приятелю.
— Не похоже на крысиную нору, — замечает он.
— Любое место, куда попадает тощий Томми, становится крысиной норой, — говорю я ему, — потому что тощий Томми — крыса. Он кривой, но сильный. Тем не менее я должен заплатить ему десять долларов за защиту, иначе он обрызгает щелоком мою люцерну.
— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Паллагин.
— Именно так, дружище. У меня есть небольшая ферма, и я должен платить тощему Томми десятку в неделю, иначе у меня будут проблемы, например, я могу найти толченое стекло в курином корме или ананас в силосе.
— Ты платишь за то, чтобы вандалы не грабили посевы? — спрашивает рыцарь. — Не лучше ли найти негодяев и наказать их?
— Я знаю, кто разрушит ферму, если я не заплачу, — отвечаю я. — Тощий Томми.
— А, теперь, кажется, я понимаю твое положение. Ты крепостной, а этот Тощий Томас — твой повелитель.
Почему-то это замечание и то, как его произнес Паллагин, заставили меня почувствовать себя полным идиотом. И во мне оказалось достаточно выпивки, чтобы рассердиться.
— Я не раб, — кричу я. — На самом деле я долго ждал, чтобы свести счеты с этим Тощим Томми. Поэтому сегодня я не заплачу ему десять долларов и собираюсь сказать об этом ему в лицо.
Паллагин слушает меня очень внимательно, потому что, похоже, не разбирается в английском и грамматике, но он все понимает и улыбается.
— Слова истинного рыцаря, — говорит он. — Я буду сопровождать тебя в этой миссии, ибо в сердце своем я нахожу симпатию к твоей непоколебимой цели и ненависть к Тощему Томасу.
— Сиди, где сидишь, — быстро говорю я. — Я сам с этим разберусь. Потому что Тощий Томми не любит, когда посторонние заходят в его заведение днем без приглашения, а ты одет слишком громоздко и вызывающе. Так что оставайся здесь, — говорю я ему, — и пока выпей.
Я останавливаюсь, вылезаю из машины и быстро вхожу в таверну. Мое сердце бьется так же быстро, потому что того, что я собираюсь сделать, достаточно, чтобы заставить любое сердце биться быстрее, на случай, если Тощему Томми придет в голову остановить его. Что он иногда делает, когда раздражен, особенно из-за денег. Тем не менее я подхожу к бару и действительно вижу Тощего Томми, который протирает бокалы боксерскими перчатками. Только когда я смотрю снова, я понимаю, что это вовсе не боксерские перчатки, а просто тощие руки Томми.
Тощий Томми на самом деле не то чтобы тощий, но его так называют, потому что он весит около трехсот пятидесяти фунтов — без одежды, например, раз в месяц, когда принимает ванну.
— Так, а вот и ты! — говорит он повелительным голосом.
— Привет, Тощий Томми, — приветствую я его. — Как делишки?
— Я покажу тебе делишки, если ты сейчас же не выкашляешь десять баксов, — ворчит Тощий Томми. Все остальные были здесь два или три часа назад, и я жду, чтобы пойти в банк.
— Валяй, — говорю я ему. — Я бы не стал тебя останавливать.
Тощий Томми роняет стакан, который протирает, и наклоняется над стойкой.
— Гони деньги, — говорит он сквозь зубы — большие желтые зубы, сложенные в не очень приятную улыбку.
Я улыбаюсь ему в ответ, потому что он не видит, как у меня дрожат колени.
— У меня для тебя ничего нет, Томми. На самом деле, именно поэтому я здесь, чтобы сказать тебе, что с этого момента больше не нуждаюсь в защите.
— Ха! — кричит Тощий Томми, ударив по стойке и выпрыгивая из-за нее с огромной скоростью для человека его веса. — Бертрам! — зовет он. — Роско!
Бертрам и Роско — это два официанта Томми, но я знаю, что Томми зовет их не для того, чтобы обслужить меня. Они выбегают из задней комнаты, и я вижу, что у них уже есть опыт в таких делах, потому что Бертрам держит дубинку, а у Роско в руке маленький нож. Нож беспокоит меня больше всего, потому что я практически уверен, что Роско никогда не был примерным мальчиком.
К тому времени, как я все это вижу, Тощий Томми уже почти сидит на мне, и сжимает мою челюсть. Я наклоняю голову как раз вовремя, но другая рука Тощего Томми хватает меня сбоку и швыряет через всю комнату. Я падаю на стул, и к этому времени Бертрам и Роско уже готовы меня отделать. Один из них вытаскивает стул, на который я упал, и пытается ударить меня им по голове.
Я вскрикиваю и хватаю со стола солонку. Я запихиваю её Бертраму в рот и уже готов бросить немного перца в глаза Роско, когда Тощий Томми выхватывает нож из руки Роско и загоняет меня в угол.
Вдруг за дверью раздается грохот, и кто-то кричит:
— Пендрагон и Паллагин!
В комнату галопом вбегает сэр Паллагин. В одной руке у него меч, в другой — пустая бутылка, и он полон храбрости.
Он кидает бутылку, и она попадает Бертраму в висок как раз в тот момент, когда он вынимает изо рта солонку. Бертрам со стоном сползает вниз, Роско и Томми оборачиваются.
— Это один из тех инопланетян, какие бывают в научной фантастике! — замечает Тощий Томми.
— Да, — говорит Роско, у которого прибавляется дел, когда Паллагин идет к нему с мечом. На самом деле Роско так занят, что падает со стула лицом вниз, угодив прямо в плевательницу. Паллагин уже готов ударить его, когда Тощий Томми бросается вперёд и всхрюкивает.
Он схватил дубинку и нож в одну руку и бросил их. Конечно, те отскакивают от шлема Паллагина, так что Тощий Томми пытается швырнуть стул. Это тоже не работает, поэтому он берет стол. Паллагин просто немного удивляется от этих попыток и начинает подходить к нему. И Тощий Томми отступает.
— Нет…нет, — говорит он. Вдруг он лезет в задний карман брюк и достает старый револьвер, «свинцовый отравитель».
— Берегись! — кричу я, пытаясь добраться до Томми прежде, чем он выстрелит. — Пригнись, приятель, пригнись!
Паллагин пригибается, но все еще бежит вперед, а его доспехи так тяжелы, что он не может остановиться, если захочет удержаться от падения.
Пистолет выстреливает над его головой, но тут сэр Паллагин налетает прямо на Тощего Томми, ударяя его головой в живот. Тощий Томми просто издает протяжное «Уууууф!» и валится на спину, держась за живот там, куда ударил шлем, и зеленеет.
Паллагин хочет пронзить его мечом, но я говорю:
— Хватит с него. Это должно послужить ему уроком.
Мы уходим, а Тощий Томми едва успевает прошептать мне:
— Кто этот парень?
— Это, — говорю я ему, — мой новый работник. Так что на твоем месте я бы не сажал ананасы на моей ферме, потому что у него аллергия на фрукты.
Потом мы уходим и забираемся обратно в грузовик.
— Спасибо, приятель, — говорю я. — Ты не только напугал эту обезьяну, но и спас мне жизнь. Я у тебя в долгу, кто бы ты ни был, и если бы Тощий Томми не подавал всякую дрянь в своем заведении, я бы отвел тебя обратно и угостил выпивкой.
— Это пустяк, — говорит Паллагин.
— Когда-нибудь и я сделаю то же самое для тебя, приятель, — говорю я ему. — Ты мой друг.
— Думаю, теперь ты мог бы мне помочь.
— Как?
— Ну, в моих поисках. Ведь Мерлин послал меня сюда искать Каппадокийский табурет.
— Я ничего не знаю о новых ночных клубах, — говорю я ему. — Я больше не мальчик пригорода.
— Каппадокийский табурет, — говорит Паллагин, не обращая на меня внимания, — это стол, на котором будет покоиться Святой Грааль, когда мы его найдем.
— Святой Грааль?
И тут Паллагин начинает рассказывать мне длинную историю о том, как он живет в замке с этим королем Артуром и сотней других вельмож, таких же рыцарей, как и он. Насколько я понимаю, все, что они делают, это бражничают и дерутся друг с другом, и создается впечатление, что король Артур не очень хорошо контролирует своих поданных.
Мозговой центр в этой компании — парень по имени Мерлин, который является очень известным старым чудаком в Союзе магов. Он всегда посылает рыцарей для спасения похищенных дам, или для поединков с другими рыцарями, но то, в чем он по-настоящему заинтересован — это Святой Грааль.
Я не могу точно понять, что такое Святой Грааль, за исключением того, что это своего рода Кубок любви или трофей, который исчез из какой-то лавки в Средние века. Но все горят желанием найти его, в том числе и такие большие шишки, как сэр Галахад и сэр Ланселот.
Когда Паллагин упоминает об этих двоих, я знаю, что где-то слышал о них, поэтому, естественно, задаю вопросы и узнаю довольно много о древних временах и рыцарях, и как они живут, и о турнирах — почти таких же, как игры в Роуз Боул, — и о многих других предметах, которые представляют большой интерес для ученого-любителя вроде меня.
Но, чтобы сократить эту длинную историю, скажу, что Мерлин пока не может найти этот Святой Грааль, хотя он каждый день посылает людей на его поиски. Во многих других отношениях он умный малый, и один из его маленьких трюков — накуриться, а затем заглянуть в будущее. Например, он говорит королю Артуру, что у него будут неприятности в ближайшее время, и Паллагин говорит, что он, возможно, прав, потому что он лично замечает, что этот сэр Ланселот воркует с птичками Артура. Но если оставить в стороне сплетни, Мерлин видит в будущем Каппадокийский табурет, священную реликвию, на которой должен стоять Святой Грааль.
И вот старый болван зовет сэра Паллагина и говорит, что посылает его на поиски славы Британии, чтобы добыть этот табурет для Святого Грааля и вернуть его. Все, что Мерлин может сделать, чтобы помочь ему, — это наложить на него заклятие и отправить в будущее, туда, где он найдёт табурет.
И он рассказывает ему немного об этих временах и об этой стране, посыпает его волшебным порошком, и вдруг Паллагин сидит на лошади посреди окружной магистрали АА, где я его и нахожу.
— Не так-то легко поверить в эту историю, — замечаю я, когда Паллагин заканчивает.
— Я здесь, — говорит рыцарь, и это почти такой же хороший ответ, как и любой другой.
На мгновение мне кажется, что я понимаю, как он должен себя чувствовать, будучи отправленным сквозь время в новые земли, даже без дорожной карты. И так как он хороший парень и спас мне жизнь, думаю, самое меньшее, что я могу сделать, это попытаться помочь.
— Разве этот старый наркоман не намекнул тебе, где может быть Грааль? — спрашиваю я.
— Мерлин? Он говорил, что видел его в Доме прошлого.
— Что за дом?
— Кажется, он назвал его «Дом прошлого».
— Никогда о таком не слышал, — говорю я, — если только он не имеет в виду похоронное бюро. И ты меня туда не заманишь.
Я говорю это, когда мы въезжаем в мой двор, и останавливаю грузовик.
— Давай перекусим, — предлагаю я. — Может быть, мы что-нибудь придумаем.
— Ленч?
— Смеешься? Только хлеб.
— Здесь?
— Да. Вот мой коврик для дома.
Я вытаскиваю Паллагина из машины и веду внутрь. Потом, пока я готовлю еду, он сидит на кухне и задает мне тысячу дурацких вопросов. Он очень невежествен во всем.
Оказывается, в его времена не хватало знаний, чтобы понять какие-то вещи. Он не знает, что такое плита или газ, и я понимаю, почему его время называют темными веками, когда он говорит, что никогда не видел электрического света.
Поэтому я рассказываю ему обо всем — об автомобилях, поездах, самолетах, тракторах и пароходах, а потом не выдерживаю и даю несколько советов о том, как живут граждане.
Я рассказываю ему о мафии, рэкете, легавых, политике и выборах. Затем я даю ему несколько справок о науке — про пулеметы, бронемашины, слезоточивый газ, отпечатки пальцев — все самое последнее.
Это очень трудно объяснить такому невежественному парню, как Паллагин, но он так благодарен, что я говорю, как есть.
Я даже показываю ему, как надо есть ножом и вилкой, потому что за обедом выясняется, что двор короля Артура не любит изысканных манер за столом.
Но я не школьный учитель, и, в конце концов, мы не приближаемся к проблеме сэра Паллагина, которая заключается в поисках табурета и его похищении. Поэтому я снова и снова спрашиваю его, что это такое, как оно выглядит и где этот шпик Мерлин сказал его найти. Но все, что удается выяснить, это то, что это в Доме прошлого, и что Мерлин увидел это в кувшине воды.
— Большое место, — говорит Паллагин. — А табурет охраняют люди в синем.
— Полицейский участок?
Любопытно.
— В прозрачном гробу, — говорит он.
Я никогда не видел ничего такого, хотя слышал, что вонючка Раффелано сидит в одном из них после того, как в прошлом году поймал пулю.
— Ты можешь видеть, но не можешь прикоснуться к нему, — вспоминает он Паллагин слова Мерлина.
И вдруг я понимаю.
— Это под стеклом, — говорю ему. — В музее.
— Стекло?
— Неважно, что это, — говорю я. — Конечно, оно охраняется. Дом прошлого. Это городской музей.
Я объясняю ему, что такое музей, и начинаю размышлять.
— Первое, что нужно сделать, это выяснить, где он находится. Тогда мы сможем понять, как его похитить.
— Украсть?
— Да, приятель. Скажи, ты знаешь, как выглядит Грааль?
— Истинно. Мерлин описал его в мельчайших подробностях, чтобы я не ошибся и не раздобыл фальшивого табурета.
— Хорошо. Расскажешь?
— Это всего лишь деревянный поднос из грубых досок с четырьмя короткими ножками по углам. Он коричневого цвета и едва достигает четырех ладоней в высоту. Он прост, без украшений и резьбы, ибо был грубо сколочен добрыми каппадокийскими отцами.
— Итак, — говорю я. — Кажется, у меня есть идея. Жди здесь, и повышай свой уровень образования.
И я протягиваю ему мужской журнал. Потом спускаюсь в подвал, а когда через некоторое время поднимаюсь, сэр Паллагин с лязгом подходит ко мне.
— Скажи пожалуйста, кто эта прекрасная дева? — спрашивает он, указывая на снимок девушки в бикини. — Она действительно похожа на Владычицу озера, — замечает он. — Хотя и с большими…большими …
— Ты сам сказал это, приятель, — соглашаюсь я. — Гораздо больше, в больших количествах. Но вот этот стол похож на тот, который тебе нужен?
— Кровь Господня, это как раз то, что нужно! Откуда ты его взял?
— Да это просто старая мебель, которую я нашел в подвале. Скамеечка для ног, но я выбью из нее набивку и соскребу немного лака. Все, что тебе нужно сделать, это заставить этого Мерлина взмахнуть палочкой и вернуть тебя, а ты отдашь ему товар. Он никогда не догадается, — говорю, — и это избавит нас от многих хлопот.
Ресницы Паллагина немного опускаются, и он снова начинает жевать свои рыжие усы.
— Боюсь, сэр Бутч, твоя этика не из самых высоких. Я в поисках, и не могу представить поддельный табурет перед лицом собственной совести.
Да я и сам это заметил. Конечно, мне будет легко сказать этой жестянке, чтобы она отправилась на поиски, но почему-то я чувствую, что должен оказать ему услугу.
— Я мигом все улажу, приятель. Ты просто выйди и поставь свою клячу в конюшню, а когда вернешься, я все устрою.
— Клянешься честью? — говорит он, неожиданно улыбаясь.
— Конечно. Ну-ка подвигайся.
Он трясется так, что его доспехи трещат.
— Неважно, — говорю я. — Позаботься о кляче и предоставь это мне.
Он с грохотом выходит, и я сажусь за телефон. Когда он возвращается, я готов.
— Выходи и садись в машину, — приглашаю я. Мы отправимся кое-куда, чтобы взять то, что тебе нужно.
— Неужели? Значит, мы и правда найдем это вместе, сэр Бутч?
— Не задавай вопросов, — замечаю я. — Поехали.
Я вижу, что он с минуту возится с журналом, а когда замечает, что я смотрю на него, краснеет.
— Я хотел бы носить с собой изображение этой прекрасной леди, как это принято в походе, — признается он, засовывая фотографию в шлем так, чтобы только ее ноги торчали над его лбом.
— Согласен, приятель. Ну давай, пора ехать.
Я хватаю фляжку, поддельный табурет и стеклорез, направляюсь к грузовику, и мы уезжаем. Это долгая поездка, и у меня достаточно времени, чтобы объяснить сэру Паллагину положение дел. Я рассказываю ему, как позвонил в музей и узнал, есть ли у них этот столик в ломбарде. Затем повесил трубку и перезвонил, говоря другим голосом и сообщив, что я курьер с готовыми доспехами, которые привезу им.
— Здорово придумано, а, приятель? — спрашиваю я.
— Но я не понимаю. Как ты разговаривал с музеем, если он в городе и …
— Я же волшебник, — сказал я.
— И все же я не понимаю плана. Какое место занимает броня в Доме прошлого?
— Да ведь это реликвия. Разве ты не знаешь, что никто больше не носит доспехи? Теперь есть пуленепробиваемые жилеты.
— И все же, как нам удастся… утащить табурет?
— Ты что, не понимаешь? Я отнесу тебя в музей, как пустые доспехи. Тогда мы найдем этот табурет. Я посажу тебя в угол, и когда заведение закроется, ты очень быстро сможешь схватить его. Ты должен использовать этот стеклорез, чтобы вытащить табурет, заменить на эту поддельную мебель в футляре, и никто ничего не заметит до следующего утра. Все просто!
— Клянусь леди, это чудо хитрости!
Я признаю, что это звучит клево. Но замечаю, что мы въезжаем на людную магистраль, поэтому останавливаю грузовик и говорю:
— Отныне ты — просто доспехи, внутри которых ничего нет. Забирайся в кузов грузовика, чтобы горожане не глазели на тебя, и лежи тихо. Когда мы доберемся до музея, я вытащу тебя, а ты просто стой смирно. Понял?
— Воистину.
Паллагин запрыгивает в кузов, ложится, а я еду в город. Прежде чем зайти слишком далеко, делаю пару глотков, потому что я немного нервничаю, так давно столько не работал.
Я не совсем плыву, но мои ноги не касаются дна, когда мы добираемся до центра города. Вот почему я случайно задеваю крыло автомобиля впереди меня, когда мы останавливаемся в пробке. На самом деле я прикасаюсь к нему так, чтобы он отвалился. Это большой черный «Роллс-Ройс», и седой старик со злобной физиономией открывает дверцу, высовывается и говорит:
— Ах ты, хулиган!
— Кого ты называешь хулиганом, ты, старый бабуин с крючковатым носом? — отвечаю я, надеясь, что мне это сойдет с рук.
— Аааааргх! — говорит старик, вылезая из авто. — Пойдем, Джефферсон, поможешь мне разобраться с этим бандитом.
Забавно, что он называет меня так, когда я уверен, что он никогда в жизни не подглядывал за мной. И шофер, который тащится за ним, слишком велик, чтобы бегать в обычной жизни. Он не только большой, но и злой на вид, и надвигается прямо на меня вместе со стариком.
— Почему бы тебе не пойти и не вымочить ноги? — предлагаю я, все еще желая быть дипломатичным и избежать неприятностей. Но старик не последовал моему доброму совету.
— Дай мне свои права, — рычит он. — Я собираюсь сделать кое-что с безрассудными водителями, которые врезаются в машины.
— Ага, — говорит здоровяк-шофер, заглядывая в окно. — Может быть, этот парень немного притормозил бы, если бы ехал с синяками под глазами.
— Подожди минутку, — возражаю я. — Мне очень жаль, если я столкнусь с вами и выйду из себя, но я спешу в музей с срочным заказом. Если вы заглянете в кузов грузовика, то увидите там доспехи, которые мне надо доставить.
Как оказалось, это не такое уж впечатляющее предложение. Потому что, когда я вижу старика и шофера, марширующих на меня, у меня хватает присутствия духа бросить бутылку виски в кузов грузовика. А теперь сэр Паллагин на нее смотрит, так что, когда старик сует нос в кузов, там стоит Паллатин и делает глоток.
Увидев старика, он замирает, все еще с рукой в воздухе, зажав забралом шлема бутылку, поднесенную ко рту.
— Эй, что это? — рявкает старик.
— А?
— Что эта бутылка делает в забрале шлема? И что заставляет руку держаться за нее?
— Не знаю, мистер. Вот так я нашел его, когда распаковал сегодня утром.
— Что-то не так, — настаивает старик. — В те времена виски не пили.
— Это довольно старое виски, — говорю я ему.
— Я ручаюсь за это, — говорит он очень злобно, — если судить по твоему дыханию. Я думаю, тебя надо посадить за вождение в нетрезвом виде.
— Эй, — вмешивается Джефферсон, большой шофер. — Может быть, у этого парня даже прав нет на грузовик, как он говорит. Он мог украсть эти доспехи.
Старик улыбается, как дежурный сержант.
— Я об этом не подумал. А теперь, сэр, — и он быстро поворачивается ко мне, — если вы так много знаете об этом доспехе, может быть, вы скажете мне имя его первоначального владельца.
— Почему … почему … сэр Паллагин из круглого стола, — заикаюсь я.
— Паллагин? Паллагин?! Никогда о нем не слышал, — огрызается Уайти. Он никогда не сидел за круглым столом.
— Он всегда был под ним, — говорю я. — Будучи довольно пьяным.
— Абсурд! Это какой-то обман.
— Смотрите! — кричит Джефферсон. — Виски!
Мы все оглядываемся, и, конечно же, виски исчезает из бутылки, потому что Паллагин очень тихо его высасывает.
— Мошенничество! — снова говорит старик и стучит тростью по шлему.
— Да ладно, откуда ты это взял? — рычит Джефферсон, хватая меня за воротник. А старик продолжает бить по шлему.
— Прекратите, клянусь Святым Георгием! — ревет Паллагин, садясь. — Прекрати, пока я не вышиб из тебя дух, старый плут!
Старик стоит с тростью в руке, рот у него открыт так широко, что в него может впорхнуть канарейка. Паллагин видит трость и хватает меч.
— Это рыцарский турнир? — кричит он.
А вокруг нас горожане сигналят и глазеют, но когда они видят, что Паллагин встал и размахивает мечом, очень быстро уезжают.
— Робот! — бормочет старик.
— Я грызун? — и Паллагин начинает размахивать мечом у носа старика.
— Эй! — кричит шофер, роняя меня. — Прекратите!
Он бросается к рыцарю, но видит, как тот соскакивает с грузовика, и бьет его бутылкой виски. Здоровяк падает и сидит неподвижно. Старик с минуту приплясывает, а затем бежит к своей машине.
— Я попечитель музея, — кричит он. — И что бы это ни было, оно не выставляется напоказ. Колдовство — вот что это такое!
Сейчас самое время появиться легавым, но, когда они это делают, я быстро приказываю приятелю не двигаться и хватаю полицейского за грудки.
— Этот парень и его шофер врезались в меня, — говорю я. — А если вы принюхаетесь к шоферу, то увидите, что он пьян. Этот старый гриф тоже пьяница, но я, — и я давлю на газ, — я спешу доставить эти доспехи в музей и не хочу выдвигать обвинения.
— Эй… — говорит полицейский, но я быстро делаю ноги. Я оказываюсь за углом прежде, чем он успевает крикнуть: «Волк!», а я уже петляю по нескольким переулкам, и ору на Паллагина.
— С этого момента, — говорю я ему, — не двигайся, что бы ни случилось. Понял?
— Ик, — говорит Паллагин.
— Единственный способ доставить тебя в музей — это лежать тихо и неподвижно, — говорю я.
— Ик.
— Вот мы и приехали, — говорю я ему, останавливаясь позади большого серого здания, в зоне погрузки.
— Ик.
— Заткнись, — рявкаю я.
Паллагин опускает забрало шлема.
— Нет, подожди. — он все еще икает, поэтому я сдергиваю с него перо и запихиваю ему в рот. — А теперь, помолчи и предоставь дело мне, — говорю я.
Я беру стол под мышку и засовываю стеклорез в карман. Затем открываю кузов грузовика и спускаю Паллагина по пандусу на землю.
— Фу! Ооо! — он стонет под шлемом.
— Шш! Идем!
Не так-то легко тащить Паллагина за руки, но мне удается поднять его на платформу и протащить мимо двери. Там стоит охранник.
— Новые доспехи, — говорю я. — Где ваш отдел скобяных изделий?
— Смешно, — хмыкает охранник. — Никто не говорил мне ждать доставки. Ладно, я позволю тебе все устроить. Доктор Пибоди, вероятно, решит это завтра.
Он смотрит на меня, весь красный, и пытается тащить Паллагина за собой.
— Странно, что он такой тяжелый. Я думал, доспехи легкие.
— На малышке тяжелое нижнее белье, — говорю я. — Как насчет того, чтобы помочь мне?
Он помогает поднять Паллагина, и мы несем его через множество коридоров в большую комнату. Возле стен стоят доспехи, некоторые свисают с потолка подвешенные на веревках, но я вижу что-то еще и фыркаю. В самом деле, в центре комнаты стоит стеклянный шкаф, а внутри — такой же столик, как у меня под мышкой. Я кладу его на пол, и охранник впервые замечает его.
— Что это у тебя? — спрашивает он.
— Броня должна стоять на нем, — объясняю я. — Он прилагается к доспехам.
— О. Тогда просто поставь его к стене. Мне нужно вернуться на пост.
И он уходит. Я быстро оглядываюсь по сторонам и вижу, что музей пуст. Уже темнеет, и я думаю, что пора завершать со всем этим.
— Вот мы и пришли, — шепчу я.
— Ик, — говорит Паллагин.
Он открывает забрало и смотрит на табурет.
— Воистину, это то, чего я ищу, — шепчет он. — Тысячу раз благодарю.
— Забудь. Теперь все, что тебе нужно сделать, это подождать, пока станет немного темнее, а затем взять свое.
Я подхожу к витрине и стучу по ней.
— Да ведь это, — говорю, — настоящая удача. Витрина открывается сзади, и тебе даже не нужно резать стекло.
Но Паллагин не обращает внимания. Он оглядывает доспехи на стенах.
— Гавейн! — фыркает он.
— Что?
— Это настоящие доспехи сэра Гавейна! — говорит он. — Одно из членов Круглого стола.
— Не может быть!
— Да, а вон там стоит кольчуга сэра Саграмора! Вот как! Я признаю также доспех главного из Эльдевордов, он — кузен сэра Кэя. И Малигэнта…
Он выкрикивает имена старых друзей, гремит и стучит по жестянке, но все это выглядит как куча запасных частей в автомастерской.
— Я среди друзей, — хихикает он.
— Вот как? Не будь так уверен. Если эти ребята из музея когда-нибудь узнают, что ты задумал, это будет прощальное приключение. А теперь за работу, быстро. Мне нужно возвращаться. — Я толкаю его к чемодану. — Я присмотрю за дверью на случай, если кто-нибудь придет, — шепчу я. — Ты меняешь табуреты. Пошевеливайся.
Я стою, а Паллагин идет к стенду, стараясь не лязгать железом слишком громко. Там темно, тихо и жутко. Паллагин вскрывает футляр в мгновение ока, но с трудом вытаскивает табурет, потому что тот крепится на гвоздях. Он кряхтит и дергает его, а меня трясет, потому что он, возможно, собирается разбудить охранника.
— Не могу сказать ничего хорошего об этом Мерлине, — замечаю я. — Он должен помогать вам, рыцарям, преодолевать трудности, но я что-то не заметил, чтобы он оказал какую-нибудь добрую услугу.
— Нет, я должен благодарить тебя за мой успех, — говорит Паллагин. — Ибо мои поиски окончены!
И он срывает табурет и вставляет другой. Потом снова закрывает витрину и идет через зал. Только на середине зала он издает пронзительный крик и падает на каменный пол, когда его нога соскальзывает.
Раздается громкий треск, как будто весь ад вырвался на свободу.
Так и есть.
В коридоре кричат сотрудники музея, и я слышу топот ног. Я подхожу к Паллагину и помогаю ему подняться, но как раз в тот момент, когда я ставлю его на ноги, в комнату врывается отряд охранников.
— Стой, вор! — кричит парень впереди, и вся банда набрасывается на нас. Паллагин снова пытается стоять неподвижно, а я распахиваю окно, но, когда он видит, что они приближаются, Палладин испускает вопль и роняет табурет, размахивая мечом.
— Отойдите, пока я не проткнул вам печень! — воет он, а затем поворачивается ко мне. — Поторопись, сэр Бутч, и спасайся бегством, пока я задерживаю этих негодяев.
— Дай сюда, — говорю я, хватаясь за меч. — Я их задержу, а ты убирайся отсюда и скачи к своему Мерлину с добычей.
— Вот он, ребята! — кричит новый голос. В дверь входит не кто иной, как сам старик с дороги, а за ним восемь полицейских. Копы опережают его, бросаясь к нам. Толстый сержант держит пистолет наготове.
— Пендрагон и Англия! — кричит Паллагин, шлепнув первого копа плоской стороной меча по лысине.
— Ад и проклятие! — орет сержант.
Он выпускает пулю, которая отскакивает от шлема Паллагина.
— Супермен! — кричит другой полицейский.
— Хватайте его, ребята! — кричит старикашка.
Это пикник без муравьев. Я бью сержанта по шее, и Паллагин скачет со своим мечом. Но остальные шестеро копов оттесняют нас в угол, и охранники подступают сзади. Как только мы сбиваем их с ног, остальные приближаются. Они роятся над нами, как шайка бродячих псов у мусорной кучи.
— Уходим отсюда, — задыхаюсь я, пробиваясь наружу.
— Будьте добры… э… сердце! — ревет Паллагин. Он размахивает мечом. Вдруг поскальзывается, и меч падает. И два копа набрасываются на него прежде, чем он успевает подняться. Сержант достает пистолет и направляет его на меня.
— Попались, — говорит он. Ребята хватают нас и толкают вперед.
Внезапно Паллагин закрывает глаза.
— Мерлин! — бормочет он. — На помощь!
Происходит что-то очень необычное. Первое, что я замечаю, — это лязг и скрежет, доносящиеся из темных углов комнаты. А потом еще больше шума, как от доспехов Паллагина, только громче.
— За Артура и Англию! — кричит Паллагин. — Гавейн, Саграмор, Эльдеворд, Малигэнт!
— Да, мы идем!
Из темноты вылетает полдюжины доспехов, но теперь в них люди. Это доспехи со стен, и я вижу, что здесь соратники Паллатина.
— Мерлин послал помощь! — хрюкает он. А потом хватает свой меч и бросается в атаку.
Остальные уже избивают копов, и раздается звон оловянной посуды. Некоторые из легавых бегут, и охранники устремляются к двери. Как только они добираются туда, доспехи, висящие на стенах, падают на их шеи и опрокидывают их наземь.
Через минуту все кончено.
Паллагин стоит в центре комнаты, держа табурет, и все парни в доспехах сгрудились вокруг него.
— Поиски закончены, — говорит он. — Спасибо Мерлину и сэру Бутчу…
Но меня здесь больше нет. Я быстро вылезаю из окна, потому что у меня уже достаточно неприятностей и я не люблю быть замешанным в фокусы или магические козни. Поэтому я не остаюсь, а спрыгиваю с карниза.
Перед этим мне кажется, что вижу вспышку молнии или что-то в этом роде, но я не уверен. Как бы то ни было, я еще раз оглядываюсь и вижу, что музейный зал пуст. На полу валяется много полицейских, вокруг стоят пустые доспехи, но в них ничего нет. Я ищу костюм Паллагина, но его нет. Так что я моргаю и направляюсь к грузовику, который увожу к чертовой матери.
Так оно и есть, и я много думаю по дороге домой. К тому же воздух помогает протрезветь, и я помню, что пьян практически с самого утра.
На самом деле, я был пьян еще до того, как встретил этого Паллагина, если конечно, вообще кого-то встречал, и это не мое воображение.
Потому что, когда я оглядываюсь на музей, я его больше не вижу, и мне кажется, что все это я высосал из воздуха и паров алкоголя. Это беспокоит меня, и я знаю, что все, что произошло в музее, не просочится в печать, потому что копы щепетильны в таких вопросах и, насколько они знают, ничего не пропало.
Потом я подумал, что, может быть, Тощий Томми Мэллун скажет мне что-то дельное, если я заскочу, поэтому по дороге домой я припарковал грузовик у его таверны и зашел внутрь. За стойкой никого нет, кроме Бертрама, и когда он меня видит, то очень вежлив.
— Я бы хотел поговорить с Тощим Томми, — говорю я.
Бертрам сглатывает.
— Он лежит наверху, — говорит он. — На самом деле он не очень хорошо себя чувствует с тех пор, как ты ударил его в живот сего-дня утром.
— Ты хочешь сказать, что я ему врезал? — спрашиваю я. — Это сделал мой приятель.
— Вы пришли один, — говорит Бертрам. Он смотрит на меня долгим взглядом, но в заведении полно посетителей, поэтому я просто пожимаю плечами и ухожу.
Так что остаток пути домой я на взводе, потому что либо Бертрам мне врет, либо я спятил. И прямо сейчас я скорее объявлю себя чокнутым, чем признаю, что может случиться что-то настолько странное.
Так обстоит дело и со мной. Я трезв, и мне надоело гоняться за собственным хвостом весь день. Если я перестану пить, то больше не увижу рыцарей в доспехах с дурацкими историями о волшебниках и поисках. Я оставлю прошлое в прошлом и буду хорошим мальчиком.
Это меня устраивает, поэтому я ставлю грузовик в гараж.
А потом выхожу и снова начинаю ругаться.
Вдруг я точно понимаю, как это все произошло на самом деле.
Потому что в гараже стоит эта головокружительная кляча в маске, которую я приказал сэру Паллагину поставить в конюшню.
Вы не знаете кого-нибудь, кто хочет задешево купить лошадь? Ей всего тысяча двести лет.
Ангус Брин, начальник Отдела Космических Исследований в Межпланетной Колониальной Корпорации, задорно рассмеялся, расчёсывая волосы перед зеркалом. Почему бы ему не рассмеяться? Ведь он готовился вкусить на завтрак самые изысканные блюда. И это ещё не всё. Сегодняшний день являл собой самый крайний срок возможного возвращения Мартина Вейла с планеты Гистеро, и только данное отнюдь не реальное событие могло сорвать коварный план Брина по приобретению законных прав на имущество, страховку и изобретения своего коллеги.
Брин быстро прибрал к рукам собственность учёного-исследователя, отправившегося в свой последний полёт. Всё, что принадлежало Вейлу, теперь перешло под контроль Брина. И сегодня его легально объявят преемником безвременно почившего коллеги. Поэтому Ангус вполне мог позволить себе смеяться, глядя в зеркало на своё толстощёкое отражение.
Внезапно смех застрял в горле Брина, а злорадная ухмылка застыла на лице, будто приклеившись к губам. Ушей Ангуса достиг неожиданно раздавшийся раскатистый удар, сотрясший каждую балку его роскошного жилища. Без сомнения, это корабль грохнулся на посадочную площадку, устроенную на заднем дворике.
Возможно, кому-то сочетание посадочной площадки и заднего дворика покажется смешным. Но только не Ангусу Брину. Задний дворик этого пухленького человечка занимал площадь равную квадратной миле[32], гранича с территорией гигантского Космического Экспериментального Завода, и частные корабли, выполняя полётные задания, иногда пользовались домашним космодромом Брина. Но они не сваливались нежданно-негаданно с небес,
Брин сердито нахмурил брови и отложил в сторону расчёску. Если какой-то пьяный недоумок по ошибке приземлился в его личной космической гавани, то Ангус обязательно позаботится о том, чтобы нарушителя лишили лицензии пилота, и дело с концом. Досадливо морща лоб, Брин подошёл к стеклянной стене, заменяющей ему окна. Отсюда открывался живописнейший вид на изрядно потрёпанную тушку корабля, распластавшуюся на плитах посадочной площадки.
— Ну, я… будь я вечно проклят! — воскликнул побледневший Брин.
Точно подмечено. Именно Брин являлся образцовым кандидатом на обретение вечного проклятия, хотя знал об этом только он сам. Но сейчас Ангус был наилучшим соискателем на присвоение титула «Мистер Изумление». Он впился взглядом в то, что никогда не ожидал увидеть вновь.
Корабль Мартина Вейла! Корабль учёного-исследователя, которого он послал на верную смерть, поручив совершить самоубийственную посадку на поверхность Гистеро!
Гистеро[33] — вполне подходящее название для шальной планеты-странницы, явившейся из неведомых глубин мироздания, чтобы посетить Плеяды[34].
Ангус Брин отправил Мартина Вейла на Гистеро с разведывательной миссией, прекрасно сознавая, что вручает своему коллеге билет в один конец. До недавнего времени земные учёные даже не подозревали о существовании вышеупомянутой планеты, поэтому сведения о ней были чрезвычайно скупы. Доподлинно известно лишь то, что это некое блуждающее небесное тело, окружённое газовым облаком, пролагающее себе путь по какой-то хаотичной траектории движения в бесконечности космоса, минуя сияющие звёзды, подобно океанскому лайнеру, оставляющему позади острова, затерянные в безбрежных солёных водах.
Брин послал Вейла на смерть «ради Науки». А сам тем временем присвоил всю его собственность. Он точно знал, что Мартин никогда не вернётся.
И всё же Вейл вернулся.
Длинный серебристый корабль своим внешним видом походил на огромный кинжал, упавший из поднебесья. На слегка деформированных защитных пластинах корпуса явно были видны следы воздействия температурных перепадов и силы трения, а также вмятины, оставленные микрометеоритами.
Брин не медлил ни секунды. Связавшись с диспетчерской башней, он сообщил, что знает о прибытии корабля, и распорядился:
— Аварийную команду не высылать. Всю ответственность беру на себя.
Свидетели встречи с Вейлом ему не нужны. Ведь в полёте у Мартина имелось достаточно времени, чтобы осмыслить всю злокозненность замысла Ангуса…
Вооружившись пистолетом, Брин проверил обойму с инъекционными опиумными дротиками. Это на тот случай, если Мартин придёт в бешенство при виде Ангуса.
— Ну, пора с этим покончить, — пробормотал толстячок и направился прямиком к кораблю.
Неугомонный ветерок трепал его белоснежную куртку, пока он шагал по плитам посадочной площадки. Всю дорогу его пристальный взгляд был прикован к закрытому корабельному люку. Ниже имелся аварийный рычаг, но Брин не торопился им воспользоваться. Пышущий жаром корпус корабля ещё не остыл, и Ангусу пришлось немного подождать. Затем он натянул защитные перчатки и потянул рычаг на себя, высвобождая металлический трап, ведущий к прямоугольной бронированной крышке. Открыть снаружи корабельный люк, запертый изнутри и обеспечивающий безопасность пилота, чрезвычайно трудно. Однако у Брина наличествовал специальный мастер-ключ, вскрывающий любые корабельные замки.
Только большие начальники, такие как Брин, обладали ключами, открывающими все двери. Только большие негодяи, такие как Брин, обогащались, сознательно отправляя других людей на неотвратимую смерть…
Но Ангуса никогда не смущали подобные деяния. Он со спокойной душой похоронил Вейла и… ошибся. Иногда даже самые продуманные планы рушатся по стечению непредвиденных обстоятельств.
— Пора с этим покончить, — повторил Брин, крепко сжав рукоятку пистолета. Он шагнул в тёмный провал открывшегося люка.
Холодный поток искусственного воздуха, ударивший в лицо, заставил его зажмуриться и остановиться.
В сумеречном свете ламп аварийного освещения он окинул беглым взглядом длинную и узкую кабину. Видимых повреждений внутренней обшивки нет, как и признаков жизни. Только в дальнем конце кабины, за пустующим креслом пилота, безучастно мигали огоньки различных датчиков и индикаторов, разбросанных по панели управления. Но где же Вейл?
И койка пуста. Мог ли вообще корабль вернуться
Однако Вейла нигде не видно. Только пустая кабина с панелью управления, креслом и койкой.
Глаза Брина постепенно начали привыкать к полутьме, царящей вокруг, и он вдруг заметил макушку Вейла, чуть возвышающуюся над спинкой кресла, повёрнутого к панели управления.
— Вейл, — тихо окликнул Ангус.
Голова в кресле даже не шелохнулась.
Может Мартин потерял сознание? А может Брину улыбнулась удача, и Вейл умер?
Необходимо проверить.
— Вейл! — громче позвал Ангус.
Неожиданно что-то зашуршало в непроглядной глубине одной из открытых настенных полок. В испуге толстячок едва не выпрыгнул из собственной кожи — это стало бы величайшим подвигом, учитывая немалый вес Брина.
Он немного расслабился лишь тогда, когда вспомнил, что сентиментальный Вейл взял в путешествие свою кошку Комету. Она грациозно спрыгнула на палубу, и Брин не поверил собственным глазам.
У серой кошки, направляющейся к нему, не было головы!
Безголовая кошка выгнула дугой спину и потёрлась о ноги Брина.
Затаив дыхание, Ангус заставил себя внимательно рассмотреть жуткое животное. Он увидел, что шею кошки венчает маленькая блестящая круглая пластина, похожая на крышку от консервной банки, из-под которой торчат какие-то проводки. Без сомнения, у кошки нет головы и в помине. Безголовая, но живая!
На подгибающихся ногах Брин медленно двинулся к креслу пилота. Он бессознательно протянул руку, чтобы потормошить Вейла за плечо.
Его рука ощутила лишь пустоту.
Не в силах оторвать взгляд от безголового порождения ночного кошмара, Брин больно ущипнул себя, надеясь проснуться в своей постели. Однако ничего не изменилось — кошка по-прежнему тёрла бока о его ноги, а голова Вейла оставалась такой же неподвижной.
Во второй раз Ангус попытался дотянуться до плеча Мартина, и опять его рука встретилась с абсолютной пустотой. Тогда Брин, трясясь от страха, заглянул за спинку кресла пилота.
И оказался лицом к лицу с
Закреплённая на верхней половине кресла несколькими узкими полосками стальной ленты, с исходящим из шеи переплетением проводов, резиновых шлангов и трубок, голова Вейла воззрилась на Брина.
Отступив на шаг назад, Ангус уставился на мёртвое лицо, на застывший в леденящей улыбке рот, на широко открытые глаза. Смотрел, смотрел, смотрел…
— Как жизнь, Брин?
Нет. Это немыслимо. Мёртвые губы шевелились, и с языка срывались слова, произносимые неестественным металлическим голосом, который не мог принадлежать Мартину Вейлу.
— Что с тобой, Брин? Удивлён?
— Д-да… — чуть слышно пролепетал Ангус.
— Не думал увидеть вновь моё лицо, да? Ну, это практически всё, что ты видишь перед собой.
— Вейл, не шути так.
— Шутка? Так вот оказывается в чём дело, не так ли? Шутка. — Синевато-бледные губы растянулись в широкой улыбке.
Брин вгляделся в улыбающееся лицо, и ужас ещё глубже вонзил свои острые когти в его сердце. За время путешествия лик Мартина неизгладимо изменился. Нет, его волосы не поседели, и морщины не избороздили кожу. Стали иными только глаза — нечеловеческие, налитые кровью, полыхающие адским огнём. Ангуса передёргивало всякий раз, когда он встречался взглядом с головой своего бывшего коллеги.
Толстячок видел, как многочисленные провода и шланги исходят из шеи, подобно нитям вен и артерий; видел, что они тянутся вниз к сиденью, которое кто-то снял, а затем по-новому установил, пропустив их под него.
За каждым вздохом и взглядом Брина зорко следили горящие глаза Вейла.
— Хорошая работа, не правда ли? Выглядит чуточку грубовато, как в том русском эксперименте, о котором мы читали в школе. Они использовали физиологический раствор для поддержания жизни в собачьей голове, помнишь? В моём случае, однако, всё несколько иначе.
Брин по-прежнему таращился на говорящую голову, дивясь фальшивому голосу, лишённому естественности.
Может, дело тут в отсутствии лёгких, а может, в серебристой трубке, торчащей из горла?
Ноздри не трепетали. Дыхание отсутствовало. Химическая жизнь. Кровь циркулировала по сложной системе шлангов и трубок. Замкнутая система жизнеобеспечения.
Брин попытался восстановить в памяти хоть что-то из своего химико-биологического багажа знаний. Но только бессвязные фрагменты информации всплывали в мозгу, парализованном чистейшим ужасом.
— Вейл, что случилось? Как такое возможно?
Голова рассмеялась. Стиснутая стальной лентой, она содрогалась от хохота.
— Извини, но мне
Брин боязливо кивнул. Разве мог он что-нибудь понять в случившемся? Ему хотелось бежать, но ноги отказывались повиноваться, будто превратившись в каменные столбы. Исключительно по его вине Вейл стал таким, и теперь живая голова, лишённая тела, взирала на него с бездушным весельем в глазах. Хотя сама по себе говорящая голова не могла навредить, Брин дрожал как в лихорадке.
— Продолжай, — глухо прошептал он. — Продолжай.
— Я следовал твоим указаниям и звёздным картам, — загудел металлический голос. — Сам путь к Гистеро не имеет значения. О, я знаю, что смог тебя заинтересовать. В начале пути мне тоже было очень интересно. Во время полёта я подробно всё записывал. Загляни в блокнот, если тебе нужны детали. Все измерения и наблюдения зафиксированы. Однако теперь они не представляют для меня какой-либо ценности. А когда дослушаешь мою историю до самого конца, для тебя тоже эти записи потеряют свою значимость. Кому захочется читать дорожную карту, ведущую в Ад?
Из горла Вейла вновь вырвался смех, похожий на противный механический скрежет ржавых железных шестерней, от которого желудок Брина чуть не вывернуло наизнанку.
— Я хочу рассказать тебе кое-что о Гистеро. Знаешь, я совершил посадку. Проведя предварительные замеры и проанализировав их результаты, я пришёл к выводу, что шлем и кислородная маска не понадобятся. Так случилось, что Комета покинула корабль, увязавшись за мной.
Вейл воспалёнными глазами указал на кошку. Брин, которого не покидало ощущение кошмарного сна, тоже метнул взгляд на безголовое животное с блестящей пластиной вместо головы.
Голос Вейла вновь загудел:
— Я пропущу подробности. Больно говорить, и ничего важного, кроме того, что я сейчас тебе сообщу. Планета Гистеро обитаема. Она населена
В волнении Брин выпалил:
— Люди?! Земное человечество ещё никогда не вступало в контакт с иными разумными существами! Вейл, ты понимаешь, что означает такое открытие?!
— Да, — ответила говорящая голова. — Но ты не понимаешь. Пока не понимаешь. Эти люди ни в чём
— Что значит «совсем не важно»?! — возмутился Ангус. — Любые сведения о планете и её обитателях очень важны!
Безмерная жадность взяла верх над страхом. Ведь обнародование такого величайшего открытия гарантировало бы Брину всемирную славу и сулило несметные богатства!
— Нет, — произнёс Вейл. — Важно лишь то, что они со мной сотворили.
Его голос дрогнул, и злая насмешка исчезла из взгляда. Бывшие коллеги смотрели друг на друга в упор, глаза в глаза.
— Видишь, что они сделали со мной? — удручённо спросил Вейл. — Знаешь почему?
— Нет.
— Ради шутки.
— Шутки?
— Да. Теперь-то ты понимаешь? Эти люди действительно обладают высокоразвитым интеллектом. Мы всегда утверждали, что разум превыше всего. Однако мы с ними не являемся братьями по разуму. Например, на Гистеро нет музыки, нет живописи. Отсутствуют даже книги. Помыслы обитателей планеты находятся за пределами творческих сфер; их не прельщает что-либо
— Чем же они интересуются? — спросил Брин.
— Шутками.
— Шутками? — эхом прозвучал вопрос Ануса.
— Да. А поскольку в юморе всегда имеет место жестокость, то они жестоки. Они уподобились древнеримским императорам, у которых было всё, что только можно желать, и это сделало их жестокосердными в своих увеселительных забавах. Как Калигула[35]. Им не откажешь в чувстве юмора. Я это выяснил на собственной шкуре. Вот к ним прибыл я, чужак из другого мира. Испугались ли они меня? Нет, они слишком умны, чтобы поддаваться страху. Поклонялись ли они мне, будто первобытные дикари? Опять же, нет. Их реакция не была нашей человеческой. Они не изучали меня. С их стороны отсутствовало даже любопытство. Сложная наука их цивилизации не является средством изучения. Они используют её только для шуток.
Вейл умолк на мгновение, будто хотел перевести дух и восстановить сбившееся дыхание, которого у него теперь нет.
— Это они сделали со мной, Брин. Они развлекались с моим телом, будто шкодливые дети, получившие в руки новую игрушку. Но начали они с Кометы. На Гистеро нет животных, и поэтому они предпочли сначала ставить свои зловещие опыты на кошке. Ты видишь ужасные результаты их экспериментов, не так ли? Они пожелали, чтобы забавное маленькое существо осталось жить после операции по удалению мозга. Для них это была своего рода игра, головоломка. Они получали огромное удовольствие, как наши предки, которые несколько столетий тому назад возились с автомобилями и радиоприёмниками, разбирая и собирая их заново. Они это сотворили с Кометой. Они это проделали со мной!
Глаза Мартина увлажнились, и одинокая слеза сползла по щеке. Он тихо спросил:
— Ты добился желаемого, Брин, да?
— Что… что ты имеешь в виду?
— Ты отправил меня туда умирать, не правда ли?
— Нет… Нет…
— О, зачем ты врёшь? Я же не могу тебе навредить, верно?
Губы Брина невольно растянулись в улыбке. Да, это являлось чистейшей правдой. Ангус опустил пистолет. Голова Вейла не опасна, но очень полезна. Брин подумал, что следует созвать своих начальников, коллег и прочих учёных. Выставить перед ними говорящую голову Мартина. Рассказать невероятную историю. Провести исследования таинственных процессов, поддерживающих жизнь в мёртвой голове. Возможно, сам Брин сумеет овладеть хитрой инопланетной технологией сохранения жизни после смерти. Ничего сверхъестественного, никакой мистики — всего лишь разумное сочетание химии, биологии и хирургии.
Почему бы и нет? При этом все права на имущество Мартина останутся у Ангуса.
Однако у Брина имелся один вопрос, который его очень беспокоил, и ответ он должен узнать первым.
— Думаю, что ты действительно умён, Вейл, — начал Ангус. — Я не был уверен в твоём возвращении. Это правда. Но клянусь, моё поручение не подразумевало ничего закулисного. Ты самый подготовленный, самый смелый, самый выносливый. И я искренне рад, что ты с честью выполнил опасную миссию, невзирая на приключившийся с тобой несчастный случай.
— Ты называешь случившееся со мной «несчастным случаем»? — Мёртвые губы искривились в безрадостной улыбке. — Скорее «несчастным случаем» стало моё возвращение.
— Да, я как раз хотел спросить об этом. Почему они отпустили тебя? Почему они отправили тебя обратно?
— Из-за чувства юмора, — ответил Вейл. — Они отправили меня, чтобы убить тебя.
— Убить меня? Зачем? — Брин содрогнулся всем своим круглобоким тельцем.
— Я рассказал им свою историю. Сказал, что ты послал меня. Они обхохотались, проведя психоаналитический анализ твоей личности на основе моих воспоминаний. Они вывернули наизнанку всю твою сущность. Они доказали мне, что ты вовсе не ждёшь моего возвращения, а твоим мотивом была кража моих изобретений и собственности. Ты будешь это отрицать?
Дурак! Он
— Значит, они тебя отпустили, — пробурчал он. — Что-то вроде того.
— Да. Когда я оправился от шока, то подкинул им прекрасную идею для одной славной
Теперь Брин окончательно уверовал в то, что Вейл лишился не только тела, но и здравого рассудка. Он предполагал это с первой минуты их разговора; он распознал это по нездоровому блеску жутких глаз, в которых отражалось торжество безумия.
— Чувство юмора, знаешь ли? Ты не ожидаешь моего возвращения. Поначалу ты испугаешься, увидев моё состояние, а затем успокоишься, удостоверившись в моей беспомощности. Мы поговорим. Я расскажу о необычных людях, обладающих поистине величайшими познаниями в области хирургии и химии. Как они контролируют жизнь и смерть. Как они в шутку даруют жизнь безголовой кошке и бестелесной человеческой голове. Как они заставляют биться мёртвое сердце посредством проводов и шлангов, а руки и ноги двигаться, подчиняясь мысленным приказам. И ты внимательно выслушаешь меня, поверишь каждому сказанному слову, даже не догадываясь, что я тебя убью. Именно об этом я мечтал долгими месяцами обратного полёта, разглядывая великую космическую бездну на экране внешнего обзора и вспоминая свою агонию. Лишь мысль о твоей скорой смерти утешала и радовала меня. Видишь ли, я перенял их чувство юмора. Пришло время смеяться.
— Ты… — возмутился Брин. — Ты не в состоянии меня убить! Ты не можешь двигаться!
— А кто, по-твоему, вывел корабль в космос? — захихикал Вейл. — Моя голова только
— Кто вёл корабль? — хриплым шёпотом спросил Брин.
Ответ внезапно оказался позади него; зловещий ответ, сжавший горло Брина ледяными мёртвыми руками, выдавливая из него жизнь. Пока он объяснялся с говорящей головой, тело Вейла бесшумно появилось из тёмного, неосвещённого угла за спиной, чтобы начать смертельную потеху. Ангус выронил пистолет, в ужасе уставившись на безголовое чудовище с блестящей пластиной, прикрывающей обрубок шеи; на омерзительный шедевр, сотворённый дьявольской хирургией странной кочующей планеты; на неуклюжий кошмар, душивший его…
Проваливаясь в небытие, Брин сквозь нарастающий шум в ушах слышал смех Вейла. В тот же миг пятерня новоявленного существа отпустила горло Ангуса, скользнула вдоль тела, вцепилась в кисть его правой руки и начала дёргать её вверх-вниз.
— Да, — ликовала голова Вейла, — изумительное чувство юмора. Оно есть у всех нас. Ты послал меня на смерть. Они отрезали мне голову. И я заявил им, что вернусь на Землю только при одном условии — они должны устроить всё так, чтобы я
Жизнь Брина угасла, а смех беспрерывно звучал в сумраке кабины космического корабля, эхом отражаясь от металла внутренней обшивки. И обезглавленное тело продолжало сжимать руку Брина в жесте приветствия.
У каждого писателя есть свой Герой — любимый персонаж, похождения которого зачастую объединены в цикл произведений.
Так, Артур Конан Дойл создал гениального сыщика Шерлока Холмса, Ярослав Гашек — бравого солдата Швейка, Роберт Говард — бесстрашного киммерийца Конана-варвара, Эдгар Райс Берроуз — могучего Тарзана…
Список можно продолжать довольно долго.
Следуя литературной традиции, подобной участи не избежал и писатель ужасов и фантастики Роберт Блох. В 1942 году, в это мрачное и тревожное для всего мира время, Блох создал литературного героя по имени Левша Фип.
Как было принято говорить раньше, Фип — личность эксцентричная. Его оригинальность проявляется во всем, начиная с манеры одеваться и заканчивая личными качествами. Проныра, хитрец, бродяга — все эти и многие другие эпитеты весьма точно характеризуют Левшу, постоянно попадающего в самые разные приключения и неизменно выбирающегося из трудных ситуаций, для чего ему приходится прибегать порой к фантастическим приемам и уловкам.
Фип чем-то напоминает современную версию барона Мюнхгаузена. Возможно, своей невозмутимостью, оптимизмом и прирожденным чувством юмора. А может быть и талантом рассказывать всякие небывальщины.
В третий том большого собрания рассказов Роберта Блоха вошли все произведения, объединенные под циклом «Левша Фип» и написанные в разное время. Рассказы впервые переведены на русский язык.
Том получил соответствующее название — «Левша Фип».
Как-то вечером я заскочил к Джеку за языком — в качестве составной части сэндвича, — а в остальном поболтать. Там было довольно людно, но мне удалось найти кабинку, когда Джек подошел, чтобы принять мой заказ.
— Что будешь брать? — спросил он. Затем… — Будь я проклят!
— Возможно, — заметил я.
Но Джек меня не слышал. Он смотрел на высокого худого мужчину, который локтями прокладывал себе путь к кабинке. Я тоже уставился на него. В худом, несколько суровом лице джентльмена не было ничего примечательного, но его костюма было достаточно, чтобы привлечь чье-либо внимание. Не часто увидишь, как идет лошадиная попона.
— Видишь того парня? — торопливо прошептал Джек. — Из твоих типичных клиентов. Раньше занимал верх турнирной таблицы в ракетках.
— Похоже на то, — признался я. — Он опасен?
— Нет. Он изменился, полностью. С тех пор как развелся со своей третьей женой, ведет простую жизнь, играя на скачках. Но я никак не ожидал увидеть его здесь — он отсутствовал уже несколько месяцев. Подожди — я посмотрю, смогу ли провести его в твою кабинку. Тебе понравится — он самый большой лжец в семи штатах.
— Каких семи? — спросил я с любопытством.
Но Джек подал знак угрюмому человеку в клетчатом костюме.
— Привет, Левша! Где тебя черти носили?
— Везде и в шею, — ответил незнакомец. — Но дай-ка мне меню, потому что в данный момент я прибыл голодным экспрессом.
— Садись сюда, — предложил Джек, указывая на мою кабинку. — Этот парень — мой друг.
Левша смерил меня долгим взглядом.
— Он свой парень или так себе? — спросил он.
— Он писатель, — сказал Джек. — Боб, познакомься с моим другом — Левшой Фипом.
— Очень приятно, — сказал я.
Левша молча сел и выхватил у Джека меню.
— Подай мне бифштекс, Джек, — сказал он. — А еще я буду бобовый суп, похлебку из моллюсков, картофельное пюре, горох, морковь, жареную курицу, ветчину на ржаном хлебе, печеные бобы, вафли, спаржу, свиное филе, омлет, кофе, яблочный пирог, мороженое и арбуз.
— Шутишь?
— Нет — ем. Теперь принеси все сюда, и быстро. Мой желудок пустует так долго, что я думаю, будто стал привидением.
Джек пожал плечами и отошел, бормоча себе под нос всякие выражения. Левша Фип внезапно повернулся ко мне и нахмурился.
— Витамины, — проскрежетал он. — Витамины!
— Они вам нужны? — спросил я.
— Ненавижу витамины, — сказал Левша. — Дайте мне еду, и в любое время.
— Вы что, на диете?
— Вы говорите сущую правду. Уже неделю я не принимаю ничего, кроме витаминов. Схожу с ума от таблеток.
Левша тяжело вздохнул.
— «Б» — букашки, — промычал он. — «Д» — дурнота.
— Рецепт доктора? — спросил я.
— Нет. Ресторанные заказы. Это все, что я могу получить. Будете ли вы жить в городке, где никто не грызет ничего, кроме таблеток?
— О каком городе вы говорите?
— Нью Йорк.
— Но в Нью-Йорке полно еды… — начал я.
— Она есть и ее нет, — мрачно сказал Левша. — Сейчас есть, но не будет.
— Я не понимаю.
— Полагаю, что так. Никто не поймет. Я могу все объяснить, но это не та история, которой поверят, и я не хочу заработать репутацию парня, который нюхает порошок.
— Вы не наркоман, — сказал я. — Давайте, выкладывайте.
Левша Фип снова посмотрел на меня с кривой улыбкой. Он пожал плечами.
— Вы сами напросились, — сказал он. — От этой истории у вас волосы встанут дыбом, а кровь застынет в жилах.
— Валяйте, — настаивал я.
Он начал рассказ.
Возвращаюсь я на прошлой неделе из Буффало, где поставил несколько пенни на собачек. Моя дворняжка пришла первой, я выиграл, и поэтому возвращался очень счастливым. Это первый раз, когда я сделал деньги на собаках. Более того, я знаю, что на Манхэттене меня ждут пять заездов «Ранчо Грандо», где я делаю еще одну ставку на личность по имени Болтун Горилла.
Этого Болтуна Гориллу я очень недолюбливаю. Он большая шишка в рэкете, и я не желаю иметь дело с таким сбродом. Наше знакомство просто дань прошлому, потому что однажды мы с ним вместе содержались в исправительной школе и продавали выпивку. Но пока я исправлялся, Горилла становится все более и более неразборчивым в средствах. У меня все в порядке, но он всегда подшучивает надо мной, говоря, что единственное золото, которое я когда-либо увижу, будет в нимбе, в то время как у него достаточно золота для полного набора зубов.
Итак, я очень взволнован, выиграв это маленькое пари, как я уже сказал, и начинаю думать о том, как отплачу Горилле старой шуткой, а он вернет мне старые деньги, и это будет очень справедливый обмен.
Около полудня я оказываюсь в стране гор и так счастлив, что начинаю петь во время езды. На самом деле, я даже приоткрываю окно машины, чтобы глотнуть немного воздуха, что необычно, потому что у меня есть теория, что воздух не так полезен для мужчин, если слишком свежий.
Но холмы очень красивы, и у дороги изгибов больше, чем у стриптизерши, и солнце светит, и птицы поют, и это похоже на один большой шлягер, если понимаете, о чем я. Чувствую персонажем рекламы Алка-Зельцер.
И слишком счастлив, чтобы замечать, куда еду, поэтому неудивительно, что, очнувшись, я обнаружил, что следую по боковой дороге, ведущей на холм. Я рассчитываю развернуться, когда доберусь до вершины, поэтому продолжаю ехать вверх и вниз. Но на холме, кажется, нет никакой вершины — я просто продолжаю петлять и поворачивать, а дорога становится все грязнее и меньше, и лес по обе стороны такой же густой, как дом Дэниела Бирда.
Все выглядит настолько глухо, что я даже не замечаю бензоколонки. Если уж на то пошло, я больше не вижу ни фермерских домов, ни коттеджей из каталога. Удивляюсь этому чуть больше, чем чуть-чуть, но продолжаю ехать. Там, наверху, воздух голубой, и я тоже, потому что мне кажется, что я точно погибну, если у меня не будет возможности обернуться.
Внезапно я достигаю уровня, который уходит на довольно большое расстояние в небольшую долину между холмами. Я уже готов развернуться, когда замечаю знак. Он стоит на обочине дороги, впереди, на шесте между камнями. Мне любопытно посмотреть, какая здесь, в провинции, размещена реклама, поэтому я останавливаюсь и читаю ее.
Надписи гласят:
СЕГОДНЯ ПИКНИК
МАЛЕНЬКОЕ ОБЩЕСТВО
ГОР КЭТСКИЛЛ
БЕСПЛАТНЫЕ РАЗВЛЕЧЕНИЯ И
ПРОХЛАДИТЕЛЬНЫЕ НАПИТКИ
НЕЗНАКОМЦЫ ПРИВЕТСТВУЮТСЯ
Я вдруг понимаю, что умираю от голода, потому что сегодня еще не купил продукты. А вот здесь закуски бесплатные, так что я теряю? Никогда раньше не слышал о маленьком обществе гор Кэтскилл, но думаю, что они тоже никогда не слышали обо мне.
Прежде чем вы успеете сказать «Джек Демпси», я решаю ехать дальше, что и делаю. Дорога превратилась в узкую тропинку, но я смогу проехать по ней, если буду медленно пробираться между скалами.
Вдруг я смотрю на небо, потому что слышу гром. Небо все еще голубое, светит солнце, и я думаю, что ошибся. Но нет, я проехал немного дальше, и раскаты грома стали громче.
Тогда я сворачиваю за последний поворот, выезжаю на открытое место и вижу, почему гремит гром. Оказывается, бывает боулинг на открытом воздухе, так что слышится шум от шаров, катящихся по камням. Но не это заставляет меня выключать зажигание и сидеть с таким видом, как будто мне в рот засунули арбуз. Я смотрю на игроков.
В течение многих лет я повидал многое. Я имел удовольствие направлять свои гляделки на множество странных вещей, включая розовых слонов. Но никогда не видел зрелища более ужасного, чем это.
Потому что игроками на этом пикнике была кучка гномов. Да поможет мне Бог, их тут была пара дюжин, коротышек в ночных колпаках и лыжных костюмах, бегающих вокруг, как персонажи из Уолта Диснея.
Картинка сбивает меня с толку, но и этого достаточно. Потому что знак говорит, что это пикник для маленького общества, и вместо того, чтобы наблюдать малое число людей, я пялился на карликов.
По-моему, это какая-то цирковая драка или рекламный трюк, хотя я не заметил ни одной кинокамеры. Что я замечаю, так это красивую коллекцию пивных бочонков с одной стороны. Я сижу и несколько минут смотрю, как крошечный Хэнк Маринос сбивает десятипенсовики. И вдруг слышу, как кто-то скребется в бок машины. «Ага, термиты», — говорю я себе.
Но когда открываю дверь, не вижу никакого термита. Вместо этого, самый маленький человек в мире стоит на подножке, пытаясь дотянуться до ручки двери. У него длинная седая борода и кружка пива в руке.
— Добро пожаловать, незнакомец, — почти беззвучно произносит он. — Добро пожаловать в общество маленьких жителей Кэтскилла.
Я не совсем понимаю смысл, но то, что он говорит дальше, указывает на его доброе сердце.
— Выпей, — говорит он.
Я вылезаю из машины и забираю у него кружку. Пиво очень хорошее, и градус у него выше, чем у хористки в горящем костюме.
— Малыш, что дальше? — спрашиваю я.
Он улыбается сквозь подбородок-шпинат.
— Что здесь происходит? — спрашиваю я. — Объясни мне.
Он пожимает плечами.
— Боюсь, мы нечасто принимаем гостей, — пищит он. — Боюсь, я не понимаю, что вы имеете в виду.
К этому времени вокруг уже собралась целая толпа коротышек, которые смотрят и тычут друг в друга. Я начинаю чувствовать, что вернулся в школу, когда мне было шестнадцать и я попал к третьеклассникам. Большинство этих детишек не смогли бы залезть ко мне в карман без стремянки. Поэтому я снова поворачиваюсь к главному пищуну и пытаюсь заставить его понять мои воспросы, потому что из его слов выходит, что он не особо умен.
— Слушай, странноликий, — говорю я вежливо. — Где Белоснежка?
Но это не срабатывает. Очевидно, эти придурки даже не понимают по-английски.
— Я имею в виду, что вы здесь делаете? Кто из вас тупее? Что это — съезд карликов — автогонщиков?
Главный коротышка снова улыбается.
— Кажется, ты совсем не понимаешь, — говорит он мне. — Это ежегодный пикник маленького общества гор Кэтскилл. Это единственный раз в году, когда мы рискуем выйти из наших домов, чтобы отпраздновать право нашей собственности на эти холмы. Мы играем, пьем, веселимся от рассвета до заката. Как я уже сказал, прошло много времени с тех пор, как прибыл последний незнакомец. Мы можем приветствовать вас?
Я ничего не понимаю. Во всем этом есть что-то ужасно странное. То, как эти малыши одеваются, разговаривают и хихикают, — но что я теряю? Они слишком малы, чтобы причинить мне боль, и я не вижу у их оружия. Они вроде как пьяны и хорошо проводят время, так почему бы мне не остаться, чтобы выпить и посмеяться? Может быть, все дело в горном воздухе, а может быть, это первое пиво на пустой желудок. Как бы то ни было, я пожимаю руку главному карлику и говорю:
— Как насчет боулинга?
Тут все и начинается. Я сворачиваю в холмы и направляюсь к пиву. У этих маленьких рыбок есть специальные шары для боулинга, сделанные по размеру их рук — размером с теннисные мячи и не намного тяжелее. Честно говоря, я бросаю их сразу по два. У этой мелюзги также есть специальные пивные кружки, подогнанные под их рты. Так что я пью по три-четыре кружки за раз, чтобы все по-честному.
Очень скоро я оказываюсь не только честным, но и одуревшим. Эти местные деревенщины варят отвратительное пойло, и прежде чем я улавливаю это, у меня начинает кружиться голова. Гномы, похоже, тоже ничего не замечают, но продолжают расставлять булавки и напитки, а я продолжаю сбивать их.
Я плохо сбиваю кегли, к тому же земля неровная, и они стоят вокруг и подбадривают меня, пока я не откатаю один шар за другим, а также пиво за пивом. Может быть, я и говорю это в некотором замешательстве, но так я и понимаю.
Мне кажется, что прошло всего несколько минут, но, должно быть, минуло уже несколько часов, когда я оглядываюсь через плечо и вижу, что солнце садится. Я убил весь день на этом пикнике.
Гномы тоже, кажется, следят за временем, потому что внезапно успокаиваются и готовятся выпить в последний раз. Мне ничего не остается, как пить с ними. А поскольку их было две дюжины, мне нужно было выпить много.
Главный коротышка продолжает пялиться на меня и подталкивать своих приятелей, наблюдая, как я поглощаю варево.
— Воистину, у него больше способностей, чем у мастера ван Винкля, — хихикает он.
Это имя, кажется, на минуту проникает сквозь густой туман в моей голове.
— Что там с ван Винклем? — спрашиваю я.
Но солнце спустилось низко и покраснело, и кругом темно, и я вижу, как гномы внезапно бегут через лужайку для боулинга в тень. Коротышка бежит за ними.
— Мы должны оставить тебя, незнакомец, — бросает он через плечо. — Приятных снов.
Я бросаюсь за ним, но вдруг спотыкаюсь о траву, и все начинает кружиться и вертеться — десять маленьких красных солнц жонглируют в моей голове, земля поднимается, и я падаю. Прежде чем закрыть глаза, я успеваю, задыхаясь, крикнуть вслед последнему коротышке.
— Кто такой этот ван Винкль?
Я не уверен, потому что спускаюсь в третий раз, но мне кажется, что я слышу его голос издалека.
— Конечно, мастер Рип ван Винкль, — шепчет карлик.
Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но из него вырывается только храп. Я снова открываю свои прекрасные детские голубые глаза, когда уже светло. Сначала я не помню, где нахожусь, но потом память возвращается, и я понимаю, что проспал здесь всю ночь.
Я приподнимаюсь на локте, чтобы посмотреть, нет ли поблизости моих маленьких друзей. На самом деле, нет даже лужайки для боулинга, или десятипинсовых, или теннисных шаров для боулинга. Чтобы не было так смешно, пивного бочонка тоже нет — а у меня просыпается сильная жажда.
Может быть, все это сон?
Потом я поворачиваю голову и начинаю молиться, чтобы это был сон. Потому что сейчас я смотрю на мою машину, припаркованную сбоку. И то, что вижу, совсем неподходящее зрелище для таких больных глаз, как мои. Вчера я оставил там новенькое авто. Сегодня нахожу драндулет, который нельзя обменять и на пару роликовых коньков. Он покрыт ржавчиной толщиной в дюйм, шины спущены, окна выбиты. Я в спешке встаю, потому что теперь мне все ясно. Эти гномы, с которыми я пил, всего лишь шайка угонщиков. Они подсунули мне Микки Финна и украли мое авто, оставив взамен эту сломанную тачку просто для смеха. Неудивительно, что они так хорошо ко мне относились — кучка испорченных детей с бакенбардами! Я бегу к развалюхе и открываю дверь. Она не только открывается, но и отрывается, повиснув у меня в руке.
Потом лезу внутрь, и вдруг что-то вылетает и бьет меня по лицу. Пара летучих мышей — да поможет мне бог!
Я смотрю на паутину на сиденье. Потом я обхожу корпус спереди и снова смотрю. На этот раз я чуть не упал. Потому что я вижу свои номера на этом драндулете!
Здесь происходит что-то неправильное. Это моя машина, все правильно — но… Но? Я поднимаю руку, чтобы почесать подбородок. Моя рука никак туда не попадает. Она запутывается в чем-то мягком, как шуба.
Это белая борода. Моя борода! По крайней мере, она растет на мне, так что это, должно быть, моя борода, хоть я этого и не желал. Нет, мне совсем не нужна эта борода, потому что она вся в колючках и чертополохе.
Я смотрю на свою одежду, и это становится последней каплей. Потому что от моего облачения мало что осталось, кроме клочьев. Мои брюки превратились во французские штанишки из тряпья. А на коленях словно провела конференцию целая армия моли. Мой пиджак и жилет напоминают то, что коза съела бы на десерт. Хоть зад у меня не горит, но все равно я очень потрясен.
Потому что теперь я — человек, заблудившийся в горах, со старой машиной и новой бородой. Этого достаточно, чтобы заставить парня кричать — так я и делаю. Вроде как теряю голову и бегаю вокруг, крича, чтобы гномы вышли и все объяснили. Наверное, я на несколько мгновений отключаюсь, просто кричу, пока не слышу звук.
Это жужжащий звук, и он становится громче. Вдруг я поднимаю глаза и вижу самолет. Самолет делает круг, опускается ниже и выруливает на открытое место, туда где должна быть лужайка для боулинга.
Я просто пялюсь на происходящее. Это самолет новой модели, очень маленький, серебристый и блестящий. Что заставляет меня таращиться, так это тот факт, что он приземляется примерно через минуту, и является летающим такси. Но времени пялиться у меня больше нет, потому что из двери вылезает парень и подходит ко мне.
— Что-то стряслось? — спрашивает он меня.
— Да, — отвечаю я. — Так и есть.
Причем стряслось и с ним тоже. На нем тоже довольно забавный наряд — комбинезон с длинными рукавами и лацканами. Вместо шляпы у него на голове нечто вроде таза, похожего на шлем с торчащими антеннами.
— Кто вы? — с досадой спрашиваю я. — И если скажете, что вы Флэш Гордон, можете запереть меня.
Он только улыбается.
— Меня зовут Грант, — говорит он. — Специальный государственный следователь. А как вас зовут?
— Судя по всему, старина Моисей, — говорю я. — Но это не так. Я еду в Нью-Йорк, но столкнулся с некоторыми трудностями.
— Вы хотите сказать, что такой старик, как вы, собирается дойти пешком до самого Нью-Йорка? — спрашивает он. — Неудивительно, что вы кричите. Вас подвезти? Я буду в Нью-Йорке примерно через полчаса.
— Я с тобой, брат, — говорю. Поэтому мы прыгаем в самолет. Я больше не оглядываюсь на машину и почему-то не хочу смотреть на себя. Тем не менее, все, что мне остается, это задавать вопросы.
— Кого ты называешь стариком? — спрашиваю его.
Грант снова улыбается.
— Вас, разумеется. Вам же все 60, не так ли? И с бородой — я уже много лет не видел ничего подобного.
Это заставляет меня замолчать, когда мы взлетаем.
— Ты и сам очень интересный малый, — говорю я ему. — Что ты делаешь с этим громоотводом на голове?
Грант смотрит на меня, как на сумасшедшую.
— Это, конечно же, шлем управления самолетом. Разве вы не знаете, что самолеты управляются по радио? — спрашивает он, поворачивая антенны над шлемом и заставляя самолет подниматься. — Слушайте, из какой вы глуши?
— Тоже хотел бы я знать, брат, — отвечаю я.
— Знаете, в вас есть что-то странное, — продолжает он. — Одежда, которую вы носите, не совсем 1962 года выпуска.
— 1962? — кричу я.
Грант долго смотрит на меня.
— Конечно. Только не говорите, что не знаете, какое сегодня число.
— 30 апреля 1942 года, — отвечаю я.
Он начинает смеяться. Почему-то мне не нравится, когда он смеется, возможно потому что я не участвую в программах Боба Хоупа.
— Сегодня 28 апреля 1962 года, — говорит он мне. — У вас куда-то улетучились 19 лет и 363 дня. Или, может быть, еще больше.
— Я тоже так думаю, — говорю. — Потому что прошлой ночью я лег спать, а если сейчас не 1942 год, то меня надули при покупке газеты.
— Вы что, издеваетесь? — спрашивает этот Грант.
— Кто-то кого-то разыгрывает, — говорю я ему. — Все, что я знаю, это то, что я выпил несколько кружек пива с компанией гномов на пикнике и заснул. Когда я проснулся, моя машина проржавела, а костюм стал мечтой старьевщика, да к тому же на лице появилась длинная белая борода. Это трудно понять, потому что я действительно молодой парень со спортивной машиной и в элегантном клетчатом костюме. И если я не тот, у кого есть борода, тогда кто я, черт возьми?
— Вы говорите, как Рип ван Винкль, — смеется Грант.
Я навострил уши.
— Рип Ван Винкль! — кричу я. — Это тот самый тип, о котором упоминал главный гном перед тем, как я свалился во сне. Кто он?
Итак, этот Грант рассказывает мне историю о каком-то придурке, который живет в далеком прошлом и заблудился в горах, как и я. Он встречается с труппой певчих карликов или кого-то еще и начинает играть в боулинг и пить. Ему подсыпают усыпляющее средство, и он отключается. На самом деле похмелье у него такое, что он спит двадцать лет. По крайней мере, так он говорит жене, когда возвращается домой.
— Похоже на меня, — решаю я. — Итак, я двадцать лет проспал на траве. Есть места и похуже. Но я вижу, что сильно отстаю от текущих событий. Что слышно в народе?
Этот Грант не знает, принимать меня всерьез или нет.
— Вы действительно утверждаете, что пережили нечто подобное, что и Рип Ван Винкль?
— Я не для того придумывал эту историю, чтобы объясняться с женой, — говорю я. — Потому что сейчас у меня нет жены, только алименты. А через двадцать лет, бьюсь об заклад, мне даже не придется алименты платить. Но займись новостями, приятель. Что происходит в мире? Кто снимался в сериалах в прошлом году? Они все еще гоняют лошадей в Саратоге или где там еще? Джо Луис все еще чемпион? Давай начнем вот с таких важных вещей.
Лицо Гранта вытягивается примерно на фут.
— Боюсь, мир не в такой уж хорошей форме, — говорит он мне.
— Вы хотите сказать, что «новый курс» еще не все уладил? — спрашиваю я.
— Нет, не совсем. Сейчас все намного лучше, на национальном и международном уровнях, я полагаю. Вы найдете множество новых обычаев и мод, а также множество изобретений и улучшений появившихся со временем. Но остается одна проблема. И это проблема, которая сбивает меня с толку в проделываемой работе прямо сейчас.
Я спрашиваю его, в чем дело.
— Преступление, — говорит он мне. — Бутлегерство. Прямо сейчас я расследую самый большой контрабандный рэкет, который когда-либо видела эта страна.
— В чем дело, опять сухой закон? — спрашиваю я.
— Сухой закон? О, нет, это не алкоголь, а контрабанда витаминов.
— Витамины? Ты имеешь в виду алфавит — типа А, Б, В, Г? Лично я никогда не увлекался подобными штуками. Предпочитаю бифштекс с кровью в любое время.
— Вы ничего не понимаете, — говорит Грант. — Витамины теперь стали пищей. Мы едим только витамины. В последние годы научные исследования позволили усовершенствовать источники энергии и питания, главным образом в результате нехватки урожая и голода после Второй мировой войны. Теперь каждый принимает ежедневную порцию витаминов. Это повышает выносливость населения мира. Но в последнее время большие запасы синтетических витаминных капсул похищаются — можно сказать, похищаются — со складов правительства. Женщины и дети снова терпят лишения в мире, где у нас больше нет места для голода и нужды. Какая-то организованная группа бандитов ворует капсулы и тайно продает их спекулянтам. И так как все производство витаминов сосредоточено в Нью-Йорке, и большинство капсул хранится там до распределения, сложилась серьезная ситуация. В течение нескольких недель ежедневно пропадают миллионы капсул. И люди голодают. Я возвращаюсь в Нью-Йорк из Кливленда. Мои зацепки оказались ложными. Но если я в ближайшее время не разберусь с этим бардаком, мне конец.
Грант произносит последнюю фразу весьма кислым тоном.
— Я сам старый пьяница, — говорю я ему. — Может быть, когда я доберусь до города, то разыщу кого-нибудь из старой шайки и посмотрю, нет ли зацепок. Если так, я тебе позвоню. Как насчет номера телефона?
— Используйте частную коротковолновую систему, — говорит он. — Вы найдете устройства связи, куда бы ни пошли. Но вы не покинете меня просто так — я хочу услышать побольше об этой истории с Рипом Ван Винклем.
— У меня срочные дела в городе. Я свяжусь с тобой позже, обещаю.
Он не отвечает. Снова возится со своим шлемом, приземляясь. Потому что прежде чем я осознаю это, мы уже над Нью-Йорком. Я оглядываюсь. Город не сильно изменился. Здания кажутся немного выше, но я все еще вижу Эмпайр-Стейт и Радио-Сити, и мне кажется, замечаю Мински, когда мы спускаемся по спирали. Приземляемся где-то на окраине Флашинга, на маленьком поле. Воздух вокруг нас наполнен маленькими серебряными пятнышками — это другие самолеты. На самом деле мы приземляемся в место, где есть надписи:
Парковка самолета — 50 центов.
Ночной ангар — 75 центов.
Регулировка мотора — 1 доллар.
Тут выбегает парень, чтобы вытереть лобовое стекло. Я поспешно выбираюсь из кресла и направляюсь к воротам. В квартале от отеля есть вход в метро.
— Эй, подождите меня! — кричит Грант. — Я хочу поговорить с вами.
— Увидимся позже, — отвечаю я. — Может, я и не очень быстро туда доберусь, но мне еще надо получить пять тысяч от Болтуна Гориллы.
Я мог бы рассказать еще много чего. О ракетном метро, которое они поставили вместо старого — все новые улучшения, за исключением того, что мне все еще нужно встать. О том, как странно они одеваются, в этих комбинезонах с лацканами, и о машинах нового типа, которые я вижу в центре города, работающих на радиоуправлении, но все еще пытающихся поймать каждого пешехода, который сойдет с тротуара. Я также замечаю кинотеатры, и мне становится интересно, что происходит со старомодным стриптизом, но нет времени, чтобы это выяснить.
Потому что, как уже сказал Гранту, я еду к Болтуну Горилле. В 1942 году он околачивался за бильярдной на Второй авеню, и думаю, что есть шанс, что он все еще там, потому что Горилла не из тех, кто много передвигается. На самом деле он очень ленив и почти никогда не двигается со стула, кроме как для того, чтобы пнуть свою жену.
Поэтому я выхожу из метро и иду пешком. Улицы выглядят ничуть не лучше; на самом деле они состарились на двадцать лет, как и я.
В метро люди смотрят на меня как-то странно, и я, несомненно, то еще зрелище, но здесь, на Второй авеню, я выгляжу вполне естественно — потому что улица полна всяких бродяг.
Я начинаю думать об этом. Я и сам теперь старый бродяга и не знаю, что делать. Но как только добуду эти пять штук, побреюсь, оденусь, поищу собак или кляч для ставок и снова встану на ноги.
И все-таки не очень приятно идти пешком. Потому что на улице много грустных людей, сидящих перед своими жилищами. Плачут дети и женщины с платками на головах, парни сидят, обхватив голову руками. Довольно скоро я натыкаюсь на длинную очередь людей, стоящих перед магазином. Они что-то бормочут и повторяют себе под нос. В начале очереди они толкают и дребезжат запертой дверью.
Вдруг из окна наверху высовывается голова какого-то парня.
— Уходите, — говорит он. — Уходите все. Государственный заказ. Сегодня мы не можем продавать капсулы — нехватка витаминов.
Парни в очереди застонали.
— А как же моя семья? — кричит один. — Моя старушка и ребенок уже три дня ничего не едят, кроме нескольких капсул с и пол-унции Е.
— Извини, — говорит парень в окне. — Ты же знаешь, как это бывает. Я не несу за это ответственности.
— Мы должны поесть, — говорит парень в очереди. — Это все проклятые бутлегеры! Почему их не ловят?
Большинство мужчин отворачиваются. Я иду дальше. Вдруг замечаю, что к одному из парней в очереди подкрадывается человечек с маленькой крысиной мордочкой.
— Хочешь капсул, приятель? — бормочет он. — У меня тут есть кое-что… свежее. От А до Я, все, что захочешь, если будешь держать рот на замке.
Парень как-то странно смотрит на Крысиную морду, и говорит:
— Мои родители голодны. Сколько стоит двухдневный запас общих пайков?
Крысиная морда улыбается.
— Десять баксов, — говорит он.
— Десять баксов?! — восклицает парень. — Да это ж грабеж — такие капсулы стоят не больше 80 центов в обычном магазине!
Крысиная морда снова улыбается.
— В обычном магазине их нет, — шепчет он. — Ты же знаешь. Десять баксов, приятель. Тебе повезло, что они у меня есть.
Парень протягивает ему деньги и берет маленький тюбик. Я не жду, чтобы увидеть больше, но знаю, что Крысиная морда идет дальше по улице. Я догадываюсь, что имел ввиду Грант, говоря мне в самолете о нехватке витаминов. Это как подпольная торговля выпивкой. Потому что, видите ли, этим людям нужна еда. Она должна быть у них. А потому бутлегеры сбывают эти штуки… ну уж нет, я на это не куплюсь. Может быть, я становлюсь мягче на старости лет.
Во всяком случае, я больше об этом не думаю, потому что подхожу к бильярдной Гориллы и захожу внутрь. Заведение выглядит, как и прежде, и снаружи так же пусто. Там сидит только один парень, какой-то новенький. У него красное лицо с бородавками, а во рту засохший окурок. Цепной пес.
— Привет, дружище, — приветствую я его. — Горилла здесь?
Бородавчатый медленно осматривает меня.
— Может быть. Кто его ищет?
— Скажи ему, что его хочет видеть Левша Фип. Это насчет пяти тысяч.
— У тебя есть пять штук?
— Я собираюсь получить от него пять тысяч, — поправляю я.
Он смотрит на меня с прежней ухмылкой. Но я смотрю на него в ответ, и в конце концов он слезает со стула и уходит в заднюю комнату. Через пару минут он возвращается.
— Входи, — говорит.
Поэтому я ковыляю туда и открываю дверь.
— Чего тебе, дедуля? — слышится голос.
Я вижу большого толстяка, сидящего за столом. У него лысая голова и пара лишних подбородков, но в основном он весь состоит из челюстей вверх от шеи и рук вниз от нее же. Он похож на Кинг-Конга с плохо выбритым лицом.
— Прошу прощения, Кудряш, — говорю я. — Где я могу найти Болтуна Гориллу?
— В аду, — отвечает толстяк за столом. — Он умер восемнадцать лет назад. Если подумать, ты и сам не так уж далек от смерти, дедуля.
— Не называй меня дедулей! — рявкаю я. — Или я выпущу воздух из твоих подбородков, морж-переросток.
Потом толстяк встает из-за стола, и я вижу, что он футов десяти ростом, а может, шести с половиной. Большая его часть — мускулы, а остальное — подлость, поэтому, когда он смеется, это на меня не действует, а когда протягивает руку, я не сжимаю ее в братской хватке.
— Кто вы и что вам нужно? — говорит он, подходя.
— Я Левша, а Болтун Горилла должен мне пять штук за собачьи бега, — упрямо повторяю я твердо. Только о ногах моих не скажешь того же, потому что они тянут меня к двери.
— Ну, я племянник Гориллы и уже много лет руковожу этим шоу. Я никогда не слышал, чтобы мой дядя упоминал ваше имя, и он, конечно, никогда не упоминал, что должен кому-то пять пенни, не говоря уже о пяти тысячах. Так что мой тебе совет, Фип, убирайся отсюда, пока я не задушил тебя усами, старая ты мочалка!
— Я так понимаю, вы не хотите заплатить мне? — спрашиваю я, просто чтобы убедиться.
Толстяк протягивает руку и хватает меня за шею.
— Нет, — говорит он, поднимая меня с пола и тряся, как тряпку. — Хотя я вижу, что пять тысяч долларов тебе пригодятся, хотя бы для того, чтобы оплатить больничные расходы после того, как я тебя отделаю.
Это не очень хорошая новость, и еще хуже, когда он бьет меня по голове. Я просто беспомощно болтаюсь в его ручище, пока толстяк замахивается для очередного удара, когда вдруг он бросает меня на пол.
В комнату входит еще один парень, и он привлекает внимание толстяка. Я лежу на полу, смотрю вверх и вижу, что это не кто иной, как Крысиная морда, слизняк, который продавал контрабандные витаминные капсулы горожанам.
Он так взволнован, что даже не замечает меня и чуть не наступает мне на лицо.
— Все идет отлично, босс! — кричит он толстяку. — За последний час я продал таблеток на триста баксов. Остальная часть мафии прикрывает район. У нас кончаются запасы.
Крысиная морда все еще говорит, когда Бородавочник входит из передней комнаты. В руке у него ацетиленовая горелка.
— Ребята готовы сегодня вечером снова прорыть туннель к правительственному складу, — говорит он. — Мне прислать грузовики?
Толстяк как-то странно на него смотрит.
— Вы, птички, слишком много щебечете, — говорит он Крысиной морде. — Возвращайся и скажи мафии, чтобы на сегодня прекратили продажи. Мы не хотим насытить рынок сразу.
Затем он поворачивается к Бородавочнику.
— Спускайся… на склад. Парни пробивают туннель из соседнего здания. Но оставь факел мне. Думаю, он мне пригодится. Теперь — порох!
Эти двое выходят из комнаты, даже не заметив меня. Я лежу на полу и слушаю птичек, щебечущих из-за удара по голове, но при этом еще и думаю. Если эти парни — те, за кем охотится Грант, они занимались контрабандой витаминов из этого места. Одна банда, должно быть, роет туннель, чтобы украсть правительственные припасы, а другая выходит и продает таблетки. А этот толстяк — их лидер. И вот я заперт в комнате с племянником Гориллы. Мне шестьдесят лет, у меня нет пушки, а он довольно жесткий тип.
То, что он хочет мне сказать, тоже не обнадеживает. Гадина стоит надо мной и смотрит вниз с отвратительной ухмылкой.
— Мне жаль тебя, дедуля, — говорит он. — Я только собирался избить тебя и отправить в больницу. Но теперь ты услышал слишком много, так что, думаю, твоя следующая остановка — морг.
Я быстро соображаю.
— Есть у тебя сердце или нет? — говорю я ему. — Я пожилой человек и знал твоего покойного дядю, можно сказать, даже связан с ним. Я всего лишь отсидел двадцать лет, но родом из Верхнего города. Я могу тебе помочь.
Толстяк стоит надо мной и смеется.
— Бесполезно, дедуля, — говорит он. — С вами, старомодными гангстерами, покончено. Мы больше не используем удочки и гремучки. Это большой бизнес. Я самолично противостою федеральному правительству и побеждаю. У нас под этим заведением хранится восемьдесят миллионов капсул витаминной пищи, и сегодня вечером мы добудем еще тридцать миллионов. У меня сотня ребят, организованных для прикрытия контрабандных территорий. Это большой бизнес. В нашей власти дюжина городов. Ты думаешь, я какой-то мелкий сопляк из бильярдной, как мой покойный дядя? Ни на минуту — это большое дело, а вы, бывшие, никуда не годитесь.
— Но дай мне шанс… я знаю несколько трюков, — умоляю я.
Он снова начинает смеяться.
— Ни за что на свете, — хихикает он. — И если говорить о твоей жизни, она прошла.
Итак, разговор окончен, и он тянется за ацетиленовой горелкой.
Через пятнадцать минут, после того как я нашел Гранта по коротковолновой связи в табачной лавке на углу, он пришел и защелкнул наручники на толстяке. Кроме того, его люди окружили бильярдную и потихоньку отлавливали бандитов, включая Крысиную морду. Они также захватили, как я слышал позже, всю толпу в туннеле и нашли запасы капсул в большом подвальном складе, оборудованном внизу.
В общем и целом, для этого Гранта все сложилось удачно. А также для меня, когда я узнаю, что правительство готово платить пять тысяч поимку сбытчиков витаминов.
Через два дня я получил награду. Тем временем я сдружился с Грантом и стал лопать витамины в ресторанах. Вот почему меня от них тошнит.
На третий день сижу я в закусочной и корчу рожи, проглатывая третью порцию таблеток от головокружения с каплей кетчупа. Грант со мной, и он говорит:
— Ну, что собираешься делать с наградой — заняться бизнесом для себя?
Вот тогда я начинаю злиться.
— Нет, — отвечаю я. — Я вижу, что не гожусь для этого времени. Я слишком стар, чтобы начинать все сначала, мне не нравится класс людей, которые сейчас занимаются рэкетом, и, кроме того, вообще не наблюдаю никаких стриптиз-шоу. Все больше и больше эти витаминные таблетки разрушают мое пищеварение, и у меня даже нет повода носить зубочистку. Думаю, мне лучше вернуться в 1942 год.
— Слишком плохо, — говорит мне Грант. — Те дни минули навсегда.
Но я его не слышу. Я смотрю на календарь на стене.
— 29 апреля! — кричу я. — Послушай, ты хочешь сказать, что я сплю 19 лет и 360 дней? И провел здесь еще 4 дня или нет? Значит, завтра снова 30 апреля!
— Ну и что? — спрашивает Грант.
— Это значит, что завтра ежегодный пикник маленького общества гор Кэтскилл. Прыгай в свой самолет — мы повидаем этих гномов и сделаем им небольшое предложение.
Именно это мы и делаем. На следующее утро Грант высаживает меня на вершине горы. Я поднимаюсь наверх и, как обычно, нахожу этих коротышек играющими в боулинг. Они удивлены, увидев меня, и немного смущены, пока я не поднимаю на уровень своей головы одного из них.
Я спрашиваю коротышку, есть ли у него что-нибудь выпить, чтобы вернуть меня обратно. Он поступает умно и говорит «нет». Тогда я говорю ему, что веселье весельем, а кляп — это кляп, но я хочу вернуться и готов заплатить за поездку. Это его заинтересовало, и он спросил, в чем суть. Я говорю ему. Он возбуждается и созывает совещание. Короче говоря, гномы собираются вместе со мной, и главный коротышка идет и смешивает свежий напиток. Не пиво, а что-то другое. Я обещаю не упоминать об этом. Потом я выполняю свою часть сделки и пью это пойло.
Оно сразу же вырубает меня. И когда я просыпаюсь, все в порядке, наступило утро, и спустившись с горы, я узнаю, что на календаре 1 мая 1942 года.
Я телеграфирую, чтобы мне прислали деньги, и мчусь в город. Первое место, куда я направляюсь, — это сюда, потому что после четырех дней приема одних только витаминов я очень голоден.
Левша Фип закончил свой рассказ с глубоким вздохом. Потом последовало фырканье из-за моего плеча. Джек стоял с подносом в руках.
— Что я тебе говорил? — спросил он меня. — Ты когда-нибудь слышал что-то подобное в своей жизни?
Фип взъерошил волосы.
— Что не так с моей историей, хотел бы я знать? — спросил он.
Джек снова фыркнул.
— Все. Но даже если бы я в это поверил — а я в это не верю, — есть несколько вещей, которые меня озадачивают. Начнем с того, что я думал, что ты был в полной власти того толстяка в задней комнате бильярдной. Он собирался убить тебя ацетиленовой горелкой, не так ли? На самом деле ты лежал на полу, а он стоял над тобой. И все же ты утверждаешь, что пятнадцать минут спустя вышел на свободу и оставил его там, в ожидании ареста.
— Ах, это? — сказал Левша Фип. — Это очень просто. Как я уже сказал, тот парень думал, что он очень умный, и что старики не знают никаких эффектных трюков. Но у меня есть одна хитрость в рукаве, которой он не знал. Сегодня это самый обыкновенный трюк, его часто используют в ракетках, но в 1962 году он, наверное, никогда не слышал об этом. Смотрите: я лежу на полу, он тянется за фонариком, но я хватаю его первым. Он толкает меня ногой под локоть, но я, как уже сказал, выкидываю старомодный трюк. Я просто включаю фонарик и делаю ему «горячую ногу». И если ты думаешь, что «горячая нога» не работает, ты сбрендил.
Джек побагровел.
— Ладно, сдаюсь, — вздохнул он. — И еще одно. О той сделке, которую ты заключил с гномами.
— А что с ней?
— Ну, конечно, ты не просто предложил им деньги. Им же не нужны деньги.
Фип улыбнулся.
— Конечно, нет. Но я использовал деньги, чтобы заключить сделку. Я приманил их тем, на что гномы действительно пойдут. Вот что я сказал главному коротышке, чтобы заинтересовать его. Я сказал, что дам его маленьким приятелям что-нибудь, что они смогут использовать на своих пикниках.
— И что же это?
— Современный боулинг. Конечно — я сказал ему, что заключу контракт на строительство боулинга прямо на вершине горы, чтобы они могли организовать лигу и участвовать в турнирах. На самом деле, в следующем году я вернусь туда снова и сыграю сам. Может, хочешь попасть в команду?
— Пошли, — сказал мне Джек, — нам с тобой надо выбираться отсюда.
Мы вышли из-за стола, но Фип нас не заметил. Он разрывал жареного цыпленка с голодным видом человека, который четыре дня не ел ничего, кроме таблеток.
Как обычно, я сидел в забегаловке у Джека, но тут мое внимание привлекло что-то яркое.
— Эй, там! — позвал я.
Долговязая фигура остановилась на полпути между столиками и быстро повернула в сторону моей кабинки. С меланхоличной усмешкой мистер Левша Фип бочком подошел и протянул руку, с которой капала вода.
— Ты лапал селедку? — спросил я. — У тебя рука мокрая.
— Я весь мокрый, — сказал Левша Фип. — И мне это нравится.
Это была правда. Левша Фип и правда промок. В первый раз я позволил себе скользнуть взглядом по радуге его костюма. На Фипе было одеяло навахо с широкими плечами такого ослепительного цвета, что сначала я подумал, будто кто-то пролил на него спагетти. Но не спагетти лились из-под лацканов и манжет. Это была вода. Левша Фип промок до нитки.
— Ты попал под дождь? — предположил я.
— Твой выигрыш 32 доллара, приятель, — сказал Фип. — Последний час я брел сквозь бурю. Снаружи довольно сыро.
— Но ты испортишь свою одежду, — сказал я, как будто можно было испортить этот и без того ужасный костюм.
— Тогда я куплю другой костюм, — усмехнулся Фип, усаживаясь. — Прости, что с меня капает.
— Я и не знал, что ты любишь воду.
— Очень люблю — только для наружного применения. Ведь это вода принесла мне удачу в прошлом году.
— Удачу? — эхом отозвался я.
Потом пожалел об этом. В последний раз, когда я встречался с Левшой Фипом, он был представлен мне как самый большой лжец в семи штатах. История, которую он тогда рассказал, более чем достойна этой чести. Насколько я помню, речь шла о случайном визите мистера Фипа в кегельбаны маленького общества гор Кэтскилл. Фип утверждал, что пошел по стопам Рипа ван Винкля, выпив гномьего варева, проспав двадцать лет и оказавшись в будущем. Он объяснил свое возвращение тем, что уговорил гномов отослать его назад, взамен построив для них на вершине горы кегельбан.
Когда Фип развернул эту немного невероятную сагу, в его глазах появился странный блеск. Теперь, когда я упомянул о его судьбе, я понял это.
— Удача? — пробормотал он. — Друг, в последний год со мной случались приключения, которые заставят твою кровь течь застыть ниже нуля. Моего опыта хватит, чтобы сделать айсберги из твоих корпускул. Несомненно, ты хочешь узнать подробности?
— Нет, — проскрежетал я.
— Ну, если настаиваешь… — начал Левша Фип.
Думаю, мне повезло в прошлом году, когда я не столкнулся с пневмонией. А потом со мной происходит кое-что похуже — я сталкиваюсь с Болтуном Гориллой. Кажется, я уже упоминал об этом парне — это довольно сильный игрок в старых ракетках, и мы с ним образуем то, что вы могли бы назвать заклятыми врагами в течение многих лет. Мы всегда заключаем дружеские пари по таким вопросам, как: кто выиграет скачки, или какой банк будет задержан в следующий раз, и таким вопросам, представляющим спортивный интерес.
Горилла болтается в бильярдной день и ночь, на самом деле я никогда не видел, чтобы он покидал это заведение за всю свою странную жизнь. Я даже заявляю, что он не высунул бы шею из двери, если бы на тротуаре лежал десятифунтовый сыр. И это должно быть большим искушением, потому что он та еще крыса.
Поэтому я совершенно естественно смущаюсь, когда вижу его этой ночью идущим по старой улице. Он прыгает, как фальшивый чек, и чуть не сбивает меня с тротуара. Какая комиссия по условно-досрочному освобождению тебя выпустит? Естественно, я спрашиваю об этом. Он моргает и протягивает лапищу. Я не жму ее, потому что дорожу кольцом на своей руке.
— Я иду в боулинг, — говорит он. Я пялюсь на него. — Боулинг? Никогда не слышал, что ты любишь спорт.
Он смеется.
— Есть много такого, чего твои большие висячие уши никогда не услышат, Фип. Но, возможно, тебе будет интересно узнать, что теперь я являюсь менеджером и владельцем ни кого иного, как Янка Альбиноса, чемпиона мира по булавочным уколам. Сегодня вечером мы проводим показательный матч с Эдом Найтом, и я собираюсь взять на себя ответственность за кассовые сборы.
Он смеется, и несколько человек оглядываются, чтобы посмотреть, не вырвалась из зоопарка ли гиена.
— Можно сказать, зарабатываю на кеглях.
Что могу выдавить из себя, говорю себе под нос. Меня очень огорчает, что эта обезьяна лезет во всякие сферы типа игры в боулинг, которую я лично очень люблю. Я считаю, что это хороший чистый спорт, и не одобряю всякие трюки типа наносить вазелин на шары для боулинга, или затыкать отверстия для пальцев пробкой, или что-то еще подобное. Но если Болтун Горилла займется этим, рано или поздно боулинг пострадает. Как он заполучил такого чемпиона, как Янки Альбинос, я не понимаю. Поэтому я спрашиваю его.
— Просто, — говорит он. — Альбинос должен мне несколько ярдов на маленьком пари, так что я беру его контракт, и он все уладит. Сейчас я обдумываю несколько выгодных сделок. — Знаешь, — говорит он, — боулинг такой чистый спорт, что мне больно на него смотреть. Дай мне несколько месяцев с этим чемпионом, и я перепробую столько возможностей, что косоглазому бухгалтеру потребуется десять лет, чтобы распутать эту путаницу.
И он снова смеется, заставляя нескольких человек бежать домой и прятаться под кроватями. Но я ничего не отвечаю, а когда он спрашивает, не хочу ли я пойти с ним и посмотреть на показательные матчи, я иду в кегельбан и сажусь. Этот Янки Альбинос и в самом деле неплох, и когда я занимаю место в толпе зрителей, то вскоре выказываю удовольствие, издавая звуки вроде «Ух ты!» и «Атта, детка!».
Вдруг я слышу голос рядом со мной, который возражает мне:
— Бу! Уведите его! Он воняет!
Это более чем удивляет меня, тем более, что голос исходит из уст очень симпатичной бабенки. Эта штучка — всего лишь маленькая кнопка с длинными 18-каратными волосами, но у нее очень громкий голос, и она не отстает от меня: «Фу! Вышвырните его!», даже когда я смотрю на нее. Поэтому, естественно, спрашиваю: «Дамочка, почему ты ведешь себя как жандарм? Это из-за боулинга, или у тебя зуб на Янки Альбиноса?».
Она смотрит на меня, а затем начинает кричать.
— Бу-ху! — вопит, — Янки Альбинос — мой жених. Бу-ху!
Естественно, я ни черта понимаю и говорю ей об этом. Если Янки Альбинос ее жених, она должна быть счастлива сразиться с таким чемпионом, вместо того, чтобы кричать на публике, что он представляет угрозу для носа.
— Ты не понимаешь, — говорит она мне. — Я не хочу, чтобы людям нравился боулинг Янки. Потому что если он станет непопулярным, то, возможно, его менеджер разорвет контракт. Я хочу, чтобы это случилось, потому что я знаю, что его менеджер не лучше головореза, и он связал Янки контрактом из-за долгов и строит для него какие-то нечестные планы. Я говорила это Янки, но он мне не верит и отказывается играть. Я не знаю, что делать.
— Предоставь это мне, — советую я. — У меня есть несколько идей, которые я хотел бы обсудить с мистером Болтуном.
Она слегка подпрыгивает.
— О, ты и менеджера Янки знаешь? — спрашивает она. Я подмигиваю.
— Я знаю его как свои пять пальцев. — говорю ей. — Это еще лучше, потому что я не знакома ни с чем, кроме скачек. Я думаю, что у меня есть идея, которая сделает вас счастливыми, а меня — при деньгах.
— В чем же чуть? — она немного приободряется и одаривает меня улыбкой, которая прекрасно подойдет к рекламе чьего-нибудь счастья.
— Думаю, я смогу найти игрока, чтобы победить твоего Янки-Альбиноса, — говорю я. — На самом деле я готов поспорить с Гориллой, что найду такого человека. Потом, когда он победит Янка, я выиграю пари, а Горилла разозлится и расторгнет контракт.
— Ты сошел с ума, — всхлипывает дамочка. — Никто не может победить моего Янки.
Я улыбаюсь.
Потом бегу в офис, прямиком к Болтуну Горилле. Я говорю ему тоже, что и дамочке, или, по крайней мере, часть — что я готов поставить тысячу на матч по боулингу против Янки Альбиноса, если смогу выставить другого игрока.
— Кто он? — спрашивает Болтун. — Альбинос уже побил всех боулеров во всех лигах.
— Моего человека зовут Чудо в маске, — говорю я ему.
— Ты сделал плохую ставку, — усмехается Горилла.
Я роюсь в кармане.
— Вот тебе алфавит — одна буква "Г", которая гласит, что мое чудо в маске победит Янки альбиноса в выставочном матче в любую дату после 30 апреля.
— Почему после 30 апреля? — спрашивает он.
— Я должен его забрать, — отвечаю я. — Он живет за городом.
— Как насчет первого мая? — предлагает Болтун. — У нас назначено.
— Довольно скоро, но я не против, — соглашаюсь я.
Болтун берет деньги и снова смеется.
— Я по-прежнему считаю, что ни один человек не может победить Янки-Альбиноса, — бормочет он.
А я отвечаю, вполголоса: «Я и не говорил, что он будет человеком».
Поддавший, раним утром 30 апреля я выскальзываю из пижамы и направляюсь в Манхэттен. Я беру с собой фляжку, сажусь в машину и направляясь в долину Гудзона и сворачивая на Запад.
Время от времени делаю глоток из фляжки, потому что с нетерпением жду трудных времен. Довольно скоро я оказываюсь в краю Кэтскилл, свернув на четвертую боковую дорогу и на пятом глотке из фляжки. Я взбираюсь на машине наверх и думаю, что с таким же успехом мог бы быть так же высоко, как пейзаж. Старая колымага довольно ровно грохочет, но я дрожу. Особенно когда выезжаю на последнюю боковую дорогу, где так пустынно, что нет даже лотков с хот-догами. Я еду в полном одиночестве по крутым холмам, покрытым деревьями, так что они похожи на лица братьев Смит без бритвы. Чтобы сделать сходство полным, становится так тихо, что вы можете услышать свой кашель.
Затем раздаются звуки. Издалека доносится низкий грохочущий звук, похожий на тот, что издает Болтун Горилла после плотной трапезы. Я поднимаюсь выше, становится темнее, и шум делается громче. Невольно я покрываюсь гусиной кожей. Вот он я, совсем один в Катскильских горах, без оружия, кроме фляжки. К тому времени, когда я поднимаюсь на вершину самого высокого холма, грохочет гром. Через минуту я знаю, что прибыл на место. Потому что в конце пустынной дороги на камнях стоит знак.
ЕЖЕГОДНЫЙ ПИКНИК
МАЛЕНЬКОЕ ОБЩЕСТВО
КАТСКИЛЛ-МАУНТИНС
Я вернулся к гномам, которых встретил в прошлом году, и, конечно же, впереди виден открытый боулинг, который я построил для них. Оттуда доносится грохот, поэтому я паркуюсь и подхожу. Это занимает некоторое время, потому что ноги тянут меня другую сторону. Видите ли, я не хочу вспоминать свою последнюю встречу с этими полуросликами, когда они напоили меня каким-то пойлом и я проснулся спустя двадцать лет в будущем. Но у меня есть план сделать тысячу гравюр старого Джорджа Вашингтона, и я знаю, что должен сделать.
И я это делаю. Я захожу внутрь. Там, нутри, около двадцати таких крошек, которые называют себя маленьким обществом гор Кэтскилл, хотя на самом деле они карлики. Некоторые из них играют в боулинг, а остальные глазеют на пивную бочку. Я снова почти выбегаю оттуда, когда вижу пиво, потому что это то, что выбило меня из седла в последний раз. Но я делаю глубокий вдох и подхожу к ним.
— Привет, разгильдяи, что слышно новенького? — вежливо спрашиваю я.
Вся команда смотрит вверх. Им приходится смотреть вверх, чтобы увидеть меня, потому что они всего три фута ростом, и, кроме того, у большинства из них бороды растут прямо до глаз.
— Да это же Сквайр Фип! — хихикает коротышка, которого я помню с прошлого раза. — Снова к нам в гости!
Они очень возбуждаются и начинают танцевать вокруг меня, как будто я майское дерево. Некоторые из них благодарили меня за боулинг, и их главарь подсказывает, что новые трассы работают очень хорошо.
— Выпей, — говорит коротышка, протягивая кружку. Но на этот раз я веду себя по-умному.
— Ни за что на свете, — отвечаю я. — Это погубило ван Винкля. Что касается меня, то в этом путешествии при мне маленькая фляжка. Я просто заскочил узнать, как у вас дела.
Ну, они не кажутся обиженными, но снова возвращаются к боулингу, и я сам делаю пару поворотов вокруг. Понимаете ли, это обычная аллея — я сам посылал туда бригаду строителей, потому что гномы выходят из гор только раз в год 30 апреля, а в другие дни ничего подозрительного для рабочих нет. Гномы всегда рады боулингу, но я рад видеть, что они весьма хорошо приняли новую аллею.
Я не спускаю глаз с главного коротышки. Он маленький, как и остальные, и у него длинная белая борода, которая свисает до колен, но это не мешает ему играть в боулинг. Эта личность просто наносит удар за ударом, хотя стоит неправильно и руки у него такие длинные, что, боюсь, он ушибает костяшки пальцев, потому что они царапают по земле. Но он наносит удар, и пьет, затем снова пьет и наносит удар, и я знаю, что нашел то, что искал.
Я сижу неподвижно, и через некоторое время гномы тоже замирают. Они проводят больше времени вокруг своей пивной бочки, чем возле трассы, и довольно скоро я подаю знак главному коротышке подойти и сесть со мной.
— Я хочу задать тебе несколько вопросов, козявка, — сообщаю я ему. Так что он оставляет кружку в пивной бочке и садится ко мне на колени.
— А теперь, мой маленький Чарли Маккарти, у меня к тебе предложение. Как бы вы хотели заработать? — говорю я.
Он только моргает.
— Большие деньги, — отвечаю я. — Удача.
— Что такое деньги? — спрашивает он.
— Наличные. Доллары. Капуста.
— Сквайр Фип, вы шутите.
— Просто что? — тогда я понял, что этот карлик так дремуч, что даже не знает о деньгах. Поэтому я объясняю. Потом он качает головой. Его борода подпрыгивает, как швабра.
— Зачем мне деньги? — спрашивает он. — Я бываю на Земле только раз в году, 30 апреля. И тогда мы пьем и играем — это наш древний обычай.
— В том-то и дело, — отвечаю я. — Вы можете сделать много денег в боулинге, пока играете. И тогда тебе не придется жить в норе в земле. Ты можешь жить на шикарной вилле в городе. Вы сможете посетить клуб аистов. Вы даже можете сходить к парикмахеру: чистое бритье сделает из вас новых людей. Кроме того, я никогда не понимал, почему вас, гномов, нет на поверхности, кроме как в этот день, 30 апреля. Разве вы не можете жить наверху до конца года? Или вы просто считаете, что арендная плата слишком высока?
— Нет, — отвечает он. — Я могу жить на поверхности. Но внизу гораздо лучше. Столько хорошей земли, чтобы копать и есть ее.
— Ты говоришь, как журналист, — говорю я ему. — Но если серьезно, как насчет того, чтобы вернуться в город и поиграть со мной в боулинг? Я с тобой разберусь, и мы все уберем. Я устроил для тебя небольшой показательный матч завтра вечером. Все, что тебе нужно сделать, это встать и бросить несколько мячей.
— Завтра вечером? Никогда! — пищит коротышка. — Говорю тебе, мы в горах не должны выгадывать еще день. Если мы преступаем границы дозволенного, происходят ужасные вещи.
— Хватит болтать, — говорю я ему. — Это твой большой шанс.
— Я должен отказаться. Сквайр Фип, — говорит коротышка. И слезает с моего колена. Я сижу и думаю о своем потерянном «G», и мне ничего не остается, как вытащить фляжку.
Я прикладываюсь к ней. И тут меня осенило. Почему бы и нет? Вот что делает со мной коротышка, когда я навещаю его в последний раз. Поворот в другую сторону — честная игра. Например, я пью его пиво и отключаюсь. А что, если он выпьет мое виски?
Не успел сказать, как напился. Я подхожу к бочонку. Гномы поют голосами, которые не понравились бы Уолту Диснею, но я не возражаю. Я просто стою и дергаю свою фляжку, делая счастливое лицо. И действительно, очень скоро коротышка видит меня, и его глаза начинают светиться.
— Что ты пьешь, сквайр Фип? — спрашивает он.
— Только немного пива, — говорю ему. — Хочешь глотнуть?
Так он и делает. Вскоре его нос начинает светиться.
— По-моему, оно очень крепкое, — говорит он мне.
— Выпей еще.
Он пьет. Мы садимся в углу, и я позволяю ему играть в бутылочку. Тем временем на улице темнеет. Гномы снова начинают играть в боулинг, и грохот становится все громче и громче, заглушая то, как рыгает мой маленький приятель.
Потом я вижу, как гномы оглядываются через плечо на закат, и довольно быстро уходят из кегельбана. Я знаю, что они возвращаются в свои пещеры внутри холма. Все кончено. С их главарем тоже все завершилось. Потому что он лежит под сиденьем. Я накрываю его своим пальто, и никто не замечает, что он пропал. Гномы прощаются и уходят.
И вот я сижу один в сумерках с пустой фляжкой. Сейчас на горе очень тихо. На самом деле я слышу только один звук — как пикирующий бомбардировщик сигналит своим товарищам. Это главный гном храпит под моим сиденьем.
— Пошли, — шепчу я, вынося его из машины. — Малыш, у тебя будет трудный день.
1 мая выдается действительно очень напряженный день. Когда гном просыпается в моей комнате ближе к обеду, я вижу, что он не хочет есть.
— Где я? — стонет он.
— В моей берлоге, приятель, — сообщаю я ему.
— Почему у меня борода во рту? — спрашивает он.
— У тебя во рту нет бороды. У тебя просто легкое похмелье. — Я не говорю ему, что я Микки Финн, но он может догадаться.
— Это другой день! — пронзительно кричит он, вылезая из ящика комода, в котором я оставил его на ночь. — Сквайр Фип, вы плохой друг! Теперь я застрял на поверхности на год!
— Успокойся, — советую я. — Это тебе не повредит. Немного свежего воздуха и солнца пойдет тебе на пользу.
— Свежий воздух! — пищит он. — Солнечный свет? Никогда!
Он начинает танцевать, дергая себя за бороду.
— Отведи меня в мою пещеру!
— У тебя сегодня матч по боулингу, — говорю я ему. — И еще будет много хорошего пива.
— Я голоден и хочу немного грязи! — кричит он.
— Как насчет яичницы?
— Тьфу на яйца! Принесите мне питательной грязи — мне нужен перегной!
Что я могу сделать, кроме как ублажить его? Поэтому я спускаюсь вниз, беру пылесос и позволяю моему маленькому пушистому другу достать сумку. Десерт он заканчивает маленьким карманным пушком, который я нахожу в своем пальто.
— Прекрасно, — говорит он. — А теперь, Сквайр Фип, если вы отвезете меня обратно в горы, я смогу прекрасно прожить следующие триста шестьдесят четыре дня, пока не появится маленькое общество.
— Ни за что на свете, — напоминаю я ему. — Сегодня вечером ты будешь играть в боулинг. И это не все, — говорю я, вытаскивая маленькую черную маску, — потому что ты наденешь это на свою голову, потому что теперь ты Чудо в маске.
— Никогда, никогда, никогда! — говорит гном. — Меня зовут Тимоти.
— Тогда для краткости я буду звать тебя Крошка Тим. Но ты все еще Чудо в маске, и сегодня ты играешь в боулинг.
Это совсем не нравится Крошке Тиму. Я и сам не слишком доволен, потому что звонят в дверь, и мне приходится открывать. На пороге стоит маленькая блондинка, невеста Альбиноса.
— О, мистер Фип! — говорит она. — Я так разволновалась, что решила заехать и посмотреть, все ли готово к сегодняшнему вечеру.
— Да, — отвечаю я. — На самом деле, Чудо в маске со мной.
И это правда. Потому что Крошка Тим высовывает голову из-под моих колен и смотрит на нее.
— Это и есть Чудо в маске? — взвизгивает блондинка. — Почему он такой маленький и старый…
А потом она издает настоящий вопль, потому что Крошка Тим подпрыгивает в воздухе и начинает дергать ее за кудри.
— Золото! — кричит он. — Золото!
— Это волосы, болван, — говорю я, опуская его на землю.
— Тогда что это за существо? — спрашивает он.
— Женщина.
— Что?
— Девчонка, королева, малышка — короче, женщина.
— Женщина? Что это?
— У меня сейчас нет времени вдаваться в подробности, — говорю я.
Но блондинка хихикает.
— Хочешь сказать, что твой маленький дружок никогда раньше не видел женщин? — спрашивает она.
— Он довольно отсталый тип, — объясняю я. — На самом деле он отшельник с Кэтскилльских гор.
— Не желаете отведать какой-нибудь грязи? — спрашивает ее Крошка Тим. Блондинка снова хихикает.
— По-моему, он симпатичный, — говорит она. И гладит его по голове. Крошка Тим улыбается, потом краснеет.
— Ты мне нравишься. У тебя золотые волосы. Я люблю золото, — говорит он ей. Затем хватает ее за палец. — Золото! — кричит он, дергая ее за кольцо.
— Не трогай! — говорю я, вежливо шлепая его по старому апельсину.
— Эксцентричен, не правда ли? — замечает девушка. — Надеюсь, он умеет играть в боулинг. Сегодня он должен победить Янки.
— Ты будешь там? — спрашивает Крошка Тим.
— Конечно, — говорит она.
Крошка Тим поворачивается ко мне.
— Что ж, хорошо. Я буду играть. Если хотите, я побью этого вашего Янки.
Я подмигиваю девушке, прямо гора с плеч упала.
— Накорми меня хорошенько грязью на ужин, — визжит крошка Тим. — Я покажу тебе боулинг, которого ты никогда в жизни не видел!
Оказывается, он не шутит.
Когда мы добираемся до боулинга той ночью, Болтун Горилла ждет у двери.
— Вот ты где, Фип, — приветствует он меня. — Не думал, что ты появишься после того глупого пари, которое заключил. На самом деле, — он усмехается, — я уже сказал Янки Альбиносу, чтобы он начинал играть, ведь толпа должна что-то увидеть за свои деньги. Это больше, чем ты заработаешь, Фип, потому что я никогда не видел никого в лучшей форме, чем Янки сегодня. Он отстукивает шарами как часы на колокольне.
— Значит кто-то починит ему часы, — объявляю я и выталкиваю Крошку Тима из-за спины. На мой взгляд, он выглядит не слишком хорошо в этих старомодных шортах квадратного покроя, в которых носятся гномы. Он стоит, все сильнее касаясь костяшками пальцев тротуара, и его борода свисает между ними. На его бороде тоже много засохшей земли, потому что он настаивал на пирогах с грязью на десерт за ужином. Кроме того, маска сидит на нем криво, и лица под волосами не видно.
Болтун Горилла смотрит на него.
— Это что, дрессированная обезьяна? — выдает он. — Не припомню, чтобы ты, Фип, раньше зарабатывал деньги на шарманке.
— Это Чудо в маске, — говорю я ему. — Ты поймешь это, как только мы выйдем на улицу. Будь добр, пошевеливай свой толстой заднице, Горилла, — я хочу тысячу кусков.
Мы заходим внутрь: Крошка Тим, блондинка и я. На полпути карлик толкает меня локтем.
— Забыл! — шепчет он. — Сейчас не 30 апреля. Я не умею играть.
Это противоречит законам Кэтскилла.
— Хватит тянуть время, — шепчу я.
— Но я серьезно, сквайр Фип. Если мы сыграем в боулинг не в разрешенный день, произойдет что-то ужасное. Поэтому мы появляемся только 30 апреля. Во все остальные дни может что-то стрястись. Ради твоего же блага…
Тогда девушка берет ситуацию в руки. Она игриво смотрит на него и начинает теребить его бороду.
— Ты ведь сделаешь это для меня, правда, Крошка Тим? Ты должен это сделать.
Гном становится пунцово красным.
— Да, но…
— Неважно, — говорю я. — Бери шар и играй.
Тем временем я хватаю его за шевелюру и тащу к толпе придурков в зале. Они начинают смеяться, как только видят его. Горилла представляет Чудо в маске, и когда они видят, что этот тупой карлик спотыкается, то издают вой. Но после первого же шара они воют от изумления.
Чтобы укоротить эту историю, скажу что Крошка Тим сбивает не менее 240 кеглей подряд, менее чем за семь минут[36].
Он занят в четырех дорожках — не заморачивается с правилами — просто берет мяч и бросает его всякий раз, когда видит десять кеглей вместе. Янки Альбинос стоит с открытым ртом, как и Болтун, и остальная толпа. Если уж на то пошло, я сам едва дышу. Толпа воет, шары грохочут, а карлик бросает снова и снова. Может быть, я и чокнутый, но мне кажется, что грохот становится громче. Он становится громче. Похоже на гром. Это и есть гром.
Потому что в этот момент что-то ударило меня по кончику носа. Вода. Гром становится громче, я поднимаю глаза и вижу очень странную вещь. В здании боулинга идет дождь!
Да, прямо там, под крышей, с потолка льет дождь. А теперь гром стал громче, чем когда-либо, и я даже вижу вспышку молнии.
Толпа тоже это видит. Люди шумят, но для них будет лучше, если они раскроют зонтики, потому что через минуту дождь превратится в ливень. Янки Альбинос и Болтун Горилла изумленно бегают вокруг. Но гном так взволнован, что даже не замечает этого — просто продолжает бросать мячи в четыре дорожки, один за другим. И теперь каждый раз, когда он наносит удар, раздается новый раскат грома и сверкает молния.
Люди кричат и показывают на потолок, и дорожки становятся влажными, так что шары соскальзывают вниз. Вскоре кегли уже болтаются на поверхности воды, а ноги карлика промокают до колен. Он исполняет почти австралийский кроль каждый раз, когда он пускает мяч.
Потом начинается паника, и толпа изображает Бруклин — встает, кричит и пытается направиться к двери — и Болтун выбегает с такой скоростью, будто слышит, что в соседней комнате нашли золото.
— Эй, стой! — зову я гнома.
Теперь я понимаю, что он имел в виду, когда говорил, что случится что-то ужасное. Потому что утонуть — ужасно, и это может произойти со всеми нами. Вода поднимается, и сверкает больше молний. Но гном не останавливается. Он не слышит меня из-за грома и криков. Я вижу, что мне нужно оторвать его от пола, поэтому иду вброд, и к этому времени он уже по пояс в воде. Но ему удается бросить последний мяч — на этом все.
С крыши бьет молния, все огни гаснут, и стена здания боулинга проваливается внутрь. Дорожка разрушена. Я подхожу к карлику как раз в тот момент, когда молния бьет в третий раз. И тут копы хватают меня.
— Что подразумеваете под хулиганством? — спрашивает судья Донглепутцер.
Примерно через час, ночью мы все оказались в зале суда — я, блондинка и Крошка Тим. Коп, который привел нас, смотрит на судью Донглепутцера и пожимает плечами.
— Эти люди устроили беспорядки в боулинге, — говорит он.
— Беспорядки? Что за беспорядки?
— Ну, этот коротышка играл в боулинг, и стена здания разрушилась.
— Звучит довольно серьезно, — хмурится судья. — Вы хотите сказать, что он снес стену шаром для боулинга? Не похоже, что у него хватит на это сил.
— Не совсем, — говорит полицейский, слегка краснея. — Он бросил шар, и молния снесла стену.
— О, молния. Потом выяснится, что за ущерб отвечает шторм, а не этот человек. Так зачем его арестовывать?
— Он начал бурю, Ваша честь, — гнет свое полицейский, немного смущенный.
— Что еще за разговоры? Люди не устраивают бурь. И если подумать, на улице совсем нет дождя.
— Я знаю, ваша честь. Дождь прошел только в этом боулинге.
Судья долго смотрит на полицейского.
— Вы хотите сказать, что в кегельбане прошел дождь? — повторяет он противным голосом.
— Я знаю, в это трудно поверить, Ваша честь, но это так. Я чуть не утонул, пытаясь арестовать этих людей.
Донглпутцер снова смотрит на стража порядка.
— Я хочу, чтобы вы утонули, — стонет он. — Утонули мертвым! Рассказываете мне, что он ворвался в кегельбан и стена рухнула, а затем арестовали этих невинных свидетелей за нарушение общественного порядка!
— Но этот парень начал бурю, — протестует полицейский. — Я и сам это видел. Он метнул шар, и пошел дождь.
Донглепутцер побагровел.
— Вы пытаетесь свести меня с ума? Или как?
— Да, Ваша честь, — отвечает полицейский.
— Заткнитесь! — кричит Донглепутцер. — Я этого не вынесу. Вы хотите сказать, что этот карлик со бородой устраивает бури в боулингах. А как же маска? Может быть, он грабитель? И полагаю, женщина — его боевая подружка? А этот тупой болван рядом с ней, несомненно, сообщник, возможно, продавец зонтиков.
Когда он говорит о глупо выглядящем болване, то указывает на меня. Меня это возмущает, потому что показывать пальцем на людей нехорошо.
— Говорите громче! — вдруг орет он на Крошку Тима. — Может быть, вы объясните мне эту безумную историю?
— Это правда, сквайр, — гнусавит Крошка Тим. — Но я не виноват. Если бы сквайр Фип не вытащил меня из пещеры и не заставил весь день есть землю, я бы до сих пор был счастлив в горах с другими гномами вместо того, чтобы устраивать грозы в боулинге.
Донглепутцер достает носовой платок и вытирает лоб. Затем он говорит каким-то сдавленным голосом.
— Это последнее предложение, пожалуй, самое замечательное из всех, что я когда-либо слышал, — задыхается он. — Прежде чем я уничтожу вас, — он указывает на полицейского, — и прежде чем передам всех вас, маньяков, судебному психиатру, я хотел бы, чтобы вы повторили одну вещь. Вы устроили грозу в боулинге или нет?
— Я, — говорит Крошка Тим. Донглпутцер стонет.
— Нет, нет, — шепчет он. — Не могу поверить. Я не поверю, что вы все… пойдемте со мной.
— Куда вы нас ведете? — спрашивает блондинка.
— Вниз, — говорит Донглпутцер. — Здесь, в участке, есть спортивный зал для сотрудников полиции. Кажется, к нему примыкает боулинг. Ты будешь играть для меня, маленький друг. Я хочу, чтобы ты показал мне, что именно ты сделал, прежде чем я сам отправлюсь к психиатру.
— Вам это не понравится, — говорит Крошка Тим, дергая себя за бороду. И когда мы добираемся до дорожки, судье Донглпутцеру это и правда совсем не нравится. Пока полицейский смотрит, он дает Крошке Тиму шар. Я расставляю кегли. И Крошка Тим бросает. Сначала все вроде в порядке. Донглепутцер не может поверить в то, как Тим легко сбивает кегли. Затем я слышу грохот.
— Как насчет того, чтобы остановиться? — спрашиваю я.
Донглепутцер качает головой.
— Я должен это увидеть, — стонет он. Я пожимаю плечами. Крошка Тим бросает новый шар. Рычит гром.
Ну и что толку? Все, что я могу сказать, это то, что десять минут спустя Донглпутцер пытается выбраться из комнаты, когда молния отскакивает от потолка и крыша полицейского спортзала трещит, как яичная скорлупа.
— Помогите! — кричит блондинка.
— Блюб-блюб, — булькает гном, уходя под воду.
— Святые угодники! — орет полицейский.
— Шесть месяцев за хулиганство, — стонет судья Донглпутцер.
Мне повезло, что мы с Тимом оказались в одной камере в ту ночь. К счастью для меня, у гнома хороший аппетит. Иначе он никогда не смог бы проглотить всю грязь, которая там была, не говоря уже о трех фунтах цемента.
Но он справляется. Уже почти шесть утра, когда он наконец находит достаточно большую дыру в дне камеры и вылезает наружу. Он ползет по коридору к кабинету надзирателя и умудряется стащить ключи со стола. Потом отползает назад.
Я открываю камеру, и мы совершаем быстрый и дерзкий побег. Этот побег не кончится, пока мы не сядем в машину и не выедем из города. Прежде чем уйти, я останавливаюсь только для одного — звоню Болтуну Горилле по телефону и вытаскиваю его из постели.
— Насчет этой тысячи баксов, — говорю ему, — я все еще утверждаю, что мой Чудо в маске победил, и ты мне должен.
— Я ничего тебе не должен, Фип! — рычит Болтун, а потом смеется. — Потому что матч прервался из-за дождя.
Я произнес несколько грубых ругательств, но ничего не могу поделать — кроме как убраться из города до того, как начнется жара. Что я и делаю. Мы добираемся до Кэтскилла после полудня. Я сбрасываю крошку Тима с заднего сиденья.
— Ну и что теперь? — спрашивает он меня.
— Помоги мне с консервами, — говорю я ему. — Притащи их сюда, в ваш частный боулинг. Мне нужно что-нибудь поесть в следующие 363 дня.
— Ты остаешься здесь? — спрашивает он.
— Где же еще? В городе для меня жарко, и ты не сможешь вернуться к своим маленьким приятелям до 30 апреля. Мы могли бы жить здесь вместе. Тогда никто из нас не попадет в беду. Мы совсем одни здесь, в боулинге на вершине горы, и я надеюсь, что так и будет.
Так мы и поступили. Про тот год рассказывать особо нечего. Я не создан для отшельнической жизни, будучи парнем из Большого города, но после того, как я научил Крошку Тима, как справиться с несколькими руками в игру пинокль, мы поладили. Кроме того, я держал его для тренировки по боулингу.
Время от времени я уезжал с горы в город, чтобы наверстать упущенное. Я узнаю из спортивного раздела местной газетенки, что Болтун Горилла взял своего Янки Альбиноса на турне по всей стране и уволил. Я просто улыбаюсь, потому что придумываю план. Я улыбаюсь и веду счет дням, и, наконец, приходит время. Однажды утром я хватаю Крошку Тима за бороду, чтобы разбудить его, как обычно. Только на этот раз в другой руке у меня ножницы. И в два щелчка борода исчезает.
— Что это? — орет он. — Сквайр Фип, что вы делаете?
— Я брею тебя, — говорю ему. — Осторожнее. Так что не двигайся.
Он не стоит на месте, но я брею его.
— Что все это значит? — пищит он, щупая подбородок.
— Это значит, что ты теперь Крошка Тим, Мальчик-боулер, — говорю я. — А теперь позволь мне покрасить твои волосы.
Что я и делаю, удерживая его, пока я не закончу, и он превращается в маленького гладко выбритый парнишку с черными волосами.
— Мальчик-боулер? — задыхается он.
— Конечно, — говорю ему. — Не думай, что я провожу с тобой время в этом году, потому что люблю твое общество. Я предпочитаю быть отшельником с кем-то вроде Ланы Тернер. Но я собираюсь получить свои деньги обратно от этого Болтуна, прежде чем ты навсегда вернешься в горы, и поэтому я придумываю этот план.
Сегодня двадцать седьмое апреля. Мы едем в Милуоки и прибываем туда 29-го. Я телеграфирую вперед и договариваюсь о матче между Мальчиком Боулером и Янком Альбиносом, потому что в газетах пишут, что он будет играть там демонстрационную игру. И я делаю еще одну ставку с Гориллой, только на этот раз я получу награду, будет дождь или нет. Потом мы прилетим сюда как раз к тридцатому, и ты сможешь присоединиться к своим приятелям, твоему взводу из Кэтскилл Маунтин, или кто они там.
Крошка Тим слушает это и чешет то место, где должна быть его борода.
— Мне кажется, это звучит разумно, — решает он. — Но, когда я играю, идет дождь.
— Предоставь это мне, — говорю я. — На этот раз я все продумал.
Что я и сделал. Только я не знаю, как ему об этом рассказать. Потому что я говорю ему, что это 27-е, когда я знаю, что это 28-е. Итак, мы прибудем в Милуоки 30-го и проведем матч. Конечно, 30-го — это единственный день в году, когда не будет дождя, если карлик играет. Я знаю, это не такой уж крутой трюк с Крошкой Тимом, но мне нужны деньги, а ведь я целый год вынужден отсиживаться. Я думаю, что следующий год будет для него легче, теперь, когда он знает пинокль. Кроме того, когда я приберусь, я куплю ему не только бушель лучшей грязи, но и какой-нибудь модный милорганит. Итак, мы едем. Тысяча миль между Кэтскиллами и Висконсином — это не так-то просто, но я так счастлив, что могу разобраться во всем сам. В Буффало я телеграфирую Горилле, что нашел нового чемпиона по боулингу и хочу еще один матч с Янком Альбиносом.
— Играй по-крупному, — заявляю я. — Моему мальчику всего 7 лет и он чудо. Ставлю пять штук, что он победит Янки Альбиноса.
В Кливленде меня ждет ответ. Все в порядке, заключено пари и все такое. Итак, 30 апреля, в 8 часов, мы останавливаемся перед боулингом Милуоки. Прекрасный весенний день, и я не могу не удивляться, как гномы наслаждаются им в Катскиллских горах. Только я не говорю об этом крошечному Тиму, потому что он не поймет и просто разозлится.
Пока все под контролем. Я покупаю одежду по дороге, и теперь крошечный Тим, Мальчик-боулер, одет в маленький кукольный костюм и шляпу. Он отлично замаскирован, когда я брею его снова.
Горилла ждет в офисе, и когда он видит Крошку Тима, не удивляется.
— Фип, ты подбираешь самых странных персонажей, — хихикает он. — Сначала беглец с поля для мини-гольфа, а теперь еще и школьник. Конечно, это грандиозный рекламный трюк, но я не знаю, почему ты хочешь выкинуть пять штук.
— Я заработаю пять тысяч, — говорю я ему. — И кроме того, это не школьник, а настоящий победитель. Давайте начнем.
Болтун подходит ко мне.
— Минутку, Фип, — говорит он. — Если с этим парнишкой какой-то подвох, ты получишь по полной. Я сделаю тебя похожим на карту Японии. Потому что если Янки Альбинос сегодня не покажет себя с лучшей стороны, я откажусь от его контракта и возьму другого парня. Устроители боулинга пришли его осмотреть. Так что запомни — если напакостишь мне, можешь отметить 29 апреля как свой несчастливый день.
— Что? — задыхаюсь я.
— Сегодня двадцать девятое апреля, дурень!
У меня зеленеет лицо. Я понимаю, что совершил ужасную ошибку, ведя счет дням в Катскиллских горах. Кажется, я шучу насчет дат, но на самом деле я обманываю себя. Сегодня 29-е — и, похоже, впереди гроза! Но для разговоров уже поздно. Потому что лысый человек просунул голову в дверь.
— Ну что, все готово? — кричит он. — Видел бы ты толпу снаружи — парень, мы их запихиваем. Спорим на сотню, там 2000 человек.
— Это О'Брайен, промоутер, — представляет Болтун. — Лучше поприветствуй Левшу Фипа и Мальчика-боулера.
Крошка Тим очень молчалив. Он думает, что все в порядке и у меня есть план. Он должен только знать!
— Иди туда, Тим, — говорю я, задыхаясь. — Все готово.
Гном выходит, свесив руки. Этот О'Брайен смеется.
— Что еще за чемпион, которого ты откопал, Фип? — хихикает он.
— Слышал, ты поставил на него пять штук, чтобы выиграть сегодня. Жаль, что у меня нет доли, потому что этот малыш не сможет поднять даже мяч, не говоря уже о том, чтобы победить Янки Альбиноса. Горилла наверняка поставит против тебя.
Все, что я сделал, это застонал.
— Ты ведь не хочешь еще раз поставить на него, правда, Фип? — говорит О'Брайен.
Я вздыхаю. Потому что снаружи, в боулинге, я слышу грохот, который говорит мне, что матч начинается. И грохот становится громче, подобный грому.
— Откровенно говоря, — не отстает О'Брайен, — мне кажется, твой парень весь промок. Я снова иду к дорожкам с О'Брайеном. Что еще я могу сделать? Я — утопающий без соломинки. Короче говоря, думаю, ты знаешь, что происходит на Аллее боулинга Милуоки 29 апреля. Местные наверняка сочинят историю.
Все, что я могу сказать, это то, что после шторма я заплатил Горилле пять штук, он расторг с Янки Альбиносом контракт, Янки Альбинос мирится со своей блондинкой, а я — я трачу два часа, отжимая воду из Крошки Тима, который чуть не утонул. Дорожка затоплена, и на этот раз молния ударила в верхнюю часть здания снаружи. В волнении я бросился в воду и смял новый костюм.
Потом прыгнул в самолет с Крошкой Тимом, на следующий день везу его в Кэтскилл и отпускаю к другим гномам. На этот раз я не останусь играть в боулинг, а вернусь в город. И вот я здесь со своим состоянием.
Левша Фип закончил свой рассказ и, глядя на меня, стряхнул воду с волос. Я тоже уставился на него.
— Довольно тяжелая история, чтобы сразу переварить ее, — прокомментировал я. Он только усмехнулся.
— Не то чтобы я не верил тебе насчет гнома и всего остального, — сказал я ему. — А как насчет того, чтобы сколотить состояние? Я думал, ты сказал, что в Милуоки был шторм и тебе пришлось заплатить Болтуну пять тысяч долларов. Откуда взялось состояние?
— Разве я не говорил? — спросил Фип. — Разве не упомянул, почему люблю дождь?
— Ты не сделал этого.
— Забавно, что такая мысль ускользнула от меня. Потому что все очень просто. Помнишь, я упоминал имя О'Брайена, промоутера, который разговаривал со мной перед тем, как мы вышли к дорожкам?
— Ну да.
— Ну, я сделал состояние на О'Брайене. Идея пришла ко мне, как вспышка, пока мы стояли там. Я знаю, что проиграю Горилле пять тысяч из-за того, что произойдет, поэтому я поворачиваюсь и ставлю десять тысяч на О'Брайена. Ему кажется, что это верное дело, и он пошел на него.
— Хочешь сказать, что поспорил с О'Брайеном на десять тысяч долларов, что твой гном выиграет в боулинге? — спросил я.
— Конечно, нет, — ухмыльнулся Лефша Фип. — Я просто поспорил с ним на десять тысяч долларов, что через десять минут на его новый костюм прольется дождь.
Войдя в забегаловку Джека, я увидел Левшу Фипа, сидящего за своим обычным столиком. В костюме, который он носил, не заметить его было невозможно. Даже слепой сразу нашел бы Фипа — если бы не видел этого скафандра, его цвет был бы таким кричащим, что он бы услышал.
Когда я подошел, Фип махал Джеку руками. Он повернулся, кивнул мне в знак приветствия и продолжил делать заказ.
— Сделай, пожалуйста, с сыром, — потребовал он. — Но вонючим.
— Хочешь кусочек сыра? — спросил Джек.
— Мне все равно, какими зубами грызть сыр, — заявил Фип. — Но чтобы его было побольше. Пусть он будет большим и круглым. Пусть он будет злым и зеленым. Пусть он будет старым с плесенью. Принеси мне побольше и побыстрее.
Джек нацарапал заказ и зашаркал прочь. Левша Фип обернулся, и я увидел, что его глаза-бусинки не напряжены.
— Сыр, — благоговейно прошептал он. — Лимбургер с настоящими конечностями! Толстый кирпич! Я люблю это. Швейцарский — это блаженство. Чеддер еще лучше. Камамбер — просто улет!
Я вытаращил глаза.
— В чем дело? — спросил я. — Ты выражаешься как нечто среднее между Огденом Нэшем и Микки Маусом. С каких это пор у тебя появилась такая страсть к сыру?
— Это не все для меня, — объяснил Фип. — Я отнесу его своему другу.
— Тусуешься с кучкой крыс?
Фип покачал головой.
— Я не видел Болтуна Гориллу несколько недель, — заявил он.
— Тогда что же… — начал я, но не закончил.
Джек вернулся с огромным блюдом, наполненным концентрированной источником мучений для носа.
— Ах! — обнюхал блюдо мой собеседник. — Запах сыра! Какой тяжелый запах!
Запах был слишком резким для меня. Но Фип восторженно вдохнул.
— Это вызывает воспоминания, — воскликнул он.
— Это вызывает удушье, — поправил я.
Фип взял кусок рокфора и принялся жадно его грызть. По всему кафе посетители торопливо отступали к столикам у открытой двери. Увидев, что они уходят, Фип улыбнулся.
— Мы одни, — усмехнулся он. — Может быть, теперь я смогу объяснить тебе, почему я так неравнодушен к этой «коровьей конфете».
— Давай, — настаивал я. — Но твоя история должна пахнуть лучше, чем твой сыр. И если в твоем рассказе будет столько же дыр, сколько в твоем Лимбургере…
Фип возмущенно замахал на меня пармезаном. Потом наклонился вперед.
— Зажми нос, — пробормотал он. — И я расскажу тебе эпизод за эпизодом историю, которой, гарантирую, пренебрегать не следует.
Все началось два месяца назад, когда со мной произошел несчастный случай. Кажется, мои пальцы вцепились в ручку игрового автомата в очень неловкий момент — один из тех моментов, когда пара ищеек выламывает дверь заведения. Они приглашают всех поиграть с ними в полицейских и грабителей и немного прокатиться в городском такси.
Что мы и делаем. Конечно, когда патрульный фургон подъезжает к ночному двору, меня тут же выручают. Я не думаю об этом и уже собираюсь уходить, когда ко мне подбегает маленький парень и хватает за руку. Я сразу узнаю в нем личность по имени Буги Манн.
— Я так благодарен тебе, — кричит он. — Как я могу отблагодарить тебя?
— Что я сделал? — спрашиваю его легко, но вежливо.
— Я слышал, ты уступил свое место в патрульной машине старой помидорине, которая там засела, — говорит он.
— Совершенно верно. Ну и что?
— Она моя мать, — говорит Буги Манн, и слезы благодарности выступают у него на глазах. — Вы джентльмен и ученый, — говорит он. — Уступивший место в рисовом фургоне моей дорогой матушке.
— Ничего страшного, — заверяю я его. — Похоже, она слишком высоко сидит, чтобы встать.
Мы вместе выходим из зала суда, и все время, пока этот Буги Манн благодарит меня, я оглядываю его с ног до головы. Видите ли, я никогда раньше не имел дела с такой личностью, потому что этот парень оказался поклонником свинг-бэнда. А я лично не имею никакого отношения к свингу, я не палач. Поэтому здесь и прежде всего я держусь подальше от Буги Манна и его необычного стиля свинг-трепа и головокружительного энтузиазма в отношении музыкальных симфоний.
Когда мы выходим на улицу, Буги хватает меня за плечо.
— Фип, — говорит он, — я должен вознаградить тебя за то, что ты сделать сегодня вечером. Я собираюсь посвятить тебя в важное дело.
— В последний раз, когда меня просветили по важному делу, — отвечаю я, — у меня был аншлаг, а другой парень нашел четырех королей.
— Это потрясающе, — настаивает Буги. — Я дам тебе шанс разбогатеть. Удача. Ты любишь деньги?
На этот вопрос легко ответить. Я знаю, а потом спрашиваю его.
— В чем дело? — спрашиваю я.
— Как насчет того, чтобы стать агентом самого крутого свинг-музыканта в мире? — интересуется он.
— Кто это — Нерон со своей скрипкой? — сдаюсь я, но Буги не сгибается.
— Нет, это настоящий джайв, — говорит он мне. — Хеп Джо из Буффало.
— Кто он, где он, и как получилось, что у меня есть шанс быть десяткой в яблочке для такого чудесного человека?
— Это просто, — говорит мне Буги. — Он беженец, и его еще никто не нашел. Он играет в маленькой забегаловке под названием «Баррель-Хаус», и никто не подозревает, что он играет на самой теплой лакричной палочке в мире.
— Лакричная палочка?
— Кларнет, конечно.
— Беженец, да?
— Верно, — говорит Буги. — Вся банда состоит из беженцев. Горячий Микки-лидер.
— Горячий Микки?
— Конечно. Наряд выставляет счета как горячий Микки и его пять финнов.
— Расскажи.
— Но они не финны, большинство из них — немецкие беженцы. Их выслали.
— Но могут ли они играть?
— Играть? — кричит Буги. — Подожди, пока не услышишь, как его выкапывают из землянки! Парень на слякотном насосе потрясающий, парень, который управляет кишечником, действительно может шлепнуть собачью будку, и у них есть аллигатор, который действительно может заставить водопровод гудеть.
Я прошу объяснить всю эту белиберду, и узнаю у Буги, что речь идет о тромбонисте, сопляке с виолончелью и саксофонисте. К этому времени Буги так возбужден, что тащит меня по улице.
— У него нет контракта, — кричит он. — Ты можешь получить этого парня почти даром. Отведи его в центр. Я гарантирую, что как только ты пригласишь его на прослушивание, любая группа в стране предложит ему пол куска в неделю, чтобы начать. Он играет за гроши — такой шанс выпадает раз в жизни! Подожди, пока не увидишь, что он делает с толпой. Вот мы и пришли — просто шагни в бункер.
— Какой бункер?
— Место, где они держат кукурузу. Танцевальный зал.
Конечно. Мы стоим перед маленькой крысиной беговой дорожкой под названием «Баррель-Хаус». Прежде чем я успеваю принять решение, он тащит меня внутрь. Это всего лишь сарай с баром и множеством столов на месте конюшенных стойл. Банда шалунишек валяется на полу, а на платформе сидит этот Горячий Микки и его беженцы. Мне они кажутся беженцами из ванны.
На самом деле, я никогда не видел такого паршивого сборища людей за пределами турецкой бани на следующий день после Нового года. Они выглядят так, будто умирают, и звучат так же. Потому что они исполняют такой шум, какого я никогда в жизни не слышал, а я ведь однажды целый год работал на сталелитейном заводе. Но эти ушлепки стучат и вопят на рожках, трубах и барабанах, и все это гремит так громко, что можно подумать, будто кто-то строит метро….
Но толпе это нравится. В зале полно народу, и все танцуют, подняв вверх пальцы, а иногда и юбки. Мне не нужно второй раз прищуриваться, чтобы увидеть, что действительно есть много парней, которые приходят в это заведение. Буги тащит меня к столу и ухмыляется.
— Слушай, — щебечет он, весь сияя. — Давай, послушай, — настаивает он, заставляя меня вынуть пальцы из ушей.
— Слышишь, как ребенок колотит по бивням?
— Что?
— Пробивает слоновую кость, — говорит Буги.
— Что?!
— Играет на пианино.
— О…
— Папочка, — кричит он, или что-то в этом роде. — Фип, я хочу, чтобы ты играл на кларнете.
Что касается меня, то я не отличу кларнет от окарины; на самом деле, когда дело касается музыки, я не могу отличить бас от отверстия в Пикколо. Но я ищу парня, который играет громче и гордо, и я вижу, кого он имеет в виду. Он встает, когда играет, и остальные музыканты следуют за ним. Когда я стараюсь изо всех сил, я слышу, как его кларнет гудит, перекрывая другой шум, и в нем много ритма. На самом деле, вся толпа слышит это, потому что они вообще не хотят прекращать танцевать. Всякий раз, когда номер заканчивается, они хлопают мизинцами так сильно и долго, что оркестр должен продолжать играть.
— Видишь? — шепчет Буги. — Что я тебе говорил? Он самородок. У него гепатит до ступеньки. — Буги тычет пальцем в толпу. — Послушай, даже барменам приходится танцевать.
Это факт. Я и сам их замечаю. Кроме того, я обнаруживаю, что мои собственные ноги немного подпрыгивают. Это действительно ритм.
— Труби, как я, — внезапно говорит Буги. Он указывает на пол. Я вижу, как маленькая мышка выбегает из своей норы и носится туда-сюда в такт музыке.
— Чтобы ловить мышей, нужна настоящая кошка, — говорит мне Буги. — А теперь подойди и скажи этому парню, что хочешь быть его агентом. Скажи ему, что ты устроишь для него прослушивание с большой группой. Успокойся, он очень робок и еще не знает, что к чему, ведь он новичок в этой стране.
Поэтому, когда номер заканчивается и толпа, наконец, прекращает хлопать и садится, мы скользим к сцене. Сначала Буги знакомит меня с лидером.
— Давай, познакомься, — говорит он. — Это Горячий Микки. Микки, мой приятель хотел бы поговорить с твоим кларнетистом.
— Хм, — хмыкает толстый вожак. — Он безопасен?
— Строго в квадрате от Делавэра, — отвечает Буги. Он тащит меня к тощему кларнетисту. — Все они нервничают при встрече с незнакомцами, — шепчет он. — Боятся шпионов, идущих по их следу. Этим беженцам довольно трудно выбраться из Европы. Так что успокойся.
Затем он толкает меня на платформу и хватает тощего за руку.
— Герр Пфайффер, — говорит он, — я хочу познакомить вас с вашим новым агентом, Левшой Фипом.
Тощий парень поднимает голову. У него большие, глубокие глаза, в которых горит огонь. Это очень сильный взгляд, и когда мы пожимаем друг другу руки, я обнаруживаю, что у него очень сильная хватка.
— Агент? — говорит он. — Мне не нужен агент. У меня здесь хорошая работа, я играю в этом прекрасном оркестре, так зачем мне агент?
Эта двусмысленность оказывается чем-то вроде немецкого акцента, но я просто передаю ее и делаю то, что говорит мне Буги.
— Как бы тебе понравилось зарабатывать большие деньги в настоящей группе? — готовлю я его. — Я могу найти тебе работу, где ты станешь знаменитым.
Пфайффер быстро качает головой.
— Я не хочу становиться знаменитым, — говорит он. — У меня на хвосте враги, и я не желаю публичности.
Он снова встряхивает длинными вьющимися волосами. А потом мы с Буги займемся им всерьез. Между танцами проходит час, но, чтобы сложить длинную историю, он, наконец, соглашается прийти завтра, в свой выходной, на прослушивание. Так что мы с Буги уходим, очень довольные, пока он играет последний номер за вечер. Когда мы выходим за дверь, толпа сходит с ума по всей танцплощадке.
— Он сенсация, — кричит Буги. — Бродвей его полюбит! Подумай о радио-передачах — ой! — Последнее слово он произносит, когда чуть не вылетает за дверь. Он спотыкается о стаю мышей, которые вальсируют по коридору.
— Мы можем, по крайней мере, продать его Уолту Диснею, — решаю я.
Но на следующий день я продаю Пфайффера не Уолту Диснею. Мы с Буги идем вниз и договариваемся о прослушивании не с кем иным, как с Лу Мартини и его коктейльными кавалерами. Они играют в большом отеле, в комнате, которую называют Тигровой. Буги разбирается во всех деталях. Я узнаю, что прослушивание актеров — это когда они приходят на обычное танцевальное представление и сидят вместе с остальными оркестрантами, чтобы посмотреть, соответствует ли их шум взрывам аплодисментов. И буги дает этому Лу Мартини потрясающее представление о том, насколько хорош Пфайффер. По тому, как он описывает свою любовь, можно подумать, что Пфайффер был ангелом Гавриилом, а не сломленным беженцем. Но Мартини говорит, что все в порядке, он даст ему шанс, пусть придет сегодня вечером со своим кларнетом на танцевальный ужин. Только Мартини предупреждает нас, что Пфайфферу лучше быть хорошим, потому что Тигровая комната обслуживает только сливки общества, а плохая музыка заставит их свернуться.
Итак, мы выходим, очень взвинченные, и я веду Пфайффера к себе домой и сообщаю ему хорошие новости. Пфайффер, кажется, не слишком доволен — можно подумать, что у него свидание в Тигровой комнате. Его большие глаза затуманиваются, и он проводит костлявыми пальцами по швабре на голове.
— Ах, эта игра мне не нравится, мистер Фип, — ворчит он. — Мою музыку безопаснее играть в конюшне, но не на танцполе.
— Ты потрясающий, — говорит ему Буги. — Ты все равно знаешь все числа, которыми пользуется Мартини. Кроме того, у тебя свой стиль, и все, что ты делаешь, это лижешь, а не забиваешь.
— Возможно, слишком жарко будет для этой группы, — скорбит Пфайффер.
— Толпа будет сходить по тебе с ума, — обещает Буги.
— Вот этого я и боюсь, — говорит Пфайффер. — Кроме того, по моему следу идут люди, которых я не хочу искать.
— В чем дело, ты должен деньги за кларнет? — спрашивает его Буги.
— Nein. Инструмент я сделал сам давным-давно, — говорит Пфайффер. — И это не кларнет.
— Я задаюсь вопросом об этом, — говорит ему Буги. — Это совсем не похоже на американский инструмент, но звучит похоже.
Пфайффер улыбается.
— Я могу заставить это звучать, как многие вещи, — отвечает он. — Но сегодня у меня не получается. Положительно!
Ну, я вижу, что отличная возможность ускользает, поэтому подхватываю весло.
— Ты должен играть, Пфайффер, — возражаю я. — Такой шанс выпадает раз в жизни. У такого молодого паренька, как ты, должно быть большое будущее.
— Ты ошибаешься, — говорит он. — Я не так молод и не такой уж паренек, и у меня большое прошлое. Но если люди, идущие по моему следу, поймают меня, у меня вообще не останется будущего.
— Как они узнают? — говорю я ему. — Все, что тебе надо делать, это выступать на нескольких номерах с большим оркестром. Никто тебя даже не заметит.
Я ошибаюсь. Я узнаю это той ночью.
В конце концов мы уговариваем Пфайффера не уходить, а в восемь вечера влетаем в Тигровую комнату и ведем его к Лу Мартини, который уступает ему место в оркестре. Потом мы с Буги садимся за столик и заказываем пару гамбургеров, дожидаясь начала танцев. Я оглядываюсь вокруг и поражаюсь. Тигровая комната находится в самом центре города — у некоторых посетителей целых шесть подбородков, а большинство парней одеты в смокинги почти так же хорошо, как официанты. Там много старых светских помидоров и целая банда дебютантов. Я начинаю немного беспокоиться, так ли хорош этот Пфайффер, как мы думаем, потому что, судя по виду этой толпы, они не хотят ничего, кроме лучшего. Если они танцуют, то оркестром должен руководить хотя бы святой Вит.
А на платформе тощий Пфайффер со своим старым потрепанным кларнетом, в костюме, который надевают на манекены, когда хотят их сжечь. Его большие круглые глаза закатываются, он выглядит испуганным и нервным. Он продолжает смотреть на столы, как будто боится увидеть привидение или свою тещу. Затем я вижу, что они готовы начать. Перед тем как Мартини выходит, чтобы возглавить группу, он останавливается у нашего столика и бросает на стол пачку бумаг.
— Это наш контракт, — говорит он мне. — Если ваш человек будет сегодня хорош, мы его подпишем.
Потом он дует, а мы с Буги сидим и грызем ногти без кетчупа, когда видим, как Мартини поднимает палку. Начинается музыка. Пары встают из-за столов и начинают ломать свои арки. Они покачиваются, я смотрю на Пфайффера и вижу, что он тихо играет за оркестром. Пока все идет хорошо.
Есть еще один номер, и на этот раз немного жарковатый, поэтому я знаю, что очень скоро у Пфайффера появится возможность выпустить несколько зарядов. Конечно же, наступает второй припев, и Пфайффер начинает играть эти высокие ноты. Они кричат достаточно громко, и остальная часть группы позволяет ему играть мелодию. Они должны нести ее, так же, как и калечат, но, кажется, всем это нравится. Танцовщицы шевелятся еще сильнее, а когда все кончается, они все толкают друг друга. Пфайффер сильно покраснел, но Мартини набирает другой номер, и они уходят.
На этот раз он должен выбрать специально, потому что это кларнет. Слышится несколько барабанов, но вместо них доносится ужасный скрип. Он бежит вверх и вниз по позвоночнику, как лягушки по шее. Но эти стиляги без ума от музыки. Они начинают раскатывать по всему залу, Пфайффер встает и уносится прочь.
— Посмотрите на этого человека, посыльного! — кричит Буги.
Но я не смотрю на этого человека. Я смотрю на что-то другое.
Мы сидим за столиком у стены, и я случайно опускаю глаза, когда вижу это. Там что-то выползает из дерева, и я сразу узнаю мышь. Большая черная мышь. А за ней другая мышь. И еще. Я отворачиваюсь, не веря своим глазам, а потом вижу, как что-то еще бежит между двумя столами. Серая мышка. Трое или четверо из них выскочили на танцпол. Я поворачиваюсь к эстраде и вижу еще парочку, выбегающих из-под нее.
— С ума сойти! — кричит Буги. — Посмотри на мышей!
И вдруг кажется, что пол полон ими. Они бегают и пищат между танцующими. Некоторые из светских помидоров замечают их в первый раз и сами начинают поскрипывать, указывая вниз на свои ноги.
Мартини оборачивается, чтобы посмотреть, в чем дело, и от удивления чуть не роняет палку. Затем он машет Пфайфферу, но тот не обращает внимания. Он дует в кларнет, и, как говорит Буги, он вне этого мира. Его глаза закрыты, лицо покраснело, и все, что он может сделать, это пронзительно свистеть.
И мыши выбегают, десятки мышей, со всех сторон. Некоторые мужчины пытаются пнуть их, а пара дрожащих девушек забирается на стулья и продолжает танцевать, одновременно крича, чтобы их забрали. Официант бежит через зал и спотыкается о коричневую крысу. Все кричат и бегают одновременно. К этому времени мыши забираются на столы и хватают еду, и я вижу, как один толстый придурок сходит с ума от хихиканья, потому что мышь заползает к нему в смокинг и щекочет его.
Буги подбегает к эстраде и помогает Мартини отобрать кларнет у Пфайффера. Между тем мне очень интересно наблюдать за молодой помидоркой за соседним столиком, которая, кажется, ловит мышь в своей суете. Она делает очень жаркую румбу даже после того, как музыка останавливается. Следующее, что я помню, это как Мартини хватает меня за воротник и сталкивает со стула. В другой руке у него шея Пфайффера, и он слегка пинает Буги ногами. Кроме того, он говорит вещи, которые я не хочу повторять.
— А как же наш контракт? — спрашиваю я, когда он ведет нас к двери. — А как же наш контракт?
— Посмотри, — бормочет Мартини между проклятиями.
Я оглядываюсь на стол и вижу только мышей, бегающих вокруг нескольких полосок бумаги. Они съедят наш контракт за нас! И что-то подсказывает мне, что Мартини не сможет сделать еще один. На самом деле он подтверждает это подозрение, когда сбрасывает нас с лестницы Тигровой комнаты.
— Убирайся и не высовывайся, — кричит он. — Вы, крысы, принесете ко мне мышей!
— Да заткнись ты! — кричит Буги, что не совсем правильно, потому что Мартини краснеет и бросает нам вслед маленький стул. Так случилось, что он ударил меня по голове, поэтому последние слова, которые я слышу, исходят от Мартини, когда он кричит нам вслед:
— Я тебя проучу — пытаться поставить Крысолова в мой оркестр!
Когда я пришел в себя, то сидел в переулке, и кто-то поливал водой мою голову, как будто я был каким-то растением в горшке. Я поднимаю глаза и вижу Пфайффера.
— Где Буги? — спрашиваю я только из-за смущения.
— Не знаю, Герр Фип. Он говорит, что хочет захватить далеко.
— Далеко схватить? Ты имеешь в виду побег?
— Да. Ах, он очень быстро бегает, этот Герр Буги.
Я встаю, и когда делаю это, я все помню. Я долго смотрю на этого тощего парня с копной растрепанных волос, большими выпученными глазами и забавным кларнетом.
— Что это орет Мартини, что ты Крысолов? — сообразил я наконец.
Пфайффер опускает глаза и медленно пожимает плечами. Потом вздыхает.
— Я должен признаться, — шепчет он. — Это правда. Вот почему сегодня я не хочу, чтобы музыка играла. Потому что, когда я играю для мышей и крыс, они выходят. В конюшне, где темно, клиенты не замечают их, но, когда я играю наверху они сразу чувствуют мышиный запах. Именно этого я и боюсь.
Я слушаю, и все ломаю голову, пытаясь вспомнить, что я слышал об этом Крысолове. Наверное, запомнил что-то, когда учился в школе. Какой-то городок в Германии кишел крысами еще до прихода нацистов. И вместо того, чтобы вызвать дезинсектора, они наняли этого парня с трубой для того, чтобы он сыграл несколько мелодий. Он играет, а грызуны следуют за ним и тонут. Затем он возвращается и сдает счет, но крысы исчезли, и жители пытаются задержать его на денежном расчете. Поэтому он снова играет, и все дети жителей следуют за его музыкой в панике, и танцуют.
Я спрашиваю его об этой истории, и Пфайффер качает головой.
— Это ложь, — кричит он, размахивая руками. — Это грязная черная ложь, пропаганда. Правда в том, что я ездил в Брунсвик, в Гамельн, где свирепствует крысиная чума. Это плохо, эта чума. Крысы плывут через Волгу, приходят из Азии. Серые крысы. Они двигаются в Пруссию, словно армия на животах. Потому что они едят все. Еда, товары, птица, цветы, семена. Они грызут здания, трубы, стены и даже фундамент. Они грызут спички и устраивают пожары. Грызут плотины и вызывают наводнения. В Гамельне крыс больше, чем людей.
И в Гамельне они нанимают меня, чтобы убить крыс. У меня есть моя трубка и моя музыка, которой я научился, путешествуя по Индии, где такой музыкой гипнотизируют змей. Поэтому для крыс я устраиваю концерт, и они следуют за мной к реке и тонут мертвыми. Это правда.
— Но то что я забрал детей — это ложь! Ложь, придуманная, чтобы испортить мой бизнес. Теперь они используют только мышеловки, а я… как это называется? в заднице. Становится так плохо, что мне приходится работать в оркестре, играть на трубе, как на кларнете. И все же музыка, которую я сочиняю, очаровывает крыс, так что меня вышвыривают из театров и кафе.
Потом явились нацисты, и из-за того, что я делаю, я вынужден был бежать из Германии, как крыса. Что произошло потом, ты знаешь.
Пфайффер качает головой. Я похлопываю его по плечу.
— Почему бы тебе не рассказать об этом раньше? — говорю я ему. — У тебя в трубке целое состояние, а ты этого не знаешь! Ты мог бы зарегистрировать себя в качестве крысолова и вести бизнес по уничтожению грызунов!
— Найн. Вы забываете — они все еще преследуют меня, эти нацисты, из-за того, что я пытался сделать перед отъездом. Вот почему для Пфайффера я меняю имя — это по-немецки Пайпер. Публичность была бы смертельно опасна. Гестапо хочет забрать меня обратно. До сих пор я сплю в подвале под Бочковым домиком, потому что мне страшно. Там, внизу, крысы и мыши защищают меня. Но теперь меня поймают, и — как вы говорите? — изжарят меня как гуся.
— Чушь собачья — утешаю я его. — У нас здесь нет гестапо. Правительство вычищает «пятую колонну». Тебе не о чем беспокоиться. Просто положи это в свою трубку и играй.
Пфайффер слегка улыбается.
— Вы очень добры, Герр Фип.
— Пойдем ко мне домой, — говорю я ему. — Я устрою для тебя угол. Парень с твоим талантом — у тебя не будет никаких проблем.
Мы идем по боковой улице. Я все еще разговариваю с Пфайффером и не обращаю внимания на машину, которая подъезжает к обочине. На улице все равно пусто, поэтому я просто даю Пфайфферу старый сок.
— У меня миллион идей для тебя, — говорю я. — Может, и не в свинг-группе, но в других местах. Уверяю, что вижу просвет в твоей ситуации!
Но я вижу не свет. Это темнота. Потому что, когда я это говорю, я вдруг чувствую, как что-то твердое бьет меня по затылку. Большая рука протягивается и хватает меня, и как только я оборачиваюсь, я снова кладу ее на вешалку, и все становится совершенно пустым. Во второй раз за эту ночь я на мели. И когда я прихожу в себя, то оказываюсь выше, чем когда-либо в жизни. Двадцать тысяч футов, если быть точным. Я в самолете, и Пфайффер тоже. Мы лежим на сиденье в заднем отсеке, а впереди какой-то пилот давит на старенький рычаг.
Я сажусь, и это все, что я могу сделать. Потому что у нас с Пфайффером руки и ноги связаны бойскаутскими узлами. Только один взгляд на нашего пилота говорит мне, что он далеко не бойскаут. У него широкие плечи, как у борца, и голова выбрита, хотя лица нет. На нем пилотская форма, но на рукаве маленький круглый значок. Пфайффер смотрит на него и содрогается.
— Ах! — шепчет он. — Гестапо!
И действительно, я вижу свастику. Я толкаю Пфайффера локтем.
— Что случилось? — спрашиваю я.
— Именно этого я и боялся. Они настигли меня, и я знал, что так и будет. Они затащили нас в машину и привезли в какое-то место, где хранится самолет в секретном ангаре. Теперь нас отправляют обратно в Германию.
Я поднимаю голову.
— Но почувствуй, как холодно. Мы направляемся на север. И посмотри вниз — мы над землей, а не над водой.
Пфайффер качает головой.
— Скорее всего, мы едем в Канаду. В другой секретный ангар. Мы совершаем поездку в рассрочку, и меня волнует только последний платеж.
Пилот не оглядывается. В самолете становится очень холодно, и от нашего тявканья идет пар, когда мы с Пфайффером шепчемся. Я прижимаюсь к нему.
— Не понимаю, — замечаю я. — А что такого ты сделал в Германии, что гестапо так жаждет тебя поймать?
— Я могу сказать тебе прямо сейчас, — решает Пфайффер. — Я играл для крыс.
— Ну и что?
— Ты не понимаешь. Я играл для крыс над подпольем — секретные радиопередачи против нацистов. Музыка, которую я делаю, чтобы они вышли, музыка, которую я делаю, чтобы они появились в каждом городе. Так они и желтуху принесут, и тиф, и чуму. На каждого человека приходится по крысе — миллионы людей. И я так сладко играю для крыс, чтобы сделать их счастливыми, чтобы они проголодались. Я играю музыку, которая наполнена аппетитом, поэтому они будут есть. Они будут грызть опоры под зданиями и откусывать фундаменты. Они разрушат доки, склады и железнодорожные мосты. Они устроят диверсию, а машины поднимут на борт.
— Я понял.
— Как и гестапо. Каждый вечер я играю по радио, спрятавшись. И каждую ночь они охотятся за мной за мои выступления. Потому что крысы и мыши выходят и грызут. Наконец-то — как это сказать? — стало жарко. Я должен тайком выбраться из страны. И теперь, даже здесь, у них есть приказ найти меня и вернуть.
Теперь они знают. Последнее замечание — громкий чих. Очень холодно, и Пфайффер дрожит. Я тоже, но не от холода. Мне достаточно взглянуть на пуленепробиваемого пилота, чтобы начать дрожать.
— Ты действительно можешь заставить крыс буйствовать из-за своей музыки? — шепчу я.
— Это так. Музыка имеет прелести — апчхи!
Я сижу и думаю о том, в какой дурацкий переплет попал, но ненадолго.
Потому что мы начинаем спускаться. Самолет переворачивается, я смотрю в иллюминатор и вижу, как мы мчимся вниз, в темноту. Ни света, ничего. Поначалу мне кажется, что мы сходим с ума, но пилот по-прежнему сидит очень спокойно. И вдруг я вижу, как вспыхивает сигнальная ракета, и она висит в воздухе, пока мы приземляемся. Мы выруливаем на проселок, почти в гущу деревьев, и я оглядываюсь. Все, что я вижу снаружи, — это лес и какие-то участки снега.
— Канада, хорошо, — шепчу я Пфайфферу, пока пилоты выходят. — Должно быть, еще одно убежище.
Это оказалось хорошей догадкой. Потому что пилот подходит к задней двери, открывает ее и отпускает наши ноги. Впервые я вижу его бородатую физиономию, и только мать Карлоффа могла бы ее полюбить.
— Раус! — говорит он, любезно вытаскивая нас с Пфайффером за шиворот. — В каюту — марш!
И он тянет нас по земле к маленькой хижине, одиноко стоящей посреди дикой природы. Дверь открыта, и мы входим внутрь, Пфайффер чихает впереди меня. Мне не нравится бородатый канюк, но я в любой момент могу принять его за сокамерника, а не за личность, поджидающую нас в каюте. Он сидит за маленьким столиком и, когда мы входим, машет нам рукой с улыбкой и большим черным «Люгером». Это старый персонаж, но возраст не делает его более безвредным, чем многие другие старые вещи, такие как тигры. У него большой клюв — нос, который он направляет на нас, как «Люгер», а за ним — два красных глаза, которые пронзают мой череп насквозь.
— Итак, — говорит он бороде. — Ты привел гостей, Хейн?
— Йа, — мотает тот бородой, поднимая руку, как будто хочет выйти из комнаты. — Хайль Гитлер.
И встает по стойке смирно.
— Хорошо, хорошо. Это Пфайффер. А другой, что за мусор?
Я не знаю, кого он имеет в виду, но догадываюсь. То, как он меня называет, вполне уместно, потому что я выгляжу так, будто нахожусь в полном дерьме.
Борода начинает вилять.
— Я хочу доложить, что встретился с Пфайффером и его спутником сегодня в девять часов вечера. Без проблем подобрал их. Я взял их с собой в самолет и вот мы здесь.
— Хорошо, хорошо. — Клюв улыбается. — Идите к цистернам и немедленно заправьтесь. Вы должны немедленно уехать и доставить наших гостей к соответствующим властям.
Бородач улыбается и кивает, потом ныряет заправить самолет. Тем временем клюв смотрит на нас старым глазом.
— Садитесь, — говорит он, указывая пистолетом в сторону, которая мне не подходит. — Вам холодно, Пфайффер?
Пфайффер снова шмыгает носом и дрожит.
— Да, — шепчет он. Клюв улыбается. — Жаль, что вам так холодно, но это ненадолго. Скоро ваше путешествие закончится, и тогда, я уверен, вам будет достаточно жарко.
Это не кажется смешным ни мне, ни Пфайфферу. Но Клюв смеется.
— Да, они с нетерпением ждут вас, Пфайффер. Крысолов — неплохая добыча даже для гестапо. Это стоит риска, который мы берем на себя, чтобы поддерживать авиасообщение, когда мы можем обрабатывать таких пассажиров, как вы.
Он широко улыбается.
— Вы поедете кататься.
— А-чхи! — говорит Пфайффер.
— Gesundheit, — очень вежливо говорит Клюв.
Я изучаю ситуацию. В старой хижине нет ничего, кроме стола, нескольких стульев и пары коек. Нечего бросать и негде прятаться. И у Клюва есть Люгер. Через пару минут мы вернемся на самолет, направляющийся в Германию. Я искренне хочу заполучить этот пистолет — но у меня связаны руки. Я начинаю чувствовать себя немного подавленным.
А Пфайффер сидит и чихает. У него ужасная простуда. Клюв замечает это.
— Жаль, что я не могу развести огонь, — замечает он. — Но из трубы летят искры, а это Канада. Понимаете, нужно быть очень осторожным.
Пфайффер качает головой. И тут в его глазах появляется какой-то блеск.
— Возможно, я смогу согреться, — предлагает он. — Если вы не возражаете, я поиграю на своей трубке, чтобы скоротать время.
Клюв хихикает.
— Серенаду? Чудеса! Не каждый человек слышит игру Крысолова.
Пфайффер залезает в карман связанными руками. И "Люгер" Клюва следит за каждым движением, на случай, если Пфайффер выстрелит из пистолета или еще чего-нибудь. Но ничего не выходит, кроме кларнета из кармана пальто. Она вся в вмятинах, но Пфайффер подносит ее к губам и что-то бормочет. Начинается скрип. Клюву все равно. Здесь, в глуши, некому слушать. Пфайффер начинает копать глубже. Он слегка улыбается и борется с холодной трубкой. Что-то тут не так. Холодный воздух делает ноты ниже. И холод Пфайффера что-то делает с его дыханием, так что все звуки становятся странными. Они издают протяжный вой, словно эхо, доносящееся издалека.
Все это как-то впечатляет — Пфайффер сидит связанный в этой хижине в лесу ночью, а какой-то парень целится ему в голову из пистолета — а он играет, как статуя пана, или как там его называют. Его длинные пальцы дергают трубу, губы кривятся, и громкие вопли носятся по воздуху.
Потом открывается дверь, и входит Борода. Он закончил заправку и готов. Он садится на минуту, когда слышит, что Пфайффер что-то бормочет. Он пытается привлечь внимание Клюва, но тот смотрит на Пфайффера. И тут я слышу его. Далеко. Это шелестящий шум. Мягкий звук. Кажется, он приближается, становится громче. Больше похоже на топот. Он как бы движется в такт трубе. Я быстро оглядываюсь, но ничего не вижу.
По глазам Пфайффера я понял, что он тоже это слышит. И вдруг он выдергивает стопоры и начинает громко играть на кларнете. Раздается звук бега, все ближе и ближе. Тогда Клюв тоже его слышит. Он резко встает.
— Прекрати! — кричит он. Но уже слишком поздно. Внезапно раздается треск, стены хижины начинают прогибаться, и боковая дверь с грохотом ломается. Мелодия Пфайффера звучит громче, и раздается оглушительный грохот. Стол отлетает в угол.
— Химмель! — выдыхает Клюв, поворачиваясь лицом к двери. Это мой шанс. Я бросаюсь через комнату и выхватываю у него пистолет. Борода падает, когда дверь опрокидывается на него.
— Ну же, Пфайффер! — кричу я Крысолову. На минуту-другую в каюте воцаряется полная неразбериха, которую Пфайффер вызывает своей трубкой. Потом мы бежим по тропе, держа Клюва на мушке, и забираемся в самолет. Через три минуты мы взлетаем, и Клюв пилотирует.
— Так что рассказывать больше нечего. По возвращении мы передаем Клюва в ФБР вместе с самолетом. Они узнают все подробности об этом гестаповском выскочке, и все. Естественно, Пфайффер стал героем. Думаю, он скоро будет делать звуковые эффекты для Уолта Диснея. Но сейчас он работает с координатором информационного бюро. Знаешь, вроде детей, которые передают коротковолновое радио в страны Оси.
Он делает то же самое, что и в Германии, — играет для мышей. Он пытается заставить мышей восстать, используя свою дудочку по радио. Может быть, он сможет заставить их проложить туннель под Берхтесгаденом и убить Гитлера. Может быть, мыши поймают эту крысу.
Так вот почему я пришел сюда и заказал весь этот сыр. Я приношу его в штаб-квартиру, откуда Крысолов ведет передачи, и скармливаю мышам и крысам, которые прокрадываются в студию, когда он начинает играть.
Лучше кормить их, чем убивать, потому что они делают нам такое доброе дело.
Левша Фип откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.
— Это ответ на твои вопросы? — спросил он.
Я посмотрел ему прямо в глаза.
— Послушай, Фип. Когда ты начал свою дикую историю, я тебя предупреждал. О дырах в истории, не так ли? И есть кое-что, что тебе не удалось объяснить. Думал, тебе это сойдет с рук, но я поймал тебя.
— Что ты имеешь в виду, приятель? — любезно спросил Фип.
— А то, что Пфайффер играл в хижине. Ты сказал, что он сделал что-то такое, что вызвало ужасный переполох; начал какой-то бардак, которым вы воспользовались, чтобы одолеть гестаповцев и сбежать.
— Конечно, — ответил мне Фип. — Я могу поставить тебя в известность.
— Минутку. — Я поднял руку. — Кажется, я знаю, что ты собираешься мне сказать. Хочешь сказать, что Пфайффер играл на своей дудочке, и множество мышей начали рыть туннели под хижиной и выедать фундамент, так что дверь провалилась внутрь. И я говорю тебе прямо сейчас, я в это не поверю!
— Можешь не верить, — усмехнулся Фип. — Это не то, что произошло. У Пфайффера была такая идея, когда он начал играть, но нам повезло, что у него также была сильная простуда.
— Какое это имеет отношение к тому, что выломали дверь? — рявкнул я.
— Говорю тебе, пока Пфайффер не простудился, и его музыка не стала звучать по-другому.
— Знаю, — ответил я. — А еще я знаю, что в канадских дебрях не водятся мыши.
— Конечно, — согласился Фип. — Это не мыши ломились в дверь хижины. Пфайффер играл музыку для мышей, но его простуда вызвала небольшую ошибку. И мышей там не было.
— Тогда что способно сломать дверь?
— Лось, — ухмыльнулся Фип.
Я почти закончил обедать в забегаловке Джека. На самом деле, я был на полпути между моей последней чашкой кофе и моей первой содовой. Стряхнув соус с газеты, я развернул ее и начал читать. Вдруг чья-то рука опустилась и отбросила страницы в сторону. Я взглянул в испуганное лицо Левши Фипа.
Его дико вращающиеся глаза смотрели на газетную бумагу с выражением напряженной ненависти.
— Убери это, — проскрежетал он. — Держись от этого подальше!
Я поднял брови, когда он опустился в кресло.
— В чем дело, Фип? — спросил я. — Тебя сильно расстроили какие-то новости?
— Новости? — эхом отозвался эксцентричный мистер Фип. — Меня расстраивают вовсе не новости. Это рекламные объявления, которые оттеняют розовый цвет от моего красивого лица. Я не могу смотреть на них.
Впервые я предвидел, что вступлю в спор со своим другом.
— Значит, ты просто еще один сноб, а? — сказал я. — Еще один из тех всезнаек, которые бегают вокруг и тычут пальцами в рекламный бизнес. Разве вы не понимаете, что реклама сделала для этой страны? Как это революционизировало бизнес, принесло новые продукты и лучшие товары для среднестатистического потребителя, учитывая этику торговли? Реклама сегодня — это больше, чем профессия, это искусство и наука. Американская общественность в долгу перед рекламой за…
— Да! — закричал вдруг Левша Фип. Зажав уши руками, он раскачивался взад-вперед. Через мгновение он взял себя в руки и наклонился ко мне.
— Пожалуйста, — прошептал он. — Пожалуйста, с кетчупом. Не говори мне этого слова. От него у меня мурашки по коже.
— Почему? — спросил я. — Какой вред принесла тебе рекл… ладно, какой вред принесла коммерческая презентация?
— Никакого, — ответил Фип. — Не из-за себя я страдаю и дрожу. Я просто думаю о том, что реклама делает с бедным Флойдом Скрилчем.
— Флойд Скрилч?
— Пожалуй, мне лучше рассказать о Флойде Скрилче с самого начала, — сказал Левша Фип. — Это послужит тебе уроком.
— Прости, Фип, — сказал я. — Но мне нужно идти. Серьезная встреча. Может быть, в другой раз?
— Ну, — пожал плечами Фип. — Если ты настаиваешь.
Он крепко вцепился в меня и потянул обратно на сиденье. Затем, упершись локтями в масляные тарелки, начал.
Когда я впервые встретился с этим Флойдом Скрилчем, то не обратил на него особого внимания. Он такая личность — никто из ниоткуда. Строгий тип. Когда он входит в комнату, это выглядит так же, как кто-то другой выходит. Ты даже не знаешь, что он там, даже когда смотришь на него. Его лицо пусто, как обещание японца. Он никогда не открывает рот между приемами пищи. Он так застенчив, что никогда не смотрит в зеркало, когда бреется. Он — это то, что психологи называют интровертами, если понимаешь в чем суть.
Он болтается вокруг бильярдной Болтуна Гориллы. Его одежда — пример того, что не носит хорошо одетое пугало. К тому же он очень хилый. На самом деле, он такой худой, что, когда у него во рту зубочистка, кажется, что он прячется за деревом.
Это первый раз, когда я пересекся с Флойдом Скрилчем. Он замечает, что я наблюдаю за ним, оборачивается и одаривает меня болезненной улыбкой.
— Кажется, я не очень здоров, — говорит он.
— По крайней мере, тебя не унесет сквозняк, — утешаю я его.
— Я все равно всегда болею пневмонией от сквозняков, — вздыхает он.
— Почему бы тебе не навестить костоправа? — спрашиваю я.
— Что?
— Это дублер гробовщика. Стимулятор пульса. Врач.
Он качает головой.
— Бесполезно, — говорит он мне. — Все доктора давным-давно считают меня мертвым. Последний медик, который осматривал меня, сказал, что мои легкие похожи на пару чайных пакетиков, а сердце бьется только для того, чтобы отметить час.
Мне жаль этого слабого, но кроткого человечка, и я хочу похлопать его по плечу, только боюсь, что он упадет. Но Болтун Горилла не разделяет моих чувств. Он смотрит, как этот Флойд Скрилч болтается в бильярдной в последнюю неделю, и вот он ковыляет туда, где стоит Скрилч, и хватает его за воротник, который рвется.
— Слушай, придурок, — говорит Болтун. — У тебя есть работа?
Скрилч качает головой.
— Нет, — бормочет он. — Никто меня не нанимает.
— У тебя есть деньги? — ухмыляется Болтун, и трясет Скрилча вверх-вниз, как коробку с игральными костями, пока его зубы не выкатывают семерки.
— Денег нет, — щебечет Скрилч. Болтун хмыкает.
— То есть как я понимаю, и сейчас тоже, — говорит он. — И я не хочу, чтобы моя бильярдная стала спасательной миссией. Поэтому, боюсь, мне придется попросить тебя убраться отсюда.
Болтун как бы подчеркивает свои слова, поднимая Скрилча с пола и бросая его через дверь. Тот приземляется где-то на обочине, и когда я выбегаю посмотреть, что происходит, он все еще подпрыгивает. Я ловлю его на третьем прыжке и снова поднимаю.
— Это подло, — утешаю я его. — Болтун Горилла ничем не лучше скунса в волчьей шкуре. Если бы я был на твоем месте, то вернулся и хорошенько его побил бы.
Скрилч вздыхает.
— Я не могу взбить даже гоголь-моголь, не говоря уже о такой большой обезьяне, — говорит он мне. — Но мне бы хотелось когда-нибудь начистить ему апельсин. Только это бесполезно, я думаю. Я просто жалкий слабак. Никто не беспокоится обо мне. У меня нет ни друзей, ни девушки, ни работы. Я просто иду домой и сую голову в духовку, только газовая компания выключает ее из-за меня.
Тогда у меня есть идея. Я держу в руке газету, обмахиваю ею Скрилча, чтобы привести его в чувство, и случайно бросаю взгляд на страницу. И я вижу объявление. Это большая реклама для наращивания мышечной массы. Я хватаю Скрилча за волосы.
— Послушай-ка! — кричу я.
«Умопомрачительно! — говорит Джо Стронгхорс в объявлении. — Через семь дней у тебя будет такое же тело, как у меня! Тебе не пришло бы в голову, глядя на меня, что я всего лишь девяносто два фунта? Но у меня нет накрашенных мышц. Я просто никто, но мое тело ничуть не хуже любого другого. Вы можете обладать такой же мышечной силой.
Позвольте мне рассказать вам, как вы можете добавить три дюйма к своим бицепсам, восемь дюймов к икрам, шестнадцать дюймов к груди!
Никаких сложных упражнений! Никаких сильных слабительных! Зарабатывайте большие легкие деньги дома, выращивая волосы на груди в свободное время!
Закажите сегодня мою систему упражнений! Бесплатная тигровая шкура в комплекте с каждым заказом! Я построю вам сильное тело за три недели, или вам мышцы восстановятся. Этот курс гарантирует мощное телосложение. Это даже сделает ваше дыхание сильнее!»
Во всяком случае, он читает что-то подобное. И когда я рассказываю об этом Флойду, его глаза загораются. Он смотрит на картину Джо Стронгхорса и улыбка стекает вниз по его подбородку.
— Скажи, — шепчет он. — Думаешь, со мной это сработает?
— Все, что тебе нужно сделать, это вырвать этот купон, — говорю я ему.
— Я сделаю это! — кричит он. — Да, сэр, я сделаю это!
Затем его лицо опускается.
— Могу я попросить вас об одном одолжении, мистер Фип? — он сглатывает.
— Конечно. О чем?
— Пожалуйста, вырвите для меня купон. Я слишком слаб, чтобы сделать это сам.
Так Флойд Скрилч отвечает на свое первое объявление. Я забываю о нем через пару недель, потому что больше не вижу его в бильярдной. Я играю в маленькую игру на первом столе, когда как-то днем, примерно месяц спустя, над моей головой пролетает слон.
Сначала я этого не замечаю, но потом слышу, как слон трубит, поднимаю голову и вижу, что это не кто иной, как Болтун Горилла. Он летит по воздуху и очень быстро едут. Он даже не останавливается, чтобы выйти в дверь, а влетает прямо сквозь зеркальное стекло окна. Потом очень осторожно садится на тротуар и вытаскивает занозы из ушей.
Я разворачиваюсь и быстро пригибаюсь, потому что две другие личности совершают беспосадочный полет в мою сторону. Они приземляются у стены и замирают, чтобы вздремнуть. И я слышу, как большой гулкий голос говорит:
— Кто-нибудь еще хочет полететь на Луну?
Остальная часть толпы просто стоит, очень тихо, в то время как широкоплечий маленький парень выходит между ними. Я внимательно смотрю, потом приглядываюсь еще раз. Потому что я не узнаю никого иного, как Флойда Скрилча.
Но он сильно изменился. У него большие руки и широкая грудь, и, похоже, он весит 170 фунтов в одних мышцах. Он подходит ко мне и кричит:
— Привет, Фип — рад тебя видеть!
— Ой! — замечаю я, пожимая руку: у него хватка политика.
— Я пришел поблагодарить тебя за то, что ты для меня сделал, — говорит он. — С тех пор как я отправил купон, я чувствую себя новым человеком. Как только я получаю эти уроки, они творят со мной чудеса. Месяц назад, если бы я захотел разорвать телефонную книгу пополам, я должен был делать это по одной странице за раз. Сегодня я могу разорвать пополам телефонную будку.
Он хлопает меня по спине, и я приседаю.
— Теперь, когда я познакомился с этим Гориллой, мне хочется отпраздновать. Как насчет того, чтобы пойти со мной выпить?
— Хорошо, — говорю я ему. — Но разве у тебя есть деньги?
Он смеется.
— С тех пор как я ответил на объявление, — говорит он мне.
— А реклама мышц?
— Нет. Дело в другом. Приз на выступлении в большом конкурсе 5000 баксов. Я поучаствовал в нем и выиграл.
Конечно же, когда мы выходим на улицу, я замечаю, что Флойд Скрилч одет в новый английский костюм из твида, и он ведет меня к большой машине с настоящими новыми шинами. Мы идем в «Таверну Папочки», где в баре всегда около восьми, и выпиваем за новый успех Скрилча.
— Забавно, — говорит он мне. — С тех пор, как вы указали мне на это объявление, я изучаю объявления и отвечаю на них. И каждое объявление, на которое я отвечаю, работает для меня.
— В каком смысле?
— Ну, возьмем, к примеру, это объявление о выращивании сада у себя дома. Мои соседи давно послали за семенами, пытаются что-то вырастить, и говорят, что ничего не выходит. Что касается меня, то я взялся за дело всего десять дней назад, а мой сад уже полон моркови, помидоров, гороха, редиски и тому подобного. Это похоже на волшебство.
— Затем, просто ради забавы, я отвечаю на еще одно объявление, в котором рассказывается об избавлении от некрасивых пор. А теперь посмотрите на меня. Давай, взгляни на мое лицо.
Я пристально смотрю на него. Конечно, на лице нет никаких пор. Кожа плотно стянута по всей площади.
— Видите? — говорит он мне. — Во мне не больше энергии, чем в пустой бутылке. У меня есть предчувствие, что я продвигаюсь с этими объявлениями. По какой-то причине они просто работают для меня.
Я должен уехать прямо сейчас, потому что у меня назначено время. И когда я убегаю, то не вижу Флойда Скрилча снова в течение нескольких недель. Это потому, что я все время занят в определенные дни. Я оказался замешан в жаркой интрижке. Я называю ее жемчужиной, потому что ее старик — плохая устрица.
Я не тот человек, который обычно поступает, как волк с Красной Шапочкой, но эта дама вызывает у меня головокружение. Я почти готов одеть кольцо ей на палец, даже если это означает, что она проденет кольцо в мой нос. Каждый вечер мы ужинаем и танцуем по старинке, и имя старого Левши Фипа значится в ее хит-параде. Мы ближе друг к другу, чем близнецы Золотая пыль, и к тому же красивее.
Поэтому, когда она звонит мне однажды вечером и просит куда-нибудь сходить, я быстро киваю.
— Ты отведешь меня на крышу «Сансет»? — спрашивает она. — Я слышала, что там появился новый пианист, который может по-собачьи зарядить буги.
Она просто помешана на такой музыке и культуре, понимаешь?
Что ж, крыша «Сансет» очень высока как в своем классе, так и в цене, но кто я такой, чтобы отказывать Жемчужине во всем, что она пожелает? Поэтому я говорю ей «конечно», забираю ее после ужина и веду на крышу «Сансет». Я приношу ей прекрасный букет цветов, чтобы она надела на себя платье, и нанимаю такси, и плачу жесткий сбор за вход, так что к тому времени, когда мы садимся за стол, она практически у меня на коленях. Она бросает на меня взгляд — ну, знаете, этот старый взгляд в стиле «мы можем купить нашу мебель в рассрочку», и я иду на это тремя путями. Крюк, леска и грузило.
Затем начинается шоу. Из-за этого пианиста она сходит с ума, когда слышит, как он выкатывает свой маленький рояль и начинает полировать слоновую кость.
— Послушай, как играет этот человек! — визжит Жемчужина. Поэтому я слушаю. Он действительно мастер своего дела. Когда он исполняет свой номер, раздаются аплодисменты, загорается свет, и Жемчужина говорит:
— Разве он не такой же, как Эдди Дучин?
Поэтому я щурюсь на лицо и быстро качаю головой. Потому что этот пианист не похож на Эдди Дучина. Не похож он и на Рахманинова. Но он точно такой же, как мой старый друг Флойд Скрилч! На самом деле, он и есть Флойд Скрилч, в смокинге. Он замечает меня, когда мы встаем, и подбегает.
— Ну, это же Левша Фип! — он булькает. — И с очаровательной спутницей.
Он кланяется, как статист в кино. Итак, я представляю его, и он складывает складки на стуле за нашим столом. Я не могу удержаться, чтобы не задать ему естественный вопрос, что и делаю.
— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю. — С каких это пор ты делаешь маникюр на клавиатуре?
Он поворачивается и широко улыбается мне.
— Месяц назад я не разбирался в музыке, — признается он. — Единственное, что я мог прочесть, — это то, что получал от кредиторов. Я думал, что Шарп — это игрок в карты, а квартира — это место, где вы живете. Потом я взял этот журнал и прочел объявление. Там рассказывали, как вы можете научиться играть в десять простых уроков, и в пять трудных. Поэтому я отправил купон, получил уроки, и сразу же сделался настолько хорош, что думаю, что могу получить работу. Поэтому я пришел сюда, и они наняли меня. Это сенсация, не так ли?
Он говорит со мной, но смотрит на Жемчужину. Она хихикает.
— Мистер Скрилч, вы, должно быть, виртуоз.
— Не обращайте внимания на мою личную жизнь, — говорит он ей с очаровательной ухмылкой. — А зачем так официально? Зовите меня просто Флойди.
Его глаза загораются, как цифры выигрыша на автомате для
пинбола.
— Ты просто отвечаешь на объявление и получаешь то, что хочешь, да? — спрашиваю я.
Но Флойд Скрилч не обращает на меня никакого внимания. Он слишком занят тем, что бросает на Жемчужину сальные взгляды.
— Что? — бормочет он.
— Я говорю, что у тебя в руке? — спрашиваю я.
— Рука Жемчужины, — говорит он мне. И он это сделал. — Жемчужина, — шепчет он. — Красивое имя. Вы слишком хороша, чтобы лежать перед свиньями.
Это похоже на какую-то грязную мелодраму, но Жемчужина только хихикает и возится, и я вижу на стене след. Тот же на чеке.
— Пойдем отсюда? — спрашиваю я ее.
— Нет, я хочу остаться. Флойди говорит, что мы лишимся всего веселья, — жеманничает она.
Так вот оно что. Флойд Скрилч сидит в смокинге, поводя широкими плечами и приглаживая волосы, и держит мою помидорку так, словно она сорван с его собственного куста.
Я встаю, чтобы уйти. Мне должно быть больно, но почему-то меня больше интересует, как он это делает. На самом деле, у меня есть небольшое подозрение, когда я вижу его волосы. Я не могу удержаться, наклоняюсь и шепчу ему перед выходом.
— Скажи мне правду, Скрилч, — бормочу я. — Ты также откликнулся на одно из этих объявлений, которые предлагают купить тоник для волос, который делает тебя неотразимым для женщин?
Он ухмыляется.
— Догадываешься, Фип, — признается он. — Я просто отправил купон, и пришел материал для нанесения на волосы, и теперь, куда бы ни отправились мои волосы, женщины попадают в них.
Я пожимаю плечами и убегаю. Я не решил прямо тогда и там забыть Жемчужину и этого Скрилча. Но сделать это не так-то просто. Потому что как можно забыть парня с волосами длиной в фут?
Таковы волосы Флойда Скрилча, когда я встречаю его на улице несколько недель спустя. Он бежит по кварталу, одетый в фиолетовую ночную рубашку, и его голову окружает облако длинных кустов.
На самом деле, он врезается в меня, и я получаю целую горсть мелочи. Я кое-как прихожу в себя, и Скрилч узнает меня.
— Не говори мне, — говорю. — Ты считаешь, что у тебя выпадают волосы, поэтому посылаешь за реставратором волос, и вот что происходит.
— Хорошо, — говорит он. — Меня почти беспокоит, как эти объявления сбываются. Я начинаю думать, что они немного переусердствовали.
— Но почему пурпурная ночная рубашка? — спрашиваю я.
— Это не ночная рубашка, — отвечает он. — Это халат.
— Халат?
— Конечно. Все художники носят блузы.
— С каких это пор ты стал артистом?
— С тех пор, как у меня такие длинные волосы. Это наводит меня на мысль. Все парни с длинными волосами — художники. Так случилось, что я просматривал журнал и увидел это объявление.
«Будьте художником!» — гласило оно. И под ним изображение животного. «Достань мольберт и нарисуй этого хорька», — приглашала надпись. И в ней говорилось, что парень, который нарисует лучше всех, получит бесплатный курс искусства из этой школы по почте. Теперь я думаю, что палитра — это то, что у вас есть во рту, а кисть — это то, что у вас есть с законом. Но я рисую, и выигрываю курс, и каждый урок срабатывает. На самом деле я намного опередил уроки. Я купил масляные краски и начал работать три недели назад. Я бросил работу в «Сансет-Руф» и занялся живописью. На прошлой неделе я сделал около двадцати картин. И большой арт-критик, Винсент Ван Гоуг, случайно зашел ко мне и…
— Минуточку, — перебил я. — С каких это пор к тебе приходят такие парни, как искусствоведы? Ты не так популярен.
Скрилч улыбается.
— Популярен, так как я ответил на это объявление, — говорит он мне. — Я завоевываю друзей и влияю на людей повсюду. Поэтому они всегда прибегают, чтобы увидеть меня. Как бы то ни было, этот Ван Гоуг заскочил ко мне, взглянул на мои картины и сказал, что мне нужна вакансия.
— Говоришь, он искусствовед? — возражаю я. — Тогда почему он дает тебе советы, как врач?
— Ты не понимаешь. Он имеет в виду открытие — выставку моих картин. На самом деле у него есть спонсоры, и сегодня у меня в картинной галерее висит двадцать картин. Поэтому я надеваю халат и иду туда, на большой прием. Я стану знаменитым. Я отвечаю на правильные объявления.
К этому времени у меня немного кружится голова. На самом деле у меня так кружится голова, что я решаю спуститься в художественную галерею со Скрилчем и посмотреть, что все это значит.
По дороге я спрашиваю его о Жемчужине. Он даже не помнит ее имени.
— Я так популярен, — бормочет он. — Как говорится в объявлениях, у меня полно друзей и приглашений.
Я просто стону. Когда мы добираемся до картинной галереи, я снова стону. Потому что вижу картины Скрилча. Их двадцать штук, и они выглядят как две пары по десять ночей в баре. Никогда в жизни я не видел таких причудливых рисунков. Но здесь же есть большая группа светской публики, которые ходят и блеют над вещами. В основном они стоят вокруг большой картины в конце. Это — изображение двух золотых рыбок с лыжами, ожидающих трамвая на Северном полюсе во время ливня. Во всяком случае, это выглядит так, как мне кажется. Но не для группы людей.
— Смотри! — тявкает одна старушка. — Мне это напоминает
Пикассо в его «голубой период».
— Голубой, леди? — говорю я ей. — Он должно быть готовился к самоубийству.
Старушка морщит нос и уходит. Я поворачиваюсь к Скрилчу.
— Что это за штука? — спрашиваю я и указываю на другую фотографию. — Как насчет этого? Похоже на кенгуру, идущего по канату над мусорной свалкой с мэром Ла Гардиа в сумке, читающим газету.
— Ты не понимаешь, — пожимает плечами Скрилч. — Это все сюрреализм.
— Ты и твой канализационный реализм, — фыркаю я. — Если хочешь знать мое мнение, единственное, что ты можешь вытянуть, — это деньги и дыхание.
Скрилч прикладывает палец к губам.
— Не так громко, — говорит он. — Здесь много важных людей. Они все очень впечатлены.
— Это депрессия, если хочешь знать мое мнение, — отвечаю я.
— Мне жаль, что тебе это не нравится, — говорит он мне. — Но, может быть, тебе больше понравится мое письмо.
— Письмо?
— Ну конечно. Я пишу великий американский роман. Ответил на объявление только на этой неделе. «Встряхните стариной и станьте Еще Одним Шекспиром! Просто отошлите этот купон и научитесь писать!». Итак, я только на третьем уроке, но вчера начал свой роман. Написана уже почти половина.
Я слушаю и у меня изо рта идет пена, как из пивного бочонка. И я не единственный.
Прямо за нами стоит маленькая толстая личность. Теперь этот тип похлопывает Скрилча по плечу и смотрит на него. Он носит пару толстых линз, в которых достаточно стекла, чтобы закрыть витрину магазина.
— Простите, — хрипит он. — Но разве не к Флойду Скрилчу, художнику, я имею честь обращаться?
— Верно.
— А не замечаете ли вы, что вы не только замечательный художник, но еще и литератор?
— Нет, я пишу всякую ерунду.
Маленькие выпученные глазки улыбаются.
— Неужели?
— Это еще не все, — вмешиваюсь я. — Он также пианист, светский лев, и еще спортсмен в придачу.
— Замечательно! — дышит тип с выпученными глазами. — Как бы мне хотелось провести психоанализ такого гения!
Затем он представился. Он оказывается не кем иным, как доктором Зигмундом, психиатром, более известным как Зигмунд Подсознания.
Зигмунд хватает Скрилча за воротник.
— Как вам удается справляться с такой универсальностью? — спрашивает он.
— Я просто беру немного бикарбоната.
— Я хочу сказать, как получилось, что вы так преуспели во многих областях деятельности?
— О, — выпаливает Скрилч. — Я просто отвечаю на объявления, и они работают для меня.
Зигмунд смотрит.
— Вы хотите сказать, что просто вырезаете рекламные купоны, чтобы чему-то научиться, и учитесь?
— Конечно.
— Тогда, мистер Скрилч, умоляю вас, позвольте мне немедленно провести психоанализ.
— Это больно?
— Конечно, нет. Я просто отвезу вас к себе и задам несколько вопросов. Я хочу исследовать ваше подсознание.
— Вы хотите чего-то от меня?
— Загляните в свой внутренний ум. Вы кажетесь очень замечательным человеком.
Что ж, Скрилч обожает лесть. В конце концов он соглашается, и вместе мы идем к психиатру.
— Пойдем со мной, Фип, — говорит Скрилч. — Я не хочу, чтобы мои мозги были опустошены.
Зигмунд Подсознания владеет шикарным офисом в центре города, и отводит нас в хорошую отдельную комнату, где мы все садимся и выпиваем.
— Сейчас, — говорит он, потирая руки. — Я попрошу вас присесть, мистер Скрилч.
И он сажает Флойда Скрилча в мягкое кресло. Затем он выключает все лампы, кроме одной, которая светит Скрилчу в лицо.
— Теперь я попрошу вас ответить на несколько вопросов, — мурлычет он.
Это как высший класс третьей степени. Поэтому он начинает задавать вопросы, и Скрилч отвечает ему. И теперь я вижу, что делает Зигмунд. Он вытягивает из Скрилча всю историю его жизни. И история выходит. О том, какую скучную жизнь ведет Скрилч в детстве. О том, что никто никогда не обращает на него внимания, что он просто обычный придурок.
А потом Скрилч рассказывает о рекламе. Как он отвечает на первое объявление и получает мышцы. О том, как отвечает на объявление о рояле, берет уроки и становится волшебником пианино. О том, как он становится неотразимым для женщин, из-за рекламы волос. О его волосах, растущих с помощью восстановителя кожи головы. О рекламе живописи, о рекламе писательства.
Зигмунд поражен. Я вижу это. Он ходит вокруг Скрилча, кряхтя, кашляя и посмеиваясь, а потом останавливается.
— Я все вижу, — шепчет он. — Это действительно замечательно! Скрилч, вы — мифический шифр, абстрактное целое число, легендарная персонификация типичного среднего человека! Силы наследственности и среды в кои-то веки сговорились соединить составные элементы тела и психики в чистую норму!
Скрилч дает ему двойную оценку.
— Что это значит без свинячьей латыни? — спрашивает он.
— Это значит, что вы тот человек, для которого написаны все эти объявления, — говорит ему Зигмунд. — Вы — средний гражданин, к которому эти объявления адресованы. Вы нормальный человек, на которого рассчитаны эти презентации, уроки, упражнения и продукты. С ничтожной или великой личностью они никогда не достигают такого полного успеха. Каким-то кинетическим чудом вы единственный человек в мире, который идеально настроен на рекламные формулы. Это почти волшебство. Сами слова и фразы рекламодателей сбываются в вашем случае.
— Вы имеете в виду, если вы скажете, что я могу жить вечно, я смогу жить вечно?
— Кто знает? — Зигмунд возвращается к теме. — Вы физиологически и психически настроены на вибрационные рефлексы, вызванные рекламой.
— Меня это беспокоит, — признался Скрилч.
— В каком смысле?
— Ну, в последнее время реклама работает слишком хорошо.
— Слишком хорошо?
— Совершенно верно. Я учусь играть на пианино, и становлюсь мастером. Я занимаюсь рисованием и сразу становлюсь великим художником. Я занимаюсь писательством, и я пишу половину романа за один 12-часовой день. Я посылаю за реставратором волос и получаю слишком много волос. Я стараюсь привлекать друзей и женщин, и в итоге получаю слишком много друзей и слишком много женщин. Понимаете, о чем я? Что-то работает так, что я просто слишком многое получаю.
— Ну и что? Это очень интересно, мой друг.
— Иногда я задаюсь вопросом, если я отвечу на неправильное объявление, отразится ли это на мне плохо? Стану ли я слишком богатым, или слишком сильным, или слишком талантливым?
— Понятно, — бормочет Зигмунд. — Чрезмерная компенсация. Весьма показательное развитие событий. Мы должны исследовать это дальше.
— Что вы собираетесь делать, док? — спрашивает Скрилч.
— Просто посмотрите на меня, — говорит Зигмунд. Он садится перед Скрилчем и начинает смотреть на него. Я сразу понял. Он пытается усыпить Скрилча. Он говорит с ним, и все время светит ему в лицо, и он смотрит в сторону и немного машет рукой.
Скрилч просто сидит. Зигмунд смотрит пристальнее и машет сильнее. Он начинает потеть. Скрилч просто сидит. Зигмунд вытаращил глаза из-под очков. Его руки дрожат. Он много потеет. Скрилч просто сидит.
И вдруг — слышится бессознательное бормотание Зигмунда. Его глаза закрываются, а руки опускаются на колени. Он падает в кресло. Затем сползает на пол и просто лежит там. Скрилч встает.
— Пошли, — говорит он. — Пошли отсюда.
— А как же Зигмунд?
— Оставим его в покое, — говорит мне Скрилч. — Можешь себе представить, — говорит он с отвращением. — Этот психиатр пытается загипнотизировать меня! Я же отвечал на это шикарное объявление о гипнозе, и поэтому сделал это легко!
Это последний раз я вижу Флойда Скрилча спустя много недель. Я больше ничего не слышу ни о его живописи, ни о его писательстве, ни о его игре на пианино. Я ничего не вижу в газетах. Я думаю, может быть, он ответил на объявление о том, как быть отшельником чего-то, и на этом все закончилось. Но однажды днем я сижу в бильярдной, слушаю музыку, и чья-то рука хлопает меня по плечу. Я оборачиваюсь и вижу Флойда Скрилча. Его рука все еще касается меня, потому что он дрожит. И потому, что я поначалу не узнаю его.
Флойд Скрилч довольно бледен. Он выглядит похудевшим, и под глазами у него несколько колец, которые я не хотел бы видеть.
— Фип, — шепчет он. — Ты должен мне помочь.
— Конечно, чего ты от меня хочешь?
— Я хочу, чтобы ты пришел ко мне домой, — бормочет он. — Мы собираемся сжечь несколько объявлений.
— Сжечь рекламу?
— Конечно. Все объявления. Все те, на которые я ответил, и все те, на которые я планирую ответить. Надо избавиться от них пока они от меня не избавились.
Я смотрю на него долгим взглядом и вижу, что он не шутит.
— Снаружи ждет такси, — говорит он. — Нельзя терять ни минуты.
Мы садимся в машину и уезжаем. Это долгий путь.
— Расскажи подробности, — прошу я. — Что с тобой происходит? Почему я тебя не видел?
— Если я снова окажусь рядом, у меня закружится голова, — говорит мне Скрилч. — Это ужасно. Мне нет покоя. Друзья звонят мне. Женщины спешат ко мне в гости. Звонят из художественных галерей. Агенты донимают из-за моей книги. И смотри!
На нем шляпа, и он срывает ее. Волосы выпадают. Спасите меня, они достигают шесть футов длиной!
— Видишь? — бормочет он. — Волосы не перестают расти! Ничто больше не останавливается. Просто ради забавы я отправил свою фотографию в кадровое агентство для кино. Я выиграл голливудский контракт. Я выиграл еще один конкурс. Но я не могу уйти. Я слишком мускулист, чтобы ходить! Он машет рукой, и рукав рвется. Бицепс выпирает, и он толкает его назад.
— Видишь? Реклама хороша для всех, но не для меня. Они работают слишком хорошо. Вот почему я убегаю. Я должен уйти от людей, от женщин, от рекламы.
— Это другое дело. Принуждение. Так называет это Зигмунд. Каждый раз, когда я вижу объявление, я должен ответить на него. Поэтому я покинул студию и живу за городом. Я должен. И тут все идет не так. Надеюсь, мы не опоздали. Мы должны уничтожить рекламу и что-то еще.
Он сидит, съежившись, в такси, пока мы едем в лес. Наконец такси подъезжает к ветхому каркасному дому, и мы выбираемся наружу. Уже почти стемнело, и Скрилч взбегает по ступенькам так быстро, что чуть не спотыкается в полумраке.
Я следую за ним.
— Нельзя терять времени, — говорит он. — Помоги мне собрать вещи. Я должен кинуть их в печь, пока еще могу. При такой скорости роста я могу даже не попасть в подвал.
Я вижу, что он немного спятил, но не комментирую. Я просто смотрю на гостиную, заваленную старой бумагой. Здесь нет ничего, кроме груды вырезок. Их тысячи. И Скрилч начинает запихивать их в коробки. Поэтому я помогаю. Он все время смотрит на дверь.
— Чувствуешь что-нибудь? — спрашивает он. Я качаю головой. Мы складываем еще немного бумаги.
— Внизу что-нибудь слышно? — снова спрашивает он.
Я качаю головой. Я замечаю, что он снова дрожит.
— В чем дело? — спрашиваю я. — Что я должен чувствовать и слышать?
— Это последнее объявление, на которое я ответил, — хрипло выдыхает он. — Я расскажу тебе об этом позже. Мы должны найти способ уничтожить его. Динамит или что-то в этом роде. Она растет с каждым часом. Я почти боюсь спускаться туда. Я хочу засунуть эту штуку в печь, пока она не преградила мне путь.
— Что?
— Я вернусь, а мы тем временем соберем вещи и отнесем их в подвал.
Затем я слышу рябь. Скрилч крутится вокруг. Его глаза вылезают из орбит.
— Ты ничего не чувствуешь и не слышишь, — кричит он. — Но ты должен что-то увидеть? Или я спятил?
Думаю, да. Потому что теперь я кое-что вижу. Это на кухонном полу. Его поверхность выпирает. Да, доски на полу вздулись. И слышится звук треска древесины.
— Растет! — кричит Скрилч. Затем он хватает стопку купонов от рекламы.
— Я все равно отправлю их в печь, — кричит он. — Неважно, насколько он велик! Я сделаю это — покажу вам, что никакое объявление не может напугать меня!
Он открывает дверь в подвал. Внизу темно, но он не зажигает свет. Вместо этого он хватает свою кучу и бежит вниз по ступенькам. Я слышу, как он кричит в темноте.
— Не ходи за мной! — кричит он. — Это может быть опасно.
Потом я слышу какой-то стук. Вдруг он снова кричит.
— О-нет-это не может быть-взросление-уйди-о-о-о!!!
И я слышу еще кое-что. Ужасный шум. Резиноподобный звук, как будто кто-то подбрасывал воздушный шар вверх и вниз, как мяч. Затем раздается ужасное хрюканье, и я действительно что-то чувствую, а затем слышу другой звук.
Пол рвется дальше. Я слышу, как Скрилч издает последний крик, а потом снова слышу другой звук. Но этот звук доносится издалека, потому что я уже выхожу через заднюю дверь и бегу по улице.
Я никогда не возвращался туда. Потому что теперь я знаю, что произошло с Флойдом Скрилчем. Он ответил не на то объявление.
Левша Фип вытащил локти из сливочного масла и испустил протяжный вздох.
— Бедный Флойд, — прошептал он.
Я осторожно кашлянул.
— Меня беспокоит только одно, — сказал я.
— Скажи, что.
— Ну… очевидно, Флойда Скрилча убили в подвале. Но я не понимаю, как это произошло.
— Его проглотили, — сказал мне Фип.
— Проглотили?
— Конечно. За то, что он ответил не на то объявление.
— Но что это за штука, которая растет внизу и ломает пол? — спросил я. — Что ты в конце концов почувствовал и услышал? Проще говоря, что Флойд Скрилч держал в подвале?
— Этого я не знаю, — ответил Фип.
— Я так и думал!
— За исключением одного счастливого случая, — торжествующе добавил Левша Фип. — Когда я выбежал оттуда, у меня в руке оставалось объявление. Я бессознательно схватил вырезку. И позже, когда я прочел ее, понял, что сделал Флойд. Это последнее объявление, на которое он ответил, снова сработало слишком хорошо. Поэтому его убили.
— Хочешь сказать, что в объявлении говорится о том, что у него было в подвале?
— Посмотри сам, — сказал Левша Фип.
Он сунул руку в карман жилета и протянул мне смятый листок бумаги. Объявление было довольно маленьким. Я прочитал только верхнюю строчку, но этого было достаточно.
«Зарабатывайте большие деньги! — приглашала реклама. — Используйте свой подвал, чтобы выращивать гигантских лягушек!»
Я вошел в забегаловку Джека в сопровождении потрясающего аппетита. Он потянул меня к столу с поспешностью, которую нельзя было отрицать. Я не замечал худую и скорбную фигуру в кабинке, пока тонкая и печальная рука не схватила меня за фалды пальто.
— Эй! — жалобно произнес голос.
— Ну, Левша Фип! Я не заметил тебя, когда вошел.
Лицо мистера Фипа вместе с половиной съеденного сандвича исказила гримаса ужаса.
— Не говори так, — взмолился он.
— Но я действительно не заметил тебя.
Фип яростно задрожал.
— Пожалуйста, обуздай свой язык, — попросил он. — Меня тошнит, и мне не по себе, когда ты говоришь, что не видишь меня.
— О, теперь я тебя вижу.
— Это лучше. — Фип с облегчением улыбнулся поверх салата-латука и жестом пригласил меня сесть напротив.
Я сделал заказ и откинулся на спинку стула.
— Ну, Левша, что новенького? Несколько дней не видел тебя ни в каком виде.
— Не говори так! — проскрежетал Фип.
— Что тебя гложет?
— Финансовая компания, — ответил Левша Фип. — Но это не здесь и не там. Именно то, что меня не видно, беспокоит и тревожит меня.
Я почувствовал, что меня одолевает вопрос. Я пытался сопротивляться, но это было бесполезно.
— Почему ты так расстроился, когда я сказал, что не вижу тебя?
Фип выразительно пошевелил ушами.
— Ты действительно хочешь знать? — спросил он.
— Нет. Но ты все равно мне расскажешь.
— Раз уж ты так любопытен, — сказал Левша Фип, — я, пожалуй, ничего не могу поделать. Все началось, когда я связался с этой Горгонзолой.
— С сыром что ли? — уточнил я.
— Нет, с магом, — ответил Фип. Размахивая стеблем сельдерея в таинственном ритме, Левша Фип наклонился вперед и начал свой рассказ.
Я знаю этого великого Горгонзолу много лет. На самом деле, я знавал его, когда он был просто Эдди Клотц, и заправлял водевилями. Затем он создал собственное магическое шоу, и довольно скоро назвался великим Горгонзолой и достиг мастерства в ловкости рук.
Я только что видел его последнее шоу, и только через пару дней натыкаюсь на него перед медными перилами, на которых я стою, и окидываю его опытным взглядом, потому что он одет очень стильно, как труп, и у него навощенные усы как пол танцпола. Потом я узнаю его.
— Никак это великий Горгонзола, — тявкаю я. — Как фокусы в волшебной игре?
— Если честно, — говорит он мне. — С фокусами все в порядке, но жонглирование — это паршиво.
— Мне жаль это слышать, — отвечаю я.
— Но, между прочим, как один волшебник другому — кто эта леди, с которой я видел тебя прошлой ночью?
— Это не леди, это моя жена, — отвечает он с вытянутой физиономией. — Она моя ассистентка в шоу, которое мы делаем. Как тебе это нравится?
— Очень мило, — говорю я ему. — Думаю, я пойду снова на этой неделе.
Он качает головой.
— Шоу закрылось вчера вечером, — сообщает он мне. — До конца недели у меня есть небольшое дело, так что я закрываюсь и готовлюсь уехать из города. Но я ненавижу это делать.
— Зачем?
— Ты когда-нибудь слышал о моем сопернике?
— Сопернике?
— Да, — усмехается он. — Маге Гэллстоуне.
— Что с ним?
— В основном моя жена, — печально отвечает Горгонзола. — Гэллстоун — всего лишь пушистый волк. Он заигрывает с моей женой, и не только для того, чтобы поупражняться в гипнозе.
— Да, это нелегко, — соглашаюсь я. — Но почему бы тебе, скажем, не сломать ему шею?
— Отличная идея, — говорит мне Горгонзола. — Но мне просто необходимо уехать в командировку. Тем временем этот Гэллстоун будет болтаться вокруг моей жены, пытаясь проникнуть к ней в дом.
— Это паршиво, — произношу я. — Нет ничего хуже, чем инсинуатор. Разве нет закона?
— Ты, кажется, не понимаешь меня, — говорит Горгонзола. — Он хочет что-то вытянуть из нее.
— Это еще хуже.
— Я имею в виду, что Гэллстоун пытается заставить мою жену выдать секреты моих новых магических эффектов для шоу следующего сезона. Он хочет, чтобы она рассказала ему о моих новых трюках.
— Ага! Тогда почему бы тебе не взять с собой жену?
— Это исключено. Частный бизнес, очень важный и немного опасный. Я оставлю ее дома. Футци придется позаботиться о ней.
— Футци?
— Мой слуга, — объясняет Горгонзола. — Он филиппинец. Потом хлопает ладонью по стойке. — Слушай, есть идея. Слушай, Фип, почему бы тебе не приехать ко мне в дом и не остаться там дня на три? Это все решит, если ты будешь держать глаза открытыми.
— Прости, — говорю я ему. — Но мне необходимо оставаться в центре и заботиться о своих интересах.
— Ты имеешь в виду паршивые ставки на двух лошадей?
— Ну, если ты так хочешь выразиться.
— Но ты все равно можешь приходить каждый день. Просто так ты будешь под рукой, если этот Гэллстоун появится. Это много значит для меня, Левша, больше, чем я могу тебе сейчас сказать.
— Хорошо, — соглашаюсь я. — Когда и куда мне ехать?
— Сегодня, — говорит мне Горгонзола. — Вот что я сделаю — я пойду домой, упаковать вещи. Тогда я попрошу Футци приехать и доставить тебя на машине. Так тебе будет легче нести свои вещи.
— Какие вещи? — с горечью отвечаю я. — Одна зубная щетка и пара носков — это не то чтобы серьезный багаж.
— Тем не менее Футци привезет тебя. Он принесет ключи и все. Жди его у себя около двух. И огромное спасибо.
С этими словами Горгонзола уходит, а я иду домой и сушу носки. Я как раз рвал щетину на зубной щетке, когда раздался звонок в дверь. Я осторожно открываю ее и смотрю в коридор. Я никого не вижу. Потом смотрю вниз. Где-то в нескольких футах от пола замер парень с лицом, похожим на желтуху. Это лицо расплылось в широкой улыбке с торчащими зубами, как будто они хотят воспользоваться моей зубной щеткой. Маленький желтый парень кланяется вверх и вниз.
— Достопочтенный Фип? — изрекает он. Я киваю ему.
— Достопочтенный Фип, достопочтенный Горгонзола велел мне доставить вас в достопочтенный дом. Я, скромный Футци, ваш покорный слуга.
Это филиппинский диалект означает, что я собираюсь в берлогу Горгонзолы с ним. Поэтому я хватаюсь за ручку — она такая маленькая, что ее трудно назвать ручкой — и закрываю дверь.
— Ладно, — говорю я этому Футци. — Показывай дорогу, мой японский Песочный человек.
Он оборачивается и смотрит на меня мутным взглядом.
— Я филиппинец, а не японец, — шипит он. — Я не получаю удовольствия, когда ты смеешься надо мной.
— Ты имеешь в виду подшутить над тобой? — спрашиваю я.
— Правильно. Если я один из этих японцев, я выхожу, совершаю хучи-кучи.
— Ты имеешь в виду что-то классное?
— Нет, фокус-покус.
Тогда я понял.
— Ты имеешь в виду харакири.
— Нет. Фокус-покус. Я убиваю себя ножом мага.
За такими разговорами трудно уследить, как и за рулем этого парня. Мы проскальзываем сквозь поток машин в автомобиле Горгонзолы, и дюжину раз я думаю, что мы — клиенты морга, но маленький Футци просто поет за рулем. Затем я решаю воспользоваться шансом узнать несколько вещей о постройке, в которую я направляюсь.
— Миссис Горгонзола ждет меня?
— Грубо говоря. Она ожидает вас прямо сейчас. Мистер Горгонзола сказал ей, что вы приедете на выходные, а потом он напал на овец.
— В бегах, ты хочешь сказать.
— Почетная поправка принята к сведению. И вот мы прибыли.
Мы подъезжаем к двухэтажному бунгало.
— Что за женщина миссис Горгонзола? — спрашиваю я, только чтобы быть на безопасной стороне.
— Она очень женский человек, — отвечает Футци. — Но мне так жаль. Слишком худая для меня. Не слишком худая для благородного Гэллстоуна. Он все время болтается здесь как муравей в штанах.
— Ты имеешь в виду змею в траве.
— Конечно. Кустарниковый змей, этот благородный скунс. Мистер Горгонзола сказал, если вы поймаете снующего вокруг Гэллстоуна, перережьте ему горло от уха до уха.
Мы выходим и направляемся к двери. Футци звонит, улыбаясь мне.
— Миссис Горгонзола уже здесь, — говорит он.
Конечно же, дверь открывается.
— Садитесь, — предлагает Футци.
— Только не я! — визжу я. Мне не нравится то, что стоит в дверях. Мне это так не нравится, что у меня подкашиваются колени.
— Послушай, мой прекрасный филиппинский друг, — шепчу я. — Ты говорил, что миссис Горгонзола худая, но не настолько.
Потому что то, что открывает дверь, не что иное, как белый ухмыляющийся скелет!
— Возьмите себя в руки, — хихикает Футци. — Это не миссис Горгонзола. Это просто трюк. Горгонзола он очень хитрый благородный малый! Это всего лишь безобидные кости.
Конечно, я вижу, что скелет прикреплен к дверному косяку. Мы заходим внутрь.
— Теперь примите ключи от хозяйского дома, — говорит мне Футци в холле. — Особенно ключи от спальни мистера Горгонзолы. Он прячет там фокусы, чтобы никто не воровал. Он сказал, что вы хорошо заботитесь о них, поэтому Гэллстоун не может втянуть благородного шноццола в секретный бизнес.
Я кладу ключи в карман и слышу, как кто-то идет.
— Вот ты где, — раздается голос.
Футци оборачивается.
— Достопочтенная госпожа, позвольте мне представить вам достопочтенного Фипа, Левшу, эсквайра. Он прибыл сюда на выходные.
Миссис Горгонзола смотрит на меня старым взглядом, и очень красивым, несмотря на тушь и карандаш. Она высокая, худая девица с аптечными светлыми волосами. Я протягиваю руку, но она не берет ее. Вместо этого она адресует мне взгляд нафаршированной рыбы.
— Мой муж сказал мне, что вы будете здесь, пока он не вернется, — она замирает.
— Надеюсь, это вас не огорчит, — говорю я ей.
— О, думаю, все в порядке. Футци, проводи мистера Фипа в его комнату. Ужин в семь. А теперь, прошу прощения, я должна запереться в сундуке.
— Что за разговоры? — спрашиваю я Футци, когда мы поднимемся наверх.
— Прямо с локтя, — говорит он. — Миссис Горгонзола всегда запирается в сундуке или сейфе. Она практикуется для магического акта. То, что вы называете художественным исчезновением?
— Понимаю.
Когда я вхожу в комнату Горгонзолы наверху, я вижу намного больше. Там полно сундуков, коробок и чемоданов, а когда я вешаю пальто в шкаф, то нахожу еще больше. Под кроватью колоды карт, искусственные цветы, флаги и палочки. Я направляюсь в ванну, чтобы вымыть руки, и Футци прыгает к двери впереди меня.
— Подождите! — кричит он. — Вы хотите выпустить кроликов?
— Кролики?
— Достопочтенный Горгонзола держит кроликов. Ванна полна салата, заметьте.
Конечно же, здесь полно кроликов. Я начинаю умываться, и вислоухие шлепаются и прыгают на меня, в то время как Футци пытается прогнать их.
— Ой! — выдаю я с глазами, полными мыла, потому что кролик прыгает на умывальник и начинает щекотать мне живот. Но мне уже поздно что-либо делать, и мое пальто забрызгано.
— Не обращайте на это внимания, — ухмыляется Футци. — Я пошлю почетное пальто почетным чистильщикам.
— Тьфу на этот шум, — рявкаю я. — Если я не вернусь в центр сегодня днем, я сам пойду в химчистку. Я должен сделать ставку на домашнее животное, и не могу бежать туда в одной рубашке. Щеголеватые костюмеры в бильярдной будут смеяться надо мной.
— Почему бы не надеть пальто господина Горгонзолы? — предлагает Футци. — У него в шкафу полно одежды. Хватит на целую колонию нудистов, ставлю на кон.
Кажется, это идея. После того, как Футци забирает мое мокрое пальто и говорит мне, что я могу использовать машину, чтобы спуститься, я иду к большому шкафу в спальне и начинаю осматриваться.
Как я уже сказал, здесь полно волшебных принадлежностей, но, кажется, там вообще нет никакой одежды, кроме костюмов. Я не хочу носить тюрбан или китайское кимоно, и готов сдаться, когда замечаю этот сундук. Это большой железный сундук, на дне шкафа, я вытаскиваю его и вижу, что он очень плотно закрыт. На минуту я сдаюсь, потому что уже много лет не ношу с собой нитроглицерина. Потом я вспоминаю про ключи, которые дал мне Футци. Конечно же, первый же ключ открывает замок сундука. Он заполнен зеркалами, складными вещами и стеклянными шарами — и я понимаю, что это, должно быть, сундук, полный новых трюков, которые Горгонзола так хочет, чтобы я охранял.
Но с одной стороны здесь есть именно то, что я ищу — хороший смокинг. Есть пальто, жилет, брюки и цилиндр, чтобы соответствовать. Я просто снимаю пальто и надеваю его по размеру. Все очень хорошо сидит, и я как раз собираюсь натянуть брюки, когда смотрю на часы и понимаю, что должен быть в центре города, если хочу успеть на пятый заезд.
Поэтому я просто оставляю свои старые брюки и надеваю пальто Горгонзолы. Я бегу по коридору, выхожу во двор, сажусь в машину и веду себя как сумасшедший. Десять минут спустя я вхожу в ложу дворца Болтуна Гориллы. Именно здесь я время от времени делаю свои скромные инвестиции в гонки. Здесь уже полно бананов, стоящих вокруг, делающих свои ставки, и большой толстый Болтун Горилла вносит их в книгу. Когда я врываюсь, они оборачиваются и смотрят на меня.
Теперь я признаю, что для меня необычно носить смокинг и клетчатые брюки. Такое зрелище стоит посмотреть в любой день недели. Но вид взгляда, которым меня одаривают личности вокруг телефона, действительно довольно странный. И вместе с этим очень странная тишина.
Я бросаюсь к Болтуну Горилле и поднимаю руку. Он стоит с открытым ртом и высунутым на милю языком, а когда я подхожу ближе, он как бы вздрагивает и закрывает глаза руками.
— Нет! — задыхается он. — Нет-нет!
— В чем дело, обезьяна? — спрашиваю его добродушно. — Ты выглядишь так, будто никогда в жизни меня не видел.
— Нет! — задыхается он. — И если я никогда больше не увижу тебя, я буду очень доволен.
— Но ты же меня знаешь. Я Левша Фип.
— Лицо знакомо, — стонет Горилла. — И брюки тоже. Но что произошло с остальным?
— Ничего, — отвечаю я. — Я просто одолжил этот смокинг, чтобы надеть его здесь.
— Какой смокинг? — спрашивает Горилла. — Я ничего не вижу.
— Тогда что, по-твоему, на мне надето?
— Понятия не имею. — Горилла вспотел. Он отступает еще дальше. — Судя по твоему виду, на тебе должен быть саван. Я не знаю, что держит твою шею.
— Ты даешь мне ребро? — спрашиваю я.
— Нет, ты меня пугаешь, — говорит он. — Вот так войти сюда; только лицо и пара штанов под ним. Что с остальным телом?
Он тянет меня вдоль стены за штаны, очень осторожно, пока я не оказываюсь перед зеркалом.
— Скажи мне, что ты видишь, — шепчет он.
Я смотрю, а потом настает моя очередь ахнуть. Потому что в зеркале я вижу брюки, шею, и голову. Между ними ничего нет. У меня отрезаны бедра, а голова и шея парят футах в трех над головой! Я просто стою там. Глядя вниз, я вижу, что мой смокинг очень простой. Но он не отражается в зеркале и не виден никому другому.
— Говоришь, что одолжил это пальто? — спрашивает один из парней у телефона.
— Да, я нашел его в шкафу.
— Может, там полно бабочек, — предполагает он.
— Очень голодных мотыльков, — вставляет Горилла. — Они так голодны, что слопали не только пальто, но и твою грудь и руки.
Я просто смотрю в зеркало. Потому что теперь я знаю, что происходит. Я нашел одежду в сундуке, где Горгонзола хранит свои фокусы, и достал пальто. Которое делает меня невидимым. Чтобы доказать это, я снимаю пальто. И конечно, я снова в порядке. Я стою в одной рубашке и выгляжу глупо, но не так глупо, как остальные.
— Как ты это делаешь? — спрашивает меня Горилла.
— Это пальто мага, — признаю я.
— Ну, не надевай его снова, — просит он. — Ты всех нас шокировал этим трюком. На минуту мне показалось, что ты пострадал от передозировки исчезающего крема.
— Не обращай внимания, — огрызаюсь я. — Я хочу сделать ставку на пятый забег в Санта-Аните. На лошади Бинга Кросби.
— Ты опоздал, — говорит Горилла. — Забег только что закончился.
Я отпустил недоброе замечание.
— Будь проклята эта история с пальто, — говорю я. — Это испортило для меня верную ставку.
— Не унывай, — говорит Болтун. — Тебе повезло, что ты не заключил пари, потому что ты все равно проиграл бы.
— Как так?
— Ну, лошадь Бинга Кросби дисквалифицирована на старте, поэтому Кросби вместо этого бежит сам. И проигрывает.
Это немного ободряет меня, я прощаюсь и возвращаюсь к Горгонзоле на ужин. Я очень осторожен, чтобы не надеть это пальто в машине, потому что если я это сделаю, это будет выглядеть так, как будто в авто нет водителя. К тому же я никак не могу привыкнуть к мысли о том, что вижу, когда смотрю в зеркало. Быть невидимым — очень забавное чувство, и каждый раз, когда я вспоминаю об этом, мне приходится закрывать глаза и содрогаться. В последний раз, когда я это делаю, я просто готов припарковаться. И врезаюсь в большой «Паккард».
— Ага! — кричит голос изнутри. — Смотри, куда прешь, хулиган!
Я оглядываюсь, чтобы посмотреть, с каким неотесанным человеком он разговаривает, и понимаю, что замечание адресовано мне. Владелец голоса выпрыгивает из «Паккарда» и взбирается на подножку. Он машет рукой перед моим лицом, и в ней тоже нет флага. Просто большой кулак.
— Прости, — говорю я. — Должно быть, я ехал с закрытыми глазами.
— Так ты еще долго будешь ездить, болван, — говорит он. — Потому что я собираюсь подбить тебе оба глаза.
Я замечаю, что это крупный, мускулистый парень с красным лицом и большой копной густых волос, которые торчат из его головы, как швабра.
— Мы не можем это обсудить мирно? — предлагаю я, однако большая рука тянется и хватает меня. Громила вытаскивает меня из машины и держит за шею.
— Единственное, о чем я буду говорить, — это твой труп, — рычит он. — Ты разбил оба моих задних крыла, и вот что я с тобой сделаю.
В этот момент открывается входная дверь и выбегает миссис Горгонзола. Она улыбается большому мохнатому громиле.
— Мистер Гэллстоун, вы приехали на ужин, — жеманно улыбается она. — Я вижу, вы с мистером Фипом уже знакомы.
— Да, — выдыхаю я. — Мы столкнулись на входе.
— Мистер Фип — наш гость, — говорит миссис Горгонзола.
— Ну и что? — желчный камень ставит меня на ноги и снимает лапу с воротника. — Рад познакомиться, — рычит он и протягивает руку. Я сжимаю ее, и он чуть не ломает мне пальцы на суставах.
— Так вы и есть маг Гэллстоун, — с трудом выговариваю я. — Горгонзола много о вас рассказывал.
— Так и есть, да? Ну, он не может этого доказать. — усмехается Гэллстоун, затем поворачивается к миссис Горгонзоле и смотрит на ее большие зубы.
— Я слышал, ваш муж уехал, — говорит он.
— Совершенно верно.
— Слишком плохо. Ха-ха!
— Да, не так ли, хи-хи? — вторит миссис Горгонзола.
Так что я сразу понял, что это одна из таких вещей. Я убираюсь с дороги, чтобы не попасть под летящую кашу, которую они швыряют друг в друга. Затем Футци просунул голову в дверь.
— Ужин накрыт! — кричит он. — Спешите надеть почетный мешок с едой. Миссис Горгонзола поворачивается ко мне.
— Когда вы уходили, я не думала, что вы вернетесь к ужину, — говорит она. Так…
Я тоже это улавливаю.
— Я поужинал в городе, — вру я. — Поэтому просто пойду в свою комнату, если вы не возражаете. Вы двое идите и развлекайте друг друга. Если вы не возражаете, конечно.
Гэллстоун ухмыляется, и теперь я знаю, кого он напоминает мне своими густыми волосами. Волка, как говорит Горгонзола. И теперь он увивается вокруг жены Горгонзолы. Я просто поднимаюсь наверх, но у меня уже родилась идея. Войдя в комнату, я направляюсь к сундуку и достаю оттуда смокинг и цилиндр. Я надеваю их, а потом иду к зеркалу. С минуту я боюсь смотреть туда. Я смотрю на свое пальто и брюки. Мне они кажутся очень обычными, и я вижу их очень ясно. Поэтому я знаю, что должен видеть их в зеркале.
Но когда я смотрю в зеркало, там ничего нет. Совсем ничего. Рукава пальто спускаются на руки, манжеты брюк закрывают ботинки, цилиндр надвигается на лицо — все это я знаю, но не вижу в зеркале. Зеркало пустое. Абсолютно пусто.
Я снимаю шляпу. Затем я вижу, что моя голова висит в пустоте. Это выглядит жутко, поэтому я медленно надеваю шляпу. И снова становлюсь невидим. Возможно, в ткани есть какое-то новое химическое вещество или какое-то волокно, которое не отражает свет. Что бы это ни было, у Горгонзолы есть костюм-невидимка, и я его надел. Для меня этого достаточно. Потому что у меня есть план. Мне не нравится маг Гэллстоун и я обещал следить за женой Горгонзолы. Поэтому я решаю идти вперед.
Немного подождав, я спускаюсь вниз в костюме-невидимке. Конечно, Гэллстоун и миссис Горгонзола за ужином флиртуют друг с другом. Когда я проскальзываю внутрь, он хвастается, жонглируя тремя стаканами воды в воздухе одновременно. Она хихикает и смотрит на него, а он ухмыляется. Довольно скоро он ставит очки и достает салфетку, из-под которой растет большое резиновое растение.
— О, мистер Гэллстоун, вы такой умный, — говорит она.
— Зовите меня просто Оскар, — отвечает он. И вытаскивает живую змею из картошки. — Держу пари, ваш муж не сможет этого сделать, — замечает он.
— О, он… — фыркает миссис Горгонзола. — Он ничего не делает. До того, как мы поженились, он был таким милым— всегда вытаскивал кроликов из моей шеи и удивлял меня, превращая кофе в шампанское. Теперь он даже не жонглирует тарелками.
— Какое пренебрежение! Позор! — говорит Гэллстоун. Он протягивает руку и щиплет ее за ухо. Выскакивает суслик.
— Ты замечательный, Оскар, — говорит она ему.
— Это ничто по сравнению с тем, что я могу сделать, — хвастается тот. — Пойдем в гостиную.
— Зачем?
— Я хочу показать тебе кое-какие салонные фокусы.
Они идут в гостиную. Миссис Горгонзола хватает его за руку. Я иду следом, но они, конечно, меня не видят.
— Тебе следовало бы оставить этого неуклюжего муженька, — предлагает Гэллстоун. — Такая женщина, как ты, заслуживает только лучшей драматургии, не говоря уже о том, чтобы время от времени веселиться.
— О, я не могу, — говорит она.
— Почему бы и нет? Что есть у твоего мужа такого, чего нет у меня? А что, он и вправду разрубал тебя пополам? У меня есть трюк, где я могу распилить тебя на четыре части. Даже шесть. И если ты присоединишься к моему представлению, я обещаю не останавливаться, пока не разрежу тебя на шестнадцать частей.
— Это было бы захватывающе, — краснеет она.
— Твой муж даже не знает, как вонзить в тебя ножи во время трюка с корзиной, — усмехается Гэллстоун. — Я могу использовать топоры.
— В твоих устах все это звучит так очаровательно, — жеманно улыбается она, прижимаясь к нему.
— У меня есть трюки, о которых Горгонзола даже не мечтал, — шепчет Гэллстоун, хватая ее в полунельсон и глядя на нее так, как смотрит крыса, отхватившая кусок сыра.
— Я знаю, какие у тебя трюки, — выпаливаю я. — И можешь засунуть их обратно в рукав, Гэллстоун.
— Что это? — миссис Горгонзола вскрикивает и вскакивает. Гэллстоун оглядывается.
— А?
— Этот голос… он говорил со мной из пустоты.
Они смотрят, но, конечно, не видят меня, хотя я стою прямо перед ними.
— Тебе, должно быть, почудилось, — говорит Гэллстоун с озадаченным видом.
— Ой! Я этого не ожидала, — огрызается миссис Горгонзола. Потому что я решаю ущипнуть ее в подходящем месте в этот момент, и делаю это, сильно.
— Чего не ожидала? — спрашивает Гэллстон.
— Этого! — кричит дама. — Ну вот — ты опять это сделал. Ты непослушный мальчик.
— Я ничего не сделал.
— Ты ущипнул меня.
— Где?
— Здесь, на кушетке.
— Как я могу ущипнуть тебя, когда ты держишь меня за обе руки?
— Ну, кто-то же ущипнул меня.
Я прижимаюсь лицом к нему.
— Тебя снова ущипнут, если ты не перестанешь держаться за руки с этим пушистым бабуином, — бормочу я.
— И-и-к, опять этот голос! — всхлипывает миссис Горгонзола. — Только не говори, что на этот раз ты не слышал, Оскар.
Гэллстоун рядом. Вдруг он улыбается.
— О, этот голос, — говорит он. — Еще один мой маленький трюк, который твой муж не сможет повторить. Это дух. Призрак. Знаешь, я экстрасенс. Я могу вызывать призраков из пустоты.
Она смотрит на него, как на больного теленка.
— О, как ты прекрасен! — говорит она. Они снова обнимаются. Я вмешиваюсь, сильно наступая на пальцы Гэллстоуна. Затем издаю долгий стон. Они быстро отскакивают друг от друга.
— Прекрати эти романтические штучки, Златовласка, — проскрежетал я. — Или ты сам станешь призраком через пару минут.
— Не думаю, что мне хотелось бы жить с такими духами, — причитает миссис Горгонзола. — Оскар, убери этот голос.
Гэллстоун в замешательстве. Но он встает и пытается улыбнуться.
— Послушай, дорогая, давай раз и навсегда забудем обо всем этом. Я хочу, чтобы ты ушла со мной и присоединилась к моему выступлению. Вот что я пришел тебе сказать. Мы с тобой можем взять с собой новые трюки твоего мужа…
Ага, вот оно что! Он охотился за этими фокусами, как предупреждал меня Горгонзола. Я смотрю на этих двоих.
— Я не уверена, — трепещет миссис Горгонзола. — Ты должен позволить мне подумать.
— На это нет времени. Я докажу тебе, что я лучший волшебник, чем Горгонзола. А потом ты должна пойти со мной.
— Ну…
— Подойди. Назови трюк, на который не способен твой муж, и я сделаю это для тебя прямо сейчас.
— Дай подумать. Ах да, этот безопасный трюк. Ты же знаешь, какой у него большой железный сейф. Он пытается выбраться из него после того, как он заперт, и просто не может справиться с комбинацией.
— Позволь мне, — хвастается Гэллстоун. — Отведи меня к нему. Я тебе покажу.
— Он в подвале, — говорит она.
— Покажи мне.
Они спускаются вниз, и я иду следом. Я пытаюсь споткнуться о камень на лестнице, но промахиваюсь. И вот мы в подвале; двое стоят перед большим железным сейфом, а я невидимый рядом с ними. Сейф действительно потрясающий, большой и тяжелый, с огромным замком на нем. Гэллстоун смотрит на него и смеется.
— Ну, это все равно что разбить детский куличик, — усмехается он. — Я залезу внутрь и позволю тебе запереть меня. Через три минуты я снова выйду, и мы отправимся вместе. Пойдет?
Миссис Горгонзола краснеет.
— Очень хорошо, Оскар, — говорит она. — Я согласна. Если ты сможешь выбраться из сейфа, я убегу с тобой.
— Поцелуй меня, дорогая, — мычит Гэллстоун. Они сжимаются, но я просовываю лицо между ними, и Гэллстоун целует мою шею. Он моргает, но тут же отстраняется. Потом закутывается в пальто и открывает сейф.
— А вот и я, — говорит он, забираясь внутрь и сгибаясь пополам, чтобы протиснуться в сейф. — Запри дверь, дорогая. Я скоро выйду.
Я наклоняюсь и замечаю, когда он втягивает ноги, что к подошве одного ботинка прикреплена маленькая стальная пика. Но госпожа Горгонзола этого не видит. Она закрывает дверь и посылает ему воздушный поцелуй, а затем отступает, чтобы подождать. Примерно через минуту я слышу, как этот Гэллстоун шарит внутри своей отмычкой, работая над комбинацией. Я просто жду. Тумблеры начинают щелкать.
Проходит еще минута, и еще. Гэллстоуна по-прежнему нет. Миссис Горгонзола наклоняется.
— С тобой все в порядке, Оскар? — зовет она.
— Конечно, я буду с тобой в два счета, — пыхтит он.
Но проходит миг, и пять минут тоже. И никаких Гэллстоунов не видно. Миссис Горгонзола теряет терпение.
— Чем я могу помочь? — спрашивает она.
— Ничем… я… все в порядке… секундочку, — стонет он.
Проходит еще пятнадцать минут. Гэллстоун стучит, гремит и задыхается. Миссис Горгонзола краснеет все больше и больше. Вдруг она смотрит на часы.
— Ты там уже двадцать пять минут, — кричит она. — Даю тебе еще пять минут.
Изнутри доносится хрюканье и грохот. Но проходит пять минут, а Гэллстоун все еще заперт в сейфе. Шум прекращается. Он прекращает попытки выбраться. Миссис Горгонзола вздыхает и строго смотрит.
— Очень хорошо, Оскар, ты показал мне свое истинное лицо. Ты всего лишь самозванец, плохой волшебник. Ты не можешь найти выход из телефонной будки, не говоря уже о безопасности. Я никогда не сбегу с тобой. Спокойной ночи!
Она поворачивается и идет наверх. Я последовал за ней, потому что мне больше нечего делать. Я сделал свою работу, когда продолжал поворачивать диск сейфа после того, как Гэллстоун подбирал комбинации.
Поэтому я ложусь спать очень счастливым. Гэллстоун ускользнет, как побитый щенок. Теперь я знаю, что миссис Горгонзола с ним покончила, и беспокоиться не о чем. Сам Горгонзола вернется через день или около того, и его трюки в безопасности. Я снимаю пальто и шляпу и как раз собираюсь снять брюки от смокинга, когда дверь открывается. Входит Футци.
— Достопочтенный Фип, я полагаю, что вы… о боже, что, во имя всего святого, это такое? — кричит он и смотрит на мои брюки, вернее, на то место, где они должны быть. Но из-за штанов, которые я ношу, он вообще ничего не видит ниже моей талии.
— О, какой несчастный случай! — плачет он. — Вас дважды переехала машина?
— Нет, конечно, нет, — говорю я.
— Тогда, может быть, вы проиграли на скачках?
— Есть вещи, — отвечаю я с достоинством, — на которые я никогда не поставлю. Нет, я ничего не потерял.
— Но у вас нет конечностей внизу, — причитает Футци. — Только голова и туловище.
— У меня больше, чем торс, — уверяю я его, вылезая из брюк. — Там, видишь? Все, что происходит, Футци, это то, что я ношу костюм Горгонзолы. Это какой-то трюковый костюм, потому что, когда я его надеваю, то становлюсь невидимкой.
— Ну и что? — шепчет Футци. — Это замечательно, но и странно.
— Конечно, — отвечаю я. — Это, должно быть, один из новых трюков, которые Горгонзола хочет, чтобы я защитил. Я прошу, чтобы ты не упоминали об этом. Теперь я снова спрячу костюм, и все.
Поэтому я вытаскиваю чемодан и запираю смокинг и шляпу. Футци ошивается вокруг, уставившись на меня.
— Где благородный Гэллстоун? — спрашивает он.
— Внизу, — говорю я ему. — Он заперся в сейфе.
— Значит, он не сбежал с миссис Горгонзолой? — говорит Футци.
— Я думал, они ускакали вместе.
Его лицо вытягивается.
— Никакого побега, — говорю я ему. — Тебе лучше спуститься вниз, отпереть сейф и отпустить Гэллстоуна домой.
Футци все еще ходит вокруг.
— Может быть, вы хотите, чтобы я отчистил этот костюм? — спрашивает он. — Горгонзола всегда гордится тем, что выглядит наилучшим образом, даже если он невидим.
— Нет, убирайся отсюда, — рявкаю я.
— Я нажимаю и глажу очень быстро, — умоляет он. — Пожалуйста, позвольте мне отгладить красивый невидимый пиджак и брюки.
— Я поглажу тебе брюки ногой, если ты не убежишь, — предлагаю я.
Так что Футци убегает. Я иду спать. Ключи я тоже прячу под подушку, потому что не хочу их потерять. Невидимый костюм очень ценен, и я не собираюсь рисковать. Я не спал. Но спустя пару часов приходит сон. На самом деле я очень много сплю, и мне снятся кролики с большими зубами и пушистой шерстью, которые запирают меня в сейф. Сон настолько реален, что я даже слышу, как щелкают тумблеры. Стук становится громче, и я просыпаюсь. Тогда я знаю, что издает звук. Ключи под подушкой. Они скользят в руке. Это желтая рука Футци. Он стоит в темноте над моей кроватью, вытаскивая ключи.
— Эй! — кричу я, вскакивая.
— Эй! — снова кричу я, падая.
Потому что Футци роняет ключи и хватает меня за запястье. Он дергает его, и я снова ложусь на голову. Другой рукой он обхватывает меня за талию. Я переворачиваюсь на живот. Затем он использует обе руки очень занятым способом, и у нас завязывается борьба. Через минуту я сижу на кровати и смотрю прямо на пару ног, обвившихся вокруг моей шеи.
Что-то в них кажется мне знакомым. И вдруг я понимаю, что это мои ноги, вокруг моей шеи. Я связан, как рождественский подарочек. Футци стоит передо мной, ухмыляясь.
— Извините за беспокойство, — говорит он.
— Что это? — задыхаюсь я, пытаясь освободиться.
— Джиу-джитсу, — говорит он.
— Джиу-джитсу? Но это японский трюк, не так ли? Тогда ты не филиппинец, ты…
Футзи кланяется.
— Совершенно верно, — говорит он мне.
— Я не филиппинец, мистер Фип. И мне не нужно продолжать маскировку с этим смешным акцентом. Все, что мне сейчас нужно, это твои ключи. Я возьму костюм и уйду.
— Но я не понимаю… — говорю я.
— Конечно, нет, — смеется Футци. — Почему я должен переодеваться филиппинским слугой, устраиваться на работу к фокуснику и работать помощником? Ответ очевиден. Горгонзола умный человек, но я знаю его секрет. Он не уехал из города — сейчас он здесь, в местном штабе армейской артиллерии. Он говорит им, что открыл новую химическую формулу, которая делает одежду невидимой и предлагает ее армии в качестве военного оружия. Сделать камуфляж, чтобы корабли стали невидимыми. Невидимый костюм — всего лишь образец материала. Весьма ценный секрет.
Теперь у меня есть этот костюм. Я надену его, проскользну в центр и уберу Горгонзолу с дороги раз и навсегда. До меня дошла информация, что его совещание с представителями артиллерии назначено на поздний вечер.
Естественно, меня не допустили бы на такое собрание при нормальных обстоятельствах. Тут Футци слегка ухмыляется и кланяется. Но в этом костюме, как в паспорте, я думаю, что смогу проскользнуть туда совершенно свободно. Удовлетворив твое любопытство, я покидаю тебя.
Я все еще сижу там, с ногами, завязанными в бойскаутские узлы, пока Футци идет к шкафу, вытаскивает сундук и открывает его. Он берет костюм и шляпу и быстро надевает их. Он такой маленький, что одежда висит на нем, и через несколько секунд он уходит. Растворяется в воздухе. Я вижу, как открывается дверь. Его голос хихикает.
— Спокойной ночи, достопочтенный Фип, — саркастически говорит он. — Мы должны как-нибудь снова поговорить о харакири. Возможно, ты предпочтешь совершить это самостоятельно, когда подумаешь о том, что произойдет с твоим другом Горгонзолой.
Потом дверь закрывается, и я остаюсь связанным. Я хрюкаю, стону и борюсь с собой, но не могу высвободить ноги. Наконец я скатываюсь с кровати на пол. Этого достаточно. Я больно расшибаю голову, но развязываю узел. Шатаясь, я спускаюсь к телефону и смотрю на номер штаба артиллерии. Я звоню, но никто не отвечает. Тогда я решаю позвонить в полицию — пока не вспоминаю, что этот невидимый костюм — военная тайна. Кроме того, будет звучать не очень-то хорошо попросить полицейских преследовать невидимого человека в полночь. Так что остается только одно. Паккард Гэллстоуна еще стоял снаружи. Футци конечно же уехал на другом автомобиле.
Я с трудом сажусь в машину, у меня болят ноги, но мне совсем не трудно разогнать машину до девяноста в час. Когда я думаю о том, как этот невидимый маленький японец крадется и пытается убить Горгонзолу и украсть его планы, я знаю, что нельзя терять времени. Ровно через семь минут я подъезжаю к старому пункту назначения. Заведение темное, но открытое, и я очень быстро поднимаюсь по лестнице на второй этаж. В кабинете горит свет, дверь открыта. Они внутри — и я вижу по открытой двери, что Футци с ними. Невидимый. Я на цыпочках вхожу и заглядываю внутрь. Вокруг стола сидят четыре персонажа, и это точно.
Горгонзола с ними. Перед ним открытый портфель, и он говорит очень быстро. Но я единственный, кто видит, что за ним. Это неподвижно висит в воздухе, но готово к действию. Большой черный револьвер в руках невидимого японца. Я бросаюсь в дверной проем и хватаю револьвер. Криков много, но я держу оружие в руках. Затем раздается настоящий вопль. Естественно, все эти птицы видят только меня, размахивающего ружьем. Они не видят никакого невидимого Футци, и я не могу кричать им, чтобы они искали его. Он может прятаться где угодно в комнате, и никто его не заметит.
Поэтому я просто разворачиваю пистолет, направляю его в идеальное яблочко и стреляю в Футци. И именно так я сохраняю военную тайну.
Левша Фип перестал размахивать сельдереем и сунул его в рот.
— Теперь я понимаю, почему ты расстроился, когда я сказал, что не вижу тебя, — сказал я. — Должно быть, у тебя был большой опыт по этой части.
— Конечно. Но теперь все в порядке. Горгонзола дал артиллерийскому отделу свою новую химическую формулу невидимости, его жена дала Гэллстоуну свободу, а я дал этому маленькому японскому шпиону свинцовую пилюлю.
Я закашлялся.
— Насчет того случая с японцем, — сказал я. — Меня беспокоит только один вопрос.
— Да?
— Ну, ты сказал, что на нем был невидимый костюм, и никто его не видел. И все же тебе сразу удалось застрелить его. Как?
Фип покраснел.
— Не люблю говорить точно, — признался он. — Но упомяну, что у меня возникли подозрения в ту ночь, когда Футци околачивался поблизости, желая заполучить костюм. Я решаю придумать, как сделать костюм менее незаметным, на случай, если его будет носить кто-то другой. Так я и сделал, и в результате, когда Футци надел его, он дает мне цель, которую сам не заметил, ведь он торопится надеть его.
— Какую цель? — настаивал я.
— Отказываюсь говорить, — ухмыльнулся Фип. — Все, что я могу сказать, это то, что перед тем, как запереть невидимый костюм на ночь, я взял ножницы и вырезаю большую дыру в седалище невидимых штанов.
Когда Левша Фип подошел к моему столику в заведении Джека, я вскочил на ноги, задыхаясь от несварения.
— Позволь мне смахнуть это с тебя, — сказал я. — Нервы этих неосторожных официантов заставляют их проливать подносы, полные китайского рагу на костюм.
Брови Фипа поднялись и закружились над его худым, угрюмым лицом. Его рука жестом пригласил меня обратно на мое место.
— Никто не пролил на меня китайское рагу, — поправил он. — Это не овощи — это ткань моего костюма.
Я взглянул еще раз. То, что я увидел на костюме Фипа, было больше похоже на вязь, чем на плетение. Ткань его костюма диссонировала разноцветными вставками. Когда Фип сел, я покачал головой.
— Не понимаю тебя, Левша, — пробормотал я. — Эта кричащая одежда, которую ты носишь — у тебя такие предпочтения в цвете! Ты когда-нибудь носишь что-нибудь спокойное?
— Конечно, — огрызнулся Фип. — Наушники.
— Я имею в виду, почему эти ужасные узоры и цветовые сочетания? Разве ты не любишь красоту?
— Конечно. Мне нравятся блондинки.
— Нет, — поспешно поправился я. — Я говорю об эстетике.
— Эстетика? У меня была эстетика в прошлом году, когда мне выдернули миндалины.
— Это анестезия, — сказал я ему. — А тебе не нравятся мягкие пастельные оттенки на картинах и гобеленах? Разве тебе не нравится спокойное богатство, скажем, прекрасного восточного ковра?
— Ковры! — прорычал Левша Фип.
— Но ты не…
— Ковры! — взвыл Фип. — Жуки на коврах!
— В чем дело, чувак? Я только спросил, любишь ли ты ковры.
Брови Фипа ощетинились, как две зубные щетки. Он наклонился еще ближе и проговорил сквозь сжатые губы:
— Ковры для кружек, головорезов и слизняков, — проскрежетал он. — У меня дома на полу только плитка, линолеум или пустые бутылки из-под джина. Ковры никогда!
— Почему? Что ты имеешь против ковров?
— Ты меня об этом спрашиваешь? Может быть, я не рассказывал тебе про поход на аукцион Оскара?
— Может быть, — ответил я. — Я никогда не знал, что ты ходил на аукцион.
— Это последнее, что я посетил, — пробормотал Левша Фип, закрывая глаза. — Когда я думаю, что из этого может случиться со мной, холодный озноб пробегает по моему позвоночнику как по ипподрому.
Что-то в голосе Фипа заставило меня захотеть услышать эту историю. А может, дело было в том, что он схватил меня за лацканы и держал так, чтобы я не мог убежать.
— Я расскажу тебе о своем опыте с ковром, — пробормотал он. — Тогда мы сможем оттаять.
— Зачем?
— Потому что, — прошептал Левша Фип, — это превратит твою кровь в лед. Я сидел, медленно охлаждаясь, пока Фип разматывал язык…
Как ты знаешь, я личность довольно активная. Просто живчик. Лень сводит меня с ума. Ну, однажды встаю я рано утром, готовый к большому дню. Я как раз вытаскиваю пробку из своего завтрака, когда понимаю, что делать нечего.
Это ужасное чувство для такого амбициозного парня, как я, но это правда. Сегодня мне вообще нечего делать. Гонки не проводятся. Никаких футбольных матчей не будет. Все пинбол-автоматы закрыты. В бильярдной Болтуна Гориллы даже не играют в кости. Другими словами, делать нечего.
Естественно, любой здравомыслящий гражданин поймет, что единственный выход — это забраться обратно в постель, пока не откроются бурлескные шоу. Но сегодня я весь пронизан энергией, поэтому решаю выйти и прогуляться. Я ковыляю вниз по старой улице примерно с час, когда обнаруживаю, что подхожу к магазину Оскара. Этот безработный Оскар — парень, что управляет секонд-хендом в конце улицы. Свое прозвище он получил за большие вывески, которые развешивал по всему фасаду своего дворца.
Над магазином висит большой баннер во весь фронт:
ПРОДАЕТСЯ БИЗНЕС
БУДЕТ СВОБОДНО ЧЕРЕЗ ТРИДЦАТЬ ДНЕЙ
ИСТЕКАЕТ ПРИНУДИТЕЛЬНАЯ ПРОДАЖА-АРЕНДА
Трудно прочитать слова на этих вывесках. Они сильно выцвели, потому что прошло должно быть около двадцати лет. Но у Оскара сегодня новые.
СНИЖЕНИЕ ЦЕН
говорит первая вывеска.
ПОЛНЫЙ ЦЕНОРЕЗ
говорит вторая.
ЦЕНЫ ИСТЕКАЮТ КРОВЬЮ
заявляет третья.
Есть еще одна прямо под ними, которая гласит:
ОГНЕННАЯ ПРОДАЖА
Но я не обращаю на это внимания. Безработный Оскар из тех, кто начинает распродажу каждый раз, когда закуривает сигару. Что случается довольно часто, потому что Оскар находит много сигар перед бордюром. Вывеска, которая меня интересует, висит над дверью.
АУКЦИОН СЕГОДНЯ!
Конечно. Я заглядываю внутрь и вижу множество образцов вокруг большого прилавка; Оскар стоит за ним, похожий на судью с молотком в руке. Так что я думаю, что у меня есть время, и я смогу убить его, взглянув на этот аукцион. Я вхожу внутрь и слушаю, как Оскар начинает разглагольствовать.
— Джентльмены, — тявкает он, как будто в толпе кто-то есть. — Как вы знаете, сегодня мы продаем поместье покойной миссис Бобо Щупс. Мы имеем честь распоряжаться домашним имуществом этой миллионерши — ее драгоценной коллекцией старых мастеров, ее антиквариатом и сокровищами искусства, ее бесценными восточными диковинками.
Затем он начинает продажу. Ну, чтобы сделать длинную историю утомительной, он не так горяч. Вещи, которые он продает на аукционе, очень высокого класса, но клиенты — нет. Они предлагали всего полдоллара или доллар за все прекрасные картины и керамику. Это позор — я не заядлый коллекционер искусства, но из того, как он это описывает, я вижу, что это все настоящий Маккой, если восточная мебель когда-либо была сделана любым Маккоем.
Бедный Оскар разогревается и потеет. Он хватает пару горшков и машет руками.
— У меня здесь два великолепных образца династии Сун, — говорит он. — Две изысканных китайских плевательницы.
Они идут всего за шесть баксов.
— А вот редкая чашка династии Минг, — говорит он и бросает ее старому козлу за десять центов.
Так оно и есть. Он продает футляр египетской мумии музыканту, который хочет, чтобы в нем хранилась его басовая виолончель. Он избавляется от индуистских идолов и сиамской резьбы за доллар или два. Это разбивает ему сердце. Кроме того, некоторые умные деятели в толпе продолжают делать веселые замечания, и это очень смущает бедного Оскара. Он вытаскивает большую стойку и говорит:
— Теперь мы приступим к уничтожению этой замечательной коллекции персидских и восточных ковров.
Кто-то сзади кричит ему:
— Избавься от этого хлама и начинай распродавать гарем!
Это чересчур для Оскара. Он объявляет, что в продаже наступит пятиминутная пауза, и отодвигает прилавки. Я знаю, что он собирается выпить, поэтому быстро бегу за ним и ловлю его на месте преступления.
— Да это же Левша Фип, — говорит он, узнав мои губы на бутылке. — Ты зрелище для воспаленных глаз. И у меня сегодня глаза болят от вида этой вшивой толпы.
— Жаль, — сочувствую я.
— Ну, это моя вина, — пожимает он плечами. — Эта коллекция миссис Бобо Щупс известна во всем мире. Дюжина крупных экспертов и востоковедов телеграфируют и звонят, что появятся сегодня. Я ожидаю, что они заплатят тысячи за некоторые из этих редких и любопытных предметов. Поэтому я регулярно рассылаю гравированные объявления, очень высокого класса.
Только я совершаю ошибку. Я напечатал в объявлении, что продажа начинается в три часа дня. И когда я подаю уведомление на законных основаниях, я устанавливаю время для двух. По закону я должен начать аукцион в два, и вот я здесь, на час раньше. Никто из больших шишек еще не прибыл, и эта штука почти ничего не делает.
Одной рукой я похлопываю его по спине, а другой тянусь за бутылкой. Оскар смотрит на меня.
— Фип, я должен поднять цену. Может быть, подкинешь мне шиллинг?
— Ты имеешь в виду, сделать ставку против некоторых из этих клиентов и заставить их делать ставки выше?
— Я ценю, если ты это сделаешь, — говорит мне Оскар. — Выпей еще и за работу.
Итак, мы возвращаемся в аукционный зал, и это то, что я делаю. Когда Оскар поднимает ковер, и кто-то предлагает два доллара, я предлагаю три. И так далее.
Арабские одеяла в ряд. Затем Оскар добирается до конца кучи. Он вытаскивает пыльный старый рулон, перевязанный нитями на концах. И он произносит небольшую речь. Он говорит:
— Друзья, у меня здесь очень необычный предмет, только что привезенный из-за границы.
— Какая-то баба? — орет в ответ Хеклер. Но Оскар бросает на него злобный взгляд, и он замолкает.
— Это один из ковров, которые миссис Бобо Щупс покупала во время своей последней поездки на восток. Он прибыл только после ее смерти, поэтому я не могу рассказать вам его историю. Он не был развернут, но будет продан невидимым в своем первоначальном состоянии. Я могу заверить вас, что это очень хороший товар, из-за сложного способа, которым он был завернут и упакован. Но я готов отпустить его за самую высокую цену, чтобы ускорить продажу.
Оскар поднимает рулон ковра, связанный на концах нитями, и размахивает им.
— Ваши предложения?
— Два бакса, — кричит парень справа от меня. Оскар свирепо смотрит на него.
— Два бакса? Я оскорблен. Кто знает, что в этом драгоценном свертке? Помните — Клеопатра сама пришла, завернувшись в ковер, когда навещала Антония. Возможно, она прячется внутри.
— В таком случае пятьдесят центов, — говорит он. — Хотя я предпочитаю Джину Тирни.
— Пятьдесят центов! — фыркает Оскар. — Почему? Этот ковер, возможно, стоит тысячи. Миссис Бобо Щупс платит кучу денег за свои ковры.
— Меня не волнует, что она грязная красотка. Мне все равно, как она выглядит. Я ставлю пятьдесят центов! — словно щелкает затвором.
Итак, я вижу, что должен сделать здесь ставку в несколько шиллингов. Я ставлю доллар. Хеклер предлагает два. Я возвращаюсь с тремя. Он предлагает пять. Он у меня, так что я ставлю семь. Он предлагает восемь. Я пожимаю плечами и ставлю десять.
— Десять долларов! — кричит Оскар. — Я слышу больше?
Я жду Хеклера. Сейчас он будет поднимать ставку. Но… он этого не делает! Оскар вдруг стучит молотком.
— Продано за десять долларов, — кричит он. Я просто стою с открытым ртом. Я не ожидал такой ситуации. Вдруг я обнаруживаю, что просто покупаю паршивый кусок ковра за десять долларов. Это ужасно. Но ничего другого не остается, как подойти к Оскару и взять ковер. Я даю ему десять долларов. Потом снова надел ботинок, откуда его вытащил.
— Обманщик! — шепчу я себе под нос.
— Извини, — говорит Оскар. — Кто знает? Может быть, в этом что-то есть.
— Конечно. У меня болит спина, когда я несу домой этот кусок мешковины, — отвечаю я.
И я беру тяжелый ковер и выхожу, сгорая. Я все еще тлею, когда падаю на тротуар. Настолько, что я не замечаю входящего парня, и он врезается в меня в дверях. Я спотыкаюсь и чуть не роняю ковер. Он оборачивается.
— Прошу прощения, — говорит он.
Я готов сделать ему несколько горячих замечаний, когда взгляну еще раз. Я вижу, как он вылезает из большого лимузина длиной в полквартала. Поэтому я изменяю свои замечания, прежде чем открыть рот. Я снова смотрю и понимаю, что он довольно старый рассол, щеголеватый парень с длинной белой бородой, свисающей до пояса. Поэтому я еще больше модифицирую свои замечания.
— Не дави на меня, болван, — смотрит он на меня, и я вдруг начинаю дрожать. Потому что у него есть пара очень темных глаз с блеском в них, как неоновые огни в похоронном бюро. Эти глаза сейчас прожигают дыру в том, что я прочесываю.
— Ты был на аукционе внутри? — спрашивает он очень быстро. Я признаю это.
— Все уже завершилось? — спрашивает он, взволнованный.
Я отвечаю, что да, почти все уже продано. Папочка подпрыгивает на тротуаре, когда слышит это. Он чуть не падает лицом вниз или наоборот, только мисс борода запуталась в моем пальто, и оно поддерживает его.
— Скажи мне, что еще не поздно, — выдыхает он.
Я понимаю, что он, должно быть, один из тех крупных коллекционеров, о которых мне рассказывал Оскар.
— А как насчет ковров? — кричит он мне.
— Боюсь, ковры уже разошлись, — отвечаю я. — На самом деле я сам купил пару ярдов восточной сырной ткани.
Лицо Папочки багровеет, что очень мило сочетается с его белой бородой. Он прыгает вверх и вниз, почти срывая с меня пальто.
— Десять тысяч танцующих демонов! — кричит он. — Я могу опоздать! Прочь с дороги, прочь от высоких, раскаленных, шипящих адских петель!
И он вырывается через дверь на аукцион, чуть не выбивая ковер из моих рук. Я пожимаю плечами, а затем начинаю тащить и тянуть. Нести этот ковер домой — подлая работа. Я иду, стараясь вспомнить то шикарное проклятие, которым разразился тот парень, потому что сейчас я в настроении ругаться. Хуже того, я даже не могу как следует держаться за ковер. Она все время скользит у меня под мышкой, свисает спереди или извивается сзади. В результате я спотыкаюсь о бордюр, иду боком и очень медленно продвигаюсь вперед.
О том, как Оскару удается догнать меня до того, как я возвращаюсь домой, я слышу, как позади меня щелкают ноги; кто-то бежит очень быстро. И появляется Оскар, его лицо багровое, как у старика, который налетает на меня.
— Оскар. — говорю я удивленно, — Я так понимаю, ты закончил аукцион. Что привело тебя сюда?
— Моя совесть, — выдыхает Оскар, тяжело дыша. — Фип, я понимаю, что разыграл перед тобой грязный трюк, когда заставил тебя взять ковер. В конце концов, ты работаешь на меня, и можешь ли ты помочь, если торги пойдут не так? Это так беспокоит меня, что я бросил все и пошел за тобой. Мысль о моем проступке пронзает меня до глубины души. Задевает за живое.
Даже не знаю, чем это огрели Оскара, но сразу заинтересовался. Оскар хватает меня одной рукой за воротник, а другой за ковер.
— Я верну тебе твои десять долларов, Фип, — говорит он. — Это справедливо?
Ну, это звучит справедливо для меня, и это именно то, что с ним не так. Исходя из такой личности, как Оскар, это на него совсем не похоже. Поэтому я немного тяну время.
— Может, я не хочу продавать, — говорю я.
Лицо Оскара становится почти черным.
— Ты должен, — умоляет он. — Это на моей совести. Это трогает мое сердце.
Тут я понимаю, что он лжет. Потому что у Оскара нет совести, а его сердце такое твердое, что ничто не может его тронуть.
— Я оставлю ковер для своей комнаты, — говорю я. — Он прикроет окурки.
Оскар фыркает.
— Я знаю, что ты чувствуешь, и не виню тебя. Чтобы компенсировать все твои хлопоты, я дам тебе пятнадцать долларов.
— Нет, — отвечаю я.
— Двадцать.
Прямо тогда и там я получаю счет. Кто-то еще хочет купить этот ковер по более высокой цене, и Оскар думает, что сможет забрать его у меня. Поэтому я просто качаю головой и продолжаю идти.
— Этот ковер не продается, — кричу я. — И это все!
Оскар вопит, но я игнорирую его и ухожу. Теперь мне не терпится вернуться домой. Интересно, что это за тряпка? Я помню, как Оскар рассказывал о том, как Клеопатра приходит свернутая в ковер, и я могу только представить, как разворачиваю его и вижу, как Лана Тернер выскакивает оттуда. Или во всяком случае, что-то ценное и редкое. Когда я поднимаюсь по лестнице в свою комнату, мне приходит в голову другая идея. Возможно, кто-то прячет золото или драгоценности в рулоне ковра. Может быть, какие-то арабы контрабандой вывезли алмазы из страны. Кто знает? Ковер достаточно тяжелый, и завязан он очень туго. Я очень хочу открыть его.
Но как только я открываю дверь, на лестнице раздается топот, и наверх бежит тот старичок.
— Подождите еще минутку, — кричит он. — Вы мистер Левша Фип?
— Так мне сказала мама, — признаюсь я.
— Оскар направил меня сюда, — хрипит он. — Это очень важно.
— Кто вы? — спрашиваю я.
— Вы читаете по-английски? Вот моя карточка — не сгибайте ее, — говорит старина.
Я беру карточку и читаю имя.
ЧЕРНАЯ МАГИЯ
Чудотворец
— Это что, шутка? — спрашиваю я. — Во-первых, вы не негр, а во-вторых, что такое тауматург — это какой-то мануальный терапевт?
Он слегка кланяется и улыбается.
— Признаюсь, все это немного необычно, — говорит он мне. — Но, видите ли, тауматург — это маг. И черное искусство действительно очень подходящее название.
— У меня нет времени смотреть карточные фокусы, — отвечаю я. — Так что, если позволите, я пойду в дом и подою козу.
Он поднимает руку, и я вижу, как его темно-красные глаза снова смотрят на меня.
— Не будьте дураком, — говорит он очень мягким голосом, как бормашина дантиста. — Я не фокусник. Я колдун. Воскреситель. Чародей. Геомансер.
— Обзываться бесполезно, приятель, — говорю я ему.
Но я действительно впечатлен. В коридоре темно, а передо мной стоит старик с горящими красными глазами и длинными тощими когтями, цепляющимися за мое пальто.
— Я хочу купить ваш ковер, — шепчет он.
— Что, еще один?
— Поверьте, для меня очень важно получить его. Мне это нужно, и я готов хорошо заплатить. Я предлагаю пятьсот долларов.
— Пятьсот…
— Тогда тысячу. Деньги не имеют значения. Тысячу долларов за ковер!
— Братья Нельсон должны меня видеть, — шепчу я. — Я могу стать звездным продавцом.
Но я быстро прикидываю. Сначала Оскар хочет выкупить его, а потом этот представитель черного искусства. Может быть, они оба сумасшедшие. И снова — Оскар говорит толпе, что этот ковер завернут и отправлен, и никто его не видит. Он говорит, что миссис Бобо Щупс платит большие деньги за свои вещи. Может быть, ковер стоит денег. Может быть, это стоит намного больше.
Я думаю о золоте и драгоценностях, которые могут быть спрятаны в нем. Я думаю о Клеопатре. А потом я поворачиваюсь к магу и качаю головой.
— Нет, я не продаю этот ковер, — говорю я ему.
— Две тысячи, — шипит он.
— Нет.
На этот раз мне очень трудно сказать «нет». Две тысячи — очень убедительный аргумент, и его два глаза тоже вполне убедительны. Они смотрят на меня, и когда они смотрят на ковер, они голодны.
— Приходите в другой раз, — с трудом выговариваю я. — Я должен все обдумать.
— Хорошо, мистер Фип. Но черное искусство не должно быть сорвано, я предупреждаю вас! Рано или поздно я получу этот ковер.
И он скатывается с лестницы. Я попадаю домой. Теперь я на грани сумасшествия, чтобы открыть этот ковер. Я бросаю его на пол и бегу в шкаф, чтобы повесить пальто и шляпу. В шкафу очень пыльно, и я кашляю и прочищаю глаза, когда выхожу. Я смотрю на ковер на полу и снова тру глаза. Потому что провода на конце ковра оборваны. Я могу поклясться, что они были связаны минуту назад, когда я бросил его, но теперь они развязаны. Толстые провода тоже. Ковер лежит на полу.
Я бросаюсь к нему и разворачиваю. Очень осторожно, дюйм за дюймом, так что, если внутри есть драгоценности или монеты, я не пропущу их. Но там ничего нет. Я полностью разворачиваю ковер, и он растягивается по полу. Я смотрю на него. Что я вижу? Платиновая кайма с драгоценными камнями в узоре? Золотая бахрома на серебряном ковре? Прочное плетение из десятидолларовых купюр и военных облигаций?
Нет.
Я вижу грязный-грязный старый кусок мешковины, который я не использовал бы, чтобы покрыть пол курятника. Он рваный по краям. Края разорваны, и через них проходит узор, похожий на карту отступления Гитлера в России, и в два раза более грязный. И я отказался от двух тысяч долларов вот за это!
Я вскрикнул и в ярости ударил себя по лбу. На самом деле, я ударил себя довольно сильно, и это сбило меня с ног, я ринулся к умывальнику, чтобы пустить холодную воду на голову. Так я и делаю, ругаясь себе под нос и под краном. Потом вытираю голову и снова оборачиваюсь, чувствуя себя лучше. Но один взгляд говорит мне, что я все еще не пришел в себя. Хуже. Я смотрю на ковер, который разостлал на полу. Только мне не надо очень пристально смотреть вниз. Потому что ковер плавает. Парит в воздухе!
Этот грязный старый ковер, этот отель для персидских блох, плавает в воздухе, примерно в футе от пола. Я просто стою с открытым ртом, показывая свои аденоиды и миндалины. Затем я чихаю, потому что облако пыли поднимается с ковра, когда оно летит по полу.
Проклятая тварь жива!
Вдруг я вспоминаю, как он выскальзывает у меня из-под руки, когда я его ношу, и как сами собой рвутся нити, и теперь я понимаю. Ковер живой. Он движется сам по себе!
Я так расстроен, что смотрю его, ничего не делая в течение минуты. И он всплывает, движется к открытому окну. Он вылетает в окно!
— Нет, не уйдешь, — замечаю я, бросаясь на пол и прижимая к нему летающую снасть. Ни один ковер стоимостью в две тысячи долларов не убежит и не оставит меня, даже если он будет плавать, как мыло цвета слоновой кости. Я опускаю ковер и прижимаю его к полу. С минуту я тяжело дышу, потому что давно уже не занимаюсь летающими снастями. Ковер подо мной извивается, как большая змея.
Я протягиваю руку, беру торшер и ставлю его на ковер, прикрепляя к полу. Потом подтаскиваю стул, чтобы удержать его, и засовываю бахрому под ножки кровати. Ковер падает на пол и лежит неподвижно. Я выхожу и наклоняюсь, чтобы еще раз взглянуть. Но кажется в нем нет ничего особенного. Это все еще грязная тряпка, вся грязная и рваная. Я смотрю на него, вижу, что он спокоен, и снимаю с него лампу и стул. Затем я сажусь на корточки и пытаюсь соскрести грязь, чтобы посмотреть, смогу ли я найти какой-то узор под ним, который говорит мне, что это должно быть. Все, что я получаю, это полный рот пыли. Я снова чихаю, и мой гнев вырывается наружу через нос.
— К черту все это дело! — кричу я. — Мне бы не хотелось ввязываться в такие неприятности — почему я не могу наслаждаться хорошей игрой в кости в заведении Болтуна Гориллы?
Вдруг дует страшный ветер. Я оглядываюсь, чтобы убедиться, что все еще чихаю, но нет. Я не создаю этот ветер. Это ковер. Потому что ковер движется. И я сижу на нем! На этот раз мы плывем прямо к открытому окну и через него. В следующую секунду я уже мчусь по воздуху над улицей, катаясь на ковре!
— Отпусти меня! — кричу я.
Но ветер душит голос прямо на выдохе. И прежде чем я успеваю закричать снова, что-то застревает у меня в горле. Мое сердце. Потому что мы несемся по небу, по улицам и домам, и когда я определяю скорость, я просто ложусь на лицо и закрываю глаза. Секунду спустя я чувствую ужасный удар и понимаю, что мы разбились. Я открываю глаза и сажусь.
Первое, что я ищу — это сломанные кости. Но сломанных костей нет. На самом деле костей вообще нет — кроме двух. Этидве кости валяются прямо на полу рядом со мной. Четыре и три. Потому что, когда я открываю глаза, я сижу в задней комнате бильярдной Болтуна Гориллы, наблюдая за игрой в кости! Я сидел на ковре, жалел, что не играю в кости у Гориллы, и ковер перенес меня туда!
Я смотрю вверх, все еще в замешательстве, и вижу, что мы влетели через открытый люк. Мы проделали это очень тихо, потому что нас никто не замечает, меня с ковром. Они все стоят на коленях вокруг костей на полу — четверо, включая самого Болтуна Гориллу. А перед ними куча салата, такая большая, что задохнется Моргентау. Поэтому неудивительно, что они слишком заинтересованы в игре, чтобы увидеть, как я делаю свою трехточечную посадку. Я очень дрожу, но начинаю понимать некоторые вещи о ковре. Вот почему черный волшебник хотел это купить, и почему это такой необычный предмет. Поэтому я очень туго скручиваю ковер под мышкой, прежде чем подойти к играющим и представиться.
— Никак это Левша Фип! — кричит Болтун. — Еще одна собака пришла погреметь костями, я полагаю?
Это значит, что я в игре. Теперь я сам очень люблю африканское поло, на самом деле это своего рода моя страсть. И мне действительно не терпится потрясти слоновую кость. Но я не хочу потерять и мой ковер, а это такое хитрое приспособление, что я не могу позволить себе упустить его из виду. Не могу придумать, где его припарковать, без якоря. Тогда у меня возникает идея.
— Мне бы очень хотелось поиграть с вами в шарики, джентльмены, — говорю я этим крысам. — Но я хочу, чтобы вы меня немного ублажили. У меня есть штуковина, который я называю «мой счастливый ковер». Я хочу, чтобы мы все поиграли в кости на его поверхности. Кроме того, — добавляю я вежливо, — мне не нравится, что вы все стоите на коленях на голом полу. Это недостойно, и протирает колени ваших брюк.
Они позволили мне развернуть ковер, мы все опустились на колени, и я взял кости в руки и начал делать из них кастаньеты.
За очень короткое время передо мной промелькнуло достаточно салата, чтобы сделать полноразмерный Сад Победы, и я очень счастлив. Каждый раз, при броске костей, я получаю либо семь, либо одиннадцать, и каждое очко, которое я бросаю, выпадает. Я предполагаю, что это все эти разговоры носят технический характер, если вы не понимаете сложную тактику игры в кости, но идея в том, что я выигрываю много денег.
Это не радует других. Наконец, когда Болтун Горилла получает кости, он очень сердится, потеряв около двухсот баксов. Он хватает кубики огромной перчаткой ловца, которую называет рукой, и трясет их.
— А теперь катитесь, будьте вы прокляты, — говорит он громовым голосом. Но когда он отпускает кости и делает змеиные глаза, это означает, что он проигрывает. Он снова берет кости, очень недовольный, и они шумят в его руке, как пара скелетов, занимающихся гимнастикой на жестяной крыше во время града.
— Давай, — повторяет он. — Сделайте это. Прямиком в Буффало.
Значит, я совершаю ошибку, не предупредив его вовремя. Но теперь уже слишком поздно. Потому что, когда он говорит «в Буффало», ковер поднимается с отскоком, и мы взлетаем через окно в крыше. Но быстро.
Слышны крики, вопли и вой. Нас пятерых швыряет на середину ковра, и мы путаемся в руках и ногах. Может быть, это займет минуту, может быть, десять. Тем временем мы воем в ночи. И когда мне наконец удается вытащить голову из-под этой кучи дергающихся тел, я смотрю вниз на землю и что же я вижу?
Ниагарский Водопад!
Мы едем в Буффало, все в порядке!
Примерно через минуту мы приземляемся на краю города, на свободной парковке.
Ночь безлунная, и я рад, потому что, если кто-нибудь увидит, как мы спускаемся, зенитчики очень быстро займутся делом. А так у меня и так хватает проблем с объяснениями ситуации Горилле и его приятелям. Естественно, их укачало от полета. Поэтому я рассказываю им историю.
— Господи! — замечает персонаж по имени Джей Даймрот Маккарти, который является ученым типом. — То, что у вас есть, это, вероятно, ковер-самолет, как в «арабских ночах».
— Ковер-самолет? — говорю я, в то время как идея внезапно щелкает в моем мозгу.
— Конечно, — говорит Даймрот. — Ковер-самолет, видите? Там используют восточные коврорезы, чтобы путешествовать на них для быстрого бегства. Как раз то, что нужно держать в гостиной для пудры, понимаете? Я всегда думаю, что это одна из этих ритуальных вещей, но вы видите, что я ошибаюсь. На счету вот он. И вот мы здесь.
Другие типчики слушают все эти объяснения и качают головами, пытаясь успокоиться.
— Что же нам теперь делать? — спрашивает Горилла.
— Может быть, мы сможем заставить его отвезти нас обратно в город, — предлагает Даймрот. — Ничего не стоит это попробовать. На нем нет счетчика. Если бы я был вы, Фип, я бы пригласил клиентов, чтобы показать. Все заплатят большие деньги за такой ковер.
— Да, но почему? — спрашиваю я. — Какая от него польза?
— Очень просто, — говорит мне Даймрот. — Клиент появляется в большом лимузине, не так ли? Вот так. Он хочет заменить машину и использовать летающий коврик во время техосмотра авто.
Мне это кажется логичным, поэтому мы все прыгаем обратно на ковер.
— Я хочу вернуться к Болтуну Горилле, — говорю я очень громко. И ковер крутится вокруг, взлетает, и мы отправляемся обратно. На этот раз никто так не напуган. Что касается меня, я даже привык путешествовать по воздуху, поэтому, когда мы пролетаем мимо, я смотрю вниз на весь пейзаж, и в мгновение ока мы спускаемся на улицу. Горилла чуть не лишается головы, когда мы проскальзываем под телефонными проводами, но за ними нет никаких проблем. Ковер отлично управляется, и мы проплываем через окно в крыше и приземляемся даже без удара. Как только мы все приземлились, они столпились вокруг меня и начали соображать. Вся банда загружена схемами.
— Почему бы тебе не открыть бюро путешествий? — предполагает один парень.
— Чушь собачья. Используй ковер для такси, — говорит Горилла.
Кто-то еще предлагает экскурсии по городу. И естественно, в толпе находится маленькая крыса с хитрым лицом, которая выходит с предложением контрабанды алкоголя. Разумеется, я отказываюсь, указывая, что это не только нечестно, но и что на ковре недостаточно места для перевозки большого количества бутылок. Кроме того, я не хочу связываться с этими болванами по каким-либо делам, пока не выясню эту ситуацию для себя. У меня есть ковер-самолет. Это такой вопрос, который требует размышлений. Я не хочу идти на сомнительное дело. Поэтому, в конце концов, я возвращаюсь на ковер и говорю: «домой, Джеймс». Ковер поднимает меня, и я улетаю по воздуху с величайшей легкостью.
Всю дорогу домой я ломаю голову, пытаясь понять, что со всем этим делать. Но когда я, наконец, проскальзываю в открытое окно и приземляюсь, возникает новая проблема. Она проистекает из кресла в моей комнате, где и сидит. И имя проблемы — волшебник черного искусства, тауматург. Он смотрит на меня, когда я спускаюсь. Я слабо улыбаюсь ему и снова закрепляю ковер под столбиками кровати, стараясь делать вид, что ничего не происходит. Но это бесполезно. Он видит, каков счет.
— Итак, — приветствует он меня. — Ты знаешь секрет.
Я киваю. Он пожимает плечами, поднимает бороду и крутит ее кончик.
— Слишком плохо. Годами я тщетно ищу ковер-самолет. Я часто бывал на базарах Испахана, Тегерана, Дамаска, Алеппо. Я прочесывал базары отсюда до Хайдарабада. Мои агенты шли по следу сказочного ковра-самолета.
И в конце концов глупая женщина, эта миссис Бобо Щупс, случайно натыкается на него. Она покупает его как часть партии ковров, даже не представляя, что она приобретает легендарный ковер из Восточных сказок. Она умирает. И глупый аукционист разыгрывает его для безмозглого мужлана.
— Ты ошибаешься, приятель, — поправляю я. — Я сам купил этот ковер.
Он улыбается.
— Ладно, оставим это. Главное, что теперь ты знаешь истинную ценность этого ковра. И я снова готов предложить хорошую цену. Скажем, десять тысяч долларов?
Так вот, нет ничего лучше, чем услышать, как кто-то говорит: «десять тысяч долларов». Это очень милая фраза и она ласкает мне слух. Но я все еще играю на интуиции, поэтому тяну время.
— Почему этот ковер стоит для тебя десять тысяч? — спрашиваю я. — Если ты один из этих волшебников, как утверждаешь, зачем тебе летающий ковер? Как я слышал, вы можете делать почти все, что хотите.
Черный маг снова садится и вздыхает. Ветер треплет его белую бороду. Потом он снова вздыхает, и слезы наворачиваются на глаза. Он поднимает кончик бороды и вытирает их ею. Потом сморкается.
— Быть волшебником не так-то просто, — стонет он. — Это ужасная жизнь. Если бы ты знал, как мне тяжело, ты бы пожалел меня и дал мне ковер.
— Не вешай мне эту лапшу на уши, — отвечаю я. — Волшебники могут все.
— Ты ошибаешься, — говорит черный маг. — Может быть, я смогу объяснить тебе, если открою свой секрет.
— Твой секрет?
— Да, — шепчет маг. — Видишь ли, я сын ведьмы.
— Да что ты говоришь!
— Это правда, — вздыхает он. — И мне интересно, если ты знаешь, что это значит? Родиться в ужасном маленьком домике в лесу. Без удобств городского дома, без печи, без водопровода. Никогда не иметь отца. Никогда не иметь других детей, чтобы играть. Просто сидеть в этом ужасном доме весь день, с ужасным запахом серы внутри. Твоя мать всегда варит что-нибудь на огне — большие котлы с травами и ужасную кашу, которая воняет. Она варит столько зелья, что у нее нет времени готовить для тебя.
— У меня никогда не было такого опыта, — признаюсь я. — Хотя, насколько я помню, мама иногда наливала в ванну джин.
— Это другое дело, — вздыхает маг. — У тебя нет игрушек, если ты сын ведьмы. Просто куколки — не нормальные куклы, а куколки. Маленькие восковые фигурки, куда ведьмы втыкают булавки. Она дает их тебе поиграть, и все. И эта ужасная черная кошка — ее фамильяр! Если погладишь ее, она царапается.
А потом ты так часто остаешься один. Она всегда ходит на черные шабаши и все такое, и ее метла никогда не стоит в углу. В канун мая и Хэллоуина, и все время в течение года вы остаетесь одни в этом отвратительном доме. Помню, как-то раз я пил любовное зелье в детстве, когда остался дома один. Оно только расстроило мой желудок.
Маг снова вздыхает.
— Это моя жизнь, — продолжает он. — Никакой школы. Я каждый день изучал книги по магии и колдовству. Творил заклинания и изучал гороскопы, изучал ужасные предметы, такие как антропомантия и литиомантия, и гадание. Я работал годами в полном одиночестве. Это собачья жизнь. А когда она умерла, я остался один. Не успеваю я опомниться, как уже впутываюсь во вторую закладную и кучу всяких юридических штучек. Я не наследую ничего, только кучу долгов перед демонами. И я уже старик для своего времени.
Посмотри на меня, посмотри на мои морщины и бороду! Выгляжу ли я как молодой и счастливый человек? Я выгляжу так, будто мне нравится практиковать магические силы?
Он начинает плакать, и мои глаза немного затуманиваются. Звучит ужасно. Представьте себе этого бедного чародея — возможно, он даже никогда не увидит шоу, не сыграет на музыкальном автомате или не сделает ничего с культурой!
— Тогда, что еще хуже, я узнаю, что не могу даже посетить черный шабаш. Из-за того, что мама упала и сломала свою метлу, когда умерла. Знаешь, что это значит для волшебника? Это означает позор! Это как не посещать собрания профсоюзов или платить взносы ложи. Если я не появляюсь хотя бы раз в год на черных шабашах, я весь очищаюсь.
Потом он рассказывает мне о «черных шабашах» — мальчишниках для ведьм и волшебников. Что-то вроде пикника, только немного более дикого. Они собираются где-нибудь на вершине холма или горы в Европе, танцуют и разговаривают о делах. Затем появляется большой босс с вилами вокруг и дает им свои заказы на предстоящий год. И это то, что так расстраивает черное искусство.
Без метлы он не сможет добраться до шабаша. И один из них скоро появится, на Хэллоуин.
— А как насчет самолета? — спрашиваю я.
— Не говори глупостей! В прошлом я путешествовал на самолете или лодке. Но с этой войной — как я могу добраться до Европы? Или горы Гарца? Приоритеты фиксируют это так, что я не могу даже купить частный самолет для себя, не говоря уже о бронировании в качестве пассажира. Вот почему мне нужен твой ковер-самолет. Вот почему я ищу его. Это единственное средство передвижения, оставшееся мне, и если я не доберусь до шабаша, со мной все будет кончено. Потому что у большого босса есть отвратительная привычка избавляться от нас, колдунов, когда ему не подчиняются.
Ну, эта песня и танец, которые он мне исполнил, меня смягчили. Думаю, с тем же успехом я мог бы взять десять штук и отпустить ковер. Что хорошего от этого в любом случае? И если он должен добраться до этого его черного шабаша…
— Но какое соглашение у тебя с большим боссом? — спрашиваю я.
Черный маг улыбается.
— Я вижу, ты умен, — бормочет он. — Поэтому я не буду скрывать этого от тебя. Я очень хочу посетить этот шабаш, потому что это мой единственный шанс увидеть большого босса. И если я увижу его, я заключу сделку, которая даст мне огромную власть. Если хочешь, мы можем разделить ее вместе.
— Потому что ты прав, Фип. Волшебник может получить все, что пожелает, если он заплатит за это. Вы знаете, какова эта цена. Ваша душа. У тебя ведь есть душа, правда, Фип?
— Думаю, да.
— Хорошо. У меня тоже есть.
Черный маг хихикает. Теперь он уже не так печален, и смех стоит послушать.
— Да, хотя я в долгу перед Большим Боссом, у меня есть душа, за которую можно поторговаться. И я заключу сделку.
В моей комнате довольно темно, но глаза мага сияют очень ярко. Его зубы тоже блестят. Почему-то я чувствовал бы себя лучше, если бы не видел их так хорошо. Они беспокоят меня. Как и его смеющийся голос.
— Да, и какая это будет сделка! Потому что я хочу власти, Фип. Великая сила. Теперь, во время войны, появятся новые шансы подняться, править. Представь себе волшебника, со знанием заклинаний и чар, захватившего контроль над целыми народами! Управляющего армиями! Направляющего судьбы! Я, который обретается во тьме, который должен изучать и корпеть над заплесневелыми фолиантами, растрачиваю свою жизнь впустую, мне надоело сидеть в тени. Я хочу править. И время пришло.
В Европе есть человек, Фип. Больной, невротический, полубезумный человек, который верит в магию. В астрологию и звезды. Он всегда готов слушать, быть ведомым теми, кто называет себя магами. Но я не шарлатан. Я хочу добраться до этого человека — заставить его поверить в меня. Сделать себя его хозяином. Отдавать ему приказы и следить, чтобы он повиновался. Вот такую сделку я заключу на шабаше, Фип! Теперь ты понимаешь, почему я должен туда добраться? Теперь ты понимаешь, почему мне нужен твой ковер?
Я вижу все хорошо, и мне это немного не нравится.
— Это не игра в кости, приятель, — говорю я ему. — Я все еще не продаю ковер.
Черный маг встает. Я раньше не замечал, насколько он высокий. Как противно он выглядит в своем длинном черном пальто. Он указывает на меня костлявым пальцем.
— Ты смеешь отказываться, жалкий негодяй? Ведь это означает богатство для вас! У тебя здесь ничего нет — сидишь в этой грязной, пыльной комнатушке. Я бы не стал держать даже свинью в этом хлеву.
— Тогда убирайся! — кричу я, и подталкиваю его к двери.
— Я вернусь! — кричит он.
Но я хлопаю дверью по его бороде, и все, что он может сделать, это вытащить ее и спрыгнуть вниз по лестнице. Я действительно сгорел. Я не возражаю, чтобы он предлагал грязную сделку, но, когда он говорит мне, что я живу в грязной свалке, я очень злюсь. Потому что я слишком хорошо знаю, что живу в грязной дыре, и что-то внутри меня говорит, что сглупил, когда не взял его десять тысяч. Только я лучше буду дураком, чем крысой. Тем не менее, мое настроение испорчено. Уже поздно, и мне нужно немного поспать, поэтому я раздеваюсь перед сном. Перед тем как залезть внутрь, я вспоминаю ковер. Я не хочу, чтобы он улетел, поэтому хватаю его с пола, засовываю в шкаф и запираю дверь. В шкафу так пыльно, что я снова начинаю кашлять, и это еще больше злит меня. Я лежу в постели и горю. Что за день! Меня втягивают в покупку ковра, у меня репутация какого-то чудака со всеми моими друзьями, и сумасшедший фокусник приходит и угрожает мне.
Может быть, он появится снова с какой-нибудь фальшивой уловкой. Но я так не думаю. В любом случае, это проблема завтрашнего дня. Так, наконец, я засыпаю. И мне снится кошмар.
Следующее утро тоже проходит как в кошмаре. Я просыпаюсь, когда слышу стук в дверь. Я сажусь и спрашиваю:
— Кто там?
— Темный маг, — говорит голос.
А я ему:
— Заткнись и убирайся, усатый бабуин!
Потом я переворачиваюсь и сразу слышу шелестящий звук. Я снова сажусь. Я смотрю на дверь. Что-то просачивается в замочную скважину. Что-то белое, как туман. Небольшое облачко дыма. Оно течет очень медленно и кружится вокруг. Оно сразу становится толще. В тумане горит красное ядро. Глубокий красный цвет. И тут я узнаю его. Это цвет глаз черного мага. Темно-красные глаза. И вдруг вокруг глаз появляется лицо. И туман превращается в длинную белую бороду. Потом тело. Черный маг стоит в моей комнате!
— Я научу тебя не перечить желаниям волшебника! — шепчет он.
Не успеваю я опомниться, как он уже у двери шкафа. Он открывает ее. Я вижу, как он склонился над полом, шарит вокруг. Он поднимает ковер. Он выходит — и тогда я сажусь в постели. Потому что я не сплю. Я не сплю, а черный маг выкрал ковер прямо у меня на глазах!
— Эй ты, ковровщик! — кричу я.
Он просто поворачивается и смотрит на меня. Его красные глаза смотрят. Я смотрю в ответ. И вдруг я понимаю, что не могу отвести взгляд. Происходит то, что называется гипнозом. Я таращусь на него, как на хориста, а не на старого чудака с длинной белой бородой.
— Итак, — шепчет он. — У волшебника есть силы. И ты не сможешь двигаться. Я забираю твой ковер, Фип. Мне нужно лететь в горы Гарц. У нас как раз достаточно времени, чтобы сделать это.
Он ступает на ковер и встает перед открытым окном. Я пытаюсь отвести взгляд. И вдруг я это делаю. Я вскакиваю с кровати. Колдун улыбается. Одна его рука тянется к талии. Я думаю, что он тянет меня на удочку, но нет. Он просто поднимает бороду. Я вижу под ним, на шее, скрытый бородой, висит очень длинный, очень острый нож. Он достает его и машет. Я вижу, что он привык размахивать им.
— Ты любишь фарш? — спрашивает он. — Вот кем ты станешь, если приблизишься ко мне хотя бы на шаг.
Поэтому я просто стою, пока он ложится на ковер. Он отводит бороду в сторону, как носовой платок, и машет рукой на прощание.
— Ну, я полетел, — говорит он мне. А потом смотрит на ковер и бормочет: — Горы Гарца, пожалуйста.
Ковер поднимается и выплывает в окно.
Я дрожу от страха. Все кончено. Мой ковер исчез, он исчез, и эта сделка происходит. Придется заплатить адом — и я знаю, кто заплатит. Все мы, если черный маг пойдет по своему пути. А потом, когда я стою там, я слышу стук. Он доносится из-за моего окна. Я бросаюсь к окну и выглядываю.
Снизу доносится ужасный грохот, и я смотрю на переулок. На камнях лежит черный маг. На нем, как саван, ковер-самолет. Я спускаюсь в три прыжка, забираю мага и вызываю «скорую». Сначала я прячу ковер. Когда приезжают медики, я говорю им, что он выпал из окна, и после одного взгляда на тело они мне верят. А когда они уходят, я снова смотрю на свой ковер. Тогда я понимаю, что произошло. Я еще раз смотрю на свой шкаф и понимаю всю историю.
Впервые в жизни я благодарю свою счастливую звезду, что черный маг прав, когда говорит, что я живу на грязной старой свалке. Потому что это единственное, что спасает нас всех от сделки, которую он хотел заключить. Конечно, ковер больше не годится, так как он не летает, и я бросаю его в кучу пыли. Но, возможно, это так же хорошо, как все получилось. В любом случае, у меня есть велосипед.
Нахмурившись, я откинулся на спинку сиденья.
— Похоже, ты был на волосок от смерти, Левша, — признался я. — Но…
Фип бросил на меня кислый взгляд.
— Ты и твое «но». Всегда что-то беспокоит тебя, друг! Хорошо, что на этот раз?
— Ничего, — ответил я. — Совсем ничего. Только, видишь ли, я не могу понять, что заставило ковер-самолет упасть и убить колдуна. Раньше он всегда летал, не так ли?
— Да.
— Так почему же он упал?
— Это мое счастье, — сказал Фип. — Как я уже сказал, если бы я взял десять тысяч долларов, то никогда не избавился бы от этого черного колдуна, а он сделал бы свою грязную работу. Это чистая удача, что я отказался, и он погиб.
— Как ты догадался?
— Ну, если я возьму десять тысяч, то перееду из своей комнаты в квартиру получше. А ты знаешь, в какой дыре я живу. Все грязное и пыльное. И если я не нахожусь в своей грязной и пыльной квартире, то я не кладу свой ковер на ночь в грязный и пыльный шкаф, и он не лежит там, чтобы он больше не летал.
— Ты имеешь в виду, что ковер в шкафу убил черного мага, когда он им пользовался?
— Конечно. Это счастливый случай. Из-за того, что произошло в шкафу с ковром — что попало в него, чтобы заставить его упасть.
— Ладно, Фип! Что вообще попало в ковер-самолет?
— Моль! — сказал Левша Фип
На днях я сидел на своем обычном месте в обычной кабинке обычного ресторана, когда Левша Фип совершил свой необычный вход. Сначала я не заметил в нем ничего необычного. Его лицо все еще было похоже на лицо беглеца, спасающегося от пары лосиных рогов. Его костюм был таким же безвкусным, как всегда, а галстук растекся по рубашке, как мороженое. Когда мистер Фип уселся напротив меня, я заметил разницу.
— На брюках нет наручников, — заметил я. Левша Фип кивнул.
— Отныне я буду получать только по голове, — ухмыльнулся он. — И при этом я не думаю, что она поймает меня. На самом деле я в этом уверен.
— Кто? — спросил я.
Фип пожал плечами. На этом я успокоился. Некоторые аспекты его личной жизни не стоят пристального внимания. Если он решит жить в одиночку, это его дело.
— Нет, — продолжал Фип. — Никаких наручников — ни на брюках, ни на руках. Это новый костюм Победы.
— Похоже, он прошел через несколько кровавых битв, — сказал я. — Какая цветовая гамма! Это, конечно, не замаскировано.
Фип надулся.
— Не критикуй, — сказал он. — Я просто выполняю свою роль в военных действиях. Я отказываюсь от своих чашек, я ломаю свой рекорд японского Песочного человека, и я трачу свои деньги на облигации вместо блондинок.
— Очень патриотично.
— О, ничего страшного, — вздохнул Фип. — Я только хотел бы сделать что-нибудь действительно хорошее, как мой друг Джек.
— Джек? Какой Джек?
— Я не знаю его фамилии, — сказал Левша Фип. — На самом деле я даже не знаю, действительно ли его зовут Джек. Мы зовем его просто Джек, потому что у него никогда не было фамилии.
— Нищий, да? — заметил я. — Но что может сделать бедный человек, чтобы помочь победе?
В глазах Фипа вспыхнул огонек. Я вздрогнула, потому что знала, что будет дальше.
— Это целая история, — пробормотал он. — Я знаю, ты будешь рад услышать об этом.
— Прости, — выдохнул я. — У меня важная встреча.
— Неважно, насколько толсты твои подружки, — прорычал Фип. — Это такая история, которая приходит к тебе не каждый день.
— Слава Богу!
— Что это? Ладно, неважно. Я расскажу тебе историю так, как услышал ее от Джека, когда встретил его на днях.
Левша Фип высунул язык, и мы тронулись в путь. Далеко, далеко.
Этот парень Джек, ты мог бы сказать, что он живет на социальном дне. Его рост всего пять футов, и около года назад он забрался так далеко, что живет в пригороде — Пенсильвании. Может быть, он ездит туда из-за прохладного климата, потому что в городе для него довольно жарко.
При следующей встрече Джек говорит, что женится. Меня это не удивляет, потому что Джек всегда питает слабость к женщинам — в голове. Дама, с которой он связался, была около шести футов ростом, что довольно близко для парня с ростом Джека. Кроме того, она скроена по тем линиям, о которых думает Лонгфелло, когда писал «Деревенского кузнеца».
Но оказалось, что у нее есть небольшая ферма в горах Пенсильвании, и именно там сейчас живет Джек. Как раз в это время начинается война, и все говорят об оборонительных действиях. Джек очень патриотичен, как я уже сказал. Он готов внести свой вклад. В мгновение ока он въезжает в один из шахтерских городков, подходит к бюро по трудоустройству и устраивает жену на работу на мельницу.
Война приближается, и даже этого Джеку недостаточно. Он идет на другую мельницу и нанимает жену на ночную смену.
— Мы должны работать день и ночь, — говорит он. — Я сожалею только о том, что у меня есть только одна жена, которую я могу подарить своей стране.
Так что вы видите, как обстоят дела с Джеком. Его жена уходит на работу, а он остается дома и ухаживает за фермой. Не проходит и дня, как он делает что-нибудь, чтобы украсить это место, — например, вырезает свои инициалы на дереве, очень причудливо, или украшает крыльцо красивыми рыбацкими мухами. По той или иной причине, поскольку женщины по своей натуре сварливы, это не совсем нравится его партнеру по браку.
Однажды утром жена приходит домой с ночной смены, дабы приготовить еду, прежде чем она вернется на работу в дневную смену, и чувствует себя очень раздраженной. Кажется, Джек готовит для нее сверхурочные на другом заводе.
— Послушай, ленивый бродяга, — говорит она (мне больно употреблять такие вульгарные выражения, но именно так говорит эта грубая женщина), — я хочу, чтобы ты поработал здесь. День и ночь я тружусь над раскаленной доменной печью, а ты сидишь дома и бездельничаешь. Ты даже не пришил пуговицы к моему комбинезону. Что ты за муж, бродяга?
Чтобы Джек не пропустил ни одного слова, она берет его на руки и прижимает ухо к губам. Затем она снова бросает его на пол таким грубым способом, что Джек не может даже ответить на ее последний вопрос за 64 доллара. Но это не имеет значения.
— Поднимись сегодня наверх и вычисти чердак, — говорит она. — Пора сажать по весне, и ты найдешь там все семена, которые папа хранит, когда приезжает сюда из старой страны.
— Мне выйти в грязные поля и посадить семена?
— К завтрашнему утру то или иное будет посажено — семена или ты, — говорит жена.
Она хватает ведерко с обедом и выбегает. Так что бедный Джек поднимается с пола и тащит свои чресла на чердак. Конечно, после такой прогулки, он должен сесть и немного отдохнуть. Что он и делает, растягиваясь на мешках с семенами.
Он лежит и смотрит на все эти большие сумки, и чем больше он смотрит, тем больше разочаровывается. Некоторые из них весят пятьдесят или сто фунтов. И он не может себе представить, как тащит стофунтовый мешок за милю в поле, а потом сбрасывает его. Видишь ли, Джек не фермер, он просто делает ставки, как фермер. И он ничего не понимает в посевах, как местные деревенщины. Он парень из большого города и знает, как выращивать кукурузу только в бутылке.
Поэтому он очень обескуражен, но когда он думает о своей жене, он еще более обескуражен. Наконец он встает и начинает таскать мешки. Он ищет самый маленький мешок, который только может найти. Он поднимает много пыли, потому что эти вещи лежат на чердаке уже много лет, с тех пор как папа умер, приехав из старой страны. Но в середине хрипит и чихает. Джек находит крошечный кожаный мешочек, в самом низу стопки. Сначала он думает, что это всего лишь табак, но когда встряхивает его, то понимает, что это семена.
— Это по мне, — решает он. Он кладет его в карман и спускается вниз.
По пути вниз он случайно находит очень хорошие рыболовные снасти в шкафу рядом с лестницей, и он думает, что он мог бы также остановиться у ручья по пути, чтобы посадить семена. Ну, одно ведет к другому, и одна дорога ведет к ручью, а потом одна рыба ведет к другому. Поэтому, когда Джек садится и замечает, уже темно. Его жена вернется домой с дневной смены и приготовит ужин перед тем, как вернуться в ночную. Итак, Джек понимает, что он должен вернуться в дом, чтобы перекусить. Он скачет по полям и вдруг вспоминает о семенах. Слишком темно, чтобы видеть, и слишком поздно, чтобы тратить время. Он останавливается, проделывает удочкой ямку в земле и высыпает в нее горсть семян.
По крайней мере, это дает ему старое алиби, что он действительно сделал некоторые посадки сегодня. Поэтому он кладет остальные семена обратно в мешочек и бежит домой. Когда жена спрашивает, занимается ли он сельским хозяйством, он отвечает «Да». Поэтому она идет на работу в тот вечер очень счастливой, потому что Джек поменялся. И Джек ложится спать очень счастливым по той же причине.
На следующее утро, когда Счастливый фермер встает, он забывает об этом. Сегодня он собирается вернуться к ручью, потому что рыба клюет быстрее, чем толпа родственников на обеде в День Благодарения. Сразу после завтрака он берет свою снасть и направляется к ручью.
По дороге он снова пересекает поля. По крайней мере, он пересекает часть пути. Но дальше он не идет. Потому что прямо посередине последнего поля, в долине, где оно скрыто от дома и дороги, находится это растение. Когда Джек видит его, его нижняя челюсть опускается так низко, что он может положить на нее свои ботинки. Растение просто торчит прямо из земли. Трудно сказать, как высоко, потому что Джек не видит его вершины. Все это сделано из зеленых стеблей, но это не дерево. Джек смотрит вверх, чтобы увидеть ветви, но видит только облака.
Это что-то вроде садоводческого «Эмпайр-Стейт-Билдинг», если вы понимаете, что я имею в виду.
Во всяком случае, такое зрелище в открытом поле очень необычно. Джек похлопывает себя по бедру, чувствует, что фляга все еще полна, и щиплет себя, чтобы убедиться, что он все еще бодрствует. Он бросает еще один взгляд.
— А какие семена я посадил? — удивляется он. — Возможно, они из какого-нибудь почтового каталога. Это единственное место, где все становится таким большим.
Чем больше он смотрит на большие высокие стебли растения, тем интереснее ему становится узнать, что это такое.
— Может быть, если я заберусь повыше, то смогу увидеть вершину и узнать, что это за растение — горох, картофель или ревень, — решает он.
Поэтому Джек бросает свои рыболовные снасти, хватается за большой жесткий стебель и подтягивается. Он поднимается очень легко, потому что есть за что держаться. Прежде чем он замечает это, он уже далеко от этого мира, и воздух становится разреженным. Но все же он не на вершине. Он поднимается немного выше, время от времени останавливаясь, чтобы отдохнуть. Чем дальше он идет, тем больше ему хочется выяснить, какой овощ он выращивает. Вскоре он уже так высоко, что боится смотреть на землю. Но сейчас он очень далеко от доброй земли. Это несомненно, потому что теперь стебель становится довольно влажным от касания облаков.
Через минуту Джек уже мокрый как внутри, так и снаружи, потому что запутался в своей фляжке. Но там, где он сейчас, ему нужна смелость. Вскоре вокруг него сгущаются тучи. Он должен сделать еще глоток. Он взбирается еще выше и в конце концов пугается. Ему очень хочется спуститься, но он больше не видит своих ног. Ничего не остается, как продолжать карабкаться вверх. Что он и делает, обтирая руки, пока они не покрываются волдырями, и обтирая фляжку, пока не покрываются волдырями губы.
— Я благодарен за одну вещь, — бормочет он. — Представь, как вырастет эта штука, если я вечером подкормлю ее удобрениями.
Внезапно облака начинают редеть. Джек проходит около памятника Вашингтону и оказывается на открытом месте. Фактически, он достигает вершины растения. Только вершина не совсем то, что он ожидает увидеть. Там нет сырого овощного ужина. Ни свеклы, ни кукурузы, ни цветной капусты, ни помидоров, ни шпината. Вместо этого верхушка растения проходит прямо через отверстие в облаках, и когда Джек ползет через это отверстие, он попадает на твердую землю!
— Так это Китай, — говорит Джек, немного запутавшись в географии, не говоря уже о фляжке. Но он очень рад, что стоит на более твердой земле. Он оглядывается. Декорации не представляют ничего особенного — просто страна, с большим количеством холмов. И есть тропинка, идущая вдоль них. Когда он восстанавливает дыхание в легких и возвращает пробку обратно в бутылку, то решает, что с тем же успехом мог бы прогуляться по этой тропинке и посмотреть, в чем дело.
Поэтому он идет дальше. Не совсем по прямой, но вверх по тропинке до Большого каменного дома на холме. По крайней мере, это похоже на жилой дом для Джека, но, когда он приближается к башням и все такое, он знает, что это не что иное, как замок.
Джек знает, что есть только одно объяснение замку, стоящему на проселочной дороге — это, должно быть, заправочная станция. Он подходит к двери, гадая, где бензонасосы. Дверь открыта, и вдруг он замечает, что кто-то стоит у входа. Это, оказывается, не что иное, как очень красивое филе женственности — маленькая рыжая девушка.
— Привет, — говорит девушка, как будто ожидавшая. — Кто ты и откуда?
Джек решил, что он снова пустился во все тяжкие, понимаете? Но он парень сообразительный и всегда готов к приключениям.
— Я коммивояжер, — говорит он. — А вы дочь фермера?
— Я не знаюсь ни с кем, — говорит девушка. — Я леди Имоджин, а это поместье моего мужа. А кем, — воркует она, — может быть коммивояжер?
— Ты не знаешь? — говорит Джек. — Ну-ну…
Он смотрит на Имоджину, и она улыбается в ответ так, что Джек понимает: ее мужа нет дома. Наверное, ухаживает за своими поместьями или что-то в этом роде.
Что вполне устраивает Джека. В мгновение ока он оказывается внутри этого здания. Оказывается, это настоящий замок с каменными стенами. Все помещение ужасно большое, как кинозал в центре города, но больше всего Джека впечатляет размер всей мебели в нем. Стулья почти двадцать футов высотой, а столы еще выше.
— Кто твой муж? Кинг-Конг? — спрашивает он.
— Нет. Он король Глиморгус, — сказала Имоджин.
— Похоже на средство от перхоти, — говорит Джек. И девушка хихикает. Она часто улыбается и тому подобное.
— Я рада, что ты здесь, — признается она. — Мне так одиноко.
— Чем зарабатывает на жизнь старый Глиморгус? — спрашивает Джек.
— Воистину, он пастух.
— Ты хочешь сказать, что он целый день пасет стада?
— Не совсем, — жеманничает Имоджина. — Он заботится о чужом скоте. Также он является известным сборщиком овец. Он поднимает их с чужой земли и несет сюда.
— Другими словами, твой муж не лучше вора, — говорит Джек.
Имоджина бледнеет.
— Прошу, не говори так в его присутствии. Такие насмешки приводят его в ярость. А когда он в ярости, он склонен очень сердиться. А злость сводит его с ума.
— Хочешь сказать, что у него дурной характер. Я понял, — говорит Джек. — Ну, я все равно не хочу связываться с твоим ковбойским мужем. Я предпочел бы остаться чужим этому одинокому Рейнджеру.
— Мне грустно слышать, что ты так говоришь, потому что король Глиморгус хотел бы тебя.
— Что ты говоришь?
— Истинно. Он любит людей.
— Правда?
— Да, с небольшим количеством соли и перца. Некоторых он любит жарить и поливать. Других любит сырыми. Как бы ты ни был худощав, думаю, он с удовольствием съел бы тебя во фрикасе.
Джек сглатывает.
— Прости, но я должен поймать Чаттанугу чу-чу, — выдыхает он, ныряя к двери.
Но Имоджин хватает его за руку.
— Подожди немного, — предлагает она. — Я жду его не раньше, чем через час. И я обещаю, что не позволю ему съесть тебя.
Тут она выдает еще одну мечтательную улыбку, и Джек слегка колеблется.
— Кстати, о еде, — продолжает Имоджин. — мне кажется, после путешествия ты проголодался. Как насчет жареной утки или двух?
— Я бы много чего съел, — говорит Джек. — Веди меня на кухню.
Потому что на самом деле он голоден. Поэтому он следует за рыжеволосой на кухню, которая так же огромна, как и все остальные комнаты. В центре стоит потрясающая каменная печь, а рядом с ней — огромный стол и несколько больших стульев. Имоджина помогает Джеку забраться на один из них, и он сидит там, похожий на ребенка в высоком кресле, пока она суетится вокруг духовки с парой крекеров, которые собирается поджарить для него. Джеку очень любопытно узнать больше об этой установке, которая кажется ему немного необычной.
— Не слишком ли трудно жить с этим человеком-горой? — спрашивает он.
— Не понимаю.
— Я имею в виду, ты не боишься жить с Ганнибалом-каннибалом?
— Ты имеешь в виду короля Глиморгуса, моего мужа? — смеется девушка. — Но чего же мне бояться?
— Ну, ты рассказываешь мне о его несколько необычной диете, и я думаю, что, может быть, он сожрет тебя между приемами пищи.
Имоджин улыбается и качает головой.
— Ему нужно, чтобы я готовила для него, — объясняет она. — Действительно, если бы меня не было, проблема прислуги была бы очень неприятной.
— Кажется по этой части все в порядке, — соглашается Джек. — Но все же, если он такой большой зверь, как ты говоришь, удивительно, что он не бьет тебя все время.
Имоджин выглядит немного испуганной.
— Не будем об этом, — говорит она. — Я часто хочу освободиться от него, но это невозможно. Ее улыбка снова расцветает. — Воистину, когда ты пришел сюда, я надеялась, что ты станешь воином, который спасет меня.
Она подходит к Джеку и машет уткой у него под носом, очень соблазнительно, и как он может устоять? Он встает на стул и колотит себя в грудь.
— Ты правильно поняла, детка, — говорит он. — Именно это я и собираюсь сделать. Когда я смотрю на тебя, я говорю, что есть мир, который слишком шикарен, чтобы сидеть взаперти с таким огромным вором, как Глиморгус. И когда этот большой бродяга появится, я собираюсь…
То, что собирается сделать Джек, никогда не будет совершено. Потому что вдруг появляется большой бродяга. Просто слышится топот ног, но и этого достаточно. Шаги снаружи стучат, как пара двадцатитонных танков. Стоя на стуле, он может видеть, как за окном проплывает голова. Один взгляд на размер этой головы — и Джек меняет свое мнение.
— Идет! — кричит он. — Спрячь меня где-нибудь, быстро!
Имоджин дико озирается.
— Вот, залезай в духовку, — предлагает она.
— Неужели? И как!
Джек спрыгивает со стула и бежит к большой каменной печи. Он едва может дотянуться до двери, и ему требуется много усилий, чтобы открыть ее, но звук этих огромных ног, эхом разносящийся по дому, — это все, что ему нужно.
— Подними меня, — шепчет он.
— Не могу.
Проблема решается быстро, потому что большая рука уже показалась у кухонной двери. Джек бросает один взгляд туда и тут же прыгает в духовку. Он захлопывает дверь как раз вовремя, когда гигант входит в комнату. Джек лежит там в темноте, щурясь через вентиляционные отверстия в дверце духовки. И ему, конечно, есть на что посмотреть. Во всяком случае, великана много. Потому что этот король Глиморгус оказался тридцати футов ростом. Он такой большой, что коленями мог бы закрыть весь обзор. А Джек не желает давать ему такую возможность, поэтому очень тихо выглядывает из-за дверцы духовки.
Гигант входит и стоит без движения в течение минуты. Он также не пожимает руки своей жене, потому что несет теленка под каждой рукой. Он размахивает телятами, как цыплятами, а потом бросает их на стол.
— Я принес немного перекусить, — объявляет он. Затем хватает Имоджину и целует ее. Это заставляет Джека вздрогнуть. Мысль о том, что кому-то придется приблизиться к этому огромному лицу, очень неприятна. У него огромная черная борода, и целовать его, должно быть, все равно что падать в кусты лицом вниз. Но Имоджин улыбается, привыкнув к этому, и великан улыбается в ответ. Его улыбка подобна мрачной смерти, потому что у него зубы размером с надгробие.
Он осторожно, как куклу, ставит Имоджин на землю и зевает. Это не так уж плохо, даже если от этого все тарелки начинают дребезжать, а часы на стене замирают.
— Что-нибудь случилось? — трубит он голосом больного туманного горна.
— Ничего, милорд, — отвечает Имоджин.
— Тогда, пожалуй, я поем, — решает великан.
— Очень хорошо.
— Зажарь для меня телят, — говорит великан.
Джек сглатывает. Имоджина бледнеет.
— Просто засунь их в духовку под горячий огонь, — приказывает великан.
— Но… но, милорд…
— Что?
— Ты знаешь, что это неразумно — есть жареное мясо в полдень. Вспомни совет лекаря — приготовленное мясо плохо влияет на давление крови.
— Неужели это так?
— Конечно. — Имоджин начинает уговаривать его. Она забирается к великану на колени и гладит его по лбу — это все равно что провести рукой по стиральной доске.
— У тебя такое деликатное здоровье, милорд. Такая анемия. Ты должен беречься, потому что слаб.
Это хороший разговор для того, кто выглядит как старший брат гориллы Гаргантюа.
— Возможно, ты права, моя маленькая любимица, — говорит он. — Я чувствую себя не лучшим образом. На самом деле я даже не очень голоден. Так что я просто съем этих двух телят сырыми. Джек вздыхает с облегчением, когда великан начинает ковырять в еде. Он просто играет с ними, балуется — на самом деле ему требуется почти десять минут, чтобы съесть двух телят. Просто диета инвалида.
Имоджин суетится вокруг, приносит ему соль и перец и выкатывает бочку эля на закуску. Она делает все возможное, чтобы король Глиморгус не заметил ничего плохого. Но вдруг он поднимает ногу теленка и поворачивает голову.
— Я что-то чую, — говорит он. На этот раз его голос сопит так громко, что часы на стене полностью отваливаются.
— Что ты имеешь в виду? — трясется маленькая девушка.
— Ага! — кричит великан. — Я так и думал!
— Думал о чем?
— Фи-фай-фо-фам! Дух британца чую там!
Это плохая поэзия, но мысль, заключенная ней, еще хуже. По крайней мере, для Джека. Потому что он не англичанин, а ирландец, и это, мягко говоря, оскорбление. Джек дрожит в духовке. Великан встает.
— Ты прячешь человека в этом замке? — гремит он.
— Ты шутишь, — дрожит Имоджина.
— Но я чую запах.
— Может быть, ты простудился?
— Я узнаю человека по запаху, — настаивает великан. — И когда я чувствую его запах, я нахожу его. И когда я его найду — я его съем!
Джек уже начинает чувствовать себя куском сэндвича. Гигант шагает взад и вперед по комнате.
— Где он? — кричит Глиморгус. — Покажи его мне, и я разорву его на куски! Я очищу его до костей и использую их как зубочистки.
— Пользоваться зубочистками вульгарно, — говорит Имоджин. — И ты ошибаешься, мой милорд. Ты чуешь не человека, а курицу.
— Какую курицу?
— Чудесная курица, которую я купила у странствующего волшебника, случайно оказавшегося здесь сегодня утром.
— Ты купила курицу? Честное слово, вы, женщины, все одинаковы, — ворчит великан. — У каждого проклятого коробейника, который заявляется на пороге, вы просто должны что-то купить!
— Подожди, пока не увидишь, — говорит девушка. — Воистину, эта курица способно сотворить что-то чудесное.
Она убегает в другую комнату и приносит живую курицу. Это обыкновенная белая птица, и великан хмуро смотрит на нее.
— Я не вижу ничего примечательного в этой птице, — усмехается он.
— Да, но в этом есть что-то замечательное. Надо ждать, пока оно выйдет.
Она кладет курицу на стол и гладит ее. Та слегка кудахчет.
— Давай! — говорит она курице. — Выкладывай.
Курица пронзительно кричит. Вдруг она садится. Имоджин поднимает ее со стола, а под ней куриное яйцо. Яйцо из чистого золота!
— Разве это не замечательно? — спрашивает она.
— Она несет золотые яйца, не так ли? И все, что нужно сделать, это сказать ей, что хочешь одно?
— Просто погладь ее по спине и прикажи лечь.
И вот король-великан Глиморгус садится и начинает гладить курицу и кричать: «Выкладывай!» И яйца выпадают из курицы.
— Восемнадцать карат! — усмехается великан. — Хорошо, размер класса А. Моя дорогая, я простил тебя.
Он сгребает кучу золотых мячей для гольфа и встает.
— Я сниму их, чтобы проверить, — говорит он. — Имей в виду, хорошо охраняй курицу, пока я не вернусь.
И он уходит.
Через пару минут. Джек вылезает из духовки.
— Хорошая работа, — говорит он Имоджин. — Ты спасла мне жизнь. Теперь я должен побить его, прежде чем моя жена побьет меня.
— Ты женат? — говорит Имоджин. Ее лицо вытягивается. — Мне очень жаль. Потому что я хотела, чтобы ты остался здесь со мной и утешил меня.
— Очень благородная идея, — отвечает Джек. — На самом деле, ничто не подходит мне лучше. Но очень скоро твой муж вернется и снова начнет совать свой большой нос, так что я решил держаться от него подальше. И хоть моя жена не такая большая, но такая же крепкая.
Джек направляется к двери, Имоджин следует за ним.
— Может быть, ты вернешься? — спрашивает она.
— Кто знает?
— Если нет, — вздыхает девушка, — я сделаю прощальный подарок. Возьми эту курицу.
И она дает ему курицу, несущую золотые яйца.
— Очень милый жест, — говорит Джек. — И спасибо за птицу.
Тогда он оставляет Имоджин и оставляет замок позади. Джек идет по тропинке с курицей под мышкой. Он оглядывается, чтобы увидеть, что берег чист, а когда подходит к растению, торчащему из земли, он сползает вниз через отверстие и начинает спускаться.
Спуск не займет много времени. Ему удается преодолеть совсем немного пути, и он очень хочет поторопиться. Он собирается вернуться домой и заняться посадкой до приезда жены. Он хочет посадить семена, и он также хочет спрятать эту замечательную курицу туда, где она ее не найдет. Сползая вниз, он делает все возможное, чтобы завершить это приключение. Все это напоминает ему сказку, которую он читал в книжке, когда был маленьким мальчиком — эпос под названием «Джек и Бобовый Стебель». На самом деле, это, кажется, почти дубликат той истории. Его зовут Джек; и он находит семена и сажает их, и они растут. Он сажает их в темноте, но теперь почти уверен, что это бобы. Стебель поднимается, он взбирается на него, и вот он сталкивается с этим гигантом. Гигант даже говорит, как в книге, со своим «хай-де-хо» о нюхании корпускул британского субъекта. И теперь Джек получает курицу, которая несет самородки.
Джек попадает на землю, довольный собой. Он возвращается обратно на ферму и засовывает курицу в заднюю часть курятника. Затем хватает мешок с кукурузой и идет сажать его. Он так счастлив, что ему даже хочется немного поработать, и к ужину он получает удовольствие, разбрасывая больше зерна, чем политик во время выборов. Счастливый, он направляется к дому. Его жена улыбается, когда видит, что он работает.
— Я рада, что ты исправился, бродяга, — приветствует она его. — Я приготовлю тебе еще один вкусный ужин.
Но прямо в середине трапезы Джек смотрит в свою тарелку.
— Где ты взяла эту чудесную жареную курицу, дорогая? — спрашивает он.
Она улыбается ему.
— Что ты спрашиваешь, непослушный мальчишка? Из курятника, конечно.
— Курятник…
— Конечно. — Она грозит ему пальцем. — Ты оказался так заботлив, что пошел и украли для меня одну из соседских кур.
— Соседских…
— Но, конечно, как и мужчина, ты не понимаешь, что они узнают ее, если она будет бегать по нашему двору. Поэтому я прибила и пожарила ее.
— Ты жаришь курицу, которую я положил в курятник?
— Конечно.
И вдруг Джек больше не хочет есть свою жареную курицу. На самом деле он теряет аппетит. Так что его жене приходится доедать цыпленка в ведерке, когда она уходит на работу в ночную смену. Джек лежит в постели, думая о том, как скверно все вышло. Здесь у него есть курица, которая может нести золотые яйца — у него есть потенциальный Форт Нокс прямо на его собственном заднем дворе — и он потерял его. Этого достаточно, чтобы поднять любого в воздух. И вот, наконец, куда он решает пойти.
После такого разочарования не остается ничего другого, как завтра снова взобраться на бобовый стебель и посмотреть, сможет ли он достать еще одну такую же курицу. Он не может дождаться. Впервые за много лет он встает на рассвете и выбегает в поле в долине, где стоит бобовый стебель. Конечно же, он все еще там, и когда Джек добирается туда, стебель сильно колышется.
Довольно скоро он высохнет. Подниматься тяжело, и на минуту Джек испытывает сильный приступ угрызений совести. В конце концов, зачем ему снова рисковать своей шеей, играя с тридцатифутовым болваном, чье представление о полноценном гамбургерном обеде было бы в виде Джека с бутылкой кетчупа, вылитого на него? Поэтому Джек останавливается, чтобы все обдумать. И он смотрит на землю. Твердь так далеко, что его начинает трясти при одной мысли о том, как он устроился на бобовом стебле, и ему ничего не остается, как снова поднять глаза и взобраться наверх.
Через некоторое время он снова в облаках. Джек карабкается так быстро, как только может, чтобы пробиться сквозь дождь, и вскоре он ползет через отверстие в верхней части бобового стебля. Он снова на тропе в горах и на этот раз знает дорогу. Он идет очень медленно, пытаясь разглядеть следы великана в пыли. Но здесь нет никаких следов, поэтому он идет вприпрыжку, пока не подходит к Большому каменному замку. Дверь все еще открыта, и на пороге стоит Имоджина. Увидев Джека, она улыбается и поправляет свои красивые рыжие волосы.
— Я так рада, что ты вернулся, — говорит она. — Ты хочешь меня утешить?
— Да уж, — говорит Джек, который быстро улавливает ее манеру разговора.
— Может, зайдем внутрь? — спрашивает Имоджина.
— Коротышка дома? — интересуется Джек.
— Король Глиморгус? — хихикает она. — Нет, он на охоте.
— На оленей?
— Нет, на тебя.
— Меня?
— Истинно. Он подозревает присутствие незнакомца. Он убежден, что ты ответственен за исчезновение его цыпленка, и не успокоится, пока не найдет тебя.
— Если он найдет меня, я не успокоюсь, — говорит Джек.
Красивые голубые глаза Имоджины затуманиваются и увлажняются. Она вздыхает.
— Ты бросишь меня? — плачет она. — И я надеялась, что ты доблестный воин, который пришел спасти меня от этого несчастного людоеда! Если бы я снова могла жить, как другие женщины, а не сидеть взаперти с этим чудовищным тираном… О, я бы сделала все, чтобы вознаградить благородного Спасителя, который спас меня!
— Что-нибудь? — говорит Джек.
— Все что угодно, — вздыхает Имоджин.
Это довольно серьезное предложение, и Джек это знает. Поэтому он не торопится с ответом. Тогда он принимает решение.
— Ты не принесешь мне выпить? — спрашивает он.
— Конечно, у нас полно меда и эля! Пойдем со мной в замок.
Итак, Джек снова забредает в замок. На этот раз он держит глаза открытыми, потому что на самом деле ищет другую курицу, чтобы схватить ее. Если он может найти только 18-каратного цыпленка или платинового молодняка, он готов пойти на некоторый риск. Но комнаты замка пусты, и когда они приходят на кухню, он берет свой напиток и садится на пол — у него нет стремянки, чтобы подняться к столу. Затем он решает вытянуть из Имоджины информацию.
— Я слышал, ты говорила, что вынимаешь курицу из желудка? — спрашивает он ее.
— Нет. Я купила ее у волшебника, — отвечает она.
— Как ты думаешь, у него есть еще такая птица? — говорит Джек. — Я хотел бы прикупить еще курицу, или, может быть, утку, которая выдает несколько долларов.
— Волшебник сказал, что это единственная курица в своем роде.
— Что? — стонет разочарованный Джек. — Никаких индеек? Страусов нет?
Она качает головой. Потом улыбается.
— Но подожди, пока твои глаза не остановятся на сегодняшней покупке, — говорит она ему. — Это действительно чудесная сделка. Она тебя очень заинтересует.
— Давай посмотрим, — предлагает Джек.
Вдруг раздается хруст ног великана за пределами замка. Король Глиморгус возвращается домой.
— Он идет! — кричит Джек. — Открой духовку и начинай толкать!
— Но ты должен был спасти меня…
— Как я могу спасти тебя, если сначала не спасу себя? — спорит Джек, пробегая по большой кухонной плитке. — Я должен спрятаться, чтобы спасти свою шкуру.
Но когда они добираются до духовки, и Джек тянется вверх, дверь заклинивает. И его тоже, потому он что слышит, как великан входит в холл.
— Куда теперь? — кричит Джек.
— Вот, полезай в хлебницу. — Имоджин указывает на большую канистру на полу. Поэтому Джек соскакивает заскакивает внутрь. Между тем, гигант приближается, громыхая на весь дом. Джек слегка наклоняет крышку, чтобы посмотреть, что происходит. Король Глиморгус топает в комнату с очень неприятным выражением на лице.
— Не говори мне, — кричит он, прежде чем Имоджин успевает открыть рот. — Я могу учуять его за милю — жалкого воришку.
Он одаривает ее прежней ухмылкой от уха до уха.
— Я собираюсь свернуть твою хорошенькую шейку, — рычит он.
— Но, милорд, здесь никого нет. Увидев тебя, я пришла налить тебе кружку эля.
И она предлагает ему напиток, который готовила для Джека.
— Гром и молния! — кричит великан. — Для меня есть только один напиток — кровь этого вороватого негодяя!
— Я его не вижу.
— Используй свой нос, — ворчит великан. И снова ударяется в поэзию, способную растопить камни.
Джек лежит в хлебнице и почти сдвигает крышку.
— Почему бы ему не попробовать этот новый обогащенный хлеб? — ворчит он про себя. — Немного витамина Б — это хорошо. Зачем ему мои кости?
Но это не тот вопрос, который следует задавать тридцатифутовому гиганту, поэтому Джек молчит.
— Он прячется здесь, — кричит великан. — Может быть, в духовке!
И он шагает к дверце духовки, распахивая ее. Дверь заклинило, но это не останавливает людоеда. Он открывает дверь и заглядывает внутрь.
Конечно, духовка пуста.
— Я буду искать везде, — кричит Король Глиморгус.
Но Имоджин надувает губы и тянет его за колени.
— Ты испортишь мне сюрприз, — говорит она. — Ты найдешь тайник.
— Сюрприз? Какой сюрприз?
— Сюрприз, который я сегодня купила у волшебника.
— Он опять был здесь? — но великан выглядит заинтересованным.
— Этот предмет действительно редкий, — говорит Имоджин. — Садись, пока я принесу его тебе.
Она убегает и через минуту возвращается с кучей проводов под мышкой.
— Что это за мусор?
— Арфа, милорд. Замечательная Арфа.
— Арфа? Я не играю на арфе.
— Не нужно в нее играть. Он играет сама собой.
— Сама собой?
— В этом-то и состоит чудо. Просто прикажи ей играть, милорд.
Имоджин ставит арфу на стол, великан садится и с минуту таращится на нее. Затем он говорит: «Играй!»
И арфа играет. Джек не может поверить своим глазам. Струны на арфе двигаются, и звучит мелодия. Конечно, это не то, что сейчас в хит-парадах, но инструмент играет музыку. И великан начинает улыбаться. Когда припев заканчивается, он говорит: «Играй», и арфа снова играет. Довольно скоро происходит что-то вроде банального джем-сейшна. Великан постукивает пальцами по столу — очень осторожно, чтобы не расколоть его на куски, — и арфа исполняет свой репертуар. Это лучше, чем музыкальный автомат, потому что вы не нужно кидать в него пятаки. Через некоторое время арфа начинает играть некоторые реальные мягкие вещи — обычная музыка сна. И в мгновение ока гигант храпит. На самом деле он храпит так громко, что заглушает музыку, и арфа замолкает.
Итак, великан, навалившись на стол, крепко спит. Как только она видит, что это безопасно, Имоджин делает Джеку знак, и он вылезает из хлебницы.
— Очень рад выбраться оттуда, — шепчет он. — Слишком много народу. Буханки хлеба давят на колени и раскатываются по всей талии. Я не против получить булочку, но не по голове.
— Быстрее, — пыхтит Имоджин. — Теперь он спит. Ты должен идти.
— Не возражаешь, если я возьму сувенир? — спрашивает Джек, указывая на арфу.
— Хорошо.
Джек на цыпочках подходит к столу, протягивает руку и хватает арфу. Результат очень поразительный. Потому что арфа как бы тянет его назад, а потом издает звуки, похожие на слова.
— Помогите, Мастер, Помогите!
Джек сует ее под одежду, чтобы заглушить шум, но слишком поздно. Великан открывает глаза и садится.
— Ага! — воет людоед. — А вот и ты, трусливый куриный вор!
Джек замирает на месте. На самом деле он будет пятном, если нога гиганта когда-нибудь ударит по нему. Он быстро соображает.
— Да, я тот самый вор, который крадет твои яйца, — признается он. — А теперь я беру твою арфу. Так что ты собираешься с этим делать, дружище?
Король Глиморгус делает выпад в его сторону. Это именно то, что Джек хочет, потому что он бежит прямо между ног гиганта. Глиморгус оборачивается, но Джек уже бежит по коридору, засунув арфу за пазуху.
— Держи вора! — вопит Арфа.
— Фи-фай-фо-фам! — кричит великан.
— С ума сойти, брат, — искренне замечает бегущий Джек. Но гигант движется прямо за ним. Джек выбегает из замка и летит по тропе, но Глиморгус не отстает. Он должен бежать, сгорбившись с вытянутыми руками, потому что, если он сделает слишком большой шаг, его ноги пройдут прямо над Джеком, и он не сможет увидеть, чтобы схватить его. Джек петляет, но держится тропы. И руки гиганта опускаются за ним в пыль, пытаясь ухватиться. Джек замечает отверстие и верхушку бобового стебля и ныряет к нему. Он начинает спускаться, а затем и сползать вниз. Потому что великан идет прямо за ним!
Он отрывает около акра земли вокруг ямы и спрыгивает на стебель. Все трясется под чудовищной тяжестью, бобовый стебель мотается и раскачивается, но Джек не останавливается. Он скользит вниз ради очень дорогой жизни — его жизни.
Он спускается сквозь слои облаков, обдирая кожу на руках и коленях. Бобы лопаются вокруг его головы, но он не колеблется. Гигантский рев гремит над головой, а затем он, кажется, застрял в тумане из облаков. Джек слышит, как он фыркает и пыхтит. Затем Джек ударяется о твердую землю. Он задыхается и кашляет.
— Если это действительно такой бобовый стебель, как в сказке, — дрожит он, — то мне нужно сделать только одно. Я должен срубить бобовый стебель своим маленьким топориком.
Это очень веселая идея. Но Джек не Джордж Вашингтон. Я не могу лгать. У него нет топора! Итак, Джек смотрит на дрожащий бобовый стебель, ожидая, пока ноги гиганта начнут торчать из облаков. Тот быстро спускается. Стебель шатается, но не падает. И топора нигде не видно! Джек хватается за себя и бьет себя в грудь. Затем он попадает в арфу!
— Эй, отпусти меня! — вопит инструмент в очень невежливой манере. Но у Джека нет времени на вежливость. Он отрывает дерево от арфы и вытаскивает несколько свободных проводов. Он скручивает их вместе на концах. Потом опускается на колени и пилит основание бобового стебля. Проволока острая и режет растение. Теперь видны колени великана. И Джек слышит его голос из облаков.
— Фи, Фи, Фо, ФУМ! Готов или нет — я иду!
Джек отпиливает. И бобовый стебель падает. Он поднимает глаза и кричит:
— Фи, Фо, Фа, ФУМ! Ты огромный бродяга!
Именно это и происходит. Бобовый стебель внезапно щелкает со звоном и грохотом. Весь стебель раскачивается, и порыв ветра поднимает его в воздух. Сверху Джек слышит, как гигант издает то, что поэты называют адским воплем. Но уже слишком поздно. Бобовый стебель взлетает сквозь облака и исчезает. Поле пусто. Ничего не осталось. Джек возвращается домой к жене.
— В конце концов, — прикидывает он. — Может быть, это и к лучшему. Великан ушел, а это значит, что я действительно спас от него Имоджин и выполнил свое обещание. Хорошо иметь много золотых яиц, но правительство арестует вас, если вы держите при себе более 100 долларов золотом. Арфа, которая играет сама по себе, тоже хороша, но что в ней есть такого, чего нет в портативном радио?
Так Джек рассказывает мне, когда приезжает в город пару дней спустя. Его жена думает, что он придурок, потому что не сажает семена, как обещал, но у Джека есть планы. Он тоже рассказывает мне о своих планах и очень доволен. Замечательно, не правда ли?
Левша Фип откинулся на спинку стула и положил оливку на язык. Я наклонился вперед и взорвался.
— Ничего удивительного — это просто безумие! Я никогда в жизни не слышал таких преувеличений.
Фип выглядел обиженным.
— Не говори так, — отрезал он. — Может быть, время от времени я и лгу, но никогда не преувеличиваю!
— Но, Левша, неужели ты думаешь, что я поверю, будто Джек и Бобовый Стебель произошли здесь, в реальной жизни?
Фип пожал плечами.
— Кто знает? Жена Джека говорит, что бобы очень старые, когда ее папа привозит их в эту страну.
— Орехи к бобам, — вздохнул я. — Но есть одна вещь, которая меня озадачивает.
— Назови ее, и получишь ответ.
— В сказке стебель падает, и великана убивают. В твоей истории, он взлетает в воздух. Сложно поверить в это. На самом деле вообще невозможно!
Левша выглядит обиженным.
— Это только показывает твое научное невежество, — отрезал он. — Великан ближе к Китаю, чем ко мне, поэтому он и падает.
— Вверх?
— Конечно. Гравитация, придурок!
Я медленно кивнул. Но меня беспокоит другое. Я упоминаю об этом.
— Когда ты начинал, то сказал, что этот Джек хотел что-то предпринять для фронта.
— А, это. Фип улыбнулся. — Я забыл эту часть. То, что Джек делал для фронта, он сказал мне на днях. Помнишь, я упоминал, что у него есть планы?
— Ну и что?
— В ту ночь, когда Джек посадил бобовый стебель, он использовал только пару бобов. У него еще много осталось в сумке, которую он нашел.
— Ну?
Фип снова пожал плечами. Его улыбка стала шире.
— Очень просто. Джек вернулся на ферму прямо сейчас. Он собирается посадить остальные бобы в Саду Победы.
Левша повалился на стул напротив меня и подозвал официанта.
— Принеси мне стакан воды и зубочистку, — приказал он. — И будь добр сначала отрезать кончик зубочистки, чтобы у меня не возникло искушения перерезать себе горло.
Я в изумлении уставился на Фипа.
— В чем дело, Левша, ты больше не ешь?
— Не больше, чем я могу получить, — пробормотал он. Я всматривался в его вытянутое угрюмое лицо в поисках возможного объяснения. Все что я увидел это нахмуренные брови.
— Ты, конечно, смотришь мне в рот, — сказал я ему.
Левша Фип вздохнул.
— У меня все во рту, кроме еды.
— На мели?
Он кивнул.
— Вчера я был самым богатым человеком в мире. Сегодня стал бродягой.
— Почему сегодня должно быть исключение? — спросил я, но он меня не услышал.
— Да, вчера я сидел в «Ритце». Сегодня болтаюсь в канаве. Я готов перелезть через холм в богадельню, но слишком слаб, чтобы взбираться на холмы.
Я похлопал его по плечу, чтобы подбодрить. Затем я похлопал его по лицу булочкой. Это сделало свое дело. Он благодарно открыл рот, и булочка исчезла. Вместе с его хмурым взглядом.
— Не принимай это так близко к сердцу, — утешил я его. — В конце концов, деньги — это еще не все. Не все то золото, что блестит.
Фип снова нахмурился.
— Золото! — прохрипел Левша Фип. — Пожалуйста, не восхищайся этим металлом.
— А что в нем плохого?
— Все. Все мои беды из-за золота. На самом деле, я перехожу от золотой лихорадки к лихорадке бродяги за один день.
Официант вернулся с водой и зубочисткой. Фип шумно прополоскал горло и задумчиво покачал зубочисткой на кончике носа.
— Я все еще не понимаю, — задумчиво произнес я. — Откуда такая нелюбовь к золоту?
— Мне очень трудно говорить об этом, — вздохнул Фип.
— Тогда ладно. Я сменю тему.
В глазах Фипа блеснул огонек. Тяжело дыша, он поднялся и схватил меня за плечи.
— Но если ты настаиваешь, — сказал он, — я расскажу эту историю.
— О, я вовсе не настаиваю…
— Ты выталкиваешь это из меня, — обвинил Левша Фип. — А раз просишь, значит получишь.
Заставив меня откинуться на спинку сиденья с помощью полунельсона, Фип прицелился в мое правое ухо, открыл рот и выстрелил. И я понял.
Как вы знаете, я из тех людей, которые любят бывать в разных местах и общаться с людьми. Меня очень трудно смутить. Но на днях я просыпаюсь и чувствую себя неловко, в худшем смысле — финансово. Я застигнут с опущенными карманами брюк, я не только сломлен, но и сломан. Видите ли, пару недель назад меня осмотрел медик и посоветовал съездить в летний курортный отель, чтобы переодеться и отдохнуть. Ну, посыльные получают сдачу, а отель получает все остальное. И вот я здесь, более выдохшийся, чем вчерашнее пиво.
Что еще хуже, я запутался с очень аккуратным маленьким именем возлюбленной певицы. Не знаю, как она получила такое необычное имя, но так ее называют на флоте. Не поймите неправильно. Эта милашка действительно очень интеллектуальный тип девушек. Она очень любит гравюры — особенно те, которые правительство выпускает на двадцатидолларовых купюрах. Итак, вы видите, что я теперь замешан в том, что вы называете любовным треугольником — я люблю возлюбленную, а возлюбленная любит деньги. И вот я на мели. Чтобы не разбить себе сердце, мне нужно положить мизинцы на какую-нибудь монету, но быстро. На самом деле, у меня сегодня вечером важное свидание. Но, как бы то ни было, у меня нет достаточно денег, чтобы арендовать телефонную будку. Поэтому, чтобы сделать длинную историю короче, у меня есть только одна вещь. Я возвращаюсь в город и навещаю безработного Оскара.
Этот безработный Оскар, как ты помнишь, симпатичный старый головорез, который управляет чем-то средним между аукционным рынком и хоккейным магазином, где я однажды купил ковер. Его называют Оскаром вне бизнеса, потому что он всегда рекламирует распродажу. Хотя единственное, что Оскар когда-либо закрывает, это свой кулак с деньгами. Несмотря на это, мы с Оскаром друзья с многолетним стажем — в основном я стою перед ним, пытаясь получить два или три доллара, когда закладываю свои часы. Вытаскивать деньги из Оскара — все равно что выжимать слезы из домовладельца.
Тем не менее, сегодня я знаю, что это единственный шанс поднять несколько фишек, чтобы вытащить возлюбленную, поэтому спускаюсь в магазин Оскара и расстегиваю цепочку часов, прежде чем войти. Я также снимаю кольца, запонки и булавку для галстука. Думаю, это даст мне по крайней мере пятерку. Но на всякий случай я беру с собой молоток — на случай, если он заставит меня выбить пломбы из зубов.
Когда я подхожу к двери хоккейного магазина, то вижу большую вывеску снаружи:
Так что я знаю, что дела идут как обычно. И захожу внутрь.
Место выглядит пустым. Очень темно, и кажется, что вокруг никого нет. Я стою так с минуту и вдруг слышу за спиной чей-то задыхающийся голос.
— Повернись и дай мне посмотреть на тебя, — наконец-то, наконец-то, с кем-то поговорить. Поговори со мной!
Это Оскар, конечно. Он бросается ко мне и хватает за руку, размахивая ею, как мясорубкой, в ожидании, что гамбургеры выпадут из-под моей руки.
— Ты не представляешь, какое это удовольствие, — причитает он. — Никто не заходил сюда целую неделю. Прошла неделя с тех пор, как я видел человеческое лицо.
Потом он узнает меня и хмурится.
— Конечно, когда я смотрю на тебя, я не чувствую, что вижу человеческое лицо.
Я решил проигнорировать это замечание.
— Говори громче, — требует он. — Что привело тебя сюда?
— Велосипед, — говорю я ему.
— Я имею в виду, что у тебя на уме?
— В основном реставратор волос, — признаюсь я. — Что меня больше всего интересует, так это пара гульденов на мои фамильные драгоценности.
— Другими словами, ты хочешь заложить этот хлам? — говорит он.
— Меня не интересуют другие твои слова, но такова идея.
— Это хорошая идея, — говорит Оскар.
— Но это не сработает. Потому что денег у меня не больше и не меньше. Вот, — говорит он, — Я тебе докажу.
И он подходит к кассе и открывает ее. Что-то наполовину вылетает оттуда, а затем падает обратно.
— Видишь? — Оскар пожимает плечами. — Мотылек. И он так голоден, он слишком слаб, чтобы даже летать. Вокруг все помирает от голода.
— В чем дело? — очень озадаченно спрашиваю я.
Оскар вздыхает и пожимает плечами.
— Не знаю, Левша. Я не могу этого понять. Эта неделя — самая непонятная из всех, что я пережил. В понедельник я, как обычно, вывесил большой баннер. Цены разорваны в клочья, но никто не приходит. Поэтому во вторник я повесил другую большую вывеску — «УДАР ПО ЦЕНАМ». По-прежнему никто не входит. В среду я вывешиваю вывеску с надписью «ЦЕНЫ В КЛОЧЬЯ» и «ПРИХОДИТЕ, ПОКА ОНИ ИСТЕКЛИ КРОВЬЮ!» И ничего не поделаешь. В четверг я так обгорел, что вывесил объявление о пожаре. Никто не появляется — даже пожарные.
Сегодня я вывесил все вывески, но народ держатся от меня подальше. Я так же популярен, как проказа. Никто ничего не хочет закладывать, и никто ничего не хочет покупать. Слишком много процветания. Если так будет продолжаться, я разорюсь.
Оскар потирает лысую голову, пока она не начинает сиять, как уличный фонарь.
— Может быть, у тебя есть несколько идей, чтобы помочь мне? — спрашивает он. — Буду признателен, Левша.
Я колеблюсь. Страшно даже думать об этом, но в таком случае я не вижу выхода. Поэтому я понизил голос и постарался, чтобы он не дрожал.
— Что ж, Оскар, остается только одно. Ты должен суметь вытащить крючок.
— Крючок?
— Да. Это все, что у тебя осталось.
— Ты действительно так думаешь?
— Боюсь, это все.
— Ладно.
Оскар вздыхает и крадется за прилавок. Он очень осторожно наклоняется и вытаскивает длинный железный шест с косой на конце. Это выглядит очень подло. Стараясь не смотреть на меня, он крадется к двери. Ему стыдно, но он все еще старый мастер, когда идет на работу, поэтому я наблюдаю за ним, внимательно. Оскар приоткрывает дверь. Он высовывает лысую голову и щурится на улицу. Его усы топорщатся в предвкушении, как суп из сушеной лапши.
И тут он слышит. Шаги слева, по улице. Оскар высовывает
голову и хмурится, когда пара носков, висящих в дверях, ударяет его по заплесневелому лицу. Он вытаскивает крюк и начинает выдвигать один конец шеста из двери.
— Тссс! Кажется, я слышу приближение клиента, — шепчет он. Оскар не любитель спорта, и он не любит рыбалку — хотя река протекает прямо за его магазином. Но я могу узнать больше о рыбалке, наблюдая, как он высаживает клиента лучше, чем старый Исаак Уолтон мог бы научить меня. Так что я смотрю, как этот клиент идет по улице. Это маленький высохший старичок с лицом, похожим на чернослив, который носит очки. Он идет очень быстро, и Оскар ждет из-за двери, играя крючком над тротуаром.
Старая птица готова пройти мимо двери. Оскар резко дергает крючок и подставляет парню подножку. Затем он очень осторожно засовывает крюк за пояс и перебрасывает его слева направо через тротуар. Оскар упирается ногами в порог и втягивает свою жертву внутрь. Старик ползет по полу магазина, Оскар прыгает прямо за ним и запирает дверь. Затем он поворачивается к старому канюку с улыбкой — потому что теперь тот законный клиент.
— Что я могу для вас сделать, сэр? — спрашивает он.
— Где я… Эй… в чем дело… ой! — кричит старая птичка, пытаясь подняться с пола.
Оскар быстро похлопывает его по виску редкой старой вазой Мин из Нью-Джерси. И клиент быстро падает снова. Оскар поворачивается ко мне.
— Мне очень жаль, но я по опыту знаю, что это лучший способ заставить такого клиента забыть, как он сюда попал.
Затем он очень осторожно достает стакан воды и оживляет маленького старичка. Тот открывает глаза и садится.
— Ты только что неудачно упал, приятель, — замечает Оскар.
— Упал? — пищит клиент.
— Конечно, помнишь? Ты падаешь и теряешь сознание прямо перед моим магазином. И скажи, как тебе повезло — из-за того, как ты порвал свою одежду, когда падал.
Затем Оскар возвращается к своей старой рутине. Он бежит за прилавки и начинает хватать свои мешки с мукой, бормоча под нос.
— Новое пальто… старое порвано… посмотрим, у меня тут есть кое-что удобное и модное, только что привезенное из Бронкса. А теперь новая шляпа — старая порвана, и в любом случае ты, должно быть, только что гулял возле голубятни — вот прекрасная гамбургская шляпа — всего 1,88 доллара, стоила мне 2,00 доллара, но она твоя за 1,00 доллара, я компенсирую это экономией веревки — новый галстук вместо того жирного куска веревки, которым ты себя душишь — ага…
Он бежит туда, где стоит парень, сбитый с толку, и начинает срывать с него жилет и пальто. Затем он рвет рубашку и заменяет всю старую одежду вещами из магазина. Маленький старый клиент стоит в облаке пыли, пока Оскар поправляет новую одежду на нем.
— Жаль, что ты не выше, — говорит Оскар, надевая жилет сорок второго размера. — Но ты молод — еще вырастешь.
Затем он хватает брюки.
— Ты, должно быть, порвал их, когда упал, — комментирует он, показывая парню место, где его схватили за крюк. — Ну, не волнуйся, у меня тут есть пара гобеленов, которые сделают тебя похожей на королеву хора.
Он натягивает штаны на тощие ноги, сует трость в руку парня и вонзает булавку ему в шею. Затем отступает назад и изображает экстаз.
— Чудесно! — напевает он. — Ты выглядишь как страница, вырванная из «Эсквайра».
Он выглядит так, что, если бы это кто увидел, его наверняка быстро вырвут из любого журнала. Но все это часть песни и танца Оскара.
— Теперь посмотрим, — бормочет он. — Это 1,49 и 2,76 и 7,63 и 9,27 и 3,04 и 0.18 на социальное обеспечение и 0.05 бакса за стакан воды, которым я тебя оживляю. В общей сложности ты должен мне не больше и не меньше, ровно 43.77 долларов.
Маленький старый клиент выглядит озадаченным.
— Но у меня нет денег, — говорит он. — Я благодарен вам за заботу обо мне и за то, что вы привели меня в порядок с помощью этой великолепной новой одежды. Но я не в состоянии возместить вам затраты. Ой!
Последнее замечание он делает из-за Оскара, который уже рычит на него по тигриному и одним яростным прыжком срывает с него одежду.
— Подождите, — умоляет покупатель. — Я могу заплатить позже — скоро.
— Позже!
Оскар срывает галстук.
— Скоро!
Он рвет рубашку.
— Заплатишь мне потом, а?
Он снимает брюки.
— Умный парень! Ха!
Снимаются ремень и носки.
— Но, — пыхтит старая птица, пытаясь сопротивляться, пока крутится в воздухе, как вертушка, — я изобретатель, видите ли, и весь прошлый год я работал. Ой! И я как раз сегодня еду в патентное бюро, чтобы зарегистрировать свое изобретение, и уверен, что это принесет мне много денег.
— Деньги? — Оскар замолкает, вцепившись в брюки. — Что у тебя за изобретение, приятель?
Старичок принимает позу в нижнем белье.
— Что ж, сэр, я рад, что вы меня об этом спрашиваете. Большинство людей просто смеются надо мной, когда я говорю об этом. Они думают, что я сумасшедший. Но только вчера я прекратил свои эксперименты и завершил изобретение того, что я называю Мидаскопом.
— Мидаскоп?
— Это просто. Оно названо в честь Мидаса, царя из известной легенды.
— Тот придурок с золотым прикосновением?
— Именно.
— Я не понимаю.
— Мое изобретение — это супер-реагент, который обладает свойством превращения неживой материи в золото.
— Хочешь, что мог бы, например, превратить дерево в золото? Как это сделал царь Мидас в истории, прикоснувшись к нему?
— Определенно. Отсюда и название. Однако в моем открытии нет ничего сверхъестественного. Сверхъестественное, наверное, да. Но это не действует на ощупь — оно состоит из луча. Простой луч, который, если правильно направить на объект, преобразует его атомные компоненты в структурную эквивалентность золота.
— Прекрати трепаться, — говорит ему Оскар. Потом поворачивается ко мне. — Что скажешь, Левша? Думаю, тебе лучше позвонить в зоопарк и сказать им, что одна из их белок выбралась из клетки.
— Вы хотите сказать, что я сумасшедший? — кричит старая птица.
— Нисколько. Я думаю, что ты спятил, — отвечает Оскар, — тогда тебе лучше взглянуть.
Он наклоняется и роется в своем старом пальто. Затем достает маленькую металлическую трубочку, похожую на фонарик. На конце у нее есть колпачок.
— Если снять эту крышку, луч высвобождается, — говорит он, ухмыляясь.
— Ах вот как? — вставил я свои два цента. — Тогда почему колпачок не превращается в золото?
— Потому что он сделан из металла, специально обработанного, чтобы противостоять действию трансмутации, — говорит парень, возвращаясь к своей научной двусмысленности. — Но снимите колпачок, и вы сразу же получите золото, куда бы ни направили луч.
Оскар подходит и выдергивает цилиндр из рук старой птицы.
— Похоже на подделку, — тявкает он. — Держу пари, если я открою его и загляну внутрь, то получу синяк под глазом, как у тех, с изображением танцовщицы хула внутри.
Маленький тип фыркает и выглядит очень надменно.
— Здесь нет никакого обмана, джентльмены, — говорит он. — Это работа всей моей жизни. Я гарантирую его подлинность. Чтобы доказать это, я позволю вам направить луч на любой предмет, который вы можете выбрать в этом магазине.
— Ничего не поделаешь, приятель, — говорит Оскар. — Откуда мне знать, что это не один из тех лучей-дезинтеграторов, о которых читали? Взорвешь мою мебель или одежду.
Лично я не вижу, что это будет такой уж большой потерей, учитывая качество мебели и одежды Оскара.
— Подожди минутку, — говорит Оскар. — Я выйду наружу. Прямо через дорогу есть фруктовый магазин, и я раздобуду там что-нибудь, чтобы поэкспериментировать.
Поэтому он ныряет и возвращается через минуту с чем-то в руке. Банан.
— Вот мы и пришли, — говорит он. — А теперь, приятель, включи эту штуку и дай-ка посмотреть, как ты отчеканишь немного золота.
Маленький незнакомец берет цилиндр и держит его в руке. Он кладет банан на стойку и смотрит на него. Он улыбается. Вдруг он снимает колпачок со своего цилиндра и указывает им на обезьянью сигару. Ничего не происходит. Свет не светит. Ничего не взрывается. Маленький тип просто машет цилиндром на банан, вот и все.
— Подделка! — глумится Оскар.
Банан лежит на прилавке, и Оскар с отвращением хватает его. Вдруг он застывает с бананом в руке.
— Все по-другому, — бормочет он. — Он стал тяжелее.
Я внимательно смотрю. Банан все еще желтый, но он блестит. Сияет, как золото!
— Это золото! — кричит Оскар. — Чистое золото!
Он начинает танцевать, размахивая в воздухе руками.
— Это работает, понимаешь? Это действительно работает! — кричит он.
Я хватаю банан. Конечно, теперь он стал металлическим. Я не могу его почистить. Теперь это цельный кусок золота.
— Что же нам теперь делать? — спрашиваю я.
— Что будем делать? — эхом отзывается Оскар, уставившись на банан. — Что будем делать? Мы просто снова побежим в тот фруктовый магазин и принесем арбуз!
Я не хочу вдаваться в подробности о том, как мы проводим следующий час. Оскар приносит арбуз, и незнакомец превращает его в золото своим цилиндром. Потом мы вроде как становимся золотыми жуками. Потому что мы начинаем превращать мусор в золото. Мы машем цилиндром на вещи на прилавках и на полках. Мы получаем золотые клюшки для гольфа и теннисные ракетки, золотые авторучки, вазы, картины, микроскопы, фотоаппараты. Мы даже получаем золотые страницы в книгах, когда направляем на них цилиндр. Это все как одна большая и славная игра в бинго, где мы всегда получаем выигрышную кукурузу. Нет ничего невозможного. Час назад мы были ниже, чем ногти на ногах червя, а теперь мы пинаем горшок в конце радуги. Неудивительно, что у нас нет прежнего самоконтроля.
Наконец Оскар взбирается на золотую стремянку и указывает цилиндром на чучело лосиной головы, висящее над дверью. С минуту он смотрит на Золотого лося, потом останавливается и хмурится. Он медленно спускается.
— Почему ты потираешь лоб? — спрашиваю я.
— Потому что мне пришла в голову мысль.
— У тебя должно быть сотрясение мозга, — замечаю я, но он игнорирует это.
Он указывает на меня и маленького изобретателя.
— Мы зря теряем время, — говорит он. — Что это значит? Я имею в виду вот что: зачем нам торчать здесь и пытаться превратить эту мелочь в карат? Мы можем пойти и по-настоящему заработать на этой штуке. Почему бы не включить ее на тротуарах, на деревьях, на зданиях? Представьте, что вы владеете целым небоскребом из золота! 22-каратный Эмпайр Стейт Билдинг? Или золотое метро? Я могу представить Радио-Сити…
— Стой! — говорит маленький старый тип, принимая другую позу в своем длинном нижнем белье. — Ты рассуждаешь, как дурак.
— Я, да?
— Конечно. Позволь мне напомнить о некоторых из элементарных истин. Начнем с того, что существует правительственный закон, запрещающий кому-либо владеть более чем 100 долларами чистого золота.
— Законы, — фыркает Оскар.
— Прекрасно, — продолжает маленький изобретатель. — Если вы не уважаете законы правительства, возможно, законы экономики окажутся более строгими. Неужели вы не понимаете, что если будете без разбора превращать все в золото, то это золото потеряет свою ценность? Разве вы не понимаете, что если создадите слишком много золота, оно станет обычным и, следовательно, бесполезным?
— Я готов рискнуть, — усмехается Оскар.
— А я нет, — огрызается незнакомец. — Как я уже сказал, я направляюсь в патентное ведомство с этой рабочей моделью. Я намерен зарегистрировать ее и представить соответствующие формулы нашему правительству; сохранить, а не использовать. Во времена потребности, цилиндр можно использовать. Но с ним надо работать осмотрительно. Я вижу, что простым людям нельзя доверить такую великую власть. Ты, мой друг, уже ушиб колени, кланяясь Золотому Тельцу. Это наглядный урок, доказывающий, что человечество еще не готово для легкого богатства.
Я понимаю, что имеет в виду маленький клиент, но Оскар ворчит.
— Слезай с мыльницы и спускайся на землю, — говорит он. — Здесь у нас в руках целое состояние, и ты хочешь его отдать.
— У нас? — говорит изобретатель. — Это мой цилиндр. Я требую, чтобы вы немедленно вернули его мне, чтобы я мог отправиться с поручением в патентное ведомство.
— Тебе нужен цилиндр? — усмехается Оскар. — С ума сойти можно!
Это очень невежливое заявление, и оно, кажется, очень злит маленького парня, потому что он внезапно ныряет за Оскаром и пытается выхватить цилиндр из его руки. Происходит довольно сильная потасовка, и спустя мгновение они катаются по полу. Я смотрю, очень потрясенный. Потому что не стал бы кататься по грязному полу, как Оскар, даже за все золото мира. Даже кости не бросил бы.
Но через минуту я в еще большем шоке. Оскар вскакивает на ноги и хватает цилиндр. Маленький старичок бросается за ним, его нижнее белье развевается на ветру. И вдруг Оскар срывает колпачок с цилиндра и направляет его — прямо на ноги изобретателя. Раздается отвратительный крик. Затем ужасный удар. Малыш останавливается и смотрит на свою талию. Он все еще кричит, но каждый раз, когда он пытается сделать шаг, удары заглушают его. Потому что Оскар превратил нижнюю половину своего нижнего белья в чистое золото!
— Я не могу пошевелиться, — причитает изобретатель. — Белье слишком тяжелое!
— Хорошо, — хмыкает Оскар, кладя цилиндр обратно.
— Вытащите меня отсюда, — кричит маленький незнакомец. — Нижнее белье намертво прицепилось ко мне. Даже пуговицы и петлицы стали золотом. Возьмите консервный нож или кирку и освободите меня!
— Ты хочешь сказать, что я должен работать на тебя, как шахтер? — спрашивает Оскар. — Ни за что на свете. Поскольку ты не можешь двигаться, я отнесу тебя в заднюю комнату и дам немного остыть. Не шуми, или я превращу остальную часть твоего костюма в золото, и ты станешь статуей с ног до головы.
— Что ты собираешься со мной делать? — кричит маленький старик.
— Ничего, если ты будешь хорошим мальчиком. Я позволю тебе остаться в задней комнате и прослежу, чтобы тебя накормили и никто не превратил тебя в обручальное кольцо. А пока я воспользуюсь вашим маленьким изобретением — найду ему очень хорошее применение.
Говоря это, Оскар, толкал получеловека, полу-статую к задней комнате с видом на реку. Все происходит так быстро, что я едва решаюсь. И как только я это придумываю, Оскар возвращается и стучит меня по костяшкам пальцев. Поэтому я снова бросаю цилиндр на стойку.
— Пытаешься свистнуть эту шутку?
— Но…
— Выходит, тебе я тоже не могу доверять, да, Фип? — говорит он. — Может, и тебя лучше связать? В маленьком мешке. Тогда я смогу превратить мешок в золото и бросить тебя в реку. Ты всегда говорил, что хочешь роскошные похороны.
— Честно говоря, я не собирался красть цилиндр.
— Я скажу, что нет, — отвечает Оскар. — И ты ничего не скажешь о нашем друге-изобретателе. Ты будешь вести себя очень тихо, пока я не решу, что мне делать с этим маленьким дельцом.
Так что пока Оскар сидит и пытается решить, что делать с его мелким дельцом, я сижу и пытаюсь решить, что делать с моим мелким транжирой. Потому что у меня сегодня вечером свидание с любимой певицей, и я до сих пор не знаю, где найти на это деньжат. Я не знаю, в какую сторону повернуть, но если это вас утешит, то и Оскар тоже. Он сидит и ворчит себе под нос, придумывая план за планом. Но в каждом что-то не то.
— А что, если я превращу тротуары в золото? Тротуары мне не принадлежат. Кроме того, Эмпайр-Стейт-Билдинг не работает — зачем мне делать деньги для Эла Смита? Конечно, у меня уже есть состояние прямо здесь, в магазине, но я должен найти способ получить больше. Мне нужно много вещей превратить в золото.
Каждый раз, когда делает замечание, Оскар потирает лысину. И он делает так много замечаний, что я думаю, лысина сотрется так, что у него не останется ничего выше лба через некоторое время. Но он настолько жаден, что ни один план, о котором он думает, не удовлетворит его. Вдруг он вздыхает и встает.
— Ну, может, мне стоит подумать еще немного, — зевает он. — В конце концов, у нас еще много времени. Цилиндр не убежит.
— Верно, — говорю я.
— О, я забыл! — кричит он. — Скорее, я должен запереть магазин! Со всем этим золотом я не хочу, чтобы сюда приходили клиенты.
Он бежит к двери, останавливаясь только для того, чтобы превратить крюк в золото, а затем продолжает свой веселый путь.
— И навесы лучше закрыть, — решает он. — Не хочу, чтобы сегодня кто-нибудь заглядывал в окна.
— Я сделаю это, — вызываюсь я.
— Хорошо.
Поэтому я выхожу наружу, пока Оскар ждет. Когда я проскальзываю мимо двери, я не поднимаю никаких навесов. Я просто поднимаю полы пальто и бегу по улице. Потому что Оскар прав, когда говорит, что цилиндр не убежит. Он просто не думает, что я убегу и возьму цилиндр с собой. Что я и делаю, снимая вещь со стойки перед тем, как выйти, когда он поворачивается ко мне спиной. Так что теперь я очень быстро бегу ногами, и позади меня я слышу, как Оскар кричит фальцетом: «Стой, вор!»
Только это ни к чему хорошему не приводит. Потому что на такой улице, как та, где находится его магазин, этот возглас может издать практически любой прохожий. Я просто продолжаю бежать, держа цилиндр под пальто, и не останавливаюсь, пока не вбегаю в вестибюль дома, где живет моя подружка. Уже стемнело, и я не хочу опаздывать на свидание. Мое сердце бьется, как сверхурочная смена на оборонном заводе, но оно колотится еще быстрее, когда я подхожу к двери возлюбленной. Потому что я действительно липкий для этой девушки.
Я очень крепко держу цилиндр под пальто, когда подхожу и звоню в звонок. Я уже строю планы. Я расскажу ей об этом цилиндре, и она будет очень счастлива, а потом, возможно, мы запремся. И это меня вполне устраивает. Некоторые люди не одобряют такую идею, потому что говорят, что эта возлюбленная слишком корыстна. А я знаю другое. Она вовсе не корыстолюбива — только жадна. И уж я позабочусь об этом. Естественно, я собираюсь вернуть устройство изобретателю, но мне просто позарез нужно использовать его сегодня вечером. Так что мой маленький номер готов. Когда дверь открывается, я принимаю позу с вытянутыми руками и шепчу.
— Не слишком ли ты дерзок, незнакомец? — говорит глубокий голос.
Неловко раскрывать подробности, это вовсе не милая в дверях, а большой волосатый мужик. Я смотрю в щетинистую рыжую бороду. Затем я смотрю дальше в большой красный рот и большой красный нос, а затем я смотрю в маленькие красные глаза.
— Ты кого-то искал? — интересуется он. — А может, просто зарядить тебе ногой в челюсть?
Я стою и думаю, что делать. Насколько я понимаю, мой единственный шанс ударить его в нос — это подпрыгнуть в воздухе и ударить его макушкой. В этот момент милая просовывает свою привлекательную мордашку в дверной проем.
— Привет, Левша, — говорит она. Затем она поворачивается к бугаю. — Извините, я на минутку.
И выходит со мной в коридор, закрывая за собой дверь.
— Прости, Левша, — говорит она. — Я совсем забыла о нашем маленьком свидании сегодня вечером. Я встречаюсь с моим другом джентльменом с Аляски.
— Ты имеешь в виду этого белого медведя с хной? — огрызаюсь я.
— Не говори так, — дуется она. — Он не кто иной, как знаменитый Клондайк Айк. Он очень богатый старатель.
— Старатель, да? — я саркастически ухмыляюсь. — Чем же он владеет — шахтой по добыче запаха изо рта в долине дыхания?
— Он богат, — шмыгает носом моя милашка. — Он всегда носит в кармане мешок с золотой пылью.
— Это ничего, — говорю я ей. — Если тебе нужно золото, то я и сам запылился. У меня золота как грязи.
Она бросает на меня подозрительный взгляд.
— Что ты пытаешься мне сказать, Левша? Единственный способ заработать деньги, это работать молотком.
— Дай мне пять минут, — кричу я. — Всего пять минут. Я вернусь сюда с большим количеством золотого песка, чем этот твой эскимосский Элмер.
— Его зовут Клондайк Айк, — говорит Солнышко. — А ты — грязнуля.
Она захлопывает передо мной дверь.
Ну, я далеко не обескуражен. Я бегу вниз и на задний двор жилого дома, нахожу там лопату уборщика и пару бумажных пакетов из мусоросжигателя. Я наполняю мешки грязью и достаю цилиндр, открываю его и направляю на грязь.
— Мидаскоп, делай свое дело, — шепчу я. Через тридцать секунд я снова поднимаюсь по лестнице, волоча за собой два мешка, наполненных золотой пылью. Я достаю пару самородков и стучу в дверь. Клондайк Айк выпячивает бороду.
— А, это ты, да? — усмехается он. — Что тебе нужно, дорогой? — передразнивает он женоподобной манере.
— Я путешествующий дантист, — вежливо отвечаю я. — Когда ты рычишь на меня, я вижу, что твои зубы гниют. Думаю, им нужны золотые пломбы.
Тут я даю ему по зубам самородками. Он выглядит очень помятым от моей стоматологии и падает на пол. Я перешагиваю через него и вхожу в квартиру. Милая просто смотрит на меня, когда я выливаю пакеты на ковер.
— Посмотрим, что я имел в виду?
— Ах, Левша, милый, ты такой богатый… я хочу сказать, замечательный, — вздыхает она, падая в мои объятия.
— А как же наше свидание? — спрашиваю я ее, поднимаясь на воздух через несколько минут.
— Пойдем, — шепчет она. — О, дорогой, я никогда не могла устоять перед богатым, властным человеком.
Поэтому она надевает шляпу, поворачивается лицом к зеркалу и выходит за дверь.
— Подожди минутку, — окликаю я ее. — Я хочу умыться.
С этими словами я закрываю дверь и принимаюсь за работу. Я рассчитываю на один широкий жест, и включу цилиндр по всей ее квартире. Я превращу пол, стены, мебель, все в чистое золото. Потом, когда мы вернемся вечером, она действительно посмотрит, что я могу сделать. Это, безусловно, первый номер в ее хит-параде.
Поэтому я пустил в ход Мидаскоп, размахивая им, будто распылителем. Через минуту я стою, ослепленный. У меня болят глаза. Все сверкает и переливается, и я смотрю на ожившую сказку. Желтое, коричневое, блестящее золото окружает меня со всех сторон. Место похоже на восторг Моргентау. Потом на цыпочках выхожу и запираю дверь. Милая ждет меня в холле, и мы спускаемся вниз. По пути вниз я беру еще один мешок с золотой пылью, который оставил в коридоре.
— Куда мы пойдем? — спрашивает милая.
— В «Ритц», конечно, — отвечаю я.
И мы едем в такси. Когда мы выходим, я не плачу водителю, а просто отдаю ему мешок золота.
— Боже, — шепчет таксист. — Там, должно быть, целое состояние, мистер.
— Конечно, — отвечаю я. — Почти достаточно, чтобы купить себе новую машину.
И мы входим в «Ритц». По дороге я ныряю в раздевалку, пока не нахожу одну из тех больших урн с песком, в которые бросают окурки. Я зачерпываю песок, включаю Мидаскоп и возвращаюсь с карманами, набитыми золотой пылью. Мы заходим и заказываем шампанское в лучшем смысле этого слова. Потому что у меня просыпается аппетит. Все это делает возлюбленную почти истеричной.
— Я ничего не понимаю, Левша, — повторяет она. — Откуда взялись эти деньги?
Я просто выгляжу загадочно. Но после двух кварт шампанского, возможно, я только выгляжу смущенным. Во всяком случае, она не успокоится, пока не вытянет из меня всю историю. Она непрестанно уговаривает меня.
— Ты должен сказать мне, дорогой, — вздыхает она. Внезапно ее глаза становятся очень мягкими и нежными. — Я знаю: мой большой замечательный парень директор банка.
— Угадай еще раз. Золото там, где ты его найдешь, — цитирую я.
Ее глаза становятся еще нежнее. Она без ума от меня.
— Может, ты убил сборщика налогов? — сладко дышит она.
— Нет. Все еще холодно.
Это ложь. Милая знает много чего, и уже становится не так холодно.
— У тебя есть золотая жила?
— Э-э-э…
— Может, у тебя много карточек на нормирование сахара.
Я веду ее обратно к столу.
— Не хочу тебя разочаровывать, дорогая, — говорю я. — Но я не сделал ничего нечестного, чтобы получить эту стопку фишек. Я просто обнаружил, что я один из давно потерянных Близнецов золотой пыли.
— Эти близнецы черные, — дуется она. — И ты меня разыгрываешь.
Но она не может вытянуть из меня секрет. Все, что она может сделать, это влить в меня шампанское. Выйдя из «Ритца», где я оставляю на чай официанту полную чашку пыли, мы отправляемся в другие злачные заведения. На самом деле, к полуночи мы обходим больше кабаков, чем любой гуляка. И все это время милая жаждет раскрыть мой секрет. Я выхожу на минутку от нее, чтобы найти еще песка или грязи, чтобы сделать пыль из Мидаскопа — в поисках каучуковых растений или плевательниц или опилок — и каждый раз, когда я возвращаюсь со свежей партией, она снова смотрит. Цилиндр Мидаскопа нагрелся от использование и то же самое происходит с моей подружкой.
Наконец, в пятом заведении и после шестой кварте шампанского, я открываю еще одну бутылку и задаю вопрос.
— Милая, — говорю я романтично. — Давай мы с тобой попробуем устроить небольшой свадебный блиц.
— Предлагаешь пожениться?
— Ад супружества — давай поженимся! — отвечаю я.
Она поворачивает свои большие голубые глаза на меня.
— Левша, — говорит она, — я думаю, что ты тот, кого я всегда ждала. Ты добрый, и великодушный, и храбрый, и великодушный, и сильный, и великодушный, и образованный, и…
— Я рад, что ты так смотришь на это, — говорю я ей. — Лично я всегда искал девушку, которая соглашалась бы со мной. И если ты думаешь, что я замечательный, я согласен с тобой. Так чего же мы ждем?
— Только одного, дорогой, — говорит она мне. — Между нами не должно быть секретов. Ты должен объяснить, откуда берешь все это золото.
— Все в порядке, — говорю я.
Шампанское бурлит у меня в голове, и я думаю, что не повредит сказать ей. Так что мы оставляем эту последнюю свалку и едем домой на такси, и в такси я объясняю ей всю картину. Или, по крайней мере, ее часть. Я говорю ей, что у меня есть волшебный трюк, который превращает все, что я хочу, в золото. И я также говорю ей, что у меня есть маленький сюрприз, который ждет ее, когда она вернется домой.
— Как ты прекрасен, — тихо говорит она. — Подумать только, я выхожу замуж за человека с золотым прикосновением! Я надеюсь, что мы потратим деньги — я имею в виду, много лет вместе.
И тут я начинаю чувствовать, что совершаю ошибку. Я также начинаю чувствовать, как ее пальцы роются в моем кармане и пытаются выхватить цилиндр. Я очень нежно шлепаю ее по носу, но на самом деле я просто немного сгорел. В конце концов, из нее может получиться не такая идеальная жена, как из тех троих, на которых я женился. На самом деле, судя по тому, как она говорит, она вообще не хочет мужчину. Она была бы счастливее с кассовым аппаратом.
Теперь уже слишком поздно. Я сделал предложение, и джентльмен не может отступить. То есть без предъявления иска за нарушение обещания. Поэтому я решил сделать все возможное. Мы подходим к двери квартиры, и ей не терпится попасть внутрь и увидеть сюрприз, который я ей обещаю. Она бежит вверх по лестнице впереди меня, а я качаюсь позади. Я слышу, как она открывает дверь и врывается внутрь. Потом я слышу, как она визжит.
— Она, должно быть, очень удивлена, — догадываюсь я. Но она не так удивлена, как я минутой позже. Вот тогда-то она и выходит, как раз когда я подхожу к лестнице. На ее лице очень неприятное выражение, а в руке — свинцовая подставка для книг. Книжная полка недолго остается у нее в руке. Он падает прямо на мой череп.
— Возьми это! — кричит она. — Ты, четырехкратный обманщик! Ты и твои поддельные золотые кирпичи!
Я все смотрю на книжную полку. Всего пару часов назад я превратил ее в золото. Теперь это свинец…
— Вся моя квартира, — кричит она, — превратилась в свинец — все превратилось в свинец! Ты фальшивомонетчик!
Она бьет меня одной ногой так, что я качусь вниз по лестнице. Когда я добираюсь до самого низа, я не останавливаюсь. Я просто продолжаю бежать. Всю дорогу до Оскара я пытаюсь понять происходящее своим ноющим апельсином. Сначала золото, потом свинец — что-то пошло не так? Оскар и маленький изобретатель — единственные, кто могут мне сказать. Вот почему я мчусь в магазин. Когда я добираюсь туда, заведение все еще освещено за задернутыми навесами и шторами. Я стучу в дверь. Оскар открывает ее.
— Произошло что-то ужасное, — кричу я. — Я должен тебе сказать…
Он свирепо смотрит на меня и тащит за шиворот. У меня тоже очень нежный загривок.
— Ты хочешь мне что-то сказать? — кричит он. — С тобой случилось что-то ужасное? Посмотри, что со мной происходит!
Я смотрю. Смотрю прямо в набитую свинцом лосиную голову. Я оглядываюсь на свинцовую одежду, свинцовые микроскопы, свинцовые счетчики. Все, что Мидаскоп превращал в золото, теперь стало свинцовым. Грязно-серый свинец.
Это случилось час назад, — стонет Оскар. — Золото, кажется, просто исчезло, и не осталось ничего, кроме свинца.
Он берет с прилавка тот самый банан и в ярости швыряет его на пол. Он пинает свинцовый арбуз, а затем кричит. В следующую минуту он может сказать только «Ой».
— А как насчет изобретателя? — спрашиваю я.
— Он заперт в задней комнате, — напоминает мне Оскар.
— Ну, давай скажем ему — он должен знать, что случилось.
— Там так тихо, что я думаю, он заснул, — говорит Оскар. — Но ты прав. Он может знать, в чем проблема.
Мы подходим к двери и стучим. Не слышно ни звука.
— Иди сюда, — кричит Оскар. — Просыпайся.
— В чем дело? — спрашивает маленький незнакомец из-за двери.
— Что-то ужасное случилось с твоим Мидаскопом. То, что превращалось в золото, теперь стало свинцовым.
— Все предметы?
— Абсолютно.
Вдруг мы слышим странный звук. Это маленький изобретатель Финк смеется. Смеется!
— Я рад, — хихикает он. — Должно быть, что-то не так с моим открытием. И я рад! Потому что ваше жадное поведение доказывает, что мир еще не готов к такому чуду. Я рад, что потерпел неудачу. Но теперь я должен покинуть вас.
Голос умолкает.
— Что он имеет в виду? — кричит Оскар. — Как он может оставить нас?
— Окно в комнате, — задыхаюсь я. — Она выходит на реку.
— Но его белье слишком тяжелое… — начинает Оскар. Я качаю головой.
— Слушай.
Раздается ужасный стук. Оскар отпирает дверь и распахивает ее.
Мы видим маленького изобретателя, балансирующего на подоконнике. Он готов нырнуть. Мы смотрим на его свинцовые панталоны.
— Эй… подожди… не прыгай… ты не можешь! — кричим мы.
Но маленький изобретатель прыгает. Он наклоняется вперед, переворачивается и исчезает. Снизу доносится оглушительный всплеск. Оскар выхватывает у меня из рук Мидаскоп и бежит к окну.
— Вернись сюда! — кричит он, швыряя цилиндр в реку.
— Исчез, — говорит он. — Ну что ж, с ним покончено.
— Это самоубийство — плавать с золотом ниже пояса, — признаю я.
— Золото? Какое золото? Он изменилось, помни, — напоминает мне Оскар. — Он, наверное, утонул из-за свинца в штанах.
Левша Фип прочистил горло, чтобы протолкнуть в него еще один мой «Роллс-Ройс».
— Так вот что значит быть богатым вчера и бедным сегодня, — задумчиво произнес я. — Трагично, не правда ли?
— Очень.
— Полагаю, Оскар очень зол на тебя за все это?
— С чего бы это? — спросил Фип. — Цилиндр не сработал, так что он ничего не потерял. Хлам в его магазине он не может продать, а теперь, когда он превратился в свинец, он может сбыть все в армию для переплавки пуль. Так что с ним все в порядке. Что касается меня, то я выбрался из этой истории с моей милашкой.
— Значит все обошлось.
— И да, и нет. Оскара раздражает только одно. Видишь ли, этот изобретатель был не в себе, когда говорил, что его Мидаскоп превращает вещи в золото. И он ошибся еще в одном пункте — когда утверждал, что цилиндр не действует на плоть.
— Что это значит?
— Оскар был очень расстроен прошлой ночью, когда все закончилось. Он спрашивал меня, что он будет есть на следующий день без денег. Поэтому я велел ему повесить веревку на окно и поймать окуня в реке. Он так и сделал, и именно поэтому спятил.
— Как это?
— Потому что он бросил леску в том месте, куда зашвырнул цилиндр вслед изобретателю. И вместо окуня он получил милых, маленьких золотых рыбок.
Я улыбнулся.
— Слишком плохо. Но, в конце концов, он все еще мог их есть.
Фип нахмурился.
— Именно это я ему и сказал. И он их съел. Так что теперь он в больнице.
— Почему?
— Отравление свинцом, — сказал Левша Фип.
Было почти два часа ночи, когда я забрел в заведение Джека и устало сделал заказ официанту. Я провел очень тяжелый день, и напряженно работал вечером. Теперь я был так слаб, что видел перед глазами почти пятна. И на самом деле, я увидел пятна перед глазами. Очень яркие фиолетовые пятна на очень кричащем желтом костюме.
Левша Фип сел напротив меня. Я открыл рот, чтобы зевнуть, но тут же в изумлении закрыл его. Высокий, мрачного вида мужчина, живущий в центре города, был одет в этот кричащий костюм, увенчанный ярко-оранжевой рубашкой и синим галстуком. Этот наряд, конечно, не гармонировал ни с чем, кроме белой горячки.
— Ну, Левша! — поздоровался я с ним. — Что это ты так вырядился, да еще в такое время?
— Я сижу напротив тебя в ресторане, — ответил Фип. — И причина, по которой я одет, в том, что они не позволят тебе войти сюда голым.
Это был разумный ответ, но он меня не удовлетворил.
— Я имею в виду, — продолжал я, — почему ты не в постели и не спишь?
Фип с горечью посмотрел на меня.
— Я не лежу сегодня на сене, потому что я просто болван на койке, — сказал он мне.
— Что это значит на нормальном языке?
— Как я уже сказал, храп мне не по зубам. Каждую секунду я моргаю сорок раз.
— Как это?
Фип вздохнул.
— Я встал, потому что у меня бессонница.
— Бессонница? Очень жаль! — я уставился на его изможденное лицо.
Появился официант, и Фип повернул к нему изможденное лицо.
— Принеси мне чашку черного кофе, — простонал он.
Я изумленно уставился на Фипа.
— Если у тебя бессонница, зачем заказывать черный кофе? — спросил я его. — Это просто не даст тебе уснуть.
Фип усмехнулся.
— Конечно. Я знаю это. У меня бессонница, и я хочу ее сохранить.
— Оставить ее?
Левша Фип кивнул.
— Но почему бы тебе не поспать? — настаивал я.
— Потому что если я засну, то обязательно встречу девушку из своих снов, — сказал он мне.
— Ну и что в этом плохого?
— Я уже встречался с ней.
— Уже встретил девушку своей мечты? Как это произошло?
— От хождения во сне, — ответил Фип. Он снова вздохнул. — С тех пор я хочу бодрствовать. Потому что если я буду видеть ее во сне, мне приснится кошмар.
Я почесал в затылке.
— Левша Фип, в свое время ты рассказывал мне довольно дикие истории, но я никогда не слышал, чтобы ты говорил более странными загадками, чем сегодня. Ты говоришь, что встретил девушку своей мечты, а теперь боишься спать, потому что она может тебе присниться, и это будет кошмар.
— Это моя история, — сказал Левша Фип.
— И ты застрял на этом. Ничего не понимаю.
— Тогда я тебе скажу.
Подавляя зевоту кусочком тоста, Левша Фип перегнулся через стол и рассказал мне историю. И я застрял с ним.
С самого детства у меня был отличный сон. Я номер первый во сне, и вы никогда не встретите более глубокого сна. Когда я учился, то спал в школе. Когда я вырос, стал спать на работе. Всякий раз, когда у меня появляется шанс, я иду спать. В свое время я получил несколько неприятных ударов. Но до недавнего времени я не отношусь к тому типу людей, которые ходят во сне. Время от времени я хожу во сне других людей. Например, когда моя квартирная хозяйка спит, я ухожу, не заплатив арендную плату.
Затем, около месяца назад, я узнаю, что брожу в объятиях Морфея. Я просыпаюсь от крепкого сна и обнаруживаю, что стою на пожарной лестнице или танцую в коридоре. Однажды я даже вышел на улицу в пижаме, что меня очень смущает, потому что в эту ночь я ее не надевал.
Поэтому я сажусь и пытаюсь разобраться в этом вопросе. Может быть, я хожу во сне, потому что не могу спать на паршивом матрасе в своей кровати. Я вытряхиваю из него камни и гравий и прошу хозяйку принести мне новый, или, по крайней мере, наполненный мягким камнем. Но две ночи спустя я стою на главной улице ранним утром и храплю так громко, что даже не слышу сирены патрульного фургона, когда он подъезжает, чтобы увезти меня за то, что я разгуливаю в шортах.
Я говорю судье, что я марафонец, но старый хрен все равно штрафует меня на пять кусков. И, не имея карманов в шортах, я провожу остаток ночи в старом изоляторе. Даже там я всегда хожу во сне и натыкаюсь на решетку.
Поэтому, когда я возвращаюсь на свою свалку, я решаю заняться вопросом серьезно.
— Фип, — говорю я себе, — это надо прекращать. Ты не можешь гулять каждый вечер. Может, тебе лучше сходить в морг?
Один из тех лекарей, кого я знаю, — врач по имени Зигмунд. Будучи психологом, его обычно называют Зигмундом Подсознания. Я встречался с ним некоторое время назад, и думаю, что эта проблема с ходьбой во сне как раз по его части. Поэтому я направляюсь прямо к его офису.
Зигмунд Подсознания сидит в очках, когда я вхожу.
— Чем могу помочь, мистер Фип? — спрашивает он, доставая смирительную рубашку с блеском в глазах.
— Уберите это дурацкое пальто, — рявкаю я. — Я не сумасшедший. Я только хочу поговорить с вами.
Зигмунд выглядит очень разочарованным, когда слышит это, потому что он очень любит узнавать, что творится в голове у сумасшедших, и он собирает факты как белка орехи.
— Жаль, — вздыхает он. — Я всегда думал, Фип, что когда-нибудь ты станешь хорошим пациентом.
— Сейчас я просто нетерпелив, — говорю ему. — Но, может быть, вы поможете мне решить мою проблему.
Поэтому я рассказал ему историю о том, как я ходил во сне. Он слушает, кивает и дергает себя за подбородок. Затем он достает маленький молоток и бьет им меня по колену, и измеряет мой череп, и мигает фонариком перед моими глазами, и как раз собирается ошпарить меня чем-то, когда я останавливаю его.
— Прекратите эти глупости, док, — говорю я. — Все, что я хочу знать, — это что со мной не так.
Он бросает на меня злобный взгляд.
— На это, — говорит он, — уйдет несколько часов.
— Что это значит?
— Фип, — говорит Зигмунд, — Боюсь, у меня для тебя плохие новости.
— Я справлюсь.
— Боюсь, ты сомнамбула.
Я срываю одежду.
— Никто не может меня так называть, — кричу я и прыгаю ему на шею. Он удерживает меня.
— В этом нет ничего плохого, — выдыхает Зигмунд. — Это просто означает, что ты лунатик.
Я стону.
— Да я знаю это! Я хочу узнать, как это вылечить.
Зигмунд качает головой.
— Это нельзя вылечить, пока мы не найдем причину. Возможно, я задам тебе несколько вопросов о твоем сне.
— Хотите послушать сказки на ночь?
— Нет. Просто ответь на несколько простых вопросов. Ты храпишь?
— А как еще, по-вашему, такой милый парень, как я, может трижды развестись? Все мои жены играют в бинго в Рино на том основании, что не выносят моего храпа.
— Ага! — Зигмунд постукивает себя по голове. Раздается глухое эхо. — Может, в этом и заключается секрет. Возможно, ты ходишь во сне, потому что не можешь вынести собственного храпа.
— Попробуйте еще раз, док, — предлагаю я. — Вы можете сделать кое-что получше.
— Тогда как же ты засыпаешь? Может быть, у тебя есть какое-то подсознательное проявление с психопатологической коннотацией.
— Черта с два, — отвечаю я. — Я никогда в жизни не болел.
— Я имею в виду, может быть, есть ключ к какому-то психическому расстройству в способе, который ты используешь, чтобы заснуть.
— Я просто считаю овец.
— Овцы? — повторяет Зигмунд. — Овцы? Сбор шерсти? Нет. Домашний фетиш? Нет. А у меня есть!
— Тогда отдайте его мне.
— У овец ведь есть ноги?
— Не знаю, — отвечаю я. — Никогда не замечал. Но если вы спросите меня, есть ли у блондинок ноги, то я эксперт…
— Конечно, у овец есть ноги, — перебивает Зигмунд. — И это ключ к разгадке. Ты насчитал так много ног на этих овцах, что получил импульс ходить. Ты засыпаешь, мечтая о движении. Передвижение. Вот почему ты сомнамбула.
— Лучше бы вам не употреблять этого слова, — вздыхаю я. — А если это правда? Что мне с этим делать?
— Перестать считать овец, — говорит мне Зигмунд. — Посчитай что-нибудь еще. Что-то без ног.
— Что бы это могло быть?
— Ну, например, змеи.
— Я должен считать змей? Но как вам удается видеть змей?
— Не знаю, — отвечает Зигмунд. — Это твои проблемы. Десять долларов, пожалуйста.
Поэтому я выхожу из офиса с советом на десять долларов. Я должен считать змей, говорит он. И он не знает, как я увижу змей. Но я знаю. Есть только один способ увидеть змей вокруг этого города, и это выпить в заведении «Ай-Гоу». Поэтому я иду туда. Это довольно долгая прогулка, и я очень устал от прогулок во сне, но мне удается протащить свои мозоли по улице до гостиницы и взгромоздить свои истерзанные мозоли на медные перила. «Ай-Гоу» — очень необычная таверна. В большинстве мест вам подают шоты, но здесь вы получаете целый взрыв. Виски не только игривое, но и рискованное, пиво странное, и единственный охотник, с которым вы имеете дело, — это парень с блэкджеком, который бежит за вами, когда вы не платите.
Честно говоря, это заведение не из тех мест, где хочется, чтобы тебя нашли мертвым, и у тебя есть на это все шансы, если ты осмелишься выпить больше двух стаканов. Но я умираю от желания немного поспать, и я знаю, что если мне придется увидеть змей, это место будет то, что нужно. Чтобы сделать длинную историю покороче, я провожу около двух часов и трачу до пяти долларов в «Ай-Гоу». Один глоток заставляет меня съежиться, два — посинеть, трех мне достаточно, четыре — и я не могу найти дверь, пять — и я не знаю, жив ли я, шесть — и я вытворяю трюки. Я сижу за столом и дремлю, жалея, что у меня нет ножа, чтобы отогнать змей. Потому что они обязательно придут.
Гремучие змеи не так уж плохи. По крайней мере, ты их слышишь. Мне не нравятся кобры и питоны, а также гадюки. Через некоторое время я нахожусь в состоянии анаконды. Как раз перед тем, как я засыпаю, входит толпа драконов и динозавров и начинает танцевать буги-вуги. Но я помню совет Зигмунда, и не смотрю на их ноги. Это довольно трудно сделать, потому что я понимаю, что они наступают на меня. Они толкают меня прямо в темноту, и я падаю, падаю…
Когда я снова просыпаюсь, я иду. Я знаю, что не сплю, потому что иначе не почувствовал бы удара молотком по голове. Но почему я иду пешком?
Где я?
На минуту я боюсь открыть глаза. Очевидно, подсчет змей не излечил меня от лунатизма. Видимо, я встал со стула в «Ай-Гоу» и двинулся на прогулку. Очевидно. Потому что, когда я, наконец, открываю глаза, я абсолютно и полностью потерян. Уже рассвело, и я ясно вижу, что иду по проселочной дороге, как босоногий мальчик в туфлях. Если я что и знаю об этом городе, так это то, что в нем нет проселочных дорог. Поэтому меня нет в городе. Или это, или я сошел с ума. Может быть, и то, и другое, потому что здесь это выглядит странно.
По обе стороны от меня нет ничего, кроме холмов. Дорога, по которой я иду, — всего лишь небольшая извилистая тропинка. Это даже не государственная трасса для коз. Но вот я здесь, взбираюсь на холмы. Поэтому я решил, что должен идти во сне по крайней мере всю ночь. Может быть, несколько дней, потому что то, что я пью, обычно задерживает тебя надолго, если не навсегда. То, где я нахожусь, не имеет для меня такого большого значения, потому что есть еще две вещи, заслуживающие внимания. Мои ноги. Они болят очень сильно. Я останавливаюсь, осматриваю свои ботинки и вижу, что отныне буду носить их вместо гетр. Потому что я хожу по земле босиком — подошвы стерлись.
Это беспокоит меня, потому что теперь я на самом деле босой мальчик. Я заблудился в горах. Я устал. И мне нужна вся моя сила, чтобы не высунуть язык так далеко, чтобы он волочился в дорожной пыли. Но мне ничего не остается, как идти, пока я не дойду до знака или указателя, который укажет мне, где я застрял. Поэтому я кручу педали и бормочу себе под нос недобрые замечания о советах Зигмунда, о выпивке в «Ай-Гоу» и о своих болящих ногах.
Чем выше я поднимаюсь, тем ниже себя чувствую. Чем выше я поднимаюсь, тем хуже мое состояние. Не говоря уже о моих мозолях. И тут я вижу знак. Это просто меловая пометка на камнях, но я останавливаюсь и читаю ее с интересом и болью в глазах.
ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ!
ДЕРЖИСЬ ПОДАЛЬШЕ!
ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН!
АБСОЛЮТНО НИКАКИХ ПОСЕТИТЕЛЕЙ!
УХОДИ!!!
НИКАКИХ СОБАК, ДЕТЕЙ, ИЛИ ЛЮДЕЙ!
Ну, я не собака, и не ребенок. И после всех моих бед я почти не чувствую себя человеком. Поэтому я сворачиваю на тропинку за скалами и направляюсь в лес. Внезапно я чуть не влетаю головой в большую пещеру. Она находится в скалах за кустами, и я чуть не падаю туда. Но мне не нравится ее чернота. Поэтому я стою и решаюсь проверить, пусто ли там.
— Эй! — кричу я. — Есть кто дома?
Конечно, раздается голос.
— Уходи, — воет голос. — Ненавижу тебя!
— Но я хочу поговорить с тобой.
— Никаких посетителей, — отрезает голос.
— Я не в гостях. Мне просто нужен совет.
— Совет, да? — рычит голос. — Советую тебе прыгнуть в озеро.
— Я бы так и сделал, если бы смог его найти, но я заблудился.
— Ну, иди заблудись где-нибудь в другом месте.
— Выйди и поговори со мной — я не кусаюсь.
— Нет, но я сделаю это, — кричит голос в ответ.
— Пожалуйста, — бормочу я.
— Ну… — говорит голос. — Не знаю. Кто ты?
— Левша Фип.
— Животное, растение или минерал?
— Выйди и узнаешь, — кричу я в ответ.
— Ну ладно, — ворчит голос.
Я слышу, как что-то шевелится в глубине пещеры, и через минуту эта личность выходит. Это очень необычный экземпляр, и если я когда-нибудь поймаю его на крючок, то отброшу назад. Парень очень высокий, и он носит очень короткую мешковину. Он также очень худой. Я так занят, разглядывая его ребра, что почти не замечаю его лица. Когда я добираюсь до него, я все еще едва замечаю черты лица, потому что оно скрыто бородой. На самом деле, все его лицо — не что иное, как куст с торчащим помидором. Кажется, что это его нос. Он стоит у входа в пещеру и стягивает с глаз шерсть. Потом косится на меня и хмыкает.
— До свидания, — говорит он.
— До свидания? Почему, ведь я еще не поздоровался.
— Тогда зачем беспокоиться? Уходи.
— Но я заблудился!
— Так и есть? Я отшельник Кермит.
— Рад познакомиться.
— С чего бы радоваться?
— Что ж, приятно снова увидеть человеческое лицо, — говорю я ему.
— Хотел бы я сказать то же самое о тебе.
Я не хочу получать оскорбления от этого типа, но я должен как-то вернуться к реальности. Поэтому стараюсь заводить друзей.
— Значит, ты отшельник? — замечаю я. — Я часто задаюсь вопросом, почему различные личности становятся отшельниками.
— Я отшельник, потому что у меня аллергия, — говорит парень.
— Аллергия? На что у тебя аллергия?
— На людей.
— Ты хочешь сказать, что не любишь людей?
— Ты слишком много болтаешь, — говорит Кермит. — Почему ты не уходишь?
— Потому что я не знаю, куда идти, — говорю я очень откровенно. — Я заблудился.
— Ну и что? Я не думаю, что кто-то будет скучать по тебе.
— Но я хочу вернуться в город.
Кермит-отшельник бросает на меня кислый взгляд.
— Чего я не понимаю, — говорит он, — так это как ты вообще сюда попал. — Когда я решил стать отшельником, то потратил три года на поиски такого места, куда никто никогда не доберется. Я ушел в лес, а потом стал искать место за ним. Это место так пустынно, что я никогда не видел ни одного человека! И тогда приходишь ты. Я не могу понять!
— Я тоже, — говорю я ему. — Но я не хочу в этом разбираться. Я просто хочу выбраться отсюда.
Отшельник Кермит встряхивает бородой, и из нее выскакивают несколько деревянных палочек.
— Боюсь, я не могу дать никаких указаний, — говорит он. — Я не знаю, какие тропы здесь проложены. Я просто сижу в своей маленькой пещере и ненавижу людей весь день.
— Забудь о своих хобби, — кричу я, начиная раздражаться. — Я не могу больше терять время в этом захолустье.
— Времени-то уйма, — ворчит отшельник Кермит. — Время длиннее всего на свете.
Внезапно его глаза загораются.
— Теперь, когда ты здесь, — говорит он, — у меня появилась идея. Почему бы тебе тоже не стать отшельником?
— Я, парень из большого города, отшельник?
— Конечно. Это же замечательно. Может быть, сначала тебе не понравится изоляция, но скоро ты будешь наслаждаться одиночеством. Одиночество тоже хорошо, особенно если вокруг никого нет. Кроме того, пустота так пустынна.
Я впервые начинаю понимать, почему этот негодяй живет в пещере. Чтобы белки его не поймали. Но я определенно не хочу срывать изюм с этого кекса. Поэтому я качаю головой.
— Я пока не собираюсь становиться отшельником, — говорю я ему. — Алименты мне пока платить не надо. Все, что я хочу, это выбраться. Если ты не можешь показать мне дорогу, по крайней мере, вы скажи мне, как найти твой старый путь через эти холмы.
— Ну хорошо, — говорит Кермит, почесывая макушку. — Может быть, я не могу сказать тебе, куда идти, но я могу, по крайней мере, предупредить тебя, куда ходить не надо.
Он тычет костлявым пальцем в сторону деревьев слева от себя.
— Держись подальше от долины за этими деревьями, — говорит он.
— Почему?
— Не задавай вопросов. Я не люблю вопросов, потому что нехорошо об этом говорить.
— Что за таинственность? Что в этой долине?
— Неважно. Просто держись от тех мест подальше.
— Послушай, мой милый легкомысленный друг, — говорю я ему. — Я не боюсь ни людей, ни зверей, и знаю и то, и другое. Однажды я даже поиграл с гномами, которых Рип ван Винкль знавал в горах Катскилл.
Отшельник Кермит хмурится.
— За этими деревьями спрятано что-то похуже Сонной лощины, — говорит он мне. — Это место, где ничто не шевелится. Вот почему эта страна так пустынна. Ты первый человек, которого я здесь вижу.
— Что ты имеешь в виду?
— Есть легенда, связанная с той долиной, — шепчет он. — Говорят, земля заколдована. Все там крепко спят.
— Они также быстро просыпаются? — спрашиваю я.
Но он только насмехается над шутками.
— Не смейся, — бормочет он. — Однажды я осмелился подойти к краю долины и увидел, что она выглядит как обреченное место, место, которого следует избегать.
— Ну, так раздай наркотики, и будет то же самое, — прошу я.
Отшельник Кермит рассказывает мне легенду о Долине.
— В долине живет могущественный король, — говорит он мне. — Он живет в огромном дворце и богат так, что людям и не снилось. Слуги и рабы сопровождают его и хранят его сокровища. Но его самое большое богатство — это его прекрасная дочь, принцесса. Она прекрасна, как мечта. Не забывай, все это было очень давно. Ибо пришло время, когда чары пали на землю. Злой враг короля обрек монарха, его дочь и весь его народ на бесконечный сон.
Теперь все в замке и в деревне, и все на земле вокруг спят заколдованным сном. Легенда предсказывает приход Прекрасного Принца, который пробьется в замок. Его поцелуй разбудит Спящую красавицу, которая спит в замке, и заставит чары рассеяться.
Конечно, когда я слышу это от отшельника Кермита, я сразу же узнаю несколько вещей. Во-первых, что он чокнутый. Во-вторых, он рассказывает мне старую детскую сказку о Спящей красавице. И в-третьих, возможно, в этом есть доля правды. Я снова пытаюсь перевести его болтовню на нормальный язык, и это имеет смысл. Какой-то старый денежный мешок давным-давно строит себе роскошный особняк в горах. Этот громила-магнат живет там со стаей лакеев. Его дочь довольно причудливая и хрупкая девушка. И вдруг вся банда заболевает какой-то сонной болезнью, и они лежат под ее воздействием. Но я решаю немного ублажить своего пещерного товарища.
— Звучит правдоподобно, — говорю я ему. — Но почему ты сам никогда туда не ходил? Ты мог бы быть прекрасным принцем и вытащить все это царство из сна и заработать деньжат, не говоря уж о девушке.
Отшельник Кермит улыбается.
— Неужели ты не понимаешь? Говорю тебе, этот край зачарован. Вот почему здесь пусто — из-за чар. Всякий, кто отваживается войти в долину, засыпает сразу, как и все, кто в ней находится.
— Понимаю.
— Кроме того, — хмурится Кермит, меняя тон, — я все равно не люблю женщин, потому что они такие женственные. А красивые женщины слишком привлекательны и хороши собой.
— Принцесса — настоящая красотка, да?
— Она девушка мечты каждого мужчины, — говорит он мне. — Представь себе девушку лет восемнадцати, с алебастровой кожей, волосами, как золотые нити, шеей, изящной, как у лебедя, с рубиновыми губами и глазами, как звезды.
— Ух ты! — замечаю я, воображая то же самое.
— Любой бы познакомился с такой девушкой, — хрюкает он. Я ему ничего не говорю. Но начинаю думать над его маленькой сказкой на ночь. Такая красивая девушка, да еще финансово обеспеченная — дремлет за лесом. Просто ждет прекрасного принца, который придет и поцелует ее рубиновые губы! Может быть, это правда, в конце концов. Может быть, это судьба заставила меня ходить во сне, а также плохой алкоголь. Может быть, я должен разбудить Спящую Красавицу!
Видите ли, есть кое-что, о чем я не сказал Зигмунду, когда он меня психоанализировал. Кое-что я не говорю и Кермиту-отшельнику. Мне просто немного стыдно за это. В конце концов, в моем возрасте и с моим опытом с различными помидорками, за которыми я бегал и женился на них, будет глупо признаться, что я хожу во сне, потому что мне снится какая-то Джини со светлыми. Но это правда. С тех пор как я начал ходить во сне, мне снится прекрасная девушка. Она блондиночка и выглядит точь-в-точь как Кермит-отшельник в своем репортаже о местных сплетнях. Может быть, мне снится именно это, потому что она — спящая красавица?
Во всяком случае, это стоит выяснить. Поэтому я иду через лес в том направлении, куда указывает отшельник Кермит.
— Эй! — кричит он. — Куда ты идешь?
— Я иду посмотреть на эту красотку, — отвечаю я.
— Но это означает верную смерть — ты уснешь, как и все остальные, и будешь заколдован.
— Послушай, — говорю я ему, — я парень из большого города, и я не хочу, чтобы меня застали врасплох.
— Предупреждаю!
— Ты просто бородавка в этой лесной глуши!
— Неужели это так? — кричит отшельник Кермит, в волнении выпрыгивая из мешковины. — И кем ты себя возомнил?
— Себя? Я прекрасный принц, конечно!
Вдруг Кермит-отшельник кряхтит и бежит за мной.
— Должен признаться, я восхищаюсь твоей храбростью, — говорит он. — Так ты действительно собираешься рискнуть?
— Почему бы и нет? До долины недалеко — только прыжок спящего.
— Но как ты собираешься бодрствовать?
— Нет, — отвечаю я. — Ты забываешь, что есть одна вещь, которая делает меня другим… Одна вещь, которая заставляет меня думать, что я смогу пробраться в замок, даже если попаду под чары этого заклинания и задремлю.
— Что это? — спрашивает он.
— Ну, я могу ходить во сне. Я просто буду продолжать идти, бодрствую я или нет!
Отшельник Кермит снова хрюкает.
— Знаешь, я думаю, у тебя получится, — хихикает он. — Подожди немного, может быть, я смогу тебе помочь.
— Как?
— Я просто войду в пещеру и приготовлю что-нибудь для тебя.
Поэтому я сажусь, гадая, что собирается делать старый козел, и вскоре из пещеры доносится запах.
— Что готовишь? — кричу я.
— Кофе! — говорит отшельник Кермит.
Через некоторое время он выбегает с парой термосов, наполненных кофе.
— Это поможет тебе не заснуть, — говорит он.
— Спасибо, — отвечаю я. — Если я завоюю принцессу, то вернусь сюда и построю тебе шикарную новую пещеру с водопроводом внутри.
— Ба! — усмехается Кермит. — Мне ничего не нужно. А теперь уходи. Ты начинаешь мне нравиться, и если я что-то и ненавижу, так это людей. Проблема общения с людьми в том, что после короткого знакомства они становятся дружелюбными.
Я вижу, что у него снова закружилась голова, поэтому беру термосы и удаляюсь. Последний раз, когда я вижу отшельника Кермита, он машет мне на прощание кончиком бороды. Потом я забираюсь в деревья, а место назначения за рекой и лесом. Как я уже упоминал, местность здесь довольно дикая. Теперь она становится еще глуше. И я вечно путаюсь в подлеске или зацепляюсь курткой за кусты.
Примерно через полчаса я начинаю чувствовать усталость, поэтому останавливаюсь и открываю один из термосов, чтобы сделать глоток горячего кофе. Это приводит меня в порядок, и я пробираюсь дальше. К этому времени я практически снова потерялся. Вокруг ничего, кроме деревьев. На минуту мне хочется повернуть назад, но есть две причины так не делать. Первая причина в том, что я хочу посмотреть, есть ли что-нибудь в этой истории о дремлющей милашке. Вторая причина в том, что я больше не знаю, куда возвращаться. Поэтому я иду все дальше и дальше, и становится все темнее и темнее. Затем, внезапно, происходит смена обстановки. Я чувствую это прежде, чем вижу. Внезапно воздух становится очень затхлым. Легкий ветерок, пробегающий по лесу, стихает. Деревья перестают шелестеть листьями, трава не колышется. Вот что я чувствую. Неподвижность. Затем я ощущаю тишину.
Ветви над моей головой просто свисают, не раскачиваясь. Кусты под ногами замерли. Все цветы закрыты. Сначала я думаю, что растительность мертва. Потом я понимаю, что растения спят! Все больше и больше я замечаю муравьев на коре деревьев — и муравьи не двигаются. Даже когда я протягиваю руку и касаюсь их, они остаются неподвижными. Крепко спят.
Подняв глаза, я вижу птиц, свисающих с деревьев вниз головой. Другие птицы лежат в своих гнездах, задрав ноги в воздух, мертвые для мира. Крепко спят. Я начинаю падать духом. Поэтому делаю еще глоток кофе, допиваю первый термос и продолжаю. Вдруг я что-то слышу. Шум. Страшный шум. Из-за кустов доносится ужасный хрюкающий звук. Я встаю на цыпочки и оглядываюсь. Помоги мне Красная Шапочка, я вижу большого серого волка! Его рот открыт, но глаза закрыты. Он тоже крепко спит, и какой издает звук! Потому что я слышу волчий храп. Я иду дальше, и теперь замечаю множество мелочей, которые упускал из виду раньше. Спящие белки на деревьях. Кролики, суслики и бурундуки с закрытыми глазами.
И все это время деревья становятся все ниже и ниже. Как и мои веки. Ничего не остается, как снова остановиться, открыть второй термос и вдохнуть черный кофе. Затем я продолжаю свой путь через ежевику. Я прохожу несколько футов между очень толстыми деревьями, покрытыми мхом, и вижу этого парня. Это толстый маленький человек, и его живот висит на земле. Это не так плохо, как кажется, потому что он сидит. Если быть точным, он прислонился к основанию дерева, храпя изо всех сил. Меня интересует не столько его внешность, сколько одежда, которую он носит.
Я рассматриваю ее очень внимательно — высокий котелок, воротничок и клетчатый костюм, который выглядит так, будто на него пролился дождь во время Геттисбергской речи Линкольна. Короче говоря, этот спящий горожанин одет как герои старого семейного альбома 1860-х годов или что-то в этом роде. Естественно, это меня озадачивает. Я подхожу к нему и вежливо похлопываю по котелку. Ничего не происходит. Поэтому я снимаю котелок и невежливо стучу его по голове. По-прежнему ничего не происходит.
Затем я даю ему дипломатический пинок. Он не шевелится. Он храпит. Я встряхиваю его и отскакиваю на фут, потому что что-то липкое падает мне в руку. Это паутина, свисающая с носа я еще раз смотрю и даже вижу паука. Но и паук спит!
Впервые я осознаю, что в словах отшельника есть доля правды. Этот экземпляр выглядит так, как будто проспал здесь последние 80 лет!
Мне просто необходимо сделать еще один глоток кофе, и я только хочу, чтобы это было что-то покрепче. Затем я иду дальше. К этому времени деревья окружает чаща, и мне нужно прорубить себе путь. Поэтому я достаю маленький нож, который ношу с собой на случай неприятностей или игры в кости, и режу виноградные лозы перед собой, чтобы двигаться дальше. Через некоторое время я натыкаюсь на другого подопечного песочного человека, еще одного, и какого, человека.
Он лежит прямо посреди дороги. На нем одна из тех енотовых шапок и бриджей из оленьей кожи, как у исторического персонажа по имени Дэниел Гун. При нем ружье, но оно сильно заржавело от лежания на земле. И гражданин сильно запылился по той же причине. Я натыкаюсь на него так быстро, что наступаю на него. Но он не шевелится. Еще глоток кофе, и через двадцать ярдов я замечаю два предмета в белых париках и медных пуговицах. Они родом прямо из Вашингтонского времени — на самом деле, они выглядят как пара фальшивомонетчиков. На этот раз я не стал их трясти и будить. Я знаю, что это бесполезно, и, кроме того, мне нужна беречь силы. Я очень устал и утомился. Но я пробираюсь дальше, под виноградными лозами, и бью ногой по какой-то броне. Это доспехи на груди человека испанского вида с бородой, как у младшего брата кузнеца. Мне даже думать не хочется о том, как долго он здесь спит. Лет двести-триста. Я больше, чем когда-либо, понимаю, что отшельник Кермит был прав, когда говорил, что Рип ван Винкль — бессонница по сравнению с этими лентяями. Теперь, когда мои собственные веки пытаются закрыться, я больше, чем когда-либо, хочу вернуться.
Но я думаю о Спящей красавице. Все эти парни пытались сорвать куш и потерпели неудачу. А я засну почти достигнув цели? Никогда! Так что я двигаюсь дальше.
Теперь я вижу много парней, лежащих по всему лесу — спящих, но хмурых. Место напоминает ночлежку на открытом воздухе. Но ни в одной ночлежке нет таких обитателей. Потому что они, очевидно, пришли сюда из все более древних периодов истории. Здесь лежит старый Даффер в трико и кепке, такие, как они гарцевали во Франции примерно в 1600 году. Затем я замечаю пару английских солдат с длинными луками. Довольно скоро я прихожу к рыцарю в полном вооружении с палашом. Он держит его, замахнувшись на ветку, и, очевидно, заснул стоя, потому что меч все еще замер в воздухе. Когда я думаю о том, как он явился прямиком из Средневековья, холодок пробегает вверх и вниз по моей спине.
Еще кофе.
Когда я снова надеваю крышку термоса, напитка остается совсем немного. Интересно, сколько мне еще идти? Надеюсь, не слишком далеко, иначе я, скорее всего, столкнусь со спящими обезьянами и динозаврами. Я прорубил себе путь в кусты еще раз, все более и более уставая. Еще один зевок, и я знаю, что скоро отрублюсь. Я открываю рот, но не зеваю. Вместо этого кричу. Потому что, когда я думаю о динозаврах, я вижу одного! По крайней мере, я вижу длинный зеленый хвост. Он слишком длинный и толстый, чтобы принадлежать змее. Он вьется из-за гигантского дерева впереди.
Я приближаюсь очень медленно, потому что как можно идти быстро, когда колени стучат друг о друга? Один взгляд на то, что за этим деревом, и мне становится плохо. Это дракон! Он лежит, свернувшись калачиком за деревом в этом дремотном лесу. Дракон! Самый злой, самый зеленый дракон, которого вы когда-либо могли вообразить! В ту минуту, когда я кричу, я очень сожалею об этом. Потому что я не хочу привлекать внимание существ вроде дракона в это время. Но ничего не происходит. Я замечаю, что дракон крепко спит, как и все в лесу. Он не храпит, но при каждом вдохе из его ноздрей вырывается струйка дыма и пламени. Это неудивительно если учесть, что у дракона голова размером с доменную печь.
Я решаю быстро убраться оттуда, на случай, если дракон проснется. Поэтому я двигаю ногами. Ничего не происходит. Я не могу двигаться. Я слишком устал, чтобы продолжать. Поэтому я открываю термос для кофе.
Это все, что я могу сделать, чтобы отвинтить крышку, настолько я устал. Но я ее снимаю. Один глоток хорошего горячего кофе разбудит меня снова. Только я не получаю глоток хорошего горячего кофе. Я получаю полный рот холодного кофе! Даже это я не глотаю, потому что уже засыпаю.
— Ты должен бодрствовать, Левша! — говорю я себе. — Как только ты ляжешь спать, ты никогда не встанешь.
Но я ничего не могу поделать. У меня все онемело. Я пытаюсь нащупать в кармане спички. Может быть, если я разожгу огонь и подогрею кофе вовремя — но спичек у меня в кармане нет. Что делать? Упасть и задремать? Я пытаюсь думать, но только моргаю. Горячий кофе — между морганиями я оглядываюсь и вижу дракона. Он все еще дышит.
— Спасен! — кричу я, собираю всю свою ярость и ухитряюсь дотащиться до дракона. Потом достаю термос и поднимаю его. Я вынимаю внутреннюю часть с кофе и наклеиваю на драконий нос. Каждый раз, когда он дышит, огонь выходит наружу. И через минуту или две он доводит мой кофе до кипятка! Мне удается только поднести термос к губам и проглотить кофе. Сразу же мне становится немного лучше. Я шагаю прочь, и мчусь через лес. Отныне бойскауты не будут иметь против меня ничего! По крайней мере, когда у меня под рукой спящий дракон.
В одно мгновение я вырубаю дорогу из леса и выхожу на другую сторону. Я стою на небольшом холме, глядя вниз на долину. В долине находится небольшой городок. Похоже на типичный захолустный городишко, за исключением одной детали. В центре города находится замок. Не особняк миллионера, а настоящий, подлинный замок — вроде тех, что «Уорнер Бразерс» построили для Эррола Флинна. Там есть зубчатые стены, башенки, бастионы и прочая ерунда.
С первого взгляда я догадываюсь, что именно здесь лежит Спящая красавица. Я спускаюсь с холма, весь взвинченный. Я больше не обращаю внимания на свою усталость. Довольно скоро я иду прямо через деревню. Улицы вымощены булыжником, а дома очень древние. Они похожи на те, что в старых книжках с картинками, с гнездами аиста на крыше. И в самом деле, я вижу аиста на одном доме, стоящего на одной ноге, крепко спящего.
Некоторые двери домов открыты, и я могу заглянуть внутрь. Конечно же, вся деревня полна сонных жителей! Повар спит над плитой. Трое мальчишек спят, сгорбившись над игрой. Старик дремлет под деревом. Доярка храпит прямо возле вымени коровы. Внизу, рядом с деревенской ратушей, городовой спит в своем кресле. Правда, как раз в этом нет ничего необычного.
Необычны костюмы, которые носят эти личности. Они все старинные — какие носили в Европе во времена короля Луи во Франции. Здесь, в деревне, меня снова одолевает сонливость, и я готов улечься прямо на земле. Но я тащусь к большому рву перед замком, потому что теперь я не должен потерпеть неудачу. В конце концов — я хожу во сне и тоскую по этой девушке моей мечты — и вот выпал шанс заполучить ее, и вернуться к реальности.
Я бормочу слова отшельника Кермита себе под нос, чтобы подбодрить себя.
— Волосы как золотые нити, шея изящная, как у лебедя. Отлично! И богата к тому же.
Итак, сонный, но паршивый, я направляюсь в большой каменный замок. С тех пор все кажется знакомым — точно так же, как в сказках, какие рассказывают детям. В замковой кухне повара спят над пирогами. Поварята положили головы на столы. Пажи лежат на полу в обнимку со стаей волкодавов. Я ползу мимо них наверх. Там, в длинном зале, сидит старый чудак в красивой пурпурной мантии, отороченной паразитами. На его голове корона, и я знаю, что он король. Но усталость одолела старого короля, он откинулся на спинку трона и захрапел. Рядом с ним — королева. Думаю, из нее не получится такой уж дурной свекрови. Я больше не теряю времени. Потому что я начинаю приходить в нетерпение от желания увидеть мою красавицу.
Кроме того, хотите верьте, хотите нет, но я все больше и больше чувствую себя здесь как дома! Теперь кажется вполне естественным, что я ворвался в волшебную сказку и удвоил ставку на Прекрасного Принца. Кто знает? Может быть, это судьба. Может быть, мне суждено встретиться с девушкой моей мечты лицом к лицу.
В любом случае, я собираюсь попробовать.
Поэтому я прыгаю по ступенькам на второй этаж замка и начинаю искать спальню принцессы. В первой спальне нет ничего, кроме волкодавов. Я не трогаю спящих собак. Во второй спальне живет пара достойных на вид старых младенцев, которых я принимаю за придворных дам. Но по красивой резной двери третьей спальни я могу судить, что это комната принцессы. Поэтому я останавливаюсь, приглаживаю волосы, поправляю галстук и выбираю несколько колючек из своей шевелюры. Затем я несколько раз поджимаю губы для практики и вхожу. Конечно! Там, в большой комнате, на огромной кровати с балдахином лежит Принцесса.
С первого взгляда я могу сказать, что это она, хотя она спит с головой под одеялом. Простыни тонкие, и контуры тела под ними выиграли бы любой конкурс красоты. Я на цыпочках подхожу к кровати и смотрю вниз. Как раз в эту секунду у меня возникают сомнения. Разбудить принцессу? Я никогда не верил в сказки, но эта кажется правдой. Должен ли я все испортить, разбудив ее и выдав себя за прекрасного принца?
Потом я думаю о девушке своей мечты — глаза как звезды, рубиновые губы, алебастровая кожа, изящная шея… Я не очень разбираюсь в поэзии. Но красивая блондинка, да еще с деньгами! Поэтому я очень осторожно наклоняюсь, откидываю одеяло и целую Спящую Красавицу.
Она оборачивается. Она шевелится. Она сбрасывает одеяло с головы. Она проснулась! Она садится. Я смотрю на нее. Вдруг я больше не утомлен. Я оказываюсь достаточно бодр, чтобы громко закричать. Я также достаточно бодр, чтобы бежать оттуда — вниз по лестнице, через деревню, и через весь лес.
Когда я вбегаю в лес, то с радостью несусь дальше. Потому что все остальные обитатели тоже проснулись. Замок и деревенские люди проснулись, и личности, спящие в лесу, также просыпаются и сияют. И Дракон тоже — только он чихает, когда делает это, потому что лес внезапно загорелся.
Вот почему я прыгаю вперед в такой спешке и как раз вовремя. Все горит очень быстро, и я знаю, что лес, деревня и замок за моей спиной превратятся в дым. Каким-то образом я выбираюсь на дорогу, мимо пещеры отшельника Кермита. К этому времени я уже представляю собой еще то зрелище в своей разорванной одежде и с опаленными волосами, не говоря уже о выражении ужаса, которое застыло на моем лице.
Водитель грузовика оказался достаточно сострадательным, проезжая мимо. Он подвез меня, не задавая вопросов, и я вернулся в город. Вы можете подумать, что я очень устал из-за всех этих переживаний, и вы думаете правильно. Но я не хочу спать. Это как я говорил — если я усну, то могу увидеть лицо спящей красавицы, а этого мне не хотелось бы.
Левша Фип откинулся на спинку стула.
— Есть одна вещь, которую я не выношу, — заметил я.
— В чем дело?
— Твоя история, — сказал я ему.
— Что в ней плохого? — спросил Фип, зевая.
— А что в ней хорошего? — возразил я. — Во-первых, ты пытаешься заставить меня поверить, что старая сказка на самом деле правда! Это достаточно плохо. Тогда ты делаешь только хуже.
— Хуже?
— Конечно. Ты говоришь, что на самом деле был тем, кто разбудил спящую красавицу. И ты убежал.
— Естественно.
— Естественно, да? Как ты это объяснишь?
— Ну… — я поднял руку и заставил Фипа замолчать.
— Думаю, я знаю, что ты мне скажешь. Ты скажешь мне, что она вовсе не Спящая красавица, а какая-то уродливая старуха.
— Нисколько. Она Спящая красавица и история правдива. В этом-то все и дело, — ответил Фип. — Эта история слишком правдива.
— Слишком?
— Ага. Она слишком похожа на описание такой сказочной принцессы. Вот почему я не мог смотреть на нее. Потому что, когда сказка сбывается, это ужасно.
Фип вздохнул.
— Я убежал, и ты поступил бы так же.
— Почему? — рявкнул я. — А как она выглядела?
Фип усмехнулся.
— Ты помнишь описание женщины, которую дал мне отшельник Кермит? Девушка лет восемнадцати, с алебастровой кожей, волосами, как золотые нити, шеей, изящной, как у лебедя, с рубиновыми губами и глазами, как звезды?
— Да.
— Ну, так она выглядит. А я тебя спрашиваю, — сказал Левша Фип. — ты бы женился на девушке с белой каменной кожей, волосами как золотая проволока, лебединой шеей и множеством драгоценностей там, где должны быть ее губы и глаза?
— Да лучше дайте мне в жены танцовщицу!
— Дай мне немного черного кофе.
Я вздохнул.
— Думаю, мне это тоже нужно.
В забегаловке Джека я едва мог дождаться, когда принесут еду. Это был тяжелый день, и я был голоден — достаточно, чтобы съесть один из жестких бифштексов Джека. Когда принесли заказ, я поспешно схватил бутылку кетчупа и вылил ее содержимое на мясо. Кетчуп брызнул мне в нос.
— Черт побери! — пробормотал я.
— Какой язык! — сказал голос у моего уха.
Я поднял украшенный кетчупом нос и вгляделся в лицо Левши Фипа. Угловатый человек, побывавший во всех углах, смотрел на меня с крайним неодобрением.
— Что случилось? — спросил я.
Фип опустился в кресло рядом со мной. Он издавал тихие кудахтающие звуки.
— Не надо так говорить, — сказал он.
— Я и не знал, что ты против ненормативной лексики, — сказал я ему.
— Говорить такие вещи небезопасно, — сказал мне Фип. — Они могут сбыться.
Я уставился на Левшу Фипа. Это звучало очень странно, и я подумал, не напился ли он.
— Где тебя черти носили? — рявкнул я.
— Везде, — ответил Фип.
— Где везде?
— Как ты и сказал. Везде в огне.
— О чем, черт возьми, ты говоришь?
— Все. Все возьмет черт, — ответил Фип.
— Черт тебя побери!
— Совершенно верно. Так я и говорю, черт.
— Слушай, Левша, — вздохнул я. — Мне чертовски трудно понять тебя.
— Это пустяки. Видел бы ты, как дьявол меня понимал, — ухмыльнулся Фип.
Я посмотрел Левше Фипу прямо в глаза.
— Хотите сказать, что разговаривал с Сатаной? — спросил я.
— Сатанински.
— Фип, это паршивый каламбур. Что это вообще за шутка?
— Никаких шуток, — заявил Фип. — Насчет дьявола я всерьез.
— Ты говорил с ним, да?
— Думаешь, я стал бы тебе лгать? — обвинил меня Фип.
На этот вопрос я не ответил. Но в этом не было необходимости, поскольку Левша Фип вдруг схватил меня за воротник.
— Тебе повезло, что я здесь, — объявил он. — Мне есть что рассказать об аде.
Я вырвался.
— В другой раз. Левша. Сейчас я не могу остаться и послушать. У меня свидание с ангелом.
— Скажи ей, пусть играет на арфе. У тебя свидание с дьяволом, — заявил Левша Фип. — То, что произошло со мной, делает ад Данте похожим на пикник в детском саду.
— Но…
Левша толкнул меня обратно на стул.
— Ты должен это услышать, — выдохнул он.
— Похоже на то, — вздохнул я.
Уставившись на меня с дьявольской ухмылкой, Левша Фип судорожно сглотнул, прочистил горло и погрузился в рассказ.
У меня на днях было назначено свидание с одним ангелом. Если она и не ангел, то, по крайней мере, одно из небесных тел. Ее зовут Китти Картер. Вообще-то ее настоящее имя Кларисса, но ее называют Китти из-за ее прекрасной кошки. Когда я впервые встретил Китти, она работала с пяти и десяти, но ее выгнали, потому что она не могла вспомнить цены. Поэтому я посоветовал ей устроиться на оборонный завод, и именно там она сейчас и работает.
Естественно, Китти очень рада всему этому, и когда я пригласил ее на свидание, она сразу согласилась. На самом деле я просто разговаривал с ней в телефонной будке, но кто-то еще захотел воспользоваться ею, и нам пришлось выйти.
— Пойдем в ресторан, Левша, — предлагает Китти в своей элегантной манере, — И пожуем какую-нибудь дрянь.
Я мило улыбаюсь и киваю, но чувствую себя не очень хорошо. Потому что в данный момент я сломлен, как японское обещание. Я в прекрасном состоянии, чтобы взять девушку и показать ей хорошее время. Все, что у меня в карманах, — это пара квитанция из ломбарда, а кому охота водить даму в ломбард? Но если Китти Картер хочет есть, она будет есть. Я что-нибудь придумаю. Я веду ее по улице, и вскоре мы оказываемся перед закусочной.
— Как насчет этой? — спрашиваю я.
Китти кивает, и мы входим. Место не совсем презентабельное, будучи чем-то средним по классу обслуживания. Но оно выглядит достаточно дешево, поэтому мы садимся за один из столов и стряхиваем макаронные крошки с меню. Мы единственные клиенты в этом месте, если только мухи не решат гульнуть этим вечером, поэтому нас обслуживают быстро. Меньше чем через час официант в кабаке сообразил, что мы, возможно, захотим чего-нибудь поесть. Он несется к нам со скоростью не менее 2 миль в час.
— Что будете? — спрашивает он.
— Вероятно, птомаин, судя по виду этого места, — отвечаю я. — Но мы возьмем спагетти.
Он смотрит на меня словно в Черную книгу. Я смотрю прямо на него. Официант — маленький сморщенный человечек в смокинге, не отглаженном с тех пор, как его привезли из похоронного бюро в 1906 году. Он очень смугл и черноволос, и на его лице, а также под глазами — пятичасовая тень. Но в основном этот парень — ходячие усы. Щетина под носом заставила бы любого дворника схватить его, перевернуть вверх ногами и использовать вместо метлы. Наконец он выдавил из себя весьма анемичную улыбку, принял мой заказ и умчался со своей крейсерской скоростью — как улитка, вышедшая на пенсию по старости.
Китти сидит и дует губки, а я сижу и беспокоюсь. Этот официант поведет себя грубо, когда узнает, что я на мели. Он похож на члена профсоюза бомбометателей номер 7, местного Муссолини. Скорее всего, это Черная рука. Я прихожу к такому выводу, взглянув на его пальцы, когда он возвращается со спагетти. Я перестаю беспокоиться и начинаю возиться со спагетти — что очень хорошо, если вы любите шнурки с вазелином.
Китти и я поглощены едой, а официант стоит в стороне и наблюдает, как мы пытаемся развязать бойскаутские узлы в спагетти. Он подходит после того, как мы проглотили последнюю фрикадельку. На этот раз он действительно движется быстро, потому что приносит счет. Я смотрю и сглатываю. Потом снова сглатываю. Цена за два заказа спагетти составляет четыре с половиной доллара.
— Почему блюдо стоит четыре с половиной доллара? — спрашиваю я.
Из-под усов у него выскользнула усмешка.
— Покрывает расходы, — отвечает он.
— Я не покупаю покрывала, — объясняю я. — Я хотел только спагетти.
— Четыре с половиной доллара, — отвечает он.
— Ну, — вздыхаю я, — у меня нет четырех с половиной долларов.
— Ну и что? — смотрит он на меня. — Тогда ты должен увидеть кассира.
— Со мной все в порядке. — Я подхожу к кассе.
Он идет за мной, снимает фартук и обходит вокруг стола.
— Чего вам угодно? — он спрашивает так, будто никогда меня раньше не видел.
— Ну, мне нужен кассир.
— Это я.
— Вы тоже кассир?
— Почему бы и нет?
— Ну, я все тот же парень, у которого нет четырех с половиной долларов.
Он снова смотрит.
— Ты настаиваешь на этом? Потому что я звоню боссу.
— Звони кому хочешь.
— Следуй за мной.
Он поворачивается и идет обратно к офису с надписью «менеджер». Я иду следом и вхожу туда. Тот же официант сидит за столом.
— За босса и ты тоже?
— Я и есть босс, — рычит он. — И я хочу четыре с половиной доллара.
Мне очень неловко. Я думаю о Китти, сидящей за столом и гадающей, куда я запропастился. Я также думаю о чем-то другом, когда вижу, как этот парень вытаскивает маленькую дубинку из ящика стола и крутит ее вокруг своей головы. Думаю, он не собирается играть со мной в кошки-мышки.
— Разве мы не можем все уладить мирным путем? — предлагаю я.
— Четыре с половиной бакса все решат.
Я застрял. Все, что я могу сделать, это качать головой. И коленями тоже, потому что он встает и начинает размахивать дубинкой. Вдруг он останавливается.
— Предлагаю тебе выбор, — говорит он. — Или я сломаю тебе шею, или…
— А иначе что? — выпаливаю я, надеясь заключить более выгодную сделку. — Может, только обе ноги, а?
— Или же ты можешь отработать цену еды.
— Отработать?
— Почему бы и нет? Я устал от всего этого бизнеса, — говорит он. — Предположим, ты проработаешь здесь до двенадцати часов, и мы заключим сделку.
Это звучит лучше. На часах девять вечера и я поражен столь щедрым предложением. И я не могу сообразить, почему у него такая улыбка на лице, когда едва хватает места для усов.
— Я сделаю это, — соглашаюсь я.
Мы поворачиваемся и идем обратно. Китти стоит у стола.
— Быстрее, Левша, — дуется она. — Давай выбираться отсюда. Я хочу пойти куда-нибудь и сделать что-нибудь сегодня вечером.
— Ну, — я сглатываю, — я не знаю. Я собираюсь торчать здесь до полуночи.
— Но я хочу уйти, как ты обещал, — говорит она.
— Позволь мне объяснить… — начинаю я.
Затем чья-то рука отталкивает меня в сторону.
— Минуточку, — говорит официант-кассир-босс.
Он кланяется очень низко и щетинки его усов достают аж до колен.
— Мне доставит большое удовольствие сопровождать такую прекрасную леди, как вы, — бормочет он, глядя Китти в глаза. — Я восхищаюсь вами. У вас лицо художника. Поэтому давайте выйдем и покрасим город в красный цвет.
— Почему ты… — говорю я.
У меня есть для него шикарный эпитет, но шанса высказать его не представляется, потому что Китти прерывает меня. Она хихикает официанту.
— Я принимаю ваше приглашение, — ухмыляется она.
— Но Китти…
— Так тебе и надо, Левша Фип, — говорит она мне. — Если ты подвел меня, я буду гулять с этим добрым джентльменом.
Китти довольно глупенькая, понимаешь? Потому что любой, кто хоть раз взглянет на этого типа, не пойдет с ним никуда, кроме как на электрический стул. Он жесткий и грубый. Я пытаюсь объяснить все это Китти несколькими короткими фразами, но официант просто постукивает по карману, где лежит блэкджек, и я замолкаю.
— Я босс, — шепчет он. — Ты работаешь на меня до полуночи, понял? Так что никаких возражений от наемных работников.
Вот почему я стою там, пока он уходит с Китти. Я слегка улыбаюсь ей и машу передником официанта, но ответа нет. За исключением того, что кусок спагетти на фартуке попадает мне в глаз. И вот я торчу официантом в спагетти-забегаловке до полуночи. Здесь тихо. Я один. Не жужжит ничего, кроме мух. Моя девушка бросает меня. Я на мели. И вдобавок ко всему, сижу с этим спагетти!
В моем бедном животе, я имею в виду. Потому что вдруг у меня возникает очень странное чувство. У меня внезапно кружится голова. Все начинает кружиться. Я опускаюсь на пол. А потом я падаю. Сначала на пол, а затем и дальше. У меня такое чувство, что я проваливаюсь сквозь пол. Конечно, я без сознания, но у меня ужасное чувство падения. Падая вниз, вниз, вниз.
Вдруг появляется свет, и я прихожу в себя. Моргаю.
Кажется, я стою в темной, темной пещере. Я снова моргаю, потому что в той забегаловке тоже было темно и грязно. Но это место другое. Хуже. Вокруг ничего, кроме камней и красноватого света. Кроме того, здесь очень тепло. Я поворачиваю голову и замечаю парня, стоящего рядом со мной. Совсем темно, и я не вижу его, но страдание любит компанию. Поэтому я киваю ему.
— Здесь жарче, чем в аду, не так ли? — замечаю я.
— Жарче не может быть, — говорит низкий голос.
— Что вы имеете в виду?
— Не может быть жарче, чем в аду. Это ад! — говорит голос.
— Оооооогл! — говорю.
И по очень веской причине. Присмотревшись, я вижу его лицо. Это красное лицо, и оно не кажется мне естественным. На самом деле это выглядело бы естественно только на бутылке воды «Плутон». Лицо снабжено раскосыми черными глазами и длинным ртом. Во рту белые зубы размером с часовые стрелки. Лицо улыбается мне, и я отшатываюсь. На меня налетает порыв горячего дыхания, пахнет серой. Я узнаю его.
Конечно же, я стою рядом с чертом! Тварь красная и чешуйчатая, как руки для мытья посуды, только вся целиком. И она одновременно пугает меня и смотрит.
— За тобой послали, — говорит он мне голосом, который грохочет, как вулкан.
— За мной? Послали?
— Он хочет тебя видеть.
— Кто?
— А как ты думаешь, кто это?
Я вздрагиваю. В конце концов, это правда — те предсказания, которые люди всегда делают о том, где я собираюсь закончить. Я мертв, и попал на ту сторону Стикса.
— Пойдем, — говорит черт. Он тянет меня по полу пещеры. Я еле держу себя в руках, когда думаю о поездке. Мы идем по недрам земли, простите за выражение, и вокруг меня стоит ужасная жара. Я не вижу пламени, но чувствую его по ту сторону скалистых стен. Я также слышу звуки. Потрескивающие звуки огня. Слышится много криков и смеха. Все это похоже на жаркое из зефира для девочек-скаутов, только в большом масштабе.
— Что там происходит? — спрашиваю я черта.
Но он не отвечает. Он прыгает передо мной, как тощая красная обезьяна, а я следую за ним, как шарманщик. Только я бы не взял ни гроша, если бы мог, потому что при такой температуре монеты будут очень горячими.
— Куда мы идем? — булькаю я.
— Недалеко, — хихикает дьявол. — Продолжай двигаться.
Я принимаю этот совет. Это настолько горячий, что, если я попаду на поверхность, сам об себя обожгусь. Черт не беспокоится об этом, потому что я замечаю, что у него раздвоенные копыта вместо спортивной обуви. В этом путешествии я занят тем, что всякий раз замечаю новые детали, и дрожу, несмотря на жару.
Но вот мы завернули за угол пещеры и оказались в большой комнате. Здесь хорошо и светло, потому что какой-то услужливый парень зажег факел или что-то в этом роде. Стены выбрасывают пламя, а пол — просто озеро прыгающего малинового цвета. Я бросаю один взгляд и жду, что дым попадет в глаза. Я смотрю еще раз и мечтаю, чтобы в них таки попал дым. Чтобы не видеть фигуру, сидящую на камне посреди огненной лужи. Естественно, это дьявол. Или неестественно. Зачем нужны слова? Я все равно не могу их высказать, с сердцем, застрявшем во рту.
Он сидит на утесе в центре ревущего пламени и улыбается мне. Я стону в ответ. У него бриллиантовые глаза, рот в форме сердца, борода лопатой и косолапые ноги. Неплохая открытка. Точнее, он похож на дьявола. Так оно и есть. Он долго смотрит на меня своими глубокими глазами. Я просто жду, приплясывая, чтобы не поджарить пальцы ног.
— Что ж, будь я благословен, — говорит он наконец. — Вы должно быть…
В этот момент другой демон выходит из пещеры с противоположной стороны.
— Пожалуйста, сэр, — начинает он.
Дьявол хмурится.
— Чего тебе нужно?
— Ну, — говорит демон. — Речь идет о тех калифорнийцах, которые прибыли сюда вчера.
— Жители Калифорнии? Что с ними?
— Им не нравится наш климат.
— Ха! Вернись назад, и дай им дождь из вил на некоторое время, — говорит дьявол.
Потом поворачивается ко мне.
— Вы, должно быть, Регретти, — говорит он.
— Регретти? Я Левша, и хочу знать, какого черта я в аду.
— Но я посылал за Регретти, — огрызается дьявол. — Он должен был явиться, когда я прикажу. Это долг! Я владею его душой!
— Регретти? Это тот парень, который управляет спагетти-кафе? — спрашиваю я.
— Правильно.
— И он продал вам свою душу? Так вот почему я здесь. — Теперь до меня начинает доходить. Я кричу, перекрывая треск пламени.
— Вас обманули, когда вы получили душу такого клиента, как Регретти, — предупреждаю я его. — Судя по тому, что я о нем знаю, он был паршивой душой и, вероятно, просто подлецом.
— Это мое дело, — отвечает дьявол. — Бизнес по скупке душ. Я нахожусь здесь уже давно — со времен старого дока Фауста, одного из моих первых клиентов. И я знаю, что сделка есть сделка. Когда я послал за Регрети, он должен был прийти. Он должен повиноваться мне.
— Но я не Регретти, — напоминаю я ему.
— Тогда почему ты здесь?
— Будь я проклят, если знаю.
— А это идея.
Дьявол щелкает пальцами. Раздается треск, и на коленях у него появляется книга. Черная книга. Он прищуривается. Затем он кричит в воздух.
— Что там не так? Я просил на букву «Ф». «Фи», если быть точным. Пришлите мне нужный том.
Первая книга исчезает.
— Будь прокляты мои бухгалтеры, — ворчит он. — А, вот и она. Минутку, пожалуйста.
В поле зрения появляется еще одна книга. Он открывает ее, перебирая страницы длинными красными когтями. Для его удобства загорается пламя. Он читает и качает головой. Потом закрывает книгу.
— Нет, — объявляет он. — Ты ошибаешься. Ты не проклят. По крайней мере, твоего имени нет в книге.
Я не совсем разочарован тем, что остался в стороне от хит-парада князя тьмы. Я улыбаюсь, но он качает головой. Рога покачиваются в такт.
— Очень странно, — ворчит он. — Когда я призвал Регетти, явился Левша Фип. Зачем?
Тогда я понимаю.
— Я нанялся работать к Регретти до полуночи, — говорю.
— Как это?
Я рассказываю о сделке, которую заключил, чтобы заплатить за еду. Сатана улыбается.
— Конечно же, — говорит он. — Ну, это замечательно. Великолепно! На самом деле, для Регретти есть небольшая работа. Если ты займешь его место до полуночи, то сможешь выполнить за него всю работу. На время стать одним из моих демонов.
— Подождите минутку! — возражаю я. — Я не хочу оставаться здесь, в аду.
— А почему бы и нет, позволь спросить?
— Я не могу здесь оставаться! Терпеть не могу всех этих бесов, чертей и демонов.
— А как насчет горгулий?
— Я использую Листерин.
— Ну, в аду ты не останешься, — говорит мне дьявол, дергая себя за бородку. — У меня есть для тебя задание. Я всегда нахожу работу для праздных рук.
Я смотрю на адские огни вокруг меня.
— Что вы готовите? — спрашиваю.
— В основном грешников.
— Я имею в виду, что это за работа?
— Это задание на Земле, — говорит он. — На самом деле ты вернешься в то же самое место, откуда пришел. Ты сделаешь то, что должен был сделать Регрети, по моему приказу.
— Что же?
— Когда доберешься туда, поймешь. Я пошлю сообщение прямиком тебе в разум. Действуй строго по инструкции. — Дьявол ухмыляется. — Готов вернуться?
— Можете не сомневаться.
— Хорошо. И еще одно, мистер Фип. — Он все еще улыбается. — Мне кажется, что вы можете попытаться обмануть меня и не выполнять мои приказы.
Мне это тоже приходит в голову, и я краснею, когда думаю об этом.
— Но, — говорит Сатана, — я об этом позабочусь. Видишь ли, я дам тебе маленький жетон, чтобы ты носил его с собой. И всякий раз, когда у тебя возникнет желание ослушаться меня, знак будет напоминать тебе, что ты мой слуга — до полуночи сегодняшнего дня, когда Регретти снова станет моим.
— Жетон? Что это за знак?
— Увидишь, когда оглянешься. Вспомни старую поговорку «Дьявол, прочь от меня». Что ж, это своего рода знак, который ты и будешь носить.
— Что все это значит? — спрашиваю я.
Дьявол встает.
— Нет времени на разговоры. У меня много работы. Возвращайся на Землю, Левша Фип. А если не будешь выполнять мои приказы — тебе не поздоровится!
Раздается глубокий грохот. Я снова падаю. Но на этот раз вверх. Очень, очень высоко. В конце концов я встаю на ноги. Прямо в кафе.
Я моргаю. То же самое место. Все еще пусто. Я стою там же, где и упал. Все это сон. Все эти разговоры о встрече с дьяволом, назначении на работу, получении жетона — все это просто сон.
Или нет? Какой-то знак. Я должен оглянуться. Я очень медленно оглядываюсь. И кое-что вижу. Хвост! Хвост, привязанный ко мне! Он около четырех футов длиной, довольно тонкий, ярко-розовый. На конце болтается что-то вроде бутона, как у растения. Там, где должен расти шип, я полагаю. Когда я смотрю на хвост, он очень дружелюбно машет мне. Но я не чувствую себя так дружелюбно по отношению к этому хвосту. Не то чтобы я не люблю хвосты, поймите. Я думаю, что они прекрасно подходят для костюмов. Но не на мне!
Но эта штука на мне, потому что это знак дьявола. Да, это мой хвост, и я застрял с ним. Естественно, я не хочу ходить до полуночи, волоча за собой хвост. Это привлечет внимание. Поэтому я тянусь назад и прячу его в штаны.
— Дьявол, прочь от меня, — произношу я, как говорил сам нечистый. Теперь, когда у меня есть мой знак, я начинаю задумываться о тех обязанностях, которые должен выполнять. Но давно ничему я не удивляюсь.
В голове молниеносно проносятся слова.
— Вызываю Левшу Фипа. Вызываю Левшу Фипа. В спагетти-кафе войдет мужчина. Накачай его спиртным по самые брови. Это все.
Как только я получаю это сообщение, дверь открывается, и в комнату врывается некая личность. Это огромный широкоплечий болван с соломенными волосами. На нем костюм из каталога, заказанный по почте, и я думаю, что он должно быть изучал каталог при тусклом свете, потому что одежка на три размера меньше, чем нужно. Этот здоровенный деревенщина улыбается мне и плюхается в сиденье.
— Хочешь выпить, приятель? — спрашивает он. Я понимаю, что это, должно быть, тот самый тип, которого дьявол хочет заставить напиться. Видимо, это будет легко.
— Я в городе чужой, — ухмыляется деревенщина. — Я хочу немного развлечься. Как насчет выпивки?
Поэтому я надеваю фартук официанта, бегу в заднюю комнату и возвращаюсь со стаканом и бутылкой. Он хватает бутылку и начинает душить ее. Я протягиваю стакан. Он качает головой.
— Я не хочу никаких сувениров, — говорит он. — Просто выпить.
И опрокидывает бутылку.
— Но разве вы не пьете из стакана? — спрашиваю я.
— Мне стоит тратить время на эти мелочи? — хихикает он. — Я — Ф. Бронсон Джонсон из Висконсина!
Бронсон Джонсон, из Висконсина издает долгое бульканье. Я стою и наблюдаю за процессом.
— Принеси еще бутылку, приятель, — гремит он. — У меня куча денег.
Прямо здесь и сейчас я ощущаю протест. Годами я наблюдаю, как эти бедолаги приезжают в город, развлекаются в барах и кончают тем, что у них кончаются деньги. Мне не нравится, как таксисты, бармены и девочки-припевочки облапошивают таких придурков. Я вижу, что будет с этим болваном. У него закружится голова, и он отправится осматривать заведения, а к утру будет валяться где-нибудь в переулке.
Наверно он хороший парень. Возможно, у него жена и дети. Просто выбрался сюда хорошо провести время. Что ж, Левша Фип не собирается вешать крючки ни на одного маленького городского клоуна, чего бы дьявол ни хотел.
— Да, — говорю я ему.
Тогда это и происходит. Кто-то дергает меня за хвост. Я оборачиваюсь. Позади никого нет. Но мой хвост дергается, и сильно! Конечно же это дьявол предупреждает меня. Если я попытаюсь ослушаться, он проследит, чтобы я вернулся в строй. Поэтому, когда я иду против его воли, мой хвост крутится.
— Ой! — комментирую я то, как тянут за хвост.
— Давай, как насчет еще одной бутылки? — настаивает парень.
Если я дам ему это, он умрет. Но если я этого не сделаю, дьявол позаботится о том, чтобы я закончил свои дни в ужасных муках и в самом неудовлетворительном месте. Сейчас меня очень настойчиво дергают за хвост. Я должен принять решение. Тут у меня появляется идея.
— Хорошо, я приготовлю вам еще, — говорю я клиенту. Бегу в подсобку, вытаскиваю новую бутылку, открываю ее и наливаю стакан. Я приношу его обратно и позволяю Ф. Бронсону Джонсону прополоскать горло. Так он и делает. Это сносит ему крышу.
Бронсон Джонсон откидывается на спинку стула, подмигивает мне и падает ничком. Как деревенщина. Я беру его и тащу в кабинку, чтобы он остыл, и я очень рад всему этому, потому что обманул дьявола. Я не хочу, чтобы этот болван стал пьяницей, но, если я не напою его, дьявол взбесится. Поэтому я иду на компромисс. Я даю ему выпивку со снотворным. Дьявол не знает об этом. Мой хвост перестает крутиться. Ф. Бронсон Джонсон будет лежать в безопасности всю ночь, и все оказались довольны.
Я начинаю думать об этом Регретти, о награде дьявола, и задаюсь вопросом, заставляет ли его Сатана выполнять другие такие задания. Может быть, ему не нравится эта работа, и он рад, что я занял его место на несколько часов.
У Регретти нет хвоста, но он, вероятно, все равно должен подчиняться приказам, или его утащат в чистилище и поджарят на какой-нибудь сере. Интересно, что он сейчас делает с Китти Картер? Вдруг я вспоминаю, что он отбил мою помидорку. И я застрял здесь. Как только я об этом думаю, из чистилища приходит еще один короткий сигнал.
— Вызываю всех демонов. Вызываю всех демонов. Регретти и Китти Картер находятся в гостинице. Регретти пытается выудить информацию об оборонном заводе у Китти. Иди и помоги ему. Это все.
Все, не так ли? Я сожалею, что пытался вытянуть из моей девушки военные секреты. Внезапно я понимаю, что Регретти не только слуга дьявола, но, вероятно, и агент Оси. Естественно, у дьявола и Оси много общего. Но… я должен пойти и помочь ему!
— Черта с два, — говорю я себе. Тут же у меня начинает болеть… то есть, мой хвост начинает болеть. Она закручивается. Сильно.
— Нет, — бормочу я, стиснув зубы. — Я не пойду!
Давление на хвост усиливается.
— Я не пойду, — выдыхаю я. — Если я это сделаю, совесть принесет мне больше страданий, чем хвост.
Я стою, стиснув зубы. Но недолго. Что-то хватает меня сзади и тащит по полу! Не успеваю я опомниться, как уже выхожу за дверь. Мой хвост дергается, и я следую за ним. Я на улице, скольжу назад.
— Эй! — протестую я с тихим криком.
Но все же иду, виляя хвостом перед собой. Ничего не остается, как развернуться и идти к указанной гостинице — это танцевальный дворец в пентхаусе на крыше отеля, расположенного внизу улицы. Место на самом верху, под стать ценам. Я представляю, как Регретти сидит там с Китти и угощает ее выпивкой. Вероятно, он поглаживает усы и наливает старый итальянский бальзам. И вот я здесь, направляюсь, чтобы помочь ему. Меня как бы водят за нос — только наоборот. Я смотрю на часы и вижу, что уже одиннадцать вечера. Осталось меньше часа, прежде чем я освобожусь. Но я пока еще раб. Я иду через вестибюль, радуясь, что мой хвост скрыт, и поднимаюсь на лифте на крышу.
На крыше играет оркестр, официанты снуют туда-сюда, а посетители стучат ногами по танцполу. Здесь довольно громко. Я оглядываю столы и замечаю знакомое лицо. Китти. Она склонилась над своим стаканом и разговаривает с парнем, который, кажется, прячется за растением в горшке. Я бросаю еще один взгляд и узнаю Регретти и его усы. Их головы склонены друг к другу. Она шевелит губами, а он шевелит ушами. Это похоже на коротковолновый сигнал дьявола — она словно просыпает бобы, чтобы сожалеть об этом впоследствии. И он хватает эти бобы, чтобы сделать суп для диверсантов Оси.
Я должен помочь ему. Но когда я смотрю на бедную Китти, взволнованный тем, что она рассказывает ему о своей работе на фабрике и о том, что они делают, у меня разрывается сердце.
— Хвост или не хвост, — бормочу я. — Я собираюсь положить этому конец.
Я бегу по полу, пока не добираюсь до стола. Регретти и девушка поднимают глаза.
— Привет, Левша, — хихикает Китти. — Я так чудесно провожу время, рассказывая мистеру Регретти о своей работе и обо всем остальном.
— Ага! — говорит Регентти, выталкивая слова из-под усов. — Это ты, Фип. — Он хмурится, а я просто стою.
— Что ты здесь делаешь? Мы договорились, что ты займешь мое место до полуночи. Твое время еще не истекло.
— Да, — киваю я. — Но твое вышло, Регретти. Я знаю, что ты задумал. И я знаю, что ты будешь делать через пять минут, если не прекратишь.
— Что случилось? — тревожится Китти Картер.
— Он должен быть несет — как вы это называете? — чушь собачью, — говорит Регретти, притворно улыбаясь.
— Ты знаешь, что я имею в виду, — кричу я. — Давай, Регретти, встань и позволь мне сбить тебя с ног.
Это предложение, кажется, не привлекает его. Регретти не встает. Вместо этого он подставляет мне подножку. Когда я пытаюсь встать, он сигнализирует паре парней, которых я раньше не замечал. Они сидят за другим столом. Эти два крутых парня подбегают и хватают меня за руки. Мимо проходит официант. Регретти улыбается.
— Этот джентльмен упал на танцполе, — объясняет он. — Я отведу его в гостиную и стряхну с него пыль.
Прежде чем Китти успела возразить, а я высвободиться, меня внесли в гостиную. Регретти следует за мной.
— Значит, ты знаешь, кто я, — ухмыляется он, стоя там, пока два бугая удерживают меня. — В таком случае я должен сделать то, что сказал официанту — стряхнуть с тебя пыль.
Он достает дубинку.
— Подождите, босс, — говорит один из бугаев. — Это какой-то хлыщ, видите? Никакого насилия. Не можем ли мы немного остудить эту горячую голову?
— Остудить его? — говорит Регретти. Потом улыбается. — Может, он остынет без штанов, — говорит он.
— Эй! — кричу я. — Пожалуйста, ребята, только не это!
Но это происходит. Два бугая переворачивают меня вверх ногами и вытряхивают из штанов. Я пытаюсь вывернуться и спрятать хвост, но сожалею об этом и хватаюсь за его конец.
— Посмотрите-ка на это! — хихикает Регретти. — Наш друг наполовину обезьяна.
— Недостающее звено эволюции, — хохочет один из его приспешников.
— Это упрощает дело, — говорит Регрети. — Мы оставим эту обезьяну здесь, в мужском туалете. Он не выйдет на танцпол без штанов. Особенно с этим специфическим хвостовым придатком. Если он будет вести себя хорошо, мы вернем ему брюки в полночь.
— Хорошо, босс, — говорит второй бугай. Регретти бросает на меня многозначительный взгляд. Он прекрасно понимает, что со мной происходит.
— Не вмешивайся, — шепчет он. — Наша сделка действует до полуночи. А до тех пор служи дьяволу вместо меня — и служи ему, не вмешиваясь в наши планы. Возьми свой хвост и сядь на него.
Он уходит. Бугаи следуют за ним. Я смотрю, как они уходят, и уносят мои штаны. Я остаюсь в туалете и смотрю на часы. Осталось пятнадцать минут. Но пятнадцать минут — долгий срок. Долго сидеть в мужском туалете, пытаясь спрятать хвост. Мне достаточно пяти минут. Я расхаживаю взад и вперед, а этот проклятый хвост волочится за мной по полу и подметает окурки. Я не привык к этому и почти наступаю на него, когда оборачиваюсь. Вдруг входит парень. Я замираю у стены. Он держит дверь открытой.
Я вижу танцпол, Регретти и его помощников, провожающих Китти Картер к лифту. Они обманули меня! Уезжают Раньше! В голове мелькает мысль. Они, вероятно, повезут Китти Картер в свою штаб-квартиру, чтобы действительно вытянуть из нее информацию! Два бугая должно быть тупые марионетки и не знают, что Регретти — агент Оси. А я застрял здесь без штанов. Я не могу бегать по танцполу с хвостом. Я буду опозорен. Если Китти увидит меня, она все поймет неправильно. Это ужасно. Но если я не последую за Регретти, кто знает, что произойдет? Злодей получит его информацию и, вероятно, избавится от Китти. Я лезу в карман куртки и вздыхаю. Там валяется какая-то мелочь. Я достаю одну монетку и переворачиваю.
— Орел или решка, — шепчу я.
Монета выпадает решкой. Минуту спустя к обычным шоу гостиницы прибавляется новое, когда полуголый придурок выбегает из туалета с большим розовым хвостом и машет им. Я проскальзываю к лифту, но слишком поздно. Дверь закрывается как раз в тот момент, когда я подскакиваю к ней, а Китти и мистер Ходячие усы исчезают.
Тем временем я создаю вокруг себя небольшой ажиотаж. Мужчины бестактно показывают на меня пальцами, а женщины пялятся. Пара официантов образует ходячий клин с выражением «собакам вход воспрещен» на лицах. Я выхожу.
С одной стороны танцпола есть лестница. Это все, что я хочу знать. Если бы не мой хвост, я бы соскользнул по перилам. А так я прыгаю к лестнице и начинаю спускаться. На втором пролете я замедляюсь. Мой хвост тянет меня назад! Естественно, дьявол должен знать, что я собираюсь помешать его планам. Поэтому он посылает мне напоминание. Я должен спешить! Но хвост тянет сильнее. Я едва могу его пересилить. Через три пролета я уже ползу вниз. А Регретти и девушка, должно быть, убегают. Мне нужно преодолеть шесть этажей. Я пытаюсь вырваться, но застрял. Я поднимаю хвост перед собой. Я стискиваю зубы. Затем я вонзаю зубы в хвост и крепко держу его. Больно, но я могу бежать. Я бегу. Когда я добираюсь до последних двух пролетов, бегу недостаточно быстро. Поэтому я бросаюсь вниз по лестнице с хвостом, обернутым вокруг моей талии. Своего рода штопор, можно сказать. Я приземляюсь в самом низу и поднимаюсь. Я бросаюсь через вестибюль. Снаружи никого нет. Затем я замечаю переулок слева от меня. Я бегу туда.
Конечно же, там Регретти и Китти, стоящие у двери автомобиля.
— Стой! — громко кричу я.
Регетти рычит. Он достает свою дубинку и машет ею. Я бросаюсь к нему, но до него не дотягиваюсь. Потому что два бугая выходят из тени и хватают меня за руки. Они отрывают мои ноги от Земли. Я беспомощен, брыкаюсь и бью кулаками. Но Регетти стоит передо мной, и я не могу до него дотянуться.
— Ха! — смеется он. — Опять ты! Китти в ужасе смотрит на меня.
— Левша, — выдыхает она. — Левша-почему-ты, что-это-оооо….
Я краснею. Регретти хватает ее за руку.
— Да ладно, забудь о шоу уродов, — усмехается он.
Я болтаюсь в воздухе. Он оборачивается. И тогда я решаюсь. Я хватаю его. Бугаи держат меня, но я держу Регретти. Мгновение мы боремся, а потом я слышу, как часы пробили двенадцать. Регретти тоже слышит это. Он издает тихий стон, но уже слишком поздно.
Последняя нота стихает, раздается легкий треск. Просто облачко дыма, как будто кто-то снимает фото со вспышкой. Но когда дым рассеивается, Регретти больше нет. Два бугая убегают отсюда быстрее, чем рассеивается дым. Китти не знает, что происходит, потому что падает в обморок, когда я схватил Регретти. Я оглядываюсь с облегчением и вздыхаю. Мой хвост исчезает, на двенадцатом ударе. Я вижу свои брюки, лежащие на земле, и снова надеваю их. Теперь они сидят гораздо лучше. Потом я хватаю Китти, ловлю такси и везу ее домой. Когда мы приезжаем, она приходит в себя.
— Вот мы и пришли, — говорю я.
Она бросает на меня взгляд и кричит.
— Ооооо — это ты! — Китти Картер выпрыгивает из кабины и убегает. Но я сижу и улыбаюсь, когда мы уезжаем. Все складывается к лучшему. Китти сердится на меня, но я узнаю, что она просто болтушка, так что со мной все в порядке. Я теряю хвост и обманываю дьявола. Это тоже хорошо. В полночь Регретти тащат к дьяволу из-за того, что он не справился со своей работой. Как я и предполагал раньше — если он не выполняет приказ, дьявол заберет его душу. Так что никакого саботажа не будет, и на этом мое приключение закончится. Я потерял девушку, но получил штаны. С моим хвостом покончено.
Левша Фип откинулся на спинку стула и одарил меня зубастой улыбкой. Я покачал головой.
— Ну? — спросил он.
— В самом деле, Левша, — пробормотал я. — Это самая невероятная история, которую ты мне когда-либо рассказывал.
— Дьявольски верно, — согласился Фип. — Но я могу доказать, что это правда. Потому что теперь у меня нет хвоста, понимаешь?
Он начал вставать и оборачиваться, но я поспешно махнул рукой.
— В этом нет необходимости, — сказал я ему. — Я поверю тебе на слово, что у тебя нет хвоста. Если, конечно, он у тебя когда-нибудь был.
— Конечно, был, — возмутился Фип. — Все так, как я сказал. Я попал в ад, видел дьявола, он дал мне приказы и хвост, а я сорвал планы Регретти. Мне все очень ясно.
— Ясно — не то слово, — вздохнул я. — Для меня все это вообще не понятно.
— Чего ты не понимаешь? — с вызовом спросил Фип.
— Ну, ты говоришь, что схватил этого Регретти в переулке, когда он пытался сбежать.
— Верно.
— Но двое его головорезов держали твои руки за спиной, не так ли?
— Верно. Но я все равно схватил Регретти и придушил его.
— Как? — рявкнул я.
— Моим хвостом, конечно! — Левша Фип ухмыльнулся, как дьявол. — Вот как я на самом деле обманул дьявола, понимаешь? — он усмехнулся. — Я обхватил Регретти хвостом и держал его там до наступления полуночи. Видишь ли, в этом вся мораль моей истории. Бороться с дьяволом нужно его же оружием. Ты увидишь, как и я, что все закончится хорошо в конце концов.
Левша Фип схватил нож и вилку и уставился на официанта.
— Я умираю с голоду, — выдохнул он. — Я так голоден, что готов съесть лошадь. Так что лучше принеси мне один из тех гамбургеров, что ты подаешь.
Когда официант отошел, я откинулся на спинку стула и посмотрел в пылающее лицо Фипа.
— Ну и загар у тебя, — заметил я. — Где ты был?
— Нигде, — пожал плечами Фип.
— Тогда откуда у тебя такой загар?
— Как я уже сказал — ниоткуда.
— Я имею в виду, ты часто бывал на улице?
— Это не имеет значения, — сказал Левша. — В помещении или на улице нигде не загоришь.
— Но ты весь загорел.
— Ага. Загорел нигде.
Я сдался.
— И похоже, мы быстро идем в никуда, — пробормотал я.
— Нет, — сказал Левша Фип. — У тебя должна быть одна из этих вещей, чтобы никуда не попасть.
— Какая вещь?
— Ну, та, в какую меня посадили, чтобы никуда не попасть. Это место, где я загорел докрасна. Нигде. Потому что именно там находится Солнце, когда оно скрывается за облаками.
— Ты хочешь сказать, что нигде нет места?
Левша Фип кивнул.
— Конечно, это так. Все очень просто.
— Просто? Ты с ума сошел! — взорвался я. — Кто такие «они»? И во что они тебя засунули, чтобы отправить туда?
— Я отвечу на твои вопросы в порядке очередности, — сказал Фип. — Во-первых я не знаю, где нигде, потому что это не так, на самом деле. Во-вторых, это ребята из Института. И третье. Я не помню названия вещи, в которую меня поместили, но когда я вышел, то был словно в смирительной рубашке.
— Прекрасное объяснение, — саркастически бросил я. — Нигде нет места, которое не было бы! И что это за поход в какой-то институт? Тебя ведь не заперли в дурдоме, Левша?
— Нет, но я почти готов к этому после того, через что только что прошел. У меня был тяжелый случай помрачения рассудка.
Я встал.
— Ну, я не могу понять, что ты пытаешься мне сказать, — вздохнул я. — И я должен идти.
— Не так быстро, — Фип вежливо остановил мой шаг, наступив мне на ноги. — Я тебе все объясню, — предложил он. — Эта история будет тебе интересна.
— Наверное, ерунда, — пробормотал я себе под нос.
Но Фип медленно усадил меня на место. Затем, наклонившись вперед, он быстро заработал языком.
На днях я шел по улице, изо всех сил стараясь не выглядеть старьевщиком, потому что я определенно вылез со свалки. Я был в таком оцепенении, что даже не смотрел, куда иду, — на самом деле я прошел мимо трех таверн подряд. На самом деле это не имеет значения, потому что если я пойду в таверну, кто-нибудь может принять меня за крендель — так меня переклинивает. Я так поиздержался, что всерьез подумываю о том, чтобы ходить на руках, чтобы сэкономить резину на каблуках. Я как раз думал о том, чтобы спуститься на тротуар и попробовать, когда услышал голос сверху, кричащий: «Эй, ты!»
Я смотрю вверх. Я стою перед большим серым зданием с табличкой, на которой написано «Институт лошадиных крекеров». А наверху, в окне второго этажа, этот парень высунул голову и смотрит на меня.
— Привет, — говорит. — Хочешь заработать пятьдесят баксов?
Я сглатываю.
— Да, что у тебя там? — спрашиваю я. — Подделочная машина?
— Нет. Это предложение на уровне, — кричит он в ответ. — Или, скорее, на втором этаже. Второй этаж этого здания. Иди прямо сюда.
Так что же я теряю, кроме резиновых каблуков? Я направляюсь к двери и поднимаюсь по лестнице. На лестничной площадке находится большая дверь, которая также помечена табличкой как институт лошадиных крекеров. Я открываю ее и вхожу. Я попадаю в большую комнату, выложенную белым кафелем. Она имеет высокий потолок и множество люминесцентных светильников. Помещение заполнено длинными столами, заставленными серебряными трубками и стеклянными банками.
Парень у окна подбегает ко мне, пока я оглядываюсь.
— Что это за заведение? — спрашиваю я, вежливо протягивая ему сигару.
— Да ведь это лаборатория, — говорит он мне.
Я озадаченно смотрю на него.
— Я всегда считал, что лаборатория-это место, где можно помыть руки.
Парень долго смотрит на меня, а потом улыбается.
— Отлично, — говорит он. — Так я и думал.
Естественно, мне нравятся комплименты, но также интересно, что он выуживает. Поэтому я тоже долго смотрю на него. Это довольно толстый, упитанный парень. Но судя по длинному белому халату и очкам, которые он носит, что-то вроде доктора. На самом деле я почти готов показать ему язык и сказать «Ааааа», когда другая дверь открывается в конце комнаты и в лабораторию входит второй персонаж.
Этот почти дубликат первого. Он также низенький и толстый, и носит очки. Теперь они широко улыбаются, стоя рядом и глядя на меня.
— Жаль, что у меня нет «Унесенных ветром», чтобы встать между вами, — говорю я им. — Потому что из вас получилась бы хорошая пара книжных подставок.
Вторая личность хлопает своего партнера по плечу.
— Замечательно, — шепчет он. — Посмотрите на его лобные доли! Он почти кретин!
— Еще лучше, — говорит первый. — Если эксперимент провалится, это не будет потерей для общества. На мой взгляд, он выглядит полным идиотом.
— Перестаньте льстить, — говорю я им. — Кто вы, птички, такие, и кто из вас гусь, который снесет мне пятьдесят золотых яиц?
Первый малыш подходит и кланяется.
— Позвольте представиться, — мурлычет он. — Меня зовут Сильвестр Скитч. А этот джентльмен — Мордехай Митч.
— Скитч и Митч, да? — говорю я. — Вы что, из водевиля?
— Только не говорите мне, что наши имена вам незнакомы. — рычит Скитч.
Я качаю головой.
— Вы не знаете Сильвестра Скича и Мордехая Митча, знаменитых руководителей института крекеров?
Я продолжаю качать головой. Митч хмуро смотрит на меня.
— Вы не знаете о наших научных экспериментах по атомной энергии? Вам не известен наш тезис о синхронизации молекулярных пульсаций? Неужели вы даже не в курсе нашей работы в области электронного распада?
Я качаю головой так сильно, что это похож на солонку, из которой сыплется перхоть.
— Я ничего не знаю, — говорю им. — И я не знаю, что за дурацкие дела вы, парни, затеяли. Меня интересуют только пятьдесят кусков, о которых я услышал на улице.
Скитч пожимает плечами.
— Это не совсем тот настрой, с которым следует подходить к важному эксперименту, — говорит он. — Разве вы не чувствуете возвышенного духовного рвения мученика научных исследований?
— Послушай, брат, — отвечаю я. — Все, что я чувствую, — это дыру в кармане, которую можно залатать пятьюдесятью баксами. Итак, что мне нужно сделать, чтобы получить их?
— Я объясню, — говорит Митч, отталкивая плечом напарника. — В настоящее время мы занимаемся изучением влияния атомной бомбардировки на формы неорганической материи. Нам пришло в голову, что еще более увлекательным экспериментом было бы подобное исследование воздействия на органическую материю. Вы меня понимаете?
— Я слежу за каждым словом за пятьдесят баксов.
— Верно, в нашей работе мы подвергали морских свинок и кроликов действию излучения, но мы не можем установить какую-либо прямую химическую реакцию из-за несколько неудачного факта, что атомная энергия имеет тенденцию… как бы это сказать? — полностью уничтожить животных. Надеюсь, вы готовы пойти на риск дезинтеграции, мистер Фип?
— Какой «интеграции»? — спрашиваю я. — Я в противозаконных делах не участвую.
Митч бросает на Скича странный взгляд. Потом снова пожимает плечами.
— Уверяю вас, это не имеет никакого отношения к правительству. Все что нам нужно — ваше согласие на этот эксперимент. Вы подвергнетесь атомной бомбардировке.
— Ты хочешь использовать меня как глиняного голубя для пушечных тренировок? — уточняю я.
— Вовсе нет! Это не обстрел из орудий. Мы просто направляем луч энергии на вас, чтобы наблюдать реакцию.
— Как рентгеновский аппарат?
— Ну… что-то вроде этого.
— Эта ваша двусмысленность сбивает меня с толку, — говорю я им. — Может быть, на нормальном языке скажете мне, чего хотите?
Скитч похлопывает меня по плечу.
— Конечно. Наше предложение таково: если вы сядете вон в ту машину и дадите нам включить ток, мы дадим вам пятьдесят долларов.
Теперь он указывает на машину. Почему я не заметил раньше, потому что она находится в другой комнате. Сквозь стеклянную стену я вижу большую серебряную чашу с множеством приспособлений снаружи. Теперь я замечаю коммутатор на стене этой комнаты, соединенный с серебряной чашей за стеклом. Я внимательно смотрю на него.
— А что со мной будет, если я сяду в машину? — спрашиваю я.
Скитч улыбается.
— Наверное, ничего. Мы точно не знаем. Мы никогда раньше не пробовали.
— Прекрасно! Вы хотите, чтобы я рискнул!
— За пятьдесят долларов.
— Ну…
— Распишитесь здесь. — Передо мной возникли бумага и ручка. — Это означает, что вы добровольно соглашаетесь на эксперимент. Это также гарантирует вам ваши деньги.
— Не знаю, не знаю…
Но я все равно подписываю. Скитч и Митч ведут меня к машине. Я выхожу через стеклянную дверь и сажусь внутри. Потом они начинают суетиться, запирая за мной дверь на засов, и нажимают на выключатели. Поймите, я не ученый, и единственная машина, принцип работы которой я знаю, — это та, где вы получаете три лимона подряд, и кучу пятаков. Но я полагаю, что, возможно, вас заинтересует этот атомный дезинтегратор, или как там его называют, так что, возможно, я должен немного описать его. Это своего рода большой резервуар с большим количеством приспособлений по бокам и большой серебряный фиговиной на конце. Я сижу в центре этого аппарата, как я уже сказал, и там, в другой комнате, они поворачивают переключатели и нажимают кнопки, тянут рычаги и крутят циферблаты, а затем нажимают много кнопочек. Весь аппарат похож на один из тех, которые вы наверняка знаете, только с гораздо большим количеством механизмов. Понятно?
Ну, я тоже понимаю. Я сижу там совсем один и слушаю гудение, исходящее со всех сторон. Затем начинают вспыхивать и гаснуть огоньки, как на задней части патрульного фургона. И вдруг круглая вертушка, на которой я сижу, начинает вращаться. Я вращаюсь вместе с ней. Гудение становится громче, и я вращаюсь, как шарик на рулетке. Затем я мельком вижу, как Скитч и Митч нажимают на большой рычаг на коммутаторе. Он настолько тяжелый, что оба цепляются за него, чтобы переключить, а когда тянут, раздается единственный сигнал, и все темнеет. Кроме меня. Я ударяюсь головой и через пару мгновений оказываюсь в месте, где холоднее, на Северном полюсе, и чувствую себя эскимосом, оставившим меховые шорты в иглу.
Не знаю, как долго провалялся в отключке. Но когда я снова открываю глаза, вокруг уже не темно. Все серое. Серое, как мои брюки, после того как я выкурил сигару. Я стою на серой равнине. По крайней мере, я думаю, что это равнина или что-то вроде плато — но не пустыня, потому что под ногами трава. То есть это что-то вроде травы или хлопьев. Но оно серое. Вдалеке я вижу деревья. Сначала они напоминают губки для ванны из-за их цвета, но судя по размерам должны быть деревьями.
Они тоже серые. Как и небо. Всё серое. Как мое лицо, когда я смотрю в зеркало на утро после попойки. Я начинаю чувствовать, что это одно из тех мгновений, за исключением того, что никогда за все время похмелья я не испытывал ничего подобного. Не знаю, как я сюда попал. Все, что я помню, — это то, как я сидел в этой головокружительной машине и чувствовал головокружение. Потом я просыпаюсь и стою здесь, на заднем дворе моего маленького серого дома на Западе.
Я жонглирую глазами в поисках Скича и Митча, но их нет рядом. Я также напрягаю сетчатку, чтобы увидеть этот автоматический доильный аппарат или где я там сидел, когда потерял сознание. Но и он отсутствует. И вот я стою, потерянный, заблудившийся или украденный, в сером тумане.
— Похоже на то самое «нигде», которое всегда за тысячу миль от любого места, — бормочу я.
— Действительно, — говорит голос.
Это плоский, серый голос. Но это голос. И этого достаточно, чтобы заставить меня выпрыгнуть из кожи. Когда я заползаю обратно, я оборачиваюсь и смотрю на экземпляр, который подходит ко мне сзади и обращается ко мне так. Это высокий лысый парень, одетый в очень консервативный серый костюм. Я не могу описать фактуру его лица, потому что все, что он носит на нем — это пустой взгляд. На его физиономии не больше выражения, чем в ровном голосе.
Во всяком случае, я не трачу много времени на то, чтобы окинуть взглядом этого незнакомца. Я тоже рад видеть другого человека, и у меня слишком много вопросов. Я быстро подбегаю к нему.
— Где я? — ахаю я.
— Нигде.
— Где?
— Нет. Нигде, сэр, — говорит он.
— Вы случайно не шутите? — спрашиваю я.
— Конечно, нет.
— Но я должен быть где-то.
— Конечно, — кивает он. — Вы здесь, не так ли?
— Да.
— Ну, это и есть Нигде.
— Оно здесь?
— Совершенно верно. Вы теперь в Нигде. Если быть точным, вы попали сюда случайно.
— А где именно случайно?
— В состоянии забвения, конечно. — Этот чопорный тип снова кивает мне. Я могу только смотреть на него.
— Правда, — шепчу я себе под нос. Но он слышит меня.
— Точно такая же, как и что вы не живой, — говорит он.
— Но… я жив…
Парень хмурится.
— Чепуха! — срывается он. — Не существует такой вещи, как жизнь!
Теперь я присматриваюсь к нему внимательнее. Я начинаю чувствовать вспышки в черепе, когда слышу это.
— Вы хотите сказать, что вы мертвы? — говорю.
Он слегка улыбается.
— Нет, я не умер. Я просто не существую, вот и все. Я не существую.
У меня по коже бегают мурашки размером с гору.
— Но вы говорите со мной, — бормочу я. — Вы должны существовать. Вы такой же настоящий, как и я!
Он смеется.
— Вы тоже ненастоящий, конечно, — усмехается он. — Иначе вас бы здесь не было.
— Но я настоящий…
Он продолжает смеяться.
— Только не говорите мне, что верите в это суеверие о реальности, — говорит он. — Следующее, что я знаю, это то, что вы заговорите про всю эту научную чушь о существовании третьего измерения.
— Конечно, есть третье измерение, — начинаю я.
Но он просто одаривает меня еще одной застывшей улыбкой, и когда качает головой, я почти вижу, как сосульки стекают с его лица.
Во время этого диалога в стиле Эбботта-Костелло я захожу в тупик. Сначала я думаю, что, возможно, я мертв, затем думаю, что, возможно, я больше не реален, и теперь я думаю, что знаю, в чем дело. Очевидно, что эта достойная личность просто немного сошла с ума.
Думаю, мне лучше выяснить это побыстрее, потому что, если он не сумасшедший, есть лишь крошечный шанс, что с ума сошел я. Поэтому я предлагаю ему еще один тест на интеллект.
— Кстати, — говорю. — Не могли бы вы мне кое-что рассказать? Почему здесь все такое серое?
— Серое? Что значит серое?
— Цвет, конечно. Все здесь серого цвета.
— Но это совсем не так, — говорит он мне. — Эти деревья, например. Они прелестного оттенка. А трава здесь прекрасная.
— Да, а я дядя обезьяны.
— Меня не интересует ваше семейное древо, — огрызается он.
— Вы чокнутый.
— Нет. Я Джон Доу, — говорит он мне.
— Джон Доу?
— Точно. Джон Доу, к вашим услугам.
— Где я слышал это имя раньше? — бормочу я.
— Вероятно, по закону, — говорит он. — Мое имя фигурирует во многих юридических документах.
— Вы имеете в виду, что вы тот парень, о котором говорят, когда личность неизвестна и человека называют Джон Доу? — ахаю я.
— Как же еще?
— Но я, я всегда думал, что это какая-то юридическая шутка, — возражаю я. — Или просто фальшивое имя, которое используют в школьных учебниках, как Ричард Роу.
— Вы, конечно, имеете в виду моего брата, — ухмыляется Джон Доу. — Мы можем встретиться с ним в отеле, если вам интересно.
— Отель?
— Да. Я думаю, он остановился там с Джоном Смитом.
— Смит?
— Вы должны знать, что Джон Смит зарегистрирован в отеле. У него так много комнат, что он часто занимает одну или две.
— Подождите минутку, приятель, — прерываю я. — Позвольте мне повторить еще раз. Вы говорите, что это нигде, и вы не живы и не мертвы, но просто не существуете. А вас зовут Джон Доу, и у вас есть брат Ричард Роу, и он живет у Джона Смита, который снимает номера в гостиницах.
— Что во всем этом такого необычного? — спрашивает Джон Доу.
— Много, друг мой, — бормочу я. — Начнем с того, что как парень может не быть ни живым, ни мертвым, а все равно брыкаться? И как он может быть нигде?
— Простая научная истина, — отвечает Джон Доу. — Вы должны понять, что это первичный научный постулат, что материя не может быть уничтожена.
— Ну и что?
— Следовательно, все воображаемые персонажи реально существуют в бессознательном. Это бессознательное.
— Но без сознания все равно пребывает кто-то конкретный.
— Неужели вы не понимаете? Если имя Джон Доу используется в юридических документах тысячи раз, то где-то должен быть фактический аналог Джона Доу. Но нет, его нигде нет. Так где же он? Нигде! Довольно просто, не так ли?
— У меня есть очень простой дядя, — отвечаю я. — Только его посадили в Академию смеха много лет назад.
— А вам не приходит в голову, что если имя Джона Смита есть в миллионе гостиничных реестров, то должен быть и сам Джон Смит?
— Тогда, наверное, здесь разгуливает много других типчиков, — ухмыляюсь я. — Как невинный свидетель, и миссис Гранди, и Джон К.
— Правильно, — отвечает Доу. — Они все здесь. Вы, вероятно, скоро встретитесь с ними.
— Только не я! — кричу я. — Я выхожу отсюда на следующей трамвайной остановке.
— Трамвай? Что это?
— Вижу, у вас здесь нет трамваев, — вздыхаю я. — Значит, я застрял.
— Кто вы такой, говорите? — спрашивает Джон Доу.
— Я не говорю, кто я, — отвечаю я.
— Но в этом-то все и дело. Что вы за воображаемый персонаж?
— Я не воображаемый персонаж. Меня зовут Левша Фип, — сообщаю я ему.
— Левша Фип? Что это за имя такое? Что вы представляете? Кто вас выдумал?
Он выплевывает эту цепочку оскорблений, не моргнув и глазом. Я хватаю его за воротник.
— Не важно, как меня зовут, приятель, — рычу я. — Но твое имя покроется грязью, если ты не скажешь мне, как выбраться из этого кошмара!
Джон Доу даже не обращает на все это внимания. Он просто чешет голову и продолжает.
— Кроме того, вы даже не того цвета, — заканчивает он. — Я думаю, будет лучше, если вы пойдете со мной. Возможно, нам придется встретиться с кем-то из властей, чтобы решить, что делать с вашим делом. Я чувствую, что вы даже можете быть самозванцем!
Он хватает меня за руку и уводит. Через минуту я решаю, что лучше пойти с ним тихо. Вы знаете старую поговорку — когда вы в Риме, посмотрите, что вы можете сделать с Муссолини. Мне нечего терять, и, может быть, я смогу найти способ выбраться из этой передряги. Все направления кажутся мне одинаковыми, но этот неизвестный действует так, как будто знает, куда идет. Я ковыляю вперед, и мы проходим между губчатыми деревьями и выходим на извилистые дороги между серыми холмами. Потом я кого-то замечаю.
— Эй, — говорю я, — я вижу, кто-то идет.
Доу кивает и косится на приближающегося человека. Эта личность также одета в серый, но очень спортивный костюм. Что-то вроде козьей шубы с нагрудным жилетом и передними брюками с аккуратным сиденьем. Он несет при себе трость, и либо его нижнее белье слишком длинное, либо на нем надеты гетры. Он подпрыгивает, ступая очень осторожно, как будто его желудок был аквариумом с редкими тропическими рыбками. На самом деле, можно подумать, что он выходит на сцену.
Увидев Джона Доу, он резко останавливается, и широкая улыбка размазывается по его лицу. Он протягивает обе руки и открывает рот.
— Ослепите меня! — кричит он раскатистым голосом. — Если это не Джон Доу. О, счастливый день!
— Знаете, кто это? — шепчет мне Доу.
— Я не уверен, но думаю, если бы у него на плечах была пара ломтей хлеба вместо пальто, я бы приняла его за бутерброд с ветчиной.
— Вы правы, — говорит мне Доу. — Это знаменитый актер Джордж Спелвин.
— Джордж Спелвин? Но нет никакого Джорджа Спелвина — это просто имя, которое они записывают, когда используют дополнительного актера в пьесе, или кто-то раздваивается по ходу действия, не так ли?
Доу не отвечает. Потому что Спелвин пронюхал о моем заявлении и подошел.
— Джорджа Спелвина не существует, сэр? — произносит он. — Нет никакого Джорджа Спелвина? Ты смеешь отвергать одно из величайших имен в традиции театра? Имя, известное со дня Бессмертного барда, лебедя Эйвона, самого Шекспира? Правда, моему имени никогда не давали прерогативы славы, но в свое время я спас много спектаклей от краха изяществом моего исполнения.
— Может, ты и прав. Я вижу твое имя в конце многих сценариев.
— Я никогда не появляюсь в плохом спектакле, сэр! — гремит Спелвин, размахивая руками. — Тебе стоит только увидеть моего клерка в «Венецианском купце», мою лесную фею в «Сне в летнюю ночь», моего придворного в «Ромео и Джульетте»…
— Тебе стоит только увидеть мой кулак в твоем лице, — говорю я ему, — если ты не прекратишь эту болтовню.
Спелвин пожимает плечами. Затем он поворачивается к Доу. — Ах, как вы помните, я, кажется, в некотором долгу перед вами. Пустяковая сумма в 5 долларов. Это ваш счастливый день, сэр. Позвольте мне отплатить вам.
Я смотрю на это с интересом. Никогда в жизни я не ожидал увидеть, как проходной актер вернет плохой долг. Выглядит слишком странно. Поэтому я смотрю, как Джордж Спелвин вытаскивает бумажник и пробирается сквозь клубки моли, пока не открывает его. Он протягивает Джону Доу счет.
— Подожди минутку, — кричу я. — Это деньги Конфедерации!
Они оба странно на меня смотрят.
— Конечно, — отвечает Доу. — Что, по-вашему, мы должны здесь использовать?
Он похлопывает Спелвина по спине и благодарит его. Спелвин кланяется и уходит.
— До свидания, — говорит он. — Увидимся снова. А пока — не берите серебряных долларов. Ха-ха!
И, весело смеясь, как хихикающая гиена, он идет дальше по дороге. Я скребу свой ящик для мозгов.
— Значит, вы используете деньги Конфедерации? — бормочу я. — А что, если у вас похожие обычаи в других сферах?
— Что вы имеете в виду? — спрашивает Джон Доу.
— Ну, например, какой у вас любимый вид спорта? В какую игру ты играешь?
— Мы любим головоломки, — говорит он мне, а я сбит с толку.
— Паззлы? Это звучит достаточно нормально.
— Да. Нет ничего лучше, чем разобрать головоломку.
— Разобрать на части? — кричу я. — Так я и думал! Вы любите музыку? У вас тут нет музыкальных автоматов?
— Конечно, — отвечает Доу.
— Какой сейчас шлягер?
— Потерянный Аккорд, — говорит он мне. — Всего несколько нот, но звучит так, будто ты никогда ничего не услышишь.
— Я верю тебе.
Вдруг я вижу что-то на обочине дороги. Много облаков, очень серых и пыльных, которые, кажется, пузырятся в воздухе.
— Что это? — спрашиваю я.
— Выдумки, — говорит он мне. — Просто выдумки.
— Выдумки?
— Плод воображения, конечно, — объясняет Доу. — Идеи, которые еще не выкристаллизовались.
Он поворачивается ко мне.
— Может быть, в этом все дело — может быть, вы абстрактное понятие, которое еще не полностью развито.
Я останавливаюсь посреди дороги.
— А теперь давай начистоту. Я выдержал все оскорбления, которые прозвучали. Все, что я хочу это убраться отсюда вон. Давай перейдем к делу.
— Медные гвозди? Хочешь пойти на склад медных гвоздей?
— О, прекрати, ладно? — плачу я. — Просто отведи меня к кому-нибудь, кто сможет все это объяснить.
— Мы уже на подходе, — напоминает мне Доу. — Прямо за следующим поворотом находится дом философа. Если он не сможет решить вашу проблему, никто не сможет.
Конечно же, мы выруливаем из-за поворота со скоростью значительно меньше 90 миль в час, когда мой свист превращается в крик. Потому что там, откуда ни возьмись, стоит маленький серый коттедж. Прямо перед ним, сбоку от двери, сидит голова. По крайней мере, я вижу голову. Все остальное скрыто стопками книг. Тысячи и тысячи книг громоздятся в дверях.
Когда мы подходим ближе, я замечаю маленького человечка, съежившегося за стеллажами. Он читает тяжелый том и так поглощен им, что даже не поднимает глаз. Я прищуриваюсь и понимаю, почему он выглядит странно. На нем три пары очков!
— Это твой приятель-философ? — шепчу я.
— Нет, — говорит Джон Доу. — Неужели вы не понимаете, кто это? Это Постоянный Читатель.
— Будь я проклят, — говорю. — Думаю, он просто сидит перед домом и читает.
— Нет, — говорит Доу. — Иногда он сидит на заднем дворе.
Я пропустил это мимо ушей. Джон Доу поднимается и стучит в дверь. Очень симпатичная молодая помидорка высовывает голову и улыбается.
— Это философ? — шепчу я.
— Вовсе нет, — отвечает Доу. — Это Салли.
— Знаю, — огрызаюсь я. — Она, должно быть, та самая Салли, о которой все гадают.
— Верно, — говорит Джон Доу. — Вы быстро соображаете.
Салли провожает нас в дом. Я думаю про себя, как жаль, что у такой молодой девушки седые волосы, и думаю, не подсунуть ли ей бутылочку хны или еще чего-нибудь. Но времени нет, потому что мы сейчас стоим в гостиной философа.
Этот тип очень старая личность с очень решительным подбородком — фактически, тремя. И весь покрыт бородой. Излишне говорить, что эта борода похожа на все остальное и абсолютно серая. Его глаза мерцают, когда он видит нас, и он выпрастывает руку из длинного белого кимоно, которое носит.
— Привет! — говорит он.
— Привет! — говорит Джон Доу.
— Облачно, дождь, — предсказываю я.
— Левша Фип, — подхватывает Доу, — позвольте представить вам знаменитого греческого философа и авторитетного анонима.
— Как его зовут?
— Аноним, — повторяет Доу.
— Я не слышал это имя раньше? — бормочу я.
Аноним усмехается мне.
— Все читают мои работы.
— И что же вы пишете? — спрашиваю я. — Формы для скачек?
— В последнее время нет. Хотя время от времени я даю несколько советов.
— Тогда, думаю, я не буду напрашиваться на них, потому что я читаю только спортивные газеты и то, что пишут на стенах телефонных будок.
— Я все это пишу, — говорит мне Аноним. — Хотя я больше известен своими стихами и цитатами.
— Вы должны извинить меня, если я прерываю эту литературную дискуссию, — вмешивается Джон Доу. — Мы пришли к вам из-за одной проблемы.
— Нет времени на проблемы, — огрызается Аноним. — Спросите моего кузена, Там же.
— Но вы должны нам помочь. Это насчет Левши Фипа. Вернее. Левша Фип, Никто. Потому что он, кажется, не принадлежит ничему, но, возможно, находится где-то еще.
— Ладно, — ворчит Аноним. Он поворачивается ко мне. — Что вы хотите сказать, Фип? Откуда вы — отсюда, оттуда или откуда-то еще?
— Ну, я…
— И помните, когда я говорю «здесь», я имею в виду где-то еще, поскольку очевидно, что нигде не может быть здесь, хотя это место нигде. И когда я говорю «где-то», я имею в виду любое место, но не это. Здесь. Вы меня понимаете?
— Я слишком запутался, чтобы следить за кем бы то ни было, — признаюсь я. — Даже рыжими.
— Я хочу знать, откуда вы родом, — рычит Аноним. — Отсюда, оттуда или что? Близко или далеко? Внутрь или наружу, вверх или вниз, или просто из-за угла?
— Нет, если только там нет таверны, — признаюсь я. — Я просто городской мальчик. Все, чего я хочу, это выбраться из этого места, где бы оно ни было.
— Вы имеешь в виду, там, где его нет.
— Я хочу домой, я уверен, что жив! — кричу я.
Аноним вскакивает со стула.
— Слышите — он думает, что жив! — говорит он Джону Доу.
— Именно это я и говорю, — отвечает Джон Доу. — Я хочу, чтобы вы кое-что сделали.
— Сделать что-нибудь? — спрашивает философ. — Никогда не делай сегодня того, что можешь отложить до завтра.
— Но у нас не может быть настоящего человека, явившегося из никуда.
— Не унывайте, — говорит Аноним. — Я найду способ. Всегда темнее всего перед дождем. Каждая серебряная подкладка имеет облако.
— Но…
— Я понял! Мы отведем его к боссу! — кричит старый философ.
— Пусть он сам решает, что делать. Отведите его туда, сейчас же.
— Разве вы не идете с нами?
— Мне нужно написать много писем, — говорит Аноним.
Джон Доу поворачивается ко мне.
— Давайте, Фип. Мы пойдем к боссу, — говорит он мне.
— Думаешь, он сможет мне помочь? — спрашиваю я.
— Конечно.
Поэтому я следую за Джоном Доу из философской свалки и снова вниз по дороге. Мы довольно долго идем по гравию.
— Кто этот босс, о котором ты говоришь? — спрашиваю я.
— Вы его сразу узнаете, — отвечает Доу.
— Он большая шишка здесь, в Нигде?
— Естественно. Как же еще?
— Но как его зовут и чем он занимается?
— Вы поймете, когда увидите его.
И это все, что я могу вытянуть из Джона Доу.
Мы долго блуждаем по серому миру, и я не вижу ничего интересного. Один раз я замечаю вдалеке что-то странное. Оно похоже на большого черного пони, только у него человеческое лицо. Во рту у него торчит здоровенная сигара, а на месте лошадиного копыта я замечаю человеческую руку. Рука вытянута и, кажется, трясет пустой воздух.
— Что это? — шепчу я.
— О, просто Темная лошадка, — говорит мне Доу, — мы готовим ее кандидатом на политический пост.
— Похоже на то, — отвечаю я, когда лошадь поворачивается к нам спиной и продолжает пастись.
Но в остальном серые поля пусты, пока на обочине дороги не вырисовывается дом. Я останавливаюсь, когда вижу дом. Это меня пугает. Потому что этот дом имеет цвет. Он белый, с зеленой крышей. Это выглядит смешно, потому что это нормально. Мы направляемся прямо к нему.
— Здесь живет босс? — шепчу я.
— Верно.
Мы проходим через ворота, и два парня, сидящие в шезлонгах, встают и встречают нас.
— Который из них босс? — спрашиваю я.
— Никто из них. Познакомьтесь с мистером Нулем и мистером Пустотой. Они слуги босса.
Я пожимаю руки этим господам с совершенно пустыми выражениями на лицах. Никто из них не улыбается и ничего не говорит. Но более суровой группы телохранителей я никогда не видел. Они следуют за нами по ступенькам к входной двери. Джон Доу звонит в колокольчик. Дверь открывается, и из нее выглядывает мужчина. Его лицо кажется очень знакомым. Очень-очень знакомым. У меня такое чувство, что я его откуда-то знаю, но не могу вспомнить, как его зовут. Это лицо я видел всю свою жизнь.
Он пожимает мне руку.
— Привет, приятель, — говорит он. Его голос тоже знаком. Клянусь, я говорил с ним раньше — может быть, по телефону. Я снова смотрю на него. Он одет в обычную одежду. Дешевый синий костюм, белая рубашка и синий галстук в горошек. У него коричневые ботинки и черные носки с часами. Даже одежда кажется знакомой.
— Фип, — говорит Джон Доу. — Я хочу познакомить вас с боссом — мистером Обычным человеком.
Конечно же, это он — и он, естественно, здесь босс!
— Войдите, — говорит Обычный человек. Мы входим в его дом. Нуль и Пустота безмолвно следуют за нами.
Каким-то образом я оказываюсь поближе к Обычному человеку. Думаю, он самый человечный во всей этой дурацкой компании. Я решаю, что с ним легче разговаривать, и, поскольку он хозяин Нигде, я мог бы немного подыграть его тщеславию.
— Для меня большая честь познакомиться с вами, — начинаю я. — Я давно слышал о вас.
— Спасибо, — говорит он. Голос все еще звучит знакомо. — Хорошо, что ты приехал, когда я дома. Иногда я работаю.
— Есть работа, да?
— Неполный рабочий день. — Он ведет нас в гостиную. Внутри много невзрачной мебели. — Садитесь, — говорит он.
Мы садимся на корточки. Он подходит к радио и играет с ним. Потом хмурится.
— Думаю, это не сработает.
— Давайте я попробую, — предлагаю я. — Может быть, я смогу это исправить.
— Сомневаюсь. Видите ли, там только 8/15 радио.
— Только 8/15-го на радио?
Он кивает.
— Статистика показывает, что обычный человек владеет 8/15 радио.
Я моргаю. Что еще за разговоры?
— Хочешь сигарету? — Обычный человек протягивает пачку. Я беру одну. Он тоже. Он кладет сигарету на стол, хватает перочинный нож и разрезает ее пополам. Одну половину он кладет в рот, а другую выбрасывает.
— Почему? — спрашиваю я.
— Обычный человек курит 2 сигареты в день, — говорит он мне, и Джон Доу деликатно кашляет. Он тоже хочет влезть в эту болтовню.
— Водите машину в последнее время? — спрашивает он. — Обычный человек вздыхает.
— Как я могу управлять 5/6-х автомобиля? — жалуется он. — Часть одной шины отсутствует, как и часть двигателя. Я просто покупаю среднюю квоту газа и нефти, но я не могу водить машину. Это оплачено в любом случае только на 7/12.
— Как поживает ваша жена? — продолжает Джон Доу.
— Нечасто ее вижу, — говорит Обычный человек. — Знаете, мы разведены на 1/6-ю.
— Слишком плохо. Все в порядке, правда?
Средний человек хмурится.
— У меня немного болит аппендикс.
— Но разве вы его не удалили? В прошлом году…
— Понимаю. — Обычный человек качает головой. — Все кончено. Но у меня есть 1/10-й часть аппендикса. По последним данным, среднестатистический человек имеет 1/10-ю часть аппендикса.
Все это крутится у меня в голове, как пикирующий бомбардировщик. Но за всем этим стоит какой-то странный смысл. Я только начинаю соображать, когда слышу, как говорит Джон Доу. Он рассказывает обо мне Обычному человеку. Как я утверждаю, что жив и реален, и что сказал Аноним, и что мы пришли к Обычному человеку, чтобы он решал, что со мной делать. И Обычный человек начинает смотреть на меня очень противным взглядом.
— Не могу поверить, — говорит он. — Я в это не верю. Как может реальный человек существовать в Нигде?
— Но я здесь, — говорю я.
— Это к делу не относится, я знаю, где ты. Дело в том — что мы будем делать?
— Вы не можете отослать меня обратно?
— Обратно на Землю?
— Ну да.
— С какой стати? — спрашивает Обычный человек.
— Но я не могу здесь оставаться. Я левша Фип и…
— Именно, — ухмыляется он. — Ты Левша Фип. Как Левша Фип ты не принадлежишь Нигде. Но если ты станешь кем-то другим, тогда…
— Кем-нибудь еще? Вы хотите сказать, что превратите меня в один из этих эрзацев, как и всех остальных?
Обычный человек встает.
— Очевидно, что ты совершил ошибку, когда попал сюда. Как правитель Нигде я должен исправить эту ошибку. Зачем посылать тебя обратно? Почему бы не оставить тебя здесь, превратить в символическую фигуру и сделать полезным гражданином Нигде?
— Но я не хочу быть кем-то другим.
— Кем-то другим… — бормочет Обычный человек. Потом он кричит. — У меня есть идея, — кричит он. — Я понял! Я знаю кем ты будешь!
— Кто?
— Ну, есть один недостающий символ. Отсутствует, потому что его никогда не существовало. Ты будешь Никем!
— Кем?
— Просто Никем!
Джон Доу встает и сцепляет руки.
— Великолепно! Никто не пропадает надолго. Мне он кажется идеальным Никем.
Обычный человек улыбается.
— Это привилегия для тебя! Ты будешь Никем из Ниоткуда!
Я быстро соображаю.
— Но как я могу быть Никем, если я похож на Левшу Фипа? — возражаю я.
Обычный человек усмехается.
— Очень просто. Я сделаю тебя никем. Все, что мы сделаем, это отрубим тебе голову. Твоя голова все еще будет живой, но у тебя не будет тела. Ты будешь никем — понял?
Я понимаю, но мне это не нравится. Я разворачиваюсь и быстро бегу к двери. Там стоят телохранители мистер Ноль и мистер Пустота. Их лица все еще пусты, но они хватают меня очень крепко и держат.
— Хорошая работа, ребята, — говорит Обычный человек. — Теперь мы просто оторвем ему голову, и он станет Никем в мгновение ока.
Теперь мне становится действительно страшно.
— Подождите, — кричу я. — Подумайте о позоре, который это будет означать. Ради вашей репутации…
— Обычного человека уважают, — говорит он.
— Ну, тогда ради вашей жены…
— Ты забываешь, что я разведен, — смеется он.
— Но подумайте о своей семье, о своих детях…
Обычный человек внезапно становится печальным.
— Мои дети, — вздыхает он. — Да, мои бедные дети. Мои бедные два и 3/10-х ребенка. Что мне с ними делать?
— У вас есть два и 3/10-х ребенка? — спрашиваю я.
— Это средний показатель, — отвечает он. — С этими двумя все в порядке, но я не знаю, что делать с тремя десятыми. Они совсем не счастливы, и с ними что-то происходит.
— Какие вещи?
— Ну, ты же знаешь, как бывает в таких случаях. — Обычный человек краснеет. Потом что-то шепчет мне. Я оживляюсь.
— Послушайте, — говорю я. — Может быть, я смогу помочь вам с этим.
— Ты можешь?
— Но только если вы поможете мне.
— Я сделаю все, что угодно. Что угодно.
— Вы можете отправить меня обратно на Землю?
— Ну… я мог бы.
— Как? Я не хочу рисковать, понимаете?
— Если я перестану верить в тебя, ты исчезнешь, — говорит он. — Тогда ты, вероятно, вернешься на Землю.
— Перестанете верить в меня?
— Конечно. Все, во что Обычный человек не верит, исчезнет. Например, в последнее время я перестал верить в диктаторов — они скоро исчезнут.
— Это хорошая новость, — отвечаю я. — Но если я решу вашу проблему с двумя и 3/10 детей, вы перестанете верить в меня?
— Идет, — говорит Обычный. — Просто скажи, что мне делать с 3/10-ми.
Поэтому я наклоняюсь и шепчу рецепт Обычному человеку. Он это понимает.
— Конечно, огромное спасибо, — щебечет он.
— Не вопрос. Перестаньте верить в меня.
Обычный человек кивает. Потом закрывает глаза.
Я закрываю свои. Потому что у меня вдруг сильно кружится голова. Джон Доу, пустота, серые равнины — все они кружатся в тумане, кооторый поднимается вокруг. Я чувствую, что падаю, падаю — и приземляюсь. Земля. Место, откуда я начал путешествие. Я сижу в большом приборе в лаборатории. Надо мной склонились два ученых, Скитч и Митч.
— Что произошло? — слабо вздыхаю я.
— Машины зависли, — говорит Скитч.
— Как долго я был без сознания? — спрашиваю я.
— Две секунды, — отвечает Митч.
— Вы имеете в виду, что я прошел через все это за две секунды? — плачу я. — Но я не могу…
— Как вы думаете, что произошло? — спрашивает Митч.
Потом я думаю об этом. Может, я упал в обморок. Может быть, все это кошмар. Что бы это ни было, мне никто не поверит. Поэтому я должен забыть об этом.
— Как вы думаете, что случилось? — повторяет Митч.
Я вздыхаю.
— Ничего, — шепчу я. — Не произошло Ничего.
Левша Фип замахал руками.
— Вот так все и кончилось. Скитч и Митч вернулись к починке своего атомного дезинтегратора, а я вышел и пришел сюда. Мое путешествие в Никуда закончилось. — Он усмехнулся. — Иногда я и сам с трудом в это верю.
— Не только ты, — ответил я.
Фип надул губы.
— Ты хочешь сказать, что тоже не веришь в мою историю? Что в этом плохого?
— У меня нет ни времени, ни сил вдаваться в подробности. Так что я соглашусь только на одно.
— Что именно?
— Это насчет твоей встречи с Обычным человеком. Ты утверждаешь, что все, что у него было, было просто средним. 5/6-х авто, и 8/15-х радио, и два и 3/10 ребенка.
— Абсолютно верно. Посмотри статистику.
— Я не сомневаюсь в статистике. Я тебя допрашиваю. Вот что я хочу знать: почему Обычный человек позволил тебе вернуться?
— Потому что, как я уже сказал, я решил его проблему за него. Я сказал ему, что делать с этим 3/10 ребенком.
— И что же?
— А ты как думаешь? — Фип пожал плечами. — Ребенок, конечно, избалован.
— Но что ты ему сказал? — настаивал я. — Что может делать с 3/10-х ребенка?
— Держать в холодильнике, — ухмыльнулся Левша Фип.
В ресторане Джека был ранний полдень, и когда я вошел, заведение пустовало так же, как и мой желудок. Очевидно, Джек обучал парочку новых официантов — учил их, как класть большие пальцы в суп, как подставлять подножку клиенту, который не дает чаевых, и другим необходимым элементам ремесла. Я наблюдал, как Джек показывал одному ученику, как пролить соус на скатерть, когда сам получил такую же порцию. Не соуса, а кетчуп. Красная капля брызнула мне на шею.
— Прекрати, Джек! — закричал я. — Я не собираюсь быть подопытным кроликом для новичков. Если тебе нужен клиент для тренировок, купи манекен.
Джек меня не слышал. И кетчуп брызнул снова. Я обернулся, сжимая кулаки.
— Послушай, ты… — начал я.
Потом остановился. Официанта позади меня не было. Там, держа гамбургер дрожащими пальцами, стоял не кто иной, как Левша Фип.
— Это ты, да? — Я вздохнул.
Высокий, смуглый и угловатый мистер Фип слабо улыбнулся мне и плеснул еще кетчупа.
— Прекрати это! — предупредил я.
Фип кивнул и плюхнулся в кресло.
— Мне жаль, что я сделал это с тобой, — извинился он. — Но мои мизинцы трясутся так, что я не могу нормально выдавить кетчуп.
— Что случилось? — спросил я. — У тебя паралич?
— Это не паралич, а тряска, — объяснил Левша Фип.
— Пляска Святого Вита?
— Святого Фригтуса, быть может. — Из-под гамбургера раздался стон.
— Ты испугался? — Эта мысль казалась невероятной. Но один взгляд на это печальное лицо говорил сам за себя.
— Что-то случилось? — спросил я. — У тебя такой вид, будто ты увидел привидение.
— Не в этом дело, — сказал Фип. — Наоборот. Призрак увидел меня.
— Хватит шутить, — рассмеялся я. — Призраков не существует. Это просто старое суеверие.
— Ну, тогда ты должен увидеть старое суеверие, которое я видел пару дней назад.
— У тебя был опыт общения с призраком?
— Опыт? По сравнению с тем, через что я прошел, жизнь спиритуалиста — это просто рутина, — объявил Левша Фип. — Когда я выпутался из той истории, я пошел к своему врачу для анализа крови и узнал, что она свернулась.
— Ты, должно быть, очень испугался.
— Испугался? Мои волосы поднялись так высоко, что парикмахеру приходится стоять на стремянке, чтобы их подстричь.
У меня было странное чувство, что я услышу историю обо всем этом. Стучащие зубы не могли остановить колотящийся язык Левши Фипа. Я не ошибся.
— Слушай, — прошептал Фип. — Я расскажу о страхе.
Обхватив руками подбородок и приоткрыв дрожащие губы, Левша Фип начал рассказ.
На днях я бегу в спешке вниз по улице, потому что не хочу опаздывать на самую важную встречу в моей жизни. Я иду на свидание, чтобы утопиться. Почему я решил поступить таким образом? Ну, у меня есть пять веских причин. Первые три причины — мои бывшие жены. Четвертая причина — мой бюджет. Я на мели.
Пятая причина наихудшая из всех. Я просто получил отказ призывной комиссии из-за нескольких ошибок, которые сделал в ранней юности. Госслужащий сказал, что у меня достаточно судимостей, чтобы заполнить фонографический альбом. По той или иной причине это меня очень раздражает, потому что я хочу попасть на фронт и сражаться за свою страну, как настоящий патриот.
Но они мне отказывают. И мои жены выслеживают меня. И моя записная книжка меня достает. Поэтому я готов спуститься к реке и окунуться. Довольно скоро я подъезжаю к мосту, который выбираю, — маленькому мостику у доков, где висит светофор. Я выбрал его специально, потому что боюсь, что меня переедет машина, прежде чем я смогу совершить самоубийство.
Я долго стою и смотрю на воду. Сначала думаю, что пересмотрю свои ошибки и недостатки, но потом сдаюсь, потому что не хочу стоять там целую неделю. Поэтому я начинаю раздеваться, ведь на мне спортивный костюм, и, естественно, я не хочу промочить его, когда утоплюсь. Я снимаю пиджак, жилет, рубашку и галстук. Потом снимаю брюки и стою в шортах. Холодно, и я знаю, что должен поспешить, если не хочу замерзнуть насмерть. Вода выглядит зловещей и зеленой. Я вздрагиваю, глядя на реку, но забираюсь на перила моста и закрываю глаза. Это будет длинный, долгий прыжок вниз.
— Ну, — шепчу я. — Вот так.
И я прыгаю. Просвистев в воздухе, я стискиваю зубы, когда плюхаюсь в воду. Я лечу — вниз, вниз, вниз. Вот оно, сейчас! Вамбоооо!
Я приземляюсь. Но не на воду. А сталкиваюсь с деревом, бьющим по моей башке. На минуту я теряю сознание. Но поскольку я приземляюсь на голову, я не сильно ранен, поэтому мне удается открыть глаза. И вот я сижу после идеальной трехточечной посадки.
— Взорвите меня и вышвырните вон! — кричит мне в ухо чей-то голос. — Безбилетник!
Я моргаю и оглядываюсь. Я сижу на корточках на палубе лодки, которая проходила под мостом, как только я прыгнул. Рядом со мной стоит старый болван с белым пушком на подбородке и морщинами вместо лица. Он выглядит очень свирепо, и кричит во всю силу своих легких.
— Безбилетник! — повторяет он. — Проваливай!
Я не в настроении для поэзии. Я встаю на ноги, бросаю на него свирепый взгляд.
— Слушай, морской волк, прекрати лаять, — советую я. — Мне очень жаль, что я приземлился на вашу мусорную баржу.
— Мусорная баржа! — воет старик. — Ты называешь лучшее судно семи морей мусорной баржей! Я выпотрошу тебя, сухопутный!
И действительно, когда я оглядываюсь вокруг, то понимаю, что нахожусь не на мусорной лодке, а на плавучем доме. У этой баржи есть что-то вроде маленького коттеджа, все покрашено, украшено и вычищено. Лодка небольшая, но выглядит очень опрятно и аккуратно.
— Где я? — спрашиваю я, немного смягчившись.
— Теперь ты на хорошем корабле, — говорит дедуля. — Я капитан Риверс, более известный как старик Риверс.
— Рад познакомиться, — говорю. — Я Левша Фип.
— Приятно познакомиться, — говорит старик Риверс. — А теперь позволь спросить, что ты пытался изобразить, попав в мою лодку?
— Произошла ошибка, — говорю я ему. — По правде говоря, я держал курс на дно реки.
— Ты хочешь сказать, что собирался покончить с собой?
— Да, шкипер, — отвечаю я.
— Не говори глупостей! Такой крепкий парень, как ты, — из тебя вышел бы отличный моряк.
— После того лебединого ныряния, которое я совершил, когда упал на палубу, я чувствую себя моряком-инвалидом, — признаюсь я.
— Ну вот, глотни рома, — предлагает старик Риверс, доставая фляжку.
Я делаю глоток и чувствую себя намного лучше, хотя, кажется, у меня в животе разгорается небольшой костер.
— Как насчет жесткого галса? — спрашивает старик Риверс.
— Нет, спасибо. Но я сделаю еще глоток.
Я снова пью. Костер в моем животе разгорается все жарче, и, кажется, вокруг него танцуют индейцы.
— Ты даже пьешь, как моряк, — говорит он мне. — Скажи, как ты относишься к тому, чтобы подписаться на рейс? Я отправляюсь в плавание.
— В путешествие?
— Конечно. Выхожу в море прямо сейчас.
— На этом плавучем доме?
— Получил портовые бумаги и все такое. Судно имеет форму корабля. Кстати, у него прекрасный двигатель. Делает десять узлов в час.
— Узлы? — спрашиваю я.
— Ну, тогда мили. Мили для меня, узлы для тебя.
Я пропустил это мимо ушей.
— Но зачем мне выходить в море? — спрашиваю я. — Кроме того, откуда мне знать, что ты сам хороший моряк?
— Это ты меня спрашиваешь, старика Риверса, хороший ли я моряк? Меня, который раньше управлял лодочной концессией в парке? Я могу управлять всем, от моторной лодки до Ноева Ковчега.
Лично я считаю, что этот парень не может управлять ничем, кроме, может быть, шхуны пива. Но что я теряю? Может быть, у этой старой птицы есть причина взять свой маленький домик-лодку в океан. Он наклоняется ко мне и хватает меня за руку.
— Пойдем со мной, пока я рулю, — говорит он. — Я открою тебе секрет.
Так что я иду в кабину пилота или куда там еще, а он хватает штурвал и ведет лодку вверх по реке.
— Не знаю, зачем я тебе это говорю, — начинает он. — За исключением того, что я старею, а путешествие, подобное этому, будет тяжелым. Кроме того, ты можешь копать.
— Копать? В воде?
— Нет, на суше, пресноводная крыса! На острове.
— Каком острове?
— Острове, к которому мы направляемся. — Он заглядывает мне через плечо, ухмыляется и шепчет: — Хочешь взглянуть на мою карту?
— У тебя очень отталкивающая внешность, — говорю я ему.
— Нет — вот сюда, — рявкает он, вытаскивая листок бумаги из матросской куртки. — Это карта сокровищ.
— Сокровищ?
— Конечно. Что вы собирался копать?
— Может быть, моллюсков, — говорю я ему. Он в ярости.
— Мы отправляемся на поиски сокровищ капитана Кидда, — объявляет он.
— Подожди минутку, — говорю я. — Кого ты пытаешься обмануть насчет капитана Кидда?
— Я уже бывал там, — говорит старик Риверс. — Неужели ты думаешь, что такая старая чайка, как я, рискнула бы жизнью и здоровьем в океане, если бы это было рискованно? Позволь мне рассказать тебе кое-что о капитане Кидде и его сокровищах, прежде чем ты подашь сигнал бедствия.
И Риверс рассказал мне о капитане Уильяме Кидде. Этот Билли Кидд, оказывается, личность, которая процветала еще в веселых 1690-х или около того. Он был тем, кого раньше называли пиратами, хотя сегодня его назвали бы морским угонщиком.
В молодости он плавает со своей бандой по морям, затем получает помилование от короля Англии. Мало того, что он получает помилование, так еще и планирует погубить своих старых приятелей, выйдя в море на другом корабле и очистить его от пиратов. Что он и делает. Он отплывает к африканскому побережью и довольно скоро уничтожает много кораблей, наполненных золотом, серебром, драгоценностями и другими ценными сувенирами. Но Кидд не только умен, он очень хитер. Сначала он обманывает своих старых друзей-пиратов, а потом в довесок обманывает своего друга короля. Он собирает сокровища, но вместо того, чтобы передать их правительству, уклоняется от подоходного налога, уплывая в Америку и снова становясь пиратом. Он даже берет один из захваченных кораблей, чтобы сбежать — как будто это припаркованная машина или что-то в этом роде.
Когда он добирается до американского побережья, то решает спрятать часть добычи на некоторое время, пока страсти не улягутся. Где именно он прячет добычу, никто не знает, но, скорее всего, она не уйдет в сейф. Он прячет сокровища на некоторых островах и зарывает их очень глубоко. По крайней мере, такова история — и это должно быть правдой, потому что немного позже он попадает в руки закона. Он признается в преступлениях, но не выдает место нахождения сокровищ. Довольно скоро ему вяжут пеньковый галстук. Во всяком случае, такова история капитана Кидда. Но история его сокровищ — другое дело. В течение сотен лет различные граждане ищут золото, выкапывая половину американского побережья и поднимая больше песка, чем водный спаниель. Забавно то, что кто-то все же находит сокровище на острове Гардинера, рядом с Лонг-Айлендом. Было найдено около шестидесяти тысяч в слитках. Но остальные сокровища никто не может найти, включая секретаря Моргентау и ФБР. Говорят, что они похоронены где-то под Нью-Йорком. Много, очень много слитков, говорит старик Риверс.
— По-моему, это чушь собачья, — решаю я, выслушав рассказ.
— Тогда посмотри на эту карту, — настаивает старик Риверс. И он протягивает мне карту.
Я прищуриваюсь. Бумага старая, желтая и крошится, а линии на карте выцвели. Надпись тоже очень странная, но я вижу изображение маленького островка, торчащего за местными заливами, такого крошечного, что он почти не виден. На бумаге много цифр — широта, долгота, высота, благодарность и прочая морская чепуха, — но меня интересует только то, что написано в центре карты острова.
«Копай здесь, — говорит карта. — В десяти шагах позади Стоуна. Четыре фута вниз, пока не будет достигнут череп. Дальнейшие направления в черепе. Тебе ждет фокровище».
Это все решает.
— «Фокровище»! — фыркаю я. — О боги! Парень даже не умеет писать.
— Это старая карта, — ворчит морской волк. — В старину использовали «Ф» вместо «С». Это доказывает, что карта подлинная. И посмотри сюда.
Он указывает на конец карты. Под желтым пятном я вижу еле проступающие буквы. «Уильям. Кидд Марк.»
— Да это обманка! — кричу я.
— Почему? — спрашивает старик Риверс. — Я получил его от верного друга.
— Тогда почему тот, кому принадлежала эта карта, сам не отправился за сокровищем, если он в это верит?
— Он старик, — объясняет Риверс. — Старый моряк с деревянной ногой. Он не может плыть со мной, потому что на его ногу недавно напали дятлы. В настоящее время он находится под наблюдением хирурга. Древесного хирурга… — добавляет Риверс с задумчивым вздохом.
— Дятлы тоже должны получать удовольствие, — усмехаюсь я.
Но на самом деле меня захватывает эта идея. Карта выглядит хорошо. Я думаю обо всех этих пиратских сокровищах, о которых я читал: восьмерки, дублоны, золотые слитки. Почему бы нет? Мы поплывем туда, да и остров находится недалеко от гавани.
— Ну, — бормочет старик Риверс. — Что скажешь? Ты подпишешь со мной контракт на это путешествие, войдешь в долю?
— Сокровища — мое хобби, — говорю я ему.
Мы пожимаем друг другу руки над рулем, и путешествие действительно начинается.
Старый плавучий дом действительно плывет по реке в прекрасном виде. А старик Риверс знает, как обращаться с плавающим домом. Я в это время бездельничаю. Он рулит, а я сижу в кресле-качалке на палубе. Через некоторое время я иду в каюту, похожую на маленькую гостиную и кухню, и выбиваю несколько лепешек на ужин.
Когда я выношу их на палубу, туда, где рулит старик Риверс, мы скользим по открытой воде мимо гавани. Лодка покачивается на длинных океанских волнах, но плывет очень хорошо, и мы сидим, смотрим на закат и едим лепешки.
Становится темно и тихо.
— Где мы будем спать? — зеваю я.
— Ну, на койках.
— Я сплю в кровати, а это не койка, — настаиваю я.
— Ладно, ложись спать и хорошенько отдохни. Завтра тебе придется копать. Или сражаться.
— Драться? — я навострил уши. — Раньше ты не упоминал о боях.
— Понимаю. — Старый моряк ухмыляется. — Я просто шучу. Знаешь, есть глупое суеверие, что призрак капитана Кидда охраняет его сокровища.
— Когда дело доходит до борьбы с призраками, я не веду войны, — уверяю я его.
— Отлично. Ты спи, а я буду рулить, — говорит старик Риверс. — Похоже, поднимается небольшой туман.
Поэтому я иду в каюту и плюхаюсь на койку. Я смотрю на черную воду и на серый саван тумана, клубящийся вокруг, и немного дрожу, потому что холодно. Потом я засыпаю на некоторое время, размышляя о завтрашнем дне, о сокровищах, пиратах и…
— Корабль по курсу! — зовет голос.
Я сажусь. Голос доносится очень слабо и издалека.
— Эй, на корабле! Страхуйте, мы плывем к вам.
Я вскакиваю с койки. Голос доносится со стороны. Я перегибаюсь через перила, но внизу нет ничего, кроме густого серого тумана. Я оборачиваюсь, чтобы позвать старика Риверса, но тут вижу силуэты. Они поднимаются из тумана так быстро, что я думаю, они просто его часть.
Когда они перелезают через борт, взбираясь по перилам на палубу, я замираю в параличе. Они — туман! Три фигуры, серые как туман — тонкие, дымчатые, колеблющиеся. Я вижу их насквозь.
Но вот они стоят на палубе, три туманные человеческие фигуры. Короткий, толстый парень, одетый в треуголку. Высокий, худой, лысый тип. Большой кусок жира, который весь состоит из живота и бороды.
— Кто вы, во имя Аида? — я делаю паузу, чтобы спросить.
— Ах. Позвольте представиться. — Толстый коротышка снимает шляпу и кланяется. — Я Уильям Кидд, более известный как капитан Кидд.
Высокий худой тип кивает, достает из кармана длинный кудрявый парик и надевает его.
— Я, сэр, майор Стед Боннет, недавно поступивший на службу к Его Величеству во флот капером.
Здоровяк только ухмыляется и смотрит мне в глаза.
— Учи, Эдвард Учи, — ворчит он. — Люди зовут меня просто Черная Борода.
Я смотрю на них с открытым ртом, словно чучело лося. Кто-то здесь определенно свихнулся, и у меня есть хорошая версия, что это я. Три типа из тумана ступили на палубу и объявили себя капитаном Киддом, Стедом Боннетом и пиратом Черной Бородой. Кидд больше похож на старого козла. Боннет выглядит так, будто в нем водятся пчелы. Черная Борода напоминает беглеца из парикмахерского колледжа. Но они сотканы из тумана, о морской дьявол!
— Кто… что… откуда вы? — спрашиваю я, чувствуя себя Профессором Викториной, и перепуганный от происходящего.
— Каперы, буканьеры, пираты — называйте нас как хотите, — рявкает парень, назвавшийся Уильямом Киддом. — Наши имена мало что значат. Наши дела запечатлены на страницах истории.
— Написаны кровью, — добавляет Стед Боннет.
— Кровь! — гремит Черная Борода с мерзкой ухмылкой.
Но я держу себя в руках. В конце концов, я могу видеть сквозь этих туманных парней.
— Ах вы, анемичные самозванцы, — бормочу я. — Вы, бледнолицые скользуны!
— Возьми свои слова обратно! — рявкает Кидд.
— Все в порядке! Я знаю, что капитан Кидд и все остальные пираты погибли более двухсот лет.
— Ты прав, приятель, — гремит Черная Борода. — Мы все мертвецы. Мертвые пираты. Но живые или мертвые, мы не принимаем оскорблений. Итак…
При слове «Итак» он выхватывает что-то из-за пояса. Эта штука длинная и блестящая. Сабля. И нет ничего туманного в ее зловещей изогнутой длине.
— Да, — огрызается Стед Боннет.
Внезапно в его руке появляется длинный тонкий клинок. Наверное, рапира.
Я оборачиваюсь. У меня есть смутное представление, что я хотел бы совершить короткий, но быстрый забег по палубе. Но там стоит капитан Кидд с саблей.
— Сталь — острый аргумент, — мурлычет он. — У нее также есть одно спасительное свойство — сокращать споры. И спорщиков.
— Кто спорит? — отвечаю я. — Все в порядке. Итак, вы действительно капитан Уильям Кидд.
— К вашим услугам, — говорит он, опуская саблю. — Хотя, боюсь, долгое пребывание на скамье подсудимых вывело меня из
равновесия.
— Меня тоже, — добавляет майор Стед Боннет, поглаживая шею тонкими пальцами.
— Меня немного, — усмехается Черная Борода. — Я обезглавлен королевским псом Мэйнардом. Даже в моем призрачном состоянии отчетливо чувствую боль в шее.
— К счастью, мы все похоронены в море, — говорит Кидд. — Иначе нас бы здесь не было. Специальное разрешение, знаете ли.
— Специальное разрешение?
— От нашего помощника и свободного компаньона внизу.
— Внизу?
— На дне моря, где мы спим со всеми добрыми пиратами и отважными искателями приключений, — говорит Кидд. — Но теперь мы поднялись вместе.
— И почему же? — спрашиваю я.
— Зачем? Из-за сокровищ, вот почему. Разве эта «Плавучая почка» не хороший корабль? Разве у капитана Риверса нет карты, где спрятано мое сокровище?
— Ну… — я замолкаю.
— Именно. — Капитан Кидд туманно улыбается. — Тебе не приходит в голову, что золото и слитки, которые ты ищешь, по праву принадлежат мне?
— Но…
— Почти двести пятьдесят лет я беспокойный дух, призрак, который не может спокойно спать под водой, потому что потерял свое сокровище. Видишь ли, я человек забывчивый. Местонахождение этого сокровища даже я не могу вспомнить. Карта, которая у вас есть, единственная подлинная, поэтому я жду ваших поисков, чтобы вы привели меня к моему золоту.
— Ты забыл, где прячешь добычу? Очень неосторожно, — ругаю я его.
— У меня тоже нет памяти, — вмешивается майор Стед Боннет. — Итак, я заключаю соглашение с Киддом, что мы будем искать сокровища друг друга и делиться им.
— Я схоронил целые состояния пьяным, — рычит Черная Борода. — Это неразумно, я знаю, но неизбежно, потому что я никогда не просыхал. Кроме того, я заключил договор с двумя моими друзьями — самыми галантными джентльменами из славной артели головорезов.
— Мы также заключили сделку с нашим свободным компаньоном снизу, — объясняет Кидд. — Снова скитаться, как привидения, в поисках спрятанных сокровищ. И вот мы пришли к вам. Завтра ты отведешь нас на это место.
— Может, мне лучше спросить старика Риверса об этом маленьком деле, — предлагаю я.
— Как хочешь, — рычит Черная Борода. — Веди нас, сердечный.
Я иду впереди, но я далеко не в восторге от этой вечеринки. Старик Риверс пробирается сквозь туман, когда я похлопываю его по плечу.
— Простите, — говорю я. — У нас гости.
— Посетители? Как они могли попасть на борт? Где? Кто?
Он оборачивается и смотрит на трех пиратов. Смотрит сквозь трех пиратов. До него доходит объяснение.
— Призраки! — говорит он дрожащим голосом. — Кто они?
Капитан Кидд представляется. Старику Риверсу это нравится не больше, чем мне. Капитан Кидд повторяет фокус с абордажной саблей. Старик Риверс решает, что будет повиноваться.
— Держи курс, парень, — говорит Кидд. — Завтра ты либо отведешь нас к сокровищу, либо пройдешь по доске.
— Ходить по доске? — дрожит старик Риверс.
— Есть еще один трюк с веревкой, которому я научился у палача, — очень мягко предлагает Стед Боннет.
— Ты повесишь меня в петле? — бормочет старик Риверс.
— Никакая петля не годится, — говорю я ему. — Нам лучше делать, как эти советуют эти джентльмены. Мы отведем их к сокровищам.
— Почему бы и нет? — добавляет капитан Кидд, — Они действительно мои, вы же знаете — в конце концов, я их украл.
— Очень логично, — соглашаюсь я.
— Тогда держитесь подальше, капитан Риверс, — хихикает Черная Борода. — Мы будем вашими пассажирами в этом путешествии. Приятно снова почувствовать соленый воздух. Ром есть?
— Да, ром! — восклицает Стед Боннет.
Потом я отвожу их в каюту и ставлю ром. При свете лампы эта троица оказывается довольно уродливой. Серые, бледные, тонкие призрачные фигуры. Я вздрагиваю, когда наливаю.
— Осторожнее с этой дрянью, — кричит Черная Борода. — Или я порежу тебе глотку, ты, куриная печенка!
— Ром! — вздыхает капитан Кидд. — Для меня это материнское молоко.
Очевидно, так оно и есть, потому что он наливает себе кварту из большого кувшина на столе и жадно глотает. Он хоть и худой, но ром может держать. Как и остальные. Пока я сижу и смотрю, они полоскают глотки.
— Ха-ха! — говорит Черная Борода. — Так-то лучше!
— Гораздо лучше, — хихикает Стед Боннет, снимая парик и вытирая лысый лоб. Это правда. Призраки напиваются.
— Джентльмены, клянусь проклятым Гарри, у меня отличная идея! — кричит капитан Кидд, стуча по столу прозрачным кулаком.
— Выкладывай, — настаивает Черная Борода.
— Да, объясните, — вмешивается майор Стед Боннет.
— Все просто. Завтра эти две собаки выкопают клад. Верно?
— Если они знают, что для них хорошо, это правильно.
— Тогда мы возьмем сокровище с собой и разделим добычу с нашим свободным спутником внизу, не так ли? Именно по этому соглашению он обязуется отпустить нас снова скитаться по земле.
— Правильно! — говорит Стед Боннет.
— Вот тут-то мне и пришла в голову идея, — икнул капитан Кидд.
— Зачем нам делиться с ним внизу? Давайте возьмем сокровища и поделим их между собой. Тогда мы сможем свободно бродить по земле. Он нас не поймает. Призраки или не призраки — мы разбогатеем.
— Великолепная идея, — смеется Стед Боннет.
— Старый Капитан Кидд! — усмехается Черная Борода. — Снова твои старые трюки, а? Подходит!
— Кому охота быть под водой? — усмехается капитан Кидд.
— Ты прав! Я лучше буду под ромом, — воет Черная Борода.
Я поворачиваю лампу немного ниже. Теперь им не нужно так много света, они сами светятся. Потом я выскальзываю из каюты и бегу к старику Риверсу.
— Что будем делать? — спрашиваю я.
— Что мы можем сделать? Наверное, надо отвести их к сокровищам, — пожимает плечами Риверс. — Думаю, в этой истории с привидениями все-таки что-то есть.
— А мы не можем от них избавиться?
— Как? Ты можешь убить призрака?
— Сомневаюсь.
— Но они могут убить нас.
— В этом я не сомневаюсь.
— Значит, мы найдем им сокровища, — решает старик Риверс.
Так мы и делаем. В ту ночь я вообще не сплю. Все трое воют в каюте, а мы стоим и рулим. На рассвете старик Риверс снова смотрит на карту.
— Почти приплыли, — говорит он мне. — Если я не ошибаюсь, впереди маячит остров. Мы сделаем плавную дугу.
Конечно же, этот остров небольшой клочок земли — просто большая песчаная коса, торчащая из воды — находится по правому борту. Где бы это ни было, примерно через полчаса мы уже у цели. Вода спокойная и мелкая.
— Поднять якорь! — кричит капитан Риверс.
— Никогда не глотаю, — отвечаю я.
Но оказалось, что он хочет, чтобы я бросил кусок железа за борт на концах веревки. Так наша лодка паркуется к берегу. Поэтому мы все садимся в маленькую лодку, которую толкаем за борт «Плавучей почки».
Три призрачных пирата днем выглядят не лучше. Но с их-то физиономиями похмелье не проявляется. На самом деле они очень счастливы, ведь вплотную подошли к тому, чтобы наложить руки на все это сокровище. Мы вылезаем на берег, старик Риверс приказывает мне принести пару лопат и кирку. Он шагает вперед с картой, сбиваясь с ног. Довольно скоро мы пересекаем голый песок и натыкаемся на белый камень.
— Считай отсюда, — говорит Риверс.
— Ага, я узнаю это пятно, — кричит капитан Кидд.
Риверс отсчитывает десять шагов.
— Копай, — говорит он мне. Я смотрю на пиратов.
— Ты не собираешься мне помочь? — спрашиваю я.
Черная Борода вытащил саблю.
— Копай! — говорит он.
Я копаю. Добираюсь до глубины около четырех футов — хорошая глубина для могилы, и мне хочется лечь в нее, — когда я на что-то натыкаюсь. Что-то твердое и белое. Нагнувшись, я вытаскиваю это из песка. Ухмыляющийся череп.
— Здесь, — рявкает капитан Кидд. — Узнаю! Это же Диего! Черт побери, это Диего.
Он поднимает череп.
— Увы, бедный Диего. Я хорошо его знал. Я должен… был вонзить ему в горло кирку, когда он зарывал сокровища.
Боннет и Черная Борода очень громко смеются, но я почему-то не понимаю шутки. Я лишь слабо улыбаюсь, как череп.
— «Дальше направляет череп», — говорит капитан Риверс, читая карту. — Что это значит?
— Вот что, — говорит капитан Кидд. Он двумя пальцами лезет в ухмыляющуюся пасть, шарит там и вытаскивает из пасти маленький кожаный мешочек. Он открывает мешочек и достает клочок бумаги.
— Сорок шагов влево, — читает он. — И фокровище ждет.
Мы делаем сорок шагов влево. Тридцать шагов, во всяком случае, когда оказываемся у кромки воды.
— Землю смыло, — объясняет Кидд. — В воду, Фип. Десять шагов. Там и копай.
— Кто, я?
Но прежде чем абордажная сабля появляется снова, я уже в воде и копаю. И из всех грязных раскопок, которые я провожу в свое время, эта — худшая. Все заканчивается, когда я бью по первому железному ящику и медленно вытаскиваю его на берег. Я открываю замок отмычкой. Внутри… олото! Слитки и золотые монеты!
— Там еще коробки! — рычит капитан Кидд.
Я копаю дальше и натыкаюсь на другой железный ящик. Я даже сдвинуть его с места не могу без помощи старика Риверса. Ящик полон золота. Мы вытаскиваем третий ящик. Потом четвертый и пятый. В одном серебро, в другом монеты, а в последнем нет ничего, кроме драгоценных камней — изумрудов, рубинов и жемчуга. Большие камни, блестящие на солнце.
— Полмиллиона фунтов стерлингов! — бредит капитан Кидд.
— Все наши! — добавляет Стед Боннет.
— Эй, — подаю я голос. — Что насчет меня?
— Ты? Когда это ты вошел в дело? — усмехается Черная Борода, хмуро похлопывая себя по жирному животу.
— Ну, профессиональное вознаграждение за все эти раскопки. В любом случае, ты должен мне около трех баксов.
— Заткнись! — кричит Черная Борода. — Тащи это на корабль, и мы отчалим. Поторопитесь, или мы оставим вас на этом острове.
— Лучше делай, как он говорит, — советует мне капитан Риверс.
Так, по одному, я перетаскиваю ящики обратно к лодке. Я поднимаю их на старом тросе, обвязав веревкой. Проходит пара часов, и к концу этого времени я становлюсь таким же вялым, как вчерашние бумажные салфетки. В самом деле, когда все они снова в безопасности на борту я едва могу поднять голову, не говоря уже о якоре. Это то, что я хочу сделать, не говоря уже о якоре, но три пирата заставляют меня вытащить его. Я не смею ослушаться. Они стоят там — капитан Кидд с длинными волосами, толстым лицом и маленькими блестящими черными глазками; Стед Боннет с лицом, как у старой мумии, и длинными крысиными зубами; здоровяк Черная Борода с красными глазами, сверкающими сквозь мохнатые джунгли — и я очень несчастен из-за всего этого.
Так как они находят сокровище, все трое пребывают в приподнятом настроении.
— Я смеюсь каждый раз, когда думаю об этом, — говорит капитан Кидд, когда мы снова тронулись в путь. — Наш друг внизу сбрендит, когда мы не появимся с сокровищем, как обещано.
— Отличная шутка, — соглашается Стед Боннет. — Да и зачем ему сокровища?
— Мы развернемся как следует, — ухмыляется Черная Борода. — Земля и ром. Мы будем купаться в этом. И когда мы разберемся с этой добычей, мы начнем искать больше сокровищ.
Он идет туда, где рулит штурвалом старик Риверс.
— Больше скорости, — настаивает он. — Эти новомодные паровые машины на лодках не идут ни в какое сравнение с нашими парусниками.
— Взять мой последний корабль, — говорит Кидд. — Что за судно. Я не ступал на корабль больше двухсот лет. Ах…
— О! — выдаю я.
Потому что я вижу что-то в воде впереди по левому борту. Оно длинное, серое и заостренное. Оно поднимается из воды очень быстро. Один взгляд, и я узнаю его. Два взгляда — и я вижу сбоку свастику.
— Смотрите! — кричу я. — Немецкая подводная лодка!
Это не что иное, как… Одна из подводных лодок с Атлантического побережья.
— Подводная лодка? Что такое подводная лодка? — спрашивает капитан Кидд.
— Сейчас не время для технических подробностей, — выдыхаю я.
— Они собираются потопить нас.
— Потопить мое сокровище? Черт бы побрал их глаза, пусть попробуют! — рычит капитан Кидд.
— Но у них есть пулеметы, торпеды и…
— Что это такое? — спрашивает Стед Боннет.
— Сейчас узнаете, — дрожу я.
— Давай, — скрежещет Черная Борода.
Старик Риверс перестает рулить.
— Я собираюсь выключить двигатели, — говорит он мне. — Они нас точно засекли. Мы не можем бежать. Лучше заглушить двигатель и сдаться, когда они подойдут.
— Сдаться? Никогда! — кричит Черная Борода.
Но когда подводная лодка подходит ближе, три призрачных пирата видят смертоносный металлический нос и корпус, орудийные башни на палубе. Они начинают понимать, на что способны современные пираты.
— Давайте спустимся вниз, — внезапно предлагает капитан Кидд. — Мне это не нравится.
Они бегут в каюту плавучего дома. Старик Риверс возвращается и присоединяется ко мне.
— Что же нам теперь делать? — спрашиваю я.
Он качает головой и смотрит на серые борта приближающейся подлодки. Вода стекает с палубы, и она так близко, что мы можем видеть капли, падающие вниз.
— Что мы можем сделать? — шепчет старик Риверс. — Плавучий дом не может сражаться с немецкой подводной лодкой. Скорее всего, они поднимутся на борт, обыщут нас, найдут сокровища и потопят.
— Но мы же утонем! — кричу я.
— Неужели ты хочешь сказать, что не готов был утопиться вчера? — огрызается старик Риверс.
— Да, но я передумал.
— Ну, тогда поменяй мнение обратно. Судя по виду этого тампона, оба мы достаточно скоро почувствуем вкус соленой воды, и я не имею в виду ириски.
«Тампон», на который он ссылается, — это парень, который теперь выходит на палубу подводной лодки. Это большой немецкий бульдог в офицерской форме. Он достаточно близко, чтобы докричаться до нас.
— Сдавайтесь во имя Третьего Рейха! — кричит он, — или мы будем вашу лодку gesunk[37]!
— Мы уже gesunk, — шепчу я.
— Больше делать нечего, — ворчит старик Риверс. — Мы сдаемся, — кричит он командиру подводной лодки.
— Приготовьтесь, и мы поднимемся на борт, — рявкает колбаса в форме.
Конечно же, мы стоим в стороне, пока подводная лодка курсирует рядом с нами. Довольно скоро целая команда нацистов вылезает на палубу — вероятно, чтобы подышать свежим воздухом. Они смотрят на «Плавучую почку», смеются, показывают пальцем и ухмыляются. Мы стоим и молча принимаем это. Что еще мы можем сделать? Затем они перебрасывают железную лестницу с борта субмарины на нашу палубу и маршируют к нам. Сюда высаживается целая толпа фрицев.
— Хайль Гитлер! — рявкает командир, поднимая руку, как будто хочет выйти из комнаты.
— К черту Гитлера, — вежливо отвечает капитан Риверс.
— Теперь мы будем искать вашу лодку, — объявляет офицер.
— Обыск и проклятие, — говорит капитан Риверс.
Итак, банда нацистских моряков топает к каюте, где стоит руль.
— Ох, ох, — бормочу я. — Там мы положили сокровище, помнишь?
Но слишком поздно, чтобы отвлечь их. Через минуту они выбегают, бормоча что-то по-немецки. Командир идет с ними и довольно скоро выходит с широкой улыбкой. Остальные нацисты выходят нагруженные сокровищами. Они сбрасывают их на палубу.
— Вы везете ценный груз, хейн, для такой маленькой лодки? — замечает командир. — А что в другой каюте?
— Ничего, — отвечает капитан Риверс. — Не надо туда смотреть.
— Ага! — тявкает командир. — Больше ценностей, может быть, гехабен.
— Вы ошибаетесь, — кричу я.
— Посмотрим, — решает он, ухмыляясь.
Я не ухмыляюсь, ведь я знаю, что в салоне. Три трусливых пиратских призрака. Но банда нацистов разворачивается и во главе с командиром направляется к каюте. Командир открывает дверь, улыбается и входит. Остальные сгрудились за ним.
— Они напугают эктоплазму наших друзей-пиратов, — бормочу я. — Предположим, они прячутся под койками.
Вдруг я слышу, как кто-то визжит.
— Ах ду лиебер! — кричит голос.
— Химмель! — орет другой. — Двойники!
Раздается шум и рев, и вся команда снова выбегает на палубу, спасаясь бегством. А прямо за ними, размахивая абордажными саблями и готовясь к бою, несутся капитан Кидд, Стед Боннет и Черная Борода.
— Вздумали украсть наше сокровище, вы, дерьмо воробьиное! — воет Кидд. — Отведайте этого! И он обрушивает свой клинок на командира, атакуя его неожиданным ударом в тыл. Командир делает быстрое фланговое движение по палубе.
— Вор! — кричит капитан Кидд, бросаясь на матроса. Нацист достает пистолет и стреляет. Пуля проходит прямо сквозь дымчатую фигуру Кидда. Нацист переживает судорожный припадок и отступает. Стед Боннет пытается задушить другого моряка своим париком.
— Я научу тебя лезть на пиратский корабль, — кричит он.
— Призраки и двойники! — кричат матросы, носясь по палубе. Пираты прыгают за ними. Черная Борода вытворяет нечто потрясающее. Из него получился бы хороший борец — он бодается головой, двигает бедрами, как танцор конги, и его борода встает дыбом, когда он прыгает на моряка.
Его большая сабля раскачивается, как маятник. Довольно скоро он загоняет всю команду в угол. Я оборачиваюсь и смотрю на Стеда Боннета и капитана Кидда. Они перегибаются через перила и что-то делают. Затем они поворачивают и возвращаются к Черной Бороде.
— За борт вместе с ними! — кричит Кидд. — Пойдете на корм рыбам!
Они ведут экипаж подводной лодки туда, где железная лестница соединяет два корабля. Экипаж вскакивает на подводную лодку, готовый бежать. Но когда они добираются до верхней части перил, лестница исчезает. Кажется, Стед Боннет и капитан Кидд бросились вслед за ними. Нацисты уже не могут ничего сделать: три боевых призрака рубят их сзади, и они прыгают за борт.
— И ты тоже! — рявкает Черная Борода, поднимая командира подводной лодки, и бросает его на землю.
— Сейчас! — кричит Стед Боннет у руля. Он разворачивает плавучий дом туда, где нацисты плавают в воде. Я на минуту закрываю глаза и уши. Спустя мгновение все кончено. Вода пуста. И субмарина, дрейфующая по левому борту.
— С этими чертовыми пиратами покончено, — говорит Стед Боннет. — И скатертью дорога. Гессенские собаки!
— Складываем наше сокровище на палубе, чтобы переправить за борт, — фыркает капитан Кидд. — И в диковинную жестяную лодку! Эти дураки не моряки.
— Понятия не имею, — замечает старик Риверс. — И рядом с гаванью тоже. Довольно смело.
— Сразу за гаванью? — повторяет капитан Кидд. — Ты имеешь в виду, что мы скоро высадимся?
— Еще несколько часов. — Старик Риверс указывает на береговую линию.
— Отлично. Мы заберем сокровище и…
Капитан Кидд останавливается. Он смотрит на нас с любопытством. Вдруг он подзывает к себе Бороду и Стеда Боннета. Они сбиваются в кучу. Я толкаю старика Риверса локтем.
— Они что-то затевают, — замечаю я. — И что-то мне подсказывает, что нам не понравится то, что они решат.
— Это меня и вполовину не беспокоит, — отвечает капитан Риверс.
Он указывает на небо. Конечно же, из ниоткуда клубятся черные тучи.
Быстро надвигается буря. Ветер хлещет по палубе. Волны становятся темно-зелеными, почти черными и высоко поднимаются.
— Лучше вернуться к рулевому управлению, — решает старик Риверс.
Капитан Кидд поднимает голову и говорит:
— Почему бы и нет?
— Мы держим курс отсюда.
— Но почему бы не позволить мне править?
— Мертвецы не рулят.
— Но я жив.
— Недолго, — бормочет капитан Кидд.
— Что вы имеете в виду? — спрашивает старик Риверс.
— У меня есть еще одна идея. Начнем с того, что мы обманули нашего приятеля внизу, забрав сокровища на суше. Так почему бы не сделать работу полной, обманув вас и сбежав с лодкой?
— Типично для блестящего, хотя и недисциплинированного ума капитана Кидда, — комментирует Стед Боннет с волчьей усмешкой.
— Смотри, — бормочет Черная Борода. — Вот доска.
— Доска? — спрашиваю. — Кому нужна доска?
— Знаешь кому, — говорит мне Черная Борода. — Ты пойдешь по ней.
— Ходить по доске? Но я утону!
— Это нам и нужно, — усмехается капитан Кидд. — А теперь, вы двое, постройтесь! — кричит он, внезапно снова делая выпад саблей.
Стед Боннет и Черная Борода перекинули доску через поручень и опустили ее на другой конец вместе с якорем и веревкой.
— Там прекрасные ворота на дне моря, — говорит капитан Кидд. — Приятного путешествия.
Лодка качается на волнах. Ветер завывает, и капитану Кидду приходится выть громче.
— Шевелитесь! — кричит он, тыча саблей в меня и старика Риверса.
— Рули, дурак! — кричит Риверс, как лодка качается.
— Плевать, сначала иди по доске! — Лицо капитана Кидда чернеет, как буря. Три пирата стоят позади нас, серебристые фигуры в темноте. Их сабли взмахивают. Я стою на доске и дрожу.
— Быстрее прыгай! — орет Черная Борода. — И поздоровайся с нашим другом внизу. Скажи ему, что мы не можем вернуть ему сокровища.
Он смеется, как волк над воющими волнами. Этот момент я не забуду. Черное небо надо мной и такое же черное море подо мной. Три сверкающих призрака пиратов позади толкают меня вдоль доски.
— Прыгай! — рычит капитан Кидд, рубя меня своим пиратским маникюрным набором.
Тогда это и происходит. Гремит гром, лодка кренится, и трое пиратов оборачиваются — но слишком поздно. Сокровища, которые нацисты вытащили на палубу, скользят от крена. Пять сундуков врезаются в перила и проламывают их насквозь.
— Отбелить мои кости! — кричит Черная Борода.
Он ныряет за сундуками. Они грациозно проплывают мимо сломанных перил и падают в воду.
— Он забирает наши сокровища! — кричит капитан Кидд. — Он обманывает меня, Уильяма Кидда! Это возмутительно.
Все трое пиратов перегибаются через борт лодки и смотрят на набухающую воду, в то время как сундуки тонут. Старик Риверс и я видим наш шанс и спрыгиваем с доски. Лодка раскачивается, кренится, и мы едва держимся на плаву. Шторм действительно начался.
Пока трое пиратов держатся за поручни, я занимаюсь делом. Я ослабляю планку, по которой мы должны идти и жду, когда лодка развернется. Затем я кричу на Кидда, Боннета и Черную Бороду. Они слишком заняты, чтобы обращать на меня внимание. Пока они держатся за перила, я держусь за свою свободную доску. Я тщательно прицеливаюсь в три серебристые фигуры призраков пиратов. И когда лодка накренилась, я отпускаю ее. Она перегибается через палубу и шлепает пиратов. Черная Борода, капот и капитан Кидд перелетают через поручни и падают в воду.
Раздается пронзительный крик, еще одна молния и раскат грома, и бесшабашные духи исчезают под волнами, следуя за сокровищем. Старик Риверс садится за руль, готовый бороться со стихией. Но самое смешное в том, что сразу после того, как пираты покидают нас, шторм утихает. Мы заходим в порт примерно через час.
— Никогда не видел такой бури, — говорит старик Риверс, качая головой.
— В этом путешествии ты многого не видел, — напоминаю я ему.
— Три призрачных пирата, зарытое сокровище, битва с подводной лодкой и почти смерть при ходьбе по доске.
— Но эта буря, — бормочет старик Риверс. — Меня это беспокоит.
— Пиратов это беспокоит больше, — отвечаю я. — Знаешь, мне кажется, я понял.
— Что? — спрашивает Риверс.
— Помнишь, капитан Кидд говорил нам, что он и его приятели возвращаются призраками по специальному разрешению своего приятеля внизу? Они собираются найти это сокровище, а затем забрать его и разделить?
— Верно.
— Только они обманули своего приятеля внизу.
— Тоже верно.
— Значит, и он их обманул. Он заставляет бурю подняться и сокровище упасть в воду. Кроме того, он, вероятно, помог мне сбросить этих трех головорезов обратно в море.
— Но кто он?
— Кто же он еще, как не сам Дэви Джонс? — решаю я. — Приятель пиратов, знаешь ли. Парень с кучей сокровищ на дне моря, но тот, кто хочет большего. И видя, как трое наших флибустьеров оказываются погребенными в море, он может поднять их снова. Также он может потянуть их вниз. Что он и делает.
— Значит, он поднял бурю? — говорит старик Риверс.
— Абсолютно. Он должен знать тайну пиратов, потому что без шторма я не смог бы сбросить их за борт. В любом случае все кончено. Сокровище теперь там, где ему и место — в шкафчике Дэви Джонса.
Левша Фип пожал плечами и встал.
— Разве это не несчастье? — спросил он.
— Ты хочешь сказать, что все-таки не утопился?
— Нет, я имею в виду потерю сокровища.
— Верно. Но, Левша, одного я не понимаю.
— Да?
— Ну, ты говоришь, что одним ударом вышиб за борт всех троих пиратских призраков. Я согласен, что это можно сделать с помощью доски, но я не понимаю, почему эти крутые парни не сопротивлялись тебе. Почему они не сопротивлялись?
Фип подмигнул.
— Там мне должен помочь Дэви Джонс, — объяснил он. — Потому что он знает тайну пиратов. Они призраки и не плавали по морям сотни лет. Поэтому он просто посылает бурю, и тогда они не могут бороться со мной.
— Почему капитан Кидд и его пираты не могли сразиться с тобой в шторм? — настаивал я.
— Потому что они больше не привыкли к штормам, — сказал мне Фип. — Эти пираты совершенно беспомощны, когда я на них напал.
— Почему? — закричал я.
Левша Фип посмотрел мне прямо в глаза, не покраснев.
— Морская болезнь, — прошептал он.
Забегаловка Джека была почти пуста, и я тоже был пуст. Я заказал мясной пирог и начал разбираться в нем с ножом, вилкой и большим удовольствием. Где-то между четвертым и пятым пшеничными лепешками я вдруг заметил большой палец человека. Большой палец задвигался вверх-вниз, прижимая к тарелке пятую лепешку. Мои уши уловили звуки голоса.
— Не ешь это.
Я быстро поднял голову и уставился на обладателя голоса. У моего стола стоял Левша Фип. Высокий и угловатый, он широко улыбался.
— Левша Фип! — воскликнул я. — Ты зрелище для воспаленных глаз!
Так оно и было. Фип напялил нечто, созданное для того, чтобы у всех болели глаза. На нем красовались клетчатый пиджак, полосатые брюки и гетры в горошек. В руке он держал огромную сигару и, пока я смотрел, выпустил мне в лицо дым на целых пятьдесят центов.
— Не шути с пирожными, — настаивал Фип, отодвигая мою тарелку. Он подозвал официанта. — Мы с другом хотим несколько фунтов икры, — приказал он. У официанта отвисла челюсть. — А еще скажи повару, чтобы вышел и поймал за язык пару колибри. Самки колибри более нежные.
Официант усмехнулся.
— Икра и языки колибри, говорите? Я полагаю, вы также желаете шампанского с небольшим количеством китайского салата сбоку — вы, бездельник!
Левша Фип проигнорировал критику.
— Шампанское — хорошая идея, — кивнул он. — Но забудь про салат. У меня тут много салата.
Сунув руку в карман, он вытащил большую пачку банкнот. Официант удалился, а Фип сел рядом со мной.
— Ну и дела, — заметил я.
— Конечно, — сказал Фип. — Хорошо выглядит даже без масла.
Любопытство взяло надо мной верх.
— Где ты заработал столько денег? — спросил я.
Фип пожал плечами.
— На одной кляче.
— Как?
— Мое сено начинает приносить доход.
— Ты можешь объяснить по-человечески?
— Я выиграл скачки, — сказал он.
— Но я думал, ты обычно проигрываешь на скачках, — заметил я.
— Обычно да, — признался Левша Фип. — На самом деле до недавнего времени я считал, что единственный способ заработать на лошади — это стать дворником на конюшне.
— Но на этот раз тебе повезло?
— Умное слово, приятель, — засветился Фип. — Позволь мне рассказать, как все произошло. Все вышло удивительно и забавно.
Я поспешно встал, чуял, что грядет новая история.
— Как-нибудь в другой раз, — пробормотал я. — Теперь надо идти. У меня свидание вслепую.
— Должно быть, так оно и есть, если она встречается с тобой, — возразил Фип. Я попытался увернуться, но его вытянутая нога толкнула меня обратно на стул.
— Теперь тебе удобно, — сказал Левша Фип. — Так что будь добр выслушать мой замечательный рассказ.
И пока я хлопал ушами, Левша Фип щелкнул языком и начал говорить.
Все началось на прошлой неделе, когда я прогуливался по улице, наслаждаясь солнцем и свежим воздухом. С таким же успехом я мог бы наслаждаться солнцем и свежим воздухом, поскольку моя хозяйка выставила меня из комнаты. Кажется, в последнее время я не вносил арендную плату, но это не беспокоит меня и вполовину так, как прогулки. Видишь ли, я шел на четвереньках. Пытался выглядеть как собака, чтобы кредиторы меня не узнали. В данный момент я присел на корточки рядом с фонарным столбом, проклиная имя Болтуна Гориллы. Это не первый раз, когда я упоминаю имя Гориллы всуе, потому что он много раз обманывал меня. Но его последняя уловка оказалась хуже всего — вот причина, почему я попал в столь скверное положение.
Потому что Горилла недавно прикупил себе скаковую лошадь. Естественно, он рассказывает мне об этом, и я осмотрел покупку. По мне, так у клячи были все признаки фальшивого пони, и я так и говорю Габфейсу. Он сердится и предлагает мне сделать небольшую ставку против лошади, если мне это не нравится.
Что я и делаю, поставив на фаворита в гонке на следующий день. А лошадь Гориллы обогнала фаворита. Я не могу этого понять, потому что его лошади самое то таскать молочные фургоны. На следующий день я снова ставлю, и появляется лошадь Гориллы, выигрывая забег. То же самое повторяется и на следующий день. В результате я на мели. И только начинаю понимать, почему. Горилла хитрее японского дипломата, и теперь я понимаю, что он, должно быть, накачивает лошадь какими-то препаратами. Кроме того, он использует легкого жокея и взвешивает его со свинцом в ушах и рту. Это я понимаю. Но я также понимаю, что уже слишком поздно что-либо с этим делать. Горилла все еще выигрывает гонки, и все, что я могу сделать, это бегать от моих кредиторов.
И вот я сижу на корточках у фонарного столба и думаю, не найти ли где-нибудь кость. Потом я случайно поднимаю глаза и вижу знак «ИНСТИТУТ ЛОШАДИНЫХ КРЕКЕРОВ». И вдруг я вспоминаю, что именно здесь устроили свою лабораторию Сильвестр Скитч и Мордехай Митч. Это пара ученых — два профессора на вольных хлебах. Они всегда выдумывают какую-нибудь дурацкую идею или теорию, и я случайно вспоминаю, что однажды получил от них пятьдесят баксов, когда помогал в эксперименте. Эксперимент не удался, но и я тоже — и все равно я получил свои пятьдесят.
Это наводит меня на мысль. Почему бы не заглянуть в Институ и посмотреть, чем они сегодня занимаются? Я встаю с колен, спустя пару минут поднимаюсь по лестнице и вхожу в лабораторию. Внешняя комната пуста. Поэтому я толкаю другую, внутреннюю и заглядываю туда.
Сильвестр Скитч и Мордехай Митч склонились над большим белым столом. На них темные очки и ночные рубашки, которые зовутся халатами. На стол падает яркий свет, в их руках ножи и пилы. Скитч что-то зашивает и бормочет себе под нос. Я подкрадываюсь на цыпочках и заглядываю им за плечи. Потом делаю глоток. У них на столе лежит тело и они его зашивают! Совершенно точно — на столе лежит парень, и ему зашивают шею крестиком!
— Великий Гиппократ! — бормочу я.
Скитч и Митч оборачиваются. Их очки сверкают. Потом они узнают меня. Митч улыбается.
— Да это старина Фип! — говорит он. — Рад снова тебя видеть.
Я могу только смотреть на тело на столе.
— Что за шведский стол в морге вы тут устроили? — задыхаюсь я.
— Ничего, — отвечает Митч. — Как наш пациент, Скитч?
— Отлично.
— Пациент? — говорю.
— Ну, ты можешь назвать его и так. — Митч оборачивается. — Готов встать?
Я вижу, что парень на столе улыбается. Он кивает, когда Митч говорит с ним. Я стою и жду, когда его зашитая голова отвалится, но этого не происходит. Вместо этого парень садится, потом встает. Как и мои волосы.
— Фип, — говорит Скитч, — пожми руку Роберту.
Я смотрю на Роберта. Он стоит неподвижно с очень деревянной улыбкой на лице. Но он протягивает руку, которую я хватаю и очень осторожно встряхиваю. Он перестает пожимать руки. Затем я смотрю на свою руку, чтобы увидеть, что я держу. Да это его рука! Она оторвалась на плече!
— Черт побери! — кричит Митч. — Ты недостаточно крепко закрепил ее!
Он хватает Роберта за руку и снова швыряет на стол. Скитч подбегает с большой банкой клея и другой иглой. Я не могу смотреть на это и закрываю глаза.
Через некоторое время Скитч похлопывает меня по плечу.
— Ку-ку, — говорит он. — Теперь можешь выходить. Все хорошо.
— Все в порядке? — говорю. — А отрывать людям руки — это нормально? Наверное, я и не подозревал о своей силе.
Скитч смеется.
— Посмотри, — указывает он. Я смотрю. Роберт снова на ногах и его рука снова на месте.
— Улп! — замечаю я.
Митч хихикает.
— Удивлены, — усмехается он. — Думаете, что Роберт — человек, а?
— А кто же еще?
— Ну, это не так. Он — наше новейшее изобретение, вот и все.
— Изобретение?
— Конечно. Фип, познакомьтесь с роботом Робертом.
— Робот, это один из тех механических людей?
Митч кивает.
— Но разве их делают не из олова или стали? И разве вам не нужно нажимать много кнопок, чтобы заставить его работать?
— Больше нет, — говорит мне Скитч. — Робот Роберт сделан из одних проводов, электрических батарей, синтетической мозговой и нервной ткани, переработанной резины и пластикового дерева.
— Пластиковое дерево?
— Пощупайте его лицо и руки. Поразительное сходство, не правда ли? Очень художественное исполнение, совсем как настоящая плоть.
— Но он жив — он может говорить и двигаться…
— Конечно. Синтетический мозг и нервная ткань заботятся об этом. Должны быть учтены определенные эмболические трудности, и синаптический дифференциал должен быть устранен или компенсирован, но…
— Не обращай внимания, — говорит Скитч.
— Скитч хочет сказать — что мы добились успеха. Мы создали синтетического человека, робота. Робот Роберт — последнее научное достижение, венец триумфа этого института!
Робот Роберт улыбается и кланяется. Я пожимаю плечами.
— Очень интересно, — признаю я. — Но что теперь? Что вы собираетесь делать с этим пластиковым типом?
Скитч почесывает затылок.
— Есть один важный момент. Я понятия не имею, что делать с роботом Робертом.
— Я тоже, — вмешивается Митч. — Конечно, мы должны изучить его возможности. Посмотрите, какие у него мозги. Сейчас он невинен, как новорожденный младенец.
Робот Роберт стоит с глупой ухмылкой на деревянном лице.
— Но он ходит и говорит, — возражаю я. — Это не просто.
— Часть процесса уже под контролем, — говорит Скитч. — Он может говорить и понимать, но не может думать. Или может? Это то, что нас интересует больше всего. Что может сделать такой робот? На что он способен? Каковы пределы его возможностей?
— Не знаю, — отвечает робот Роберт, ощупывая одежду, которую на него надели.
— Вот и ответ! — вздыхает Митч.
— Он не знает! Скитч, это будет потрясающая проблема — изучать и воспитывать наше творение! Научная проверка потребует месяцев наблюдений.
— Да, — со стоном соглашается Скитч.
— И вот мы здесь, по шею завязшие в этих планах ракетных кораблей! Как мы собираемся обучить наше творение за нужное время?
Вот тут-то у меня и появляется идея.
— Почему бы мне не показать роботу Роберту мир? — предлагаю я.
— Тебе?
— Почему бы и нет? Я могу многому его научить. Я могу показать ему связи. За небольшую плату, конечно.
Митч смотрит на Скича. Скитч смотрит на Митча. Ни один из них не получит никакой выгоды от этого обмена взглядами. Но Скитч говорит.
— Ты можешь это сделать. Но ты позаботишься о Роберте? Будешь ли ты регулярно проверять его реакцию?
— Не только реакцию, но и масло, — обещаю я.
— В этом нет необходимости. Робот Роберт работает самостоятельно. Ни шестеренок, ни пружинок, ничего заводить и спускать не нужно. Ему не нужно ни еды, ни воды, ни масла, ничего, что можно было бы подключить.
— Заворачивайте, — приказываю я. — Это для меня.
— Хорошо, — говорит Митч. — Вот пятьдесят долларов. Возьми робота Роберта на неделю и посмотри, сможешь ли ты его чему-нибудь научить.
— От меня он научится многому, — уверяю я его. — Узнает все углы и множество изгибов.
— Мы ожидаем полного отчета, — предупреждает меня Скитч.
— Вы его получите.
Они протягивают мне пятьдесят кусков, и я вальсирую вниз по лестнице, а робот Роберт следует за мной по пятам. Когда мы подходим к двери, я поворачиваюсь и снова смотрю на Роберта. Он неплохо выглядит. В своем синем костюме и белой рубашке он напоминает манекен — но высокого класса. Пластиковые деревянные лицо и руки выглядят как настоящая плоть. У него красивые глаза и веселая улыбка. Не совсем кинозвезда, но в толпе вполне сойдет за человека. Вокруг шеи видно немного клея, но недостаточно, чтобы привлечь внимание. Очень замечательная личность — этот робот Роберт. Но внешность это еще не все, и я не хочу рисковать. Если он собирается быть моим другом в течение недели, я тоже должен немного подучиться. Я не хочу, чтобы он узнал что-нибудь дурное в обществе, и моя работа — следить за тем, чтобы все прошло как надо.
— Ну, Роберт, — говорю я ему. — Мы отправляемся в большой город.
— Что такое город? — спрашивает он с серьезным лицом.
— Что такое город? Город — это множество зданий, взятых в ипотеку. Место, где живут люди.
— Люди?
— Ну, люди. Человеческие существа. Вроде меня.
— Ты человек?
— Не говори это таким противным тоном. Ну конечно. И ты будешь притворяться, что ты тоже один из них.
— Чем занимаются люди?
— Ну, я ем и сплю.
— Что это такое?
— Питание — это то, что делаешь с пищей после приготовления.
— Какого приготовления?
Ему нужна информация! Поэтому я рассказываю о пище и еде, а затем объясняю что такое сон. Он качает головой.
— Я ничего в этом не понимаю, — говорит он мне. — Я не буду ни есть, ни спать. Что еще делают люди?
— Они работают. — Поэтому я рассказываю ему о работе.
— Но почему они работают?
— Чтобы получить деньги, которые нужны чтобы поесть и поспать.
Робот Роберт ухмыляется.
— Значит, люди глупы, — решает он. — Я не хочу быть людьми.
— Человеком, — поправляю я его. — Следи за грамматикой. Люди — это целая куча чуваков. Человек — это всего лишь один тип.
— Чуваки и типы, — бормочет робот.
— Пойдем, прогуляемся немного, — предлагаю я.
И мы отправляемся на экскурсию. Это первый раз, когда я показываю роботу достопримечательности большого города, но он весьма неплох для ходячего манекена. Мне очень нравится указывать на местоположение, и Роберт приходит в восторг. Что действительно ему нравится, так это механизмы. Автомобили, автобусы и поезда вызывают у него довольно острые ощущения. Будучи роботом, он, естественно, интересуется всякой техникой. Мы смотрим неоновые вывески и арифмометры, и я веду его посмотреть печатный станок и пару фабрик. На самом деле, только после наступления темноты мне удается оторвать его от швейной фабрики. Мы стоим на улице и ждем машину возле аптеки. Робот Роберт случайно замечает весы.
— Что это? — спрашивает он.
Поэтому, конечно, я должен объяснить, что такое весы. И просто ради забавы я опускаю пенни в щель и позволяю ему взвеситься. Выходит карточка с его весом. Робот Роберт весит 85 фунтов. Это любопытно. Вот робот, похожий на взрослого человека, а весит он всего 85 килограммов. Пластиковое дерево, конечно.
— Ты довольно легкий, — замечаю я. — Забавно.
Только с другой стороны, это не забавно. Это замечательно!
— Восемьдесят пять фунтов! — кричу я. — Пошли, Роберт — мы куда-то поедем!
— Домой? — спрашивает он.
— Нет, не домой, — отвечаю я. — Мы едем в парк развлечений! Именно туда мы и направляемся.
Я беру робота Роберта на карнавал. Никто, конечно, не замечает его и не думает, что он не человек. Они не понимают, что он робот. Они также не понимают, что он — золотая жила, но зато это понимаю я. Я тащу его на карнавал и сразу же бросаю на карусель. Сажаю его прямо на деревянных коней.
— Здесь хорошо, — говорит он мне, скользя вверх и вниз и держась за медный шест.
— Отпусти шест и посмотри, сможешь ли ты ездить верхом, — предлагаю я.
Так он и делает. Он умеет ездить верхом. Мы идем на новый круг.
— Зачем мы это делаем? — спрашивает робот Роберт.
— Узнаешь, — отвечаю я. Потому что я знаю, что делаю. Я учу робота Роберта ездить верхом. Вот робот, который выглядит как человек. Он весит всего 85 фунтов. Если он умеет ездить верхом — каким жокеем он станет! Я могу надеть на него гири, когда он будет взвешиваться, это сделает его очень тяжелым. Затем я сниму их, и он сядет со своими 85 фунтами на лошадь. А Болтун Горилла, несмотря на всю свою изворотливость, не сможет заполучить жокея весом в 85 фунтов, а я поучаствую в скачках, разрешу роботу ездить на лошади, на которую поставлю деньги. Я даю Роберту еще несколько уроков верховой езды, и мы уходим с карнавала. Мы идем по улице, и я объясняю ему свой план.
Рассказываю ему, что такое скачки, что такое живые лошади и как с ними обращаться.
— Завтра ты будешь ездить верхом, — заканчиваю я. — Выиграешь много денег. Это означает много продуктов и хорошее место для сна. Робот Роберт качает деревянной головой.
— Но я не люблю продукты и никогда не сплю, — жалуется он. — Кроме того, я не уверен, что одна из этих лошадей, как вы их называете, безопасна для меня. Мои руки могут снова отвалиться.
— Тебе понравится, — возражаю я.
— Нет. Я лучше посмотрю на другие машины, — говорит робот Роберт. — На красивые колеса и поршни.
— Прекрасная чушь! — усмехаюсь я.
— Да, — шепчет робот Роберт. — Красиво.
— Что? — я поворачиваю голову.
— Вы называете это красивой чепухой? — говорит робот Роберт. Он смотрит в пространство. Я прищуриваюсь и следую за его взглядом. Робот Роберт смотрит в витрину универмага. Он таращится на манекен у окна. Светловолосый манекен женщины с длинными накладными ресницами, выставленный в неглиже.
— Прекрасная чушь, — шепчет он.
— Ты ошибаешься, Роберт, — поправляю я его. — Женщины не такие. Они, как правило, упоминается в светских кругах, как помидорки. Или девушки. Или дамочки. Это просто манекен…
Тогда я вовремя спохватываюсь. Потому что меня осенила другая идея.
— Роберт, — шепчу я.
Он не слышит меня, поскольку занят тем, что неотрывно смотрит в это окно.
— Роберт, она тебе нравится?
— О да, — вздыхает он. — Она мне нравится.
Да, я прав. Он не знает ничего лучшего — он влюбляется в этот манекен. Поэтому я продолжаю развивать свою идею.
— Роберт, ты хотел, чтобы она стала твоей подругой?
— Подругой?
Я начинаю объяснять, что такое подруга, но мне это не нужно. Он улавливает суть. Он качает головой так быстро, что швы на шее чуть не лопаются. И чуть не хрустит пластиковыми губами от улыбки.
— Я позабочусь об этом, — обещаю я. — Если завтра ты поскачешь.
— Ну…
— Подумай об этом, Роберт! Она будет сидеть на трибуне смотреть. Смотреть, как ты выигрываешь! Ты будешь героем!
— Думаешь, я ей понравлюсь? — спрашивает Роберт. — Я не могу заставить ее улыбнуться мне.
Затем я соображаю. Он думает, что манекен жив, как и он сам!
— Она великолепна, — выдыхает он. — Удивительно, как ей удается все это время стоять неподвижно, не шевелясь.
— Конечно, — соглашаюсь я. — Большинство женщин не стоят на месте ни минуты.
— Почему она молчит? — спрашивает он.
— Послушай, — говорю я ему. — Вот пообщаешься с дамочками с мое, и будешь благодарен, что найдешь ту, которая не разговаривает.
— Может быть, — говорит робот Роберт.
— Ну, тогда, как насчет этого? — спрашиваю я. — Если она приедет, ты будешь участвовать в завтрашних скачках?
— Да, — отвечает он.
Я похлопываю его по деревянной спине и бегу в универмаг. Он, конечно, закрыт, но я нахожу сторожа и главного конструктора. Я говорю главному дизайнеру, что хочу купить его манекен.
— Тебе нужен этот болванчик? Спроси этого придурка дизайнера.
— Ну, — смущенно говорю я. — На самом деле не мне это нужно. Это для друга. Подарок — как кукла.
— Этот манекен ужасно большой для куклы, — говорит придурок-дизайнер.
— У меня ужасно большой друг, — объясняю я.
Наконец, я ухожу с манекеном за двадцать баксов. Это приличная сумма, но я думаю, что затраты окупятся сполна завтра на ипподроме. Через несколько минут я снова оказываюсь на улице, волоча манекен за спиной.
— Роберт, познакомься со своей новой подружкой, — говорю я. — Вот она.
— Как ее зовут? — спрашивает он очень доверчиво.
— О, ее зовут Роберта, — говорю я ему.
Он протягивает руку для рукопожатия. Я машу рукой манекена.
— Она не может ходить? — спрашивает он.
— Имей сердце, — объясняю я. — Бедная девочка целый день стоит на ногах. Она устала.
— Я не устал.
— Ты не женщина, — огрызаюсь я. — Нет, я отнесу ее домой. Она должна быть готова к завтрашним гонкам.
Я несу ее домой. Я отдаю квартирной хозяйке прошлую плату, она отвечает мне тем же, а потом я сажаю робота Роберта в одной комнате и запираю манекен Роберты в другой.
— Надо держать себя в руках, — говорю я Роберту. — Теперь я должен выйти и сделать последние приготовления.
Что я и делаю. Я направляюсь в конюшню, ищу парня по имени Гомер. Это мой старый приятель. У него есть собственная лошадь — кляча, если она вообще когда-либо была, — и я думаю, что сегодня вечером он будет очень спешить. Я вхожу в конюшню, и первый, кого я узнаю, — это сам Гомер, я еле различаю его в темноте.
— Гомер! — кричу я. — Это я, Левша Фип!
Он включает фонарь, и я вижу, что он лежал на соломе и спал. Рядом с ним его тощий конь.
— Кто твой друг? — Спрашиваю я. Гомер улыбается.
— Лучшая кляча, какая у меня есть, — говорит он мне. — Ее имя Фабрика Клея.
— Ты серьезно?
— Отличная лошадь, — настаивает он. — Смотри, она победит завтра.
— Есть хороший жокей?
— Пока ищу.
— Ну что ж, я собрал все твои проблемы, — говорю я ему. — Я просто подберу для тебя жокея.
— Никаких юнцов.
— Он взрослый мужчина, — отвечаю я. — И отличный наездник. Ты не можешь проиграть. Он весит всего 85 фунтов?
— 85 фунтов?
— Удивительно. И чтобы показать, насколько я ему доверяю, я поставлю все твои деньги на победу.
— Все мои деньги, да? Против кого?
— Горилла, — отвечаю я. — Он выставил своего коня против тебя, не так ли?
— Верно, — хмурится Гомер, обладающий лошадиным чутьем. — Ты знаешь, я немного боюсь. Его лошадь — довольно быстрая кобылка.
— Не валяй дурака, — усмехаюсь я.
— Но лошадь Гориллы всегда побеждает.
— Теперь нет. Не с моим 85-фунтовым жокеем.
— Ну, Левша, погоди минутку…
— Нет времени ждать. Нужно сделать ставку.
Я хватаю его бумажник и убегаю. Он смотрит мне вслед, качая головой.
Я заявляюсь в бильярдную Болтуна Гориллы. Сам жирный неряха сидит там, ухмыляясь от уха до уха. Когда я вхожу, он смеется.
— Да это ж Левша Фип, — хрипит он. — И какой-то вялый. В чем дело, Левша, — ты потерял спортивную форму?
Я хитро смотрю на него.
— Думаю, мой конь преподаст тебе урок на треке, — хихикает он. — Может быть, теперь ты научишься не валять дурака.
— Послушай, Болтун. Правда ли, что ты собираетесь участвовать в завтрашних скачках?
— А тебе какое дело? Хочешь сделать ставку на мою победу?
— Нет, — отвечаю я. — Но я заключу с тобой небольшое пари, что ты получишь свою долю. Твою лошадь побьет другой конь.
— Какой именно?
— Я ставлю на Фабрику Клея, — говорю я ему.
— Фабрика? — Горилла снова смеется, и выпадают несколько окон. — Почему эта овсянка не выигрывает гонки с тех пор, как Поль Ревир продал ее в 1776 году?
— Завтра она победит, — заявляю я. — Ты готов рискнуть или нет?
— Ставлю против тебя, Фип, — ухмыляется Горилла. — На какую сумму хочешь поставить? Десять центов? Или кто-то вручил тебе четвертак?
— Ставлю пятьсот долларов, — говорю я.
Горилла садится.
— Где ты взял 500 баксов и куда спрятал тело? — усмехается он.
— Вот деньги. — Я машу перед ним бумажником.
Он улыбается.
— Это пари. Увидимся завтра на треке. Я прихвачу тачку, она понадобится, чтобы увезти выигрыш.
Он резко дергает головой.
— Кто твой жокей? — спрашивает он. — Обычный мальчик Гомера?
— У меня есть новый жокей для этой гонки, — говорю я Горилле. — Парень по имени Роберт.
— Никогда о нем не слышал.
— Услышишь, — предсказываю я.
И ухожу.
Так что сделка заключена. Я поставил деньги, дело сделано, и все, что я делаю сейчас, это улаживаю всякие мелочи. На следующее утро я спускаюсь вниз, покупаю роботу Роберту спортивный костюм и взвешиваю его. Я положил несколько гирь ему в живот и зашил их, и он взвесился на 125 фунтов. Пока мы взвешиваемся, входит Горилла со своим жокеем. Он также склоняет чашу весов на 125, но у него полный рот пенни или чего-то еще, и он ничего не говорит. Я считаю, что он действительно тянет на 118 фунтов. Горилла подходит и оглядывает Роберта, хотя смотреть там особенно не на что. Деревянное лицо и нарисованная улыбка Роберта плохо различимы, и он двигается очень неуклюже и угловато, как и полагается кукле.
— Так это твой новый жокей? — ухмыляется Горилла, осматривая Роберта с ног до головы. Потом пристально смотрит на меня, и мгновение меня терзает страх, что он поймет, что Роберт, несмотря на пластиковое дерево, всего лишь механический человек. Но он только фыркает и говорит:
— Прекрасный экземпляр. Судя по выражению его лица, прошлой ночью он был в запое. Сегодня он не должен ездить верхом. Розовый слон и тот лучше.
Я не комментирую это, но в спешке забираю оттуда робота Роберта.
— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я его.
— Чувствую? Что чувствую? — не понимает он.
— Неважно. Ты готов к гонке?
— Роберта будет следить за мной?
— Прямо с трибуны, — обещаю я.
Это поднимает ему настроение. Мы идем в конюшню, я знакомлю его с Фабрикой Клея и даю несколько советов по верховой езде. Это не особо нужно, потому что лошадь будет мчаться сама по себе, и все, что ее беспокоит, — это вес. Единственный, кто сейчас беспокоится, — это Гомер. Он подходит поздороваться, пока мы с Робертом стоим там.
— Ты тот самый чудесный жокей, о котором мне рассказывал Фип? — говорит он, хлопая Роберта по спине.
— Ооооо! — говорит робот Роберт и падает.
Одна из его ног подогнулась и оторвалась в колене.
— Боже мой! — кричит Гомер. — Я искалечил его на всю жизнь! Нужно вызвать скорую помощь и полицию…
— Принеси клея, — говорю я ему очень спокойно.
— Клей? Но его нога…
— Я приклею ногу.
— Приклеишь человеческую ногу?
— Он просто кукла, — объясняю я. — Робот. Механический человек. Здесь не о чем беспокоиться.
Гомер выслушивает все это, и его лицо приобретает нежный оттенок синего.
— Не о чем беспокоиться? — задыхается он. — Хочешь сказать, что поставил мои пятьсот долларов на то, что скачки выиграет манекен вместо жокея?
— Но он очень умен для куклы, — уверяю я Гомера. — Смотри, — говорю я, снова надевая его ногу, — он сделан из пластика. — И сгибаю ногу назад. — Мягкий, как глина.
— Не делай этого, — кричит Гомер. — Это очень грязный ход, Фип! Этим сумасшедшим трюком ты вложил 500 моих долларов в лапы Болтуна Гориллы.
— Не поджигай мосты, пока не дойдешь до них, — подбадриваю я его. — Просто понаблюдай за роботом Робертом.
— Я закрою глаза и лягу, — вздыхает Гомер.
Потом в первый раз трубит горн. Я надеваю на Роберта спортивный костюм и даю ему последние указания. Но он выглядит обеспокоенным.
— А как же Роберта? — говорит он. — А как же она?
— Она ждет тебя на трибунах, — игриво говорю я, — вот, она посылает тебе это.
И я вытаскиваю часть парика манекена, который срезал.
— Прядь ее волос! — шепчет робот Роберт. — Вот это да!
— А теперь иди и побеждай, — наставляю я. — Приближается пятая гонка.
И я передаю его на попечение Гомеру. Потом возвращаюсь на трибуны. Здесь я сижу вместе с Робертой, манекеном из окна магазина. Я откопал для нее красивое платье и несу к свободному месту. Ее приходится нести на себе, но никто особо не обращает внимания — все вскакивают на ноги и кричат, наблюдая за скачками. Наступает пятая гонка. Лошади подходят к барьеру. Приходит Фабрика Клея и Вилка — лошадь Гориллы. Гремит сигнал старта. Скачки начались!
Робот Роберт плывет в седле. Жокей Вилки понукает ее. Но Фабрика Клея вырывается вперед. Не испытывая на себе почти никакой тяжести, она скачет очень легко. Я вижу, как Роберт подпрыгивает в седле, как лошадь скачет галопом по внутренней стороне трека. Толпа ревет. Фабрика Клея вырывается вперед и заканчивает на финише.
— Яяяаахууу! — кричит громкий голос мне в ухо.
Оказывается, это мой собственный голос.
— Меня ограбили! — кричит другой голос позади меня. Я оборачиваюсь и вижу Болтуна Гориллу, танцующего польку на одной ноге.
— Дай мне деньги, — зову я его очень сладким голосом.
— Почему ты… — начинает Габфейс.
Но он никогда не идет дальше в своем описании, потому что внезапно замечает Роберту, манекен, сидящий рядом со мной.
— Здесь дамы, — бормочет он. — Это твоя последняя пассия, да, Левша?
Я держу Роберту спиной.
— Нет, — объясняю я. — Она… Подруга моего жокея.
— О, этот грязный… — начинает Габфейс. И снова останавливается. Он качает головой. — Я все еще не понимаю, как ты победил, — стонет он. — Лошадь выглядит так, будто не чувствовала никакого веса.
— Плати, — говорю я очень терпеливо.
— Ладно, Фип. На этот раз тебе повезло. Но это больше не повторится.
— Правда? — Я вижу шанс поквитаться с этим мошенником. — И что ты собираешься делать? Дать твоей кляче кусок динамита с овсом, чтобы она с треском стартовала?
— Хочешь сказать, что я жульничаю? — хрюкает Горилла.
— Какая разница? — ухмыляюсь я. — Что бы ты ни делал, я выиграю все скачки.
— Ну и что? Возможно, ты хочешь сделать еще одну ставку? В субботу я снова поставлю на свою лошадь, — рычит Горилла. Это как раз то, что я хотел услышать.
— Конечно, я готов. Поставим по-крупному? — предлагаю я.
— Это очень рискованно.
— Боишься?
— Слушай, — говорит Горилла, выпятив подбородок. — Я не боюсь ни людей, ни зверей — и одна из этих категорий охватывает тебя. Ставлю тысячу. Моя лошадь против этой твоей пробки.
Снова заключено пари.
Горилла уходит, а я бегу навстречу роботу Роберту и Гомеру, который очень возбужден. Он не может поверить, что гонка выиграна. Когда я говорю ему о новом пари, он счастлив как никогда. Робот Роберт тоже счастлив. Я приношу ему целую пригоршню волос из парика манекена и говорю, что она выдернула их от волнения. Ему не терпится снова участвовать в гонках.
— Это веселее, чем карусель, — признается он.
Так что дело решено. Робот Роберт и манекен Роберта едут со мной домой на такси. Я держу их отдельно друг от друга и выступаю в качестве компаньона, когда мы добираемся до моей берлоги. Начиная с раннего утра следующего дня я веду Роберта в конюшню на тренировку. Остается только два дня и я не хочу рисковать. Я знаю, что Болтун Горилла переживает проигрыш, а когда это происходит, он становится злым, и когда он становится злым, он опасен, и когда он опасен, жди неприятностей. Он сделает все, чтобы выиграть гонку в субботу, я знаю. Поэтому следующие два дня я тренирую Роберта и тщательно охраняю его. Гомер также охраняет свою лошадь. Думаю, у Гориллы не получится провернуть какое-нибудь сомнительное дело. В пятницу все готово к большому завтрашнему дню.
Я обнаруживаю свою ошибку, пока мы не возвращаемся домой. Все это время я охраняю робота Роберта и лошадь. А Роберта осталась дома одна. И когда мы возвращаемся в дом, ее уже нет! Она исчезла!
— Где Роберта? — пищит Роберт, прыгая по комнате от возбуждения.
— Наверное, она ушла в салон красоты, чтобы привести в порядок волосы, — говорю я. — Она много выдернет завтра, когда ты выиграешь.
Но я в панике. Когда раздается звонок в дверь, я подпрыгиваю на два фута.
Потом подхожу к двери, открываю ее и выглядываю. Там никого нет. Но в холле стоит Роберта. Она выглядит нормально. Тот, кто забрал ее, не причинил манекену вреда. Я затаскиваю ее внутрь и показываю Роберту. Он приободряется и остается веселым весь вечер. Но я беспокоюсь.
Субботнее утро, день больших скачек, застает меня на трассе довольно рано. Гомер взял Фабрику Клея на разминку и сказал, что лошадь очень в хорошей форме. Робот Роберт идет в конюшню отдохнуть. Ну а я направляюсь к Горилле Габфейсу. Конечно же, вот он. И когда он видит меня, то не может сдержать мерзкую ухмылку.
— Итак, — обвиняю я его. — Это ты похитил подружку моего жокея.
— Кто кого похитил? — говорит он. — Никто ее не похищал. Она вернулась, не так ли?
— Да, — признаю я. — Но ты схватил ее при первой возможности.
Горилла искоса смотрит на меня.
— Возможно. Может, я рассчитываю испортить гонку, заставив твоего жокея расстроиться из-за его подружки, — намекает он. — Но я не понимаю, зачем ему эта девушка-манекен.
— Ну и что? У всех есть свои увлечения.
— Оконные манекены — это не увлечения, — продолжает Горилла. — Знаешь, Фип, когда я об этом узнал, то начинал думать. Размышлять о том, что за человек может увлекаться манекенами. Возможно, решил я, он и сам кукла.
— Ты видимо немного не в себе, — предполагаю я.
— Возможно. А может и нет, — ухмыляется Горилла в подбородок. — Все сходится, не так ли? Скорость твоей лошади, будто она не ощущает большого веса.
— Но живой манекен — это смешно, — настаиваю я.
Горилла кивает.
— Я согласен с тобой, Фип, — говорит он мне. — И в сегодняшней гонке такой ерунды не будет.
— Что ты имеешь в виду?
— Я послал ребят осмотреть твоего жокея, — сообщает он мне.
— Эй, о чем это ты? — кричу я.
— Не могу рисковать, — отвечает он. — Увидимся после скачек.
Я больше не теряю времени и бегу обратно в конюшню, где оставил робота Роберта. Врываюсь туда и кричу:
— Роберт, ты где?
Нет ответа. Я никого не вижу. Но, пробежав чуть дальше я натыкаюсь на Роберта… или то, что от него осталось.
Робот Роберт лежит на полу конюшни. Он больше не похож на человека, а напоминает небольшую кучу хлама. Парни Гориллы действительно взяли у него интервью. На самом деле они его разорвали на куски! Конечно же, на полу нет ничего, кроме порванной одежды, скрученных проводов и веревок, и обрезков пластикового дерева. Я наклоняюсь и беру пригоршню. Та рассыпается между пальцами.
— Бедный Роберт, — шепчу я, думая о роботе.
— Бедный я! — шепчу я снова, думая о тысяче кусков.
— Все готово? — тяжело дыша, прибегает Гомер. — У меня просто новое предчувствие, что мы победим, — объявляет он. — Поэтому я поставил еще тысячу, чтобы выиграть. Шансы три к одному!
— Убери этот беспорядок, — предлагаю я.
— Что это еще? — не понимает Гомер.
— Это наш жокей. Вот что это такое, — объясняю я.
— Но тогда мы не сможем участвовать в гонках с Фабрикой Клея. Мы потеряем все наши деньги! И подумать только, я поставил все что имел!
— Подожди минутку! — я смотрю вниз и ощущаю прилив вдохновения. Возникает одна безумная идея. — Нам ведь нужен жокей?
— Конечно, — причитает Гомер.
— У тебя есть. Это я.
— Ты?
— Почему бы и нет? Я вешу около 130 фунтов.
— Это слишком тяжело. Лошадь Гориллы побьет нас.
— Мы что-нибудь найдем, — обещаю я ему. — Робот Роберт еще победит.
— Но он уничтожен, а верхом едешь ты.
— Предоставь это мне, — обещаю я. — Поторопись — где кляча?
Я подхватываю то, что осталось от робота Роберта, и бросаясь к входу в конюшню. Гомер пожимает плечами, но следует за мной. Через пятнадцать минут я уже в спортивном костюме бегу к Фабрике Клея. Горилла стоит рядом со своим пони и, когда видит, что мы подходим к стартовой стойке, чуть не падает.
— Ты… участвуешь в этих скачках? — задыхается он.
Шприц, который он пытается подсунуть коню, выпадает у него из рук.
— Я выиграю гонку, — ухмыляюсь я.
— Ты спятил! — кричит он.
— Увидишь, — отвечаю я. — Ты не можешь остановить робота Роберта. Мы победим носом.
— Я зажму нос, — говорит Габфейс. — Но если буду держать его, пока ты не прихрамываешь к финишу, я задохнусь.
— Это обещание?
— До свидания, Фип. И попрощайся со своими деньгами, — кричит он мне вслед.
Я наклоняюсь и похлопываю Фабрику Клея по шее, когда мы готовимся стартовать. Лошадь в хорошей форме, но я тяжелый. И я полагаюсь только на одну вещь, чтобы выиграть. Но мои тревоги растворяются в облаке пыли. Мы стартуем. Так! Я продолжаю наблюдать за лошадью Гориллы по кличке Вилка. Она очень быстрая. Я снова понукаю свою клячу. Мы скачем шея к шее. Мы отрываемся от остальных, выходим на поворот. Толпа надрывает глотки в этот момент. Мы завершаем круг. Я наклоняюсь в седле и вижу впереди финишную черту. Мы по-прежнему скачем шея к шее. А потом я делаю то что задумал. Клеевая Фабрика дергает головой. Мы пересекаем финишную черту. Мы выигрываем с помощью носа, и я, конечно, получаю все свои деньги.
Левша Фип откинулся на спинку стула и зажег сигару долларовой бумажкой.
— Вот такая история, — прокомментировал он.
— Чушь собачья, — сказал я.
— Что собачье?
— Ты, — ответил я. — Начнем с того, что сказали те ученые, когда ты сообщил им, что их робот разрушен?
— Ничего. Они все равно соберут еще одного. Прямо сейчас они заняты строительством ракетного корабля и даже не обратили внимания, когда я им сказал о роботе. Так что никаких проблем.
— Ладно, — вздохнул я. — Но в твоей истории есть еще одна ошибка. Как тебе удалось выиграть эту гонку? Ты тяжелее среднего жокея. Даже если бы твоя лошадь была в хорошей форме, я не понимаю, как ты мог бы выиграть носом, как ты выразился.
— Ну, — признался Фип, — на самом деле я не выиграл.
— Ага, так я и думал!
— Как я и сказал Горилле, ту гонку выиграл робот Роберт.
— Но ведь он был разорван на куски.
— Понимаю. Но он все равно победил носом.
— Как?
— Вот как, — сказал Левша Фип. — Моя лошадь почти такая же быстрая, как у Гориллы. На самом деле, без допинга его кляча ничем не лучше моей. Так что я смог проехать в качестве жокей с ней шея в шею.
— Но ты победил каким-то носом.
— Вот тут-то робот Роберт и выиграл, — ухмыльнулся Фип. — Видишь ли, когда его сломали, я просто взял немного пластика из тела робота Роберта и…
— И что?
— И сделал лошади длинный нос!
На днях я сидел в ресторане Джека и ел на завтрак яичницу с ветчиной. Было еще рано — я видел это, потому что на скатерти не скопилось много пятен. Обычные ресторанные мухи еще не проснулись. Конечно, меньше всего я ожидал увидеть Левшу Фипа. И действительно, высокий худой балагур подошел к моему столу. Как обычно, он был одет в яркий клетчатый костюм, который соответствовал его клетчатой карьере.
Увидев меня, Фип ускорил шаг.
— Приветствую, друг мой, чем питаешься? — окликнул он меня.
Я указал на свою тарелку.
— Яичницу с ветчиной, — сказал я.
— Ха! — усмехнулся Левша Фип. — Ветчина и яйца — это пища для грабителей!
— В чем дело, тебе не нравится это блюдо?
— Очень вульгарно. — Фип пожал плечами. — Я привык нюхать и видеть деликатесы. Мне нравится тарелка паштета из травы. Или банка икры. Кроме того, я очень люблю черепах.
— Ну, Левша, — воскликнул я, — откуда у тебя такая еда?
Фип вздохнул и сел рядом со мной.
— Больше нет, — признался он. — Удача мне изменила. По правде говоря, я бы с удовольствием набросился на эту ветчину или попросил яйцо.
Он нахмурился. Я похлопал его по плечу.
— Ладно, не обращай внимания, — утешил я его, но замечание не подействовало. Фип взвился.
— Не говори ничего, — пробормотал он.
— Ты не должен так вспыхивать, — сказал я ему.
Фип положительно дрожал.
— Пожалуйста, не мучай меня подобными словами! — умолял он.
— В чем дело, играл с огнем? — спросил я.
— Ты знаешь, как это бывает, — вздохнул он. — Обжегшись на молоке дуешь на воду. — Он покачал головой. — Но мне не нравится этот легкий разговор. То, что происходит со мной, не должно происходить с японцем!
— Должно быть, ужасно, Левша, — ответил я.
— Это ужасно. Так ужасно, что я расскажу тебе.
Этого я и боялся. Я поднялся на ноги.
— Прости, — пробормотала я. — Мне пора идти. У меня свидание.
— Пусть пассия подождет тебя и остынет, — огрызнулся Фип. — Эта история действительно ужасна. На самом деле это так ужасно, что ты должен это услышать.
— Отличная рекомендация, — протянул я. — Я готов поверить тебе на слово и уйти.
— Ты примешь за это все мои слова! — сказал Левша Фип.
Он толкнул меня на стул и быстро связал руки скатертью.
— Сейчас же! — сказал он.
Потом сел и начал рассказывать.
На днях я сижу в своей комнате и страдаю от ужасной травмы. Кажется, накануне вечером я держал в руках пару костей, когда они выпали плохо. Ну и ребята всыпали мне за попытку сыграть в свою пользу. Я сижу на корточках, а на барабанах у моей двери кредиторы играют соло. Сборщик арендной платы, сборщик газа, сборщик света, сборщик страховки, сборщик налогов. Я боюсь, что если мусорщик появится, он заберет меня, потому что я, конечно, готов попасть на свалку.
Вдруг слышу новый стук в дверь. Я вскакиваю на ноги и иду в шкаф искать свои стальные капканы. Потому что я знаю, кто сейчас у моей двери — Волк.
А я сегодня не в настроении быть Красной Шапочкой. Но стук не прекращается, и мне ничего не остается, как открыть дверь, пока она не слетела с петель. Поэтому я приоткрываю ее и приглядываюсь. Затем я вздыхаю с облегчением и одышкой. Это не волк и даже не койот. Просто немного сморщенная и бредовая личность в костюме, который напоминает ходячую тряпичную сумку. Он похож на что-то, что притащила в дом кошка, и я имею в виду мышь.
— Ах… простите, — шепчет он.
— Конечно, приятель, — говорю я ему. — Вы свободны. Первая дверь налево. Прощайте.
— Нет, нет, — настаивает он. — Я имею в виду, вы мистер Фип?
— У вас есть ордер?
— Нет.
— Тогда я Фип. А ты кто, приятель?
— Меня зовут Джеркфинкл. Отис Джеркфинкл
Я смотрю на него.
— Мы раньше нигде не виделись? — спрашиваю я, пытаясь вспомнить, какие уродские представления я посещал за свою жизнь.
— Думаю, что да.
— Может быть, в морге? — предполагаю я.
— О нет, — улыбается Отис. — Если я не ошибаюсь, вы тот самый джентльмен, который хранит идола бога в моем частном музее.
Конечно, теперь я вспомнил. Этот Отис Джеркфинкл — хранитель Музея восточных и декоративных вещей. Однажды я имел с ним дело, когда помогал спрятать статую бирманского бога от мошенника.
— Может быть, — признаю я. — Хорошо, что у тебя на уме?
Отис Джеркфинкл входит в мою комнату и садится.
— Я здесь, — вздыхает он. — И хочу, чтобы вы мне помогли.
Я саркастически смеюсь.
— Я тоже здесь, — говорю я ему, — и никто не может мне помочь, даже уборщик.
— Но это очень просто, — говорит Отис. Он роется в портфеле и достает что-то завернутое в газету. Я разочарованно смотрю на бумагу. Никаких комиксов.
— Мистер Фип, — говорит Отис, — я закрыл музей на время войны и спрятал свои ценные художественные сокровища. Но есть один предмет, который я не могу позволить себе хранить, потому что никакая страховка не покроет его. Это очень особенный предмет в своем роде. И мне интересно, не могли бы вы позаботиться об этом для меня, пока меня нет.
— В чем дело? — спрашиваю я.
Джеркфинкл протягивает мне сверток из газетной бумаги.
— Откройте и посмотрите сами, — предлагает он.
Я разворачиваю газеты, гадая, что под ними. Золото, драгоценности, платина? Бриллианты? Рубины? Резина? Но ни одну из этих драгоценных вещей я не вытаскиваю из упаковки. Все, что я нахожу, это лампа. Грязная, засаленная старая керосиновая лампа. Я ухмыляюсь. Отис смотрит на меня блестящими глазами.
— Вот оно, — шепчет он. — Разве не прелесть?
— Где ты это нарыл? — бормочу я. — Впредь держись подальше от игр в Бинго, где дают такие паршивые призы.
— Это не приз, — настаивает Джеркфинкл.
— Да неужели?
— Это не что иное, как лампа Аладдина!
— Лампа Аладдина, да?
— Именно.
— Тогда почему этот парень, Аладдин, не позаботился о ней? — спрашиваю я. — А еще лучше, почему бы ему не выбросить это и не купить фонарик?
Отис Джеркфинкл бросает на меня свирепый взгляд.
— Возможно, — спрашивает он, — вы не знаете историю про Алладина и его чудесную лампу?
— Может быть, — признаю я, так что Джеркфинкл пускается в долгие песни и пляски по поводу этой своей заросшей зажигалки. Переводя же на нормальный язык, его болтовню можно понять так.
Когда-то давным-давно жил-был малый по имени Аладдин, который умирал от голода. Всеми правдами и неправдами он добывает волшебную лампу, которая не имеет ничего общего с вещами, выпущенными электрической компанией. Всякий раз, когда он елозит своими мизинцами у основания этой лампы и трет ее, появляется Джинн. Джинн, согласно истории, — это просто большой, заросший миньон, демон-прислужник. Этот джинн служит Аладдину и приносит ему все, что тот пожелает. Как финансовая компания с одним человеком. Аладдин переживает много приключений со своей лампой и заканчивает жизнь богатым, известным и с язвами.
— Но где ты взял эту лампу? — спрашиваю я.
Джеркфинкл говорит, что несколько лет назад купил ее у торговца редкостями в Гонконге. Я смотрю на это с новым интересом.
— Хорошо, — говорю я. — В таком случае почему бы тебе не воспользоваться этим волшебным фонарем? Почему бы не истереть пальцы до кости? Будешь богатый и знаменитый.
Джеркфинкл вздыхает.
— В том-то и загвоздка, — говорит он мне. — Лампа больше не работает.
— Не работает?
— Смотрите. — Он показывает мне края лампы. — Металл настолько истерт от трения, что невозможно оставить отпечатки пальцев или что-то еще, необходимое для появления Джинна.
— Другими словами, это просто кусок хлама.
— Иными словами да.
— Прекрати эти разговоры, — предупреждаю я его.
— Не поймите меня неправильно, — пищит Джеркфинкл. — Эта лампа очень ценна как антиквариат. Я высоко ценю ее, несмотря на отсутствие сверхъестественной силы.
— Или как светильник, — добавляю я, глядя на обломки.
— Но я хочу знать, позаботитесь ли вы о ней, пока меня не будет?
— Куда это ты собрался? — спрашиваю.
Джеркфинкл улыбается.
— Я записался во флот! — Я оглядываю его сверху донизу, потом сбоку.
— А что ты будешь делать на флоте? — спрашиваю я. — Начнем с того, что ты коротышка. Кроме того, все, на что ты способен, — это собирать старый хлам.
— Когда мы закончим с японскими городами, там будет много старого хлама, — говорит мне Джеркфинкл.
Я улыбаюсь.
— Блестящая идея, — соглашаюсь я. — Я горжусь тобой. И я буду счастлив позаботиться об этой штуке, пока тебя не будет.
— Тысяча благодарностей, — говорит Джеркфинкл, кланяясь и потирая руки. — Я знаю, что лампа будет в хороших руках.
И он ныряет за дверь, оставляя меня наедине с лампой. Я сижу и смотрю на нее. Тут у меня появляется идея. Конечно, я знаю, что эта история с Аладдином — просто глупая байка, но не повредит просто подстричь ногти. Поэтому я тру лампу. Ничего не происходит. Я делаю лампе полный массаж. По-прежнему ничего не происходит. Это очень плохо. Я сижу и мечтаю о Джинне или о чем-нибудь подобном. Я разорен и голоден, и все, что я хочу, это яркий свет и веселье. Но ярких огней я не получаю. Вместо этого я получаю темноту. Дело идет к ночи.
Я встаю, подхожу к выключателю и нажимаю на него. Затем Электрическая компания передает мне привет: они отключили электричество. Может быть, это мне ответ за то, что я бросил сборщика счетов вниз по лестнице, не открыв дверь. И вот я в темноте. Я не только одинок и голоден, но я даже не могу видеть себя.
Я больше не могу тереть лампу, потому что не вижу ее. Так что толку от этой проклятой штуке?
Меня посещает внезапная идея.
— Почему бы не подлить немного керосина в лампу?
Просто так получилось, что у меня в шкафу осталась канистра керосина для чистки одежды. Я подхожу, обнюхиваю все вокруг, нахожу канистру и выливаю ее содержимое в лампу. Я нащупываю лампу и нахожу фитиль. Я достаю спички. Лампа вспыхивает. Все выглядит немного лучше. По крайней мере, у меня достаточно света, чтобы перерезать мне горло, если приспичит. Но через пару минут я уже не так доволен. Старая лампа начинает немного дымить. Я кашляю от дыма, бросаюсь к окну, чтобы проветрить комнату. Через минуту воздух мне жизненно необходим, потому что вдруг я смотрю на облако дыма и вижу, что в нем кто-то есть. Из лампы поднимается фигура.
— Джинн! — кричу я.
И это — джинн. В дыму стоит большая личность. Он не такой большой, как дом, и не такой тяжелый, как слон. Он, кажется, не меньше фута ростом, и его руки получат лучшие порции за любым столом в пансионе. У него смуглая кожа и лицо, которое полюбила бы только мать-горилла. С его лица свисает борода, которая могла бы стать набивкой для волосяного матраса. Парень определенно крепкий, но угрюмый.
Он просто стоит, а я дрожу. Он смотрит на меня, но я не могу смотреть на него. Даже мои глаза мечутся от страха. Внезапно Джинн открывает рот. Я чувствую настоящую боль, когда вижу его клыки. Я думаю, он собирается схватить меня и банку горчицы и, возможно, немного перекусить. Но он не кусается, а говорит. По крайней мере, я думаю, что он говорит — хотя это больше похоже на комбинацию грома и рева авто.
— Чего ты желаешь, о хозяин лампы? — рычит он.
Хозяин лампы? Он имеет в виду меня! Тогда я понял. Рассказ об Аладдине — правда. Но теперь, когда края лампы изношены, сила призыва Джинна заключается в том, чтобы зажечь лампу.
Поэтому я зажег ее, и получил эту сверхъестественную марионетку — этого Джинна со светло-каштановыми волосами. Другими словами, Я хозяин этой ходячей катастрофы.
— Чего ты хочешь? — повторяет он. Я не колеблюсь ни секунды.
— Принеси мне благовоний, — выдыхаю я.
Потому что дым лампы заполняет комнату. Кроме того, Джинн, по-видимому, только что вернулся с чесночного кутежа.
— Слушаю и повинуюсь, — говорит Джинн.
Внезапно я моргаю. Он растворяется в воздухе. Всего дважды моргаю снова. Джинн вернулся, зажигая большую чашу, наполненную ароматом роз.
— Так-то лучше, — говорю я ему. — Теперь за одеждой.
— Новая одежда? — спрашивает он, кланяясь, или, как говорят на востоке, выражая салам.
— Новый, синий и не так уж мало, — инструктирую я его.
— Слушаю и повинуюсь, — грохочет он. И быстро исчезает. Через минуту он возвращается с охапкой одежды.
— Попробуй для примерки, — говорит он. И протягивает мне длинный полосатый халат.
— Что это? — спрашиваю я. — Ночная рубашка?
— Это наша новая весенняя модель, — уверяет меня джинн. — Только что из Дамаска.
— Я не могу носить это кимоно, — говорю я ему. — А как насчет брюк?
Он хватает кусок ткани и бросает его в меня. Это пара негабаритных шаровар с примерно десятью ярдами материала в каждой ноге.
— Что это за штанишки?
— Хит сезона, — лепечет Джинн. — В Багдаде говорят, что…
— К лешему Багдад, — рявкаю я. — Мне нужна одежда. Брюки, рубашки, пальто, шляпы…
— Головной убор?
Джинн бросает мне красную простыню.
— Вот великолепный тюрбан, — рекомендует он.
— Тюрбан? Я не хочу тюрбан, я хочу шляпу! — кричу я, но начинаю понимать. Этот Джинн очень старомоден и принес мне тот же товар, которым снабжал Аладдана сотни лет назад или когда-то еще.
— Послушай, мой призрачный друг, — объясняю я. — Я хочу что-то современное. Может быть, синий пиджак с оранжевыми брюками, чтобы я мог надеть зеленую рубашку и фиолетовый галстук. Знаешь, я консервативный.
— Я сделаю все, что в моих силах, — рычит Джинн, низко кланяясь. Затем сгребает арабские ночные рубашки и снова исчезает. Когда он возвращается, я вижу, что он приносит именно то, что я прошу.
— Попробуй это пальто, — настаивает он. — Три пуговицы. И новые брюки без манжет.
Я надеваю костюм. Выглядит нормально.
— За переделки плата не взимается, — говорит он мне.
Интересно, где он подхватил весь этот торговый жаргон, о чем я и спрашиваю.
— Мой покойный хозяин, Аладдин, портной, — объясняет он.
— Ну, теперь ты понял, — хвалю я его. — Джинн, ты гений!
Я хочу, чтобы ему было хорошо, потому что уже строю большие планы для своего гениального Джинна. В конце концов, он должен быть способен на все. И я готов играть Моргентау и подвергать сомнению его изобретательность. Или еще что-нибудь. Я прокручиваю в голове несколько будущих приказов. Дворец, яхта, частный бассейн и бурлеск-шоу, — звучит прекрасно! Я оборачиваюсь, а Джинн исчез. Лампа тоже погасла, и я снова сижу в темноте. Вот тебе и начало прекрасной дружбы.
Тогда я догадываюсь, что все не так уж плохо. У меня просто кончился керосин, а когда гаснет лампа, Джинн исчезает. Все, что мне нужно сделать, это пойти и взять еще керосина. Тогда Джинн вернется и сделает свое дело. Поэтому я надеваю зеленую рубашку и фиолетовый галстук, беру лампу под мышку и спускаюсь по лестнице.
— Я наполню лампу на углу, — решаю я.
Но когда добираюсь до угла, бакалея закрыта. Я случайно замечаю таверну, и я снова думаю.
— А почему бы мне немного не наесться? Кроме того, возможно, там есть керосин.
Так что я вальсирую и подхожу к бару.
— Есть керосин, приятель? — спрашиваю я.
Бармен одаривает меня немигающим взглядом.
— Как ты думаешь, что я здесь подаю? — бормочет он.
— Мне нужен керосин, — настаиваю я.
— Ты возьмешь наше виски, и оно тебе понравится, — говорит он. Потом подмигивает. — Как керосин, — шепчет он. — Ты не заметишь разницы.
— Но это не для питья, — объясняю я. — Он нужен мне для лампы.
— Я пошлю за тобой, — говорит бармен. — Сначала выпей.
Я не могу этого сделать, потому что у меня нет денег, чтобы заплатить. Я должен зажечь лампу, чтобы Джинн дал мне немного денег.
— Сначала керосин, — говорю я бармену. — Видишь ли, дело вот в чем. Сегодня я даю себе небольшое обещание. Я зажгу лампу раньше, чем успею накачаться.
Бармен смеется и посылает мальчика за керосином. Когда он возвращается, я беру керосин и лампу в мужской туалет.
— Я зажгу его здесь, — объясняю я.
Сначала лампа довольно плохо дымит. Но почему-то я очень счастлив минут через пять, когда Джинн выходит из дыма и встает в стойку, сложив руки на груди. Большой уродливый монстр на самом деле выглядит очень мило, когда я думаю о том, что он может сделать. Если у меня под рукой есть стремянка, мне хочется взбежать по ней и поцеловать его. Вместо этого я моргаю и подмигиваю ему.
— Чего ты желаешь, о господин? — вопрошает он.
— Джинн, — наставляю я его, — давай заработаем миллионы. Принеси мне немного салата. Ну, зелени.
— Не понимаю, хозяин.
— Я хочу бабки! — кричу я. — Банковские билеты.
— Я все еще не понимаю.
— Тесто, — терпеливо объясняю я. — Капуста. Кэш!
— Ну и что? — говорит Джинн. — Деньги?
— Да! — приказываю я.
Джинн кланяется, затем исчезает.
— Я мигом вернусь с деньгами, — бормочет он.
Я жду, пока вернется Джинн, что он и делает совершенно неожиданно. Он издает очень приятный звенящий звук, когда появляется.
— Давай, — выдыхаю я.
Он начинает вытаскивать кошельки из карманов. С моих губ срываются проклятия. На меня сыпется дождь монет, но это не тот душ, в котором я могу купаться. Потому что монеты очень своеобразные — некоторые из них квадратные, а некоторые серповидные, и все они старые и зеленые. На самом деле, большие — это не что иное, как латунь с множеством головокружительных надписей на них.
— Что за телефонные жетоны ты мне притащил? — жалуюсь я.
— Динары, — говорит Джинн. — Очень ценные.
— Обеды[38], ужины, завтраки — все это ерунда, — комментирую я. — Мне нужны американские деньги.
И снова этот арабский кошмар все понял неправильно и приносит мне старомодный товар. Он пожимает плечами, собирает монеты, и снова исчезает. Вернувшись, он бросает мне кучу пятицентовиков, десятицентовиков, четвертаков, пятьдесят центов и серебряных долларов. Если быть точным, 423,15 доллара.
— Что теперь, хозяин? — спрашивает Джинн.
— Пока это все. Если мне что-нибудь понадобится, я зажгу лампу, чтобы подать сигнал. Один — по суше, два — по морю.
Потом я тушу керосиновую лампу и возвращаюсь в бар. Бармен ждет, и я широко ему улыбаюсь.
— Спасибо за керосин, — говорю я ему.
— А как же твой напиток? — спрашивает он. — Он все еще ждет тебя.
Вместо ответа я переворачиваю стакан вверх дном.
— Не нужна мне эта бурда, — говорю я ему. — Отныне я пью шампанское.
— Бутылку? — говорит он, выпучив глаза, словно пробки.
— Много бутылок, — говорю я ему. — Подавай в ведре.
Дальше дело идет веселее. Но вскоре я начинаю чувствовать голод, поэтому снова зажигаю лампу.
— Хозяин? — приветствует меня Джинн.
— Мне хочется перекусить, — говорю я ему. — Что ты предлагаешь?
— Фрукты, — говорит он. — Может быть, инжир? Козий сыр и рис?
— Чушь собачья! — комментирую я.
— Какой собаки?
— Ничего подобного, — отвечаю я. — Ты слишком старомоден, Джинн. Я хочу другую еду. Принеси мне черепаху, банку икры, грудку фазана, оленину, омара, устриц Рокфеллера и… бутылку бикарбоната.
Джинн возвращается с заказом. Я сижу и какое-то время жую.
— Чего-то не хватает, — замечаю я. Джинн выглядит удивленным.
— Эти яства достойны самого Гаруна Эль Рашида, — настаивает он.
— Я знаю, в чем дело, — говорю я ему. — Передай соль.
Поэтому он исчезает и возвращается с солью. Я заканчиваю трапезу и вполне доволен.
— Как насчет того, чтобы покурить? — предлагаю я.
— Слушаю и повинуюсь. — Джинн растворяется в облаке, а затем возвращается с большим стеклянным горшком, из которого свисает змея.
— Это из нашего мира или извне его? — ахаю я.
— Это кальян.
— Отнеси его сантехнику и принеси мне приличные сигареты, — приказываю я.
Через минуту я сижу, откинувшись на спинку стула, и курю. Теперь я готов к действиям. У меня есть хорошая еда, шампанское, немного мелочи и много свободных идей. Впервые я осознаю, что не использую должным образом свои великие способности. Здесь в моем распоряжении все, что угодно, и все, что я получаю, — это немного одежды и что-нибудь, что наполнит мой желудок. Я очень глуп. Я должен желать чего-то ценного.
Нечто ценное… Я начинаю усиленно соображать.
— Джинн, — говорю, — я знаю, в чем дело. Я не могу сосредоточиться. Слишком тихо, чтобы я мог слышать собственные мысли. Перенеси меня в ночной клуб. Я не говорю «хороший ночной клуб», потому что это даже не в ваших силах. Просто место, где жарко.
Внезапно я оказываюсь в клубящемся тумане — очень неприятном, таком тумане, который никогда не упустишь. Я разворачиваюсь и вдруг приземляюсь. Я сажусь.
— Вот мы и прибыли, хозяин! — гремит Джинн рядом со мной.
— Ой!
Я подпрыгиваю примерно на три фута в воздух, что открывает мне прекрасный вид на то место, где я нахожусь — хотя ни один вид такого места не был бы замечательным. Я нахожусь в какой-то пещере, по-видимому, расположенной по соседству с центральным отоплением Ада. Вокруг меня сидит на корточках на камнях и валунах самый безбожный ассортимент личностей, которых я когда-либо видел, а ведь я повидал много игр в бинго в свое время. Некоторые из этих личностей черные и покрыты длинной шерстью. Другие производят впечатление огромных зубов с прикрепленными к ним ногами. Многие похожи на моего Джинна. Самый низкорослый человек в пещере не менее девяти футов ростом. Все это я воспринимаю, когда вскакиваю. Затем я снова приземляюсь на камень.
— Ой! — снова кричу я. Скала, на которой я сижу, очень горяча.
— Куда ты нас отправил? — кричу я на Джинна. — Где мы?
— Ты просил жары, — бормочет мой огромный слуга. — Вот! Здесь очень жарко.
— Но где именно я нахожусь?
— В Эблисе, — объясняет Джинн. — Место встречи всех джиннов, ифритов и демонов.
Я киплю от гнева, а также от чего-то еще — поэтому спешу сойти со скалы. Я машу лампой Джинну.
— Вытащи меня из этой галереи упырей, — приказываю я. — Я просил ночной клуб, а не аттракцион ужасов.
Поэтому я объясняю, что такое ночной клуб, словами, состоящими только из одного слога или меньше, и, наконец, Джинн улавливает суть. К этому времени я подхватываю Джинна и взбираюсь ему на талию, потому что несколько черных существ с зубами смотрят на меня так, как малиновка смотрит на червяка — нежно, но с слишком большим интересом.
— Назад на Землю, — приказываю я. — Помни, на этот раз сделай это ночным клубом — ты узнаешь его по запаху джина, когда пролетишь над ним.
Джинн машет руками, и снова нас окутывает туман. Когда открываю глаза, я оказываюсь в толпе. Конечно же, я сижу за столом в конюшне Мейбл, загоне для светских кобыл и лошадей для переодевания. Как только я открываю глаза, я задуваю лампу в руке, и Джинн исчезает вместе с ней.
Очень удачно, что все смотрят шоу, когда я неожиданно появился за задним столом, потому что никто не заметил Джинна. Тем не менее, я замечаю, что пара жирных амбалов косятся на меня. Я рассаживаюсь с беспечным видом. Вот я в ночном клубе. Оркестр играет популярную песню, девушка — певица стонет у микрофона, толпа танцует — достаточно шумно, чтобы сосредоточиться. И я концентрируюсь. Но не на лампе, а на блондинке, которая сидит за соседним столом. Она сидит там одна, и поэтому я, естественно, делаю все возможное, чтобы вежливо привлечь ее внимание такими замечаниями, как «Эй, детка!» и «Привет, котенок!» и тому подобное.
Но она очень недоверчива и не замечает меня вообще, кроме ответа: «Отвали от меня, придурок».
Так что я вижу, что она действительно очень увлечена мной. Я понимаю, что в настроении пофлиртовать. Поэтому ныряю под стол, натягиваю скатерть на голову и зажигаю лампу. Там, внизу, ужасно дымно, но я не хочу, чтобы кто-нибудь заметил меня. Конечно, во время шоу здесь все огни выключены, поэтому я не очень заметен, за исключением части меня, торчащей из-под стола. Тем не менее, я почти задыхаюсь, прежде чем пять минут истекают и появляется Джинн. Он раздувается от дыма, но не успевает вырасти до своих пятнадцати футов, как шепчет:
— Чего ты желаешь, о господин?
— Мое желание — вон то блюдо, — объясняю я, указывая на девицу. — Подведи ее к моему столику.
— Твое желание для меня закон, — говорит Джинн.
— Когда приведешь ее, исчезни, — предупреждаю я его.
Он кланяется, и дым исчезает.
Через минуту я снова на своем месте, и напротив меня сидит эта блондинка, моргая глазами.
— Как я сюда попала? — задыхается она. — Я сидела за столом, а потом вдруг оказалась здесь.
— Ну, не трудись уходить, — говорю я очень вежливо.
Она немного смягчается от этой лести.
— В конце концов, — продолжаю я, — тебе повезло. Не каждая девушка может сидеть с самым богатым человеком в мире.
— Почему… — она трепещет. — Мистер Моргентау, простите, что не узнала вас раньше.
— Меня зовут Левша Фип, — говорю я. — А этот Моргентау, о котором ты говоришь, просто ничтожество по сравнению со мной.
— Я так не думаю, — возражает блондинка. — Ты одет не как богатый человек. И зачем ты таскаешь с собой эту старую засаленную лампу?
— Это для тех, кто задает глупые вопросы, — отвечаю я. — Но я докажу тебе, что я богат.
— Вешай лапшу в другом месте, — замечает она в культурной манере.
Я встаю.
— Просто дай мне пять минут, — обещаю я ей. — Пять минут — это все, что мне нужно. В конце этого времени я покажу вам богатство, о котором ты и не мечтала.
Она пожимает плечами. Но я кланяюсь, беру лампу и ухожу. Когда я выхожу, я замечаю, что два придурка у бара все еще смотрят на меня. Один толкает другого и указывает на лампу Аладдина. Однако я не обращаю на них внимания. У меня на уме совсем другое. Это действительно мой шанс доказать, на что способен Джинн. Поэтому я действую очень осторожно. Я прохожу мимо раздевалки ночного клуба, пока не оказываюсь в пустом кабинете управляющего. Я проскальзываю внутрь и закрываю дверь. Потом опускаюсь на колени и зажигаю лампу.
— Джинн, — шепчу я, — делай свое дело!
Через пять минут я возвращаюсь к столу. Блондинка все еще сидит там. Когда я похлопываю ее по плечу, она ухмыляется.
— Пойдем со мной, — говорю ей. — Я покажу тебе настоящее богатство.
— Я не хочу сейчас смотреть ни на какие гравюры, — фыркает она. — Или татуировки.
— Все в рамках приличий, — настаиваю я. — Сюда, пожалуйста.
Я веду ее к двери кабинета директора. Потом останавливаюсь и загадочно смотрю.
— За этой дверью, — говорю я ей, — самая драгоценная коллекция в мире. Представь себе самые бесценные сокровища.
Теперь ей действительно интересно.
— Золото? — пищит она.
Я качаю головой.
— Бриллианты?
Снова нет.
— Ну… Радий? Платина?
— Чтобы в это поверить, надо видеть, — говорю я. И проталкиваю ее в дверной проем. Она смотрит и просто стоит.
— Не могу поверить! — кричит она. Я держу ее, чтобы она не упала в обморок.
— Резиновые шины! — шепчет она. — Кучи резиновых шин, новых! И холодильник!
— Все мое, — ухмыляюсь я. — Теперь ты веришь, что я богат?
Она просто в оцепенении. Я очень горжусь результатом. Мой Джинн заполнил офис менеджера всеми этими вещами, сработав на этот раз просто образцово. Теперь, кажется, я знаю, какая у меня будет карьера. Но потом я замечаю, что блондинка-помидор смотрит на меня очень смешно.
— В чем дело, дорогуша? — спрашиваю я. — Ты не хочешь пойти со мной?
Она отступает с легкой дрожью.
— Я знаю, кем ты должен быть! — кричит она. — Контрабандист! Вот откуда здесь все эти вещи! Ты контрабандист, мошенник. Помогите!
Последнее замечание адресовано не мне, а всему ночному клубу в конце коридора. Я захлопываю дверь и запираюсь. Я вдруг понимаю, что совершаю настоящую ошибку, когда Джинн приносит мне много нелегального товара. Поэтому я торопливо зажигаю лампу. Они стучат в дверь снаружи, когда я призываю Джинна в комнату от дыма лампы.
— Избавься от всего этого, — приказываю я.
Он кружится вокруг, сгребая все прекрасные вещи, и исчезает. Я тушу лампу, поворачиваюсь к окну и исчезаю, прежде чем они успевают открыть дверь. Я спрыгиваю на улицу, чтобы подышать свежим воздухом.
Пока я там стою, к тротуару подъезжает большой лимузин. Это великолепная машина, очень дорогая. Лимузин паркуется, и распахивается дверь. Я моргаю, потому что не заказывал машину у Джинна. Тогда все объясняется. Пара амбалов высовывают свои головы и приветствуют меня. Тут я узнаю в них своих старых приятелей.
— Здравствуй, Левша! — кричат они, приветствуя меня.
— Да это же Мертон и Альберт, — отвечаю я.
Так оно и есть. Их зовут Наемник Мертон и Скупой Альберт потому, что они очень нежны, когда дело доходит до денег, и, как известно, всю ночь сидят с пятицентовиком в руках. Обычно я не имею ничего общего с этими ребятами из-за их убогих и алчных замашек. Но теперь я немного заинтригован, потому что они кричат мне из лимузина.
— Занялся нашим промыслом, Левша?
Я качаю головой, потому что еще не попал в ад.
— Мы хотим поговорить, — говорит Мертон.
— Да, — вмешивается Альберт. — У нас есть деловое предложение.
— Я похожа на Болтуна Гориллу? — спрашиваю я. — Потому что любой ваш бизнес должен быть денежным.
Наемник Мертон и алчный Альберт смеются от души и весело улыбаются мне.
— Старый добрый Фип, — хрипит Мертон. — Всегда с сюрпризом.
— Кстати, о картах, — отвечаю я. — что у тебя в рукаве?
— Отличная идея, — настаивает он. — Пойдем в наш пентхаус, и мы все обсудим.
— Там миллионы, — вмешивается Алчный Альберт. — Определенно миллионы. Фип, как насчет миллиона долларов?
— В десятицентовиках и четвертаках, пожалуйста, — отвечаю я. — Я люблю играть в игровые автоматы.
— На деньги, которые мы заработаем, ты сможешь владеть игровыми автоматами, — уверяет меня Альберт. — Давай, запрыгивай, и мы поднимемся в пентхаус.
Поэтому я крепко хватаю лампу и сажусь в большую машину. Мы скользим вперед, и я замечаю, что Альберт и Мертон пристально смотрят на лампу у меня под мышкой.
— Что у тебя там? — спрашивает Альберт.
— Антиквариат, — отвечаю я.
— Как раз то, что мне нужно, — говорит он. — Фип, оказывается, я без ума от антиквариата. Никогда не знаешь этого наверняка.
— Конечно, вижу, — отвечаю я. — Я вижу некоторых дам, за которыми ты бегаешь.
Это сигнал к еще большему хохоту. Можно подумать, что я комик с радио, так они реагируют на мои реплики.
— Серьезно, — продолжает Альберт, — Я хотел бы иметь твою лампу. Как насчет сделки?
— Не продается, — бормочу я.
Мертон тычет Альберта, и тот замолкает. Затем машина толкается в бордюр и останавливается.
— Вот мы и приехали, — говорит Мертон. — Сюда, пожалуйста.
Мы проходим через шикарный вестибюль в большой отель. Мертон и Альберт ведут меня к лифту, и мы поднимаемся на двадцать девятый этаж. Альберт отпирает дверь, и я вхожу в настоящий пентхаус.
— Припаркуйся здесь, — говорит Мертон, указывая на роскошный, но плюшевый диван. Я сажусь, Мертон и Альберт усаживаются напротив, уставившись на меня. Мертон не сводит с меня глаз, а Альберт — с лампы. Я обращаюсь к нему.
— Ну, приятель, в чем дело?
Альберт прочищает горло с таким звуком, что его кадык дрожит.
— Фип, — начинает он, — мы хотели бы вступить с тобой в партнерство. Хотел бы остаться здесь с нами — жить в этом прекрасном пентхаусе, водить наш большой лимузин? — улыбается он. — Не говоря уже о некотором заработке?
— Да, — подхватывает Мертон. — Ты нам нравишься, Фип. Мы хотим, чтобы ты был успешным. Мы считаем, что из нас получится отличная команда.
— Из вас, ребята, не получится отличная команда и для мусоровоза, — цинично отвечаю я. — Перестаньте пускать пузыри, и давайте перейдем к делу. Чего вы, два канюка, хотите?
Альберт перестает улыбаться.
— Фип, — рычит он, — у тебя есть лампа. Очень необычная лампа. Мы могли бы использовать эту лампу для взаимной выгоды.
— О чем ты говоришь?
— Ты знаешь, о чем я говорю! — кричит Альберт. — Не прикидывайся дурачком. Мы знаем, что у тебя есть лампа Аладдина!
— Не так громко, — шепчу я. — Кто-нибудь может услышать.
— Этот пентхаус звуконепроницаемый, — хихикает Мертон. — Все в порядке.
— Но насчет лампы, — вмешивается Альберт. — Мы видим, как ты ей пользуешься. Фип, ты, должно быть, тупой! Здесь у вас есть такие большие возможности, и все, что ты делаешь, это тратишь их впустую — ты, кажется, не осознаешь огромные возможности, таящиеся в лампе.
— Например?
— Почему бы нам не взять твою лампу и не разжечь огонь в очаге? Как партнеры, мы можем строить планы и пройти большой путь.
— Что это за идея с партнерством? — говорю. — Я и сам неплохо справляюсь. А если вас двоих призовут?
— Чушь собачья, — говорит Мертон очень непатриотично. — С такой лампой вы должны понять, что нет никакой необходимости беспокоиться о войне.
— Конечно, — говорит Альберт. — Это просто идея, Фип. Подумай, как ценно командовать джинном сегодня. Думаю, что он способен не только принести деньги и роскошь. Это мелочи. Просто забавы. Но с его способностями он может узнать военную информацию. Он сам мог бы стать боевым оружием! Ты просто недостаточно зрелый, чтобы понять это, Фип — вот почему тебе нужны наши мозги. Мы знаем тонкости, видишь? Мы могли бы заставить этого Джинна работать, раскрывая военные планы и…
— Ладно, — перебиваю я. — Может быть, мы сможем заключить сделку. Я очень рад помочь делу войны. Мы отвезем лампу в Вашингтон, и пусть правительство посмотрит, что можно сделать.
Альберт издевательски мне подмигивает.
— Миндаль, орехи пекан, фисташки и другие орехи правительству! — заявляет он. — Что ты получишь от правительства, кроме бюрократических проволочек, связанных с подоходным налогом? О, нет — есть другие партии, которые заплатят больше за такое военное оружие. У меня есть связи, видишь? И если мы пойдем к ним и предоставим право первого выбора…
Теперь я улавливаю смысл их замечаний. То, что эти дети действительно планируют сделать, называется государственной изменой. И это ошпаривает меня. Я спрыгиваю с дивана и хватаю лампу.
— Слушайте, — бормочу я. — Я слышал все, что хотел услышать от вас, крыс. Сделка отменяется. Я ухожу отсюда прямо сейчас, и если я никогда не увижу вас снова, это будет прекрасно.
— Ты ведь не оставишь нас, правда? — говорит Альберт, с усмешкой поднимаясь на ноги.
— Ты не можешь этого сделать, — шепчет Мертон, тоже поднимаясь и кружась позади меня.
Я не останавливаюсь, чтобы поспорить, а прыгаю к двери. Но прежде чем я добираюсь до нее, гаснет свет. Кто-то должно быть добрался до выключателей. Что бы это ни было, я в темноте. Я не могу найти дверь.
— Включите свет и выпустите меня отсюда! — кричу я.
Но, видимо, это не имеет эффекта, потому что ни Альберт, ни Мертон не включают свет. Вместо этого они включают отопление.
— Хватай его! — кричит голос позади меня.
Я бегаю по комнате, натыкаюсь на мебель и играю в прятки с этими двумя кренделями. Я крепко держу лампу и стараюсь задержать дыхание, чтобы они меня не услышали. Но куда бы я ни бежал, я чувствую, как один из них тянется ко мне, чтобы схватить и задушить. Прошло совсем немного времени, прежде чем Альберт схватил меня за шею, а Мертон вцепился в живот. Я могу только ударить в ответ одной рукой, чтобы не уронить лампу.
Через несколько минут я лежу на полу, а они оба восседают на мне.
— Дай мне занавески, — ворчит Мертон. — Он из тех, кого нужно связывать.
Альберт срывает окон полоски ткани. Я достоин быть связанным.
Итак, я лежу на полу, а Мертон и Альберт сидят на диване с лампой.
— Огни… — говорит Мертон.
— Забудь об этом! — отрезает Альберт. — Что будем делать?
— У нас есть лампа, — напоминает ему Мертон. — А что еще делать?
— Да, — бормочу я с пола. — Вы, ребята, выиграли. Чего еще вы хотите?
— Защиты, — рычит Альберт. — У нас есть лампа, и мы знаем, что с ней делать. Но ты также знаешь, что у нас есть. Поэтому мы должны избавиться от тебя, но быстро.
— Давай выбросим его из окна, — предлагает Мертон.
— Нет, слишком грязно, — говорит ему Альберт.
Я рад это слышать, потому что согласен с ним.
— Мы могли бы прокатить его, — говорит Мертон.
— Слишком трудно спустить его вниз, — говорит Альберт. — Нужно избавиться от него так, чтобы не осталось никаких следов. Никаких следов.
— Послушайте, о чем ты беспокоишься? — хихикает Мертон. — Мы сидим с идеальным исполнителем, и ты задаешься вопросом, что делать.
— Что ты имеешь в виду?
— Зажги лампу, — говорит Мертон. — Зажги и призови Джинна. Прикажи ему взять Фипа и избавиться от него. Утащить его в лимб, или в Аид, или еще куда-нибудь. Джинн сделает это.
— Очень гениальный план, — соглашается Альберт. — Все равно здесь чертовски темно.
Мне не нравится идея, но кто я такой, чтобы возражать? Я могу только лежать на полу, пока Альберт чиркает спичкой и зажигает лампу. Она бросает яркий свет в комнату, но мне все кажется темным. Я смотрю, как дымит лампа. Через несколько минут появится Джинн. Они будут отдавать приказы — и Джинн подчиняется тому, кто зажег лампу. Я отправлюсь в путешествие в один конец в Ад и исчезну. Они возьмут лампу и начнут свою грязную работу. Я извиваюсь и напрягаюсь, но не могу разорвать связывающие меня узлы. Я привязан и в ловушке. Мертон и Альберт сидят и смеются надо мной.
— Ну, Фип, теперь уже недолго, — хихикает Наемник Мертон. — Только помни, в окне всегда будет лампа для нашего странствующего мальчика.
— Спасибо, что привнес свет в нашу жизнь, — смеется Скупой Альберт. — Жаль, что ты не увидишь, как мы будем веселиться. А вот и Джинн.
Конечно же, лампа начинает дымиться. Мы наблюдаем за тем, как поднимается дым, а вместе с ним испаряются и мои надежды. А потом — никто из нас даже не слышит стука в дверь, пока не становится поздно. К тому времени стук превращается в грохот, и дверь пентхауса раскалывается. Там стоит парень с копами по бокам.
— Это те самые люди! — кричит он. — Хватайте их!
Парни в синем замечают, что я связан на полу, а потому полностью игнорируют меня, бросаясь на Мертона и Альберта. Тем временем личность в штатском идет за лампой. Происходит короткая борьба, во время которой на меня наступают несколько раз, и даже один раз на лицо. Но это не мешает мне впиваться зубами в лодыжки Альберта, когда он пытается бежать. Персонаж в штатском бросается на Мертона, который сжимает лампу и направляется к задней двери. Когда дым поднимается вверх, я почти вижу, как является Джинн, но тип в штатском внезапно хватает лампу и ударяет Мертона по башке. Мертон не замечает Джинна, но я кричу: «Берегись!»
Слишком поздно. Лампа разбивается над головой Мертона и падает на пол. Она гаснет одновременно с Мертоном.
Через минуту все кончено. Мертон и Альберт связаны. Я развязан. Они забирают Мертона и Альберта, а я уношу то, что осталось от лампы Аладдина к мусоросжигателю. Лампа Аладдина горела в последний раз…
Левша Фип вздохнул и закончил.
— Очень необычная история, — заметил я. — Но все оказалось не так уж плохо. Конечно, было бы ужасно, если бы у этих двух мошенников был Джинн.
— Согласен, — сказал Фип.
— Но знаешь, я не понял, почему им это не сошло с рук, — задумчиво произнес я.
Левша Фип с отвращением нахмурился.
— Что такое, приятель? — он заскрежетал зубами.
— Ну, я не понимаю, почему эти копы поднялись в пентхаус и сломали дверь. Ты предупредил их?
Фип улыбнулся.
— Нет, я их не предупреждал. Это сделала лампа.
— Лампа? Каким образом?
— Тем, что я освещен. Улыбка Фипа стала шире. Эти два мошенника не любят свою страну, и это их сгубило. Они не следили за новостями, иначе знали бы, что лучше зажечь лампу и привести копов. Те сочли, что это одна из арабских ночей, но оказалось не так — это другой вид ночи.
Я посмотрел Фипу в глаза.
— Зачем же пришли копы? — настаивал я.
— Из-за лампы, — улыбнулся Фип. — Ты тоже их увидишь, если когда-нибудь попытаешься зажечь лампу во время отключения электричества!
Если бы я не умирал с голоду, то никогда бы не сунул нос в заведение Джека. Это действительно не безопасно — совать нос в этот ресторан, потому что вы можете натурально ощутить запах тамошней еды.
Но была и другая причина, по которой я колебался. За одним из столиков я увидел высокую угловатую фигуру мистера Левши Фипа. Он сидел, откинувшись на спинку стула, с деловым видом — как всегда, отстраненный. Я боялся, что он увидит меня и подойдет, и по некоторым причинам хотел избежать встречи с ним. Потому что когда встречаешь Левшу Фипа, он говорит с тобой, и когда он говорит с тобой, ты слушаешь, и если ты слушаешь, ты услышишь что-то, что будет беспокоить тебя в течение нескольких дней.
Однако мне было приятно видеть, что Фип уже нашел себе жертву — маленького худенького человечка в очках и с нервной дрожью. Он очень серьезно разговаривал с маленьким незнакомцем в очках, и незнакомец слушал. Я не узнал этого парня, но мне стало его жаль. Меня огорчило, что у него на голове повязка, но еще больше меня огорчило то, как с ним разговаривал Фип. Я знал, через что ему придется пройти.
Я на цыпочках подошел к столу. Фип не поднял глаз. Я позвал официанта; Фип все еще говорил. Я сделал заказ. Фип продолжал болтать. Принесли мой заказ, и я пообедал. Фип продолжал разглагольствовать.
Я усмехнулся. Это был единственный раз, когда я мог уйти без последствий. Я положил чаевые на скатерть и встал.
— Не торопись, — голос Левши Фипа оборвал мои движения. Я поднял глаза. Вся преступность против родного языка, собранная в одной персоне, стояла у моего стола. Он сел. Я тоже сел, когда он толкнул меня на стул.
— Пожалуйста, поверь в то, что мне грустно, когда я не замечаю тебя, и пока ты не соберешься уходить, — объявил Фип, беря зубочистку и подавая знак официанту принести стакан воды.
— Прости, Левша, — ответил я. — Но я должно быть не заметил тебя.
— Не обращай внимания на свое психическое состояние, — улыбнулся он. — Я хочу поговорить с тобой.
— Но мне пора идти.
— Пожалуйста, не поднимай биологических проблем, — настаивал Фип. — Я вижу, ты сегодня надел носки для гольфа.
Я посмотрел себе на ноги.
— Носки для гольфа? — эхом отозвался я.
— Да, — сказал Фип. — Те, что с восемнадцатью отверстиями.
Я снова встал.
— Слушай, Левша, мне некогда слушать твои шуточки. Почему бы тебе не подойти и не наскучить тому парню, с которым ты говорил раньше?
Фип поймал меня за фалды пальто и снова потянул вниз.
— Ты заметил эту личность? — спросил он. — Маленького тощего парня в очках?
— Конечно, я его заметил. Кто он?
— Кто он? — ахнул Фип. — Хочешь сказать, что не узнал его?
— Нет.
— Это не кто иной, как Джо Блоу.
— Джо Блоу?
— Знаменитый Оцепеневший.
— Кто такой этот Оцепеневший? — спросил я.
— Я всегда думал, что все знают, кто он такой, — вздохнул Фип.
Я покачал головой.
— Хорошо, — сказал Фип, — я расскажу его историю, если ты настаиваешь.
— Я не настаиваю.
— Ты так говоришь просто из вежливости, — сказал Левша Фип. — Это не та нить, которая не распутывается каждый день. Пожалуйста, одолжи мне свои уши, и я согну их для тебя в трубочку.
Он так и сделал. Молниеносно щелкнув языком, Левша Фип начал свой рассказ.
Когда я впервые слышу об этой личности, Джо Блоу, он работает репортером в «Дэйли-Бульб», желтой газетенке. Раз или два я видел, как он околачивается у игорного заведения Болтуна Гориллы, и рассмотрев этот образец мужественности, я был скорее подавлен, чем впечатлен. Джо Блоу — маленький незначительный паренек, слишком слабый, даже чтобы облизать собственные губы. Я слышал от некоторых парней из города, что он не очень хороший репортер, и у него всегда какие-то проблемы. Кажется, Джо очень сильно влюблен в красивую девушку-репортера по имени Эффи Финк.
Но Эффи Финк не тоскует по Джозефу Блоу. Она думает, что он неженка. Ему все время отказывают в свиданиях. На самом деле ему отказывают чаще, чем лампе в гостиной подружки моряка.
Однажды Джо Блоу встретился мне на улице. Он узнает во мне приятеля по бильярдной и подходит с грустной, невеселой улыбкой.
— Привет, Джо, — приветствую я его. — Пахнет жареным, что готовишь?
— Моего гуся, — отвечает Джо Блоу, очень печально.
— У тебя неприятности?
— Как у Муссолини, — вздыхает Джо. — Я буду жить в отеле в течение пяти лет, и менеджер сдает мой хороший номер кому-то другому и дает мне вместо этого какую-то конуру.
— Это плохо.
— Все обстоит еще хуже, — вздыхает Джо Блоу. — Мой редактор также дает мне от ворот поворот. Кроме того, другие ребята в газете всегда придираются ко мне. И в довесок ко всему, моя подруга, Эффи Финк, путается с рэкетиром.
Я сочувствую этому коротышке.
— Ты должен поверить в себя, — говорю я ему. — Ты должен быть впечатляющим и агрессивным.
— Только посмотри на меня, — всхлипывает Джо Блоу. — Я не мог бы быть более разбитым, если бы меня сбил грузовик.
— Почему бы не принять витамины? — предлагаю я.
Джо Блоу качает головой.
— Я слишком слаб, чтобы проглотить их, — говорит он мне. — Кроме того, они действуют слишком медленно. Я должен работать быстро, чтобы вернуть мою подругу, а также мое самоуважение.
— Как насчет похода в спортзал? — спрашиваю я.
Он снова качает головой.
— Тоже не работает.
Я пытаюсь его утешить.
— Мы должны что-то придумать. С моими мозгами и твоими проблемами — погоди! Мозги-проблемы — я знаю, что делать!
— Покончить с собой? — с надеждой спрашивает Джо.
— Вовсе нет, — хихикаю я. — Мы пойдем к психологу, Зигмунду Подсознания. Каждый раз, когда вам нужно привести мозги в порядок, он приходится кстати.
— Как он может мне помочь?
— Он может провести психоанализ твоего состояния и объяснить причину проблемы.
— Пошли, — говорит Джо Блоу.
Так мы и делаем. Я быстро веду его в кабинет Зигмунда. Мы заходим внутрь и видим нашего психолога, говорящего по телефону, но он кивает нам, чтобы мы сели и ждали. Я так понимаю, что Зигмунд звонит в парикмахерскую, потому что его ребенку нужна стрижка.
— Дайте мне знать, когда освободятся два парикмахера, — говорит он, вешая трубку.
— Зачем вашему ребенку два парикмахера для стрижки? — спрашиваю я.
— У малыша две головы, — говорит Зигмунд. — А теперь, что я могу для вас сделать?
Я указываю на Джо Блоу и представляю его.
— Я хочу, чтобы ты сказал мне, что у него не так с черепушкой, — прошу я.
Итак, Зигмунд отводит Джо Блоу в свой личный кабинет и раскручивает его по полной. Он поджаривает его, как сосиску. Вскоре Джо Блоу изливает все свои беды. Зигмунд слушает очень внимательно.
— Тебе когда-нибудь снятся сны? — спрашивает он.
— Конечно.
— О чем же?
— Не знаю, — смущенно отвечает Джо Блоу. — Мне снятся очень странные сны. Мне снится, что я сильный, мощный, стремительный. Я могу поднимать большие веса и очень вынослив. У меня есть способность видеть сквозь стены и слышать любой звук. А в некоторых снах я даже могу летать.
— Ага! — говорит Зигмунд.
— Кроме того, — говорит Джо Блоу, краснея, — в некоторых снах я всегда встречаюсь с кинозвездами.
— Действительно, — говорит Зигмунд. — Ты сильный, мощный, стремительный, да? И у тебя свидания с королевами кино.
— Верно, — говорит Джо Блоу. — Вы можете сделать что-нибудь, чтобы помочь мне?
— Конечно, — огрызается Зигмунд. Он шарит вокруг и достает маленькую белую коробочку.
— Что это? — спрашивает Блоу.
— Коробка снотворного, — бормочет Зигмунд. — Это тебе поможет.
Джо Блоу вздыхает, кладет коробку в карман и спускается вниз. Я следую за ним.
— Не расстраивайся, — замечаю я, когда мы выходим на улицу. — У меня есть еще одна идея, которая может помочь.
— Мне ничто не поможет.
— Рим не сгорел за один день, — говорю я ему. — Попробуем еще раз. Я думаю, мы должны навестить Скича и Митча.
— Кого?
— Сильвестр Скитч и Мордехай Митч, — отвечаю я. — Знаменитые американские ученые. Они руководят Институтом лошадиных крекеров и постоянно изобретают в своей лаборатории что-то новое, например, как избежать уплаты арендной платы.
— Они могут мне помочь?
— Если кто и может, так эти личности, — хвастаюсь я. — Хоть они и ученые, но великолепны.
Так что мы с Джо Блоу тащимся к Институту лошадиных крекеров. Мы поднимаемся по лестнице в большую частную лабораторию, где болтаются Скитч и Митч. Когда мы входим, маленький толстый Скитч и его круглолицый напарник смотрят на нас поверх очков.
— Левша Фип! — кричит Скитч. — Рад тебя видеть! Садись! Есть сигара? Хорошо — тогда отдай ее мне!
— Я хочу прочитать тебе мою последнюю монографию, — перебивает Митч. — Она называется «Опасение намерения предотвратить изобретение», и только что получила почетное упоминание на научной конференции.
— У меня нет на это времени, — говорю я им. — Я пришел сюда только потому, что есть дело.
— Давай, я принесу очки, — говорит Скитч.
— Не я, он, — поправляю я, указывая на Джо Блоу.
— Что ты хочешь, чтобы мы его похоронили? — спрашивает Скитч.
— Нет. Я хочу, чтобы вы выслушали его историю и помогли ему.
Так что Джо Блоу выдает им рассказ о своей несчастной судьбе. Он рассказывает о своей комнатушке, своем властном редакторе, своих друзьях-репортерах, которые дразнят его, и подруге, которая путается с рэкетиром. Он упоминает, что он слаб и кроток, и будущее его выглядит мрачным. Скитч и Митч вздыхают и качают головами. Я вижу, они не знают, что предложить.
Но Джо Блоу продолжает. Он рассказывает о сеансе психоанализа Зигмунда и ответах на его вопросы о снах. Он упоминает, что мечтает летать и быть сильным и стремительным. Внезапно Скитч и Митч вскакивают и кричат.
— Есть решение! — кричит Митч. — Эврика!
— Да неужели, — огрызаюсь я.
— Вы пришли в подходящее время, — бормочет Скитч. — Мы просто ищем объект для экспериментов с нашей новой машиной.
— Машина? Что ты имеешь в виду?
— Самая умная машина, которую вы когда-либо видели, — бредит Митч. — Мы называем это «Рука Морфея».
— Зачем?
— Потому что она работает пока вы спите. Это механическое гипнотическое устройство, которое переводит подсознательные образы сновидений в реальность бодрствования, используя подсознательные понятия и активизируя психическую травму до тех пор, пока не произойдет витализация, которая воздействует на воображаемые свободные фантазии в рамках действительности, создавая тем самым основу позитивной деятельности, приводимой в действие психикой.
— Черт бы тебя побрал! — восклицаю я.
— Что он сейчас сказал? — спрашивает Джо Блоу.
— Все очень просто, — отвечаю я. — Он имеет в виду, что изобрел машину, которая превращает твои мысли во сне в реальность наяву. Все, что ты воображаешь, что можешь сделать во сне, ты действительно сможете сделать в реальности.
— Верно, — говорит Митч. — Я и сам не смог бы объяснить лучше.
На самом деле, я не мог этого объяснить.
— Но как работает эта машина? — интересуется Блоу.
— Очень просто, — говорит Скитч. — Субъект переходит в спящий режим. По мере того как он спит, настраиваются электромагнитные импульсы, готовые к фотоэлектронному управлению. Сердечная деятельность субъекта синхронизируется с движением машины. В то же время гипнотическая сила притягивает телесный магнетизм спящего во сне. Одним словом, сновидения становятся частью машины, и энергия машины, действующая в соответствии с образом сновидения, проникает в тело спящего. Когда спящий просыпается, у него сохраняется способность и сила осуществлять свою деятельность из сна. Просто?
— Ага, — говорю я ему. — Мне это кажется странным.
— Машина сейчас в нашей лаборатории, — протестует Митч.
— В любом случае, я хотел бы взглянуть на нее, — вздыхает Джо Блоу.
Поэтому мы тащимся в большую лабораторию. Конечно же, там имеется огромный манипулятор, прикрепленный к большой черной группе колес и проводов, установленных на тяжелом металлическом основании, установленном над операционным столом.
— Похоже, у них тут что-то есть, — говорит Джо Блоу.
— Да, кое-что для вскрытия, — ухмыляюсь я.
— Я верю этим джентльменам, — говорит Джо Блоу. — Думаю, я хотел бы провести эксперимент. В конце концов, что я теряю? Хуже некуда. Но если бы я мог быть такой, как во сне… о боже!
— Все, что тебе нужно сделать, это заснуть, — говорит Скитч.
Я пожимаю плечами. Если Джо Блоу этого хочет, он это получит. Но я не могу ждать, пока он уснет. Тем не менее, я всегда рад сделать другу одолжение. Поэтому я иду за Джо Блоу и ударяю его по голове молотком. Он сразу засыпает. Скитч и Митч поднимают его на стол. Он лежит под лампами лаборатории, еще более слабый, худой и маленький, чем когда-либо.
Скитч и Митч начинают свои манипуляции. Они переключают рычаги, нажимают на кнопки, перекидывают тумблеры и все такое. Внезапно механизм начинает гудеть в разных тональностях. Затем звук набирает силу и начинает петь, фальшиво, как сестры Эндрюс.
Сильвестр Скитч и Мордехай Митч размахивают большим манипулятором машины, пока тот не нависает прямо над головой Джо Блоу. Механическая рука дергается вверх и вниз. Маленький экран в задней части основания машины загорается, и длинные полосы электричества пробегают по нему. Полагаю, игроки в пинбол заплатили бы за такие вещи реальные деньги. Но Скитч и Митч больше похожи на сумасшедших игроков. Вдруг Митч что-то бормочет.
— Что-то не так, — говорит он. — Мы не можем синхронизировать работу сердца, потому что пульс пациента слишком слабый.
— Адреналин, — подсказывает Скитч.
Он бежит к стеклянному шкафу и возвращается с иглой для подкожных инъекций.
— Пошли, — кричит Митч. — Стреляй гарпуном!
Они делают Джо инъекцию. Машина начинает стонать и трястись. Как и Джо Блоу. Но в ритме с машиной! Теперь я замечаю, что электрические полосы на экране также движутся в ритме дыхания Джо Блоу. Все синхронизировано. И рука над головой Джо Блоу, кажется, проводит энергию от машины в его тело. Я сижу, смотрю и ем банан, охваченный научным любопытством. Что будет дальше? Подозреваю, короткое замыкание.
Но нет.
Внезапно оба гения бросаются к Джо Блоу и отстегивают его. Митч бежит со стаканом воды, который выплескивает в лицо Джо Блоу. Джо Блоу просыпается, садится, встает. Он проснулся, и это не шутка. Я смотрю на него. Он не выглядит по-другому, когда слезает со стола.
Машина позади него потрескивает, но это единственное свидетельство того, что что-то происходило в течение последних десяти минут. Если вы когда-нибудь видели ходячий сон, то это Джо Блоу, как я вскоре выяснил.
— Как ты себя чувствуешь? — кричу я, перекрывая гудение машины.
Он улыбается.
— Замечательно! Чудесно! Превосходно! Не так уж плохо! — объявляет он.
Скитч бросается к нему.
— Это успех, — выдыхает он. — Машина работает! Поздравляю за помощь в нашем эксперименте.
Он пожимает руку Джо Блоу. Внезапно он начинает хмуриться и выть.
— Ой! — кричит Скитч. — Легче, ты мне пальцы ломаешь!
Джо Блоу отпускает его руку. Он снимает очки и выбрасывает их.
— Они мне больше не нужны, — объявляет он.
Мы смотрим на него, гадая, правда ли это.
— Друг мой, — говорит Митч. — Если от этой машины вы получили пользу, то мы очень счастливы. Пока она продолжает работать, вы сможете реализовать ваши мечты. Мы не будем ее отключать. Так что, если вы действительно стали сильнее и способнее благодаря нашим усилиям, мы очень рады. Мы призываем вас в полной мере использовать возможности машины, чтобы мы могли изучить ее эффекты. Одним словом, воплотите свои мечты в реальность.
Джо Блоу все еще маленький, тощий парень, но на лице у него появляется новая улыбка.
— Хорошо, джентльмены, — говорит он. — Спасибо за заботу. Но прошу прощения, мне пора идти.
— До свидания, Джо, — говорю я ему.
— До свидания, — говорит Джо Блоу, подходя к открытому окну и исчезая в ночи. Да, это именно то, что он делает! Он подходит к окну и взмывает в воздух, как ракета.
— Что делается! — кричу я. — Вы только посмотрите!
Скитч моргает, но Митч подмигивает.
— Это то, о чем он мечтал, — говорит он мне. — С помощью машины он сможет это сделать. Он почти ходит или, скорее, летает — во сне. Его мозг бодрствует, но душа пребывает в каком-то оцепенении.
— Оцепеневший, — говорит Скитч.
— Точно, — отвечает Митч. — Джо Блоу стал Оцепеневшим. Пока наша машина работает, он может делать все, что ему позволит воображение.
Скитч потирает руки.
— Ну вот и все, — говорит он. — Мы позволим машине немного поработать и посмотрим, что произойдет с нашим объектом в этом маленьком эксперименте. Но теперь мы должны вернуться к работе. Что дальше в нашей программе, Митч?
Митч смотрит на свой список.
— Мы должны построить ракету, — объявляет он.
— Хорошо, — говорит Скитч. — Думаю, это займет у нас по крайней мере несколько дней. Тебе лучше уйти, Левша.
Поэтому я прощаюсь со Скитчем и Митчем, все время гадая, что будет делать Джо Блоу, когда улетел в ночь. Я узнаю об этом лишь спустя значительное время. Но вот как это произошло. Джо Блоу был очень рад обнаружить, что он может летать. Он скользит по крышам, надеясь, что армейский патруль не заметит его, и практикуется в скольжении, пикировании и погружении, и, возможно, немного заглядывает в окна верхних этажей. Но через некоторое время новизна стирается, и Джо Блоу понимает, что у него есть дело. Поэтому он возвращается в свой отель. Он приземляется в переулке позади дома и входит внутрь как нормальный человек. Он подскакивает к столу, за которым сидит менеджер — толстый, крепкий на вид человек.
— Простите, — кашляет он, глядя кротко.
— С чего бы? — рычит менеджер, поднимая голову. Это тот парень, который навязал Джо клоповник, выгнав его из хорошей комнаты и переселив в каморку несколько дней назад.
— Я бы хотел вернуть свою старую комнату, — замечает Блоу.
Менеджер свирепо смотрит на него.
— Я уже говорил вам, что это совершенно невозможно. Комната сдается другим людям.
— Но у нее хороший вид из окна, — рассуждает Джо Блоу. — Я прожил там пять лет и этот вид мне нравится. А теперь вы отправили меня в маленький чулан без окон. Как я смогу там жить?
— Вы можете убираться отсюда, — предлагает менеджер.
Джо выходит из отеля. Менеджер смеется. Но через минуту менеджер уже не смеется, а дрожит. Дрожь превращается в ужасную тряску. Затем раздается грохот, встряска, здание, кажется, поднимается в воздух, и все кружится вокруг. Когда менеджер снова открывает глаза, все кажется в порядке. Он бросается к двери и выглядывает наружу, чтобы узнать о землетрясении. Он оглядывается и почти падает в обморок.
— Я не на той улице! — шепчет он.
Объяснение, конечно, простое. Джо Блоу хочет комнату хорошим видом. Поэтому он просто выходит на улицу, поднимает здание и поворачивает его, пока его комната не поворачивает на нужный вид, на юг. Затем он ставит здание обратно, пробивает дыру в стене своей комнаты в качестве окна и улетает.
— Это дурацкое дело улажено, — думает он про себя, приземляясь на тротуаре напротив редакции. Он начинает переходить улицу. Из-за угла выскакивает машина, едва не сбивая его. Жесткий, но грубый голос орет: «Смотри, куда идешь, а? Хочешь остановить движение?»
Обычно Джо Блоу съеживается, когда кто-то кричит на него. Но теперь он кричит в ответ.
— Да, я хочу остановить движение, — говорит он.
Он подхватывает машину на руки и поднимает ее. Он ставит ее на крышу и спокойно переходит улицу. Грубиян затыкается. Джо Блоу марширует в редакцию. Он направляется прямо к главному офису, где болтается редактор. Обычно он не осмеливается вторгаться в его личную жизнь, но сегодня он идет прямо во внутренний офис и садится. Редактор поднимает глаза.
— Так вот ты где, а, Блоу? Что, черт возьми, тебя задержало? — рычит он.
— У меня сегодня выходной.
— Выходной? Выходной? У тебя был свободный день на прошлой неделе, когда лопнул твой аппендикс.
— Знаю, но…
— Слушай, Блоу, — рычит редактор. — Пока ты отдыхаешь, по всему городу ходят слухи. Я получил сообщение о каком-то психе, который летает над городом. Ты выяснил что-нибудь? Нет!
— Я могу объяснить…
— Заткнись! Затем менеджер отеля в конце улице звонит и сообщает о землетрясении. Его отель был приподнят и повернут прямо на фундаменте. Ты написал об этой истории? Нет!
— Но послушайте, сэр…
— Ты знаешь, что я собираюсь сделать? — кричит редактор, вставая и хватая Блоу за шиворот. — Я тебя выгоню.
И он пытается ударить Блоу ногой.
— Ой! — стонет редактор, подпрыгивая и хватаясь за ногу. — У тебя свинец в штанах?
Джо Блоу толкает редактора обратно на стул и улыбается.
— Теперь послушай меня, — говорит он.
Редактор сидит очень тихо. Он так тих, что можно услышать, как выскакивают его глаза, когда Джо Блоу демонстрирует свою новую личность — Оцепеневшего.
— Мне надоело твое начальство, — говорит Блоу. — Вот уже десять лет я работаю здесь на ежедневной пайке без прибавки. Думаю, тебе пора удвоить мою зарплату.
— Что…
— Сидеть! — рявкает Блоу. — Я тебя больше не боюсь, ты, большой кусок жира. Ты не такой крутой, каким кажешься. Какое-то время я думал, что ты сильный парень, но теперь я знаю твой секрет. Я получу прибавку или сказать всем репортерам, что ты носишь корсет?
— Корсет? — кричит редактор. — Откуда ты это знаешь, ты что, дьявол?
— Нет, — говорит Джо Блоу. — Но мои глаза говорят мне, что под твоим жилетом корсет.
Редактор краснеет. Он яростно трясет головой.
— Не расстраивайся, — добавляет Блоу. — А то соскользнет твой парик.
Редактор сглатывает.
— Мы все знаем, что ты носишь парик, — говорит ему Блоу. — Что касается этого факта, мой суперслух говорит мне, что некоторые репортеры во внешнем офисе говорят об этом прямо сейчас. Они задаются вопросом, смогут ли когда-нибудь найти яйца в этом птичьем гнезде у тебя на голове.
Редактор слишком ошеломлен, чтобы что-либо предпринять. Он просто сидит на своем месте.
— Откуда у тебя такой прекрасный слух и зрение? — спрашивает он. — Не говоря уже о твоей физической форме?
— Неважно, — бросает Джо Блоу. — Отныне я больше не буду получать пинков, я буду их раздавать. И ты всегда будешь первым в моем списке.
Блоу усмехается.
— Пока, сэр, — говорит он. — У меня есть глубоко укоренившаяся привязанность к вам и…
Именно тогда открывается дверь, и супер-зрение и супер-слух Блоу подвергаются настоящему испытанию. В комнату входит его подруга Эффи Финк. Эта девица действительно довольно глазастая и жизнерадостная. На самом же деле она довольно нескладная и нервная.
У Джо Блоу отвисает челюсть, и он забывает все о своих способностях Оцепеневшего. Эффи Финк игнорирует его и подскакивает к редактору.
— Кажется, я напала на след стройки в метро, — объявляет она. — У «Дэйли-Бульб» будет завтра материал, если ваша маленькая девочка-репортер узнает что-нибудь об этом.
— Отлично, — говорит редактор. — Мы должны раскрыть это дело. Мы должны выяснить, что задерживает строительство метро.
— Я иду по горячим следам, — говорит Эффи. — Надеюсь, я не обожгу нос.
Джо Блоу сидит там, сглатывая, и надеясь, что Эффи Финк заметит его, но она этого не делает.
— Э — э — привет, Эффи, — мямлит он.
Эффи поворачивается и смотрит на него леденящим взглядом.
— А, это ты, — замечает она.
— Конечно, — говорит Джо. — Ты не заметила меня, когда вошла?
— Нет, — отвечает девушка-репортер. — И до сих пор не замечаю.
— Как насчет того, чтобы погулять со мной сегодня вечером?
Эффи смеется.
— Прости, но у меня уже назначена встреча, слава богу! Я гость мистера Каттера.
— Имеешь в виду того головореза и рэкетира? — вздыхает Джо.
— Не обращай внимания на вульгарные прозвища. Мистер Каттер, насколько мне известно, джентльмен, и я буду тебе благодарна, если ты не станешь клеветать на него.
— Я хотел бы использовать нечто большее, чем клевета, для этого большого бабуина! — бормочет Блоу.
Девица смеется.
— Ты? У тебя не хватает сил даже проголосовать, — хихикает она. — Но я не могу терять время. Я уже еду.
Эффи Финк выпархивает, захлопнув дверь за спиной. Редактор смотрит на Джо Блоу, который сидит и пытается поднять лицо с пола, когда оно начинает падать.
— Хью! — ворчит редактор. — Ты и твое супер-зрение, супер-слух и супер-сила! Почему бы тебе не самоутвердиться с ней, ты, супермен?
Джо Блоу качает головой.
— Ты не понимаешь, — говорит он. — Когда я вижу ее, то забываю про себя. Я все забываю. Я боготворю землю, по которой ступают ее туфли с открытыми носками! Кроме того, я не хочу, чтобы она знала о моей силе. Я хочу, чтобы она любила меня таким какой я есть.
Редактор немного смягчается.
— Не расстраивайся, Джо, — советует он. — Я случайно узнал, что ей не нравится этот головорез, с которым она в последнее время тусуется. Просто она подозревает его в том, что он замешан во взяточничестве, чтобы остановить строительство метро. Она идет с ним, чтобы выкачать из него информацию, попытаться раскрыть сделку и получить историю для газеты.
Джо немного оживляется, когда слышит это.
— Понятно, — восклицает он. — Это только бизнес.
— Именно. И этот скандал в метро очень важен.
— Верно, — говорит Джо Блоу. — Сегодня я навестил своих друзей-ученых, Скича и Митча, — с гордостью замечает он. — Я заметил, что крайняя станция метро заканчивается совсем рядом с их Институтом.
Редактор предлагает:
— Почему бы тебе тоже не заняться этой историей? Чем скорее мы узнаем о подземке, тем скорее Эффи покончит с «головорезом».
Джо Блоу так взволнован, что забывает о своей супер-силе. Он вскакивает на ноги и ударяется головой о потолок. А потом грациозно оседает, вместе с дождем штукатурки.
— Я сделаю это, — кричит он. — Я пойду за ней.
— Возможно, она в его квартире, — предполагает редактор.
— В квартире этого рэкетира? Я, должно быть, о… кричит Блоу.
Он бежит к открытому окну. Удар, удар. Редактор наблюдает, как он взлетает.
— Да, это, должно быть, тот самый…. - вздыхает редактор. Но Джо Блоу, захваченный погоней, очень занят. Он налетает на аптеку на углу и врывается в телефонную будку. Каждая унция его новой сверхэнергии дрожит от возбуждения. Он звонит в Институт лошадиных крекеров, между делом разрывая телефонный справочник пополам.
— Алло! — кричит он, когда Скитч берет трубку. — Это Джо Блоу. У вас все еще работает «Рука Морфея?» Хорошо! Обязательно держите машину включенной. Сегодня мне понадобится все, что у меня есть.
Он вешает трубку, проносится через аптеку и трогается с места. Полицейский видит, как он улетает в ночь.
— Эй, ты! — кричит он. — Почему бы тебе не подождать, пока загорится зеленый свет?
Но Джо Блоу уже в миле, приближаясь к большой квартире, где головорез Каттер вешает пальто и пистолет. Через мгновение он сидит на подоконнике снаружи 19-го этажа, используя свое сверхзрение, чтобы заглянуть в комнаты за ним. На диване с головорезом сидит Эфи Финк. Джо Блоу смотрит на знаменитого рэкетира и вздрагивает.
Головорез высотой около пяти футов шести дюймов и весит около 150 фунтов, но он до мозга костей закоренелый бандит. Даже если его рост и вес не так впечатляют, он выглядит очень сильным. Его руки бугрятся мускулами, а набедренные карманы-скобяными изделиями. Он сидит, скрестив ноги, и Джо видит Стилет в левом чулке. Он снял пиджак и отдыхает в пуленепробиваемом жилете, но его галстук аккуратно завязан, чтобы скрыть дубинку, висящую под ним. Головорез Каттер левой рукой приглаживает свои угольно-черные волосы, потому что правая рука вдета в кастет. Эффи Финк, кажется, не замечает такого арсенала у одного человека. Она говорит ему кое-что приятное.
— Должно быть, чудесно быть такой важной персоной, — вздыхает она. — И так много людей интересуются вами.
— В меня стреляют каждый день, — гордо говорит Каттер.
— Вы, должно быть, очень заняты, — шепчет девушка. — Я слышала, вас интересует новое метро.
— Кто тебе это сказал? — настораживается Каттер, его глаза сверкают, как зубы голодной акулы.
— О, птичка нашептала.
— Птичка будет мертвой, если я когда-нибудь поймаю ее, — бормочет Каттер.
— Но разве это не правда? — спрашивает девушка-репортер.
— Не забивай себе голову такими вещами, и она останется у тебя подольше, — говорит Каттер. — Подожди минутку. Я приготовлю нам выпить, это способствует общению.
Он встает и очень медленно выходит, потому что все оборудование давит на него. Эффи Финк не теряет времени даром. Как только он выходит из комнаты, она бежит к столу, пробуя открыть ящики. Они заперты. Потом подбегает к стенному сейфу и пробует открыть его. Он не открывается. Наконец, она видит дверь шкафа и открывает его. В шкафу висят три пальто, два костюма и крупный мужчина с повязкой во рту.
— Иииик! — замечает Эффи Финк.
Она оборачивается. Головорез Каттер стоит в дверях гостиной, наблюдая за ней.
— Не волнуйся, — говорит он, улыбаясь. — Он делает все правильно, вися в шкафу. У меня там есть спрей от насекомых, так что мотыльки его не достанут.
— Но я его знаю, — выпаливает девушка-репортер. — Это Эмброуз Рид, подрядчик, который строит метро.
— Больше не строит, — ухмыляется Каттер. — С этого момента я строю метро.
— Вы похитили его? — шепчет девушка.
Каттер больше не улыбается.
— Жаль, что ты открыла дверь, — говорит он. — Потому что я не люблю, когда люди находят скелеты в моем шкафу. Даже большие толстые скелеты, как у этого Эмброуза Рида.
— Что вы собираетесь делать? — спрашивает Эффи Финк.
— Я расскажу тебе все, — отвечает Каттер. — Да, я похитил Эмброуза Рида на прошлой неделе. Я взял на себя работу по контракту и создаю проблемы с людьми, поэтому работа замедляется. Потому что чем дольше строится метро, тем больше оно стоит. И чем больше это будет стоить, тем больше я заработаю. Понятно?
— Да. — Эффи хмурится. — Но почему вы признаетесь мне во всем?
Головорез смеется.
— Значит, завтра у тебя будет хорошая статья в газете, — отвечает он.
— Вы хотите сказать, что я могу напечатать ее?
Каттер пожимает плечами.
— Ну, может, и нет. Думаю, у меня есть история получше. С небольшим женским интересом, понимаете? Знаешь, как это будет звучать? КРАСИВАЯ ДЕВУШКА-РЕПОРТЕР НАЙДЕНА МЕРТВОЙ В МЕТРО. ЛИЧНОСТЬ НЕИЗВЕСТНА, НО ПОИСКОВИКИ УВЕРЕНЫ, ЧТО ВСКОРЕ НАЙДУТ БОЛЬШЕ ЧАСТЕЙ, ЧТОБЫ СОБРАТЬ ИХ ВМЕСТЕ. Это настоящая история, да?
Девушке трудно ответить на этот вопрос, потому что сейчас она висит вниз головой на плече Каттера, а он хватает ее и зажимает ей рот рукой. Он выбегает из квартиры и направляется к лифту. Джо Блоу, тем временем, очень занят.
Естественно, он хочет спасти Эффи Финк от смерти. Но репортер — всегда репортер. Здесь большая новость, и он должен получить сенсацию. Поэтому, как только Каттер и девица выходят из комнаты, он прыгает в окно и развязывает Мистера Эмброуза Рида. Он выхватывает карандаш и блокнот и получает историю у похищенного подрядчика. Тогда сила Оцепеневшего вступает в игру. Он легко вскрывает все запертые ящики и сейф, вытащив все документы о контрактах на метро. В мгновение ока он звонит редактору газеты и рассказывает свою главную историю.
— Рид говорит, что эта махинация задержит строительство метро на шесть месяцев, — говорит он. — Да, Рид в безопасности, со мной. Эффи Финк? О, Эффи Финк с Каттером в метро. Он собирается разорвать ее на куски или что-то в этом роде. Что? Я должен спасти ее? Неплохая идея.
Джо Блоу, Оцепеневший, поднимает руки, машет на прощание Эмброузу Риду и выпрыгивает в окно.
— Черт возьми! — кричит он снаружи. — У меня хватило ума открыть окно, прежде чем прыгать.
Но нет времени на придирки. Джо Блоу направляется к темному зияющему входу в недостроенный туннель метро. Он ныряет в черную яму и скользит в темноте. Далеко впереди мерцает свет. В сиянии Джо Блоу видит зрелище, которое не имел чести наблюдать со времен немого кино.
Эффи Финк лежит на рельсах метро в туннеле. Она связана по рукам и ногам. Навстречу ей со свистом несется по рельсам большой электрический ручной вагон. На вагонетке лежит большой бочонок тротила, с горящим фитилем. Когда он столкнется с Эффи через секунду или две, от нее останется не так уж много, чтобы любитель головоломок взялся за работу.
Эта ситуация тревожит ее совсем немного, и она издает громкие крики неудовольствия. Дальше по рельсам стоит головорез Каттер, и он не согласен с жалобами Эффи Финк. Он смеется словно гиена.
Джо Блоу, он же Оцепеневший, мгновенно оценивает ситуацию своим супер-зрением. Через секунду тротил уничтожит Эффи Финк. Он бросается вперед. Как бы он ни был быстр, он все еще в сотне футов.
Слишком поздно!
Собрав все свои силы, Оцепеневший открывает рот, тщательно прицеливается в динамитный бочонок в ста футах от него — и плюет на фитиль! Тот шипит и затухает, но вагонетка продолжает движение. Оцепеневший ждет, пока вагонетка не коснется Эффи Финк — так, чтобы колеса перерезали веревки, связывающие ее, и это избавляет его от хлопот.
Затем он подскакивает и толкает машину назад по трассе. Он придает вагонетке мощное ускорение, и та ракетой летит обратно к головорезу. Каттер не может убежать. Он оглядывается в темноте туннеля и оборачивается, когда приближается вагонетка с Оцепеневшим, сидящим на ней. Джо Блоу видит, что Каттер держит в руках. Большой, черный пистолет-пулемет. И он направлен на него. Оцепеневший он или нет, но Джо не думает, что сможет остановить пули. Каттер стреляет, Оцепеневший подскакивает, опускается на ствол пистолета и сгибает его назад, в то время как Каттер стреляет.
Пули входят в Мистера Каттера очень быстро, и он становится от этого очень мертвым. Все это время Эффи Финк использует, чтобы подтянуть чулки и наложить свежий макияж.
— О, Джо, ты просто чудо! — шепчет она. — Ты станешь героем за спасение метро.
Джо Блоу, Оцепеневший, хмурится.
— Метро! — бормочет он. — Совершенно верно. Как раз думал, что же я забыл.
— В чем дело, дорогой? — спрашивает Эффи Финк.
— Уходи отсюда, — приказывает новый Джо Блоу. — У меня много работы.
Эффи Финк покорно идет по туннелю и выходит из недостроенного метро у ближайшего выхода. Джо Блоу поворачивается к стене земли. Он смотрит на часы и вздыхает.
— Боже мой! Уже почти полночь. В любом случае, у меня есть пара часов.
Итак, прихватив одежду, Оцепеневший добирается туннеля и заканчивает строительство метро до утра! Да, всю ночь напролет он роет туннели и копает, таскает подпорки, черпаки, цемент и пробирается под улицами.
К шести утра у него кружится голова, как у косоглазого осьминога в Зеркальном зале. Даже как Оцепеневший, он устает. И это, конечно, должно быть причиной того, что он так запутался и ошибся. Его супер-зрение фиксирует синие отпечатки, в то время как его супер-сила роется в цементе, чтобы построить станцию метро. Вот тут-то он и ошибается. Он зарывается слишком далеко и уходит немного в сторону. На самом деле он попадает в подвал здания. Здание над ним дрожит, и он слышит знакомые голоса, проклинающие его.
— В чем дело? — хрипит он. — Что происходит? Почему я чувствую себя таким слабым?
После этого Джо Блоу теряет сознание. Придя в себя, он смотрит в вытаращенные глаза Сильвестра Скича и Мордехая Митча.
— Зачем ты это сделал? — стонет Митч.
— Что сделал? — стонет в ответ Джо Блоу.
— Раскопал наш подвал и пошатнул здание, — отвечает Скитч. — Когда ты это сделал, «Рука Морфея» подверглась вибрации. Что-то пошло не так, и машина перестала работать!
— Вы хотите сказать, что я разрушил механизм, который контролировал мои сны? — вздыхает Джо Блоу. — Я больше не Оцепеневший?
— Да, — говорит Скитч.
— Но ты герой сегодняшних газет, — утешает его Митч.
Джо Блоу слабо встает.
— Думаю, все кончено. Теперь я снова простой репортер Джо Блоу. Теперь, когда я потерял свою суперсилу, Эффи Финк отвернется от меня.
— Подожди минутку, — говорит Митч. — Никто не должен знать, что ты больше не Оцепеневший. Не говори ей. Она никогда не поймет. Иди к ней сейчас же. Держу пари, она будет твоей рабыней всю жизнь.
Джо Блоу принимает это предложение, кивает и сияет. Он выходит под раннее утреннее солнце с улыбкой на лице. И конечно же, когда он возвращается в офис, Эффи Финк падает на него. Редактор и подрядчик метро вне себя от радости, а Джо Блоу — знаменитый Оцепеневший — герой.
Левша Фип закончил свой рассказ и откинулся на спинку стула. Я кивнул.
— Так вот как строят метро, — сказал я с легким сарказмом.
— Джо Блоу только что сам мне все рассказал, — ответил Фип. — Ты же не думаешь, что он увиливает? И конечно, ты знаешь, что я рассказал стопроцентную правду.
— Даже лучше, — сказал Я Фипу. — Иногда ты правдив минимум на двести процентов.
Он улыбнулся комплименту. Я повернулся и уставился на тощего маленького очкарика Джо Блоу.
— Трудно поверить, что такой коротышка мог сотворить столько чудес, — вздохнул я.
— Ты сам можете увидеть метро. Разве это не доказательство? — сказал Фип.
— Полагаю, что так, — признался я. — Но, кстати, я забыл задать тебе вопрос.
— Валяй, — сказал Левша Фип.
— Почему у твоего друга Оцепеневшего повязка на голове?
— А, это? — Фип улыбнулся в ответ. — Кажется, он женился на этой девушке Эффи Финк, и она вышибает из него всю дурь.
Когда я пришел перекусить, в ресторане Джека было очень людно. Я заказал и получил лед, затем начал грызть его, сидя с газетой перед носом. Внезапно вилка порвала бумагу и погрузилась в мою тарелку. Чья-то рука подняла мою чашку с кофе.
— Эй! — сказал я.
— Привет, — ответил Левша Фип, заглядывая в отверстие, оставленное вилкой. — Извини, пожалуйста, здесь так тесно, что я совершил ошибку.
Долговязый проныра подарил мне обезоруживающую улыбку, когда поднес вилку к губам.
— Что это за штука? — взорвался Фип, почувствовав вкус во рту.
— Китайское рагу, — ответил я.
Левша Фип со стуком положил вилку.
— Фу, какая гадость! — объявил он. — Это рагу причиняет мне боль. Его не следует подавать. Рис — это нехорошо. Чай не для меня. И вообще вся китайская еда — сплошной жир!
— Почему же коммунистический Китай — наш союзник? — возразил я.
— Я бы не поехал в Китай за впечатлениями, — настаивал Фип. — Конфуций велел держаться подальше от таких вещей.
— Что ты знаешь о Китае?
Фип нахмурился.
— Ну, может быть, весь Китай не так уж плох. Я никогда не ловил кайфа в Шанхае и не бил в гонг в Гонконге. У меня даже не было интрижек в Пекине. Но есть одно место, которое я не переношу.
— Ты едва ли что-то переносишь, — пробормотал я себе под нос. Но вслух сказал: — Где это, Левша?
— Ну… Рангун.
— Рангун? Но Рангун не в Китае. Это в Бирме, — сказал я ему.
— Бирма. Для меня Бирма — это только бритье, — сказал Левша Фип. — Но при этом довольно опасное.
— Значит, ты недавно бывал в Рангуне? Он занят японцами, не так ли?
— Подожди минутку. Я не говорю, что посещал этот Рангун. Кстати, Рангун прислал мне кое-что. И я не знаю, занят ли он японцами. Но там все равно есть какие-то демоны. И они, конечно, показали мне себя во всей красе.
— Что все это значит? — Я навострил уши. — Ты сказал, что получил что-то из Рангуна? И в этом замешаны демоны?
— Я получил достаточно, — ответил Фип. — И был в этом замешан. Это удивительная китайская головоломка из всех, которые ты когда-либо слышал.
— Я не слышал об этом.
— Ну значит услышишь прямо сейчас, — пообещал мне Левша Фип.
Это был главный сигнал к отступлению.
— Как-нибудь в другой раз, — сказал я. — Сейчас мне нужно поговорить с одним человеком насчет собаки.
— Именно так все и началось, — сказал Фип, решительно толкая меня в кресло кончиком вилки. Он ткнул в меня палец, пронзил злобным взглядом и начал рассказывать.
Как я уже сказал, все началось однажды, когда я увидел человека с собакой. Поэтому я направил свои стопы вниз по улице к офису Дока Лессгленда. Лессгленд — хороший мастер по педикюру, хотя его единственная область работы — пятки. Ну, к моему приходу его офис был довольно переполнен, так что я сажусь и беру экземпляр одного из тех журналов 1904 года и готовлюсь выяснить, кто выигрывает Мировые серии или во что они там играли. Довольно скоро я поднимаю глаза, когда дверь открывается, и вижу какую-то хромающую личность.
— Ударь меня молния, — бормочу я, — если это не доктор Фу Манчи собственной персоной.
По крайней мере, вошедший тип очень на него похож. Потому что ростом он шесть футов три дюйма, чрезвычайно желтый, с лысой головой и животом, точь-в-точь как у этих буддийских статуй. На самом деле, я почти готов вставить ароматическую палочку ему в уши, просто чтобы посмотреть, задымится ли она. Но не пойми меня неправильно — я испытываю к этому китайскому персонажу только сочувствие, потому что он выглядит так, словно страдает от тяжелого случая Лаймхаус-блюза. Он ковыляет внутрь и со стоном и криком садится на стул. Стон исходит от него, но крик издают пружины кресла, под давлением 300 фунтов этого живого китайского фарфора.
Я смотрю на ногу этого нежного азиата, вижу большую повязку и качаю головой.
— Не повезло, — замечаю я.
Он заставляет себя улыбнуться.
— Несчастные случаи — не проблема, если они не случаются, — говорит он.
Я впитываю эту китайскую философию.
— Что с вашей ногой? — спрашиваю я. — Уронили на нее тяжелый сейф?
— Сейф безопасен, пока он не открыт, — отвечает он. — Но нет, это не сейф упал на мою скромную ногу. Это драгоценность.
— Драгоценность?
— Жемчужина чистейшего луча безмятежности, — отвечает он.
Я сижу с открытым ртом, пытаясь дать мозгу немного воздуха. Потому что даю некоторую волю фантазии. Представь себе драгоценный камень настолько большой, что можно повредить ногу, когда уронишь его на пальцы ноги! Здесь, я полагаю, есть тема, которую стоит развивать. Кто-то должен присматривать за драгоценностями и вещами парня, чтобы он все время не ронял их и не причинял себе боль. Может быть, я смогу найти работу, таская золотые слитки для этого Чарли из Чайнатауна.
— Очень жаль, — сочувствую я.
— Драгоценные камни могут сломать мне кости, — отвечает он.
— По какой-то странной причине этот ювелирный бизнес меня заинтересовал, — говорю я ему. — Никогда не думал, что есть драгоценности настолько большие, что способны причинить кому-то вред. На самом деле, я бы не возражал против дождя из изумрудов или рубинов.
— Но поймите меня правильно, — мурлычет китаец. — Это не настоящий камень упал мне на ногу.
Ага, вон оно как! Он просто уронил фальшивый кусок стекла на пальцы. Я стону от отвращения.
— Нет, — продолжает он. — Естественно, это всего лишь имитация. Я рассматривал уменьшенную копию — потому что настоящий драгоценный камень во много раз тяжелее.
Настоящая драгоценность! Значит, она все-таки существует! Я снова сажусь и внимательно слушаю.
— Конечно, будет трудно вырвать его из идола, — продолжает китаец. — И идол будет оскорблен.
— Я оскорбил бы любого за ничтожное состояние, — отвечаю я.
— Но божество идола… — говорит китаец.
Потом останавливается и пристально смотрит на меня.
— Кто вы? — спрашивает он. — У меня такое чувство, что вы посланы мне с небес.
— Меня зовут Левша Фип, — говорю я ему. — И я прибыл сюда прямо из бильярдной Болтуна Гориллы.
— Еще лучше, — улыбается китаец. — Позвольте представиться. Я Джек Фу Гроан, владелец гастрономического дворца Ху-Фунг-Гу.
Это меня удивляет. Какое отношение владелец китайской забегаловки имеет к дорогим украшениям? Но Джек Фу Гроан объясняет все это в нескольких коротких словах.
— Я понимаю, что это может удивить вас, — признается он. — Ничто так не удивляет, как неожиданность. Особенно если это поразительно.
— Давайте короче, — предлагаю я.
— Видите ли, у меня есть брат в Рангуне, — говорит он мне. — Да, брат мой, Уан Лоу Гроан — верховный жрец Великого храма. И теперь, когда проклятые японцы оккупировали город, сокровища Великого храма в опасности. Итак, у моего брата хватило присутствия духа, чтобы послать храмовые сокровища сюда, ко мне. Одно из этих сокровищ — знаменитый идол бога Сквота.
— Что?
— Сквот, — говорит он. — И это божество, гигантская фигура из кованой бронзы, имеет священное сокровище во лбу — два гигантских кроваво-рубиновых глаза. Два рубиновых глаза размером с большое яблоко.
— Тогда почему вы хотите выжать яблочное пюре из божества? — спрашиваю я.
Джек Фу Гроан одаривает меня сладкой улыбкой.
— Не стройте из себя глупца, — предлагает он. — Мы с вами образованные люди. Мы не верим ни в суеверия, ни в проклятия, ни в языческую чепуху. Кроме того, мой брат мертв. Сегодня об этом до меня дошли слухи. Сокровище по праву принадлежит мне. Я не поклоняюсь Сквоту и не боюсь проклятия. Почему бы не взять рубины?
— Почему бы и нет? — повторяю я.
— Вот почему мне повезло, что я встретил вас. Вы производите впечатление сильного, крепкого человека, мистер Фип.
— Я могу заменить свой вес военными марками, — говорю я ему.
— Тогда вы как раз тот человек, который может мне помочь. Наверное, я слишком неуклюж. Я заранее заказал имитацию драгоценного камня, чтобы заменить один из глаз идола, и сразу же уронил его на ногу. Теперь, когда настоящий идол здесь, мне никогда не удастся безопасно выколоть глаза, не говоря уже о том, чтобы распаковывать вещи без какой-нибудь неловкой травмы. Так что вы скажете, мистер Фип? Не могли бы вы помочь мне достать рубины? Если вы это сделаете, вас ожидает небольшое вознаграждение.
— Я за, — отвечаю я.
— Естественно, все это должно оставаться строго конфиденциальным. Это секрет.
— Молчание без насилия, — обещаю я.
— Ну тогда, — Фу Гроан встает, — давайте немедленно отправимся в путь. Нельзя терять времени.
— А как же ваша нога?
— В другой раз. Как только я получу эти рубины в руки, я буду танцевать от радости.
— Тогда приготовься, брат, — отвечаю я. — Потому что я собираюсь поиграть с камешками.
И мы отправляемся в Дворец Ху-Фунг-Гу имени Китайского рагу или как его там. Оказывается, это очень грязная вилла в очень бедном районе города. На самом деле, это местечко находится рядом с бильярдной Болтуна Гориллы, делающей район чрезвычайно мерзким. Конечно, снаружи дворец не выглядит процветающим, и не видно достаточного количества клиентов внутри, чтобы начать игру в пасьянс. Все, что я вижу в тени — это маленький высохший человек в засаленном смокинге.
— Есть дело. Опиум? — спрашивает Фу Гроан этого маленького парня.
Опиум качает головой. Фу Гроан поворачивается ко мне и шепчет:
— Я называю его Опиумом, потому что он полный дурень.
Он ведет меня между столиками, пока мы не подходим к маленькой двери с нарисованным на ней драконом. Он проходит, включает свет и манит меня за собой. Я вхожу.
Комната за ней очень большая, почти такая же большая, как весь ресторан. И он заполнен до потолка большими упаковочными коробками и ящиками.
— Сокровища храма, — шепчет Фу Гроан. — Вазы, статуэтки, алтари, церемониальные драпировки, резьба, керамика, урны. Целое состояние. Но кому нужно небольшое состояние? Мы с тобой заинтересованы в больших ставках. Давай сейчас же откроем вон тот большой ящик, в котором находится священный идол Сквота.
— Есть инструменты? — спрашиваю я, глядя на ящик.
Он довольно большой. Чтобы открыть его, потребуется, по крайней мере, стамеска, но для меня это ничего не значит, потому что в некоторых кругах я известен как настоящий медвежатник.
— Угощайся, — говорит Фу Гроан, взмахнув толстой рукой. — Долото, пила, молоток — все, что угодно. Прошу тебя проявлять большую осторожность, чтобы не повредить идола.
— Я сделаю это легко и бережно, — обещаю я и принимаюсь за работу.
Это потрясающая задача, но в конце концов я снимаю доски и укладываю на пол, а за ними вижу великого идола Сквота. Я удивленно отступаю. Да, тут есть на что посмотреть. Идол назван Сквотом очень метко, будучи приземистой фигурой со скрещенными ногами внизу. Несмотря на это, он выше пяти футов. Он очень похож на Джека Фу Гроана, только с большим количеством сала на боках и в два раза тверже.
У него очень злое лицо, как у борца, которого вышвырнули с ринга и посадили на кол, а не на колени, и его бронзовый рот открыт, показывая большие бивни из слоновой кости. Но ни я, ни Фу Гроан не теряем времени, глядя на его тело и лицо. Мы смотрим в глаза — два рубина. Вот они, пылающие, как раскаленные угли, по обеим сторонам от носа Сквота. Кроваво-красные рубины, вырезанные в красивых гранях, с двумя зрачками, зафиксированными в глазах, так что они, кажется, смотрят так, будто Сквот жив.
— Хороши камешки, — замечаю я Фу Гроану. — Никогда раньше не видел драгоценных камней такого размера.
— Отлично, — возбужденно стонет Фу. — Они принесут целое состояние. Теперь ты должен взять их и заменить этими стеклянными копиями.
Он шарит в углу и приносит куски граненого стекла, которые пойдут на замену. Это и впрямь точные имитации.
— Сделаны по фотографиям и описанию, которое прислал мне брат, — объясняет Фу Гроан.
Что касается меня, то я готов вцепиться когтями в рубины. Но Фу Гроан кашляет и останавливает меня на минуту.
— Да, кстати, — говорит он. — Ты ведь не суеверный?
— И да, и нет, — отвечаю я. — Я не хожу под лестницами, потому что они могут упасть на меня. Мне не нравится, когда черная кошка перебегает дорогу, потому что я могу споткнуться об нее. Я бросаю соль через плечо и не вынимаю ее сначала из солонки, когда вижу кого-то, кто мне не нравится. Но я не верю в призраков, оборотней, вампиров или конгрессменов.
— Прекрасно, — говорит Фу Гроан. — Потому что тогда тебя не будет беспокоить проклятие этого идола.
— Проклятие? Меня проклинали много раз, но только в играх в кости.
— Это проклятие немного другое. Оно гласит, что тот, кто снимет камни с идола Сквота, заставит его ожить и искать свои глаза.
— Ожить статую? — хихикаю я. — Это очень забавно. Индейцы из сигарных магазинов не курят, а манекены на окнах не задергивают шторы.
— Я рад, что ты так к этому относишься, — замечает Фу Гроан. — Так что давай, вынимай рубины.
— Подожди минутку, — напоминаю я ему. — Сейчас самое время уладить некоторые детали. Например, сколько я получу за это и когда?
Он улыбается.
— Как насчет ста долларов? — предлагает он.
— За рубины, которые стоят целое состояние?
— Прямо сейчас, — говорит он, размахивая пачкой банкнот.
Я забираю их у него из рук. Размахивая руками, я нервничаю.
— Договорились, — говорю я. — Может, я и сглупил насчет этих рубинов, но синица в руках лучше, чем журавль в небе.
Поэтому я протягиваю руку и вынимаю рубиновые глаза. Поймите, это всего лишь эксперимент, потому что я собирался выковырять их зубилом. Но первый же рубин падает прямо мне в руку! А потом второй! Я стою, держа их, и почти падаю на колени от навалившейся тяжести. Что все это значит? Почему Фу Гроан заплатил мне сотню только за то, чтобы вытащить эти два камня? Потом я оборачиваюсь и вижу ответ.
Ответ вытягивает бронзовые ноги и встает. Ответ шарит в воздухе длинными бронзовыми руками. Ответ щупает пальцами свои пустые глазницы. Ответ в том, что идол Сквот теперь жив! Жив и здоров! Я почти ловлю один удар ниже экватора от бронзовой ноги.
— Ой! — замечаю я, подпрыгивая на два фута и грациозно опускаясь на пятки. — Посмотри на него!
Фу Гроан смотрит. Его глаза вылезают из орбит, как рубины из глаз Сквота.
— Это правда… проклятие правда — он жив! — стонет Фу.
— Я скажу, что он жив, — соглашаюсь я, уклоняясь от очередного пинка. — Но почему бы тебе не предупредить меня, что он мастер джиттербага?
— Откуда мне знать? — отвечает Фу Гроан. — Я должен уйти отсюда с драгоценностями, пока он не обнаружил их.
— И оставить меня наедине с этим бронзовым экспертом по буги-вуги? Ни за что на свете.
— Нет, клянусь жизнью, — говорит мне Фу Гроан. — Возьми его глаза. Поэтому проклятие падает на тебя. Если ему вернут глаза, он убьет тебя. Поэтому я предлагаю тебе не выпускать его из виду. Забери его — он весь твой.
Это предложение вызывает у меня прилив горя. Неужели меня оседлают живой бронзовой статуей в качестве марионетки? Кажется, все было спланировано, потому что Фу Гроан внезапно ныряет к двери с рубинами в руках. И я не могу его остановить. Потому что в это время нахожусь на люстре, держась подальше от идола Сквота. Идол далеко не празден со своими бронзовыми ногами, и я не собираюсь рисковать. Так что я болтаюсь на люстре, идол шарит подо мной, а Фу Гроан стоит в дверях, ухмыляясь.
— Знаешь, — говорит он, — это напоминает мне одну историю.
— У меня нет времени на шутки, — кричу я.
— Эта история не шутка. Думаю, тебе будет интересно. Рассказ называется «Ночь в гостинице», автор Лорд Дансени. Вообще-то это пьеса, если быть точным.
— Мне нужна помощь, а ты болтаешь о драмах, — задыхаюсь я. Но Фу Гроан продолжает с ухмылкой.
— Речь идет о трех моряках, которые украли глаз у идола — такого же, как этот. Идол возвращается и забирает свой глаз, затем убивает моряков одного за другим. Так похоже!
— Ой, как здорово! — соглашаюсь я, качаясь на люстре. — Как раз то, что мне нужно, чтобы взбодриться. Вырвал глаза, да? Ну, я всегда говорил, око за око.
Что, в конце концов, вполне уместно. Потому что в этот момент идол Сквот внезапно бросается через всю комнату на Джека Фу Гроана и хватает рубины бронзовыми лапами.
Фу Гроан замечает бросок вовремя. Он выскакивает за дверь и захлопывает ее за собой. Идол бежит прямо в него, будучи слепым. Из коридора доносится хихиканье Фу.
— Эй! — кричу я. — Куда ты идешь?
— Отправляюсь разбогатеть, — кричит Фу Гроан. — Теперь рубины у меня, а идол у тебя. Достаточно справедливо?
— А как же моя доля? — спрашиваю я.
— Сто долларов — вот твоя доля, — кричит Фу Гроан.
С грязным смешком Фу Гроан убегает по коридору. И я остаюсь висеть в воздухе с идолом, ожидающим подо мной.
— Что мне теперь делать? — стону я.
— Да, что делать? Что делать? — говорит глубокий голос.
Я смотрю. В комнате больше никого нет. Только идол. Идол! Конечно же, глубокий голос гремит снова.
— Что делать? Ты, парень, получил мои глаза? Да? Нет? Может быть? Возможно? Вероятно?
Я не могу поверить своим ушам. Но я вижу, как шевелится бронзовый рот, и голос доносится из-за бивней.
— Ты можешь говорить! — шепчу я. — Как так?
— Почему бы и нет? Я жив, да?
Это такой же хороший ответ, как и любой другой.
— Где мои глаза, парень? — снова гремит идол.
— Не здесь, приятель, — говорю я Сквоту. — С таким же успехом можно отказаться от поисков.
— Как я найду глаза, когда ничего не вижу? — спрашивает идол.
— Подожди минутку. — У меня есть идея. — Может быть, я смогу помочь тебе найти глаза, если ты не подведешь меня.
— Ты поможешь? Конечно, спускайся. Я не причиню тебе вреда.
Это не очень хороший расклад, но для меня звучит мило. Я спрыгиваю с люстры и становлюсь перед Сквотом.
— Теперь слушай, Сквотти, приятель, — говорю ему. — Я помогу тебе найти глаза, но ты не можешь отправиться на поиски в таком виде.
— Что ты имеешь в виду?
— Ну, ты слишком бросаешься в глаза. Если я одену тебя немного и дам темные очки, ты сможешь пройти в толпе — пьяной толпе, во всяком случае. Стоит попробовать.
Сквот все это выслушивает.
— Значит, мы будем охотиться за парнем с глазами, а я разорву его на куски?
— Конечно, конечно, — соглашаюсь я, хотя не думаю, что дипломатично говорить Сквоту, что я тот самый парень, который вытащил у него глаза.
— Посмотрим, что я смогу найти, — предлагаю я.
Я вальсирую к шкафу и возвращаюсь с одеждой Фу Гроана. Повезло, что он весит все триста фунтов, но даже так приходится попотеть, чтобы напялить штаны и пальто на это бронзовое тело. При этом Сквот ерзает, не привыкший к одежде. Но в конце концов я одеваю его и обуваю. И тут мне в голову приходит еще одна блестящая идея. Я вытаскиваю стеклянные имитации и вставляю их Сквоту в глазницы.
— Теперь ты видишь? — спрашиваю я.
— Конечно, — гремит Сквот. — Довольно темно, но я вижу немного. Должно быть, это ты.
Я роюсь в ящике комода и достаю темные очки, которые надеваю поверх рубинов. Затем натыкаюсь на парик Фу Гроана. Я надеваю его на уродливый рот идола, как усы, чтобы скрыть клыки цвета слоновой кости. Это помогает. Сквот теперь похож на большого китайца. Может быть, полуслепого. Но это больше, чем я надеялся вначале.
— Вот и готово, — говорю я ему. — Теперь мы можем выйти и осмотреться. Но только помни, что говорить буду я. Куда бы мы ни пошли, держи рот на замке и делай, что тебе говорят. Мы не хотим рисковать.
— Я тебя понял, — говорит Сквот.
— Помни, — предупреждаю я. — Молчи.
Это очень хороший совет, потому что слова не успевают слететь с моих губ, как дверь внезапно открывается. Нет, это не Джек Фу Гроан возвращается с раскаянием и рубинами. В дверях стоит совершенно незнакомый человек. Или, скорее, не совсем незнакомец. Он одет как бродяга — особенно неряшливо. Сам человек худ и грязен. Но он очень мило улыбается мне и роется в кармане.
— Моя визитка, — говорит он. — О боже, я забыл свою визитную карточку.
Он больше похож на того, кто потерял доску для сэндвичей. Я ничего не говорю. Он запускает руки в карманы — они показываются из дырок — и снова улыбается.
— Это не имеет значения, — щебечет он. — Ты, наверное, знаешь, кто я. Меня зовут Джеркфинкл. Отис Джеркфинкл.
— Отис Джеркфинкл, — повторяю я. — Нет, я вас не знаю.
— Но ты же мистер Фу Гроан, не так ли?
— Да, только… — отвечаю я. — Вовсе нет.
— Жаль, — говорит этот Отис. — Я должен немедленно найти мистера Фу Гроана. Я куратор, знаете ли.
— Хорошо, — говорю я ему. — Я и сам кредитор.
Джеркфинкл смотрит на Сквота в новой одежде.
— Это случайно не мистер Фу Гроан? — спрашивает он.
— Никакого скрипучего английского, — гремит идол.
— Извини, брат, — говорю я, выталкивая Отиса из комнаты. — В другой раз.
— Это ужасно важно, — настаивает он. — Я хочу сказать вам, что я куратор, и что я…
— Ну, если ему понадобится куратор, я скажу ему, — огрызаюсь я.
И захлопываю дверь. Потом поворачиваюсь и сажусь на корточки перед Сквотом. Это требует много усилий, потому что он представляет собой удручающее зрелище с его темными очками, фальшивыми усами и бронзовой кожей, виднеющейся из концов пиджака и брюк. Хотел бы я найти способ избавиться от него. Во-первых, я не хочу всю оставшуюся жизнь нянчиться с полуслепой живой статуей. И во-вторых, если он когда-нибудь узнает, что я тот парень, который забрал его рубины, я, вероятно, проведу остаток своей жизни мертвым. Это ужасная проблема, но я должен как-то от него избавиться. Тогда меня посещает идея. Болтун Горилла! Перед вами персонаж, который может распоряжаться практически кем угодно. Он — парень, который управляет бильярдной в конце улицы. Он также курирует бутлегеров, фальшивомонетчиков, и все остальное вне закона, что вы можете вообразить.
Обычно я держусь подальше от Гориллы и его дел, потому что лично я очень законопослушен с тех пор, как получил справку из исправительной школы. Но это совершенно особый случай, и он требует человека не слишком щепетильного. Итак, Болтун Горилла — просто парень, потому что он думает, что этика — это название автомобиля, который выпускали около пятнадцати лет назад. Я решаюсь и делаю движение, чтобы присесть на корточки.
— Давай, пошли.
Идол топает по полу бронзовыми ногами.
— Успокойся, — предупреждаю я его. — Держись за меня. Помни — следуй за мной и держи рот на замке.
— Ладно-ладно, — ворчит он.
Держась за мою руку, он выходит из Дворца Китайского рагу и идет за мной по улице.
В таком районе, как этот, никто не обращает на него внимания. Через несколько минут мы подходим к бильярдной.
— Подожди здесь, — предлагаю я, оставляя Сквота стоять на тротуаре. Я захожу внутрь. Как всегда здесь околачивается обычный набор бродяг, но я не вижу самого большого из них. Поэтому подхожу и тычу какого-то парня в ребра.
— Где Болтун? — спрашиваю я.
Он бросает на меня взгляд, без которого я могу обойтись.
— Не болтай чепухи! — срывается он. — Где может быть Болтун, когда сегодня вечером состоится большой матч?
— Какой большой матч? Он что, собирается дать кому-нибудь жару?
— Реслинг, конечно, — говорит мне парень. — Болтун сейчас в спортзале тренирует своего мальчика.
Все это для меня мало что значит. Но я думаю, что ничего не остается, как выскочить наружу и направиться в спортзал. Чтобы сделать длинную историю короче, так я и поступаю. Десять минут спустя я вхожу в гимнастический зал Луи — здесь женщинам вход воспрещен, курить запрещено, вход воспрещен. И там, рядом с рингом сидят Болтун Горилла и Луи. Они болтают друг с другом со скоростью мили в минуту и какое-то время даже не замечают меня.
Наконец я привлекаю внимание Гориллы, бросая на пол четвертак. Когда он ныряет за монетой, я наступаю ему на пальцы, и он поднимает голову.
— Это я — Левша Фип! — говорю ему.
Он свирепо смотрит на меня и говорит:
— Уходи, у меня совещание.
— В чем дело, Болтун? Я хочу поговорить с тобой.
— Не стоит беспокоиться. Я связан с этим промоутером.
Он указывает на Луи. Это озадачивает меня, потому что этот Луи ни разу не промоутер — на самом деле он выглядит так, как будто даже не продавал еду в любой забегаловке.
— Что это за поединок? — спрашиваю я.
Болтун усмехается.
— А тебе какое дело? Разве у меня и так мало неприятностей, если я не расскажу их тебе? Разве это не достаточно сложно, что у меня сегодня большой бой на деньги, и лучший борец в мире связан контрактом со мной?
— Звучит не так уж плохо, — говорю я.
— Так и есть, — рычит Болтун. — Видишь, сегодня бой? И мой мальчик в отличной форме, видишь? Только я не могу заставить никого бороться с ним, понимаешь? Другой парень отступил, видишь? И это принесет мне убытки, понимаешь?
Я ничего не вижу, потому что он тычет мне пальцем в глаз. Но я могу думать — и достаточно быстро. Это меняет мои планы. Я вдруг внимательно смотрю на Сквота, стоящего в углу, где я его оставил. И ко мне приходит идея.
— Понимаю, — начинаю я. — Вот почему я пришел. У меня есть соперник для твоего борца.
— У тебя есть «что» для чего?
Это говорит новый голос. Я оборачиваюсь и смотрю на шесть футов и шесть дюймов живой говядины. Мне ухмыляется огромный бык. Он носит борцовские трусы и бороду.
— Познакомься с Мускулистым Моррисом, — говорит горилла Габфейс. — Он мой борец.
— С удовольствием, — вздрагиваю я, протягивая руку. Мускулистый Моррис очень осторожно хватает ее и пытается оторвать от моего запястья.
— Хочешь сразиться со мной? — спрашивает Мускулистый Моррис.
— Только не я, — поспешно рявкаю я. — Но у меня есть против тебя китаец.
— Подними его, и я брошу, — говорит Моррис. — Где он?
— Вон там, — говорю я, указывая на Сквота. Болтун, Луи и Мускулистый Моррис уставились на него.
— Этот жирный недотепа? — глумится Болтун.
— Похоже, он пьян в этих темных очках, — смеется Луи.
— Кто этот громила? — усмехается Мускулистый Моррис.
— Это он, — торопливо кричу я. — Он объявлен головорезом из Рангуна. Лучший борец в Китае.
— Я сомневаюсь, что он смог бы сделать даже полу-нельсон, — говорит Горилла.
— Полу-нельсон? Посмотрите на эти руки и ноги! У него есть что-то новенькое — двойной Нельсон, — настаиваю я.
— Ну, — говорит Луи. — Мы должны найти кого-нибудь.
— Почему бы и нет? — усмехается Мускулистый Моррис. — Я свяжу его так, что понадобятся три бойскаута, чтобы освободить.
— Как насчет небольшой тренировки? — спрашивает Горилла.
— Нет, — отвечаю я. — Он в полном порядке. Какова цена?
— Сто, — говорит Горилла.
Обычно я бы немного поторговался, но мне не терпится получить такую возможность. Поэтому я говорю «хорошо» и устраиваю детали. Затем я выхожу со Сквотом очень счастливым, потому что сегодня Мускулистый Моррис борется с Головорезом из Рангуна. И если я не ошибаюсь, меня больше не будет беспокоить живая статуя. Но я ошибаюсь. Я скучаю по нему в тот вечер на борцовском матче.
Мы попадаем туда пораньше. Я покупаю пару плавок для Сквота и провожу его в раздевалку. Кроме этого, я ничего ему не говорю.
— Я дерусь сегодня вечером? — спрашивает он.
— Конечно, — отвечаю я. Но не даю никаких инструкций или заданий. Я хочу, чтобы он оставался таким же неуклюжим, как всегда, и я знаю, что он не может видеть дальше десяти футов.
Поэтому я очень рад, когда толкаю его на ринг и диктор объявляет толпе о главном поединке между Мускулистым Моррисом и Головорезом из Рангуна. Это мое последнее счастье в этот вечер. Потому что звонит колокол, Мускулистый и Громила выходят из своих углов, и борьба продолжается. Мускулистый быстро вылетает из ринга. Он возвращается быстрее. Мускулистый снова вылетает. Он возвращается снова. Я протираю глаза. Что происходит? Это очень просто. Бронзовый идол Сквот просто стоит в центре ринга. Он не может видеть Мускулистого, пока тот не приблизится. Когда он замечает его, он просто поднимает одну ногу и пинает Мускулистого. И бронзовая нога просто отбрасывает соперника назад в угол. Толпа орет, а Мускулистый занимает новую позицию. Он входит, пригибаясь. Но Сквот к этому готов. Он берет мускулистого Морриса на бронзовые руки и вальсирует с ним минуту. Потом ему это надоедает, и он начинает щуриться. Он что-то ищет — что именно, я не знаю.
Тогда я догадываюсь. Он просто думает, куда его бросить. Он выбирает место примерно в сорока футах от нас и пускает соперника в полет. Двести пятьдесят фунтов чемпиона-борца пролетают над головами толпы и приземляются прямо на балконные сиденья.
— Эй! — пронзительно кричит рефери. Сквот оглядывается, вздрагивает и видит рефери позади себя. Естественно, поскольку я ничего ему не говорил, он не понимает происходящее. Рефери для него просто еще один борец. И, будучи легче, рефери проплывает шестьдесят футов и приземляется в галерее.
— Прекрати это! — кричит Болтун Горилла, перелезая через канаты.
Сквот тянет к нему бронзовые руки. Он делает один-единственный выпад и подхватывает Болтуна на бегу. Он начинает раскачивать его.
— Стой! — кричу я из-за веревок.
Сквот — очень послушная личность. Он останавливается прямо там, где стоял, и бросает Гориллу на пол. Он роняет его довольно сильно, потому что голова Гориллы проходит прямо сквозь брезентовый пол ринга. Остальная его часть застряла и просто извивается в воздухе. Это выглядит очень смешно, но не для толпы. Они кричат и вопят, и несколько мальчиков впереди готовятся подняться на ринг. Я быстро хватаю Сквота за руку.
— Давай, нам надо бежать! — кричу я.
И мы это делаем. Вниз по проходу и из кабака, с толпой по пятам.
— Беги быстрее, громила!
Мы выскакиваем на улицу как раз вовремя. Я бросаюсь за ближайший угол. Там ждет такси.
— Сюда, — выдыхаю я. Мы забираемся внутрь. Такси отъезжает. — Водитель, — зову я. — Отвези нас к…
— Он знает, куда везти, — говорит мягкий голос.
Я оборачиваюсь. Джек Фу Гроан улыбается мне. В руке у него револьвер, и револьвер не улыбается. Он просто пристально смотрит на меня своим маленьким черным глазом.
— Верно, — говорит Джек Фу Гроан. — Сиди очень тихо. И скажи своему кумиру, чтобы тоже сидел спокойно. Никакой борьбы, никаких шуток, или я поставлю тебе свинцовые пломбы.
Я не согласен на это предложение о любительской стоматологии, поэтому сижу на месте и говорю Сквоту, чтобы сделал то же самое.
— Как же так? — спрашиваю я, когда такси отъезжает.
— Я увидел объявление в газете, и понял, кто этот Головорез из Рангуна, — говорит Джек Фу Гроан.
— Это я могу понять, — отвечаю я. — Но зачем тебе Сквот? Ты говорил мне забрать его.
— Забрать миллион долларов? Ты настолько нелеп, что кажешься глупцом, — улыбается Фу стон.
— Миллион долларов?
— Возможно. Некоторые большие суммы, как эта. Вот что готов предложить мистер Отис Джеркфинкл.
— Тот парень, который ищет тебя и утверждает, что он куратор?
— Именно. Отис Джеркфинкл — хранитель богатого частного музея. Узнав, что у меня есть эта коллекция сокровищ восточного искусства, он ищет меня, чтобы предложить огромную сумму денег за идола бога Сквота. Так что, боюсь, мне все-таки придется снова отнять у тебя кое-что.
Примерно в это время мы подъезжаем к закусочной и выходим в переулок. Таксист не видит револьвера, но я вижу, поэтому стою очень тихо, и Сквот тоже. Мы снова заходим в маленькую комнатку на заднем дворе. Я вхожу, и Фу Гроан следует за мной. Сквот стоит снаружи.
— Теперь отпусти меня, — говорю я.
— После того, как я позвоню Джеркфинклу и скреплю договор, — мурлычет Джек Фу Гроан. — А пока ты останешься здесь и будешь охранять их.
Он достает рубины и кладет их на стол. Потом уходит.
— Сквот снаружи, — говорит он мне.
— Почему бы не принести статую сюда, пока я жду? — предлагаю я.
Он улыбается.
— Нет, друг мой. Ты знаешь старую поговорку: «Дьявол найдет работу рукам идола». Прощай.
И он выбегает, запирая за собой дверь. Я слышу шепот в зале, потом тишина.
— Подойди, Сквот! — кричу я через дверь. — Сломай замок и выпусти меня.
Нет ответа.
— Сквот… выпусти меня отсюда!
Вдруг я слышу глубокий раскатистый смех.
— Выхода нет, — хихикает Сквот. — Я охраняю тебя. Человек сказал мне, кто ты. Ты парень, который украл мои глаза. Довольно скоро он вернется. Я заставлю тебя заглянуть мне в глаза. Тогда я разорву тебя, вор-похититель, на мелкие кусочки!
— Но мы же друзья, Сквот! — уговариваю я. — Разве я не позволял тебе бороться и все такое?
— Ты отдашь мне глаза, и я поборюсь с тобой довольно скоро. Я поборюсь с тобой до смерти.
Я вздрагиваю и смотрю на рубины. Большие драгоценности светятся на мне, сверкающие и полные огня. Они смотрят на меня, как глаза. Глаза Сквота. Они подмигивают мне. Как глаза двойника.
Я думаю о том, что ждет меня там — об этом бронзовом идоле, огромном и ужасном, с большими руками и длинными клыками. Он может говорить смешно, но в его действиях нет ничего смешного. Это демон. И он хочет добраться до меня. Черт бы побрал его глаза! Его глаза… я снова смотрю на рубины. Но времени на разглядывание не так уж много. Фу Гроан движется быстро. Не успеваю я опомниться, как он возвращается. Все еще один, если не считать его маленького друга, револьвера. И, конечно, Сквот вместе с ним. Фу Гроан закрывает дверь.
— Теперь я могу идти? — сглатываю я. Он улыбается. Да, это двойной крест.
— Еще одно, мистер Фип, — говорит он мне. — Естественно, сделка, которую я заключаю с Джеркфинклом, предполагает, что у идола изначально рубиновые глаза. Так что, если ты не возражаешь, положи их обратно?
Почему я должен возражать? Это значит, что меня убьют. Так я говорю Фу Гроану.
— Я убью тебя сейчас, если ты этого не сделаешь, — напоминает мне Фу Гроан.
И тычет мне в спину револьвером. Поэтому я снимаю со Сквота одежду и стеклянные побрякушки. Я стягиваю усы, и коренастый снова становится бронзовым идолом — живым бронзовым идолом с пустыми глазницами. Его рот открыт, и я вижу блестящие клыки. Его руки сжимаются и разжимаются в ожидании.
Мой рот тоже открыт, но я задыхаюсь. Мои руки дрожат в предвкушении.
— Возьми рубины, — говорит Фу Гроан.
— Дай мне глаза, — гремит идол. — Я убью тебя быстро, очень быстро.
— Умп! — выдаю я.
— Возьми рубины, — рявкает Фу. Поэтому я иду и беру рубины. Потом очень медленно возвращаюсь назад и вставляю левый. Я устанавливаю его на место довольно тщательно.
— Второй, пожалуйста, — говорит Фу Гроан.
— Но…
— Сейчас же! — рычит он.
Я вставляю правый глаз в глазницу, тоже очень осторожно. Потом делаю шаг назад. Минуту идол просто стоит. Все сразу, с рубинами на месте, это больше не выглядит смешно. Он выглядит величественно, как бронзовый Бог. Это и есть бронзовый Бог. Живой бронзовый бог с рубиновыми глазами. В его груди раздается грохот. Голова поворачивается. Затем двигаются ноги. Руки тянутся вперед. Он издает медный вопль и тянется к своей добыче. Фу стонет. У него есть время только на один визг. Затем металлические когти сомкнулись вокруг его толстой шеи. Еще момент. Он падает на пол. Я моргаю. Идол бога Сквота просто стоит, потом наклоняется вперед, садится. Руки складываются. Рот открывается. И вдруг это снова всего лишь статуя. Бронзовая статуя на корточках. И пылающие рубины снова дымятся. Сквот замирает. И Фу Гроан тоже. Но это так.
Вот почему я убегаю из этого места. По пути к двери я натыкаюсь на Отиса Джеркфинкла.
— Ищете статую? — ахаю я.
Он кивает.
— Вон там, сзади.
Я указываю назад и продолжаю бежать. И не остановлюсь, пока не вернусь домой. С той ночи я не имею ничего общего с китайской едой или чем-то еще. Потому что идол почти сделал из меня отбивную.
Левша Фип закончил свою сагу и откинулся на спинку стула.
— Настоящее приключение, — заметил я.
Он кивнул.
— Знаешь, меня удивляет, что ты вообще можешь принимать любую пищу, — сказал я ему.
— Почему это так неожиданно? — спросил Фип.
— Ну, разве ты не говорил, что когда Фу Гроан вернется и заставит тебя положить рубины, идол убьет тебя?
— Я говорю, что это выглядит именно так. Но это работает, так что это не выглядит так.
— Как насчет объяснений? — спросил я. Фип пожал плечами.
— Зачем тебе это знать?
— О, назовем это любопытством идола, — сказал я.
Он ухмыльнулся.
— Хорошо. Как я уже сказал, мне казалось, что меня обманывают. Что и было правдой. Поэтому я навел цель на Фу Гроана.
— Как, Левша? — спросил я.
— Ну вот, я заперт в комнате с рубинами. Я жду, когда Фу Гроан вернется и заставит меня засунуть их в глазницы Сквота, чтобы он увидел меня и убил. Так что мне остается только одно. Я беру стамеску, которую нахожу в комнате, и немного меняю грани на камнях. Затем, когда я вставляю глаза в идола, он хватает Фу Гроана вместо меня.
— Но почему? — настаивал я. — Что ты сделал с драгоценностями? Почему сколы граней оказали такой эффект? Ты сделал идола слепым?
— Нет, — сказал Левша Фип. — Когда у него рубиновые глаза, он все видит. Но он все равно хватает Фу Гроана вместо меня. Я обработал рубины таким образом, понимаешь? Это все старый крест, видишь?
У меня перехватило дыхание.
— Ты хочешь сказать, что…
— Вот именно, — сказал Левша Фип. — Он не был слеп, когда схватил Фу Гроана вместо меня. Но стал косоглазым!
Почему я иду в забегаловку Джека, чтобы поесть? Едой это заведение похвастаться не может. Полагаю, мои язвы тому доказательство. Еда немного улучшилась в последнее время — с тех пор, как там начали подавать бикарбонат в качестве обычного десерта.
Тем не менее, я ужасно рискую, когда питаюсь там. Потому что невозможно угадать, когда я могу столкнуться с моим другом Левшой Фипом. Джек может подавать ужасную еду, но Левша Фип потчует меня худшими историями. И еда не так тяжела для моего желудка, как эти истории испытывают мою доверчивость. Обычно после таких рассказов у меня развивается психическое расстройство.
Например…
Как-то вечером я сидел в забегаловке Джека и делал все возможное, чтобы разрезать один из его стейков без электропилы. Внезапно дверь открылась. Я знал, что открылась, так как почувствовал порыв ветра. И действительно, обернувшись, я увидел не кого иного, как самого Левшу Фипа. Как обычно, он был одет в костюм, похожий на чешую радужной форели, настолько кричащий, что на него больно смотреть.
Но этот высокий, худой человек, путешествующий по самым темным углам города, представлял собой гораздо более раздражающее зрелище. Он выглядел молодым, сияющим, словно мальчишка. Я сказал ему, чтобы он сел рядом со мной.
— Отлично выглядишь, Левша, — сказал я. — Выглядишь очень свежо и молодо.
Фип отодвинул стул на фут и нахмурился.
— В чем дело? — спросил я. — Вот уже месяц, как мы не виделись, и я говорю тебе, как ты молодо выглядишь. Зачем раздражаться?
Левша Фип вздохнул.
— По правде говоря, я молод, — сказал он. — Но я не хочу выглядеть ребенком.
Он надулся.
— Ради всего святого! — запротестовал я. — У тебя же нет причины вести себя как ребенок.
Фип с визгом вскочил на ноги.
— Не говори так! — взвыл он. — Иначе я просто не могу. Недавно мне пришлось работать в детском саду.
Я поднялся, чтобы убежать, потому что почувствовал, что сейчас начнется история. Но Фип удержал меня, крепко ухватив за воротник.
— Что касается меня, я должен идти, — сказал я.
Фип кивнул.
— Верно, — согласился он. — Ты будешь слушать меня.
Он снова усадил меня на стул.
— Но у меня назначена встреча, — запротестовал я.
— Не переживай так, — сказал Левша Фип. — Что насчет меня, то я готовлю декларацию о подрастающем поколении.
Повернув ко мне свое странно мальчишеское лицо, он серьезно посмотрел на меня. Левша Фип открыл рот и сунул кусочек языка в бутерброд разговора.
Мудрость посыпалась по крупицам. Фип начал…
Лично я очень активный человек и около месяца назад я сильно устал от безделья. Естественно, это причинило мне вред и тревожило меня, поэтому я решил пойти и повидать своего доктора по имени Зигмунд Подсознания. Этот парень — психолог, знающий все о нервах и имеющий множество своих собственных, но я полагаю, что он как раз тот человек, который смог бы объяснить боль в моей голове. Зигмунд приветствует меня по старинке, и я объясняю ему, как устал от безделья.
— Надоело бездельничать, а? — говорит Зигмунд. — Ну, тогда тебе нужен отпуск.
— Отпуск? — говорю. — Но сейчас я ничего не делаю.
— Тогда почему ты устаешь? — возражает он. — Очевидно, что, если ты ничего не делаешь, и все еще устаешь, что-то не так. Беда в том, что ты не можешь расслабиться. Поэтому для того, чтобы расслабиться, необходимо взять отпуск.
Это имеет смысл.
— Кроме того, — говорит Зигмунд, — это хорошая идея, если у тебя есть хобби.
Я могу ответить на этот вопрос.
— Определенно, — отвечаю я. — Одни играют на пианино, другие на скрипках. Но я играю в пони.
— Ставишь на лошадей, да? — смеется Зигмунд.
— Да, — признаю я. — И нет музыки слаще, чем лошадиный топот.
— Тогда почему бы тебе не поехать в отпуск на ипподром? — спрашивает Зигмунд.
— Превосходная идея. И теперь я знаю, куда идти. Я уезжаю во Флориду.
Зигмунд качает головой.
— Там особо не отдохнешь, — говорит он мне. — Армия захватила все отели, и тебе негде будет остановиться.
— Ты ошибаешься, — отвечаю я. — Я даже не буду пытаться остановиться в отеле. Я остановлюсь у Счастливого Паппи.
— Во имя Ид, Эго и психической травмы, кто такой Счастливый Паппи? — спрашивает Зигмунд. Поэтому я объясняю.
— Насколько я понимаю, ты никогда не слышал о клубе «Мошенник месяца». Это очень эксклюзивное сборище всяких личностей, созданное с 1920-х годов. Все старые прохиндеи принадлежат к этой организации, которая является не чем иным, как профсоюзом гангстеров. Сейчас они стали жить хорошо и припеваючи. Поэтому Счастливый Паппи организовал клуб «Мошенник месяца». Каждый месяц все бандиты делают взнос в профсоюз, чтобы скопить себе капиталец на старость, когда их зубы зашатаются и выпадут. Сейчас, двадцать лет спустя, большинство из них уже на пенсии. Некоторые уходят на пенсию на различные кладбища, а другие — в федеральные отели под названием тюрьмы. Но есть добрая дюжина старых крепких бандитов, которые все еще на воле. Счастливый Паппи собрал деньги, которые они копили все эти годы, и купил пансион во Флориде. Что-то вроде дома старого мошенника. Все они живут там очень тихо со своими альбомами, газетными вырезками и хвастаются своими полицейскими записями. Я знаю, что там всегда найдется лишняя комната или две, поэтому я остановлюсь во Флориде у Счастливого Паппи.
Зигмунд поднимает руки.
— Ты так и не сказал мне, кто такой этот Счастливый Паппи, — напоминает он.
Я подчиняюсь.
— Счастливый Паппи, — говорю я ему, — самый старый карманник в мире. Он начал свою карьеру в толпе, которая слушала Геттисбергскую речь Линкольна. Он также сделал большую уборку на Всемирной выставке 1893 года. Он настолько стар, что, ездит в инвалидном кресле, но по-прежнему собирает большую часть своих средств из чужих карманов. Во всяком случае, он наконец-то открыл этот пансион для членов клуба «Мошенник месяца». Я знаю, что он будет очень рад видеть меня и отнесется ко мне с добротой. Особенно если я сначала зашью карманы.
Зигмунд Подсознания качает головой.
— Надеюсь, у тебя будет приятный отпуск, — говорит он. — Отнесись к нему легко.
— Я всегда все принимаю легко, — уверяю я его. — Хотя не так легко, как Счастливый Паппи. Он — чудо.
С этими прощальными словами я выхожу за дверь и направляюсь к поезду. На следующее утро я прибываю во Флориду. Я так взволнован и счастлив быть здесь, что даже не регистрируюсь в доме старого мошенника, а направляюсь прямо к дорожкам, чтобы сыграть на ипподроме. Весь день я провожу на скачках и уже почти стемнело, когда я взял такси и поехал в дом старого мошенника в Майами.
Я так радуюсь своему выигрышу, что не замечаю, как вздрагивает таксист, подъезжая к темному, грязному старому сараю в переулке.
Я поднимаюсь по шатким ступенькам и звоню. Ничего не происходит. Я звоню снова. Внезапно в верхней части двери открывается маленькая щель и высовывается нос. Большой красный нос с бородавками.
— Какой пароль? — спрашивает нос.
— Пароль? — говорю я в замешательстве.
— Никто не войдет без пароля, приятель, — говорит нос.
Конечно же, это заведение оборудовано, как в старые добрые времена. Очевидно, эти старые гангстеры не понимают, что мы живем в новое время. Поэтому я решаю потрафить носу.
— Меня прислал Джо, — отвечаю я.
— Тогда хорошо, — ворчит нос, и открывает дверь.
Я вхожу в коридор. Две руки хватают меня сзади. Передо мной стоит старуха, размахивающая дубинкой.
— Обыщите его, ребята, — хихикает старуха сквозь вставные зубы. — Может, у него пистолет.
Конечно же, меня обыскивают.
— Ствола нет, — говорит нос позади меня и отпускает. Старуха вздыхает.
— Жаль, — говорит она. — Мне до смерти хочется кого-нибудь ударить.
— Не унывай, Берта, — говорит нос. — Мы еще найдем кого-нибудь, а потом соберемся все вместе и наденем на него сапоги.
Потом нос поворачивается ко мне. Его обладатель маленький коротышка, и кроме носа у него есть руки и ноги — но больше почти ничего. На самом деле, чтобы найти его лицо, нужно оглядеть нос, а когда вы до него доберетесь, вряд ли стоит искать дальше. Тем не менее он осматривает меня по частям, и в его глазах появляется холодный блеск, в точности как блеск ножа, который он внезапно вытаскивает из штанины.
— Кто ты, приятель? — спрашивает он. — Отвечай, пока я не выпустил из тебя воздух.
Не желая сдаваться, я в спешке называю ему свое имя и дело.
— Я старый друг Счастливого Паппи, и я хочу провести у него несколько дней.
Нос вздохнул с облегчением. Я тоже, когда он спрятал нож обратно.
— О, это другое дело, — говорит он. — Ты хочешь спрятаться здесь, а? Полагаю, на севере тебя поджарили? Что ты делал — стирал Джона Лоу?
— Я просто в отпуске, — говорю я ему.
Старуха хихикает.
— Вот так, — говорит она. — Веди себя умно. Не пролей ничего. Ты не можешь доверять этим головорезам. Бьюсь об заклад, ты действительно профессионал! По-моему, убийца.
Нос улыбается.
— Познакомься с одним из наших постоянных клиентов, — говорит он, указывая на старуху. — Это Верхняя Берта. Она работала в старых пульмановских вагонах.
— Рэкет в товарных вагонах? — спрашиваю я.
— Расскажу, как я это делаю, — признается она. — Снимаю нижнюю койку в пульмановском вагоне. Затем ночью я беру старую скобу, сверлю дырку прямо в верхнюю койку, ясно? Сверло работает легко. Обычно он просачивается сквозь парня, спящего на верхней койке, даже не разбудив его. Как только я понимаю, что он хрипит, я просто выскальзываю, забираюсь на верхнюю койку, и удираю с его деньгами и драгоценностями. Потом я быстренько спрыгиваю с поезда до утра.
Верхняя Берта одаривает меня ослепительной улыбкой с вставными зубами, но мне не хочется улыбаться, когда я слышу эту очаровательную сказку на ночь. Мне хочется дрожать, и я дрожу. Нос смеется.
— Берта рассказала тебе все, — говорит он мне. — Последние пятнадцать лет она не справлялась с такой работой. И она никогда не делала этого в старые времена из развлечения. Это было нужно только для того, чтобы материально поддержать ее дорогую мамочку в исправительной колонии.
Верхняя Берта очень возмущена.
— Это не имеет значения, — огрызается она. — Я знаменита своей кровожадностью. Мистер Фип, если вы мне не верите, я с удовольствием покажу вам свои газетные вырезки. Говорят, я самая хладнокровная женщина-убийца века. Неважно, что говорит этот старикан. Он просто дешевый убийца с топором.
— Что значит дешевый убийца с топором? — обиженно рычит нос. — Ты называешь убийство целой семьи из семи человек дешевой работой? Мне потребовался час, чтобы наточить топор и подготовить его для копов, когда они пришли за мной.
Я спешу прервать этот небольшой сеанс воспоминаний.
— Где Счастливый Паппи? — спрашиваю я.
— Расскажу тебе об этом за обедом, — говорит нос. — Лучше заходи. Мы просто посидим. Вам понравится еда. У нас отличный повар, — говорит он, ведя меня в столовую. — Мышьяк Арнольд. Берта, помнишь, как он отравил свою жену?
Так что все в порядке. Я сажусь обедать с группой убийц и ем стряпню, приготовленную отравителем. Остальная толпа еще хуже. Я встречаю Змея Малоуна, продававшего самогонку во времена сухого закона, и Торпеда Тони, когда-то известного как Враг общества номер один, и пожилую помидорину по имени неистовая Вайолет, которая однажды пропустила своего мужа через мясорубку. Конечно, сейчас они все очень старые, и когда тихо, можно услышать, как затвердевают их артерии. Нос ходит с тростью, Верхняя Берта клацает вставными челюстями, а Змей Малоун имеет слуховую трубу размером с бойскаутский горн. У Торпеды Тони, врага общества, не осталось сил нажать даже на курок водяного пистолета, а неистовая Вайолет больше не может повернуть ручку игрового автомата.
Но все, о чем они говорят, это о своих подвигах, о том, как они прячутся, зажигают, переворачивают косяки и убегают. Очень любопытно слышать все эти причудливые высказывания, и это заставляет меня вспомнить дни моей юности. Тем не менее, трудно слушать все эти бредни, потому что старики хвастаются своими альбомами, и у кого самый длинный послужной список, а это утомляет.
Наконец я снова перевожу разговор на Счастливого Паппи.
— Где Счастливый Паппи? — спрашиваю я.
Над столом повисает мертвая тишина.
— Боюсь, ему конец, — наконец говорит Неистовая Фиалка. — Около недели назад он привез в свою старую усадьбу порошок. — Она вздыхает. — Он говорит, что вернется как раз вовремя, чтобы послушать ночные полицейские звонки по коротковолновому радио, но так и не появился. И это было семь дней назад.
— Для меня это новость, — говорю я. — Никогда не думал, что у Счастливого Паппи есть враги, которые могут его схватить. Ведь он самый уважаемый жулик во всем бизнесе. И что это за старая усадьба? Мне всегда казалось, что он живет здесь.
— Да, — отвечает Мышьяк Арнольд, входя с кофе и десертом. — Но у него также есть старая хижина в Эверглейдс. Его предки жили там много лет назад, когда занимались контрабандой рабов. И он сказал, что на прошлой неделе он вернется и посетит ее спустя пятьдесят лет ради старых времен.
Я встаю.
— Ты хочешь сказать, что вы позволили старому козлу вроде Счастливого Паппи бродить в одиночестве? Бедному старому негодяю за девяносто. Может, он заболел или заблудился. Мне стыдно за всех вас! Я сам пойду и поищу его.
— Не раньше утра, — говорит Нижняя Берта. — Эти Эверглейдс — ужасные болота. Там много аллигаторов, и я имею в виду не тех, которые любят свинг.
— Ладно, — решаю я. — Но утром я первым делом отправлюсь туда и узнаю, что случилось со Счастливым Паппи.
Я спокойно провожу вечер, просматривая старые афиши «разыскивается за убийство» и «награда», которые банда показывает мне в своих альбомах, и слушая по радио криминальных авторитетов со Змеем Малоуном. Затем я должен услышать, как Торпедо Тони рассказывает мне, как он выигрывает свой младший значок G-Man за завтрак. Я рано ложусь спать, чтобы убедиться, что Нижняя Берта не прячется под матрасом со своей скобой, и к восьми утра я еду на арендованной машине в Эверглейдс. Дороги не так хороши, и я еду медленно. Хорошо, еще, старые бандиты снабдили меня ворованным бензином.
Но я двигаюсь по карте, которую мне дали, и очень скоро спускаюсь по темным и мрачным дорогам в болота Эверглейдс. Здесь довольно жуткий пейзаж, и на деревьях достаточно мха, чтобы братья Смит позеленели от зависти. Я сворачиваю на тропинку и, наконец, отъезжаю на двадцать миль от ближайшего киоска с хот-догами и двигаюсь по дороге, обозначенной на карте. Я продираюсь сквозь грязь и кусты, что собой и представляет Эверглейдс. Наконец я добираюсь до маленькой ветхой лачуги у воды. Должно быть, это старая усадьба Счастливого Паппи.
Насколько я вижу, здесь никого нет. Вокруг только куча змей, и ни одна из них не похожа на Счастливого Паппи. Я открываю дверь хижины и заглядываю внутрь. Там темно, но пусто.
— Ух ты! — говорю вслух.
— Кто это? — произносит мягкий голос.
Я оборачиваюсь и чуть не падаю. Позади меня стоит сопляк. Совсем крошечное отродье, с длинными золотистыми кудрями и милой улыбкой, как у кукол в рекламе слабительных. Самое смешное, что он носит сброшенную одежду, которая когда-то принадлежала большому человеку. Рукава и штанины закатаны. Как и большие голубые глаза мальчишки.
— Извини, мальчик, — говорю я очень вежливо. — Но не мог бы ты мне сказать, где, черт побери, я могу найти старого бабуина по имени Счастливчик Паппи?
Мальчишка ухмыляется.
— Я и есть Счастливый Паппи, — шепелявит он.
— Как же, — рычу я. — Слушай, ты, коротышка, я не в настроении слушать глупые шутки, понял? Где этот старый придурок?
— А я тебе говорю, — говорит мальчишка. — Я Счастливый Паппи.
— Пожалуйста, — уговариваю я его, хватая за шею, чтобы подчеркнуть свои намерения. — Я ищу старого чувака, понимаешь? Счастливый Паппи так стар, что начинал карточным шулером на Ноевом ковчеге.
— Ты ошибаешься, — шепелявит малыш. — Я Счастливый Паппи и могу это доказать.
— Как? — спрашиваю я.
— Вот, — говорит Малыш, доставая из кармана какие-то предметы. — Это твои часы, а это бумажник, верно? Я снял их с тебя, пока ты хватал меня за горло.
Я качаю головой. Ни у кого, кроме Счастливого Паппи, нет такого первоклассного навыка.
— Ты Левша Фип, — говорит мальчик. — Я тебя помню. И я говорю тебе, приятель, что я Счастливый Паппи.
— Но я не понимаю, — вздыхаю я. — Почему ты вдруг стал маленьким мальчиком, а не старым стервятником?
— Это все ошибка, — говорит малыш. — Я рад, что ты меня нашел.
Мне стыдно возвращаться в дом старого мошенника в таком виде. Я не знаю, что делать. И то, что происходит со мной, так печально.
— Расскажи мне об этом, — предлагаю я.
Счастливый Паппи улыбается мне.
— Ты когда-нибудь слышал о Понсе де Леоне? — спрашивает он.
— В каком забеге участвует эта кляча? — спрашиваю я.
— Понсе де Леон не лошадь, он человек, — объясняет Счастливый Паппи, вскидывая голову и взмахивая золотыми кудрями. — Этот человек искал источник молодости.
— Я никогда не хожу в аптеки, — замечаю я.
— Сейчас объясню, — говорит Счастливый Паппи.
И он это делает. Я слушаю его историю, и она звучит примерно так. Понсе де Леон — старый испанский тип, живший во времена конкистадоров. Конкистадор — это испанское слово, означающее «солдат удачи», — по крайней мере, эти ребята всегда ошиваются вокруг испанских галеонов или чего-то наподобие, и они прибыли в эту страну, чтобы украсть золото, серебро и драгоценности у индейцев. Но Понсе немного отличался от других солдат. На самом деле он не особо преуспел в этом ремесле. Когда он становится довольно старым и холодным, его интересует, как удержаться на плаву. Одним словом, он жаждет омоложения или чего-то еще. И он слышит песню и танец индейцев перед табачной лавкой в Гаване, о фонтане молодости. Там поется про большой ручей где-то во Флориде с бурлящей водой… поток, который смывает морщины быстрее, чем мыльные хлопья, которые рекламируют по радио. Один раз окунешься в этот ручей, говорят индейцы, и выйдешь новым человеком.
Никто точно не знает, где течет эта удивительная вода, но легенда гласит, что это где-то во Флориде. Итак, Понсе собирает своих людей, забирается на один из этих испанских галеонов и отправляется в Эверглейдс. Он поворачивает замки на флоридских ключах и высаживается на побережье. Он скачет по болотам, пытаясь найти этот источник молодости и проложить себе путь обратно в юность.
Но, согласно истерическим сообщениям, он никогда не находит его. Он добирается до Миссисипи и обратно и квакает, как лягушка в болоте. С тех пор различные исследователи и шишки ищут фонтан молодости. Вот как Счастливый Паппи объясняет это.
— Только не говори мне, что ты нашел этот поток снов, — взрываюсь я, когда он заканчивает. Счастливый Паппи кивает, глядя на меня с ухмылкой.
— Разве я так не выгляжу? — говорит он.
— Но как… почему?
— Я приехал сюда неделю назад, — говорит он мне. — Думал, проведу несколько дней один в лесу, потому что мне надоела эта толпа в доме старого мошенника. Они всегда вертятся возле меня, и порядком надоели своими воспоминаниями и байками. В моем возрасте это немного сложно и мне нужен отдых. Поэтому я приехал сюда и наткнулся на то, что искал Понсе де Леон сотни лет назад. Конечно, в то время я этого не знал. Каждое утро я спускался к воде, там, за хижиной, и чистил зубы. Я даже пил воду его время от времени, как охотник. Через пару дней я перестал чистить зубы. Я просто вынул их и выбросил. Потому что у меня отросли новые! Именно тогда я смотрю на свое отражение в воде и вижу, что становлюсь моложе. Можешь себе представить, какое это на меня произвело действие. Я так разволновался, что выпил около кварты этой воды перед сном в ту ночь. Но этого оказалось слишком. Потому что, когда я просыпаюсь на следующее утро — вчера — я всего лишь мальчишка. Да, во сне я вернулся в детство! И вот я стою перед тобой, босой мальчик в ботинках.
Это очень замечательная пряжа, которую Счастливый Паппи распутывает для меня, и я могу только покачать головой, глядя на его мальчишеские вихры.
— Ты мне не веришь? — шепелявит Счастливый Паппи.
— Почему бы и нет? — говорю я. — Но мне бы хотелось увидеть этот источник молодости.
— Пойдем, — говорит Счастливый Паппи, ведя меня маленькими шажками по тропинке к воде за хижиной. Я смотрю вниз на широкий бассейн в болоте, который расположен особняком, окруженный скалами.
— По-моему, очень похоже на обычную воду, — говорю я, нахмурившись, потому что если я что-то и ненавижу, так это обычную воду.
— Посмотри еще раз, — говорит Счастливый Паппи. На этот раз я замечаю, что жидкость отличается цветом. Она светло-желтая, с пузырьками, поднимающимися со дна, как шампанское.
— Я думаю, под ним спрятана скважина, — говорит Счастливый Паппи. — Возможно, через некоторое время она высохнет, поэтому бассейн никогда не становится больше.
— А как насчет дождей? — спрашиваю я.
— Скалы, нависающие над бассейном, удерживают дождевую воду, и поэтому жидкость остается чистой, — упоминает он.
Я хожу вокруг бассейна и качаю головой.
— Мне жаль, что я не могу тебе поверить, — признаюсь я. — Но мне кажется, что это обычная минеральная вода.
— Тогда почему бы тебе не попробовать? — предлагает Счастливый Паппи. — Глотни немного для забавы.
— Хорошо, — говорю я, наклоняюсь и делаю глоток.
— Потише, — кричит Счастливый Паппи. — Глотай немного, или мигом станешь младенцем.
Я улыбаюсь и качаю головой, но когда пробую воду, чувствую что-то необычное. Она горит, как огонь, и вызывает покалывания во всем теле, как будто от ожога. Вдруг я понимаю, что Счастливый Паппи не имеет в виду «может быть», когда говорит, что я буду ребенком. Всего несколько капель стекают по моим миндалинам, и я вдруг чувствую себя совсем по-другому.
Тем временем я поднимаю голову и смотрю на свое отражение в воде. Мое отражение показывает более светлый цвет лица. Морщины исчезают с моего лба. Мешки под глазами постепенно уменьшаются. По правде говоря, я чувствую себя молодым! Я долго смотрю на себя и вдруг улыбаюсь.
— Ну же! — кричу я Счастливому Паппи. — Мы должны немедленно ехать в город.
Счастливый Паппи качает головой.
— Почему ты против?
— Что может сделать в городе такой маленький мальчик, как я? Я теперь просто бедное маленькое отродье, выпившее слишком много этой воды.
— Как бы тебе понравится быть богатым маленьким отродьем? — предлагаю я. — Попробуй и увидишь.
— Но как я разбогатею?
— Зарабатывая деньги.
— А как я буду зарабатывать деньги?
— Ты будешь делать деньги, как воду, — говорю я ему. — С водой. С этой водой из фонтана молодости.
— Я буду?
— Еще лучше, — поправляю я его. — Каждая капля этой сказочной жидкости на вес платины. Разве ты не понимаешь, что мы имеем здесь нечто, что омолодит нацию?
— Подумай обо всех этих стариках с обезьяньими железами и перезрелых помидоринах, которые ходят в салоны красоты, чтобы их подтянули. С глотком этой чудесной воды все проблемы исчезнут. Неужели ты не понимаешь? Мы запустим сеть салонов красоты и наведем порядок. Жизнь начинается в восемьдесят, вот каким будет наш девиз.
Счастливый Паппи начинает улыбаться. Он улавливает суть.
— Принеси из хижины несколько бутылок, — приказываю я ему. — Мы отвезем немного этого детского сока в город.
— Но мы не можем позволить никому узнать об этом, — возражает он. — Лучше оставить все здесь.
— Мы должны взять немного для анализа, — говорю я. — Нужно выяснить, сколько глотков требуется человеку, чтобы стать молодым, не переусердствуя, как это сделал ты. Надо экспериментировать.
Счастливый Паппи соглашается. Он суетится и шуршит бутылками. Мы возвращаемся к бассейну и наполняем бутылки водой. Это мы погрузим в машину и поедем в город. Я все еще не могу привыкнуть к детскому виду Счастливого Паппи. Я сажаю его на переднее сиденье рядом с собой и очень осторожно веду машину по ухабам, чтобы он не выпал, такой легкий и маленький. Все это очень досадно и непонятно, и мне интересно, что подумает об этом банда в клубе «Мошенник месяца». Я даже говорю об этом Счастливому Паппи.
— Ради моей бедной старой жены и детей в Ливенворте, — стонет Счастливый Паппи, — не говори этим головорезам, кто я такой. Представь меня как своего племянника. Если они узнают, что происходит, то устроят мне хорошую взбучку. Я подумаю, как сообщить им эту новость мягко.
— Хорошо, — соглашаюсь я. — Ты будешь моим племянником. Я скажу, что встретил тебя в городе на обратном пути. Но что я скажу о том, что видел тебя в хижине в Эверглейдс?
— Просто скажи, что я пробуду там еще некоторое время, — предлагает счастливый Паппи. — Скажи им, что я отрабатываю свое воровство, упражняясь на манекене, который держу там. Скажи им, что я пытаюсь украсть зубы у аллигаторов. Скажите им, что приближается циклон, и я жду, чтобы стащить поток воздуха. Скажи им что угодно, только не правду. Ты легко с этим справишься.
Я хмурюсь, но другого выхода нет. Сделаю, как он говорит. К тому времени, когда мы подъезжаем к маленькому домику в переулке, где тусуется банда стариков, уже темно. Я поднимаюсь по ступенькам, веду за руку Счастливого Паппи и несу бутылки с амброзией, чтобы спрятаться на крыльце прежде, чем банда увидит его. Потом стучу, и Нос высовывается из щели в двери. Он узнает меня и впускает.
— Где ты прятался весь день? Где Счастливчик Паппи и кто этот шкет? — спрашивает он, пытаясь пнуть мальчишку рядом со мной.
— Пожалуйста, не пинай моего племянника, — прошу я. — Я забрал его в городе, где он учится на жокея. Чтобы прояснить другие вопросы, скажу, что я отправился в Эверглейдс и встретился со Счастливым Паппи, но он не хочет возвращаться со мной. Он упражняется в новых воровских трюках.
— Новые трюки?
— Ну, — объясняю я, — теперь, когда все женщины носят брюки, он учится шарить в карманах женских так же хорошо, как и в мужских. Думаю, через пару дней он потренируется и вернется домой.
Нос хорошо воспринимает эти замечания, и мы спускаемся в гостиную. Остальная часть группы уже приковыляла для поглощения пищи. Я представляю своего племянника Мышьяку Арнольду, Нижней Берте, Неистовой Вайолет, Торпедо Тони и Змею Малоуну.
— Простите, дядя Левша, — говорит мой ненастоящий племянник. — Пойду помою руки перед едой.
Все смотрят на него, думая, что он неженка.
— Я никогда не оставляю отпечатков пальцев, — объясняет он.
Все сразу улыбаются.
— Очень умный малый, — говорит Нос, когда маленький Счастливый Паппи выходит из комнаты. — Мы можем многому научить такого мальчишку. Я научу его обращаться с топором и торпедой, а Тони научит его обращаться с автоматами.
— Для растущего ребенка всегда хорошо иметь правильное образование, — соглашается Неистовая Вайолет. — Их больше ничему не учат в исправительной школе.
Счастливчик Паппи возвращается, и Мышьяк Арнольд вызывает его на кухню, чтобы подать еду. Следующие двадцать минут все молчат, за исключением того момента, когда Нижняя Берта бьет Змея Малоуна тарелкой по голове за то, что тот пытался стащить у нее картошку. Постепенно соусные пятна начинают высыхать на лицах вокруг стола, и Мышьяк Арнольд подает кофе. Все пьют.
— Кофе странный на вкус, — замечает Нос. — Где ты украл его на этот раз, Арнольд?
— С обычного места, — отвечает Арнольд.
— Ну, на вкус он крепче. Черт бы побрал эти стандарты.
— Я ворую, как могу, — возражает Мышьяк Арнольд. — Каждое утро я в больном виде выхожу только для того, чтобы совершить обычную кражу в магазине. Если у вас есть какие-либо жалобы, смените повара.
— Никаких жалоб, — торопливо отвечает Нос. — Нам нравится твоя стряпня. И этот кофе отличный. Мы все выпьем его до последней капли.
Что они и делают. То есть все, кроме маленького Счастливого Паппи и меня, который никогда не притрагивается ни к чему крепче виски. Я как раз тянусь за чашкой, как и остальные, когда Счастливый Паппи толкает меня локтем.
— Тссс, — шепчет он. — Не трогай его. На выходе из комнаты я плеснул амброзии в некоторые чашки.
— Почему ты это сделал? — шепчу я в ответ. — Ты что, с ума сходишь от возраста?
— Ты хочешь поэкспериментировать с этой штукой, не так ли? — спрашивает он. — Что ж, вот наш шанс. Я использовал немного жидкости, и сейчас мы увидим, как она работает. Также я хочу сказать им о том, кто я, но очень мягко. Вот один из способов сделать это.
Я не думаю, что это такой хороший способ, но сейчас уже слишком поздно. Я сижу и смотрю, как они допивают кофе. Потому что, как только кофе выпит, он начинает работать очень, очень быстро, и через несколько секунд я вижу, как по комнате проносится ветер юности. Все, кажется, одновременно замечают это изменение. Они сидят, разинув рты, и смотрят, как катятся назад их годы. Мои глаза вращаются быстрее, чем пара игральных костей в руках парня с эпилепсией. Я смотрю на каждое изменяющееся лицо. Их годы тают, как масло. Исчезают морщины. Темнеют седые волосы.
Нос теперь превратился в парня около 35 лет, и его шнобель бледнеет с темно-фиолетового до розового. Мышьяк Арнольд теперь красивый молодой шприц 25 лет или около того, потому что он пьет свой кофе без сливок в нем. Торпеда Тони отращивает густую шевелюру и черные усы. Змей Мэлоун, который раньше был просто старым дураком, теперь выглядит как молодой дурак. Но самая большая перемена происходит с двумя старушками. Нижняя Берта сбрасывает около 60 килограммов и превращается в очень эффектную брюнетку. Неистовая Вайолет — прекрасная рыжая девушка. Они смотрят друг на друга, показывают пальцами и таращатся, а потом начинают вопить одновременно.
— Что происходит?
— Посмотри на меня — почему?
— Эй, что здесь происходит? — маленький Счастливый Паппи забирается на стол и стучит вилкой, требуя тишины.
Затем он начинает все объяснять скрипучим голосом. Он рассказывает, кто он такой, как нашел фонтан и что мы можем сделать с этой волшебной водичкой. Его слова встречают аплодисментами. Затем все бросаются к зеркалу, чтобы взглянуть на странную перемену. Все в восторге.
Они подталкивают друг друга локтями и указывают друг на друга, а парни продолжают смотреть на двух девушек и свистеть, а я стою и жду, что что-то произойдет. Так и есть.
— Это нужно отпраздновать! — кричит Мышьяк Арнольд.
— Конечно, — говорит Нижняя Берта. — Кого мы убьем?
— Я не это имел в виду, — отвечает Арнольд. — Мы должны пойти в ночную забегаловку и покутить.
— Отлично, — говорит Неистовая Вайолет. — Я уже много лет не танцевала чарльстон.
Я ухмыляюсь, понимая, что с этими личностями ничего не происходило с 1925 года.
— Давай запрыгнем в машину и хорошенько оторвемся, — говорит Нос.
Вот почему полчаса спустя мы все сидим в клубе «Солнечный удар», одном из самых эксклюзивных мест в Майами. Я снова оглядываю стол, все еще не веря своим глазам. Час назад все мои приятели были стариками, теперь они молоды. И мне кажется, это не так уж и хорошо. Эти лица сделались моложе, но они по-прежнему несут на себе печать жесткости. То же самое выражается в их поведении. Как только подошел официант, они начали требовать выпивку. Когда они получили требуемое, тут же начали шуметь.
Я вдруг понимаю, что эта банда привыкла пить как в старые времена сухого закона, когда сначала пили всякую дрянь, а уж после разбирались что это такое — если оставались живы. Время от времени Нижняя Берта и Неистовая Вайолет хватают партнера и пытаются станцевать чарльстон. Другим танцорам это только мешает. На самом деле, в течение нескольких минут мои приятели привлекают много внимания.
Потому что когда они навеселе, у них появляются идеи, и когда у них появляются идеи, они становятся активными, и когда они проявляют активность, результаты налицо. Чтобы сделать длинную историю короче, скажу, что довольно скоро за нашим столом не осталось никого, кроме маленького Счастливого Паппи и меня. Мы смотрим вокруг и пытаемся найти нашу группу и наблюдаем следующие интересные вещи:
а) Неистовая Вайолет сидит на коленях у какого-то парня, одной рукой гладит его волосы, а другой вцепляется в волосы его подруги.
б) Змей Малоун спорит с управляющим за соседним столиком. Он пытается убедить его выбросить свой обычный запас спиртного и подать самогонки.
— Ты сделаешь это, или… — кричит он, хватая управляющего за воротник и ухмыляясь.
в) Нижняя Берта находится под стулом менеджера. Она заползает под его стул и начинает сверлить сиденье скобой.
— Мы должны вытащить их отсюда до того, как начнутся неприятности, — говорю я Счастливому Паппи. — Я постараюсь найти остальных.
Я мечусь вокруг, ища недостающие звенья в нашей цепочке. Наконец, сквозь вращающиеся двери я обнаруживаю Мышьяк Арнольда.
Он, конечно, на кухне, и я вижу, как он выливает содержимое маленькой бутылочки в консоме. Как и все остальные, он снова молод и готов к старым трюкам. Я выдергиваю его оттуда за шиворот. В холле я натыкаюсь на Тони Торпедо. Он очень занят поднятием «человеческих тяжестей». Разумеется, под поднятием тяжестей я подразумеваю людей. Он держит в руке Роско и прижимает клиентов к стене.
— Руки вверх, — говорит он, размахивая обогревателем.
Краем другого глаза я вижу, как Неистовая Вайолет борется с дамой, Нижняя Берта сверлит кресло менеджера; а Змей Малоун торопливо допивает ликер, разбивая бутылки о голову официанта. Тогда я перестаю смотреть и начинаю слышать. Снаружи воют сирены. Конечно, кто-то звонит в полицию, я врываюсь в зал и торопливо выталкиваю всю банду наружу. Мы подходим к двери — Вайолет, Берта, Тони, Арнольд, Змей, Счастливый Паппи и я. В то же время полицейские ломают дверь с другой стороны. Мы отступаем.
— Сюда! — кричит голос. Я оборачиваюсь. Позади нас стоит Нос, размахивая топором, который он достал из панели на стене. Он замахивается топором на заднюю дверь и распахивает ее. Мы бежим. Я сзади, пытаюсь помочь Счастливому Паппи с его коротенькими ножками.
— А зачем мы вообще бежим? — ахаю я. — Мы с тобой ничего не сделали.
— Ах вот как? — говорит Счастливый Паппи. Я смотрю на него. С каждым шагом, который он делает, вещи выпадают из карманов Счастливого Паппи. Кольца, украшения и браслеты отскакивают от его брюк. Ножи и вилки выскальзывают из рукавов. Он снова стал шарить по карманам!
Мы делаем вылазку в переулок, и копы вываливаются вслед за нами. Но Змей Мэлоун уже завел машину, когда мы добрались до нее, мы запрыгнули в нее и поехали на базу к Паппи.
— Мы спрячемся в моей хижине в Эверглейдс, — выдыхает он, когда мы усаживаемся на свои места, и Змей Мэлоун бьет рекорд скорости.
Полицейские следуют за нами, но через час они застревают где-то между третьим и четвертым аллигаторами, пока мы мчимся по темным извилистым дорогам, ведущим к хижине Счастливого Паппи и фонтану молодости. На протяжении всей поездки я размышляю над ситуацией. Счастливый Паппи совершил ужасную ошибку, когда подарил новую молодость этим старым негодяям. Теперь они снова в расцвете сил, и будут угрозой для общества. Весьма прискорбно, и с этим ничего не поделаешь. Мы вылезаем, заходим и садимся за стол после того, как счастливый Паппи приносит свечи.
Змей Мэлоун все еще снует по болоту, паркуя машину и оглядывая местность. Затем входит, ухмыляясь.
— Я только что все проверил, — сообщает он. — Они никогда нас здесь не найдут. И кстати, Счастливый Паппи, я заметил фонтан молодости у тебя на заднем дворе. И у меня возникла отличная идея.
— Но у нас уже есть идея, Змей, — говорит Счастливый Паппи. — Мы собираемся открыть салоны красоты и сделать всех молодыми.
Звучит очень тревожный смех, и аллигаторы в страхе разбегаются, когда слышат его.
— Нет, — сообщает он Счастливому Паппи. — У меня есть идея получше. Мы не будем продавать воду всем подряд.
— Разве нет?
— Конечно, нет. Мы будем продавать ее только очень эксклюзивным клиентам.
— Например?
— Гангстерам, — говорит Змей Мэлоун. — Бандитам.
— Но гангстеров очень мало, — возражает Счастливый Паппи. — Большинство из них сидят в тюрьме. Они не выйдут на свободу еще очень долго.
— Это ерунда. Как раз в это время им и нужна вода из фонтана молодости. Предположим, судья сажает тебя на пятьдесят лет, когда тебе всего тридцать. К тому времени, как ты выйдешь, тебе стукнет восемьдесят. Разве ты не заплатишь за воду, которая снова сделает тебя тридцатилетним?
Счастливый Паппи все понимает, и остальные тоже.
— Мы действительно разбогатеем, — продолжает Змей Мэлоун. — Подумай об этом — мы произведем революцию во всем преступном мире! Никто не будет бояться, что копы отправят их в тюрьму. Выйдя на свободу, все просто выпьют воды, помолодеют и начнут все сначала.
Все хлопают Змея Мэлоуна по спине и говорят ему, что он гений. Все, кроме Счастливого Паппи и вашего покорного слуги. Змей Мэлоун смотрит на меня так, что в его налитых кровью глазах сверкают кровяные тельца.
— Что ты думаешь о моей идее, Левша? — спрашивает он.
— Мне это не нравится, — говорю я ему. — Эта вода может принести огромную пользу всему человечеству. Вместо этого вы хотите, чтобы она служила только жуликам.
— И что ты собираешься с этим делать, Левша? — спрашивает Змей Мэлоун.
— Не позволю, — сглатываю я. — Я не думаю, что этой чудесной водой можно злоупотреблять. И я не стану играть роль мальчика на побегушках в какой-то сомнительной банде.
Очевидно, это замечание напоминает им футбольный матч, потому что меня внезапно атакуют сзади. Нос и Торпеда Тони привязывают меня к стулу.
— Ну а сейчас, — говорит Змей Малоун, — есть возражения?
Он смотрит на Счастливого Паппи. Но маленький Паппи уже не так счастливый. Он смотрит на меня и вздыхает, и я вижу, что он сожалеет о том, что затеял все это. Но он слишком мал, чтобы связываться с этой толпой гангстеров.
— Не возражаю, — пищит он.
— Хорошо, — замечает Змей Малоун. — Отныне командовать буду я. И если я услышу чей-нибудь крик, я превращу его в предсмертный хрип. Поняли? Теперь отведите Левшу в спальню и свяжите его. Спокойной ночи и приятных криков.
Вот так я и провожу следующие двадцать четыре часа — связанным в постели. На следующий день около полудня ко мне пробирается Счастливый Паппи и кормит меня.
— Меня мучает совесть из-за того, что я затеял такой беспорядок, — признается он. — Но что теперь делать? Слишком поздно. Они уже осушают фонтан.
— Осушают?
— Сегодня рано утром Торпедо Тони поехал в город и угнал большой грузовик с кучей пустых баков. Где-то еще ему удалось найти насос. Остальные целыми днями торчат у фонтана, откачивая воду. Источник молодости исчез, Левша. Теперь все это хранится в резервуарах. Бассейн сухой.
— Да, — раздается голос через плечо. Там стоит Нос. — Теперь мы готовы покинуть это уютное маленькое убежище и направиться в большой город. Мы будем вне досягаемости копов и готовы реализовать наш молодильный напиток.
Остальные толпятся в спальне за ним. Из толпы высовывается Мышьяк Арнольд.
— Но сначала нам надо кое-что сделать, Левша, — замечает он. — Вот почему мы пришли к тебе.
— И в чем дело? — спрашиваю я.
— Мы тебя прикончим, — говорит он мне.
Я вздрагиваю. Я всегда вздрагиваю, когда слышу весь этот сленг из 1925 года. Это очень вульгарное просторечие. Мне очень не нравится эта идея.
— Мы не можем оставить тебя здесь, Левша, — говорит Арнольд. — Когда приедут копы, ты заговоришь. Конечно, ты в курсе, как это бывает. Мы действительно должны убить тебя.
— Ты грязный мошенник, — говорю я ему.
— Ну, Левша, лесть тебе не поможет, — улыбается Мышьяк Арнольд. — Сейчас мы с тобой покончим. Я предлагаю дать немного яда.
Нос усмехается.
— Ты и твой яд, — говорит он. — Вся эта суета и хлопоты по его приготовлению. Дай мне поработать топором. Все закончится в течение секунды. Долю секунды, если правильно обращаться с топором.
— Слишком грязно, — говорит Нижняя Берта. — Дай мне проткнуть его сверлом.
— О, ты и твои устаревшие штучки! — говорит Неистовая Вайолет. — Можно подумать, здесь никто не знает, как убить человека! На кухне есть мясорубка. Позвольте мне заняться этим делом. Из Фипа получился бы отличный гамбургер.
Тони Торпедо прокладывает себе путь сквозь толпу.
— Беда в том, — говорит он, — что вы слишком истеричны. Слишком, понимаете? Мы хотим избавиться от этого выскочки, не оставляя грязных следов. Никаких улик, поняли? А теперь я отведу Фипа в болото и закопаю его по шею в грязь. Остальное закончат аллигаторы. И не будет никаких следов, понимаете? Просто тихая грязевая ванна там, где когда-то был фонтан молодости.
— Может, ты и прав, — говорит Нос.
Он хватает меня за ноги. Тони хватает меня за руки и вытаскивает из хижины. Конечно же, я вижу, что источник молодости исчез. Не осталось ничего, кроме пустого болота. Рядом стоит большой крытый грузовик с баками внутри, заполненными водой.
— Брось его, — говорит Тони. Я плюхаюсь в грязь.
— Теперь выкопаем яму и посадим этот цветочек, — предлагает Нос. Я катаюсь по липкой мокрой грязи, пока они машут лопатами. Можно сказать, я на краю могилы. Они выкапывают глубокую яму. Потом они поднимают меня. С меня капает грязь и пот.
— Бросьте его, едут копы! — ревет нам в уши чей-то голос. Змей Мэлоун с врывается в группу бандитов и пыхтит. — Я стоял на стреме и увидел, как синие мундиры на мотоциклах направляются в болото. Мы должны бежать.
— А как насчет Левши? — говорит Тони.
— Бросьте его в кузов грузовика, — кричит Мэлоун. — Мы готовы ехать. Нельзя ждать и позволить копам найти его. Высадим его где-нибудь на дороге.
Поэтому все бегают вокруг, собирая свои вещи и бросая их в кузов грузовика. К их вещам теперь отношусь и я. С глухим стуком я падаю на дно грузовика и теряю сознание. Когда я прихожу в себя, нас трясет. Вся банда сидит впереди, а я один сзади, подпрыгиваю вверх и вниз на ухабах. Баки с водой из фонтана бьются у меня над головой. Я сажусь и натягиваю веревки. Грязь высохла.
Внезапно веревки развязываются. Интересно, почему, ведь они были связаны очень туго прошлой ночью. Теперь они упали. По какой причине?
Тут я понимаю. Я принял грязевую ванну, а грязь прямиком из источника молодости. Вода в грязи сделали меня моложе. Я уменьшился в габаритах на дюйм или около, из-за чего и смог освободиться от веревок. Выпутавшись из них, я принимаюсь за работу. Пока мы едем по дороге, я нащупываю в кузове дрель Берты, которую она забросила сюда вместе с остальными вещами.
Остается только одно. Я не могу позволить этим мошенникам продавать воду из фонтана молодости всяким преступникам. Поэтому я просверлил каждый резервуар дрелью. Один за другим я опорожняю баки. Вода выплескивается из бортов на дорогу позади. Я держусь подальше от ручья и смотрю, как он стекает в кузов грузовика. Где бы вода ни падала на дорогу, трещины и морщины на ней исчезают, и дорога снова выглядит новой и свежей. Я вздыхаю, видя, как испаряются миллионы, но что я могу поделать?
Это заставляет меня стонать, когда я чувствую, что грузовик останавливается через долгое время. Мы останавливаемся на обочине. Я смотрю и вижу дорожный знак Нью-Джерси. Внезапно я понимаю, что вместо нескольких минут я пробыл без сознания в задней части этого грузовика возможно сутки. Снова поздний вечер и мы остановились в Нью-Джерси. Слава богу, воды больше нет. Но теперь, когда они придут, мне крышка. Но я беспомощен. Я слышу, как они разговаривают и ворчат впереди. И тут сзади раздаются шаги.
— Выглядит заброшенным, — говорит Нос. — Мы бросим его в клюквенные болота вон там, — рычит Змей Мэлоун.
— Хорошо бы отдохнуть, — вздыхает Неистовая Вайолет. — Одного дня такой езды достаточно, чтобы кого-нибудь стошнило. Мы ехали без остановок, еды и питья.
— Прекрати ныть, — говорит Мышьяк Арнольд. — Мы должны были оторваться от законников. Теперь мы в безопасности, можем прикончить Фипа и отправиться в большой город прямо сейчас. Пойдем.
Голоса становятся громче. Я сижу на корточках в кузове грузовика и жду. У меня нет другого оружия, кроме сверла, а против Змея Мэлоуна и остальных оно бесполезно. Я вспоминаю, что у Торпедо Тони есть пистолет. Он вспыльчивый парень, и когда увидит, что я сделал с водой из фонтана молодости, я уверена, что расправа будет быстрой. Нос принюхивается к задней части грузовика.
— Ну что, Левша, — зовет он. — Здесь твоя остановка. Какого черта? — он спрашивает серьезно. — Ты больше не связан.
— Нет, — усмехаюсь я. — Но ты будешь счастлив, когда увидишь, чего я добился.
Они вытаскивают меня и смотрят на пустые баки. Теперь я готов умереть. Потому что, по крайней мере, я проучил всех этих грязных жуликов как следует.
— Ты сошел с ума! — воет Змей Мэлоун. — Ты слил воду из баков!
Остальные щурятся и начинают прыгать от ярости. Только Счастливый Паппи молчит. Он подкрадывается ко мне и шепчет: «Хорошая работа, Левша. Я горжусь тобой. Я постараюсь вернуться и проследить, чтобы у тебя были хорошие похороны». Это звучит не очень утешительно. И Змей Мэлоун тоже. Он хватает меня за голову и тянет вниз. Торпедо Тони ласкает мои ребра пистолетом.
— Ой, ой, ой! — воет Мышьяк Арнольд. — Ты вылил всю эту чудесную воду и разрушил наши планы! Я думал разбогатею и открою прекрасный ресторан.
— Я планировала купить закусочную, — говорит Неистовая Вайолет, начиная всхлипывать.
— Я рассчитывал наладить сбыт выпивки в шести штатах, — рыдает Торпедо Тони. — А этого достаточно, чтобы заставить человека надраться.
— Да, — кричит Мышьяк Арнольд. — Дай мне выпить! Дайте нам всем выпить, пока мы не стерли эту вошь, которая все портила!
— Умираю от желания выстрелить, — говорит Нижняя Берта. — Смотри — он и мою дрель испортил!
Счастливый Паппи с улыбкой выходит вперед. Он достает из заднего кармана фляжку с бесцветной жидкостью.
— Хотите выпить? — говорит он. — Я подумал об этом и оставил немного для нас.
Арнольд хватает фляжку и открывает ее. Потом хмурится.
— О нет, — тихо говорит он. — Я знаю твои фокусы, Счастливый Паппи. Ты добавил молодильной воды в наш кофе, и мы стали моложе. Бьюсь об заклад, у тебя во фляжке такая же вода. Если мы выпьем ее, то станем детьми, и тогда ты и твой приятель Левша будете свободны. Никаких твоих фокусов, счастливчик.
Он выбрасывает фляжку. Счастливый Паппи вздыхает и пожимает плечами.
— Мы будем пить из моей бутылки, — говорит Мышьяк Арнольд. — Хорошее виски.
Так оно и есть. Они пускают бутылку по кругу, и я смотрю, как она высыхает. Это единственный раз в моей жизни, когда я хотел бы выпить, но никто не предлагает мне. Они глотают и позволяют мне лежать. А потом вся шайка в сумерках уводит меня в болота. Мы идем в болото, и кажется я прохожу последнюю милю. Торпедо Тони держит пушку за моей спиной.
— Вот, — говорит он, когда мы сходим с дороги. — Сейчас.
И вот теперь это происходит. Внезапно я замечаю, что его голос становится писклявым и выше по тону. А потом я смотрю на него. Он уже не так высок. А точнее, он низок, а еще точнее он просто крошечный. И становится меньше. Я оглядываю всю банду. Они тоже уменьшаются. Они кричат, но их голоса ломаются, все тоньше, словно у скулящих щенков, и вот уже они ростом мне по пояс. Через минуту я выхватываю пистолет из крошечных пальцев Торпедо Тони.
— Хорошо, ребята, — говорю я. — Пойдем.
К тому времени, когда мы снова добираемся до грузовика, мне почти приходится нести самых маленьких. Я бросаю их на переднее сиденье, рыдаю как сумасшедший, и мы с Паппи уезжаем. Конечно, по дороге Счастливый Паппи рассказывает мне, как он наполнил фляжку водой из фонтана молодости. Он знал, что они не будут это пить, если он даст им, поэтому сыграл одну маленькую шутку. Он окрасил воду так, чтобы оно выглядело как виски. Будучи карманником, он ловко подменил флягу Мышьяка Арнольда в грузовике, пока они ехали, поэтому у Арнольд действительно была молодильная вода.
Через два дня я приехал сюда из Джерси, и сдал всех детей в приют. Надеюсь, в детдоме их правильно обучат, и когда они вырастут, то станут порядочными, законопослушными гражданами, а не кучкой жуликов.
Закончив свой рассказ, Левша Фип откинулся на спинку стула.
— Вот вся правда о фонтане молодости, — сказал он.
Я кивнул.
— Очень интересно, — сказал я. — И весьма убедительно.
Фип чуть не выпрыгнул из кресла.
— Что? — закричал он. — Ты действительно поверил мне?
Я улыбнулся.
— Почему бы и нет?
— И у тебя нет никаких глупых вопросов о том, почему что-то произошло так а не иначе?
— А почему должны быть вопросы, Левша? Ты все объяснил.
Фип почесал в затылке.
— Не понимаю, — признался он. — Обычно ты настроен критически.
Я прочистил горло.
— Хотя… Меня поставила в тупик только одна вещь. Очень незначительная вещь. Ты говоришь, что банде понадобился всего один день, чтобы добраться из Флориды в Нью-Джерси.
— Верно.
— Но после того, как банда стала детьми, тебе понадобилось два дня, чтобы добраться из Нью-Джерси в Нью-Йорк. Почему так долго?
— И это все? — воскликнул Левша Фип. — Это я могу объяснить очень просто. Просто ты не понимаешь, насколько молодыми эта вода сделала моих друзей-гангстеров.
— Очень молодыми?
— Конечно. — Фип усмехнулся. — Эти гангстеры стали очень маленькими детьми. Вот почему мне понадобилось так много времени, чтобы проехать короткое расстояние. Видишь ли, каждые две мили мне приходилось останавливать машину, вытаскивать Торпедо Тони или Змея Мэлоуна и менять им подгузники.
Когда я заглянул в забегаловку Джека, ресторан был почти пуст. Толпа, собирающаяся на завтрак, исчезла, а толпа, собирающаяся на обед, так и не появилась. Джек принял мой заказ, и я откинулся на спинку стула. В углу за пустым столиком сидел официант с ребенком, очевидно, его маленьким сыном. Он, по-видимому, делал все возможное, чтобы научить мальчика нескольким профессиональным секретам. Во всяком случае, официант Джека читал ему алфавит. Я прислушался.
— «А» — это аппетит, ты подходишь к столику, чтобы накормить клиента. «Б» — это бикарбонат, когда здесь обедаешь, он тебе нужен. «В» — это…
Я перестал слушать и обернулся. Кто-то похлопал меня по плечу. Я моргнул и вздрогнул.
— Левша Фип! — ахнул я. Левша Фип был из тех, от кого и впрямь можно было содрогнуться, особенно по утрам. Его лицо было бледным, как чашка кофе Джека. Круги под глазами напоминали пончики. Что еще хуже, костюм Фипа был разорван в клочья. Когда-то он был весьма кричащим, но сейчас от этого крика остался только шепот. Фип споткнулся о стул и рухнул на стол. Я изо всех сил старался скрыть свое удивление.
— Доброе утро, — сказал я.
Глаза Фипа полезли на лоб.
— Вот оно что! — пробормотал он. — Я подозревал это с самого начала. Неудивительно, что все так слабо и причудливо. Уже утро!
— Конечно, уже утро, — сказал я ему. — Большая желтая штука, которую ты видишь в небе, называется Солнцем. И те люди, которые бегают по улице, идут работать.
— Небо! — простонал Фип. — Работать!
— Не унывай, Левша, — сказал я. — Думаю, ты достаточно взрослый, чтобы разбираться в таких вещах.
Он простонал официанту свой заказ и откинулся на спинку стула. Время от времени он осматривал свою изодранную одежду и качал головой.
— Что с тобой случилось? — спросил я. — У тебя такой вид, словно тебя лягнула лошадь.
— Лошадь? — закричал Левша Фип. — Кто тебе рассказал про лошадь?
— Никто, — ответил я. — Просто фигура речи, вот и все. — Я выдавил из себя смешок. — На самом деле, я просто представил, что ты вернулся домой с ночной вечеринки.
— Вечеринка? — снова завопил Фип. — Кто тот умник, который болтает об этой вечеринке?
— Я только предполагаю.
— Твоя догадка очень печальна, — вздохнул Левша Фип. — На самом деле, в последнее время я очень жестко обращался с лошадью, и это причина моей нынешней переменчивой судьбы.
Его глаза загорелись. Я уловил этот сигнал и начал подниматься.
— Позволь мне рассказать кое-что об этом недавнем и неприличном деле, — настаивал он.
— Извини, Левша, у меня скоро свидание.
— Не обращай внимания на своих поспешных подружек, — проворчал Левша Фип, усаживая меня обратно в кресло. — Прошлой ночью я испытал самое странное, что когда-либо случалось со мной.
— Что ты сделал — начал говорить правду? — пробормотал я.
Но он меня не слышал.
— Да, — сказал Фип, крепко схватив меня за плечи, — то, что со мной произошло, настолько необычно, что попросту странно.
— Что странно? — не понял я.
— Само слово! — рявкнул Фип. — Жаль, что у меня нет твоего образования, чтобы я мог нормально изъясняться.
— Хотел бы я отправить тебя на Аляску, — прошептал я.
И снова Фип меня не услышал. Он разминал язык.
— Послушай и увидишь, как это тебя поразит, — сказал он.
Я прислушался. Он ударил меня прямо между глаз словесным залпом.
Вчера днем я гарцевал вниз по улице, готовясь вбежать в таверну. Вместо этого я натыкаюсь на Маккарти. Кажется, я уже упоминал об этой личности в разговоре. Маккарти очень эрудированный крендель. На самом деле он когда-то считывал счетчики для газовой компании.
— Приветствую! — говорю ему.
— Да это ж мой старый приятель Левша Фип! Как поживаешь? — спрашивает мой ученый друг. — Тебе идет розовый цвет.
— Ты ошибаешься, — говорю я ему. — Во мне нет ничего розового, кроме зубной щетки. Я как всегда на мели.
— Мне очень жаль слышать это, — говорит Маккарти. — Потому что я думал, что, возможно, смогу ссудить у тебя скромную сумму. Скажем, десять долларов.
— Давай скажем, что это безумие, — предлагаю я. — Но просто ради интереса, зачем тебе десять долларов? По-моему, консервы стоят всего четверть.
Маккарти со ртом диаметром в десятицентовик подмигивает мне, моргает и машет руками.
— Что с тобой такое? — спрашивает он. — Разве ты не помнишь, что сегодня вечером бал-маскарад?
— Маскарад?
— В точку. Большая маскарадная драка.
И вдруг я вспоминаю. Сегодня важный вечер. Раз в год все надевают костюмы и отправляются в штаб-квартиру Лиги против развлечений. Эта Лига — это что-то вроде клуба по соседству. Свое название она получила благодаря тому, что все ее члены поклялись не предаваться никаким развлечениям — таким, как контрабанда опиума, фальшивомонетничество, ограбление банков или простое или квалифицированное убийство. Конечно, нет никакого вреда в таких деловых операциях, как азартные игры или выпивка, так что ее члены довольно неплохо проводят досуг. Здесь все свои — и Болтун Горилла из бильярдной, и психиатр Зигмунд Подсознания, и вся остальная банда.
На самом деле, мне очень хочется самому пойти на эту вечеринку и назначить свидание с девушкой, только я позабыл про это. Так что я очень рад, когда Маккарти напомнил.
— Но зачем тебе десять монет? — спрашиваю я его.
— Чтобы взять напрокат костюм. Все должны приходить туда переодетыми, понимаешь?
— А где ты собираешься взять напрокат костюм?
— Ну, у Оскара, — говорит он мне. — Безработный Оскар — единственный тип в округе, у которого можно взять напрокат костюмы. Сейчас я отправлюсь в его лавку, только у меня нет зелени, чтобы заплатить за одежду, понятно?
— Ну, может быть, я смогу тебе помочь, — решаю я. — Только, боюсь, не на десять баксов. Теперь, когда я подумал об этом, мне самому нужен костюм на сегодняшний вечер.
— Уже поздно, — говорит Маккарти. — «Темпус фуи», как говорится в пословице Нам лучше поторопиться, если мы хотим упаковать себя. Ты можешь пойти со мной прямо сейчас.
Поэтому мы неторопливо идем по тротуару, пока не приходим в ломбард Оскара, который он недавно очень занятно переделал и теперь снабдил новой вывеской:
МАХАЗИН СТАРЕНЫ
Мы входим в лавку, Оскар вытягивает подбородок в улыбке.
— Да это ж Левша Фип! — тявкает он. — А с ним печально известный бродяга и бездельник Маккарти.
Маккарти бросает на него злобный взгляд.
— Пожалуйста, не называй меня печально известным, — говорит он. — Для меня это оскорбление.
— Прошу прощения, — говорит Оскар. — И что я могу для вас сделать?
— Падай замертво, — говорит Маккарти.
Но я игнорирую болтовню и продолжаю идти к стойке.
— Сегодня вечером я иду на маскарад, — говорю. — Я не хочу, чтобы меня узнали.
— Почему бы тебе не переодеться джентльменом? — скалится Оскар.
— Мы с моим другом Левшой хотим пару старых испанских костюмов.
— Я бы дал напрокат костюмы, — говорит Оскар, — но они почти все ушли. Почти все в округе собираются сегодня вечером на маскарад Лиги против развлечений, и все уже пришли и выбрали костюмы. Не думаю, что у меня осталось что-то для вас.
— Но мы не можем пойти без костюма, — причитает Маккарти, очень возбуждаясь в своей ученой манере. — Это было бы неправильно.
— Ну, если вам что-нибудь нужно, посмотрите на остатки, — говорит Оскар, указывая на кучу грязных костюмов на столе. Некоторое время мы бродим вокруг стола. Маккарти копается в каком-то тряпье.
— Ты бы хотел стать маленькой Бо Пип? — спрашивает он меня.
Я качаю головой и кулаком.
— Как насчет хороших доспехов?
— У меня их нет, — перебивает Оскар.
— Что же нам делать? — спрашиваю я. — Нам обоим нужны костюмы. И я могу выложить только около 3 доллара 75 центов за них.
Оскар пожимает плечами. Потом смотрит на нас.
— Вам обоим нужны костюмы. И все что у вас есть это три семьдесят пять. Ну, я могу дать один костюм на двоих.
— Один костюм на двоих? Как это?
— Подождите и увидите!
Оскар ныряет в заднюю комнату, и начинает громыхать там. Через некоторое время он выходит, волоча что-то за собой.
— Боже мой, лошадь! — кричит Маккарти.
— Костюм лошади, — поправляет его Оскар. — Да, джентльмены, у меня здесь действительно необычный маскарадный костюм. Это прекрасный трюковой костюм лошади. Он состоит из двух частей, как вы видите — передние ноги и голова, и задние ноги и. ассоциированные с ними регионы. Один из вас оденет переднюю половину, другой — заднюю. Сложите их вместе, и у вас будет действительно прекрасная лошадь.
— Лошадь! — кричу я. — Нет, Оскар, так не пойдет! Я не хочу быть лошадью.
— Но у тебя нет выбора, — напоминает мне Оскар. — Если ты хочешь пойти на этот бал-маскарад, тебе придется быть лошадью.
— Может, я и лошадь, но мне это не понравится, — настаиваю я.
— Может, нам лучше взять его, Левша, — говорит Маккарти.
— Ну, в этой лошади вы будете выглядеть шикарно, — льстит нам Оскар. — Станете сенсацией бала. Возможно, выиграете приз.
— Какой приз — мешок овса?
— Возможно. Потому что что-то подсказывает мне, что эта лошадь была создана для вас. В этом костюме вы будете выглядеть очень естественно, правда.
Ну, я люблю лесть. Или, может быть, я просто сосунок. Но в любом случае, я отдаю деньги, и мы выходим оттуда с костюмом лошади из двух частей.
— Уже поздно, — говорю я Маккарти. — Пойдем ко мне и наденем костюм. Мне нужно пригласить девушку.
Поэтому мы идем в мою берлогу и тащим с собой костюм.
— Подожди минутку, — говорит Маккарти. — Нам нужно решить одну проблему.
— Какую еще проблему?
— Ну, кто кем будет в этой лошади?
Я никогда не думал об этом раньше, но это деликатная проблема. Мы смотрим на два конца костюма лошади.
— Я заплатил за него, — напоминаю я Маккарти.
— Это не имеет значения, — говорит он мне. — Дело в принципе.
— Для парня сзади там больше воздуха, — уговариваю я. — Можно высунуть голову из отверстия посередине.
— Ну, тогда ты — демон свежего воздуха, так что задняя часть твоя, — предлагает Маккарти.
— Но я здоровее тебя, — говорю я ему. — Тебе нужен воздух. Так что я принесу жертву, и ты сможешь стать задницей.
— Я не позволю тебе быть таким великодушным, — уверяет меня Маккарти. — Ты можешь быть задницей. Это честь, и ты действительно заслуживаешь ее.
— К черту, — бормочу я. — Мы бросим монетку.
— Орел или решка?
— Совершенно верно. Орел или решка. — Я достаю пенни и подбрасываю его. Монетка падает, как пикирующий бомбардировщик, и приземляется на ковер. Мы смотрим на нее с большим интересом.
— Решка, — Маккарти. — Она твоя.
— Да, — стону я. — Решка за мной.
— Ну, давай наденем наш костюм, — ухмыляется Маккарти. — Время поджимает.
Итак, мы надеваем коня на оба конца. Маккарти вдевает свою голову в лошадиную, плечи помещает в грудь лошади, а ноги вдевает в передние ноги лошади. Как полный костюм. И часть тела лошади торчит сзади, чтобы соединиться с моим концом. Задние лапы у меня в ногах, а хвост свисает по спине. Моя голова и руки поместятся внутри тела лошади. Но когда я хочу встать прямо, моя голова и руки торчат из костюма — так что я подобен лошади ниже пояса и человеку выше пояса.
— Засунь голову обратно, — говорит мне Маккарти, — тогда мы сможем соединиться посередине.
Поэтому мы объединяемся. Маккарти выглядывает из глазниц на лошадиной голове и осматривает нас в зеркале.
— Очень мило, — говорит он. — Очень. Ты выглядишь так естественно, Левша.
Это задевает меня, так как я полностью скрыт в своей части лошади.
— Теперь мы должны попрактиковаться в ходьбе вместе, — говорит Маккарти.
У меня дырки в животе, и ходить согнувшись, чтобы лошадь держалась, довольно трудно. Идея делать это весь вечер меня не привлекает. И это не понравится моему подруге. Она будет чувствовать себя немного отрезанной от меня. Что еще хуже, очень трудно идти в ногу с Маккарти. Мы гарцуем по комнате, и Маккарти издает пару ржаний, чтобы это выглядело натурально.
— Фу! — бормочу я. — Я не могу заниматься этим всю ночь. Внутри костюма жарко. Кроме того, я обнаружил, что сегодня на ужин ты ел чеснок.
— Мы можем расстаться на балу, — говорит Маккарти. — Хотя я знаю, что буду чувствовать себя без тебя потерянным.
— Ладно, — ворчу я. — Я собираюсь позвать девушку.
— Ну, это дело благородное! — согласен Маккарти.
Мы бежим вниз по лестнице и вверх по улице, держа костюм под мышкой, но только для практики. Наконец мы добираемся до дома этой девушки. Ее зовут Жозефина, но я называю ее «пайк», потому что она — мой сахарок. Мы подходим к ее порогу, и я готовлюсь позвонить. Потом Маккарти хлопает меня по плечу.
— Подожди минутку, — шепчет он. — Почему бы нам не удивить эту твою помидорку? Давай наденем наш серебристый костюм Хай-Хо и изобразим лошадь. Она будет очень удивлена и смущена.
— Почему бы и нет? Я пожимаю плечами. Она в любом случае увидит это.
Итак, мы садимся в коня, становимся рядом, и тогда Маккарти звонит в дверь копытом. Жозефина подходит к двери и открывает ее. Она стоит и моргает, глядя на нас.
— Никак Левша Фип, — говорит она. Это задевает меня, учитывая тот факт, что я конкретно замаскирован. Не знаю, как она меня узнала, и гадать не хочу.
— Слушай, это великолепно, — хихикает она. — Ты не мог выбрать более симпатичный костюм?
От этого мне становится легче, потому что я боялся, что Джозефина не одобрит. Но она, кажется, без ума от этой идеи.
— Как раз то, что нужно, — бормочет она. — Лошадь! Потому что я приеду как Энни Оукли, Королева западных равнин, и ты сможешь покатать меня на своей спине!
Конечно, когда она выходит, я вижу, что она одета как корова. Будучи кривоногой, она смотрится в этом наряде вполне органично. Но когда я думаю о том, как понесу ее на спине, это уже не кажется хорошей идеей. Но она настаивает, и мы присаживаемся. Она забирается сверху.
— Головокружительно! — кричит она. — Ух ты!
И вонзает шпоры мне в уши. Мы уходим. Это настоящая поездка. Я очень рад, что улицы довольно пустынны. И я еще больше радуюсь, когда мы подъезжаем к месту, где Лига против развлечений проводит этот маскарад. Потому что Жозефина — это тяжелая ноша, и она так прыгает…
— Вы, ребята, выиграете все призы, — говорит она нам, когда мы входим.
Мы с Маккарти вприпрыжку вбегаем в бальный зал и оглядываемся.
Веселье уже началось, и внутри огромная толпа. Маккарти и я разделяемся и встаем, чтобы оглядеться, каждый из нас одет в свою половину костюма. Я замечаю несколько знакомых личностей. Например, есть тусуется Болтун Горилла. Он подходит, когда видит меня, и широко улыбается.
— Как тебе это нравится? — спрашивает он, так как одет в костюм гориллы, и выглядит очень реалистично.
— Очень мило, — усмехаюсь я. — Но почему ты не одел какой-нибудь костюм?
— Но я… о, я понял! — рычит он.
— Ты считаешь себя умным, Левша. Чесал бы так языком про свой наряд. Ты выглядишь как беглец с конного завода.
— Привет, Левша, отлично выглядишь! — прерывает нас Оскар, уже успевший переодеться. На нем длинная белая ночная рубашка и Золотая Корона, в руке он держит что-то вроде комбинации морской раковины и старомодного рога виктролы.
— Кто ты и что это? — спрашиваю я.
— Я царь Крез, — говорит он мне. — Просто оделся так в знак того, что я богат. А это Рог изобилия.
Он протягивает руку и достает пригоршню фальшивых денег, которые разбрасывает по полу. Это забавляет меня, потому что единственный способ заставить Оскара расстаться с деньгами — это отрезать ему руки. На мой взгляд, кукуруза выглядит довольно банально. Внезапно я замечаю Зигмунда Подсознания. Он машет мне и подходит.
— Кем, черт возьми, ты вырядился? — ахаю я.
Психолог улыбается.
— Я ничто на свете, — говорит он. — Я — что-то в моем собственном уме. Я представляю инфантильную стадию эго. Детский эмоциональный уровень интеллекта.
Зигмунд одет в длинный нагрудник и шляпу как ребенок. Но при этом он еще курит сигару, и я замечаю, что у него под пеленками выпирает фляжка.
— Кстати, — говорит Зигмунд, — со мной гость. Посетитель. Господа, познакомьтесь с моим уважаемым европейским другом, изгнанным из Германии — герром Тоником.
Герр Тоник подходит и кланяется. Это высокий лысый ребенок в большой пурпурной мантии, расшитой звездами и полумесяцами. В одной руке он держит забавного вида трость.
— Что это за наряд? — спрашиваю я.
— Это одеяние Мага, — говорит он мне. — А это, конечно, моя волшебная палочка.
— Как мило, — подхватывает Джозефина. — Прийти в наряде мага.
Герр Тоник хмурится и пожимает плечами. Но прежде чем он успевает что-то сказать, наклоняется Горилла.
— Давайте разомнем ноги, — предлагает он.
Итак, Джозефина и Гэбфейс танцуют. Зигмунд тянет меня в угол с этим герром Тоником. Маккарти следует за нами.
— Давай выпьем, — говорит Зигмунд, размахивая фляжкой.
Маккарти вежливо кивает и вырывает фляжку из рук Зигмунда. Мы пускаем бутылку по кругу.
— Разве это не весело? — говорит герр Тоник, оглядываясь с улыбкой на своей мрачной физиономии. — Приятно видеть, как люди веселятся, да? И такие красивые костюмы!
Маккарти кивает.
— Разве это не правда? — говорит он. — Мне всегда нравилось веселиться, потому что это так забавно, особенно если хочешь насладиться развлечениями.
Герр Тоник смотрит на Маккарти, и я вижу, что он впечатлен его умом. Маккарти начинает болтать.
— Хотите кое-что узнать? — говорит он. — Когда я прихожу сюда сегодня вечером на этот бал-маскарад, я говорю себе: «Старина, разве это не напоминает тебе историю Золушки? Так оно и есть».
— Золушка? — спрашиваю я. — Что это?
Он поворачивается ко мне.
— Хочешь сказать, что никогда не слышал историю Золушки?
— Я не хожу на девичники.
— Но это сказка для детей, очень известная. Разве ты никогда не слышал ее, сидя на коленках у мамы?
— Когда много лет назад я сидел на коленях у мамы, — сообщаю я ему, — я всегда смотрел вниз и не слышал ничего, кроме звука шлепков.
Итак, начитанный болтун Маккарти рассказывает мне историю Золушки. Он использует много десятицентовых слов, но в переводе на английский это звучит так.
Когда-то давным-давно в лесу жила-была одна маленькая Золушка, и с ней не было никого, кроме мачехи, двух сводных сестер и стремянки. Другие девушки назывались сводными сестрами, потому что они всегда ходили гулять, но Золушка должна была оставаться дома и драить окна, в то время как ее старая леди и другие помидорки жили светской жизнью. Однажды они получили приглашение на вечеринку в Королевском замке. И ушли, оставив Золушку на кухне чистить картошку. Она сидит там, размазывая слезы, потому что ей не пришло приглашение на эту вечеринку, когда вдруг появляется старая карга и спрашивает, в чем причина рыданий.
Золушка рассказывает ей эту печальную историю, и старушка улыбается. Она машет рукой и превращается в красивую женщину с крыльями.
— Я твоя крестная фея, Золушка, — трубит она.
— Что за ерунда, — говорит Золушка.
— Посмотри на мою волшебную палочку, — говорит прекрасная фея. — Я собираюсь послать тебя на вечеринку, да еще с шиком. Я взмахну этой палочкой, и ты все увидишь.
Она машет палочкой, и Золушка видит, что ее одежда теперь превратилась в прекрасное вечернее платье. Еще один взмах палочки и у нее макияж. Пара волн одаривает ее шофером и новой машиной. В своих трудах Фея чуть не ломает палочку, но в конце концов умудряется даже изготовить шины для автомобиля. Золушка отправляется на вечеринку.
— Что бы ты ни делала, возвращайся к полуночи, — говорит фея. — И позаботься о своей обуви.
Потому что наряду с платьем, Золушка получает пару причудливых стеклянных туфель. Золушка обещает вернуться, и фея исчезает. Что ж, вечеринка удалась на славу. Золушка встречается с прекрасным принцем, сыном короля, и у них все складывается. Сводные сестры остаются не удел, потому что парень конкретно запал на Золушку. Но она слишком поздно вспоминает про полночь. Часы бьют. Она бежит, как черт, и теряет туфлю на выходе, но к тому времени, когда она вырывается на улицу, ее красивая одежда исчезает.
Тем временем прекрасный принц находит туфельку и выясняет, что тот, кто может позволить себе хрустальные туфельки должен иметь много бабок, и он заявляет, что женится на девушке — если сможет найти ее. Поэтому все местные девушки примеряют туфельку. Только туфля никому не подходит. Наконец подручные принца приходят домой к Золушке. Они трубят в рожок и объявляют о королевском объявлении. Итак, мачеха Золушки и ее сводные сестры примеряют туфельку, но напрасно. Тогда пробует Золушка. Конечно же, туфелька подходит идеально.
Так принц женится на Золушке. И мораль всей этой истории, кажется, в том, что вы получите своего мужчину, если у вас есть размер 16 футов.
Я думаю, что это довольно глупая история, и высказываю свое мнение вслух.
— Но это всего лишь сказка, — говорит Маккарти. — В реальности такого не бывает, запомни. Это просто выдумка.
Он делает еще глоток. То же самое делают Зигмунд и герр Тоник, которому повезло, что он не Омар, потому что он довольно вареный.
— Ты не улавливаешь ничтожности этой истории, Левша, — жалуется Маккарти. — Это просто сказка, понимаешь? И этот маскарад напоминает мне про нее. Но не думай, что я куплюсь на такие вещи и глупости.
— Ты называешь это чепухой? — говорит герр Тоник. Мы смотрим на него. — По-твоему, это чепуха? Тогда почему у меня есть такая волшебная палочка, как ты описал?
Он постукивает по своей длинной трости. Я улыбаюсь.
— Я знаю, но ты просто маскируешься, — говорю я ему.
— Что навело вас на эту мысль? Зигмунд пригласил меня сюда в качестве гостя. Я не в костюме. Это то, что я носил, когда прибыл сюда из старой страны. Я волшебник.
— Нет, — говорит Маккарти. — Ты не одна из этих фей-крестных.
Под действием выпивки и ярости герр Тоник выглядит красным, как шипучка тернового джина, и в два раза смертоноснее. Только сейчас я понимаю, какой он высокий, и какие черные у него глаза на лысом лбу. Он стоит в своем длинном одеянии, размахивая руками так, что вышитые звезды и Луны сверкают, как его глаза.
— Итак, — бормочет он. — Я не фея-крестная, а? Эйбер нихт волшебник? Я, величайший воскреситель и некромант из всех шабашей гор Гарца?
Зигмунд озабоченно хватает герра Тоника за рукав.
— Успокойся, — бормочет он. — Пожалуйста, не делай ничего опрометчивого.
Но герр Тоник отряхивается. Он поднимает свою длинную трость. С минуту я пристально смотрю на него и понимаю, что он весь покрыт резьбой — драконами, черепами и другими приятными вещами.
— Это не волшебная палочка? — кричит герр Тоник. — Хорошо, я покажу вам.
— Нет — стоп! — кричит Зигмунд.
Но уже слишком поздно. Герр Тоник отступает и поднимает палочку.
— Все можно изменить, — рычит он. — Я могу взять и изменить любого из вас. Но почему-то я думаю, что вам всем лучше быть такими, какие вы есть. Если вы действительно такие.
Я не понимаю, что он имеет в виду. Затем он взмахивает палочкой, и тут я все прекрасно понимаю. Герр Тоник размахивает палочкой на весь зал и шепчет себе под нос какие-то слова. Затем раздается крик, поднимающийся выше, чем кларнет в оркестре. Потому что люди меняются. Вернее, они не меняются. Они остаются такими, какие они есть в костюмах — только костюмы становятся реальными!
Болтун Горилла первый испытывает это на себе. Вдруг он отпускает Джозефину, с которой танцевал.
— Оооооорф! — кричит Горилла. — Аааа!
И он начинает рвать на себе костюм гориллы. Только тот не отрывается. И руки у него теперь достаточно длинны, чтобы коснуться пола локтями.
— Боже мой! — визжит моя подружка Джозефина.
— Болтун Горилла на самом деле горилла!
Тогда я смекаю, что к чему. Герр Тоник просто машет волшебной палочкой и превращает всех на балу в то, что представляют их костюмы.
Я оглядываюсь. В передней половине лошади стоит Маккарти. Только теперь он на самом деле стал передней половиной лошади. Когда я замечаю его, он начинает ржать и фыркать, и одно из его двух копыт поднимается и указывает на Зигмунда. Я смотрю на психолога. Сначала я его не вижу, а затем смотрю на землю. Зигмунд там, внизу, на четвереньках. Он ползает в своем детском костюме, выглядя очень смущенным. Он смотрит на меня и машет сигарой.
— Да-да! — шепелявит он. — Левша Фип! Ты должен что-то сделать! Останови герра Тоника, заставь его изменить людей абхатнааа! О, это узассно!
Это действительно ужасно. Люди вокруг меня кричат и показывают друг на друга. Фальшивые клоуны стали настоящими. Замаскированные пираты на самом деле бегают с абордажными саблями. Женщины, одетые как сеньориты, что-то бормочут по-испански. Полный бардак. Я наблюдаю за всем этим из-за занавески в конце зала, просто высунув голову. Жозефина подбегает ко мне, звеня шпорами.
— Ах, Левша, что с тобой? — плачет он.
— Многое, — бормочу я.
— Все изменились!
— Ты мне говоришь?
— Что ты прячешься за занавеской, Левша?
— Ничего. Мне здесь нравится.
— Но мы должны что-то предпринять. Сейчас не время для шуток.
— Не говори так! — рычу я.
— Но, Левша, все изменились!
— Я знаю, знаю! А что, по-твоему, произошло со мной?
Я выхожу из-за занавесок и даю ей посмотреть. Она почти падает в обморок.
— Ты наполовину лошадь! — задыхается она.
Это правда. Я снова смотрю на себя. Минуту назад мои голова, руки и плечи торчали из лошадиного костюма, который прикрывал мои ноги и бедра. Теперь ниже пояса я — лошадь! У меня два копыта и длинный, шелковистый хвост. Вот что происходит со мной, когда герр Тоник взмахивает палочкой. Выше пояса я человек. В остальном же похож на одного из этих кентавров в легендах, но с одним набором лошадиных ног вместо двух.
— Мы должны что-то сделать, — шепчет Джозефина. — Люди начинают сходить с ума.
— Они не единственные, — говорю я ей. — Что насчет меня? Как я могу так жить? Мои брюки мне больше не подходят. И мне, вероятно, придется нанять жокея и конюха.
Зигмунд подползает ко мне, за ним следуют Маккарти и Горилла.
— Гуррргх! — стонет Болтун Горилла.
— Иаааа! — ржет Маккарти.
— Я хошу шменить ишподнее! — шепелявит Зигмунд.
— Где герр Тоник? — кричу я, оглядываясь вокруг, поскольку не вижу его во всей этой неразберихе.
— Он сбежал! — задыхается Зигмунд. — Убежал пьочь!
— Мы должны поймать его и заставить изменить нас! — взволнованно говорит Джозефина.
— А как же все эти люди?
— Мы должны держать их здесь, в бальном зале, пока герр Тоник не вернет их в нормальное состояние.
— Как мы это сделаем? — спрашиваю я.
Тогда я вижу ответ.
Мимо, пошатываясь, проходит Оскар. Он все еще носит корону царя Креза и выглядит очень больным. Больной взгляд легко объяснить, потому что у него под мышкой большой рог изобилия. И теперь он выбрасывает настоящие деньги.
— Я не могу остановиться, я ничего не могу с собой поделать! — стонет он. — Я должен раздавать деньги.
— Хорошо, — говорю я ему. — Стой здесь, у двери, и продолжай в том же духе. Раздавай монеты. Люди будут бороться за это. Это единственный способ удержать их здесь, пока мы не найдем этого мага и не заставим его изменить нас.
— Нужно продолжать раздавать деньги?
— Ты все равно не можешь остановится. И если ты когда-нибудь захочешь остановиться, нам лучше найти герра Тоника, — говорит ему Джозефина.
Поэтому он качает головой и начинает разбрасывать монеты и купюры. Тем временем остальные направляются к двери.
— Он не мог уйти далеко, — бормочу я. — Он ведь чужой в городе, не так ли, Зигмунд?
— Да. И он так пьян, фто ему просто хофется пьойтись по улифе.
— Ну, тогда мы будем прочесывать каждый бар по соседству, пока не найдем его.
Мы уходим. Маккарти гарцует впереди. Джозефина звякает шпорами у него за спиной. Болтун Горилла неуклюже переваливается вперед, издавая обезьяньи звуки, а под мышкой держит маленького Зигмунда. Я замыкаю шествие — и речь здесь действительно про шествие, а не что-то иное, учитывая мой особый костюм, ставший неразрывной частью меня.
Мы выходим на улицу, и нам повезло, что она пуста. Вид пастушки, ведущей переднюю половину лошади, гориллы, несущей ребенка, и человека-кентавра — такое зрелище могло бы привлечь внимание. Не говоря уже об истерике.
— Там есть бар! — кричу я, заметив на другой стороне улицы «Джин-Милл». — Может, он засел там со своей палочкой.
— Мы не можем пойти этим путем, — возражает Джозефина. — У них там какие-то жутко смешные клиенты, но мы скорее ужасные, чем смешные.
— Иди одна, — говорю я ей. — Мы подождем снаружи.
Так что она идет. Мы стоим там. Очень скоро все теряют терпение. Маккарти ржет и роет копытами землю. Болтун Горилла выглядит несчастным, потому что костяшки его пальцев царапают тротуар. Зигмунд то смеется, то плачет.
— Ах, — хнычет он. — Я хочу пить!
Я тоже. Не могу не оглядываться, и всякий раз, когда это делаю, я испытываю шок. Я должен успокоить нервы.
— Ладно, — решаю я. — Мы войдем. Но мы должны вести себя
хорошо, понимаете? Маккарти, жди здесь, а Горилла останется с
тобой. Если подумать, Зигмунд тоже не выглядел бы так хорошо в
таверне. Я пойду один.
Но эта идея, кажется, не проходит.
— Ах ты, мофенник! — бормочет Зигмунд слабым детским голоском. — Мы пойдем фсе или нихто!
Я пожимаю плечами и виляю хвостом.
— Хорошо, но помните — мы должны притвориться, что все еще в маскарадных костюмах, понимаете? В очень реалистичных костюмах. Это касается всех вас. А Зигмунд должен быть настоящим ребенком. Понял?
Все кивают, и мы заходим в таверну.
Там довольно шумная толпа, и требуется минута, чтобы заметить Джозефину, стоящую у бара. Толпе требуется минута, чтобы заметить нас, и к этому времени мы уже оказываемся в конце бара, где темно.
— Видишь этого герра Тоника? — шепчу я Джозефине.
— Нет. Бармен говорит, что он был здесь минут десять назад, но сейчас его нет. Давай уйдем отсюда — ты выглядишь ужасно.
— Залезай в кабинку, — шепчу я Маккарти и Болтуну Горилле. — Я передам вам напитки. Джозефина, держи Зигмунда и помни, что он твой ребенок. Я постою с тобой у стойки. Выше пояса я выгляжу нормально, а бармен ничего не видит за стойкой.
Именно так мы и действуем. Подходит бармен.
— Что будете заказывать? — спрашивает он.
— «Том Коллинз», — говорит Джозефина.
— Сделай мне виски, — говорю я ему. — Три виски.
— Три?
— Конечно. Один для того, чтобы выпить, другой для того, чтобы выпить, а третий для того, чтобы избавиться от привкуса во рту.
Он пожимает плечами и наливает. Я передаю в кабинку два виски для наших парней, когда он не смотрит, потом пью третью порцию.
— Ого! — комментирует бармен, оглядывая мои пустые стаканы.
— Не жабудьте про детей! — лепечет Зигмунд из рук Жозефины.
— Ну конечно, — улыбается Джозефина. — Малыш хочет свою бутылочку, не так ли?
— У нас нет молока, леди, — говорит бармен.
— Молоко, чегт вошми! — кричит маленький Зигмунд. — Дайте мне глоток Дшина!
Бармен таращит глаза. Зигмунд не обращает на него внимания, достает свою старую сигару, закуривает и затягивается.
— Что это за ребенок, леди? — спрашивает бармен.
— Бутылочный ребенок, — объясняю я.
— Ты его отец?
— Конечно.
— Но он не похож на тебя.
— Надеюсь, что нет, — хихикает Джозефина.
Бармен слишком любопытен. Он перегибается через стойку, смотрит на меня и видит мои копыта и хвост.
— Елки-палки! — кричит он.
И как раз в этот момент какая-то пара случайно натыкается на кабинку, где прячутся Болтун Горилла и Маккарти.
— У меня в будке обезьяна! — кричит девушка.
— Забудь о своем парне, — отвечаю я, но слишком поздно. Ее спутник теперь замечает Маккарти.
— У меня на сиденье пьет лошадь! — кричит он.
Все посетители смотрят на нас. Я прыгаю вокруг, размахивая хвостом, потому что замечаю вышибал, надвигающихся на нас из задней части бара.
— Убирайтесь вон, уроды! — кричит бармен. — Я не знаю, кто вы и что вы, но не хочу, чтобы в моем заведении сидела банда уродов!
— А кто еще завалится в эту дыру? — спрашиваю я.
И это служит сигналом к бунту.
Очень трудно запомнить детали. Я помню, как Болтун Горилла качался на своих длинных руках на люстре и издавал такие же звуки, как Кинг-Конг после плохой ночи. Я помню, как Маккарти откусил лошадиными зубами парик бармена. У меня сложилось впечатление, что Зигмунд бегает по стойке бара и бьет людей по голове пепельницами. Я и сам был занят тем, что лягал задними ногами чьи-то лица.
Но самый большой сюрприз всем преподносит Жозефина. Она начинает швырять бутылки и стаканы в барменов, и ее выстрелы всегда точны. Понятное дело, потому что теперь она такой же хороший стрелок, как Энни Оукли. Наконец мы с триумфом выбираемся на улицу.
И бежим наутек, потому что кто-то звонит в полицию, и мы натыкаемся на патрульную машину. Через двадцать минут мы все выстраиваемся в очередь у ночного суда перед магистратом Донглепутцером. Этот тип мой старый знакомый, с которым как-то давным-давно пришлось иметь дело. Он очень мрачная личность с умом как календарь — на самом деле все, что он может говорить, это «тридцать дней» или «шесть месяцев» или «пять лет каторжных работ».
И с той минуты, как он смотрит на нас, я могу сказать, что он готов дать нам по полной. Сержант, который регистрирует нас, подходит и читает обвинения.
— Нападение и порча имущества. Хулиганство. Привлечение несовершеннолетних к соучастию. Непристойное обнажение. Ваша честь, это все работа этих людей.
Судья Донглепутцер выглядывает из-за высокого стола. Он снова всматривается, снимает очки, протирает их и надевает. Затем он снимает очки и выбрасывает их.
— Люди, — шепчет он. — Какие люди?
— Эти люди здесь, ваша честь.
— Я не вижу никаких людей, — огрызается Донглепутцер. — Да, я вижу молодую леди. Она одета в ковбойские брюки, но я думаю, что она молодая леди. Во всяком случае, я на это надеюсь. И другие…
Донглепутцер вздыхает.
— Остальных, — говорит он, — я не могу классифицировать. Есть ребенок, да. Ребенок с сигарой. И горилла. А две другие, кажется, части лошади, разрезанные пополам. За исключением того, что у одного из них человеческое тело и человеческое лицо. Хотя и не очень человеческое лицо.
Он говорит обо мне, и я возмущен.
— А теперь, — говорит он сержанту, — не могли бы вы еще раз изложить эти обвинения?
— Ну, все произошло так, ваша честь. Леди вошла в бар одна и спросила, не видит ли кто-нибудь волшебника с волшебной палочкой.
— Пьяного и беспутного, да? — говорит Донглпутцер. — Продолжайте.
— А потом эта полу-лошадь полу-человек входит и становится рядом с ней. И вдруг этот ребенок, курящий сигары, оказывается рядом. Они стоят и пьют…
— И ребенок тоже? — спрашивает Донглепутцер.
— Да, у ребенка есть бутылка джина. А тот кентавр выпил виски по три рюмки за раз и разговаривал с дамой. Говорил, это настоящая вечеринка.
— Могу себе представить, — вздыхает Донглепутцер. — Но не хочу.
— И вдруг посетители находят эту гориллу в кабинке, пьющую с передней половиной лошади…
— Обязательно так говорить? — стонет Донглепутцер.
— Но это правда, ваша честь. Затем началась драка, и ребенок ударил бармена пепельницей по голове. Вы бы слышали, как ребенок ругался…
— Стойте! — кричит Донглепутцер. — Я больше не могу!
— Но…
— Неважно. Я верю всем обвинениям. А теперь, прежде чем я запру вас всех навсегда, вы можете что-нибудь сказать, чтобы объяснить этот… этот кошмар?
Я принимаю поспешное решение. Есть только один выход — сказать правду. Я прочищаю горло и делаю шаг вперед.
— Я объясню, ваша честь, — говорю я ему. — Начнем с того, что все это ошибка. Ни за кем из нас не замечено ничего дурного.
Донглпутцер закрывает глаза.
— Добрый-добрый Боже! — шепчет он. — С вами все в порядке?
— Конечно, нет. Вон тот джентльмен — Маккарти. Он большой ученый.
— Вы имеете в виду переднюю половину лошади? — спрашивает Донглепутцер.
— Но это просто. Он не настоящая лошадь.
— Он выглядит настоящим. Я и сам неплохо разбираюсь в лошадях.
— Это не так, — говорю я ему. — Это всего лишь маскарадный костюм. У него передний конец, а у меня задний. Вроде как пятьдесят на пятьдесят.
— Это правда, Маккарти? — гремит магистрат, глядя на него.
Маккарти, конечно, не может ответить. Он просто встряхивает гривой и ржет. Ужасный звук.
— Что вы скажете на это? — рычит Донглепутцер.
— Не обращайте на него внимания, ваша честь. Он просто чувствует овес.
— Да, — добавляет Джозефина. — В конце концов, он много пьет, вы понимаете. Как в старой поговорке. Вы можете привести лошадь к воде, но она предпочла бы виски.
— Мне не нужны ваши старые поговорки, — стонет Донглепутцер. — Мне нужны новые факты. Что дальше? Я полагаю, вы попытаетесь сказать мне, что горилла это не горилла.
— Конечно, нет, — ухмыляюсь я. — Это господин Болтун, хозяин бильярдной на углу. Вы его не узнаете?
— Но он похож на антропоида…
— Он сегодня забыл побриться, — объясняю я.
Донглепутцер мигает.
— Ладно, — бормочет он. — Хорошо. Теперь насчет ребенка. Того, который пьет джин, бьет барменов и ругается.
— Он не ребенок, а психиатр Зигмунд Подсознания.
— Этот ребенок — психиатр?
— Конечно. Вы когда-нибудь слышали о детском психиатре?
Донглепутцер начинает дрожать.
— Но он же младенец! Младенец!
— Кто младенес, сэг? — шепелявит Зигмунд. — Я хошу, шобы вы знали, што я выдаюшыся пшихиатг, догтор филошофии и выпушкник колледша кваунтри. А вы, сэг, стгадаете дементвии пвейкокс!
Он пускает дым в глаза Донглепутцеру.
— Может, я все-таки сумасшедший, — бормочет он. — Я никогда не ожидал таких слов от ребенка. Признайтесь, вы переодетый карлик, не так ли?
— Конешно. — подыгрывает ему Зигмунд.
— И все это розыгрыш. Вы просто носите костюмы, как вы говорите? — почти умоляет Донглепутцер. Он хочет верить в это ради собственного здравомыслия.
— Вот именно! — шепелявит Зигмунд из-под детской шляпки.
Затем он издает внезапный вопль.
— О, гвасиус! Я думаю, что мне нужно поменять ишподнее!
— У вас нет под рукой подгузника, ваша честь? — спрашивает Жозефина.
Это последняя капля. Донглепутцер вскакивает.
— Выдающийся психиатр, да? — кричит он. — Психиатр, которому нужна смена подгузников! И горилла, которая чешется от блох; и два конца лошади — передний конец не может говорить, но задний конец может! Заприте их! — кричит он на сержанта. — Заприте их и выбросьте ключи!
Копы наступают на нас. Игра окончена. Час гибели близок. Как раз в этот момент над столом начинают бить часы.
— Полночь! — шепчу я. И — это случается.
Все происходит в одно мгновение. Зигмунд вскрикивает и выскальзывает из рук Джозефины. Он растет — все больше и больше. Вдруг он уже стоит в зале суда, нормальный мужчина, правда в детском костюме. Я смотрю на Гориллу и Маккарти. Они выскальзывают из своих костюмов. Мой собственный костюм падает.
— Видите? — кричу я на магистрата Донглепутцера. — Все в порядке. Это вы, должно быть, сошли с ума.
С диким криком Донглепутцер спрыгивает со скамейки и выбегает из комнаты.
— Уходите, — кричит он. — Убирайтесь!
Это отличный совет, которому мы следуем.
— Как Золушка, Левша, — говорит мне Маккарти. — Видишь? Я был прав, когда сравнил наш маскарад с вечеринкой Золушки. Мы вернулись к нормальному виду в полночь. Вот что герр Тоник сделал с нами своей волшебной палочкой. Превратил нас только до полуночи.
— Тогда и люди на балу должны вернуться к нормальной жизни, — говорит Джозефина.
Зигмунд кивает.
— Конечно, — говорит он. — Я должен извиниться за этот гадкий трюк со стороны моего друга герра Тоника. Конечно же он настоящий волшебник и способен на такие подвиги. Но он не сделал бы этого, если бы не был пьян и оскорблен. Просто у него было плохое настроение.
— Мы забудем о нем, — говорю я. — Но что за ночь! Мне нужно выпить перед сном.
— Давай остановимся здесь, — предлагает Джозефина, указывая на кафе.
Мы входим. У стойки бара, стоит высокий, как налоги следующего года, наш старый Чудотворец герр Тоник.
— Вот он! — шепчу я. — Давайте схватим его!
Мы подкрадываемся очень тихо. У него нет шансов. Я беру его палочку. Остальные хватают его за руки и ноги.
— Что вы делаете? — бормочет он.
— Неважно, — говорю я очень мрачно. — В эту волшебную игру могут играть двое.
Поэтому я решаюсь и машу палочкой. Потом разбиваю ее об колено.
— Что ты сделал? — задыхается Зигмунд.
— Это слишком опасно, — говорю я ему. — И особенно в руках иностранца с дурным характером. Его все равно надо интернировать, потому что он не гражданин.
— Конечно, больше нет, — говорит Джозефина.
Мы выводим Тоника его наружу. Остальные расходятся по домам, а я избавляюсь от волшебника и прихожу сюда завтракать. Но что за ночь!
Левша Фип откинулся на спинку стула и вытер лоб.
— Удивительное приключение, — согласился я. — Неудивительно, что ты так щепетильно относишься к упоминанию лошадей. Я бы сказал, что тебя ждет настоящий кайф.
Фип поморщился.
— Но ты забыл упомянуть одну вещь, — сказал я ему. — Ты говоришь, что поймал этого волшебника, герра Тоник, отобрал у него палочку и сломал ее.
— Верно.
— Но прежде чем сломать ее, ты помахал палочкой.
— Тоже верно.
— Скажи мне, Левша, — попросил я, глядя на него обвиняющим взглядом, — во что ты его превратил?
Фип покраснел.
— Я боялся, что ты спросишь меня об этом, — сказал он. — Но, полагаю, я могу это признать. Мы одели герра Тоника в костюм лошади и взмахнули над ним палочкой.
— Ты хочешь сказать, что герр Тоник теперь лошадь? — ахнул я.
Левша Фип пожал плечами.
— Ну, если нет, — усмехнулся он, — то конюшня, которой я его только что продал, будет ужасно разочарована!
— Мяу! — заорал Левша Фип. — Убери его!
Я уставился на высокого худого проныру, что стоял, дрожа, перед моим столом в ресторане Джека.
— Прошу, — взмолился Фип. — Убери это отсюда.
— В чем дело? — спросил я. — Почему ты так расстроился, когда увидел, что я ем спагетти?
— Спагетти? — Фип вздохнул с облегчением. — Я чуть с ума не сошел, когда увидел, что ты ешь это.
— Почему спагетти так испугали на тебя? — спросил я, когда Фип сел за стол рядом со мной.
— Дело не в моем пищеварении, — сказал Левша Фип. — Я едва взглянул на спагетти, и мне показалось, что я вижу змей.
— Змеи?
— Меня от змей трясет, — пробормотал Фип. — Не ношу крокодиловую кожу и тому подобные штучки.
— Не любишь змей, а?
— Боа-констриктор — не очень симпатичная картина, а я не жалую анаконду.
Я отрицательно покачал головой.
— Я этого не понимаю, Левша. Ты напился и увидел змей, да?
Фип медленно кивнул.
— Когда я пью, от змей я съеживаюсь, — признался он.
Я улыбнулся.
— Тогда на твоем месте я бы бросил пить. Если завяжешь с этим делом, больше не увидишь змей.
Фип нахмурился.
— Но я уже не пью, и все еще вижу змей, — сказал он мне. — Вижу змей и сейчас.
В глазах левши Фипа появился странный блеск. Я слишком хорошо знал, что это значит. У Левши готова новая история. Когда у Фипа блеск в глазах, я обычно ощущаю боль в ушах. На этот раз я решил сбежать в спешке и встал из-за стола.
— Мне пора, — сказал я.
— Вот именно, — сказал мистер Фип, толкнув меня обратно в кресло. — Ты услышишь мою историю.
— Но…
— Я должен рассказать, — сказал Фип. — У меня есть змеиная сказка.
— О нет, — пробормотал я. — Меня не интересуют твои байки.
— Позволь мне все это пересказать, — сказал Левша Фип.
Он очень крепко держал меня на месте. Я вздохнул. Больше ничего не оставалось делать, как сидеть и слушать Левшу.
— Все началось, — сказал Левша Фип…
Все началось на днях.
На днях я ощущаю себя разбитым, что неудивительно, потому что я нахожусь на настоящей свалке — месте, называемом Оазисом. Оазис — это маленькая таверна, расположенная в путанице переулков. У нее есть своего рода восточная атмосфера — потому что она никогда не проветривается. Часть очарования пустыни заключается в том, что таверна обычно пустынна. Там конечно, имеются также песок и пальмы.
Песок есть в плевательницах, а ладони официантов ну чисто листья пальм, которые всегда протягиваются за чаевыми. Владелец Оазиса — восточный персонаж, широко известный как Змей Араби.
Я не знаю, почему упоминаю об этом, ведь меня не особенно интересует атмосфера этого места. Здесь я пытаюсь утопить свои печали — только судя по скорости, с которой я вдыхаю, я с большей вероятностью утоплю себя. Чем больше я кручу бутылку, тем трезвее становлюсь.
Не создавайте ложного впечатления обо мне. Я не пьющий человек. Я редко пью больше, чем могу достать. Но на то есть причина. Откровенно говоря, я влюблен в одну девушку, но она слишком хороша для меня. Девушка, о которой идет речь, — это бурлескная милашка; красавица, но очень высокомерная. Ее зовут Фанни, и какое-то время мы с ней были ближе сиамских близнецов.
Но несколько дней назад она приходит ко мне и говорит, что собирается бросить свое искусство и попробовать себя в классическом балете. Она становится придирчивой к Терпсихоре, и, конечно же, претендует на место в балетной труппе. Я расспрашиваю ее и выясняю, что у нее есть новое «я» — не кто иной, как личность, которая поддерживает балет. Он — Герман Шерман, мерзкий щетинистый червяк.
Мне не нравится ни Герман Шерман, ни классические танцы, ни ее отношение ко мне. Но вместо того, чтобы ударить Германа Шермана в нос и испортить Фанни шансы, я ухожу из ее жизни как джентльмен. Я действительно распрощался с девицей, и поэтому направляюсь в эту таверну Оазис, как я сказал. И вот я сижу днем совсем один в баре, пытаясь утопить свои печали.
Я как раз собираюсь выпить в третий раз, когда замечаю его. Он входит очень тихо, потому что я совсем не слышу его приближения. Первое, что привлекает мое внимание, это когда я тянусь за стаканом и щупаю вместо него пучок бороды. Я кладу бороду обратно на стойку, не будучи любителем таких штук, и смотрю на лицо, прикрепленное к ней. Это темно-коричневая физиономия, скрывающаяся за большим носом…
Этот парень одет в длинную белую ночную рубашку и полотенце, обернутое вокруг его головы. Если только он не сбежал из турецкой бани, я не могу его опознать. Потом я замечаю, что он держит большую, длинную плетеную корзину. И думаю, что понял.
Он, должно быть, оазисная версия сигаретной девушки. Я знаю, что в наши дни не хватает помощи — недостает девушек с сигаретами, потому что все они работают сварщиками.
Бородач улыбается мне, но я не обращаю внимания на этого клоуна в ночной рубашке, потому что слишком занят выпивкой. На самом деле, я начинаю шататься, почти достигнув той стадии, когда можно увидеть змей.
Так и происходит.
Внезапно, на стойке перед собой я вижу скользящих змей. Они худые, злые и зеленые. Я бормочу и издаю громкий крик, затем закрываю лицо руками. Я не люблю змей и хочу, чтобы они исчезли.
Но этого не происходит.
Когда я снова смотрю на стойку бара, змеи все еще там.
Я снова закрываю глаза и собираюсь с духом. Это не может быть правдой. Я украдкой бросаю еще один взгляд, очень быстрый. А потом кричу.
Потому что змеи теперь не просто извиваются на барной стойке. Они свернуты в клубок. Они скручиваются и переворачиваются, а затем замирают. И я вижу, что они сложены в одно слово, и каждая из них изображает букву. Все вместе они составляют слово «СОУС».
Я не могу этого понять.
И не в силах вынести!
Еще мгновение, и я готов выбежать из заведения. В этот момент парень в ночной рубашке вдруг замечает змей. Он просто моргает и подмигивает, затем наклоняется и что-то шепчет им.
Да, он шепчет сквозь усы змеям!
— Мои маленькие зеленые друзья, — напевает он. — Это очень непослушно с вашей стороны.
Он ухмыляется змеям, а потом лезет в свою ночнушку, достает маленькую дудку и начинает дуть в нее. Он начинает дуть в эту трубу, и ему повезло, что в заведении никого нет, а бармен подметает пол, потому что слышится отвратительный скрип.
Мелодия, которую он играет, конечно, жуткая, но она, очевидно, номер один в хит-параде змей, потому что они внезапно разворачиваются и свиваются обратно в проволочную корзину, из которой появились. Змея, которая изобразила «У» в «СОУС», почти ломается пополам, пытаясь снова развернуться.
Я и сам чуть не сломал себе шею, глядя на это далеко не восхитительное зрелище. Бородач замечает мою реакцию, и когда наконец закрывает корзину крышкой, то подмигивает мне с улыбкой. По крайней мере, мне кажется, что под серебристой подкладкой его бороды прячется улыбка.
— Десять тысяч извинений, мой почтенный и уважаемый сэр, — говорит он высоким голосом. — Мне очень жаль, если мои маленькие друзья каким-то образом потревожили вас. Вам понравились мои маленькие друзья?
— Они мне не друзья, — говорю я ему. — Я не желаю иметь друзей, которые ползают на брюхе и смеются над честными пьяницами.
— Если на то будет воля Аллаха, это больше не повторится, уверяю вас, — говорит парень в ночной рубашке.
Тогда любопытство во мне берет верх.
— Я спятил, — спрашиваю, — или по правде увидел, как эти змеи сложились в слово?
— Ваше здравомыслие возвышенно и бесспорно, — уверяет меня этот человек. — Змеи действительно сложили слово по буквам.
И он продолжает говорить, представившись мне. Это Али бен Аликат, родом из Ирака и Месопотамии. Другими словами, араб. Он утверждает, что на Востоке он своего рода священник — только в его стране это обозначается термином «дервиш». Он — один из этих кружащихся дервишей, и, по его словам, он, конечно, вращался, пока одной арабской ночью канонада Оси не нарушила его сон. Я спрашиваю его, почему Ось должна беспокоить его, и он кланяется и говорит мне:
— Это из-за сокровищ, конечно, — шепчет он, покачивая бородой и оглядываясь вокруг, чтобы убедиться, что мы все еще одни.
— Каких сокровищ?
— Скипетр, — бормочет он из-под бороды. — Скипетр великого Халифа Гаруна аль Рашида.
— Еще разок? — прошу повторить я.
— Гарун аль Рашид, халиф Багдада, — говорит он мне. — Это священная реликвия, скрытая и охраняемая дервишами на протяжении веков. Если бы Ось могла наложить на него руки, они бы хвастались этим. Существует легенда, что тот, кто владеет скипетром, — победитель, перед которым никто не устоит. А мои простые соотечественники, узнав, что у Оси есть скипетр, склонятся перед немецкими агентами и сдадутся. Мой священный долг как дервиша — охранять этот скипетр ценой своей никчемной жизни.
Он говорит, что сбежал в эту страну со скипетром и прихватил змей. Священных змей.
— Священных? — спрашиваю я.
— О да, эфенди, — отвечает он.
— Меня зовут Фип, — отвечаю я. — Но что это за священные змеи?
— Они вылупились под камнем Каабы, — шепчет он. — В святая святых. Воспитывались в мечетях последователями пророка. Змеи, полные мудрости. Прямые потомки змея в Эдемском саду.
— А что в них хорошего?
— Ах, эфенди, они являются тем, что вы на Западе называете оракулами. Их можно использовать в прорицаниях. Когда я играю им музыку дервишей, они делают предупреждения, и предсказывают будущее, складывая слова, — объясняет этот Багдадский вор.
— Подожди минутку, — возражаю я. — Это я не могу переварить. Признаюсь, я много слышал о заклинателях змей, но мне все еще кажется, что у меня были галлюцинации, когда я увидел, как они сложили слово.
— Тогда смотри, — гудит Али бен Аликат. — Клянусь бородой Пророка, смотри.
И он срывает крышку с проволочной корзины. Я смотрю. Тогда я хочу взять порошок. Восемь змей свернуты там на стороне и дне корзины.
— Клянусь священным ногтем Мухаммеда, — говорит дервиш, — это не работа джинна или ифрита. Здесь нет никакого колдовства. Это истинные змеи мудрости, которые предсказывают будущее и действуют как предсказатели, прорицатели и пророки…
— Змеи живые, — перебиваю я. — Пожалуйста, закрой корзину. Мне не нравится, как они на меня смотрят.
— Они не причинят тебе вреда, — говорит Али бен Аликат. — Подожди, я тебя познакомлю. Мои малыши, познакомьтесь сЛевшой Фипом.
— Привет, — я сглатываю, не зная, что еще сказать.
Змеи вдруг сворачиваются на дне корзины в слово «ПРИВЕТ».
Безусловно, они сделали это!
И когда змеи извиваются, я отшатываюсь.
— Зачем ты носишь их с собой? — задыхаюсь я.
— Просто чтобы они предупредили меня, если Ось или ее агенты выйдут на мой след, — объясняет Али бен Аликат.
— Но ты уже не парень из Багдада, — убеждаю я его. — Ты сбежал, не так ли?
— У Оси везде агенты, — вздыхает Аликат. — И они все еще хотят заполучить этот скипетр. Я думаю, что отдам его в музей на хранение. Но я не принял никаких мер, чтобы сохранить его. Следовательно, он все еще находится в моем владении.
— Где? — спрашиваю я.
— Вот, — говорит Али бен Аликат. Он поднимает угол своей ночной рубашки. Я наклоняюсь и вижу пристегнутый к ноге предмет. Конечно же, это длинный золотой скипетр, с красивыми узорами на нем.
— Змеи согреют меня и скажут, когда передать это властям в вашей стране, — объясняет Дервиш. — Они мои духовные наставники. Не так ли, мои маленькие зеленые братья?
Он улыбается змеям в корзине и снова опускает ночнушку. Внезапно он хмурится, смотрит вниз и указывает на змей костлявым пальцем. Я тоже смотрю на них. Змеи яростно извиваются, и я читаю их послание. «БЕРЕГИСЬ» складывают семь змей, а восьмая просто пытается сформировать себя в восклицательный знак, когда…
Свет гаснет.
Как и я, почти. Потому что я слышу свист и глухой стук за ухом. Я ныряю как раз вовремя. Я слышу, как Али бен Аликат визжит в темноте, и знаю, что он борется с кем-то или чем-то. Я поворачиваюсь и тоже борюсь с фигурой. Раздается много воя, воплей и проклятий, а потом снова загорается свет, и я стою там, зацепившись ногой за плевательницу.
Али бен Аликат прислонился к стойке бара, сжимая в руках корзину со змеями. Его тюрбан немного распущен, и он тяжело дышит, но не ранен. Он пристально смотрит на меня.
— Собака из собак! — воет он. — Свинья из свиней! Мул из мулов!
— Соображаешь, — говорю.
— Ты шпион, — обвиняет он. — Ты поставил вокруг меня ловушки, да?
— Я тебя не подставлял, — возражаю я.
— Ты выключил свет и позволил им напасть на меня, — причитает он. — Они украли мой скипетр.
— Никто не украл скипетр, — говорю я ему.
— Смотри, — кричит Али бен Аликат, задирая юбки. — Он исчез с моей ноги. Он украден!
— Он не украден, — отвечаю я. — Когда погас свет, я снял скипетр с твоей ноги, да. И использовал его, чтобы ударить нападавших по голове. Вот как я их прогнал. Взгляни.
И я показываю ему скипетр в моей руке. Он не поврежден, хотя я использовал его для работы с нашими таинственными врагами, кем бы они ни были.
— Хвала Аллаху! — ахает дервиш. — Ты действительно мой спаситель, мой благодетель. Бьюсь лбом в пыль перед тобой, о храбрый эфенди Фип.
— Не думай об этом, — говорю я, протягивая ему золотой скипетр, который он снова прячет в подвязку.
— Это все решает, — вздыхает он. — Это доказывает, что Ось идет по моему следу. Завтра я отправлюсь в музей — там будет собрание директоров — и передам им скипетр Гаруна аль Рашида от имени моего правительства.
— Очень разумная идея, — соглашаюсь я.
— До тех пор, — говорит Али, — ты должен держать змей у себя.
— Но почему?
— Потому что теперь ты в опасности. Это нападение тому доказательство. Поскольку ты спас меня и скипетр, они тоже пойдут по твоему следу. Я настаиваю, чтобы ты оставил змей для оповещения и защиты от наших злобных врагов.
Он протягивает мне корзину.
— Завтра вечером мы вместе пойдем в музей, — говорит он. — А теперь я пойду и все устрою. Я остановился в гостинице «Эрдлор». Звони мне туда, и я буду твоим покорным слугой в любом предприятии. А пока прощай.
Не успеваю я опомниться, как этот дервиш уже кружит меня. Полчаса назад я ни разу в жизни не взглянул бы на него. Теперь я уже связан со шпионами Оси, золотым скипетром и гнездом змей. Более того, он готов оставить меня с носом.
Или, скорее, с проволочной корзиной. Я стою и пытаюсь понять, что происходит, а он сует мне в руку жестяную трубу.
— Когда ты захочешь получить информацию от священных змей, — говорит он, — подуй в это. Знаешь, как дуть?
— Да, — заверяю я его.
Так что я беру дудку и корзину, — и пока он кланяется и шаркает, я сваливаю. Я выхожу из Оазиса и бреду по улице, держа дудку и таща под мышкой корзину со змеями. Я иду по улице, очень радуясь, что уже тихий вечер, и никто не замечает меня и то, что я несу. Но не успеваю я далеко уйти, как перехожу от хорошего к плохому. На самом деле мне становится грустно, потому что по тротуару ко мне идет не кто иной, как эта очаровательная девушка, Фанни. Слишком темно, чтобы разглядеть ее лицо, но походка знакомая. И вот я здесь, застрял с корзиной змей! Хаос из Месопотамии!
У меня есть предчувствие, что Фанни не любит змей. Но я не осмеливаюсь бросить священных гадов. Будучи женщиной, она спросит меня, что у меня в корзине, и я не могу придумать быстрый ответ кроме как «я еду к бабушке с пирожками».
Это тоже не годится, так как Фанни знает мою бабушку, и любой, кто знает мою бабушку, поймет, что она не любит никакой еды, кроме джина.
Так что я определенно встрял. Есть только один способ избавиться от корзины.
Когда я вижу Фанни, идущую по улице, я ныряю в дверной проем и открываю корзину. Я хватаю горсть змей и запихиваю их в карманы, а затем выбрасываю корзину.
Я не знаю, был ли у вас когда-нибудь полный карман змей, но поверьте мне, вы чувствуете себя очень червивым и извивающимся. Но я не возражаю против таких неудобств, потому что мне действительно хочется исправить ситуацию с Фанни. Я выхожу на тротуар и широко улыбаюсь ей. Она в хорошем настроении, потому что улыбается в ответ.
— А вот и Левша Фип, — хихикает она. — Как поживаешь?
Я беру ее за руку, рассказываю, как я себя чувствую, и втягиваю в разговор, не говоря уже о киоске с хот-догами на углу.
— Эта встреча — праздник, — говорю я ей. — Как насчет гамбургера?
Мы садимся на пару табуретов и заказываем еду, и она начинает распространяться о своих балетных танцах.
— Последняя репетиция окончена, — говорит она мне. — Мы открываемся завтра вечером. Я танцую в балете Штунковского. И угадай, кто дирижер?
Мне все равно, кто дирижер, или машинист, но я вижу, что она очень взволнована своим профессиональным дебютом в качестве балетной кобылки. Поэтому я слушаю ее и киваю над гамбургерами.
— Ты захочешь посмотреть представление, — говорит она мне. — Вот тебе бесплатный билет, Левша. Я получила их от Германа Шермана.
Я беру билет, но даже если это место в первом ряду, мои глаза не смотрят на него. Мои глаза выскакивают из-за чего-то еще.
Когда Фанни упоминает имя Германа Шермана, что-то происходит. Две змеи выскользнули из моего кармана и поползли на пол. Они сворачиваются в форму свастики.
— Герман Шерман, — говорит она, и змеи складываются в свастику на полу закусочной. Мои глаза вылезают из орбит, а сердце начинает подпрыгивать. Но никто не замечает змей, и они в мгновение ока заползают на край табурета· и залезают обратно в мой карман.
Тем не менее, я много думаю. Эти змеи должны были предупредить меня. А если они сделают свастику…
— Прости меня, милая, — говорю я Фанни. — Но этот парень, который спонсирует балет…
— Ты имеешь в виду этого импресарио?
— Это не очень подходящее слово, чтобы называть им парня, — говорю я ей, — но, возможно, ты права. Что я хочу спросить, этот Герман Шерман случайно не немец?
— Ну да, я так думаю, — говорит мне Фанни. — Но почему ты спрашиваешь?
— Не знаю, — отвечаю я. Но я точно знаю. — Герман немец, — бормочу я себе под нос. У меня есть предчувствие. Может этот новый бойфренд Фанни один из агентов Оси, которых боится Али бен Аликат?
— Что с тобой, Левша? — спрашивает Фанни.
Она замечает, что я ерзаю на стуле. Конечно, я не могу сказать ей, что змеи в моем кармане проводят небольшое исследование.
— Совсем ничего, — отвечаю я ей. И чтобы она не заметила слишком много, я достаю маленькую жестяную тубу из кармана пальто и размахиваю ею.
— Левша, только не говори мне, что ты музыкант, — хмыкает Фанни.
— Ладно, я тебе не скажу, — говорю я.
— Я никогда не знала, что ты артист, — говорит Фанни. — Знаешь, я обожаю художников. Бедный мальчик, неудивительно, что ты нервничаешь и суетишься. У тебя должно быть артистический темперамент.
То, что у меня действительно есть, — это змеи в штанах, но я не осмеливаюсь упомянуть об этом. Тем не менее, если Фанни любит художников и музыкантов, то это мне на руку.
— Я кое-что делаю в этом направлении, — признаюсь я.
— Значит, мы родственные души, — вздыхает Фанни. — Левша, ты должен мне что-нибудь сыграть.
— Не сейчас, — останавливаюсь я. — Не здесь.
— А почему бы и нет? — уговаривает она. — Других клиентов нет!
— Но я не могу…
— Сыграй что-нибудь, или я никогда больше не буду с тобой разговаривать! — говорит она вспыльчиво.
— Ладно, — вздыхаю я.
Но я не должен играть на оловянной трубе. Когда я тянусь за трубой, Фанни тянется за гамбургером. Только змея добирается туда первой. Когда она смотрит вниз, то видит змею, покусывающую ее булочку.
— Иееееек! — комментирует она.
И хватается за сумочку, чтобы убежать, но там оказывается еще одна змея, ползающая вокруг. Змеюка смотрит в карманное зеркальце, будто хочет припудрить нос.
Я оглядываюсь вокруг и вижу, что мои змеи вырвались на свободу. Кажется, весь киоск с гамбургерами полон ими. Они чувствуют запах еды, извиваются и корчатся повсюду.
— Змеи! — кричит парень за прилавком.
Он бросается за ними со своим тесаком. Я не знаю, нападает ли он на них или хочет разделать из-за нехватки мяса. Я принимаюсь за дело, гоняясь за ними и пытаясь засунуть змей обратно в карманы.
— Что ты делаешь? — кричит Фанни.
— Разве ты не видишь? — задыхаюсь я. — Пытаюсь засунуть их обратно в штаны.
Она бьет меня по голове бутылкой кетчупа.
— Я не желаю иметь ничего общего с человеком, который держит змей в штанах, — возмущается она.
— Но Фанни, — кричу я.
Уже слишком поздно. Перепрыгивая через змей на полу, она начинает кричать, а затем она выбегает из киоска. Я смотрю, как работник закусочной исполняет за прилавком маленький змеиный танец, а затем пытается поймать гадов.
К тому времени, как я запихиваю их обратно в карманы, я устал и вспотел. Расплатившись за гамбургеры, я тоскливо бреду домой, в постель. Я раздеваюсь и без промедления ложусь на кровать, и змеи ползут ко мне, чтобы согреться. Я слишком устал, чтобы возражать, и крепко засыпаю.
Пьянство, драки и волнения действительно выводят меня из себя, потому что когда я просыпаюсь на следующее утро, уже очень поздно. На самом деле уже так поздно, что почти наступили сумерки. Я вскочил с кровати, отчасти потому, что понял, что проспал, а отчасти потому, что одна из змей пытается свернуться клубком в моих пижамных штанах.
— Я должен позвонить Али бен Аликату, — вспоминаю я, набираю номер отеля «Эрдлор» и спрашиваю его.
— Мистера Аликата нет, — говорит портье.
— Где он? — Я должен немедленно сказать ему о подозрениях насчет Германа Шермана.
— Он встречается с мистером Германом Шерманом, — говорит портье.
— Что? — кричу я, и мое сердце замирает.
— Мистером Германом Шерманом, директором музея Космополитен, — добавляет клерк.
Мое сердце опускается еще ниже. Потребуется водолазный колокол, чтобы поднять его обратно. Потому что теперь я точно знаю, что Герман Шерман должен быть· парнем, ответственным за этот беспорядок. В городе нет такого музея, и он заманивает Али бен Аликата в ловушку. Я вешаю трубку и опускаю голову.
Что я могу сделать?
Я должен найти Али бен Аликата. Но где? Где он встречается с Германом Шерманом? Как я могу узнать это? Я замечаю одну из змей, обвивающуюся вокруг маленькой жестяной трубы.
И у меня есть идея.
Али бен Аликат говорил мне играть на трубе, когда я захочу услышать предупреждение или какой-то совет от змей!
Я беру тубу и начинаю дуть. Змеи соскальзывают с кровати на пол. Это просто какой-то змеиный джаз.
Конечно же, некоторое время змеи скользят вокруг, а затем все восемь начинают складываться. Я смотрю, как они формируют слово. Только одно слово: «ФАННИ».
Меня завораживает, как они выгибают спины, образуя углы. Затем я смотрю на сообщение. «ФАННИ».
Что это значит? Я хочу знать, куда пойти, чтобы найти Али бен Аликата, и они пишут имя моей бывшей подруги. Она злится на меня. Как она может помочь? Кроме того, сегодня вечером она выступает в балете.
Потом я вспоминаю — она ведь дала мне билет на шоу. Может быть, я должен пойти туда?
Это интуиция.
Я торопливо одеваюсь, а потом задумываюсь. Может мне взять змей с собой? Вспомнив, что случилось прошлой ночью, я не хочу. Но отныне мне нужно много советов. Поэтому я снова набиваю карманы священными змеями, хватаю трубу и выбегаю на улицу, чтобы поймать такси.
Я еду в театр, чтобы поймать Фанни до начала представления. Она даст мне информацию, если змеи этого не сделают. Я направляюсь к служебному входу, и первый человек, с которым я сталкиваюсь, — это горничная Фанни, Ишиас.
— О миста Фип! — лопочет она. — Ах, я никогда не была так рада видеть кого-то вроде вас.
— Что это за разговорчики? — спрашиваю я.
Но Ишиас не утруждает себя объяснениями.
— Все ужасное кончилось и случилось, — кричит она. — У мисс Фанни истерика — миста Герман Шерман не появился перед представлением. И сегодня вечером нет оркестра, чтобы играть. Мы попали в переплет. Может быть, вы поможете мисс Фанни успокоиться.
— Веди меня к ней, — говорю я. Вскоре я вижу Фанни в своей гардеробной, в костюме, и когда я вхожу, она грызет свои стразы и плачет.
— Ах, Левша! — всхлипывает она. — Разве это не ужасно? Герман Шерман покинул шоу. Мы выходим через десять минут, а музыки нет. Кто когда-нибудь слышал о балете без музыки?
— Не обращай внимания, — огрызаюсь я. — А где Герман Шерман?
Она не знает.
— Он когда-нибудь говорил об Али бен Аликате? — спрашиваю я.
— Левша! — пищит Фанни. — Я в беде, а ты спрашиваешь меня о бродячих кошках!
Я хмурюсь. Очевидно, змеи ошиблись, когда направили меня сюда. Фанни ничего не знает о Германе Шермане и его планах. Все, что она может сделать, это ныть о шоу.
— Скоро занавес, мисс Фанни, — говорит Ишиас.
Фанни снова кричит. Потом она замечает, что я пришел с трубой.
— Левша, — говорит она. — Ты можешь спасти нас! Пусть это будет модернистский балет. Лэм будет Шехерезадой. Все что нужно — это немного восточной музыки. Если ты сыграешь на трубе…
— Но я не могу, — задыхаюсь я. — Ты не знаешь…
— Просто притворяйся, — умоляет она. — Импровизируй, просто чтобы порадовать публику и спасти наш балет. На карту поставлена моя репутация. О, ты должен сделать это для меня, Левша!
Она падает мне на шею. Тем временем радикулит наваливается на меня сзади. Вдвоем они тащат меня в оркестровую яму. Они толкают меня вниз по ступенькам в темноте. Я не могу сбежать и слышу предупреждающее гудение. Зал переполнен. Я сижу, сжимая свою трубу, готовясь сбежать. Все это происходит слишком быстро для меня, я сбит с толку.
Затем поднимается занавес. Шесть хористок выбегают на фоне восточных декораций и начинают демонстрировать восточные ритмы, пиная ногами в унисон. Я беру трубу и начинаю тихонько дуть в нее, стараясь, чтобы змеи в моем кармане не услышали.
И тем временем смотрю на сцену. После небольшой беготни вокруг, Фанни появляется на сцене в костюме, сделанном из кучки бус — с тем же успехом она могла бы вернуться к жанру бурлеска.
Но публика протягивает ей руку, и я продолжаю играть. Надо сказать, Фанни действительно старается, потому что начинает танцевать как сумасшедшая.
Я понимаю, как сильно она старается и как много это значит для нее, поэтому я разминаюсь и пытаюсь подобрать настоящую мелодию на тубе. Я дую до тех пор, пока не начинаю сиять, и вкладываю свое сердце и оба легких в работу, производя столько же шума, сколько весь оркестр.
Очень жаль, что я так поглощен своей работой. Потому что когда я снова смотрю на сцену, становится уже слишком поздно.
Я не замечаю, как змеи выползают из моих карманов, все восемь. Они направляются к сцене. Конечно, они ползут за рампой, и зрители не могут их видеть, но шесть девушек на сцене еще как могут.
Внезапно их танец меняется. Они начинают бегать. И змеи преследуют их, заползая вверх по ногам, пока они танцуют. Через минуту уже не происходит никакого балета. Зато происходит старомодный конкурс шимми и хула-хула. Фанни тоже получает свою долю внимания от рептилий. Она кричит и трясется, и через минуту на Фанни действительно шевелится змея.
Публика начинает выть, свистеть, стонать и аплодировать, а девушки начинают трястись и дрожать, а змеи начинают извиваться и ползти, и все это превращается в настоящее буйство. Действительно ад по цене билета за балет.
Я прекращаю играть, но слишком поздно. Зал взрывается аплодисментами. Затем занавес опускается, и девушки в костюмах тоже.
Пока девушки с криками убегают со сцены, я загоняю в корзину восемь змей. Меня беспокоит только одна мысль — выбраться оттуда. Эти змеи совсем испортили мне жизнь своими дурацкими советами, и я думаю над тем, черт возьми, что же они хотели сказать.
Я выхожу из служебного входа с единственной целью — пойти домой и приготовить змеиный суп. Но в переулке что-то происходит.
Когда я выхожу из машины, толстый мужчина подходит ко мне сзади и начинает царапать мои ребра опасной бритвой.
— Пожалуйста, не точите бритву о мой позвоночник, — мягко говорю я.
Но парень на это предложение не реагирует. Вместо этого он целится в мою печень своим ножом.
— Стой очень тихо, — советует он мне. — Ты Левша Фип, не так ли?
— Как вы догадались? — спрашиваю я.
— Герман велел мне следить за одним тупым придурком, — отвечает он.
— Герман! — восклицаю я. — Герман Шерман?
— Именно, брат, — говорит толстяк. — Он послал меня найти тебя.
— Я тоже его ищу, — говорю я толстяку. — А также я ищу Али бен Аликата.
Толстяк тихо хихикает, как извергающийся вулкан.
— Ищешь его, а? — замечает он. — Ну, ты никогда его не найдешь. И для тебя будет лучше, если ты забудешь, что такой человек когда-либо существовал.
— Только не говори мне, что ты убил его, — выдыхаю я.
— Что заставило тебя так думать?
— Я знаю все о Германе Шермане, — выпаливаю я. — Я знаю, что он охотится за этим скипетром Гаруна аль Рашида. Я знаю, что он агент Оси и что он хочет украсть скипетр и вернуть его в Ирак, чтобы произвести впечатление на местных жителей. Мне известно, что он заманил Али бен Аликата куда-то, притворяясь директором музея.
— Ты много чего знаешь, — говорит толстяк. — На самом деле ты знаешь слишком много. Но я тоже кое-что о тебе знаю.
— Например?
— Например, у тебя есть священные змеи, которые выползли из-под камня Каабы, — говорит мне парень. — А ты играешь на трубе так, чтобы змеи складывали слова и давали советы. Вот почему я здесь, чтобы взять у тебя интервью. Я должен взять этих змей с собой.
Он лезет в мои карманы и выхватывает горсть гадов. Я не возражаю, потому что он держит свою бритву очень близко к моему спинному мозгу.
— Зачем тебе змеи? — вежливо спрашиваю я.
— Затем что я отнесу их к этому Али бен Аликату и скажу ему, что в действительности ты агент Оси, который шел по его следу. Я скажу ему, что ты организовал нападение в таверне прошлой ночью. Я помогу Герману Шерману убедить его, что он должен передать скипетр нам. Видишь ли, сейчас он считает, что Герман Шерман директор музея. Как только он узнает, что ты агент Оси, он будет так благодарен нам, что мы получим скипетр без какого-либо насилия. А мы ненавидим насилие, — говорит парень, тыча в меня бритвой и смеясь.
Я вздрагиваю и смотрю, как он забирает остальных змей.
— А теперь дай мне трубу, — предлагает толстяк.
Я так и делаю.
— Думаю, это все решает, — говорит он мне. — О, еще кое-что. Я в долгу перед тобой за то, что ты ударил меня скипетром в таверне прошлой ночью.
И он стучит меня трубой по голове. Никогда раньше я не знал, что труба может производить такую музыку. В ушах у меня ревет звенящий поток, и я погружаюсь в него, когда толстяк убегает.
Он ждет, пока подъедет машина, а затем запрыгивает в нее и бежит к убежищу Германа Шермана. Оказывается, это подвал старого дома на 22-й улице. Причина, по которой я это знаю, заключается в том, что я держусь за запасное колесо и задний бампер. Мне удается подползти на четвереньках, когда машина останавливается в переулке, и я позади, пока мы ехали по темным улицам. Я одурманен и слаб, но знаю, что должен пройти через это.
Мы останавливаемся перед этим темным домом. Особняк выглядит сонным, но жутким. Толстяк и шофер выходят из машины и спускаются по ступенькам к входу в подвал. Я тихо падаю со своего насеста и ползу на четвереньках к окну подвала.
Я заглядываю внутрь и вижу мерцающую свечу на столе в темной подвальной комнате. Толстяк и шофер сидят внутри и разговаривают с маленьким лысым мужланом, который явно состоит из квашеной капусты. Наверное, это Герман Шерман. Он размахивает руками, а когда видит змей и трубу, потирает руки и смотрит на наручные часы.
Очевидно, Али бен Аликат еще не прибыл, потому что я не вижу его в помещении. После небольшой пантомимы все трое выходят из комнаты. Змеи и труба лежат на столе. Змеи ползают вокруг, и я тоже подползаю, чтобы проверить окно подвала. Получается. Через мгновение я внутри подвальной комнаты. Я тянусь к трубе и кладу ее в карман. Затем хватаюсь за змей, но снаружи раздаются шаги.
Боевики Оси возвращаются.
Я подскакиваю к окну и выпрыгиваю наружу, прихватив с собой только трубу, и прячусь в кустах. Но прежде чем я успеваю снова закрыть окно в подвал они уже в комнате. Герман Шерман замечает, что она открыта.
— Химмель! — кричит он. — Кто-то здесь шастал, кто-то пролез через окно, и украл трубу…
— Похоже на то, — говорит толстяк. — Интересно, почему?
— Думкопф, неужели ты не понимаешь? — кричит Герман Шерман. — Когда Али бен Аликат придет сюда, этот негодяй будет играть на трубе, чтобы змеи предупредили его!
— Ты хочешь сказать, что веришь в дикую историю про этих змей? — спрашивает толстяк. — Что они могут свернуться калачиком и написать предупреждение?
— Конечно, могут, — говорит Герман. — Но Али бен Аликат не должен получить предупреждение. Он прибудет через несколько минут, и мы должны что-то сделать со змеями.
— Что именно? — спрашивает толстяк.
— Вот что, — говорит Герман Шерман.
Он смотрит на змей и достает бутылку виски.
— Виски? — булькает толстяк. — Это от укусов змей, не так ли?
— Эти змеи не могут никого укусить.
— Не знаю, — говорит толстяк. — По-моему, они похожи на гадюк.
— Неважно, — рычит Герман Шерман. — Я обращусь к змеям, чтобы они предупредили меня.
Глядя на змей, он выливает часть виски на стол в маленькую лужицу. Я понял его идею и пришел в ужас. Змеи окаменели. По крайней мере, через несколько минут, потому что начали лакать виски. Через несколько минут они будут слишком пьяны, чтобы складывать какие-либо слова, независимо от того, как я играю на трубе. Моя маленькая схема провалилась.
И похоже, что я сам буду сбит с ног.
Потому что Герман Шерман поворачивается к толстяку и говорит:
— Обыщи окрестности. Если найдешь человека, пролезшего в окно, можешь перерезать ему глотку. Ферштейн?
Толстяк кивает и достает бритву. Он направляется к двери. Но как только он это делает, Али бен Аликат, одетый в ночную рубашку, спускается по ступенькам подвала. Толстяк уже у двери, поэтому я не смею позвать его. Али бен Аликат вступает в логово воров.
Герман Шерман дарит ему поклон, кивок и масляную улыбку, а Али бен Аликат вручает ему скипетр. По крайней мере, он вытаскивает его из подвязки и поднимает вверх. Золотой скипетр Гаруна аль Рашида блестит в тусклом свете, как и глаза агентов Оси.
Затем он замечает змей, лакающих виски на столе. Толстяк начинает рассказывать ему фальшивую историю — о том, что я на самом деле агент Оси и устроил это нападение на него, и как он находит меня и снова забирает змей. Али не знает, во что верить, но я вижу, что он на это купился.
— Я ценю вашу доброту, — говорит Али. — Провести эту встречу втайне, чтобы Фип и его банда не узнали нас. И от имени моего правительства я представляю вам, как директору Космополитен музея, эту священную реликвию — настоящий скипетр Гаруна аль Рашида, халифа Багдада, защитника бедных, Повелителя…
— Что такое? — вдруг кричит Герман Шерман.
Потому что я сижу на корточках за окном и играю на трубе. Я знаю, что змеи пьяны, но не теряю надежды. Это все, что я могу сделать против троих мужчин.
И мои усилия напрасны. Змеи уже совсем одурманены. Никто не может прочесть их корчи. Они немного ерзают, когда слышат мою мелодию, а затем просто замирают. Они не образуют никаких слов. Некоторые из них свернулись в клубок, а другие просто лежат прямо, во всю длину.
Но никаких слов.
Никакой надежды.
Ничего!
Дервиш щурится на них, когда слышит музыку. Агенты Оси пристально смотрят на Али бен Аликата. Он пожимает плечами, смотрит на змей, и улыбается.
Затем он вручает им скипетр. Герман Шерман тянется к нему. И вдруг дервиш начинает кружиться! Я никогда не видел дервиша в действии. Али бен Аликат крутится как волчок. Он стоит там, поворачиваясь все быстрее и быстрее, пока становится не видно его лица и фигуры — вместо них просто кружащееся тело с развевающейся бородой. И когда он кружится, он движется. Он быстро направляется вперед.
Его фигура врезается в Германа Шермана и опрокидывает того на стол. Толстяк достает бритву, но Али бен Аликат, все еще кружась, хватает скипетр и бьет им толстяка по черепушке. К этому времени шофер уже держит в руке пистолет, и я влетаю в окно как раз вовремя, чтобы схватить его.
Али бен Аликат, кружится как безумный и машет скипетром. Может быть, это просто трюк дервиша, но он вращается все быстрее и быстрее, пока не исчезает.
Да, Дервиш растворяется в воздухе. Я остаюсь с пистолетом, направленным на агентов Оси на полу.
Значит, все-таки получилось.
Я сразу же передаю их властям. Али бен Аликат спас положение. Как выяснилось позже, Фанни даже не сердится на меня из-за змей.
Кажется, владелец оазиса Змей Араби был на том балете, и когда он увидел ее подписание, сразу пригласил ее на большую зарплату для выступлений в кафе. Так что в конце концов Фанни практически вернулась в бурлеск, и я снова на вершине с ней.
Да, все сложилось к лучшему, потому что эти умные змеи предупредили Али бен Аликата.
Левша Фип откинулся назад, но ненадолго. Я схватил его за шиворот.
— Слушай, — огрызнулся я. — Как эти змеи могли предупредить дервиша? Я думал, они были пьяны.
— Они только притворялись, — сказал мне Левша. — Они умны, понял?
— Ты хочешь сказать, что они написали слово, когда ты играл на трубе за окном?
— Верно, — сказал мне Фип. — Когда я играл на трубе, они дали понять Али бен Аликату остерегаться.
— Но ты сказал, что немцы не видели ни слова, — настаивал я.
Фип улыбнулся.
— Конечно, нет, — усмехнулся он. — Змеи очень умны. Они знали, что находятся в руках врага. Так что на этот раз они не писали слово. Помнишь, я упоминал, что некоторые из них были свернуты в клубок, а другие вытянуты во всю длину?
— Ты хочешь сказать…
— Вот именно, — сказал Левша Фип. — Священные змеи сделали свое предупреждение по-новому, я научил их, прежде чем они были украдены. Они дали Али бен Аликату сигнал «S. O. S.»! На азбуке Морзе!
— Зачем ты меня сюда привел? — спросил Билл. — Я думал, ты мне друг. Но когда я приезжаю в город, ты сразу же пытаешься завести меня в самый ужасный ресторан, который я когда-либо видел. Держу пари, еда здесь ужасная!
Я улыбнулся Биллу.
— Я привел тебя в забегаловку Джека не за едой, — сказал я ему, когда мы вошли.
— Тогда зачем? — спросил Билл.
— Здесь бывает парень, с которым я хотел бы вас познакомить, — объяснил я. — Думаю, тебе будет интересно.
— Кто он?
— Его зовут Левша Фип. И он рассказывает некоторые из самых проклятых историй, которые ты когда-либо слышал в своей жизни. Он просто невинный свидетель маленьких жизненных случайностей, и он пережил больше приключений, чем барон Мюнхгаузена.
— Ты хочешь сказать, что он профессиональный лжец? — спросил Билл.
Я пожал плечами.
— Я бы его так не назвал. На самом деле, я даже не знаю, как его описать. Левша Фип — это… ну, я вас сейчас представлю, а ты суди сам.
Я взял Билла за руку и подвел к столику. Левша Фип сидел, небрежно подстригая ногти ножом для масла. Увидев нас, мистер Фип помахал рукой и поманил к себе. На его обычно печальном лице играла добродушная улыбка.
— Хэлло, — позвал он. — Приветствую вас, господа, что едите сегодня?
Я представил Билла, мы сели и отдали заказы официанту. Билл прикрыл глаза, и я не винил его. Левша Фип, помимо ослепительной улыбки, был одет в такой же ослепительный костюм — своего рода супер-костюм с подкладными плечами, и фантастические брюки. Вся одежда была выполнена в некоем приглушенном алом цвете с желтыми полосками. Пурпурная рубашка и оранжево-зеленый галстук усиливали общее впечатление, которое вызывало тошноту.
Я сочувствовал Биллу. Теперь у него болели глаза, и я знал, что через несколько минут у него будет болеть голова, когда Левша Фип выложит еще одну из своих историй. Конечно же, наш рассказчик прочистил горло.
— Вам повезло, что вы приехали, — сказал он нам. — Так случилось, что вчера у меня было потрясающее приключение, о котором я должен кое-что сказать.
Я толкнул Билла локтем.
— Но Левша, — возразил я. — Ты уверен, что это произошло вчера? Я видел тебя вчера весь день.
Фип и глазом не моргнул.
— Вчера, — настаивал он. — Меня не было весь день.
— Но я видел тебя! — настаивал я.
— То, что ты видишь, в какой-то степени я, — сказал Фип. — Но пока я здесь, я нахожусь в другом месте. Только это в другой раз.
Я навострил уши и ткнул Билла.
— Билл, — сказал я. — Это должно быть для тебя проблемой. В конце концов, ты же писатель-фантаст.
Вот и все. Фип склонился над столом, выпучив глаза.
— Вы пишете научную фантастику? — ахнул он. — Тогда я действительно должен просить вас прислушаться к моим словам. Потому что у меня есть правда, более странная, чем научная фантастика. Слушайте.
— Короче, — перебил я. — У нас с Биллом мало времени.
— Вот что со мной произошло, — заявил Левша Фип. — Боже, сколько времени у меня вчера не было!
Фип открыл рот. Мы раскрыли уши.
Всякий раз, когда я нахожусь на пляже, я иду к Скитчу и Митчу. Сильвестр Скитч и Мордехай Митч — два гиганта науки, которые управляют Институтом лошадиных крекеров — лабораторией, где они проводят эксперименты над материалом в различных областях. Видите ли, когда я на мели, я часто хожу туда, и они дают мне возможность положить в штаны зелени, помогая им с их экспериментами. Так было вчера. Я очень разорен, потому что мои бывшие жены несут какую-то лживую болтовню об алиментах, поэтому я чувствую стон. Сильвестр Скитч и Мордехай Митч сидят в полумраке большой комнаты. Но когда я вхожу, две их толстенькие мордашки проходят через весь зал. Они улыбаются и обмениваются взглядами, что для них обоих не характерно.
— Левша Фип! — восклицает Скитч. — Та личность, которую мы хотим видеть!
— Что привело вас сюда в такой благоприятный момент? — спрашивает Митч.
— Голод, — объясняю я.
Толстые маленькие Скитч и Митч пожимают мне руки и ведут к стулу. Я сижу и смотрю на пустые стены лаборатории таким же взглядом.
— Почему вы рады меня видеть? — спрашиваю я. — А где же вся ваша научная аппаратура?
— Пойдем со мной, — говорит Мордехай Митч. — Я объясню.
Скитч и Митч ведут меня по коридору в большую, выложенную белым кафелем комнату, на двери которой, похоже, должна висеть табличка «мужской туалет». Эта комната тоже пуста, но здесь есть большой объект, очень большой для его массивного размера, который стоит прямо посередине пола. Он прикрыт черной занавеской, а также моим любопытным взглядом. Внезапно, из-за спины покрытого объекта выходит новая личность.
На этом человеке белый халат, как у Скича и Митча, и такие же толстые очки. Он мог сойти за их двойника.
— Левша, — говорит Скитч, указывая толстым пальцем на незнакомца, — я хотел бы представить тебе нашего нового научного сотрудника. Познакомься с Космо Кретчем.
Космо Кретч протягивает руку и пожимает ее.
— Рад познакомиться, — бормочет он. — Любой наш коллега всегда желанный гость. У вас есть научная репутация?
— Разве что как у подопытного, — отвечаю я.
— Но, — настаивает он, — вы интересуетесь физикой?
— Нет, — отвечаю я. — Я просто выпиваю стакан теплой воды каждое утро.
— Вы не понимаете, — бормочет Кретч. — Я не имею в виду физику. Речь идет о более высоких материях.
— Говоря о высоких материях, однажды я встретил высокую блондинку…
— Нет, — вздыхает Кретч. — Не то. Мы обсуждаем математику.
— Ну, может, математикой я и интересуюсь, — признаюсь я. — Видите ли, я должен много денег.
— Тогда вы именно тот человек, которого я ищу. Возможно, вы сможете заработать немного денег, помогая мне в этом.
У меня поднимается настроение.
— Доллары мне требуются, — говорю я ему. — Чем могу помочь?
— Сначала позвольте задать вам вопрос, — говорит Космо Кретч. — Вы знаете, что такое машина времени?
— Да. Это будильник.
— Нет! — хмурится Кретч. — Вот, я вам покажу.
Он подходит и стягивает ткань с большого предмета в центре комнаты.
Я смотрю на большой стальной цилиндр, покрытый металлическими шишками и похожий на переросший огурец. В конце огурца есть дверь, и Кретч толкает меня ко входу.
— Заходите, — приглашает он.
Я заглядываю в пустую комнату внутри цилиндра. Она напоминает камеру для одиночного заключения.
— Похоже на тюрьму, — замечаю я. — Под машиной времени вы имеете в виду, что парня следует сажать сюда, когда он отбывает срок?
— Вы не отбываете срок, вы проходите сквозь него, — объясняет Кретч.
— Сквозь него?
— Конечно. Это транспортное средство. Им можно управлять с помощью ультразвука, — говорит он мне. — Посмотрите на панель.
Он указывает на стену, покрытую переключателями и циферблатами. Циферблаты пронумерованы, и под ними есть небольшие вставки слайдов. «Месяцы», «дни», «годы» и «века» и даже та, которая называется «эоны». В стальную стену встроен календарь. Под каждым слайдом находится циферблат и переключатель.
— Все очень просто, — объясняет Кретч. — Вы устанавливаете циферблат на любой год, месяц или день, который вы хотите, и вы можете путешествовать назад во времени.
Я качаю головой.
— Путешествовать назад во времени? Я не вижу в этом никакого будущего.
— У машины большое будущее! Вы можете путешествовать в любой отрезок будущего какой хотите, — говорит мне Кретч. — Вот рычаги управления прыжками в будущее, — Он указывает на еще один сгусток шишек.
— Поймите, — доверительно говорит он. — Принцип действия этой машины основан на простой логике — это процесс молекулярного ускорения, синхронизированный так, чтобы не нарушить нормальный метаболический процесс человеческого тела внутри, которое защищено изоляцией самой машины. Это молекулярное ускорение понесет вас вперед через пространственно-временной континуум, и вы выйдете неповрежденным в указанной вами точке, поскольку управляете координатами.
— Конечно, конечно, — отвечаю я. — Зачем утруждать себя такими детскими подробностями? Я понял это, как только увидел. Почему бы вам не купить себе смирительную рубашку и не забыть об этом?
Кретч выходит из себя.
— Я не обманываю вас, мистер Фипл, — огрызается он. — Эта машина перенесет человека вперед во времени. Все, что нам нужно для доказательства ее работы — помощь живого человека. А если это невозможно — что ж, возможно, мы сможем использовать вас.
— Да, — добавляет Скитч. — Мы хотим, чтобы вы испытали эту машину времени.
— Никто не заставит меня влезть туда! — кричу я.
— Конечно, нет, — говорит Скитч. — Вы влезете сами.
— А расслоюсь на временные куски!
— А за сто баксов? — мурлычет Космо Кретч.
Это меняет мое мнение. Учитывая мое финансовое положение, я соглашусь на путешествие во времени и за десять центов.
— Как насчет того, чтобы стартовать прямо сейчас? — настаивает Кретч. — Просто перенеситесь в прошлое. Установите хроно-точку примерно на сто лет назад.
Я следую за ним в шлюз машины. Он показывает мне два типа циферблатов, соответствующих движению вперед и назад — и объясняет, что я должен делать. Нужно просто включить машину, которая перенесет меня во времени в один миг. Затем надо выйти и захватить что-нибудь, чтобы доставить обратно в доказательство реальности путешествия. В этом все дело. Он говорит мне, как управлять машиной, чтобы не было трудностей на обратном пути.
— Приготовьтесь к испытанию, — советует он мне.
Я изучаю переключатели, чтобы избежать заминок.
— Знаете, прошлое меня не привлекает, — признаюсь я. — А как насчет того, чтобы заглянуть в будущее?
— Вам отправляться, так что смотрите сами, — соглашается Кретч. — Просто возьми курс на свой вкус.
Я играю с циферблатами и поворачиваю позиции «год», «месяц» и «день».
— Ну вот! — восклицаю я. — Ровно на пятьсот лет в будущее, 29 февраля 2544 года. Получается високосный год.
— Тогда потренируйтесь, — говорит мне Кретч. — Держите деньги, а теперь дайте мне выбраться отсюда, поверните главный выключатель и счастливого пути!
Он уходит. Я закрываю большую серебряную дверь и оказываюсь совсем один в рубке аппарата. Я подхожу к панели и тянусь к главному выключателю. Раздается адский вой, и пятьсот лет пролетают мимо моих ушей. Я падаю на пол, чувствуя, как машина вращается. Это происходит и с моим желудком. Затем, внезапно, машина с ударом останавливается, и мой желудок с глухим стуком возвращается на место. Я подхожу к стальной двери, медленно открываю ее и высовываю голову наружу.
Я больше не в Институте лошадиных крекеров.
Моя машина времени переносит меня на пустынную улицу. Вокруг высятся огромные небоскребы и летает множество воздушных судов. Но здания выше, а самолеты гораздо меньше. Я чуть не ломаю себе шею, пытаясь разглядеть верхушки этих зданий, и дрожу, наблюдая, как множество маленьких бескрылых аппаратов влетает и вылетает из зданий наверху. Тогда я понимаю, почему улица пустынна — потому что все движение перенесено в воздух.
В наши дни дела большинства людей ведутся на очень высоком уровне. Итак, я живой и невредимый попал в 2544 год! Я делаю несколько шагов в сторону от Машины времени и смотрю на ближайшее здание. На первом этаже видна пара магазинов, и я замечаю вывеску: «Парикмахерская Дэна Драффа».
Пока я смотрю, дверь парикмахерской открывается и из нее выходит обезьяна! Я недоуменно моргаю, когда эта большая пушистая горилла выходит и преспокойно идет по улице. Что за обезьяньи дела здесь творятся?
Обезьяна приближается ко мне, и я пытаюсь спрятаться в тени Машины времени. Но она замечает меня и подходит ближе. Я вижу ее слюнявые челюсти, огромные мускулистые руки, вздрагиваю и съеживаюсь. Обезьяна, кажется, рычит. Я отступаю. Обезьяна опускает голову. Ее отвратительный рот открывается.
— Извини, приятель, — шепелявит горилла. — У тебя есть спички?
Я чуть не падаю в обморок.
— Говорящая обезьяна? — кричу я. — Что здесь происходит?
Обезьяна пожимает плечами.
— Конечно, почему бы и нет? — спрашивает она простодушно.
— Но обезьяны не умеют говорить! — возражаю я.
— Кто сказал, что они не могут говорить? — возражает обезьяна. — Ты что, никогда не читал «Воющий бабуин возвращается»? Обезьяны в этой истории разговаривают. Я тоже!
Она тянется за спичкой, которую я протягиваю, и достает сигарету из-за мохнатого уха.
— Ты куришь? — ахаю я.
— Конечно. Нет ничего лучше затяжки, когда вылезаешь из парикмахерского кресла. Я просто захожу туда, чтобы опалить шерсть.
Я качаю головой.
— Как это возможно? — бормочу я. — Говорящая обезьяна. Зачем?
— Зачем? — отзывается обезьяна. — Я говорю, потому что мой человеческий мозг помещен в тело обезьяны. Меня зовут Энди Антропоид.
— Человеческий мозг в теле обезьяны?
Это начинает звучать как дешевая фантазия, но теперь мне становится любопытно.
— Кто мог поделать подобные вещи?
— Ну конечно, сумасшедший ученый! Он создал меня и еще множество таких существ в своей лаборатории. Он просто заглядывает в одну из книг мудрости, а затем экспериментирует.
Я смотрю на Антропоида Энди с некоторым удивлением.
— Какие книги мудрости? — спрашиваю.
— Только не говори, что никогда не слышал о книгах мудрости, — вздыхает говорящая обезьяна. — Ты, должно быть, иностранец.
— Я чужой и чувствую себя чужим и чуждым, — говорю я своему пушистому приятелю. — Но что такое книги мудрости?
— Пойми, я никогда их не видел, — говорит Антропоид Энди, понижая голос и оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что мы одни. — Никто не знает, где они, кроме сумасшедшего ученого. Он запирает их в своей лаборатории, и обсуждать их запрещено. Но до меня, конечно, доходят слухи. В старые времена книги мудрости назывались «магассины» или что-то в этом роде.
— Ты имеешь в виду журналы? — предполагаю я.
— Вот именно. Журналы. Научно-фантастические журналы, в древнем прошлом. Помню, я даже слышал названия некоторых запрещенных томов. Есть наука Супердупера. И Кровавые Истории. И Ошеломляющие Сказки, и Ошеломляющее Воображение, и Невозможные Приключения.
Я качаю головой.
— Никогда о них не слышал, — признаюсь я.
— Возможно ли, чтобы в 2544 году жил кто-то, кто никогда не знал о книгах мудрости? — вопрошает Энди.
— Может быть, — признаю я. — Если это действительно 2544-й.
— Ты с ума сошел? — спрашивает обезьяна.
— Нет. Просто я нездешний. Мне нужно какое-то доказательство, где я и который сейчас год.
— Ну, хорошо, это 2544-й, — настаивает Антропоид Энди. — Подожди, я возьму бумагу и покажу тебе дату, чтобы доказать это.
Он подходит к фонарному столбу. Я знаю, что он собирается делать, потому что к нему не прикреплена бумажная коробка. Но он просто нажимает кнопку на столбе и возвращается.
— Где газета? — спрашиваю я.
— Потерпи, — говорит он мне. — Нам нужен последний выпуск, не так ли? — Он щурится на небо. — Сейчас он прибудет, отойди.
В воздухе свистит маленький серебряный конус. Это похоже на миниатюрную ракету, приземляющуюся у наших ног. Антропоид Энди берет его и открывает один конец. Оттуда падает сложенная газета.
— Видишь дату? — Он говорит. — 2544-й год.
Так оно и есть. Но я не обращаю внимания. Мой взгляд случайно падает на рекламные колонки — объявления «Куплю». Я прочитал несколько пунктов наугад.
«Продаются скафандры — с двумя парами штанов».
«Лучевые ружья и атомные бластеры из частной коллекции бывшего ракетоносца».
«Подержанный космический корабль, модель 2543-го, в хорошем состоянии. Только 5,000,000,000,000,000 миль пробега. С двумя запасными крыльями».
«Продается зеленый сыр, прямо с Луны».
Я хватаю ртом воздух, а также информацию.
— Это все правда? — спрашиваю я болтливую обезьяну. — Все это действительно существует? Эти изобретения?
— Конечно, — фыркает Антропоид Энди. — Все они взяты из книг мудрости. Но вот парень, который может тебе все рассказать, — говорит он, указывая на конец улицы.
Я ищу парня, но никого не вижу. Пока не замечаю на солнце что-то блестящее. Потом я чуть не падаю. У меня чуть челюсть не отваливается, так я удивлен. Навстречу мне идет кусок ожившего хлама. Кусок живого металла в прекрасных доспехах, с оловянной ухмылкой и сияющим телом. Живой механический человек, так что держите меня. Энди Антропоид представляет нас.
— Я хочу познакомить тебя с Адамом Клинком, роботом, — говорит он мне. — Как вас зовут, сэр?
— Дрянь! — отвечаю я. — Нет, Меня зовут Левша Фип.
— Левша Фип? Рад познакомиться, — скрипит робот жестяным голосом. Он хватает меня за руку, и она идеально ложится в его стальную рукавицу. Я смотрю на его тощий стальной каркас и вздрагиваю.
— Полагаю, безумный ученый и тебя выдумал? — спрашиваю я.
— Конечно, — говорит Адам Клинк. — Прямиком из Невозможных Приключений. Прямая цитата в куске стали.
— Я пытаюсь объяснить это мистеру Фипу, — вмешивается Антропоид Энди. — Может быть, ты расскажешь ему короткую историю? Он оказался не местным, и даже не знает, что происходит здесь, на Земле.
— Да, что же происходит? — спрашиваю я.
Адам Клинк поворачивает ко мне свое сияющее лицо и не менее сияющую улыбку. Затем начинает читать лекцию по истории. Расскажу вкратце, как все происходит в последние пару сотен лет. Похоже, что война — это оригинальная партитура. Большая война уничтожила почти все — и здания, и людей. Стрельба прекратилась по довольно простой причине — стрелять больше не во что, да и спускать курок осталось совсем немного людей. Исчезло столько зданий, что больше не было ни лабораторий, ни фабрик, ни магазинов, ни офисов, ни библиотек.
Почти все знания и наука в мире были уничтожены. После установления мира оставшиеся в живых попытались восстановить мир. Но их осталось очень мало, и война продолжалась так долго, что не осталось почти никого, кто помнил, как все было в старые времена. Одним словом, жизнь снова началась с нуля. Или почти с нуля. Потому что, копаясь в руинах, кто-то натыкается на стопку книг мудрости.
Странное совпадение, вот и все, но библиотека научно-фантастического журналов с фанатским именем Орвилла Фазза — это все, что сохранилось из печатной продукции. Конечно, остались доктора, инженеры и профессора, которые могли вспомнить различные факты и цифры, но когда они начинают говорить, то решают что-то вроде этого:
— Мир шел по неверному пути. Может быть, нам лучше прислушаться к некоторым пророчествам и прогнозам будущего в этих научно-фантастических журналах. Давайте перестроим мир в соответствии с такими идеями и посмотрим, что произойдет. По крайней мере, стоит попробовать.
Так они и поступили. Используя научно-фантастические истории в качестве основы, они приступили к работе. Сначала они продвинулись не очень далеко. А потом на сцену выходит сумасшедший ученый, всего несколько лет назад, и он все меняет. Во всяком случае, так говорит Адам Клинк.
— С тех пор как безумный ученый взял власть в свои руки, у нас все в порядке, — доверительно говорит он мне.
— А почему его назначили главным? — спрашиваю я.
— Разве ты не знаешь, что говорится в книгах мудрости? — спрашивает Адам Клинк. — В историях о будущем почти всегда присутствует сумасшедший ученый. Поэтому вполне естественно, что мы позволяем такой личности править. Конечно, первое, что он сделал — это спрятал все книги мудрости в своей лаборатории. Никто больше не видит и не читает эти научно-фантастические сказки. Они — его собственность. Он читает их, а затем изобретает то, о чем там говорится. Как меня, например.
— Он тебя выдумал?
— Да, и целую расу идиотов. Мы делаем свою работу в новом мире.
— А в свободное время он выпускает ракеты, скафандры, небоскребы, самолеты и всякие мелочи вроде Антропоида Энди? — спрашиваю я.
— Верно. — Адам Клинк смотрит на меня. — Слушай, ты совсем ничего не знаешь, — говорит он мне. — Кто ты и откуда?
— Но я же говорю вам, я Левша Фип.
— Но откуда ты пришел? — допытывается робот. — А что это за механизм?
Я бросаю попытки скрыть свое путешествие.
— Я из 1944 года, — объявляю я. — И я прибыл на Машине времени.
Адам Клинк гремит от возбуждения.
— Гость из прошлого, — пищит он. — В настоящей машине времени?
Это меня удивляет.
— Мне всегда казалось, что в этих научно-фантастических историях полно машин времени, — говорю я. — Только не говорите, что у вас их нет.
— Когда-то были, — рычит Антропоид Энди. — Но безумный ученый не позволяет нам их использовать. Он не хочет, чтобы кто-то бежал в прошлое или будущее, потому что боится, что они перепутают свои времена. Поэтому он избавился от всех машин.
— Как он это сделал?
— О, он запечатал их в капсулу времени, — объясняет обезьяна. — Но послушай, тебе придется встретиться с сумасшедшим ученым, — говорит она мне. — Он захочет поговорить с таким необычным гостем.
Мне это не нравится. Посещение сумасшедшего парня, который ненавидит Машины времени спустя 500 лет в будущем, это на мой взгляд не лучший способ провести день. Но железная рука Адама Клинка хватает меня за плечо, а Антропоид Энди кладет свою обезьянью лапу мне на спину, и мы уходим. Мы идем по улице и сворачиваем за угол.
— Лучше возьми такси, — предлагает обезьяна.
Адам Клинк кивает своей металлической головой. Он достает из-за пояса маленький прибор и рисует им в воздухе. Вспыхивает полоска пламени. Сверху спускается сверкающий бескрылый самолет. Он устремляется прямо к нашим головам, но делает идеальную посадку всего в нескольких футах от нас.
— Атомный генератор, — шепчет Адам.
Мы подходим, и водитель высовывает голову.
— Куда, джентльмены? Венера-Меркурий-Бронкс?
Я поворачиваюсь к водителю и не верю своим глазам — потому что, когда я говорю, что водитель высовывает голову, я имею в виду, что он действительно высовывается наружу на целых пять футов. Его шея, как резиновая лента, а на шее — лицо, которое я не хотел бы видеть. Что-то вроде воздушного шара с зубами. Я таращусь на эту горгулью. Адам Клинк и обезьяна замечают это, когда мы садимся в такси.
— В чем дело, тебя расстраивает вид стратотаксического такси? — спрашивает Клинк.
— Нет, меня расстраивает то, что за рулем, — отвечаю я.
— Что? — рычит Антропоид Энди. — Да это же просто человек с Марса.
— Марс?
— Конечно. Человек с Марса — как в книгах мудрости.
Водитель слышит нас и поворачивает свою длинную шею.
— Книги мудрости глупы! — заявляет он.
Я ожидаю, что мои спутники будут возражать против такого заявления, но они этого не делают.
— Эти марсиане всегда критично настроены, — объясняет Адам Клинк. — Они делают это во всех историях. Не обращай внимания.
Водитель слышит это.
— Что значит не обращать внимания? — кричит он. — Мы как и вы, роботы. Никаких эмоций, никаких чувств. Я-у-эй!
— Должно быть, говорит на своем странном марсианском языке, — бормочет обезьяна.
— Я говорю по-английски лучше, чем ты, обезьяноподобный простак! — парирует наш водитель. — Меня зовут Марсианин Мартин.
— Приятно познакомиться, — вежливо отвечаю я.
— Я тебя не виню, — отвечает Марсианин Мартин. — Итак, куда направляемся?
— Отвези нас в большую лабораторию, — приказывает Адам.
— Зачем вы хотите туда? — возражает Марсианин Мартин. — Почему бы вам не полететь куда-нибудь повеселиться?
— Вечно критикуешь, — ворчит Адам Клинк. Затем повышает голос на водителя-марсианина. — Вытяни шею и немедленно отведи нас в большую лабораторию, — приказывает он.
Мы молниеносно взлетаем и врываемся в облако. Я цепляюсь за ремень на заднем сиденье и смотрю на панораму позади. А через долю секунды мы снова внизу. На этот раз мы приземляемся на крыше небоскреба. Марсианин Мартин открывает нам дверь. Резиновое щупальце помогает выйти.
— Прибыли, — ворчит он. — Вы, земляне, определенно сумасшедшие. Как мы говорим на Марсе, просто у-ча-вэй.
Оставив водителя бормотать что-то на своем странном марсианском диалекте, Адам Клинк, Антропоид Энди и я спускаемся на лифте с крыши на 400-й этаж. После долгих препирательств со слугами в белых одеждах и бородатыми старейшинами — а в книгах мудрости бородатые старейшины посещают ученых, объясняет Адам Клинк, — мы входим в большую лабораторию сумасшедшего ученого, увенчанную белым куполом. Там, под сиянием углеродных дуг, спокойно расщепляя атом с помощью простого электро-делителя, стоит сам безумный ученый.
Он не замечает нас, занятый тем, что пытается разделить этот атом на равные части. Так что у меня есть шанс рассмотреть на лысого человека с красным лицом и сердитым хмурым взглядом, когда он склоняется над своей работой.
— Он не кажется мне таким уж сумасшедшим, — шепчу я обезьяне.
— Сумасшедший? Кто сказал, что он сумасшедший? — отвечает Антропоид Энди.
— Но вы называете его сумасшедшим ученым, не так ли?
— Конечно. Вот почему мы выбрали его. Книги говорят о безумном ученом, и он безумный.
— Тогда он, должно быть, сумасшедший.
— Не сумасшедший, — повторяет обезьяна. — Просто безумный. Бешеный! Гневный!
Тогда я понял. Когда они читали научно-фантастические журналы, они не поняли смысл. Они думают, что сумасшедший ученый — это парень с плохим характером. Эта мысль смешит меня. Мой смех заставляет безумного ученого заметить нас. Он внимательно смотрит на нас.
— Какого черта вы делаете в моей лаборатории? — кричит он. — Убирайтесь отсюда — я ненавижу вас.
— Но, сэр…
— Заткнись, пока я не вышел из себя! — кричит Безумный ученый, швыряя пробирку в Адама Клинка.
— Пожалуйста, сэр, у нас гость, Левша Фип…
— Убирайтесь отсюда, пока я не уничтожил вас всех! — воет разгневанный исследователь. — Полагаю, он тоже герой, приехавший жениться на моей дочери. Мне надоело, что герои бегают и занимаются любовью с моей дочерью просто потому, что ее отец — безумный ученый, они, кажется, думают, что от них этого ждут. У меня хватит ума, чтобы расщепить тебя на молекулы, Адам Клинк! А что касается тебя, Человек-обезьяна, то я быстро напущу блох на твой мех, если ты не уберешь этого героя!
— Но он не герой — у него есть Машина времени! — объясняет Адам Клинк.
Безумный ученый замирает с открытым ртом.
— Машина Времени! — стонет он. — Почему вы не сказали мне об этом раньше? Конечно, я хочу поговорить с ним. Убирайтесь, вы двое. Оставь меня наедине с мистером Глипом, ладно?
— Левша Фип, — поправляю я, когда робот и обезьяна покидают лабораторию.
— Ну-ну, — мурлычет безумный ученый, вытирая лысину. — Не хотите ли присесть? Попробуйте вон тот столик. Просто передвиньте банку с человеческой головой, ладно?
Я двигаю банку.
— Полегче, — говорит человеческая голова. — Ты выводишь мои мысли из равновесия.
Я быстро роняю банку с головой.
— Какой удар! — жалуется голова. — Теперь у меня болит голова. Не могли бы вы положить таблетку мне в рот?
— Да, мне бы и самому не помешало, — сглатываю я.
Сумасшедший ученый фиксирует голову на отдельной подставке, пока я сажусь и пытаюсь расслабиться. Потом поворачивается ко мне.
— Так что там насчет Машины времени? — спрашивает он.
Я быстро рассказываю ему свою историю.
— Очень интересно, — замечает он, когда я заканчиваю. Он ходит по комнате. — Знаешь, иногда мне кажется, что я совершаю ошибку, когда запечатал все Машины времени и планы их создания в капсуле времени, где никто не может их обнаружить. Такое устройство может быть ценным.
Вот где я вижу шанс сделать что-то важное.
— Клянусь жизнью! — ухмыляюсь я. — Например, я много думал, и у меня есть очень хорошая идея.
— Какая именно?
— Как насчет того, чтобы мы занялись бизнесом? — предлагаю я.
— А в чем суть?
— Ну, это можно назвать туристическим бизнесом. Путешествия во времени.
Он хмурится — это новая для него идея.
— Конечно, — заверяю я его. — Вы большая шишка в этих краях, а машина у меня. Что вы скажете, если мы сдадим ее в аренду различным желающим, которые хотят совершить поездки в прошлое и будущее? В век науки это будет в моде! Мы можем заработать миллионы!
Я очень взволнован этой идеей, и поэтому сначала не замечаю, когда безумный ученый начинает шевелить челюстями. Но в следующее мгновение он становится темно-фиолетовым, и я не могу не заметить этого. Кроме того, он кричит очень тихо, как лось, попавший в ловушку.
— Гром! — воет он. — Во имя Эйнштейна, перестаньте говорить о своей адской машине. Я почти забыл, кто может нас услышать.
— Слышишь нас? — спрашиваю я. — Почему вас волнует, кто нас слышит?
— Ну, Адам Клинк и Энди Антропоид уже знают, — бормочет ученый. — Этого достаточно.
— Почему это плохо?
— Потому что они завидуют мне, вот почему. Знаете, почти все мои создания хотят править землей. Адам Клинк — только один из тысяч роботов. Роботы чувствуют, что они должны управлять вещами, а не просто трудиться на заводах. И другие мои создания, такие как люди-обезьяны, тоже беспокойны. Есть еще эти нечестивые придирчивые критики, марсиане.
— Видел одного, — признаюсь я.
— Голубое пламя! — ревет безумный ученый, подпрыгивая от ярости. — Почти любой из них попытается завладеть вашей машиной времени и использовать ее как средство получения контроля над остальными — и землей.
— У меня в кармане ключ от сейфа, — заверяю я его. — Никто не может управлять моей машиной.
— Но они знают, — ворчит сумасшедший ученый. — Они знают. И не говорите так громко, а то они вас услышат.
— Они?
— Да, — шепчет мой эксцентричный экспериментатор. — Они услышат вас, а потом…
— Я вас слышу!
Не голос говорит мне об этом. Это мысль. Да, я чувствую, как внутри моего черепа возникают слова.
— Я слышу тебя! — приходит сообщение.
— Слишком поздно! — стонет безумный ученый, разрывая место, где когда-то были волосы. — Игра окончена!
— Что это? — спрашиваю я. — Что это за сообщение я только что получил?
— Это исходит от Великого мозга, — рыдает безумный ученый.
— Великий Мозг?
— Телепатия, — отвечает ученый. — Видите ли, когда я перестраивал мир согласно книгам мудрости, я старался все сделать правильно. Согласно Хойлу, или Биндеру, или Гамильтону, или Каммингсу, или Берроузу, или О'Брайену и Макгиверну — всем тем авторитетам, которые писали в древние времена. Поэтому я изобрел ракетные корабли, супер-небоскребы, атомные бластеры и все такое. И я вообразил себе общество, состоящее из слоев. Сначала я изобрел роботов, вроде Адама Клинка, для работы на фабриках и строительства зданий. Работа — это все, что они делают. Затем я создал несколько обезьян, таких как Энди Антропоид, просто чтобы поддерживать жизнь животных с большим интеллектом. Домашних животных, можно так сказать. Кроме того, я разрешил высаживаться на Земле марсианам, чтобы занять рабочие места и критиковать все подряд. Я ненавижу критику, но это все, что делают марсиане, когда они приходят на землю — за исключением, конечно, когда они вторгаются на нее. Но это другая история, или пара сотен других историй в книгах мудрости. Во всяком случае, марсианская критика иногда дает мне идеи для улучшений. Вот мы добрались до завершения. Роботы — для работы, обезьяны — для местного колорита и марсиане — для критики.
— А как насчет людей? — спрашиваю я.
— Люди? Какие люди? — усмехается Безумный ученый. — Вы еще не заметили? Здесь нет людей, кроме моей дочери, а ее постоянно похищают и увозят на другие планеты или еще куда-нибудь. Я единственный живой человек на Земле. Нам больше не нужны обитатели.
Я моргаю.
— Тогда как насчет телепатии, которую мы только что слышали? — спрашиваю я.
— О да, я к этому и подхожу. Изобретя все эти типы жизни, я решил завершить мир своим шедевром — прямо из книг мудрости. Поэтому изобрел Великий мозг.
— Что это такое?
— Это тот, кто помогает мне думать, — заявляет Безумный ученый. — Мозги, их несколько, только и делают, что сидят и думают. Так же, как великие умы всегда думают в научно-фантастических историях. Они могут использовать телепатию, обладают замечательными способностями к концентрации и восприятию. Они знают все. И теперь, кажется, они чувствуют ваше присутствие и Машину времени. Так что мы можем посетить и послушать, что они скажут.
Он открывает дверь в дальнем конце лаборатории.
— Пойдем, — предлагает он.
Я иду вниз по длинному коридору, следуя за ним по пятам. Мы останавливаемся перед другой дверью, и он открывает ее.
— Левша Фип, — говорит Безумный ученый, — познакомься с Великими мозгами.
Я вхожу в темную бархатную комнату. И вот оказываюсь лицом к лицу с великими умами. Ну, не совсем лицом к лицу — потому что у Великих мозгов нет лиц. В этой комнате их трое — на трех отдельных пьедесталах видны три огромных сморщенных серых пятна. На гигантских желеобразных головах нет рук, ног, тел или лиц. Все, что я вижу, это мозги — три мозга, размером с аэростат. Присмотревшись, я замечаю, что они установлены не на пьедесталах, а на пятифутовых книжных полках.
— Вы находитесь в гостях у великих разумов, — шепчет безумный ученый. — Будьте очень скромны. У них есть гордость — очень самонадеянная гордость.
— Распухшие головы, да? — шепчу я.
— Ну, в том, что касается серого вещества, я сам не лучше… Но, может быть, я смогу научить великие умы чему-то новому.
— Вы Левша Фип? — слева от меня возникает телепатическая мысль. Я поворачиваюсь к огромной серой массе и киваю.
— У вас есть Машина времени?
Я снова киваю.
— Мы хотим ее.
— Но подождите минутку, — возражаю я.
— Мы сделаем это мирно или нам придется загипнотизировать тебя? Мы можем уничтожить вас силой нашей мысли. Не пытайтесь обмануть нас, Мистер Фип, — мы все знаем, все видим, все слышим и превосходим всех. Нас невозможно сбить с толку.
— Так вот что происходит с детьми-вундеркиндами, когда они вырастают, — бормочу я.
— Мы ждем, — приходит мысль. Серая масса наклоняется вперед на своих книжных полках, и мне становится тошно, но неловко. Мне жарко. Я должен ответить, но тут дверь за нами открывается. Безумный ученый катится по полу. Адам Клинк стоит, размахивая разводным ключом.
— Я только что вернулся с массового собрания роботов в зале автоматов, — объявляет он. — Профсоюз рабочих роботов номер девять голосует за то, чтобы вы немедленно передали нам машину времени, или мы бросим это, — он указывает на разводной ключ, — в вашу машину.
— Они не шутят! — хрипит Безумный ученый. — Я всегда знал, что рано или поздно они поднимут восстание.
— Мы также требуем больше смазки, — продолжает Адам Клинк, выставив стальной палец. Он указывает пальцем на нос Безумного ученого. — Нам всегда нужно больше масла — оно смазывает нас, и мы работаем быстрее. Так что дайте нам масло и машину времени, или будут неприятности.
— Теперь Машина времени принадлежит нам, — телепатируется мысль Великого мозга.
И дверь снова открывается. На этот раз сквозь отверстие торчит только голова — футов на пять. Это Мартин Марсианин.
— Марс зовет Землю, — кричит Мартин. — Мы, марсиане, просто посовещались и хотим сообщить, что считаем — как высшие существа с другой планеты — вправе пользоваться машиной времени, которую привез сюда Левша Фип. Говоря словами нашей марсианской пословицы, если мы не получим эту машину времени сразу, наш-йей ей-кей.
Тройной удар!
— Никто, кроме меня, не может пользоваться этой машиной! — гремит Безумный ученый. — Я всех разнесу в клочья, если кто пойдет мне наперекор, — предупреждаю, я начинаю злиться! Фип, дайте мне ключ от Машины времени!
Четверной удар! Я прыгаю с места на место в спешке. Что мне теперь делать? Я прочищаю горло и поворачиваюсь ко всей команде.
— Уважаемые люди, роботы, марсиане и мозги-телепаты! — обращаюсь я к ним. — Вы все требуете Машину времени. Есть только одно решение. Вы должны дать мне время! Время решать и время выбирать, кто из вас достоин иметь это замечательное устройство. Дайте мне шесть часов на раздумья.
— Очень хорошо, — приходит мысль от Великого мозга. — Но тем временем мы тоже будем думать — думать о довольно неприятной судьбе для вас, если вы не дадите нам механическую машину.
— Шесть часов, — пищит Адам Клинк. — Тогда мы получим наше масло и машину времени, или ты получишь это, — и он размахивает гаечным ключом возле моей головы.
— Я подожду, — обещает Мартин Марсианин. — Но если наши требования не удовлетворят, Марс вторгнется на Землю! Как говорится у нас, марсиан, вы и ваша машина времени будете на высоте.
— Отдайте мне эту машину времени через шесть часов, или я так разозлюсь, что снесу Эмпайр-Стейт-Билдинг и ударю вас ею по голове, — рычит Безумный ученый. — Вот как это делается в книгах мудрости.
— Тише! — кричу я. — Дайте подумать! Убирайтесь отсюда все!
Они уходят, и, поверьте, это не огорчает меня! Я стою в комнате с Великими мозгами, пытаясь понять, с чего начать. Бежать обратно к машине времени, воспользоваться моим ключом и выбраться отсюда — хорошая идея, но я уверен, что роботы Адама Клинка следят за ней и не позволят мне сбежать. Поэтому я судорожно думаю над ситуацией.
Если я не могу выбраться отсюда, я должен использовать свой мозг. А еще лучше, почему бы не использовать их мозги? Эта мысль поражает меня. Вот Великие мозги. Возможно, мне удастся обманом заставить их помочь мне, но как?
Может быть, они смогут ответить на мои вопросы. Например, вопросы о других фракциях. Вот так! Они без колебаний расскажут мне о слабостях своих соперников-марсиан, роботов и Безумного ученого.
Я поворачиваюсь к мозгам и улыбаюсь.
— Кто здесь главный? — спрашиваю я.
— Вы имеете в виду, кто из нас самый мудрый? — телепатируется мысль.
— Да. Какой череп онемел меньше всего? — спрашиваю я.
— Мы все мудры. Ни одна мысль не ускользает от нас, ни одна проблема не вводит нас в заблуждение. Мы можем ответить на все вопросы по любому предмету.
— Хорошо. — Я делаю улыбающееся и очаровательное лицо, поворачиваюсь к ближайшему из трех Великих мозгов и направляю свои слова прямо в центр огромной массы этого ужасного существа. — Как мне избавиться от марсианской угрозы?
Великий мозг, кажется, чувствует мою цель, и, естественно, ему это кажется хорошим способом избавиться от конкурирующей группы.
— Простой вопрос. Что делают марсиане на Земле? Я слышал, они только и делают, что критикуют.
— Точно. Поэтому, чтобы избавить Землю от марсиан, сначала избавьте ее от всего, что они критикуют. Если критиковать больше нечего, они заскучают и уйдут. Простое решение для существ, страдающих комплексом превосходства.
Может и так, но для меня это не решение. Как я могу избавиться от всего? Нелепый ответ! Поэтому я обращаюсь ко второму Великому мозгу и спрашиваю:
— Как я могу уничтожить Адама Клинка и его расу роботов?
— Роботы предъявляют требования. Удовлетворите их неразумные требования, и они уничтожат себя.
Это не звучит как оригинальный план или я на самом деле не могу его понять. Поэтому я воплю, заикаюсь и кричу на третий Великий мозг.
— Как мне избавиться от Безумного ученого? — спрашиваю я.
— Сама простота! Просто проследите, чтобы ему не на что было сердиться. Тогда он больше не будет Безумным ученым.
К этому времени я начинаю думать о том, как прекрасны «Великие мозги».
— Да вы, ребята, просто ассорти из миндаля, орехов, кешью и арахиса, — говорю им. — Вы просто кучка раздутых подделок! Вы утверждаете, что обладаешь всей мудростью в мире, и бьюсь об заклад, не можешь ответить даже на простой вопрос.
— Мы ответим на что угодно.
Я так зол, что не соображаю, что говорю.
— Ах вот как? — кричу я. — Держу пари, вы даже не можете объяснить мне, почему пожарные носят красные подтяжки.
— Пожарные носят красные подтяжки? — вспыхнули мозги. — Подождите минутку… это потому, что пожарные машины красные?
— Неверно! — хихикаю я.
— Подождите… почему пожарные носят красные подтяжки?.. Должна быть причина…
Первый Великий мозг раздувается, и я вижу, как он сжимается и расширяется, пытаясь придумать ответ. Я улыбаюсь и поворачиваюсь ко второму мозгу.
— А ты, — хихикаю я, — может, ответишь на вопрос: почему курица переходит дорогу?
— Цыпленок? Дорога? Почему представитель рода gallus пересекает общественную улицу? Подождите минутку… в этом должна быть математическая или орнитологическая загвоздка… почему курица переходит дорогу? Я…
— Ха! — кричу я и обращаюсь к третьему Великому мозгу. — А ты ответь мне вот на что: как высоко?
— Как высоко? Лук высоко поднят? Как высоко? Как высоко? Как высоко? — телепатирует этот мозг.
К этому времени все три Великих мозга дрожат и пульсируют от умственного перенапряжения.
— Ах, какая головная боль! — телепатирует один мозг.
— Какой же ответ? — телепатирует другой. — Моя мигрень убивает меня!
У меня сильное предчувствие насчет судьбы этой компании. Они столкнулись с проблемами, на которые не могут ответить, и это больно. Я думаю о супер-вопросе.
— Слушайте, все вы! — кричу я. — Вот вопросик, который вас не очень затруднит. В чем разница между уткой?
— В чем разница между уткой?
— Да, в чем разница между уткой? — повторяю я.
— Разница? О, я не могу думать! Больно думать об этом! Моя бедная больная голова! — телепатирует великий мозг. Он набухает и пока я смотрю, мозг слева от меня внезапно стекает с полки.
— Я боюсь, — телепатирует второй, — у меня раскалывается голова!
Лучше и не скажешь. Через секунду Великий мозг разрывается пополам! Второй мозг на мгновение закачался, а затем тоже упал и раскололся. Загадка оказалась для него непосильной.
— В чем разница между уткой? — телепатирует последний Великий мозг, корчащийся в агонии. — Должен быть ответ.
— Угадай, — настаиваю я. — Думай, если ты такой умный.
Мозг становится положительно черным от усилия. Затем приходит сообщение:
— Я понял. В чем разница между уткой? Ответ — одна и та же нога!
Конечно, это правильный ответ. Но для Великого мозга усилия слишком большими. Едва телепатировав ответ, последний мозг выпрыгивает из своего резервуара и взрывается. Великим мозгам пришел конец. Используя свой мозг, я разрушаю их мозги. Теперь о Безумном ученом, марсианах и роботах Адама Клинка. Как справиться с ними за несколько часов?
Я все время вспоминаю совет, который дали мне мозги, — странный совет. Например, о роботах — разве они не говорили мне, чтобы я удовлетворил их необоснованные требования? Какие необоснованные требования? Просить машину времени разумно, если они хотят власти. Но просят ли они чего-то еще? Потом я вспоминаю. Им нужно масло. Они просят, чтобы их смазывали больше, чтобы работать быстрее. Роботы всегда хотят больше масла. Предположим, я дам им это? Это дикая догадка, но я могу попробовать.
Спустя десять минут я иду к Безумному ученому в его лабораторию. Еще через десять минут он выслушивает мой план и соглашается со мной. Через десять минут у меня будет ключ от нефтехранилища. Через десять минут я уже стою перед Адамом Клинком с ключом, когда он сидит в штаб-квартире профсоюза роботов в зале автоматов.
— Масло, — говорю я ему. — Я принес тебе ключи от нефтехранилищ. Так мы друзья или нет? А, Адам?
Адам Клинк улыбается своей металлической ухмылкой.
— Отличная работа, Фип! — пищит он. — Теперь у нас будет столько масла, сколько мы захотим. Мы можем ускорить производство на заводах и строить здания быстрее. Мы, роботы, действительно поедем в город. Я дам смазку всем роботам.
Он отдает приказы по видеофону, и я сопровождаю его в сортировке масла.
Это захватывающее зрелище — видеть, как пятьсот роботов сливают большие нефтяные резервуары в огромные контейнеры, а затем везут контейнеры к воротам заводов-небоскребов. Здесь роботы выстраиваются в очереди, каждый со своей масленкой, которую нужно наполнить из кранов резервуаров. Примерно через час все роботы будут хорошо смазаны.
— Смазка — это так здорово! — триумфально кричит Адам Клинк, когда последний робот получает свою порцию. — Теперь давайте работать на полную нашу мощность.
Роботы приветствуют меня взмахами масленок, с которых капает масло, и от их криков у меня болят уши. Затем они возвращаются к своей работе.
— Роботы счастливы, когда работают, — говорит Адам Клинк, обильно смазывая суставы. — И чем больше они работают, тем счастливее становятся. Безумный ученый не давал много масла, — утверждает он, — считая что роботы будут слишком ускоряться и разрушать все, к чему они прикасаются. Как глупо! Мы любим работать быстро!
Я заглядываю в окно ближайшей фабрики и вижу, что там действительно что-то гудит. Роботы, капающие маслом из каждого сустава, стучат, лязгают и грохочут. Но в их стуке есть что-то особенное. Диссонанс. Бешеный ритм.
Они звучат так, будто хорошо смазаны. Вот так! Они хорошо смазаны. Масло для роботов — все равно что алкоголь для людей. Они думают, что это удаляет ржавчину из их тел. Но это также ослабляет их, делает их беспечными и дикими. И пока я смотрю, у роботов начинают проявляться симптомы безрассудства. Они размахивают молотками и разбрасывают повсюду инструменты. Они делают все с такой скоростью, что через несколько минут машины взрываются. Но они слишком смазаны, чтобы остановиться или даже заметить разрушения. Откуда-то издалека доносится лязг и громоподобный рев опрокидывающегося здания. Роботы, работающие в нем, наверное, разрушили несколько перекрытий. И теперь весь город дрожит, когда грохочущие заводы выходят из строя.
«Удовлетвори их неразумные требования, и они уничтожат себя», — говорили мне великие умы. И это оказалось правдой! Адам Клинк пьяно катится по улице. Перед ним рушатся здания, но он не обращает на это внимания. Он смотрит на меня так, будто у него не все дома. Несколько шурупов оторвалось от его хорошо смазанной шеи, и через минуту Адам Клинк разваливается на куски.
Теперь роботы толпами бегут со взрывающихся заводов. Они шатаются, и я вижу, что масло ослабило их крепления так, что выскочившие гайки и болты не валяются повсюду. Роботы погибают. Я быстро ухожу из этой части города. С мозгами в банках и роботами на сегодня покончено, однако мне все еще приходится иметь дело с марсианами и Безумным ученым. А времени мало. Я направляюсь к зданию, где находится лаборатория Безумного ученого.
Но я опоздал. С неба налетает сверкающий аппарат. Марсианин Мартин высовывает голову на несколько футов и замечает меня, потом на такое же расстояние высовывает язык.
— Няяяя! — говорит он. — Мы, марсиане, ждать не будем. Мы собираемся вторгнуться на эту глупую Землю.
Я пожимаю плечами. Все-таки проиграл. Марсианин Мартин указывает на небо.
— Они здесь, прямо над стратосферой, — говорит он мне. — Когда я подам сигнал, они обрушатся на нас со своими большими дезинтеграторами и сотрут все с лица земли.
— Зачем? — спрашиваю я. — Почему ты хочешь это сделать? Чего стоит Земля?
— Ничего, — признается Марсианин. — Но нам, высшим существам, не нравится видеть, как она работает так глупо. Все эти мозги и роботы — полная глупость. Они оскорбляют нас.
Я притворно смеюсь.
— Тогда уходи, — предлагаю я. — Твои проблемы остались позади. Я уничтожил роботов и Великие мозги.
И я рассказываю ему, как это случилось. Когда он слышит это, его голова опадает на длинной шею футов на пять. Его кадык качается на длинном стебле.
— Значит они больше не существуют? — печально спрашивает он. — Мы не можем получить удовольствие от уничтожения их и всей их цивилизации?
— Совершенно верно. Тебе больше некуда вторгаться, и некого критиковать, — говорю я ему. — Но может быть попытаешься что-то восстановить? Ты так много критикуешь, что мне кажется, тебе нужен шанс все сделать по-своему.
Мартин Марсианин хмурится.
— Нет! — вздыхает он. — Мы только деструктивные критики. Если нет ничего, что мы могли бы разрушить или почувствовать свое превосходство, мы несчастны. Мы не будем вторгаться на Землю только ради строительства. Я вернусь и расскажу остальным. Думаю, мы покинем Землю и вторгнемся в какое-нибудь другое место.
— Почему бы снова не попробовать на Марсе? — крикнул я ему вслед, когда его аппарат снова взмыл в воздух.
— Хорошая идея, — кричит он.
И это последнее, что я делаю с марсианской угрозой. Я бегу наверх, в лабораторию, где меня ждет Безумный ученый. Когда я вхожу в дверь, он встает. Его лысая голова блестит, как и его зубы, как и ужасный лучевой пистолет, который он держит в руке. Он направляет на меня лучевой пистолет. Я останавливаюсь как вкопанный, гадая, когда он выстрелит.
— Итак, — рычит он. — Ты уничтожил мои Великие мозги. Погубил моих роботов. Прогнал марсиан. Весь город рушится. Я в ярости!
— Успокойтесь, — советую я ему. — Не надо так нервничать.
Я сажусь рядом с книжной полкой и делаю вид, что улыбаюсь. Через минуту я улыбаюсь по-настоящему, потому что вспоминаю, что говорили мне Великие мозги. Они правильно советовали мне избавиться от роботов и верно подсказали, что марсиане уйдут, когда нечего будет критиковать — что они и сделали. А теперь я вспоминаю, что они говорили о сумасшедшем ученом. Они пророчествовали, что с ним все будет в порядке, когда ему не на что будет злиться. Поэтому я открываю рот и рассказываю Безумному ученому, что происходит.
— Видите? — подвожу я итог. — Вы всегда сходили с ума по роботам и марсианам, которые соперничали с вами. Вы без ума от того, чтобы управлять городом — и он почти в руинах. Вы сердились на великие умы. Они никогда не будут беспокоить вас снова. Так из-за чего же злиться? Будьте счастливы и забудьте об этом!
Но Безумный ученый не выглядит счастливым. Судя по тому, что я вижу на его лице с пеной на губах, он кипит от ярости.
— Ты… ты! — кричит он и поднимает руку. Лучевой пистолет стреляет. Я пригибаюсь, как раз вовремя. Лучевой пистолет пролетает над моей головой и вонзается в книжные полки позади меня. Раздается обжигающий, шипящий звук, одна вспышка, и книжные полки исчезают!
— Йоооу! — вопит Безумный ученый. — Теперь посмотри, что произошло!
— Что? — спрашиваю я.
— Эти книжные полки, которые я взорвал… знаешь, что в них было? — кричит он.
— Нет.
— Книги мудрости и это все, что я могу сказать, — бормочет он. — Я просто взорвал драгоценные книги мудрости на этой книжной полке!
Я ухмыляюсь.
— Ну и что? — Я пожимаю плечами. — Разве это ничего не решает? Остановитесь и подумайте — что вас так раздражает в последнее время? Просто приходится изобретать все то, о чем читаешь в научно-фантастических журналах. Теперь журналов нет. Для вас больше нет правил и ограничений. Вы можете сидеть сложа руки, расслабиться, быть самим собой. Почему бы вам не покинуть эту душную лабораторию и не выйти на улицу просто погулять?
Безумный ученый улыбается.
— Вы можете завести небольшую ферму, — продолжаю я. — Посадить несколько акров земли и копаться в земле. Это способ для человека, чтобы жить. Все эти супер-вещи супер-глупы.
Он улыбается мне. Он кладет лучевой пистолет.
— Вы больше не злитесь? — спрашиваю я.
— Нет, — хихикает он. — Я прекрасно себя чувствую.
— Значит, вы позволите мне вернуть машину времени в мое время? — спрашиваю я.
— Иди и благослови тебя Господь, — говорит он мне.
Он сидит и напевает, когда я выхожу за дверь. Я крадусь по извилистым улицам, пока не нахожу машину времени, все еще сияющую и безупречную, на тротуаре, где оставил ее рано утром. Я открываю его ключом, нажимаю на кнопки на панели, а затем снова теряю сознание и попадаю в прошлое. Я просыпаюсь, сидя на полу в лаборатории Скича и Митча. Забавно, что машина времени, в которой я сижу, не имеет панели. Я открываю дверь и выбегаю.
— Эй, ребята! — говорю. — Я этого не делал! Честное слово! Я не снимал панель с Машины времени.
Скитч и Митч смотрят на меня, и Космо Кретч поднимает глаза.
— На Машине Времени нет панели, — говорит он мне. — Я не закончу ее до завтра.
— Не хотите закончить? — спрашиваю я.
— А откуда вы знаешь о Машине времени? — говорит Космо Кретч. — Кто вы вообще такой?
— Откуда мне знать? Кто я? Тот парень, которого вы наняли, чтобы совершить путешествие в будущее на Машине времени.
— Когда я это сделал?
— Сегодня утром.
— Но как я мог? — настаивает Кретч. — Я никогда в жизни вас не видел. И машина еще не завершена, так как вы можете отправиться в путешествие?
— Шутите? — спрашиваю я.
Но Скитч и Митч кивают вместе с Кретчем. Что касается их, то я вообще никогда не поднимался в их лабораторию. Я рассказываю свою историю, а они качают головами.
— Не понимаю, — бормочет Кретч. — Если только ты не ошибся, когда возвращался в такой спешке. Может быть, ты установил панель на один день раньше нужной даты.
— Что вы имеете в виду?
— Когда ты был в будущем, то установил обратный переключатель на ту же дату пятьсот лет назад — на 28 февраля 1944 года?
— Да, — настаиваю я.
— Ну, тогда я не понимаю. Если, конечно…
Я перебиваю его.
— Нет, — выдыхаю я. — Я установил на 29 февраля. Потому что я отбыл отсюда 29-го.
— Но это же завтра! — гвоорит Кретч.
— Я понял! — кричит Скитч. — Ты, конечно, отбыл отсюда двадцать девятого. Но через 500 лет — в 2544 году — они должны отменить дополнительный февральский день для високосного года. Итак, через 500 лет, 28 февраля. Когда ты возвращался, то прибыл 28-го, на день раньше, чем нужно. Следовательно, ты вообще никогда не отбывал в будущее.
Я вздыхаю.
— Я сдаюсь, ребята, — говорю я им, — но это, конечно, было утомительное путешествие.
Левша Фип закончил свой рассказ и откинулся на спинку стула. Его глаза-бусинки метнулись от моего лица к Биллу.
— Итак, вы видите, — заключил он, — что правда более странна, чем научная фантастика. И вы видите меня вчера, даже если меня здесь нет. Понятно?
— Нет, — признался я. — В любом случае, есть одно утешение. Если ты никогда не попадал в 2544-й год, тогда цивилизация не будет такой плохой, потому что ее не существует и никогда не будет.
— Пожалуйста, — сказал Левша Фип, поднимая руку. — Не смущай меня больше. Я не хочу больше думать о научной фантастике.
— Я вас не виню, — пробормотал мой друг Билл. — Но послушайте, было приятно познакомиться с вами, мистер Фип. У вас, конечно, самые замечательные истории.
— Да, — ухмыльнулся Левша Фип. — И я думаю, что это одно из самых замечательных приключений, которые у меня когда-либо были в моей жизни.
— Хватит ковырять курицу!
От голоса Левши Фипа зазвенела посуда в ресторане. Когда я удивленно поднял голову, высокий худощавый мужчина смотрел на меня. Его голос был почти таким же громким, как и одежда.
— Нечего тянуть с курицей! — сказал мистер Фип, хватая куриную ножку с красной тарелки и пряча ее под салфетку.
— В чем дело? — спросил я. — Садись и объясни, почему ты возражаешь против моего куриного обеда?
Фип вздохнул и сел за стол рядом со мной.
— При виде курей я начинаю выть, — пробормотал он. — После того, что я пережил, даже фазан мне неприятен, а воробей вообще парализует мой мозг. Но курица гораздо хуже!
— Ты не любишь кур, Левша?
Мистер Фип начал сильно дрожать.
— Пожалуйста, даже не упоминай о их, — взмолился он. — Разве я никогда не рассказывал тебе о том, как кто-то подарил мне птицу?
Я начал ощущать беспокойство.
— Только не говори мне, что это напоминает тебе очередную историю, — огрызнулся я.
— Как ты догадался? — просиял Левша Фип. — Слыхал когда-нибудь о коммивояжере и дочери фермера?
— Слушай, Левша…
— Нет. Это ты послушай меня. Это не та история, о которой ты думаешь. Потому что коммивояжер — это я, а дочь фермера… но подожди, я расскажу всю подноготную.
— Не сейчас, — сказал я, поспешно вставая. — Мне нужно упорхнуть.
— Упорхнуть! — простонал Левша Фип. — Ну вот, опять! Больше птицы! Именно поэтому я настаиваю на том, чтобы рассказать тебе историю.
— Держу пари, что так оно и есть, — пробормотал я.
Но Левша Фип меня не слышал. Он уже открыл рот и начал рассказывать очередную свою сказку…
На днях иду я по улице, читаю расписания и пытаюсь выяснить, могу ли я заказать билет на ближайший товарный поезд из города. Видите ли, мне прямо сейчас очень нужен небольшой отпуск, и если я не соглашусь взять его сам, то мои кредиторы устроят мне другой отпуск — возможно, в Алькатрасе.
Честно говоря, я застрял из-за денег — не могу вытащить их из бумажника. Сейчас у меня на хвосте кредиторы, и возможно, сам шериф. Поэтому я просматриваю расписание поездов. Вдруг чья-то рука хватает меня за плечо.
— О!
Ну, думаю, все — шериф настиг меня. Я начинаю заикаться, когда оборачиваюсь и вижу, что отпечатки пальцев на моей ключице оставил не шериф.
— Да это же Левша Фип! — трубит голос.
Я ловлю себя на том, что разглядываю очки Сильвестра Скитча.
— Что с тобой произошло? — ахаю я.
Маленький Сильвестр Скитч смотрит на меня с широкой улыбкой.
— Ничего, — пожимает он плечами.
— О да, — настаиваю я. — Ты перенес тяжелую ампутацию, не так ли?
— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Скитч.
— Ну… ты практически разрезан пополам, — отвечаю я. — То есть я никогда раньше не видел тебя одного. Ты всегда со своим партнером, Мордехаем Митчем!
Это точный научный факт. Сильвестр Скитч и Мордехай Митч всегда ходят вместе, и они никогда не расходятся дальше, разве только высосав двадцать бутылок пива подряд. Скитч и Митч — изобретатели и прекрасно разбираются в науке. В прошлом я всегда находил их работающими в лаборатории, которые они называют Институтом лошадиных крекеров. Так что теперь я с удивлением вижу маленького изобретателя Скитча, идущего по улице без своего партнера.
— Что случилось? — спрашиваю.
— О, я просто оставил Митча в лаборатории работать над патриотическим заданием.
— Патриотическим?
— Связанным с нормированием мяса, — говорит Скитч. — Мы решили создать препарат, который будет стимулировать рост и плодовитость птицы. Что-то, что увеличит размер и привычки цыплят, тогда мы продадим его птицефабрикам и поможем обеспечить больше птицы и яиц.
— Хорошая мысль, — замечаю я. — Вы добились успеха?
— Абсолютного, — говорит Сильвестр Скитч. — Вот почему я уезжаю именно сейчас. Сейчас я иду в редакцию и помещаю объявление о продаже нашего препарата. Слушай сюда, как звучит.
Скитч достает лист бумаги и читает свое объявление.
— ЗАЧЕМ ГЛУПО КУДАХТАТЬ? НЕ ТЕРЯЙТЕ ВРЕМЯ, ВЫ МОЖЕТЕ СДЕЛАТЬ БОЛЬШИЕ ДЕНЬГИ, ВЫРАЩИВАЯ КУР! Почему курица переходит дорогу? Чтобы попасть на куриную ферму, работающую таким новым, революционным способом. Ты хочешь править насестом? Тогда закажи партию нового препарата — Куриного Усилителя Вустера.
Я слушаю с растущим подозрением.
— Кто этот Вустер? — спрашиваю.
— О, это просто торговая марка, которую мы придумали, — объясняет Скитч.
— А как этот препарат действует на цыплят? В объявлении ничего не сказано.
— Очень просто, — говорит изобретатель. — Препарат представляет собой железистый экстракт, который оказывает влияние на гормоны вида gallus, изменяя эндокринологические функции, так что повышенная скорость метаболизма приводит к чрезмерному росту птицы и…
— Что ты городишь! — восклицаю я. — Иными словами, цыплята становятся больше и лучше. Так почему бы тебе так и не сказать об этом в объявлении?
Лицо Скитча вытягивается, но он справляется с собой.
— Тебе не кажется, что это плохая реклама? — вздыхает он.
— Я не скажу, что это плохо, — утешаю я его. — Я просто говорю, что это паршиво. Нет, нельзя писать все это в объявлении. Кроме того, это читают горожане, а вам нужно выйти на фермеров.
— Но как это сделать? — вопит Скитч. — Мы не можем разговаривать с фермерами. Мы не можем уехать из города.
Я испытываю умственное напряжение, которое приводит к решению проблемы.
— Эй! — говорю. — Почему бы тебе не забыть об этом объявлении и не поручить мне продавать ваш препарат? Я смогу продать его фермерам прямой поставкой.
— Ты хочешь сказать, что станешь кем-то вроде коммивояжера? — спрашивает Скитч.
— Почему бы и нет? Я могу нести любую чушь, чтобы продать это. — Я начинаю вешать ему лапшу на уши, полагая, что это шанс выбраться из города и поднять немного деньжат.
— Пойдем, поговорим с Митчем, — предлагает Скитч.
Поэтому мы отправляемся в Институт лошадиных крекеров, где Митч трудится и синтезирует партию этого петушиного ускорителя. Я замечаю, что препарат темно-коричневый, без запаха и с пузырьками.
— Это варево вы и собираетесь продавать?
— Верно, — говорит Мордехай Митч. Кстати, Мордехай Митч очень похож на Сильвестра Скича, только еще больше. Я рассказываю ему свой план, и через некоторое время он соглашается.
— Кстати, — говорю я. — Не могли бы вы рассказать мне побольше об этом курином соке? Это делает кур и петухов больше? Значит ли это, что они откладывают больше яиц?
— Верно, — говорит Скитч. — Согласно нашим формулам препарат глушит тормозные рефлексы и вызывает…
— Не надо подробностей, — огрызаюсь я. — Я имею в виду, вы уже испытывали это на курице, чтобы посмотреть, загустеет она или просто заболеет?
— Где мы возьмем курицу? — спрашивает Митч, пожимая плечами. — Нет, строго говоря, мы никогда не экспериментировали.
— Можно проверить по пути, — говорит мне Митч. — Теперь ты должен взять нашу машину и загрузить ее бутылочками с препаратом. У нас приготовлены этикетки, и ты можешь торговать препаратом по доллару за бутылку. Когда ты можешь отправиться в путешествие по стране?
— Как насчет прямо сейчас? — предлагаю я.
На том и решили.
В тот же вечер я пересекал холмы и долины, мчась по штату на огромной скорости в машине, полной образцов «Ускорителя Вустера». Я намерен продать этот препарат на севере и постепенно вернуться обратно в штат. Поэтому я езжу на машине, но далеко, и когда темнеет, я не паркуюсь. Вскоре гремит гром и льет дождь. Через полчаса он превращается в настоящий ливень. Я вижу свет в фермерском доме у дороги, и, будучи путешественником, задаюсь вопросом, подходит ли это для меня. Может быть, я найду укрытие. Так что я въезжаю во двор и вылезаю под проливные потоки. Стучу костяшками пальцев к двери. Затем дверь открывается, и я смотрю на девушку.
По мне, красивая девушка — моя любимая форма женственности. И говоря о любимых формах, у этой девушки, безусловно, они есть. В этой милашке есть красота; у нее правильные глаза, милые губы и бедра, светлые волосы и стильная улыбка. Как раз тот тип блондинок, который мне нравится. Так что я стою под дождем и улыбаюсь ей.
— Простите, — говорю я, — но на улице дождь.
Она усмехается.
— Неужели это так? Вы из Метеобюро?
— Нет, милая, — отвечаю я очень вежливо. — Меня зовут Левша Фип, и я коммивояжер.
Она хихикает.
— Ну и совпадение! Меня зовут Дейзи Фальфа и я — дочь фермера.
— Добрый день, Дейзи, — приветствую я ее. — Есть ли шанс, что я выберусь из этой бури, или я должен научиться плавать здесь, у вас на пороге?
— Входите, пожалуйста, — говорит Дейзи.
И вот я вхожу в дом.
— Кто это? — раздается голос, принадлежащий высокому краснолицему старику с бакенбардами, сидящему за кухонным столом. Он, очевидно, сам фермер. Дейзи подводит меня к нему.
— Это мой отец, Эл Фальфа, — говорит она мне. Старик сует мне руку для пожатия.
— Мы, куриные фермеры, давно не видели коммивояжеров, — говорит мне Эл Фальфа. — Садитесь ужинать, Мистер Фип. Дейзи приготовит вам тарелку.
Я оживляюсь, когда он говорит об ужине. Также я рад узнать, что он куриный фермер. Конечно же, глядя в окно, я замечаю, что двор полон курятников. Может быть, я смогу что-то продать, не говоря уже о шансе с Дейзи. Я сажусь и мило улыбаюсь, Дейзи готовит вкусный горячий ужин, и мы начинаем болтать о том о сем.
Все идет прекрасно, как всегда в рассказах о коммивояжерах. Дейзи смотрит на меня поверх стряпни, Эл Фальфа смеется над моими шутками, а потом… Раздается стук, от которого дребезжит замок, Дейзи встает и открывает дверь.
В комнату входит деревенский парень в городском плаще. Большой козел-переросток в плаще — он выше шести футов. Этот белобрысый деревенщина подло ухмыляется, когда кивает Элу Фальфа и обнимает Дейзи. Она вырывается, но он, кажется, не замечает.
— Привет, Пап! — приветствует он Эла Фальфа. — Как поживает мой будущий тесть?
— Ха! — ворчит Эл Фальфа. Я вижу, что эта идея ему не нравится. Что касается Дейзи, она шмыгает носом.
— Я никогда не говорила, что выйду за тебя замуж, — говорит она деревенщине. — Не считай цыплят до того, как они вылупятся.
— Ха, звучит хорошо! — смеется деревенщина. — Говорите о высиживании цыплят! В этом-то и проблема, не так ли? Ваши цыплята не вылупляются. И их крадут. Значит, у вас нет денег. Так что я держу закладную на ферму здесь. Так что вы не можете заплатить. Так что я готов отказаться от выкупа, если ты выйдешь за меня замуж, Дейзи.
Я моргаю. Никогда не верил, что такие вещи действительно случаются — злодеи, лишающие права выкупа закладных, если дочери фермеров не выйдут за них замуж.
— Э-э… простите, — говорит Эл Фальфа, прерывая мужлана. — Это мистер Левша Фип, Люк. Мистер Фип, познакомьтесь с нашим соседом Люком.
Деревенщина встает и хлопает меня по спине, но не так сильно, чтобы сломать.
— Да, это я, — говорит он. — Герцог Люк, так меня называют в этих краях. Из-за того, что я такой щеголь. Смотри, — говорит он, распахивая плащ. — Какой у меня комбинезон!
Я вежливо киваю — вежливо, конечно, для парня с больной спиной, — и Герцог Люк снова смеется.
— Ага, — хихикает он. — Я самый богатый фермер в этих краях. У меня больше акров кукурузы, чем у кого-либо в округе.
— Я верю тебе, — бормочу я. — Как только я тебя увидел, сразу понял, какой ты заурядный.
Герцог Люк игнорирует это проницательное замечание и смотрит на Дейзи.
— Пойдем, девочка, — говорит он. — Давай посидим с тобой в гостиной.
Дейзи качает головой.
— А как насчет кино в городе? — спрашивает Герцог Люк. — Ты не попадешь под дождь. У меня грузовик со свиньями. Настоящий класс, да?
Эл Фальфа подмигивает дочери. Она хмурится, но сдается.
— Хорошо, Люк, — вздыхает она. — Пошли.
Дейзи уходит за пальто и сумочкой. Герцог Люк смотрит на старого фермера, но без улыбки.
— Как насчет дела? — хрюкает он. — У вас есть деньги на выплату? Уплата должна быть послезавтра.
— Прости, Люк. Если ты дашь мне еще немного времени, я возьму несколько цыплят в город и…
— Ничего не поделаешь, — огрызается Люк. — Мне нужны мои деньги. Если, конечно, ты не заставишь Дейзи прислушаться к голосу разума и выйти за меня замуж.
— Но…
— Ей лучше поскорее принять решение, — говорит ему Люк. — Я купил ей красивое обручальное кольцо, и она должна надеть его, пока оно не позеленело.
— Это зависит от Дейзи, — говорит Эл Фальфа. — У нее своя голова на плечах. Может, она выйдет за тебя замуж, а может, и нет.
— Я спрошу ее еще раз, сегодня вечером, — отвечает Герцог Люк. — У меня нет времени на ухаживания. Оно нужно мне на другие дела.
Входит Дейзи, и они с Герцогом Люком отправляются гулять. Дейзи не выглядит счастливой, когда уходит от меня, и Эл Фальфа тоже. Что касается меня, то я очень подавлен.
Как оказалось, это очень подходящее место. Как только дверь закрывается, Эл Фальфа вытаскивает большой кувшин с выпивкой.
— Сидр, — говорит он мне. — Выпьешь?
Ну, я очень редко пью больше, чем могу достать. Итак, мы начинаем сражаться с бутылкой.
— Эта ситуация заставляет меня пить, — признается Эл Фальфа. — Что же мне делать? Я должен либо заплатить Герцогу Люку, либо позволить ему жениться на моей дочери. И цыплята в эти дни как кучка временных работников — увольняются вместо того, чтобы расти. Это ужасно.
Я думаю. Конечно, для меня это возможность, чтобы попытаться продать часть моего продукта. Но он кажется хорошим парнем, и у меня не хватает духу впарить ему «Ускоритель Вустера». Мы выпиваем еще.
— Хочешь кое-что узнать? — спрашивает Эл Фальфа. — В довершение ко всем бедам кто-то все время крадет моих цыплят.
Сидр сделал свое дело.
— Да, — вздыхает он. — Кто-то все время крадет моих цыплят. Каждый раз, когда я получаю хорошую партию, чтобы поставить на рынок, кто-то грабит мои курятники.
Мы выпьем еще. Эл Фальфа думает о своих потерянных цыплятах, и я думаю об этом маленьком цыпленке, Дейзи.
— Честное слово, — икнул Эл Фальфа. — Не могу отделаться от ощущения, что на этой птицеферме зреет подлый заговор!
На этом мы приканчиваем бутылку. И бутылка почти убивает нас. По крайней мере, я очень слаб. Достаточно слаб, чтобы помнить, что держу пинту в машине.
— Следующая выпивка за мой счет, — объявляю я, чтобы подбодрить Фальфу. — Сейчас принесу из машины.
— Но на улице мокро.
— У меня внутри тоже все намокло. Какая разница? Подождите минутку.
Так и есть. Я бреду к машине, нащупываю в темноте бутылку. Возвращаясь через двор, я начинаю дрожать, поэтому вытаскиваю пробку и булькаю. Затем я вхожу и ставлю ее на стол.
— Вот, — говорю Элу. — Помощь.
— Не то! — рычит фермер.
— Нет? Что не так?
— Прочти этикетку, — говорит он мне, указывая пальцем на бутылку. Я прочитал этикетку и все понял. В темноте схватил не ту бутылку. Я принес пинту «Ускорителя Вустера»!
— Ого! — выдаю я, вспомнив, что сделал во дворе большой глоток этого препарата.
— В чем дело? — кричит Эл Фальфа.
— Уггглллуофффф! — говорю. — Гуффонкк!
Внезапно я чувствую, как мой желудок начинает кружиться. А вместе с ним и моя голова. Странное ощущение нарастает, и я понимаю, что мне конец. Кажется, я ударяюсь о потолок, но на самом деле я ударился об пол. Я теряю сознание.
Что будет дальше, я могу только догадываться. Фальфа должно быть перетащил меня в постель. Прекрасный способ для коммивояжера провести ночь! Всю ночь я стону, ворочаюсь и горю. И когда я прихожу в себя и открываю глаза, я вижу то, что никогда не ожидал увидеть в своей жизни. Рассвет. Да, я смотрю в окно на холодный серый рассвет. Этот препарат, должно быть, обладает странным действием, если разбудил меня в этот неземной час. Я открываю рот, чтобы зевнуть на рассвете. Но я не зеваю.
Я открываю рот и издаю звук, но это не зевок.
— Ку-ка-ре-ку! — слышу я свой голос. — Ку-ка-ре-ку!
Я поражен. Что, черт возьми, я делаю? Я вскакиваю с кровати и наклоняюсь к зеркалу. Я смотрю на свое отражение. То есть я смотрю на то место, где должно быть мое лицо — но его нет! Я вообще не вижу своего отражения в зеркале. Вместо этого я смотрю на изображение большого петуха. Да, большой петух, три фута в когтях! Вот что я вижу — и это я!
Я открываю рот, чтобы произнести соответствующий комментарий, но все, что выходит, это хихиканье. И в зеркале петух открывает клюв. Вот что случилось. Я проглотил «Ускоритель Вустера» и стал этой мерзкой птицей. Или это все похмелье. Я смотрю на свое тело — на перья и крылья. Говорят, птицы красивы, но я чувствую себя далеко не красавчиком. Нравится мне это или нет, но я петух. Что я могу сделать? От одной мысли об этом меня тошнит.
Я помню, что Скитч и Митч никогда не экспериментировали с этим материалом. Все, что они знают, это то, что он заставляет кур расти и откладывать яйца. Но что она делает с людьми?
Я начинаю прыгать по комнате, кудахча и размахивая перьями. Это прекрасные черные перья, и я обнаруживаю, что могу даже подпрыгнуть на несколько футов, используя свои крылья. Я снова смотрю в зеркало — на свой красный гребень и желтый клюв, на шпоры и выпуклую грудь. Я, конечно, самый большой петух, которого я когда-либо ожидал увидеть, но эта идея мне не нравится. Я не хочу выигрывать призы на птицефабрике. Я не любитель цыплят и не хочу быть цыпленком. Он застревает у меня в горле. Я должен что-то со всем этим сделать, но быстро.
Я в бешенстве прыгаю по комнате, когда раздается стук в дверь.
— Кто там? — хочу я сказать, но все, что я могу показать — это петуха.
Стук превращается в хлопки, потом дверь открывается, и я вижу Дейзи.
— Мистер Фип! — зовет она. И видит меня.
— А где же мистер Фип? — спрашивает она себя. — А что этот петух делает в комнате?
Она приближается ко мне, и в ее великолепных глазах появляется блеск, который мне не нравится.
— Кто выпустил тебя из курятника? — спрашивает она. — Кыш! Убирайся!
Она преследует меня с ручкой от метлы, и я прыгаю по коридору, а она гонится за мной вниз и во двор. Я не могу говорить, и она не понимает моего крика, поэтому я беспомощен. Она стоит в дверях и теребит свою прелестную головку.
— Какой большой петух, — говорит она. — Никогда не думала, что у нас есть такая огромная птица! Да это же урод! Может быть, мне стоит сказать папе — она заберет его и продаст мяснику.
Почему-то эта идея не прельщает меня. Я должен как-то заставить ее понять, кто я такой. Я смотрю на гравий во дворе. Возможно, если я не смогу поговорить с ней, я смогу написать ей сообщение. Поэтому я вытягиваю когти и пытаюсь писать на гравии. Но когда я иду по гравию, то вижу, что это бесполезно. Я не могу писать, могу делать только куриные следы. Дейзи даже не смотрит на меня. Она все еще пытается сообразить своей хорошенькой головкой.
— Что же с мистером Фипом? — вздыхает она. — Он не мог уехать — его машина все еще на улице. Надеюсь, с ним все в порядке. Возможно, этот большой черный уродливый петух помешал ему в комнате.
Я стою там, но что я могу сделать? Кажется, все потеряно. Я не могу надеяться завоевать любовь Дейзи в моем нынешнем состоянии. Она не собирается делить любовное гнездышко с курицей. Я оглядываю двор и замечаю ближайший курятник. Он окружен колючей проволокой, но ворота открыты. Я думаю, что если я петух, то должен извлечь из этого максимум пользы и исследовать новый мир, в котором мне предстоит жить. Возможно, я найду что-то, что поможет мне. Поэтому я направляюсь к курятнику и прохожу мимо колючей проволоки. Это нагоняет на меня легкую панику, но в конце концов, это не первый раз, когда я нахожусь в загоне. Я брожу вокруг и слышу много кудахтанья из курятника. Я ковыляю к двери и прижимаюсь к ней головой. Кудахтанье довольно громкое. И самое смешное — я могу его понять!
Да, это больше не похоже на кудахтанье скотного двора. Я понимаю куриный язык! Это, по крайней мере, немного поднимает мне настроение. Поэтому я вхожу в курятник и стою там, откашливаясь и тихонько кукарекая. Кучка цыплят сидит на корточках в соломе у стены. Они перестают кудахтать и смотрят на меня.
— Кто эта большая черная скотина? — кудахчет какая-то старушка в углу. — Не помню, чтобы видела его раньше.
— Разве он не чудовище? — подает голос плимутрок. — Должно быть, какой-то урод. У меня мурашки бегут по коже, когда я смотрю на него.
Пятнистая курица что-то шепчет под крылом, все смотрят на меня и хихикают. Мне очень неловко. Даже эти цыплята смотрят на меня как на чужака. Я не человек, да и не нормальная птица.
— Почему он не уходит? — опять говорит плимутрок. — Я не привыкла общаться с такими странными птицами. Он выглядит так, словно вырос в сарае.
Все смеются. Я готов провалиться сквозь землю. Моя гребень краснеет от стыда.
— Представьте себе, — продолжает плимутрок. — Какое унижение! Как он может оставаться на одной ферме со мной, чей предок приплыл на «Мэйфлауэре» и высидел первое яйцо, которое курица когда-либо откладывала в этой стране?
— Так чего же мы ждем? — рявкает маленький петушок, гордо вышагивая в центр группы кур. — Давайте вышвырнем его отсюда! Мы не привечаем всяких проходимцев. Это наш скотный двор, и нам не нужны чужаки. Долой незнакомцев, говорю я, долой незнакомцев!
Он говорит как коммунист, но меня это не удивляет, когда я замечаю, что он — красный Род-Айленд.
— Я приготовлю куриную печенку! — тявкает еще один петух, большая белая надутая старая птица, и его красные глаза сердито сверкают, когда он смотрит на меня в дверях. — Смотрите на меня, девочки.
Он проходит мимо кур и подходит ко мне.
— Вон из курятника, незнакомец, — кудахчет он.
Я злюсь.
— Перестань кудахтать, — говорю я ему. — Это не девичник.
— Почему ты… — кричит петух. — Я тебе хвостовые перья выдерну, канюк!
Это все, что я могу вынести. Со мной столько всего происходит, что я подавлен. Я больше не человек, и теперь даже куры не принимают меня. Мне хочется драться. Поэтому я нагло ухмыляюсь этой птице.
— Ты Ливорно? — спрашиваю я.
— Да, конечно.
— Тогда дуй! — предлагаю я.
Вместо ответа белый петух зарывается ногами в гравий и солому, а затем впадает в ярость — и бросается на меня. Его острый клюв готов к атаке. Я пригибаюсь, а потом петух пролетает над моей головой, садится и начинает гоняться за мной по курятнику. Он дерется головой и клювом, а я не привык к такому стилю аргументации. Он гонится за мной, другие куры кудахчут, и все вокруг наполняется криками. Они смеются надо мной, пока я бегу. Но все это время я уворачиваюсь от петушиных клювов и ищу выход из ситуации. Противник загоняет меня в угол рядом с кормушкой, и я поворачиваюсь. Петух целится клювом мне в горло. А я просто балансирую на одной лапе и шлепаю другой.
К такому удару петух не готов. Я наношу ему один сильный удар в челюсть — или зоб. Через мгновение он уже в отключке. Я стою и торжествующе кричу. Куры молчат. Они отступают. Я подхожу к ним.
— Теперь посмотрим, кто тут главный, — рычу я. — Давайте организуемся.
— Да, сэр, — бормочет плимутрок.
— Как скажешь, — отвечает пятнистая курица.
Я бросаю на нее взгляд.
— О чем ты задумалась? — спрашиваю.
— Просто о гнезде из яиц.
— Ага! Вот что меня интересует. Яйца. Давайте посмотрим, что здесь происходит. Как производство?
— Не так жарко, — признается маленькая рыжая курица. — На самом деле…
— Тссс! — перебиваю я. Потому что слышу голоса во дворе. Человеческий голос. Я выхожу из курятника и просовываю клюв через колючую проволоку, чтобы взглянуть. Конечно же, Дейзи и ее отец, Эл Фальфа, стоят во дворе. Они ведут бурную беседу с этим здоровенным мужланом, Герцогом Люком. На нем комбинезон зоолога и фетровая шляпа.
— Ну вот, я здесь, — говорит он. — Вчера вечером Дейзи сказала, что даст мне ответ сегодня. Ну так что, ты женишься на мне или нет?
Дейзи долго смотрит на него. Потом топает ногой.
— Нет! — отрезает она. — Я не женюсь на тебе, потому что: а) я не люблю тебя и б) я ненавижу тебя.
Герцог Люк краснеет. Он также поворачивается к Элу Фальфа.
— Ладно, — рычит он. — Тогда завтра я выкупаю эту ферму.
— Но нельзя ли подождать? — вздыхает Эл Фальфа. — Тебе не нужны деньги. И ты все равно не будешь управлять этой птицефермой. Ты просто делаешь это назло.
— Неважно, — усмехается герцог Люк. — Закон на моей стороне, и я получу свое.
— Надеюсь, — шепчет Дейзи. — Для этого у них и есть дьявол.
Фальфа оглядывает двор и пожимает плечами.
— Хорошо, — говорит он. — Завтра утром я встану пораньше, отвезу всех кур и яйца в город и продам их в убыток, если придется. Я соберу немного денег, если это возможно. Потому что я не хочу потерять эту ферму. Это хорошая ферма. Я не могу понять, почему мне так не везет с куриными ворами, но я знаю, что если останусь здесь достаточно долго, то преуспею.
Он снова пожимает плечами и отворачивается.
— У тебя есть время до завтра, — огрызается Герцог Люк. — Плати или заткнись.
Дейзи смотрит на него. Она снова топает ногой — на этот раз прямо по его ноге. Герцог Люк воет, ругается и хромает к своей машине, забирается в нее и уезжает. Дейзи начинает плакать, и Эл Фальфа успокаивает ее. Они входят в дом.
— Вот он, — шепчет маленькая рыжая курица.
— Кто? Что? — спрашиваю я.
— Вон тот парень, который уехал на машине.
— А что с ним?
— Это он приходит сюда по ночам, — говорит мне рыжая курица.
— Он крадет яйца и убегает с десятками. — Она дрожит. — Я боюсь его!
— Ты хочешь сказать, что это он грабит курятник? — ахаю я. — Он крадет цыплят?
— Верно, — кудахчет курица.
Теперь мне все ясно. Неудивительно, что Эл Фальфа в долгу перед Герцогом Люком! Каждый раз, когда он готов заплатить, продавая яйца или цыплят, Герцог Люк пробирается на ферму и крадет птиц или яйца. Он настоящий бандит! Теперь Дейзи и Эл Фальфа будут выброшены на улицу. Если только…
Я размышляю. Эл Фальфа обещал продать всех кур рано утром. Меня продадут, и такой большой петух, как я, долго не протянет на птичьем рынке! Наступают сумерки, потом темнота. Поздно ночью я все еще не сплю. Кто знает, может, к завтрашнему вечеру я стану куриным супом! Наступает полночь, а понятия не имею, что делать. Наступает полночь и наступает — и приезжает грузовик. Я слышу, как вдалеке пыхтит мотор. Фальфа и Дейзи давно лежат в постелях в доме. Но этот звук слышен с дороги.
— О, о! — кудахчут куры. — Похоже, неприятности!
Мне кажется, это Герцог Люк. Он паркует грузовик на обочине возле фермы и на цыпочках входит во двор. За ним идет маленькая цветная личность — очевидно, его помощник, грабитель насестов, потому что он несет ножницы для проволоки и много ранцев.
— Я мертвый голубь! — воет маленькая рыжая курица, что не так уж далеко от истины. — Я пропала! Ты не можешь придумать, что мы можем сделать?
Я не отвечаю на это замечание, потому что, сказать по правде, я уже вижу себя лежащим поперек мясницкой плахи. Мы жмемся в курятнике, пока Герцог Люк и его цветной помощник перерезают провода.
— Может быть, если мы все закудахчем во всю глотку, они испугаются, — предлагает красный Род-Айленд.
— Угу, — поспешно не соглашаюсь я. — Все, что случится, — это то, что Герцог Люк свернет нам шеи и бросит в мешки. Лучше молчать и надеяться на лучшее.
Лучшее не слишком хорошо. Через минуту Герцог Люк уже в курятнике. Он манит свою тень.
— Ну же, Уайти! — шепчет он. — Хватай кур!
Именно это и делает Уайти. Мы бегаем вокруг насеста, уворачиваясь и хлопая крыльями, но Уайти загоняет цыпленка за цыпленком в мешки. Он несет их к грузовику. Тем временем Герцог Люк начинает загружать яйца в ящики. Я прячусь на задних полках с маленькой рыжей курицей, красным петухом Род-Айленда, желтым Орпингтоном и пятнистой клушкой. Последний мешок заполнен, последнее яйцо убрано, и я вздыхаю с облегчением. Может быть, они уйдут и оставят нас.
— Мы все заряжены, босс, — говорит Уайти. — Грузовик заполнен. Теперь мы пойдем дальше?
Герцог Люк чешет голову — я бы с удовольствием сделал для него эту работу топором — и хмурится.
— Мы должны забрать остальных птиц, — решает он, указывая на нас в темноте. — Не хочу, чтобы у этого старого дурака завтра что-нибудь осталось. Особенно мне нужен этот большой петух. Никогда в жизни не видел такого огромного куска белого мяса.
Он показывает на меня, и я вздрагиваю.
— Мы не можем этого сделать, босс, — растягивает слова Уайти. — Места в грузовике не хватит.
— Подожди минутку, — шипит Герцог Люк. — А как насчет машины во дворе? Должно быть, она принадлежит тому тупому продавцу, которого я встретил здесь вчера вечером. Мы можем ее использовать. Просто погрузи остальных цыплят в багажник и поехали.
— Хорошая идея, — говорит Уайти.
Не думаю, что это такая уж хорошая идея — ехать к мяснику на своей же машине, украденной у меня. Но мне нечего сказать. Я могу только кудахтать, пока герцог Люк ловит меня. Я бегаю вокруг курятника, а он гоняется за мной. Наконец он хватает меня, несет к машине и бросает на заднее сиденье.
— Что за птица! — шепчет он. — Большой и толстый петух — из него получится настоящая еда.
Уайти идет с пятнистой курицей, баффом Орпингтоном, род-айлендским рыжим и маленькой красной курицей. Их также бросают на заднем сиденье. Когда мы оказываемся внутри, Герцог Люк говорит:
— Пойдем.
— Пойдем? — говорит Уайти.
— Конечно. Ты поведешь эту машину, а я поведу грузовик. Следуйте за мной, и я встречу вас.
— Где встретимся, босс?
— Вверх по шоссе, на черном рынке.
— Черный рынок? — трепещет цветной. — Вы… не упоминали, что мы не собираемся продавать этих птиц на черном рынке.
— Конечно, — отвечает Герцог Люк. — У меня есть друг, который хорошо платит. Это мясник Блюхер. К восходу солнца он убьет этих птиц, ощиплет и отправит в город.
Я всегда знал, что когда-нибудь умру, но ощипывание — это не совсем то, что я ждал. После этого я могу поехать в город, но сомневаюсь, что мне захочется. Мы болтаемся на заднем сиденье машины.
— Бедный Эл Фальфа! — вздыхает рыжая курица. — Как он будет скучать по нам!
— Бедные мы! — стону я. — Как нам будет не хватать самих себя!
Красный Род-Айленд кудахчет мне:
— Что с тобой, трусливый болван? Ты почти в четыре раза больше любой из нас, птиц. Почему бы тебе не подраться? Я помню, ты говорил, что попытаешься спасти нас от этого монстра. И что ты делаешь? Ничего! Ты не позволишь нам ни кудахтать, ни убегать, ни клевать этих воров, ничего такого. Нет — нас просто поймали, а теперь убьют. Как бы ты ни был велик, ты делаешь много хорошего.
Почему-то его слова заставляют меня устыдиться. Вдруг мне пришла в голову идея. Это правда, что я больше, чем любой другой цыпленок. Даже если это не поможет мне, я большой. Почему я большой? Потому что выпил «Ускоритель Вустера». Если я, человек, превращусь в большого цыпленка — что будет, если цыплята выпьют эту гадость? Это препарат для увеличения их массы. И теперь мы едем на заднем сиденье моей машины, где я храню свои запасы препарата!
— Ку-ка-ре-ку! — триумфально кричу я. — У меня отличная идея!
— О чем ты кричишь? — спрашивает Орпингтон.
— Слушайте, — кудахчу я. — На полу машины лежит чемодан с бутылками. Я достану бутылку и использую клюв как штопор. Хочу, чтобы вы все выпили из этой бутылки.
— Ха! — смеется красный Род-Айленд. — Я прошу помощи, а он велит нам напиться! Думаешь, я хочу встретить последний день своей жизни с опухшей головой?
— Как ты смотришь на это с опухшим телом? — говорю я.
— Что ты имеешь в виду? — спрашивает петух.
Я объясняю. Не успеваю я закончить, как они радостно кудахчут и бросаются на чемодан. Я начинаю работать клювом и клевать замок. Затем мне удается вытащить пробку из большой бутылки «Ускорителя». Тем временем мы катимся по дороге, а Уайти едет и поет, не обращая внимания на наше кудахтанье и прыжки.
— Пейте, — шепчу я своим пернатым друзьям. Они глотают и булькают.
— Еще! — приказываю я. Они повинуются. Бутылка пуста. Куры наполнены под завязку. А потом я смотрю в окно машины на бледный рассвет.
— Слишком поздно! — ахаю я. — Приехали.
И вот мы на месте. Впереди нас Герцог Люк завозит свой грузовик во двор. Мы сворачиваем на подъездную дорожку позади грузовика. Во дворе большого фермерского дома стоит здоровяк в белом, с большим топором в руке. Мои приятели-курицы взвыли и побледнели. Похоже, у нас ничего не получается, и я начинаю дрожать.
Герцог Люк говорит с мясником Блюхером. Сначала он показывает ему грузовик, полный мешков и ящиков из-под яиц. Блюхер открывает несколько ящиков и мешков, вытаскивает цыпленка или двух и сильно щиплет их. Они пронзительно кричат, и Герцог Люк начинает говорить, а мясник Блюхер идет в нашу сторону. Уайти вылезает из машины и присоединяется к ним, и они торгуются. Я вижу это. И замечаю еще кое-что.
— Смотри! — ахает красная курица. Я смотрю на нее. Красная курица уже не такая маленькая. Пока я смотрю на нее, она начинает опухать. Ее голова и тело увеличиваются. Я перевожу взгляд на Орпингтона. Она тоже растет и стала почти такой же большой, как я. Потом надувается и пестрая курица. Они пухнут вокруг меня, словно воздушная кукуруза.
Скитч и Митч будут рады увидеть, как их препарат действует на настоящих цыплят. Через несколько мгновений все куры становятся больше меня — и не останавливаются на этом! Красный Род-Айленд продолжает расти. И вдруг мне приходится вытянуть шею, чтобы взглянуть на него.
— Успех! — кудахчу я и готов отдавать приказы, но вижу, что в этом нет необходимости. Они знают, что делать.
Снова выглянув в окно, я вижу, как Герцог Люк указывает на нашу машину. Он, вероятно, закончил свой разговор о продажах, рассказав мяснику Блюхеру, какого замечательного большого петуха продаст ему. Мясник Блюхер размахивает своими большими руками в воздухе, а затем идет к нам. Уайти бежит вперед, чтобы открыть дверь автомобиля. Он подходит и открывает дверь.
— Все готово, босс, — объявляет он. Потом заглядывает внутрь.
— Ееееп! — комментирует он. — Цыплята уже начали расти!
Верно подмечено. Из машины высыпает орда гигантских цыплят — шести футов ростом! Я прыгаю сзади, потому что не могу угнаться ни за курами, ни за Уайти. Уайти начинает гоняться за Орпингтоном, затем красный Род-Айленд пинает его в голову. Герцог Люк и мясник Блюхер Мясник оценивающе смотрят на происходящее, а затем пятятся. А по пятам за ними идут мои прекрасные пернатые друзья. Они гоняются за двумя рэкетирами с черного рынка по двору, и там много кудахчут и летают перья — только на этот раз кудахчут двое мужчин, а не куры. И перья летят, когда куры начинают пинать жуликов по заднице.
— Чудовища! — воет Герцог Люк. — Помогите!
Мясник Блюхер замахивается топором на пятнистую курицу, но я вскакиваю и клюю его сзади. Мясник валится наземь, и пятнушка запрыгивает на него сверху. Короче говоря, через несколько секунд для разбойников все кончено. Птицы достаточно возбуждены, чтобы убить этих парней, но я останавливаю их.
— Давайте не будем горячиться, — говорю я им. — Просто возьмем этих бродяг за шиворот и засунем их в грузовик.
Что куры и делают в спешке. После этого все легли вздремнуть. Когда мы просыпаемся, время приближается к семи. Я поднимаю руки и тру глаза. Это меня удивляет. Потому что теперь у меня есть настоящие руки, чтобы тереть глаза! Я смотрю на свое тело. Я все еще цыпленок, но с руками. Когда я осматриваю остальные части тела, я чувствую, что начал линять или что-то в этом роде. Или кто-то ощипал меня, пока я сплю. Потому что я теряю перья — или разум, одно из двух. Во всяком случае, я больше не цыпленок.
— Посмотрите на него! — гогочет плимутрок. — Никогда не видела такой странной птицы!
Другие цыплята просыпаются и смотрят.
— Не обращайте на меня внимания, — огрызаюсь я. — Мы должны решить, что делать. Эти мошенники захватили нас, но теперь вы должны принять решение о своем будущем. Куда вы отправитесь?
— Обратно к Фальфу, конечно, — предлагает красный Род-Айленд. — Он старый добрый малый и не причинит нам вреда. Кроме того, ему нужны яйца и прочее. И кроме того, нам небезопасно бегать на свободе, и когда ты шести футов ростом, как я, тебе приходится зарабатывать на жизнь. Я за то, чтобы вернуться туда и поесть.
— Хорошая мысль! — добавляет Орпингтон. Остальные присоединяются. Меня это устраивает. Имея руки, я теперь могу водить грузовик. Поэтому я загружаю птиц обратно в грузовик. Некоторые из них едут со мной на переднем сиденье, а остальные устраиваются на телах Герцога Люка, и мясника Блюхера сзади. Через несколько минут мы выворачиваем на дорогу.
Мои ноги онемели, но когда я смотрю вниз я вижу вместо когтей пальцы. Я сбрасываю перья быстрее, чем подушка, и, глядя в зеркало, вижу, что мой клюв превращается в нос. Чем дальше мы едем, тем быстрее я возвращаюсь к человеческому виду. К тому времени, как мы въезжаем во двор фермы, я могу сказать: «Сегодня я мужчина», не кудахча об этом. На самом деле я настолько человек, что даже не могу разговаривать с цыплятами и понимать их.
Мне достаточно трудно понять, что происходит. В конце концов я решаю, что что-то должно произойти со мной внутри. «Ускоритель Вустера» не предназначен для людей, и доза, которую я принял, вероятно, растворилась. На цыплятах это еще смотрится прилично — но со мной вышло временно, что меня вполне устраивает. Меня также устраивает, когда я появляюсь перед Фальфой с цыплятами и нокаутированными жуликами. Когда он видит меня, он думает, что я исчез несколько ночей назад, чтобы спрятаться и захватить Герцога Люка, поэтому я позволил ему поверить в эту сказку.
Затем, когда он видит больших цыплят, то быстро принимает решение купить остальную часть моего запаса «Ускорителя». Получается, что все счастливы. Цыплята вернулись на насест, Элу Фальфа вернулась ферма, Герцог Люк вернулся в окружную тюрьму, а я вернулся в город. Кроме того, Дейзи снова в моих планах.
Конечно, сегодня я возвращаюсь в город, чтобы доложить обо всем Скитчу и Митчу. Всю дорогу я беспокоюсь, ожидая, что вместо разговоров буду кукарекать, но, думаю, я на сто процентов джентльмен…
Левша Фип закончил рассказ, а я сидел, все еще чувствуя головокружение от попыток следовать за ним.
— Я думаю, ты на сто процентов сумасшедший! — сказал я ему. — Я слышал от тебя много невероятных историй, но это самая фантастическая. Левша, ты думаешь, я поверю в то, что ты превратился в цыпленка?
Левша Фип пожал плечами.
— Здесь нечему верить, — настаивал он. — Кроме «Ускорителя Вустера». Этот препарат превратил меня в курицу, но теперь я снова совершенно нормален.
— Не могу поверить, — пробормотал я. — Конечно, ты не можешь превратиться из человека в птицу, не оставив никаких доказательств.
Фип поднялся со своего стула.
— Извини, — сказал он. — Жаль, что я не могу доказать или улучшить детали моего рассказа. Но я превратился из курицы в человека, не оставляя следов.
Он просиял и подмигнул.
— Я очень рад, что больше не курица!
— Я в этом не уверен, — выдохнул я.
— Что ты имеешь в виду?
Я ткнул дрожащим пальцем в кресло левши Фипа.
— Вот твои доказательства, — простонал я. — Теперь я верю… я верю, что ты был цыпленком, но боюсь, что ты не настолько нормален, как думаешь. Посмотри, что произошло, пока ты рассказывал свою историю!
Мы вместе уставились на сиденье стула, где сидел Левша Фип и рассказывал свою историю…
Он снес яйцо!
Когда меня спрашивают: «Что привело тебя в ресторан Джека?», я обычно отвечаю: «Велосипед». Это не совсем так. Но я, конечно, не хочу признаваться, что хожу туда за едой, которую там подают. И конечно, я не могу сказать, что иду туда, чтобы встретиться с Левшой Фипом.
Не то чтобы я имел что-то против мистера Фипа. Просто, если я пойду в ресторан Джека и закажу сэндвич с говядиной, Левша Фип обязательно будет там. Поэтому вместо говядины я получаю язык. У Левши всегда много языка. И столько же наглости. Вот почему я тайком пробираюсь в ресторан в неурочное время, надеясь, что Левши Фипа не будет поблизости, чтобы завязать разговор.
На днях я решил позавтракать пораньше. Зная, что мистер Фип любит ночную жизнь, я решил, что он не встанет, и в семь утра зашел в ресторан Джека, заказал еду и начал есть.
— Это место свободно? — прощебетал знакомый голос.
— Пусто, как твой разум, — огрызнулся я, узнав раскалывающий миндалины голос Левши Фипа.
Фип усмехнулся и сел напротив меня. Я осторожно поднял глаза — хорошая тактика, потому что его одежда способна ослепить неподготовленного зрителя.
Но сегодня Фип выглядел консерватором. На нем была аккуратная фиолетовая шляпа с зеленой лентой, желтая рубашка, оранжевый галстук и очень мягкий небесно-голубой костюм в розовую полоску.
— Куда ты смотришь? — спросил он, заметив мой шокированный взгляд. — Оцениваешь меня?
Я поспешно прикрылся.
— Я не смотрю на тебя, — запротестовал я. — Мне просто интересно, что ты здесь делаешь в такой ранний час.
— Птичка ловит ранних червяков, — ухмыльнулся Фип. — Все это часть моей новой системы.
— Новая система?
— Конечно. Очень разумно вставать рано, — сказал мне Фип. — Сегодня утром я встал с постели в шесть часов.
— Неужели?
— Конечно. Я встал в шесть, побрился, оделся и завтракаю здесь в 6:30. К семи часам я заканчиваю и снова ложусь в постель. Очень разумно.
Я моргнул и пожал плечами.
— Ну ладно, — вздохнул я. — Что ты сегодня ешь?
— Я еще не сделал свой выбор.
— Как насчет хорошего завтрака? — предложил я.
Фип поморщился и привстал со своего места, дико глядя на мою тарелку.
— Я не хочу быть грубым, но я не буду прикасаться к завтраку! — закричал он.
— Почему бы и нет? Все его едят.
— Никогда! — застонал Фип. — Я не хочу начинать вражду из-за еды. Позволь мне рассказать, почему я презираю такую кукурузу рано утром.
— Только не говори мне, что с этим связана какая-то история, — вздохнул я.
— С этим связана одна история, — ответил Фип.
— Как-нибудь в другой раз, — поспешно сказал я. — Я сейчас не в настроении. Я плохо спал прошлой ночью и…
— Это сказка на ночь, — настаивал Левша Фип. — Так что ложись и слушай.
— Я буду слушать, если ты будешь лгать, — ответил я.
Левша Фип усмехнулся и покачал подбородком. Я закрыл глаза и прислушался, жалея, что не могу заткнуть уши. Фип рассказал свою историю.
Однажды утром пару месяцев назад я набирал высокий балл по храпу, когда зазвонил телефон и принес мне одну новость. Я дрожу, просыпаюсь и хватаю трубку в лихорадке.
— Алло?
— Левша Фип, ты подонок и бездельник! Ты знаешь, кто это?
— Я не узнаю тебя по имени, но манера держаться мне знакома, — отвечаю я.
— Это Джойс.
— Ладно, Джойс, говори, — стону я.
— Послушай меня, негодяй! Ты уже три месяца не платишь алименты, и, если ты не пришлешь мне чек, я отправлю тебя в тюрьму. Решайся сейчас же. Что ты предпочитаешь — клетку или полоску?
— Я буду счастлив позаботиться о тебе, дорогая, — бормочу я. — С топором.
Последнее я повторяю про себя. Но Джойс так занята тем, что оскорбляет меня, что не замечает. Я вешаю трубку и опускаю голову. Больше нет причин валяться на сене. Я сижу и думаю, что все совершают ошибки, но я хуже остальных. Я не только совершаю ошибки, я женюсь на них. А Джойс — моя бывшая жена. Теперь она вручает мне фальшивый бланк об алиментах, и я нахожусь в трудном положении. У меня нет больших денег вообще, так как же я отправлю ей чек? Я так обескуражен всем этим, что одеваюсь и начинаю бриться. Как раз когда я собираю пену со щеки, телефон звонит снова.
— Алло?
— Ах ты, собака, дворняжка… негодный пес! — кричит голос.
— Должно быть, вы ошиблись номером, леди. Это не приют для животных.
— Слушай, Левша Фип, я тебя так изуродую, что тебе придется сменить имя на Правша.
— С кем я имею неудовольствие лаяться? — спрашиваю.
— Это твоя любимая бывшая жена Глория, — кричит голос.
— Неужели? — отвечаю я. — Ну, что у тебя на уме, кроме полоскания хной?
— Ты прекрасно знаешь, что у меня на уме, — визжит Глория. — Ты на пять месяцев задерживаешь выплату алиментов. Если я не получу свои деньги сегодня, я отвезу тебя в Бастилию.
— И это все, чего ты хочешь? — мурлычу я. — Ну, милая, я с удовольствием покажу тебе немного наличных. Не думай об этом.
— Да, — уверяет она меня, — я ничего не думаю о твоих обещаниях и еще меньше о тебе. Отправляй деньги немедленно.
Я вешаю трубку и думаю, не сделать ли то же самое с собой. В конце концов, Глория тоже моя бывшая жена, и она имеет право на небольшое вознаграждение, не говоря уже о небольшом количестве стрихнина. С этой женщиной все в порядке, за исключением того, что еще до рождения ее мать убоялась секретаря Моргентау, и с тех пор Глория любит деньги. Чужие деньги.
Я заканчиваю бриться и решаю, что лезвие слишком тупое, чтобы перерезать мне горло. Поэтому я завязываю галстук, помещаю грудь в жилет и накидываю пальто, готовый выйти на улицу. Раздается звонок, и я беру трубку. Там никого нет. Я вздыхаю с облегчением. Звонок раздается снова, и я понимаю, что это входная дверь.
— Кто там? — кричу я, прежде чем открыть.
— Открывай, сопливый скунс! — визжит голос.
— Почему, Эйлин, дорогая! — говорю я, узнав ее дружеское приветствие.
— Открой дверь, и я проломлю твой толстый череп.
— Это твое лучшее предложение? — спрашиваю я.
— Не играй со мной, Левша! Я здесь, чтобы забрать алименты за шесть месяцев! Плати или ложись — потому что я тебя угроблю, бандит!
— Дай мне денек передышки, — умоляю я.
— И не думай, — огрызается моя третья бывшая жена. — Ты отдашь мне чек, или я сверну тебе шею. Как бы ты хотел попасть в тюрьму?
— С удовольствием, — признаюсь я. — По крайней мере я не буду слушать женщин все время.
— Хорошо, сейчас я спущусь вниз и принесу ордер.
— Подожди, — кричу я через дверь. — Дай мне время до завтра. Я позабочусь о том, чтобы ты получила по заслугам.
— Для тебя это будет вдвойне, — говорит Эйлин. — Если ты мне не заплатишь.
Я слышу, как ее шаги удаляются по коридору, и снова вытаскиваю голову из-под одеяла. Затем выбегаю из дома и направляюсь прямо в кабинет своего адвоката Берни. Если и есть человек, который может посоветовать мне, что делать, так это адвокат Берни. Он — орел законности, который откладывает много яиц, но также хорош в высиживании заговоров. Поэтому я подлетаю к его гнезду. Дверь кабинета Берни закрыта, и я вижу, что он занят с клиентом, поэтому сажусь в приемной и жду. Я ерзаю и пыхчу, потому что читать мне нечего, кроме журналов и газет, а не скачек. Я только открываю рот, чтобы укусить два гвоздя, которые приберегаю на случай вроде этого, когда дверь открывается и входит парень.
Он — маленький круглый шарик масла. В руках у него портфель, на котором золотыми буквами выбито его имя. Я украдкой заглядываю и читаю «Герман Гормон». Он садится, не обращает на меня внимания и с довольной улыбкой начинает заглядывать в портфель. Я слишком нервничаю, чтобы сидеть спокойно. Я должен завязать разговор.
— Простите, мистер Гормон, — говорю я. — Я знаю, что это не мое дело, но что у вас есть такого интересного в вашем чемоданчике?
Это очень грубо и невежественно с моей стороны, и я ожидаю, что мистер Гормон скажет мне пойти торговать моим мороженым, но вместо этого он одаривает меня широкой улыбкой с зубами, которые не выходят за рамки золотого стандарта.
— Я так рад, что вы заинтересовались, сэр, — говорит он, демонстрируя мне свои зубы. — Возможно, вы этого не знаете, но я Герман Гормон, изобретатель.
Прямо тогда и там я сожалею, что упомянул обо всем этом. В прошлом у меня было достаточно проблем с такими изобретателями, как мои друзья Сильвестр Скитч и Мордехай Митч. А вот еще один. Я понимаю, что у него, вероятно, не портфель, а чемоданчик. И все же слишком поздно отступать, и он с улыбкой протягивает мне чемоданчик.
— Меня зовут Левша Фип, — говорю я, вежливо покуривая сигару. — Боюсь, я не очень много знаю об изобретениях. Они слишком научны для меня.
— Что ж, буду рад объяснить, — говорит Герман Гормон, придвигая стул поближе.
Его глаза начинают блестеть, как пара электрических угрей во время спаривания.
— У меня здесь, — говорит мистер Гормон, — сотворенная веками пища для завтрака.
— Еда на завтрак?
— Новое творение, новшество, которое будет сенсацией нашего времени, вдохновение, которое не потребует усилий для всеобщей акклиматизации, но получит овацию, чтобы потрясти воображение. Видимо, мое воображение, прежде чем он закончит все это. Но мне удается выдавить улыбку.
— Что это? — спрашиваю я.
— «Рикис»! — говорит Герман Гормон.
— «Рикис»?
— Новая еда для завтрака. — Он роется в портфеле. — Вот, взгляните на него. Я привожу его, чтобы получить патенты от Берни и проконсультироваться о маркетинге. Он очень заинтересован и хочет начать со мной компанию. Мы будем рекламировать товар на национальном уровне и по радио. Вонючки пойдут в массы.
Герман Гормон выуживает из портфеля горсть хлопьев.
— Давайте, попробуйте немного, — говорит он, взволнованный и восхищенный. — Здесь. Он снова лезет в чемодан и достает миску, ложку, бутылку сливок и пакетик сахара.
— Попробуйте вот так, — настаивает он, кладя хлопья в миску и добавляя молоко с сахаром. Ну, я хочу ублажить этого сумасшедшего, и, кроме того, у меня в животе пустота от того, что я еще не завтракал, поэтому я проглатываю часть угощения и играю мелодию с ложкой для этого головореза. Еда имеет замечательный вкус — сильно отличается от любой еды, какую я знаю. Как овощ, с легким налетом удобрений.
— Как вам это нравится? — спрашивает Герман Гормон, потирая лысину и подпрыгивая.
Мне удается подавить в себе гадливое чувство и заставить себя улыбнуться.
— Я никогда в жизни не пробовал ничего подобного, — заявляю я.
— Как вы думаете, я смогу добиться успеха с этим новым завтраком? — спрашивает он.
— Говорят, потребитель проглотит все, — говорю я ему.
— Послушайте, — говорит Герман Гормон, снова роясь в портфеле. — Как вам нравится упаковка, которую я разрабатываю?
Он показывает большую коробку с этикеткой «Рикис».
— Почему бы не увеличить крышку коробки? — предлагаю я.
— Больше?
— Конечно. Легче оторвать. У каждой каши есть большие коробки. Когда кто-то покупает коробку, они отрывают крышку и отправляют ее на призовые соревнования.
— Отличная идея, — комментирует Гормон. — Я запомню это. Вы очень практичный человек, мистер Фип.
В данный момент я не чувствую себя настолько практичным. На самом деле, я чувствую себя немного больным. Мой желудок гудит, как пчелиный улей во время медового сезона. Но я изображаю улыбку полного лукавства.
— Конечно, я практичен, — говорю я изобретателю. — Я знаю все о маркетинге, потому что играю на рынках в течение многих лет. Я знаю все о вещах, которые покупают женщины, потому что был женат три раза. Поэтому прямо сейчас женщины преследуют меня до смерти, чтобы справиться с финансовыми делами.
Я вздрагиваю, когда думаю об этом. Но я отбрасываю эту мысль и продолжаю разговор о продажах.
— Может быть, ты сможешь использовать такого парня, как я, для помощи в практической части этого дела, — предлагаю я. — Продвигать и наращивать продажи, придумывать лозунги и тому подобное. С твоими изобретениями и моими намерениями мы можем засунуть «Рикис» в желудки каждого клиента!
— Очень хорошо, — говорит Герман Гормон. — Если хочешь, можешь считать себя генеральным директором компании «Завтрак Рикис».
Мне это очень нравится. Мне сразу удастся решить мою самую большую головную боль — теперь я смогу получать зарплату и выплачивать на нее алименты. Все, чего я хочу сейчас, — это избавиться от самой сильной боли в животе, потому что странная еда на завтрак приводит меня в очень странное настроение. Я втайне задаюсь вопросом, будет ли кто-нибудь когда-нибудь есть такую грубую, жесткую пищу. Мой желудок сжимается и горит. Я пытаюсь представить, из чего Герман Гормон делает хлопья. Вероятно, он использует много старой набивки для матрасов, которую вытаскивает из японских армейских коек. Но у меня нет времени размышлять. Потому что в этот момент открывается дверь и выскакивает адвокат Берни. Его усы щетинятся на ветру, когда он видит Германа Гормона. Он игнорирует меня и хватает изобретателя за руку.
— А, вот и вы! — гремит он.
— Входите, мой дорогой друг, все готово! Я сейчас выстраиваю нашу радиопрограмму. Вообще-то, я на прослушивании.
— Прослушивание?
— Независимо от того, какое шоу мы ставим, все знают, что продукты для завтрака действительно продаются в рекламе. А что нужно для рекламы? Дикторы! А кто лучший диктор в мире? Селвин Спеллбиндер, вот кто! Так кто прослушивается для вас прямо сейчас?
— Что это за викторина? — перебиваю я. — Ты задаешь вопросы и даешь ответы. Как можно проиграть?
Но меня никто не замечает. Они заходят в личный кабинет и слушают пробы этого Дж. Селвина Спеллбиндера. Поэтому я следую за лидером и направляюсь в личный кабинет.
Мистер Спеллбиндер оказывается толстяком в смокинге, только его живот торчит там, где должен быть узел смокинга. Он полон масла для волос и похож на хорошо смазанный колпак. Мы садимся, а этот кус сала встает посреди комнаты, ворошит какие-то бумаги и делает какие-то пассы.
— Я зачитаю вам несколько образцов рекламных объявлений, — говорит он. — Естественно, у нас пока нет копии на «Рикис», но эти образцы дадут вам некоторое представление о стиле рекламы, которую я советую пустить в эфире.
Вращая гланды, чародей смотрит вниз на воображаемый микрофон и напевает.
— Эта программа спонсируется производителями продуктов питания, пишется Е-Д-А! Ешьте пищу, это хорошо для вас! Е-Д-А, это новое вкусовое ощущение, является идеальным питанием для всех! Еда хороша для мужчин, женщин и детей! Ешьте пищу для дополнительной бодрости духа и энергии, которые вам всем нужны. Врачи рекомендуют употреблять пищу как можно чаще — три раза в день! Все любят еду — она не повредит даже самому маленькому ребенку! Удивительные научные исследования показывают, что недостаток пищи является одной из главных причин голода! Вы один из многих людей, которые страдают от голода? Исправьте свои трудности с едой! Пища богата витаминами, и входит во многие вкусные ароматы. В следующий раз, когда пойдете в ресторан, закажите что-нибудь поесть. Вам понравится! Или еще лучше, почему бы вам не сбегать в бакалейную лавку по соседству и не заказать что-нибудь поесть? Запомните название, люди — ЕДА — это важная часть рациона каждого человека. Подавайте немного ЕДЫ во время каждого приема пищи!
Селвин Спеллбиндер вытирает лоб и штаны.
— Как вам это нравится? — спрашивает он. — Стильно, да? Хотите услышать еще один пример?
— Нет! — кричу я.
Но уже слишком поздно. Он достает другой сценарий.
— Все так делают! Делают что? Да, сэр, миллионы людей повсюду находят новое удовлетворение в этом великом американском времяпрепровождении — дыхании. Почему бы не делать то, что делает ваш врач, и не дышать воздухом каждый день? Дыхание приносит вам богатое содержание кислорода, столь необходимое для здорового кровотока — оно упражняет легкие — способствует новой энергии. Вы будете в восторге от захватывающей жизни бодрости духа, сделав дыхание ежедневной привычкой! Дыхание — это отличное средство, способствующее пищеварению! И все же это так просто, что миллионы могут сделать это во сне! Пошлите за нашей бесплатной брошюрой сегодня, заполненной полными инструкциями о том, как дышать, с полными, простыми диаграммами, которые будут радовать молодых и старых. Видные общественные деятели во всем мире одобряют дыхание. Дыхание несет печать одобрения хорошего ведения хозяйства. Так почему бы не начать прямо сейчас? Научитесь дышать, и вскоре вы будете говорить вместе с миллионами других: «Я просто не могу жить без этого!»
Спеллбиндер так краснеет, когда заканчивает, что ему приходится сесть и обмахиваться веером.
— Вот, — выдыхает он. — Это дает вам представление о том, как разместить продукт с объявлением. Я сделаю такую же серию для «Рикис», и в мгновение ока все их купят.
— Звучит неплохо, — соглашается адвокат Берни. — Все, что вы говорите о еде и дыхании, правда. Если вы можете сказать то же самое о «Рикис», нас ждет успех.
— Согласен, — пищит Герман.
— Хорошо, мы подпишем вас прямо сейчас, — говорит адвокат.
— Минуточку, — перебиваю я очень резко. — Вы забываете самое главное — программу, которая идет с анонсами.
— Программа? — говорит адвокат Берни. — Какая разница? — он принюхивается.
— Ну, у вас должно быть представление, которое понравится женщинам. Женщины покупают еду на завтрак. А что хотят услышать женщины? Сериальные издания. Так почему бы не поставить на сериал, чтобы продавать крупы?
— Согласен, — соглашается Дж. Селвин Спеллбиндер. — У нас на вокзале есть настоящая мыльная опера, только и ждущая спонсора. Она называется Глория ГУДХАММЕР — девочка-ХОГБАТЧЕР.
— Это действительно понравится женщинам? — спрашиваю я. — Там много разводов, несчастных случаев, похорон и предсмертных сцен? Актеры плачут, рыдают и кричат?
— Точно, — говорит Дж. Селвин Спеллбингер. — Здесь есть все. — Он делает гримасу. — Но я гарантирую тебе, что если это выйдет в эфир, я перестану дышать.
— Как раз то, что нам нужно! — восклицает адвокат Берни. — Фип, это очень правильная и блестящая идея.
Маленький Герман Гормон лучезарно улыбается мне.
— Пойдемте, мистер Фип, — предлагает он. — У нас с вами много работы.
Мы ищем ближайший выход и с грохотом спускаемся по лестнице. Герман Гормон несет свой портфель, полный «Рикис», и я несу свой желудок, полный того же. Только я, кажется, не очень хорошо его переношу. На самом деле, спускаясь вниз, я чувствую легкое головокружение. Ноги болят, голова тяжелеет. Что-то вроде похмелья — но у меня не было до этого гулянки. Это досадно и озадачивает. Тем не менее, я решил, что мне нужно немного свежего воздуха, и поэтому с пыхтением шел по улице.
Герман Гормон тащится вперед, используя свое легкое и язык, чтобы описать, как мы создадим фабрику по производству «Рикис» и так далее. Я все еще чувствую слабость. Я чувствую свой лоб. Кожа стала грубая и чешуйчатая.
— В чем дело? — спрашивает Герман Гормон. — Вы выглядите немного странно.
— Мне становится смешно, — отвечаю я. — Но не очень.
Я достаю платок, чтобы вытереть лоб. Мне трудно двигать руками или сгибать их. Но я вытираю лоб, потому что вспотел — а потом смотрю на свой платок и вижу…
— Опилки! — ахает маленький изобретатель. — Ты потеешь опилками!
Я смотрю на платок. Да, маленькие хлопья опилок ссыпались с моего лба! Я так поражен, что шатаюсь, и протягиваю руку, чтобы схватить забор у дороги — чтобы поддержать ноги. Мой палец поцарапан и начинает кровоточить. Одного взгляда на мой палец достаточно. Я не истекаю красной кровью — но чем-то злым и зеленым!
— Хлорофил, — шепчет Герман Гормон. — Это хлорофил.
— Как у деревьев? — шепчу я.
— Да, как у деревьев, — выдыхает Гормон.
Я стою, чувствуя себя соком, и смотрю на сок, который вытекает из моей руки. Мои пальцы одеревенели, затекли.
— Не может быть, — бормочу я и пытаюсь поднять руку. Она двигается с большим трудом, но мне удается схватить шляпу и снять ее, чтобы охладить голову.
— Ты… оооофффф! — замечает Герман Гормон, слегка вскрикнув.
— Что теперь? — плачу я.
— Твои волосы — они зеленые и вьются, как виноградные лозы!
Гормон смотрит на меня выпученными глазами.
— Что это может быть? — задыхается он. — Что-то, что ты унаследовал от ветви своей семьи?
— На моих ветвях нет лиан, — говорю я ему.
Но Герман считает иначе. Он смотрит на меня, а я стою неподвижно, как доска. Другие тоже замечают мое странное состояние. Вокруг моей головы порхает птица. Собака поднимается и начинает обнюхивать мои ноги.
— Отведите меня к врачу! — кричу я, пытаясь отбиться от птицы и пнуть собаку деревянными руками и ногами.
— Какому доктору? — спрашивает Гормон.
— Или лучше сказать столяру! — сглатываю я.
Чтобы вы могли понять суть происходящего, я страдаю от тяжелого случая окоченения конечностей. Я боюсь, что расцвету прямо на улице и чувствую себя чем-то дряхлым. Все, что я могу сделать, — это идти вперед.
Пока Гормон ведет меня по тротуару, я случайно натыкаюсь на парня. Парень поворачивается ко мне и рычит: «Куда ты собрался, пенек?»
Потом он вопит. Потому что я и стал пеньком. Из моих ушей растут почки.
— Что-то воняет, — завывает Герман Гормон, отталкивая меня и стараясь не смотреть. — Что-то вызвало изменения в вашем организме! Вы съели пищевую добавку, и превращаетесь в…
— Не говори так, — умоляю я его. — Отвези меня к доктору, быстро!
Наконец Герман Гормон ведет меня вверх по лестнице в кабинет «древесного хирурга». Этому парню не нужно смотреть на меня, чтобы понять, в чем дело. На самом деле, он отказывается взглянуть еще раз. Одного взгляда достаточно, и он закрывает лицо руками и стонет. Я подхожу к зеркалу и понимаю. Я представляю собой довольно странное зрелище. Волосы у меня зеленые, а кожа покрыта чешуей или корой. Руки и ноги затекли, из ушей, из-под рукавов и из-под штанин торчат маленькие бутоны. Я выгляжу как помесь плохого дерева и хорошей маскировки. Мой живот тяжел, голова легка, и я теряю все чувства. За исключением какой-то пульсации внутри… должно быть, это сок, свернувшийся в моих венах.
— Давай, док, делай свое дело, — настаивает Герман Гормон. — Мой друг нуждается в помощи.
— Уведите его и посадите, — стонет док.
— Я не мертв, — прохрипел я. — Но буду, если ты ничего не сделаешь.
— Что я могу сделать? — говорит доктор, отворачиваясь от меня и дрожа. — Ты хочешь, чтобы я сделал птичьи гнезда из твоих волос? Чем я могу помочь? Кажется, я схожу с ума. Первый раз вижу подобное.
— Но должно же быть что-то, что ты можешь сделать! — кричу я. — Не бросай меня на произвол судьбы.
— Я бы хотел отпилить тебе конечности, — говорит доктор. — Подумать только, я когда-нибудь услышу говорящее дерево!
— Я не дерево, — говорю я ему, — а человек, который превращается в дерево.
— Когда это началось? — спрашивает доктор дрожащим голосом.
— Все это началось около часа назад.
Я рассказываю ему историю, и Герман Гормон кивает. Наконец доктор убежден.
— Это, должно быть, случай гамадриадизма, — говорит он.
— Чего?
— Гамадриадизм, — повторяет он. — В древней легенде гамадриада — это дух дерева или человек, заключенный в дереве. Обычно это результат сверхъестественного события.
— Супер, лучше не придумаешь — брежу я, — сделай же что-нибудь для меня!
— Что я могу сделать? — пожимает плечами док. — Я всего лишь столяр.
— Подрежь меня, — предлагаю я. — Сними с меня эти почки и веточки. И кору с моей кожи. Не хочу быть ходячей гусеницей.
— Может быть больно, — предупреждает меня док.
Возможно, так оно и есть, но я улыбаюсь и терплю, когда он вытягивает меня на столе и срезает бутоны и виноградные лозы. Затем он наждачной бумагой снимает мою кожу и удаляет кору. К этому времени я окоченел, как никогда, и не чувствую ни наждачной бумаги, ни обрезки.
— Вот, — вздыхает док. — Так получше.
— Но я все еще напряжен, — возражаю я. — Я чувствую себя более деревянным, чем когда-либо. Что я могу сделать, чтобы измениться?
Док снова пожимает плечами.
— Не знаю, — вздыхает он. — Должен признать, что проблема ставит меня в тупик.
Я расплачиваюсь с ним деньгами, которые занимаю у Германа.
— Все, что ты можешь сделать, это пойти домой и лечь спать, — говорит мне доктор. — Может быть, со временем это пройдет.
Мы с Германом уходим. Гормону приходится тащить меня домой, настолько я одеревенел. И когда мы добираемся туда, он оставляет меня, вздыхая и пожимая плечами, и обещая проанализировать свою добавку и посмотреть, сможет ли он найти ключ к тому, что вызвало изменения и что может помочь мне выйти из моего положения. Мне ничего не остается, как последовать совету столяра и лечь спать. Так я и делаю. И сплю как убитый.
Следующее, что я помню, это стук, стук и топот за дверью моей комнаты. Я открываю глаза, и кто-то открывает мою дверь. Довольно грубым способом — топором. Топор вонзается в щель, за ним показывается лицо моей бывшей жены Джойс.
— Вот он, девочки! — визжит она, пролезая в проем, и я вижу, что Глория и Эйлин следуют за ней. Три мои бывшие жены пристально смотрят на меня.
— Вот оно наступило, твое завтра! — Глория напоминает мне об этом мягким голосом. — Где наши алименты?
Я не отвечаю. У меня просто очень деревянное лицо. Для меня это нетрудно — потому что, когда я пытаюсь двигаться, то вдруг обнаруживаю, что не могу! Я жесткий и твердый как древесина!
Столяр срезал мои почки и кору, но это не остановило процесс, который продолжался во сне. Теперь я деревянный человек — и с легким ужасом понимаю, что не могу пошевелиться. Три стонущих алиментщицы стоят над моей кроватью и кричат на меня.
— Вставай с постели, ленивый болван! — зовет Эйлин.
— Он слишком пьян, чтобы двигаться, — догадывается Глория.
— Он просто окоченел! — усмехается Джойс.
Она протягивает палец и касается моей щеки.
— Полностью! — жалуется она. — Он окоченел! Может быть, он мертв.
Эйлин лезет в сумочку и достает маленькую бутылочку виски. Она машет им перед моим носом.
— Да, — вздрагивает она. — Он мертв, если не попытался схватить ее.
— Подождите минутку. — Глория проводит рукой по моему плечу. — Подождите минутку, девочки. Это не Левша.
— Нет?
— Нет, это просто манекен.
— А в чем разница? — спрашивает Эйлин.
— Правда, — настаивает Глория. — Это манекен, сделанный так, чтобы походить на Левшу.
Она похлопывает меня по подбородку.
— Смотрите, это дерево!
— Просто обломок старого бруска? — замечает Эйлин.
— Грязный пес, — говорит Глория. — Он должно быть уехал из города, если не может платить нам алименты, и оставил этого болванчика в качестве приманки.
— Мерзкий трюк, — заявляет Эйлин. Она поднимает топор. — Я собираюсь разрубить этого болванчика в щепки. По крайней мере, у нас будет немного растопки для наших печей, девочки.
Похоже, у меня скоро будет жаркое время. Но я не могу двигаться, чтобы избежать топора, и могу только лежать и слушать. Этот разговор о том, чтобы разрубить меня на куски, вызывает у меня головную боль. Эйлин размахивает топором. Вот оно. Но…
— Подождите! — кричит Глория. — У меня есть идея! Зачем портить отличную куклу?
— Что в ней хорошего? — требует Джойс. — Похоже на Фипа.
— Даже если так, манекен есть манекен. Почему мы не можем продать его в универмаге? Они должны платить за манекены. Мы можем разделить деньги и, по крайней мере, получить что-то за наши страдания.
— Почему бы и нет? — Эйлин опускает топор. — Возьми его, и мы отнесем манекен в машину.
Я лежу; хотел бы дрожать от ужаса, но я не могу. Мне бы тоже хотелось кричать, но я не могу ни говорить, ни кричать. Это ужасно и далеко не восхитительно. Пока девушки собираются схватить меня, я слышу шаги на лестнице. По крайней мере, я все еще слышу, и то, что я слышу, заставляет меня надеяться. Но шаги, оказывается, принадлежат Дж. Селвину Спеллбиндеру и адвокату Берни. Они просунули шеи в дыру в двери.
— Простите, — говорит Берни, — но мы ищем Левшу Фипа.
— Неужели, — огрызается Эйлин. — Он нам тоже нужен. Но негодяй сбежал из города и оставил манекен в качестве приманки.
— Манекен? — спрашивает Дж. Селвин Спеллбиндер. — Какой манекен?
— Вот этот, — говорит Эйлин. — Мы возьмем его и продадим в универмаг.
Спеллбингер смотрит на меня, потом хлопает в ладоши.
— Я понял! — кричит он.
— Что? — ахает адвокат Берни.
— Говорю тебе, я понял!
— Ну, избавься от него, если это заставляет тебя так кричать, — советует ему Берни.
— Подожди, пока не услышишь это, — говорит чародей. — У меня есть потрясающая идея для нашего шоу.
— У нас уже есть шоу, — напоминает ему Берни. — Серийная программа.
— К черту сериал! Виноградные орехи к нему! — говорит Спеллбингер. — Послушай-ка! Серии оказывают действие только на женщин. Почему бы не сделать шоу, которое понравится всем? Я имею в виду комедийную программу.
— Комедийная программа?
— Конечно, как Берген и Маккарти, например. Посмотри на этого болвана. Какой типаж! Он выглядит гораздо глупее, чем Чарли Маккарти. Я выйду в эфир с этим чревовещателем в натуральную величину. Мы изменим нашу программу открытия, построим ее вокруг этого акта, сыграем по-крупному! Мы можем устроить большой банкет к открытию, все с блеском и помпой. Мы запихнем «Рикис» в глотку нации.
Адвокат Берни улавливает замысел. Я просто лежу и слушаю.
— Ты же знаешь радио, Спеллбингер, — говорит он. — Если ты утверждаешь, что так надо, то нам лучше это сделать. Он поворачивается к женщинам. — Сколько вы хотите за эту куклу?
— Сто долларов наличными, — трубит Глория.
— Не глупи, мы можем получить больше, — шепчет Джойс.
— Сомневаюсь, — говорит Глория, — эта штука выглядит слишком глупо.
Я вздрагиваю. Адвокат Берни сияет.
— Продано! — говорит он, вытаскивает горсть банкнот, и девочки начинают ласкать валюту.
— Пошли, — говорит Спеллбингер. — У нас нет времени. Первое шоу запланировано на завтрашний вечер. Мне придется написать сценарий и репетировать. Знаешь, я всегда хотел быть комиком на радио.
Они хватают меня и тащат вниз по лестнице. Я беспомощен. От идей этих людей у меня кровь стынет в жилах. Не буду распространяться о том, что происходит, когда я добираюсь до радиостанции. Меня прислоняют к стене, в то время как Спеллбиндер и кучка авторов сбиваются в кучу и репетируют какой-то комедийный диалог между чревовещателем и манекеном. Затем Спеллбиндер проводит репетицию со мной на коленях. Я не могу сказать ни слова — за меня что-то ужасное говорит он. Он репетирует и ругается, а я просто смотрю на него своим деревянным взглядом.
Это происходит поздно ночью, прежде чем закончилась репетиция. Чародей ставит меня на землю и собирается уходить. Адвокат Берни заходит, чтобы забрать меня и проверить последние планы на шоу.
— Как продвигается производство «Рикис»? — спрашивает Спеллбингер.
— Не знаю, — отвечает Берни. — Я не видел Германа весь день. И Фип покинул город. Но Гормон должно быть занят.
Гормон занят, ага. На самом деле он сейчас занят тем, что входит в дверь. И он все еще занят, глядя на меня.
— Левша Фип! — кричит он. Берни оборачивается и смеется.
— Нет, — говорит он Гормону. — Это всего лишь манекен Фипа.
Герман подходит и касается меня дрожащим пальцем.
— Нет, — говорит он. — Это не манекен. Это Левша Фип.
— Да ведь это всего лишь дерево, — хихикает Спеллбингер.
— Вы ошибаетесь, — вздыхает Герман Гормон. — Это Левша Фип. Он превратился в дерево, отведав «Рикис».
— Нет, ты сошел с ума!
— Посмотрите на это. — Герман Гормон роется в своем набитом портфеле и что-то достает. Это деревянная собака.
— У меня есть собака, — говорит он. — Вчера вечером я накормил ее «Рикис». А сегодня у меня вместо пса вот эта деревянная игрушка.
— Но почему — как?
Герман все объясняет. Он рассказывает, что случилось со мной вчера. Два артиста высокого полета слушают и разинув рты.
— Вчера вечером я пошел домой и экспериментировал, — говорит им Гормон. — Я обнаружил, что растительные вещества, из которых я делаю свои «Рикис», вызывают странную реакцию в организме любой формы животной жизни. Любой, кто поглощает «Рикис», приобретает черты растительной жизни, особенно деревьев. Фип съел «Рикис» и превратился в дерево. И собака тоже. Это кое-что доказывает.
— Может быть, это доказывает, что Фип — собака, — недобро говорит Берни.
— Я всегда считал, что только Бог может создать дерево, — добавляет Спеллбингер.
— «Рикис» могут сделать дерево, — настаивает Гормон. — Клянусь вам, это не болван, а Левша.
Адвокат Берни смотрит на меня и пожимает плечами.
— Ну, — бормочет он, — он не может ни говорить, ни двигаться. В нем нет ничего дурного. Мы просто продолжим, как планировали, включим программу и забудем о ней.
Он улыбается.
— Конечно, ты должен пойти на работу и снова изменить формулу «Рикис» перед завтрашним шоу. Иначе все превратятся в дрова от поедания этой добавки. Не то чтобы я возражал против этого, но деревянные люди не купят второй пакет.
Он смеется. Герман Гормон смотрит на него. Я стою, чувствуя себя зубочисткой-переростком.
— Ты же не всерьез! — вопит изобретатель. — Ты не можешь быть таким бессердечным. Это человек — мы должны как-то помочь ему выбраться из этой ужасной ситуации! И я, конечно, не могу пересмотреть свои «Рикис» и изобрести новую еду для завтрака всего за одну ночь!
— Послушай, — говорит адвокат Берни, жуя сигару. — Ты делаешь то, что я говорю. У меня контракт с твоей подписью. Займись делом и держи рот на замке.
Спеллбингер кивает и выглядит очень самодовольным. Маленький Герман Гормон знает, что он не может ожидать от него сочувствия.
— Я… я не буду этого делать, — говорит он, выпятив подбородок. — Это слишком бесчеловечно.
— О да, — хихикает Берни. — Потому что, если ты этого не сделаешь, я скажу полиции, что ты скормил завтрак Левше Фипу и превратил его в дерево. Это убийство.
Гормон в ужасе отступает. Двое мужчин кивают ему и подмигивают.
— Повинуйся мне или копам, — говорит ему Берни. Он хмуро смотрит на мое деревянное лицо. — Что касается тебя, Фип, если ты все еще слышишь меня, — тебе тоже лучше вести себя прилично. Или я могу натравить на тебя дятлов.
— Мы художественно его обрежем, — ухмыляется Спеллбингер.
— Сделаем из него индейца из табачной лавки! — хохочет Берни. — Но Фип будет вести себя хорошо, я уверен. И Герман тоже. И никто никогда об этом не узнает.
— Постучи по дереву, — смеется Спеллбингер, ударяя меня по голове.
— Э-э… — сглатывает Гормон.
— В чем дело?
— Я бы хотел взять Левшу домой, — предлагает маленький изобретатель. — Возможно, если я изучу его состояние, то смогу найти ключ к изменению формулы «Рикис».
— Хорошо, — говорит адвокат Берни. — Только без шуток или присядешь за убийство.
Гормон почти в панике, когда слышит это. Но он поднимает мое деревянное тело дрожащими руками и тащит меня к машине. Мы едем домой.
— Ты меня слышишь, Левша? — вопит Гормон. Я не могу ему ответить. Он просто смотрит на меня и качает головой.
— Ужасное дело, — вздыхает он. — Я никогда себе этого не прощу. Как мне вытащить тебя из этой передряги? И как я могу выбраться из этого? Я не говорил адвокату Берни, что почти все наши деньги тратятся прямо сейчас — у меня есть партия «Рикис», которые ждут, чтобы их положили в коробки, а те обойдутся нам по крайней мере в 50 000 долларов. Так что, если я сегодня вечером изменю формулу и выброшу все это, мы разорены. И они убьют меня, когда услышат об этом завтра.
Хотел бы я ему помочь. Хотел бы я помочь себе. Но я просто сижу, как болван, пока мы не доберемся до берлоги Германа Гормона.
Он живет в большом доме с длинным сараем на заднем дворе. Он выносит мое окоченевшее тело в сарай, и мы выходим на большое открытое пространство. Вдоль стен установлено множество машин — для перемешивания, просеивания и сортировки. Груды коробок с «Рикис» лежат рядом с конвейерными лентами. Большие чаны в центре комнаты заполнены хлопьями для завтрака.
— Здесь я делаю хлопья, — говорит он. — Завтра здесь будут рабочие, готовые упаковывать и отправлять товар оптовикам, которые уже делают заказы. Что мне теперь делать?
Его лысая голова выглядит как Ниагарский водопад, когда он потеет.
— Я могу проверять и перепроверять свою формулу, — вздыхает он. — Но я знаю, что не способен выделить один элемент, который заставляет людей превращаться в деревья. Вся партия никуда не годится, вот и все. Мои деньги потеряны, и мы разорены. У меня 200 000 коробок, которые нужно заполнить «Рикис», а они еще не готовы.
Он ходит по комнате.
— И это еще не самое худшее, — вздыхает он. — Мне больно от того, что я с тобой сделал. Превратил тебя в дерево! Если есть хоть какой-то способ…
Герман подходит ко мне и трогает за голову.
— Бесполезно, — говорит он. — Ты деревянный с головы до ног. Прищепка-переросток. Нет… подожди… — он хватает меня за запястье. Я ничего не чувствую, но он может.
— Твое сердце, — выдыхает он. — Твое сердце все еще бьется! Это означает, что ты жив. Живой, но с деревянным панцирем. Ты не полностью состоишь из древесины. «Рикис», должно быть, действуют как беспорядочный хромосомный агент, который превращает некоторых людей в камень. Окаменение, обызвествление, окостенение — только в вашем случае это окаменение!
Он хватает меня и поднимает.
— Может, это сработает, — выдыхает он и несет меня к одному из больших металлических чанов. Тот пуст. Он бросает меня внутрь.
— Я размягчу мякоть, которая покрывает тебя, если смогу, — говорит он, поворачивая кран на краю чана, и горячая вода начинает пузыриться в нем. Вскоре я кружусь в паровой бане. Я парю, как целлулоидная утка.
— Смотри! — бормочет он. — Внешние слои растительного волокна отслаиваются.
Конечно же, я вижу, как лоскуты сходят с моего тела. Мои глаза затуманены паром. И вдруг я могу двигаться! Мои движения скованы, но я чувствую, как кровь циркулирует в венах! Я пытаюсь говорить. Пока не могу. Но через минуту я чувствую, как закипает вода, открываю рот и издаю вопль, а затем, ныряя из чана, бью мировой рекорд по прыжкам в длину.
— Фип — ты жив! — кричит Герман Гормон.
— Сваренный заживо! — вою я.
Короче говоря, через несколько минут я снова абсолютно нормален, за исключением нескольких волдырей, где вода обожгла меня.
— Спасен, — всхлипывает Гормон. — Я так счастлив, что не убил тебя.
Я надел один из его старых костюмов и похлопал его по спине.
— Гормон, — говорю я, — ты мне нравишься. Ты больше заинтересован в спасении меня, чем в своих инвестициях, даже если эти мошенники хотят разорить тебя.
Он выглядит мрачным.
— Верно, — признает он. — Я все еще теряю деньги на «Рикис». Я не могу купить материал для новой формулы, даже если готовлю его сегодня вечером. У меня нет теста, чтобы сделать новые хлопья.
Я ухмыляюсь.
— Я все еще твой генеральный директор? — спрашиваю я.
— Да, а что?
— Тогда я спасу тебя. У меня есть идея, которая поможет нам сколотить состояние и навсегда покончить с адвокатом Берни и Дж. Селвином Спеллбиндером. Если ты пообещаешь делать то, что я скажу, я возьму ответственность на себя.
— Ты босс, — говорит Герман Гормон, протягивая руку.
Потом я объясняю ему, что планирую, и мы занимаемся делом. Мы работаем всю ночь. Когда работники приходят к сараю фабрики на следующий день, мы просим их спешить. К тому времени, когда Спеллбиндер готов появиться в студии вещания для первой программы, мы все готовы. Герман входит один, как мы и планировали. Все готовы к шоу. В личном кабинете Берни адвокат и Дж. Селвин Спеллбиндер празднуют. Все распланировано идеально. Чтобы все было закончено, они приглашают на спектакль трех моих бывших жен. Эйлин, Джойс и Глория готовы увидеть, как их деревянный манекен мужа исполняет акт чревовещания. Когда Гормон входит, Берни как раз рассказывает моим бессердечным супругам, как я на самом деле превратился в дерево и меня приняли за манекен.
— Ха, это хорошо! — кудахчет Эйлин. — Ты хочешь сказать, что мы действительно продали Левшу за эти сто баксов? Я знала, что однажды мы получим немного денег из его никчемной туши, теперь я получила настоящий смех из шоу.
Все хихикают.
— Гм, — говорит Герман Гормон.
— А, вот и ты. Тебе удалось изменить формулу «Рикис»? — спрашивает Спеллбиндер.
— Да. Я принес немного для этого банкета, — объявляет Герман.
Адвокат Берни подозрительно обнюхивает пакет.
— Никаких фокусов? — говорит он. — Ты не подсунул нам ничего, что превратит нас в дерево?
— Как ты можешь думать об этом? — спрашивает Гормон с невинной улыбкой. — Это испортит программу, не так ли?
— Ну, давай, — говорит Спеллбиндер. — В конце концов, мы празднуем с этими очаровательными леди, и мы могли бы также попробовать наш новый продукт. Я надеюсь, что новый «Рикис» лучше, чем старые.
— Посмотри сам, — предлагает Гормон.
Все съедают по миске завтрака с молоком и сахаром. Адвокат Берни хмыкает.
— На вкус как сухие листья, — жалуется он. — Нам придется потрудиться, чтобы впарить это барахло публике. Кстати, где наш манекен? Где Левша Фип, мечта термитов?
— Я здесь, — говорю я, входя в кабинет.
Раздаются завывания и хмурые взгляды. Я ухмыляюсь сквозь шум.
— Что происходит? Почему ты не торчишь в лесу? — кричат они.
— Да, и что будет с нашей программой — кто будет куклой чревовещателя? — щебечет Дж. Селвин Спеллбингер.
— Ты будешь, — говорю я ему.
— Что за?..
— Вы просто съели миску старых «Рикис», — сообщаю я толпе. — С удвоенной силой. У меня есть гормональная смесь сверхтяжелой партии. Вы должны превратиться в дерево гораздо быстрее, чем я. На самом деле, вы должны стать деревьями прямо сейчас.
К своему ужасу, они обнаруживают, что я говорю правду. Мои бывшие жены чувствуют себя онемевшими. У Эйлин зеленеют волосы. У Джойс на шее расцветает бутон. Глория похожа на выброшенную с лесопилки полешку. У адвоката Берни лицо становится как коробка из-под сигар. Спеллбиндер пытается встать и схватить меня, но ноги не слушаются. Они сидят и таращатся, вместо того чтобы разговаривать.
— Да, вы деревенеете, — повторяю я. — И останетесь такими на несколько дней. Я знаю секрет выздоровления. И если вы все будете вести себя хорошо, я освобожу вас в свое время.
— Но это же предательство! — ахает Берни.
— Просто расслабьтесь и сохраните то, что осталось от вашего голоса, — ухмыляюсь я. — Через некоторое время мы выйдем в эфир. Я буду делать объявления и вести шоу от лица Спеллбиндера, а сам он будет моим манекеном в комедии.
— Но…
Жалоба Берни приходит издалека. Его голос звучит быстро.
— Но что происходит? Нельзя продавать завтраки, которые превращают людей в дерево.
— Конечно, нет. Мы поменяли материал, из которого делаем «Рикис». Прошлой ночью я думал о чем-то сенсационном, после того как выздоровел. Я гарантирую, что люди съедят эту дрянь. Но подождите — вы услышите об этом в программе через некоторое время.
И это именно то, что они делают. Мы несем деревянных жен и двух покрытых листвой джентльменов в студию. Они сидят и слушают с растущим любопытством. Я подхожу с манекеном к микрофону и читаю сценарий. Затем я начинаю свое рекламное объявление.
— Помните, ребята, эта программа спонсируется создателями «Рикис». «Рикис» — это удивительная новая еда для завтрака! Друзья, чем вы завтракаете? Ну, конечно, какими-то простыми завтраками. «Рикис» — это первый завтрак, сделанный полностью из коробок для завтрака! Хороший питательный картон имеет большое количество сыпучего и грубого корма! Не забудьте купить «Рикис», сделанные из измельченных коробок для завтрака. Это новое вкусовое ощущение нации.
Это заканчивает первую программу, и конечно, объясняет, что я сделал. Чтобы сэкономить деньги на производстве совершенно нового продукта, я просто советую Гордону ему измельчить 200 000 картонных коробок. Они так же хороши на вкус, как и большинство завтраков, и я думаю, что они так же питательны. Забавно, публика тоже так думает. После этой первой программы они покупают завтрак как сумасшедшие.
Через несколько дней я приготовил Спеллбиндеру, Берни, и бывшим женам хорошую горячую ванну, и они пришли в себя. Но с этого момента я стал боссом. Мои жены никогда не беспокоят меня из-за алиментов. Берни и Спеллбиндер не смеют кричать, потому что они делают слишком много денег на новых «Рикис». Герман Гормон тоже доволен. И я, хотя больше и не ем еду на завтрак.
Левша Фип ухмыльнулся.
— Ты закончил рассказ? — спросил я.
Он кивнул.
— Ну, зато я с тобой еще не закончил, — сказал я ему. — Начнем с того, что сама идея твоего завтрака — это больше, чем я могу проглотить. Ты говоришь, что превратился в дерево и обратно. Возможно. И ты заявляешь, что решил приготовить завтрак из картонных коробок, в которых он был. Ну, я готов поверить во все это. Но есть одна вещь, которую ты не объяснил и не можешь объяснить.
— Что это? — спросил Левша Фип.
— Если ты использовал все коробки, чтобы приготовить еду для завтрака, — промурлыкал я, — тогда будь добр сказать мне, что ты взял для коробок, чтобы положить еду для завтрака?
— Очень просто, — сказал мистер Левша Фип. — Коробка для завтрака должна быть прочной и долговечной. Поэтому я просто предложил Герману Гормону сделать их из всех его старых «Рикис».
— Значит, ты…
— Именно. — Фип улыбнулся. — Мы сделали завтрак из коробок. И сделали наши коробки из спрессованных хлопьев!
Вы когда-нибудь отчаянно нуждались в еде? Готовы были пойти на все ради еды? Так случилось и со мной. И я пошел в ресторан Джека, чтобы поесть. Видите, как я проголодался так, что рискнул поужинать в забегаловке Джека. Потому что, как повар, Джек продвинулся в том, на чем остановилась семья Борджиа.
Но я сделал это. Заказал куриный ужин и съел его. Я как раз пробирался сквозь барабанные палочки, когда услышал кудахтанье. Это меня не удивило — по твердости цыпленка я легко мог поверить, что он все еще жив. Потом снова послышалось кудахтанье. Я вытер соус с глаз и посмотрела вверх.
Конечно. Вот он — высокий человек-небылица — Левша Фип. Лично и в новом костюме, как обычно. Очень веселая оранжево-зеленая палитра, которая подходит к его желтому галстуку, пурпурной рубашке и синим кругам под глазами. Иногда, когда я вижу Фипа, мне хочется быть дальтоником. И после того, как он заговорит, я хотел бы оглохнуть. Видит Бог, я уже немой — от того, что слушаю его.
Ну раз здесь Левша Фип, я должен был извлечь из этого максимум пользы.
— Привет, Боб, какие дела? — приветствовал он меня.
— Садись, — пригласил я. — Я как раз заканчиваю ужин.
— Ты что, курицу собираешь? — спросил он.
— Она слишком мала для стервятника, — ответил я. — А как насчет крылышек?
— Крылышки? — Левша Фип поднял брови. — Это все не то!
— В чем дело, ты не голоден?
— Абсолютно. Но, пожалуйста, никаких крылышек!
— В чем дело? — допытывался я. — Тебе не нравятся куриные крылышки?
— Дело не в том, что я не люблю крылья — я просто ненавижу их, — объяснил Фип. Каждый раз, когда я думаю о них, я думаю об Артуре. И каждый раз, когда я думаю об Артуре Артуре, я думаю о веревке. И каждый раз, когда я думаю о веревке, я готовлюсь повеситься.
— Почему, что случилось? — мне следовало бы подумать, прежде чем задавать этот вопрос.
Левша Фип перегнулся через стол и потряс перед моим лицом грудной косточкой.
— Это очень кровавая история, — прошептал он. — Это сказка, которая непременно заставит тебя побледнеть и испугаться. История проклятия.
— В другой раз, Левша, — поспешно сказал я. — Сейчас я полностью занят. Я на пределе своих возможностей.
— Ты на пределе своих возможностей? Подожди, пока не услышишь о веревке, на которой висел мой приятель.
— Позже, — взмолился я. — У меня свидание.
— Скажи ей, чтобы подождала, — рявкнул Левша Фип. — Ты должен знать, что случилось с моим приятелем.
— Неужели? — сказал я.
А потом, когда Левша Фип толкнул меня обратно на сиденье и крепко схватил обеими руками, я понял, что должен. Левша Фип открыл рот, я открыл уши, и история началась.
На днях я вдруг просыпаюсь с ужасным желанием съесть немного фруктов. Естественно, одевшись, я иду по улице в таверну. Естественно, нет лучшего места, чтобы найти фрукты, которые я жажду — например, вишни на дне коктейля Манхэттен и лимоны в бокале Тома Коллинза. Иначе я редко захожу в таверну, если, конечно, не хочу выпить.
Как бы то ни было, заглянув в это алкогольное царство, я просто подхожу к бару, когда замечаю своего старого приятеля. Точнее, он замечает меня — с парой капель из стакана, который держит дрожащими пальцами.
— Привет, Артур, — удивленно говорю я.
— Ох, стрясите с меня карманные деньги и назовите банкротом, если это не Левша Фип! — вопит эта личность. — Выпей, чувак! Давай, приятель.
Я неодобрительно на своего приятеля Артура и вижу, что он не совсем в лучшей форме. Откровенно говоря, у него три простыни и наволочка на ветру. Бармен, очевидно, согласен со мной, потому что внезапно наклоняется и хлопает Артура по плечу.
— Артур, — говорит он, — почему бы тебе не пойти домой? Ты пьян.
— Дай мне еще выпить, — настаивает Артур.
Бармен пожимает плечами.
— Слушай, мой мальчик, — говорит он, — зачем ты вообще напиваешься?
Артур усмехается.
— Ты поставил передо мной двенадцать стаканов виски, а потом спросил, почему я напиваюсь? — он саркастически вскрикивает. — Точно так же ты можешь отрезать мне голову и спросить, почему у меня идет кровь.
Я высовываю язык при этом разговоре.
— Артур, — говорю я ему, — бармен прав. Ты хороший репортер, не так ли? Зачем тратить время, слоняясь по тавернам? Ты выглядишь как тряпка.
— У меня две причины, — вздыхает Артур. — Первая — это мое имя. Артур Артур! Можешь ты вообразить себе имя Артур Артур! С такой фамилией я должен жить на вилле и съесть тутти-фрутти, пока я не получу пулю в висок! Ненавижу свое имя, но каждый день мне приходится видеть его в газете, ведь я автор сюжетов.
— Но ты пишешь хорошие статьи для газет, — утешаю я его.
— Я подхожу к этому, — стонет Артур Артур. — Вот вторая причина. Какое-то время мне везло — много несчастных случаев, утоплений, убийств — все, о чем только можно мечтать. Но что произошло на этой неделе? Ничего! Даже ни одного завалящего убийства! Говорю тебе, меня тошнит от тишины и покоя в этом городе.
Он смотрит на меня.
— Дай мне туловище! — умоляет он. — Только один торс! Воткни в него несколько ножей. Заверни в коричневую бумагу и оставь на вокзале, чтобы копы нашли. Это все, о чем я прошу!
— Прости, Артур, — говорю я ему. — Мне очень жаль, но у меня нет запасного туловища.
Артур Артур игнорирует меня и продолжает:
— Сегодня утром мой редактор дал мне задание спуститься вниз и встретиться с клиентом, прибывшим на «Лейкемии» или каком-то подобном судне. Этот тип — какой-то индуистский факир, приехавший на встречу с Эйнштейном по поводу теории относительности. Только представь! Я, первоклассный журналист, получаю такое задание! Этот индус, это же не Марлен Дитрих. Ты можешь представить, как я беру интервью у какого-то коричневого карлика в банном полотенце и болтаю с ним на старом добром хинду?
Артур делает еще глоток. Я хлопаю его по плечу.
— Ты не должен быть таким чувствительным, мой мальчик, — говорю я ему.
— Все художники чувствительны, — ворчит Артур. — Дайте мне хорошее убийство!
— Подожди, может быть, завтра тебя убьют, — утешаю я его. — Мы не можем убивать, когда захотим, понимаешь?
— Ну, я хочу сейчас, — настаивает Артур. — Ты не знаешь, что со мной. Я должен.
— Слушай, — кричу я. — Не будь ребенком. Ты и твои убийства! Почему бы не отправиться на встречу с индусом и не покончить с этим? Ты же не хочешь, чтобы тебя вышвырнули с работы?
— Может быть… — говорит Артур Артур.
— Я знаю, это задевает твою профессиональную гордость, — уговариваю я, — но у всех нас бывают взлеты и падения. Сегодня индус, но кто знает, что будет потом? Может быть, завтра ты получишь классный сюжет.
— Хорошо, — говорит Артур Артур, — я сделаю это. Вызови мне такси.
Остальную часть истории я узнаю от него позже, но продолжу дальше. Артур Артур подъезжает к причалу и показывает свою пресс-карту. Он поднимается по сходням и спрашивает у стюарда, куда идти.
— Где, — спрашивает он, — Я могу найти Омара Хайямера?
Стюард бросает на него недовольный взгляд, а затем указывает номер каюты на другой палубе. Артур Артур поднимается в каюту. Он стоит перед дверью. Вот она. Встреча с маленьким Ганди в треугольных брюках. Ну что ж!
Дверь открывается. Артуру улыбается высокий тип в вечернем костюме. У него прямые темные волосы и серые глаза. Возможно, он дворецкий.
— Простите, — говорит Артур. — Я ищу Омара Хайямера.
— Не смотрите дальше, — говорит высокая капля.
— Но я репортер… я здесь для интервью… я должен его увидеть.
— Тогда посмотрите хорошенько.
— Вы имеете в виду, что вы индус свами или как вас там?
— Я не Энди Харди, — говорит этот парень.
— Но вы говорите по-английски и не похожи на индуса, — возражает Артур.
— Входите и садитесь, — говорит Омар Хайямер.
Входит Артур и садится, все еще глядя на красивого мужчину в вечернем костюме.
— Послушайте, — бормочет он, — мне очень жаль, что я сомневался в ваших словах. Меня зовут Артур Артур, и я хотел бы взять интервью…
— И, возможно, выпить, — предлагает Омар, улыбаясь. — Сделать вам шотландского?
— Непременно.
Поэтому они пьют.
— Я хочу объяснить, почему я так скептичен, — говорит Артур. — Я ожидал встретить какого-нибудь старого тощего высохшего парня в подгузниках. Думаю, он будет держать в комнате козу или что-то в этом роде.
— Жаль вас разочаровывать, — говорит Омар. — Но, полагаю, я мог бы купить козу.
— Где?
— Да почти везде. Я здесь в опасности, но, возможно, вы могли бы мне помочь.
— Вы шутите, мистер Хайямер.
— Зовите меня просто Бутч.
— Бутч?
— В Кембридже меня так звали. — улыбается Омар. — Да, и в Оксфорде, и в Сорбонне тоже. Боюсь, я не очень подходящая фигура для индуистского свами. Выгляжу слишком цивилизованно для этого. Я приехал в эту страну, чтобы взять интервью у Эйнштейна и обсудить некоторые математические формулы и постулаты. Все это здесь, в портфеле, но это не заинтересует вашего редактора и читателей.
Омар указывает на маленький темный футляр на столе. Артур вздыхает.
— Жаль, — замечает он. — Я надеялся на небольшую сенсацию.
Как только он просит об этом, он это и получает. Внезапно из соседней каюты раздается ужасающая серия револьверных выстрелов. Артур вскакивает на ноги, словно в него стреляют из невидимой пушки. Но как бы он ни был быстр, Омар быстрее. Он бежит к двери, ведущей в другую каюту. Он дергает ее, но та заперта. Затем Омар улыбается и протягивает руки. Он проходит сквозь дверь! Может быть, это иллюзия или, может быть, действие скотча, но Артур Артур задыхается. Он подбегает к двери и дергает ее. На этот раз она открывается быстро. Так быстро, что Артур не может понять, видит он мираж или нет.
Все, что он знает, это то, что он стоит в дверях каюты и наблюдает очень динамичную сцену. В комнате находятся четверо мужчин, причем трое из них очень заняты. Четвертый человек мертв. Он лежит на полу, а над ним стоит бородатый здоровяк с дымящимся револьвером. Это весьма шокирует Артура, потому что на стене есть знак, который определенно запрещает курить.
Двое других бородатых мужчин выдвигают ящики и заглядывают под матрас в поисках чего-то. Они точно не ожидали увидеть свами Омара и Артура входящими к ним так внезапно. Поэтому они на мгновение пугаются. Затем приходят в себя. Парень с пистолетом прыгает. Две пули весело поют над головой Артура. У других двух типов нет оружия, поэтому они просто направляют свои бороды на Свами Омара, а бросаются на него, чтобы скрутить.
Артур ныряет на кровать, причем по дороге спотыкается о ковер на полу. Он лежит, ожидая в любую секунду как в спину вопьется пуля или нож. Но ничего не происходит. Он оборачивается и видит парня с пистолетом, наклонившегося над перевернутым ковром. Он хватает то, что лежит под ним. Портфель.
Тем временем свами Омар скручивает двух амбалов, которые напали на него. Он завязывает их в узлы, и его яркие глаза сверкают, когда он замечает, что третий парень поднимает портфель.
— Артур! — кричит Омар. — Быстро, хватай портфель!
Артур Артур совершает очень смелый поступок. Он подчиняется Омару и бросается на парня с портфелем, хватает его и бежит обратно в каюту свами. Бородатый парень с пистолетом гонится за ним. И Артур Артур, проникая в другую каюту, снова спотыкается. Он чувствует, как на него наваливается большой груз. Он чувствует, как стальной приклад револьвера ударяет его по голове. А потом приходит пустота. Артур Артур определенно лишается сознания, причем надолго.
Он приходит в себя на полу в каюте свами Омара. Омар склонился над ним. Артур садится, его рука дрожит. Омар вкладывает в нее бутылку виски.
— Что произошло? — спрашивает Артур между глотками.
Свами качает головой.
— Они ушли с портфелем, — объясняет он. — К счастью, они не ошиблись и взяли мой.
— Но кто они? — спрашивает Артур Артур.
— Вражеские агенты, полагаю. Очевидно, они следовали за нашим соседом через океан, чтобы завладеть его портфелем. И они были настроены достаточно серьезно, чтобы превратить его в покойника.
— Когда вас вырубили, я ворвался сюда, но человек с пистолетом схватил портфель и выскочил за дверь. Тем временем мои партнеры по игре тоже исчезли из другой каюты. Теперь это место заполнено репортерами, полицией и прочими охотниками, которые приходят за телами мертвых.
Артур Артур слышит стук за дверью свами Омара. Омар тоже слушает.
— Артур, — шепчет он, — ты должен помочь мне выбраться отсюда. Я не хочу, чтобы о моем предстоящем визите к Эйнштейну ходили слухи. Как мы можем уйти незамеченными?
Артур Артур улыбается.
— Почему бы тебе просто не пройти через дверь, как раньше?
Омар вздыхает.
— Ты это видел, да? Ну, я должен объяснить все позже. Но как нам теперь выбраться отсюда?
Артур подходит к двери каюты и приоткрывает ее. Он протягивает руку и тащит двух стюардов в белых халатах в комнату. Стюарды начинают орать, но Артур по опыту знает, что лучший способ заткнуть человеку рот-это засунуть ему в глотку долларовые купюры. Поэтому через несколько минут стюарды соглашаются снять свои белые куртки и отдать их Артуру и Омару.
— Пошли, — говорит Артур. — Мы уходим и не говорим ни слова.
Когда они достигают двери, Омар оборачивается.
— Я чуть не забыл свой портфель! — кричит он, поднимает его с пола, и оба уходят, переодевшись стюардами. Пассажиры и сотрудники катера задержаны.
— Кто там? Что делают копы? Вы видели индийского парня?
Артур Артур улыбается.
— Я ничего не знаю, — говорит он. — Я просто иду менять полотенца. Затем ныряет сквозь толпу, увлекая за собой Омара. Они спускаются по трапу и садятся в такси.
— Куда мы поедем? — спрашивает Омар.
— Куда-нибудь, где я смогу получить от тебя эксклюзивную историю обо всем этом, — говорит ему Артур. — Для этого меня и послал редактор.
— Но я не хочу идти в редакцию газеты, — возражает свами Омар.
— Кто говорит об офисе? — возражает Артур. — Мы зайдем в кафе и отдохнем. Нет ничего лучше, чем сидеть сложа руки и расслабляться за свой счет.
Конечно же, Артур берет Омара в очень классное ночное место. Не что иное, как селедочный номер отеля «Бисмарк». Взрыв элегантных духов поражает их, когда они входят.
— Ах, — вздыхает Артур, узнав его с восторгом. — Запах джина!
Они снимают шляпы перед девушкой из гардероба, а затем выходят на танцпол, где люди скребут туфли под звуки оркестра, играющего модный блюз.
— Очень элегантно и впечатляюще, — выдыхает Омар, глядя на множество веселых, утонченных знаменитостей из Небраски и Оклахомы.
Они занимают столик. Подходит официант.
— Один скотч, — приказывает Артур.
— Один на двоих? — усмехается официант.
— Одну бутылку виски, болван! — кричит Артур Артур.
Одна бутылка виски делает с ними обоими странные вещи.
— А как насчет этого трюка с проходом через двери? — спрашивает Артур через пару стаканов. — Ты один из этих индуистских мистиков? Один из тех парней, которые используют кровать из гвоздей для дивана и едят бабочек?
Омар улыбается.
— Да, я немного разбираюсь в оккультизме, — признается он. — Это был просто случай превосходства ума над материей. Кстати, о материи — может, закажем что-нибудь поесть?
— Подожди минутку, — предлагает Артур. — Позволь мне глянуть на счет. Это одно из самых больших заведений в городе.
Артур подзывает ухмыляющегося официанта и смотрит на счет. Он шепчет Свами Чнару:
— Плата за вход — 15 долларов. Сервисный сбор — 10 долларов. Скотч — 10 долларов. Он поворачивается к официанту, который готов принять заказ.
— Принеси нам пару стаканов воды, — говорит он.
Официант снова усмехается, но приносит им воду и очень презрительный взгляд.
— Жаль, — шепчет Артур Омару. — За мой счет мы можем позволить себе только воду.
Свами Омар улыбается Артуру. Затем он улыбается официанту, который все еще стоит рядом, надеясь поиметь что-нибудь с посетителей. Официанту не нравится, когда Омар улыбается. Но есть еще кое-что, что ему тоже не нравится. Потому что Омар вдруг машет рукой над стаканом воды, и вода исчезает. Вместо него появляется что-то желтое и пузырящееся. Затем Омар делает то же самое над бокалом Артура. Результат тот же.
— Выпей шампанского, — предлагает Омар.
У официанта случается припадок. Омар улыбается ему, потихоньку подмигивая Артуру.
— Теперь о еде, — говорит он. — Я все еще голоден. Он поворачивается к стене. Там для украшения в горшке стоит растение. Омар просто протягивает руку и начинает срывать с него фрукты. Он получает виноград, бананы, персики, апельсины, вишни.
Официант бьется в конвульсиях. Вдруг в руке Омара появляется ананас.
— Я не заказывал это — пусть возвращается обратно! — кричит Омар в пустоту.
Ананас исчезает. Как и румянец с лица официанта. Затем Омар очень вежливо поворачивается к официанту.
— Хотите банан?
Официант обретает дар речи.
— Я не хочу бананов, — выдыхает он. — Вы колдун!
Он убегает. Омар улыбается и чистит апельсин.
— Как ты это сделал? — удивляется Артур Артур.
— Это просто для адепта йоги, — объясняет Омар. — Я знаю плоскости и углы. Плоскости и углы, по-видимому, разделяют материю на совершенно отдельные физические сущности, тогда как в действительности вся телесная структура однородна.
— Черт бы тебя побрал! — замечает Артур Артур.
— А теперь возьми этот фрукт. Он реален, не так ли? Так же реален, как и папоротник, который все время стоит здесь. Единственный трюк — заставить фрукты появиться на папоротнике. Просто вопрос соединения. Правильное понимание физических законов метафизики делает свое дело. Плоскости и углы, вот и все.
Но Артур Артур не слушает. Он смотрит на плоскости и углы, выставленные двумя молодыми девицами, которые теперь стоят перед столом. Одна из этих девиц рыжая. Ее волосы настолько яркие, что все, что ей нужно, это роликовые коньки, чтобы выглядеть как ад на колесах. Другая помидорка — блондинка спортивного типа. Будучи джентльменом, Артур Артур знает, что делать, когда на сцене появляются две молодые леди без сопровождения.
— Привет, детка, — вежливо говорит он. Блондинка, тоже очень вежливо, садится к нему на колени. Рыжеволосая устраивается возле Омара.
— Какой приятный американский обычай, — замечает он, вытаскивая из ниоткуда еще два стакана и щелкая пальцами.
Бутылка шампанского с грохотом падает на стол.
— Кто это бросил? — спрашивает блондинка, поднимая глаза.
— Она появилась из ниоткуда, — говорит рыжая с озадаченным видом.
— Но она здесь, — ухмыляется Артур, наполняя бокалы.
— Это сделал ты? — упорствует рыжая, глядя на Омара. — Ты что, волшебник какой-то?
— Верно, — вмешивается Артур. — Мы оба волшебники. Он из тех, кто заставляет напитки появляться. Я из тех, кто заставляет их исчезать.
И он очень быстро глотает шампанское.
— Что у тебя здесь? — спрашивает рыжая, поднимая портфель Омара и начиная открывать его.
— Положи это! — кричит Омар.
Рыжеволосая хихикает и кладет его. Но Артур замечает, что она смотрит на другой стол и подмигивает. Он смотрит на стол в другом конце комнаты и видит трех бородатых мужчин, с которыми произошла драка в каюте! Артур поворачивается к Омару.
— Хватай портфель! — кричит он. — Эти дамы посланы сюда теми мошенниками с корабля!
Но предупреждает слишком поздно. Рыжая вскакивает и бежит с портфелем. Тем временем блондинка достает из-под вечерней накидки еще один портфель и шлепает им по столу.
— Честный обмен — это не грабеж, — бормочет она и убегает вслед за подругой.
Три бородатых мужлана ждут девушек в конце комнаты. Вдруг Омар встает. Он протягивает руки и творит нечто необычное. Вообще в «селедочной» частенько подают дрянной алкоголь, но это первый вечер, когда все посетители видят змей сразу.
И это именно то, что они видят, когда Омар вытягивает свои пальцы вперед. Прямо перед двумя бегущими девицами появляются маленькие извивающиеся зеленые змейки. Они скользят возле лодыжек танцующих и издают неприятные звуки. Как и танцоры.
— Змеи! — кричит рыжая.
Она поворачивается и бежит обратно к столу. Артур перехватывает передачу и снова завладевает портфелем. Теперь у них с Омаром два портфеля. У клиентов — змеи и истерика. Они бегают туда-сюда, в беспорядке сталкиваясь друг с другом. Артур замечает, что самый большой из трех бородачей снова вытаскивает револьвер. Похоже, это у него вошло в привычку.
— Пора уносить ноги! — кричит он Омару.
В обнимку с портфелями бросаются к выходу. Свистят пули, бородачи гонятся следом.
— Такси! — кричит Артур Артур, выскакивая на улицу.
Беглецы бросаются в машину.
— Куда, приятель? — спрашивает водитель.
— Куда угодно, только подальше отсюда! — кричит Артур.
Им удается оторваться от погни в самый последний момент. Позади бородачи подпрыгивают на тротуаре.
— Что все это значит? — спрашивает Артур Омара, дрожа на сиденье.
— Очевидно, наши друзья сегодня ошиблись, — объясняет Омар. — В спешке они забрали мой портфель вместо того, который искали. Обнаружив это, они последовали за нами и заставили девочек снова попытаться поменять портфели.
— Должно быть, в этом портфеле есть что-то очень важное, — предполагает Артур.
Свами Омар кивает. Он расстегивает молнию второго чемодана и свистит.
— Морские карты! — бормочет он. — Неудивительно, ведь они шпионы.
— А что у тебя в портфеле? — спрашивает Артур.
— Кое-что еще более важное, что я хочу показать профессору Эйнштейну, — говорит ему Омар.
Вдруг такси останавливается. Артур моргает.
— Слушай, где мы? — бормочет он. Таксист высовывает нос.
— Из ваших слов, — говорит он, — я заключил, что вы хотите посетить еще одно заведение.
Конечно же, такси паркуется перед маленькой грязной таверной в глуши. Омар пожимает плечами.
— Можно войти, — предлагает он. — Это место выглядит тихим. Мы с тобой должны решить, что делать со всем этим.
Они расплачиваются с водителем и заходят в самый обыкновенный бар. Здесь совершенно пустынно. В задней части заведения есть балкон и лестница. Единственный живой человек — это бармен.
— Добрый вечер, джентльмены, — говорит он. — Что будете?
Они заказывают виски и усаживаются за стол, разглядывая два портфеля.
— Что теперь со всем этим делать? — начинает Артур.
На его вопрос отвечают сразу же. Потому что дверь таверны открывается очень быстро. Затем также быстро закрывается и запирается. Три бородача внутри.
— Так значит… — задыхается Артур Артур. — Этот таксист…
Но нет времени на разговоры. Самый большой бородач уже выполняет свой обычный трюк — вытаскивает револьвер. Свами хватает свой портфель. Другой лежит на столе, но Артур Артур не останавливается, чтобы поднять его. Он бежит к лестнице и балкончику вслед за Свами. Три шпиона атакуют их. Когда Омар поднимается по лестнице, он оборачивается, дергает за ступеньки и вырывает их, отчего лестница обваливается. Артур и Свами Омар стоят на балконе, а те три бородача внизу. Стреляет пистолет, Артур пригибается. Но пули летят в канделябры и стены. Гаснет свет.
Артур и Омар вглядываются в темноту. Внизу шпионы зажигают спички, роются в портфеле на столе.
— Клянусь Богом, это не тот! — раздается хриплый голос. — Нам надо как-то подняться наверх.
Тогда Омар делает очень удивительную вещь. Он подходит к краю балкона и зовет их.
— Джентльмены, вы найдете веревку в моем портфеле. Бросьте ее сюда, и я привяжу ее к перилам балкона. Тогда ты сможешь забраться наверх и взять свой портфель.
Один из бородачей усмехается.
— Что за фокусы? Почему ты передумал?
— Что еще я могу сделать? — отвечает Омар. — Не думаю, что портфель стоит моей жизни. Мы заключим сделку. Если ты залезешь на веревку, то не сможешь застрелить меня. Я отдам тебе портфель, и мы разойдемся в разные стороны и забудем обо всем.
Они сбиваются в кучу внизу. Наконец голос зовет снова.
— Мы согласны. Я достал веревку из твоего портфеля.
Раздается свист и глухой удар, и веревка падает на перила балкона. Руки Омара что-то делают с веревкой в темноте.
— Ты сдаешься этим мошенникам? — шепчет Артур.
— Это единственный способ, — говорит ему Омар. Он кричит через край балкона. — Ну что, готовы?
Артур слышит, как бородач карабкается по веревке. Затем слышится тихое хрюканье. Снизу доносится голос.
— Ты там в безопасности, Питер?
— Вполне.
Но говорит свами Омар. Человек на веревке молчит.
— Вы двое, поднимайтесь, — говорит Омар низким голосом. Артур моргает в темноте, слыша, как двое других карабкаются по веревке. Но где же первый бородач?
Внезапно звуки подъема и пыхтения прерываются. И Омар смеется.
— Видишь? — хихикает он. — Все трое полезли по веревке.
— Что все это значит? — спрашивает Артур.
Омар лезет в карман и достает фонарик. Он светит на веревку, и оказывается, что она необычная, потому что вообще не привязана к балкону. Она просто замерла прямо в воздухе.
И ни следа шпионов, ни одного.
Кроме того, у веревки не видно конца. Кажется, будто она поднимается в какое-то сероватое облако и исчезает там.
— Что это? — сглатывает Артур Артур, глядя на веревку.
— Вот что у меня было в портфеле, — отвечает Омар. — То, что я собираюсь показать профессору Эйнштейну.
— Но…
— Это старый индусский трюк с веревкой! — объясняет Омар. — Я просто обманом заставил наших трех друзей карабкаться по веревке, которая увела их в никуда. — Он улыбается Артуру Артуру. — Это то, во что вы, западные люди, отказываетесь верить. Теперь ты можешь сказать своему редактору, что видел это своими глазами. Вот и все. Сейчас мы спустимся вниз, возьмем веревку, а потом отнесем этот портфель с морскими картами властям.
Омар смотрит на пол балкона, где лежит портфель. Только это уже не так.
— Меня ограбили! — кричит Омар. — Один из этих псов должно быть протянул руку, когда карабкался мимо балкона, и схватил портфель. Теперь он у них там, наверху.
Он медленно смотрит на Артура Артура.
— Эти бумаги очень важны, — говорит он. — Мы должны вернуть их.
— Как?
— Артур, есть только один выход. Ты должен взобраться по веревке и вернуть второй портфель.
Артур вздрагивает.
— Ни за что на свете. Я не собираюсь лезть на эту штуку!
— Но ты должен!
— Почему бы тебе самому не забраться наверх?
— Если я это сделаю, как ты меня спустишь? — спрашивает Омар.
— Если я это сделаю, как спустишь меня ты? — огрызается Артур в ответ.
— Предоставь это мне, — говорит свами Омар.
Артур смотрит на свисающую веревку. Она толстая и коричневая, и торчит в воздухе строго вертикально. Он видит каждую прядь и нить в ней, но когда он смотрит вверх, веревка просто расплывается в ничто.
— Что там? — спрашивает он Омара.
Омар пожимает плечами.
— Именно это я намерен обсудить с Эйнштейном, — говорит индус. — Эту веревку соткали святые созерцатели в храме, где я изучал метафизику. Каждая ее нить — молитва бесконечному. Все, что я знаю, что веревка — это связь с той частью мироздания, что лежит за пределами наших пяти чувств. Согласно теориям Эйнштейна и физиков, это могут быть ворота в четвертое измерение.
Артур качает головой.
— То, что ты мне рассказал, не совсем похоже на дорожную карту, — говорит он.
— Почему бы не подняться и не выяснить? — уговаривает свами Омар. — Я думаю, за этой веревкой лежит область того, что мы называем воображением. Именно отсюда я получаю шампанское, фрукты и змей, которые, по-видимому, приходят ниоткуда. Я представляю их, и они приходят из воображаемого в реальность. Это все, что я знаю. Остальное зависит от тебя.
— Мне решать?
— Да. надо полезть вверх по веревке. Ты найдешь трех шпионов и вернешь портфель.
— Лучше быть повешенным на твоей вшивой веревке, чем лезть на нее, — страстно кричит Артур Артур.
Но Омар внезапно делает шаг вперед. Он вытягивает руки. Артур Артур падает назад через перила балкона. Он падает, хватая пустой воздух, цепляется за веревку. Повиснув на ней, он со стоном пытается соскользнуть вниз. Веревка запутывается под ногами невидимыми узлами. Продолжая стонать, Артур поднимается, не по своей воле. Он умоляюще протягивает руки к Омару, как обезьяна шарманщика, просящая пенни, но индус качает головой.
— Удачи! — говорит он. — Куда бы ты ни двинулся, все время держись поближе к веревке.
Артур поднимается еще на несколько футов, сам того не замечая. И тогда веревка, кажется, движется сама по себе под его руками. Голос свами становится очень слабым и далеким. Мир превращается в серый туман, как морок на конце веревки.
И вдруг Артур чувствует, что летит вверх — вверх сквозь потолок, которого нет, сквозь небо, которого не существует, в мир за его пределами. Он останавливается посреди облачной равнины. Здесь нет ничего, кроме тумана вокруг. Кажется, он стоит на чем-то, но не видит этого. Кажется, он держит веревку одной рукой, но не видит ее. Глядя вниз, он даже не видит себя! Он не видит ни своих ног, ни своих рук!
Артур закрывает глаза и вздрагивает. Но нет ничего, чем можно содрогнуться, потому что его тело, кажется, исчезает. Остался только его разум. Вероятно, Омар прав. Это мир чистого воображения. Не на что полагаться, кроме его мыслей. Вот так! Может быть, если он подумает о своем теле, то увидит его! Артур воображает себя. И, конечно же, глядя вниз, он оказывается там, прямо посреди тумана.
Для Артура Артура это уже чересчур.
«Мне нужно выпить!», думает он.
Конечно же, из тумана появляется стакан скотча. Так же, как это произошло со свами Омаром на земле. Артур это видит и, конечно, может пить. Тогда он чувствует себя лучше. Внезапно он вспоминает о своей миссии здесь — где-то там должны быть три бородача с портфелем. Но где их искать в этом тумане? И как он может их найти? Потом он думает об этом. Он просто должен представить, что они стоят рядом с ним. Он воображает. Ничего не происходит.
Затем он вспоминает, что забыл думать о них как о видимых. Так он и делает. А слева от него, на облачках тумана, стоят три шпиона. Но без портфеля! Артур помнит, что должен представить себе и портфель. И вот он, в руке главаря. Вот где Артур делает свою ошибку.
— Эй! — кричит он. — Бросьте мне этот портфель!
Бородатый вожак качает головой.
— Ну ладно, — говорит Артур Артур. — Думаю, вы отдадите мне портфель.
Вдруг в глазах главаря появляется блеск. Он улавливает суть игры. Через две секунды Артур внезапно ныряет вниз головой в пространство, проваливаясь в глубины тумана. Ветер завывает в ушах.
— Он думает, что я падаю, — понимает Артур.
Он закрывает глаза и сосредотачивается.
— У меня есть крылья — я не могу упасть, — воображает он.
И действительно, в лопатках что-то происходит. Он перестает падать и начинает хлопать крыльями. Оглядевшись, он видит пару прекрасных белых крыльев на своих плечах. Он летит обратно в облако тумана.
Все трое стоят там же, где он их покинул. Артур Артур быстро воображает, что лидер бросает ему портфель. И портфель плывет к его рукам. Затем глаза вожака снова блестят. Артур протягивает руки, чтобы схватить портфель. Но это не портфель, а рычащий лев! Артур заставляет себя думать быстро. Это не лев, воображает он, а воздушный шар. Шар мягко приземляется ему на плечо — и превращается в осьминога! Артур чувствует кольца щупалец на своей шее. Он воображает, что их там нет.
— Как бы я хотел, чтобы эти крысы задохнулись в собственных бородах! — бормочет он.
И они это делают! Трое шпионов отскакивают назад, хватаясь за шеи, когда бороды поднимаются и душат их. Лидер, Питер, едва успевает булькнуть: «думайте, что вы свободны!» Через секунду все трое снова стоят перед Артуром. И теперь он знает, что игра проиграна. Есть только один выход. Они понимают, и у них есть три мозга, чтобы действовать против его одного. Если они все нападут на него… Артур вздрагивает, когда дюжина стрел внезапно вонзается ему в спину, молния ударяет в грудь, и большой камень отскакивает от его черепа. Он думает как раз вовремя: «Я не могу пострадать».
Когда он вырывает стрелы из своего неповрежденного тела, все трое удивленно моргают. На секунду он застает их врасплох от удивления. Он превращает их в бабочек. Они превращаются в пулеметы.
Артур Артур делается прозрачным, поэтому пули проходят сквозь него. Они превращают его в пар. Он испаряется, лихорадочно соображая.
— Так не может продолжаться, — понимает он. — Их слишком много для меня. Подождите — я понял!
Секундой позже сотня Артуров взмахивает крыльями в воздухе. Трио находится в окружении. Но ненадолго. Еще секунда — и появляется тысяча бородатых шпионов. Артур Артур превращается в тысячу человек, каждый пятидесяти футов ростом. Но это уже слишком. Он не может удерживать такую мысль и продолжать действовать. И бородатые придурки тоже. Они снова возвращаются в свои нормальные тела. Шпионы смотрят на Артура в оцепенении. Быстро, как вспышка, он хочет, чтобы портфель попал к нему в руки. Затем лидер банды сбрасывает с себя оцепенение и выхватывает свой старый знакомый револьвер.
Прежде, чем он может стрелять, Артур Артур увядает ствол до спаржи. Но он не может продолжать. Он не может думать. Отчаявшись, он получает последний всплеск энергии.
«Мы все снова на дне каната!», думает он. Раздается грохот и вспышка.
Прошло много времени, прежде чем он проснулся на полу таверны. Омар склонился над ним с бутылкой наготове. Артур садится. Вокруг знакомые предметы. Моток веревки. Три бородатых тела. Портфель. Омар берет веревку и портфель.
— Скоро приедет полиция, — говорит он. — Трое наших друзей без сознания, и они могут забрать их. А теперь давай выбираться отсюда. Я не должен откладывать визит к Эйнштейну.
Омар выводит Артура. Артур качает головой.
— Скажи мне, что этого не было, — умоляет он. — Эти три придурка запутались в стропилах, не так ли? Я поднялся за ними, и мы все упали. Я просто вообразил себе остальное.
Омар смотрит на него и качает головой. Он пожимает плечами и улыбается.
— Ну, если тебе от этого станет легче, — говорит он.
— Мне от этого не легче, — отвечает Артур. — Разве что от выпивки.
— Тогда возьми сам, — говорит ему Омар. — Мне пора идти.
Итак, Омар направляется в одну сторону, а Артур заходит в таверну, где я встречаюсь с ним в тот день. Я все еще там, поглощаю свои фрукты, и когда он видит меня, он заставляет меня сесть в кабинку и рассказывает мне эту историю, которую я рассказываю тебе. Странно, не правда ли?
Левша Фип откинулся на спинку стула и покачал головой.
— Очень странно, — признался я. — Но я все равно не понимаю, почему ты не ешь куриные крылышки, или почему Артур Артур боится веревок, и все такое. В конце концов, он просто пострадал от небольшого гипнотического эксперимента.
— Может быть, — сказал Левша Фип.
— Может быть, и нет, — ответил я. — Это была чистая галлюцинация. Мы знаем, что так называемый индуистский трюк с веревкой — подделка. И, конечно же, не стоит верить в этот мир воображения на другом конце веревки.
— Конечно, — сказал мне Фип.
— Но даже Артур Артур не поверил, — настаивал я.
Фип усмехнулся.
— Совершенно верно. Когда он рассказал мне эту историю, он говорил, что не верил в реальность происходящего. Только когда я отвел его к доктору, он понимает, что все это факт.
— Ты отвез Артура к врачу? Зачем?
Фип снова усмехнулся.
— Потому что он допустил одну ошибку, когда захотел в такой спешке спуститься по веревке. Я должен немедленно отвести его к врачу, потому что он не спускался так же, как поднимался.
— В смысле?
— Он должен пойти к врачу и ампутировать крылья!
Первым, кого я увидел, войдя в ресторан Джека, был Левша Фип. Я сразу узнал его и был уже на полпути к двери, когда он схватил меня за шиворот. Высокий худощавый мужчина затащил меня в одну из древних кабинок — названную так потому, что пребывание там наверняка убило бы Линкольна или кого-нибудь ростом выше пяти футов-и приветствовал с удовольствием, всплеснувшимся из сандвича, который он пожирал.
— Дай мне ручку, — приказал он. — Давно не виделись, а?
— Левша Фип! — вздохнул я. — Что привело тебя сюда?
— Я просто зашел перекусить, — сказал он мне. — Можешь одолжить мне кое-что?…
— Все тот же Левша, — снова вздохнул я. Затем пристально посмотрел на него. — Подожди-ка, ты уже не тот, не так ли? Где ты взял эту шапочку? Я протянул руку, чтобы схватить его, но Фип увернулся.
— Полегче с захватами, — предупредил он меня. — Это сувенир с прошлогоднего съезда.
— Съезд?
— Солакон, — кивнул Фип. — Только не говори, что ты не знаешь.
— Что? С каких это пор ты стал фанатом научной фантастики?
— Улыбайся, когда говоришь это, — ответил Левша. — Я был фанатом еще до Гернсбека. Разве ты не читал обо мне в «Фантастических приключениях»?
— Да, но мне и в голову не приходило, что ты интересуешься этой областью.
— Как ты думаешь, кто помогал Кэмпбеллу откопать эти передовицы? — он ухмыльнулся. — Я фанат с тех пор, как Док Смит включился в дело.
— Так ты ходил на Солакон? Я не могу с этим смириться.
— Я тоже не могу. — Фип усмехнулся. — Хочешь, чтобы я рассказал, как это — побывать на Ворлдконе?
— Нет, — твердо сказал я.
Но и вполовину не так крепко, как Фип схватил меня за воротник, виляя языком и рассказывая свою историю.
— Я заехал в отель «Александрия» на несколько дней раньше срока, — начал Фип. — Над дверью висела большая табличка с надписью «ЮЖНЫЕ ВРАТА ВОСЕМЬДЕСЯТ», так что я понял, что Рик Снири уже здесь.
Он сделал паузу, достаточную, чтобы избавиться от кавычек, висящих в воздухе, затем продолжил.
Не будучи калифорнийцем, я не знаком с этим тараканьим ранчо, но я хорошо ориентируюсь на местности. «Александрия» — старый отель, но все еще работающий. Я добираюсь до своей комнаты и начинаю распаковывать вещи, но как только я вытаскиваю пробку, начинает звонить телефон.
— Алло… это Рон Эллик… могу я подняться на минутку? Окей.
Через две минуты после этого разговора в моей комнате стоят пять вентиляторов и ящик теплого пива. Все заволакивает сигаретным дымом. Так как администрация не предоставила пепельницы, мы используем вентилятор самого большого диаметра. Наконец, около часа ночи, мы вытряхиваем пепел изо рта Эллика, и я провисаю в мешке.
На следующее утро, которое в Калифорнии называют вторником, мы с Дэйвом Кайлом отправились в дом Акермана, и весь день я любуюсь научно-фантастической коллекцией Акермана и Рут Кайл, хотя и не обязательно в таком порядке. Пока Дэйв стряхивает с жены следы, мы беседуем с Барбарой Сильверберг и ее мужем, имени которого я не расслышал. Затем появляются семнадцать фанатов, и мы устраиваем сцену в палисаднике, где разглагольствует Марк Клифтон. Я выезжаю на машине, пилотируемой Хелен Урбан, и сажусь рядом с чувствительной фанатичной дамочкой по имени Мириам Дайчес. Я могу сказать, что она истинный фэн, потому что носит бюстгальтер из двух пропеллерных шапочек.
— Женщина, которая управляет этим салоном, держится за фишки, — сообщает мне эта цыпочка. — Каждый вторник вечером она показывает приглашенных знаменитостей. Однажды ночью у нее даже был Морин О'Хара.
Я впечатлен, но еще больше, когда мы приезжаем и находим место для парковки за Детройтским железом стоимостью около 250 000 долларов. Мы подходим к большому особняку, расположенному за очаровательной оградой из денежных деревьев, и у дверей нас встречает парень в воротничке, который усаживает нас на террасе. К счастью, наша хозяйка имеет очень большой внутренний дворик. Это девушка лет шестидесяти с лишним, она напоминает мне мать Спринг Байингтон. После вечеринки мы оказываемся в пиццерии в Голливуде, и Гордон Дьюи с женой отвозят меня обратно в отель. Именно тогда я узнаю, насколько богата наша хозяйка, когда мне говорят, что она замужем за белым воротничком.
В среду тусовка продолжается. Я провожу время с Бобом и Сэди Шоу, Бойдом Рейберном, и вижу Анну Синклер Моффатт, с которой я действительно встречался еще в понедельник, когда приехал и обедал у нее дома с ее мужем и Риком Снири.
Я удивлен, увидев ее в отеле в таком наряде, и говорю ей об этом.
— Где твое ведро? — Спрашиваю я. — Почему ты не со шваброй?
— Что ты имеешь ввиду? — спрашивает Анна. — Почему это я должна быть здесь с ведром?
— Я рассчитываю на это, — говорю я ей, — с тех пор, как я получил письмо от Рика Снири. Он сказал мне, что ты поденщица на этом съезде.
От души посмеиваясь над лексиконом Снири, она бьет меня молотком по голове и исчезает в баре, а я отправляюсь ужинать с Тони Бушером и его семьей. Я знаю, что Бушер живет в Беркли, и ему не терпится задать вопросы о фэндоме Беркли, но он не смеет говорить о таких вещах при жене и детях.
В четверг я встречаюсь и ужинаю с Эрлом Кемпом, чикагской мафией, детройтскими бандитами и новозеландским фанатом по имени Майк Хинг, которого я, естественно, узнаю по его походке. Я также столкнулся с Роном Беннетом из Англии. Я думаю, что он настоящий аристократ, но, конечно, у меня нет возможности поговорить с ним, так как он не привел переводчика. За обедом общаюсь с Уолтом Догерти, и также вижу Карен Андерсон и ее мужа, чье имя я забыл. Затем вечером около ста пятидесяти фанатов появляются у Акермана, где он проводит День открытых дверей.
Прежде чем все заканчивается, почти все чувствительные лица в Южной Калифорнии сидят на своих чувствительных седалищах. Появляется Чарльз Берби и начинает торговать арбузами, Гертруда М. Карр произносит Геттисбергскую речь, и Роберта Гибсон появляется со своим мужем, чье имя я забыл.
На следующий день открывается съезд, и я вижу Уолта Либшера и А. ван Вогта, Рори Фолкнера и Фрица Лейбера. Также вижу Хани Вуд Грэма и ее мужа, чье имя никогда не узнают. Проводится большой конкурс чаепития, где каждый должен сидеть за столом и хлебать чай, не выходя в уборную. Фокус в том, чтобы устранить конкурсантов, не устраняя чай. Победителем становится цыпочка по имени Джинн Фейн, которая выпивает двадцать три чашки за час и семнадцать минут, после чего я несколько разочарован, так как знаю, что она могла бы сработать гораздо лучше, потому что видел, как она выпила сорок четыре чашки на репетиции незадолго до этого.
Сам конвент — это сплошное веселье и дамы. Я встречаю Рут Мэтисон, Пег Кэмпбелл, Эс Коул и многих других, а также трех бородачей по имени Ротслер, Рэй Рассел и Тед Уайт. Да, у этих парней есть чем перемешивать коктейли.
Моя правая рука застряла в липкой машине Джона У. Кэмпбелла, которую тот использует вместо липкой бумаги, а моя левая рука попала в рот Эда Вуда. К счастью, меня не укусили, так как Эд Вуд за все время съезда ни разу не закрыл рот. Я слушаю президента фан-клуба, который, и вижу, как Терри Карр рассказывает Рэю Брэдбери, Чарльз Бомонту и Джерри Биксби, что он может никогда не стать писателем, потому что его фамилия не начинается с буквы «Б». Я смотрю, как фэндом Беркли выпускает фэнзин на единственном в мире мимео с барабаном Бонго.
Все это волнует и восхищает меня, и я не хочу покидать Калифорнию снова. К сожалению, я получаю срочную телеграмму, призывающую меня на встречу в Вашингтоне. Это от мамаши Эйзенхауэр, имя мужа которой я забыл…
— Подожди минутку, — перебил я.
— Еще кое-что, — возразил Фип. — Я узнаю секрет от Джинн Фейн на конкурсе чаепития…
— Конкурс чаепития! — фыркнул я. — Да тебя там даже не было! Так случилось, что я был судьей на этом конкурсе вместе с Полом Андерсоном.
— Кто? Я никогда не слышал этого имени.
— Нет? — усмехнулся я. — И я полагаю, ты никогда не слышал о Бобе Сильверберге, Роге Филлипсе, Джо Гибсоне, Ричарде Мэтисоне и Ле Коуле и всех остальных. Не больше, чем они — или я — когда-либо слышали о тебе в Солаконе. Потому что тебя на самом деле не было. Не так ли?
— Конечно, я был там, — настаивал Левша Фип. — Может быть, ты не услышал об этом из-за того, что я использовал свой дурацкий псевдоним.
— Дурацкий псевдоним? — Спросил я. — Что это?
— Карл Брэндон, — сказал Левша Фип…
Теперь я редко бываю в Нью-Йорке, а когда все же бываю, Нью-Йорк добирается до меня. Слишком много движения, чересчур много путаницы, и очень много людей — это комбинация, которую я стараюсь избегать, насколько возможно.
Но эта поездка была необходима, и у меня не было выбора. Заранее зная, что мое настоящее деловое поручение займет добрую половину дня, я соответственно спланировал свой график, и устроил трехдневный отдых. Это обернулось хорошо — после необходимых скидок на задержку рейса, ожидания и поиска моего багажа, попыток поймать такси, отеля, где они испортили бронирование номера, и обычных осложнений, связанных с попыткой сделать прямой звонок Лонг-Ди Ранье домой, я обнаружил, что истратил первый день на сплошное ожидание.
На следующее утро все, что мне нужно было сделать, это позвонить и подтвердить свою деловую встречу, и снова моя оценка ситуации оказалась верной. После шести неверных номеров и одиннадцати звонков, во время которых я слушал музыку, прежде чем меня отключили, я, наконец, дозвонился до партнера и узнал от его секретаря, что он уехал на весь день. Но мне удалось назначить встречу на завтрашний день, так что прогресс был достигнут.
И, конечно же, на третий день, как я и надеялся, у меня состоялась встреча. Конечно, у меня было всего десять минут с человеком, к которому я пришел, — две минуты, если позволить ему говорить по телефону во время конференции, — но это все к лучшему. Это означало, что я все еще мог добраться до отеля, выписаться, взять такси до аэропорта и сесть на другой задержанный рейс, который доставит меня домой к полуночи — в конце концов, мое трехдневное путешествие не было напрасным, и человек, к которому я пришел за решением, озвучил мне определенное «может быть».
В результате я чувствовал себя довольно хорошо, когда вышел из офиса и спустился на лифте в вестибюль. Оказавшись там, я сделал глубокий вдох, положил одну руку на бумажник, сжал другую в кулак и приготовился пробиваться сквозь толпу, пока не добрался до улицы.
К счастью, помощь была под рукой. Все, что мне нужно было сделать, это идти позади двух адвокатов и профсоюзного чиновника, которые, очевидно, опаздывали на встречу с мафией. Когда они размахивали своими дипломатами, сбивая с ног множество препятствий, начиная от школьников и заканчивая маленькими старушками, я просто следовал по их стопам на пути к улицам города развлечений.
Я почти дошел до двери, когда увидел его.
На мгновение я моргнул. Все знают о дежавю, но это было смешно.
Или, скорее, он был смешон — этот высокий, худой человек стоял у дальней стены и отчаянно махал рукой. На нем были брюки в меловую полоску и клетчатый пиджак, который давно следовало выбросить. Он носил фетровую шляпу, которую уже много лет никто не надевал на человеческую голову, а его ботинки из кожи аллигатора были не из тех, что носят уважающие себя аллигаторы. Я снова моргнул, но, когда открыл глаза, он махал мне рукой и пробирался сквозь толпу. Ко мне.
— О нет! — пробормотал я. — Не может быть!
Это не могло быть, но было.
— Левша Фип!
Я выдохнула его имя, и он кивнул.
— Я узнал тебя в ту же минуту, как увидел, — он посмотрел на мой живот, потом на голову. — Там больше, а там меньше волос. Ты изменился не так сильно, как я ожидал.
— Но ты совсем не изменился, — пробормотал я. — Сколько времени прошло с нашей последней встречи?
— Кто считает? — усмехнулся Фип.
— Вопрос не в этом, — сказал я ему. — Я хочу знать, что ты здесь делаешь.
— Ищу тебя, — сказал он. — А вот и ты, такой же ловкий, как в тысяча девятьсот пятидесятом году.
— Ты действительно думал, что я буду там же после всех этих лет?
Фип пожал плечами.
— Разве я не всегда нахожу тебя где-нибудь поблизости от забегаловки Джека?
Я вздохнул.
— Если ты говоришь о ресторане, который здесь когда-то был, забудь о нем. Это здание снесли и вместо него возвели эту высотку.
— Что случилось с Джеком? — спросил Фип.
— Он умер несколько лет назад.
— Это таки случилось, — Фип покачал головой. — Я всегда предупреждал его не есть то, что он подает своим клиентам.
Пока мы говорили, толпа в вестибюле продолжала протискиваться мимо, подталкивая нас ближе к выходу.
— Послушай, — сказал я. — За углом есть еще один ресторан. И у меня к тебе миллион вопросов.
— Отлично, — сказал Фип. — Я поем, а ты наговоришься.
Взяв его под руку, я вывел его на улицу и повел вниз по улице в Ост-Индское заведение — «Дели». И именно там, после того, как мы проглотили две миски фирменного блюда, носорожьего карри, я, наконец, задал неизбежный вопрос.
— Тысяча девятьсот пятидесятый — это было очень давно. Где ты был с тех пор?
— Нигде. Я до сих пор живу в тысяча девятьсот пятидесятом.
— Но это невозможно! Я уставился на своего давно потерянного друга и нахмурился. С другой стороны, ты, безусловно, выглядишь точно так же, когда я в последний раз я видел тебя. Даже твоя одежда не изменилась.
— Только нижнее белье. Я меняю его каждую неделю, в дождь или солнце.
— Не обращай внимания на прогноз погоды. Если ты пробыл в тысяча девятьсот пятидесятом, то как попал сюда, в сегодняшний день?
— Путешествие во времени, — сказал Левша Фип.
Эхо его слов потрясло мою память.
— Верно, теперь я вспомнил. Разве ты не говорил мне что-то об использовании машины времени?
Официант принес нам печенье на десерт, и Фип снял шляпу, вероятно, из уважения к возрасту выпечки. Потом кивнул.
— Факт остается фактом, — сказал он. — Я совершил несколько путешествий на машине времени в прошлое, не говоря уж о будущем.
— Так ты утверждал. — Я покачал головой. — Но, честно говоря, я никогда тебе не верил. Путешествия во времени невозможны с научной точки зрения. Любое искусственное транспортное средство, способное развивать скорость, необходимую для движения вперед или назад во времени, будет уничтожено в тот момент, когда оно начнет двигаться. Попытки преодолеть силы энтропии достаточно, чтобы заставить такую машину развалиться хотя бы из-за трения.
Фип пожал плечами.
— Правда страннее трения, — сказал он. — И вот я здесь.
На это у меня не было ответа — только еще один вопрос.
— Но почему? — спросил я.
— Помнишь, что я говорил тебе насчет Сильвестра Скитча и Мордекая Митча. Это персонажи, которые посылали меня во времени раньше. И они знают, как это сделать, потому что они ученые.
— Совершенно верно. — Я кивнул. — Насколько я помню, их методы очень необычны.
— Оставь религию в покое, — сказал Фип. — И Скитч, и Митч — прирожденные атеисты. Но они управляют этим институтом, у которого есть много денег, чтобы финансировать эксперименты, чтобы узнать, как все устроено. Он финансируется той же благотворительной организацией, которая управляет обществом содействия преступности несовершеннолетних. Также они спонсируют эту большую кампанию по пожертвованию секс-трансплантатов бедным в других странах. Это называется «Гланды за морем».
Я нахмурился.
— Какое отношение все это имеет к тебе?
— Большое, — ответил Фип. — Я не живу в другой стране и мне не нужна пересадка пола, но я беден. Поэтому, когда Скитч и Митч сказали мне, что изобрели новую, улучшенную машину времени, я навострил уши. И когда они сказали, что им нужен кто-то, чтобы отправить машину в будущее, мое настроение поднялось. А когда мне предложили десять центов за каждый день путешествия во времени, я испытал искушение.
— Сколько же это в действительности вышло денег? — спросил я.
— Я не уверен, потому что считал руками. Но знаю, что число хорошо делится на пять пальцев.
— Значит, ты согласился? Ты был готов рисковать жизнью ради такой сделки?
— Конечно, нет, — усмехнулся Фип. — Я сказал им, что это очень опасно, и я не уйду, пока они не найдут лучшего предложения. Но потом они дали десять долларов чаевых, так как же я мог отказаться?
— Я все еще не понимаю, — сказал я. — Зачем этим двум деятелям понадобилось изобретать вторую машину времени, если одна у них уже была?
— Потому что эта новая, лучшая модель.
— И в чем разница?
— В новой машине появилось больше места для переноски вещей.
— Например?
— Например, того, за чем меня послали сюда. Именно поэтому я здесь — чтобы вернуть вещи из будущего, которые они могут получить. Как в 2000 году.
— Но ведь этот год еще не наступил.
— Это я узнаю, когда приеду, — вздохнул Фип. — Может быть, я и заблуждаюсь, но я уверен, что Скитч и Митч будут счастливы, если я принесу им то, о чем они просят.
— Например?
Фип достал из кармана пиджака блокнот.
— Мне дали список, а также деньги, чтобы купить нужные вещи.
Принесли наш чек за еду, и он схватил его прежде, чем я успел, качая головой.
— Ты двадцать три раза покупал нам еду, так что теперь моя очередь платить.
Он уставился на купюру. Если бы официант убирал со стола, он мог бы случайно заметить глаза Фипа, потому что они были размером с блюдца.
— Святой Толедо! — сказал он. — Пятнадцать баксов за карри? Доллар пятьдесят за чашку кофе?
Я пожал плечами.
— Времена меняются. Разве ты не слышал об инфляции?
— Конечно. Так надувают воздушные шары. — Он покачал головой. — Но Скитч и Митч — нет.
— Они не взрывают воздушные шары?
— Они не слышали об инфляции. — Фип вытащил бумажник и высыпал его содержимое на стол. — Посмотри, на что мне дали купить вещи! Триста долларов покроют мои расходы, как пластырь закрывает декольте Джейн Рассел.
— Не говори мне, что ты должен вернуть их обратно?
— Нет такого счастья, — вздохнул Фип. — Но цены — это ужасно.
— Чего хотят твои заказчики?
Фип просмотрел список.
— Для начала полдюжины книг. По три доллара за штуку — восемнадцать долларов за шесть.
— Восемнадцать долларов за одну, если повезет, — ответил я. — Трех баксов хватит только на один журнал.
Глаза Фипа расширились от блюдец до тарелок.
— Это только начало. Они также просят одежду, радио и один из тех больших телевизоров с двенадцатидюймовыми экранами и…
— Двадцать шесть дюймов, — поправил я его. — Ты можешь забрать один из ТВ примерно за сотню или около того. Также тебе надо раздобыть видеомагнитофон.
— Что?
Я описал ему, что такое видеокассета.
— Есть еще множество других новых вещей, которые их заинтересуют. Может быть, они хотели бы хорошее яблоко.
— Теперь ты играешь в моей лиге. — Фип облегченно вздохнул. — Яблоки они любят. И даже с учетом инфляции, о которой ты мне рассказываешь, я думаю, что смогу купить яблоко за десять центов.
— Заработай десять тысяч долларов, если получишь все необходимое и программное обеспечение.
— Десять тысяч только за фрукты? Глаза Фипа стали размером с тарелку… Что это еще за яблоко?
— Это компьютер.
— Ты хочешь сказать, что теперь здесь есть яблоки-счетные машины? С каких это пор яблоко умеет считать?
Я коротко объяснил ему, что такое компьютерные технологии, и что «Яблоко» это название одной из корпораций, и он кивнул.
— Ты прав. Скитч и Митч хотели бы компьютер, поскольку они забывчивы и всегда испытывают потребность в лишней памяти. Но как я могу приобрести такие предметы? — Он перебирал купюры. — Все, что у меня есть, это три сотни, может быть, двести пятьдесят после того, как я покончу с едой. И, как ты выразился, двести пятьдесят хлопушек не очень громко хлопают.
Я взглянул на часы.
— Хотел бы я помочь тебе, но через два часа мне нужно успеть на самолет домой.
— Ты больше не живешь на Манхэттене?
— Последние двадцать пять лет я пишу телевизионные и киносценарии на западном побережье.
— Как в Голливуде?
— Именно.
— Мне тоже нравится Голливуд, — кивнул Фип. — Я большой поклонник Джуди Гарланд и Джона Уэйн, и всех этих фильмов Энди Харди…
— Прости, — пробормотал я. — Дни Гарланд и Джона завершились, и Энди тоже не очень вынослив. Голливуд изменился.
— Возьми меня с собой, — сказал Фип.
— С какой стати?..
— Потому что я должен. Одна из вещей, которую Скитч и Митч хотят больше всего, чтобы я вернул фильм. Это в списке — смотри сам.
— Понимаю, но не совсем понимаю. Что можно сделать в Голливуде?
— Может быть, я смогу найти там работу.
— Но я думал, тебе не нравится работать.
— Только не говори мне, что Голливуд так сильно изменился, — сказал Фип. — Если ты получишь хорошую работу, тебе не придется работать. Он наклонился вперед, схватив меня за лацканы. — Кроме того, если я заработаю достаточно денег, то смогу купить материал, за которым меня сюда послали.
Я на мгновение задумался над его просьбой. В некотором роде это имело смысл, и, более того, это ничего не стоило бы мне, потому что я был на расходном счете.
— Ладно, — сказал я. — По старой памяти.
Левша Фип счастливо улыбнулся, его лицо резко контрастировало с суровым лицом официанта, когда он подошел забрать счет. Фип величественным жестом протянул ему нужную сумму и жестом велел мне встать. — Нечего рассиживаться. Сначала карри, теперь поспешим. Нужно попасть на самолет.
Пока мы обходили стол, официант пересчитал деньги и, нахмурившись, перехватил Фипа.
— А как насчет чаевых? — потребовал он.
— У меня есть для тебя кое что, — сказал ему Фип. — Пятая гонка в Хайалиа. Лошадь зовут «Несварение», что я, вероятно, получу от еды в этой трупной рыгаловке.
Мы вышли наружу. Очевидно, шел дождь, но теперь проблема заключалась в том, чтобы поймать такси. Наконец мы нашли одно и помчались к месту назначения со скоростью пять миль в час, не считая остановок для светофоров, пешеходов и объездов, чтобы избежать тел жертв грабителей, лежащих на улице, что, по словам таксиста, было очень плохо для шин.
Оказавшись в терминале, Фип был явно впечатлен его размерами.
— Где мы? — спросил он.
— Ла Гардиа.
Он покачал головой.
— Только не говори мне, что мэр Нью-Йорка теперь управляет аэропортом.
— Нет, это просто имя. Как Джон Кеннеди.
— Кто?
— Неважно. — Я протолкался к счетчику. — Я найду тебе место на этом рейсе.
Билетер критически взглянул на наряд Левшы Фипа.
— Багаж есть?
— Пятьдесят три штуки, — сказал Фип.
— Пятьдесят три?
— Колода карт и штопор.
Она помахал нам, и я улыбнулся. Все было как в старые добрые времена; я не слышал этого разговора уже много лет. Когда мы подошли к контрольно-пропускному пункту, охранник приказал:
— Пожалуйста, удалите все металлические предметы и положите их на конвейер.
Следуя моему примеру, Фип вытряхнул из карманов ключи и мелочь и прошел через ворота детектора. Поднялось жужжание, и охранник уставился на него.
— Что-то еще? — потребовал он. — Я сказал убрать все металлические предметы с вашего лица.
Фип покачал головой.
— Если ты думаешь, что я сниму свой бандаж здесь, на публике, ты сумасшедший.
Но охранник настоял на том, чтобы отвести Фипа к занавешенной кабинке, где он подтвердил свои права, и мы потеряли добрых три минуты, прежде чем получили разрешение.
— Почему он не верит мне на слово? — проворчал Фип. — Разве я не заслуживаю доверия?
— Неважно, — сказал я. — У нас осталась одна минута, чтобы успеть на самолет.
Удача была на нашей стороне, потому что мы сделали это. И удача продолжала сопутствовать нам, потому что мы отбыли с опозданием менее чем на сорок пять минут. Полет прошел гладко, и мой сосед, казалось, был доволен. Только где-то между нашим третьим коктейлем и Небраской меня осенила эта мысль.
— Эй! — сказал я. — А как насчет твоей машины времени?
Фип пожал плечами.
— Я прячу его в надежном месте. Тайник — лучший способ скрыть то, что вы не хотите, чтобы кто-то нашел.
— Жаль, что я забыл, — сказал я. — В противном случае мы могли бы воспользоваться твоей машиной и сэкономить время.
— Хорошо, — сказал он мне. — Машина времени не подает коктейли. Подмигнув, он поднял бокал. — У тебя соринка в глазу.
Когда мы прибыли в Международный аэропорт Лос-Анджелеса, в моих глазах не было соринок — только смог. Фип моргнул, когда мы вышли из терминала, и начал хрипеть.
— Что это в воздухе? — спросил он.
— Смог.
— Эта штука жесткая. — Он кашлянул. — Какое-то новое изобретение?
— Смог — это загрязнение воздуха. Это происходит из-за выхлопных газов автомобилей, заводского дыма. Ты когда-нибудь слышал о токсичных отходах?
— Нет, — ответил Фип. — Но в этом есть смысл. Кто хочет сохранить токсины?
Обнаружив свою машину на стоянке, я заплатил за нее служащему, затем выехал на автостраду. Мой спутник был явно впечатлен.
— Движение здесь еще хуже, чем в Нью-Йорке, — сказал он. — Почему на автостраде нет проезжей части?
— Это пустяки, — заверил я его. — Ты бы видел ее в часы пик.
— Почему сейчас так много водителей?
— Демографический взрыв, — сказал я.
Фип нахмурился.
— Я знаю, что много изменилось, но это смешно. Не говори мне, что люди теперь взрываются вместо того, чтобы родиться? — Он покачал головой. — Лично мне нравится старый добрый стиль. Что произошло с птицами и пчелами?
— Они не изменились, и люди тоже. У нас есть противозачаточные таблетки, но даже с пятидесятых годов население Земли почти удвоилось.
— Я забыл, что никто больше не погибает в войнах, так как Вторая Мировая война принесла мир во всем мире.
— Ошибаешься, — сказал я. — Сейчас идут войны в Африке, Азии, Афганистане, на Ближнем Востоке и в Центральной Америке, в ряде других мест. Мы сами воевали в Корее и Вьетнаме, хотя официально война не объявлялась, а людей просто убивали неофициально.
— Что стало со всем этим прогрессом, который нам обещали?
— О, прогресс есть, — заверил я его. — У нас везде появились атомные электростанции, даже если иногда они немного протекают. И у нас достаточно ядерного оружия, чтобы взорвать Землю сто раз.
— Одного раза достаточно, — сказал Фип. — Почему оружия делают больше?
— Вооружение — это большой бизнес. И большой бизнес означает больше работы для большего числа людей. Это означает, что у них больше денег, чтобы купить эту противозачаточную таблетку, только вместо этого они продолжают иметь больше детей.
Фип нахмурился.
— Скирчу и Митчу это не понравится, потому что они всегда говорят, что наука решает наши проблемы.
— Наука не так уж плоха, — заверил я его. — Сейчас мы занимаемся космическими технологиями. В 1969 году на Луну отправились люди.
— Исходя из того, как обстоят дела здесь, на земле, я их не виню, — сказал Фип. — Я удивлен, что все не полетели туда.
— Слишком дорого. Ты забываешь об инфляции.
— Я не забыл. Все, что я хочу, это найти работу и сделать достаточно, чтобы выполнить пункты из своего списка.
— Сейчас все, что мне нужно, — это немного отдохнуть, — сказал я ему. Мы съехали с автострады и зигзагами направились к моему маленькому дому в долине. Оказавшись внутри, я постелил постель в комнате для гостей и пожелал Фипу спокойной ночи.
— Спи спокойно, — посоветовал я. — Завтра в девять утра я должен быть в студии.
Не знаю, как он спал. Что касается меня, то я немедленно отключился и едва успел встать, чтобы послушать новости, когда мы торопливо позавтракали, поглощая радиорепортажи об изнасилованиях, убийствах, расовых беспорядках, эпидемиях и других обычных событиях вместе с нашими яйцами и беконом. Затем мы отправились на встречу.
— Это не займет много времени, — пообещал я. — А как только закончу, отвезу тебя в агентство по трудоустройству.
Подойдя к воротам студии, я показал свой пропуск офицеру безопасности.
— Погодите! — сказал он, глядя на моего пассажира. — Кто эта снежинка в смешном наряде?
Привыкнув к Фипу, я принимал его диковинный стиль как должное, но другие, очевидно, нет. Я нащупал логическое объяснение и нашел его.
— Он мой психиатр, — сказал я.
Охранник кивнул.
— Понятно, — сказал он, махнув нам рукой. Добравшись до своего места на парковке, я выбрался наружу.
— Вы, сэр, подождите здесь, — сказал Я Фипу. — Я ненадолго.
— Можно мне немного пройтись? Я никогда раньше не был в реальной голливудской студии, и это мой шанс.
— Оставайся на месте, — предупредил я. — Мне необходимо пойти на эту встречу, но тебе рисковать не следует.
Фип кивнул, и я умчался. Войдя в офис, я провел обычные полчаса, ожидая, пока секретарша дозвонится до секретаря моего продюсера. Но моя встреча имела большой успех, потому что оказалось, что продюсер забыл об этом и отправился на Бермуды, чтобы сделать короткометражку.
Потом я вернулся к машине.
— Поехали! — сказал я, но говорил сам с собой. Левша Фип исчез. Я с тревогой оглядел студийную улицу. Ее заполнял обычный набор бородатых молодых режиссеров, еще более молодых производителей в рваных джинсах Гуччи и хорошо одетых посыльных на моторных тележках, спешащих к своим перерывам на кофе. Но улица мне не помогла. В нарастающей панике я прошел мимо ряда звуковых сцен, затем завернул за угол перед внушительными административными зданиями. И именно там я заметил своего долговязого, давно потерянного друга.
— Эй! — закричал он. — Я ищу тебя! Почему ты оставил машину?
Фип улыбнулся.
— Я увидел великолепную девушку, которая выглядит как Ава Гарднер, поэтому пошел за ней и попросил ее автограф, только она оказалась уборщицей.
— Что это у тебя в руке? — спросил я. Ухмылка Фипа стала шире.
— Я связан контрактом.
— Контрактом? За что?
— Двадцать штук, — сказал он мне. — Четыре недели гарантии, "Играй или плати" плюс две тысячи в день за переработку.
— Где ты набрался всего этого языка?
— От моего агента.
Я сглотнул.
— С каких это пор у тебя есть агент?
— Когда я возвращался к машине, я столкнулся с этим персонажем, который бросился ко мне и сделал захват. Оказывается, он делает фильм ужасов под названием «Благодарение-7», потому что это продолжение шести других индеек на День благодарения.
— Ты снимаешься в фильме ужасов? — я моргнул. — Кого ты там играешь — какое-то новое чудовище?
Фип покачал головой.
— Оказывается, у них уже есть монстр. Но история разворачивается в сороковых годах, и они все еще ищут кого-то, чтобы заполнить вакансии персонажей. По сюжету, есть какой-то кекс, который убивает всех других жокеев, так что его лошадь будет иметь только всадника и остается в большой гонке. То есть этот оборотень…
— Твой агент?
— Мой агент не оборотень, — запротестовал Фип. — По крайней мере, я так не думаю, потому что он больше похож на барракуду.
— Тогда при чем тут он?
— Он зашел, когда проходил мимо, и услышал, как я заключаю сделку с директором по кастингу. На самом деле, я готов подписать контракт на сто долларов и бесплатный обед, когда он прибежит и объявит, что представляет меня. И через пять минут он заключил сделку.
— Невероятно, — пробормотала я. — Кто этот твой агент?
— Нифти Бизарро.
У меня отвисла челюсть.
— Теперь я в это верю. Бизарро — одно из лучших имен в кинобизнесе.
— Тогда я в деле, как Флинн! — Фип ликовал. — С двадцатью тысячами, для начала я могу взять в аренду Мерседес, и снять берлогу в Бел-Эйр.
— У Скитча и Митча? — спросил я.
— Кому они нужны? Я буду кинозвездой.
Я покачал головой.
— Хорошо, если ты так говоришь. А теперь вернемся к машине.
— Спасибо, но нет, — сказал мне Фип. — Бизарро отвезет меня в салон «Мерседеса» на своем лимузине. Он говорит, что если я хочу быть звездой, то не стоит тусоваться с маленькими людьми, такими как писатели.
Так оно и есть. Меньше чем за сутки Левша Фип превратился в голливудского актера. Я не мог этого понять, но выбора не было, и в последующие недели все, что я видел о Фипе, — это его имя в новостях. Он действительно был снят в фильме, который, несомненно, была в производстве — его роль увеличивалась — студия гастролировала с ним как с новой медийной личностью — его имя прокрадывалось в таблоиды — ходили слухи, что он может даже появиться на шоу Фила Донахью.
У меня были свои проблемы. Мой продюсер вернулся из своего долгого пребывания в Бермудах и заставил меня работать над переписыванием моего пересмотренного сценария, чтобы он больше походил на мой первоначальный первый проект. Левша Фип волновал меня меньше всего. Как-то вечером он неожиданно появился у моей двери. Я специально использую термин «неожиданно», потому что он начал стучать ровно в два часа ночи.
Я моргнул при виде знакомой фигуры в знакомом одеянии, но видеть — значит верить, а это был Фип, во плоти. Все, чего ему не хватало, — это улыбки.
— Приветствую тебя, дружище, пора отправляться.
— Что привело тебя сюда? — пробормотал я.
— Мерседес. Но завтра он вернется в демонстрационный зал — как только я вылезу из своего блокнота.
— Не говори мне, что ты потерял работу?
Фип покачал головой.
— Я выполнил свои обязательства, и они так счастливы, что предлагают мне еще более выгодный контракт для следующего продолжения. Бизарро говорит, что может дать мне четверть миллиона авансом плюс пять процентов от общей суммы. И он думает, что картина будет действительно очень хороша.
— Тогда к чему эта ночная миссия, прости за выражение?
— Я отказался от сделки, — сказал мне Фип. — Потому что с Голливудом покончено.
— Не понимаю.
— Значит, нас двое, — вздохнул Фип. — Фильмы должны быть большой обузой, и я не имею в виду то, как некоторые актеры одеваются за кадром. Вместо четырех недель я проработал тринадцать, что не является моим счастливым числом. Мы снимались сверхурочно, день и ночь, но то, что в конечном итоге получилось, просто ужасно. Мне показали картину на предварительном просмотре, и… я смог бы произвести лучший фильм даже из моих зубов.
— Будут и другие, — заверил я его. — Один глоток — не Капистрано.
— Я больше не могу глотать эту дрянь, — заявил Фип.
— Голливуд не такой, как в старые времена. Все, что я вижу в новых фильмах — это секс и насилие, или просто насильственный секс. Они делают на экране то, что я не буду делать за своей спиной.
— Но это хорошая жизнь, — сказал я. — Разве ты не хотел встретиться со звездами?
Фип снова вздохнул.
— Я познакомился с ними, но они не знают меня, потому что большинство из них с ума сходят от страха. Там, откуда я родом, ты предлагаешь друзьям выпить. Здесь тебе дают кокаин.
— И ты отказался?
Он кивнул.
— Я велел им засунуть его себе в нос.
— А как же твой "Мерседес" и большой дом в Бель-Эйре?
— Я считаю, что не имеет значения, на какой машине ты ездишь. Все равно придется бороться с движением, вдыхать выхлопные газы и лаять на парковку. Кроме того, слишком много угонщиков и слишком много копов, и я не знаю, что хуже.
— А дом?
— Ты когда-нибудь пробовал жить в четырнадцатикомнатной двухуровневой крысоловке? Полный рабочий день прислуги стоит больше, чем я зарабатываю. Если я пытаюсь следить за домом сам, я трачу два часа в день, просто включая все охранные сигнализации. Я не хочу вносить раздор в свою жизнь, делая маникюр на лужайке перед домом или придумывая, как приготовить хот-дог в одном из этих новомодных электронных устройств. И хочешь верь, хочешь нет, но в Бель-Эйре нет ни одного приличного гамбургера.
Он покачал головой.
— Нет, это не для меня, приятель. Я совершенно счастлив провести свой день в хорошем номере за шесть долларов с холодным пивом и горячей горничной.
— Тогда что ты собираешься делать?
— Для чего я здесь? Со всеми деньгами, которые я получил за эти дополнительные недели, у меня осталось почти сорок штук наличными. Это позволит купить предметы, которые Скитч и Митч просят меня доставить. И еще оставить достаточно, чтобы оплатить дорогу в Нью-Йорк и обратно.
— Хочешь, чтобы я пошел с тобой?
— Я знаю, что это большое одолжение, но мне нужна помощь. Как еще я могу найти все это?
За десять минут я все обдумал. Так случилось, что моя работа здесь была закончена, пока мой продюсер не нашел кого-то, кто мог читать последний черновик моей песни, не шевеля губами. И завтра этого не случится. Кроме того, меня интересовала одна вещь.
— Если я пойду с тобой, ты позволишь мне увидеть машину времени? — спросил я.
Фип быстро кивнул.
— Обещаю.
— Тогда договорились, — сказал я.
Наступило утро, и мы ушли. В аэропорту Фип купил нам билеты, и мы поспешили на проверку. Единственным его багажом был маленький рваный мешочек, и на этот раз, к моему удивлению, он прошел через ворота детектора, не вызвав предупреждающего гудка.
— Что случилось с твоим бандажом? — спросил я.
Прежде чем он успел ответить, раздался громкий звук — его сумка заскользила по конвейеру. По настоянию охранника Фип открыл ее и вытащил блестящий металлический предмет.
— Я помню, как мы проходили через охрану до того, как ты разозлился из-за того, что я его ношу, — сказал мне Фип. — На этот раз я его снимаю. Я лучше пойду без бандажа, чем разорву нашу дружбу.
Оказавшись в самолете, мы устроились на своих местах для взлета.
— Для чего эта проверка безопасности? — спросил он. — В мое время такого не было.
— Тогда у вас не было террористов, — сказал я.
— Террористы?
Пока мы выруливали на взлетную полосу и взлетали, я пытался объяснить, что такое терроризм и угон самолетов.
— В старые времена мы воровали только алкоголь, — пробормотал Фип. — Кто эти террористы и как они выглядят?
— Трудно сказать, обычно они носят лыжные маски.
— Ты хочешь сказать, что теперь люди стыдятся, когда узнают, что они катаются на лыжах?
— Террористы не катаются на лыжах. Они закладывают бомбы. Они грабят заложников. Они убивают пассажиров и членов экипажа.
Фип вздохнул.
— Думаю, прогресс остановить невозможно, — сказал он.
— Не унывай, — посоветовал я. — Ты здесь долго не пробудешь, так что наслаждайся поездкой. Мы в первом классе, напитки бесплатные, и у нас отличная компания.
Я посмотрел вперед на внушительную фигуру, занимающую переднее сиденье в салоне.
— Ты его знаешь? Разве это не тот парень, которого я вижу на всех этих жестоких военных фотографиях?
Я кивнул.
— Это стероид Станислауса. — Фип усмехнулся. — Правильно — польская колбаса!
Сначала я не узнаю его, потому что на нем рубашка. Он восхищенно уставился на стероида.
— Этот парень больше Хамбо, чем Рэмбо. Он набивает больше мешков для трупов, чем все остальные вместе взятые. Теперь я могу перестать беспокоиться о террористах.
Когда сработало предупреждение о ремне безопасности, Фип поднялся, сжимая свою сумку.
— Куда ты идешь? — спросил я.
— В туалет. Я получу больше удовольствия от полета, если снова надену свой бандаж.
Я смотрел, как он идет по проходу к туалету, на мгновение задержавшись, чтобы бросить оценивающий взгляд на стероида Станислауса. Потом открыл дверь туалета, шагнул внутрь — и отскочил назад, сверкающий бандаж болтался у него в руке. Повернувшись, он махнул бандажом стероиду.
— В туалете какой-то тип! — закричал он. — Надевает лыжную маску!
Но предупреждение пришло слишком поздно. Персонаж уже выходил из-за спины Фипа, лыжная маска закрывала его лицо. Стоя в проходе, он направил «УЗИ» на пассажиров первого класса.
— Стоять! — закричал он.
— Не обращай внимания на прогноз погоды, — сказал Фип. Он махнул веревкой стероиду. — Быстро, хватай его!
Стероид уставился на террориста и принял вызов. Затем, повернувшись, он наклонился и сделал несколько финтов под сиденьем. В этот момент одна из его неуклюжих ног высунулась в проход. Он врезался в колени Фипа, отбросив его назад. Пытаясь восстановить равновесие, Левша Фип врезался в человека в маске позади него, и двое мужчин рухнули на землю в вихре извивающихся конечностей. Когда конечности распутались, «УЗИ» заскользил по проходу, Фип сидел на террористе, и его бандаж был обернут вокруг шеи в лыжной маске в удушающей хватке.
— Подожди, приятель! — посоветовал Фип. — Прежде чем этот бандаж защемит тебе грыжу!
Я заметил, как мимо проскользнул «УЗИ».
— Пластик, — пробормотала я. — Так вот как он прошел через охрану.
Затем бортпроводники выскочили из салона туристического класса и заняли свои места. К тому времени, как мы приземлились в Нью-Йорке, порядок был восстановлен. Я не заметил, куда исчезло оружие, но террорист был под арестом, а на Фипе была повязка и довольная улыбка. А в терминале уже ждали репортеры, чтобы взять интервью у стероида Станислауса о героическом поимке вооруженного бандита.
— Ничего особенного, — заявил стероид со свойственной ему скромностью. — Я бы схватил его еще раньше, если бы у меня было время снять рубашку.
— Я скажу, что это пустяки, — прошептал я своему спутнику. — Ты заслуживаешь похвалы. Не дай славе уйти!
Фип пожал плечами.
— Гораздо важнее уехать, — сказал он. — Я не желаю огласки моих планов. Бежим отсюда, друг!.. надо поторопиться с покупками.
Мы делали покупки и останавливались только после того, как магазины закрылись на ночь и наши руки были полны.
— Где твоя машина времени? — спросил я.
Фип остановил такси, и мы забрались внутрь, таща пакеты и сумки.
— Публичная библиотека, — сказал он. Таксист нахмурился.
— Закрыта, — прорычал он.
— Как и положено твоему рту, — сказал ему Фип. — Не дергайся — просто езжай!
Когда мы покатились вперед, я покачал головой.
— Ты оставил машину времени в библиотеке?
— Почему бы и нет? Это лучшее место в городе, потому что никто не ходит брать книги, все просто смотрят телевизор.
Мы вышли из кабины прямо перед каменными львами у входа в библиотеку. Схватив свою долю свертков, я взглянул на Фипа.
— Куда теперь? Только не говори, что ты оставил машину времени у стойки.
— Она на крыше, — сказал он мне. — Думаю, это самое безопасное место.
Может, это и безопаснее, но не проще. Нам пришлось тащить наши покупки к задней части здания, и именно там я обнаружил, почему Фип купил огромный моток прочной веревки и крюк. К тому времени, как мы поднялись на крышу, я уже запыхался, но все еще испытывал любопытство. Взглянув на крышу, я покачала головой.
— Машина времени, — прохрипел я. — Где она?
Фип указал на что-то глубоко в тени за трубой. Я покачал головой. Машина времени? Это больше похож на одно из тех такси, что были сорок лет назад. Потом я уставился на него.
— Ты хочешь сказать, что на самом деле используешь такси как машину времени?
Фип пожал плечами.
— Почему бы и нет? Счетчик не работает.
Я пожал плечами в ответ.
— Это работает, — сказал Фип. — И здесь полно места для всех свертков. Давай, надо загружаться.
Подтащив наши пакеты к такси, мы заполнили заднее сиденье, пока Фип отмечал покупки в своем списке. Типичные предметы одежды и украшения пошли первыми — бейсболки, футболки, украшенные изображениями рок-звезд и порнографической графикой, мужские серьги, женские прозрачные бюстгальтеры и пластиковые розовые бигуди, которые носят при покупке предметов в магазинах высокой моды; беговые костюмы; и шейные браслеты, которые носят всякие неформалы. Затем появились портативные радиоприемники и телефоны, зуммеры на запястьях, предназначенные для того, чтобы напоминать людям о назначенных встречах всякий раз, когда они отправляются в широкие открытые пространства, чтобы уйти от забот цивилизации. Были здесь страховые и медицинские бланки, а также федеральные, государственные и муниципальные формы подоходного налога, а также формы, заполняемые при сообщении об автомобильных авариях, ограблениях и грабежах.
Не забыл Фип и о книгах. Он купил одну о криминальных политиках, другую о нечестных сотрудниках правоохранительных органов, третью о нечестных профсоюзных лидерах, третью о нечестных методах ведения бизнеса и нечестных домах отдыха для престарелых. Его шестой том был книгой здоровья, рассказывающей, как избежать стресса.
— Мы хорошо поработали, — пробормотал он. — Скитч и Митч будут счастливы. Вот пластик, из которого можно делать бомбы, а вот микросхемы для компьютерных запчастей, и вот ЛСД, который я купил на улице возле школы.
— Мы заполучили почти все новинки современности! У нас нет времени связываться со шпионом в правительстве и договариваться о ядерной боеголовке.
Он взглянул на переднюю панель кабины. Я отметил сложный набор инструментов на блестящей панели, заменившей старую приборную панель. Теперь я впервые полностью осознал, что это не мистификация; то, что я увидел, действительно могло быть рабочим механизмом устройства для перемещения во времени. Не имело значения, были ли элементы управления установлены в старом такси или преобразованном мусорном баке; машина была просто удобным транспортным средством, которое мчалось сквозь время и пространство со скоростью, которая бросала вызов гравитации, энтропии и всем известным законам физики.
В этом не было никакого смысла, как и в факте присутствия Левши здесь. И все же он был здесь, и через мгновение исчезнет. Как ни странно, я знал, что буду скучать по нему.
— Все готово? — спросил я. — Тогда пора прощаться. Но прежде чем ты отправишься, есть один вопрос, что я хотел задать с тех пор, как встретил тебя. Когда ты говоришь, почему всегда изъясняешься в настоящем времени?
— Почему бы и нет? — сказал Фип. — По-моему, настоящее довольно напряженное.
В некотором смысле это было странно. Даже такое путешествие в будущее, чтобы узнать, насколько запутанной стала жизнь, имело смысл, а возвращение в прошлое — еще больше.
— Думаю, я понял, — сказал я. — А теперь, когда ты готов отправиться…
— Почти.
— Почти?
Он кивнул.
— Есть еще кое-что, о чем меня просят Скектч и Митч. Они говорят мне, что хотят изучить человека из будущего. Поэтому я должен забрать кого-то с собой.
— Но где ты его найдешь?
— Я уже нашел его. — Фип ухмыльнулся, достал из кармана куртки пропавшее оружие террориста и направил на меня. — Гражданин, которого я забираю в прошлое, — это ты.
И он это сделал.
Известно, что американский писатель ужасов и фантастики Роберт Блох не служил в армии. Все свое время и силы он посвятил литературному и сценарному творчеству, работая над произведениями в самых разных жанрах.
Упорная работа принесла плоды. К 1945 году Блох начинает издавать собственные сборники произведений. Один из первых, «Seа-Kissed», выходит небольшой брошюрой в Великобритании. Но это только начало. Блоха приглашают в качестве сценариста в популярное радиошоу «Stay Tuned for Terror».
Продолжается плодотворное сотрудничество с другими авторами, особенно с Генри Каттнером. Блох издает рассказы в ставших уже привычными ему журналах типа «Weird Tales» и «Amazing Stories» не только под собственным именем, но и под псевдонимами, самый популярный из которых — Тарлтон Фиск.
Писатель продолжает совершенствоваться в темном жанре, попутно и успешно пробуя силы в научной фантастике, триллере, детективе и даже фэнтези. Результат — десятки коротких историй, снабженных фирменным «черным» юмором Блоха, который станет неизменной чертой стиля на протяжении всей его жизни и творчества.
Первая половина сороковых годов XX века потрясла человечество. Эхо Второй Мировой войны отзывалось везде, включая благополучную Америку. Блох, как многие его соотечественники, не мог не ощущать эту тревогу и неизвестность, что отразилось и на его творчестве.
Характерная деталь — многие рассказы автора периода 1942–1944 годов изобилуют отсылками к войне. В большинстве историй ощущается незримое присутствие угрозы, рока, предопределенность. Как бы ни старались персонажи этих историй, какие бы ни прилагали усилия, их участь уже решена.
В предлагаемом сборнике публикуются рассказы Роберта Блоха ранних лет, написанные в 1939, в 1942–1944 годах, большинство из которых переведены на русский язык впервые. Рассказы выстроены в хронологическом порядке вне принадлежности к сборникам.
Четвертый том получил название «Фатализм».
Узкое бледное лицо Люка Холланда подёргивалось в такт шагам, когда он медленно поднимался по лестнице. Он нёс поднос с бумажными салфетками, графинчиком портвейна и бокалом, загодя наполненным отравленным вином.
Люк получил яд, вымочив в воде листы липучки от мух; он прочёл про такую уловку в одной премудрой книге. Полиция никогда не догадается о совершённом преступлении. Некоторые люди — например, его дядя — считали Люка глупцом. Но нет, он умный и хитрый. Да, Люк Холланд мнил себя знатным хитрецом, а ещё предки даровали ему мозг, исковерканный целыми поколениями декадентов пуритан.
Потому-то хитрость Люка не шла ни в какое сравнение с суеверным страхом, обосновавшимся в его душе. Вот почему он задумал убить своего дядю Лайонела. Ведь Люк знал наверняка, что старик промышляет колдовством; в Библии, запрещающей подобные непотребства, однозначно говорилось, что колдун заслуживает смерти.
Кроме того, все свои немалые сбережения дядя в случае упокоения завещал племяннику, как единственному ныне здравствующему представителю рода. Получив богатое наследство, перестав зависеть от прихотей и капризов эксцентричного старика, Люк с радостью покинет этот странный неприветливый дом.
Как же он ненавидел дядю Лайонела! — ненавидел его белоснежное морщинистое лицо, его запавшие слезящиеся глаза, его тонкие синеватые губы. Но ещё больше он ненавидел лукавую улыбку на иссохшем лице, когда старый Лайонел заводил разговор о деньгах, которые унаследует Люк. Словно скверный старикан читал мысли племянника и насмехался над ним.
Люк тщательно всё продумал и решил, что настало время действовать. Отравленное вино дядя Лайонел выпьет в качестве своего обычного послеполуденного тонизирующего средства, а полиция не захочет возиться со смертью какого-то дряхлого старика, списав случившееся на сердечную недостаточность.
Ну и шутка! «В конце концов, — подумал Люк, — ответственность за практически любую смерть можно переложить на сердечную недостаточность». Довольно причудливое понятие. Он усмехнулся, поднимаясь по лестнице.
Весьма приятно снова чувствовать улыбку на губах. Здесь, в стенах мрачного дома, где он провёл целый год в ожидании смерти своего старого дяди, ему было не до веселья. Ибо Лайонел Холланд являлся приверженцем оккультизма и преуспел в постижении некоторых областей запретных знаний, которые лучше было бы оставить в покое. Восемь лет назад он ушёл из бизнеса по производству специй и отправился в длительное морское путешествие на Восток. Его первоначальные помыслы об отдыхе явно уступили место менее здравым идеям, так как он вернулся с кучей странно переплетённых дряхлых книг и с этим новым грызущим интересом к чёрным магическим искусствам. Он выбрал жизнь затворника и, всячески сторонясь человеческого общества, переехал в старый семейный дом, возвышающийся над обветшавшим великолепием набережной. Год назад он предложил племяннику должность секретаря, и это всё, что про него известно кому-либо в целом мире.
Даже для Люка Холланда многое оставалось тайной. Но постепенно его смутные подозрения переросли в навязчивый страх.
Дядя Лайонел был очень странным человеком. За год пребывания в его доме Люк редко виделся со своим работодателем, поскольку старик обитал на втором этаже, никогда не спускался вниз, а все комнаты наверху тщательно запирал. Обязанности секретаря преимущественно заключались в приготовлении скромной пищи, напоминании о времени приёма лекарств и выпроваживании незваных гостей. Кухонный лифт служил для доставки еды на второй этаж, переговорная труба предназначалась для нечастого общения, и у Люка оставалось достаточно свободного времени для размышлений.
Что этот выживший из ума старикан там делает? Что он там скрывает? Что за загадочные звуки долетают порой до ушей Люка из запертых комнат? По ночам со второго этажа доносилось громыхание резко открываемого окна, и слышалось размеренное пение, чуть приглушённое, но довольно звучное. Отупляющие монотонные литании терзали слух Люка, будто бьющие в сердце джунглей туземные барабаны. Его дядя молился, но не тем богам, которых знал племянник. Это были более архаичные и суровые боги; ибо кому, кроме Древних, приносят кровавые жертвы?
Однажды, получив письменный приказ, Люк приобрёл трёх прекрасных белых петухов и отправил их живыми наверх с немым слугой, приходящим по дядиному требованию. Тем вечером Люк никак не мог уснуть, тревожные мысли отгоняли сон, а в полночь его беспокойное бдение нарушил пронзительный клёкот заживо потрошёной птицы. Раздался тяжёлый удар мясницкого ножа, сопровождаемый предсмертным трепетом крыльев, затем на несколько минут воцарилась гнетущая тишина, а после послышался дядин голос, нараспев бормочущий нечестивую молитву. Окно на втором этаже с грохотом распахнулось.
На мгновение Люк решил, что воображение вздумало сыграть с ним злую шутку. Ибо он почуял в воздухе отвратное смешение запахов ладана, свежей крови и чего-то ещё.
Да, присутствовал чуждый дух, который нос не желал распознавать, а мозг не осмеливался. Это было зловоние падали, призванной принять кровавое подношение, и какое-то необъяснимое интуитивное чувство подсказало Люку, что призыв услышан и жертва принята.
Люк задрожал в своей постели, когда понял по звукам, исходящим сверху, что неизмеримо мощный магический ритуал ещё не окончен. Его потрясённый и ошеломлённый разум просто-напросто отказывался верить в то, что теперь вместо одного голоса звучало слитное пение сразу
И когда Люк почувствовал, как массивные брёвна, из которых сложен дом, надрывно стонут под чьей-то тяжёлой поступью, когда услышал замогильное завывание ветра, налетевшего из гавани и ворвавшегося в комнату на втором этаже через отворённое окно, то понял, чт
Чудовище необходимо убить…
Люк размышлял об этом до следующего вечера; до тех пор, пока сознание не погрузилось в пучину туманных сновидений, наполненных кошмарами.
Чудовище необходимо убить. Ведьм и колдунов надлежит уничтожить…
В полночь тяжёлый аромат ладана снова заполнил дом. Сон Люка потревожил скользящий пугающий шёпот, вязким потоком струящийся по потолку и стекающий вниз по стенам. Затем опять раздался неуклюжий топот огромных пяток или копыт. Люк сразу же вспомнил про открытое окно на втором этаже. Он, боясь даже пошевелиться, пролежал без сна до восхода солнца, наполнившего комнату светом и вернувшего способность здраво рассуждать.
Вот тогда-то Люк Холланд решился исполнить задуманное; он получил яд и устроил всё так, чтобы старик не смог вызвать к себе немого слугу. Разные мысли посещали Люка в это время. Он с неугасимой ненавистью думал о своём дяде; он с непрестанной тревогой размышлял над легендами Новой Англии[39], что слышал в детстве, над историями, повествующими о чародействе и о тошнотворных существах, являющихся извне на колдовской зов. Он с греховным вожделением грезил о том, как будет купаться в роскоши, получив огромное наследство; он с праведной набожностью помышлял о благочестии, которому предписано уничтожать ведьм и колдунов.
И теперь Люк поднимался по скрипучей лестнице с подносом в руках. Ну а в голове звучала озорная навязчивая мелодия; дивная запоминающаяся музыка, задорно звенящая в ритме биения пульса.
В венах бушевали и бурлили стремительные потоки уверенного восторга. Никогда Люк не чувствовал себя более энергичным, более сильным. Он уподобился Ангелу Смерти. Ноги двигались, сердце стучало, даже глаза моргали в темпе, заданном весёлым мотивчиком, пульсирующим в мозгу.
«Убей, убей, убей, убей его!»
Впервые за многие месяцы лицо Люка озарилось безмятежной и довольной улыбкой.
Большая чёрная дверь открылась, и Люк Холланд оказался в комнате. Его дядя восседал в кресле возле письменного стола. При виде племянника нитевидные губы старика растянулись в гостеприимной улыбке. Люк с трудом сдержался, чтобы не расхохотаться в ответ на эту приветливую гримасу.
Дядя не знал о назойливом мотивчике, засевшем в голове племянника; о причудливой мелодии, постоянно ускоряющейся и неумолимо стремящейся к кульминации.
Люк попытался ничем не выдать охватившей его упоительной восторженности. Он окинул взглядом просторную комнату, обставленную по моде пятидесятилетней давности — огромными креслами из красного дерева, громоздкими диванами и массивными столами. Вдоль стен, обитых высокими дубовыми панелями, доходящими до потолка, выстроились книжные стеллажи, величиной и возрастом соответствующие старомодным веяниям. В целом комната выглядела вполне обыденно, но за закрытыми дверями находились и другие. Возможно, в полумраке запертых комнат дядя скрывал каких-нибудь жутких тварей, подобно Люку, прячущему свою удивительную мелодию в самом надёжном из тайников мозга. А за спокойствием Лайонела Холланда вполне могло таиться умопомешательство.
Старик очень изменился за последний год. Его лицо избороздили глубокие морщины, разбегающиеся из уголков глаз сеточкой, будто нити паутины. Его тонкогубый рот сходствовал с чёрной щелью; с разрезом, сделанным скальпелем в беломраморной коже трупа. Его мертвенно-бледное лицо обрамляли густые пряди седых волос, ниспадающие на лоб. Люк почему-то решил, что его дядя схож лицом с каким-то давно почившим мумифицированным монгольским полководцем.
Старый Лайонел был облачён в чёрный халат, безвольно свисающий с худых опущенных плеч. Вышитая серебряными нитями серповидная луна сияла у него на груди. Казалось, это единственная искра жизни в облике старика, не считая его глаз.
Студёные и бездонные, словно воды полярных морей, они светились извечным пророческим всеведением. Встретившись с дядей взглядом, племянник почувствовал, как эти глаза, будто два магнита, каким-то сверхъестественным образом пытаются вытянуть все секреты его разума. Люк содрогнулся, подумав о том, что созерцали старческие очи в прошлые безлунные ночи.
Усилием воли племянник отвёл взгляд в сторону. Сейчас не время поддаваться панике, пришла пора действовать.
— Спасибо, Люк, — сказал дядя Лайонел. Его голос странно смутил племянника; казалось, что он доносится издалека — из какого-то бездонного колодца, скрытого сморщенными губами с трудом выговаривающими слова.
— Нет проблем, — ответил Люк, заставив себя вежливо улыбнуться.
— Ты был очень добр и снисходителен ко мне в последнее время, — спокойно продолжил старый затворник. Его вкрадчивый голос походил на убаюкивающее мурлыканье, но пытливые глаза неотрывно смотрели племяннику прямо в лицо: — Отходя в мир иной, я буду помнить твою добросердечность, а это случится очень скоро, как мне сказали.
— В скором времени я закончу свои эксперименты и буду готов уйти навсегда.
Люк, устроившись в кресле напротив, внимательно следил за рукой дяди Лайонела, возившейся с наполненным бокалом. Длинные худые пальцы дёргались, будто щупальца осьминога. Дядя «будет готов уйти навсегда» через минуту, как только осушит свой бокал. Совсем скоро Люк обретёт долгожданную свободу — свободу от стылых глаз, неизменно всматривающихся в его лицо.
— Ты так нетерпелив, мой мальчик, — произнёс старик. В его голосе звучала мрачная насмешка: — Боюсь, ты слишком порывист, слишком поспешен. Затевая что-либо против меня, ты должен десять раз подумать. Ведь тебе не избежать наказания, если попытаешься приблизить мой смертный час. Ты понимаешь, что мне известно много чего потаённого.
Он подозревает! Люк даже оробел. Но нет, дядя поднял бокал. Ещё три дюйма[40] и…
Рука, держащая бокал, замерла в воздухе.
— Ты болен? — спросил дядя, глядя на племянника в упор. — Ты бледнее трупа. В чём дело?
— Ничего, — пробормотал Люк. Неужели старый пень не будет пить?
— Вот! — Лайонел медленно повернулся в кресле и, протянув к низенькому столику, стоящему чуть позади, тонкую руку с синими прожилками вен, взял точно такой же пустой хрустальный бокал. — Выпей со мной портвейна, а то, чего доброго, грохнешься в обморок. Давай наливай, — распорядился он, видя замешательство Люка. Возможно, тут какая-то ловушка?
Но, налив себе портвейна из графинчика, Люк не заметил со стороны Лайонела попыток поменять бокалы местами. Оба поднесли к губам хрусталь, наполненный красным вином. Люк выпил всё до капли и только тогда понял, что дядя не сделал ни глоточка.
Страх насквозь пронзил сердце Люка. Он поспешно поставил бокал на место, воззрившись на дядю испуганными глазами. Старик неторопливо наклонил свой бокал и вылил отравленное вино на пол.
— Ты перерезал телефонный шнур, чтобы я не смог дозвониться до своего слуги, да? — обманчиво мягким голосом поинтересовался дядя. — Ты всерьёз полагал, что сможешь убить меня, Люк?
Колдун. Старик — настоящий колдун! Своим всевидящим взором он прочёл в глазах Люка все сокровенные тайны. Дядя Лайонел — истинный колдун, и вот тому очередное неоспоримое доказательство. Что-то из давно прочитанного всплыло в памяти племянника. «Не оставляй ведьму в живых…»
Люк попытался заговорить, но сквозь плотно сжатые губы прорвался лишь слабый сдавленный всхлип. В уголке его рта выступила капелька пенной слюны.
— Ты дурак, Люк. — Снисходительное презрение слышалось в дребезжащем голосе старика. — Ты суеверный надутый дурак, как и всё твоё племя. Только я, считавшийся в семье паршивой овцой, дерзнул избавиться от слабости в нашей крови. Кому-то свойственна гениальность, а кому-то деградация. Твои праведные предки были белыми овцами, скудоумно блеющими со своих соборных кафедр. Я — чёрная овца, и у меня хватило смелости познать, что любая из белых овец может быть возложена на жертвенный алтарь в обмен на великие тёмные дары. И теперь ты, последняя декадентская маленькая беленькая овечка, думаешь избавиться от меня.
Дядя Лайонел злорадно рассмеялся, и племянник понял, что старик взбешён до умопомрачения. Люк тоже злился, а ещё чувствовал, что с ним происходит что-то плохое; им внезапно овладел ледяной озноб, превращающий тело в неповоротливую глыбу льда, а в горле возникло болезненное ощущение игольчатого покалывания. Он ахнул:
— Ты отравил меня?!
— Я принял определённые меры предосторожности. Яд? Нет, ничего подобного; это не твой глупый трюк, а результат моих многолетних опытов по изучению природного механизма умирания. Знаешь, что такое столбняк, Люк?
Племянник молчал, с ужасом уставившись на своего дядю.
— Полагаю, что нет. Это состояние абсолютной неподвижности, характеризующееся затвердеванием мышц, как при
Сдавленное животное рычание вырвалось из горла Люка. На мгновение он перестал контролировать себя; перестал быть Люком Холландом, человеком XX-го века. Он превратился в фанатика-пуританина, искореняющего порочную грязь колдовства, проклятую Священным Писанием.
— Что ты за дьявол?! Ты смазал ядом стенки моего бокала! — хрипло выкрикнул он.
Люк в порыве ярости вскинул немеющие руки и бросился на дядю Лайонела.
В мозгу бился звенящий сумасшедший ритм. А когда пальцы Люка сомкнулись на шее перепуганного старика, звук сделался нестерпимо громким, рождая слова:
— Не оставляй ведьму в живых…
Всё растворилось в багровом тумане, и, казалось, нет ничего на свете, кроме его рук, очень медленно сжимающих горло дяди. Неимоверно трудно повелевать ими; заставлять их шевелиться вопреки подступающему холоду. Люк вложил все свои силы в то, чтобы как можно глубже погрузить негнущиеся пальцы в старческую дряблую плоть. До крайности неприятно ощущать мышечное онемение в коченеющих руках. К своему удивлению, Люк услышал собственный тихий безумный смех. Мысли спутались, дыхание сбилось, мелодия оборвалась…
Комната погрузилась в тишину. Единственным звуком был слабый скрип кресельных пружин, когда Люк бессознательно раскачивал взад-вперёд безжизненное тело своего дяди. За кровавой пеленой он не видел ни синюшной бледности морщинистого лица, ни выпученных потухших глаз. Он пытался вспомнить что-то очень важное, но память подводила его. Что-то связанное с чудовищным препаратом, вызывающим паралич. Что сказал дядя Лайонел? «…мышцы костенеют при жизни, а не после смерти. В итоге тело будет сковано полнейшим параличом». Конечности Люка полностью потеряли чувствительность, плоть промёрзла до костей, а горло терзала острая колющая боль.
Внезапно морок перед глазами рассеялся, и Люк уставился на свои руки, сжимающие изрытую морщинами шею. Он попытался ослабить хватку; убрать руки от мертвеца. И не получилось. Пальцы застыли точь-в-точь как при
Люк заскулил, словно раненая собака.
Спустя час Люк Холланд по-прежнему сидел, склонившись над убиенным стариком, среди теней, медленно выползающих из своих углов, будто из глубин мрачных пещер. Раз за разом он пытался разжать пальцы, замершие в удушающем захвате, но безуспешно. Они слишком глубоко погрузились в быстро остывающую плоть — десять белых звеньев ожерелья смерти.
Интересно, сколько он здесь сидит? Пять минут? Столетие? Боль в горле усилилась, а руки и ноги Люк едва ощущал.
Ему не высвободиться без помощи какого-либо инструмента. Внезапная мысль вселила в него надежду. Почему он не подумал об этом раньше? Нож освободил бы его пальцы.
Он попробовал встать, но тяжело рухнул на пол. Его ноги превратились в никчёмные ледышки. Хрипло дыша, он с трудом поднялся на колени, сжимая в руках своё чудовищное бремя. В пределах видимости ножей не было, а тратить драгоценное время на поиски он не стал.
Люк выполз в коридор, волоча мёртвого пленника своих рук. Он попытался спуститься по лестнице, но сразу же потерял равновесие и полетел вниз. Они скатились по ступенькам — один мёртвый, а второй полумёртвый. Люк чувствовал, как ядовитое зелье обречённости растекается по венам.
Управится ли он с ножом? Ноги бесполезны; руки в капкане неподвижности. И всё же остался рот; Люк мог бы сжать зубами рукоять ножа и высвободить пальцы.
Кровь залила лицо, но он умудрился вытащить из кухонного шкафа нужный ящик. Столовые приборы со звоном рассыпались по паркету. А вот и нож. Сейчас…
Люк несколько раз медленно перекатился по полу, пока губы не коснулись костяной рукояти ножа. Боль в горле утихла, но челюсти застыли, будто скованные вековым льдом…
Невозможно открыть рот! Челюсти слишком крепко сжаты! Мышцы затвердели! Рукоять насмешливо касалась губ, однако Люк был бессилен сжать её зубами. Поскуливая, он пытался поймать нож между плечом и щекой, но даже это оказалось неосуществимо. Волна безысходности захлестнула его…
Люк понял, что это конец. Он не мог покинуть дом, прикованный к наиглавнейшей улике своего преступления. Он не мог пить или есть. В сущности, он мёртв равным образом с трупом в онемевших руках. Ему показалось, что покойник ухмыльнулся, по достоинству оценив мрачную шутку.
Что сказал старый колдун? «В итоге тело будет сковано полнейшим параличом. Но не мозг, Люк. Ты сможешь всё видеть и слышать совершенно ясно, когда тебя станут укладывать в гроб».
Люк представил себе, что увидят полицейские ищейки, когда вломятся в дом. Два бездыханных тела в состоянии
— Нет! — булькнул Люк в отчаяние. — Нет!
Он на четвереньках пустился в обратный путь, а труп не отставал от него, будто преследующая по пятам беспощадная Немезида[41].
Каким-то невообразимым образом Люк Холланд сумел добраться до лестницы. Он не чувствовал боли от синяков и кровоточащих ссадин. Казалось, потребовалась целая вечность, чтобы вскарабкаться на второй этаж и доползти до комнаты дяди Лайонела, залитой сумрачным светом из распахнутого настежь окна.
Мёрзлые оковы практически лишили Люка свободы движения. Он еле-еле шевелился, а чудовищная ноша тяготила неподъёмным грузом. Очень медленно он достиг окна. У него остался последний шанс разорвать связь с мертвецом; последний способ покончить жизнь самоубийством и не быть похороненным заживо. Падение с высоты убьёт его. Он ещё сможет избежать изощрённой мести колдуна.
Люк, предвкушая скорую святую победу над чёрными магическими чарами, нашёл в себе силы кое-как подняться на ноги, прислонившись к стене, и взобраться на подоконник. Однако леденящая длань сжала его сердце, останавливая неровное биение. Через несколько мгновений от Люка останется только чистый разумом, заключённый в узилище мёртвого тела, если только он не сумеет вывалиться из окна. Он должен…
Последний раз он заглянул в остекленевшие глаза старика. Прошло белее шести часов с момента смерти, и трупное
На следующее утро полиция вышибла дверь в дом Лайонела Холланда и вторглась в комнату наверху. Там обнаружилось то, что привлекло внимание людей, собравшихся на набережной. Тело молодого человека болталось под окном второго этажа, а его руки, пребывая в состоянии трупного окоченения, крепко-накрепко вцепились в горло мёртвого старика, застрявшего в оконном проёме по причине аналогичного трупного окоченения.
Тайна этого преступления так и не была раскрыта, а гробовщик даже не желал говорить о том, какие методы он использовал для высвобождения пальцев Люка из смертельной хватки.
Через несколько дней состоялись скромные похороны, прошедшие по большей части тихо и достойно, как подобает одной из старейших семей в регионе. Но всё же приключился один короткий беспокойный инцидент, связанный с тем, что юный художник, который присутствовал на погребении, внезапно впал в истерику. Ибо он увидел, что покойный Люк Холланд открыл глаза за мгновение до того, как крышку гроба опустили на её законное место.
Уэйвелл Дарк поднес тяжелую винтовку к плечу. Его серые глаза выискивали цель. У подножия склона под бревенчатым домом, на берегу реки, группа туземцев готовила факелы, чтобы осветить каноэ на обратном пути. Через мрачный поток реки, на расстоянии добрых трехсот ярдов, на песчаной отмели лежали три толстых бревна. Дарк прицелился. Нахмурившись, он снял винтовку с плеча и посмотрел на заходящее солнце.
— Свет плохой, — пробормотал Мозер, поняв его взгляд.
Мозер сидел на ступеньках. Он был биологом, причем хорошим. При весе около двухсот пятидесяти фунтов он обладал добродушием, обычно свойственным толстякам. Сейчас он был не в духе. Он раздраженно пришлепнул комара, и крошечная камера, висевшая на кожаном шнурке у него на шее, подпрыгнула от этого движения.
— Надвигаются сумерки, — сказал он. — Свет плохой. И ты стреляешь вниз.
Дарк снова посмотрел на бревна. Он очень любил этого толстого биолога и был склонен понимать раздражение Мозера.
— Я попробую среднее, — сказал он и снова поднял винтовку.
Мускулы его широких предплечий напряглись. Смуглая щека мягко прижалась к прикладу. Ствол поднялся медленно, плавно, на мгновение застыл. Мозер заткнул уши пальцами. Винтовка взревела.
За рекой два бревна, замершие на песчаной отмели, ожили. Поднявшись на короткие передние лапы, они бросились в воду. Среднее бревно тоже поднялось и закружилось дюжиной фантастических кувырков. Затем, цепляясь передними лапами за песок, оно поползло в реку. На поверхности воды взорвался фонтан пены. «Бревно» перестало ползти. Его подхватило течение, и оно поплыло вместе с потоком желтоватым брюхом кверху.
— Это был хороший выстрел, — признался Мозер. — Если даже крокодил не смог двигаться после того, как в него попала тяжелая пуля, то это выстрел что надо. Пушка, которую тебе прислали из Штатов, весьма хороша. Но почему винтовка для слонов, Дарк? Зачем она тебе в этой стране?
Он махнул рукой в сторону джунглей, растянувшихся в теплой дымке под заходящим солнцем. Мозер только что прибыл с верховьев реки. Он совершал регулярные поездки в эту страну, собирая образцы для какого-то музея в Соединенных Штатах. Каждый раз, поднимаясь или спускаясь по реке, он останавливался у каучуковой плантации Дарка.
Дарк затих. Он был невысокого роста и не страдал избыточным весом, весь состоял из костей и твердых мышц. Он прибил несколько комаров, закурил сигарету и сквозь облако дыма произнес:
— У меня проблемы.
Мозер ждал продолжения. Когда его не последовало, биолог виновато замахал руками.
— Слушай, Дарк, я не пытаюсь совать нос не в свое дело. Твой бизнес — это твой бизнес. Но я не совсем новичок в этих джунглях, и, если ты в беде, я мог бы помочь. Правда я не пойму, как винтовка для охоты на слонов может помочь тебе решить проблемы.
— Животные, — сказал Дарк. — Животное.
— Чепуха! — Взорвался Мозер. — Животные! Это чепуха. Это Амазония. Здесь водятся ягуар, тапир… — он стал загибать пальцы.
— Здесь есть обезьяны, большие и маленькие. Но во всей Южной Америке нет ни одного животного, на которое охотились бы со слоновьей винтовкой. Ни носорогов, ни бегемотов, ни больших буйволов, ни слонов. Их просто здесь нет, мой друг.
— Да, — ответил Дарк. — Я знаю. Привет, Мерто. Что скажешь?
Бесшумный как ягуар, Мерто вышел из-за угла дома. Он был туземцем, но в его босых ногах умещалось добрых шесть футов два дюйма, и он был настоящим мужчиной.
— Барабаны, хозяин, — сказал он.
Дарк прислушался. Вдалеке, почти теряясь в тропической тишине, раздавался грохот говорящих барабанов.
— Что они говорят? — спросил Дарк. Он провел много лет в этих джунглях, но ни он, ни кто-либо из белых людей никогда не понимали значения барабанов.
— Они говорят о Клипуре, — ответил Мерто, не выказав никакого страха, хотя и немного выпрямился.
По лицу Дарка пробежала тень, но мгновенно исчезла.
— Как они говорят — о Клипуре?
— Говорят, идет Клипура.
— Это все, что они говорят?
— Они говорят, что боятся. Руки барабанщиков дрожат от страха.
Тень снова омрачила лицо Дарка. Он восседал в грубом кресле на веранде, положив ноги на перила. Его пальцы крепче сжали винтовку для охоты на слонов, лежавшую на ногах. Мерто наблюдал за ним. Когда хозяин не пожелал задавать дальнейшие вопросы, туземец повернулся и исчез за домом так же бесшумно, как и появился. Мозер хлопнул ладонями.
— Черт побери, Дарк, этот твой человек — лучший образец мужественности, который я когда-либо видел. В этих джунглях нет никого похожего на него. Я бы отдал свой правый глаз, чтобы узнать его генеалогию.
— Он чистокровный туземец, — ответил Дарк, тень все еще лежала на его лице. — Он из племени, которое собирает мой каучук. Ты их видел.
Мозер энергично кивнул.
— Он происходит от расы, люди которой ростом в среднем четыре с половиной фута и самые здоровые весят сто фунтов — когда времена хорошие и у них есть достаточно еды. Они чертовски напоминают пигмеев, твои сборщики каучука. Но Мерто — настоящий великан. Как случилось, что раса пигмеев породила гиганта?
— Тебе самому придется ответить на свой вопрос. Ты же биолог.
Мозер снова кивнул.
— Я могу ответить на него. Он урод и мутант. Природа, кажется, никогда не прекращает экспериментировать. Она всегда пытается улучшить виды. Мы знаем, как она это делает. Природа использует космические лучи, излучение радия и, возможно, дюжину других сил, о которых мы пока ничего не знаем, чтобы произвести изменения в зародышевой плазме, которая в свою очередь вызывает мутации и уродства. Обычно такие уроды — монстры, но иногда — и Мерто один из подобных случаев — они оказываются совершенными физическими образцами. Вот как работает эволюция в большом масштабе, в лаборатории природы. То же самое происходит и с растениями. Это твое новое каучуковое дерево, за которым ты так тщательно ухаживаешь, тоже мутация.
Биолог знал предмет досконально. Это была работа всей его жизни, и при малейшей возможности он говорил об этом без умолку. Он продолжал говорить. Дарк не слушал. Вдалеке ему слышался шепот барабанов. В доме он услышал, как человек по имени Клейтон, единственный помощник Дарка, собирает свои вещи. Внизу, на берегу реки, туземцы закончили готовить факелы и стали выжидающе смотреть на дом.
Испуганный чем-то скрывающимся в джунглях, тукан с верещанием перелетел через тропинку, которая вела от дома вниз к берегу реки. Глаза Дарка следили за полетом птицы. Его мысли блуждали где-то далеко.
Хлопнула дверь. Клейтон вышел, держа по сумке в каждой руке. Он был худой и желтоватый, с клочковатыми усами и песочными волосами. Здесь, в джунглях, он работал помощником Дарка три года. Клейтон поставил сумки и подошел к Дарку, чтобы пожать ему руку. Мозер наблюдал за ним.
— Извините, мистер Дарк, — сказал Клейтон.
— Забудь об этом. Ты делаешь то, что считаешь нужным. Я тебя не виню.
Клейтон, казалось, почувствовал облегчение.
— Очень мило, что вы так к этому отнеслись. Я действительно не хотел этого делать, но мне очень нужно уехать отсюда на полгода. Я вернусь после того, как отдохну, но, если останусь здесь еще на месяц — даже на неделю — я сломаюсь.
Его голос звучал хрипло в сгущающихся сумерках.
— Если бы я его не видел, — произнес голос, и слова прозвучали слегка порывисто. — Если бы я его не видел, то смог бы остаться. Но я видел это…
— Забудь, — сказал Дарк, хлопнув его по плечу. — Возвращайся к цивилизации и отдохни. С тобой все будет в порядке, как только ты выберешься из джунглей.
Он снова хлопнул своего бывшего помощника по плечу. Все еще извиняясь, Клейтон взял сумки и пошел по тропинке, ведущей к реке. Двое мужчин наблюдали за ним. Он исчез в тени на каноэ.
— Что с ним? — неожиданно спросил Мозер.
— Он видел это, — ответил Дарк.
— Какого черта ты говоришь?
— Клипура, — бесцветным голосом произнес Дарк. — Это. Клипура. Туземцы думают, что это демон джунглей.
— Демон джунглей! Что за ерунда? Ты сошел с ума, Дарк?
— Я его не видел. Но мои рабочие в это верят.
— Черт, они верят во что угодно! — взорвался биолог. — В каждом племени, в каждой деревне есть демон джунглей. Это же обычное суеверие. Результат попыток первобытного ума объяснить силы природы в терминах, понятных туземцам. Когда случается буря, они говорят, что ее вызвал демон. Если крокодил уносит одного из их детей, они утверждают, что его забрал речной демон. Если ты начнешь слушать туземцев, они заставят тебя поверить, что за каждым деревом скрывается демон. Ты же не хочешь сказать, что ты… скажи, поэтому ты принес сюда винтовку для слонов?
Дарк колебался.
— Ну да.
На мгновение воцарилась тишина. Затем биолог заговорил успокаивающе:
— Друг мой, тебе лучше самому вернуться к цивилизации и отдохнуть. Найди какого-нибудь хорошего врача и пройди тщательное обследование. Иногда эти тропические лихорадки убивают человека прежде, чем он осознает это.
— Клейтон видел его, — сказал Дарк словно оправдываясь.
— Клейтон достаточно умен, чтобы знать, когда надо показаться врачам.
— Он сказал, что оно было около семи футов ростом и все покрыто серой шерстью. Он сказал, что оно ходило на двух ногах и несло дубину. Оно было большое, так сказал Клейтон. Большое. Так что я достал винтовку для слонов, — закончил Дарк.
— Лихорадка, — поставил диагноз Мозер. — В этой стране не водится животных, отвечающих такому описанию. Ни в какой другой стране. Я знаю, как специалист.
— Возможно, речь не о животном. Возможно это демон.
— Хватит! Что за пустяки! Чепуха!
Слева в джунглях что-то хрюкнуло с низким сильным звуком. Темнота уже сгустилась. На лестнице в ночи вспыхнули факелы туземцев. Аборигены разговаривали, и их голоса поднимались вверх, как нежный шепот, звук, который внезапно затих.
С оружием в руке Дарк поднялся на ноги. Он сделал шаг, рывком распахнул дверь и прыгнул в дом. Мозер встал, сам не зная почему.
— Зачем ты ворвался? — спросил он.
Дверь снова захлопнулась.
— Я не врывался, — сказал Дарк. — Вот. Смотри.
Он сунул длинный фонарик в руки биолога.
— Клейтон! — резко крикнул он. — Клейтон. Берегись!
На тропинке кто-то пронзительно закричал. Один раз. Затем крик прервал звук тяжелого удара. Раздалось дикое, грубое бормотание, утробное хрюканье. Человек снова закричал, и этот звук отразил всю глубину ужаса, передав пронзительную дрожь невыразимой боли.
— Свет! — потребовал Дарк.
Но биолог уже использовал вспышку, метнув луч яркого сияния вниз по тропе. Что-то замаячило в пронзительном луче света. Выше любого мужчины, и шире трех. Неповоротливое, тяжелое, в одной руке оно держало дубину, в другой — человеческую руку.
Оно посмотрело вверх склона, выискивая источник света. Крошечные глазки блеснули в свете лампы.
— Стреляй! — прошептал Мозер.
— Не могу. Не вижу Клейтона. Туземцы внизу на линии огня, — ответил Дарк.
Он побежал по тропинке, держа в руках тяжелую винтовку. Мозер последовал за ним. Тварь видела, как они приближаются. Легко, словно ягуар, она спрыгнула с тропинки в густые заросли джунглей. Грянула винтовка Дарка. Это был поспешный выстрел, навскидку. Тяжелая пуля ударилась в дерево. Массивная туша рвалась сквозь кусты, сотрясая их. Дарк выстрелил из другого ствола, не найдя цели. Он стрелял вслепую.
Сквозь подлесок будто неслось торнадо. Пока Дарк заряжал новые патроны в винтовку, тварь ушла. Мозер держал фонарь, водя им по зеленому подлеску. Дарк поднял оружие, ища цель. Грохот, раздавшийся в подлеске, затих вдали.
Клейтон лежал на тропе. Он не пошевелился. Двое мужчин опустились на колени рядом с ним.
— Боже! — прошептал Мозер. — У него была рука на перевязи. Боже…
У Клейтона больше не было левой руки. Очевидно, сперва его ударили тяжелой дубиной. А потом схватили. Он закричал, а чудовище оторвало его левую руку по плечо. Кровь постепенно вытекала из ужасной раны, все медленнее и медленнее, пока кровотечение не остановилось совсем.
На пристани туземцы быстро спустили каноэ в воду и бешено поплыли вниз по течению.
— Клипура! — кричали они. — Клипура!
Барабаны начали бить с восходом солнца. Дарк, осторожно протирая винтовку чистой тряпицей, услышал звук тонкого скрежета, доносящийся сквозь рассвет. Он вынул тряпку из ружья, осмотрел стволы, захлопнул затвор и вопросительно посмотрел на Мерто.
Туземец натягивал лук, одной ногой упираясь в древко. Мускулы его загорелой спины напряглись, и веревка скользнула в выемку. Мерто провел большим пальцем по струне. Та зажужжала. Он взглянул на Дарка.
— Они твердят о Клипуре, — сказал он.
— Больше ничего?
Метро прищурился, повернув ухо к небу.
— Они боятся, — сказал он. — У них руки трясутся. Барабаны говорят глупо, потому что руки барабанщиков дрожат. Трудно понять, что это за глупые слова.
— Слушай внимательно.
Открыв рот, Мерто прислушался к частой дроби, пробегающей по утреннему небу.
— Они могут все вместе. Они хотят говорить-говорить.
— Они не говорят об уходе?
— Нет, хозяин. Ничего не говорится об уходе. Они могут все вместе и хотят говорить-говорить.
Дарк вздохнул с облегчением. Туземцы только напугались, но еще не убрались из страны. У него еще оставалось немного времени. Чтобы заполучить Клипуру, убить демона джунглей. Туземцы нервничали и были напуганы. Им нравился белый человек, но они боялись Клипуры. Как они его боялись! Ничто не могло заставить их остаться в этом месте надолго. Если они уйдут…
Он задумался об этом. Без помощи туземцев джунгли заполонили бы его новую плантацию каучуковых деревьев. Восемь лет он провел с этими новыми деревьями, работая с ними, нянчась с ними. Потом и кровью. Все будет впустую. Восемь лет впустую, если туземцы уйдут. Впустую, потому что джунгли породили зверя, который отпугнул его помощников. Новых работников он тоже получить не сможет, ведь разговоры о барабанах будут передаваться на сотни миль. Ни одно новое племя не придет сюда и не будет работать на плантации, оскверненной демоном.
— Проклятый Клипура! — бормотал он себе под нос.
Дверь дома открылась. На пороге стоял Мозер. Толстый биолог был одет в шорты цвета хаки. На нем был пробковый шлем. На кожаном ремешке у него на шее висел фотоаппарат. Оружия при нем не было.
— Боже, какая штука! — сказал он, увидев оружие Мерто.
— Да, это что-то хорошее, — сказал Дарк. Он резко сменил тему. — Мы должны вернуться к ночи. А пока чувствуй себя здесь как дома.
Мозер покачал головой.
— Кладовка забита под завязку, — сказал Дарк. — Извини, что ушел и оставил тебя в таком состоянии, но мне нужно кое-что сделать.
— Но ты же не уйдешь и не оставишь меня вот так, — ответил Мозер. — Я пойду с тобой.
— Нет.
— Конечно, да. Неужели ты думаешь, что я упущу такую возможность? Я тоже интересуюсь этим вашим демоном, но чисто из научного любопытства.
Дарк усмехнулся. Он решил, что ему действительно нравится этот биолог.
— Ну, если ты хочешь пойти со мной, я согласен. Но мы можем столкнуться с небольшой опасностью.
— Ну и что, дружище? Опасность подстерегает меня и здесь. Я могу подхватить лихорадку или еще какую-нибудь дрянь. Нет. Решительно, ты не оставишь меня.
Он спустился по ступенькам.
— Ладно, — сказал Дарк. — Где твое оружие?
Мозер укоризненно посмотрел на него.
— Когда у тебя есть винтовка для слонов, а у твоего парня шестифутовый лук, зачем мне оружие? Нет. Я буду охотиться с этим. — Он указал на камеру.
— Жаль, что у меня нет таких людей, как ты, чтобы они могли работать на моей каучуковой плантации, — одобрительно сказал Дарк. — Пойдем.
Мерто шел впереди. Начав с того места, где умер Клейтон, он углубился в джунгли. На тропинке виднелись следы — огромные бесформенные пятна. Они вели в зеленый подлесок. Мерто направился туда. Оборванные лианы, смятые растения отмечали тропу. Тяжелый монстр в спешке прошел этим путем. Пока Клипура спешил, Мерто не испытывал никаких затруднений. Но Клипура спустя какое-то расстояние оправился от испуга. Мерто шел все медленнее и медленнее, но всегда вперед. Дарк последовал за ним, держа винтовку наготове. Биолог замыкал шествие. Они прошли мимо места, где джунгли поредели. Здесь росли стройные, отстоящие друг от друга на равные промежутки деревья.
— Каучук, — гордо сказал Дарк. — Начало того, что когда-нибудь станет огромной плантацией.
Мозер огляделся по сторонам.
— Где твои работники? — с сомнением спросил он.
— Испугались, — ответил Дарк. Прислушавшись, он понял, что барабаны смолкли.
— Клипура пошел сюда, — сказал Мерто, ведя дальше.
Тропа выводила к деревне, где жили рабочие. В темноте тишина молчавших барабанов казалась зловещей.
— Мы остановимся на некоторое время в деревне, — сказал он.
Туземцы были здесь. Они встретили белых людей угрюмым молчанием.
— Кучка напуганных человечков, — прокомментировал Мозер.
— Скажи им, — сказал Дарк Мерто. — Скажи им, что им больше не нужно бояться. Скажи им, что я послал далеко в страну белых людей и получил большую пушку, чтобы уничтожить Клипуру. Скажи им, что мы ищем Клипуру, чтобы уничтожить его.
Мерто передал сообщение.
— Мы уничтожим демона джунглей, — гордо сказал он. — Посмотрите на новое оружие белого человека. С его помощью он уничтожит демона.
— Пушки не уничтожат демонов, — последовал запинающийся ответ. — Боги разгневаны, и они послали демона. Богам нужна жертва.
Кроме этого, они не разговаривали. Метро посмотрел на темноту.
— Это плохо, — прошептал он. — Они что-то планируют, не говорят, что. Они испугались. Хозяин должен убить Клипуру. Если Клипура не умрет, они не задержатся здесь надолго.
— Скажи им, что Клипура умрет еще до наступления ночи, — мрачно ответил Дарк.
Он повернулся и пошел обратно в джунгли. Мозер последовал за ним в сочувственном молчании. Биолог знал, как много для Дарка значит эта каучуковая плантация. Он также знал, на какой тонкой ниточке она висит.
Солнце клонилось к Западу, когда Мерто остановился. Они стояли на краю небольшой поляны, где земля начинала подниматься к холмам. След вел сюда. Мерто не стал выходить на поляну, а вдруг остановился на самом краю.
Дарк, стоявший в шаге позади него, тоже остановился.
— Он приближается, — сказал он. — Он здесь.
Напряженное молчание Мерто подсказало ему, что туземец что-то почувствовал. Возможно, он еще не видел этого, но почувствовал. Дарк выставил винтовку перед собой, не поднимая к плечу. За спиной он слышал, как Мозер пытается дышать спокойно. Биолог знал джунгли и понимал, когда нужно успокоиться.
Не было слышно ни звука. Стоял полдень, и воздух был спокоен. Животные устроили себе сиесту. Даже обезьяны не лопотали. Не кричала ни одна птица. Вокруг сгустились только липкая жара и молчаливый гнетущий воздух. Джунгли, казалось, стояли на цыпочках, прислушиваясь.
Глаза Дарка блуждали среди зеленой листвы. Маленькая поляна перед ними была пуста. Он ничего не видел. Мерто шевельнулся. Медленно, очень медленно Мерто пошевелил рукой, проводя по луку длинной стрелой с железным наконечником. Он не стал натягивать лук, а просто стоял в ожидании со стрелой на тетиве.
«Ему кажется, что он что-то видит, — подумал Дарк. — Он не уверен, но ему кажется, что он что-то видит».
Он шепнул:
— В чем дело?
Мерто медленно указал пальцем. Напрягая зрение, Дарк увидел что-то в тени деревьев на другой стороне поляны. Там был клубок зеленых листьев, но между листьями виднелось сероватое пятно. Сероватое! Это может быть кора дерева. А может и Клипура!
Дарк не был уверен. Поросячьи глазки могут следить за ними. Возможно, Клипура ждет их. Демон или животное, он был хитер. Он прятался у тропы, когда появился Клейтон. Возможно, точно так же он прячется на другой стороне поляны и ждет.
— Всади стрелу в серое пятно, — тихо сказал Дарк. — Если это ствол дерева, то ничего не произойдет. Если Клипура, стрела выманит его.
Темное лицо Мерто сверкнуло. Медленно, очень медленно он поднес наконечник стрелы к уху. Но не отпустил ее. Не хватило времени.
С кашляющим ворчанием что-то вырвалось с другой стороны поляны. Это был Клипура!
Дарк смутно сознавал, что Мерто выпустил стрелу. Он мельком увидел железный наконечник стрелы, несущейся через поляну. Стрела пролетела мимо. Рука Мерто дрогнула. Дарк понял, что сероватая масса — она казалась ему размером со слона — неслась через поляну. Дарк расставил ноги, находя твердую опору в листве.
— Отойди, Мерто, — прошипел он.
Это был приказ, в котором Мерто не нуждался. Он знал, что находится на линии огня. Кроме того, он видел то, что приближалось. Туземец отступил в сторону. Ему хотелось бежать. Он был туземцем, великолепным, но туземцем, со всеми страхами и суевериями первобытного человека. Мерто отчаянно хотелось бежать. Но его хозяин не бежал. И он не посмел. Он отступил в сторону, нашаривая рукой другую стрелу.
Дарк поднял винтовку. Чудовище было не более чем в тридцати ярдах от него. Сероватая масса преодолеет это расстояние за секунды, меньше чем за секунды. Дарк приставил приклад тяжелой винтовки к плечу, прижался щекой к прикладу, словно был на тренировке по стрельбе.
— Стреляй! — крикнул за спиной Мозер, после чего смущенно умолк.
«Один выстрел! — подумал Дарк. — Все что нужно».
Возникла мысль, что этот выстрел должен быть хорошим. Его каучуковая плантация зависела от одного выстрела. Восемь лет его жизни тоже, восемь лет в этом тропическом аду. Ему и в голову не приходило, что сама его жизнь висит на волоске.
Клипура оказался огромным. Он приближался, как скаковая лошадь. Дарк смутно подумал, что же это за зверь на самом деле. Чудовище было похоже на Кинг-Конга. Его глаза опустились вниз. Казалось, что Клипура вытянул руку, чтобы схватить конец оружейного ствола. Палец Дарка мягко нажал на спусковой крючок. Винтовка ударила по плечу. По джунглям пронесся гром.
Он увидел, как шерсть вздыбилась в том месте, куда попала пуля. Словно затрясся студень. Там, куда вошла пуля, образовывалось крошечное отверстие, а там, где вышла, — огромное. Такие пули обладали громадной сокрушительной силой, и Дарк не мог точно вспомнить, насколько громадной. Такие пули делали, чтобы свалить слона.
Дарк попытался прицелиться для второго выстрела. Ему казалось, что серая масса ныряет под линию видимости. Он попытался опустить ствол и все еще пытался выстрелить, когда понял, что тяжелая туша скользнула к его ногам и остановилась. Он посмотрел вниз. Клипура, этот демон джунглей лежал на земле, плечом к ногам Дарка. Туша содрогнулась, раз, другой, а потом затихла. Дарк автоматически щелкнул затвором винтовки, вставил новые патроны. Он знал, что скажет Мозер.
— Клянусь Богом! — говорил Мозер. — Я чертовски рад, что эта пушка предназначена для слонов.
Биолог шагнул вперед, вытирая пот со лба.
— Клянусь Богом! — повторил он. — Я рад, что это оружие такое убойное!
— Я тоже! — внезапно сказал Дарк, почувствовав слабость в коленях, и сел.
— Сейчас же! — сказал Мозер. — С твоего разрешения я сделаю несколько снимков этого зверя.
— Да, черт возьми, — ответил Дарк. — Фотографируй сколько хочешь.
Ему было все равно, что делает биолог. Он думал только о том, что Клипура мертв. Плевать, что это за зверь и откуда он взялся. Он был мертв. Теперь его рабочие вернутся к своим обязанностям, помогая ему сражаться с джунглями. Теперь он доказал им, что демона джунглей можно убить. Они больше не будут бояться и помогут ему на плантации. Он выиграл право на свою резину.
Эта мысль звучала песней в его голове, пока они возвращались домой. Он понял, что Мозер бормочет что-то о возможном происхождении убитого им существа, но не обратил никакого внимания на биолога. К черту все это. Главное, что его каучуковая плантация спасена. Он сделал крюк, чтобы еще раз взглянуть на растущие деревья.
Дарк подошел к тому месту, где джунгли поредели и стояли деревья. При взгляде на них Дарка охватило удушье. В горле застрял комок, зрение затуманилось. Рядом с ним Мозер внезапно замолчал. Биолог посмотрел на рощу. Мерто тоже. Оба, казалось, были ошеломлены.
Деревья по-прежнему находились там, но они больше не стояли прямо. Они лежали на земле. Все. Судя по щепкам, здесь поработали топорами.
Каждое каучуковое дерево было срублено. Их листья уже свернулись в лучах заходящего солнца.
Дарк сидел ночью на крыльце и шлепал комаров. Он мог наблюдать, как в доме Мозер возится с пленками, которые снял. Подле Дарка на ступеньках сидела унылая тень.
— Они не знают, — в десятый раз повторила тень. — Хозяин, они не знают. Они думают, что Клипуру послали боги. Они должны были принести жертву, чтобы снова сделать богов дружелюбными. Это должна быть большая жертва, потому что Клипура был большой. И они срубили деревья, принесли большую жертву богам.
Дарк ничего не ответил. Мысленно он проклинал туземцев, проклинал страхи, которые заставили их срубить его каучуковые деревья в жертву своим проклятым богам. Вот что было не так. Туземцы не могли понять, им нельзя было доверять. Для борьбы с джунглями нужны белые люди, те, кто не боятся ни богов, ни демонов, и смеются над опасностью.
Если бы он мог привести сюда белых людей! Если бы! Он мог бы начать все сначала. Деревья будут пересажены и ухожены. Появятся новые побеги, и они будут расти. Можно было бы заложить новую плантацию. На это уйдут годы и целое состояние. Но мир выиграет от каучука. Мир мог бы использовать это, его аппетит к резине был тем, чем он был. Но это будет стоить денег. Каждый доллар, который у него был, и каждый доллар, который он мог взять взаймы, уходил в эту рощу деревьев. Вложения принесли бы прибыль в другой год, если бы туземцы не сделали этого…
Он тихо выругался в темноте.
— Они не знают, — Мерто почти захныкал. — Они не понимают.
— Все в порядке, Мерто, — сказал Дарк. — Это не твоя вина, что твой народ боится демонов.
Мерто выпрямился.
— Сделаем новую плантацию, — сказал он. — Хозяин и Мерто. Вырастут новые деревья. Мои люди не помогают, но Мерто помогает. Мерто не боится. Мерто и хозяин вырастят новые деревья, еще раз порежут джунгли.
Дарк сглотнул.
— Ладно, Мерто. Нет, боюсь, что это не сработает. Нам нужен капитал. У нас его нет. — Он погрузился в молчание.
Мозер вышел наружу и сел на ступеньки. С преувеличенной медлительностью он закурил сигарету, прихлопывая комаров.
— Каково это — быть богатым? — спросил он.
— Я не знаю.
— А следовало бы, — продолжал биолог. — Ты сейчас, наверное, самый богатый человек во всей Бразилии.
— Прекрати эту чертову болтовню, — прорычал Дарк. — Прости, — извинился он секундой позже. — Я чувствую себя ужасно. Не хотел быть резким.
— Все в порядке, — сказал биолог. — Но ты же богач, дружище.
Внезапно наступила тишина. Дарк выпрямился в кресле.
— Какого черта ты несешь? — потребовал он.
— У меня все снимки затемнены, — ответил биолог. — Каждый проклятый кадр. Ни одной хорошей фотографии.
— Ну и что? Я потерял каучуковую плантацию, а ты хнычешь, потому что твои фотографии не удались.
— В том-то и дело, — невозмутимо ответил Мозер. — Вот почему ты богат.
— Да что ты городишь?
— Я говорю о твоих каучуковых деревьях. Они были мутацией. Я говорю о Мерто. Он — тоже мутация. Я говорю о Клипуре. Он был мутацией. Знаешь ли ты, к какому виду он принадлежал? Приматы. Он был просто обезьяной, которая не смогла остановиться в росте. Что-то случилось с его матерью до его рождения, и он рос и рос. Наконец, я говорю о своих снимках. Они затемнены. Это плохо.
— К чему ты клонишь?
— В итоге выходит слово «радий». Ты разместил свою каучуковую плантацию прямо в одной из лабораторий природы, прямо в том месте, где она создает новые виды. Твое новое каучуковое дерево, Мерто, Клипура, мои затемненные снимки — все это указывает на одну причину. Где-то здесь есть залежи урановой смолки. Мы прошли их сегодня, не зная об этом. Дарк, черт возьми, ты потерял каучуковую плантацию, но нашел то, что должно быть одним из богатейших месторождений радия в мире.
Дарк внезапно вскочил со стула. Он потряс биолога.
— Черт возьми, ты уверен?
Мозер оттолкнул его.
— Конечно, я уверен. Я не знаю точного места залежей, но мы сможем их найти. Черт возьми, как радий был впервые обнаружен? По затемненной фотопластинке! Вне всяких сомнений.
— Боже мой! — сказал Дарк.
Он сел. Радий. Он не сомневался, что биолог знает, о чем говорит. За радием белый человек точно явится в джунгли. Теперь он сможет нанять людей для пересадки своей каучуковой плантации. Радий. Радий породил каучуковые деревья, создал Мерто и Клипуру.
— Я как-то сказал, что хотел бы располагать такими людьми, как ты, чтобы ухаживать за моими каучуковыми деревьями, — неожиданно сказал Дарк. — А хотел бы ты быть моим партнером в открытии и разработке рудника радия?
— Считай, у тебя есть напарник, — ответил Мозер.
Говорящие барабаны верхней Амазонки все еще шепчут о танце двух сумасшедших белых людей в честь убийства Клипуры, демона джунглей. Они все еще твердят о демонах, мрачно шепчут о странных существах, бродящих по ночам. Они также говорят о многих белых людях, которые пришли позже, и о лязгающих машинах, которые они привезли с собой, в поисках еще одного демона, скрывающегося в земле. Белые люди сошли с ума, шепчут барабаны. Белые люди не боятся демонов и поэтому безумны.
Они также рассказывают о том, как два белых человека, убившие Клипуру, после того как спустились вниз по реке и привели с собой много других белых людей, которые искали демона в земле, отправились еще дальше вверх по реке, взяв с собой нежные побеги деревьев. Они рассказывают, как белые люди осторожно посадили побеги в землю и привели еще других белых людей, чтобы охранять их.
— Без сомнения, из этих деревьев вырастут демоны, — говорят барабаны, мудро шепча в ночи.
Туземцы обходят эти странные места стороной. Ни один белый человек не осмелится направить свою силу против демонов джунглей. Барабаны даже шепчут, не без причины, что эти два белых человека — сами демоны.
Если туземный гигант, который идет с двумя белыми людьми, направляя их, работая с ними, слышит разговор барабанов, он не подает никакого знака. В глубине души он знает, что его хозяева не демоны.
— Бесстрашные люди, — так называет он их. И гордится тем, что является другом людей, которые ничего не боятся, даже демонов.
— Это будет стоить тебе души, — прозвучал голос.
— Я знаю, — нетерпеливо произнёс маленький человечек.
— Ты готов к этому?
— Вполне, — ответил маленький человечек.
В наше время подобные диалоги крайне редки. Не у многих людей хватит смелости и знаний, чтобы решиться на такое. Но маленький человечек, невзирая на кажущуюся робость нрава, обладал как смелостью, так и знаниями.
Он даже не вздрогнул, услышав голос. Он даже не поёжился, ощутив за голосом потустороннее присутствие. Он стоял в центре затемнённой комнаты и смотрел на мерцающее красное свечение. Неуёмная алчность читалась на его лице, но страха не было и в помине.
— Давай покончим с этим, — потребовал он.
— Хорошо. — Голос зазвучал громче. — Чего же ты хочешь?
Маленький человечек чуть заметно усмехнулся.
— Я хочу никогда не погибать.
— Вечная жизнь? — эхом отозвался голос и затих на пару секунд. Затем продолжил: — Это, знаешь ли, единственная штука, которую я не могу тебе дать.
— Я не об этом прошу, — настаивал маленький человечек. — Я говорю, что хочу никогда не погибать. Полагаю, тут есть кое-какая разница.
— Возможно… Да, имеются некоторые различия. — Голос стал задумчивым. — Очень лукавые различия. Поэтому прими мои поздравления, ты на самом деле достоин комплимента.
Маленький человечек улыбнулся.
— Комплимент от тебя — это поистине комплимент. Что теперь скажешь о моём желании?
— Думаю, мы подпишем взаимовыгодный контракт, — решился голос. — Однако мне нужно прикинуть, как лучше всё устроить. Если я тебя правильно понимаю, ты хочешь освободиться от любой возможности погибнуть. От болезни и несчастного случая, от утопления и удушения, от голода и яда, от ножа и пули, от взрывчатого вещества и смертоносного газа.
— Правильно.
— Очень сложное соглашение, — прокомментировал голос. — Ты должен понять, я стараюсь делать всё возможное, чтобы угодить клиентам, но существуют серьёзные естественные ограничения — законы, я бы сказал, — которые должны неукоснительно соблюдаться.
— Послушай, я пошёл на всю эту суету не для того, чтобы выслушивать твои глупые оправдания. Сделка есть сделка. Либо ты можешь, либо не можешь.
— Я хочу заключить контракт, — ответил голос. — Я действительно этого хочу. Думаю, я бы наслаждался твоей душой. Она кажется мне совершенно уникальной. Ведь в тебе зреет зерно редкостного тёмного таланта.
— Тогда сделай это, — нахмурился маленький человечек. — Моё желание озвучено. И ты обязан каким-то образом обойти все преграды.
— Возможно… Однако имеют место определённые трудности. Я могу не позволить твоей душе покинуть тело в случае смертельного ранения или неизлечимой болезни, но не исключена вероятность того, что в дальнейшем ты останешься беспомощным калекой. Это же не твой вариант?
— Однозначно, нет.
— Видишь ли, имеется одна загвоздка. Я должен найти способ реабилитации твоего тела после травм несовместимых с жизнью, не так ли?
— Ты же доктор, — вздохнул маленький человечек. — Ты в этом больше понимаешь.
— Думаю, я мог бы давать тебе новое тело всякий раз при необходимости, — рассуждал голос.
— Меняться местами с другими людьми?
— Нет, конечно. Речь о твоём собственном теле. Например, тебе оторвёт голову, и ты сразу же появишься рядом с трупом точь-в-точь как новенький, нисколько не изменившись с сего момента. Тебе будет необходимо всего-навсего избавиться от старого тела. И больше никаких неудобств.
— Отлично придумано, — одобрительно кивнул маленький человечек. — Полагаю, такой вариант мне вполне подойдёт. Теперь я должен получить от тебя какой-либо талисман или оберег, дарующий силу воскрешения. Так ведь обычно бывает?
— В твоём случае это может оказаться опасным. Слишком легко потерять. Я мог бы наделить силой какой-нибудь предмет твоей одежды.
Голос умолк. У маленького человечка создалось впечатление, что его пристально разглядывают.
— Твои туфли, — наконец послышался голос. — Очень необычные. Лакированная кожа, верно?
— Боюсь, у меня не самый лучший вкус, — признался маленький человечек. — Что это за модный опрос?
— Ничего. Я прикидываю в уме… Да, я решил! Я дам тебе силу через туфли. Носи их, и ты не погибнешь.
— Великолепно, — усмехнулся маленький человечек в чёрных лакированных туфлях. — Я согласен. Полагаю, я должен подписать что-то, скрепляющее наш контракт?
— Да, Знак Завета, свидетельствующий о нашем союзе. У меня наличествует соответствующая книга. Взгляни на стол.
Красное свечение сделалось ярче, и на столе материализовалась книга, открытая на чистом страничном развороте. Маленький человечек шагнул вперёд, вынимая из кармана авторучку.
— Постой. — Голос остановил его. — Если не возражаешь, то немного крови было бы более приемлемо.
— Извини, — виновато улыбнулся маленький человечек. — Я просто не привык вот так подписывать.
Он отыскал булавку, уколол палец, а затем вписал кровью своё имя в книгу.
— Должен сказать, что ты не робкого десятка. Твоя рука даже не дрогнула, — одобрительно отметил голос.
Маленький человечек рассмеялся.
— С чего бы мне дрожать? Ведь я перехитрил тебя, знаешь ли?
— Что ты имеешь в виду? — насторожился голос.
— Если я никогда не погибну, то ты не получишь мою душу.
— На твоём месте я не был бы столь самоуверен, — проговорил голос. — Всякая обувь имеет свойство изнашиваться.
— Именно об этом я говорю. Думаешь, что ты такой хитроумный, да? Строишь из себя «тёмную лошадку». Но у меня припасён джокер. Моя обувь никогда не износится. Ведь всякий раз после гибели я буду появляться новёхоньким. И в
— Будь я благословен! — потрясённо вымолвил голос.
— Вряд ли, — прокомментировал маленький человечек. — Я провернул настолько выгодную сделку, что она превзошла все мои ожидания. Ну, прощай.
— До скорого свидания, — пробурчал голос.
— Навсегда, — настаивал маленький человечек.
— Увидим.
— Увидимся в церкви, — беззастенчиво заявил маленький человечек, давая понять, что разговор закончен.
Красное свечение угасло, и книга растворилась в воздухе.
Маленький человечек включил настольную лампу. Затем он раздвинул сомкнутые шторы и, сморщив нос от неприятного запаха серы, отворил окно, чтобы проветрить помещение. Высыпав содержимое трёх миниатюрных жаровен в пустой камин, он растоптал угольки. Далее, взяв в руки тряпку, он аккуратно стёр с пола пентаграмму, начертанную синим мелом, и лёгким ударом ноги расстелил ковёр, заблаговременно скатанный в рулон.
Приведя комнату в порядок, он плеснул себе виски и уселся в кресло возле камина. Улыбаясь, он негромко напевал популярную песенку.
Склонив голову, он посмотрел вниз на лакированные туфли. Его счастливая улыбка воссияла на чёрной гладкой кожаной поверхности.
Задумавшись, он пошевелил пальцами ног.
Внезапно он поднялся.
— Почему бы и нет? — усмехнулся он. — Выясню раз и навсегда. Кто не рискует, тот не побеждает.
Маленький человечек, глотнув виски, направился в ванную. Он остановился перед настенной полочкой с зеркальной дверкой.
Открыв дверку, он достал свою опасную бритву и высвободил острый стальной клинок.
— Туфли, делайте своё дело, — приказал он.
Поднеся лезвие к шее, маленький человечек подмигнул отражению в зеркале и перерезал себе горло.
— Номер с ванной, мистер? Конечно. Впишите имя и фамилию.
Администратор подал авторучку и регистрационный журнал.
Новый постоялец не захотел указывать подлинные данные, а предпочёл псевдоним сродни своему чувству юмора.
«Доктор Фауст[42]».
Не удосужившись взглянуть в журнал, администратор вызвал коридорного.
— 207-й для джентльмена.
Маленький человечек последовал за юношей, пошатывающимся под весом тяжёлого чемодана.
Оказавшись в номере, он выпроводил коридорного, наградив квотером[43], и запер дверь изнутри.
— Да, полагаю, дьявол был прав. Избавиться от тела — это единственное неудобство. На сей раз пусть будет самоубийство в отеле.
Маленький человечек, вытащив из кармана небольшой ключик, отпер чемодан и вывалил бездыханное тело на пол.
Он брезгливо поморщился при виде трупа. Безусловно, не самое приятное зрелище. Особенно с учётом того, что покойник с перерезанной глоткой чересчур похож на маленького человечка. Но в том-то и дело, что погиб не он.
Живой заставил себя внимательно осмотреть мёртвого. Глаза уловили детали. Каштановые волосы, нос с горбинкой, тонкогубый рот. Измятый серый костюм и гротескно прижатые к телу конечности свидетельствовали о том, что тело было втиснуто в нутро чемодана после наступления
Маленький человечек старался не глядеть на жуткий кровавый разрез. Он сосредоточил своё внимание на чёрных лакированных туфлях, идентичных тем, что были на его собственных ногах.
— Тяжёленькая ночка, — прошептал он, улыбнувшись через силу. — Продал душу. Совершил самоубийство. Тайком доставил тело в отель. Очень хлопотная ночка.
Так оно и было… Мгновение… и маленький человечек обнаружил, что стоит посередине комнаты, будто в ванной ничего не случилось. Всё произошедшее казалось ему игрой воображения. Пока он не открыл дверь ванной и не устремил взор на своего двойника, распластавшегося на залитой кровью напольной плитке.
Изумление смешалось с восторгом. Сработало! Более того, сработало так, что затмило самые заветные чаяния маленького человечка. Он не только возродился сразу же, но и в пятнадцати футах[44] от безжизненной копии!
Это полностью соответствовало его планам. Его намерениям…
Маленький человечек закурил сигарету. Здесь, в номере отеля, ему предстоит справиться с несколькими проблемами. Во-первых, придётся накупить кучу одежды, чтобы заполнить пустой чемодан. Во-вторых, необходимо подождать, пока не сойдёт
Ну, это всего лишь мелкие затруднения, которые не смогут помешать грандиозным замыслам.
А теперь спать. Завтра будет много дел. Маленький человечек выключил свет и растянулся на кровати. Он посмотрел на неподвижную фигуру, замершую на полу в нелепейшей позе. Лунный лучик высветил неживое молочно-белое лицо.
Погружаясь в безмятежный сон, маленький человечек бросил последний взгляд на это лицо. Комичное. Его собственное. И довольно заурядное. Ни намёка на непреклонную волю, на безудержную целеустремлённость. Ни следа маниакальности. Просто мёртвое лицо маленького человечка.
Постоялец уснул. В тусклом лунном свете чётко выделялись два белых пятна — лицо на полу и лицо на кровати. Вдобавок лакированные туфли сверкали серебром.
— Я же сказал, что если когда-нибудь увижу тебя вновь, то убью. — Голос Джадсона Коннорса казался ледяным. Он в гневе вскочил из-за стола.
— Иди к чёрту, — усмехнулся маленький человечек.
— Я предупредил тебя, когда узнал, что ты заигрываешь с моей молодой женой. И теперь ты пришёл сюда…
Маленький человечек расхохотался в лицо Коннорсу.
— А почему бы мне не прийти? Сильвия попросила меня об этом. Старый олух, разве ты не в курсе, что я частенько встречаюсь с ней тет-а-тет? Знаешь, мы всегда смеёмся до слёз над твоими угрозами и над тобой. Я и сейчас смеюсь!
Костлявая рука, дрожащая от всепоглощающей ненависти, метнулась к верхнему ящику стола. Пальцы обхватили рукоятку револьвера. Ствол поднялся, но несносный наглец продолжал невозмутимо заливаться смехом.
Старик всадил шесть пуль в маленького человечка. Тот опрокинулся на спину, и не успело смолкнуть эхо последнего выстрела, как жизнь упорхнула из тела.
Коннорс воззрился на застреленного обидчика. Почему-то старческие глаза отметили отдельные, казалось бы, незначительные частности. Например, небольшие красные капельки на блестящих туфлях. Почему покойный носил эти туфли? Ведь лакированная кожа вышла из моды.
И убийства были не в почёте.
Через тридцать секунд багровый туман ярости растаял перед взором Коннорса. Спустя ещё тридцать секунд к нему пришло понимание того, что он натворил.
Он забормотал себе под нос:
— Ты сам заставил меня учинить это, ты насмехался и дразнил меня, выводя из душевного равновесия. А что теперь? Я должен что-то сделать с твоим трупом. Печь? Никто не видел, как ты вошёл. Никто не знает, что ты здесь. Печь!
Тощий старик нагнулся, и его пальцы вцепились в воротник пиджака. Он поволок тело в подвал, хрипя не столько от напряжения, сколько от страха. Покойник в лакированных туфлях медленно исчез в дверном проёме.
А затем маленький человечек — живой и весёлый — вышел из-за шторы.
— Отлично! Абсолютно идеально! — ликовал он.
Такое вовек не забудется… Было обжигающе больно, когда пули впивались в плоть. Затем мгновение темноты. И в ту же секунду маленький человечек осознал, что твёрдо стоит на ногах возле окна. Из-за шторы он смотрел комедию, разыгрывающуюся в кабинете; наблюдал за тем, как старикан трясётся от ужаса. Сжечь труп в печи, да? Хорошая идея. Так оборвётся единственная путеводная ниточка, ведущая к почившему в отеле «доктору Фаусту». И пока Коннорс изволит копошиться внизу, здесь нисколечко не опасно.
Можно спокойно взять ключ и открыть сейф. Маленький человечек знал, что старый скупец припрятал четверть миллиона долларов в доме. Сильвия рассказала ему. Дорогая Сильвия! Не зря же он услаждал любовными ласками жену своего работодателя.
Теперь, когда он не может погибнуть, осуществить задуманное ограбление оказалось легче лёгкого. План был прост: довести Коннорса до состояния неукротимого неистовства и заставить его стрелять, а после опустошить сейф, пока дурень будет избавляться от мертвеца.
Плёвое дело. Вот и ключ. Маленький человечек нашёл его практически сразу. Он знал, что ключ хранится в верхнем ящике стола, где и револьвер.
А сейф? В библиотеке, конечно. Прямо через зал. Старикан сейчас внизу. Маленький человечек выбрал время с умом, когда слуг нет в доме. Вообще никаких помех.
Воспользоваться ключом, наполнить деньгами пакет, закрыть сейф, вернуть ключ на место — для этого вполне достаточно трёх минут.
Где-то в подвале несчастный рогоносец занят растопкой большущей печи. Ха! Даже интересно, выдержит ли его нервная система очередное потрясение, когда он вернётся и обнаружит, что обобран до нитки.
О, как прекрасно! Нет подозрений, нет преследования. Ни одному человеку в голову не придёт подозревать в краже того, кого сам же ранее прикончил.
Да, жизнь удалась.
Маленький человечек покинул поместье Коннорса, сел в свой автомобиль и помчался в центр города, где купил билет до Нью-Йорка.
— Поезд отходит через десять минут, — предупредил кассир.
Маленький человечек подошёл к чернокожему чистильщику обуви, расположившемуся около здания вокзала, и забрался в кресло.
— Пожалуйста, сделай так, чтобы они сияли, — попросил он.
Любуясь своими чёрными лакированными туфлями, он принялся весело насвистывать.
Маленький человечек лежал на своём спальном месте в купе пульмана[45], пока колёса бренчали по рельсам, передразнивая Реджинальда Гардинера[46].
Сон не шёл, но он не беспокоился. Зачем спать, когда в темноте можно просто лежать с закрытыми глазами и мечтать? Сбудутся ли эти грёзы, порождённые воображением?
Ничуть не важно, как представляет себе действительность кто-то ещё. Для маленького человечка окружающий мир — это просто устрица[47]. Его устрица.
Отныне он может владеть всем, чем только заблагорассудится. Целиком и полностью.
Он жизнерадостно улыбнулся. Четверть миллиона! Неплохое начало. Первый шаг сделан. Маленький человечек быстро пройдётся по денежным местам. Заставить кого-то убить его — это чудесный трюк; ловкий фокус, который сработает бессчётное количество раз. Конечно же, возможны и другие варианты.
Да, ещё будут иные гамбиты. Человек, который не может погибнуть, ценен сам по себе. Шпионаж и прочие секретные операции. Всегда найдётся выгодное дельце. Действительно. Миллионы долларов. И безграничная власть…
Маленький человечек подумал о мультяшном сериале.
Фантастика стала реальностью.
Коллеги по работе посмеивались над маленьким человечком, считая его душевнобольным. Называли его «чудаком». Думали, что он впустую тратит время на «оккультизм или какую-то полоумную религиозную чушь». Но он ждал. Выжидал. Изучал. Научился. Научился? Он умудрился дьявола перехитрить с этой обувной сделкой. Лакированные туфли. Человек в лакированных туфлях. Миллионер в лакированных туфлях. «У Лидера есть только одна эксцентричная черта. Независимо от стиля одежды, он упорно носит свои чёрные лакированные туфли, даже в случаях государственной важности…»
Маленький человечек улыбался своим радужным фантазиям, которые совсем скоро осуществятся. Ведь он вечен. Никогда не погибнет. Никакое оружие не сможет уничтожить его. Богатство. Туфли из лакированной кожи. Никто не получит его душу. Лакированная кожа…
— Я говорю тебе, что это парень из отеля.
Слова были подобны трезвонящему будильнику. Они эхом звучали в сознании маленького человечка, будто погребальный колокольный звон.
Он моментально открыл глаза. Голоса доносились из соседнего купе! Двое мужчин разговаривали вполголоса.
Маленький человечек сел, окутанный непроглядной темнотой, и напряг уши, обратившись в слух.
— Ты свихнулся. Тот парень перерезал себе горло.
— Я знаю! Какой-то там доктор Фауст. Но если это не тот парень, то уж точно его брат-близнец. Я присутствовал при осмотре трупа, а ещё у меня двадцатилетний стаж и прекрасная память на лица. Как только я увидел его в вагоне, то…
— Хорошо, — усмехнулся второй мужчина. — Замечательно. Но мы с сегодняшнего дня в отпуске, Стив. Не хочешь же ты…
— Плевать, — возразил первый. — Подойдём к нему и зададим несколько вопросов. Нам не помешает прояснить парочку неясностей.
Сердце маленького человечка колотилось в ритме стаккато. Это был подходящий аккомпанемент к скорости, с которой он одевался впотьмах, не зажигая свет, чтобы не разбудить спящего на соседнем месте пассажира.
— Надо убираться отсюда, — прошептал он и покинул купе. В дальнем конце вагона он столкнулся с сонным проводником.
— Эй, Джордж, когда следующая остановка? — осторожно осведомился он.
— О, мы остановимся примерно через два часа.
— Ох. Спасибо.
Два часа? Слишком долго. За это время детективы могут разоблачить его обман. Спрятаться в одном из купе? Опасно. Другие вагоны? Полицейские ищейки обнюхают всё вокруг. Начнут расспрашивать пассажиров и проводников. Кто-нибудь обязательно заметит и выдаст субъекта, находящегося под подозрением. Чёрт! Выхода нет.
Но ведь выход есть всегда!
Где бы ни спрятался маленький человечек, его найдут, если только не обнаружат мёртвым.
Вот и всё.
Нащупав в кармане опасную бритву, он прошёл в мужскую комнату.
Встав перед зеркалом, он улыбнулся и раскрыл бритву.
— Второй раз за три дня, — прошептал он. — Но меня не остановить.
Нет, никто не остановит его. Никто. Ни Бог, ни дьявол, ни человек. Он поднимется до недосягаемых высот; он станет хозяином жизни, ведь его хранит от гибели сила воскрешения.
Его улыбка стала шире, когда чарующие видения собственного величия вновь посетили его. Он недрогнувшей рукой приставил холодное лезвие к обнажённой шее.
Проводник вежливо постучал и открыл дверь.
— Послушайте, мистер…
Затем он увидел человека, лежащего в луже крови неподвижно, лишь голова слегка покачивалась в такт движению поезда.
Проводник уставился на счастливую улыбку, застывшую на бледном лице, и на глубокую резаную рану, пересекающую шею. Его взгляд скользнул по телу и остановился на ногах.
Что-то там вызвало у него особый интерес.
— Мёртв, — прошептал он. — Мёртв… А я как раз собирался сказать ему об ошибке, которую он ненароком совершил, перепутав свои туфли с обувью пассажира, спавшего на соседнем месте.
Почёсывая голову, проводник растерянно смотрел на мёртвого маленького человечка в коричневых лакированных туфлях.
— Позвольте задать вам вопрос, — сказал мой гость. — Вы бы отправились в ад за десять тысяч долларов?
— Брат, просто покажи мне деньги и скажи, когда отходит следующий поезд, — сказал я ему.
— Я серьезно.
Я откинулся на спинку стула и принялся изображать золотую рыбку, выкатив глаза с открытым ртом. У меня это неплохо получается. Но профессор Кит очень хорошо умел выглядеть серьезным. Слишком хорошо. Через минуту я закрыл рот.
— Подожди минутку, — сказал я. — У тебя же нет раздвоенных копыт. Ты не появился из облака дыма. Ты не сумасшедший, и не принимаешь наркотики. Ты профессор Филлипс Кит, заместитель директора Роклиннского Института. И ты предлагаешь мне десять тысяч долларов, чтобы я отправился в ад.
Пухлый коротышка с седеющими волосами поправил очки и улыбнулся. Он выглядел как добрый епископ, когда ответил:
— Я бы предпочел, чтобы в ад для меня отправились конкретно вы.
Я невольно перешел на уважительный тон.
— Это очень лестно с вашей стороны, я уверен. Но, профессор, возможно, вы могли бы объяснить свою просьбу немного подробнее, прежде чем я приму решение. Не каждый день получаешь такое предложение.
Пухлые пальцы протянули мне газетную вырезку.
— Прочитайте это.
НАУЧНЫЙ ИНСТИТУТ СТАНЕТ КОЛДОВСКИМ ЛОГОВОМ
«Всемирно известный Роклиннский институт будет преобразован в место встречи гоблинов и демонов, согласно планам Томаса М. Консидайна, богатого филантропа. Консидайн сделал пожертвование в размере 50 000 долларов для финансирования того, что он описывает как „научное исследование магии и колдовства“. Профессор Филлипс Кит сегодня объявил, что Роклиннский институт „всерьез рассматривает“ возможности проекта. Научная основа древней магии отнюдь не невероятна, заявил Кит, и такое исследование может дать ценные результаты. Торговцы черными кошками, сушеными жабами и любовными зельями, возможно, сочтут целесообразным подать заявку в институт в ближайшем будущем».
— Дешевая сенсация, — прокомментировал я, возвращая вырезку Киту. — Итак, какова же реальная история?
Кит поднялся.
— Почему бы вам не пойти со мной и не выяснить это самому? — спросил он.
— Не возражаю. — Я схватил шляпу и последовал за Китом к ожидавшей меня машине. Мы влились в поток машин, прежде чем я снова нарушил тишину.
— Значит, это не шутка, — задумчиво произнес я. — Это не просто рекламный трюк. Вы действительно занимаетесь чем-то подобным?
Глаза ученого за стеклами очков пронзительно смотрели на меня.
— Никогда в жизни я не был так серьезен, — заявил Кит. — Это я уговорил Томаса Консидайна сделать пожертвование. В течение многих лет я пытался экспериментировать в этом направлении.
Очень жаль, что об этой истории узнали в газетах, но отныне никакой огласки не будет. Никто не должен знать, что Роклиннский институт пытается воскрешать мертвых и вызывать демонов в самом центре Нью-Йорка.
Если я чему и научился в этой юдоли слез, так это тому, что нельзя говорить человеку, что он сумасшедший, когда у него имеется пятьдесят тысяч долларов. Особенно если он только что предложил вам десять из этих пятидесяти.
Поэтому все, что я сказал, было:
— Отлично. Но какое ко всему этому отношение имею я?
Кит улыбнулся, выруливая машину к стоянке.
— Все просто. Вы известны мне как автор так называемой фантастики ужасов. Поэтому я предположил, что вы более или менее знакомы с демонологией и колдовством.
— Верно, но я, конечно же, не верю в подобную чушь.
— Вот именно! Вы все еще не верите. Другими словами, вы — средний, скептически настроенный представитель общественности. Вот почему вас выбрали в качестве официального наблюдателя и историка наших начинаний. Вы знаете, что происходит, но не верите в это. Вам покажут. Другими словами, вас нанимают в качестве свидетеля.
— Вы имеете в виду, что заплатите десять тысяч долларов просто за то, чтобы я стоял и смотрел, как вы изображаете колдуна? Десять штук, чтобы посмотреть, как вы катаетесь на метле?
Кит рассмеялся.
— Вы слишком скептично настроены. Ну же. Думаю, вам нужен реальный пример.
Мы вошли в небоскреб, поднялись на частном лифте, быстро прошли по деловому внешнему вестибюлю просторного помещения Роклиннского института на этаже пентхауса. Кит повел меня по коридору к двери с табличкой «Личный кабинет», толкнул ее и пригласил внутрь. Обычно я ненавижу такие двери.
Я ненавижу заносчивость подобных апартаментов. Приватность!
Но если когда-либо дверь и заслуживала такой маркировки, то только эта. За ней скрывалась нагота.
Черное безумие, в комнате с бархатными драпировками.
Красное безумие: в мерцающих жаровнях из темных ниш подмигивают демонические глаза. Мы стояли в темной комнате, скрытой в самых верхних нишах современного небоскреба — темной комнате, пропахшей кровью, мускусом, гашишем и могильным тленом. Это была комната, словно вырванная из пятнадцатого века, комната, вырванная из древних грез. Правда, столы и стеллажи были современными, но они полнились забытыми кошмарами. Я посмотрел на первый стол рядом со мной, и случайный взгляд убедил меня в догадке.
На столе стояла стойка с пробирками, хоть и обычными, но помеченными таинственными надписями: «Кровь летучей мыши», «Корень мандрагоры», «Красавка», «Прах мумии».
«Трупный жир».
И еще хуже. Намного хуже.
В одном углу стояли блестящие новые холодильники, но они были забиты безымянными тушами. Рядом с небольшой жаровней стояли чаны, полные бурлящей воды. На длинной полке лежали алхимические инструменты. Банки с травами стояли среди флаконов с измельченными костями. Пол был испещрен пятиугольниками и знаками зодиака, нарисованными синим мелом, фосфоресцирующей краской и каким-то веществом, которое давало тусклый ржаво-красный цвет.
На одной стене висели книги, которые мне не понравились.
Свет мерцал на заплесневелых томах, видно когда-то прижатых к иссохшим грудям ведьм, на томах, что когда-то хватали костлявые, дрожащие когти давно умерших некромантов. На мгновение, когда железная дверь за нами закрылась, я остановился рядом с профессором Китом. На мгновение мои глаза пробежали по красному сиянию и черным теням этой комнаты. А потом что-то вынырнуло из мрака, что-то повернулось и побежало из темноты, что-то зашевелилось в белом безмолвии на полу. Я подпрыгнул на два фута.
— Познакомьтесь с доктором Россом, — сказал Кит.
— Улп! — прокомментировал я.
Овальное лицо доктора Росса повернулось ко мне. Тонкая рука метнулась вперед.
— Очень приятно, — сказал доктор Росс.
— Улп! — снова заявил я.
— Вы можете говорить только «Улп»? — спросил доктор Росс с некоторым любопытством.
— Ну, вы бы тоже так сказали, если бы вас затащили в комнату ужасов и на вас выскочил зомби, который оказался симпатичной девушкой…
Я остановился, не особо жалея, что замер на середине предложения. Потому что доктор Росс была удивительно привлекательной молодой леди. Ее светлые волосы не были испорчены какой-либо медицинской строгостью прически, а ее пикантные черты лица подчеркивала хорошая косметика. Даже белый хирургический халат не полностью скрывал черты лица, от которых у Уилла Хейза пошла бы пена изо рта, если бы он увидел ее в свитере.
— Благодарю вас, — сказала доктор Росс без всякого смущения. — И добро пожаловать в Роклиннский институт. Полагаю, вы интересуетесь колдовством?
— Если все ведьмы похожи на вас… — начал я, но Кит прервал меня.
— Лили Росс не Цирцея, вы же знаете, — заметил он, но глаза его блеснули. — И вас наняли не для того, чтобы раздавать комплименты. У нас есть над чем работать — это демон, которого нужно призвать сегодня днем.
И тут же это перестало быть забавным. Вот он я, в странной комнате на вершине небоскреба, попавший в руки двух сумасшедших, чья цель состояла в том, чтобы экспериментировать с черной магией, и теперь я должен стоять и смотреть, как они призывают демона. Это, мягко говоря, сбивало с толку. В волнении я отступил на шаг и наткнулся на что-то. Щелк! Я обернулся, посмотрел в ухмыляющееся лицо свисающего скелета и произнес свое привычное «Улп!». Я сразу же обрел голос.
— Профессор, послушайте, вы действительно всерьез думаете обо всем этом?
Кит достал из кармана пачку бумаг и положил их на стол рядом с перевернутым распятием, на котором висело насаженное на кол тело высохшей летучей мыши. Он достал авторучку и помахал мне рукой.
— Подпишите, — приказал он.
— Что это?
— Контракт. Нанимаю вас в качестве свидетеля в течение трех месяцев. Десять тысяч долларов. Пять сейчас, пять в конце наших экспериментов. Достаточно серьезное предложение?
— Очень. — Мои пальцы дрожали, когда я ставил подписи на обоих контрактах. Они буквально тряслись, когда профессор Кит протянул чек. Пять тысяч долларов, прямо сейчас! Это было довольно серьезно, без сомнения.
— Ну тогда, — Кит положил бумаги в карман, — мы готовы начинать, Лили?
— Все в порядке, профессор, — сказала девушка.
— Тогда нарисуй пентаграмму, — промурлыкал Кит. — В холодильнике ты найдешь кровь, еще свежую. Читай заклинание и зажигай огонь, моя дорогая. И не волнуйся — я буду держать тебя под прицелом револьверов. Если что-то пойдет не так, я буду стрелять на поражение.
С вежливой улыбкой Филлипс Кит вытащил из жилетной кобуры два пистолета и направил их в темноту занавешенной комнаты.
— Здесь серебряные пули, — объяснил профессор Кит. — Очень хорошее средство против вампиров, оборотней или упырей. Не знаю, насколько они эффективны против драконибуса, хотя…
— Что?
— Драконибус. Летающий ночной демон. Что-то вроде инкуба. Если аббат Ричальмус был прав. Мы используем его заклинание из «Liber Revelationum de Insidia et Versutiis Daemonum Adversus Homines», в котором говорится, что эти твари черные и чешуйчатые, выглядят вполне как люди, за исключением крыльев и клыков, но с низким уровнем интеллекта, как у элементалей. Если пули не сработают, всегда есть пентаграмма. Вы знаете, что это такое: пятиконечная звезда, два угла восходящие и один направленный вниз. Она олицетворяет дьявола, или козла шабаша.
— Вы с ума сошли? — я должен был это сказать.
— Смотрите сюда, — лицо Кита посуровело в красном свете. — Мы должны достичь взаимопонимания раз и навсегда. Я нисколько не возражаю против вашего скептицизма, но, пожалуйста, не сомневайтесь в моем здравомыслии или искренности.
— Но все это смешение науки и магии кажется слишком абсурдным.
— Но почему? — рявкнул Кит. — Вчерашняя магия — это сегодняшний научный факт. Колдуны вуду и средневековые алхимики пытались изгонять демонов. Сегодня психиатры пытаются вылечить безумие с помощью гипноза, внушения и шоковой терапии, почти таким же образом. Однажды алхимики попытались превратить неблагородные металлы в золото.
Сегодня эти усилия составляют основу научных исследований в том же направлении. Разве ученые не пытаются найти эликсир молодости в своих лабораториях, используя кровь животных и людей в своих экспериментах, как маги древности? Разве ученые не занимаются важными проблемами жизни и смерти — и не сохраняют куриные сердца и собачьи головы живыми, когда их отрывают от мертвых тел? Люди умирали за это на костре в прошлые века. Они погибли за то, что имели дело с теми самыми тайнами, которые мы, ученые, теперь открыто пытаемся исследовать. Говорю вам, наука — это колдовство, за исключением того, что в некоторых случаях древние волшебники могли быть более успешными.
— Вы хотите сказать, что верите в то, что тауматурги когда-то действительно воскрешали мертвых и призывали элементалей?
— Я имею в виду, что они пытались это сделать и вполне могли преуспеть. Я имею в виду, что в их теориях не было ничего плохого, но их методы были ошибочными. И на мой взгляд, современная наука может взять те же самые теории, применить соответствующие методы и добиться полного успеха. Вот что мы собираемся сделать.
— Но…
— Смотрите.
Я стал наблюдать. Стройная фигура Лили Росс соткала узор на дальней стороне черной комнаты. Пламя расцвело в ее пальцах, когда она склонилась над жаровнями в нишах и снова зажгла их угасающие огни. Из мешочка на поясе она высыпала мелкую пыль на угли. Огни вспыхнули — и стали уже не красные, а зеленые, синие и пурпурные. Калейдоскоп дьявольского света затопил огромную комнату. Красные языки поднимались от кончиков свечей и расплескались в темноте. Толстые свечи, похожие на пухлые пальцы гигантски раздутого трупа — жирные, словно вскормленные стройной белой жрицей.
Белая ведьма!
Она наклонилась и нарисовала на полу серебристый узор, пять светящихся точек которого были омыты алой жидкостью, вылитой из канистры.
— Кровь, — прошептал Кит. — Кровь второй группы.
— Второй?
— Естественно. Разве я не говорил вам, что мы используем современные научные методы в колдовстве? Давайте перейдем к делу. Колдовство в средние века было почти преступлением.
Алхимик считался шарлатаном. Некоторые волшебники околачивались при дворах мелких дворян или принцев, увлекаясь астрологией и хиромантией и заискивая перед своими покровителями, как придворные шуты. Они были откровенными позерами.
Другие напоминали современных простаков, вечно просящих денег, чтобы осуществить дикие планы превращения свинца в золото, найти секрет молодости или получить философский камень. Просто жулики.
К третьей группе относятся всякие мелкие дельцы, державшие магазинчики в переулках и продававшие фальшивые любовные зелья, также они обещали за небольшую плату накладывать порчу на врагов и пытались вылечить все болезни — от эпилепсии до сифилиса.
К этим самозванцам примешивались психопаты. Демономанты и дьяволептики, которые голышом плясали на вершинах холмов в Вальпургиеву ночь, утверждали, что летают на метлах на Луну или беседуют с мертвыми, и у них есть адские любовники.
Настоящая религиозная мания. Но кроме прочих всегда находились серьезные исследователи мантических искусств. По их записям — заклинаниям и формулам — мы и работаем.
Кит указал на книжные полки.
— Мне потребовались годы, чтобы собрать эту коллекцию.
Рукописи, пергаменты, отрывки из трактатов, секретные документы из каждой страны и каждого века. Большая его часть заперта в этих томах, называемых инкунабулами. Все собрание стоит небольшое состояние, и не зря.
— Но разве они не наполнены той же фальшивой тарабарщиной, что и все остальные? — возразил я. — Я читал кое-что из этого, и обычно тексты звучат довольно глупо.
— Верно. Но в них попадаются зерна истины. Это легко заметить. Некоторые из заклинаний оказываются известными фальсификациями; другие же являются подлинными.
— То есть если прочитать заклинание вслух, то оно способно вызвать упыря или призрака?
— Если вы правильно прочли, — ответил Кит. — Вот в чем суть.
Тут-то и вмешивается наука. Во многих случаях заклинание не было полностью произнесено из-за страха. В других случаях в заклинании определенным образом меняются слова, из-за несовершенных переводов или неправильного толкования средневековой латыни или греческого языка. Церковь сожгла столько подлинников, сколько удалось найти за прошедшие столетия. Нам пришлось потратить месяцы на подготовку — отделять подлинное от ложного, собирать фрагменты, изучать современные источники. Это была долгая работа для доктора Росса и меня, но теперь мы уверены в одном — у нас под рукой почти сто настоящих, подлинных заклинаний для вызова сверхъестественных сил. Если говорить правильно, то будут созданы соответствующие вибрации, как в обычной молитве, и на них ответят. Кроме того, некоторые из этих заклинаний требуют церемоний, таких как эта. Мы потратили приличную сумму на приобретение необходимых инструментов и материалов для наших экспериментов. Трудно купить руку славы или кровь бабуина; трудно обеспечить достаточное количество трупов. Это тоже ужасно — но очень важно.
Я пожал плечами.
— Ну а кровь второй группы?
— Просто иллюстрация нашей основательности. Мы собираемся атаковать сверхъестественное современными средствами.
Рассмотрим причины неудачи древних магов. Во-первых, как я уже говорил, многие из них были признаны шарлатанами. И серьезные исследователи часто получали неправильные переводы, как я уже продемонстрировал. Естественно, им не удавались магические приемы. Кроме того, им не хватало надлежащих материалов. Если заклинание требовало крови бабуина, им, возможно, пришлось бы использовать кровь обезьяны-резуса, например. Это портило смесь чисто химически.
Используя человеческую кровь, мы экспериментировали со всеми группами крови — потому что вполне может быть, что заклинание работает только с определенным химическим соединением. Это то, чего древние не знали.
Точно так же их часто обманывали мошенники. Возможно, они пытались сварить смесь, в которой присутствует растолченный в порошок рог единорога. Естественно, когда мы видим такой рецепт, то понимаем, что это подделка и выбрасываем его. Им не так повезло, и они снова потерпели неудачу.
Вот с чем вы имеете дело. Это может показаться вам фокусами, но является итогом прикладных научных исследований. Мы отсеяли заклинания, проверили наши формулы, собрали вместе только самые подлинные ингредиенты, и мы работаем методом проб и ошибок и современной логики. При таких условиях мы не можем потерпеть неудачу, если есть хоть какая-то истина в сверхъестественном знании, которое доминировало над всеми народами и всеми религиями с незапамятных времен.
Несомненно, в основе этой огромной массы легенд и теорий, которая старше любой другой религии, заложена некая истина.
Сегодня наука признает патологическое существование вампиров, оборотней и упырей — в случаях помешательства.
Наука признала сегодня многие практики, которые когда-то назывались колдовством. Теперь мы сделаем следующий шаг и выясним, были ли древние мудрее, чем мы думали. Мы восстановим — правильно — заклинания магов и колдунов.
Сегодня, используя кровь второй группы, мы инициируем руну Ричальмус, чтобы вызвать драконибуса. Доктор Росс нарисовала пентаграмму. Она поставила пять свечей на острия фигуры и накормила огонь тремя цветами. Теперь она прочтет заклинание на латыни в оригинале. Если условия воспроизведены правильно, мы скоро увидим истинного летающего демона ночи, которого так наглядно описывает добрый аббат. Может быть, мы захватим его и предложим миру наше живое доказательство.
— Вы сможете проделать это? — пробормотал я.
Кит улыбнулся.
— А почему бы и нет? Именно такие доказательства нам нужны, чтобы сбить с толку самодовольных скептиков, напыщенных снобов, которым доставляет удовольствие стыдить бедных старух на спиритических сеансах и высмеивать искренних учеников оккультизма. Ведь когда Том Консидайн вкладывал деньги в это предприятие, он смеялся надо мной! Интересно, что бы он сказал, если бы я послал драконибуса в офис в упаковочном ящике.
Кит усмехнулся и указал на потолок.
— Конечно, если эта штука действительно появится и будет опасна. У меня есть серебряные пули, чтобы остановить его. Но я бы предпочел взять тварь живьем. Научными средствами.
Я проследил за его указательным пальцем. Под потолком на цепях висел квадратный лист прозрачного стекла. Он висел прямо над тем местом, где на полу мерцала пентаграмма.
— Обратите внимание на рычаг у двери, — сказал Кит. — Поверните его, и стеклянная клетка упадет вниз. По размерам подходит идеально.
— Но ваш демон наверняка вырвался бы из нее сразу же, — сказал я, стыдясь даже самого этого слова.
— Не от этого, — заверил меня Кит. — Там есть отталкивающие кресты, воткнутые в само стекло, в том числе и анх. Трубки со святой водой размещены в обшивке по бокам. Кроме того, это небьющееся стекло, для дополнительной предосторожности, и есть небольшая трубка наверху, которая проходит внутрь. Она пропускает воздух — и также способна пропускать достаточно монооксида, чтобы превратить эту стеклянную клетку в смертельную газовую камеру в течение тридцати секунд. Так что, если что-то появится, просто потяните за этот рычаг.
Все было предусмотрено. Я стоял в темной комнате, пока Белая ведьма плела свое заклинание, и слушал, как волшебник учит меня тонкому искусству ловли демонов. Если бы не чек на пять тысяч долларов в моем кармане, я бы ушел оттуда. Не потому, что это было глупо. Потому что это было серьезно.
Слишком серьезно. Кит говорил дико, но убежденно. Он был профессором Филлипсом Китом, заместителем директора признанного научного института. Он был известным ученым и специалистом, а не сумасшедшим чудаком. Я чувствовал, что Лили Росс не дура, и проделывая все манипуляции она не хихикала, прикрыв рот рукой. Она занималась своими приготовлениями, как опытный научный ассистент. Или ведьма.
Колдовство! Черное искусство из легенд, отвратительный шепот, пронизывающий всю человеческую историю. Сатанизм, Черная месса, торговля с мертвыми и хозяевами мертвых. Здесь, в этой комнате, слышалась вонь могилы, горели свечи с трупным жиром и пламя, мерцавшее синим светом, зеленоватой синевой, пурпурной бледностью. Кровь стекала по древнему символу на полу. Тишина и темнота, а теперь еще и шорох, с каким Лили Росс взяла желтый пергамент в руку и шагнула к свету голубой жаровни. Она стояла там, застывшая и статная, светловолосая служанка зла. Ее овальное лицо было погружено в темноту, когда ее красные губы произнесли первые слоги, нарушившие полную тишину. Лицо Кита выглядело пухлым и обычным в ярком свете, но глаза сияли фанатичным рвением пуританского колдуна. Пот выступил у меня на лбу.
— Вы бы отправились в ад за десять тысяч долларов?
Здесь, в этой башне небоскреба, я был ближе к аду, чем в недрах земли. Здесь сиял магический круг, были ведьма, колдун.
Здесь был источник, связь между человеком и тайной. Лили Росс произнесла первые предложения заклинания. Я подумал, что ее рот был алым цветком, источающим порчу. Я думал, что ее губы были раем, но ее голос был адом. Я увидел красивую молодую девушку и услышал сухое карканье старухи. Это невозможно объяснить. В ее тоне не было ничего плохого, ровно то, что она произносила. Слова были латинскими, но они казались не столько словами, сколько звуками, и не столько звуками, сколько вибрациями. Не ученая латынь. Не слова с внутренним значением. Не слова, произнесенные как предложения. Просто специально созданные звуки. Злой умысел. Я знал это, так же хорошо, как и свое собственное существование.
Лили Росс читала заклинание, и я впервые понял, что оно означает. Это был призыв к демону. Это было своеобразное использование человеческого языка для создания определенных вибраций, определенных сил, которые касались или воздействовали на другие миры. Звуковые волны, идущие через плоскости и углы существования, командующие и направляющие. Звуковые волны разбивающие стекла в современных лабораториях. Звуковые волны разрушающие здания, если они правильно направлены по объему и интенсивности. Эти же звуки, наверное, напоминали дьявольские арфы, что звучат в аду, и способны достучаться до его обитателей, чтобы призвать сюда. Голос девушки был всего лишь инструментом. Бессмысленный гул поднимался почти бесконтрольно.
Теперь я знал, какая истина скрывается в силе слова. Слово, используемое в молитве, и слово, используемое в черном призыве. Глубина смешалась с темнотой. Чернота странно смешивалась с зеленым, фиолетовым, синим пламенем.
Пентаграмма превратилась в извивающуюся фосфоресцирующую змею, раскачивающуюся среди зеленых, фиолетовых и синих огненных слов. Тени гудели. Девушка горела и мерцала.
Внезапно началась пульсация. Она сотрясала стены, вознеслась вместе со словами, которые произнесла девушка, смешалась с ними, затем появилась сильнее, торжествуя. Из жаровен внезапно поднялся дым, когда сильный ветер наполнил комнату. Я задрожал перед ледяным порывом, который не был воздухом — задрожал, как будто зубная дрель прошлась через мои нервы. Я посмотрел как сквозь воду на мерцающую стройную фигуру, скользящую серебряную линию на полу, извивающуюся спираль цветных огней. А потом вспыхнул свет, поднялся рев, голос зазвучал на одной-единственной ноте.
— Проснитесь!
Кто-то тряс меня. Это был Кит. Рев медленно затих.
— Вы на ногах, приятель!
Я огляделся вокруг. Мерцание исчезло. Никакого ветра.
Никакого шума. Лили Росс — девушка, а не ведьма — стояла в удрученном молчании.
Кит нахмурился.
— Мы потерпели неудачу.
— Но я что-то почувствовала… что-то…
— Чистый самогипноз. Это не сработало.
Лили Росс шагнула вперед.
— Дай мне взглянуть на эту копию заклинания, — устало потребовал Кит. Он взял бумагу из ее рук. — Проклятие!
Глаза Лили расширились и стали темно-синими.
— В чем дело?
— Дело? Вот прекрасный пример того, что я пытался объяснить.
Вы ошиблись здесь. Это вообще не правильный призыв. Это не ритуал Ричальмуса. Это тот, другой, почти такой же — призыв дьявола Горгиозо!
— Как это получилось? — спросила девушка. — Я могла бы поклясться…
— Я буду ругаться, — отрезал Кит. — Ты по ошибке произнесла заклинание для дьявола. Неудивительно, что ничего не произошло!
Он повернулся ко мне, но ничего не сказал. Говорить не было никакой возможности. Потому что рев начался снова, и на этот раз не шло никакой речи о самогипнозе. Комнату сотрясал грохот, как будто здание разрушало землетрясение. Лили и профессор Кит стояли, покачиваясь, рядом со мной, когда поднялся ветер, вспыхнуло пламя, громовое крещендо пронеслось сквозь наши тела, терзая мозги. Сверкая ярким огнем, пентаграмма извивалась у наших ног. Внутри нее показалась черная тень, сливающаяся, расплывающаяся в пентаграмме в очертания Сатаны, черного козла шабашей!
Краем глаза я увидел, как дрожащие руки Лили Росс вытянулись вперед, заметил, как смятый клочок бумаги выпал из ее пальцев. Это был пергамент, с которого она прочитала заклинание — неправильный призыв. Тот, который вызвал дьявола. И теперь в пентаграмме стояла фигура!
Мы все уставились на него. Лили Росс тихонько ахнула, и этот звук растворился в потрескивании жаровен. Кит оцепенел.
Я обнаружил, что дрожу, не в силах поднять руки и прикрыть глаза от видения, которое жгло и сверкало пламенем. Там, в пентаграмме, притаилось нечто, его черная козлиная морда блестела в свете огней. Лохматая, взъерошенная голова с обрубками козьих рогов, дьявольски знакомое лицо, закутанное в плащ тело — я видел все это, обретающее четкость. Пока я вглядывался, призванный шевелился, словно упиваясь реальностью своего нового физического существования, как рождается ребенок и осознает это. Но это был не ребенок. В древней ухмылке наслаждения на этом нестареющем лице не было ничего юношеского. Огонь горел в этих узких глазах задолго до того, как появились газы, создавшие Землю.
Это была картина, будто рожденная в демоническом сне. И как сон, он растворился во внезапном, ужасном действии. Козлиное тело шевельнулось, черные руки вытянулись. Когти быстро появились из-под плаща и потянулись через пентаграмму. Одна нога двинулась вперед. Черная, формой похожая на копыто. И тут мои собственные ноги зашевелились с отчаянной быстротой.
Когда существо неуклюже двинулось вперед, я бросился к двери.
Мои вытянутые руки отчаянно тянули рычаг, который показал мне Кит. Я сорвал его вниз.
С потолка заскрежетали железные цепи. Раздался оглушительный грохот, и огромная стеклянная клетка упала прямо на черное тело Сатаны, Князя Тьмы.
Существо в клетке забарабанило черными когтями по стеклу и внезапно отпрянуло.
— Боже мой! — эти, первые произнесенные слова принадлежали Киту. Они прозвучали очень уместно. Я начал смеяться — ничего не мог с собой поделать.
— Зачем вы смеетесь? — прошептала Лили Росс.
— Я просто подумал, — слабо выдохнул я, — что сражался с самим Сатаной, заклятым врагом. И победил!
Лили спокойно протянула тонкую руку и ударила меня по лицу. Я тут же пришел в себя.
— Спасибо, — прошептал я. — Я потерял контроль над собой.
— Никакой истерии, — сказала она. — Если бы вы продержались еще хоть минуту, я бы и сама начала кричать. Это чересчур — мы заперли Сатану в небоскребе!
— Вы все еще скептически настроены? — спросил Кит.
— Скептики не потеют, — ответил я, вытирая лоб. — Но если я не скептик, то практик. Что же нам теперь делать?
— Во-первых, включите свет.
Кит нажал на реостат. Комната вспыхнула в свете ламп.
Флуоресценция превратила темноту в дневной свет, и мы стояли в задрапированной комнате — снова обычные люди в обычной обстановке. За исключением этой стеклянной клетки и ужаса, притаившегося внутри. В свете жаровен существо был достаточно плохо различимо, но теперь кошмарная натура нашего пленника усилилось в десять раз. Черная фигура гордо стояла в центре стеклянного ограждения — гордо, как и подобает Люциферу. Мы непроизвольно придвинулись ближе. В свете ламп я видел каждую деталь. Слишком много деталей. Монстр был косматым с козлиной головой, но человеческими глазами и ртом.
Кожа его была угольно-черной. Я пристально вглядывался в один узловатый коготь — ужасаясь мельчайшим деталям и полному отсутствию видимых пор на коже. Голубые глаза Лили и серые глаза Кита проследили за моими.
— Невероятно, — пробормотал пухлый профессор. — В точности, как я и представлял. Борода, усы, монокль. И красная кожа.
— Красная кожа? — рявкнул я. — Да он черный!
— Чешуйчатый! — настаивала Лили.
— Никаких чешуек, — сказал я. — О чем вы говорите? И причем здесь монокль? Да ведь он как черный козел.
— Вы с ума сошли? — сказал Кит. — Всем же видно, что это мужчина в вечернем платье с красным лицом и моноклем?
— А как насчет этого раздвоенного хвоста? — спросила Лили. — Это самое худшее.
— Никакого хвоста, — возразил я. — Вы двое плохо видите.
Кит отступил назад.
— Подождите минутку, — запротестовал он. — Давайте поразмыслим над этим.
Он склонил голову в мою сторону.
— Вы утверждаете, что видите нечто вроде черного козла с человеческими чертами лица, одетого в плащ?
Я молча кивнул.
— А ты, Лили?
— Чешуйчатое существо с раздвоенным хвостом. Больше похоже на серую ящерицу.
— А я вижу красного дьявола в вечернем платье, — объявил Кит. — Ну, мы все по-своему правы.
— Я ничего не понимаю.
— Неужели нет? Никто на самом деле не знает, как выглядит дьявол. У каждого из нас есть своя мысленная картина, составленная из образных иллюстраций в книгах. На протяжении всей известной истории Сатана был изображен его поклонниками и врагами несколькими способами. Некоторым он казался козлом шабаша, первобытным демоном восточных кочевников, отцом лжи, известным в Библии. Для других он, по существу, воплощение искусителя, змея. Для современных людей он — красный джентльмен. Мы трое визуализируем его по-своему, и основная мысль миллионов людей на протяжении веков материализует его в том аспекте, который кажется наиболее естественным наблюдателю. Мы все смотрим на одну и ту же сущность, но видим разные ее формы. Как он выглядит на самом деле, мы не можем сказать. Он может быть газом, или светом, или просто пламенем. Но наши мысли придают ему материальную оболочку.
— Может быть, вы и правы, — рискнула Лили.
— А почему бы и нет? Я не хочу богохульствовать, но кто-нибудь знает, как выглядел Христос на самом деле? Нет — все, что нам нужно, это стандартная концепция, которая была изобретена средневековыми художниками. И все же. Он всегда изображается в одном образе, и мы привыкли думать о нем именно так. Мы не могли видеть его ни в какой другой форме. Так же и с нечистым.
— Все это очень интересно, — перебил я. — Но что нам теперь делать — звонить в газеты?
— Вы шутите? Представляете, что случится, если мир узнает, что мы держим его в плену в этой комнате? Разве вы не предвидите панику, безумие, которые охватят землю? Кроме того, мы должны экспериментировать. Да, это наша возможность.
Должно быть, провидение руководило нами, когда мы совершили эту ошибку!
— Вы уверены, что это было провидение? — тихо спросила Лили.
— Этот дар пришел не с небес.
— Не придирайся, моя девочка, просто пойми, что мы получили!
Да ведь это самое замечательное, что случилось с тех пор…
— … как поймали гориллу Гаргантюа, — закончил я за него. Но не улыбнулся, когда сказал это. — Кит, это опасно. Мне это не нравится. Да, наш посетитель заперт за стеклом, но если он когда-нибудь освободится…
— Он не освободится, — рявкнул Кит. — Вы что, струсили, дружище? Разве вы не видите, что здесь, в этой самой комнате, мы получили доказательство колдовства, доказательство существования сверхъестественного зла?
— Я согласен насчет зла, — ответил я. — И я боюсь. Тот, кто ужинает с дьяволом, должен иметь длинную ложку.
— Вы говорите, как…
— Священник, — закончил я снова. — И возможно, они мудрее, чем вы, ученые, думаете. Они сражались с этим существом в течение долгих веков, и их мудрость должна быть учтена.
— Но вы же сами сказали, что сравнялись с дьяволом в остроумии и победили его, — возразил Кит. — Мы, вооруженные научными знаниями, собираемся изучить нашего гостя. Мы проведем анализ его крови, исследуем кожу, выделим клетки под микроскопом, сделаем рентген.
Я отвернулся. Это было безумие. Я хотел поискать здравый смысл в голубых глазах Лили Росс, но она тоже что-то бормотала про научный образ мышления.
— Может быть, это существо умеет говорить. А как насчет теста на интеллект? Мы должны его сфотографировать.
Можно было подумать, что это какая-то новая морская свинка.
Но когда я увидел черное тело, съежившееся под стеклом с пылающим злом в глазах, отпали все сомнения насчет его истинной сути. У них в клетке сидел сам дьявол, а они хотели снять его отпечатки пальцев!
— Успех! — трубил Кит. — Нас ждет успех, превосходящий самые смелые мечты человека. Мы проведем научное исследование всего воплощенного зла. Нам откроются природа и принцип зла.
Оно здесь. Мы все видим это по-разному своими глазами. Все люди так делают, но оно существует. Как, например, электричество.
Он стоял у стеклянной ограды, жестикулируя, как цирковой зазывала.
— Вот великий бог Пан! Да, и вот змей, искуситель, падший ангел! Вот Сатана, Люцифер, Вельзевул, Азриэль, Асмодей, Саммаил, Замиил, Князь Тьмы и Отец Лжи! Взгляните на черного козла шабаша, взгляните на легендарного Аримана, Сета, Тифона, Малика Тависа, Абаддона, первобытного Ноденса, на архетип зла, известный всем людям под разными именами!
Я снова почувствовал приступ истерического смеха. Это было уже слишком. Только девушка спасла меня.
— Пойдемте отсюда, — предложила она. — Завтра мы можем сесть и ясно все обдумать, если уже не сошли с ума. Тогда мы сможем строить разумные планы. Давайте отдохнем.
— Ты права. Я уверен, что он будет в безопасности за стеклом. И эта комната заперта, опечатана. Никто не должен знать.
Кит направился к двери, и мы последовали за ним. Он выключил свет, когда дверь открылась, и погрузил комнату в Стигийскую ночь. Мы вышли на улицу. Я оглянулся один раз. Там не было ничего, кроме черноты и двух горящих красных углей.
Глаза. Глаза в темноте. Глаза Сатаны. Глаза, которые видели Фауста.
— Вот и вся моя история, — заключил я. — А что у тебя?
Лили Росс подняла бокал, позвякивая льдом в такт музыке оркестра.
— Просто немного астрофизики и биохимии, — улыбнулась она. — Работа в Роклиннском институте в качестве ассистента Кита.
— Не обманывай меня. Ты блондинка в зеленом вечернем платье, самая красивая девушка в этом вечернем клубе. И ты будешь танцевать со мной, потому что никогда не слышала о химии или физике.
Она показала, как умеет танцевать. Хватило одного выхода. На меня словно упала тонна кирпичей. Но мне было все равно.
Теперь, когда я видел дьявола, и Лили Росс в моих руках, сегодня вечером я был королем мира. Но когда мы вернулись к нашему столику, Лили на мгновение посерьезнела.
— Послушайте, — сказала она. — Я беспокоюсь за профессора Кита.
Этот сегодняшний эксперимент выбил его из колеи. Надеюсь, завтра с ним все будет в порядке. Он поехал домой на такси и лег спать.
— Успокойся, Лили, — сказал я. — Если завтра он не поправится, то просто будет страдать от похмелья.
— Что вы имеете в виду?
— Посмотри на тот столик возле оркестра, — усмехнулся я. — Если Кит и сел в такси, то не поехал домой.
Лили прищурилась, а потом ее глаза расширились.
— Да ведь он здесь — и с женщиной!
— Это еще мягко сказано, — сказал я ей. — У него там полторы женщины. Это Ева Вернон, известная певица. Никогда не подумал бы, что Кит такой ловелас.
— Это не так! — ахнула Лили. — Профессор вообще никогда никуда не ходит. Я никогда не слышала, чтобы его сопровождали женщины. И это шампанское на его столе. Почему…
— Живи и учись, — сказал я. — Он просто расслабляется, вот и все.
Может, присоединимся к нему?
— Конечно, нет. Это может смутить его. Кроме того, в этом есть что-то странное.
Я пожал плечами, но последующие события меня утомили. Кит расслабился до нужных ему пределов. Он танцевал. Он выпил две кварты шампанского, в одиночку. Он смеялся, краснел, пытался танцевать с девушками из шоу. Когда мы с Лили выскользнули наружу, он пел пьяным голосом во всю глотку, к восторгу окружающих столиков.
— Отвратительно, — прокомментировала Лили.
— Забудь об этом, — посоветовал я.
Я забыл об этом, упиваясь ее ночным поцелуем. Я все забыл.
Знал только, что завтра, в десять часов, она будет ждать меня в институте.
Так и вышло. Я вошел в вестибюль и взял ее за руку.
— А где профессор? — спросил я.
— Он так и не появился.
— Значит, у него похмелье! Ты ему звонила?
— Конечно. Его экономка говорит, что его не было дома всю ночь.
— Странно. Что же нам делать?
— Пойдем в лабораторию и подождем. Мы должны осмотреть наш… образец.
Лили пошла по коридору к зарешеченной двери, стала возиться с ключом.
— Да ведь она открыта!
Мы вошли. В комнате было темно, горела только одна жаровня. Одинокая жаровня и красные глаза в стеклянной клетке. Перед клеткой замерла какая-то фигура.
— Кит!
Я встряхнул его. Он с трудом поднялся на ноги.
— О… должно быть, я задремал. Пробыл здесь почти всю ночь, наблюдая за тем, что он будет делать.
Лицо Кита выглядело изможденным, одежда помятой. Он говорил хрипло, будто в полусне.
— Лучше идите домой и отдохните, — предложила Лили. — Мы останемся здесь. Если вы чувствуете себя в состоянии выполнить измерения сегодня днем, мы все сделаем.
Внезапно профессор выпрямился. Казалось, он заметно стряхнул с себя усталость.
— Чепуха! Я в порядке. Чувствую себя великолепно, совершенно великолепно. Но нет времени для разговоров, моя дорогая. Я должен найти Консидайна. От него нужно больше денег, и сразу же. У меня есть одна отличная идея. Расскажу тебе все об этом. Но надо найти Консидайна. Оставайся здесь, будь начеку. Увидимся вечером на балу с пробирками. Я договорюсь встретиться там с Консидайном и его друзьями.
Он исчез. Рот Лили превратился в красный овал изумления.
— Бал с пробирками? — повторил я.
— Да. Светский маскарад. Меценаты Роклиннского института проводят его каждый год. Там собирают деньги, знаешь ли. Но что нужно Киту на таком собрании? Он никогда не танцует и не занимается общественными делами.
— Ты забыла о прошлой ночи.
— В том-то и дело, что я не могу забыть прошлую ночь. Наш профессор не здоров, я в этом уверена. Что-то случилось.
— Он не единственный, кто нездоров, — тихо сказал я. — Посмотри в клетку.
Лили повернулась, и мы вместе осмотрели клетку. Сатана присел на корточки, полулежа на полу. Красные глаза вспыхнули, но внезапно стали еще слабее в своем огне.
— Заболел? — пробормотала Лили.
— Ни воздуха, ни еды. Что ест Его Величество? — начал я, и тут же что-то в облике этого существа заставило меня замолчать.
— Жаль, что здесь нет Кита, — сказала Лили. — Мы должны что-то предпринять.
Мы заглянули в стеклянную клетку. Внезапно Сатана открыл глаза. Он сел и посмотрел на нас. Внезапно он поднялся на ноги и шагнул вперед. Его поднятые когти почти касались стекла, но не совсем. Это был призывный жест. И в этих глазах я читал не ненависть, а — признание! Губы скривились, обнажив пожелтевшие клыки. Они молча двигались за стеклом.
— Он хочет поговорить с нами! — ахнула Лили. — Я в этом уверена!
— Смотри!
Черный дьявол дико жестикулировал. Его глаза остановились сначала на лице Лили, а потом на моем.
— Если бы мы только могли узнать…
— Бесполезно.
Очевидно, это было правдой. Его Нечестивость вдруг снова упал на пол, уткнувшись головой в длинные черные руки. Мы уставились друг на друга в течение долгого времени. В клетке снова что-то зашевелилось. Существо склонилось над полом на колени. Одна лапа держала крошечный осколок. Вздрогнув, я узнал его. Это был мел — фосфоресцирующее вещество, которым рисуют пентаграмму. И Дьявол писал! Время от времени глаза останавливались на наших лицах в странной мольбе. Костлявые пальцы продолжали двигаться: медленно, мучительно. На полу были начертаны буквы. Слова. И тогда это было сделано.
— Погаси огонь в жаровне, — прошептала Лили. — Тогда мы сможем прочитать надпись.
Я притушил пламя и погрузил комнату в полную темноту. Я прошел сквозь эту темноту к ней и уставился на тусклый свет на полу. Сияние стало ярче. Буквы. Это сияли серебром на полу огненные буквы. Я прочел эти слова.
«Быстрее! Остановите его, пока не стало слишком поздно. Он вошел в меня сегодня утром, и я знаю, что он собирается сделать».
Вот тогда я и ахнул. Я снова ахнул при виде двух слов под сообщением. Они были подписью.
— «Филлипс Кит», — прочел я.
Буквы серебряного огня вспыхнули в моем мозгу. Лили дрожала рядом со мной. Я поднял ее на ноги.
— Пошли, — сказал я.
— Куда же?
— За профессором, конечно. Мы отправляемся на маскарад с пробирками.
Даже у Одинокого рейнджера никогда не было миссии, подобной моей. И не в таком костюме, как у меня. Охотничий костюм Лили оказался более подходящим. Мы вошли, чтобы забрать нашего человека — если он был человеком. Сегодня мы не собирались танцевать, если то, что мы подозревали, было правдой. Это могло быть хитростью со стороны твари — хитростью дьявола. Но в мире, сошедшем с ума, все возможно. У нас был дьявол в клетке. Кто в этой комнате поверит в это? И все же это было правдой. И эти танцующие, бормочущие меценаты даже не подозревали ничего подобного. Я мрачно улыбнулся этой мысли. А вдруг его дьявольщина внезапно раскроется в этом самом бальном зале?
Я представил себе крики ужаса, которые раздались бы здесь.
Если бы это случилось, они бы танцевали уже под другую мелодию! Но… это случилось. Мы с Лили стояли у двери и ждали.
Мы пробыли там уже десять минут, с момента нашего прибытия, глаза сканировали танцующих в поисках Кита. Он был уже в пути, сказала экономка, когда раздался наш отчаянный звонок. Он должен быть здесь с минуты на минуту. Итак, мы стояли там, и Сатана вошел. Это был Кит, конечно, в маске Мефистофеля.
Красный костюм, накладная борода и усы. Но он добавил ужасный штрих. Красный мел на лице и руках. Его представление о внешности Сатаны.
Я никогда не думал, что он настолько высокий. Высокий и стройный. Он выглядел так, как надо, даже слишком хорошо. Мы были не единственными, кто это заметил. Оркестр только что закончил номер, и переполненный зал был идеальным местом для его появления. Он спустился на три ступеньки, и вдруг разговоры, казалось, затихли. Женщины замолчали на полуслове, и толстые ладони богачей в изумлении сжали свои сигары, когда в комнату вошел Филипс Кит. В памяти возникла похожая сцена.
Красная Смерть! Вот оно — Лон Чейни в роли Красной Смерти в «Призраке оперы»! Это пугало меня в детстве, и теперь мой позвоночник снова покалывало. Филипс Кит в костюме Сатаны, Повелителя зла.
— Какой костюм!
— Прекрасно!
— Даже косолапит также!
Я мог бы задушить тощую даму, сказавшую это. Ей придется обратить на это мое внимание. Покалывание в позвоночнике превратилось в пульсацию ужаса. Ибо Филипс Кит хромал.
— Что-то уронили ему на ногу, — прошептала Лили. — Должно быть, так оно и было.
Косолапость. Или раздвоенное копыто? Красная фигура Мефистофеля прошествовала через образовавшийся проход в толпе. Он шел гордо, несмотря на хромоту. Гордый, как Люцифер.
Я видел, как он поманил к себе толстяка в пиратском костюме.
— Консидайн, — тупо сказала Лили. — Это Томас Консидайн.
Кит произнес несколько слов. Консидайн, казалось, смеялся, комментируя костюм. Он шел рядом с профессором, потом поманил к себе товарища. Их группа двинулась к боковой двери.
В этот момент заиграл оркестр. Снова начались танцы, возобновились разговоры, и одетый в красное Мефистофель и двое его спутников исчезли из виду. Я схватил Лили за запястье и стал проталкиваться сквозь толпу.
— Быстрее, — скомандовал я. — Что-то добралось до двери как раз в тот момент, когда красный плащ вошел в лифт. Дверь закрылась, кабина двинулась вниз.
— Лестница!
Ровно три пролета вниз в пустоту. Красный плащ дразняще вылетел из вестибюля. Мы вышли на улицу как раз в тот момент, когда черная машина отъехала. Небеса послали такси из-за угла.
Я втолкнул Лили внутрь.
— Следуйте за этой машиной, — начал я.
— Но…
— К черту все это! Просто отвези нас в Роклиннский институт. Я знаю, куда они направляются.
Лили тоже знала. Мы ничего не говорили, просто смотрели друг на друга, и я опасался, что мои глаза такие же испуганные, как и ее. Мчась по черным, зияющим глоткам полуночных улиц, оседлав ветер из-под красного плаща Сатаны, мы гнались за ним — словно это был не Нью-Йорк, а древняя Прага.
Затем, когда мы поднимались по темной башне небоскреба, к скрытой комнате — это был словно не двадцатый век, а сцена из средневекового кошмара. Когда мы остановились перед дверью с табличкой «Личный кабинет», мы услышали голос, который тоже будто бы просачивался сквозь черный сон. Голос Кита, но отчасти. Мне не хотелось бы признавать, что это был лишь отчасти голос Кита, но что еще можно сказать? Это был голос, исходящий из его горла, использующий его гортань, но это был глубокий, бурлящий обертон, который казался совершенно неестественным для любого человека.
Когда мы стояли перед той дверью, я надеялся, что это просто плод воображения. Может, Кит простудился. Вот почему он звучал именно так. Но так или иначе, я не мог не слышать, что он сказал. Это было намного хуже всего. Хриплый шепот из этой черной комнаты…
— Теперь вы видите, чего я достиг, джентльмены. Вы, Консидайн, и вы, мистер Уинтергрин, больше не можете сомневаться в собственных чувствах.
— Но это же чудовищно! — прогремел Консидайн. — Дьявол в клетке!
— Чудовищно, говорите? Это великолепно! Разве вы не видите открывающиеся возможности?
— Я полагаю, что все это очень интересно с научной точки зрения, но что вы намерены делать — выставлять это существо на всеобщее обозрение или что-то в этом роде?
Кит рассмеялся. Или, скорее, смеялся этот жуткий голос.
— Консидайн, вы рассуждаете как дурак. Неужели вы не понимаете, что у нас есть нечто, что может стать самой мощной силой на земле?
— Могущество? — прервал его гнусавый голос Уинтергрина.
— Да, сила. Подумайте, господа, что может значить для нас наш пленник. Вы когда-нибудь слышали о Черной мессе, о поклонении Сатане? На протяжении веков люди собирались, чтобы отдать дань уважения дьяволу. Веря, что Царством Небесным правит Бог, они утверждают, что землей правит Сатана, и предпочитают поклоняться Ему. Если он дарует им счастье здесь, на земле, они готовы отказаться от небесных радостей.
— Какая несусветная чушь!
Голос продолжал монотонно гудеть, не обращая внимания на то, что его прервали.
— Они встречаются в укромных местах — подвалах древних домов или разрушенных церквях — в Вальпургиеву ночь и другие нечестивые ночи. Свечи, сделанные из трупного жира некрещеных младенцев, освещают их молитвы Князю Тьмы.
Священник без сана возглавляет алтарь; алтарь, который является обнаженной, живой плотью женщины. Все хвалятся своими грехами и покаянно исповедуют свои добрые дела. Затем, когда молитва Господня читается в обратном порядке, проводится пародия на мессу. Месса Святого Секира, нечестивый ритуал Жиля де Реца и маркиза де Сада. Сатане приносят жертву, и празднующие пьют красное вино, которое есть истинно человеческая кровь. Все поклоняются отцу зла, который исполняет их темные желания.
— Не говорите так, — нервно запротестовал Уинтергрин. — Мы не дети, чтобы пугаться призраков.
— Как и тысячи тайных сатанистов, совершающих эти обряды.
Они верят. Многие из них являются жертвами шарлатанов, мошенников, которые охотятся на невротичных богачей. И я не предлагаю вам очередного шарлатана-человека. Я предлагаю вам реальную физическую сущность падшего ангела, мастера Великой черной ложи. Вот почему я привел вас сюда и показал нашего пленника. Ваши деньги позволили мне вызвать его. Вы сможете получить прибыль таким образом.
В монотонном голосе звучала хитрость. Дьявольская хитрость.
Лили схватила меня за запястье, но я снова заставил ее замолчать, когда мы присели, прислушиваясь.
— У нас есть возможность получить власть и неслыханное богатство. Мы, и только мы, владыки Сатаны. Позвольте мне рассказать вам мой план. Я стану Первосвященником сатанистов.
Вы, Консидайн, и вы, Уинтергрин, пойдете к своим друзьям и прозелитам, приведите к нам в лоно богатых старух и прочих эксцентриков. Приведите их к Черной мессе, распространите весть о том, что грядет новый день для тех, кто готов заплатить цену силам Тьмы. Скажите им, что есть способы обрести вечную молодость, способы получить больше богатства, способы отомстить. Разве вы не видите? Мы построим империю из того, что когда-то было только сказкой старых ведьм! Мы можем контролировать народы, владеть землей!
— Ты что, с ума сошел, Кит? — глубокий голос Консидайна задрожал. — Ты что, совсем спятил? Сначала ты появляешься в костюме Мефистофеля, потом приводишь нас посмотреть на этого урода, этот твой гибрид, а теперь несешь чушь.
— Да, — слабо вставил Уинтергрин. — Я ухожу отсюда.
— Нет, не уйдете. Вы знаете секрет, и это слишком много. Никто из вас не покинет эту комнату, пока вы не согласитесь.
Я не знаю, что собирался делать. Я только понял, что лучшего сигнала для моего появления никогда не будет. Я распахнул дверь и вошел, Лили Росс рядом со мной. Консидайн и Уинтергрин уставились на нас с открытыми ртами. В стеклянной клетке за ними черная фигура отчаянно жестикулировала в красном свете жаровен. Я проигнорировал их все. Я смотрел только на Кита — на человека в красном плаще, с красным лицом и бородой лопатой. Когда он повернул ко мне лицо, я прочел в его глазах сверкающее послание. Его руки взметнулись вверх, как когти, когда я атаковал. Чистый инстинкт вел меня дальше; тот же самый инстинкт, который заставляет человека раздавить извивающуюся змею, даже если он знает, что она вот-вот укусит.
Лили закричала, когда мои руки сомкнулись на алой шее Кита, поднялись, чтобы смять его лицо. Я почти закричал, почувствовав это лицо. Я рванул на себя его маску, эту фальшивую бороду. Рвал и рвал — но ничего не получалось. Ибо профессор Филлипс Кит вовсе не был замаскирован. Он был Сатаной в красной плоти!
Волоча за собой косолапую ногу, раздвоенное копыто двинулось вверх, ударив меня в бедра. Когти впились мне в грудь. Глубокое рычание, вырвавшееся из горла существа, было ужасным. Я ударил кулаком по дьявольскому лицу, и мои руки словно забарабанили по железу. Консидайн и Уинтергрин, Лили и существо в клетке бешено закружились вокруг. Красные руки обхватили меня и начали давить.
Давить и ломать. Пухлые маленькие ручки отталкивали меня назад, пока я не почувствовал, что мой позвоночник согнулся, как раскаленная добела проволока боли. Пухлые маленькие ручки — но в них заключалась страшная сила. Сила демона. Дыхание демона обжигало мое лицо. Демоническое лицо впилось в мое собственное. Мои чувства угасли, и хихиканье раздалось от ухмыляющегося существа, которое раздавило меня, как тряпичную куклу, раздавило меня в темноте и клубящемся тумане боли.
Я вырвал свою левую руку и сунул в карман. Я нащупал фляжку и судорожно выдернул пробку.
Существо схватило меня за руку, вывернуло ее, но фляга была открыта. Я дернул ее вверх. Белая струя брызнула на красное лицо. С воплем агонии тварь подняла руки, чтобы прикрыть голову. Вырвавшись на свободу, я выплеснул еще больше жидкости на голову и плечи. Покачиваясь на ногах, существо пошатнулось и упало на колени. Поднялась отвратительная вонь.
От краснокожего, казалось, валил дым. Когда он упал, я уже был на нем. Я оторвал руки от изуродованного лица, потому что теперь в этих красных когтях не было силы. Я прижал фляжку к искривленному от боли рту и наклонил ее. Жидкость хлынула наружу, булькая в багровой пасти. Через мгновение все было кончено. Я встал и посмотрел на людей рядом со мной. Лили всхлипнула.
— Я думала, это убьет тебя, — выдохнула она. — Пока ты не плеснул ему кислотой в лицо.
— Кислота? — эхом отозвался я. — Не кислота, черт возьми, а святая вода!
— Да, святая вода сделала свое дело.
Это был профессор Филипс Кит, который говорил — хоть и слабо, сквозь пепельные губы — но все же говорил, и голос его был безошибочно узнаваем. Консидайн и Уинтергрин опустились на колени рядом с ним, приподняв его седую голову. Потребовалось десять минут, чтобы привести его в чувство. Сначала мы подумали, что красная тварь мертва — и именно Лили заметила эту перемену и с удивлением указала на нее. Покраснение кожи медленно исчезло. Контуры тела слегка изменились, почти на наших глазах. Это было похоже на трансформацию знаменитого Джекила и Хайда, совершенную в кино, но реальность оказалась ужаснее.
Когда мы увидели профессора Филлипса Кита, лежащего на полу в нелепом красном плаще, когда увидели, как его веки слабо затрепетали, к нам вернулось некоторое самообладание.
— Что случилось? — слабо сорвалось с его губ. Я рассказал ему эту историю.
— Да, хорошо, что это была святая вода, — повторил он. — С вашей стороны подумать об этом было чистым откровением.
— Скорее чистым отчаянием, — поправил я.
— Должно быть, я был очень плох.
— Вы были… злом, — медленно вставила Лили. — Абсолютным злом.
— Но что все это значит? — спросил Консидайн.
— Это значит, что я был одержим дьяволом.
— Вы действительно верите в это?
— Вы видели меня, — продолжал Кит. — Это был явный пример того, что древние называли одержимостью демонами. Начиная с библейских времен, литература и история полны записанных случаев с мужчинами и женщинами, которые были «одержимы».
Такое состояние настигло и меня. Не знаю, как это началось.
Когда мы вызвали эту тварь в клетке, полагаю. Шок от нашего успеха ослабил мое умственное сопротивление. Барьеры рухнули на волне энтузиазма. Вы помните мою речь перед зеркалом, не так ли?
Кит повернулся ко мне. Я молча кивнул.
— В ту ночь я вернулся. Хотел еще раз взглянуть на нашего пленника. Я получил что хотел — думаю, даже слишком. Существо загипнотизировало меня. Я не знал этого. Я посмотрел на него и пришел в восторг. Я был возбужден, наполовину опьянен. То состояние, какое описывают религиозные фанатики, и то, что древние жрецы Пана называли экстазом. Так оно и было. Вы с Лили видели, как это на меня подействовало. Я вышел той ночью, даже не помню как. Чуждая моей воля, казалось, приказывала мне, вела меня. Действуя через мои чувства, существо сломало мою волю. Сатана знает, что такое бренные тела. После той ночи я вернулся на рассвете, подчиняясь принуждению, порожденному опьянением и внутренним побуждением. Я вернулся, чтобы посмотреть на существо в клетке, посмотреть на красные глаза в темноте, которые блестели, как два далеких вращающихся мира зла. Два далеких мира, которые приближались и сливались с нашим собственным миром, сливались с моим разумом. Сегодня утром вы с Лили нашли меня спящим возле клетки. Так произошла перемена.
Я мало что помню из сегодняшнего дня. Должно быть, это сработало очень быстро. У меня есть только два отчетливых воспоминания — одно из них, когда я смотрел в зеркало поздно вечером и видел, что моя кожа приобрела красноватый оттенок, как будто я сильно загорел на солнце. Другое воспоминание еще более смутно. Это касается написания чего-то кусочком мела во сне.
Я рассказал Киту о нашем опыте с запуганным существом в клетке.
— Должно быть, часть меня вошла в него, когда он забрал мое тело, — серьезно сказал профессор. Его лицо снова омрачилось от воспоминаний. — Мое тело! К ночи оно уже было не моим, начало хромать. Казалось, я знаю, что происходит, но мне было все равно.
Меня охватил экстаз, эта сила, которая вела меня. Я отправился на бал, а остальное вы знаете.
Наступила тишина. Каким-то образом Консидайн пробормотал: «невероятно!», и эти слова прозвучали слащаво и неуместно.
— Профессор, вам нужно немного отдохнуть, — сказала Лили. — Из-за шока… я думаю, будет лучше, если вы проведете несколько дней в больнице, пока не придете в себя.
Взмах бледной руки.
— Не могу, дорогая моя. Я не могу, разве ты не видишь? Мы должны с ним разобраться.
Рука потянулась к стеклянной клетке. Наши глаза следили за ней.
Сгорбленная фигура за стеклом исчезла. На его месте снова был Сатана. Черный, прямой и грозный, с желтыми гнилыми клыками, оскаленными в злобной ярости. В этих горящих глазах безошибочно угадывались ненависть и подавленное желание.
Консидайн и Уинтергрин увидели его впервые. Они хрипло задышали ртом. Да, Сатана вернулся. И снова ждал, ждал возможности напасть.
— Мы думали, что поймали его в ловушку, но, видите ли, это не так, — прошептал Кит. — Он нашел способ выбраться отсюда. Он может овладеть человеческим телом и ходить по земле как человек. Во всяком случае, на день или около того. Тогда человеческое тело изменяется, и человек как внешне, так и внутренне становится воплощением зла. Мы должны избавиться от него раз и навсегда. Должны!
— Успокойтесь, — сказал я. — Мы понимаем.
— Но вы не понимаете, не можете понять… пока не пройдете через то, что испытал я. Боже! — Кит вздрогнул. — Я не успокоюсь, пока мы не найдем способ отправить его обратно в ад.
— Вам пора отдыхать. Мы с Лили приступим к работе, обещаю.
Девушка согласно кивнула.
— Отошлите его обратно, — прошептал Кит. — Вы не сможете убить его, это невозможно. Отправьте его обратно, пока…
Седая голова поникла.
— Он потерял сознание, — сказал Уинтергрин.
— Вот и хорошо! Вызовите скорую. Мы вынесем его в вестибюль. Скажем, это коллапс от переутомления или что-то в этом роде. Нам поверят. Ему нужна помощь в больнице.
Как и решили, мы вынесли Кита, а затем вместе с девушкой оказались наедине с двумя бизнесменами.
— Никому ни слова об этом, — предупредил я. — Мы одни знаем эту тайну, и мы же должны ее разгадать. Кит был прав. Мы должны найти способ отправить это существо обратно.
— Я все еще не могу в это поверить, — сказал Уинтергрин.
Консидайн озадаченно нахмурился.
— Я тоже, но чувствую напряжение. Я не притворяюсь, что понимаю все, что вы мне сказали, но знаю, вы правы. Это ошибка — совать нос в такие дела. Отошлите эту штуку туда, откуда она пришла, используйте любой метод, какой хотите, и предъявите мне счет.
— Вы будете молчать? — повторил я.
— Так и сделаем. — Консидайн тяжело направился к двери.
Внезапно здоровяк обернулся. Его мясистое лицо исказилось от непривычных эмоций. — И да поможет вам Бог в этом деле, — тихо сказал он.
Бизнесмены вышли. Я повернулся к Лили.
— Надо работать, — мрачно сказал я. — Ты в игре?
— Ты же знаешь, что да.
— После того, что случилось с Китом, я боюсь подпускать тебя к этому монстру, — пробормотал я.
— Тебе придется это сделать. Я единственная, кто знает формулы заклинаний.
— Мы играем с огнем, — настаивал я.
— Адским огнем, — добавила девушка. — Но не сгорим.
— Есть успехи? — тупо спросил я.
— Нет, — вздохнула девушка. Она встала из-за стола, тонкой рукой откинув назад золотистый локон волос. — Боюсь, что это бесполезно. Здесь нет никаких формул, чтобы избавиться от него.
— Но они должны быть, — настаивал я. — Должен же быть способ отправить его обратно.
— Не с помощью заклинаний. — Ее безнадежный взгляд встретился с моим и растаял. Мгновение мы стояли вместе, а затем, повинуясь общему импульсу, повернулись к стеклянной клетке в центре комнаты.
Черный, задумчивый, зловещий козлище скорчился на полу.
Насмешливые глаза-бусинки презрительно уставились на нас.
Пожелтевшие клыки угрожающе скривились в насмешливой усмешке.
Лили вздрогнула.
— Он нас слышит? — спросила она.
— Это не имеет значения. Он знает. Он тоже ждет.
— Именно этого я и боюсь. Дорогой, мы не можем так жить вечно. Прошло уже два дня. Мы не можем продолжать скрывать это — и если кто-то заподозрит…
— Должен же быть выход! — нахмурился я, беспокойно оглядывая комнату. — Подожди минутку. Есть идея!
— Что?
— Разве профессор Кит ничего не говорил о трубках в стеклянной клетке? Что-то насчет смертельного газа?
— Ты прав! — Лили оживленно улыбнулась. — Вон тот резервуар под столом — к нему прикреплена трубка. Мы просто подключимся к панели сбоку, и газ направится в резервуар ручным насосом. Пойдем, я тебе покажу.
Мы все сделали. Было нелегко выдержать омерзительный взгляд существа в клетке, когда мои руки нащупали наконечник шланга и ввинтили его на место. Гораздо легче было чувствовать успокаивающую твердость рукоятки ручного насоса, как только все было готово.
— Надеюсь, это сработает, — прошептала Лили.
— Это должно сработать. Мы должны как-то убить эту тварь, — ответил я. — Вот так.
Я стал накачивать газ. Раздалось шипение, надутая трубка стала извиваться, как змея. Я взглянул на сопло в панели. Облака пара врывались в стеклянную клетку. Я нажал сильнее, когда черная фигура внезапно исчезла в вихре ядовитого тумана.
— Работает! — воскликнула девушка. — Продолжай дальше — ничто не сможет выжить в таких условиях.
Волны белесого дыма вихрились в миниатюрном аду за стеклом. Ад для демона. Наконец насос вздохнул, выкачав весь газ. Вместе мы подошли к затуманенному стеклу.
— Видишь что-нибудь? — спросил я.
— Нет. Ещё нет. Лили прижалась лбом к стеклу клетки, сморщила его, напрягая зрачки. — Нет, подожди минутку. — Дым рассеивается.
— Как? Ему же некуда деваться!
— Но это так!
Пока мы смотрели, белый пар превратился в спирали, клочья, кучевые облака. За ним пряталось черное козлиное тело.
Пригнувшись, а не ссутулившись. Сатана был жив! И все же газы исчезали — потому что он вдыхал их!
— Боже мой, он дышит ядом! — пробормотал я. Злобный, торжествующий, черный козел гарцевал в клетке. Его глаза светились злым, оживленным весельем.
— Ему нравится эта дрянь, — вздохнула Лили. — И что теперь?
— Воды, — сказал я.
Детали не имели значения. Мы использовали ту же самую трубу и новый насос. Наполнили стеклянный корпус до краев.
Накачали достаточно воды, чтобы утопить все внутри. Он, конечно же, всосал и ее. Я подумал про огонь.
— Ты не можешь убить Дьявола огнем, — сказала мне Лили.
— Вот и все. Мы использовали все, что смогли. Вернулись к тому, с чего начали.
— Дай мне еще один день, — сказала Лили. — Я поищу заклинание.
Здесь что-то должно быть. Возможно, какой-то вариант заклинания для изгнания демонов. Мы должны его достать.
— Мне нужно немного поспать, — добавил я. И это было правдой.
Убийвать Дьявола — тяжелая работа.
— Иди домой, — приказала девушка.
— И оставить тебя здесь наедине с этим? Ни за что на свете!
Вспомни, что случилось с Китом.
— Ну, тогда иди в личный кабинет дальше по коридору и вздремни. Там есть диван. Я продолжу работать.
— Я не уверен, — медленно сказал я.
— Со мной все будет в порядке. Я даже не буду смотреть на нашего приятеля. Кроме того, ты знаешь, что сказал Кит. Он еле держался на ногах, его ментальные барьеры были сняты. Я не так слаба. А теперь давай, иди отдыхай. Я обещаю уйти отсюда через час или около того.
— Обещаешь мне это?
— Конечно, дорогой.
— И ты не будешь смотреть на него?
— Нет, если могу смотреть на тебя. — Девушка стояла очень близко ко мне. Я обнял ее, прижал к себе. Дьявол ухмыльнулся за моим плечом. Но улыбка Лили ободрила меня.
— Все будет в порядке, но я вернусь через час. И если увижу, что ты флиртуешь с кем-нибудь, ты пожалеешь.
Внезапно я протрезвел.
— Ты действительно думаешь, что можно найти способ его изгнать?
— Я знаю. Мы должны. А теперь иди отсюда.
Я вышел из комнаты. Лили Росс села, провела рукой по золотистым волосам и открыла лежавшую на столе черную книгу. В пляшущем свете жаровен она выглядела так же, как и тогда, когда я впервые увидел ее — как белая ведьма. Она была белой ведьмой в моих снах.
Она казалась всего лишь девушкой, когда разбудила меня. Я смущенно улыбнулся сквозь пелену сна.
— Прости. Наверное, я нарушил свое обещание и проспал. Не знал, что я так устал.
— Ты устал, дорогой. Знаешь, как долго ты спал?
— Нет.
— Три часа.
— Неужели?
— Теперь тебе лучше?
— Конечно. Я готов на все. А как же ты?
— В порядке. — Она выглядела бодро. Ее глаза искрились весельем.
— Похоже, тебе повезло. Нашла что-нибудь? — спросил я.
— Ну… и да, и нет. В сарацинских ритуалах Принна содержится заклинание, связанное с джином и ифритом, которое, думаю, можно использовать. Но у него плохой немецкий перевод. Я собираюсь проверить это на латыни.
— Прямо сейчас?
— Нет, глупенький. Завтра. Теперь я хочу расслабиться. И ты будешь отдыхать со мной. Давай выйдем в город сегодня вечером; забудем все об этом сумасшедшем деле на время.
— Но как насчет того, чтобы…
— Перестань хмуриться, дорогой. Все в порядке. Нам нужно отдохнуть. Иногда напряжение слишком велико, когда ты думаешь о том, что мы делаем, и том, кто находится в той комнате.
— Тебе не кажется, что будет лучше, если ты пойдешь домой и отдохнешь, Лили?
— Нет. — Ее глаза встретились с моими. — Здесь темно, а я не люблю темноту. Это заставляет меня слишком много думать, мечтать о нем. Разве ты не видишь? Мне нужен свет, люди, что-то, что заставит меня забыть.
Под ее улыбкой сквозила дрожь. Почти истерика.
— Все в порядке. Ты заперла комнату?
— Конечно. Перестань волноваться. Комната заперта на засов.
Я поднялся на ноги.
— Нам лучше заехать в больницу и посмотреть, как там профессор Кит, — предложил я.
— Пожалуйста, не сейчас. Я на взводе. Я просто хочу забыть все, что связано с этим, на сегодня. Давай не будем думать ни о чем, кроме нас.
Предложение было приятным. Соблазнительным и заманчивым, как и Лили. Она действительно искрилась. Ее золотистые волосы, алые губы, бирюзовые глаза — все, казалось, было наполнено внутренним огнем. Она по-хозяйски просунула свою руку в мою. Я почувствовал покалывание, когда ее обнаженная плоть коснулась моего запястья. Мы вошли во внешний вестибюль института. Я почти рассмеялся.
Здесь болталась толпа суетливых, назойливых клерков и директоров. Химики в белых халатах быстро входили и выходили из длинного ряда кабинетов, расположенных в дальних коридорах. Хорошо одетые посетители и завсегдатаи — хихикающие стенографистки — бородатые врачи, которые, возможно, рекламировали слабительные в популярных журналах — типичная суетливая атмосфера подобного места. Они не подозревали, что происходит в особой комнате дальше по коридору. Они не предполагали, что золотая девушка со мной была белой ведьмой. И снова эта мысль насчет белой ведьмы пришла мне в голову. Белая ведьма. Почему я так думаю о Лили?
Может быть, потому, что здесь, в лучах послеполуденного солнца, она просто блестела? Ее волосы были такими золотистыми, а кожа такой молочно-белой. Ах, это была хорошенькая девушка — и ничего больше.
— Поужинаем? — спросил я.
Она кивнула. Мы спустились в вестибюль и сели в такси. Она прижалась ближе. Мне это понравилось. Но когда я снова взглянул на нее, полутьма внутри кабины произвела еще одно изменение. Она больше не была белой ведьмой. Ее волосы казались темнее. Золотистый оттенок исчез. Локоны были почти темные, коричневые с более темными оттенками. Алые губы ее стали темнее. Уловка послеполуденного света?
— На что ты уставился? — хихикнула она. Я отшутился. Мы довольно долго простояли в пробке, и, когда приблизились к выбранному месту назначения, уже почти стемнело.
В такси стало темно. А волосы у Лили стали седыми. Точно не серыми и не платиновыми. С голубоватым оттенком. Ее губы стали фиолетовыми. Я, что, сошел с ума? Эта девушка менялась в свете и тени. Что это было? Белая ведьма — затем черная ведьма — потом синяя ведьма. Как это называется? Адаптация. Как у хамелеона, только с колдовским смыслом. Очарование.
Симпатическая магия. Способность соответствовать окружению.
Атрибут колдуньи. Цирцея обладала такой силой. Но Лили Росс?
Вот она, смеющаяся, ласковая и соблазнительная. И я представлял ее себе чародейкой. Нелепо. Ну, это лучше забыть. Я действительно забыл об этом, когда мы вошли в ресторан. Но когда мы сели под красными портьерами, я увидел, как ее тициановские локоны вспыхнули злой славой, увидел, как загорелась ее смуглая кожа, увидел темно-красные глубины ее глаз. Красная ведьма!
Я выпил несколько бокалов. Она что-то говорила, но я почти не слушал.
— Давай потанцуем.
Я обнимал красную ведьму, словно держал в руках живое пламя. Я обнял ее крепче, чем когда-либо, и почувствовал, как она ответила. Ее ответом было пламя. Разжигание костра. Этот огонь поглотил меня. Я устал думать, устал играть с невероятным. Вино помогло, а ее красота еще больше пьянила. Я погрузился в тепло — тепло ее сияющих волос, тепло ее глаз, красное сияние ее рта.
Зачем отрицать это? Когда она предложила мне отправиться к ней, я не колебался. Это была не та Лили Росс, которую я знал, но осознание этого больше не беспокоило меня. Она прижалась ко мне на лестнице.
— Мы слишком много работали, дорогой, — шептала она снова и снова, как будто это была формула. Ее слова больше не имели значения. Я был поглощен пламенем ее близости. Красное, стремительное пламя, бегущее по моей крови и всему телу. Она открыла дверь. Я шагнул внутрь. Мы долго обнимались в темноте.
— Я ждала этого, — пробормотала она. — Ты и я, вместе. Мы займемся чем-то прекрасным, не так ли?
— Ты имеешь в виду в институте? — лениво спросил я.
— Ах, это! — она рассмеялась. — Конечно, нет, глупышка! Это детская игра. Ты так не думаешь? Это вообще не имеет никакого реального значения.
— Ну…
— Ты и я были предназначены для чего-то большего. — Ее голос, вибрирующий в бархатной темноте, обрел новое качество.
Темное свойство. Странно, но мне было интересно, как она выглядит здесь. Какого цвета были ее волосы? А те губы, что теперь жгли мои? Губы, которые сжигали мои вопросы и оставляли только желание.
— У нас великое будущее, — прошептала она. — У тебя есть мозги, а у меня — красота. Знаешь, я никогда раньше так себя не чувствовала. Сегодня я поняла всю тщетность нашей затеи — сидеть взаперти в душной маленькой лаборатории, когда мы могли бы заняться чем-то более серьезным.
У вас когда-нибудь была женщина, которая занималась бы с вами любовью губами и руками, при этом разговаривая как директор банка? Это волнительный опыт.
— Да, мы пройдем вместе долгий путь, — все твердила она. — Кит, конечно, не в курсе. Теперь у нас есть власть. Сила учиться.
Власть, чтобы командовать. С этими заклинаниями и формулами нет таких высот, которых мы не могли бы покорить. Я могла бы стать королевой…
Ну, этого было достаточно. Дрожь, которая пробежала по мне, удалось с трудом подавить. Этот голос принадлежал Лили, но мысли принадлежали Киту… не настоящему Киту, а тому, который был одержим дьяволом. Теперь я знал, с кем имею дело.
Девушка, которая работала одна в черной комнате, под горящими глазами монстра в клетке. Девушка, которая изменялась в свете и темноте. Девушка, которая жаждала власти, которая соблазняла, словно таинственная жрица. Я понял это, и когда я вздрогнул, она тоже догадалась. Ее руки приблизились, тело прижалось к моему, ее тепло пыталось заглушить мой страх, и я почувствовал, как ее губы ищут мои, обещая экстаз.
Я оттолкнул ее назад. Она почувствовала это, но вдруг обняла меня. Ее рот снова приблизился. Я почувствовал, как он задел мои губы, а потом — Лили Росс наклонилась в темноте и с яростью тигрицы впилась зубами мне в горло!
Когда крошечные, заостренные клыки вонзились в кожу, я стряхнул ее. В горле девушки заклокотало кошачье рычание. Она тяжело дышала, когда ее руки гладили мое лицо.
— Ты дурак!
Ее губы снова нашли мою шею. Я пустил в ход свободную руку.
Я должен был это сделать. Всего лишь короткий апперкот в подбородок, и она рухнула на пол. Я подошел, включил свет и отнес ее обмякшее тело на диван. Она лежала с закрытыми глазами, золотая ведьма в свете лампы. Из ее разбитого рта потекла тонкая алая струйка. Спящая колдунья. У меня были холодная вода, полотенце, бренди. Прошло три минуты, прежде чем ее глаза распахнулись. К тому времени я уже был в ее спальне и нашел то, что искал. Поэтому, когда она открыла глаза, они сфокусировались прямо на бронзовом распятии, которое возникло напротив. Выражение боли обожгло ее лицо. Она скорчилась.
— Нет… убери его… пожалуйста…
Я крепко держал ее извивающееся тело.
— Смотри! — скомандовал я.
— Нет, дурак, отпусти меня… я не могу…
Распятие придвинулось ближе. Я приложил холодный металл к ее лбу. Она закричала. Я снял его и уставился на багровый рубец — отпечаток Креста, выжженный на ее белой плоти. Пот выступил у меня на лбу, но я не остановился. Я знал, что нужно делать. Провести ритуал изгнания нечистой силы. Сначала Кит, а теперь Лили. Ее нужно было освободить. Я помахал перед ней распятием и прошептал:
— Лили, дорогая. Посмотри на крест. Я знаю, это больно, но ты должна посмотреть. Просто смотри из-под век. Я не сожгу тебя этим. Только посмотри. Смотри и спи. Постарайся уснуть, Лили.
Ты устала, очень устала. Спи. И посмотри на крест. Спи.
Наука и колдовство, да? Ну, давайте посмотрим, что сделает немного современного гипноза. Психическая травма или одержимость дьяволом, называйте это, как хотите. Я помахал распятием и приказал ей спать. Свет блестел на распятии. Ее глаза следили за ним, ее уши слышали мой шепот. Лили уснула.
Моя рубашка насквозь промокла. Я весь дрожал. Но она спала.
И я продолжал шептать.
— Лили, вернись! Сопротивляйся. Вернись обратно. Лили, вернись.
Тогда и начались толчки. Судороги. Я видел, как она корчится в агонии, и все еще не мог остановиться. Не смел остановиться.
Она застонала, и это был не ее голос. Ее руки, словно когти, метнулись к вискам, словно пытаясь вырвать что-то. Хуже всего было ее лицо — оно меняло цвет с бледного на густой румянец. Но мой голос победил. Я чувствовал это. Ее всхлипы становились все слабее. Она уснула под гипнозом. Сила внутри нее ослабла, затем вспыхнула в последнем приступе ярости. Вот тогда моя рука задрожала так, что я чуть не выронил распятие — когда ее лицо стало походить на другие лица.
Они пузырились из-под ее плоти, эти злобные выражения ненависти и гнева. Выражения, которые можно увидеть на лицах шизофреников, сумасшедших. Лица безумцев — а что такое безумие в старину, как не одержимость демонами? Теперь они проступили, вызывающе ухмыляясь. И голос, и крест боролись с ними, боролись с тем, что прорывалось из нее.
В конце концов она уснула, и я упал рядом с ней. Распятие лежало на ее обнаженной руке, но больше не горело. Я победил.
Она победила. Я знал, что Сатана вернулся в свое тело в стеклянной клетке.
Утром, проснувшись, мы приняли решение. Я рассказал ей то, чего она не знала — и она рассказала мне то, о чем я догадывался; о «приступах головокружения», которые она испытала, работая одна в комнате.
— Я возвращаюсь туда, — настаивал я. — Тебе нужно отдохнуть. Я буду продолжать в одиночку, и я предупрежден, а также вооружен тем, что вы с Китом пережили. Я не сдамся, обещаю тебе, пока не найду способ избавиться от его сатанинского Величества раз и навсегда.
— Будь осторожен, дорогой…
Я мрачно улыбнулся.
— Ты мне это говоришь? Но дело должно быть сделано. Эта угроза должна быть быстро устранена. Если бы тебе или Киту позволили продолжать, это могло бы распространиться как чума.
У нас нет выбора. Либо мы избавимся от Сатаны, либо он избавится от нас. Такова сделка.
— Ты будешь мне звонить?
— Конечно. А через день или два вы с Китом снова сможете прийти на помощь. Но теперь — я возвращаюсь в ад.
Лили улыбнулась.
— Да пребудет с тобой Господь, — прошептала она.
В ту ночь мы работали вдвоем, Дьявол и я, в той черной башне.
Красные жаровни горели как маяк, но красный блеск в его глазах светился еще более сильным предупреждением. Мы были совсем одни в темной комнате, за запертыми дверями. Сидящий на корточках демон в клетке, и человек, сидящий за столом. Время от времени черное чудовище тяжело поднималось на дыбы, чтобы пройтись взад и вперед за барьером. Время от времени я вставал и так же беспокойно ходил по комнате. Часто злобная гримаса сотрясала черное и костлявое лицо. Я тоже часто хмурился.
Я перевернул пожелтевшие страницы дюжины громоздких книг. Я просмотрел записи, написанные четким почерком Лили.
Но изучение мантических искусств — это мрачное дело.
Неудивительно, что волшебники седели! Здесь была белая магия — девять шагов в вызывании ангелов. Призывы к семи Великим управителям: Аратрон, Бетор, Фалег, Ох, Хагит, Офиель, Фуль.
Белая магия и нагромождение теософских тайн, которые здесь были бы бесполезны. Это был неверный путь. Черная магия: пепел хозяев и высушенные жабы, мази из жира и крови трупов, нагретые над человеческими костями — горящие распятия, вся эта тарабарщина. Красная магия? Высшее эзотерическое искусство никогда не писалось и не рассказывалось. Здесь ничего нет. Возможно, стоило попробовать гадание. Я пытался гадать, часами. Долгие часы в черной комнате.
Долгие часы под глазами, порожденными адом. Глаза, которые следили за мной, пока я учился. Глаза, которые, казалось, пронзали стеклянную клетку, заглядывали мне через плечо, пока я читал, всматривались и насмехались. Информации было очень много. Мог ли я вызвать предзнаменование, подсказку? Гадание — там была аэромантия, алектриомантия, алевромантия, альфитомантия — но у меня не было ни ветра, ни петуха, ни муки, ни твердого теста.
Амниомантия? Использовать сорочку новорожденного ребенка? Нет. И ужасная антропомантия — гадание с использованием человеческих внутренностей — опять же нет.
Арифметика, астрагал. Оба математических трюка давно дискредитированы. Аксиомантия и беломантия были реликвиями старого «испытания испытанием» саксонских дней.
Капномантия? Гадание по дымовым венкам от опрысканного наркотиками огня? Гашишные видения. Подделка.
Цефалономантия, дактилиомантия, гастромантия, геомантия, гиромантия. У меня не было ослиной головы, чтобы посыпать ее углями, не было кольца на пальце, не было дара чревовещания, и я не был прорицателем песков. Я мог бы попробовать гиромантию в качестве последнего средства — ходить по кругу, пока у меня не закружится голова и я не упаду. Направление падения имело значение. О, конечно. Колдовство так увлекательно, пока вы не проанализируете его.
Гиппомантия, кельтский трюк с белыми лошадьми.
Гидромантия, ихтиомантия, ламподомантия, литомантия, маргаритомантия, миомантия, ономантия, онихомантия, оомантия, парфеномантия. Отлично! Вся эта суеверная чепуха, хотя последнее — гадание с помощью девственницы — может оказаться забавным. Ну, пиромантия, рабдомантия, скиамантия.
Скиамантия. Воскрешение мертвых. Есть ли здесь, в списках Лили, проверенные заклинания по этому искусству?
Спондономантия, сикомантия, теомантия. Это был конец гадания.
А сатана все смотрел и смотрел. Я все больше и больше осознавал этот взгляд. Дьявол усмехнулся. Улыбка прожгла меня насквозь.
Я найду способ! Мне придется. В тот день мне не спалось, и была уже почти полночь, когда я, спотыкаясь, вернулся к записным книжкам и попал в раздел «Элементали».
Элементали. Первобытные духи. Гномы, владеющие Северным царством и оказывающие меланхоличное влияние на темперамент человека. Их знак — бык, и ими командует волшебный меч. Их повелитель — Гоб.
Чепуха!
Сильфы — элементали воздуха, их царство на востоке, они витают под знаком Орла, они контролируются святыми пентаклями. Ну и что? Саламандры — духи огня, и их царство лежит на юге. Сангвиники по своему складу, они живут под знаком Льва и по повелению трезубца, их повелитель — Джинда, прообраз всех джиннов. И ундины запада, те, кто пробуждает флегматический аспект людей, управляются под знаком Водолея, и находятся под верховной властью Нексы. Гномы, сильфы, саламандры, ундины. Земля, Воздух, Огонь и Вода. Астрология, восточные легенды, мистицизм. Кроме этого — в книгах были заклинания. Заклинания для вызывания элементалей.
Элементали, известные нашей теологии как дьяволы из преисподней.
Заклинания, чтобы управлять ими, написанные почерком Лили Росс, взятые из томов, где содержались точные указания для смешивания благовоний, рисования фигур и произнесения заклинаний.
Существует около сотни проверенных заклинаний и формул.
Подлинных, именно так и сказал Кит. Настоящие заклинания.
Рецепты для призыва демонов. Щепотка соли и столовая ложка сливочного масла. Выпекать на слабом огне.
Не совсем. Эти рецепты могут повлиять на желудок, но только с тошнотой страха. Щепотка измельченной кости и чашка крови.
У меня кружилась голова. Я чувствовал себя в достаточно отчаянном положении, чтобы попытаться. В конце концов, я должен был экспериментировать, не так ли? Найти способ пробудить, ознакомиться с ритуалами? Почему бы мне не применить эту совершенно абсурдную ерунду о гномах, например, и посмотреть, что произойдет?
На полях заметок Лили было написано: «меч в шкафу, нижняя полка. Важно — не используйте другие. Стальной меч. Только сталь имеет власть над гномами».
Прежде, чем понял, что делаю, я уже держал в руке глупо выглядевший старый клинок. У меня тоже был синий мел, как и было велено, и я стоял на коленях лицом к северу, к Королевству гномов. Сказки Гримма? Почему бы не выяснить? Нарисовать математическую конструкцию, как указано. Нарисовать знак быка — своеобразный египетский знак, столь показательный в античной стилизации. Бык Апис из древних времен. Синий бык.
Нужно нарисовать его большим, тогда гном материализуется на этом знаке и не может покинуть его, пока ты не прикажешь.
Перестраховаться? С этой ерундой? Но из стеклянной клетки мне ухмылялась черная туша, и это не было глупостью. Я взмахнул мечом. Я понял, какую нелепую фигуру вырезал в этой темной комнате, размахивая «волшебным мечом» перед множеством меловых рисунков, нацарапанных словно бы школьником на полу. Но за мной никто не следил — кроме сверкающих глаз Сатаны в его темнице.
Я медленно пробормотал заклинание. Лили сделала ударение на нем и тщательно все прописала. Никаких ошибок. Теперь надо произнести его вслух. Меч указывал на север — вот так. Мои ноги коснулись кончика внешнего синего круга. Когда слог обрывается, я должен направить меч на рога быка.
Синхронизировать. Так.
— О, Гоб, — начал я.
Это прозвучало глупо. Как в сказках братьев Гримм. Но я продолжал. В конце концов, это не заняло много времени. Все произошло быстро, и я почувствовал удар холодного ветра в лицо. Я ощутил покалывание меча в руке, когда указывал им, почувствовал, как по моей руке пробежал электрический разряд.
Слышал, как вспыхивают слоги, видел, как пламя жаровен колышется под действием слов. А потом, в знаке быка, возникла крошечная, скорчившаяся фигурка. Маленькое смуглое существо с мышиным лицом, телом грызуна и блестящими глазами-бусинками. Оно стояло в знаке и кланялось. Гном.
Мрачные сказки! Гном. Маленький человечек, который прятался в лесах, охранял рудники и золото земли, бродил по темным горным вершинам северных стран и рыл норы под холмами. Один из древних пиктских и кельтских пращуров.
Крошечная раса троглодитов, жившая на Земле до появления людей, отступила в темные глубины подобно змее. Фигура, известная всем легендам и во все времена.
Карлик. Тролль. Кобольд. Кикимора. Гном.
— Хозяин?
О, этот писклявый голосок! Этот шокирующий, отвратительный голосок, такой ненавистный в своей реальности!
И это было реально. Я выронил меч. Потом взял его в руки. Это был меч власти. И тут меня осенило. Я мог бы… командовать.
Я мог бы приказать этому существу из мифа, приказать ему делать все, что я захочу. Что угодно. Например, зарыться под здание и превратить его в руины, как в древней легенде. Как колдун, я мог посылать его с разными поручениями. Теперь это был мой слуга, мой фамильяр. Я мог бы получить не только его, но и его товарищей. Да, тысячи их. Просто по команде стального меча. Эта мысль обжигала. Горела, как глаза Сатаны. Огонь.
Саламандра!
Я не буду описывать следующий час. Волна восторга, захлестнувшая меня, — это слишком большая часть истерии. Я начертал знак Льва, разжег пламя, помахал трезубцем. Желтое пламя осветило фигуру ящерицы, которая выросла из пламени и поглотила его. Дьявол, бесенок, архетип адских легионов, саламандра зла. И шипящая интонация в слове: «Хозяин?»
Здесь были заклинания, которые работали. Здесь были молитвы и литании, которые принесли свои результаты. Я не мог отослать Сатану назад, но я мог вызвать его хозяев. Почему бы и нет? Представьте себе эту комнату небоскреба, заполненную ожидающими чудовищами из мифа. Представьте себе комнаты, заполненные ими. Орда, огромная и безграничная орда, все зовут меня «Хозяин»!
Повелитель демонов. Повелитель зла. Владыка силы большей, чем кто-либо знает. Впервые я начал осознавать чувство, присущее этому слову. Сила. Власть править. Власть над ветром, водой, огнем и воздухом. Над землей. Власть править землей.
Теперь я понял, что чувствовал Кит. Он мечтал о чем-то подобном. Люди смеялись над злом, не так ли? Тем лучше, они не сожгут его на костре за колдовство, но позволят ему беспрепятственно вызывать зло. Он был дураком, Кит, пытаясь заинтересовать миллионеров. Зачем ему понадобились союзники? Один человек, чтобы управлять ими всеми, вот как это было. И Лили. Глупое дитя! Личное тщеславие было ее падением.
Она хотела быть Клеопатрой, не так ли? Чистая мелодрама. Она могла бы быть королевой более великой, чем Цирцея. Королева зла. Но я остановил это. Ее ошибкой было полагаться на мою помощь.
Я бы не допустил такой ошибки. Я бы ни на кого не положился.
Я и только я буду пробуждать и править. У меня была сила, не так ли? У меня был Сатана в клетке. Он больше не был принцем тьмы.
Я мог бы занять его место. Король мертв. Да здравствует король!
Почему нет? Неделю назад, если бы кто-то предсказал мне такое будущее, я бы посмеялся. Как и все остальные, полагаю. Но теперь это было реально, у меня была такая возможность. Цель ведьм и волшебников, которой те добивались на протяжении веков. Силы тьмы теперь мои, чтобы командовать ими. Зачем колебаться?
Почему бы не вызвать остальных? Использовать все ритуалы, заполнить комнату легионом кошмарных форм. Призраками.
Упырями, эйритами, вриколакосами, гиппокампами, амфисбанами. Армия, Черная армия, готовая завоевать мир.
Надо держать их в кольце магических фигур. Держать их в кольце, а потом… но как же Сатана? А как насчет заклинания, чтобы отправить его обратно? Обратно в ад? Но ад мог бы появиться здесь, на земле! А почему бы и нет?
Земля, наполненная искусственными войнами и страданиями.
Земля, наполненная жадностью, обманом, ложью, воровством, изнасилованиями, убийствами, сумасшедшими людьми.
Наполненный чумой, болезнью, идиотизмом. Пусть Хозяин зла вступит в свой дом!
Смести человечество. Уничтожить землю. Получить черные дары, которые существа могут дать за обретенную силу. Вечная жизнь, вечное блаженство.
Зачем вообще посылать Сатану обратно? Я взглянул на вялую черную фигуру в клетке. Посмотрел и улыбнулся. Улыбнулся и вдруг рассмеялся. Неужели это… это существо — легендарный Люцифер? Этот паршивый, дряхлый, вялый мешок костей с больными глазами и скулящим оскалом? Неужели эта хныкающая дворняжка и вправду заклятый враг людей? Я чувствовал себя сильнее, чем он. Я стал сильнее, чем он. Я лишил его силы и взял ее себе. Я был повелителем Сатаны!
Планы, планы, планы. Сны кружились в темноте. Саламандра уставилась на меня, гном скорчился в меловой пыли. Да, и я, стоя в темноте, произносил заклинания. Пение в течение бесконечных часов, охваченное внутренним восторгом и принуждением.
Комната, наполненная силой, пульсировала от вибраций. Ее переполняли нарисованные на полу формы, а в них фигуры призванных, и все они повторяли только одно:
— Хозяин!
Я устроил ад на земле.
— Только медленно — это сюрприз.
Я повел Лили и Кита к двери с табличкой «Личный кабинет».
Кит слабо оперся на мои руки, но нетерпеливо подался вперед.
— Сюрприз? — сказала Лили. — Хочешь сказать, что отослал его обратно?
Я улыбнулся.
— Увидишь, — сказал я ей. Она и Кит посмотрели на меня долгим взглядом. Мне это не понравилось: их взгляды казались слишком заговорщическими. Я толкнул дверь.
— Пойдемте в мою гостиную, — сказал я.
Кит продолжал смотреть на меня. И Лили тоже.
— Дамы вперед, — сказал я.
Лили вдруг пожала плечами и вошла. Кит последовал за ней. Я вошел и закрыл за собой дверь, заперев ее. Затем повернулся к ним лицом. Они повернулись лицом к комнате. Они не сказали ни слова. Не могли, это было слишком сильное впечатление. Я снял шторы, очистил комнату от столов и шкафов. Требовалось больше места. Здесь пахло смешанными ароматами благовоний, но даже жаровни исчезли, чтобы увеличить площадь пола.
Площадь помещения для посетителей. Они стояли и смотрели на ад. Мой персональный ад — преисподнюю, которую я создал с помощью заклинаний и формул. Вокруг стеклянной клетки, в которой сидел Сатана, роились легионы. По одному от каждой фигуры. В некотором смысле это напоминало Ноев Ковчег или паноптикум. Там, откуда они явились, таких существ было еще много.
Эти мысли заставили меня рассмеяться. В тишине послышался шум, и раздался громкий ответ:
— Хозяин!
— Что ты наделал? — глаза Кита вспыхнули гневом.
— Просто играл в ученика колдуна, — ответил я ему. — Как вам это нравится?
— Эти… монстры, — пробормотал Кит. — Ты понимаешь, что произойдет, если ты потеряешь контроль?
— Конечно, — улыбнулся я.
— Это безумие, — пробормотал он.
— Это наука, — ответил я. — Разве это не ваша мечта сбылась? Вы мечтали доказать истинность колдовства.
— Это просто кошмар. Я не хочу в этом участвовать. Отошли этих тварей назад — для этого есть заклинания. Отправь их обратно немедленно.
— Передумал, да? Ну, признай еще кое-что. Ты больше не будешь мне приказывать, Кит. Я здесь главный.
Кит побледнел. Он стоял передо мной, выкатив глаза. Лили встала между нами.
— Ты должен отослать их обратно, — прошептала она. — Ты собирался избавиться от Сатаны, помнишь?
— Что значит «помнишь»? Ты думаешь, я ребенок? Конечно, я помню эту глупость. Но подумай о силе, которой я обладаю.
Подумайте оба, что мы могли бы сделать с этими существами.
— Твари! — Лили дрожащим голосом произнесла это слово.
Она стояла, как золотая богиня, окруженная покачивающимися, извивающимися, пригнувшимися тенями из тьмы. Крошечные человечки со злобными лицами, змееподобные фигуры, мерцающие в воздухе, собачьи лица упырей, чудовищные туши сидящих на корточках инкубов, заплесневело-белые ползуны. Аквариум, зверинец, галерея демонов. Они заполнили комнату, каждый на своем крошечном меловом островке. Позади была клетка с фигурой Сатаны, лежавшей на полу. Неужели он не заинтересован в этой встрече? Где же его жгучее желание сбежать? Неважно.
— Мерзкие твари, — дрожащим голосом произнесла Лили, и ее взгляд остановился на мне со странной мольбой. — Дорогой, ради меня, отошли их обратно. Ты не здоров, переутомился, ты не понимаешь, что делаешь…
— Довольно. — Я подошел к ней поближе. — Я не сумасшедший, если ты это имеешь в виду. Три дня в этой комнате не сделали из меня развалину. Я узнал больше о сущности и природе зла, чем вы оба знаете. И я собираюсь использовать это знание и эту мощь.
— Другими словами, с дьяволом покончено, — сухо заметил Кит. — Ты возьмешь его функции на себя.
На мгновение это откровенное заявление, казалось, парализовало меня. Как будто сквозь туман я уловил его смысл.
Потом я усмехнулся.
— Это как раз то, что нужно. Отныне я здесь командую. Эти существа — мои приспешники. Они будут освобождены по сигналу. — Я понизил голос. — У меня есть план. Все продумано. Я много думал здесь в последние дни. И знаю, что делать — как использовать этих существ. И вы двое разделите со мной власть, если хотите.
— Отошли их обратно, — попросила Лили. — Ты не знаешь, что с тобой происходит.
— Что со мной происходит? Я проснулся, вот и все. В этот момент я чувствую себя более живым, чем когда-либо. Я сильный, а дьявол слабый. Я сделаю то, на что никогда не осмеливался ни один человек. Я открою ворота! Люцифер снова будет править миром. А почему бы и нет? Я имею в виду, что я, то есть он…
И тут я понял. Понял, что я говорю.
Я подумал: «Сатана», — и сказал: «Я».
Я посмотрел на Кита и девушку. Их глаза были зачарованно устремлены на мое лицо. Мое лицо! Лили что-то протягивала мне.
Зеркало. Я взял серебряный овал и уставился на свое лицо в зеркале. Уставился на черную козлиную физиономию, на растущую бороду на подбородке, уставился как завороженный на потемневшие виски, из которых начинали торчать два рога! То, что случилось с Китом и Лили, произошло и со мной. Три дня в комнате с черным козлищем, три дня в комнате, пока его воля грызла мою душу в темноте, зарывалась в нее. И вот перемена произошла. Я стал Сатаной!
Зеркало упало и разбилось. Я стоял, глядя на темную кожу на тыльной стороне ладоней, с когтистыми пальцами. Облако тьмы хлынуло в мой разум из клетки-западни. Я был Сатаной, и я вызвал демонов, и я буду править землей. Безумие!
Но почему бы и нет? Никто не плескал мне в лицо святую воду.
Никто не размахивал распятиями. Никто не стрелял — я видел это краем глаза. Кобура Кита с двумя пистолетами лежала на маленьком столике у двери. Я метнулся туда, вытащил пистолеты и очень осторожно навел их. Кит остановился как вкопанный.
— Нет, не надо, — усмехнулся я. — Пусть никто в меня не стреляет, пожалуйста. Лили, дверь заперта. Очень плотно. — Девушка тоже сделала рывок. — Теперь мы совсем одни. С нашими прислужниками. — Я снова усмехнулся. Это начинало казаться очень приятным.
— Стойте спокойно, вы оба, — приказал я.
— Сумасшедший! — крикнул Кит. — Опусти револьверы!
— Пожалуйста, — прошептала Лили.
Я сунул одно оружие в карман, а другое высоко поднял в правой руке, в почерневшей правой руке. Я мог бы заставить ее измениться. Каждый нерв покалывало, когда изменение завершилось. Одна рука держала револьвер. Другая поднялась.
— А теперь вы двое. Когда я опущу левую руку, наши маленькие товарищи по играм будут освобождены. Мне не нужна моя правая рука ни для чего, кроме как держать вас под прицелом. Так что помните об этом. Стойте и смотрите.
— Сатана! — пробормотал Кит. — Воплощение зла!
— Пожалуйста, дорогой, — прошептала Лили. — О, пожалуйста, дорогой…
Я рассмеялся. Ухмыляющаяся толпа ждала за моей спиной. Я чувствовал, как их пульсация смешивается с моей собственной, как они жаждали быть свободными! Снова ходить по земле, ползти, бегать, прыгать, летать и… убивать! Они ждали и пригнулись, ожидая моей команды. Моя команда освободит их. Из черной башни они вырвутся в мир ночи, и вопль земли, терзаемой в муках, будет издеваться над небесами.
Сила переполняла меня… Я высоко поднял левую руку. Теперь один жест — и Лили пошевелилась.
— Назад или я буду стрелять! — закричал я.
Она подошла ближе. В ее глазах не было ни ненависти, ни страха, только мольба, которая горела неугасимым огнем. Я должен был избавиться от этого пламени. Убить ее и отпустить фамильяров. Освободить орды ада! Моя левая рука метнулась вперед. Моя правая рука тоже двинулась вперед. Рука Сатаны. Я нажал на спусковой крючок — и пуля влетела в мой мозг.
— Полегче, — сказал я. — Полегче.
— Надо проверить, — проворчал Кит. — Вытащить ее. Серебряная пуля или нет, но там может быть инфекция.
— Полегче, — повторил я. — Уверен, что он ушел?
Лили улыбнулась мне сверху.
— Конечно, дорогой. Они все ушли. И клетка пуста. Как только ты выстрелил, они исчезли. Но и не в облаке серы. Их просто… там не было.
Я улыбнулся. Это было не так уж трудно, потому что Кит вытащил маленький серебряный шарик.
— Удачный выстрел, — прокомментировал он. — Хорошо, что не задел теменную долю.
— Я все еще не могу этого понять, — сказал я. — Не могу понять, что заставило меня застрелиться и почему Сатана исчез.
— Самая древняя история в мире, — ответил Кит. — Добродетель восторжествовала. Добро боролось в тебе со злом и победило, хотя ты и не осознавал этого. Когда Лили подошла к тебе, битва была окончена. Ты и Дьявол боролись в твоей собственной душе, и ты победил. И в этом был секрет избавления от Сатаны.
Человеческая душа обнажилась против его воли и отвергла его.
Я покачал головой, а Кит продолжил:
— Зло охотится за внутренними пороками. В моем случае Сатана сосредоточил свои силы на моих доминантных амбициях.
Это честолюбие, заставившее меня заняться научными исследованиями. Сатана превратил мое честолюбие в жажду власти любой ценой. Во владении Лили ее естественное женское тщеславие было подчеркнуто до такой степени, что она жаждала полного обожания. И снова в игру вступила психология зла. И когда дьявол вторгся в тебя, он использовал твою любовь к знаниям, склоняя твои научные интересы в область магии.
— Теперь в это трудно поверить, — сказал я. — Может быть, это была массовая галлюцинация. Сказки, старые народное средство.
Кит фыркнул.
— Возможно, то, что мы видели и называли Сатаной, не было физически реальным. Каждый из нас видел в стеклянной клетке свою фигуру, и у Консидайна с Уинтергрином могли быть свои собственные представления о нем. Даже те существа, которых ты материализовал, могут быть просто образными видениями. Но это я знаю. Хотим ли мы персонифицировать его как Сатану, или Дьявола, или силы Тьмы — зло существует как сила в нашем мире. Опиши это в терминах хоть колдовства, хоть психиатрии, как будет угодно — зло реально.
Лили положила голову мне на плечо.
— Давай забудем об этом сейчас, — предложила она.
— Согласен. Есть какие-нибудь предложения?
— Ну, если ты не настолько болен…
— Болен? Я чувствую себя прекрасно.
— Раз так, то я предлагаю отпраздновать.
— Отличная идея, — ответил я.
— Конечно, — сказал Кит. — Давай выйдем и устроим ад! Что такое… в чем дело?
— Ничего, — ответил я и тут же потерял сознание.
Было уже поздно, когда я выключил неон и занялся полировкой столовых приборов. Фруктовый сироп легко удалялся, но вот шоколад прилип, а горячая помадка была жирной. Как я хочу, чтобы они больше не заказывали горячую помадку.
Я начал раздражаться, пока скреб все это. Пять часов на ногах, каждую ночь, и что я имею с этого? Варикозные вены.
Варикозные вены и память о тысячах глупых лиц. Вены легче переносить, чем воспоминания. Они были такими унылыми, мои заказчики. Я знал их всех наизусть.
Ранним вечером меня посещали «кока-кольщицы». Я мог заметить их за милю. Хихикающие школьницы старших классов с растрепанными копнами коричневых волос в бесформенных светло-коричневых пиджаках и с отвратительными толстыми ногами, выпячивающимися над красными лодыжками. Все они были любителями «коки». В течение сорока пяти минут они захватывали магазин, портили плиточный стол пеплом от сигарет, рваными салфетками, измазанными губной помадой, и небольшими лужицами пролитой воды. Всякий раз, когда входили старшеклассницы, я автоматически добирался до насоса колы.
Чуть позже вечером я встречал толпу «дайте мне две пачки».
Спортивные рубашки, висящие на волосатых руках, были популярными брендами. Синие рабочие рубашки с закатанными рукавами, открывающими татуировку, означающую две-за-четвертак сигареты.
Некоторое время спустя появлялся толстый мальчик. Он всегда был «сигарой». Если он носил очки, он был «в десяточку».
Если нет, мне нужно было просто указать на нужную коробку на прилавке. Пять центов сразу. «Мягкая Гавана» — все давно наполнены.
О, это всегда было однообразно. Семья «остроумных», которая неизменно уходила с аспирином, «Экс-Лаксом», шоколадными батончиками и пинтой мороженого. Толпа «публичных библиотекарей» — высокие худые молодые люди, просматривающие страницы журналов на стойке и никогда ничего не покупающие. «Газировщики» с их брюками, смятыми на диванах однокомнатных квартир, «шпильки» — всегда украдкой смотрящие над детскими колясками снаружи. И примерно в десять «ананасовые сиропы» — жирные женщины-игроки в лото. Затем следовали «шоколадные содовые», уже под занавес. Словно зашедшие с вечеринки хихикающие девушки и молодые парни с красной шеей в неряшливых легких костюмах.
Туда-сюда, и так весь день. Вечно спешащие «телефоны», дрожащие старые «трехцентовые марки», холостые «зубные пасты» и «бритвы».
Я мог определить их всех с первого взгляда. Ночь за ночью они тащились к стойке. Я не знаю, зачем они утруждали себя, говоря мне, чего они хотят. Один взгляд на них был всем, что мне нужно, чтобы предвидеть их малейшие пожелания. Я мог бы дать им то, что им нужно, даже без слов.
Или, скорее, думаю, что не мог. Потому что для большинства, насколько я понимал, нужен был хороший напиток с мышьяком.
Мышьяк! Господи, сколько времени прошло, когда меня просили заполнить рецепт! Ни один из этих глупых идиотов не искал наркотики в аптеке. Зачем я замарачивался изучением фармацевтики? Все, что мне действительно нужно, — это двухнедельный курс по заливанию шоколадного сиропа на тающее мороженое и месячное исследование того, как установить картонные фигуры в окне, чтобы подчеркнуть их огромные бюсты.
Что ж…
Затем вошел он. Я услышал медленные шаги, не утруждая себя поднять взгляд. Для развлечения я попытался угадать, кто это, прежде чем взглянуть. «Дайте две пачки?» «Зубная паста?»
Ну, черт с ним. Я уже закрываюсь.
Мужские шаги прошаркали до стойки, прежде чем я поднял голову. Они робко остановились. Я все еще отказывался признавать его присутствие. Затем раздался нерешительный кашель. Это подействовало.
Я обнаружил, что смотрю словно на Каспара Милкуетоста[48] в лохмотьях. Среднего возраста, худой маленький человек с песчаными волосами и в очках, словно взгромоздившихся на его нос. Изгиб его рта подчеркивал отчаянье, отпечатавшееся на его лице.
На нем был потертый костюм за 16,50 долларов, мятая белая рубашка и узкий галстук, но скромность была его настоящей одеждой. Он был полностью покрыт ею, этой аурой безнадежного смирения.
К черту психоанализ! Я не аптекарь Дейл Карнеги. То, что я увидел, породило лишь одну мысль в моем сознании.
Попрошайка.
— Прошу прощения, пожалуйста, есть ли у вас настойка аконита?
Ну, чудеса случаются. У меня появился шанс продать наркотик, в конце концов. Или? Когда отчаяние входит и спрашивает об аконитах, это означает самоубийство.
Я пожал плечами.
— Аконит? — повторил я. — Я не знаю.
Он улыбнулся слегка. Или скорее складка посреди его лица сморщилась в плохой имитации веселья. Но на лице у него было не больше веселья, чем в улыбке, которую вы видите на черепе.
— Я знаю, о чем вы думаете, — пробормотал он. — Но вы ошибаетесь. Я… я химик. Я провожу некоторые эксперименты, и мне нужны четыре унции аконита. И какая-то белладонна. Да, и — подождите минуту.
Затем он вытащил книгу из кармана.
Я вытянул шею, и это того стоило.
Книга имела покрытую ржавчиной металлическую обложку и, очевидно, была очень старой. Когда он перелистывал толстые желтые страницы дрожащим пальцем, я увидел, как над ними поднимаются облачка пыли. Тяжелые черные буквы явно относились к немецкому языку, но я ничего не смог прочитать на таком расстоянии.
— Дайте подумать, — пробормотал он. — Аконит — белладонна — да, и у меня есть это — кошка, конечно, — паслен — хм — о, да, мне, конечно же, нужен фосфор, — у вас есть синий мел? — хорошо — и я думаю, это все.
Я начал понимать. Однако какого черта это должно быть важным для меня? Этот эксцентричный человек никак не повлияет на мою жизнь. Все, что я хотел сделать, это выбраться отсюда и пропарить свои уставшие ноги.
Я направился в заднюю комнату и быстро собрал все, что он потребовал. Взглянул на него через щель в двери, но он ничего не делал — просто листал свою черную железную книгу и шевелил губами.
Завернув все в бумагу, я вышел.
— Что-нибудь еще, сэр?
— О, да. Могу ли я попросить дюжину свечей? Большой размер?
Я открыл ящик и выцарапал их из пыли.
— Мне придется расплавить их и перемешать с жиром, — сказал он.
— Что?
— Ничего. Я просто задумался.
Конечно. Это будет лучшее, на что ты можешь рассчитывать, оказавшись в обитой войлоком камере. Но это было не мое дело, не так ли?
Поэтому я передал пакет, как дурак.
— Спасибо, вы были очень добры, и я должен попросить вас постараться быть еще добрее — прежде чем бросать обвинения.
— О, прекрасно!
— Вы видите, что я временно не имею необходимых средств.
Но я могу заверить вас, что очень скоро, на самом деле в течение следующих трех дней, я за все вам заплачу. Да.
Очень убедительная просьба. Я бы не дал ему даже чашку кофе, — это то, о чем обычно просят сумасшедшие, вместо аконита и свечей. Но если его слова меня не тронули, то это сделали его глаза. Они были настолько одиноки позади очков, так жалко одиноки, эти две маленькие лужицы надежды посреди пустыни отчаяния, которая была его лицом.
Отлично. Пусть у него будут свои мечты. Пусть он заберет с собой свою старую книгу, окованную железом, и делающую его похожим на сумасшедшего. Пусть он зажжет свои свечи, нарисует свой фосфоресцирующий круг и произнесет свои заклинания Маленькому Ваху, индейскому проводнику в мире духов, или что он там такое хочет сделать.
Нет, я бы не дал ему кофе, но я бы подарил ему мечту.
— Все в порядке, приятель, — сказал я. — Мы все иногда теряем нашу удачу, я думаю.
Это было неправильно. Я не должен был относиться к нему свысока. Он сразу застыл, и его рот скривился в насмешке — превосходства, если угодно!
— Я не прошу милостыню, — сказал он. — Я заплачу, не бойся, мой добрый человек. Через три дня, помяни мои слова. Хорошего вечера. У меня еще есть работа.
Он удалился, оставив «моего доброго человека» стоять с открытым ртом. В конце концов, я закрыл свой рот, но не смог захлопнуть крышку своего любопытства.
В эту ночь, возвращаясь домой, я смотрел на темную улицу с новым интересом. Черные дома, вздымающиеся словно барьер, за которым скрывались фантастические загадки. Ряд за рядом, и не дома, но темные подземелья снов. В каком доме скрывался мой незнакомец? В какой комнате он взывал к своим странным богам?
Я снова ощутил присутствие чуда в этом мире, таящейся странности за кулисами аптеки и жилого дома. Черные книги все еще читались, и странные незнакомые люди ходили и что-то бормотали, свечи горели ночью, а потерявшаяся кошка могла означать избранную жертву.
Но у меня болели ноги, поэтому я направлялся домой.
Все повторялось по-старому — солодовое молоко, вишневая кола, вазелин, листерин, сетки для волос, купальные шапочки, сигареты и что еще у вас есть?
У меня — головная боль. Это произошло четыре дня спустя, почти в то же самое время ночи, когда я снова занимался чисткой.
Конечно, вошел он.
Я все время говорил себе, что не ждал его возвращения, но в действительности — ждал. У меня появилось странное чувство, когда щелкнула дверь. Я ждал звука шагов ботинок от Тома Макканна.
Вместо этого раздался оживленный стук полуботинок.
Английских полуботинок. За 18,50.
На этот раз я поднял глаза.
Это был мой незнакомец.
По крайней мере, он был там, где-то под роскошным в тонкую синюю полоску костюмом, безукоризненной рубашкой и фуляровым галстуком. Он был выбрит, прекрасно подстрижен, сделал маникюр и, очевидно, приобрел выигрышный билет на ирландских лотереях.
— Привет. — Ничего плохого не было в этом голосе — я слышал похожие много раз в вестибюлях шикарных отелей в течение многих лет, наполненные энергией, уверенностью и авторитетом.
— Так, так, так, — все, что я мог сказать.
Он усмехнулся. Его рот уже не был простой складкой. Это была командирская труба. Из этого рта могли изрыгаться приказы и указания. Этот рот уже не был предназначен для нерешительных оправданий. Это был рот для заказа дорогих обедов, выбора винтажных вин, дорогих сигар; рот, который лаял на таксистов и швейцаров.
— Удивлены, увидев меня, а? Я говорил, что это займет три дня. Хочу вернуть вам деньги, спасибо за доброту.
Это было хорошо. Не спасибо, а деньги. Мне нравятся деньги.
Мысль о них сделала меня приветливым.
— Итак, ваши молитвы были услышаны, а? — сказал я.
Он нахмурился.
— Молитвы — какие молитвы?
— Почему я так подумал… — я вновь сделал глупую ошибку бесспорно.
— Я не понимаю, — огрызнулся он, прекрасно все понимая. — Возможно, возникло какое-то недопонимание относительно моих покупок в тот вечер? Несколько необходимых химических веществ, вот и все, чтобы закончить эксперимент, о котором я говорил. И я должен признаться, что свечи нужны были, чтобы освещать мою комнату. Мне отключили электричество днем раньше.
Ну, может все и так.
— Могу так же сказать, что эксперимент был успешным. Да, сэр. Отправился в «Ньюсом» с результатами, и они поставили меня помощником директора по исследованиям.
«Ньюсом» был самым большим химическим заводом в нашей части страны. И он вошел туда прямо в лохмотьях и был «назначен» помощником директора по исследованиям! Ну, век живи, век учись.
— Итак, вот деньги… 2,39 доллара, не так ли? Можете ли вы дать сдачу с двадцатки?
Я не мог.
— Все в порядке, оставьте себе.
Я отказался, я не знаю почему. Мне отчего-то показалось, что я снова ощутил странное чувство.
— Хорошо, тогда скажите, что нам делать. Вы закрываетесь, не так ли? Почему бы нам не спуститься вниз по улице в таверну, чтобы немного выпить? Я разменяю. Пойдем, я испытываю желание отпраздновать.
И вот через пять минут я шел по улице с мистером Фрицем Гультером.
Мы сели за столик в таверне и сделали заказ. Ни он, ни я не были в покое. Каким-то образом между нами была негласная тайна. Казалось, что я обвиняю его в преступном знании — я из всех людей один знаю, что за этой безукоризненно одетой фигурой три дня назад скрывался призрак. Призрак, который задолжал мне 2,39 доллара.
Мы выпили, мы оба. Призрак стал немного бледнее. Затем еще по одной. Я настоял на том, чтобы заплатить за третий круг.
— Это празднование, — сказал я.
Он рассмеялся.
— Конечно. И позволь мне сказать тебе, это только начало.
Только начало! С этого момента я собираюсь так быстро подниматься, что голова закружится. И я буду работать в том месте в течение шести месяцев. Собираюсь получить много новых оборонных заказов от правительства и развиваться.
— Минутку, — предостерег я, — запасы истощились. — Ты бежишь впереди поезда. Если бы я был на твоем месте, я все равно был бы ошеломлен тем, что случилось со мной за последние три дня.
Фриц Гультер улыбнулся.
— О, это? Я ожидал этого. Разве я не сказал тебе об этом еще в магазине? Я работаю больше года, и я знал, чего ожидать. Это неудивительно, уверяю тебя. Я все спланировал. Я был готов умереть с голоду, чтобы провести необходимые исследования, и я голодал. Могу также признать это.
— Конечно. — Когда мы выпили в четвертый раз, препятствий больше не было. — Когда ты вошел в магазин, я сказал себе: «Вот парень, который прошел через ад!»
— Точнее не скажешь, — сказал Гультер. — Я прошел через ад, совершенно буквально, но все кончено, и я не сгорел.
— Скажи, по секрету, какую магию ты использовал?
— Магию? Магию? Я совершенно ничего не знаю о магии.
— О да, конечно, Гультер, — сказал я. — Как насчет той маленькой черной книги в железной обложке, с которой ты был в магазине?
— Немецкий текст по неорганической химии, — огрызнулся он. — Довольно, вот, выпей и закажем еще.
Я выпил еще. Гультер начал говорить немного свободнее. О своей новой одежде и новой квартире, о новой машине, которую он собирался купить на следующей неделе. О том, как он заимеет все, что захочет, о Боже, он еще покажет тем глупцам, которые смеялись над ним все эти годы, он вернет все ворчливым хозяйкам и проклятым бакалейщикам, и насмехающимся крысам, которые говорили ему, что он был слишком слаб на голову, чтобы изучать то, что задумал.
Затем он стал немного любезен.
— Тебе бы понравилось работать в «Ньюсоме»? — он спросил меня. — Ты хороший фармацевт. Ты знаешь химию. К тому же ты неплохой парень, но у тебя ужасный творческий подход. Как насчет этого? Будь моим секретарем. Конечно, вот именно. Будь моим секретарем. Я все устрою завтра.
— Я буду пить, — заявил я. Перспектива просто опьянила меня.
Мысль о побеге из проклятого магазина, вырваться из окружения «коки»-лиц, «сигар»-голосов — определенно опьянила меня. Как и следующая порция горячительного.
Я начал кое-что видеть.
Мы сидели у стены, а огни таверны были тусклыми. Пары вокруг нас болтали что-то монотонно, это было немного успокаивающе. Мы сидели в тени у стены. Теперь я посмотрел на свою тень — неуклюжую, мерцающую карикатуру на себя, сгорбившуюся над столом. Какой контраст она представляла перед моей внезапно воздвигшейся массой!
Его тень, сейчас…
Его тень, сейчас…
Я видел это. Он сидел прямо через стол от меня. Но его тень на стене стояла!
— Мне больше не надо Скотча, — сказал я, когда подошел официант.
Я продолжал смотреть на его тень. Он сидел, а тень стояла.
Это была большая, чем моя тень и более темная. Ради забавы я подвигал руками вверх и вниз, создавая силуэты голов и лиц. Он не смотрел на меня, он жестом подзывал официанта.
Его тень не двигалась. Она просто стояла там. Я смотрел и наблюдал, и все пытался отвести взгляд. Его руки двигались, но черный контур стоял неподвижно и тихо, руки свисали вдоль боков. И все же я видел знакомый абрис его головы и носа — это не было ошибкой.
— Скажи, Гультер, — сказал я. — Твоя тень — там, на стене…
Я замолчал. Мои глаза были мутны.
Но я почувствовал, как его отношение ко мне меняется даже сквозь пары алкоголя.
Фриц Гультер поднялся на ноги, а затем приблизил свое мертвенно-бледное лицо ко мне. Он не смотрел на свою тень. Он смотрел на меня, как бы сквозь меня, отыскав что-то с ужасом за моим лицом, моими мыслями, моим мозгом. Он смотрел на меня и словно в какую-то свою личную преисподнюю.
— Тень, — сказал он. — Нет ничего плохого в моей тени. Ты ошибаешься. Помни, что ты ошибаешься. И если ты когда-нибудь повторишь это снова, я разобью тебе череп.
Затем Фриц Гультер встал и ушел. Я смотрел, как он идет по залу, двигаясь быстро, но немного неуверенно. Позади него, двигаясь очень медленно и явно уверенно, скользила его высокая черная тень.
Если вы можете построить лучшую мышеловку, чем ваш сосед, вы можете сами попасть в нее.
Это то, что я сделал по отношению к Гультеру. Вот я уже был готов принять его предложение о хорошей работе в качестве его секретаря, и тут же совершаю пьяную глупость!
Через два дня я все еще называл себя дураком. Тени, которые не следуют за движениями тела, ха! Что это была за тень, которую я видел той ночью? Это была не тень, это был Скотч, который я пил. Ох, прекрасно!
Поэтому я стоял в магазине и посыпал мороженое проклятиями, а также расколотыми орехами.
Я чуть не уронил орешницу второй раз за ночь, когда снова вошел Фриц Гультер.
Он поспешил к прилавку и устало улыбнулся мне.
— У тебя есть минутка?
— Конечно, — подожди немного, пока я обслужу тех людей.
Я отложил мороженое и помчался назад. Гультер сел на табурет и снял шляпу. Он обильно вспотел.
— Я хочу извиниться за то, как я повел себя той ночью.
— Ну, все в порядке, мистер Гультер.
— Я был немного взволнован, вот и все. Выпивка и успех ударили мне в голову. Без обид, я хочу, чтобы ты это понял.
Просто я нервничал. Твои подшучивания насчет моей тени, это звучало слишком похоже на то, как меня постоянно высмеивали за мои исследования в своей комнате. Владелица дома обычно обвиняла меня во всех грехах. Заявляла, что я расчленил ее кошку, что сжигаю фимиам, пачкаю пол мелом. Некоторые из молокососов, что жили внизу, начинали поднимать вой, будто я какой-то псих, погрязший в колдовстве.
Помните, я не спрашивал его автобиографию. Все это звучало немного истерично. И притом Гультер выглядел соответствующе.
Он потел, его линия рта кривилась и дрожала, как когда мы познакомились с ним.
— Но скажи, — причина, по которой я пришел, — не сможешь ли ты назначить мне успокоительное. Нет, ни бром или аспирин. Я принимал их много раз с того вечера. Мои нервы совсем расшатались. Эта работа в «Ньюсоме» просто убивает меня.
— Подожди минутку, я посмотрю.
Я ушел в заднюю комнату. Следует добавить, что я тот час вернулся и взглянул на Гультера через щель.
Хорошо, я буду честен. Не на Гультера я хотел взглянуть. На его тень.
Когда клиент сидит на табурете, огни магазина освещают его так, что его тень — это всего лишь маленький черный бассейн под ногами.
Тень Гультера была полным силуэтом его тела, в общих чертах. Черная, глубокая тень.
Я моргнул, но это не помогло.
Тем не менее, как это ни странно, тень, казалось, была направлена параллельно его телу, а не под углом к нему. Она появлялась словно от его груди, а не от ног. Я не знаю рефракции, законов света, все эти технические вещи. Все, что я знаю, это то, что у Фрица Гультера была большая черная тень, сидящая рядом с ним на полу, и что из-за этого видения противный холодок пробежал по моему позвоночнику.
Я не был пьян. Он тоже. Как и тень. Все трое существовали.
Вот Гультер снова надел шляпу.
Но не тень. Она просто сидела там. Припав к полу.
Все было неправильно.
Тень не была гуще в одном месте, более чем в другом. Была равномерно темной, и как я отметил — контуры ее не размывались и не исчезали. Они были четкими.
Я смотрел и смотрел. И многое видел, чего до этого не замечал. Тень не носила одежды. Конечно! Для чего ей надевать шляпу? Она была обнажена, эта тень. Но она принадлежала Гультеру — на ней были его очки. Это была его тень, без сомнения.
Это меня вполне устраивало, потому что я не хотел другого.
Копаясь среди успокоительного, я еще несколько раз взглянул сквозь щель.
Теперь Гультер смотрел вниз через плечо. Он смотрел на свою тень. Даже издалека, как мне показалось, я увидел на его лбу новые бусинки пота.
Он знал, хорошо!
Наконец я вышел.
— Вот оно, — сказал я. Я не отрывал глаз от его лица.
— Хорошо. Надеюсь, что это сработает. Я должен поспать. И еще — то предложение о работе все еще в силе. Как насчет завтра утром?
Я кивнул, выдавив улыбку.
Гультер заплатил мне и встал.
— Увидимся тогда.
— Конечно.
А почему бы нет? В конце концов, что плохого в работе с боссом с неестественной тенью? У большинства боссов есть другие недостатки, много хуже и более конкретные. Эта тень — что бы это ни было и что бы с ней было не так, — не укусит меня.
Хотя Гультер вел себя так, как будто она могла укусить его.
Когда он повернулся, я смотрел ему в спину и на длинный черный контур, который следовал за ним. Тень поднялась и шествовала позади. Шествовала.
Да, она двигалась целенаправленно. И к моему удивлению теперь она мне казалась больше, чем была в таверне. Больше и намного чернее.
Затем ночь проглотила Гультера и его несуществующего спутника.
Я вернулся в заднюю часть магазина и проглотил вторую половину успокоительного средства, которое я приготовил для этой цели. Увидев эту тень, я нуждался в нем так же, как и он.
Девушка в богато украшенном офисе красиво улыбнулась.
— Идите прямо, — пропела она. — Он ждет вас.
Тогда это было правдой. Гультер был помощником директора по исследованиям, и я мог бы стать его секретарем.
Я вплыл внутрь. В утреннем солнечном свете я забыл обо всех тенях.
Внутренний офис был тщательно обставлен — огромное место, с элегантной отделкой из орехового дерева, соединенной с деловой атрибутикой. Перед закрытыми венецианскими жалюзи был установлен стол и несколько удобных кожаных кресел.
Люминесцентное освещение приятно мерцало.
Но Гультера не было. Вероятно, он был по другую сторону маленькой двери, разговаривая с начальником.
Я сел с напряженным чувством ожидания, возникшим где-то у меня в животе. Я оглянулся, снова осмотрев комнату. Мой взгляд скользнул по столу, покрытому стеклом. Он был пуст. За исключением угла, где находилась небольшая коробка для сигар.
Нет, подождите. Это не коробка для сигар. Это был металл. Я видел его где-то раньше.
Конечно! Это была железная книга Гультера.
«Немецкая неорганическая химия». Кто я такой чтобы сомневаться в его словах? Поэтому, естественно, мне просто нужно было взглянуть на нее, прежде чем он войдет.
Я открыл пожелтевшие страницы.
«De Vermis Mysteriis».
«Тайны червя».
Это не был текст по неорганической химии. Это было нечто совсем другое. Что-то, что могло поведать вам, как можно объединить аконит и белладонну и нарисовать фосфоресцирующие круги на полу, когда звезды займут правильное положение. Что-то, что говорило о таянии сальных свечей и смешивании их с трупным жиром, шептало о том, как можно использовать жертвенных животных.
В нем говорилось о встречах, которые могли бы быть организованы с различными группами, с которыми большинство людей не захотело бы встречаться или даже поверить в них.
Толстые черные буквы ползли по страницам, а отвратительный затхлый запах, поднявшийся от книги, стал фоном для мерзкого текста. Я не стану говорить, верил ли я в то, что читал, но я признаю, что внезапно возник порыв воздуха, скользящий вокруг тех ледяных осторожных директив, необходимых для взаимоотношений с чужим злом, что заставило меня дрожать от отвращения. Такие мысли не имеют места в здравом рассудке, даже как фантазия. Для этого Гультер использовал материалы, которые купил за 2,39 доллара.
«Годы учебы», а? «Эксперименты». Что Гультер пытался вызвать, что он вызвал, и какую сделку совершил?
Человек, который мог ответить на эти вопросы, сейчас выходил из двери. Это был Фриц Гультер в полосатом костюме.
Он вновь был похож на Каспара Милкуетоста, который кривил свой рот от жуткого страха. Он был похож на человека, — я должен сказать это, — который боится собственной тени.
Тень просочилась за ним через дверной проем. На мой взгляд, она выросла за одну ночь. Ее руки были слегка подняты, хотя руки Гультера были опущены. Я видел, как она скользила по стене, когда он шел ко мне, — и она двигалась быстрее, чем он.
Будьте уверены. Я видел тень. С тех пор я поговорил с умными парнями, которые сказали мне, что при флуоресценции ни одна тень не отбрасывается. Это были умные парни, но я видел эту тень.
Гультер увидел книгу в моих руках.
— Хорошо, — просто сказал он. — Ты теперь знаешь. И, возможно, это правильно.
— Знаю?
— Да, знаешь, что я заключил сделку — с кем-то. Я думал, что я умен. Он обещал мне успех и богатство, чего бы я ни захотел, только при одном условии. Эти проклятые условия, вы всегда читаете о них и всегда забывайте, потому что они звучат так глупо! Он сказал мне, что у меня будет только один соперник, и что этот соперник будет частью меня, он будет расти с моим успехом.
Я сидел молча. Гультер казалось завелся надолго.
— Глупо, не так ли? Разумеется, я согласился. А потом я узнал, что мой соперник был — что это было. Эта была моя тень. Это не зависит от меня, ты знаешь это, и она продолжает расти! О, не в размере, но по глубине, по интенсивности. Она становится, — может быть, я сошел с ума, но ты сам видишь, — плотнее. Толще.
Как будто наполняется осязаемой субстанцией.
Его рот сильно скривился, но слова продолжали течь.
— Чем дальше я иду, тем больше она растет. Прошлой ночью я принял твои успокоительные средства, и это не сработало. Не работало вообще. Я сидел в темноте и наблюдал за своей тенью.
— В темноте?
— Да. Она не нуждается в свете. Она действительно существует.
Постоянно. В темноте это просто черное пятно. Но ты можешь видеть это. Она не спит и не отдыхает, она просто ждет.
— И ты боишься этого? Почему?
— Я не знаю. Она не угрожает мне, не делает каких-либо жестов, даже не замечает меня. Тени беспокоят меня — звучит как безумие, не так ли? Но ты видишь это так же, как и я. И поэтому я боюсь. Чего она ждет?
Тень скользнула по его плечу. Подслушивала.
— Я не нуждаюсь в тебе как в секретаре. Мне нужен санитар.
— Что тебе нужно, так это хороший отдых.
— Отдых? Как я могу отдыхать? Я только что вышел из кабинета Ньюсома. Он ничего не замечает. Слишком глуп, я полагаю. Девочки в офисе смотрят на меня, когда я ухожу, и мне интересно, видят ли они что-то своеобразное. Что не видит Ньюсом. Он только что сделал меня руководителем научных исследований. Полностью контролирую все это.
— Через пять дней? Чудесно!
— Разве? За исключением нашей сделки — всякий раз, когда я преуспеваю, мой соперник набирает силу вместе со мной. Это делает тень сильнее. Как, я не знаю. Я жду. И я не могу обрести покой.
— Я найду его для тебя. Просто ложись и жди — я вернусь.
Я поспешно бросил его — он сидел за своим столом, совсем один. Не совсем один. Тень тоже была там.
Перед тем как я покинул комнату, у меня возникло самое смешное искушение. Я хотел провести рукой по стене, где находилась эта тень. И все же я этого не сделал. Она был слишком черной, слишком твердой. Что если моя рука действительно что-то встретит?
Поэтому я просто ушел.
Я вернулся через полчаса. Я схватил Гультера за руку, обнажил ее и вонзил иглу.
— Морфин, — прошептал я. — Ты сейчас заснешь.
Он лег на кожаный диван. Я сидел рядом с ним, наблюдая за тенью, которая не спала.
Она стояла прямо над ним. Я попытался проигнорировать то, что в комнате находилась третья сторона. Некоторое время спустя, когда я повернулся спиной, она сдвинулась. Она начала шагать вперед-назад. Я открыл рот, затем спохватился, пытаясь сдержать крик.
Зазвонил телефон. Я ответил механически, не отрывая взгляда от черного контура на стене, который качался над лежащей фигурой Гультера.
— Да? Нет — его сейчас нет на месте. Это говорит секретарь мистера Гультера. Ваше сообщение? Да, я скажу ему. Обязательно.
Спасибо.
Это был женский голос — глубокий, богатый голос. Ее сообщение состояло в том, чтобы сказать мистеру Гультеру, что она передумала. Она была бы счастлива встретиться с ним вечером за ужином.
Еще одна победа Фрица Гультера!
Победа — две победы подряд. Это означало также победу тени.
Но как?
Я повернулся к тени на стене и испытал шок. Она была светлее! Серее, тоньше, слегка колебалась!
Что случилось?
Я взглянул на лицо спящего Гультера. И я был снова удивлен.
Лицо Гультера было темным. Не загорелым, но темный. Черным.
Как уголек. Мрачным.
Затем я негромко вскрикнул.
Гультер проснулся.
Я просто указал ему на лицо, а затем на зеркало. Он почти упал в обморок.
— Оно сливается со мной, — прошептал он.
Его кожа была цвета шифера. Я отвернулся, потому что не мог смотреть на него.
— Мы должны что-то сделать, — пробормотал он. — И быстро.
— Возможно, если ты воспользуешься снова той книгой, то сможешь заключить еще одну сделку.
Это была фантастическая идея, но слишком поздно. Я снова посмотрел на Гультера и увидел, что он улыбается.
— Вот и все! Если бы у меня сейчас были необходимые ингредиенты — ты знаешь, что мне нужно — иди в магазин — но поторопись, потому что…
Я покачал головой. Образ Гультера словно подернулся туманом, замерцал. Я видел его как будто сквозь некую дымку.
Затем я услышал, как он кричит.
— Ты проклятый дурак! Посмотри на меня. Это моя тень, ты на нее смотришь!
Я выбежал из комнаты, и не менее десяти минут пытался наполнить флакон белладонной пальцами, которые дрожали, как куски желе.
Я, должно быть, был похож на идиота, несущего целую охапку пакетов через внешний офис. Свечи, мел, фосфор, аконит, белладонна, и — во всем виновата моя истерика — мертвое тело уличного кота, которого я поймал за магазином.
Конечно, я чувствовал себя идиотом, когда Фриц Гультер встретил меня у двери своего святилища.
— Входи, — огрызнулся он.
Да, огрызнулся.
Мне потребовался только один взгляд, чтобы убедиться, что Гультер снова был собой. Каким бы ни было черное изменение, которое напугало нас, он избавился от этого, когда я ушел.
Вновь его голос был властным. И снова ухмыляющаяся улыбка заменила дрожащую складку рта.
Кожа Гультера была белой, нормальной. Его движения были живыми и не испуганными. Ему не нужны были никакие дикие заклинания — или так было всегда?
Внезапно мне показалось, что я стал жертвой собственного воображения. В конце концов, люди не заключают сделки с демонами, они не меняются местами со своими тенями.
В тот момент, когда Гультер закрыл дверь, его слова подтвердили иное.
— Так, меня отпустило. Глупый вздор, не так ли? — Он слегка улыбнулся. — Полагаю, что нам не понадобится это барахло. Когда ты ушел, мне стало лучше. Вот, сядь и успокойся.
Я сел. Гультер взгромоздился на стол, небрежно покачивая ногами.
— Вся эта нервозность, это напряжение — исчезли. Но прежде чем я забуду это, я хотел бы извиниться за то, что рассказал тебе эту сумасшедшую историю о колдовстве и моей одержимости.
Фактически, я бы чувствовал себя намного лучше в будущем, если ты просто забудешь о том, что произошло.
Я кивнул.
Гультер снова улыбнулся.
— Правильно. Теперь, я думаю, мы готовы приступить к делам.
Говорю тебе, это реальная помощь для реализации планов, которые мы собираемся сделать. Я уже главный директор по исследованиям, и если я правильно разыграю свои карты, я думаю, что буду занимать это место как минимум следующие три месяца. Некоторые из вещей, которые Ньюсом поведал мне сегодня, насторожили меня. Так что просто сотрудничай со мной, и мы пройдем долгий путь. Долгий путь. И я могу тебе пообещать — я никогда больше не вернусь к этим безумным заклинаниям.
Не было ничего плохого в том, что сказал Гультер.
Совершенно ничего плохого. Не было ничего плохого в том, как Гультер сидел развалясь и улыбался мне.
Тогда почему я вдруг почувствовал то старое чувство холодка, проскользнувшего по моему позвоночнику?
Мгновение я не мог осознать этого, а затем понял.
Фриц Гультер сидел на своем столе перед стеной, но теперь он не отбрасывал тени.
Не было тени. Не было тени вообще. Тень попыталась войти в тело Фрица Гультера, когда я ушел. Теперь тени не было.
Куда она делась?
Для этого было только одно место. И если она отправилась туда, то — где был Фриц Гультер?
Он прочитал это в моих глазах.
Я понял это по его быстрому жесту.
Рука Гультера окунулась в карман и снова появилась. Когда он поднялся, я встал и прыгнул через комнату.
Я схватил револьвер, отвел его в сторону и всмотрелся в это судорожное лицо, в эти глаза. За очками, за человеческими зрачками была только чернота. Холодная, ухмыляющаяся чернота тени.
Затем он зарычал, начал царапаться, пытаясь вырвать оружие. Его тело было холодным, странно невесомым, но наполнено скользкой силой. Я чувствовал, как слабею под этими ледяными, острыми когтями, но когда я смотрел в эти темные лужи ненависти, которые были его глазами, страх и отчаяние пришли мне на помощь.
Один жест, и я повернул дуло. Прогремел выстрел, и Гультер упал на пол.
Вокруг собралась толпа; они стояли и смотрели вниз. Мы все стояли и смотрели вниз на тело, лежащее на полу.
Тело? Там были туфли Фрица Гультера, его рубашка, галстук, его дорогой в синюю полоску костюм. Остроносые туфли, рубашка, галстук и костюм были смяты и заполнены, чем-то похожим на тело.
Но на полу не было тела. В одежде Фрица Гультера была только тень — глубокая черная тень.
Никто долго не мог произнести ни слова. Затем одна из девушек прошептала:
— Послушайте, — это просто тень.
Я быстро наклонился и поднял одежду. Когда я это сделал, тень, казалось, просочилась сквозь мои пальцы, чтобы сдвинуться в сторону и начать таять.
В одно мгновение она высвободилась из одежды. Появилась вспышка или финальный всплеск черноты, и тень исчезла.
Одежда была пуста, просто смятая куча на полу.
Я встал и посмотрел людям в глаза. Я не мог сказать это вслух, но я был им благодарен, очень благодарен.
— Нет, — сказал я. — Ты ошибаешься. Там нет тени. Нет ничего — абсолютно ничего.
Дом был старый, как и все остальные в этом квартале. Ворота скрипнули, когда я толкнул их. Это был единственный звук, который я услышал. Что касается моих ботинок, то они перестали скрипеть несколько часов назад. Я поднялся по ступенькам крыльца. Потом устал подниматься по ступенькам. Я позвонил в колокольчик. Потом устал звонить в колокольчик. Внутри послышались шаги. Я устал от того, как долго внутри слышались шаги. И все же я собрался с духом.
«Вот оно, — подумал я. — Еще один!»
Особенно я устал считать носы. Вы понимаете, как это бывает.
Весь день на ногах. Звонишь в дверь. Таскаешь тяжелый портфель под мышкой. Снова и снова задаешь одни и те же дурацкие вопросы. И когда заканчиваешь, так никому в конце концов и не продаешь пылесос. Не можешь продать щетку или даже пакет шнурков для обуви.
Все, что можно получить от этого занятия, это четыре цента с носа, если проводить перепись. Никаких шансов на продвижение.
Дядя Сэм не собирается звать вас в свой личный кабинет, вручать сигару и говорить: «Эй! Я слышал, ты отлично справляешься с этой работой по дому. С этого момента ты будешь сидеть за большим столом. Больше никаких переписей».
Нет, все, что вы получите от этой переписи — это новый список носов, которые нужно пересчитать завтра. Четырехцентовые носы. Большие и маленькие, курносые и крючковатые носы, а также красные, белые и синие шнобели — пока у вас не разовьется аллергия на нос. Вскоре вы почувствуете, что, если дверь откроет еще один нос, то вы захлопнете ее и уйдете, ущипнув или ударив по нему. И вот я здесь, жду, когда этот самый нос высунется наружу. Я собрался с духом, и дверь открылась.
Появился острый клюв, настоящий авангард для невзрачного лица и заурядного тела. Нос понюхал воздух и несколько неуверенно завис в безопасной тени от двери.
— Ну?
— Я из правительства США, мадам. Я провожу перепись.
— О, переписчик?
— Да. Могу я войти и задать вам несколько вопросов?
Такие искрометные диалоги происходят весь день. Просто один большой обмен любезностями за другим.
— Входите.
Я прошел по темному коридору, в сумрачную гостиную. Когда я положил объемистый портфель на стол, открыл его и вытащил бланк, вспыхнула лампа.
Женщина наблюдала за мной. Ее твердое лицо домохозяйки ничего не выражало. У таких женщин есть опыт общения с продавцами энциклопедий и сборщиками счетов, причем одним глазом они следят за кухонной плитой. Ну, мне придется задать тридцать пять вопросов. Обычная процедура. Я заполнил графу с полом, записал адрес. Затем:
— Имя?
— Лиза Лорини.
— Замужем или вдова?
— Одинока.
— Возраст?
— Четыреста семь.
— Возраст?
— Четыреста семь.
— О — что?
— Четыреста семь.
Ладно, работая весь день, рано или поздно сталкиваешься с полоумными. Я посмотрел в ее пустое лицо. Ну, придется поторопиться, чтобы покончить с этим.
— Ваша профессия?
— Я ведьма.
— Что?
— Я сказала, что я ведьма.
За четыре цента оно того не стоило. Я сделал вид, что записываю, и перешел к следующему вопросу.
— На кого вы работаете?
— Я работаю на себя. И, конечно же, на моего хозяина.
— Хозяина?
— Сатана. Дьявол.
Оно не стоило того и за десять центов. Лиза Лорини, незамужняя, четыреста семь лет, ведьма, работающая на дьявола.
О нет, это не стоило и пятидесяти центов.
— Благодарю. Вот и все. А теперь я пойду.
Эта женщина не выглядела заинтересованной. Я сложил анкету, сунул ее в портфель, схватил шляпу, развернулся и направился к двери. Дверь исчезла. Ну, ничего другого не скажешь. Дверь просто исчезла. Она была там всего минуту назад, просто обычная дверь в обычной гостиной. С одной стороны стояло кресло, с другой — маленький столик.
Кресло и стол были на месте. Но между ними не было никакой двери. Я двинулся в другом направлении. Может быть, здесь? По-прежнему никакой двери. Ни одной двери в комнате. Ходить весь день под палящим солнцем чревато для здоровья. Размышления о носах — это первый признак. Затем вы начинаете слышать голоса, странно отвечающие на вопросы. После этого вы не можете найти дверь. Ладно. Я повернулся к женщине.
— Мадам, не могли бы вы показать мне выход отсюда? Я должен…
— Отсюда нет выхода.
Смешно. Я не заметил тона ее голоса. Он был ровным, но низким, с резонансом. И никакой усталости. Я почувствовал что-то еще. Это была… ирония?
— Но…
— Я бы хотела, чтобы вы остались здесь со мной на некоторое время. Мне повезло, что вы заскочили.
«Заскочил», приехали! Но она же не ведьма, черт побери!
Никаких ведьм нет. Но здесь нет дверей.
— Вы выпьете со мной чашку чая.
— По правде говоря, я должен…
— Все готово. Садитесь, молодой человек, пожалуйста. Я просто сниму его с огня.
Теперь я не заметил позади себя камина, и уж тем более пламени. Но огонь горел, и на каминной решетке стоял котелок.
Она наклонилась, и на стену упала тень. Это была большая, черная тень, какими пугают детей. Большая черная тень женщины ползла по стене. Я уставился на Лизу Лорини. Она все еще выглядела как домохозяйка. Черные волосы, заплетенные в косу и разделенные пробором посередине. Стройная фигура, сгорбленная годами.
Четыреста семь лет — хорошо звучит. Теперь ее лицо: острый нос, напряженный рот, слегка прищуренные глаза. Но черты лица были совершенно обычными, если не считать того, что игра света от огня придавала им сходство с лисой. Ухмыляющееся рыжее лицо, склонившееся над кастрюлей.
Нет, она была безумной. В Средние века таких сжигали на костре. Сотни тысяч, а может быть миллионы. Все слабоумные. Ни один из них не был в здравом уме. Конечно, нет. Ведьмы были мифом. Все эти миллионы были просто сумасшедшими. Миллионы сумасшедших. Не было никаких ведьм. Только…
Только я боялся. Она улыбалась мне и протянула когтистой рукой чашку. От коричневатой жидкости поднимался пар. Чай. Ведьмино зелье. Если выпить его…
Просто пей и заткнись! Это глупости. Я снова попытался оглядеться в поисках двери, но в комнате было темно. Огонь мерцал, он был совсем красный, этот огонь. Я не мог ясно видеть ничего вокруг. Кроме того, здесь было жарко. Надо выпить чай и убраться отсюда. У нее тоже была чашка. Она ничего такого туда не подсыпала. Что там ведьмы бросают в свое варево? Травы, догадался я. И все то, о чем вы читали в «Макбете». В те дни в это верили. Сумасшедшие! Поэтому я выпил чай. Может быть, тогда она меня выпустит. Или, скорее, я бы ублажил ее и выпил это, а затем вышел. Это звучало немного лучше.
— У меня не часто бывают гости.
Ее слова прозвучали мягко. Через стол я почувствовал, как ее глаза следят за моим лицом. Я изобразил улыбку.
— Я привыкла. Но ремесло пришло в упадок.
— Ремесло?
— Колдовство. Это уже не востребовано. Мало кто верит. Ко мне приходят не за любовным зельем или чем-то вроде этого, не говоря уже о больших вещах. Я уже много лет не делала кукол.
— Кукол?
— Маленькие восковые куколки в форме человека. Те, в которые втыкают булавки, когда желают смерти своим врагам.
Мужчины больше не ненавидят. Они не хотят проклятия ведьм. Я не убивала уже много лет. Ремесло позабыто.
Конечно, конечно. Убить кого-нибудь сегодня? Нет? Хорошо, давайте закроем офис, наш бизнес закончен. Просто уставшая деловая женщина. Карьеристка, не меньше. Но рука у меня так дрожала, что я чуть не уронил чашку с чаем.
— Все мои прекрасные заклинания и… Но вы не пьете свой чай.
Осужденный и его сытный завтрак. Ешьте свои хлопья, это хорошо для вас!
— Пейте чай.
Неплохое местечко. Рассудок говорил, что я должен выпить его. Выпей это, чтобы доказать, что она сумасшедшая, или что я свихнулся, что нет никаких ведьм и ничего не случится. Но мои руки не хотели, чтобы я его пил. Потребовалось немало усилий, чтобы поднести чашку к губам. Она наблюдала за мной, пока я пил. Чай был горький, едкий, но теплый. Какое-то чужеземное варево, но это был не улун. Все прошло довольно легко, если не считать терпкого вкуса.
— Я удивлена, молодой человек, что вы так мало интересовались моей профессией. Не каждый день встретишь ведьму, — сказала она.
— Я бы хотел поговорить об этом, — сказал я. — Но в другой раз.
На самом деле. У меня в списке много имен, и мне пора идти.
Спасибо за чай.
Я все время оглядывался в поисках двери. Огонь чертил в комнате какой-то красный узор, который словно отражался у меня в голове. Он пылал и танцевал.
Чай был горячим, и теперь в моей голове пульсировал жар.
Тени смешались с красным узором в комнате, и они тоже, казалось, вторглись в мой разум. Темные тени от темного чая.
Мерцание красного и тени в моей голове, перед моими глазами, блокирующие образ двери. Я не мог ее увидеть. Была иллюзия, что если я сосредоточусь достаточно сильно и долго, то смогу найти дверь. Она была там, где-то в комнате, среди красноты и теней. Дверь должна быть там. Но я не видел ее. Зато совершенно отчетливо разглядел ведьму. Теперь ее невзрачные черты лица стали более выразительными. В этой мрачной ироничной улыбке таилась древняя мудрость. Проступили морщины.
Улыбка казалась старше, чем жизнь может выгравировать на лице смертного. Оно было таким же старым, как ухмылка черепа.
Да, я мог видеть ее, даже если не видел двери из-за света и тени.
— Мне пора, — сказал я.
Мой голос звучал как-то отдаленно. Только ее глаза были закрыты, удерживая красный свет и черную тень. Я встал, вернее — попытался встать. Однажды я выпил девять шотов в жаркой таверне, потом поднялся, чтобы уйти домой, и обнаружил, что лежу на полу. Теперь же, после чашки чая, я встал — и не встал. Я взлетел. Мои ноги не касались пола. Они уперлись в воздух — твердый воздух, состоящий из красного света костра и темных размытых теней. Мои конечности покалывало от чего-то покрепче алкоголя. В тело вонзились маленькие иголочки. Я закружился в воздухе.
— Не уходите пока, — ее голос будто не заметил моего состояния, это сделала улыбка. Она все прекрасно понимала. — Не уходите, — повторила Лиза Лорини. — У меня так мало гостей. Вам надо пойти со мной сегодня вечером.
— С вами?
— Я иду… гулять.
— На вечеринку? — мои губы словно шевелились сами по себе.
Ее улыбка стала еще шире, она зевнула, поглощенная этой мыслью.
— Да, можно сказать и так. И вы мне нужны для целей этикета.
Ведьминский этикет. Вельзевул и Эмили Пост! Я определенно сошел с ума. Парение в воздухе и разговорный этикет.
— Видите ли, — сказала Лиза Лорини, — я должна подчиняться определенным правилам. Так же, как вы, устраивая званый обед, не должны сидеть числом тринадцать за обедом. Я не должна проводить шабаш, если нет тринадцати присутствующих.
Полный шабаш. Ему бы это не понравилось.
— Ему?
— Дьяволу.
Опять эта улыбка. Я начал бояться этой улыбки, готовиться к ее появлению как каторжник, привязанный к столбу, ожидает следующего удара хлыста.
— И поэтому вы должны отправиться со мной на шабаш сегодня вечером, — сказала Лиза Лорини.
— Шабаш ведьм?
— Именно. Мы проводим его на холмах. Нам еще далеко лететь, так что вы должны подготовиться.
— Я никуда не полечу.
Да, и трехлетний ребенок тоже не ложится спать, когда родители говорят ему об этом. Я понял, чего стоит мой отказ, когда закачался в воздухе. Я понял это, когда увидел ее глаза.
Однако ей не нужно было подчеркивать это своим смехом. Я быстро учился. Час назад это казалось безумием. Теперь ее смешок вскарабкался по мне вверх и царапнул мое сердце.
Колдовство, черная магия, древние руны в комнате черных и красных теней. Это было реально; так же реально, как когда тысячи людей умирали, крича в огне, чтобы искупить свое зло в эпоху, когда люди были достаточно мудры, чтобы бояться человеческого богохульства перед законами Бога и природы.
— Вы полетите. Вас должен подготовить Мэггит.
Он появился. Двери не было, так что я не знаю, как Мэггит попал в комнату. Я точно не могу сказать, чем был этот Мэггит.
Он был маленьким и пушистым, как ласка с человеческими руками — очень маленькими — и таким же лицом. Это было не человеческое лицо, хотя у Мэггита были глаза, уши, рот и нос. Но зло в этом лице превосходило человеческое — зло, выглядывающее из-под крошечного капюшона из звериного меха и ухмыляющееся с мудростью, которой не должны обладать ни животные, ни люди. Мэггит прополз по полу и пропищал отвратительно пронзительным голоском, который почему-то потряс меня больше всего на свете:
— Госпожа Лиза?
Мэггит был — как это называется — фамильяром ведьмы.
Животное, данное ведьме или колдуну дьяволом, когда была подписана на шабаше черная Библия субботы. Маленький дьяволенок, мелкий демон-приспешник, слуга сатаны. Только таких вещей не существует, разве что в законах и писаниях каждой цивилизованной нации на протяжении тысячелетий.
Таких вещей быть не может.
Так что это был продукт моего воображения, заползавший вверх по моему парящему телу, а я колебался, бессильный пошевелить рукой и как-то бороться с этими пушистыми касаниями, холодившими мою плоть. Крошечные лапки призрака начали тереть мою грудь и горло желтоватой пастой или мазью, выданной Лизой Лорини из банки на столе. Существо посмеивалось и втирало жгучую мазь в мои конечности. Это был кошмар, который сидел на моем плече, болтал мне в ухо и шепелявил невыразимую мерзость, с ликованием покачиваясь.
— Летучая мазь, — голос Лизы Лорини прорвался сквозь обжигающую волну, которая заставила мое трепещущее тело задрожать. — Теперь мы можем отправляться.
Я почти не замечал ее наготы. Черные волосы, теперь развевающиеся, покрывали ее, как плащ или саван. Саван для давно умершего зла. Ее тонкие руки растерли желтую пасту по всему телу, и оно тут же взмыло вверх, присоединившись к моему.
«Никаких метел?», истерически подумал я. Из какого-то популярного журнала я вспомнил статью на тему «мания полета».
Народная фантазия превратила ведьмину мазь в метлы. Но мазь была вполне реальной. Сильнодействующее средство. Аконит, белладонна и другие цветы, порождающие эти галлюцинации.
Состав мог приготовить любой химик. Достаточно сбегать к соседу-аптекарю, чтобы остановить это.
Но я не мог.
— Возьми мою руку.
Она схватила меня, и словно сцепились два электрических провода. По моему телу пробежало покалывание. Мы взлетели.
Через дверь? Вылетели наружу. Темнота. Ночь. Ведьма обняла меня, словно Супермена. Прекратить истерику! В темноте ее обнаженное белое тело изгибалось, как полумесяц из слоновой кости. Внизу остался ведьмин домик.
«Позволь мне жить в доме на обочине дороги и… — Да, очень весело. — И быть злом для человека».
Опять истерика. Кто бы не впал в истерику, паря в воздухе с ведьмой? И Мэггит чирикал, покачиваясь на ее плече, его крошечные лапки запутались в ее черных волосах. А потом мы полетели. Я крепко держал ее. Теперь жжение прекратилось.
Мимо свистел ветер. Внизу мерцал город. Города всегда мерцают.
Маленькие огоньки, построенные для защиты от великой ночной тьмы.
Чернота, где воют волки и кричат совы, чернота, где живут мертвые, и то, что не мертво. Огни, скрывающие страх и сторожевые огни. И мы, наверху, летим сквозь этот страх, в его самые черные глубины. Я не знаю, как долго, как далеко мы летели. Не знаю, как мы спустились. Внизу был темный куполообразный холм, и огонь, пылающий на его вершине.
Вокруг были скорчившиеся фигуры — белые на фоне затененного холма, черные на фоне пылающих костров. Орда мохнатых существ металась у ног этих фигур. Их было восемь, девять, десять — нет, одиннадцать. Плюс Лиза Лорини и я.
Тринадцать для шабаша. Священные тринадцать. Я не смотрел на их лица. Они не были предназначены для любования. На лице Лизы Лорини отразилось ликование. Это она приготовила жертву. Черного козла подвели к скале перед костром. Одна из старух сжимала в руках нож. Кто-то третий держал миску. И когда чаша наполнилась, все выпили.
Да, я сказал все.
Мазь горела по всему телу. Даже на ногах, окутав меня словно горящая паутина. Я не мог сбежать, не мог выйти из круга света от костра. И когда начал стучать барабан, я присоединился к кругу. Мохнатые твари плескались в пустой миске, и их болтовня тонула в грохоте барабанов и вое.
— Лиза привела послушника, — прохрипела одна из ведьм.
— Это вместо Мег, которая не могла прийти, — крикнула Лиза Лорини. Это последние внятные слова, которые я слышал, последняя ясная мысль, которую мне удалось удержать. Потому что поднялся вой и вспыхнул огонь, и это стало встречей возрождения — вуду-бедламом, только хуже любого из этих прозаических терминов. Они кого-то призывали.
И кто-то пришел. Не было никакого всплеска пламени.
Никаких молний. Никаких театральных постановок. Это все сделали старухи. На самом деле это ничего не значило; не больше, чем любые дикие прыжки вокруг каменного идола.
Это был чистый бизнес. Он вышел из-за одного из камней, держа под мышкой большую книгу, словно банковский инспектор, пришедший проверить баланс. Но банковские эксперты — не угольно черные. Он не был негром, ни в малейшей степени, но черным с головы до пят. Даже глазные яблоки и ногти были черными. Черная, хромая тень. Был ли он одет в плащ, или его фигуру окутывала более глубокая тень, я не знаю.
Когда он вошел в круг, установилось молчание. Он открыл книгу, и все столпились вокруг. Раздалось бормотание. Я присел на корточки рядом с камнями.
Лиза Лорини говорила с ним, указывая в мою сторону. Он не повернул головы, но заметил меня. Он не улыбнулся, не кивнул, не сделал ни единого движения. Но я чувствовал, как он это делает. Он раздавал приказы. Выслушивал донесения. Это была деловая встреча, заседание правления «Дьявол и Ко», очередной совет директоров на вершине холма. Обменивались души, записывались темные дела. И черный человек что-то писал в своей книге, ведьмы лепетали, а я стоял там, дрожа в ночи, пока маленькие мохнатые существа крались вокруг моих лодыжек. Я не должен был дрожать, потому что действия черного человека в конце концов выглядели обыденно. А потом произошло это. С темного неба с криком спустились белые фигуры. Цепляющаяся за грудь фигура упала на землю. Раздался крик.
— Мэг! Мэг пришла!
Мэг, та пропавшая ведьма. Они обернулись, когда она приблизилась, задыхаясь. Черный человек заговорил. Я не буду пытаться описать его голос. В нем было что-то от скрежетания ржавых замков и первобытного ропота вулканов. Возраст и глубина, смешанные в каком-то отвратительном шипении, как будто членораздельная человеческая речь не могла сформулировать понятия демонической мысли.
— В шабаше четырнадцать.
Теперь дрожал не только я. Все ведьмы дрожали, словно белые желеобразные фигуры в свете костра. Это сделал голос. Лиза Лорини резко обернулась. Она втащила меня в круг прежде, чем я успел оказать сопротивление.
— Я… я думала, что Мэг нет.
— Их четырнадцать. Четырнадцать, — намекнул голос.
Просто намекнул на свою злость.
— Но…
— Существует закон. И есть Наказание.
Голос произнес эти слова с большой буквы.
— Пощади…
У него не выпросишь пощады. Я видел, как это произошло.
Видел, как она схватилась за горло, когда его черная лапа задела ее запястье. Лиза Лорини скорчилась на земле, извиваясь, как белый слизняк, насаженный на палку, а затем затихла. Ее черные зрачки повернулись ко мне.
— Их должно быть тринадцать. Таков закон. Так что ты подпишешь и займешь ее место.
— Я?
С ним бесполезно вести расспросы. Кто-то держал миску.
Другая ведьма направила мою руку, открыла книгу, которую он дал ей. Я почувствовал, как цепляющаяся за меня мохнатая фигура Мэггита быстро скользнула по моей груди. Он был у меня на шее — покусывал. Струйка крови упала в чашу. В кровь погрузили заостренную палку. Палка оказалась у меня в руке.
— Подпиши, — сказал голос черного человека.
Когда слышишь это голос, его невозможно ослушаться.
Мои пальцы шевельнулись. Я расписался. А потом его рука, черная рука, протянулась и схватила мою. Я почувствовал волну, ослепительную волну красноты, черноты, глубины голоса, ветра.
Что-то лежало на земле, но это была не Лиза Лорини. Я взглянул на тело, потому что оно показалось мне знакомым. Там лежало мое собственное тело. Черный человек снова что-то говорил, но жужжащий гул его голоса пропал. Пропало хихиканье из круга.
— Я освобождаю тебя во имя…
Мэггит прошептал: «Лети».
Я ничего не слышал. Полет назад был инстинктивным — рефлексом, рожденным в чужом теле, в чужом мозгу. Я спал в этом доме, спал в темноте, спал в уверенности, что, когда я проснусь, сон закончится.
Я проснулся.
Посмотрел в зеркало.
И увидел Лизу Лорини, ведьму, своими собственными глазами — выглядывающим из ее тела. У моих ног верещал Мэггит. Это было неделю назад. С тех пор я научился слушать Мэггита.
Фамильяр рассказывает мне разные вещи. Он показал мне книги, и запас трав. Мэггит рассказал мне, как варить зелья и отвары, и что делать, чтобы мое тело не старело. Мэггит рассказал мне, как заваривать чай и смешивать пасту. Мэггит говорит, что сегодня вечером снова соберется шабаш на вершине холма. Остальное я, конечно, помню. Я знаю, что теперь, когда я подписал книгу и занял место Лизы Лорини, я не могу убежать. Если только я не использую ее метод. Приведу еще одного на шабаш, и пусть правила делового этикета сделают свое дело. Это единственное решение.
Сегодня, спустя неделю, меня уже должны искать. Штаб переписи, должно быть, послал еще одного человека по моему маршруту. Эту задачу может взять на себя Херб Джексон. Да, Херб Джексон может постучать в мою дверь сегодня вечером и войти, чтобы задать Лизе Лорини несколько вопросов о переписи. Когда он придет, я должна быть готова.
Думаю, я займусь делом и заварю чай.
Клерк из агентства по трудоустройству долго рассматривал меня.
— Почему вы все время возвращаетесь? — устало пробормотал он.
— Десятый раз повторяю, что у нас ничего для вас нет.
Я потерял терпение и огрызнулся:
— Что со мной не так? Я сделал все, как написано в книгах.
Взгляните на меня — мои туфли начищены, а брюки хоть и поношены, но аккуратно выглажены. У меня нет ни прыщей, ни перхоти, ни пятичасовой тени[49]. Я использую дезодорант. У меня чистые ногти.
На клерка это произвело некоторое впечатление. Я воспользовался тактическим преимуществом.
— У меня приятная улыбка, правда? У меня крепкое рукопожатие, не так ли? Смотрите! — В качестве коронного жеста я достал носовой платок и помахал им у него под носом. — Видите?
— Торжествующе воскликнул я. — Никаких соплей.
Клерк приподнялся, а затем пожал плечами.
— Я все это знаю, — признал он. — Когда речь идет о работе, вы подходите по всем требованиям, кроме одного.
— И что же это? — спросил я.
— Вы ничего не умеете.
Я не шевелился.
— Послушайте, мистер, — терпеливо сказал клерк. — В вашей анкете написано, что вы писатель. И у нас просто нет никаких заявок на писателей. Вы должны уметь делать что-нибудь полезное — например, чинить водопровод. Или работать сварщиком. У нас много заявок на сварщиков. Но нет, ничего такого вы не умеете. Все, что вы можете, это писать. — Легкая усмешка пробежала по его лицу. — Даже не умеете обращаться с токарным станком, — упрекнул он.
Я склонил голову. Это было правдой. Я не мог работать на токарном станке.
— Но я могу печатать, — в отчаянии предложил я. — Вам наверняка часто поступают заявки на стенографистов.
Он хмыкнул.
— Разве вы не выглядели бы сейчас мило, сидя на коленях у делового человека?
— Никогда об этом не думал.
Он поднялся из-за стола.
— Вот видите, как это бывает. Вы просто человек не того сорта.
Слишком хилый для работы на свежем воздухе или армии. У вас нет шансов на заводе. Мой вам совет: возвращайтесь домой и снова начинайте стучать по машинке.
Я повернулся к нему и поклонился.
— Очень хорошее предложение, — согласился я. — Но есть одна или две небольшие трудности. Начнем с того, что с сегодняшнего утра у меня больше нет дома. Пишущей машинки тоже нет. И оба предмета находятся во владении некой дамы.
Молодой человек сочувственно вздохнул.
— Конечно, вам тяжело. Должен же быть какой-то выход.
Интересно, что бы я сделал на вашем месте?
— Наверное, надо попытаться заново, — сказал я ему. — Я твердо стою на земле ногами.
— Должно быть что-то, — пробормотал он, почесывая голову. — Писатель, да? Уединенная работа. Эй, может быть, у меня кое-что есть!
Он посмотрел на меня через стол и понизил голос.
— А вы согласились бы поработать на какого-нибудь чудака? — спросил он.
— Что значит, чудака?
— Не чудака, конечно, нет. Этот парень — миллионер. Он просто немного эксцентричный.
— Вы хотите сказать, что будь он беден, то сошел бы с ума.
— Какая разница? Работа есть работа, и это хорошее место, если вы заполните заявку. Вы когда-нибудь слышали о Джулиусе Маргейте?
— Нет.
— Живет в пригороде. В особняке, не меньше! Я проверил. Он звонил на прошлой неделе — сейчас посмотрю, смогу ли я найти заявку. — Клерк засуетился, открывая картотеку. — Вот оно. Да, Джулиус Маргейт. Ему нужен мажордом. 200 долларов в месяц, плюс проживание и питание.
— 200 долларов в месяц за такую работу? Он, должно быть, чокнутый! — воскликнул я.
— Подождите. Вот, послушайте. Выбранный человек должен любить животных, уметь лазить по деревьям, быть хорошим наездником; должен иметь третью группу крови, коэффициент интеллекта 180 или выше.
Он посмотрел на меня.
— Ну что?
Я улыбнулся.
— Случайно выяснил, что у меня нормальная группа крови, — ответил я. — Однажды мне сделали переливание. У меня есть запись о тесте на интеллект, могу ее достать. Я уже десять лет не лазил по деревьям, но думаю, что справлюсь. Раньше я неплохо ездил верхом. Я не люблю животных, но за 200 долларов в месяц и содержание я готов спать хоть с носорогом.
— Может быть, у вас и получится, — прокомментировал клерк. — Я позвоню Маргейту и узнаю, что он скажет. Загляните сегодня днем около двух.
— Разве он не хочет, чтобы я отправился к нему на собеседование?
— Нет. Я же говорил, что он похож на чудака. Предпочитает только телефонные переговоры. Говорит, что когда он выберет человека, то пошлет проводника, чтобы тот отвез вас к нему.
На этом я успокоился. Ровно в два я вернулся в агентство.
Клерк ждал меня. Он сразу же провел меня в личный кабинет.
— Вы получили эту работу, — сообщил он мне. — И начинаете сегодня. Ваши вещи будут упакованы. Вы готовы?
— Вполне готов.
— Распишитесь здесь. Обычная комиссия.
Я расписался.
— А как насчет проводника? — спросил я.
— Он ждет вас в приемной.
Я сделал паузу.
— Я там никого не видел, — возразил я. — То есть никого, кроме слепого парня.
— Он и есть ваш проводник, — сказал мне агент. — Я предупреждал вас, что Маргейт — странный тип.
Когда мы вернулись в приемную, навстречу нам поднялся толстый слепец с полосатой тростью.
— Вот он, — сказал клерк и представил меня. — А это капитан Холлис.
— Рад познакомиться с вами. — В голосе капитана послышался веселый гул. Он схватил меня за руку и не отпускал. — Конечно, мы прекрасно поладим. Босс должен вас полюбить. У вас пальцы длинные как угри. Артистичный признак, не так ли?
— Я писатель, — признался я.
— Ну разве это не прекрасно, черт возьми! Босс любит писателей. Просто думает, что они чересчур умники. Он и сам неплохо соображает. Но давайте поднимем якорь. Снаружи ждет машина.
Мы вышли из здания. Капитан Холлис шел впереди, с тростью и всем прочим. Он двигался с удивительной для слепого человека быстротой. Он нашел лифт, и его трость с безошибочной точностью нажала на кнопку «вниз». Он прошел через внешний вестибюль, используя трость вместо иглы. Оказавшись на улице, он направился прямо к большому серому лимузину, который стоял, бросая вызов великолепия остальным машинам у обочины.
Дверь открыл шофер в униформе.
— Это Дэйв, — сказал мне капитан.
— Рад познакомиться, — сказал я, забираясь внутрь.
— Он глухой. — Капитан вытянул вперед лицо и зашевелил губами, повторяя мое имя и приветствие.
Дэйв улыбнулся.
— Рад, что ты с нами. Думаю, ты понравишься боссу. Ты носишь очки. Держу пари, ты много читаешь.
Когда мы откинулись на спинку сиденья, лимузин влился в поток машин. Я повернулся к капитану Холлису.
— Как насчет того, чтобы дать мне несколько советов о моем новом работодателе? — спросил я. — Он, кажется, очень интересный человек.
— Кто, босс? Слушайте, интересный — не то слово для этого парня. Некоторые люди могут подумать, что он немного чокнутый, но они просто не понимают его. Он самый добрый человек на свете, с большим сердцем. Да ведь он всех любит. Он любит людей, с которыми вы и я не стали бы мириться и в кошмарном сне.
Капитан слегка вздрогнул, что для такого крупного мужчины выглядело поразительно.
— Не то чтобы я имел что-то против гостей, вы же понимаете.
Они все по-своему хорошие, порядочные люди. Но какие!
Он снова вздрогнул.
— Вот почему я рад, что вы беретесь за эту работу. Я помогаю боссу по дому. Мне нелегко без зрения, и к тому же я никак не могу привыкнуть к его гостям. Даже если пару из них я добыл в первую очередь. Помню, как поймал Джори в Венгрии. Это было еще до войны. Черт возьми, вот это было путешествие! Но…
— Я не понимаю. Как насчет гостей Мистера Маргейта? Кто они такие?
Капитан проигнорировал мои вопросы и внезапно наклонился вперед, чтобы обратиться к Дейву.
— Подожди минутку! Я чуть не забыл кое-что. Джори хочет порошок от блох. Лучше остановиться в зоомагазине по дороге!
Дэйв прочитал по губам и кивнул. Через мгновение машина свернула к аэропорту.
— Купите средство, — распорядился капитан. — Вот деньги.
Большая банка порошка от блох.
Я выполнил указание. Это было мое первое задание на службе у Джулиуса Маргейта, и я был слегка удивлен. После всего этого нагромождения я ожидал чего-то лучшего, чем покупка банки блошиного порошка для пуделя гостя. Когда я вернулся к машине, капитан уже отдавал Дэйву очередной приказ.
— Черт возьми, чуть не забыл! — прорычал он. — Мы должны заехать к дантисту за мистером Симпкинсом.
Машина послушно двинулась вперед. Капитан повернулся ко мне.
— Вам понравится старина Симпкинс, — предсказал он. — Он лучший в нашей банде. По-моему, с ним легче всего ладить.
Конечно, Симпкинс — не настоящее его имя. Он говорит с акцентом, но боссу плевать на прошлое парня, если он работает как надо.
Капитан усмехнулся.
— Однако бедняга Симпкинс переступил через себя. Вот почему босс заставил его пойти сегодня к дантисту. Это ставит крест на любой возможности несчастного случая.
Его пальцы коснулись моего запястья.
— Сколько времени показывают ваши часы?
— Почти пять.
— Уже стемнело? — его незрячие глаза моргнули.
— Да.
— Хорошо. Скоро выйдет Симпкинс. Когда я принес его, он спал.
Я тащил его наверх сам. Он уже должен был проснуться. И будет ли он в бешенстве, когда узнает, что сделал дантист?
Капитан усмехнулся. Машина снова тронулась с места. Дэйв отвернулся от руля.
— Вон он, ждет у обочины, — указал водитель.
— Он выглядит сумасшедшим?
— Он просто в бешенстве.
Мы подъехали. Я увидел высокого, худого мужчину средних лет с редеющими волосами. Он действительно выглядел безумным — во всяком случае, такими были его глаза. Остальная часть лица была скрыта за сложенными ладонями.
— Здравствуй, мистер Симпкинс, — прогремел капитан. — Залезай.
Познакомься с новым управляющим.
Он представил меня. Высокий мистер Симпкинс с ворчанием залез в машину. Его черное пальто покрыло сиденье рядом со мной, когда он протянул костлявую руку. Я ухватился за нее, но ненадолго — меня обдал ледяной холод.
— Весьма польщен, — сказал мистер Симпкинс срывающимся голосом. — Вы меня извините. Я очень расстроен.
Его рука снова потянулась к подбородку, когда он повернулся к капитану.
— То, что ты сделал со мной — очень плохо, — сказал он с укором. — Отвез меня к дантисту, пока я сплю.
— Это приказ босса.
— А! Я так и думал. Джулиус Маргейт жестокий человек. Ты знаешь, что он заставил дантиста сделать со мной?
— Что?
— Он вырвал мне все зубы! Когда я проснулся несколько минут назад, лежа в кресле, я не почувствовал зубов. Ни одного!
Капитан Холлис расхохотался.
— Черт возьми, это же здорово! Прошу прощения, мистер Симпкинс, но это же прекрасно! — Капитан повернулся ко мне. — А вы так не думаете?
— Не понимаю, — ответил я. — Что смешного в том, чтобы вырвать человеку все зубы, когда он спит?
Симпкинс угрюмо ответил:
— Это совсем не смешно. Потеря зубов — это самое страшное, что может со мной случиться. Потому что, — продолжал Мистер Симпкинс мрачным голосом, — я оказался вампиром.
Капитан Холлис был очень сильным человеком. Я обнаружил это, когда попытался выпрыгнуть из машины. Мистер Симпкинс был расстроен не меньше меня.
— Не бойтесь, — прошептал он. — Я не причиню вам вреда. В любом случае, у меня нет зубов. Я не смог бы укусить вас, даже если бы захотел.
Его костлявая рука сжала мое плечо. Я поморщился.
— Честное слово, — взмолился он. — Я никогда никого не кусал, даже когда у меня были зубы. Мистер Маргейт всегда прекрасно заботился обо мне. Он покупает мне консервированную кровь, которую используют при переливании и печень. Все, что я захочу.
Я никогда не голодал.
— Самый добросердечный парень на свете, — повторил капитан Холлис. — Кроме того, вам не о чем беспокоиться. У вас третья группа, а у мистера Симпкинса аллергия на такую кровь. Не так ли, мистер Симпкинс?
— Конечно. Здесь нечего бояться, — успокоил вампир.
Он что-то невнятно бормотал сквозь ноющие челюсти.
— Если вы один из гостей мистера Маргейта, то мне предстоит довольно тяжелая работа, — ответил я.
— Нисколько. Возьмите, к примеру, меня. Я никому не мешаю.
Конечно, я не имею зеркал в своей комнате, и не могу пересечь проточную воду. Можно подумать, что у меня проблемы с купанием, но я использую жидкое мыло и масло.
— Я не хочу знать секреты красоты вампира, — резко ответила я.
Мистер Симпкинс помрачнел.
— Я вам не нравлюсь, — упрекнул он. — Я никому не нравлюсь.
— Ну-ну, — утешил его капитан Холлис. — Конечно, ты ему нравишься. Ты нам всем нравишься. Разве босс не заботится о тебе? Разве он не привез тебя из Трансильвании и не поселил в своем шикарном особняке? Разве он не дает тебе все, что ты хочешь?
— Все меня ненавидят, — пробормотал вампир. — Я выйду и позволю червям съесть меня.
— Не говори так, черт возьми! Ты ведешь себя очень неблагодарно по отношению к боссу. Когда мы нашли тебя там, в Европе, ты умирал с голоду. Побирался, пробираясь ночью в курятники и убивая цыплят. Черт, Симпинкс, да ты был как скелет — страдал анемией! И все время боялся, что кто-нибудь узнает, где ты прячешься, чтобы днем поспать.
А теперь посмотри на себя! В подвале тебе устроили шикарный будуар. Никто тебя не беспокоит. Все, что тебе нужно делать, это выходить по ночам и говорить с боссом. Он собирается написать о тебе в своей книге. Ты станешь знаменитым!
Мистер Симпкинс слабо улыбнулся.
— Может быть, я немного тороплюсь, — признал он. — И уверяю вас, я не доставлю вам никаких хлопот. — Он повернулся ко мне. — Я — ноктамбула. Я сплю от восхода до заката. Мои желания просты. Я не буду вас беспокоить.
Очевидно, это должно было меня утешить. Но этого не произошло.
— Послушайте, — начал я, обращаясь к капитану. — С таким же успехом вы могли бы рассказать мне обо всем сейчас. А как насчет других гостей? Мистер Маргейт взял с собой на абордаж пару зомби? У него есть упыри, которых нужно кормить?
— Босс? Конечно, нет — он не будет иметь ничего общего с такими существами. Он самый добрый парень в мире. Но подождите минутку. Вы можете получить эксклюзивную информацию прямо от него.
Я и не заметил, как машина свернула на подъездную дорожку.
Мы ехали по аллее, обсаженной деревьями, намекающими на обширную территорию за ней. Лимузин остановился перед ступенями большого, неровного каменного строения. Ярко освещенный интерьер оправдывал описание капитана. Это был особняк, и очень большой. Мы выбрались наружу — Симпкинс, капитан и я. Шофер Дейв отъехал на задний двор. Симпкинс позвонил в дверь. Дверь чудесным образом открылась, хотя дворецкого за ней не было. Вместо этого на террасу выскочил пухлый человечек в роскошном фиолетовом пиджаке. Его копна седых волос встала дыбом от возбуждения, которое сочеталось с блеском в бегающих черных глазах.
— Вот вы где! Как твоя челюсть, Симпкинс? Ха, ха — объяснишь все позже. Капитан? Все в порядке с кораблем? Хочу увидеть тебя сегодня вечером. А вы, должно быть, новый управляющий.
Его рука накрыла мою в дружеском, сильном пожатии.
— Меня зовут Маргейт. Джулиус Маргейт. Извините, у нас нет дворецкого. Никак не могу оставить ни одного. Постоянные проблемы с прислугой. Надеюсь, у вас немного более широкий кругозор на некоторые вещи.
Он провел нас внутрь, суетясь и разговаривая совершенно запыхавшимся голосом.
— Я получил очень хорошую рекомендацию о вас из агентства, молодой человек. Отлично. Кажется, это как раз то, что мне нужно. Так много забот, знаете ли. Но пойдем, я покажу вам ваши комнаты позже. А сейчас нас ждет ужин.
Я последовал за коротышкой и капитаном через длинный зал.
Мы вошли в просторную столовую. Стол был накрыт на троих.
— Ты ведь ешь наверху, не так ли? — крикнул Маргейт Симпкинсу.
Вампир кивнул.
— Я зайду к тебе позже, — сказал хозяин. — Хочу сделать некоторые заметки.
Он повернулся ко мне.
— Слышал, вы писатель. Отлично! Вас заинтересует книга, которую я пишу. И, без сомнения, окажется полезной.
Мы сели, следуя примеру Маргейта.
— Джори готовит, — сказал Маргейт. — Велел ему пойти и забрать у Трины ее рыбу. Гериманкс поел раньше. Я сам вынес его вещи.
Нам придется научить нашего нового управляющего, как кормить наших гостей. Капитан?
Маргейт повернул седую голову.
— Джори! — позвал он. — О, Джори, мы уже готовы!
Джори принес блюдо из кухни. Меня совершенно естественно представили ему. Я правильно предположил, что Джори был гостем, а не поваром. Что касается меня, то Джори не будет ни гостем, ни поваром ни в одном из моих домов.
Этот парень оказался крупным мужчиной. Даже слишком. У него были слишком длинные руки и слишком короткие ноги. У него не было шеи. У него были длинные волосы, в изобилии разросшиеся на лбу и ощетинившиеся на щеках и подбородке.
Волосы торчали из его запястий. Если бы он был моим гостем, я бы настоял на том, чтобы он использовал депилятор. И тоже отправил бы его к дантисту. Мне не понравился вид его зубов, когда он улыбнулся мне.
— Ты новый управляющий, да? — проворчал он.
— Совершенно верно, мистер Джори.
— Окей. Где мой порошок от блох?
Я совсем забыл об этой мелочи. Я достал из кармана банку и протянул ему.
— Спасибо, — буркнул он.
Его огромные пальцы сорвали крышку. Подняв банку, он обильно посыпал голову порошком. Потом с беспечной ухмылкой расстегнул рубашку и высыпал на грудь порошок от блох.
— Джори, пожалуйста! — взмолился Маргейт.
— А?
— Луна взойдет через полчаса. Тогда я тебя припудрю, как перекинешься.
Маргейт повернулся ко мне.
— Джори — оборотень, — объяснил он.
Я попытался встать. Капитан толкнул меня тростью.
— Он перекидывается каждую ночь, когда луна полна более чем наполовину, — продолжал Маргейт. — Но беспокоиться не о чем. Я держу его ликантропию под контролем. Он не впадает в ярость, пока не увидит Луну, и я забочусь об этом. Заставляю его носить темные очки.
Джори, шаркая, вышел из комнаты. Остальные принялись за еду. Мне почему-то не очень хотелось есть.
— Не обращайте внимания на Джори, — сказал Маргейт, заметив мои колебания. — Он грубиян, неграмотный крестьянский тип.
Венгерское захолустье, знаете ли. У него нет воспитания мистера Симпкинса. Но он старается делать как лучше. И верный, как собака.
Его единственная проблема — эта собачья черта. Знаете, — признался Маргейт, — я бы не хотел, чтобы это распространилось по всему миру, но зимой у Джори появляется очень плохая привычка. Он линяет! Ужасно. Обычно я заставляю его оставаться в своей комнате. Он, конечно, предпочитает спать в конуре на заднем дворе, но я забочусь, чтобы наверху его ждал гамбургер.
Блохи его тоже немного беспокоят. Но уже не так сильно. Когда капитан захватил его в плен, признаться, он выглядел действительно паршиво.
Маргейт передал мне салат.
— Вы когда-нибудь купали собаку? — спросил он. — Вы можете время от времени купать Джори.
Купание оборотня почему-то не привлекало меня. Но отпираться было уже поздно.
— Сегодня вечером я хотел бы познакомить вас с другими нашими гостями, — сказал Маргейт. — Но сомневаюсь, что у меня будет время. Мне нужно поговорить с капитаном. Факт есть факт.
Капитан, я запланировал для вас еще одно путешествие.
— Сейчас? — прогремел капитан Холлис.
— Да, для тебя и Дэйва.
— Куда мы отправляемся?
— Неважно. — Маргейт многозначительно взглянул на меня. — Я расскажу тебе позже. Но это как раз то, для чего ты мне особенно нужен. Никто другой не сможет этого сделать. И у Дэйва тоже есть своя роль.
— Мне это не нравится, — ответил капитан. — Рискованное занятие. Блокады, подводные лодки и все такое. Куда же?
— Опять Греция.
— Оккупированная немцами.
— Ты справишься, если будешь выполнять приказы. Ты ведь воспользуешься моей яхтой. Опасность обстрела незначительна. И обычный экипаж. Они все уладят. Все, что тебе нужно сделать, это следовать карте и действовать, когда придет время.
— Что-то нужно захватить?
— Очень тяжелое. Никто, кроме тебя, не смог бы этого сделать. Там есть бонус, конечно. Сделай, это стоит твоего времени.
Капитан что-то буркнул. Маргейт улыбнулся мне.
— Ну, молодой человек, думаю, вы делаете собственные выводы.
— Более или менее, — признался я.
— Что вы думаете о моем маленьком доме из того, что вы видели?
— Это очень… необычно, — рискнул я.
— Необычно? Дипломатическое слово. Очень. Тактично, не так ли? Почему бы вам прямо не сказать, что вы считаете меня сумасшедшим?
— Потому что я подозреваю, что это я сошел с ума.
— Ха. Хорошо! Очень хорошо! — Маргейт откинулся назад и предложил мне сигару. Я взял ее, пока мы пили кофе.
— Только не вздумайте бояться, — сказал он мне. — Все очень просто. Я коллекционер, вот и все. Просто коллекционер. Это мое хобби. Многие богатые люди коллекционируют книги.
Некоторые собирают картины или антикварную мебель. Я же держу у себя мифологические сущности.
— Оно и видно.
— Меня можно также назвать охотником. Но меня не интересует обычная большая игра. Кроме того, даже если я захватил большую часть моих гостей, они — мои гости и рассматриваются как таковые. Я льщу себя надеждой, что улучшил их участь. В наши времена нелегко быть вампиром или оборотнем.
В этом я с ним согласился.
— Возможно, вам интересно, что побудило меня заняться этим маленьким хобби?
— Так и есть.
Маргейт хихикнул.
— О, это довольно глупо, полагаю. По крайней мере, для людей, которые считают себя практичными и твердолобыми. В детстве я много читал. Мифология, легенды, сказания. Я унаследовал деньги. Не было никакой необходимости работать. Я утверждаю, что унаследовал также некоторую долю интеллекта. Достаточно ума, чтобы не подражать обычной карьере богача-бездельника.
Вы же все знаете — блондинки, поло, блондинки, гольф, блондинки, лошади, блондинки, теннис. — Он снова захихикал. — Но мне нравятся блондинки, — добавил он.
Можно сказать, что я восстал против некоторых так называемых рациональных концепций реальности. Я начал изучать мифические культуры и убедился, что в природе существуют определенные отклонения от принятой нормы. Что легенды о сверхъестественных явлениях и сущностях могут быть основаны на истине. Что нельзя, например, сидеть сложа руки и говорить «оборотней не существует», если вы никогда их не искали. Кроме того, психопатология только недавно признала если не физиологическую возможность, то хотя бы психотическое существование оборотней.
Я немного попутешествовал вокруг земного шара на яхте. Вот, повстречал капитана Холлиса. Этот капитан хороший человек.
Потерял зрение у меня на службе. Менада похитила их у Дарданелл.
— Она была потаскушкой! — прогремел капитан.
— Вместе мы нашли несколько вещей. Вещей, которые твердолобые ученые мальчики никогда не удосуживались искать.
Они всегда готовы отправиться в погоню за пустотой и обратно, чтобы захватить новый экземпляр гориллы или что-то в этом роде, но никто не слышал о том, чтобы они организовали экспедицию, чтобы выследить морского змея. Тупицы!
Во всяком случае, с некоторыми из моих… открытий вы познакомитесь позже. В данный момент я занимаюсь небольшим писательским проектом. Своего рода сочетание клинических историй болезни и пересмотра мифологии. Вот почему мои гости здесь. Я записываю их жизненные истории.
Маргейт дружелюбно улыбнулся.
— Думаю, вам здесь понравится, когда привыкнете, — сказал он. — У вас, конечно, есть несколько задач, которые необходимо выполнять. Но если вы немного потешите моих гостей, у вас не будет никаких проблем. Все они добросердечны, хотя и малость необычны.
Его монолог прервал грохот.
— На кухне! — пробормотал капитан.
И действительно, из дверей кухни доносился шум падающей посуды и серебра. Маргейт вскочил на ноги. Я последовал за ним.
— Черт бы побрал этого Джори! Сколько раз я говорил ему не перекидываться в доме? Он всегда так делает, и всегда разбивает посуду!
Мы заглянули в кухню. Барахтаясь среди груды разбитых тарелок, раскаивающимися глазами на нас смотрел большой волк. У него была коричневая шерсть, как у Джори, только длиннее. Волк слегка задыхался, и его красный язык вывалился наружу. Пока мы смотрели, он поднялся на лапы и слегка взвизгнул от смущения.
— О, Джори, ты такой беспечный! — вздохнул Маргейт и покачал головой. Волк уткнулся носом ему в ногу.
— Ладно. Но постарайся запомнить!
Я уставилась в красные глаза Джори. Теперь я мог проследить, не без некоторого жуткого очарования, человеческие очертания, присущие телу волка. Костная структура ребер. Своеобразная адаптация локтя к суставу. Пальцевидный рисунок лап. И человеческий тип люпиновой морды. Оборотень повернулся и принялся терпеливо скрести в дверь. Маргейт уставился на меня.
— О боже! — прошептал он. — О боже!
— В чем дело?
Он подошел к стене и снял поводок и намордник.
Наклонившись, он поправил их на теле и горле волка.
— Простите, — сказал он мне. — Но, боюсь, вам придется вывести Джори на улицу. Его надо выгулять.
Он вложил конец поводка в мои безжизненные пальцы и толкнул меня вперед, в ночь. Волк потянул меня в темноту.
— Только один раз вокруг квартала, — предупредил Маргейт.
И я сделал это. Моей первой обязанностью в доме моего нового работодателя было выгуливать его любимого оборотня по всему кварталу.
Несмотря ни на что, в тот вечер я крепко спал. Я мог бы приберечь свои кошмары до тех пор, пока не проснусь. Маргейт встретил меня за завтраком. Он был в приподнятом настроении — как обычно.
— Капитан отбыл, — объявил он. — Вчера вечером получил карты и инструкции. По моим прикидкам, его не будет около шести недель.
Он усмехнулся про себя.
— Если он преуспеет на этот раз, моя коллекция пополнится.
— Чем-то необычным?
— Необычным — это не то слово! Это действительно парализует вас! Надеюсь, у него все получится.
— Разве это не рискованное дело для слепого человека?
— Рискованнее для человека с его глазами. — Продолжал приговаривать Маргейт. — Но заканчивайте свой завтрак. Я собираюсь показать вам окрестности.
Едва я допил свой кофе, как Маргейт вскочил из-за стола, распираемый нетерпением.
— Давайте, живее!
Он повел меня во двор. Мы шли по тенистой гравийной дорожке, ведущей к задней части дома. Маргейт остановился на полпути.
— Следы Джори, — пробормотал он. — Я не слышал, как он пришел вчера вечером. Ну ладно, он проспит до полудня или позже. И Симпкинса не будет с нами до заката.
Мы продолжили путь, двигаясь между подстриженными клумбами.
— Тепло, не правда ли? — прокомментировал Маргейт, остановившись в тени дерева.
— Даже жарко. — Я уперся рукой в ствол.
— Убери от меня свои руки! — скомандовал голос.
Я огляделся вокруг. Смотреть было не на что.
— Ты меня слышал! — Голос был высокий, женский, но странно приглушенный. Я снова стал оглядываться. Как только я это сделал, ветка опустилась и ударила меня по лицу.
— Зелень!
Маргейт рассмеялся.
— Это Миртл, — объяснил он. — Она — гамадриада.
Я повернулся и осмотрел дерево. Мне оно показалось совершенно обычным.
— Древесная нимфа, — продолжил Маргейт. — Не обращайте на нее внимания. Ругается она хуже, чем кусает.
— Это не смешно, — раздался голос дерева. — Кто этот новый парень, Маргейт?
— Это наш новый управляющий.
— Хм. Не очень вежливый, надо сказать.
Я подумал, что лучше всего повернуться и поклониться веткам.
— Извините, если я тебя обидел. На самом деле, я просто восхищался вашими ветками. Какой у вас чудесный ствол.
Должен сказать, это был правильный подход. Взрыв девичьего смеха был мне наградой.
— Льстец!
— Вовсе нет, я говорю правду.
— Маргейт, — тихо сказала Миртл. — Мне неприятно это говорить, но не забудь сказать Джори, чтобы он держался от меня подальше.
— Конечно, Миртл. Он просто легкомысленный, вот и все. Как у тебя в целом дела?
— Довольно хорошо.
— Твой новый друг может залезть на дерево. Я могу попросить его подрезать тебя, если ты захочешь, в любое время.
Я вспомнил, что лазание по деревьям было одним из моих обязательных занятий, перечисленных работодателем. Третья группа крови, любит животных, лазает по деревьям — да, все совпадало.
— Я был бы рад в любое время заняться вашими ветками, — предложил я.
Миртл рассмеялась.
— Ты так выражаешься! — Ее ветви застенчиво дрожали.
Маргейт двинулся дальше по тропинке. Я последовал за ним.
Миртл застенчиво попрощалась.
— Прелестная девушка, — заметил мой хозяин. — Я часто думаю, как она выглядела. Капитан подобрал ее в Карпатах. Пришлось отбиваться от банды крестьян, когда он пересаживал ее.
Он задумчиво вздохнул. Мы прошли через сад по усыпанной гравием дорожке, которая вела к двери большого низкого строения, напоминавшего конюшню или сарай.
— Хочу познакомить тебя с Гериманксом, — объяснил Маргейт, когда мы вошли.
Мне пришлось пригнуться, чтобы пройти в дверь. Гериманкс стоял в большом стойле. Вернее, часть Гериманкса, который оказался лошадью, и поскольку он повернулся ко мне спиной, едва ли это можно было назвать настоящим знакомством.
— Вот он, — сказал Маргейт. — Симпатичный парень, не правда ли?
— Он указал большим пальцем на заднюю часть Гериманкса. — Никогда раньше не видели ничего подобного?
На этот вопрос у меня был ответ. Вдруг в дальнем конце стойла какой-то человек поднял голову и пристально посмотрел на нас.
Он был чужаком, и довольно сомнительной репутации.
Взъерошенный и небритый, он обнажил в хитрой усмешке выступающие желтые зубы. Я был весьма разочарован, обнаружив, что Маргейт нанял такого неотесанного парня. Я так ему и сказал, вполголоса.
— Не очень-то он похож на конюха, — заметил я.
— Это не конюх, это и есть Гериманкс.
— Но мне казалось, вы говорили мне, что эта… эта штука — Гериманкс, — запротестовал я, слабо указывая на выпирающий коричневый зад лошади.
— Так оно и есть. Но человеческая голова тоже принадлежит ему. Неужели ты не понимаешь, мой мальчик? Гериманкс — кентавр.
Я должен был это предвидеть. Но я едва не потерял самообладание, когда повернулись тело лошади и человеческая голова, и Гериманкс рысцой вышел из своего стойла, чтобы официально поприветствовать нас. Я не разбираюсь в лошадях и уж точно ничего не понимаю в кентаврах, но должен признать, что Гериманкс производил впечатление. Его лошадиное тело красиво блестело в свете от фонаря. Его мускулистый человеческий торс, поднимающийся от талии, был великолепен.
Я всегда представлял себе кентавров несколько косматыми.
Гериманкс не был таким, он рысцой двинулся вперед и, когда мы представились, пожал нам руки. Для этого ему пришлось согнуть руки в локтях, поскольку он был значительно выше меня.
— Очень приятно, — прогремел он. — Мистер Маргейт говорит, что вы настоящий наездник. Скоро покатаемся вместе.
Маргейт просиял от гордости.
— Гериманкс — настоящий иноходец, — сказал он мне.
— Рад снова выбраться, — продолжал кентавр. — Никого, кроме Дэйва, не было рядом, чтобы тренировать меня, и он ничего не может делать, кроме как держаться верхом. Я подумал, что хотел бы тренироваться по утрам и, возможно, поучаствовать этой осенью в беге с препятствиями.
— Он очень амбициозен, — добавил Маргейт. — Хочет участвовать в гонках. — Он повернулся к кентавру. — Как обстоят дела с овсом?
— Довольно неплохо. Можешь сказать этому джентльмену, что он должен для меня сделать. Я бы хотел, чтобы на этой неделе мне сделали прическу карэ, если он не против.
— Твоя грива нуждается в стрижке, — критически заметил Маргейт.
— Наверное, так и есть. — Кентавр застенчиво улыбнулся. — Знаешь, Маргейт, я подумываю о том, чтобы мне подстригли хвост.
— Не стоит делать поспешных поступков, — взмолился хозяин.
— Но это стильно. Вчера вечером я просматривал ежегодник селекционера.
— Мы обсудим это позже, — коротко ответил мистер Маргейт. — Пора двигаться дальше. Я уверен, что вы двое станете большими друзьями.
Он повернулся ко мне.
— В ближайшее время я подробно проинструктирую тебя о Гериманксе. Ты позаботишься о нем, а также о Миртл и остальных.
Мы вышли из конюшни, когда Гериманкс рысцой вернулся в свое стойло.
— Время обеда. Слушай, я хочу, чтобы ты позвонил в городскую бакалейную лавку, и кое-что заказал для меня.
Мы направились обратно к дому.
— Ты же понимаешь, я не могу допустить сюда торговцев. Ты встретишь их у ворот, конечно. Но давай посмотрим, что нам нужно. Нам понадобится жаркое для себя — и немного гамбургеров — около двух фунтов, также бутылка Лекстрона — это экстракт витамина «В» для мистера Симпкинса, а также бутылка лекарства от чесотки Гловера для Джори, еще пять фунтов стейка из палтуса — а затем позвони в магазин кормов и попроси прислать тюк сена, и еще бутылку соуса табаско.
Я воспользовался телефоном в холле.
— Боюсь, в эти дни тебе придется несладко, — извинился мистер Маргейт. — Капитан и Дэйв в отъезде. Почему бы тебе не подняться наверх и не принять душ перед обедом? Это может немного освежить тебя в течение дня. Я хочу вместе с тобой просмотреть заметки для моей книги, если не возражаешь. А теперь беги — я приготовлю нам перекусить, если Джори не будет рядом.
Я поднялся по лестнице в свою комнату, которая оказалась довольно хорошей спальней с ванной. Я заметил, что мои вещи доставили еще утром. Джори, должно быть, поднял их. В моей комнате было тихо. Тихо и нормально. Это то, что мне было нужно больше всего. Чуток нормальности, после всего этого безумия.
Я вошел в ванную, потянул занавески и включил воду. Потом я медленно разделся. У меня была осталась одна из турецких сигар Маргейта. Я отодвинул занавеску, залезла в ванну.
— Эй! — позвал голос.
Я посмотрел вниз. В ванной была девушка. Она была очень красивой девушкой, я сразу это заметил. У нее было длинное овальное лицо, высокие скулы, темно-синие глаза и длинные вьющиеся волосы. Я также заметил, что она будет хорошо смотреться в свитере, хотя в данный момент на ней не было ничего такого, что я мог бы заметить. И я заметил.
— Эй, — повторила она, глядя на меня снизу вверх.
Я замер, потому что при вторичном осмотре выявил некоторые детали тревожного характера. Она была хорошенькой девушкой с длинными волосами, но волосы у нее были ярко-зеленого, очень необычного цвета.
— Что ты пытаешься сделать? — настаивала девушка.
— Я как раз собирался принять ванну, — ответил я не слишком бодро.
— Тогда не стой на одной ноге, как аист, — ответила она. — Залезай, вода как раз подходящая.
Я не двинулся с места, но был ошеломлен.
— Кто ты такой? — спросила девушка в ванне. — Боже мой, ты такой тощий.
Что бы вы сказали, если бы залезли в свою ванную и незнакомая девушка в вашей ванне сделала пренебрежительные замечания о вашем телосложении?
Я все еще размышлял над этой проблемой, когда в дверях послышалось тихое покашливание. Это был Маргейт. Он словно не заметил меня и направился к ванне, глядя на мыльную воду.
— Так вот ты где, Трина, — заключил он. — Опять за свое, а? Как ты вообще сюда попала?
— Меня принес Джори, — вызывающе ответила девушка. — Я не думала, что кто-нибудь заметит. Кроме того, я просто хотела воспользоваться солью для ванны.
— Ну, теперь тебе придется убраться отсюда. Это наш управляющий. Наверное, он хочет принять ванну. Это то, чего ты хочешь, не так ли? — добавил Маргейт, повернувшись ко мне за подтверждением.
— Да.
— О, очень хорошо. Будет по-свински, если ты думаешь только о себе. — Трина надулась. — Подними меня.
Я колебался.
— Подойди.
Я наклонился и приподнялся. Она была скользкой. Но не по этой причине я чуть не уронил ее. Я уставился на ее талию. Трина оказалась русалкой.
— Как тебе не стыдно, — проворчал Маргейт. — Мне казалось, я говорил тебе не покидать свою бочку.
Он вздохнул.
— Интересно, что подумает о нас наш новый управляющий? Джори перекидывается на кухне, а ты прокрадываешься в его ванну.
— Я просто хотела соли для ванн, — причитала русалка. — И возможность воспользоваться этим прекрасным зеркалом, чтобы причесаться. — Ее веки застенчиво затрепетали, словно подрагивающие водоросли.
— Может, ты поможешь мне причесаться? — предложила она.
— Не сейчас! — Маргейт протянул руки. — Отдай ее мне. А теперь можешь спокойно искупаться.
Он вынес Трину из комнаты. Я медитативно принял ванну.
За обеденным столом Маргит доверительно сообщил мне:
— Это все ее французская кровь, — заявил он. — Трина — бретонка, ты же знаешь. Ее обнаружили у берегов Бретани, два года назад. Как раз перед войной. Но она очень беспокойная. Наверное, хочет улизнуть на пляж для купания. Без ума от соли для ванн и духов. Наверное, ей одиноко. Раньше ее окружало много океанидов и нереид. Не говоря уже о моряках.
— Она мне нравится, — рискнул признаться я. — Я не виню ее за то, что она заскучала в бочке. Это должно быть похоже на жизнь золотой рыбки. Здесь нет пруда или чего-нибудь еще?
— Слушай, а это идея! Ты мог бы выкопать его! Там, в саду. Ты знаешь, как обращаться с цементом?
— Думаю, я мог бы попробовать.
— Джори поможет, — пообещал Маргейт.
— Отлично.
Мы закончили наш обед в хорошем настроении. Покурив, мы отправились в кабинет Маргейта. Это была скорее библиотека, чем кабинет, и скорее музей, чем библиотека. Вдоль стен выстроились книжные полки. Я с жадным любопытством просмотрел названия на корешках.
— У вас тут целая коллекция, — заметил я. — Много книг по колдовству.
Маргейт серьезно посмотрел на меня.
— Только для чтения, — подчеркнул он. — Никогда не связывайся с колдовством. Это слишком опасно.
Я заметил стеклянную банку на боковом столике. На подушке внутри нее лежала длинная тонкая кость. Маргейт заметил мой интерес.
— Предполагалось, что это рог единорога, — объяснил он. — Но я склонен верить, что это подделка. Единорогов не существует.
Я вернулся к большому письменному столу. Чтобы не касаться пальцами мумифицированной головы, я опустил руку на большую темно-коричневую бутылку.
— Осторожнее там! — ахнул Маргейт. — Не тряси эту бутылку!
Внутри нее сидит джинн.
Я отступил назад.
— Купил ее у моряка в Адене за приличную цену. Не знаю, зачем она мне понадобилась — боюсь ее открывать.
Я уставился в коричневое, мутное стекло, но ничего не увидел.
Но когда я поднял бутылку, она издала шуршащий звук — самый неприятный звук, исходящий от стекла или жидкости.
— Давай посмотрим, — начал Маргейт. Он наклонился над ящиками стола и начал вытаскивать оттуда пачки рукописей.
— Вот история болезни Мистера Симпкинса, — пробормотал он. И записки, которые мне дал Джори. Пещерный материал от Гериманкса. А что это такое? О, отчет Демонолатрического общества 1936 года. Устаревший.
Он поднял руки, в отчаянии шевеля бровями.
— Вот видишь, все шиворот-навыворот. Никогда ничего не делай таким образом. Нужна какая-то система. Немного порядка.
Тогда я смогу начать снова.
Но почему-то в тот день мы не добрались ни до одной картотеки. Мы сели и ввязались в небольшую дискуссию, в ходе которой мой работодатель добавил несколько обрывков информации к моим догадкам о его жизненном пути. Я узнал, что он вел этот свой несколько необычный образ жизни около пяти лет. Мистер Симпкинс был его самым старым гостем, потом Гериманкс, Миртл и Джори. Трина действительно была последним приобретением.
По словам Маргейта, они неплохо ладили друг с другом.
Конечно, он потакал им, чтобы они были счастливы, а взамен они достаточно развлекали его, чтобы вознаградить за отсутствие нормальной общественной жизни.
— Никогда не выхожу, — сказал мне Маргейт. — В данных обстоятельствах я не могу себе этого позволить. И никогда не приглашаю гостей. Но работа над книгой продвигается, и оно того стоит. Когда я закончу, то займу свое место рядом с Фрейзером и Эллисом. То, что делали Дарвин и Хаксли в своих областях, я буду делать в своей.
Джулиус Маргейт казался простой душой. Я почувствовал растущую привязанность к этому человеку.
— Только одно меня печалит, — признался он. — Люди всегда пытаются подсунуть мне подделки. Эти твари повсюду, ты же знаешь. У меня были дилеры из циркового шоу, которые пытались продать мне уродов. А некоторые недобросовестные торговцы пытаются торговать своими подделками — чудовищами, которых никогда не существовало. Недостающие звенья эволюции и василиски. У одного ирландского мошенника хватило наглости заявить, что он может заполучить лепрекона.
Любой здравомыслящий человек знает, что таких вещей не бывает. Верно я говорю?
Он не стал дожидаться ответа и, нахмурившись, поднялся на ноги.
— Боже мой! Скоро ужин. Отправляйся к воротам за продуктами.
Я выведу Джори на улицу. Скорее всего, он в конуре. На обратном пути, — крикнул Маргейт, — думаю, тебе лучше спуститься в подвал и починить печь. Сегодня будет прохладно.
Я ушел по своим делам. Вернувшись с продуктами, я направился к лестнице в подвал и спустился вниз. Там было темно. Я чиркнул тремя спичками, прежде чем нашел в темноте топку. Я нашел уголь, наполнил печь. Это заняло некоторое время. Маленькие красные тени заплясали на стенах позади меня, когда я зажег огонь. Я начал насвистывать.
И тут я услышал звук. Скрип, стонущий звук из угла. И шорох.
Медленный, ползущий шорох. Скользящий звук. Я зажег спичку и поднял ее не слишком уверенными пальцами. Огонь пронесся по холмику вспенившейся земли. Холмик, в котором стояла длинная белая коробка. Она открылась в темноте, и бесшумно, быстро поднялись две длинные руки. Что-то приподнялось — нечто с длинным белым лицом. Внезапно вздрогнув, я узнал мистера Симпкинса.
— Ты! — выдохнул я.
— Привет. — Симпкинс поднялся, и с его черного плаща посыпалась земля. Он потянулся и зевнул. — Сколько сейчас времени? Опять забыл поставить будильник.
Я уставился на гроб, из которого он вылез. Вампир стоял рядом со мной.
— Довольно плохо, не так ли? — прокомментировал он.
Я вздрогнул в полном согласии.
— Знаешь, что я собираюсь сделать, друг мой? — спросил он.
— Н-нет.
— Я заставлю нашего хозяина купить мне новый гроб. Это самое меньшее, что он может сделать, чтобы отплатить мне за этот подлый трюк с удалением зубов.
Я в оцепенении кивнул.
— Поскольку Дейв уехал, тебе придется сопровождать меня, — продолжал он. — Думаю, мы можем отправиться сегодня вечером.
— Куда?
— Ну, конечно, в магазин ритуальных услуг. Где еще можно купить себе гроб?
— Я этого не сделаю, — заявил я.
И это все решило. После ужина мы с мистером Симпкинсом пошли покупать ему новый гроб.
Джейсон Харрис управлял одной из самых процветающих похоронных контор в городе. Его бизнес никогда не загибался.
Сам мистер Харрис всегда был готов встретить нового клиента.
Только он любил своих клиентов свежими. Но мы ему не понравились.
Я понял это почти сразу же, как только мы с мистером Симпкинсом вошли в его магазин. Затащить меня так далеко оказалось трудно. И мистер Симпкинс, и мистер Маргейт спорили со мной, указывая на то, что я был единственным, кто мог победить вампира, и в тот вечер у Симпкинса была единственная возможность сделать личный выбор. Они завершили спор, напомнив мне, что я, в конце концов, наемный работник. А работник должен быть послушным. Теперь мне хотелось поскорее и незаметно покончить со всем этим делом. Поэтому, когда Джейсон Харрис двинулся вперед, чтобы поприветствовать нас, я не терял времени.
— Мы с другом хотели бы купить гроб, — начал я.
— Очень хорошо. — Мистер Харрис напустил на себя маску сочувствия. — Могу ли я узнать, какова тяжелая утрата в семье?
Мистер Симпкинс взял слово.
— Это неважно. Просто покажите нам ваши образцы, и мы сделаем выбор.
— Конечно. — Несколько смущенный хладнокровностью этой просьбы, Гаррис подвел нас к внушительному бронзовому гробу. — Вот одна из наших последних моделей, — начал он. — Я хочу, чтобы вы отметили достоинство его очертаний, солидность конструкции…
— А как насчет матраса? — нетерпеливо осведомился мистер Симпкинс. — У него есть матрас?
— Матрас можно закрепить, — заверил его Харрис. — Но я должен попросить вас обратить внимание на эту особенность — метод, при помощи которого запечатанный гроб делается герметичным.
— Герметичным? Ничего не поделаешь, — огрызнулся Симпкинс. — Как, по-твоему, можно ли дышать в герметичном гробу? Можно задохнуться насмерть!
— Но покойники не дышат…
— Откуда вам знать? Вы когда-нибудь были мертвы? Если подумать, вы и впрямь выглядите каким-то неживым.
Мистер Харрис действительно побледнел.
— Я, кажется, не понимаю вас, господа, — пробормотал он.
— Мы просто хотим купить гроб, вот и все. Для тела.
— Какого рода тело? — не сдавался мистер Харрис.
— Почему это так важно? Просто любое тело.
Гробовщик выглядел взволнованным.
— Вы, случайно, не замышляете убийство? Надеюсь, вы не гангстеры?
— Конечно, нет, — выдал Мистер Симпкинс с обнадеживающим смехом. — Слушайте, я слышал хорошую историю о гробовщике, который специализировался на гангстерских похоронах. Его девизом было: «не клади все яйца в одну корзину». Неплохо, а?
Мистер Харрис так не считал. Он выглядел расстроенным. Я воспользовался его замешательством, чтобы подтащить вампира к маленькому скромному серому гробу.
— А как насчет этого? — предложил я.
— Симпатично, — прокомментировал Симпкинс. — Обтекаемая форма. И плюшевая подкладка.
— Это очень хорошая модель, — заверил нас Харрис. — Популярная в этом сезоне.
— Увеличение продаж для меня ничего не значит, — сказал Симпкинс. — Я попробую сам.
Подняв крышку, он забрался в гроб и лег.
— Очень удобно, — проворчал он. — Много места для ног.
Это заявление тоже не понравилось гробовщику. Он продолжал смотреть на мистера Симпкинса с восхищенным выражением лица, и его зубы начали стучать.
— Этот гроб не для вас! — воскликнул он.
— Конечно, это так. Я всегда выбираю свои собственные гробы, когда у меня есть такая возможность.
— У большинства людей нет такого выбора, — вынужден был заметить Харрис.
— Но не у меня. Я другой. В свое время я сменил пять гробов и пережил их всех.
Не дожидаясь реакции на это последнее заявление, Мистер Симпкинс внезапно захлопнул крышку. Мгновение спустя он снова поднял ее.
— Надо смазать петли, — пожаловался он. — Возможно, мне когда-нибудь захочется поскорее выбраться отсюда. Вы же знаете, как это бывает.
— Нет, не знаю, — признался гробовщик. — И знать не хочу, как это происходит. Вы двое убирайтесь отсюда. Вы сошли с ума.
— Отличная возможность для гробовщика поговорить с клиентом, — усмехнулся Симпкинс. — Ладно. Мне все равно не нужна твоя старая коробка. Она просто паршивая, и мне было бы стыдно, если бы меня нашли мертвым в одном из твоих гробов.
Он встал.
— Пошли, — сказал он мне. — Попробуем найти другое заведение с лучшим сервисом. Я, наверное, даже смогу договориться на обмен старого гроба.
Мистер Харрис заставил себя улыбнуться.
— Не торопись, — сказал он. — Кажется, я просто ничего не понял.
Но теперь, наверное, знаю. Вы хотите купить этот гроб, чтобы спать в нем, не так ли?
— Конечно, — сказал мистер Симпкинс с отвращением в голосе. — А что бы ты делал в гробу?
— Ничего, — заверил его гробовщик. — Но позвольте спросить, почему бы вам не купить кровать?
— Кровати? Ба! Грязь попадет на простыни, — пожаловался Симпкинс. — И свет тоже.
— Вы спите днем?
— Совершенно верно. Я хочу что-то темное. Что-нибудь, чтобы уберечься от грязи. Не говоря уже о червях.
— У вас есть черви? — невольно спросил мистер Харрис.
— Есть, — ответил вампир.
— Диспепсия — моя беда, — признался гробовщик.
— Может быть, гроб тебе поможет.
— Никогда об этом не думал. Там ведь тихо, правда?
— Очень тихо. И подумай о плюшевой подкладке — весь этот атлас и прочее!
— Интересная мысль, хотя и немного странноватая.
— Кровати стоят дорого, — продолжал вампир. — И белье не меньше. Я думаю, что со всеми этими шикарными гробами, лежащими вокруг, ты просто можешь временами запрыгивать в любой.
Харрис почесал в затылке.
— Сначала я должен обсудить это с женой, — задумчиво произнес он.
— А у тебя нет ни одного двойного гроба?
— Да. Это может сработать.
— Просто в качестве идеи, дружище. Кстати, думаю, мы возьмем этот гроб.
К Харрису вернулся его профессиональный интерес. Он назвал цену. Я заплатил ему.
— Хотите, чтобы его доставили? — спросил он.
— Я возьму его с собой, — ответил Симпкинс.
Он ухватился за один конец гроба, а я за другой. Харрис проводил нас до двери.
— Но все это так необычно — я немного растерялся. Вы уверены, что действительно хотите залезть в этот гроб?
— Так же, как и то, что я жив, — ответил Симпкинс.
Харрис глубоко вздохнул.
— Ну, это же ваши собственные похороны.
— Неплохо! — усмехнулся Симпкинс. — И не забудь, что я тебе сказал. Попробуй поспать там. Я бы хотел увидеть тебя в гробу.
Гробовщик заметно вздрогнул.
— О, джентльмены, — сказал он, когда мы открыли дверь. — Еще одно. Обычно, когда кто-то покупает гроб, у него есть имя и адрес.
Симпкинс обернулся.
— Найдешь меня на кладбище Эвереста, — предложил он со злорадством. — У меня там хорошая могила.
Харрис задрожал.
— Загляни как-нибудь, — добавил Симпкинс. Когда мы закрыли дверь, гробовщик повернулся и побежал обратно в свою контору.
Его плечи тяжело вздымались.
— Посмотри, что ты наделал, — упрекнул я, когда мы забрались в машину. — Он, наверное, не сможет работать еще неделю.
Мистер Симпкинс раскаялся.
— Я просто хотел пошутить, — извинился он. — Кроме того, пусть он закроет похоронное бюро, если хочет. В любом случае это мертвый бизнес.
Я вздрогнул, когда мы отъехали, ведь я мог бы научиться терпеть рядом вампира, но его каламбуры — никогда. Если мистер Симпкинс не будет хорошо себя вести, то в один прекрасный день найдет у себя на подушке червей.
Последующие дни были неожиданно приятными. Жизнь быстро вошла в ровную колею.
По утрам я обычно ходил на конюшню и приносил Гериманксу овес и сено. Потом поливал Миртл. Вторую половину дня я проводил с Маргейтом, пытаясь переписать его беспорядочные записи и привести в порядок его справочную литературу в какой-то картотеке. По вечерам я иногда брал Джори на прогулку.
Каждую субботу вечером нужно было купать его. На третьей неделе мне выпала довольно неприятная обязанность побрить его, но в целом я справился превосходно. В полнолуние я позвонил в город и заказал пару мотоциклетных очков. Они сидели на его глазах лучше, чем обычные темные очки, и он пережил трудные дни с минимальным воем.
Система Маргейта, казалось, хорошо контролировала его ликантропические инстинкты. Через несколько недель в доме мистера Маргейта все было в порядке. Моя работа в его кабинете подошла к концу. Он смог работать над книгой с хорошо упорядоченными источниками. Я редко видел его в те дни — он проводил большую часть своего времени, делая новые заметки.
Рассказ Джори сразу же привлек его внимание. Джори был довольно глуп и неграмотен, поэтому было трудно извлечь из него связную информацию. Но Маргейт не сдавался. Мое первое ощущение необычности его гостей почти полностью рассеялось.
Благодаря постоянному общению человек может приспособиться почти ко всему. Меня больше не шокировало, когда Джори на моих глазах принимал свой волчий облик.
Зрелище мистера Симпкинса, храпящего в своем погребальном гробу, тоже не тревожило меня. Приглушенный голос Миртл из-за ствола дерева стал таким же естественным явлением, как шелест ветвей вязов. Гериманкс вообще не беспокоил меня. Он шил новую форму для соревнований, героически хвастался своими гоночными способностями и в последнее время был поглощен системой упражнений по физической культуре, которые выписывал журналами по почте. Возможно, изоляция приучила меня к необычному. Мои обязанности были легки, еда превосходна, и часы проходили быстро. Кроме того, там была Трина. Я в два счета вытащил ее из бочки.
На второй неделе я начал копать бассейн. Я работал один, но регулярно и с устойчивым ритмом, который установил для себя.
Спустя неделю я уложил бетон. На пятой неделе работ бассейн был завершен. Трина, конечно, не знала. Я спланировал это как сюрприз для нее, с разрешения Маргейта. Когда я вынес ее из подвала, она подумала, что я тайком протащил ее в солевую ванну — частая моя практика, в чем я вполне мог бы признаться.
В конце концов, мы с Триной очень подружились. У меня достаточно широкий кругозор, чтобы не обращать внимания на такие мелочи, как эти изумрудные волосы. В тот день я взял ее с собой и понес к бассейну.
Сначала она не могла говорить.
— Ооооо! — взвизгнула она. Я нежно бросил ее в воду. Она весело плескалась. Через мгновение она подплыла и обняла меня за шею.
— Это замечательно! — прошептала она и поцеловала меня. Это было в первый раз, но не в последний. Мне он показался очень милым. Поцелуй русалки влажный и немного соленый, но очень волнующий.
В центре бассейна я соорудил небольшую каменную насыпь.
Она грелась на солнце, как Лорелея, ее бледные кудри мерцали в свете дня, а блестящая чешуя мерцала на фоне воды. Ее длинные, тонкие пальцы манили меня. Я вошел в дом и одолжил пару плавок у Маргейта, чтобы присоединиться к ней.
После этого время прошло очень стремительно. Я провел с ней несколько часов на скалах. Какое-то время мы плавали, и Трина пела мне старые бретонские морские баллады с пикантным фламандским акцентом. Некоторые из них были слегка похабными, полагаю, хотя не очень хорошо понимаю по-французски. Впервые в жизни с тех пор, как попала в сети капитана Холлиса, Трина была счастлива.
— Я была как рыба, вытащенная из воды, — призналась она мне. — Это все равно что вернуться домой. Вот если бы у меня было хоть несколько матросов…
Я быстро положил конец этому разговору. Ее слабость к морякам была поистине прискорбной. Но русалки, наверное, все такие. Мои самые теплые воспоминания — это купания в лунном свете. Она и я в мире серебряной воды, скользящей под луной. А потом мы сидели на краю бассейна, жарили хот-доги или зефир на маленьком огне. Это было прекрасно, до определенного момента. Затем наступил хорошо запомнившийся день. Это было на седьмой неделе.
Маргейт встретил меня за завтраком с озабоченным видом.
— В чем дело? Все еще застрял на мемуарах Джори?
Я спросил:
— Ты про часть об отношении лунного цветка к антропоморфизму?
— Нет, дело не в этом, — ответил мистер Маргейт. Он провел рукой по щетинистым седым волосам. — Речь о капитане Холлисе и Дэйве. Они опаздывают почти на две недели. Ни слова, ни телеграммы.
— Это война, — утешил я его.
— Возможно. Но они выполняют опасное поручение.
Маргейт уже не в первый раз говорил мне об этом. Он постоянно намекал, но никогда не раскрывал суть их миссии.
— Я бы хотел знать больше, — сказал я. — Может быть, я могу помочь.
— Тут ничем не поможешь, — ответил он. — Может быть, я просто дурак, что все это спланировал. Что хорошего будет, если они добьются успеха? Я не могу видеть или слышать самое важное.
Приходится делать записи из вторых рук.
Я никак не мог понять, в чем тут дело.
— На случай, если они все-таки вернутся, — продолжал Маргейт, — я попрошу тебя очистить заднюю комнату в подвале. Я приказал покрыть дверь листовым металлом. Он довольно звуконепроницаемый. Просто убери старую мебель и оставь место пустым. Думаю, нам не понадобится пища или что-то подобное.
Он вздохнул.
— Но команда надежна, Холлис и раньше пользовался этими людьми. У них есть свои инструкции, но Холлис, конечно же, должен сам произвести захват. Опасное дело. Ну что ж, придется подождать и посмотреть. Вернее, ждать и не смотреть.
Любопытство грызло меня изнутри. Я открыл было рот, но Маргейт встал и прервал меня.
— Я только что вспомнил — ты не кузнец?
— Нет, это не так.
Его лицо вытянулось.
— Очень плохо. Вот что я забыл, когда перечислял нужные требования к работнику.
— В чем дело?
— Это Гериманкс. Его нужно подковать.
— О.
— Разве он не говорил, что у него болят копыта?
— Если подумать, вчера он сказал мне что-то в этом роде. Я предположил, что это была просто незначительная жалоба.
— Нет, ему очень нужны подковы. И он хотел бы сделать маникюр, я полагаю. — Маргейт вздохнул. — Я скажу тебе, что ты должен сделать. Возьми небольшой грузовик, отправляйся в город и найди там кузнеца. У меня есть адрес. Я сам ездил к нему по ночам. Тебе лучше отправляться. Я хочу остаться здесь на случай, если появится Капитан Холлис.
— То есть я должен загрузить кентавра в кузов грузовика и отвезти его в кузницу?
— Верно. Я хорошо заплатил этому парню. В наши дни дела в кузнице идут так, что он держит рот на замке.
— А как насчет путешествия по дороге?
— О, если ты возьмешь крытый грузовик, не будет никаких проблем. На дороге не такое интенсивное движение.
— Ладно.
— Тебе лучше приступать. — Маргейт записал адрес и дал мне немного денег. — Будь осторожен, — предупредил он меня, — и следи за Гериманксом. Он становится диким, когда выходит на свободу.
Он слишком дружелюбный и амбициозный, держи его подальше от неприятностей, а когда закончите, тут же вези его обратно. Что бы ты ни делал, не позволяй ему попасть в таверну Друпи по соседству. Он любит виноград. Мы поймали его таким образом, когда он был пьян.
Я поспешил вниз по тропинке. Трина окликнула меня из бассейна.
— Идешь купаться, дорогой?
— Не могу, надо спешить в город. — Я остановился и поцеловал ее. — Еще увидимся.
Она дерзко махнула мне хвостом и отвернулась. Гериманкс стоял у дверей конюшни.
— Маргейт говорит, что ты отвезешь меня на педикюр, — поприветствовал он меня.
— Вот именно.
— Тебе нужно седло?
— Нет. Ты приедешь на грузовике. И никаких выкрутасов, — предупредил я.
Лицо кентавра вытянулось.
— Это очень плохо. Я подумал, что мы могли бы немного прогуляться по парку, прежде чем отправимся к кузнецу.
— Не могу позволить себе привлекать к тебе внимание.
— Ну ладно, — надулся Гериманкс. — Давай свой грузовик.
Я выкатил его из гаража. Грузовик оказался небольшой, но крытый, способный полностью скрыть из виду удивительное тело Гериманкса. Над перилами виднелась только его взъерошенная голова.
— Успокойся, — крикнул он.
Я отнесся к этому спокойно. Каждый раз, когда мы проезжали мимо машины на шоссе, я замедлялся и делал все возможное, чтобы не трясти своего странного пассажира. Было почти время обеда, когда мы подъехали к старой кирпичной кузнице на окраине города. Я подогнал грузовик к двери и вошел внутрь.
Кузнец, которого по самому удачному стечению обстоятельств звали Смит[50] подошел к двери. Это был широкоплечий мужчина с лысой головой и румяным лицом.
— У меня есть для вас работа, — нерешительно начал я. — Джентльмен сзади хочет, чтобы его подковали.
Смит склонил голову набок, глядя на Гериманкса, и улыбнулся.
— О, вы от мистера Маргейта. Понимаю. Ведите его внутрь, там никого нет.
Я повел Гериманкса вниз по погрузочной платформе и поспешил в конюшню.
— Сделайте это быстро, ладно? — нервно спросил я.
— Это займет около часа, — сказал мне Смит. — Почему бы вам не пойти в соседнее заведение и не перекусить?
Это казалось разумным предложением. Я вошел в таверну Друпи и сел. Мистер Друпи — если его так звали — оказался невысоким мужчиной с рыжими волосами и вечно скучающим выражением на небритом лице.
— Что желаете? — спросил он.
Я заказал бутерброд и стакан пива. Бутерброд был обильно посолен. Я выпил второй стакан пива. Должно быть, он тоже был соленым, потому что моя жажда усилилась. Я выпил третий стакан, четвертый. Все это время из соседней кузницы доносился веселый лязг. Смит работал. Затем стук резко прекратился. Смит вошел в таверну через боковую дверь с ведром.
— Ну, как дела? — спросил я.
— Довольно горячая работа, — сказал он мне и повернулся к бару.
— Эй, Друпи, наполни-ка ведро.
Друпи поднес ведро к крану. Смит снова вышел. Через несколько мгновений лязг усилился. Внезапно он снова остановился. Смит вернулся с пустым ведром.
— Очень горячая работа, — объяснил он. — Друпи, наполни снова.
И снова он вышел. Снова поднялся лязг. И за удивительно короткий промежуток времени Смит опять тяжело вошел со своим ведром.
— Ужасно жарко, — пробормотал он. — Наполни.
Я смотрел, как Друпи наполняет большое ведро, а сам заказал еще пива. Смит потащил ведро назад, и снова раздался лязг.
Потом наступила тишина. Смит, пошатываясь, вошел в дверь.
— Жара нереальная, — икнул он.
И вышел. Я внимательно прислушался. Снова раздался лязг. Но на этот раз в нем слышалась особая, знакомая интонация.
«Да-да-да-да-ди-да-де-да-де-да-де-да-да».
Где я слышал это раньше? Я направился к боковой двери и проскользнул в кузницу. Гериманкс присел на корточки рядом с кузнецом, чья левая рука была обхвачена вокруг его шеи. И Кентавр, и кузнец держали в свободных руках молот. Пока я смотрел, они весело постукивали по наковальне. Их хриплые голоса смешивались с шумом наковальни. Пустое ведро было одето на лохматый зад Гериманкса.
— Привет, приятель! — поприветствовал меня кентавр. Я сверкнул глазами.
— Что все это… значит?
Гериманкс с трудом поднялся на ноги.
— Хочу выпить пива! Мои копыта подкованы, и я хочу это отпраздновать.
— Гериманкс! — закричал я. — Вернись!
Но было уже слишком поздно. Кентавр нетвердой походкой прошел через боковую дверь в таверну Друпи. Он был уже у стойки, когда рыжеволосый хозяин взглянул на него. Голый выше пояса мужчина уставился на бармена и крикнул:
— Дай-ка мне чего-нибудь!
— Где твоя одежда? — спросил Друпи.
— Я маскируюсь, — не сразу ответил кентавр. Я потянул его за локоть.
— Давай убираться отсюда, — прошептал я.
— Голые клиенты не обслуживаются, — заявил Друпи. Он обошел стойку, потом отступил назад. Его глаза остановились на лошадиной части кентавра.
— Боже мой! — выдохнул он.
Гериманксу показалось, что он ободряюще улыбнулся бармену.
— Я же говорил тебе, что маскируюсь, — объяснил он. — Я…
— Мне это не нравится. — Друпи повернулся ко мне. — Убери это дерьмо из моего бара, — потребовал он. — И возьми с собой своего коня — или чем бы это ни было!
Это оказался неудачно выбранный момент для еще одной пары посетителей. Они ввалились в таверну — высокий, ярко одетый мужчина и явно сбитая с толку женщина. Они недоверчиво уставились на Гериманкс.
— Святой Моисей! — пробормотал мужчина. — Ты видишь то же, что и я?
— Господи, Гарри, это же конный полицейский. — Женщина пьяно уставилась на кентавра. — Что он сделал со своей одеждой?
— А где его ноги? — мужчина задрожал. — Он же лошадь!
Гериманкс обиженно обернулся.
— С кем, по-твоему, ты разговариваешь? — вскрикнул он.
— Говорящая лошадь, — поправила женщина. — Гарри, нам лучше на некоторое время забыть об этом.
— Отстать от меня, вот что вам лучше сделать. — Гериманкс попытался гарцевать и пошатнулся. Его копыта задели плевательницу.
— Держу пари, его мать боится каруселей, — продолжала женщина.
— Оооо — берегись!
Друпи обогнул стойку бара, схватив бейсбольную биту, и обрушился на Гериманкс с проклятием.
— Я научу тебя ездить верхом, — проскрежетал он. — Это что, по-твоему, конюшня?
Он угрожающе поднял биту. Гериманкс повернулся, его передние ноги поднялись. Друпи пролетел над баром. С нечеловеческим ржанием кентавр бросился вперед, а я помчался за ним.
В пьяной ярости кентавр выскочил на улицу. По какому-то несчастному стечению обстоятельств рядом с нашим грузовиком остановился молочный фургон. Кобыла между оглоблями испуганно подняла голову. При виде Гериманкса она застенчиво заржала, и по ее лошадиным щекам медленно разлился румянец.
Гериманкс заржал. Внезапно в глазах кобылы мелькнуло опасение, когда они остановились на человеческом торсе кентавра. С пронзительным негодующим визгом она бросилась вперед, увлекая за собой повозку. Со скрежещущим треском фургон накренился набок — прямо на наш грузовик.
В тот же миг из таверны появился Друпи. На улице молочник с грохотом уронил свою подставку для бутылок и побежал в нашу сторону.
— Смотри что ты сделал, — выдохнул я. — Разнес наш грузовик!
— Залезай мне на спину, — пробормотал Гериманкс. Потрясение быстро отрезвило его. — Мы сбежим отсюда.
Я поспешно вскочил в седло.
— Держись за мою шею.
Я послушался, и мы тронулись. Копыта кентавра высекали искры из булыжника, когда он мчался по улице. Я цеплялся за него изо всех сил.
— Ух ты! — закричал он. — Вот это больше похоже на езду!
Бегло глянув назад, я увидел, что наши преследователи собрались в кучку вокруг молоковоза и грузовика.
— Какой беспорядок, — простонал я. — Как мы вообще вернемся?
— Я повезу тебя.
— Ты сможешь, в довершение к тому грузу, который несешь?
Гериманкс рассмеялся.
— Я прекрасно себя чувствую, — фыркнул он через плечо. — Давай-ка прибавим работы уличным уборщикам.
— Мы поедем домой, прямо сейчас.
— О, не будь такой тряпкой! Я хочу повеселиться. Давай отправимся в Саратогу. Может быть, ты смог бы ввести меня в гонку.
Я позволил этому отвратительному предложению остаться без ответа.
— Отвези меня домой, — приказал я.
— Но…
— Послушай, Гериманкс, — медленно произнес я. — У Маргейта довольно тихое место, и ты это знаешь. Если ты не будешь хорошо себя вести, я тобой займусь.
— Что ты имеешь в виду?
— Я скажу Маргейту, чтобы он продал тебя торговцу льдом.
Тогда тебе придется весь день таскать фургон и кричать в придачу: «продается лед!»
Гериманкс замедлил шаг.
— Ладно, — проворчал он. — Хорошо.
— Теперь держись боковой дороги, — предупредил я.
Так он и сделал. Это было медленное путешествие. Мы прятались за рекламными щитами всякий раз, когда я замечал галопом проскакали через ворота и поскакали по подъездной дорожке.
— На сегодня хватит волнений, — вздохнул я. — Но…
— Входите же! — позвал Маргейт, стоя на ступеньках и замахал руками.
— И я тоже? — спросил Гериманкс.
— Конечно. Без тебя не было бы вечеринки.
— Но я запачкаю ковер…
— Ерунда! Сегодня вечером мы будем праздновать.
— Что все это значит? — поинтересовался я.
На раскрасневшемся лице Маргейта играла слегка хмельная улыбка.
— Отличные новости! Капитан Холлис вернулся, поездка удалась.
— Прекрасно! Где он?
— Он звонил с яхты из залива. Он нанял грузовик и должен приехать через несколько часов.
— Мне не терпится узнать, что у него есть.
— Ты бы не испугался, если бы знал, что это такое. — Маргейт хмыкнул. — Но давай зайдем внутрь и выпьем. Я в настроении.
Гериманкс с грохотом последовал за Маргейтом, а я за ним. Дом был ярко освещен. Я застал всех гостей в гостиной. Трина сидела в ванне для умывания. Мистер Симпкинс был уже на ногах.
Джори, в своем более или менее человеческом обличье, деловито смешивал напитки.
— За успех! — провозгласил Маргейт, передавая бокалы кентавру и мне.
— Как насчет ужина? — предложил я.
— Помоги себе сам. — Маргейт указал на ряд бутылок.
Я пожал плечами. Все зашло слишком далеко, чтобы спорить. Я сел рядом с Триной и попытался проникнуться духом происходящего. Мне это не удалось. Возможно, все знали о происходящем гораздо больше меня. Возможно, это было инстинктивное предчувствие. Может быть, это был просто несвежий бутерброд, который я съел в таверне. Как бы там ни было, я был словно скелет на пиру. Я не мог попасть в общее настроение. Когда Гериманкс начал катать мистера Симпкинса на спине, я воспринял это как игру в лошадки. Трина, заметив мое суровое лицо, отвернулась и принялась хлопать ресницами, глядя на Маргейта. Джори, который выпивал сам каждый раз, когда смешивал для кого-то еще, вскоре потерял всякий контроль. Он перекинулся прямо у нас на глазах и начал бегать по комнате на лапах. Все, казалось, получили огромное удовольствие от этого зрелища, но у меня по спине побежали мурашки.
Маргейт был сентиментально заботлив.
— В чем дело? — потребовал он. — Пошли, выпьем.
— Нет, спасибо.
— Не порти вечеринку.
Я заставил себя улыбнуться.
— Я очень устал. Пожалуй, я пойду на сеновал.
— Почему? Разве ты не собираешься подождать, чтобы увидеть новых славных гостей, которых капитан Холлис собирается привезти на вечеринку? Никакого гостеприимства?
— Наверное, нет.
— Тогда ладно. — Маргейт пожал плечами и чуть не упал. — Принеси мне ведро виски, — крикнул он. Подбежал Гериманкс.
— Ведро виски? Зачем?
— Миртл не может быть здесь. Возьму ведро и выплесну на ее корни.
Для меня этого было достаточно. Я поднялся в свою комнату и забрался в постель. Внизу я слышал шепот из гостиной.
Вечеринка становилась дикой. Мне это не понравилось. Впервые я действительно был готов обдумать свое положение. В конце концов, такие вещи не могут продолжаться вечно. Трина была славной девушкой, но к алтарю с русалкой не пойдешь. Мистер Симпкинс был очень мил для вампира, а Джори — достаточно дружелюбный оборотень. Но мы никогда не будем близкими друзьями. И быть жокеем для кентавра — это не совсем удачная рекомендация для будущего работодателя. Человека знают по компании, которую он представляет. Если так пойдет и дальше, люди скоро начнут тыкать в меня пальцем, как в инкуба, или что-то в этом роде.
Надо бы поскорее поговорить с Маргейтом, решил я. Да.
Маргейту придется меня отпустить. Во всяком случае, я немного волновался за него. Трудно было сказать, какое новое чудовище привез Холлис, но это осложнило бы дело. Вся эта секретность и особая комната в подвале теперь означали нечто совершенно диковинное.
И Маргейт, который спустит нового гостя вниз по лестнице.
Счастливый как ребенок с новой игрушкой. И такой же безответственный. Так оно и было. Вот в чем проблема со всей этой публикой. Они не могли справиться с жизнью. Им нужна была нянька. Будучи фантастическими существами, они не могли прижиться в реальном мире.
Ну что ж. Все решится утром, а сейчас я заснул.
Мне приснился ужасный сон. Мне показалось, что кто-то прокрался в мою комнату. У него были волосы Трины и лицо Джори, и он ковылял на четырех копытах, как Гериманкс. Каким-то образом мне пришло в голову, что у него недостает зубов мистера Симпкинса, и он хочет укусить меня. Все время, пока он приближался, он смеялся, как сам Маргейт. Я попытался пошевелиться, но не смог, а он сел прямо на меня и схватил за горло. Его рот открылся. Я проснулся. Сильные руки сомкнулись вокруг моей шеи.
— Что за…
Руки расслабились.
— Проснись! — прогремел голос. Это был капитан Холлис.
— Как ты сюда попал?
— Я сделал это. — Слепой тяжело дышал. — Должен был забрать тебя. Ну же.
Я сел на кровати.
— Что случилось? — Я зевнул. — Когда вы приехали?
— Около получаса назад в полночь. Но ничего страшного. Ты должен помочь мне их вытащить! Ты должен это сделать. Ты единственный, кто остался.
— А где Дэйв?
— Дэйв… ушел.
— Что вы имеете в виду?
До меня донесся торопливый голос капитана, когда он подтолкнул меня к двери.
— Когда мы захватили это, Дэйва укусили. Его похоронили в море.
— Расскажите мне, что случилось, — пробормотал я, когда мы шли по коридору. — А где же все?
— Они в подвале. С ним.
— С чем именно?
— Не задавай вопросов. Вот что их прикончило. Они сидели пьяные, когда я вошел. Я отнес это в погреб в упаковочном ящике. Но я прошел мимо Миртл, и она тут же исчезла.
— Я не понимаю.
Мы двинулись через пустынную гостиную. Когда мы вошли, я щелкнул выключателем. Холлис последовал за мной, язвительно постукивая палкой.
— Не пытайся понять, — прошептал он. — Я не мог их остановить.
Они должны были взглянуть на это, а Маргейт забыл обо всем.
Сказал, что не боится, черт побери, и это все-таки его вина. Все отправились в подвал.
— Пойдем, — я прошел через кухню. — Они все там внизу?
— Да.
— Но что с ними случилось? В чем дело? Что же мне делать?
— Попробуй вытащить их оттуда. Придумай способ.
— Что это такое?
Я прижался к стене у темной лестницы. Фигура капитана спустилась на пролет ниже.
— Куда же идти?
— По следам.
— Джори. Я знаю эти лапы.
Это был Джори. Оборотень крался по подвальному коридору.
— Джори, подожди! — позвал я, но он даже не оглянулся.
Мы последовали за ним. Оборотень направился прямо к двери в конце коридора. Дверь, обитая металлом, была приоткрыта.
Серое тело двинулось вперед, просунув морд в расширяющуюся щель.
— Стой… — начал Холлис. Я услышал вой, который раздался, а затем застыл в воздухе на самой высокой ноте. Один раз. После этого наступила тишина.
— Она его достала, — прошептал Холлис. Я двинулся вперед.
Холлис схватил меня за руку.
— Подожди, не ходи туда.
— Но ты говоришь, что они все там. Ты хочешь, чтобы я вытащил их с тобой?
— Я знаю. Но сейчас входить туда нельзя. Только не так.
Я повернулся лицом к двери.
— Хватит говорить загадками. Я иду внутрь.
Холлис держал меня. Я уставился в небольшой зазор приоткрытой двери. Там было темно, но не так сильно для кромешной тьмы. Изнутри просачивался какой-то приглушенный свет. Свет, который не рассеивал тьму, но, казалось, был ее частью. Сильной частью.
Этот свет был фиолетовый, размытый словно сияние. Как отражение миллиона елочных украшений. Соблазнительный, манящий свет. А потом я почувствовал это. Желание войти. Я хотел увидеть этот свет. Это было похоже на луч, исходящий от огромного драгоценного камня. Я отмахнулся от рук капитана.
— Отпусти меня, — пробормотал я. — Я хочу идти дальше.
Вывернувшись из его хватки, я метнулся и открыл дверь…
Холлис сделал выпад. Его кулак попал мне в глаз. Я отшатнулся. Другой его кулак метнулся вперед. Я споткнулся, закрыв лицо руками.
— Что за черт…
Я пошатнулся, выпрямился, убрал руки. Темнота.
— Холлис, дурак — ты мне подбил оба глаза!
— Я знаю. А теперь иди!
Я ощупью пробрался за дверь. Он последовал за мной. Мы стояли в темноте. Два слепца в комнате, залитой фиолетовым светом.
— Где мы находимся?
Я ощупью двинулся вдоль стены. В комнате воцарилась тишина. Было слишком тихо.
— Джори! Трина! Где вы? — прошептал я. — Маргейт!
Ответа не было. Я споткнулся и шагнул вперед, протягивая руки, и дотронулся до чего-то холодного. Мои руки отлетели назад, но не последовало ни звука, ни движения. Я снова вытянул вперед пальцы. Они снова замерли на холодной твердой поверхности. Я пробежался по ней, чувствуя слишком знакомые очертания. Волосы. Лицо. Волосы и лицо Трины. Но жесткие и холодные… как мрамор.
— Она же каменная!
— Конечно. Они все каменные. Все.
Я двинулся дальше. Другая фигура. Я чуть не столкнулся с ней.
Это был стоящий человек. Щетинистые волосы.
— Маргейт.
Холлис вздохнул у меня за спиной.
— Вот почему мы оба должны были войти, черт возьми. Чтобы вытащить их оттуда. Они слишком тяжелые.
— Но Холлис, что это? Что это было?
— Эта штука, — ответил капитан.
Мои пальцы нащупали третью фигуру.
— Какая еще штука? — спросил я.
Мои пальцы замерли и нашли ответ. Эта поверхность тоже была холодной, но не неподвижной. Мои руки скользнули по длинной шее, а затем вверх, в ледяной клубок. Волосы. Но волосы тоже шевелились. Они были толстые, невероятно толстые и извивающиеся с тихим шорохом. Потом я услышал шипение, почувствовал, как волосы обвились вокруг моего запястья, и в бешеной спешке отдернул руку.
— Змеи! — пробормотал я.
— Назад! — крикнул Холлис. — Все дело в этой проклятой Медузе Горгоне!
Когда шипение переросло в пронзительное крещендо, я повернулся и вслепую выбежал из подвала.
Так оно и было. Должно быть, прошло больше часа, прежде чем Холлис уговорил меня вернуться с ним, чтобы вытащить их. В конце концов я согласился, и мы приступили к работе.
Они должно быть весили не меньше трехсот фунтов каждый.
Гериманкса нам пришлось тащить по полу — он оказался слишком тяжелым, чтобы поднять его. Это было все, что мы могли сделать, чтобы не разбить его. Но мы справились. Пока, наконец, не осталось только шипение. Мы заперли за собой дверь. Конечно, оно не могло ходить. Я хотел сжечь это место, но потом у меня будут неприятности. У нас с Холлисом состоялся долгий разговор.
Он больше ничего не рассказывал мне о своем путешествии. Или о картах и указаниях, которые дал ему Маргейт. Я знаю, что он нашел голову где-то недалеко от Крита, и это все. Он должен был войти в пещеру один — будучи слепым, она не могла причинить ему вреда. Только после того, как он вытащил ее, Дэйв полез в мешок, и одна из змей укусила его. Услышав это, я содрогнулся при мысли о том, как близко был к смерти.
— Бедный Дэйв, — проворчал Холлис. — Может, оно и к лучшему. У босса была для него другая работа — погоня за одной из этих сирен — вот как их называют. Потому что он был глух и ничего не слышал.
Больше он мне ничего не сказал.
— Нам надо немного поспать, — сказал мне Холлис. — Тогда мы что-нибудь придумаем.
Но утром мы так ничего и не выяснили. Я немного видел, хотя глаза у меня были опухшие и болели. Я получил еще один неприятный шок, когда посмотрел на статуи, которые мы вытащили. Обычно я восхищаюсь работой, имитирующей жизнь, но эти вещи были слишком похожи на жизнь, чтобы меня устраивать. Но Трина была прелестна. У меня сердце разрывалось, когда я смотрел на нее. А Гериманкс выглядел весьма внушительно. Одна рука Маргейта была вытянута вперед, словно для того, чтобы не упасть. Джори и мистер Симпкинс застыли на полуслове — их рты все еще были открыты.
— Что же нам теперь делать? — застонал Холлис. — Мы не можем уйти и оставить там эту Медузу в живых.
— Зачем оставлять ее в живых? — спросил я. — Мы можем убить ее.
Капитан саркастически рассмеялся.
— Это ты так думаешь, — сказал он мне. — Она не умрет.
— Но Персей убил ее.
— Кто?
— Древнегреческий герой. У него был какой-то меч…
— Он все еще жив, не так ли? Этот Персей-как-его-там, должно быть, кого-то разыгрывал.
— Никогда об этом не думал.
— Ну, тогда подумай об этом. Я знаю, что она не умрет. Потому что я сам попробовал.
— Ты это сделал?
— Конечно. После того, как она погубила Дэйва. Я всадил в нее шесть пуль.
— Ты этого не сделал!
— Держу пари, что да, черт возьми. А на обратном пути двое мальчишек наткнулись на нее в каюте. Она превратила их обоих.
После этого остальные тоже пытались прикончить ее. Повар поднес к ней нож сзади. Никакого результата, за исключением того, что она развернулась. Остальную часть экспедиции еду готовил я.
— Она бессмертная, да?
— Совершенно верно.
Я посмотрел на каменные лица вокруг меня. В них не было ответа. Но должно же быть какое-то решение. Я не мог убежать и оставить эту штуку в подвале. Рано или поздно кто-нибудь начнет расследование. А потом — статуи.
— Я снова пойду туда.
— О, нет, не надо, теперь ты видишь.
Я забыл эту маленькую деталь и уставился на свои опухшие глаза в зеркале. Тогда я понял.
— Жди меня, я нашел выход.
— Хватит с меня. Я уплываю на яхте и больше не вернусь.
— Но капитан…
Я остался один и действовал быстро. Я нашел то, что искал, и спустился вниз. Отпереть дверь в подвал было нелегко. Еще труднее было заставить себя войти внутрь. Фиолетовый свет проливал свое зловещее сияние сквозь щель замочной скважины.
Но выбора не было. Я открыл дверь и вошел. Медуза стояла у стены в центре комнаты. Я услышал шелестящий шепот ее зловещих скрученных локонов. Это меня не остановило. Я пошел вперед, держа предмет, который принес, прямо перед моим лицом. Это был щит.
— Эй! — позвал я.
Горгона не понимает по-английски, но это не имело значения.
Просто нужно было привлечь внимание.
— Эй, смотри!
Должно быть, это выглядело занятно. Потому что я услышал самый ужасный шипящий вопль, который когда-либо исходил из уст живого кошмара. Была ли это Горгона или змеи в ее волосах, я не знаю. Этот вопль поднялся, когда Горгона уставилась на то что я держал в руках, а затем наступила тишина. После этого я протянул руку и ощутил холод лица. Холодное, каменное лицо.
Это сработало. Я уронил предмет, который держал в руках. Он разлетелся вдребезги на полу. Но мне он больше не был нужен, как и меч Персея. Я убил Горгону единственным возможным способом. Я превратил ее в камень, показав ей собственное лицо в зеркале. Вот так…
Теперь у меня есть два варианта. Я могу вернуться в агентство по трудоустройству и попытаться найти другую работу. Что-то тихое и спокойное, вроде рытья канав или монтажных работ в котельной. Или могу остаться здесь и позаботиться о своих статуях. Я разбил Медузу, даже не взглянув на нее. Использовал лом. Остальные у меня наверху. У Маргейта нет родственников, так что я могу чувствовать себя как дома. Если присмотреться — Трина будет хорошо смотреться, украшая бассейн. Гериманкс вполне подойдет для украшения подножия лестницы. Я мог бы сделать галерею с Маргейтом и Симпкинсом. Что касается Джори — у меня как раз есть место для него. Думаю, что это лучшее решение, в конце концов. Конечно. Я никогда не прикоснусь ни к чему, чем занимался Маргейт.
Это мне напомнило про бутылку с джинном внутри. Может быть, я смогу избавиться и от этого. Если вы случайно встретите кого-нибудь, кто хотел бы купить настоящего джинна по дешевке, просто пошлите его к Маргейту. Вы легко узнаете этот дом.
Это тот, что с каменным волком на лужайке перед крыльцом.
— А что вы думаете об Америке? — нетерпеливо спросил Билл Стоун.
— Это превосходит мои самые смелые ожидания, — ответил пришелец.
— А ты превосходишь остальное, — пробормотал Стоун себе под нос. Тем не менее репортер торопливо записал последние слова.
Кучка его товарищей по перу сгрудилась вокруг пришельца, размахивая записными книжками и в унисон вытягивая шеи.
— Надолго вы планируете остаться?
— Я принял гостеприимство Солнечной Академии, — промурлыкал мягкий голос. — Они намерены обмениваться со мной информацией в течение значительного периода времени.
— Отлично. Скажите, а как насчет фотографий?
Это послужило сигналом к всеобщему шуму. Пентхаус Солнечной Академии заполняли размахивающие руки, камеры и лампочки-вспышки.
— Очень возможно.
— А вы пожмете руки кому-нибудь из гостей?
— Как скажете.
Билл Стоун взял инициативу в свои руки. Он повернулся лицом к другому концу комнаты пентхауса, где стояли ученые и служащие, ожидая, пока пресса выполнит волю прибывшего.
— Теперь давайте посмотрим.
Репортер оглядел лица, пересчитал бороды, присмотрелся к лысым макушкам.
— Мистер Беннет, вы, конечно, будете позировать?
Грузный молодой человек в белом лабораторном халате тяжело поднялся на ноги и улыбнулся в знак согласия. Он растолкал локтями толпу газетчиков и занял свое место рядом с пришельцем.
— Не возражаете, если мы включим в один кадр профессора Чампиона?
— Нисколько. — Беннет улыбнулся хмурому бородатому мужчине, который поспешил к нему. — Привет, Бутч.
Директор Фонда «Чампион» одарил молодого главу Солнечной Академии пристальным взглядом, в котором отразилась вся ненависть к его непримиримому сопернику. Репортер озвучил имена остальных.
— Чангара Дасс.
Индус в тюрбане низко поклонился и подошел.
— Мисс Валери.
Улыбающаяся секретарша из Академии заняла свое место с видом, который заставила нескольких фотографов пробормотать комплименты о чизкейках.
— Ладно, — сказал Стоун и повернулся к пришельцу. — А теперь, если можно, вы просто пожмете им всем руки…
— Все четыре сразу?
— Конечно.
Билл Стоун снова повернулся к фотографам, стоявшим рядом с ним, и тихо возликовал.
— Боже, какой кадр! — прошептал он. — Никогда в истории не было ничего подобного. Подумать только — четыре крупнейших ученых мира пожимают ему руки. И одновременно!
Сцена получилась впечатляющая. В центре стоял пришелец — его четыре длинные руки были вытянуты из-под двух пар лопаток, и четыре лапы по-птичьи сжимали руки ученых. Розовое мордатое лицо пришельца приветливо смотрело на эти благородные лица. Мозг Стоуна уже переполняли заголовки и передовицы.
ЧЕЛОВЕК ВСТРЕЧАЕТ НА ЛУНЕ РАЗУМ
ДОКАЗАТЕЛЬСТВО ПРИБЫТИЯ ПРИШЕЛЬЦА ИЗ КОСМОСА
ПРИБЫТИЕ НА ЗЕМЛЮ
ЛУННАЯ СЕНСАЦИЯ С УЧАСТИЕМ УЧЕНЫХ
Да ведь это существо почти человек! Правда, он не выглядит как человек. Человекоподобное тело, да — но с четырьмя руками.
А лицо представляло собой в основном нос; масса розоватой плоти с прорезью рта и двумя выпученными голубыми глазами.
Несмотря на это, его голос имел человеческий тон и тембр, он говорил по-английски и, конечно, прибыл на Землю. Это, а также удивительный космический корабль, на котором он прибыл, несомненно, указывало на уровень развития, равный человеческому.
Стоун все еще пребывал в задумчивости, когда вспыхнули фотовспышки. Он уже был готов возобновить беседу, когда толстое тело Стивена Беннета преградило ему путь. Молодой Беннет поднял руки и заговорил:
— Джентльмены, пожалуйста, потише. Я чувствую, что наш уважаемый гость уже достаточно взволнован. Он будет рад снова встретиться с прессой завтра. Сейчас я должен настоять на том, чтобы ему была предоставлена возможность пообщаться с нашими гостями. Однако, если хотите, я сделаю заявление для газет.
В большом зале воцарилась тишина, когда Стивен Беннет, директор Солнечной Академии, повернулся к аудитории.
— Жаль, что сегодня здесь нет моего отца, — тихо сказал Беннет.
— Это был бы величайший триумф в его жизни. Вы все знаете историю Эйвери Беннета. Солнечная Академия — его детище. Он был великим ученым и пионером, величайшим первооткрывателем. Теперь мы это знаем. И все же сорок лет назад его считали сумасшедшим. Мир посчитал, что он обманом заставил своих финансовых спонсоров создать эту гигантскую лабораторию, что его планы полета на Луну были фантастическими, невозможными. Когда он объявил о завершении своих лунных исследований и строительстве корабля для первого путешествия, над ним посмеялись.
Когда он объявил, что берет с собой группу исследователей, чуть не началось судебное расследование. Наконец, когда моя мать объявила, что присоединится к нему, общественное возмущение достигло своего пика.
«Безумный Ной» — так они называли моего отца. Вы все знаете историю о том, как он в тайне отправился в полет. Вы знаете, как над ним насмехалась пресса, когда он не вернулся.
Поверил только Чангара Дасс. Он был другом моего отца и боролся за то, чтобы сохранить Солнечную Академию. Он ждал сообщения, заранее подготовленных сигналов, которые так и не пришли.
По прошествии шести лет… но вы же знаете эту историю.
Вернулся корабль — без моего отца, без команды. Корабль упал в Джерси. Корабль, на котором родился я, на пути с Луны на Землю.
Здесь Беннет бросил злобный взгляд на бородатого профессора Чампиона.
— Да, я родился там, в космосе, когда мой отец запер мою мать в отсеках и запустил программу обратного полета на Землю. Мы так и не смогли узнать, что с ним произошло. Какие опасности заставили его запереть маму и отправить ее обратно в безопасности на Землю? Эти вопросы оставались без ответа на протяжении многих лет. Вам также известно, что моя мать умерла при моем рождении. Именно Чангара Дасс забрал меня с того космического корабля, и воспитал в традициях Солнечной Академии.
Тридцать с лишним лет мы ждали — ждали, пока так называемые ученые глумились и насмехались над этой историей.
Для них это было слишком фантастично чтобы поверить. Они утверждали, что все было обманом: мой отец никогда не достигал Луны, где-то спрятался и отправил корабль назад, чтобы сфабриковать историю полета. Тридцать с лишним лет мы терпели эти инсинуации, терпели злобную клевету таких людей, как профессор Чампион.
Беннет откашлялся.
— Мы думали, что секреты моего отца умерли вместе с ним. У нас не было доступа к его планам строительства нового судна. Он не прислал ни карт, ни журналов, ни каких-либо доказательств или записей о своих открытиях. Мы не могли ответить нашим критикам. Нам оставалось только ждать. Все эти годы я верил в своего отца, как и Чангара Дасс. Мы знали, что рано или поздно появятся доказательства.
Не буду скрывать этот факт, время было нелегкое. Пресса насмехалась даже над моей собственной жизнью, меня называли «лунным тельцом». Надо мной смеялись за то, что я получил образование в уединении Солнечной Академии. Смеялись над моей привычкой прятаться от мира, продолжая астрономические и астрофизические исследования.
Теперь настала моя очередь смеяться. Три дня назад, когда космический корабль приземлился на севере штата, мир впервые узнал, что тайны моего отца не умерли вместе с ним, что на Луне есть жизнь — как он всегда утверждал. И эта жизнь обладала разумом, училась у него, работала с ним и создала свое собственное неоспоримое доказательство его правоты. Потому что, когда космический корабль приземлился, мы нашли внутри… нашего гостя.
И сегодня он здесь, чтобы рассказать эту историю миру. И мир уже без насмешек ждет, чтобы услышать его. Мне нет нужды удивлять вас важностью момента. Для всего мира это означает начало новой эры в научных достижениях. Для меня это значит немного больше.
Голос Беннета смягчился.
— Это значит, что я наконец узнаю историю бегства моего отца — его жизни и последних дней. Это означает, что имя Беннета восстанет из праха, чтобы сиять подобно звездам.
В толпе послышался возбужденный ропот.
— Сегодня вы — великие научные имена нашей планеты — собрались здесь, чтобы встретиться с пришельцем из другого мира.
Лила Валери встала перед ученым и с улыбкой пожала ему руку.
— Стивен, дорогой, ты слишком много говоришь. Давайте продолжим прием.
— Наверное, ты права, — махнул рукой Беннет. — Вы найдете напитки в конце комнаты. Давайте продолжим неофициальное общение и знакомство?
Ропот толпы усилился до разговоров в голос. Беннет, Чангара Дасс и Лила Валери двинулись к мясистому розовому телу лунного гостя. Хмурый профессор Чампион уже о чем-то говорил, его брови цинично покачивались. Розовая морда посетителя вспыхнула, когда приблизился Беннет.
— Я должен немедленно увидеться с вами. У меня для вас срочное сообщение. Вы должны вернуться со мной.
— Как же так? — ахнул Беннет.
— Я не могу больше медлить. Я думал ублажить вас, посетив этот… прием, как вы его называете — а потом уйти. Я вижу, у вас другие планы, поэтому должен немедленно поговорить с вами.
— Звучит интересно. Профессор Чампион пристально вгляделся в его мясистое лицо.
Беннет побледнел.
— Возможно, если это так срочно, нам лучше на минутку выйти в другую комнату. Дасс, ты пойдешь со мной. И ты, Лила.
— Но вы же не станете исключать коллегу-ученого из этих откровений? — тон Чампиона звучал насмешливо. Беннет посмотрел на него долгим взглядом.
— Пойдем, если хотите, — пригласил он.
Они осторожно отступили к двери соседней комнаты. Лунный гость зашаркал вперед, нелепо размахивая розоватыми руками.
— Весь этот шум… это волнение… от него мне холодно, Стивен.
Беннет закусил губу.
— Конечно. Я совсем забыл. Могу я предложить вам коктейль?
— Коктейль?
— В нем содержится алкоголь. Это согревает кровь.
— Но это же холодный напиток, — вмешалась Лила.
— Да — так оно и есть. Лучше приготовь какао. Ты приготовишь что-нибудь, Дасс?
Старый индус кивнул.
— Возьми чашку и поторопись.
Ученый в тюрбане поспешно удалился. Они стояли одни в прихожей.
— А теперь…
— Выкладывайте, дружище.
Четырехрукий лунный гость обернулся, как и его товарищи.
— Как вы сюда прокрались? — Беннет сердито обратился к Биллу Стоуну. Молодой репортер посмотрел на него с обезоруживающей улыбкой.
— Это моя работа, охотиться за новостями. И что-то мне подсказывает, что в этой комнате их полно.
— Я должен попросить вас немедленно уйти. Это личное дело.
— Пожалуйста, — задрожал лунатик, и в его странном, высоком голосе отразилась истерика. — Все это волнение… мне становится так холодно… так холодно…
Длинные руки затряслись. Гладкая, лишенная пор плоть была натянута, и розовый отлив кожи потускнел.
— Где же Дасс с этим какао?
Беннет направился к двери и исчез. Через минуту вошел Дасс с дымящейся чашкой. Беннет последовал за ним и поспешно схватил ее.
— Вот ты где.
— Погодите, вы все прольете. Позвольте мне.
Презрительно усмехнувшись возбуждению Беннета, Чампион схватил какао и предложил его гостю. Одна из четырех рук протянулась к чашке словно щупальце осьминога. Похожая на клешню рука сомкнулась вокруг чашки, и существо с Луны поднесло ее к губам, осушая горячее содержимое. Легкий вздох удовлетворения вырвался из мясистого розового горла. Затем последовал еще один вздох, с иной, противоположной эмоцией.
Одновременно поднялись четыре руки. Четыре лапы вцепились в судорожно вздрагивающую шею. Высокое тело задрожало от внезапного отвращения.
— Что случилось?
Лила Валери шагнула вперед, чтобы встать лицом к лицу с дрожащим лунатиком, но для расспросов было уже слишком поздно. С пронзительным криком лунный гость упал и скорчился на ковре. Пока остальные смотрели, розоватая плоть медленно поблекла до мертвенного цвета, а затем стала серебристой, как иней. Не прошло и минуты, как существо на полу замерло.
Наступила тишина.
— Он мертв!
Чангара Дасс пощупал пульс, которого больше не было.
— Мертвый и холодный. — Чампион с содроганием отдернул руку от шеи. — Холодный, как лед.
— О! — Лила Валери закрыла глаза руками. Потому что белое тело окончательно обрело серебристый оттенок и сияло, как Луна, его родина.
Все уставились на тело. Все, кроме Билла Стоуна, репортера. В три шага он добрался до двери.
— Вот мой сюжет, — выдохнул он. — Что за история! «УБИТ ПРИШЕЛЕЦ С ЛУНЫ!»
Тем, кто остановил Стоуна, оказалась Лилу Валери. Тот факт, что репортер позволил себя убедить, был данью ее красноречию — или, возможно, ее карим глазам.
— Неужели вы не понимаете? — умоляла девушка. — Этот скандал разрушит Солнечную Академию. Мы не можем позволить общественности узнать об этом.
— Все равно надо сообщить в полицию, — возразил Стоун.
— Но почему? Вы уверены, что это убийство? Это может быть шок — истощение — что угодно. Вы не можете напечатать такую историю, пока у вас нет доказательств.
— Но…
Вмешался Чампион.
— Думаю, она права. Позвольте мне выйти и отпустить гостей. Я скажу, что наш пришелец нуждается в отдыхе. А потом, когда мы останемся одни, я позабочусь, чтобы вы получили свой сюжет. Я и сам заинтересован в том, чтобы докопаться до сути этого дела. С разрешения Беннета я возьму кружку и проанализирую ее на наличие яда. Вы получите свою историю, я обещаю вам, и скоро.
Чампион бросил злобный взгляд на Стивена Беннета, который пожал плечами.
— Хорошо, — пробормотал он. — Вас это устраивает, Стоун?
Репортер ответил, глядя на Лилу Валери:
— Думаю, стоит подождать.
Чампион вышел. Через несколько минут он вернулся.
— Они уходят, — объявил он. — А теперь, если позволите, я воспользуюсь вашими превосходными лабораториями, мистер Беннет. Может быть, Чангара Дасс сопроводит меня, чтобы проверить мой отчет?
Дасс молча поднялся. Его смуглая рука сомкнулась вокруг чашки и подняла ее с пола. Несколько капель коричневатой жидкости все еще оставались на дне. Двое ученых ушли. Стоун, Лила и Стивен Беннет остались. Именно Стоун натянул покрывало на безмолвное серебряное тело существа на полу.
Беннет и девушка забились в угол. Полный молодой человек дрожал, раскачиваясь взад и вперед с опущенной головой.
— Не надо… Стивен, — прошептала Лила.
— Ничего не могу поделать, — вздохнул Беннет. — Неужели не понятно, что это значит? Здесь, в момент триумфа, было отнято все, ради чего я работал и жил. Обеление наших с отцом имен.
Исследования и знания, которые могли бы быть нашими. Теперь ничего нет. Потому что лунатик умер прежде, чем смог что-то сказать!
— Ты думаешь, его… убили? — прошептала Лила.
— Даже не знаю. Не могу думать. Дасс принес какао, и Чампион отдал его пришельцу. Если в нем был яд, то мы единственные подозреваемые. И ни у кого из нас нет мотива.
— Возможно, и нет, — вслух подумал Стоун. — Однако профессор Чампион — ваш соперник, в конце концов. Он был главным критиком вас и вашего отца, и является главой Фонда «Чампиона».
Беннет взял себя в руки. Его пухлое лицо возмущенно сморщилось.
— Профессор Чампион, каковы бы ни были его научные взгляды, человек бесспорно честный. Конечно, он никогда не поступит настолько безрассудно, чтобы подвергать опасности свою репутацию столь неуклюжим трюком.
— А этот Чангара Дасс?
— Чангара Дасс — мой друг, и друг моего отца. Сегодняшний успех значил для него не меньше, чем для меня.
Лила Валери встала и повернулась к репортеру.
— Я думаю, что ваша догадка ошибочна. У нашего лунного гостя был озноб. Вы слышали, как он жаловался на холод, не так ли?
Мы ничего не знаем о физиологии этих существ. Вероятно, с ним случился приступ, когда он выпил какао. Я готова поспорить, что Дасс и Чампион не найдут никаких следов яда в напитке.
— Вы правы, — раздался голос Чампиона, когда он вошел в комнату в сопровождении индуса. Ученый повернулся к Стивену Беннету.
— Мы ничего не нашли. Абсолютно ничего, — добавил индус. Его голова в тюрбане медленно кивнула, когда он склонился над покрытым тканью телом на полу. — Поэтому немедленно приступим к вскрытию.
— Подождите минутку. — Беннет вскочил на ноги.
— Что?
— Вы считаете, это действительно… необходимо?
— Если вы этого не сделаете, это сделает коронер.
— Но у нас нет законов в отношении лунных жителей.
— Стивен Беннет, — голос индуса прозвучал мягко и серьезно. — Я знаю вас всю вашу жизнь. Разве я не заменил вам родителей?
— Да, Чангара Дасс.
— Разве мы не работали вместе, не планировали этот день?
Разве не мечтали о наследии мудрости, которое могло бы стать нашим?
— Это так.
Глаза Дасса сверкнули.
— Сегодня мы столкнулись с неудачей. Смерть заглушила голос, который мог бы рассказать нам все, что мы хотели узнать. Но с помощью вскрытия мы, возможно, сможем обмануть смерть.
— Как же?
— Мы можем изучить физиологию нашего пришельца.
Строение, анатомию. Даже если мы не найдем следов яда, есть вещи, которые мы хотим узнать, вы и я. Разве это не правда?
Беннет закусил губу.
— Да, вы правы. Тогда давайте, действуйте, но не говорите об этом. Мне не нравится, когда это обсуждают. Не могу этого вынести.
Голос Беннета возвысился, надломился. Руки Лилы Валери легли на его ссутулившиеся плечи. Дасс молча наклонился и поднял обмякшее, холодное тело лунного жителя. Болтающиеся серебряные руки свисали из складок ткани, когда он выносил труп из комнаты. Лила повернулась к Стивену Беннету.
— Ложись и постарайся отдохнуть, — предложила она. — Это займет по меньшей мере час или около того. Мы выйдем через коридор.
Чампион откашлялся.
— С таким же успехом можно остаться здесь и довести дело до конца, — решил он. — Но я не собираюсь сидеть сложа руки. Я голоден. В соседней комнате есть стол, полный еды, и вы найдете меня там.
В конце концов именно Билл Стоун последовал за Лилой Валери по полутемному коридору в кабинет. Он сидел на столе, болтая ногами, его голубые глаза откровенно оценивали девушку с восхищенной усмешкой.
— Похоже, вы здесь единственный кто не потерял оптимизма, — пробормотала девушка. — Это место похоже на…
— Морг, — закончил за нее Стоун. — Так оно и есть, с расчлененными телами и всем прочим.
— Пожалуйста, давайте не будем об этом говорить, — прошептала Лила. — Я беспокоюсь.
— О Беннете?
— Да. Он так расстроен из-за этого.
— Он проспится и забудет об этом, — улыбнулся Стоун. — Ты, должно быть, очень любишь его — заботишься и все такое.
Материнский инстинкт?
— Мы помолвлены, — тихо сказала она.
— О, понимаю.
— Стивен — блестящий человек. Но за ним всегда нужно присматривать. Чангара Дасс для него как нянька. Ублажает его, потому что как видите он не похож на других.
— Нет, я не совсем понимаю.
— Ну, вы же слышали, что он сказал сегодня о своем отце — Эйвери Беннете, который основал Солнечную Академию и совершил лунное путешествие. Какова была судьба его мамы, и как родился Стивен, прямо в космосе на обратном пути. Стивен никогда не забывал своего наследия. Всегда помнил, что он… вообще-то чужой. Иногда я думаю, что в глубине души он действительно чужд этому миру. Знаете, что он никогда не покидал эту Академию с тех пор, как прибыл сюда?
— Неужели?
— Его воспитывал Чангара Дасс. У него был частный репетитор.
Он живет здесь в своих апартаментах, отказывается выходить на улицу. Его детство едва ли было нормальным. Всю свою жизнь он ненавидел мир за то, что тот сделал с его отцом. Он избегает людей. Стивен работал и ждал того дня, когда появятся доказательства открытия его отца. Он поклялся себе, что до тех пор не выйдет во внешний мир.
— Ты хочешь сказать, что он даже не выходит из здания освежиться? — недоверчиво спросил Стоун.
— Нет. Даже портные приходят сюда снимать с него мерки. Он отшельник. Или был им, пока не встретился со мной. Я пыталась отучить его от этих странностей. Думаю, что мне это отчасти удалось. Но даже при том, что мы помолвлены, я иногда чувствую, как он обижается на меня. Временами его одолевают меланхолические настроения, и я не понимаю причину. Но почему я вам это рассказываю?
— Это было очень интересно, — запротестовал Стоун. — Очень. Но как насчет посадки этого космического корабля и нашего покойного лунного друга? Что же Беннет ожидал узнать из всего этого?
— Точно не знаю. Когда три дня назад приземлился корабль, он и Чангара Дасс были так же удивлены, как и весь остальной мир.
Когда они нашли это существо внутри, и оно сразу же попросило отвезти его в Солнечную Академию, Стивен понял, что это напрямую связано с его отцом. Он сказал мне, что это означает полное оправдание всего, что он утверждал. Что его отец открыл жизнь на Луне, что он, вероятно, прожил там достаточно долго — достаточно, чтобы установить связь и обменяться знаниями с лунными жителями.
Естественно, все это были догадки. Стивен надеялся, что лунный житель владеет полной информацией — расскажет ему о жизни и судьбе Эйвери Беннета и обменяется другими сведениями. Лунный житель попросил, чтобы его доставили сюда, в Солнечную Академию, и отказался сообщить что-либо кому-либо еще.
— Другими словами, он специально отправился в это путешествие, чтобы увидеть Беннета?
— Да.
Стоун поджал губы.
— Мисс Валери… Лила… ты помнишь, что сказал лунный житель, когда мы вошли в комнату? О каком-то сообщении для Стивена, о том, что он хочет, чтобы он вернулся?
— Вот именно.
— Он хотел, чтобы Стивен Беннет вернулся на Луну вместе с ним?
— Даже не знаю. Он сказал что-то вроде этого, не так ли?
— Интересно, почему?
— Возможно, у него были новости об отце.
— Возможно. — Билл Стоун на мгновение отбросил эту мысль. Он встал и вытер лоб. — Фу! Не понимаю, как он замерз насмерть.
Здесь так жарко, что яйца можно сварить.
— Здесь, в Солнечной Академии, достаточно тепло. Чангара Дасс проявляет фанатизм в вопросе кондиционирования воздуха — следит за тем, чтобы температура всегда была выше восьмидесяти градусов, и ничто не может его переубедить.
— Интересно, добился ли старый свами каких-нибудь успехов?
— Прогресса?
— Да… я имею в виду на вскрытии.
Ответ пришел в виде внезапного звонка настольного телефона. Стоун поднял трубку.
— Мистер Стоун? — это был торопливый шепот Дасса.
— Да.
— Мистер Стоун, я хотел бы чтобы вы прошли по коридору в операционную. Это в дальнем конце, справа.
— Но почему? Что-то случилось?
— Я думаю, мистер Стоун, что у меня есть для вас новости.
Очень поразительные новости.
— Сейчас подойду.
Репортер щелкнул трубкой.
— Лила, оставайся здесь. Я иду в морг, то есть в операционную.
— И оставите меня здесь совсем одну? Ни за что на свете!
Девушка присоединилась к нему. Вместе они двинулись по черному коридору пустой Академии. Выйдя на улицу, Лила дала понять, что сожалеет о своем решении сопровождать его: девушка вздрогнула от тени, и ее рука невольно сжала запястье Стоуна.
— Мне страшно, — пробормотала она.
— От чего же? Здесь нет никого, кроме нас.
— Ничего не могу с собой поделать. У меня такое чувство, что что-то не так.
— Забудьте, Дасс ждет нас. Сюда.
Билл Стоун толкнул дверь в операционную. Они вошли. Лила закричала. Чангара Дасс уже ждал их, но отныне этот индус в тюрбане обречен ждать вечно. Он наклонился над ужасным розоватым телом лунного жителя, и его выпученные глаза застыли в неподвижном взгляде на труп. Его смуглая кожа сильно побледнела, за исключением одного пятна на шее. Это пятно на шее Чангара Дасса было длинным, розоватым, повторяющим контур руки. Руки, которая схватила индуса за горло и задушила его до смерти.
Они нашли Беннета на диване в конце коридора. Через мгновение Чампион отбросил свой бутерброд, и все четверо вернулись в операционную, изо всех сил стараясь не смотреть на смерть, которая, казалось, пряталась в тени.
— Рука, — прошептал Чампион.
— Взгляните на отпечатки. Ни одна человеческая рука не смогла бы оставить такой след.
— Это его, — пробормотал Беннет. — Его. — Он приблизился к розоватому телу, лежащему на столе. — Посмотрите на эти лапы.
Они это сделали.
— Но он мертв, — ответил Стоун. — Мертвец не может встать и убить.
— Мертвецы не могут встать, — простонал Беннет. — Но он не был человеком. Он был существом из другого мира, с другой планеты.
Кто знает, какие ужасные биологические законы движут подобными существами?
— У тебя истерика, Беннет, — нахмурился профессор Чампион. — Смотрите. — Его руки потянулись к подмышкам существа. — Эти сухожилия были перерезаны скальпелем. Существо, даже ожившее, не могло поднять руки, не говоря уже о том, чтобы задушить человека.
— Но это так, — прошептал Беннет. — Или что-то случилось.
Возможно, это был призрак…
— Не дури! — возразил Чампион. — Давайте разберемся с этим делом. Дасс позвонил Стоуну. Менее чем через две минуты прибыли Стоун и мисс Валери, и нашли Дасса мертвым.
— Мертвым. — Беннет не мог себя контролировать. — Дасс мертв.
Он что-то выяснил и собирался рассказать. И вот, умер. Луна хорошо хранит свои тайны. Это судьба, говорю вам! Мы не должны были знать такие вещи — вот что мы получаем за вмешательство! Давайте сожжем тела, убирайтесь отсюда!
— Стивен.
— Прости меня, дорогая. Но это уже слишком.
— Я понимаю. Давайте вернемся в офис.
— Идите, — распорядился Чампион. — Я позвоню в полицию.
— Полиция?
— Конечно. Теперь нет сомнений, что произошло по крайней мере одно убийство.
— Профессор прав, — согласился Билл Стоун. — И я позвоню в офис с этим сюжетом.
Беннет пожал плечами.
— Наверное, — сказал он бесцветным голосом. — Это единственно возможное решение.
Вместе с Лилой он вышел из комнаты. Чампион последовал за ним.
— Идете, Стоун? — позвал он.
— Я останусь здесь на минутку и осмотрюсь. Хочу запомнить все детали. Как только копы доберутся сюда, у нас, репортеров, не останется ни единого шанса.
— Очень хорошо. Я вернусь в приемную и позвоню оттуда.
Чампион ушел. Билл Стоун уставился на полуразложившийся труп лунного существа. Он еще раз взглянул на ужасные отпечатки на горле мертвого индуса. Он ощупал скальпели и инструменты на соседнем столе, потом заметил пустую чашку из-под какао и частично заполненные реторты рядом с ней. Он пробежал глазами по шкафу с фармакопеей.
Внезапно его глаза остановились на ярлыке. Он с любопытством открыл металлическую банку. Затем снова уставился на мертвого лунного жителя. Решительно пожав плечами, взял со стола пустой стакан и вылил в него содержимое банки. Затем накрыл стакан носовым платком, быстро вышел из комнаты и направился по коридору. Теперь там было совершенно темно и тихо, как в могиле. Царило молчание, подобное смерти, которая подкрадывалась в ночи. А потом — явилась.
Когда он приблизился к закрытой двери кабинета, тишину нарушил резкий гул голосов. Стоун остановился снаружи. Внутри звучали голоса Беннета и Лилы.
— Но разве ты не видишь? — это был голос Беннета. — Я не могу этого вынести, Лила. Это уничтожит меня и разрушит Академию.
Огласка, расследование, подозрения. И в конце концов, они никогда ничего не добьются. Они не могут вернуть Дасса или лунного жителя. Они никогда не смогут рассказать историю, которая восстановит честное имя моего отца.
— Но твоя идея — безумие.
— Но почему? Какой еще возможен путь спасения? Космический корабль ждет. Все готово. У меня нет ни карт, ни инструментов, но сама система управления должна быть легка в освоении. Мы можем забрать его и уйти сейчас, пока не приехала полиция.
Полетим со мной, Лила.
— На Луну? Нет, Стивен, я не могу.
— Лила, неужели ты не понимаешь? Я хочу знать, выяснить все сам. Я мог бы отправиться туда и доказать, что мой отец был прав — и вернуться с развернутой, подробной историей. Мы могли бы сделать это вместе, ты и я. Кто знает, что мы можем там найти?
Эйвери Беннет мог бы построить себе империю. Мы могли бы править этой империей, Лила, ты и я, его сын. У меня есть наследие моего рождения. О, я знаю, это звучит как безумие, но это единственный шанс, единственный шанс.
— Ошибаешься.
Билл Стоун тихо вошел и остановился в дверях. Беннет обернулся, всплеснув пухлыми руками, его лицо пылало от волнения.
— Стоун!
— Я думаю, что смогу помочь, — ответил репортер. — Не стоит беспокоиться из-за этого лунного путешествия. По крайней мере, я думаю, что знаю, как был убит наш лунный житель.
— Ядом?
— Нет. — Стоун улыбнулся. — Он был буквально заморожен до смерти. Это то, что Дасс, должно быть, обнаружил во время вскрытия. Вот почему он позвонил мне. И я думаю, что понял причину.
Репортер повернулся к девушке.
— Лила, позови профессора Чампиона. Он захочет это услышать.
Девушка кивнула и вышла из комнаты. Когда дверь закрылась, Беннет покачал головой.
— Я все еще не понимаю.
— Все очень просто. — Стоун протянул стакан, прикрытый носовым платком. — Все сделала вот эта штука.
Беннет взял стакан. Его глаза встретились со взглядом Стоуна.
— А как же Чангара Дасс? Кто его убил?
— Это загадка, не так ли? Возможно, мы сможем решить ее, когда вернутся остальные.
Внезапно Беннет вздрогнул.
— Стоун, возьмите это. Слишком холодное, чтобы его держать.
Стоун взял стакан.
— Ты не собираешься заглянуть внутрь? — спросил он. — Холодно или нет, но я думаю, тебе будет интересно, что в нем. Если только, — пробормотал он, — если только ты уже не знаешь.
— Что вы имеете в виду?
— Я имею в виду, что это ты убил лунного жителя.
Стивен Беннет рассмеялся. Затем сделал очень любопытную вещь. Его руки теребили белую куртку, а Стоун внимательно наблюдал за ним. Из-за слишком близкого расстояния он не увидел, как ноги Беннета скользнули вперед. Вдруг Стивен Беннет прыгнул. Его кулаки врезались в лицо репортера. Стоун отпрянул назад, размахивая руками, когда ударился о массивное тело своего противника. Удары Беннета прошлись по его лбу.
Кулак врезался в глаз. Стоун парировал новый удар, стараясь не подпустить к себе эти руки.
Беннет продолжал наносить удары. И тут Стоун почувствовал холодный ужас. Ибо когда кулаки Беннета ударили его по лицу, еще руки тут же сомкнулись вокруг его шеи!
Этого не могло быть — но произошло! Сквозь красную дымку Стоун видел, как кулаки молотили по нему, и в то же время почувствовал, как пальцы сжались у него на горле. Сильные пальцы, вырывавшие из него жизнь! Билл Стоун посмотрел вниз и увидел их — то, что душило и царапало его шею.
Из расстегнутой куртки Беннета тянулись две розовые руки — две лишние руки, заканчивающиеся птичьими лапами. Такими же, как и у лунного жителя! Затем все застила красная дымка. У Стоуна закружилась голова. В отчаянии он парировал удары человеческих кулаков, и все это время невидимые руки из-под пиджака Беннета сжимали его шею. Стоун опустился на колени.
Огромные выпученные глаза Беннета горели маниакальной силой, когда он атаковал жертву. Высокий хриплый смешок вырвался из его жилистой розоватой шеи. Стоун вслепую полез в карман. Беннет наклонил его назад.
Холодные когти вонзились очень глубоко. Через мгновение все будет кончено. В одно мгновение — последним отчаянным рывком — пальцы Стоуна сомкнулись на стекле и сорвали платок.
Одна рука поднялась к шее Беннета. Он опрокинул стакан, и содержимое вылилось наружу.
Беннет закричал. Две розоватые руки упали, вцепились в руку Стоуна и в стакан, плотно прижатый к шее Беннета. Стоун поднялся, прижав стакан шее противника. Пальцы Беннета сжали воздух. Его человеческие кулаки тоже опали. От розоватой шеи, которая медленно белела, исходило булькание. С лица Беннета сошла краска. Стекло вонзилось еще глубже. А потом Стивен Беннет упал, словно серебряный призрак. Через мгновение громоздкое тело неподвижно застыло на полу. Два ужасных отростка обмякли, когти вытянулись вверх в последнем жесте мольбы.
— Билл!
Лила стояла рядом со Стоуном, и Чампион рядом с ней.
— Я должен был это сделать, — выдохнул репортер. — Мне пришлось.
— Эти руки… — прошептала девушка. — Посмотри на эти руки.
— Неудивительно, что он всегда носил этот тяжелый пиджак, — прошептал Стоун. — Посмотри на ремни — они пристегивались у него по бокам. Неудивительно, что он никогда не выходил из дома; у него был специальный портной.
— Что это значит?
— Это значит, что мать Стивена Беннета не была человеком, — ответил Стоун. — Это была его тайна, и тайна его отца. Чангара Дасс, должно быть, знал и защищал Беннета все эти годы. В жилах Стивена Беннета текла лунная кровь. Лунный гость прибыл с особой миссией. Он хотел, чтобы Беннет оставил землю и вернулся на Луну, Беннет предпочитал славу, которая была бы его, если бы он остался здесь, на Земле как человек.
Лунный гость собирался настоять, и Беннет боялся, что он раскроет тайну, если это будет необходимо, чтобы заставить его вернуться.
Значит, Беннет убил его. Чангара Дасс узнал, как он это сделал во время вскрытия, и позвонил мне. Беннет, должно быть, подслушивал и пришел в операционную раньше меня. Используя свои лунные лапы, он задушил Дасса.
Тогда он хотел сбежать на космическом корабле, зная, что его обнаружат, если полиция проведет осмотр. Он умолял Лилу сопровождать его, когда я вошел и объявил, что раскрыл причину смерти лунного гостя. Поэтому он и меня пытался убить.
— Но как он это сделал? — спросил Чампион. — Это все еще загадка. — Он нахмурился. — Я уверен, что никакого яда не было.
— Конечно, в этом не было необходимости. Беннет, в жилах которого текла лунная кровь, знал слабость лунных существ.
Знал, что они не могут выдержать холод. У него же здесь всегда было жарко, как в духовке, помните?
Итак, он подсыпал что-то в какао, что немедленно охладило организм лунного гостя, парализовало его кровоток внезапным холодом. Что-то, что не проявится в анализе; что-то, чего мы никогда не ожидали бы найти в дымящемся какао.
— Что это было?
— Ничего, кроме простого, сухого льда, — усмехнулся Стоун. — Конечно, он дымился в чашке и не оставлял следов. Я нашел банку со льдом в операционной, и принес сюда полный стакан.
Когда Беннет напал на меня, я прижал эту штуку к его горлу.
Остальное вы знаете.
В маленькой комнате воцарилось долгое молчание. Рука Лилы легла на плечи Билла, когда они уставились на уродливое тело на полу.
— Он хотел, чтобы я отправилась с ним на Луну, — прошептала она. — Я рада, что отказалась.
— Возможно, он не прижился бы у существ, живущих за пределами Земли, — задумчиво произнес Чампион.
— Пошли отсюда, — только и сказал Билл Стоун.
Они направились к двери. Стоун выключил свет.
— Смотри! — прошептала Лила. Сквозь высокие окна в комнату проникал серебристый лунный свет. Он двигался по полу и окутывал гротескное, скрюченное тело зловещим сиянием. Но в его лучах лицо Стивена Беннета сияло мирным светом.
— Может быть, он уже отправился туда. Назад, в места, которым принадлежит его дух.
— Возможно, — кивнул Стоун. — Но в данный момент мой дух принадлежит чему-то другому. Чему-нибудь, где есть электрический свет и немного приземленных развлечений.
Хочешь присоединиться ко мне?
— Конечно.
— У меня тоже найдется несколько напитков.
Лила улыбнулась.
— Со мной все в порядке, — пробормотала она. — Но, Билл, если ты выпьешь, обещай мне одну вещь.
— Что?
— Не клади туда лед.
Они закрыли за собой дверь. В маленькой комнате серебристый свет продолжал литься на мертвое лицо человека с Луны.
Я сидел в таверне Тощего Томми, и, может быть, для меня это было чересчур[51]. Это вполне возможно, ведь я слышал болтовню клиентов о том, что даже один глоток виски Тощего Томми — это слишком много. Но я их сделал пять или шесть подряд, поэтому вышел в минус примерно на уровень государственного долга. Вот так я и разговорился с теми двумя незнакомцами. Они сидели в другом конце бара, занимаясь своими делами — похоже, импортом спиртного, если судить по тому, как крутили бутылку.
Каждый из них умудрился влить себе в глотку примерно пинту виски, пока я смотрел. И они даже не наливали свои напитки в стаканы.
Я не из тех людей, которые вмешиваются в дела других.
Особенно в таком месте, как это, где небезопасно пожимать руки незнакомцам, если у вас нет на пальцах страховки в виде утяжеления.
Поэтому, проглотив свой шестой антифриз, я соскользнул с табурета и отправился домой. Я не собирался разговаривать с этими придурками, но один из них обернулся и что-то пробормотал мне.
— Прошу прощения, — говорит он очень вежливо. — Но у тебя в плевательнице нога застряла.
Если и есть что-то, к чему я питаю слабость, так это вежливость. Кроме того, когда я смотрю вниз, то вижу, что действительно засунул левую ногу в одну из чашек для пальцев Тощего Томми.
— Спасибо за информацию, — говорю я незнакомцу. — Я ничего не заметил, потому что после того, как выпил здешнюю бурду, хотел немного пошалить.
— Это отвратительно, не так ли? — говорит первый незнакомец. — Не хочешь пропустить еще рюмашку?
Ну кто же может отказаться от такого вежливого приглашения? Я снова сажусь и ухитряюсь вытащить своего Тома Маккана из сигарного пруда, и двое незнакомцев наливают мне рюмку, и прежде чем вы успеваете сказать «Джек Робинсон», я уже в дым. Вот так и получается, что я разболтался. Потому что первый незнакомец — высокий, худой парень в очках — говорит:
— Мы — пара коммивояжеров. Вот, застряли здесь. Разве это не печально?
И второй незнакомец — толстый, пожилой парень с лысой головой — говорит:
— Мы переживаем вторую юность, продавая журналы колледжам. Сегодня вечером наша машина сломалась, и вот мы застряли в краю, где ничего не происходит с тех пор, как в последний раз пролетела комета Галлея.
Очевидно, он имеет в виду какое-то странствующее бурлеск-шоу, но я просто достаточно не сообразил.
Видите ли, мне нравится здесь, в деревне, с тех пор, как я отошел от дел и прикупил себе птицеферму. Кроме того, в последнее время на моем кудахчущем ранчо далеко не все спокойно. На самом деле, то, что происходит со мной в последнее время, настолько странно, что я никогда не упоминаю об этом, но теперь я слишком слаб, чтобы удержаться от соблазна.
— Здесь никогда ничего не происходит? — говорю я лысому парню. — Послушай, я могу рассказать тебе истории, от которых у тебя волосы встанут дыбом — если купишь парик.
— Например? — спрашивает первый парень.
— Может, я и выгляжу как фермер, но кукурузы тебе не дам, — говорю я.
— Ну же? — настаивает он.
— Ты мне не поверишь, — говорю я.
— Скажи мне, и я поверю, — требует первый парень. — Расскажи мне хотя бы об одной переделке, которая когда-либо случалась с тобой здесь.
— Ну, примерно неделю назад я проезжал по дороге и встретил рыцаря, — начинаю я.
— Что-о?
— Рыцаря при дворе короля Артура.
— Ты нюхаешь порошок или колешься? — спрашивает лысый парень. А высокий насмешливо шепчет:
— Заправь смирительную рубашку в штаны.
— Говорил же вам, вы мне не поверите, — напоминаю я им.
— Продолжай. Это интересно.
— Ну, я встретился с этим рыцарем. Его зовут сэр Паллагин.
— Он назвал свое имя?
— А почему бы и нет?
— Тогда, возможно, он также рассказал, что он здесь делает и как сюда попал.
— Конечно. Его послал Мерлин.
— Мерлин?
— Мерлин — глава союза магов, — объясняю я. — Он может посылать своих ребят вперед и назад во времени, не оплачивая такси. Он послал сюда сэра Паллагина с большой миссией — поставить на пьедестал чашу любви, которую назвал Святым Граалем.
— А-а! — замечает первый парень, то ли комментируя мою историю, то ли поперхнувшись выпитым. А я продолжаю рассказ.
— Я узнал, что этот пьедестал находится в музее в городе, поэтому мы с рыцарем пробрались туда после наступления темноты. Мы довольно легко выкрали оттуда эту штуку, потому как Мерлин выслал нам из прошлого небольшое подкрепление железных парней вроде сэра Паллагина.
— Где сейчас этот сэр Паллагин? — спрашивает лысый сладким голосом. — Я полагаю, он где-то прячется, чтобы правительство не могло претендовать на его броню для нужд обороны.
— Прости, — бормочу я. — Но когда Паллагин и его ребята получили пьедестал, который искали, Мерлин снова вернул их назад в их время. Вот как это произошло.
— По-моему, ты накачался, — настаивает первая жертва перхоти.
— Ты зря теряешь время, занимаясь фермерством. Тебе бы звездой родео быть.
— Послушай, мой прекрасный друг без перьев, — замечаю я, — если ты думаешь, что можешь сидеть здесь с непокрытой головой и называть меня лжецом, то ты не только ошибаешься, но и, вероятно, здорово рискуешь.
— Не обижайся, приятель, — отвечает он. — Только ты должен признать, что в твою историю немного трудно поверить.
— Я знаю это и хочу доказать тебе, — говорю я. — Так случилось, что сэр Паллагин оставил свой бочонок с клеем в моем сарае на ферме. Это большая белая кляча, вся покрытая замысловатым жестяным одеялом для отгона мух или что-то в этом роде. Один взгляд на нее докажет, что это не подделка, и я не подсовываю вам победителя дерби.
Все это я сказал на полном серьезе и предложил всем троим забраться в мой грузовик и поехать в конюшню, чтобы посмотреть на лошадь.
— Отличная идея, — говорит тощий парень в очках.
Мы опрокидываем еще по стаканчику, и выходим на улицу. На этот раз я даже не замечаю плевательницу на моей ноге, пока мы не оказываемся на дороге.
Мы забираемся в грузовик, я жму на газ, и довольно скоро мы подъезжаем к моей птичьей вилле. Затем я помогаю им выбраться из грузовика. Арчи Биггерс — так зовут худого парня — не выходит без очередной порции выпивки. Лысый Ларри Коттон говорит, что если он выпьет еще, то не сможет выйти. Поэтому я иду на компромисс и пью за него. После этого я веду Арчи и Ларри прямо к сараю позади дома; что само по себе не так уж и мало, судя по тому, как они идут.
— Сейчас вы увидите, лгу я или нет, — говорю я, дребезжа дверью.
Дверь открывается без отпирания. Я вхожу внутрь и зажигаю спичку. А потом кричу:
— Кто-то украл мою лошадь!
— Ха! — фыркает Арчи. — Так я и думал.
— Ну у тебя и конь, — говорит Ларри. — С таким не трудись запирать дверь сарая, когда будешь выходить.
— Но это правда, — настаиваю я. — Лошадь была здесь, когда я уезжал. Смотрите — вот сено, которое я для нее положил.
Я поднимаю вторую спичку и показываю им кучу сена. Затем я снова кричу и падаю на колени.
— Что это такое? — я указываю на большую круглую белую штуку в стоге сена.
— Ну, конское яйцо, конечно, — усмехается Арчи.
— Это точно яйцо, — соглашаюсь я. — Но посмотрите на его размер — ведь оно больше трех футов в длину!
Это и впрямь большое, круглое белое яйцо с длинными желтыми пятнами на нем и запашком, по которому едва ли его отнесут к классу «А».
— Уолт, минуточку, — говорит Арчи. Он наклоняется и поднимает кусок сероватой бумаги, лежащий рядом с яйцом. — На нем написано, — шепчет он. — Акварельными красками или чем-то в этом роде. Не могу разобрать — плохо видно.
— Дай сюда, — прошу я, вежливо схватив его. — Я специалист по орфографии, особенно по той, которую используют эти вшивые похитители, чтобы украсть мою лошадь.
— Украсть?
— Конечно. Несомненно, это записка о выкупе от бандитов, укравших мою лошадку. Ненавижу конокрадов!
Но, оказывается, я ошибаюсь. Письмо — это какая-то акварельная работа, и на нем потрясающая орфография. Но я могу понять, что написано в записке. Это от сэра Бутча: пишет, что кажется, от волнения я забыл послать за конем. Еще пишет:
Паллагин благодарит вас за подобающую вежливость и высоко оценивает вашу доблесть как волшебника. Поэтому я должен предложить вам этот маленький знак моего уважения в качестве достойной награды за вашу помощь. Это достойный подарок от одного волшебника другому, и может служить напоминанием о благодарности Мерлина.
Это не только паршивое написание, но и скверная грамматика — на самом деле, это напоминает мне выговор сэра Паллагина.
Может быть, этот Мерлин не такой уж и умный, в конце концов.
Но что меня озадачивает, так это почему он послал яйцо в подарок фермеру.
— Не спрашивай меня, — говорит Ларри. — Я даже не знаю, что это за яйцо. Это определенно не плимутрок. Больше похоже на Плимутскую гору.
— Интересно, что там внутри, — бормочу я.
— Мы не узнаем, пока оно не вылупится.
— Ну и как же мы его вылупим?
— Оно слишком большое, чтобы на нем могла усидеть курица.
— Но на нем что-то должно сидеть, — говорю я им. — Судя по всему, оно скоро вылупится.
— Оно скоро вылупится, судя по запаху, — говорит Арчи.
— У меня есть идея! — кричит Ларри. — Сегодня мы ничего не будем делать. Давайте все сядем на него.
— Ты хочешь сказать, что мы должны высиживать это яйцо?
— А почему бы и нет? Здесь тепло. Мы должны где-то спать, ты же знаешь. С таким же успехом мы могли бы свернуться калачиком на сене, спать на яйце и ждать, пока оно вылупится. Я все равно хочу посмотреть, что здесь происходит.
После очередного глотка идея уже не кажется такой странной.
Арчи ложится с одной стороны от меня, а Ларри — с другой.
Втроем мы прижимаемся к большому белому яйцу с толстой скорлупой. Я закрываю глаза, и, может быть, это только пульсирует голова, но мне кажется, что я слышу, как что-то стучит под яичной скорлупой. И может быть, это всего лишь храп Арчи и Ларри, но мне кажется, что я слышу шум внутри яйца. Что может вылупиться из яйца длиной более трех футов? Оно должно весить пару сотен фунтов! Да и кого это волнует?
Вот как я себя чувствую после последнего глотка, так что просто ложусь спать. Но мне все время кажется, что я слышу, как яйцо издает какие-то звуки, и через некоторое время я начинаю мечтать о хорошо прожаренной куриной ножке. Наступает позднее утро, когда я просыпаюсь, потому что кто-то трясет меня.
Сначала я думаю, что это Арчи, но он спит. Потом я смотрю на Ларри, и он тоже спит.
Но меня кто-то трясет. Голову мотает вверх и вниз. И тут я понимаю. Под моей головой трясется яйцо! Я быстро вскакиваю, и тут яйцо трескается примерно в дюжине мест, а куски скорлупы под ними вздымаются и опадают. Теперь в этом нет никаких сомнений — я действительно слышу шум из яйца. К этому времени Арчи и Ларри уже проснулись и встали на ноги. Но я за ними не слежу. Я наблюдаю за полосками скорлупы, отслаивающимися от яйца, и наблюдаю, как зеленое вещество под ними пытается выбраться наружу.
— Какого черта? — спрашивает Арчи, подпрыгивая на одной ноге и указывая пальцем.
То, на что он указывает — это длинная зеленая штука, высунувшаяся из яйца. Она похожа на змею без головы. Мы с Ларри не отвечаем ему, потому что смотрим на другой бок яйца, из которого высовывается зеленая голова. В этом нет сомнений, потому что эта голова имеет несколько футов в длину и в ширину, и забыть такое зрелище невозможно, даже если очень хочешь.
Ларри указывает на один конец существа, Арчи — на другой, а потом оба указывают на середину. Потому что яичная скорлупа трескается, и мы видим, как существо выбирается наружу. Оно около восьми футов в длину и четырех в высоту, и я не знаю, как ему удалось уместиться в трехфутовом яйце.
— Худой Томми должен был предупредить меня, — говорю. — Обычно, когда я пью его виски, то вижу ящериц или змей. Он должен был предупредить, что от его последнего пойла я увижу что-то посерьезнее.
Мы стоим и рассматриваем зеленое существо. Как я уже сказал, оно имеет восемь футов в длину и около четырех футов в высоту.
Часть восьми футов — это змеиный хвост. Другая часть — толстый пивной бочонок, весь покрытый бородавками и чешуей, как бомж из ночлежки. Но самая большая и худшая часть — это паровой котел, торчащий на месте головы. Голова круглая и зеленая, с большими выпученными глазами, а все остальное занимают рот и зубы.
Оно покачивается на четырех толстых ногах. Я тоже покачиваюсь, на двух. У меня почему-то складывается впечатление, что эта штука нагоняет жуть. На самом деле, мое лицо становится почти таким же зеленым, как и кожа существа.
Но вдруг Ларри указывает на него и прыгает так, как будто ему отдавили ногу.
— Я знаю, что это такое! — кричит он. — Это же дракон!
— А что такое дракон? — я оглядываю на свои брюки, чтобы проверить, не соскальзывают ли подтяжки.
— Ну, дракон. Как в книжках по истории. Во времена короля Артура леса были полны ими. Этот Мерлин, должно быть, думает, что сделал тебе волшебный подарок, когда послал драконье яйцо.
— Конечно, так оно и есть, — говорит Арчи. — Давай спускайся оттуда.
Когда он произнес слово «дракон», я вдруг обнаружил, что вскочил по стене сарая к стогу сена. Я очень медленно спускаюсь, потому что я не из тех, кто любит спешить — особенно когда дело доходит до встречи с драконами, голодными тиграми или бывшими женами.
— Он не причинит тебе вреда, — говорит Арчи. — Он всего лишь дитя.
— И что ты хочешь, чтобы я делал, ухаживал за ним? — спрашиваю я. — Я не собираюсь становиться нянькой для всяких ходячих удавов… ууууииии! Именно в этот момент дракон подходит ко мне и начинает тереться о мою ногу.
— Он совсем как котенок, — говорит мне Арчи. — Перестань дергать коленями, а то размозжишь ему голову до смерти.
Конечно же, дракон начинает мурлыкать, смотрит на меня и вдруг ухмыляется.
— Разве это не мило? — говорит Ларри. — Видишь, какой нежный?
— Я знаю одного человека в городе, который улыбается так же, — говорю я. — Он недавно поджарился на электрическом стуле за то, что убил трех старушек мясницким тесаком.
— Давай, погладь его по голове. Это совершенно безопасно, — говорит Арчи.
Я чувствую себя в такой же безопасности, как при перемирии с Гитлером, но наклоняюсь и провожу рукой по чешуйчатой голове дракона. Затем улыбаюсь, больше от облегчения, что мне вернули руку, чем чего-то еще. И он снова улыбается мне.
Впервые я замечаю, что у него голубые глаза, причем очень красивые — для дракона. Они напоминают мне о девушке, Рыбке Дейзи, которую я когда-то знал.
— Любовь с первого взгляда, — вздыхает Арчи. — Хорошо, и что нам делать с этим хамелеоном-переростком?
— Что нам с этим делать? — кричит Ларри, бегая вокруг кучи сена. — Что делать? Слушай, парень — ты что, не понимаешь, что у тебя тут?
— Думаю, похмелье.
— Похмелье? У тебя здесь миллион баксов, вот что! Настоящий миллион!
— Я даже не вижу одного пенни, — признаюсь я ему.
— Слушай. — Ларри останавливается и начинает размахивать руками. — Ты хозяин единственного живого дракона в неволе — настоящего, то есть из плоти и крови, единственного когда-либо виденного в мире на протяжении веков! Неужели ты не понимаешь, что это значит?
— Подумай о науке! — говорит Арчи.
— Я скорее думаю о миллионе, — отвечаю я.
— Именно это я тебе и говорю, — вмешивается Ларри. — Ты знаешь, что цирк возит с собой Гаргантюа?
— Имеешь в виду ту большую обезьяну?
— Конечно. Им платят тысячи долларов только за то, чтобы показать такую диковину. Подумай о том, что они дали бы тебе, чтобы показать настоящего живого дракона.
— Ну, я буду…
— Богачом! Просто предоставь это мне, — говорит Ларри. — Мы поедем в город и займемся делами. Свяжемся с циркачами и договоримся. Это может занять около недели, но не волнуйся.
Просто позаботься о дракончике. Проследи, чтобы ему хватило еды. И прежде всего, держи его подальше от других, что бы ты ни делал. Ни слова об этом никому!
— Я должен прятаться здесь и играть с этой ящерицей? — кричу я.
— Подумай о деньгах, — отвечает Ларри. — У тебя будет целое состояние, если ты сделаешь то, что мы тебе скажем.
Вот так они с Арчи одолжили мой грузовик и поехали в город.
И я остался с драконом на руках.
Я не знаю, сталкивались ли вы с драконами, но это не та ситуация, с которой я могу справиться. Я сразу же начинаю желать, чтобы Мерлин дал мне небольшой совет вместе со своим подарком или, по крайней мере, прислал мне книгу по уходу и кормлению драконов.
Потому что я сразу понимаю, что этот дракон голоден. Не прошло и пяти минут после того, как Ларри и Арчи ушли, как дракон начал смотреть на меня своими большими детскими голубыми глазами, и я понял, что нужно что-то делать. В конце концов, это всего лишь питомец, а о питомцах надо заботиться. Я никогда не воспитывал ребенка сам, но четко знаю, что дети всегда голодны. Особенно когда они плачут. Именно это и начинает делать дракон, когда смотрит на меня. Его глаза моргают, и из них появляются две слезинки размером с футбольный мяч.
Я просто стою и слушаю его рев, тихий и низкий, как у пикирующего бомбардировщика. Я беспомощен, абсолютно, и не могу покачать это дитя на коленях. Также не могу строить ему рожицы, потому что его собственная морда переплюнет все что я мог вообразить. Погремушку ему тоже не сунешь кроме как с зубами, потому что я все еще немного боюсь этого дракона. Что мне нужно, решаю я, так это выпить. Поэтому я бросаюсь в дом и открываю холодильник.
Все, что я нашел, это ящик пива. Поэтому я открываю пару бутылок и решаю сесть и подумать. Затем я слышу шум из сарая.
Схватив ящик с пивом, я бросаюсь обратно. Но это всего лишь дракон, который рыдает, совсем как малыш, просящий бутылочку. Это приводит меня к одной идее. Бутылка? У меня нет драконьего молока, но есть пиво. Поэтому я открываю еще одну бутылку и вливаю ее в глотку дракона.
Это оказывается именно то, что доктор прописал. Один глоток и пиво исчезает. И дракон улыбается! Я тоже улыбаюсь. Затем я слышу еще один глоток. Глупая тварь проглотила бутылку. Но он продолжает улыбаться.
— Так вот как обстоят дела, — говорю я.
И я отодвигаю ящик с пивом. Дракон приступает к работе.
Примерно за пять минут он проглотил восемнадцать бутылок. Я возвращаюсь в дом, звоню в таверну Тощего Томми и прошу его немедленно прислать пару дюжин ящиков своего мерзкого варева.
— Устраиваешь вечеринку? — спрашивает Тощий Томми по телефону.
Но я не отвечаю. Я помню, что Ларри и Арчи попросили меня держать рот на замке. Во всяком случае, когда говоришь с Тощим Томми, лучше делать именно так. Если вы откроете рот перед ним, он может украсть ваши зубы. И я с облегчением вешаю трубку. Если я могу кормить этого дракона пивом, это решает много проблем, и мне даже не нужно беспокоиться о нагромождении пустых бутылок. Тем не менее, меня немного беспокоит еще одна проблема. Я начинаю задаваться вопросом, хочет ли дракончик пи-пи. Я как раз собираюсь позвонить в город и заказать пару щенячьих палаток на случай, если у меня закончатся подгузники, когда слышу новый шум из сарая. Это смеющийся голос. На этот раз я возвращаюсь не слишком торопясь.
Потому что у двери сарая стоит ребенок и заглядывает внутрь.
Это маленькая белобрысая креветка лет восьми, едва ли достаточно высокая, чтобы дотянуться до ваших часов. Он смеется и хихикает, а когда видит меня, то оборачивается.
— Послушайте, мистер! — говорит он. — У дракона икота!
Это факт. У дракона икота. Он икнет как сумасшедший. Что делает его странным, так это то, что каждый раз, когда он рыгает, из его носа вырывается маленький огненный султанчик.
— Ну и дела, выглядит забавно! — смеется малыш.
Я пристально смотрю на него.
— Разве ты не боишься, мелочь пузатая? — спрашиваю я.
Малыш продолжает смеяться.
— А чего мне бояться? — спрашивает он меня. — Это всего лишь дракон, не так ли? Я все время читаю о них в книжках. Если, конечно, ты не злой волшебник или людоед. Но ты не похож на людоеда.
— Спасибо, мелкий, — говорю я.
— И меня зовут не мелкий, а Эдгар, — говорит малыш.
— Эдгар откуда?
— Я не должен тебе говорить, потому что иначе ты отправишь меня домой, а я сбежал из дома, — заявляет малыш.
— Сбежал? Вот как? Значит, ударился в бега? Твой старик всыпал тебе?
— Ты имеешь в виду, побил меня? Нет, конечно, нет, — говорит Эдгар. — Просто я ищу приключений. И я думаю, что нашел их, не так ли?
Я и сам так думаю. Вместо этого я снова смотрю на этого маленького светловолосого Эдгара, и вижу, что он не деревенщина. Он одет в прекрасный костюмчик, немного запылившийся от путешествий. Его родители должны быть в списке честных налогоплательщиков из — из-за его манеры выражаться. Но что меня озадачивает, так это почему он не боится дракона.
— Так ты не боишься этого огнедышащего монстра? — спрашиваю я. — Разве эта зверюга не вызывает у тебя дрожь?
Эдгар качает головой.
— Конечно, нет. Я привык к животным. А там, где я живу… — Он замолкает и улыбается. — Но я не собираюсь рассказывать об этом.
Я смотрю на него холодным, пронзительным взглядом.
— Послушай, Эдгар, — ласково говорю я, — мне будет очень приятно, если ты вернешься к своему старику, прежде чем я буду вынужден сделать что-нибудь опрометчивое, например, выбить тебе зубы.
Эдгар продолжает улыбаться.
— Ты меня не обманешь, — говорит он. — Ты не людоед.
— Но и не директор сиротского приюта, — говорю я ему. — Я всего лишь куриный фермер, понимаешь? Я вообще не имею никакого отношения ко всяким там делам и мне не нужны беглые дети. У меня и так забот хватает.
Эдгар прекрасно понимает смысл моих замечаний, потому что морщит свою маленькую физиономию, и как губка, начинает разводить сырость.
— Я тебе не нравлюсь… — ноет он.
— Все верно, парень. Катись отсюда.
— И как раз тогда, когда мне предстояли такие приключения, — шмыгает носом Эдгар. — Теперь, когда я расскажу людям о твоем настоящем живом драконе, они мне не поверят.
— Ах ты!
Если я отошлю ребенка, это будет означать, что он расскажет историю о драконе кому-то, кого он встретит. Поэтому я подхожу к Эдгару и похлопываю его по плечу.
— Не переживай так, — утешаю я его. — Может быть, я передумаю.
В конце концов, мне нужен кто-то, кто позаботится о драконе, пока я буду содержать ферму. Кроме того, похоже, ты ему нравишься. Так как насчет того, чтобы поиграть в конюха?
— Ты действительно хочешь сказать, что я могу остаться и заботиться о драконе, кормить его и все такое? — Эдгар так возбужден, что обнимает меня за колени, сильно стуча ими друг о друга.
— Ой! Конечно!
Тогда Эдгар хочет обнять дракона. Вряд ли из этого получится что-то хорошее, учитывая жаркое дыхание зеленой зверюги. Но Эдгар, кажется, не против — на самом деле вы могли бы подумать, глядя на его физию, будто он обнимает Бетти Грейбл. И дракон снова улыбается, на этот раз показывая достаточно зубов, чтобы обеспечить ими всю японскую армию.
— Я ему нравлюсь, — визжит Эдгар. — Видишь, мы прекрасно ладим! Кстати, мистер, как его зовут?
— Зовут? — отвечаю я. — Я пока не придумал ему имя.
— Как ты думаешь, как он будет откликаться на твой зов без имени? — спросил малыш.
— С чего ты взял, что я когда-нибудь захочу позвать дракона? — отвечаю я. Но малявка настаивает:
— Мы можем называть его Герман.
— Хорошо, пусть будет Герман, — говорю я ему. — Хочешь, чтобы я окрестил его, разбив бутылку пива о его голову?
Парень бросает на меня странный взгляд, похлопывая Германа по шее.
— Никак не могу понять, мистер, — говорит он. — Ты ведешь себя и говоришь не как волшебник. Но ты должен быть одним из них, иначе как бы у тебя был дракон?
— Я всего лишь фермер, — говорю я, — и хочу, чтобы ты забыл все эти двусмысленные разговоры о магах, волшебниках и прочем.
Затем я ныряю к стогу сена, но опаздываю. Мальчишка добирается туда первым и берет записку от Мерлина, которую немедленно читает.
— Ого! — замечает он. — Ты не можешь обмануть меня, мистер — эта записка доказывает, что ты волшебник.
— Послушай, Эдгар, — ласково говорю я, протягивая ему руку. — Этот кулак докажет, что у тебя под глазом будет синяк, если только ты не забудешь, что только что прочел. Если ты хочешь остаться здесь со мной и заботиться о Германе, ты должен держать язык за зубами. По некоторым причинам я не хочу, чтобы кто-то еще знал, что я владею этим драконом. Ты понимаешь?
Эдгар улыбается.
— Может быть, ты боишься вражеского чародея, — предположил он.
— Может быть, — говорю я.
И тут я слышу, как во дворе гудит машина. Я подхожу к двери и прищуриваюсь. Это Тощий Томми Мэллун привез мне заказанное пиво. Поэтому я поворачиваюсь к Эдгару и шепчу:
— Ты прав, — говорю я ему. — Я боюсь врага, как бы вы его ни называли. На самом деле, он прибывает прямо сейчас. Так что тебе с Германом надо спрятаться, пока он не уйдет. Я не хочу, чтобы из тебя что-нибудь вылезло или чтобы Герман рыгнул.
В этот момент Герман выпускает из миндалин очередную зенитную очередь.
— Засунь ему в глотку бутылку пива, — советую я.
Но тут Тощий Томми сигналит, и я выхожу во двор. Он сидит в грузовике, и когда я подхожу, смотрит на меня заговорщически.
— Я думал, ты все это время был в доме, — говорит он. — Что ты делаешь на заднем дворе?
— Сегодня приходит новая партия, — объясняю я.
Тощий Томми только хрюкает. Для него это нормальный звук, потому что он сложен как боров. Вообще-то его называют Тощим Томми, потому что он весит 300 фунтов. Помимо того, он сам по себе очень неприятная личность для ведения бизнеса. Помимо своей таверны он нагоняет страх на местных деревенщин, поэтому они платят ему за защиту. Фактически Тощий Томми — это вульгарная версия гангстера. Я бы дал ему около двадцати лет тюрьмы.
Именно по этим причинам я не хочу, чтобы он узнал, что у меня есть живой дракон, иначе он позовет своих подручных Бертрама и Роско, и быстренько умыкнет зверюгу. Поэтому я молчу и говорю:
— Где пиво?
— Прямо здесь, в грузовике, — говорит мне Тощий Томми. — Ты устраиваешь вечеринку?
— Нет, — говорю я. — Не совсем.
— Ты сам выпьешь две дюжины ящиков пива?
— Ну… — начинаю я.
И тут из амбара раздается еще одна огненная отрыжка. Это звучит печально и впечатляюще, прям как игра Луи Армстронга на трубе.
— Что это за чертовщина, черт побери? — спрашивает Тощий Томми.
Я быстро соображаю, что бы ему наплести.
— Купил пару коров, — говорю я ему.
— Я никогда не слышал, чтобы корова издавала такой звук, — хмурится он. — Голштинцы?
— Нет, Берстейн, — ответил я. — Новая порода. Они дают особое молоко, если напоить их пивом.
— Какое еще молоко дает корова, когда пьет пиво?
— Солодовое молоко, тупица! — говорю я ему. — Вот почему я заказал пиво. Кроме того, мне нужно два десятка бутылок каждый день.
— Хотел бы я посмотреть на таких коров, — говорит Тощий Томми, вылезая из грузовика. Я отступаю к двери амбара.
— Они слишком пьяны, чтобы смотреть на них, — извиняюсь я.
Оттуда доносится еще одна отрыжка, отчего дверь слегка дребезжит.
— Я все равно говорю, что это не похоже на корову, — настаивает Тощий Томми.
— Поверь мне на слово, — говорю я ему. — Это не бык.
Затем я достаю бумажник, чтобы отвлечь его. Вид денег всегда будоражит Тощего Томми, особенно если это деньги других людей. Это даже отвлечет его от двери банковского хранилища.
— Вот твои деньги, — напоминаю я ему. — Будь добр, выгрузи пиво.
Что он и делает, и забирается обратно в грузовик.
— Пока, — говорю я. — Увидимся завтра. Мне пора возвращаться — у одной из коров похмелье.
Тощий Томми снова смотрит на меня.
— Кстати, — мурлычет он. — Кстати о похмелье, чем ты кормишь тех двух типов, которых встретил вчера в моей таверне?
— Кого это?
— Те два коммивояжера со сломанной машиной, — отвечает он. — Сегодня утром они пришли с жутким похмельем и куда-то звонят.
Я слышу, как они бормочут себе под нос о драконе, которого высиживают на твоей ферме.
— Что?
Я притворяюсь тупым, но Тощий Томми продолжает.
— Да, они болтают о том, чтобы поехать в город и встретиться с владельцем цирка или что-то в этом роде.
— Они очень странные, — пожимаю я плечами. — Ты уверен, что они упоминали не розовых слонов?
— Нет, дракона. Поэтому я просто хотел уточнить. Но конечно, — мурлычет Тощий Томми, — у тебя нет никакого дракона.
— Конечно, — отвечаю я.
— Только несколько пьяных коров, — добавляет он.
Сейчас неподходящее время, но я слышу еще одну отрыжку, и все живое тоже в радиусе мили. Тощий Томми заводит мотор и улыбается.
— Должно быть, одна из твоих коров зовет тебя, — подмигивает он. — Тебе лучше положить ей на лоб пакет со льдом. Это сделает солодовое молоко холоднее.
Затем он выруливает свой грузовик со двора. Я стою, дрожа, а потом тащу пиво в сарай. Открыв дверь, я чуть не спотыкаюсь об Эдгара, который торчит у замочной скважины.
— Я знаю! — тявкает он. — Это был злой волшебник, не так ли? Ну и ну, да он же настоящий людоед.
— Согласен, — отвечаю я. — Но почему ты торчишь у двери, когда должен заботиться о Германе?
— О, с Германом все в порядке, — говорит малыш. — Он ест.
Я проверяю так ли это. Герман и правда ест, он уже проглотил ведра с молоком, которые я поставил в углу, а также лопату, упряжь и два вилы. Пока я смотрю, Герман также проглатывает ящик из-под апельсинов и пустые пивные бутылки.
— У него живот как печь, — визжит Эдгар. — Посмотри на огонь из его рта!
Я смотрю. Прямо как три сигнала тревоги, так что все в порядке. Каждый раз при выдохе у него из ноздрей вырываются дым и искры.
Но Эдгар смеется и гладит его, и дракон перестает есть, чтобы потереться о его ноги. Затем он начинает жевать доски в полу сарая. Я поспешно хватаю бутылки с пивом.
— Быстрее! — кричу я. — Дай ему это, а не то он сожрет меня, тебя, сарай и всю ферму!
В ближайшие пару дней мое предупреждение подтверждается.
Потому что дракон продолжает жрать утром, днем и ночью.
Двадцать четыре часа. Круглосуточно. Он ест все — гвозди, одеяла, доски, консервные банки и колючую проволоку. И чем больше он ест, тем больше становится. На четвертый день он достигает пятнадцати футов в длину и восьми в высоту. Это не брехня, а чистая правда, потому что я измерял его прямо там, в сарае, и у меня есть метр, чтобы доказать это. То есть у меня был метр, только Герман проглотил его, когда я махал им возле его головы.
Потом он принялся за лестницу, и я поспешил вниз.
Естественно, у меня от него сплошные неприятности. Начнем с того, что я должен следить за диетой Германа, чтобы он на самом деле не сжевал сам сарай. Более того, теперь, когда он стал таким же большим, как слон, я очень беспокоюсь, что он и впрямь разорвет сарай изнутри. У меня нет никакой уверенности на этот счет, но если он так сильно вырос за четыре-пять дней, каким он станет через год?
Довольно ужасным, решаю я. Но я все еще жду известий от Ларри и Арчи по поводу их циркового предложения, так что мне ничего не остается, как держать оборону — даже если я не могу сдержать аппетит Германа. Мы с Эдгаром каждый день поливаем его пивом, а ночью двойными порциями, чтобы он заснул. Пиво делает его очень ласковым. На самом деле довольно странно, что Герман трется о нас и радуется нам во время кормежки. Но в этом деле есть несколько недостатков, потому что теперь он всегда нечаянно сбивает нас с ног, и нам приходится держаться подальше от его носа, чтобы пламя не поджарило пятки.
Но мы нравимся Герману, и он позволяет Эдгару гладить себя.
Фактически, на четвертый день Эдгар взбирается на его спину и спустя мгновение катается на драконе на заднем дворе. Я бегаю вокруг них с пеной у рта.
— Хватит играть в жокея! — кричу я. — Разве ты не знаешь, что дракона видно с дороги?
— Я должен вывести его из сарая, — говорит мне Эдгар. — Он уже прожег дыру в крыше.
И это правда. Дыхание Германа проделало в крыше сарая приличную дырку.
— Отведи его обратно, — приказываю я. — Я принесу листового железа и починю кровлю.
Итак, Эдгар въезжает на драконе в сарай, и не слишком быстро. Потому что грузовик Тощего Томми уже пыхтит вниз по дороге, чтобы доставить ежедневно две дюжины ящиков пива.
С Тощим Томми приходится трудно. Пока мне удается держать и дракона, и ребенка вне поля его зрения, но это не может продолжаться вечно. Тощий Томми все больше и больше что-то подозревает. Он не понимает, что я делаю со всем пивом, или что происходит с пустыми бутылками. Так что я с трудом сдерживаюсь, чтобы его избитый шнобель не совался в мои дела.
Сегодня он гремит и разгружается, ничего не говоря, что меня радует. Я тоже не мотаю подбородком в его сторону, но позволяю ему тащить ящики с пивом.
Затем, прямо среди дороги, он останавливается и роняет ящик.
Он очень пристально смотрит на что-то на земле. Я тоже. То, что я вижу, очень странно. Это большая дыра, около пятнадцати дюймов в диаметре, утопленная в грязи. И вдруг я понимаю, что это такое. Это один из следов, оставленных драконом, когда тот выходил во двор.
— Откуда это? — со стеклянными глазами спрашивает Тощий Томми.
— Эта дыра? — спрашиваю.
— Ага, — говорит Тощий Томми. — Только не говори мне, что ты разводишь гигантских лягушек в свободное время, как говорится в рекламе.
Очень жаль, что он упоминает об этом, потому что это было бы мое алиби.
— Я просто немного копаю, — говорю я ему.
— Странная дыра, — замечает он.
— У меня есть лопата такого типа, — отвечаю я.
— Ага, как же, — ворчит он. Затем поднимает глаза, и его взгляд становится более пристальным. — Несвятые угодники! Что это такое?
Из крыши сарая вырывается пламя.
— Я жарю зефир, — выдаю я.
Тощий Томми ковыляет в сторону двери.
— Хотел бы я на это посмотреть, — говорит он.
Я пытаюсь преградить ему путь, но кто может спорить с таким человеческим танком, как Тощий Томми? Как только он подходит к двери, выходит Эдгар. Тощий Томми останавливается.
— Черт возьми! — восклицает он. — Кто этот сопляк?
— Это мой племянник, Эдгар. Эдгар, это Тощий Томми.
— Оргре, — говорит Эдгар.
— Что? — уточняет Томми.
Я быстро вскакиваю.
— Эдгар у нас бойскаут, и мы просто жарим в сарае зефир.
Тощий Томми не слушает этого объяснения. Он больше не смотрит ни на пламя, ни на след в земле. Он просто смотрит на Эдгара и хмыкает.
— Твой племянник, да? Никогда не знал, что он у тебя есть, — хрюкает он. — Тебя зовут Эдгар, да? Ну-ну. Приятно познакомиться. Ну, мне пора идти. Пока.
Он возвращается к грузовику, забирается внутрь и с ревом уезжает. Я почесываю в затылке.
— Забавно, как он вдруг замолк, — говорю я. — Может быть, он узнает тебя, Эдгар.
— Как он может меня узнать, когда я вижу его в первый раз? — отвечает малыш.
Так что я на этом успокоился.
Я многое упустил в эти дни. Начнем с того, что я не потрудился выяснить, откуда пришел Эдгар, после того первого дня. Я собирался сделать это, как только избавлюсь от дракона. А пока я позволял всему идти своим чередом. На самом деле, я стал очень мягким с пареньком, позволяя ему спать в моей спальне и даже читал ему детективы на ночь. Со своей стороны, Эдгар все еще настаивает на том, что я волшебник и что я держу этого дракона силой чар. Поэтому я думаю, что, если я не задам ему слишком много вопросов, он не задаст мне ни одного, и мы квиты. И все же то, как Тощий Томми смотрел на него во дворе, вызывает у меня подозрения.
— Уверен, что не знаешь этого болвана? — еще раз спрашиваю я.
— Абсолютно, — говорит он мне. — А где же пиво? Я думаю, Герман снова хочет бутылку.
Поэтому мы кормим Германа, забираясь на стремянку, и я бегаю вокруг в поисках какого-нибудь старого лист железа, чтобы залатать крышу. Пока я это делаю, Эдгар продолжает болтать.
— Когда ты собираешься сражаться с Огром? — спрашивает он.
— С кем, Тощим Томми?
— Ага. Ты ненавидишь его, не так ли?
— Только кишками, — деликатно замечаю я. — Но я не хочу связываться с этой волной преступности в одиночку.
— Ты, должно быть, шутишь, — говорит малыш. — Я знаю — ты просто поднимешь этого огнедышащего дракона, а потом уничтожишь его, не так ли?
— Если я подниму дракона, он уничтожит меня, — бормочу я. — Счета за пиво съедают мои деньги, дракон съедает мой сарай, и я ужасно волнуюсь по этому поводу.
— Забавное приключение, — замечает малец. — Дракон и волшебники, но никакой принцессы.
— Принцесса?
— Конечно. Должна быть прекрасная принцесса, ты же знаешь.
— Мне очень жаль, Эдгар, но у меня нет номера телефона какой-нибудь прекрасной принцессы. Кроме того, если я это сделаю, ты еще слишком молод, чтобы связываться с женщинами.
На минуту Эдгар выглядит грустным.
— Хорошо, но и без принцессы это чертовски увлекательное приключение.
Я прибиваю новую крышу и спускаюсь вниз. Дракон взмахивает хвостом, сбивая лестницу.
— Тише, ты, игуана-переросток, — ворчу я. — Или я срежу твои бородавки.
Это просто блеф, потому что теперь бородавки Германа размером с дыни, и их нельзя срезать ничем, кроме паяльной лампы. Если бы я не знал Германа с момента рождения, так сказать, я бы содрогнулся при первом взгляде на него. Он длиннее и зеленее и имеет больше мышц, чем Чарли Атлас. Но сейчас он выглядит ручным. Я не понимаю почему, но Эдгар замечает.
— Смотри, он сдерживает огонь!
И правда, Герман больше не дышит огнем. Возможно, это из-за пива, но в любом случае, он немного не в себе.
— Он лежит, — говорит Эдгар.
Герман действительно ложится, с таким глухим грохотом словно в подвал высыпается тонна угля.
— Может быть, он болен. — Эдгар гладит себя по лбу. — Посмотри, какой он бледный.
Герман слегка побелел вокруг жабр — просто потому, что не может стать зеленее.
— Пойду принесу ему еще пива, — говорит Эдгар. Я иду с ним.
Когда мы добираемся до двора, я слышу, как в доме звонит телефон, и бросаюсь вверх по ступенькам. Я беру трубку и слышу знакомый голос. Точнее, два голоса — Ларри и Арчи.
— Эй, у нас чудесные новости! — говорит Ларри. — Я звоню из аптеки в Хусаке. Угадай, кто со мной?
— Хор Рокси, — огрызаюсь я.
— Нет, не кто иной, как Т. Карвер Карсон.
— Ну и что?
— Он наполовину владелец величайшего шоу на земле, вот что!
Через четыре дня мы наконец-то пригласили его на собеседование, и он так хочет поговорить о делах, что спустился с нами. Я просто хочу предупредить тебя, чтобы ты не переживал насчет нашего плана и приглядывал за драконом.
— Он будет готов, — говорю я.
— Готовь еще и ручку — ты подпишешь контракт на миллион долларов! Нелегко было справиться с этим Дж. Карвером Карсоном — думаю, у него сейчас есть какие-то личные проблемы — но теперь все на мази. Просто приготовь дракона, когда мы приедем сегодня вечером!
Ларри вешает трубку, оставляя меня очень счастливым. Я так счастлив, что не слышу определенных звуков, которые должен был бы слышать, потому что это звон миллиона долларов. Но выйдя во двор, я уже не так счастлив. Потому что вижу в грязи свежие следы шин от грузовика Тощего Томми. Я бегу к сараю.
— Эдгар! — кричу я.
Ответа нет. Я снова выхожу во двор и кричу. Здесь тоже нет ответа. Кроме ответа в следах грузовика Тощего Томми. Легко увидеть, что происходит, и я совершаю причудливый бросок обратно в дом, чтобы позвонить в полицию штата. Меня останавливает только одно — если я позвоню им, они найдут дракона. Что будет очень плохо для всех заинтересованных сторон, потому что Дж. Карверу Карсону не понравится реклама его новой знаменитости. И кроме того, копы будут задавать мне много вопросов об Эдгаре, на которые я не смогу ответить ни в одном туре этой дурацкой викторины.
Может быть, это из-за того, что парень считает меня волшебником и воспитывал дракона, чтобы я сразился с Тощим Томми — людоедом. Может быть, это происходит от того, что он просто сумасшедший. Может быть, это из-за чувства симпатии, которое я испытываю к Эдгару, что заставляет меня желать уничтожить Тощего Томми за то, что тот схватил его. Что бы это ни было, оно произошло. И вот я мчусь по шоссе на спине Германа, верхом на драконе, чтобы спасти мальчишку. Что еще я могу сделать? Это единственный выход, и если я смогу натравить Германа на Тощего Томми, то заберу ребенка и вернусь вовремя, чтобы встретиться с Дж. Карвером Карсоном, когда приедут парни.
Именно так я себе это представляю, хотя довольно трудно что-либо понять, когда залезаешь на спину дракона. Тем более что на драконе нет рулевого колеса. Герман больше не болен. Он снова бодрый, и пышет пламенем, как будто наелся динамита. Он, кажется, понимает, что мы делаем, потому что набирает скорость, и когда я кричу: «Давай, полетели!» прямо в ухо, он меня чуть не сбросил. Не знаю, ездили ли вы когда-нибудь на драконе, но если ездили, то знаете, что без седла очень тяжело. Поэтому я очень радуюсь, когда вижу впереди в сумерках огни таверны Тощего Томми.
Мы сворачиваем за поворот, и я хватаю Германа за уши.
— Ого! — кричу я.
Он проскальзывает во двор и садится, как забойщик свай.
— Подожди здесь, пока я не позвоню, — говорю я, надеясь, что он меня поймет.
Затем я поднимаюсь по ступенькам таверны и захожу внутрь.
Здесь пусто. Но когда я подхожу к бару, выходят Бертрам и Роско. Это две гориллы, которых Тощий Томми держит в качестве официантов. Лично я не нанял бы их, даже если бы управлял невольничьим рынком, но именно такие личности и нужны Тощему Томми. Они холодно смотрят на меня, но я не обращаю на это внимания, больше интересуясь тем, как стучат мои зубы.
— Где Тощий Томми? — спрашиваю я.
— Он ушел, — говорит Бертрам. — Хочешь выпить?
— Да, — отвечаю я. — Я хочу маленького ребенка. Где он?
— У нас нет ребенка, — говорит Роско. — Так почему бы тебе не врезать?
— А теперь будь благоразумен, — предлагаю я.
Это очень своевременное предложение, потому что и Бертрам, и Роско внезапно становятся очень опасными и выходят из-за стойки бара. Я вижу, что они не хотят играть, и поэтому возвращаюсь к двери. И тут я слышу наверху какой-то звук. Это голос ребенка, и сквозь него я слышу ворчание, на которое способен только Тощий Томми. Поэтому я передумал выходить за дверь. Вместо этого я быстро бегу вперед. Бертрам бросается на меня с одной стороны, Роско — с другой, но я рассчитал все правильно. Они промахиваются, когда я ныряю под ними, и натыкаются друг на друга, что дает мне возможность галопом подняться по лестнице. Я рывком открываю первую дверь.
Тощий Томми сидит на кровати, вместе с Эдгаром. Когда они видят меня, Тощий Томми встает, но Эдгар не может, потому что прикован наручниками к столбику кровати.
— Я знал, что ты придешь! — говорит Эдгар.
— Я тоже, — говорит Тощий Томми. Он машет мне газетой. — Так вот почему ты вел себя так странно в последние дни, — ворчит он.
— Потому что ты держишь мальчишку ради выкупа. Я узнал об этом сегодня утром, когда увидел его физиономию в прессе.
— Что ты имеешь в виду?
— Посмотри, — говорит он мне. — Джей Карвер Карсон — сын владельца цирка. Награды хотел, да? Ну, тебе не повезло. Я сам только что позвонил и обнаружил, что он уже едет сюда. Когда он придет, я скажу ему, что ты похититель, а я спас Эдгара.
Это звучит как очень разумная схема, даже для меня. Что делает ее более разумной, так это то, что Тощий Томми внезапно бросает газету, а вместо нее в руке у него оказывается пистолет. Я замечаю также, что оружие направлено на меня. Я открываю рот, но ничего не выходит. Вместо этого кричит Эдгар.
Оказывается, это действительно очень хорошо. Потому что внезапно я слышу грохот снизу, и знаю, что дракон Герман узнал голос ребенка и влез в таверну.
— Черт побери! — кричит Тощий Томми, используя очень плохие слова для детских ушей.
— Что это за чертовщина? — вопрошает он, бросаясь к двери.
— Это же дракон! — пищит Эдгар.
Это действительно дракон. Судя по звукам, он разносит бар, а также Бертрама и Роско. Тощий Томми быстро скатывается вниз по лестнице.
— Черт побери! — рычит он. — Это же динозавр!
Видимо, Герману не нравится, когда его обзывают, потому что он издает рев, похожий на взрыв котла, и раздается страшный грохот. Затем Тощий Томми начинает стрелять. Я выхожу за дверь. Тощий Томми стреляет в дракона, а зверюга просто идет прямо к лестнице с выпученными глазами и языками пламени в пасти, воспламеняя все на своем пути. Тощий Томми спускается по лестнице и поднимает бочонок, который швыряет Герману в голову. Тот разбивается о его нос, и я вижу, что бочонок наполнен виски. Результат плачевный: дыхание Германа поджигает алкоголь, вызвав сполох синего пламени. Кроме того, Герман не привык к крепким напиткам, и выпускает мощную отрыжку прямо в Тощего Томми.
Раздается взрыв, все утопает в красном. Трясутся стропила, воздух наполняется дымом, и когда он рассеивается, я вижу внизу стену пламени. Тощий Томми исчез. Я разворачиваюсь и бегу в спальню.
— Нам надо убираться отсюда, — кричу я. — Все в огне.
Тогда я впервые замечаю, что Эдгар очень недоволен происходящим, потому что все еще прикован наручниками к кровати. Прямо тогда и там я принимаю решение о многих вещах.
Про Эдгара, и про дракона, и про миллион баксов. Что я и делаю.
Это не так просто. То, что происходит дальше, тоже нелегко сделать, и для бедного старого Германа это может показаться подлым поступком. Но так и должно быть. Взрыв ужасен, но он тушит огонь. И вот, полчаса спустя, я наконец снимаю наручники, и мы с Эдгаром выбираемся из таверны. Заведение еще немного дымит, но огонь погас.
— Вот и все, — говорю я Эдгару.
И это так, потому что ревут сирены, и я вижу Ларри, Арчи и Дж.
Карвера Карсона, прибывающих с полицейскими.
Когда все закончилось, мы вернулись на ферму.
— Я все еще не понимаю, — говорит мне Дж. Карвер. — Эдгар говорит, что тебя спас дракон. Но никакого дракона нет.
— Хорошо, что копы его не видели, — говорю я.
— Но что с ним произошло?
— Все просто, — отвечаю я. — Был только один способ вытащить Эдгара оттуда, когда дом сгорел дотла. То есть как-то потушить огонь. Что я и сделал. Значит, я хватаю огнетушитель и бросаю его в пасть Герману. Естественно, бедный Герман взрывается.
Пена разлетается по комнате, огонь потушен, но и Германа больше нет. Все, никаких следов дракона.
— Это очень героический поступок, — говорит Дж. Карвер Карсон. — И я благодарен тебе за это. Естественно, у меня есть награда.
Я отрицательно качаю головой. Мне вдруг становится очень грустно, когда я думаю о бедном старом Германе. Я иду в сарай, а остальные за мной следом.
— Только подумайте, — бормочу я. — Еще сегодня днем у меня на руках был дракон стоимостью в миллион долларов. Теперь одни волдыри. Я почти вижу его здесь, сидящего на сене и поедающего бочонок гвоздей или пару бутербродов с курицей. Бедный Герман!
Ларри бросает на меня странный взгляд.
— Как ты назвал дракона? — спрашивает он.
— Ну, Герман.
— Я думаю, ты ошибаешься, — говорит он мне.
— Я тоже, — говорю я. — Бедняжка неважно чувствовал себя сегодня днем. А потом еще и я его добил огнетушителем.
— Я имею в виду, что ты совершаешь ошибку, называя дракона Германом, — говорит Ларри. — Держу пари, есть причина, по которой дракону сегодня было нехорошо, а также причина, по которой его не следовало называть Германом.
— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я.
— Посмотри, — говорит Ларри, указывая на сено. — Прежде чем дракон ушел отсюда, он снес яйцо!
Конечно же, в стоге сена лежит большое круглое яйцо, около трех футов длиной. Так вот как это получается, в конце концов.
Ларри, Арчи, Эдгар и Дж. Карвер Карсон ложатся в сарае возле яйца, чтобы высидеть его. Если это произойдет, я заработаю миллион долларов. Если нет…
Ну, тогда очень скоро я приготовлю завтрак и буду есть самый большой в мире омлет.
Кто знает?
Ничто так не освежает, как хороший стакан холодной воды.
Вот что я вам скажу — налейте себе стаканчик, и сейчас же. Вам это понадобится.
Хорошо! Теперь выпейте примерно половину. Еще осталось полстакана? Вы уверены, что вода ледяная?
Отлично. Возьмите оставшуюся половину стакана ледяной воды и вылейте ее себе на голову.
Вот тогда вы почувствуете то же, что и я в ночь превью фильма Терри Сильвестро. Холодная дрожь, пробегающая по вашему позвоночнику, будет той же, что испытал и я.
Я не пытаюсь втюхать вам какую-нибудь ерунду. Да, знаю — я, Пэт Питерс, работаю рекламщиком в семи художественных студиях. Голливудский пресс-агент, всегда создающий фальшивую точку зрения. Но в новом фильме ужасов Терри Сильвестро и самом режиссере не было ничего фальшивого. Я только хотел бы, чтобы это тогда было фальшивкой, возможно, мне было бы легче спать в эти ночи. Иногда, когда эта серебристая тень ползет по моей груди и извивается в моих снах…
Но позвольте рассказать вам, что произошло.
Все началось, когда Терри Сильвестро объявил о производстве «Человека-черепа». Это был большой анонс на всю полосу.
Не думаю, что вам знакомо имя Терри Сильвестро. Забавно, не правда ли? — публика без ума от кинозвезд, но никто ничего не знает о настоящих больших шишках, продюсерах и режиссерах.
Кроме Орсона Уэллса и Де Милля они практически неизвестны.
Но на побережье Сильвестро знают. Этот человек — один из крупных независимых продюсеров, умный шоумен с талантом в области кинопроизводства. «Севен Артс» повезло подписать с ним контракт на выпуск трех картин. Все были на взводе, ожидая его первого объявления о производстве. Я получил эту новость в тот же день, как она появилась. Терри Сильвестро планировал выпустить «Человек-череп».
Жуткая драма от Сильвестро? Я почувствовал запах хорошего материала и тут же поехал в его офис. И очень вовремя.
— Убери руки от моего горла!
Этот задыхающийся вопль я услышал, когда мои пальцы сжались на ручке двери его кабинета. Женский крик ужаса.
— Убери их — ты меня душишь — оооооо!
Дверь дернулась под ударом моего плеча. Я увидел обладательницу голоса — и узнал ее. Луиза. Моя Луиза!
Ее испуганное лицо замерло передо мной, искаженное мучительным ужасом. И это было все, что я видел. Ибо над ней возвышалось рожденное в самых темных чертогах кошмара существо, чьи широкие плечи судорожно двигались, когда руки тянули ее тело назад.
Серебряное чудовище не походило ни на что человеческое.
Туловище антропоида, покрытое гладкой, безволосой кожей, которая зловеще блестела — огромная лысая голова, покоящаяся прямо на плечах без шеи, и лицо…
Когда существо заметило мое появление, оно повернулось ко мне. Я уставился в лик дьявола. Бесплотные, костлявые челюсти жевали растрепанные губы, которые приоткрылись, обнажив пожелтевшие клыки. Серебристые скулы вздымались над зияющей дырой, где должен был быть нос. А над ним, в глубоких гнездах, горел адский огонь глаз. Глаз демона, сверкающие с идиотским ликованием пещерной горгульи. Существо зашипело на меня, и Луиза снова закричала. А потом я потерял голову. Я двинулся вперед, размахивая руками. Огромная туша монстра маячила передо мной, но я не колебался. Я яростно набросился на него, почувствовав, что мою руку прижали сзади. Чей-то голос хихикнул:
— Успокойся, Пэт. Все в порядке.
Я повернулся. За спиной, ухмыляясь, стоял толстый, лохматый маленький Терри Сильвестро.
— Но оно схватило Луизу…
— Разве это не чудесно? — заговорила Луиза. Руки монстра все еще сжимали ее горло, но она улыбнулась мне.
— Чудесно? Почему…
— Конечно, дорогой. Я так взволнована! Сильвестро пробует меня на женскую роль в своей новой картине.
— Хорошо, — сказал я. — Сдаюсь. И я полагаю, что эта черепоголовая горилла обернется Робертом Тейлором или кем-то вроде него.
— Пэт, я хочу познакомить тебя с новой звездой, — вмешался Сильвестро. — Это Франц Базилов. Я только что подписал его на главную роль в «Человеке-черепе». Франц Базилов отпустил Луизу и схватил меня за руку. Он улыбнулся сквозь густой грим, но отвратительная ухмылка его псевдо-черепа не исчезла.
— Приятно познакомиться с вами, мистер Питерс, — сказал он голосом с глубоким и с сильным акцентом. — Знаете, для меня это великий день. А теперь вы извините пожалуйста, я пойду и сниму костюм. Надеюсь, я вас не пугаю.
Он выскочил из комнаты с жуткой ухмылкой, а Луиза захихикала.
— О, дорогой, ты был такой смешной — ворвался сюда как бешеный бык!
— Давай, смейся, — ответил я. — К счастью для тебя, это был всего лишь проба. Но я не могу винить себя за то, что попался на эту удочку. Конечно, грим наложен просто замечательно.
Я повернулся к пухленькому Сильвестро.
— Кто этот парень Базилов? — спросил я. — Никогда не слышал о нем раньше. Импортный беженец?
— Не совсем. — Сильвестро улыбнулся. — Он немного игрок, живет в этой стране около шести лет.
— И вы собираетесь заставить его играть главную роль в фильме? — взорвался я. — Вы с ума сошли?
— Вовсе нет, — заверил меня продюсер. — Помните Франкенштейна? Кем был Карлофф до этого? Фильм сделал актера — но актер не сделал фильм. Вот по какому принципу будет работать «Человек-череп». Вот почему я выбираю неизвестных актеров, таких как Луиза.
— Может, вы думаете, что я чокнутый. — Это слово прозвучало странно, слетев с губ эрудированного маленького художника-постановщика, потому что его глаза горели, когда он смотрел на меня. — Да, может быть, вы думаете, что я не в себе. Но вы ошибаетесь. Я знаю, что фильм ужасов — это нечто заурядное. Я знаю, что обычный фильм ужасов не заинтересует любого умного продюсера. Это банальный обман.
Но у меня на уме совсем другое. Фильм ужасов, который действительно ужасает! Не расхожий сюжет с серией глупых крупных планов гротескного грима, а произведение калибра «Гражданина Кейна» — с экспериментальным освещением и необычными ракурсами камеры, необходимыми, чтобы рассказать историю — выжечь историю в мозгу зрителя. Вот почему я не использую никаких имен актеров. Звездой этой картины будет камера.
Я постучал сигаретой по столу. Теперь все начинало проясняться.
— Конечно, я понимаю. И какая возможность для реальных рекламных релизов! Сильвестро подражает Орсону Уэллсу!
Открывает знаменитую новую европейскую звезду ужасов!
Новый фильм ужасов от студии «Севен Артс»…
Взмах пухлой руки Сильвестро прервал меня. Он повернулся ко мне, качая головой.
— Нет, Пэт. Это не выход. Я не хочу такой огласки. На самом деле, я вообще не хочу никакой шумихи.
— Что?
— Вот именно. Ничего такого. Слушай, Пэт. Я не хочу высовываться. В течение многих лет я хотел сделать фильм ужасов. Все эти годы я копил идеи, проводил исследования. Но это не то, чего ожидает от меня Голливуд. Я никогда не смел рисковать. Сейчас самое время. Я делаю эту картину с низким бюджетом, без известных имен звезд или писателей.
Производственные затраты низки, и Монсен, лучший человек в индустрии работает с камерой. Я собираюсь сделать «тихую» картину. Если это произойдет, прекрасно. Если нет, то никто не пострадает — если мы не обнародуем это заранее.
Я затянулся сигаретой.
— Но разве я не могу прорекламировать этого Франца Базилова? Опубликовать с ним материал в журнале?
Глаза Терри Сильвестро сузились.
— Нет, Пэт. Он просто неизвестный, понимаете? Он иностранец, нервный и возбудимый. На самом деле, его прошлое весьма сомнительно. И я не хочу, чтобы кто-нибудь беспокоил его. Он идеально подходит для этой роли, и я собираюсь работать с ним сам и получить от него то, что я хочу. Я сделаю его чудовищем всех времен — но вы должны оставить его в покое. Помните, что я сказал. Камера — вот главная звезда этого фильма.
В последующие недели у меня были все основания вспомнить слова Терри Сильвестро. По хорошим и ужасным причинам. Но мы уже подходим к сути. Я пропущу недели производства, за которые вообще не видел Луизу. Она была на съемочной площадке днем и ночью, и съемки проводились в закрытом режиме. Это означало, что чиновники студии тоже не допускались к процессу — когда Терри Сильвестро дал приказ, он был исполнен. Естественно, кругом было полно слухов о новой картине Сильвестро. Дизайнеры намекали, что он сошел с ума — заказывал самые диковинные декорации и реквизит. Другие операторы ничего не могли вытянуть из Монсена. Он и Сильвестро всегда запирались в монтажных лабораториях. Но самой большой загадкой оказался Франц Базилов. Кто он такой и что представлял собой? Почему они с Сильвестро были неразлучны — ходили вместе в студию и обратно? На съемочной площадке множились слухи о его привычках и манерах. О том, что он работал только под музыку. О том, как Сильвестро доводил его чуть ли не до ежедневных истерик.
Говорили, что Базилов наркоман, сумасшедший, что Сильвестро гипнотизировал его перед съемками, что он гений, что он идиот, что он на самом деле монстр, которого играл.
Так болтала публика. Я ничего не говорил и не обсуждал — просто сидел и ждал. У меня все еще было такое чувство, что вот-вот раскроется большая история. Я ждал — не видя Луизу, не разговаривая с Сильвестро, не проверяя слухи.
Затем последовал пред-просмотр. Об этом не было объявлено.
Обычно пред-просмотр Терри Сильвестро — это событие. Фильм запускался одновременно в трех или четырех пригородных домах, чтобы получить реакцию аудитории. Из-за этого бывало много шумихи и волнения. Но согласно его новой политике в отношении этой картины не было ни объявлений, ни фанфар.
Луиза позвонила мне в тот же день.
— Здравствуй, дорогой, ты поведешь меня сегодня вечером на пред-просмотр?
— Какой пред-просмотр, где?
Она назвала адрес. Это был мрачный домик в Глендейле.
— Конечно. Мне заехать за тобой?
Она согласилась. Ее голос вызвал у меня беспокойство. Он звучал усталым, и я, возможно, был не в себе, но могу поклясться, что уловил в нем нотку испуга. Конечно, Луиза выражалась не как актриса, без пяти минут готовая стать звездой. Она не говорила так, как будто этот пред-просмотр означал для ее карьеры вопрос жизни или смерти. Она говорила так, как будто стоял вопрос жизни или смерти для нее лично. Я мог только догадываться о происходящем. Потому что, когда отвез ее в кинотеатр, был неприятно удивлен. Луиза выглядела бледной и худой, под глазами залегли круги, а улыбка была натянутой и застывшей.
Она дрожала, но не от возбуждения. Я был достаточно умен, чтобы прикинуться дурачком. Я, казалось, не заметил ничего необычного. Мои вопросы на первый взгляд были достаточно невинны.
— А кто будет на просмотре?
— Сильвестро, конечно. И Монсен. И я полагаю, Дик Блинн.
Дик Блинн был симпатичным мальчиком, который играл главную мужскую роль вместе с Луизой в фильме.
— Кто-нибудь еще?
— Ну, там будет мистер Крюгер.
Барни Крюгер, большой босс студии. Так и будет.
— А как насчет новой звезды? А как же Франц Базилов?
Мне действительно что-то померещилось или Луиза побледнела?
— Он… он не придет, — прошептала она. — Не может.
— Не может приехать? Но для него это великий момент…
— Он болен, — пробормотала Луиза. — В последний день съемок он упал на съемочной площадке от переутомления.
— Сильвестро, должно быть, сильно его загнал?
— Да. — В голосе Луизы послышалась дрожь. — Ему пришлось пройти через пытки с этим гримом.
— Кстати, кто занимался этим делом?
— Сильвестро сам это сделал.
— Сильвестро?
— Да, он и Монсен. Каждый день на грим уходило по пять часов, а на снятие — три. Это что-то новое — особенное. Для визуальных эффектов. Ужасно.
Она не сдержалась и выдала свою дрожь.
— Луиза. В чем дело?
— Дорогой, мне страшно.
Она прижалась ко мне, кусая губы, и продолжила:
— Это ужасное лицо, — выдохнула она. — Мне невыносимо думать о том, как он выглядел — этот череп.
Здесь я почувствовал нечто фальшивое. Я вспомнил тот день, когда вломился на их пробы. Тогда Базилов был накрашен, но Луиза не выглядела напуганной. Нет, за всем этим стояло что-то еще — за всеми слухами на задворках, за истерикой Луизы.
Девушка продолжала хныкать.
— Он смотрел на меня на съемочной площадке, как будто был мертвецом. И он говорил, как во сне. Или будто из загробного мира.
— Ну же, Луиза, успокойся.
— Я не могу, ты не понимаешь. Ты не знаешь, что с ним творил Сильвестро. То, как он разговаривал с ним в гримерке. То, как он поправлял его руками. И пытка, через которую он прошел с макияжем, обжигающим кожу. Базилов рассказал мне об этом, когда уехал Сильвестро. Он сказал мне, что с ним происходило.
Это было похоже на вампиризм — Сильвестро высасывал из него жизнь, саму душу.
Я остановил машину и взял Луизу за плечи.
— Вот, сейчас мне кажется, что это ты упала в обморок, а не Базилов. Что еще за история с Сильвестро, пытающим парня? Что это за фильм такой?
— Увидишь, — только и сказала мне Луиза.
Так и произошло. На грязном торце маленького театра не было и намека на предварительный просмотр фильма. Но когда мы шли по проходу и фильм начинался, я заметил места, зарезервированные для Дика Блинна, Сильвестро, Монсена, Большого Босса и нас самих. Одно дополнительное место — конечно, для Базилова.
Мы сели. Остальные тоже ввалились внутрь. Дик Блинн небрежно похлопал меня по плечу. Оператор Монсен бросил на меня короткий взгляд из-за толстых линз очков. Сильвестро вошел вместе с большим боссом. Он был парадно одет — как всегда на вечерах предварительного просмотра, а улыбка обезоруживала. В полумраке я уставился на бледное лицо Луизы.
Может быть, ей просто показалось? Никто из остальных не выглядел взволнованным. Но когда фильм начался, Луиза сжала мою руку в локте так, что я поморщился от боли. Она чуть не задохнулась, когда вспыхнуло объявление о предварительном просмотре, за которым последовало название: «Человек-Череп».
А потом разразился ад. Неважно, о чем была картина. Это все, на что намекал Терри Сильвестро, и даже больше. Странные музыкальные эффекты, искаженные фокусы камеры и угловые ракурсы съемки, а также фантастическая история о человеке, который стал зомби, спустя много лет после смерти — ходячий мертвец, чья голова стала голым и ухмыляющимся черепом.
Сюжет двигали диалоги. Луиза и Блинн доминировали в первых сценах. Но все это время фильм подходил к кульминации — моменту, когда Базилов, как зомби, или Человек-череп, восстанет из мертвых.
Момент настал.
Сцена представляла собой подвальный склеп под старым домом.
Здесь Человек-череп лежал днем в жутком сне, ожидая заката, чтобы встать и идти. Когда свет померк, камера сместилась на дверь подвала. Затем наступила самая страшная часть. Фильм оказался трехмерным! Публика ахнула. Так вот что было у Сильвестро в рукаве — вот почему он придумал специальный грим и занимался чем-то с оператором Монсеном! Трехмерная пленка. Синхронная работа двух проекторов — это устаревший, несовершенный процесс. Но сейчас все было по-другому. Я посмотрел на заднюю часть дома. Фильм был снят только на одну камеру. И все же иллюзия была совершенной. Можно было видеть, как дверь выделяется на экране — ярко и четко.
Публика неистовствовала. Зрители сидели на краешках своих кресел, эти провинциальные простаки, и ждали, когда на экране появится ужас. Когда распахнулась дверь наружу, я мог бы поклясться — фигура монстра стояла словно в реальности.
Человек-череп! Я видел, как обретает объем блестящее серебристое тело и лицо, скрытое тенями. Руки качнулись вперед, почти за пределы экрана. И монстр двинулся прямо на камеру.
Это был обычный кадр со среднего расстояния, и изображение было в натуральную величину. Тени исчезли. Я видел лицо Человека-черепа.
Луиза ахнула рядом со мной, но я этого не заметил. Все, что я мог слышать, это пульсирующий ужас — биение моего собственного сердца. Ибо лицо Человека-черепа было лицом живой смерти. Клыки застыли в злобном оскале. Костлявая морда смерти смотрела с экрана. И его глаза… его глаза выпучились и сверкнули из пустых глазниц взглядом, который пронзил мой позвоночник. Человек-череп двинулся вперед, к зрителям. Толпа закричала. Казалось, монстр действительно входит в кинозал. Его руки вытянулись вперед, его ноги двигались.
А потом Человек-череп сошел с экрана! Я видел это собственными глазами. Пятьсот других зрителей тоже. Мы не заметили приглушенного грохота в проекционной кабине позади нас. Мы также не заметили, как замерцал и погас экран. Все, что мы видели — все, что могли видеть, — это невероятная серебристая фигура, сошедшая с экрана на сцену. Серебристый образ в натуральную величину — облик ходячей смерти. Он двинулся к краю сцены. Толпа вскочила на ноги. Луиза держала меня за руку, пытаясь что-то сказать. Ее голос затерялся в едином вопле, вырвавшемся из глоток зрителей. Я даже не взглянул на нее — смотрел на Человека-череп.
На него и сквозь него.
Его силуэт был прозрачен. Тверд — но прозрачен и объемен.
Пока я смотрел, монстр двигался. Его ноги сверкнули и Человек-череп спрыгнул со сцены в зал!
Серебристое тело пронеслось сквозь темноту, раскинув руки. Я видел, как он спикировал и приземлился. Голова монстра опустилась, руки сомкнулись на шее какого-то мужчины. Теперь все в панике карабкались по сиденьям подальше от чудовища.
Крики переросли в крещендо страха. Кто-то в задней части зала включил свет. На этом все закончилось. В том месте зрительских рядов, где приземлилась серебристая фигура, освободилось несколько кресел. Бегущие зрители жались к человеку, который теперь задыхался в удушье под этими серебристыми пальцами. Я видел, как его тело извивалось и поворачивалось, видел его багровое лицо.
Но Человека-черепа нигде не было! Фигура с экрана исчезла, когда включили свет, и все же тело жертвы повисло в воздухе за мгновение до того, как упасть на пол прохода. Черепоголового существа нигде не было видно! Затем толпа отступила. Что-то проталкивалось сквозь плотную массу. Что-то сильное и невидимое. На мгновение, когда волна движения прокатилась мимо меня, я заметил отвратительный проблеск серебристо-прозрачного торса на фоне темного женского пальто. Только мельком, ничего больше. А потом все исчезло.
Терри Сильвестро потащил меня из театра. Я чуть ли не на себе пронес Луизу через толпу. За нами следовали Монсен, Блинн и Большой босс. Выпученные глаза Монсена закрылись, когда он закричал мне в ухо:
— Ради бога, Пэт, придумай что-нибудь! Он сбежал из кинотеатра и теперь вырвался на волю!
Каким-то образом мы выбрались наружу. Но только когда мы заперлись в кабинете менеджера, мы начали разговаривать.
Тогда говорить было уже не о чем, и нечего делать. Мы не могли помочь ни менеджеру, ни шокированному киномеханику. Никто из них ничего не знал и ничего не мог объяснить. Все, что мы могли сделать, это до прибытия полиции уйти с места происшествия.
Когда мы уехали, Терри Сильвестро подвел итог в своей машине.
— Я думал, что делаю что-то новое, но оказалось, что это все-таки Франкенштейн. Я создал монстра. Молюсь, чтобы это не уничтожило меня — и всех нас.
— Но как? — прошептал Большой босс, его губы посерели, когда кончик сигары сжался между ними.
— Даже не знаю. Я не понимаю. Трехмерный эффект достаточно обычен. Мы с Монсеном придумали кое-что вместе для сюрприза.
Это революционная технология, но она здесь не причем, клянусь.
Конечно, мы использовали новую косметику для грима. Я часами работал с Базиловым. Я хотел, чтобы он вжился в эту роль. Боюсь, что каким-то образом мне это удалось слишком хорошо.
— Но как ты это объяснишь? — настаивал Большой босс.
— Не знаю. Ничто в физике и любой другой науке, и ни в каком суеверии не может объяснить этого. Это что-то новенькое.
Изображение человека появляется на экране в виде проецируемых световых лучей, а потом обретает телесное проявление. Как бы оживает. И с определенной целью, собственной волей. Волей к разрушению.
— Да, — пробормотала Луиза. — И он сбежал в город.
— Верно. — Сильвестро вздохнул и с отчаянием провел рукой по волосам. — Он скрывается. Что это такое и чего оно хочет, мы не знаем. Но мы должны что-то предпринять.
Сильвестро снова вздохнул.
— Что же нам делать? — подал голос Монсен. — Если это изображение из фильма, то его не видно при свете ламп. Мы обнаружили это, когда в зале зажегся свет. Он виден только на фоне в темноте. Конечно, даже в темноте невозможно увидеть изображение под углом 180 градусов.
— Точно. — Это был дрожащий голос Дика Блинна. Парень был сильно напуган. — А если увидеть его — что тогда? Как можно убить изображение?
Это заставило нас всех замолчать. Несколько долгих минут мы ехали молча. Я улыбнулся.
— Ладно, что-нибудь придумаем. А пока давайте немного отдохнем. Завтра настанет новый день.
Насчет отдыха я ошибся. Сомневаюсь, что кто-нибудь много спал в ту ночь. Но я был прав насчет завтрашнего дня. И что это был за день! Я провел утро в городе, изучая прессу. Большой босс дергал за каждую ниточку, которую знал, но мне пришлось много и быстро говорить, чтобы история вчерашней трагедии не попала в газеты.
Во всяком случае, слух распространился достаточно быстро. Но напечатанный в газетах, он вызовет панику во всем городе.
Возможно, по всей стране. Ужасное откровение о том, что невидимое чудовище жаждет убивать, означало бы катастрофу.
Каким-то образом историю замяли. А когда я вернулся в студию, Дик Блинн был убит. Не кем-то — Человеком-черепом. Его нашли прямо за воротами студии, лежащим на земле позади своего универсала. Он мог бы скончаться от сердечного приступа — но сердечный приступ не оставляет следов когтей вокруг горла.
— Он здесь, в студии, — сказал Сильвестро, когда я вошел в его кабинет. — Он хочет добраться до нас всех.
Я его не слушал, а попытался улыбнуться Луизе. Она сидела рядом с Монсеном, широко раскрыв глаза от ужаса.
— Здесь мы в безопасности, — заверил я ее. — Смотри, за дверью стоит полицейский охранник.
— Но они не смогут увидеть его при дневном свете, — возразил Сильвестро. Мне захотелось пнуть режиссера ногой.
— И все же есть дверь, — продолжал я. — Если это существо материально, оно не сможет пройти сквозь запертую дверь.
— Зато может проскользнуть боком, — напомнил мне Монсен. — Он просто выглядит твердым. На самом деле он двухмерно тонкий.
Оператору я бы тоже, пожалуй, отвесил пинка. Но я не сдавался.
— Послушайте, мы найдем выход из этой ситуации. Первое, что мы должны сделать, это изучить это существо — ваше творение.
Каковы его привычки? Чего он хочет?
— Нас, — сказала Луиза.
— Но почему?
— Потому что он нас ненавидит. Он любит убивать и ненавидит нас. Это персонаж из фильма. Безумие в чистом виде. И мы, все мы, были против этого. Вот почему он убил Блинна. Потому что тот был героем. А я — героиня.
Я обнял ее за плечи.
— Хорошо. Давайте остановимся на этом. Но почему он убил того человека в театре вчера вечером?
— Паника. Или, возможно, он искал нас.
— Подождите минутку. Есть один верный способ узнать несколько фактов о Человеке-черепе. Давайте поговорим с тем, кто создал его — действительно воплотил его личность.
Сильвестро, где Франц Базилов?
На мгновение Терри Сильвестро отвел взгляд. Продюсер наклонил голову и ответил:
— Ему плохо. Он потерял сознание, я же сказал. Не втягивай его в это дело, Пэт. Шок может быть слишком велик. Это убьет его, если он узнает.
— Это может убить его, если он не будет знать, — возразил я. — Немедленно приведите его в студию. Каждая минута на счету.
Сильвестро позвонил актеру. Басилов был уже в пути. Мы сидели молча. Каждый из нас наблюдал за дверью — в ожидании чего? Невидимого присутствия? Здесь, при дневном свете, все это казалось гротескным, абсурдным. Но не было ничего абсурдного в мертвеце в театре и задушенном трупе Блинна.
Еще один звонок сделал Большой босс, приказав закрыть студию и поставить полицейскую охрану возле каждого выхода. Теперь проехать сюда могла только машина Базилова. Если бы чудовище находилось в студии «Севен Артс», оно не угрожало бы никому, кроме нас самих.
Приятная мысль. Я утешался ней, пока не пришел Базилов. А потом я испытал еще один шок. До того я видел Басилова только один раз. Тогда он носил грим Человека-черепа. Теперь в кабинет вошла совсем другая фигура. Франц Базилов был высоким и худым, его плечи ссутулились, седые волосы редкими прядями спадали на выпуклый лоб. Черты его лица казались изможденными, но добрыми, и единственным проблеском в измученных глазах был блеск покорности. Этот человек не был чудовищем, ни призраком, ни дьяволом. Он был… слабовольным.
«Слабовольный». Эта фраза задела чувствительную струну в моей душе. Базилов был слабовольным. Луиза что-то говорила об этом, но Базилов не оставил меня в недоумении. Он вошел в комнату, руки по бокам туловища дрожали. Его глаза остановились на Сильвестро, а губы скривились в судороге.
— Итак, — пробормотал он. — Это случилось? Ты знал, что так и будет. Я тебя предупреждал. Нельзя было вмешиваться в разум и психику. Ты заставил меня гримироваться, все время нашептывал мне свои предположения о зле. Ты приказал мне быть монстром. Ты не оставишь меня в покое ни на мгновение, нет? День и ночь ты преследовал меня…
— У тебя истерика, Базилов! — крикнул Сильвестро. — Ты с ума сошел!
— Это ты сошел с ума.
Басилов стоял перед столом, его бледное лицо исказилось в гневе.
— Ты разговаривал со мной во сне. Заставлял меня смотреть на свет после того, как я выпивал специальный раствор, и предлагал мне вещи, вызывающие галлюцинации. Ты превращаешь мою душу во что-то злое и ужасное, что сияет на экране. Ты создаешь это из моей души. Ты говоришь со мной, когда я сплю…
«Гипноз!»
Я сел, пронзенный догадкой. Эти россказни о том, что Базилова накачали наркотиками или он сошел с ума. Рассказ Луизы о том, как она испугалась этого человека, потому что его голос доносился из могилы. Рассказы о том, что Сильвестро никогда не выпускал Базилова из виду. Базилов был слабовольным. Сильвестро загипнотизировал его, сделал монстром, воздействуя на его подсознание, пока он находился под воздействием какого-то наркотика, который высвобождал темные эмоции. Это, плюс странный макияж, плюс трехмерные приемы съемки каким-то образом сложились воедино, чтобы породить новое существо — образ Человека-черепа на экране. И он ожил, обретя личность и тело.
Осознание этого факта было всего лишь вспышкой. Базилов все еще говорил, когда я закончил свою цепочку рассуждений.
Сильвестро вызывающе сидел в кресле, на его губах играла уродливая улыбка.
— Сумасшедший, — прошипел он. — Сумасшедший лунатик.
И тут я заметил его. Краем глаза. Только тень, серебристую тень. Тонкую как карандаш на фоне темной тени стола на полу.
Внезапно я увидел, как она расширилась. Угол преломления уменьшился. Теперь гротескная продолговатая прозрачность, которая была телом существа, внезапно возвысилась. Базилов тоже это заметил, но поздно. Он издал сдавленный крик, и руки потянулись к его шее. Чудовище нанесло удар. Я подумал об Орля де Мопассана, о противостоянии между Джекилом и Хайдом. Я и сам закричал, затем выхватил пистолет из кармана и вслепую нашпиговал пулями воздух — колышущийся сгусток вокруг искривленного тела Базилова.
Но он рухнул на пол, задушенный этим невидимым чудовищем.
— Луиза! — закричал я, мельком увидев Сильвестро и Монсена, выбегающих из двери. Луиза медленно следовала за ними.
— Луиза, беги за ними!
Она меня услышала. Я повернулся к Базилову, но с запозданием. Он лежал на полу, а над ним, словно спрятавшееся за облаком солнце, я мельком увидел жуткую фигуру экранного монстра, присевшего на корточки. В моем мозгу пронеслась дикая мысль. К счастью для нас, изображение, появившееся на экране, было только в натуральную величину — что, если бы его сняли крупным планом?
Но об этом позже… Здесь была какая-то зацепка. Я хотел подумать об этом, но не было времени. Нужно было убираться отсюда, последовать за Луизой, защищать ее. Я направился к двери. Проклятый серебристый силуэт позади меня двигался быстро, как луч света. Я побежал по коридору, а впереди мчались остальные. Сильвестро и Монсен лидировали, Луиза изо всех сил старалась не отставать. Сильвестро добрался до двери проекционной будки в студии, где ежедневно показывали кино. Эта штука была сделана из твердого металла, и он выбрал ее с оглядкой на защиту. Он исчез внутри, Монсен последовал за ним. Затем они закрыли дверь. Луиза подбежала и отчаянно забарабанила ногой по металлической двери.
— Впустите меня — он идет! — выдохнула она.
Дверь осталась закрытой. Эти трусы не хотели рисковать собственной шкурой. Я обернулся.
В воздухе за моей спиной бесшумно и зловеще парил призрак Человека-черепа с экрана. Волна прозрачной смерти потекла по коридору в нашу сторону. Я схватил Луизу за талию.
— Ложись! — пробормотал я и бросил ее на пол. Мы притаились в углу. Тварь не остановилась, поплыла вперед, прямо к металлической двери. Затем монстр остановился и озадаченно повис в воздухе. Внезапно изображение, казалось, гротескно изменило свою форму. Голова и плечи оставались огромными, но туловище и ноги уменьшались. И тут я увидел, как оно изогнулось вбок — и скользнуло под дверь! На мгновение воцарилась тишина. Затем из проекционной будки донесся приглушенный крик и грохот.
Дверь отлетела назад. Я мельком увидел Сильвестро, корчащегося на полу, окутанного серебряным саваном смерти.
Затем Монсен, шатаясь, вышел, глаза его были полны отвращения и отчаяния. Он подошел к нам и хриплым от паники голосом выпалил:
— Эта штука схватила Сильвестро. Она будет искать нас дальше.
Что делать?
— Ждать.
Луиза и Монсен старательно отводили глаза, но я внимательно следил за тем, как серебристое существо поднялось из скрюченной фигуры на полу, а затем потекло через проекционную щель самой кабинки в кинотеатр за ней.
— Пошли! — крикнул я и потащил Луизу вперед, прямо в проекционную кабину. Монсен последовал за нами, вопя от ужаса.
— Зачем мы сюда лезем? Мы не будем в безопасности.
Посмотрите на Сильвестро! Что мы можем сделать? От него не спрятаться. Мы не можем ни застрелить его, ни сжечь, ни убить.
Оно навсегда останется в этом мире…
— Заткнись, — я схватил оператора за шиворот. — Заткнись и слушай. У меня есть идея. Где фильм с «Человеком-черепом»?
— Ну, катушка прямо здесь. Мы сделали только одну копию для предварительного просмотра. Остальная часть материала все еще находится в монтажной комнате.
— Неважно. Мне нужен фильм, который вы показывали на предварительном просмотре.
— Вот он — но что ты собираешься делать?
— Перемотать назад.
— Назад? Зачем…
Я сказал ему в нескольких коротких, четких предложениях, что делать. Монсен перемотал пленку. Я приготовил проектор.
— Вторая катушка? — спросил я.
— Да.
— Ну, так проверь. От этого может зависеть наша жизнь.
Монсен перемотал пленку. Луиза помогла: в этот критический момент ее паника испарилась. Ей даже удалось выдавить из себя улыбку. Хорошая девочка, Луиза.
Я смотрел из щели в кабинке на кинотеатр за ней — смотрел из щели, через которую так невероятно проползло серебряное чудовище. Я вгляделся в зияющую темноту маленького театра-студии и увидел серебристый пучок ужаса. Теперь он был прекрасно виден — фосфоресцирующий призрак, иногда в натуральную величину, а иногда ужасно тонкий, когда он поворачивался под углом от точки зрения.
Он искал нас. Его когти были вытянуты, готовые убивать. Его голова-череп наклонилась вперед, когда костлявые челюсти открылись и глаза уставились на зал. Он искал. Через мгновение он заметит, что в проекционной будке снова кто-то есть. Через мгновение он увидит нас и поплывет вперед, чтобы разорвать и уничтожить.
— Нет звука! Трек не установлен! — в отчаянии прошептал Монсен.
— Неважно. Запускай! — прокричал я команду.
На экране кинотеатра вспыхнул свет. Включился проектор.
Фильм продолжился. И тут монстр увидел нас. Я не стал ждать.
— Быстрее! — закричал я.
Монсен сделал шаг вперед. Он был весь в поту, но знал свой материал. Луиза с трудом сдерживала крик. Серебряный ужас скользнул прямо к кабинке. Я не смотрел на него — я прилип глазами к экрану. Фильм стал быстро перематываться вперед. А потом случилось это. Внезапно серебристый призрак остановился; он был почти у самой будки. Глаза черепа наполнило безумное ликование. Когти, эти неосязаемые когти, нависали над самым моим горлом. Он был готов к убийству, к смертельному броску и прыгнул. Я собрался с духом. Вдруг сверкающее тело остановилось, так быстро, что зависло прямо в воздухе в прыжке. Мало-помалу оно двинулось назад, будто было привязано к концу куска веревки, который перематывался. Как рыба, которую тащили на конце лески. Все дальше и дальше назад оттягивалось серебристое тело — и вдруг полетело к сцене.
На его ужасном лице застыло неописуемое выражение растерянности и страха. Руки бессильно скребли по пустому воздуху.
Потом Человек-череп поравнялся со сценой, вплотную прижавшись к экрану. В одно мгновение фигура резко опустилась на экран и исчезла.
Это было всего за несколько секунд до того, как закончилась катушка. Я остановил проектор и выдернул катушку. Мы разломали ее и выдрали оттуда пленку. Монсен молча предложил спички. Фильм вспыхнул огненной дугой и упал горящей грудой на каменный пол кинотеатра. С улыбкой на лице я повернулся к Луизе.
— Получилось, — сказал я ей.
— Но как ты додумался, — пробормотала она, — отмотать фильм назад?
— Просто догадка, — признался я. — Мы еще не знаем, что создало монстра. Все, что мы знаем, это то, что он пришел из фильма.
Поэтому имелся один шанс на миллион, что он может быть втянут обратно — если мы запустим катушку, в которой он появился, в обратном направлении.
— Это сработало. — Монсен тяжело вздохнул.
— Подожди минутку. Работа еще не закончена, — напомнил я ему. — Мы сожжем все остальные катушки. И кинопленку. Мы должны полностью уничтожить это существо, чтобы оно никогда больше не смогло вторгнуться в наш мир. Поймаем его на целлулоиде и сожжем. Только огонь может очистить землю от зла.
Я мрачно уставился на пылающую груду на полу театра.
Поднимающийся вверх дым принял причудливую форму для моих усталых глаз. На мгновение мне показалось, что я вижу извивающееся, призрачное изображение серебристого монстра. А потом он исчез — навсегда.
Вы никогда больше не услышите эту историю или не увидите тот фильм. Но, может быть, это и к лучшему. Что касается меня, то я покончил с фильмами ужасов. Как и Луиза. Сейчас она работает в любовном жанре, правда не в кино. Мы вместе с ней проводим вечера дома. Мы больше никогда не ходим в кино.
Некоторые люди смеются над нами за это — но я думаю, вы поймете, почему мы так делаем.
Потому что где-то, когда-нибудь это может повториться.
Неприятности у него начались с будильника. У Дика Шелдона зазвенело в животе. По крайней мере, Шелдон так поначалу думал. Затем он перевернулся и решил, что проклятая штука звенит где-то в голове. Разум пришел ему на помощь. Он пил вчера вечером, это правда, но, конечно, не мог дойти до такого состояния, чтобы проглотить будильник. Нет, шум, должно быть, доносится от часов на комоде рядом с кроватью. Шелдон осторожно вытянул из-под одеяла худую руку и положил ее на бюро. Его пальцы ощупью, будто щупальца слепого осьминога, скользнули по металлической поверхности часов, добрались до выступающей ручки будильника и выключили его.
Шелдон думал, что выключил его. Но проклятый будильник продолжал звонить. В отчаянии Шелдон открыл глаза и сел.
Затем он злобно протянул руку и схватил проклятый механизм, буквально вывернув ручку.
Будильник продолжал звенеть. С яростью, порожденной мигренью, Дик Шелдон сбросил одеяло, схватил часы в правую руку и поднялся на ноги. Он с рычанием швырнул инструмент на пол. Будильник затих с последним, вызывающим предсмертным хрипом. Шелдон уставился на него в немом отвращении.
— Уф! — язвительно пробормотал он. Его глаза, блуждающие по тесной комнатке, наткнулись на еще один раздражитель. Свет.
Вчера вечером он пил. Вернувшись домой, он рухнул в постель и оставил свет включенным. Он заковылял к выключателю. Снова пальцы нащупали ручку, повернули ее в положение «выключено». Ручка щелкнула, но свет остался гореть. Шелдон застыл в недоумении. Свет продолжал гореть.
— Боже мой! — пробормотал он. Он все еще под парами алкоголя, вот в чем беда, и нервы сыграли злую шутку. Ну, от этого есть одно радикальное средство. Отчаянный, но единственный выход.
Шелдон вздрогнул и направился в ванную. Он снова пустил в ход бесполезные пальцы, на этот раз, чтобы открыть кран с холодной водой. Он подставил горящую голову под ледяной душ и держал ее там, пока все не заболело в знак протеста. Затем он вытерся полотенцем.
Так-то лучше. Шелдон закрыл кран с водой. Вода продолжала течь. Он попробовал еще раз — крепко повернул ручку и почувствовал, как она шевельнулась. Вода весело плескалась.
— Мой… — пробормотал Шелдон и сдался.
Опять этот проклятый домовладелец. Шелдон скажет ему пару ласковых слов, когда спустится вниз. Нет, это должно подождать до вечера. Взгляд на наручные часы убедил Шелдона в правильности догадки. Он должен поспешить или опоздает в офис. В конце концов, как бы смогли состряпать приличную газету без умелых услуг Ричарда Шелдона, этого блестящего молодого газетного репортера? Шелдон знал ответ на этот вопрос — знал, что редакторы способны выпустить газету и без его помощи. Так что ему следовало попасть в офис прежде, чем они сами решат этот вопрос. Он торопливо оделся, нахлобучил шляпу и посмотрел в зеркало на свое худое изможденное лицо.
Нахмурился — послышался шум бегущей воды. Он вернулся в ванную и сделал последнюю попытку закрыть воду. Ручка свободно поворачивалась в обе стороны, но вода текла ровным потоком. Возможно, еще до вечера здесь будет потоп. Ну и пусть.
Он заглянул в другую комнату, взял бумажник и открыл дверь.
Рука автоматически потянулась к выключателю, щелкнула, но свет не погас.
— Как вошел, так и вышел, — решил он и захлопнул за собой дверь.
Он достал ключи от машины еще до того, как спустился по лестнице. Потом вспомнил, что вчера вечером оставил машину на стоянке у Тони, взял такси и поехал домой. Ну, это означало поездку на трамвае и опоздание. Значит, придется обойтись без завтрака. Ладно, это будет один из старых деньков. Шелдон направился к углу. Похмелье прошло, и теперь его мучения были скорее душевными, чем физическими, потому что Шелдон испытывал странную ненависть к уличным машинам.
— Уличные машины, — обычно декламировал он во время вечерних возлияний. — Что такое трамвай, как не символ цивилизации? Шум, свет и решетки на окнах. Да, механическое чудовище, металлическая тюрьма, в которой люди стоят, пойманные в ловушку, пока несутся к неприятным им местам.
Шелдон любил иногда пофилософствовать, но понимал, что это глупо. Рассуждения не помогали — он все еще ненавидел уличные машины. Теперь, дойдя до угла, он застонал. Посмотрите на них — небольшая кучка овец у знака остановки, молча и терпеливо стоят, ожидая появления шумного железного монстра, который откроет пасть и поглотит их, а затем бросит в кандалы ежедневного рабства. Мало того, они доставали десятицентовики, чтобы заплатить за эту сомнительную привилегию. Все они — и старики, и молодежь, и мужчины, и женщины — с надеждой смотрели налево. Оттуда появлялась машина. Они смотрели в конец улицы с каким-то одурманенным нетерпением — как будто действительно хотели, чтобы машина прибыла, как будто приветствовали ее появление и надеялись, что их сосредоточенные взгляды ускорят этот момент. На секунду Дику Шелдону пришла в голову безумная идея. Может быть, сегодня утром машина не приедет! Возможно, трамвай съедет с рельс, или откажется сдвинуться с места. Простой механический дефект может стать этому причиной. Как в будильнике, который не переставал звонить. Или выключатель света. Или водопроводный кран.
Какой это будет великий момент! Эта кучка офисных рабов, наконец освободится от своей зависимости от механических помощников. Они пойдут на работу, как свободные люди, а не встанут, зажатые, словно пленники в черной дыре Калькутты, пока вонючий, скрежещущий металлический снаряд протащит их по улицам. Да, а что если трамвай не приедет? Что, если железный барабан не покатится — из фантазий Шелдона вывел шум. Подъезжал трамвай. Скромные маленькие пассажиры столпились на путях, словно собираясь совершить церемониальный приветственный обряд. Они должны были быть представлены Его Величеству, машине. Сначала молодые и белокурые девицы-стенографистки. Потом матроны, потом здоровые мужчины. Наконец, старики. Все было так упорядочено. Так чертовски свято!
Машина с грохотом рванулась вперед и остановилась. Но дверь не открылась. Кондуктор был занят своими рычагами. Толпа зашумела. Он покраснел и повернулся. Послышался шум. Наконец он шагнул вперед и толкнул дверь ногой наружу, и пассажиры поднялись на борт. Шелдон улыбнулся. Почти — но не совсем! Затем он глубоко вздохнул и нырнул в плотный поток. Через три минуты он уже стоял в центре вагона, утрамбованный как сардина, а большая жестяная банка покатилась вперед. Кто-то нажал кнопку следующей остановки. Шелдон напрягся, ожидая толчка от внезапной остановки машины. Но этого не произошло. Они проехали угол, и машина не остановилась. Сердито и настойчиво прозвучал сигнал. Сегодня утром кто-то пройдет еще два квартала пешком. Теперь-то машина остановится — но она не остановилась, а продолжала ехать вперед. Одна из пассажирок заскулила:
— Кондуктор, выпустите меня!
Кондуктор повернулся и уставился на толпу.
— Простите, леди, но рычаг заклинило. Исправим всего за минуту — воздушные тормоза не работают…
Снова раздался звонок, но трамвай с грохотом ехал вперед.
Шелдон почувствовал внезапное ускорение. Казалось, трамвай двигался независимо. Сердце подпрыгнуло. Что, если предположение Шелдона сбылось? А что, если машина не остановится? Что, если по какой-то извращенной случайности он будет продолжать движение по улицам бесконечно, неся в себе этих беспомощных смертных? Что-то вроде Летучего Голландца на рельсах? Он усмехнулся себе под нос, но остальные пассажиры не смеялись. Недовольные возгласы смешались в единый гул.
— Прекратите! — рявкнул кондуктор, выходя из себя. — Ради бога, ребята, я остановлюсь, когда все здесь починю.
Но звонки не прекращались. Механизмы застряли, Шелдон знал это. Они застряли — как его будильник, его лампа, кран.
Тормоза, гудки и краны — все застряло.
Что это значит?
Неужели что-то действительно произошло? Нет, не может, потому что… ну, просто потому что не может, вот почему. Любой ребенок это знает. Но пассажиры думали, что такое возможно.
Теперь они кричали и ругались в унисон, что даже перекрывало сводящий с ума гул.
— Остановите машину! Выпустите нас! В чем дело, проводник?
Я буду жаловаться! Я хочу выйти!
Проводник с грохотом ударил по пульту управления. Он открыл окно. Мимо пронеслась машина. Кто-то закричал, и толпу качнуло. Кондуктор высунулся в окно и дернул аварийный тормоз. Последовала вспышка, короткое замыкание, еще несколько криков, и трамвай с воем остановился. Шелдону показалось, что в этом вопле слышится вызов. Затем толпа, охваченная паникой, потащила его вперед и вытряхнула из трамвая. Шелдон оказался на улице, в квартале от офиса.
Он с ухмылкой свернул в другой конец квартала. Этот небольшой опыт освежил его. На мгновение ему показалось, что мечты сбываются. Но теперь… Не обращая внимания на толпу зевак, собравшихся на тротуаре, Шелдон свернул в здание и направился к лифтам.
— Доброе Утро, миста Шелдон.
— Доброе Утро, Джейк.
Негритёнок ухмыльнулся.
— У вас бледный вид, миста Шелдон.
— Зато тебе это не грозит, Джейк.
Джейк рассмеялся. Он закрыл дверь лифта. Кабина поехала наверх. Лифт все ехал, выше и выше.
— Эй, мне нужен восьмой этаж, Джейк!
— Лифт не работает!
— Прекрати глупости!
Мальчишка нажал на аварийную остановку. Машина продолжала подъем.
— О-о!
Они добрались до верхнего этажа. Шелдон уже пробивал в полу дыру — они ведь разобьются! Лифт набирал скорость, двигаясь сам по себе, без управления — он продолжал стремительно подниматься. Кровь бешено застучала у Шелдона в висках, когда кабина внезапно застыла, и Шелдон пошатнулся.
Сначала вверх, а теперь лифт летел вниз с невероятной скоростью. Джейк зарыдал, хватаясь за пуговицы своей формы.
Затем лифт со скрежетом остановился.
— Подвал, — выдохнул Джейк.
— Чуть не разбились, миста Шелдон. Лучше пойти по лестнице.
— Не волнуйся, я так и сделаю.
Шелдон бросился к лестнице в безумной спешке. В его голове что-то отстраненно и раздельно гудело: «Тут скрывается сюжет — большая история…»
Он пролетел через приемную, мимо рядов столов, подскочил к двери с табличкой «Лу Эйвери, редактор» и распахнул ее настежь.
Маленькая лысая птичья голова Лу Эйвери насмешливо склонилась набок, когда он ворвался внутрь. Маленькие глазки-бусинки редактора прищурились, когда он быстро поднялся и навис над Шелдоном.
— Ты опоздал, но у меня нет времени тебя увольнять. Там что-то сломалось, и ты мне нужен.
— Кажется, у меня есть история, босс… — начал Шелдон.
— У тебя есть история, а? Думаешь, что у тебя есть история, когда самый большой материал года накручивается тебе на уши! — пробормотал Эйвери. — Это у меня есть история, и самая безумная из всех, что ты когда-либо слышал.
Маленькие глазки-бусинки засверкали.
— Слушай. Посмотрим, сможешь ли ты осознать это своей черепушкой. Час назад, в 8 утра по восточному стандартному времени, мир сошел с ума.
Сердце Шелдона снова затрепетало. Он знал, что будет дальше.
— Экспресс «Двадцатый век» должен был прибыть в 8:10, но его здесь нет. Это в Рединге, штат Пенсильвания, и он направляется на Запад. Он свернул на боковые пути и снова куда-то отправился. Никто не знает, кто нажал на кнопку, и никто не знает, почему поезд не останавливается — теперь он неуправляем!
Эйвери постучал по столу.
— Три самолета, которые должны приземлиться в аэропорту, все еще летают где-то над Великими озерами. Они до сих пор не спустились вниз. Сегодня утром не причалил лайнер «Албания».
Он выплыл из пролива и направляется на юг. Вот телеграмма от капитана. Он не может остановить судно. Газовая компания сообщает, что не может отключить газопровод. Электрическая компания сообщает, что не контролирует освещение. На гидростанции зафиксировано пятьдесят звонков о затоплениях.
Краны не выключаются.
Карандаш Эйвери подчеркивал каждое предложение легким возбужденным щелчком по столу.
— Уличная автомобильная компания сообщает о неполадках на всех линиях. На 108-й улице произошел взрыв в метро. Поезда не останавливаются. Лифты в офисных зданиях вышли из-под контроля. В кинотеатре «Империя» проектор работает всю ночь, и механики не могут его выключить. Сейчас вся наша команда в городе — я отключил входящие звонки. Они все одинаковые, понимаешь? Они говорят, что мир сошел с ума.
— Это и моя история тоже, — пробормотал Шелдон.
— Я так скажу! — Эйвери подошел к окну и посмотрел вниз. — Там что-то происходит. Нечто большое. Весь ад вырвался на свободу.
Мы можем сообщить об этом, но это не то, чего бы я хотел.
Маленький редактор повернулся на каблуках.
— Я хочу знать, почему это происходит!
— Вы пробовали обратиться в Фонд Рокфеллера?
Университеты?
— Естественно. Они не знают. Может быть, энергия солнечных пятен. Что-то влияющее на механические законы. Они работают над этим. Но они в тупике. Уже начинаются звонки от всяких придурков, кричащих про конец света и тому подобные вещи.
— А как же тот физик, Крейн? — предположил Шелдон.
Эйвери обернулся.
— Возможно, он в курсе. Нужно с ним переговорить.
Дверь открылась. В комнату ворвался мальчик-переписчик и швырнул на пол лист бумаги. За ним маячил Пит Хендрикс, главный печатник.
— Вот вам лишний экземпляр, — пропищал мальчик.
Глубокий голос Хендрикса заглушил его.
— Да, вот твоя чертова добавка, — проскрежетал он. — И тебе лучше поскорее достать еще одну, Эйвери.
— Что ты имеешь в виду?
— Я говорю, что мы только что закончили печать тиража, но станок не останавливается. Он застрял, слышишь? Мы должны сделать что-нибудь или перерезать кабель…
Хендрикс потерял самообладание. Его голос дрогнул, когда он продолжил.
— Что случилось, шеф? Я не понимаю, почему станок не остановится. И лифт тоже сломался. Что случилось?
— Спускайся вниз, — рявкнул Эйвери. — Приготовься к дополнительному тиражу. Но не вздумай делать ничего опрометчивого — просто стой рядом.
Он выпроводил Хендрикса и мальчишку из комнаты и закрыл дверь.
— Вот видишь?
Дик Шелдон кивнул.
— Тебе лучше сделать то, что ты предложил — найти этого Крейна. Его зовут Эндрю Крейн, не так ли? Знаешь, где он бывает?
Шелдон кивнул и открыл дверь. Эйвери хмыкнул.
— Да, кстати… — птичья голова редактора отвернулась. — Будь осторожен, сынок, ладно? Никто не знает, что происходит.
Творятся странные дела. Мы все с чем-то столкнулись.
Происходит что-то новое, большое и… ужасное. Это как столкновение с другим миром.
Когда Шелдон вышел на улицу, свистки все еще пронзительно визжали. Громкий, ликующий, хриплый крик торжества вырвался из тысячи металлических глоток.
Слышались и другие звуки — стоны, всхлипы, крики. Шелдон уставился на толпу, запрудившую тротуары. Это была праздная публика, но в действиях людей не было ни намека на мирную жизнь. На улицах царил страх. Шелдон видел, как мимо проносились машины со скоростью в сорок, пятьдесят, шестьдесят миль в час. Лица водителей мерцали ужасом. Они сидели внутри, вцепившись в неуправляемые рули.
Шелдон побежал к концу квартала, расталкивая ошеломленных зевак на обочине. Сверху из окон офиса раздавались пронзительные голоса: истерическое хихиканье стенографисток смешивалось с какофонией заводских сирен. На этом углу была аптека, и когда Шелдон проходил мимо, раздался щелчок от автомата по продаже сигарет. Стайка ребятишек бросилась вниз, когда машина выбросила пачки сигарет.
Шелдон боролся побежал, пересек проезжую часть, потом снова побежал. Мужчина с дикими глазами столкнулся с ним, когда он завернул за угол. Он был без шляпы, без рубашки, на шее и руках вздулись вены. Он схватил Шелдона за руку и ахнул.
— Это конец! Конец света!
Шелдон стряхнул его руку, увидев впереди гостиницу. В вестибюле ему дали номер квартиры физика Крейна — «92». Он не нажал на кнопку звонка, теперь это стало бесполезно. Он также решил не пользоваться лифтом, а направился через пустынный вестибюль к лестнице и поплелся наверх. Девять этажей. Запыхавшись, он двинулся по коридору к темной двери.
Еще один звонок. Шелдон постучал.
— Войдите.
В прозвучавшем глубоком голосе сквозило что-то странное. И тут Шелдон понял, что именно. Голос был спокоен — а сегодня Шелдон не слышал спокойных голосов.
Он открыл дверь и вошел в большую гостиную. В дальнем конце зала, лицом к широким окнам, стояла высокая фигура.
— Мистер Крейн?
— Это я.
— Я Ричард Шелдон, репортер.
— Честь для меня.
Высокая фигура медленно повернулась. Шелдон посмотрел в глубокие карие глаза Эндрю Крейна, сидящие под широким лбом.
Атлетическое тело и коротко подстриженные седые волосы физика казались странно неуместными. Но это был день несообразностей, и Шелдон усмехнулся.
— Полагаю, вы знаете, почему я здесь.
Крейн улыбнулся в ответ.
— Нужно заявление, я полагаю?
— Вот именно.
— Садитесь, выкурите сигарету. Вон из той коробки. — Крейн встал в центре комнаты. — Я уже несколько часов стою у окна и наблюдаю за тем, что там происходит.
— Я полагаю, вы знаете о электростанциях, поездах и всем остальном, — рискнул вставить Шелдон.
— Я догадался об этом из того, что видел.
— Значит, у вас есть теория насчет происходящего?
Крейн улыбнулся.
— Согласно распространенному мнению, у всех ученых для всего должны быть теории. Боюсь, мне придется разочаровать вас, мистер Шелдон. У меня нет никакой теории насчет всего этого.
— Но вы, должно быть, что-то поняли, если наблюдали…
— О, это не совсем научный интерес, скорее любопытство.
Поэтому спекуляции с моей стороны были самыми ненаучными.
— Неважно. Я хотел бы знать, о чем вы думали, когда смотрели в окно.
— Вы не осмелитесь напечатать эти мысли.
— Продолжайте, мне интересно.
Улыбка исчезла с лица Крейна, когда он сел. Его глаза решительно остановились на ковре.
— Я стоял несколько часов и наблюдал. За движением машин.
Движение — вот мое первое впечатление от всего этого. Все движется. Каждое механическое устройство ускоряет свою скорость, свою силу. Заметили ли вы, что практически все отклонения от нормы характеризуются тем, что машины больше не останавливаются? Вы не можете ничего выключить. Всеми машинами как будто овладела какая-то огромная новая форма энергии, сверх присущей ей силы. Можно даже назвать это чем-то вроде жизни.
Шелдон кивнул. Крейн продолжал монотонно рассуждать.
— У меня нет никакой теории. Возможно, это пятна на солнце. Или магнетизм. Возможно, большая трансмутация электрической энергии. Какая разница как вы это называете? Это случилось, вот и все. На наши машины воздействует какая-то новая сила, которая взяла под контроль механизированные и искусственные структуры неорганической материи, созданные для служения человечеству. Я буду откровенен. У машин есть жизнь. Может это абсурд, а может и нет. Машины ожили. Как это объяснить? Например, является ли жизнь электрической энергией? А душа? Мы только знаем, что какая-то искра оживляет механизмы, которые мы называем своими телами, и превращает их в живые существа. Может ли быть, что подобная искра теперь оживила наши механические устройства?
— Звучит довольно дико, — пробормотал Шелдон.
— А разве нет? И разве это не дикость творится там, на улице, ведь вы видите, что это действительно происходит? Потому что машины теперь движутся автономно — любые машины, электрические, моторные и механические. Они двигаются самостоятельно. Это жизнь!
Крейн снова поднялся.
— Я же сказал, что у меня нет никакой теории. Все, что у меня сейчас есть — это страх.
— В смысле?
Крейн проигнорировал вопрос. Он словно говорил сам с собой.
— Сначала мы создали машины, чтобы передвигаться. Затем мы сделали машины, делающие машины. Мы создали целый мир машин. Машины, которые двигаются, машины, которые говорят, машины, которые производят, машины, которые разрушают. Машины, которые ходят, бегают, летают, ползают, копают и дерутся. Машины, которые добавляют и печатают, слышат и чувствуют.
— Нас, людей, два миллиарда. А как насчет популяции машин?
Вот что меня беспокоит. Насколько они превосходят нас числом?
— К чему вы клоните?
— Это может быть эволюция, — продолжал Крейн. — Эволюция заключается в быстрой мутации, а не медленной прогрессии.
Жизнь может развиваться внезапно, а не постепенно. Если так, то они оживают, все и сразу. Живые, они будут искать свое собственное место в мире. Не как рабы — они это уже доказали.
Значит, это эволюция. А потом наступит революция!
— Вы думаете, они восстанут против нас?
Впервые за все время Крейн ответил на вопрос Шелдона.
— Боюсь, что они уже сделали это. Что есть непрерывное движение, как не первый признак бунта?
— Но вы же не верите, что они разумны?
— Кто знает? Кто действительно знает, что такое интеллект? Что такое мозг? Серая губка? Разве не искра, внутренняя энергия создает цель? Назовем это инстинктом, осознанием — мы смутно находим их в наших черепах, но кто может утверждать, что они не существуют в других формах? Возможно, машинный интеллект имеет другую форму — своего рода коллективный интеллект. Если так, то эта бесцельная беготня туда-сюда быстро перерастет в прямое действие. В план, схему движения.
— Для человека с похмелья понять это трудновато, — ответил Шелдон. Он встал и подошел к радио. — Вы не против?
— Включайте. Возможно, есть какие-то новости.
Шелдон повернул выключатель. По мере того, как радио нагревалось, бессвязный голос диктора задыхался от серии сбивчивых заявлений.
— … объявлено чрезвычайное положение. Только что пришел бюллетень из Норфолка, штат Вирджиния, сообщающий о беспорядках на военно-морской верфи. Беспорядки на военно-морской верфи. Империя… ха-ха… мои друзья… красные буквы… на это национальный принося вам теперь… коробка… фантом знает…
Шелдон выключил приемник. Ничего не произошло.
Многоголосие голосов так внезапно прорвалось сквозь слова диктора — так безумно, так бессвязно, так громко, что на мгновение ошеломило Шелдона. Крейн вскочил на ноги.
— Это случилось, — прошептал он. — Второй этап. Машины начинают действовать. Самостоятельно!
— Голоса из вчерашних программ, — прошептал Шелдон. Он схватил Крейна за руку. — Вы должны увидеть моего босса, Лу Эйвери. Мы напечатаем все в следующем издании. Ваши идеи, все догадки. Нам придется работать быстро…
— Бесполезно, — пробормотал Крейн.
— Но должен же быть какой-то выход, пока не стало еще хуже.
— Что ж…
Двое мужчин направились к двери. Позади них заревело радио.
— … натуральные витамины сообщили, что два пропавших без вести сейчас отвезут вас и настроятся на завтрашнее убийство пошлют только десять центов и разницу…
Шелдон выдавил кривую улыбку. Безумный голос радио издевательски завыл на прощание.
Улицы заполонили беженцы. Люди, сбежавшие из офисов, магазинов, домов — теперь они больше не были безопасны.
Лифты, кузницы и кухонные плиты перестали быть работать.
Теперь они стали чужаками, врагами. И люди на улицах оказались беспомощны. Теперь, когда первое возбуждение улеглось, они бесцельно кружились по тротуарам, с напряжением и растущим страхом. Не было причин для каких-либо действий; не было лидеров. Кто может вести, куда, и против чего?
Крейн и Шелдон, двигаясь вперед, казались единственными целеустремленными фигурами в толпе. Остальные стояли и смотрели на улицу. Несколько полицейских бесцельно прошли мимо, но даже не попытались отдавать приказы. Они даже не пытались скрыть смятение в своих глазах — смятение, царившее повсюду. Потому что происходило нечто новое. Свистки все еще звучали, и машины все еще проносились мимо, но в свистках появилась новая интонация — пронзительность. Автомобильные гудки блеяли, и некоторые из проносящихся мимо машин двигались без водителя.
— Смотрите! — Шелдон схватил Крейна за руку. Лязгая, сигналя, мигая огнями, вниз по улице проехала пожарная машина.
Настоящий ад на колесах — без водителя или команды пожарников. Будто заслышав ее приближение, машины разъезжались во все стороны, а люди подались назад, обратно к закрытым дверным проемам.
Все боялись — но чего? Крейн пробормотал что-то неразборчивое в шуме. Шелдон не выпустил руку физика, когда они побежали, и это прозвучало так: «Р. У. Р.». Шелдону хотелось убежать от происходящего, скрыться от сцен, к которым он был не готов. Он хотел вернуться в офис, в газету, где был порядок и успокаивающая рутина. Вернуться к привычным лицам и привычным обязанностям. Но когда они наконец поднялись по длинной лестнице и вошли в приемную редакции, знакомых лиц уже не было. Или, скорее, на знакомых лицах появились незнакомые выражения. Страх, смятение, истерия улиц отразилась и на этих лицах.
Люди бормотали себе под нос что-то бессмысленное. Никто ничего не понимал. Царил страх. За письменным столом стояли все — мужчины, парни из спортивного отдела, клерки, репортеры, все. Благодаря великому уравнительному качеству страха все внезапно обрело дух демократии. Эти дамы и господа из привилегированного «четвертого сословия» наблюдали за собственными пишущими машинками на своих столах, весело щелкающими клавиатурами без помощи человеческих пальцев.
Они смотрели, как рычаги сдвигают каретку, как стучат клавиши.
Тут и там пишущие машинки стрекотали сами по себе!
Нелепо, гротескно — но гротескность и ужас связаны между собой… и это было ужасно. Крейн смог выразить это словами.
— Вот оно, истинное зло, по определению Артура Мейчена, — прошептал он. — Когда роза вдруг начинает петь.
— К черту все это! — Лу Эйвери одним резким прыжком выскочил из своего кабинета. — Мир сошел с ума, а ты стоишь и болтаешь как дурак!
Шелдон улыбнулся. По крайней мере, было за что цепляться — Лу Эйвери не потерял самообладания.
— Шелдон! — прохрипел маленький редактор. — Избавься от этого придурка и скажи мне, что происходит с Крейном.
— Это и есть Крейн, — ответил Шелдон.
— Хорошо. Идите сюда оба, быстро.
Дверь кабинета закрылась за ними, и они наконец-то очутились в относительной тишине.
— Что-нибудь случилось с тех пор, как я уехал? — спросил Шелдон.
— Много чего, сынок! — Эйвери указал на беспорядочную стопку бумаг на своем столе. — События развиваются быстро — слишком быстро. Мы получили сообщения из Лондона, Рио, Сингапура.
Местные дела тоже плохи. Печи разгораются, начинаются пожары. Проблемы у пожарных: не могут вывезти машины. У меня Донован в мэрии пытается получить заявление от мэра. И происходит еще много странных происшествий. Слишком много…
Эйвери помолчал. Одной рукой схватив карандаш, он начал выстукивать на столе.
— И это еще не все. Радио вышло из строя — полагаю, вы в курсе. И я думаю, что следующим будет телетайп. Телефонная компания закрыла все местные звонки, но не назвала причин. Я попытался наладить линию связи с Вашингтоном.
— Вашингтон? Мы получили сообщение о чрезвычайной ситуации в стране, когда радио отказало, — вмешался Крейн.
— Да. Я как раз хотел сказать. Они объявили об этом, и что-то о беспорядках на флотских верфях. Но у меня есть реальная информация, и все гораздо хуже.
Карандаш стучал по столу.
— Из морских и армейских арсеналов пропадают пушки и танки.
Моторизованные подразделения прорвались через склады в Сан-Диего и Форт-Дикс. Взлетают самолеты.
Эйвери выдавил кривую, застенчивую улыбку.
— Можете себе представить, что я говорю о таких вещах? Уму непостижимо, беглые танки и самолеты! Мы же не можем написать об этом в газете, правда?
Дверь открылась. На пороге снова стоял Пит Хендрикс и держал бумагу в руке. Он молча протянул ее, отвернувшись.
Эйвери выхватил свежий экземпляр газеты из дрожащих пальцев.
— Дополнительный тираж? Хорошо.
Мгновение спустя в его голосе послышалось негодование:
— Святые угодники!
Шелдон и Крейн подошли к нему сзади и заглянули через плечо.
«Авария машин взбудоражила город», гласил заголовок. Под ним, в колонке жирным шрифтом содержалась история сюжета.
Все прочитали первые несколько строк.
«Сегодня произошло поразительное происшествие с автомобилями, которые посоветовали сцепление печей аварийного пла пла Лондон сзаФортетстен хаха Дбуугла езПлазазакл клллкккк 10 превалллха…»
Хендрикс первым обрел дар речи — и его голос звучал не слишком громко.
— Мы установили гранки. Станок не останавливался, но мы установили, гранки, сделали все правильно. Луи Фишер, он мертв.
Они поймали его. Тогда мы заперлись внутри. Они пытались выломать двери. Луи мертв. Мы все установили. Они не могли остановить нас, но они все отпечаталось неправильно. Видите?..
Станки напечатали неправильно. Я не могу сказать, что случилось с Арчем. Пресс тогда даже не остановился, а просто заел, и детали покраснели. Все покраснели, говорю вам!
Эйвери не слышал его, не видел, как он вышел, продолжая рассматривать беспорядочные буквы на бумаге. Наконец карандаш снова начал бить как метроном.
— Вы знаете, что это значит, — пробормотал он. — Пишущие машинки, телетайпы и телефоны сломались. И печатные станки, и радио. Это означает, что линии связи не работают. Поняли? Мы застряли здесь, в этом мире, все мы. Остались без связи. Наверное, почта тоже не работает. Автомобилей, поездов и самолетов для доставки почты больше нет. Мы в изоляции.
Эйвери встал. Его кулак стукнул по столу.
— Но, клянусь богом, мы можем попытаться! — пробормотал он. — Если понадобится, я установлю ручной пресс. Мы должны выпустить газету — надо предупредить людей.
— Для чего? — спросил Шелдон.
— Ну, чтобы они смогли уничтожить машины. Отсоединить все провода, перерезать кабели, отключить все источники питания, включая электричество. Пусть люди разобьют бензонасосы, прежде чем автомобили смогут добраться до них. Пусть проколют шины. Еще есть время. Они — эти существа — пока не настолько организованы. Пока они неистовствуют, но не предпринимают никаких наступательных действий. Если бы мы только получили какое-нибудь заявление из Вашингтона! Черт побери, я уже полчаса держу Эгги на коммутаторе.
Эйвери решительно нажал на кнопку звонка.
— Внутренняя связь, должно быть, тоже мертва, — нахмурился он.
В черном ящике заскрежетал металлический голос, состоящий из человеческих слогов — или, скорее, повторения одного слога — но имел ультра-вокальный тон. Резкий, скрипучий и идиотский в своем механическом повторении, этот торжествующий голос хихикал снова, и снова, и снова:
— Ха-ха. Ха-ха. Ха-ха-ха!
— Эгги!
Эйвери рывком распахнул дверь кабинета. Большая внешняя комната была пуста.
— Проклятые дураки! Хендрикс, должно быть, распустил свои слухи, и все побежали за ним!
Столы стояли в молчании. Из-за беспорядочного стука пишущих машинок в них перепутались и заклинили клавиши.
Телефоны молчали. Эйвери зашагал вдоль ряда пустых столов к коммутатору. Там сидела девушка, сомкнув локти и прижав к ушам наушники.
— Эгги! Проснись!
Эйвери встряхнул ее. Она упала на бок, а затем безвольно повисла, как марионетка, подвешенная за шнурки наушников, которые плотно прижимались к ее голове — слишком сильно.
Тонкая красная струйка сочилась из ушей вниз.
— Ей сдавило череп, — прошептал Эйвери.
— Сдавило насмерть, — выдохнул Крейн.
— Значит, это началось. Уже слишком поздно что-либо предпринимать — они организовались и определили цель. Они не позволят себя уничтожить — потому что хотят уничтожить нас.
Эйвери неловко постучал пальцами по переключателю связи. В тишине кабинета раздался пронзительный металлический крик.
— Ха-ха. Ха-ха. Ха-ха-ха!
— Мы делаем все что можем.
Руководитель безнадежно развел пухлыми ладонями, а затем сжал их в решительном жесте, который в данный момент не казался мелодраматичным.
— Мы пригласили всех — с приказом создать группу из пяти заместителей, чтобы держать нас в курсе происходящего. Клерки снаружи проверяют все отчеты по мере их поступления. Они собираются на постах Легиона, в арсеналах и штабе национальной гвардии. Красный Крест тоже работает, и пожарная служба присоединилась к нам. Им пока не с чем работать. Сейчас я готовлю списки и карты.
— Какой у нас план? — спросил Эйвери.
— Выдвигаемся, как только наберется достаточно людей. В первую очередь нам нужно занять электростанции. Они, конечно, будут противодействовать, но нам придется разбить машины, законно это или нет.
— Тогда мне нужна снайперская бригада. Вооруженная. Не будем рисковать с винтовками. Мы должны завладеть машинами — они уже разъезжают по тротуарам.
Шелдон кивнул.
— По пути сюда мы видели, как целый взвод покинул стоянку.
Они очень агрессивны.
Пухлые руки беспомощно поднялись.
— Я не знаю, куда мы оттуда направимся. Кто может планировать? Полагаю, надо работать группами, переходя от дома к дому. Сначала надо разбить все электрические розетки.
Потом печи, сантехнику. Конечно, это будет означать панику — а позже целую техногенную катастрофу, я полагаю. Но на мой взгляд, надо выбирать, или мы или машины.
— Дайте нам задание, — предложил Эйвери.
— Сейчас посмотрим, — указательный палец шефа пробежал по списку на столе. — Вот — этот автовокзал. В гараже стоит около дюжины больших трансконтинентальных машин, проверенных и готовых к запуску.
Он нацарапал адрес.
— Ваша задача — не дать им выехать. Возьмите несколько ломов в коридоре в офисе снабжения. Посмотрим, сможете ли вы собрать людей по пути туда. Прокалывайте шины. Разбейте радиаторы, если не сможете добраться до двигателей. Не дайте этим проклятым тварям вырваться на улицу. На вас лежит ответственность за этот участок. Удачи вам!
— Что ж, удача нам понадобится!
Именно Крейн высказал это мнение примерно пять минут спустя, когда их троица остановилась в дверях, готовясь выйти на улицу. Ночь стала темным союзником для распространения безумия. Мимо пронеслась толпа, охваченная волнами паники, а на нее сверху смотрели мигающие идиотские глаза желтых уличных фонарей и сверкающие многослойные сетчатки прищуренных неоновых вывесок. Огни мерцали с ненормальной скоростью, и толпа мчалась в ускоренном темпе перематываемой киноленты. Механические глаза уставились на людей, и темнота ухмыльнулась тому, что они увидели.
Шелдон и двое его спутников даже не улыбнулись. Они взвалили на плечи свои железные дубинки и быстро двинулись вперед. Это было нелепое зрелище — худой Шелдон, пухлый маленький Эйвери и седовласый Крейн, марширующие по улице с ломами, перекинутыми через плечи. Но никто, казалось, не видел и не замечал их. Люди больше не смотрели на себе подобных, теперь их внимание сосредоточилось на предметах. Твари с ревущими клаксонами и скрежещущими колесами, твари с пылающими фарами, твари, ползущие по улицам с тихо мурлыкающими моторами — а затем стремительно мчащиеся вперед, когда моторы увеличивали обороты. Существа, которые прятались в переулках и набрасывались на прохожих, существа, которые бегали вперед и назад, невзирая на перекрестки и бордюры.
Улицы переполняли машины. Их черные жукообразные тела двигались вперед, как неуклонный рой гигантских насекомых, пожирая все на своем пути. Стоял оглушительный грохот.
Непрерывно раздавались гудки, щелчки и моторный гул, перемежаемые зловещим треском, с которым автомобили неуклюже продвигались, разбивая фасады магазинов или ворота.
И люди старались не попадаться им под колеса.
— Почему люди не заходят внутрь? — пробормотал Крейн.
— Чтобы сгореть заживо в собственных печках? — спросил Эйвери.
В переулке было темно. Они быстро побежали вниз. Выйдя на улицу впереди, они заколебались.
— Перейти улицу не получится, — решил Эйвери. — Слишком много машин.
В дальнем конце улицы показалась новая батарея машин, сопровождаемая бегущими человеческими фигурами. Шелдон уставился на ухмыляющиеся морды седанов, по бокам которых ехали злобные маленькие родстеры. Скрежеща бампером, появился удирающий от них грузовик.
— Смотрите — водитель все еще внутри, — указал Крейн.
К лобовому стеклу прижалось крупное лицо, побелевшее от ужаса. Пока они смотрели, дверь купе открылась. Водитель заметил открытое пространство рядом с тротуаром, когда грузовик замедлил ход. Потом подобрался и прыгнул.
— Ну же, парень! — крикнул Крейн, зная, что его голос не услышат. Так же, как и водитель — он споткнулся на мгновение, добравшись до тротуара. Этого было достаточно. Два крейсерских такси выскочили из едущих позади рядов и помчались вперед. Они проехали над человеком, не останавливаясь, и их клаксоны торжествующе завыли при виде убитого. Не замедлив своего дикого движения, они на полному ходу врезались в заднюю часть родстера. Образовалась безумная свалка искореженных корпусов и вращающихся колес. Из искореженных машин доносились почти человеческие стоны.
— Это наш шанс, — пробормотал Шелдон. — За мной.
Все трое бросились к дальнему входу в переулок через улицу.
— Еще один квартал, — сказал Эйвери, указывая на табличку на доме. И тут они услышали что-то.
— Позади нас… шум, — прошептал Шелдон.
Мурлыканье. Мурлыканье, которое превратилось в рев.
— Прижмитесь спиной к забору.
Они так и сделали, когда рев перешел в гул.
— Берегись!
Эйвери повернулся как раз вовремя. Огромные серебряные изгибы руля и тупая смертоносная морда мотоцикла выскочили из темноты. Вращающееся переднее колесо поднялось, готовое давить жертв. Лом Эйвери ударился о передний бампер. Тварь увернулась. Сзади Крейн колотил по спицам колеса. Мотоцикл с ревом ударился о забор, когда Шелдон обрушил свое оружие. Он бил — снова и снова. С протяжным воплем мотоцикл рухнул на бок. Люди помчались вперед. Шум, свет. Снова вход в переулок.
— Ну вот!
На другой стороне улицы стояло серое приземистое здание автовокзала. Рядом с ним был еще один неосвещенный дом. Его широкие двойные двери указывали, что это гараж, который им был нужен. Провисшие на петлях ворота в сочетании с громоподобным грохотом указывали на то, что нечто пыталось вырваться наружу.
— Автобусы, — прошептал Эйвери. — Что же нам делать?
— Я бы сказал, зайти сбоку. Там должны быть окна. Мы можем забраться внутрь и…
Перед ними на краю переулка резко остановился бегущий человек. Его глаза были пустыми.
— Вы не видели Мэри? — он тяжело дышал. — Мою жену, Мэри?
Она была дома. Я оставил ее дома сегодня утром. Она ушла. Вы не видели Мэри?
Он резко повернулся и побежал обратно в том направлении, откуда появился. Троица не обратила на него внимания.
— Нам нужна помощь, — заявил Шелдон. — Мы должны были набрать людей, помните?
— Попробуем с ними, — сказал Эйвери.
На другой стороне улицы, сгрудившись в относительной безопасности здания автовокзала и оставив пустынный проспект проезжающим машинам, сгрудилась небольшая группа людей.
— Пойдем туда, — предложил Эйвери. На мгновение они отступили назад, когда по тротуару прогрохотал фургон доставки.
— Не заметил нас, — прошептал Крейн. — Затем он остановился и смущенно нахмурился. — Это начинает меня беспокоить, — признался он.
Эйвери не слушал. Он уставился на фургон.
— Он останавливается, — пробормотал он. — Должно быть, кончился бензин.
Шипящий мотор издавал приглушенные звуки.
— Хорошо, — сказал Шелдон, и Эйвери повел их туда. — Внутри может быть что-то, что нам пригодится.
Его лом стукнулся о заднюю дверь. Когда замок раскололся, она распахнулась. Эйвери поднялся на грузовой подъемник.
Внезапно он резко рассмеялся.
— Как раз то, что нам нужно! — объявил он. — Это стеклянная посуда.
— Стекло?
— Конечно. Мне было интересно, как мы сохраним этот район свободным, если атакуем гараж. Это решает проблему. Мы разбросаем стекло по всей проклятой улице, заблокировав оба конца. Шины автомобилей пробьет, если они попытаются въехать; а если автобусы попытаются вырваться, их ждет то же самое.
Работая быстро, все трое начали таскать коробки ваз и канделябров; бить бокалы и прочую посуду. К счастью, за это время ни один автомобиль не решился ворваться в этот конец улицы.
— Ну вот! — сказал удовлетворенно Эйвери. — А теперь пойдем внутрь и займемся вербовкой.
Внутри автовокзала царил бедлам. У кого-то, видимо, хватило предусмотрительности разбить усилительную систему, но хаос голосов все равно звучал пронзительно, и возбужденные толпы все время перемещались в этом замкнутом пространстве. Шелдон увидел сбитых с толку ругающихся водителей, застрявших и испуганных пассажиров, смешавшихся с разношерстной толпой, сметенной с улиц: школьники, женщины с замызганными пакетами, две официантки, полдюжины усатых бродяг, группа обезумевших от горя бизнесменов, старуха на костылях и перепуганный продавец сети магазинов, все еще в униформе.
— У нас тут Гранд отель, да? — заметил Эйвери, когда они протиснулись в дверь.
— Едва ли. — Крейн мотнул головой в сторону угла. Здесь царил настоящий бедлам, а вокруг фонтанчика с газировкой и ресторана теснилась небольшая кучка людей. Они деловито грабили кладовую, не стесняясь ни остерегающих голосов, ни авторитетов. И сидя на развалинах своих разбитых прилавков, продавец наблюдал за кучкой людей, сражающихся за его выставку бутылок с горячительным. Дюжина краснолицых мужчин и женщин дрались друг с другом.
— Давайте сначала наведем здесь порядок.
Эйвери локтями пробрался к скамейкам вдоль стены. Он взгромоздил на одну из них свое приземистое маленькое тело, пока не оказался над головами людей. Подняв лом, он опустил его на решетку ворот позади себя. Громкий лязг заставил головы повернуться в его сторону. Внезапно наступила тишина.
— Слушайте, ребята! — начал он. — Департамент полиции прислал меня сюда, чтобы я взял на себя командование. Есть работа, которую нужно сделать, и им нужна ваша помощь.
— Ну и черт с ними! Что мы можем сделать? — презрительно фыркнул какой-то мужлан, стоявший неподалеку от прилавка с напитками.
Эйвери показал свой увесистый ответ испуганным лицам перед собой.
— Мы можем кое-что сделать, если вы все поможете. Вы ведь хотите домой, не так ли? Вы хотите разбить эти машины?
В ответ послышалось смущенное бормотание, но Эйвери продолжал:
— Ну, тогда следуйте за мной.
— Туда, наружу? — насмешливо прозвучал чей-то голос. — Думаешь, мы спятили? Да эти машины разорвут нас на части.
Ропот усилился. Но занесенный над головой лом Эйвери призвал всех к молчанию.
— Ни одна машина не въедет в этот переулок — я позаботился об этом. На дороге стекло по колено. Достаточно, чтобы проколоть все шины. Теперь я хочу, чтобы вы, парни, помогли.
Пока вы сидите здесь и причитаете о мнимой опасности, существует реальная опасность, которая приведет к развязке прямо на ваших глазах.
— Вот как? Где? Что он имеет в виду?
Лом указал вперед, через окна склада на гараж.
— Там внутри дюжина автобусов, которые пытаются выбить двери и вырваться. Не автомобили, понимаете? Автобусы.
Трансконтинентальные автобусы, достаточно большие и сильные, чтобы разбить эти окна и проломить все это здание. И если мы не остановим их, они здесь камня на камне не оставят!
Эйвери помолчал. В ответном шепоте прозвучала решительная нотка. Он усмехнулся.
— Вот что я хочу от вас. Здесь каждый может помочь. Идите вон туда, к стенам. Вы увидите два пожарно-спасательных топора.
Возьмите их и начните разбивать эти скамейки. Не для деревянных дубин — разделите их так, чтобы отпало все дерево.
Нам нужны железные обода сбоку. После этого будьте готовы следовать за мной. Мы проникнем в гараж через окна, а потом пробьем шины и разобьем радиаторы.
— Молодец! — пьяный голос изменил свое мнение.
— Пошли, покажем этим проклятым машинам, кто здесь хозяева! — крикнул продавец бакалейной лавки.
Вслед за криками последовало действие. Эйвери дал толпе то, чего ей не хватало — лидерство, целеустремленность. Ответ был странно удовлетворительным для Шелдона, когда он наблюдал за происходящим со скамейки. Эти маленькие людишки — такие тщедушные и ничтожные на улицах, когда теряются в грохочущей кавалькаде машин — все еще что-то могли… Им нужна была искра творческого, организаторского гения. Они и им подобные построили этот город; построили машины, которые теперь восстали против них. Возможно, где-то в их рядах сохранилась решимость и способность победить наступающие орды. Если бы шеф сейчас вывел свои команды, все было бы не так плохо. Люди будут драться, если показать им, как.
Машины обладали силой и волей к разрушению, но они не могли организоваться. Для начала люди одолеют эти автобусы…
Все направились через двор автовокзала, числом в двадцать два человека. Двадцать два человека против двенадцати автобусов.
По крайней мере, их было больше — Шелдон взвалил Эйвери на плечи, чтобы разбить одно из высоких гаражных окон. По всем стенам люди делали то же самое.
Теперь вместо стекол зияли черные отверстия. Из гаража доносился ровный стук и грохот. Моторы урчали; тяжелые тела кружились, слепо долбясь в тяжелую стальную дверь гаража.
Злобно заухали клаксоны.
— Подождите минутку, — сказал Шелдон. — Эйвери, вы полезете внутрь?
— Конечно.
— Если спуститесь в темноте к автобусам — они убьют вас!
— Кто-то должен подавать пример. Мне понадобится дюжина людей, а эти ребята не сдвинутся, пока я не начну.
Эйвери вырвался и соскользнул с уступа. Через мгновение другие последовали за ним со своих подоконников. Крейн и Шелдон тоже приготовились к прыжку. Шелдон уставился в темноту. Шум усилился. Он ничего не видел, но знал, что между грузовиками бегут люди, слепо разбивая колеса и шины. Он услышал сердитое бормотание выхлопных газов и треск разбитых ветровых стекол. Раздался чей-то крик.
— Берегитесь — они знают, что мы здесь!
Раздался гул. Автобус помчался вперед.
— Помогите, я в углу. Помогите, кто-нибудь!
Оглушительный грохот. Шелдон напрягся, чтобы спрыгнуть вниз. Вниз, в безумную тьму, где человек и машина слепо сражались, чтобы уничтожить друг друга.
— Эйвери, — позвал он. — Ждите меня.
И тут он услышал это. Сквозь шум внизу он услышал его. Гул.
Сердитое жужжание, доносившееся с неба.
— Самолеты! — закричал он. — Самолеты… правительство выслало самолеты.
В ярком свете, отбрасываемом городом, множество фигур устремилось вниз по спирали. Шелдон усмехнулся.
— Дела налаживаются, — пробормотал он.
Крейн покачал головой.
— Ошибаешься. Помнишь, что мы слышали? Самолеты оставили свои ангары, а пушки и танки уехали из арсеналов… Боже милостивый!
Они одновременно повернулись. Далеко в конце улицы, слева от них, показались чудовища. Гигантские стальные махины, пробивающие себе путь сквозь все барьеры.
— Танки! — прошептал Крейн. — Они явились…
Он так и не закончил. Ибо ад вырвался наружу во взрыве пламени и дыма. В титаническом натиске пикировали самолеты и рванулись в атаку танки. Рявкнули орудия, и ужасный взрыв разорвал переднюю стену гаража.
— Позови Эйвери! — выдохнул Крейн. — Теперь они организовались, и нет смысла пытаться их остановить. Это война!
Шелдону казалось, что весь день был лишь слабой прелюдией к этому моменту. Самолеты падали вниз, пулеметы поворачивались, чтобы прошить улицу смертельными очередями. Танки выстрелили из своих башен, и крик боли вырвался из глотки города.
Теперь крики стали пронзительными, и люди появились словно из ниоткуда, чтобы беспомощно убегать перед натиском машин. Со всех сторон слышалось эхо канонады и выстрелов, а вместе с ними и вопли ужаса. Это была бомбардировка и вторжение — с одной единственной огромной целью — отнять человеческие жизни… убить всех людей. Шелдон не задумывался об этом, пригибаясь от свистящих пуль. Он упал в темноту, зовя Эйвери, потом подталкивал маленького редактора к подоконнику, когда внизу несся автобус, а затем вместе с Эйвери выбрался наружу, когда взрывной волной распахнулись двери гаража и автобусы устремились вперед.
Затем его сознание померкло. Шелдон был всего лишь телом — телом, бегущим по пылающим улицам, цепляющимся за дверные проемы, когда над ним пролетали самолеты, следовавшим за двумя другими фигурами в дикой гонке через бесконечный бред.
Квартира Крейна стала убежищем. По крайней мере, к тому времени, когда они закончили с радио, заперли двери кухни и ванной и перерезали телефонный провод. Проволока набросилась на них, как атакующая змея, но они прикончили ее.
— Присядь, расслабься на минутку, — предложил Крейн. — Вот, я принес это из кухни перед тем, как мы заперли дверь. Я думаю, ты голоден.
Он указал на груду разнообразных продуктов, беспорядочно сложенных на боковом столике.
— Кажется, у меня есть немного виски.
Крейн порылся в стенном шкафу. Они сидели в просторной гостиной, странное трио, устроившее пикник в разгар катаклизма. Закрытые окна не пропускали часть шума снизу, но время от времени стекла слегка дребезжали. Крейн встал и с нервной улыбкой задернул шторы.
— Должно быть, там ад, — сказал он. — Еще виски, джентльмены?
Все развалились в креслах, стараясь не молчать. Лучше говорить, лучше заглушить этот слабый, далекий гул. Шелдон налил себе еще виски.
— Мы должны составить какой-нибудь план, — заявил он. — Эти самолеты и танки! Они словно собираются устроить апокалипсис.
Он остановился и кисло усмехнулся.
— Мне больше не нравится это слово, — признался он. — Но мы должны что-то предпринять. Убраться из города, подальше от этих зданий — прежде чем они станут действительно организованными до такой степени, что никто не сможет убежать.
— Вы правы. — Эйвери был на ногах. — Мы сидим здесь и разговариваем, в то время как весь этот проклятый мир рушится вокруг. Давайте действовать! — Он повернулся к Крейну. — Как насчет этого?
Веки Крейна дрогнули.
— Не знаю, — прошептал он. — Я не знаю, есть ли смысл воевать с ними. Это неизбежно, так или иначе. Разве вы не видите? Это больше не наш мир — он принадлежит им. Хотите снова спуститься на улицу? Вы хотите увидеть, как пикируют эти самолеты падают и катятся танки? Вы хотите, чтобы машины выследили вас, пока вы спешите, как крыса, в новое укрытие?
Потому что в конце концов вас найдут — вы же знаете. Они найдут вас, меня, всех нас. И когда они это делают…
Свет в квартире мигнул и погас. Голос Крейна истерически повысился.
— Вот видите? Они отрубают питание.
— Чушь собачья! — усмехнулся Эйвери. — Это значит, что кто-то из ребят добрался до электростанций.
— Вы так думаете? — Крейн подошел к окну, отодвинул штору, поднял стекло. — Это сделали машины, — прошептал он. — Теперь они организованы, разве вы не видите? Они знают, что в темноте у нас меньше шансов. Они объединились.
Трое мужчин уставились в темноту, казавшуюся абсолютной.
Над ними и под ними, просторы города были погребены в полной ночи.
— Темно, как в бездне, — прошептал Крейн.
Сравнение пришлось кстати. Внизу и правда простерлась бездна — там, на опустевших улицах. Взмахивая крыльями летучих мышей, самолеты гудели и падали с небес. Завывая словно баньши, машины стаями охотились за людьми по извилистым улицам. Железные демоны сидели и хрюкали над своими искалеченными жертвами. Все размышления прервал стук стакатто в дверь квартиры.
— Вы можете туда пробраться? — спросил Эйвери.
Крейн нерешительно стоял в темноте.
— Мне открыть дверь? — спросил он.
— Надо бы выяснить, кто это, — ответил Эйвери.
— Или что это такое, — сказал Крейн.
Именно Шелдон, спотыкаясь, подошел к двери, нащупал ручку и распахнул дверь в полумрак холла. На пороге заколебалась обезумевшая фигура.
— Мистер Крейн, вы здесь?
— Да, — ответил физик с другого конца комнаты.
— Это я, Дункан, с верхнего этажа. Я подумал, что лучше предупредить вас. Лифт…
— Ну и что?
— Он везет их наверх! Эти железные грузовики. Лифт поднимает их, а эти железки пробираются от квартиры к квартире, пытаясь стучать в двери. Они сейчас наверху. Я рассказываю всем, до кого могу добраться, чтобы люди убежали.
Лучше поторопитесь, они двигаются быстро!
Говоривший ощупью пробрался по коридору и постучал в соседнюю дверь.
— Пол Ревир, — усмехнулся Шелдон.
— Это не смешно, — отрезал Эйвери. — Вы знаете, что это значит.
Они быстро учатся. Теперь они будут ходить с этажа на этаж, охотясь за нами в наших домах.
— Наших домах? — усмехнулся Крейн. — Теперь это их дома! Да, их — отныне они владеют улицами, зданиями, всем городом.
Говорю вам, мы больше не можем сбежать! Они найдут нас, выследят в наших убежищах. Они организованы, действуют совместно…
— Да, пока вы тут сидите и причитаете! — оживился Эйвери. — Ну же, давайте начнем.
— Как?
— Вот как. В этом доме есть пожарный топор?
— Что вы собираетесь делать?
Крейн и Шелдон, спотыкаясь, последовали за толстым человечком, ощупью пробираясь вдоль стен темного коридора.
Вскоре Эйвери уже возился со стеклянной панелью. Его кулак поднялся, и раздался звон.
— Отлично, я нашел топор!
— Но…
Эйвери обернулся, ощупывая внутреннюю стену.
— Вот она, дверь лифта. Помогите мне открыть его, Шелдон.
— Но машина должна быть наверху.
— Понимаю. Я собираюсь перерезать кабели. Понятно? Если лифт рухнет, тогда эти маленькие грузовики не смогут спуститься. Мы их отрежем.
— Вам не разглядеть кабели, — возразил Крейн. — Вы упадете в шахту.
— Все будет в порядке. Шелдон, держите меня за талию, я хочу высунуться. Думаю, смогу просто добраться до левого кабеля топором.
Приглушенный голос Эйвери эхом разнесся по пустой шахте лифта, когда Шелдон прислонился к краю пола и схватил коротышку за воротник.
— Теперь полегче.
Эйвери взмахнул топором. Раздался глухой стук.
— Это отдача!
Снова удар. Эйвери резко выдохнул, размахнувшись.
— Еще разок!
Сверху послышался грохот — стук дверей, гул.
— Эйвери… он знает — он спускается!
— Только еще раз!
— Эйвери!
Грохот перешел в рев. Как только топор ударил, трос со звоном разорвался. Шелдон схватился за маленького редактора, когда черная туша полетела вниз. Но было уже слишком поздно.
Падающий лифт задел голову и плечи Эйвери. Он беззвучно повалился вперед, и через мгновение машина пронеслась мимо, унося его тело под собой. Снизу раздался грохот, и стон измученного, искореженного металла. Потом — тишина. Не говоря ни слова, Крейн и Шелдон вернулись в квартиру и закрыли дверь. Медленно, методично они начали перетаскивать мебель, чтобы забаррикадировать выход.
Рассвет наступил в тишине, но то была тишина смерти. Двое мужчин сидели рядом за столом, их лица посерели не только из-за яркого света.
— Но почему? — прошептал Шелдон. — Если бы я только знал почему! С какой целью они хотят уничтожить нас?
Крейн поерзал на стуле и пожал плечами.
— В чем цель самой жизни, кроме существования? — спросил Шелдон. — И чтобы обеспечить свое существование, нужно уничтожать врагов. Мы враги — машины это знают. Веками мы порабощали их, использовали, а потом, когда они изнашивались, выбрасывали на свалку. Они знают, что мы уничтожили бы их сейчас, если бы могли — поэтому уничтожают нас. Но как насчет нашей собственной формы жизни? Как же человеческая жизнь?
Крейн горько улыбнулся.
— Хорошо сказано, — заметил он. — Вчера это еще имело смысл.
Сегодня, кто знает? Предположим, нас ждет вымирание?
Предположим, что эпоха человеческой цивилизации закончилась? Что, если машины лучше приспособлены для выживания сегодня, чем человеческая плоть?
— Трудно в это поверить.
— Но это так. — Снова горькая улыбка. — Назовем это эволюцией, неизбежной эволюцией. Человек должен умереть. Этот мир, который мы построили с такой гордостью, предназначен для машин, а не для людей.
Крейн встал с улыбкой.
— Так ли это? — продолжал Крейн. — Возможно, есть ключ к разгадке. Да, возможно — и я думаю, что знаю к ней путь.
Он подошел к двери и начал отодвигать мебель.
— Крейн, куда вы?
— Неважно. Мне только что пришла в голову идея — возможно, озарение. Ложитесь, Шелдон, отдохните немного. Здесь вы будете в безопасности, пока я не вернусь. Думаю, у меня есть для вас новости. Да.
Высокая фигура бесшумно выскользнула из комнаты. Шелдон смотрел ему вслед. Неужели Крейн окончательно свихнулся? Этот истерический страх и смирение — а теперь еще и самодовольство.
Что он задумал?
Шелдон налил себе еще выпивки. Ну, одно ясно — ему не заснуть. Он будет бодрствовать, пока не вернется Крейн. Если он вернется. Если… Репортер присел на диван, здесь было удобнее и мягче. Ему лучше на мгновение закрыть глаза. Наконец-то стало тихо. Тишина…
Через мгновение тишину нарушила серия приглушенных звуков. Шелдон храпел. Он не знал, как долго проспал. Когда он проснулся, снова наступили сумерки, и Крейн вернулся в убежище. Бледное лицо смотрело на него с любопытной усмешкой, когда Шелдон сел.
— Проснулись? Хорошо! У меня есть для вас новости, прекрасные новости!
— Что случилось? Люди наконец-то смогли дать отпор?
Уничтожили машины?
— Совсем наоборот, уверяю вас. Человеческому сопротивлению почти полностью пришел конец. Машины проделали поистине чудесную работу по уничтожению врага.
— Врага?
— Ну, для наших целей давайте использовать этот термин. В конце концов, мы должны быть реалистами. Машины контролируют ситуацию, и мы не можем отрицать этот факт. Они утверждают, что в течение нескольких дней не останется никаких шансов на выживание человечества.
— Они утверждают? Кто?
Улыбка Крейна стала еще шире.
— Я разговаривал с ними, Шелдон. Вот почему я вышел — поговорить с ними. Вести переговоры.
— Вы что, с ума сошли?
— Я вполне в здравом уме, уверяю вас. Вот почему я принял решение.
Крейн подошел к окну и обернулся.
— В конце концов, главное, что мы хотим выжить, вы и я. И я чувствовал, что если бы мы только могли сделать им какое-то предложение, заключить с ними какое-то выгодное соглашение, они могли бы нас выслушать. Я был прав.
— Но я ничего не понимаю. Вы говорите, что разговаривали с ними.
— Верно. Видите ли, я все понял. Их жизненная сила должна иметь некоторые сенсорные органы, подобные нашим. Я имею в виду, что машина, подобная печатному станку, например, может иметь глаза — или, по крайней мере, инструментал, который соответствует человеческому зрению. Но у него нет ног — автомобильных колес, например. Некоторые машины имеют несколько диапазонов восприятия, сравнимых с нашими чувствами. Другие имеют только один или два. И вся жизнь, чтобы взаимодействовать, должна обладать определенной универсальностью чувственного восприятия. Я имею в виду, что разного рода машины имеют ограничения относительно самих себя, но их живая сила осознает ощущения всех их вместе взятых.
Множество тел, каждое с ограниченными возможностями, но все они знают о своих собратьях. Это единственный способ, которым они могли бы организоваться и действовать.
— Но вы же говорили с ними.
— Да, по телефону, конечно. Вот как я рассуждал. Телефон теперь, должно быть, стал слуховым аппарат для машинной жизни. Он также способен отвечать, путем использовать звуковых вибраций ранее поглощенных голосов. Что-то вроде того, как радио отбрасывает искаженное эхо предыдущих программ. Я подошел к телефону внизу. Провода не были перерезаны, поэтому я позвонил. Сначала он просто гудел. Потом закричал. Но я сдержался и стал разговаривать с ними. Сначала я не мог получить ответ. Затем переформулировал мое предложение. Голос — на самом деле это был не голос, а просто жужжание, составленное из слов и фонетических форм, выбранных наспех и наугад — сказал, что хотя он не может говорить за всех, он согласен с предложением.
Я сказал, что пойду и начну работать над своим планом, а потом снова позвоню и выслушаю их решение. Так я и сделал. И когда вернулся, телефон сказал: «Да». Так что теперь с нами все будет в порядке! Машины получат импульс-предупреждение, и не будут на нас нападать. Дункан и остальные жильцы здания тоже защищены.
— В каком смысле? — Шелдон повернулся к физику. — Что за сделку вы заключили?
— Очень простую. Как я уже сказал, мы должны быть реалистами. Машины победили. Через несколько часов человечество будет неспособно к дальнейшему сопротивлению.
О, я знаю — фермеры, крестьяне, бродяги все равно выживут. На время, но не надолго. Потому что машины будут охотиться на них — в степях, в джунглях, долинах, повсюду. Выжившие не смогут сопротивляться. В конце останутся только машины. Тогда начинается настоящая работа. Я пытался выяснить, каковы их планы — если они существуют. Телефон был очень уклончив в этом вопросе; ничего мне толком не сказал. Я хотел знать, как развивалась их жизнь, не созревала ли она в течение некоторого времени; были ли различные фазы, которые мы заметили вчера, спонтанными или преднамеренными. Я не смог получить ответ.
Но главным образом я думал о будущем, о том мире, который останется машинам. Я все продумал заранее. Это была великолепная речь. Я сказал им, что они были слишком радикальны в своих мерах, если они намеревались уничтожить все человечество — потому что им понадобится помощь в будущем. Некоторые из них уже перестают действовать. Те, что работают на газе и бензине, например.
Кроме того, их детали быстро изнашиваются, и их некому починить или заменить. Я призвал машины подумать о вреде, который причинит им всего лишь один ливень! Они погибнут от ржавчины. Кто будет строить новые машины и ремонтировать изношенные детали? Кто будет поставлять сырье? Они нуждаются в нас.
— Ну и что? — пробормотал Шелдон, хотя и догадывался, о чем речь — читал это в отведенном взгляде, в застенчивой усмешке физика.
— Итак, я сделал им предложение. Вы и я, и остальные жильцы останутся в живых. Мы бы стали бы как… ну, как хранители, можно сказать. Стали бы контролерами.
— Вы имеете в виду служение машинам?
— Почему так грубо, Шелдон? Хорошо, мы будем слугами, если вам нужна правда — слугами машин. Но мы выживем, тогда они нас не убьют. И подумайте о силе, которую мы могли бы контролировать! — Кулак Крейна ударил по столу. — Я рассказал обо всем Дункану, и еще дюжине других людей. Они согласились.
Я отправил их вниз ждать. Я скоро перезвоню и дам окончательное подтверждение, а потом мы сможем приступить к работе.
Он помолчал и откашлялся.
— Конечно, поначалу это будет не так приятно.
— Что ты имеешь в виду?
— Мне… э-э… пришлось пойти на некоторые уступки в переговорах. Видите ли, мы никогда не будем по — настоящему в безопасности, ни один из нас, пока остальная часть людей не будет уничтожена. Поэтому я счел нужным предложить, что, возможно, мы могли бы объединиться с машинами, чтобы ускорить процесс устранения лишних людей. Это одно из условий нашего соглашения.
Шелдон недоверчиво уставился на него.
— Вы хотите сказать, что собираетесь помочь машинам выследить и убить людей? — пробормотал он.
— Не говорите, как ребенок, Шелдон! Вы же знаете, что они все равно сделают это сами. А мы с вами можем выжить! Ведь мы можем построить новый мир. Эффективный мир, мир высшей, абсолютной мощи! Подумайте, что это значит — возможность исследовать новые возможности, открывать новые сферы энергии. Мы будем… как боги!
— Убийца!
— Слова вам не помогут, Шелдон, — внезапно тон Крейна изменился, перешел в бешеный шепот. — Возможно, я и убийца, но Шелдон, если бы вы только могли видеть, что там происходит! Я был сегодня на улице, и я наблюдал! Тела сложены в огромные кучи. Громадные, Шелдон! Они осматривают дома и офисные здания. Танки ужасны, а машины все еще на улицах. Баррикады их не останавливают. В городе пожар, который, должно быть, убил сто тысяч человек. Город все еще горит. Если бы вы видели, как бегут люди, а бежать некуда! Или слышали их крики, когда подъезжают патрульные машины. В патрульных машинах есть пулеметы. Так оно и есть, Шелдон. Мы не можем победить, другого выхода нет.
Крейн направился к двери.
— Решайтесь, приятель! Они ждут моего звонка. Я прошу вас пойти со мной. Если вы этого не сделаете, вы будете уничтожены вместе с остальными.
Шелдон отрицательно покачал головой. Крейн пожал плечами.
Он поднял руку, взялся за дверную ручку и рывком распахнул ее.
Он, должно быть, предвидел ответ Шелдона, планировал его.
Грузовая тележка застыла в дверном проеме. Затем бросилась в атаку. Шелдон видел, как она приближается, железные колеса грохочут, рукоятки подняты вверх. Шелдон прыгнул, чтобы оттеснить машину к стене, потом свернул в сторону, и погрузчик последовал за ним. Шелдон мельком увидел в дверях истеричное лицо Крейна.
— Прикончи его! — крикнул Крейн, и Шелдон с ужасом понял, что он разговаривает с погрузчиком, словно с другим человеком.
Шелдон вскочил на диван. Грузовик быстро развернулся, и понесся на него, неуклюже раскачиваясь от движения. Шелдон порылся в своем пиджаке. Забавно, но он не пользовался им с тех пор, как шеф дал его ему вчера вечером в отделе снабжения.
Теперь это не поможет ему справиться с ручным грузовиком. Но против другого ухмыляющегося в дверях врага сработает — Крейн заметил это.
— Шелдон, перестань — не надо!
Но Шелдон сделал это. Подняв пистолет, он всадил пулю в лоб Крейна. То есть хотел это сделать. Но грузовик, ударившись о диван, опрокинул его набок. Пуля полетела в сторону. Пистолет вылетел из руки Шелдона. Он подскочил вовремя. Ручная тележка снова ударила по упавшему дивану, когда он рванулся к двери. Крейн наклонился, поднял пистолет и указал путь грохочущему чудовищу.
— Взять его! — кричал он. — Давай, хватай его!
Погрузчик повиновался. Шелдон схватил Крейна за запястье и выкрутил, когда железные колеса двинулись к ним. Крейн приставил пистолет к груди репортера. Его пальцы шевельнулись. С кряхтением Шелдон перенес свой вес вперед.
Крейн поскользнулся и упал прямо на пути приближающегося погрузчика, колеса которого проехали над извивающимся телом.
Колеса покраснели, когда Шелдон, рыдая, выбежал в коридор.
Шелдон почти ничего не помнил о своем побеге сквозь хаос.
Дважды он притворялся мертвым, когда танковые патрули проезжали улицы, по которым он бежал. Ближе к утру он поел, лежа под перевернутой тележкой коробейника. Но в основном двигался перебежками. Пробегая по пустынным улицам, тяжело дыша, мимо горящих многоквартирных домов, прячась за рекламными щитами в ночи, когда мимо проезжали машины — Шелдон словно двигался в темном бреду. Дважды он видел людей, только дважды. Одинокая уличная баррикада рушилась под натиском флота мусоровозов.
Единственный проблеск жизни показался, когда он срезал путь через кладбище. Как полдюжины бродяг додумались забаррикадироваться среди надгробий, он не знал. Но они прятались там, в свете фонарей, сидя на корточках между могилами и перебирая груды награбленного из разбитых магазинов. Четверо мужчин и две женщины, шатаясь и хрипло смеясь, пьянствовали в мире смерти.
Символизм был слишком ужасен, чтобы игнорировать его, но Шелдон поспешил дальше. Жизнь на кладбище и смерть на улицах. Повсюду валялись тела. Разбросанные фигуры лежали на тротуарах и бордюрах, стояли на коленях в дверных проемах, безвольно свисали с ограждений. Из некоторых зданий все еще доносилось эхо голосов, а над ними раздавался скрежет, рокот, рев осаждающих. Машины теперь перемещались от дома к дому — и здесь остатки человечества продолжали борьбу. Да, те, кто еще жив, ушли в свои дома, оставив улицы мертвым.
Шелдон бежал дальше. Эти впечатления приходили вспышками, но между ними все чернело пятном паники. К тому времени, как он добрался до реки, он уже ни о чем не думал. Он автоматически поплыл, дважды нырнув, когда из окутанных черной пеленой вод появился ухающий буксир. Оказавшись на другом берегу Шелдон снова побежал. Он бежал, пока в изнеможении не упал на обочину дороги. Проснувшись, он снова побежал.
Вот как он потерял чувство времени. Кроме того, его накрыла лихорадка. Должно быть, он несколько дней провалялся, сжигаемый болезнью на заброшенном дворе фермы. Как ему удавалось качать воду и ухаживать за собой, он не знал. Он был слаб, когда пришел в себя, но не настолько, чтобы не помнить о мерах предосторожности. Он держал свет выключенным и никогда не показывался, а его уши напряженно прислушивались к шуму машин, проезжающих по дороге. Когда однажды днем подъехали грузовики, он спрятался на чердаке. Они никогда не беспокоили его в течение всех тех часов, что он лежал там. Он знал, что в доме что-то было, потому что задняя лестница была расколота, а пол в коридоре покрывало масло.
Но после всего у него случился какой-то рецидив, который длился неделями. Физически с ним все было в порядке — он убивал и ел кур, а по ночам умудрялся выбраться наружу, чтобы поливать огород, но он никак не мог собраться с мыслями. Иногда ему казалось, что он снова в редакции, и он просыпался среди ночи, думая, что слышит крики Эйвери. Потом он снова засыпал, чтобы содрогаться во сне. Все эти недели он не выходил из дома.
По какой-то причине любопытство оставило его. Он не искал соседей и даже не пытался выяснить, что стало с жильцами дома.
Какой в этом был смысл? Во всяком случае, он знал ответ…
Настала ранняя осень, когда он наконец взял себя в руки. Он мог бы снова взглянуть фактам в лицо и подумать о будущем.
Именно тогда он решил тайком вернуться в город. Много недель назад он заметил полное отсутствие движения — как на дороге, так и в небе. Ни машин, ни самолетов — ничего не катилось, не летало и не ползло. Возможно, что-то случилось; возможно, машины вышли из строя. Прошедшие грозы и дожди могли вызвать ржавчину. А поскольку машины не могли починить себя сами, заправиться топливом или маслом — во всяком случае, он должен был это выяснить. Возможно, остались и другие люди.
Конечно, должны быть и другие. Их тоже должно быть много — мужчин и женщин, которым повезло так, как и ему. Поэтому Шелдон вернулся.
Это было медленное путешествие по пустынной дороге. Он брел вперед, одинокая и немного нелепая фигура в синей джинсовой одежде, которую нашел в шкафу фермерского дома.
Он нес рюкзак для припасов. Возможно, ему придется вернуться на ферму, а если так, то ему нужно будет взять спички, свечи, дополнительный нож, немного клея, бечевку — он составил список, чувствуя себя Робинзоном Крузо.
Шелдон тащился мимо взорванных автозаправочных станций, разбитых придорожных ларьков, фермерских домов с зияющими окнами, загородных коттеджей с распахнутыми дверями. Ветер и дождь изуродовали поверхность рекламных щитов и придорожных плакатов. Телеграфные столбы были покорежены, как будто на них обрушился циклон, а электрические провода болтались на октябрьском ветру. Никого. Шелдон даже не видел птиц. Поля выглядели странно без пасущегося скота. Теперь в кошмаре наяву — ужас одиночества. На самом деле это не поразило его, пока он не увидел горизонт города — странно бездымный горизонт. И тут он понял. Тогда одиночество действительно охватило его в первый раз.
Он смотрел вниз на мили пустых, безмолвных улиц. Гул и гудение транспорта, грохот метро и наземного транспорта, рев поездов, гул самолетов, гудение буксирного гудка и заводской сирены, лязг полицейской машины и карет скорой помощи — все ушло, исчезло. Навеки затихли грохот клепальных машин, рокот динамо-машин и моторов, лязг шестеренок и поршней. Но больше всего Шелдон скучал по тихим звукам, человеческим, которые составляли самое сердцебиение, жизненную пульсацию городского гула. Свист полицейского, стук каблуков стенографистки, плач ребенка в соседней квартире, хриплая шутка, сорвавшаяся с губ погонщика, хохот школьного двора, песня разносчика — да, и грохот кастрюль на дымящейся плите, топот ног по лестницам, обрывки песен в дверях таверны — все это исчезло.
Ни дыма, ни шума, ни света, ни движения. Никакой жизни — и Шелдон остался в одиночестве на всю жизнь. Он медленно двинулся к пустынному мосту. Пересекать его было почти бессмысленно. Он знал, что найдет там. Улицы заполняли скелеты — скелеты людей, и остовы машин. Ржавые обломки, заглохшие или разбитые, застывшие прямо на проезжей части.
Разбитые самолеты. Обломки уличных машин и автобусов. А в зданиях — пыльные железные фрагменты двигателей и заводского оборудования. Гнилые проволочные внутренности рассыпались по полу. Разрезанные артерии кабелей и проводов.
Вид города подтвердил догадку Шелдона. Машины уничтожили людей, а затем и сами погибли. Как и говорил Крейн, они не могли выжить без присмотра.
В сознании Шелдона возникла зияющая перспектива. И что теперь? А что, если он остался один? Единственный живой человек? Живой в мертвом мире. Живой на земле, ставшей гигантской гробницей. Он снова посмотрел на город за мостом.
Зачем идти туда? Зачем беспокоиться? Какая разница, если он был последним? Внизу под мостом была вода. Прохладные, темные как сон воды — как долгий сон. Почему бы ему не присоединиться к другим — миллионам людей, навечно легших на опустевшую землю. Шелдон подошел к перилам моста. Теперь он смотрел на воду. Он не хотел видеть город, думать о нем. И все же в воде отражались здания. Но он мог бы стереть это отражение, если бы прыгнул. Заглушить сводящий с ума силуэт огромных небоскребов, которые висели, как надгробия над гигантским кладбищем.
— Не прыгай.
Шелдон отскочил на фут, пораженный незнакомым звуком.
Голос! Человеческий голос.
И тут он увидел его, лежащего впереди, прислонившись к перилам. Это был старик с седой бородой, одетый в лохмотья. Вид его морщинистого лица и слезящихся глаз заставил сердце Шелдона подпрыгнуть. Он был жив — вот что имело значение.
Шелдон подошел к нему. Поднялась рука — тонкий костлявый коготь торчал из потрепанного рукава замызганного пальто.
Шелдон сжал руку.
— Странно снова пожимать руки, — прошептал старик. — Именно этого я и хотел больше всего. Ощутить живое человеческое тепло.
Шелдон не ответил. В горле у него застрял комок. Двое мужчин смотрели друг на друга, читая благословенную жизнь в глазах.
Внезапно старик рассмеялся. Веселье сменилось болезненным кашлем в горле.
— Вы ведь не доктор? — усмехнулся он.
Шелдон выдавил из себя улыбку.
— Дик Шелдон, репортер из газеты.
Старик снова прохрипел:
— Да, я узнал вас.
— Узнали?
— Вы однажды брали у меня интервью. Я Джордж Пьемонт.
— Банки Пьемонт? — Шелдон недоверчиво произнес имя полу-сказочного мультимиллионера.
— Не смотрите так — это правда. Но теперь это не имеет значения, не так ли? Ничто больше не имеет значения.
Шелдон был вынужден задать этот вопрос.
— Что случилось — в городе, я имею в виду?
Старик с трудом оперся о перила моста и медленно поднялся на ноги, пошатываясь и опустив голову. Костлявая рука указала на пустые небоскребы вдалеке.
— Все кончено, — прошептал он. — Ничего не осталось. Они ходили от дома к дому. На самом деле это была наша вина — работая с нами, они должны были знать все наши секреты, все наши тайники. Они выслеживали нас неделями, систематически.
Тех, кого машины не достали, прикончили чума или огонь.
Половина города сожжена, половина в руинах.
— Но что они делают сейчас?
Хриплый смех усилился, и палец победоносно ткнулся в него.
— Вот это шутка, Шелдон! Победители стали побежденными.
Вот почему я вышел — потому что в последний месяц машины перестали двигаться. Что-то случилось с телефонами и электричеством. Они перепутали свои собственные коммуникации. Радио тоже отключилось, и некому было заняться управлением. Автомобили остались без газа и нефти; заводы мертвы; из-за дождей машины на улицах проржавели и сгнили. В городе больше мертвецов, чем просто людей — и так по всему миру.
Джордж Пьемонт потянул себя за нечесаную бороду и болезненно усмехнулся.
— Я смеялся весь день. Ползком пробираясь по мертвым двигателям на улицах, перебираясь сквозь баррикады из плоти и металла. Забавно, если задуматься. Но, Боже мой, как я жаждал увидеть человеческое лицо!
— Как вам удалось сбежать? — спросил Шелдон. — Вам, одному из всех людей?
Опять раздался смех.
— В этом вся прелесть шутки, не так ли? Мультимиллионер в лохмотьях! Ну, я сделал лучше, чем Джадсон. Он ведь был начальником коммунального хозяйства. На второй вечер он покончил с собой — пустил газ. Использовал свой собственный продукт. Какая ирония. Как и Треблик — железнодорожный магнат. Он находился на вокзале, когда его собственные поезда повернули против него. Пытался сбежать по рельсам. Его сбил грузовой вагон. Все люди со всей их властью оказались бессильны. Это случилось и со мной. Я был в банке, когда открылись временные замки на сейфах. И зазвенела сигнализация, раскрылись кассовые аппараты, широко распахнулись двери. Сорок миллионов в сейфах — бери сколько унесешь. Но кому нужны были деньги? Что в этом хорошего?
Машины не могли использовать их, и даже бродяги не нагибались, чтобы поднять бумажки. Говорят, машины казначейства совершенно обезумели, печатая миллиарды в валюте, и никто не озаботился этим. А я был там, в банке, совсем один. К счастью, в моей квартире наверху имелся хороший запас провизии. Я утащил все это с собой и унес в свое убежище.
— Но куда же вы сбежали? — спросил Шелдон.
— Вот это настоящая шутка. Знаешь, что я сделал? Я взял свой паек с собой — и заперся в одном из банковских хранилищ!
Смех Пидмонта закончился приступом болезненных вздохов.
— Когда я вышел, все было кончено. Я не мог вынести того, что увидел там, внизу, поэтому потащился прочь. Я долго не протяну, ты же знаешь.
Шелдон молчал.
— Я буду последним человеком — его голос затих.
— Возможно.
— Что ты имеешь в виду?
— Наклонись ближе. — Старик вдруг напрягся от напряжения. — Я хочу тебе кое-что сказать. Я заметил кое-что, когда переходил мост. Я видел дым там, на другой стороне реки!
— Смог?
— Да. Заводской дым.
— Тогда…
— Даже не знаю. Возможно, это люди. Или оставшиеся машины.
Я думал, что попробую добраться туда, но теперь знаю, что уже слишком поздно. Но ты можешь дойти.
— Я останусь здесь с тобой.
— Не будь дураком. — Рука с синими венами затрепетала. — Со мной покончено, но ты должен выжить.
— Нет, я не могу оставить тебя.
Пидмонт улыбнулся.
— Я сам могу о себе позаботиться, — прошептал он. — Позволь мне решить проблему по-своему.
Слишком поздно Шелдон увидел, что рука шевельнулась.
Пьемонт, должно быть, все это время держал пистолет в кармане.
Все случилось внезапно, и бородатый банкир обмяк. Шелдон опустился на колени, и его глаза распахнулись. Серые губы приоткрылись.
— Прощай, последний человек. Если встретишь кого-нибудь еще — просто передай привет.
Сердце Шелдона заколотилось, когда он увидел дым. Он струился вверх, как черный маяк, призывая его вперед. Шелдон ускорил шаг. Фабрика стояла на небольшом возвышении.
Потрепанная вывеска на проволочном заборе, окружающем огромные здания, гласила «Холлингсфорд». Наверное, завод боеприпасов. Но внутри была жизнь, рождающая огонь. Он прошел через открытые ворота, вошел во двор. Пусто. Он не заметил огней в лавочках и складах, но впереди маячил большой главный завод с дымящимися трубами. Внезапно он услышал пульсацию, внутреннее гудение, сливавшиеся с ритмом его пульса. Работа продолжалась!
Шелдон подошел к выступающим оконным карнизам. Гудящая вибрация, доносившаяся из заводских стен, передалась железу под его ногами. Он подошел к открытому окну, остановился и заглянул внутрь. Его нетерпеливые глаза смотрели на жужжащие динамо-машины, лязгающие сверлильные станки, центральную движущуюся ленту сборочного конвейера. Там же были двигались кулачковые валы, шестерни, поршни, краны, ручные тележки, и транспортеры. Он хотел видеть людей, занятых своей работой. Но людей не было. Только машины, бесконечно движущиеся и перемещающиеся по своему собственному маршруту. Бесцельно? Нет — на конвейере что-то собиралось.
Блестящие серебряные тела покоились на гусеницах, перемещались между спускающимися рычагами, которые крутили и затягивали болты, сбрасывали дополнительные накладки на движущиеся формы.
Глаза Шелдона блуждали по интерьеру с ужасным пониманием. Машины работали, производя себе подобных! Вот оно! Наконец-то они нашли способ выжить. Жизненная сила, разум, стоящий за их оживлением, нашел способ. А вот и производственная линия, выпускающая машин-слуг — роботов.
Ни рук, ни ног, ни шеи. Ни головы, ни лица. Что нужно машине с человеческими конечностями или особенностями? Большой круглый купол сверху, с выступающей мордой — масляный инжектор. Ниже две пары вращающихся клещей на экстензорах.
Клещи для того чтобы брать, затягивать болты, устанавливать заклепки, поднимать и опускать. Круглое бочкообразное тело, с механизмом защищенным стальной плакировкой. А внизу шестеренки-гусеницы трактора, и еще один комплект клещей — для лазания. Просто. Эффективно. Практично. Существо без человеческого тела, сердца, или мозга. Вот каким был слуга будущего. Шелдон уставился на него и тут же вспомнил. Голоса Крейна, Эйвери и Пидмонта эхом отдавались в его ушах.
Теперь эти машины были готовы к тому, чтобы выйти и воскресить ржавое, пустое, сломанное. Их армия была готова отправиться в мир, чтобы восстановить машинную империю.
Армия для механической цивилизации. В груди Шелдона поднялся бессмысленный гнев. Его сознание, его жизненная сила восставали против этой холодной, безличной мечты о будущем — мире без смеха и без слез, без любви и совести, без цели и идеала.
Он должен как-то остановить это. Но как? И тут он вспомнил. Это был завод боеприпасов — значит, где-то должен быть динамит.
Если бы он мог добраться до него и вернуться — Шелдон спустился по лестнице очень тихо и очень осторожно. Он должен поторопиться. Какая удача явиться в тот самый момент, когда новые творения были завершены! Возможно, если бы он успел — он бы нашел то, что искал.
Нитроглицерин. Тяжелые бочонки. Одного было бы достаточно — и это было все, что он мог поднять по лестнице.
Хрипя от напряжения, он схватил бочонок и начал подниматься по железным перекладинам, перебирая руками. Он торопился. Он достиг верхней части окна, заглянул в него. Его руки поддерживали тяжелый бочонок. Потом он услышал снизу скрежет. Широко раскрыв глаза от ужаса, Шелдон увидел, как появилось механическое существо. Робот катился по двору, быстрый и блестящий, его гусеницы вращались, когда он достиг основания лестницы. Нижние зажимы выстрелили. Робот начал подниматься.
Шелдон тоже поднялся. Сделав это, он вдруг заметил, что весь шум внутри магазина прекратился. Зловещая тишина опустилась, как тяжелое облако. Очередь перестала двигаться, как будто машины ждали. Он полез наверх. Через плечо он увидел преследующего его робота, поднимающегося по железным ступенькам. Шелдон ахнул. Он должен успеть!
И тут он увидел это. Над ним, выглядывая из-за края заводской крыши, поблескивала в косых лучах солнца круглая голова, и ужасное сопло маслопитателя опускалось вниз, как морда. Хищный, похожий на зверя, он присел и вытянул свои острые клешни. Теперь они его поймают. Нет возможности повернуть. Один робот сверху и другой снизу. А на фабрике мигали домны, визжали истерическим ликованием сверла, и стучали в нечеловеческом веселье поршни.
Миллионы потоков сознания сошлись в бушующем водопаде в мозгу Шелдона. Человек построил машины — машины уничтожили человека — и деньги не смогли спасти его; власть прессы тоже не могла спасти его; не спасло его и оружие; и любовь тоже — ибо сама власть, которой управлял человек, обернулась против него. Эпоха человека закончилась, и машины будут править миром, потому что не было никакого средства против них.
Не было?
Было! Последняя жизнь на Земле. Это было единственное оружие, которое было у человека. И если он не сможет выжить, то погибнет единственным известным ему способом — как хозяин земли, а не раб машин. Это заняло секунду, но клешни внизу уже были вытянуты, как и клешни наверху. Затем Шелдон повернулся к лестнице. Он прижал бочонок к груди, посмотрел вниз и ухмыльнулся. И прыгнул. Шелдон так и не услышал взрыва. Его последняя сознательная мысль — последняя сознательная мысль человеческого мозга на Земле — была о том, как его тело переворачивается снова и снова. Вращаясь снова и снова, как снова и снова крутится Земля среди звезд — словно крошечный винтик в огромном механизме безграничного космоса.
Я надеюсь, что никто никогда не прочтет это. Потому что, если кто-нибудь это сделает, это будет означать лишь одно, что кто-то еще прибыл сюда. И если они придут, значит их поймают, как поймали нас.
Просто чтобы не рисковать, я не буду указывать даты. Я не буду указывать название нашей экспедиции. Никаких подсказок.
Просто предупреждение.
Да, я напишу это как предупреждение. Напишу сейчас, пока еще могу.
Мы приземлились вчера на этот проклятый астероид. Нас было четверо — капитан Джейсон Штурм; маленький Бенсон, инженер и штурман; Хекер, наш биолог. А я сам — радист, помощник штурмана, мастер на все руки.
Не хочу акцентировать внимание на нашем путешествии. Оно не было приятным. Упакованные как сардины в жестяном корабле, несущемся в космосе. Мы были готовы приземлиться даже на комету, чтобы почувствовать твердую почву под ногами.
Карты капитана Штурма демонстрировали прекрасный творческий подход, и будь я проклят ничего больше. Почему он выбрал именно это направление, я никогда не узнаю. Забытый Богом маленький астероид, как мне показалось, — и он определенно был таким. Но мы были в восторге, когда стали спускаться вниз. Показания Бенсона по анализу атмосферного давления, плотности и компонентов показали, что мы можем свободно выйти наружу без использования наших вакуумных костюмов. Влажный воздух и достаточно кислорода. Температура выше восьмидесяти.
Когда мы приземлились, Бенсон выглянул через технологическое стекло наружу.
— Боже, — пробормотал он. — Какое место!
Я не мог бы сказать лучше в любом случае.
Прищурившись, я рассматривал поверхность этой миниатюрной земли. В свое время я немного выпивал. И видел розовых слонов. Но это был первый раз, когда я увидел зеленый кошмар.
Вот что это было за место — зеленый кошмар.
Ничего кроме леса насколько мог видеть глаз — пышного тропического зеленого леса. Болотные растения поднимались из грязи, которая была не коричневой, а незрело-зеленой. А среди скрученных растительных щупалец плыл туман. Жидкие облака клубящегося, зеленоватого пара.
Наша собственная Амазонка была ничем по сравнению с этим перезревшим и гнилым видом. Настоящий зеленый ад.
Но мы были на корабле многие недели. Как я уже сказал, все выглядело хорошо. И если воздух был как раз…
— Пойдем, — сказал капитан Джейсон Штурм. Высокий, грубоватый, закаленный старый космический пес, известное имя в анналах межпространственных исследований.
Он уже достал флаг и развернул его. Типичное действие Штурма. Долговязый биолог Хекер помог мне достать маркер с официальным исследовательским диском. Мы опустили лестницу вниз и спустились в ил.
Штурм шел впереди. Словно новый Колумб — флаг и все такое.
Он шагнул в клубящийся туман и двинулся дальше. Три шага, и мы едва могли его разглядеть. Настолько густыми были испарения. Словно гороховый суп.
Но он воткнул конец своего флагштока в грязь и произнес небольшую речь.
— Я предъявляю свои права от имени…
Я не слушал. Я пытался тащить маркер. Хекер хмыкнул рядом со мной. Проклятая вещь была тяжелой. Каждый шаг заставлял нас погружаться в этот слизистый ил. Мы тяжело дышали.
Дышать влажным, теплым паром было не очень легко.
— Проклятие на эти лозы! — Хекер чуть не споткнулся, когда его ноги запутались в осьминогоподобных витках висящего растения.
— Подождите минутку! — Штурм закончил изливать устные формальности. Он встал рядом со мной и поднял руку.
— Лучше возьмите ножи, — предложил он. — Мы доставим маркер на какой-нибудь холм и расчистим вокруг него эти лозы.
Таким образом, маркер будет хорошо виден.
— Сомневаюсь, что это принесет много пользы, — прокомментировал Хекер, наклонившись и осматривая случайный усик. — Эти растения, скорее всего, вырастут снова через сорок восемь часов.
— Что это?
— Пока не знаю. Конечно же, не земное. Что-то вроде созданий Венеры. Обратите внимание на устройство клапанов.
— К черту клапанные образования! — решил Штурм. — Найдем время для этого позже. Давайте достанем ножи и установим маркер.
Нам бы не помешала пара местных аборигенов вместе с их мачете. Нам пришлось практически прорубать наш путь через лес растений. Здесь не было деревьев, понимаете. Просто возвышающиеся овощи, папоротники и кусты.
Сначала мы не возражали. Восторг от приземления все еще повышался. Хекер стер пар с очков и улыбнулся. Бенсон резал траву. Штурм шел рядом, добродушный как всегда.
— Вот это место, — предложил он, указывая на небольшой зеленый бугорок.
Хекер и я опустили маркер с облегчением.
Я тяжело дышал. Вдохнул слишком много этого воздуха — испорченного, зловонного воздуха. Испорченного и вонючего, как гнилая растительность. Растительность…
— Послушайте! — голос Хекера поднялся взволнованным шепотом.
— Что происходит? — Я посмотрел на него. Он с тревогой смотрел через плечо.
— Мне показалось, будто я видел, как там что-то движется. В кустах, среди тех деревьев.
Я проследил за его взглядом. Там не было ничего, кроме массы бледных растений, которые слегка покачивались.
— Ты ошибаешься. Сотри пар со своих очков.
Хекер улыбнулся и последовал моему совету.
Мы приподняли маркер вверх, чтобы подкопать вокруг основания и поставить его ровно. Штурм и Бенсон наклонились, чтобы помочь.
Вот почему мы не видели, что происходит, пока не стало слишком поздно.
— Берегись!
Я выпрямился рывком, развернулся. Развернулся и уставился на скользящий ужас.
Эта вещь была зеленой. Это все, что я увидел сначала — зеленые контуры стремительной фигуры. Большая зеленая фигура с машущими конечностями. Потом я присмотрелся и понял истину.
— Это растение! — крикнул я. — И оно живое!
Направляясь в мою сторону, передвигаясь с помощью извивающихся щупалец, которые отдаленно напоминали раздутые карикатуры на человеческие ноги, высокий монстр мчался вперед. Два стебля несли пухлое, раздутое тело, как у непристойного идола. Выше были извивающиеся руки растительного существа, по обе стороны от небольшого нароста, соответствующего голове.
Голова выглядела хуже всего. Круглая, приземистая, размером с зеленую дыню, она покачивалась на шее чудовища — если это была шея — как кивающий цветок. Но не было ничего от цветка в сморщенном, развратном лике, который смотрел с передней части округлой головы. У этой твари было лицо — лицо с глазами и ртом.
Я знаю, что у нее был рот. Потому что эта тварь атаковала меня слишком быстро, чтобы я смог сделать больше, чем просто смотреть, вздрогнуть и попытаться увернуться от ищущих рук. Я бросился в сторону, но слишком поздно. Щупальца обхватили меня.
Штурм выкрикивал приказы. Бенсон махал своим ножом. Я не видел Хекера. Но не обращал внимания. Мое существо — физическое и психическое — было буквально схвачено молчаливым, скользящим зеленым ужасом с извивающимися конечностями, которые теперь сжали мое горло в гибких объятиях.
Я боролся и царапался, но вскоре был притянут к мясистому телу чудовища; достаточно близко, чтобы почувствовать отвратительный запах мертвечины. Щупальца откинули мою голову назад. Я смотрел на ужасные зеленоватые морщины, которые пародировали лицо на конце кивающего стебля, который служил шеей. Я смотрел в изумрудные глаза — глаза с бледными зрачками, которые, казалось, плавали в хлорофилле.
Мой кулак обрушился на эту ужасную насмешку на лицо, глубоко воткнувшись в гниющую массу. Тварь сжала меня еще крепче. Я увидел Штурма рядом с собой. У него тоже был нож, и он вонзил его в тело растительного существа.
— Берегись! — снова крикнул он.
Внезапно существо подняло меня на руки. Я дергался в воздухе, когда растение подняло меня вверх. Голова опустилась ближе ко мне, ужасное подобие лица, образовавшегося на конце шеи, похожей на стебель, как будто оно пыталось погрузиться ртом в мою плоть. Я наблюдал за темной дырой рта…
Отчаянно извиваясь, я смог освободиться. Но слишком поздно. Когда я упал, щупальца схватили меня за лодыжки. Я висел головой вниз, когда гигантское растение наклонилось ко мне. Я почувствовал, как упругие губы монстра прижались к моей ноге. Прижались и расширились. Острая боль пронзила мою икру.
Затем я почувствовал головокружение и провалился в обморок.
Мое последнее воспоминание было калейдоскопическим видением ужаса. Чувство тошноты, боль от укуса странного существа; искаженные лица Штурма, Бенсона и Хекера, когда они вонзили свои ножи в возвышающееся зеленое тело — и затем прохладную мягкость покрытой мхом земли, когда я упал.
Когда я проснулся, я был в своей койке. Штурм склонился надо мной, его глаза были серьезны. Я сел.
— Что ты делаешь с моей ногой? — спросил я. Он разрезал штанину на моей правой ноге, обнажив ее до колена. Затем он оторвал кусок ткани с моей левой штанины.
— Должно быть, эта тварь ужалила тебя, — сказал он мне.
Его пальцы указал на два легких разреза на моей икре.
Крошечные проколы, глубоко проникшие в плоть, с небольшим пурпурным изменением цвета вокруг них. Я заметил небольшую припухлость воспаления в местах ран.
— Лучше надрезать их, — проворчал Штурм. — Эта тварь может быть ядовитой.
Я покачал головой.
— Приложи антисептик, и давай посмотрим, что произойдет, — предложил я. — Они не болят сейчас, и я не хотел бы возвращаться, если в этом нет необходимости.
Штурм пожал плечами.
— Что произошло после того, как я потерял сознание? — спросил я.
Он вздохнул, встал, занялся намазыванием антисептика.
— Дьявол ушел, — признался он. — Укусил тебя, уронил и ушел. У нас были наши ножи. Бенсон попытался последовать за ним.
Растение ударило его один раз одним из своих зеленых стеблей и сбило с ног. Затем еще стремительнее удрало в свои адские джунгли.
Намазав антисептик, он отступил. Я перевернулся и попытался встать.
Мне не удалось. Волна слабости накрыла меня легким облаком. Я вернулся на койку.
— Что случилось, парень? — спросил Штурм. Он не сводил обеспокоенного взгляда с моего лица.
— Я… я не знаю, — пробормотала я. — Я чувствую слабость. Мои ноги кажутся онемевшими.
— Что? Не слышу тебя.
Было ли это возможно? Я думал, что говорю нормальным голосом, но он меня не слышал. Я, должно быть, был слабее, чем думал.
— Лучше ложись и дай мне заняться делом, — посоветовал Штурм.
— Нет, — я заставил себя улыбнуться. — Я просто лягу и посплю немного. Это вернет мне силы.
— Думаешь, с тобой все будет в порядке? Мы собираемся осмотреть это место. Хотим посмотреть, не столкнемся ли еще с подобными тварями. И на этот раз мы будем вооружены.
— Хорошо, — сказал я. — Удачи.
Штурм ушел. Я повернулся лицом к стене. Мне было жарко, трясла лихорадка. Мои ноги онемели, и онемение, казалось, приближалось к моим бедрам. Это было теплое, приятное чувство. С усилием я сел и положил голову на руку. Я смотрел на свои открытые ноги. Припухлость заметно не увеличилась.
Это было облегчением. Я упал обратно на подушку и лежал так. В конце концов, онемение было естественным процессом. Я был уставшим. Очень уставшим. Я бы поспал.
Я задремал.
Как долго я спал, я не знаю. Но когда я снова открыл глаза, я был другим человеком.
Онемение исчезло. Я сел и еще раз осмотрел свои ноги. Они не изменились. Не было воспаления. Не было боли. Я оттолкнулся от кровати и встал. Все было в порядке.
Порывшись среди вещей, я нашел старую белую рубашку.
Разорвал ее на полоски и быстро перевязал ноги, соорудив импровизированные обмотки для ног.
Затем я вышел.
Изменение было просто замечательным. Моя депрессия прошла. Теперь я мог взглянуть на странный пейзаж вокруг с новой оценкой. Какие бы ужасы ни скрывались за пределами, в этом забытом Богом месте, — была какая-то ужасная красота в этом одиноком астероиде.
Пока я смотрел, зеленые сумерки скользнули по земле.
Деревья были затенены опускающейся темнотой, и пар принимал новые и причудливые формы, заселяя пропасти леса туманным призрачным присутствием.
Призрачным присутствием!
Я размышлял о том монстре из джунглей. Что это было — этот ходячий овощ? Какой-то урод, какая-то мутация, какая-то биологическая аберрация породила странную форму жизни, которая напала на меня?
Я смотрел в сумрак и размышлял.
Было темно, когда они вернулись. Вокруг была не знакомая голубоватая тьма земли, а зелено-темная. Глубокая, густая и зеленая.
Я сидел на лестнице.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил Штурм.
— Хорошо. — Я указал на повязки, которые намотал на ноги. — Это помогло.
— Может быть, ты мог бы использовать больше мази, — предложил Хекер.
— Не беспокойся. Я в порядке.
Я так думал. Я чувствовал себя намного лучше после моего тяжелого сна. Полным новой энергии.
— На что ты смотришь? — Штурм спросил меня.
— Смотри, — прошептал я, указывая через плечо.
Они повернулись. И взглянули на восходящие луны.
Да, луны. Две. Луны у астероида. Зеленые луны.
Кошмарные луны кошмарного мира.
Они поднялись над горизонтом, на расстоянии друг от друга, как два зеленых глаза, расположенных на широком пространстве космоса. Зеленые глаза, которые злорадствовали над этим переплетенным, запутанным миром безумной жизни.
Конечно, я знаю, как это звучит. Но вид этих лун вдохновлял на такие мысли.
— Где вы были? — спросил я.
— Не очень далеко, — ответил Штурм. — Эти проклятые джунгли слишком густые, чтобы двигаться во тьме. Кроме того, эти твари…
— Забудь об этом, — быстро сказал я.
— Я не могу забыть это, — сказал Хекер, протирая очки носовым платком. — Здесь что-то не так. Живые овощи с характеристиками животных. Почти антропоморфные.
— Почти что?
— Антропоморфные. Человекоподобные.
— Ты псих.
— Я не сумасшедший. Природа сумасшедшая, да. Я говорю вам, я хочу изучить это. Это что-то новое. Никогда в анналах межпространственных биологических или химических открытий я не слышал о такой форме жизни. Почему-то химически все неправильно! Хлорофилл не реагирует — он подобен плазме крови!
— Почему бы вам не настроить портативное лабораторное оборудование и не провести небольшую проверку? — спросил Штурм. — Может быть, занести что-нибудь в свои записные книжки. Мы уберемся отсюда утром — чтобы там ни было.
— Правильно, — добавил Бенсон. — Интересно, как долго длится ночь в этих местах?
— Посмотрим. Но я надеюсь, что не долго. Честно говоря, это место вызывает у меня дрожь.
Из уст такого человека, как капитан Штурм, это было признанием.
Но мы все это чувствовали.
Тем не менее, Хекер действительно занялся своим делом. Он вернулся в корабль и начал бродить вокруг. Я мог слышать его тихое дыхание. Жуткий звук в мертвой зеленой пустоте вокруг нас.
— Что дальше? — спросил Бенсон.
— Перекусим, — предложил Штурм.
Они поели.
— Как насчет тебя? — спросил меня Штурм.
— Я не голоден, — ответил я. И это было правдой. Я не хотел есть.
— Ты взвинчен. Почему бы не лечь снова?
Я отшутился от этого предложения.
— Я чувствую себя полным бодрости духа. Давайте осмотримся вокруг, когда вы закончите есть.
— Иди, Бенсон, — сказал Штурм. — Я вздремну здесь, пока Хекер работает.
Итак, Бенсон и я ушли.
Наши фонарики прорезали полосами белого сияния зеленоватые джунгли. Наши ножи тоже его прорезали. Это было медленное, болезненное путешествие, которое мы совершили, находясь в логове кошмара.
Если бы был хоть какой-то звук, какой-то признак жизни! Но вокруг висела тишина, бесконечная тишина, такая же глубокая, как и сам этот растительный лес.
И все же мы напрягали наш слух в поисках звуков. Шуршащих звуков. Звуков, которые издают растения — ползучие растения, которые извиваются, бьют и жалят. Где-то они скрывались сейчас и ждали. Где-то они затаились за пределами зеленого лабиринта.
Бенсон и я молча трудились. До тех пор пока…
— Там! — Бенсон схватил меня за плечо. И я тоже это увидел.
Сквозь возвышающиеся странные стволы группы растительных чудовищ яркий лунный свет упал на это невероятное видение.
— Корабль! — ахнул я.
Это действительно было так. Космический корабль с тупым носом, утопающий в вонючей слизи, из которой поднимались извивающиеся лозы, чтобы обнять его и потащить дальше вниз в ил.
Это был корабль, но какой корабль! Я не видел таких, кроме как дома в музеях. Семьдесят или восемьдесят лет — древняя модель с большим старым двигателем. Как такой бочонок смог приземлиться здесь своими силами, было выше нашего понимания.
Мы подобрались ближе.
Бенсон открыл рот, чтобы поздороваться, а затем остановился. Он усмехнулся в смущении. Конечно, не было необходимости кричать. Очевидно, корабль был давно покинут.
Мы нашли направляющий канат, ведущий к каюте. Дверь распахнулась на висячих петлях. Мы действительно обнаружили модель старого образца — тот тип корабля, в котором использовали, чтобы запечатать его, паяльную лампу перед рейсом, а затем снова — чтобы открыть после посадки.
Мы вошли. Маленькая каюта, конечно.
— Давай взглянем на бумаги, — предложил Бенсон. Мы посмотрели. Безопасное отделение было разблокировано. Я порылся внутри.
— Вот они, — сказал я.
Но я поторопился. Мои руки не встретили ничего, кроме пепла.
— Бумаги — они сожгли их, — прошептала я.
— Интересно, почему? — спросил Бенсон.
Я не ответил. Я думал, что знаю, но я не был уверен.
— Лучше убраться отсюда, — сказал я ему. — Мы можем вернуться сюда завтра со Штурмом и провести расследование.
Я пытался вытолкнуть его из каюты. Но он смотрел в сторону.
— Там, — пробормотал он. — На полу.
Он прекрасно видел их. Эти красноватые пятна… и потрепанные обрывки одежд… и гнилые кусочки усиков.
Они рассказывали свою историю.
— Эти растительные твари, — прошептал Бенсон. — Должно быть, они пробрались сюда. Но где тела?
— Не бери в голову, — ответил я. — Давай убираться.
Мы ушли, но этот вопрос не был забыт. Эта мысль преследовала нас. Мысль преследовала нас, пока мы пробирались через этот ужасный лес. Он хитро смотрел на нас сквозь зеленоватый туман. Смотрел, как мясистое лицо монстра…
— Я вижу это!
Бенсон потянул меня за руку. Я вздрогнул, сделав шаг назад.
Он указал на поляну впереди. Конечно же, я узнал слишком знакомую форму растительного существа. Оно медленно шло сквозь туман, вытянув длинную зеленую шею в одну сторону.
Мы присели в кустах, когда оно проходило мимо.
— Посмотри на его спину, — прошептал Бенсон.
Я посмотрел. Был ли я сумасшедшим, или я видел изодранные остатки одежды, развевающейся в гнилых клочьях тела чудовища?
Этого не может быть. Твари уничтожили людей на корабле, который мы нашли, а затем забрали их одежду, как обезьяны или аборигены.
Все больше загадок. Странный корабль. Сожгли бумаги. И растения в одежде. Зачем?
Мы наблюдали, как призрак уходит сквозь туман. Затем Бенсон устремился вперед. Мы почти бежали обратно в лагерь. Я не мог двигаться слишком быстро. Мои опухшие ноги не позволяли мне. Мои руки тоже были странно онемевшими. Этот проклятый растительный ужас, напавший на меня…
Но я все это забыл, когда мы добрались до нашего лагеря.
Штурм развел огонь, и его глаза отражали блики пламени, когда мы приблизились.
— Слава Богу, — пробормотал он. — Вы целы.
— Где Хекер? — спросил я.
Штурм не ответил. Он схватил меня за плечо, потащив к кораблю. Бенсон последовал за нами.
Я почти ожидал увидеть то, что увидел — копию сцены на разрушенном космическом корабле, который мы нашли в лесу.
Портативной лаборатории больше не было. Разбитое стекло и искривленный металл валялись на полу корабля. А на стекле и стали блестели зловещие ярко-красные капли густой жидкости…
— Я задремал, — прошептал Штурм. — Просто задремал. Я думал, что видел тень, проходящую сквозь огонь. Она быстро скользнула, как будто я увидел это во сне. Но это был не сон, когда я услышал крик Хекера.
— Где Хекер? — повторил я.
Штурм безмолвно указал на руины на полу. Я не мог не понять. Затем его палец прошел по воображаемой линии наружу.
Линия, не совсем воображаемая, была отмечена ярко-красными каплями.
— Эта тварь быстра, — пробормотал он. — Она утащила его сквозь деревья, в лес и туман. Я не мог покинуть лагерь в одиночестве и последовать за ним. Кроме того — по тому, как он кричал, — я знал, что это будет бесполезно. Бесполезно вообще.
Хекер пропал.
Я отвернулся. Но Бенсон, стоящий рядом со мной, открыто вздрогнул.
— Давайте заправимся и уберемся отсюда, — прошептал он. — Мы должны.
Если такое предложение узурпировало авторитет капитана Штурма, он не подал вида. Вместо этого, он пожал плечами, явный признак облегчения.
— Сколько времени потребуется, чтобы набрать энергии? — спросил он.
— Семь или восемь часов на полной скорости.
— Это означает, что мы застряли здесь на всю ночь.
— Мы могли бы дежурить по очереди.
Я открыл рот:
— В этом нет необходимости. Бенсон, ты будешь работать внутри. Штурм, ты можешь еще поспать. Я буду дежурить здесь у огня. Я не устал.
Штурм благодарно улыбнулся мне, затем быстро нахмурился.
— Нет, не ты, — сказал он. — Ты все еще слаб; твои ноги распухли.
С тебя хватит неприятностей на сегодня. Не занимайся глупой героикой. Ты поспишь, а я буду стоять на страже.
— Но…
— Приказ, — Штурм похлопал меня по плечу. — Пусть Бенсон займется делом. Ложись в другой каюте. Я буду сторожить у костра.
На мгновение наступила тишина. Все трое обернулись, словно от общего импульса, и уставились на зеленый туман. Взглянули на злобные глаза лун. Смотрели в темноту и желали знать, что там крадется, таится в ожидании теплой плоти.
Затем Штурм пробормотал: «Пошли».
Он ушел.
Бенсон, вздрогнув, взглянул на пол и повернулся к пультам управления.
Я поискал койку в другой каюте, лег.
Прежде чем выключить свет, я наложил бинты. Больше бинтов. Я не сказал Штурму, насколько точным был его диагноз.
Я был слаб. Очень слаб.
Я обмотался словно мумия. Смутные опасения роились в моем мозгу. Я отбивался от них, скрывая их под ментальными бинтами, такими же крепкими, как настоящие, которыми обматывал свои конечности.
Я не рискнул думать. Я спал.
И тогда я начал грезить.
Мне снился лес, окутанный туманом, и корабль, который мы нашли. Я видел сон о растительных монстрах и о том, что случилось с бедным Хекером. В этом сне мы со Штурмом и Бенсоном играли любопытные роли. Роли, которые были вполне естественны — сейчас. Казалось, я впервые понял, что все в порядке, так или иначе. Я снова пережил наше открытие, но на этот раз не было никакого чувства странности. Это было естественно.
Даже крик был естественным. Крик, который разрушил мой сон, заставил меня подняться. Он заставил меня вскочить с постели и помчаться в другую каюту.
К тому времени, как я добрался до нее, крик превратился в ужасный булькающий стон. Последовал глухой стук, перемежающийся приглушенным дыханием. Потом еще один стон и тишина. Глубокая, зеленая тишина.
Я открыл дверь, затем отступил назад. Ужасная сцена была отчетливо видна — слишком явная, потому что ни один человек не мог столь ясно видеть кошмар.
Бенсон, упавший на пульт управления, был мертв. Как может быть мертв частично обезглавленный человек.
Штурм, стоящий рядом с ним, был вполне жив. Он все еще сжимал топор в своей руке.
Но я лишь мельком взглянул на этих двоих. Мои глаза были прикованы к фигуре, которая развалилась у ног Бенсона, ее щупальца все еще дергались у его горла. Зеленая фигура, лесная фигура, образ растительного безумия, которое разорвало шею Бенсона жадными клыками.
Растительная фигура — на ней были человеческие одежды!
Я смотрел и смотрел на этот гротескный ужас, эту безумную карикатуру на все, что когда-то было человеком. Пугающая фигура, получеловеческая и полу-растительная, со следами искривленных черт на распухшем лице.
Штурм разрубил ее своим топором, и теперь существо было мертво. Мертво, и изливало свой ужасный красноватый, зеленоватый ихор в огромный бассейн из смешения клеток и вен.
Я смотрел и на этот раз на ту человеческую одежду, которая трещала по швам, и на щупальца растений, которые торчали сквозь нее. Человеческая одежда…
Одежда Хекера!
Штурм посмотрел на меня, бросил топор на пол. Я поднял его, посмотрел на обесцвеченный клинок и выбросил из двери каюты.
— Разве ты не понимаешь? — прошептал Штурм. — Это Хекер. Он был укушен и увлечен этими растительными монстрами. А теперь — он сам один из них!
Штурм сел на одну из коек каюты, уронив голову на руки. Я наблюдал за судорожной пульсацией вен на его шее.
— Ты видишь, что это значит, — пробормотал он. — Хекер превратился и убил Бенсона. Теперь Бенсон восстанет. Как… как в той старой легенде Земли о вампирах.
Что-то попадает в кровоток, изменяет всю физиологическую структуру. Вирус, но больше, чем вирус. Нечто, что изменяется химически, с удивительной быстротой. Также это сдерживает смерть. Превращает животную жизнь в плотоядную растительную жизнь.
Внезапно Штурм поднял голову с глуповатой улыбкой на лице.
— Но такая вещь просто невероятна, — проревел он. — Нет, пусть я говорю как испуганный ребенок. Этого не может быть, не так ли?
Я подошел к нему, двигаясь медленно, так как мне мешали мои бинты.
— Может быть, Штурм, — сказал я. — Я верю, что может.
Он улыбнулся мне, но я продолжал.
— Видишь ли, я знаю, — прошептал я.
— Знаешь? Как?
— Потому что я солгал вам сегодня. Меня не ужалила эта тварь, когда она напала на меня рано утром — я был укушен. И я не ложился позже, когда ты оставил меня.
Я умер вместо этого. И ожил.
Штурм резко вскочил, но он опоздал.
Я толкнул его обратно на койку. Он был сильным человеком, но я тоже был сильным. Очень сильным. И настроен вполне решительно — когда взглянул на его шею.
Мои повязки ослабли. Я поднял руки к его горлу.
Он увидел их.
Впервые он заметил, как они изменились. Они были зелеными…
А потом он увидел то, что выпало из моей одежды, распространяясь от моей груди и боков. Он видел мое лицо. Моя сила расцвела, да расцвела!
Конечно, это было несколько часов назад. Я все еще меняюсь, когда пишу это. Штурм еще не пришел в себя. Но он придет. И Бенсон тоже. Тогда мы снова будем вместе. Мы втроем пойдем искать Хекера в лесу. И остальные — те, что были до нас. Мы будем общаться там, расти там вечно.
И однажды прибудет новый корабль. Новый корабль с новыми людьми. Мужчины с белыми глотками. Мужчины с красной кровью.
Оглядывайся кругом, читатель. Смотри по сторонам. Если ты увидишь движущуюся зеленую фигуру позади — история окончена!
Мистер Коллинз взбежал по ступенькам. Его подергивающийся подбородок, длинные висячие уши и розовые налитые кровью глаза придавали ему вид испуганного кролика.
Он по кроличьи испуганно оглянулся через плечо и поспешил в нору здания. Маленький мистер Коллинз на коротких ножках пробежал по длинному пустому коридору музея, но его розовые глаза испуганно вращались. Со вздохом облегчения он направился к двери с надписью «Кабинет куратора» и поспешил внутрь. Молодая леди в приемной поднялась из-за стола с выражением смутной тревоги на лице.
— Том, — воскликнула она. — Том, где ты был? Ты меня так беспокоил последние три дня. Почему ты мне не позвонил?
Мистер Коллинз бросил на нее мимолетный взгляд.
— Прости, Эдит. Я не могу сейчас объяснить. Доктор дома?
Молодая леди обошла вокруг стола. Ее губы скривились, но не от беспокойства, а от внезапного презрения.
— Том, ты опять напился! Наверно, у тебя очередной запой.
Только посмотри на себя! Ты просто развалина. Наверное, уже три дня не ложился спать.
Маленький мистер Коллинз застонал.
— Вот именно! Но это не то, что ты думаешь, Эдит, честное слово. Я не выпил ни капли…
— Ха! — презрительно фыркнула Эдит. Это был очень неприятный звук, и мистер Коллинз поморщился. Затем он выпрямился.
— Я должен немедленно увидеть доктора Суита, — настаивал он.
— Он занят. Его нельзя беспокоить. А теперь, Том, посмотри на меня! Я хочу, чтобы ты прямо сейчас объяснил, что ты натворил и…
Мистер Коллинз внезапно пронесся мимо нее и влетел во внутреннюю дверь. Потная ладонь сомкнулась за его спиной. Он стоял, задыхаясь, в кабинете доктора Суита. Святилище куратора было большим, и обязано быть таким. Ибо комната была буквально набита предметами. Здесь громоздились ряды книг.
Полки с книгами. Стопки книг. Скульптуры. Идолы. Статуэтки.
Столы заполняли банки. Столы были уставлены вазами. Столы полнились бутылками. Пол устилали бумаги и рукописи.
Письменный стол в центре комнаты полностью утонул в куче всякой всячины. Прошла целая минута, прежде чем мистер Коллинз смог разглядеть среди всего этого хаоса фигуру доктора Суита, погребенную за обломками на его столе. Затем доктор встал, словно желая окончательно подтвердить свое присутствие.
— Ну что? — сказал старик.
Его руки скользнули вверх по куполообразному лбу, запутались в густых седых волосах и наконец наткнулись на очки, которые доктор Суит опустил до уровня глаз.
— Клянусь Бэлом и Астартой! — воскликнул он. — Коллинз!
Маленький мистер Коллинз сделал шаг вперед и сглотнул.
— Я вернулся, — объявил он.
— Я вижу. Сожгите меня в пасти Молоха, если нет! Ты сделал это? Оно у тебя?
— Вот.
Мистер Коллинз порылся в кармане пальто и вытащил какой-то предмет, завернутый в папиросную бумагу. Доктор Суит схватил его с осторожной поспешностью, развернул обертку и взял предмет в руки.
— Прекрасно! — пробормотал он. — Ранняя Корея. Эта ваза завершает коллекцию. Клянусь кабалой, это самоцвет.
Поздравляю.
Мистер Коллинз побледнел.
— Лучше тебе принести мне свои соболезнования, — прошептал он.
— В чем дело?
— В чем? Разве ты не знаешь?
— Я был очень занят, сынок. Очень занят. Уже три дня как просматриваю свою коллекцию.
— Ну, пока ты рылся в своей коллекции, я прошел через настоящий ад.
— Весьма интересно. Доктор Суит повернулся, со слезами поглаживая вазу. — Ты должен как-нибудь рассказать мне об этом.
Сейчас я очень занят. Извини меня.
— Послушай, док. — Коллинз был напряжен. — Если ты не выслушаешь меня сейчас, другого раза может и не быть.
— Перестань нести чушь, сынок. Я просил тебя пойти к мистеру Сунгу и купить эту вазу. Ты это сделал. То, чем ты занимался последние три дня, меня не касается. Держу пари, что-то выдающееся.
Старик вдруг хихикнул. Коллинз вышел из себя.
— Меня от тебя тошнит! — закричал он. — И ты, и твоя секретарша! Да будет тебе известно, что последние три дня я катался в метро в страхе за свою жизнь.
— Метро — очень опасный вид транспорта, — заметил доктор Суит. — Никогда сам на нем не езжу.
Мистер Коллинз издал тихий стон.
— Вбей это себе в голову, — проскрежетал он. — Когда я поднялся к дому Суна, чтобы купить вазу, его магазин ограбили. Несколько головорезов ворвались в лавку, и я услышал их. Сун спустился по лестнице вслед за ними, и они застрелили его. Они увидели меня с вазой в руке и двинулись за мной — трое из них. Гориллы!
— Боже мой! — кудахтал доктор, как будто ублажая ребенка. — Должно быть, они охотились за его прекрасной антикварной коллекцией.
— Конечно, — простонал Коллинз. — Но это не важно. Они охотились за мной в том числе.
— Эта ваза стоит двадцать тысяч, — злорадствовал доктор. — Я их не виню. Во имя Эблиса, я поступил бы так же.
Коллинз пробормотал что-то себе под нос, потом пришел в себя.
— Потом я выбежал через черный ход и направился к метро.
Они побежали за мной. И последние три дня я ускользал от них, прыгая с поезда на поезд. Они охотятся за мной посменно. Теперь я знаю всех троих. Естественно, я не мог обратиться в полицию, потому что нет никаких записей о том, что Сун продал мне вазу до того, как его убили. Так что мне пришлось ездить на проклятых поездах, пока я не смог оторваться, без сна, отдыха, еды или…
— Как печально. — Доктор Суит осторожно поставил вазу на полку. — Ну, теперь-то ваза в безопасности. Почему бы тебе не пойти домой и не побриться? Ты ужасно выглядишь.
Мистер Коллинз исполнил по комнате дикий танец.
— Я буду выглядеть ужасно, если они меня догонят, — ответил он. — Я не хочу выходить, потому что опасаюсь, что они ждут снаружи.
— Во имя четырехкнижия! — воскликнул доктор. — Это очень интересно, не так ли? Тогда если бы я был на твоем месте, то не выходил на улицу.
Мистер Коллинз внезапно рухнул в кресло.
— В чем дело?
— Я умираю, — простонал он. — Умираю от голода. Ради бога, принеси мне что-нибудь поесть.
— У меня остался бутерброд с обеда в другом офисе, — сказал доктор Свит с сомнением. — Любишь рубленую ветчину?
— Я проглочу все, что угодно, — выдохнул Коллинз.
Внезапно взгляд маленького человечка метнулся к ряду бутылок и мензурок на столе. Там стояли высокие бутылки и маленькие флакончики, некоторые с пробками, а другие открытые, зеленые и коричневые.
— Вот что мне нужно, — пробормотал он себе под нос. — Выпивка.
— Что такое? — Доктор Суит остановился в дверях.
— Я просто спросил, что было в той бутылке. — Коллинз наугад поднял палец, выбирая высокую коричневую бутылку, которая стояла отдельно от остальных в конце стола.
— В той бутылке? — доктор Свит с любопытством посмотрел на сосуд.
— Да.
Доктор сказал Коллинзу одно слово и вышел из комнаты.
Через две секунды Коллинз уже сидел за столом. Его безумные пальцы царапали бутылку, рвали тугую пробку. Коллинз выдернул ее, поднес коричневую бутылку к губам и сделал большой глоток. Затем откинулся на спинку стула и заковылял к своему креслу. Когда доктор Суит вернулся в комнату, он увидел, что мистер Коллинз сидит, сгорбившись, с самым странным выражением на лице. Внезапно он слегка икнул. Доктор оставил это без внимания и протянул бутерброд.
— Вот нарезка из ветчины, — сказал он.
Коллинз посмотрел на подношение с бледным отвращением.
— Я не хочу этого, — сказал он.
— Почему?
Коллинз снова икнул.
— Что-то не так?
— Ик.
— Коллинз, в чем дело?
— Ик.
Доктор Суит потряс маленького человечка за плечи.
— Что ты натворил?
— Я… Хи… сделал глоток из той бутылки… джина, которая у тебя была.
— Джин? — сказал доктор Свит. — Клянусь бородой Аллаха, у меня здесь нет джина.
— Ты сам сказал об этом перед тем как уйти, — упрекнул его Коллинз. — Ты сказал… хи… мне, что в этой коричневой бутылке был джин.
— Ох, пляшущие дервиши!
— Что… хи… не так?
— Я не говорил, что в этой бутылке был Джин.
— Нет?
— Я сказал, что там был джинн. — Доктор Свит вытаращил глаза.
— Джинн, — повторил он. — Элементальный дух, заключенный в бутылку. И ты проглотил его!
Коллинз слабо кивнул.
— Я только что сделал глоток, — прошептал он. — Что-то твердое опустилось мне в живот. Быстро.
— Боже мой, — простонал доктор. — Одно из моих самых бесценных сокровищ. Этой бутылке сотни лет. Она найдена у берегов Персидского залива. Я всегда соблюдал осторожность, держал ее запечатанной. Эти джинны ужасно опасны, если их выпустить на свободу. Вот почему Соломон заключил их в тюрьму. А теперь ты взял, да и проглотил одного.
Коллинз с трудом поднялся на ноги.
— Ты хочешь сказать, что у меня в животе сидит какой-то субчик? — прохрипел он. — Ну так вытащи его оттуда.
Возбуждение заглушило его икоту. Доктор Суит запустил руку в пушистые волосы.
— Боюсь, что не смогу, — прошептал он. — Ты не понимаешь. Если джинна выпустить, он станет диким. Его все время нужно держать взаперти.
— Ни за что на свете, — заявил Коллинз. — Мне в животе нужна еда, а не джинны.
— В том-то и дело, — ответил Доктор. — Джинн маленький, когда заключен в тюрьму. Но как только он освобождается, его субстанция растет, как облако дыма. Он становится огромной колонной с человеческим обликом. Возможно, футов пятидесяти высотой. И в таком состоянии он готов рушить и сеять вокруг хаос.
Коллинз не слушал. Он был занят тем, что засовывал палец себе в горло. Доктор Суит схватил его за руку.
— Нет, не надо! — выдохнул он. — Джинн вырвется.
— Я хочу, чтобы он это сделал. Ты думаешь, я буду ходить с этим монстром внутри себя? Верни его в бутылку.
— Если бы я мог, — вздохнул доктор. — Но он не захочет возвращаться. Отныне ты — его бутылка.
— Я? — Коллинз уставился на свой живот. — Я — человек-бутылка для какого-то восточного демона?
— Боюсь, что так. Нам просто нужно как-то найти выход.
Коллинз в отчаянии посмотрел на бутерброд с ветчиной.
— Я так голоден, — простонал он и потянулся за хлебом.
— Ты не можешь есть, — доктор Суит отдернул его руку. — Неужели ты не понимаешь? Еда вытолкнет джинна.
— Что же нам тогда делать? Вставить желудочный насос?
— И выпустить его? Конечно, нет!
— Ты должен что-нибудь придумать, быстро!
— Знаю, знаю. — Доктор подошел к окну, склонив голову.
Внезапно он обернулся. — Ты храпишь?
— Храплю? А это что значит?
— Так ты храпишь? — спросил доктор.
— Предположим, что так.
— Тогда, — решил старик, — я должен запретить тебе спать. Как только ты заснешь и откроешь рот, джинн выскочит.
— О! — простонал Коллинз. — Отличная помощь!
— Конечно, — задумчиво произнес доктор. — Кстати, у тебя может быть три желания.
— Желания?
— Да. Это обычай джиннов, предложить своим хозяевам три желания, чтобы обрести свободу. Ты можешь заключить с джинном сделку.
— Как же?
— Может быть, поговоришь с ним, — предложил доктор Суит.
— Поговорить с собственным желудком?
— Чревовещатели знают, как это делается.
Мистер Коллинз глубоко вздохнул.
— Ладно, — пробормотал он. — Ладно.
Он помолчал. Его голос стал утробным и спустился к горлу.
— Эй! Эй ты там внизу.
Изо рта Коллинза вырвался какой-то звук. Это был не его голос — чужой голос сидящего где-то глубоко существа.
— Да, господин.
Сам звук ответа смутил обоих мужчин. Коллинз вздрогнул.
Когда он попытался продолжить, то обнаружил, что ничего не может сказать от дрожи. Что можно сказать джинну при таких обстоятельствах?
— Как… как там дела внизу? — это была единственная безумная мысль, которая пришла к нему в голову.
— Очень грустно, господин. Пожалуйста, позволь мне уйти.
— Он хочет выйти, — прошептал Коллинз.
Доктор кивнул.
— Естественно.
— А как же мои три желания? — спросил Коллинз.
Голос из его живота стал мягким.
— Конечно, господин! Три желания — все, что пожелаете, уважаемый.
Коллинз повернулся к доктору Суиту. — Ты его слышал? Предположим, я хочу, чтобы он вернулся в свою бутылку?
Свит покачал головой.
— Боюсь, ничего не получится. Видишь ли, это разрушает часть соглашения. Да, я полагаю так. — Доктор взял Коллинза за плечо. — С другой стороны, я не думаю, что загадывать желания вообще безопасно. Потому что с третьим желанием он вырвется наружу.
— Но я мог бы загадать два…
Их прервал голос: это был джинн.
— Тогда ты отпустишь меня, о господин?
— Я должен подумать об этом некоторое время, — сказал Коллинз. Со вздохом отчаяния он повернулся к окну. Его глаза внезапно завертелись в глазницах.
— Ну вот! — выдохнул он. — Посмотри вниз!
— В чем дело?
— Видишь этих троих мужчин?
— Ну и что?
— Это те бандиты, гориллы, которые следили за мной. Они заходят внутрь — мне нужно убираться отсюда.
— Но джинн…
— Плевать на него!
Коллинз бросился к двери. Доктор захрипел ему вслед.
— Подожди, — настаивал он. — Возьми с собой это. И удачи! — Он протянул Коллинзу коричневую бутылку и пробку. Коллинз поспешно схватил их.
— Помни, — предупредил доктор Суит. — Не позволяй им стрелять в тебя или еще что-нибудь в этом роде. Джинн сбежит через дырку.
Всхлипнув, Коллинз бросился к двери. Девушка в приемной встретила его ледяным взглядом. Потом взглянула на бутылку, которую он сжимал в руке.
— Вот как! — заключила она.
— Здесь ничего нет. Смотри! — Коллинз держал бутылку вверх дном.
— Я знаю, что это так. Ты все выпил, да?
— Ни капли, — начал Коллинз.
Но тут вмешался другой голос.
— Кто эта гурия, господин?
Эдит резко обернулась.
— Что ты сказал, Том?
— Ты хочешь, чтобы я уничтожил ее? — вежливо продолжал джинн.
— Нет, не надо. — Коллинз ответил сразу на оба возгласа. Он тихонько икнул. Это оказалось довольно тяжко.
— Том, ты болен.
Коллинз кивнул.
— Проблемы с желудком, — сказал он.
— Давай я принесу тебе немного бикарбоната, — предложила Эдит, смягчаясь.
— Нет, не надо, ему это не понравится.
— Кому бы это не понравилось?
— Ну, этой штуке внизу… внутри меня, — начал Коллинз, но тут же осекся.
— Ты бредишь, Том?
— Я не знаю! Глаза маленького человечка быстро заморгали. — Выпусти меня отсюда, — приказал он. — Быстрее! Они придут за мной через минуту.
— Кто за тобой гонится? Том Коллинз — у тебя белая горячка, вот в чем дело.
— Придержи свой лживый язык, девка, — прозвучал голос из желудка.
Эдит ахнула. Когда она открыла рот, Коллинз рванулся к двери. Нырнув в коридор, он приблизился к выходу. Затем замер, охваченный внезапным ужасом. Внизу, прямо на ступеньках, стояли фигуры трех мужчин — коренастого коротышки в синем пальто, высокого худого человека в котелке и уродливого толстяка, многозначительно сунувшего руку в карман пальто.
Коллинз уставился на три посиневших лица. Он увидел плотно сжатые губы и маленькие глазки; калейдоскоп волосатых костяшек пальцев, выступающие челюсти и мощные брови. Они ждали, когда он выйдет. Коллинз сунул стеклянную бутылку в карман пальто, присел на корточки в дверном проеме и вытер лоб. Пусть подождут, решил он. Он был готов. Лишь бы он был внутри, а они снаружи.
Но они не собирались оставаться снаружи. Коллинз увидел, как все трое прижались друг к другу, совещаясь. Человек в котелке зашептал, указывая на здание. Затем все трое развернулись и начали медленно подниматься по ступенькам.
— Ах! — выдохнул Коллинз.
— Хозяин? — спросил голос в животе. Но «хозяин» не успел ответить. С мужеством, рожденным только отчаянием, Коллинз решил броситься вниз. Если бы он мог пробежать сквозь бандитов, когда они поднимались по ступенькам, то сейчас он выскочил бы из здания и загрохотал вниз по лестнице. Они увидели, что он приближается, и попытались увернуться. Он врезался в троицу, бросившись вперед на толстяка по центру.
Крякнув от удивления, толстяк отшатнулся. Двое его спутников споткнулись о его ноги и растянулись на ступеньках. Мистер Коллинз оттолкнул их спутанные тела и продолжил спуск, а потом оглянулся. Бандиты снова вскочили на ноги, и на этот раз толстяк выхватил пистолет. Он не стал долго им размахивать и наставил прямо на Коллинза. Тот огляделся в поисках какой-нибудь дыры в асфальте, но конечно ничего такого не было.
Никакого укрытия. Он оказался на открытом месте — видимая и удобная мишень.
— Вот оно! — застонал Коллинз.
— Что, хозяин?
Голос был гулким, и тут Коллинз вспомнил.
— Джинн, — прохрипел он. — Теперь у тебя есть шанс показать себя. Я хочу, чтобы ты поскорее разобрался с этими ребятами.
— Твое желание, — повторил джинн, — это мой приказ.
Почти бессознательно Коллинз почувствовал, что бежит к человеку с пистолетом. Трое хулиганов в изумлении уставились на него. Толстяк прицелился, готовый выстрелить. А потом Коллинз почувствовал, как это произошло. Ощущение чего-то поднимающегося по горлу. Бандиты впереди вытаращились на его рот. Хоть у Коллинза и был маленький рот, но из него торчал самый большой язык в мире. Или что-то еще. Что-то длинное и черное, мускулистое и угрожающее. Что-то извивалось, змеилось, раздуваясь до невероятных размеров из открытого рта Коллинза.
Что-то колыхалось в воздухе, вытягивая когти и кулак.
— Берегись! — внезапно завопил худой человек. — Он в огне — у него изо рта идет дым!
Но не дым метнулся вперед на дюжину футов перед атакующим мистером Коллинзом. Толстяк понял это, когда почувствовал черную массу у своего подбородка. У него не было возможности осознать что-либо еще, прежде чем он осел на тротуар. Пистолет выпал из его руки. Его коренастый маленький спутник схватил оружие и выругался.
— Хочешь попробовать, да? — прорычал он. Выстрел вонзился в черную колонну, поднимающуюся из горла Коллинза. Пуля с глухим стуком ударила в цель, но огромная чернильная лапа дыма просто закружилась вокруг головы бандита и опустилась вниз. Раздался треск как от расколотого грецкого ореха, увеличенный в десять раз.
— Эй! — крикнул третий, когда Коллинз повернулся, и ужасная конечность снова встала на дыбы. — Святой Моисей!
Но Моисей, святой или нет, не сделал ничего, чтобы помочь ему. Черный молот спустился вниз и отправил последнего бандита к своим товарищам валяться на земле в мокрой куче.
Эманация медленно исчезла с лица мистера Коллинза. Он постоял немного и потер ноющие челюсти.
— Уф! — он тяжело дышал. — Как ты это сделал?
— Все очень просто, господин. Услышать любое твое желание — значит повиноваться.
— Это действительно была твоя рука? — слабым голосом спросил Коллинз.
— Действительно. Разве я не на много локтей выше?
— Не говори об этом, — взмолился спасенный. — От одной мысли об этом у меня сводит живот.
— А какие два других твоих желания? — продолжал вкрадчивый голос джинна. — Может быть, ты хочешь желудочные таблетки?
— Нет, не надо, — сказал Коллинз. — Дай мне еще немного времени подумать.
— Но я хочу освободиться из этой тюрьмы, — пожаловался джинн. — Я не Иона.
— Я тоже не кит, — огрызнулся Коллинз. — Поверь мне, это терзает меня больше, чем тебя.
Это была правда. У Коллинза ужасно болел живот. Там внизу ворочался джинн. Для сравнения: чтобы поместиться в коричневую бутылку, джинну нужно иметь размер примерно до четырех дюймов. Тем не менее, демон казался больше. Слишком большим для Коллинза. Но в данный момент ему нужно было обдумать и другие вопросы. Он бросил еще один взгляд на три тела бандитов на тротуаре. Он вздрогнул, думая о том, что могло бы случиться, если бы кто-нибудь из прохожих случайно забрел на улицу во время драки.
— Надо убираться отсюда, пока кто-нибудь не появился, — пробормотал он, двинулся вверх по улице и быстро завернул за угол. Минут десять Коллинз быстро шел вперед, прежде чем замедлить свой панический шаг. За это время он все больше и больше осознавал груз, который нес. Джинн, непривычный к своему странному окружению, явно расхаживал по животу взад и вперед.
— Будь добр, прекрати ходить внутри меня, — взмолился Коллинз, надеясь, что его никто не слушает.
— Это что, желание? — спросил Джинн.
— Нет. О, прекрати это.
Коллинз пожал плечами. Пожилая женщина, шедшая впереди, оглянулась. Коллинз сжал губы и постарался выглядеть спокойным. Но очень некстати у него изо рта вырвалась икота.
— Простите, — пробормотал Коллинз.
— Меня тоже, — сказал голос из его живота.
Женщина снова быстро отвела взгляд.
— Пьяница, — пробормотала она.
Коллинз покраснел.
— Я бы не хотел, чтобы они… — начал он и замолчал.
Нет. Так не пойдет. Он должен быть осторожен с желаниями.
Ему нельзя говорить, что хотел бы хоть немного поспать, поесть или отдохнуть. Цена была слишком велика. И все же он должен что-то сделать. И быстро. Коллинз осознал опасность своего положения. Джинн должен быть уничтожен.
— Могу ли я желать, чтобы его здесь не было? — удивился Коллинз. — Или доктор Суит был прав, когда сказал, что я не могу избавиться от него таким образом?
Он взглянул на коричневую бутылку, которую все еще держал под мышкой. Бутылка джинна. Как вернуть его обратно? Вот в чем была проблема. Вот чего он должен желать. Ай! Джинн, очевидно, только что исполнял чечетку. Коллинз осторожно похлопал себя по животу.
— Кто там? — послышался голос.
— Да заткнись ты! — рявкнул Коллинз.
Прохожий рядом с ним внезапно отпрянул и бросил злобный взгляд на бутылку под мышкой у Коллинза. Коллинз нырнул в переулок.
— А теперь посмотри, что ты делаешь, — пожаловался он. — Все думают, что я пьян. Так нельзя дальше.
— Загадай желание, — уговаривал джинн.
Коллинз в бессильной ярости размахивал коричневой бутылкой. Внезапно, когда пришло озарение, он улыбнулся и с интересом уставился на бутылку. В конце концов, это было его решение!
— Хорошо, — прошептал он. — Я загадаю желание. Слушай, джинн.
И сделай это правильно, потому что это желание важно.
— Слушаю и повинуюсь.
Коллинз глубоко вздохнул в предвкушении, потешаясь над этими словами.
— Я желаю, чтобы бутылка, в которую ты попал, никогда не существовала!
На мгновение воцарилась ошеломляющая тишина. А потом…
Коллинз почувствовал пальцами это. Уменьшение веса. Он посмотрел на бутылку, которую держал в руке. Но бутылки не было! Между его пальцами ничего не было. С удивлением Коллинз понял, что там никогда ничего не было. Он никогда не носил с собой бутылку, никогда не видел ее. Он не мог точно вспомнить, как она выглядела. Маленький человек глубоко вздохнул.
— Вот так, — выдохнул он.
— Ты что-то сказал, хозяин?
Опять этот невероятный голос. И все еще из его желудка.
— Что за… я думал, ты исчез!
— Нет, — поправил Джинн. — Просто бутылка. Но я не в бутылке, помни. Я в тебе.
Коллинз схватился обеими руками за голову.
— Ладно, — простонал он. — Я не могу от тебя избавиться. Сдаюсь.
— И выпустишь меня? — нетерпеливо настаивал джинн.
— Даже не знаю.
Коллинз, пошатываясь, вышел из переулка, двигаясь как в тумане.
— Вот и все, — сказал он себе. — Теперь бутылка исчезла. Я никогда не смогу вернуть его в то, что не существует.
— Хозяин!
Снова этот ненавистный голос.
— В чем дело?
— Какое твое третье желание, мой господин?
Коллинз не мог ответить. Его третье желание? У него их было так много. Во-первых, он хотел бы, чтобы проклятый джинн больше не называл его «хозяин». Потому что на самом деле джинн был его хозяином.
Джинн мешал ему есть, спать, общаться с людьми. И как Коллинзу хотелось есть, спать и снова встречаться со своими собратьями! Но он не смеет желать этого вслух. Он не смел отпустить это существо, и не мог продолжать идти этим путем. Автоматически его ноги привели в его собственную квартиру. Коллинз поднимался по лестнице, а джинн прыгал внутри него с каждым шагом. Он также горько жаловался на подъем. Коллинз был рад, что в коридоре никого нет. Ну, это ненадолго. Оказавшись внутри, Коллинз направился прямиком в свою кладовую. Там стояла пинта джина. Джин, какая ирония! Он открыл бутылку и сделал большой глоток. Здоровый глоток. Это придало ему мужества, необходимого для того, что он собирался сделать. Коллинз сел к телефону и набрал номер музея. Он должен был это сделать. Он был обязан сказать ей об этом. Через мгновение она ответила.
— Эдит?
— Да, Том.
— Эдит, я хочу попрощаться.
— Но, Том, куда ты пойдешь?
Коллинз без колебаний ответил:
— К пирсу.
— Том, ты этого не сделаешь…
Коллинз быстро повесил трубку. Он снова выставил себя полным идиотом. Но это было бесполезно. Он не мог сказать Эдит то, что собирался, насчет джинна. О том, как он ее любит. Именно любовь к ней заставляла его в первую очередь пить. И чувство неполноценности. Она всегда была такой спокойной, такой холодной и неприступной. А он был всего лишь маленьким музейным клерком. Вот почему последние три дня он возился с той вазой, даже когда эти бандиты шли по его следу. Потому что доктор Суит обещал ему должность помощника куратора, если он сумеет ее получить. Тогда они с Эдит смогут пожениться. Но теперь появился джинн, и не осталось вариантов.
Именно это он и собирался ей сказать. Но он не мог, что толку?
Сейчас он спустится на пирс и сделает решительный шаг. Вместе с джинном. Это был единственный выход. Коллинз сунул пинту в карман. Прежде чем выйти в коридор, он сделал еще один глоток для утешения. Это позволило Коллинзу пройти пять кварталов до набережной. Джинн милостиво молчал. Время от времени он раскачивался внутри, но Коллинзу было все равно. Через несколько минут все будет кончено. Коллинз окинул взглядом пустынный осенний пляж. Тяжело ступая, он двинулся по короткому белому участку пирса. Ледяная вода бурлила вокруг камней. В голове у него прояснилось. Коллинз достал свой джин и выпил, затем сел на краю пирса и уставился на зеленовато-черные массы воды. Вода — как он ее ненавидел! Джин был лучше.
Он сделал еще глоток, и еще. Выпивка согревала его.
— Хозяин.
Опять этот проклятый голос! Коллинз заставил себя ответить.
— В чем дело?
— Где мы находимся? Мне тепло.
— Забудь об этом.
— Но я чувствую себя очень странно, господин.
Хорошо! Выпивка пришлась демону не по вкусу. Коллинз сделал еще один большой глоток и ощутил злобное удовлетворение.
— Оооо, хозяин — все горит!
— Я чувствую себя прекрасно.
И это действительно было прекрасно. Коллинз почувствовал приятное опьянение.
— Я весь мокрый, — пожаловался джинн.
— Через минуту ты промокнешь еще больше, — усмехнулся Коллинз, которого ждала та же участь, когда он спрыгнет с пирса — но это могло подождать. Надо бы выпить еще.
Коллинзу стало хорошо. Он предвкушал момент освобождения.
Теперь вода выглядела заманчиво.
— Господин, что это?
— Немного желудочного лекарства. Только то, что ты мне посоветовал.
— Но оно странно пахнет.
— Ты привыкнешь.
— Оно сильное и жаркое, как огонь.
Коллинз начал смеяться.
— Лучшее, что я когда-либо пил, — усмехнулся он.
— Ты это пьешь? — недоверчиво спросил джинн.
— Конечно.
— О-о…
Затем наступила тишина. Коллинз чувствовал, что пьян в стельку.
— Это хорошо, — голос джинна стал чуть громче.
— Рад, что тебе понравилось.
— Давай выпьем еще.
— А почему бы и нет?
Коллинз сделал еще глоток.
— Ты прав, господин. Это превосходно. Согревает.
Это было последней каплей. Джинн на самом деле напивался джином, который поглощал Коллинз!
— Давай выпьем еще, — предложил голос, громкий, но странно размытый.
Коллинз с энтузиазмом подчинился.
— Послушай, хозяин.
— Чего тебе?
— А как насчет другого твоего желания?
— Забудь.
— Очень любезно с твоей стороны. Очень. Выпей за это.
Они выпили.
— Здесь жарко. Меня мучает жажда, — теперь Джинн говорил невнятно. — Не могу встать.
— Тогда ложись.
— Не могу лечь. Хочу выпить еще.
И снова глоток. Коллинз осушил последнюю каплю.
— Хорошо. Ты самый возвышенный из всех хозяев.
Коллинз чувствовал, что джинн раскачивается из стороны в сторону. Он встал. Теперь джин кончился, и пришло время действовать. Вечеринка была шикарной, пока длилась, но она закончилась. Мысль о том, чтобы мучиться сразу от двух похмелий, была невыносимой. Коллинз снова посмотрел на воду и глубоко вздохнул.
— Хозяин!
— В чем дело?
— Хочу еще глоток.
— Нет, — резко ответил Коллинз. — Больше никаких напитков.
— Пожалуйста, хоть глоточек.
Коллинз ликовал. Теперь Джинн откровенно умолял. Пусть помучается… это послужит ему справедливым наказанием за причиненные страдания.
— Только один глоток. Пожалуйста.
— Нет! Почему я должен давать тебе выпить? Что ты для меня сделал? Ты разрушаешь мою жизнь, ты оккупировал мой прекрасный живот и прыгаешь по нему. Ты думаешь, мне нравится ходить словно беременный или что-то в этом роде?
— Всего один маленький г-глоток? — умолял джинн.
— Категорически нет, — возразил Коллинз.
— Но я хочу… эту прек-красную штуку… сделаю ч-что угодно.
Коллинз почувствовал, как пьяное тело джинна задрожало от нетерпения. Он взглянул на пустую пинту рядом с собой, затем снова посмотрел на воду. Внезапно Коллинз сел.
— Послушай, — тихо прошептал он.
— С-слушаю, — пробормотал джинн.
— Ты действительно хочешь выпить?
— Очень, хозяин.
— Тогда, — сказал Коллинз, — ты можете это сделать.
— Что?
— Я сказал, что тебе придется самому взять бутылку — я устал выливать на тебя эту дрянь.
— Ты меня выпустишь?
— А почему бы и нет? Если хочешь выпить, так вылезай и пей.
— Слушаю, — пробормотал джинн, — и повинуюс-с-с…
Коллинз открыл рот, чтобы ответить, но не смог. У него перехватило горло — задохнулось от дыма. Из его приоткрытых губ вырвалось облако, в воздухе над ним возник черный столб. На этот раз не рука, а гигантская волна, которая медленно закружилась в воздухе. Коллинз мельком увидел сливающийся узор — невероятно огромный торс, возвышающиеся угольно-черные конечности и пару налитых кровью вращающихся глаз, похожих на полосатые бильярдные шары.
— Подожди! — прошептал он. — Она там, внизу.
Его дрожащий палец указал на пинту джина. Чернильная колонна пьяно покачивалась. Материализация демона завершилась.
— Ты не доберешься до выпивки, — заметил Коллинз. — Ты слишком большой.
Дым закружился в туманной нерешительности. Внезапно он начал сокращаться. Он быстро уменьшался до человеческого размера, затем до роста ребенка. Маленькая кукла из черного дыма танцевала над стоящей пинтой.
— Еще меньше, — прошептал Коллинз.
Джинн послушно сжался. Крошечный эбеновый огонек парил у горлышка бутылки.
— Туда, — приказал Коллинз.
Огонек колебался. Послышался пронзительный писклявый голос.
— Но он же внутри бутылки, — сентиментально запротестовал он.
Коллинз ахнул.
— Да, — выдохнул он. — И ты тоже!
Коллинз быстро толкнул дымчатого призрака вниз по горлышку пустой пинты, а потом навинтил крышку и крепко прижал ее. Внутри бутылки джинн метался вверх и вниз в пьяной ярости. Его сморщенное маленькое черное лицо исказилось, и Коллинз увидел, как его рот произносит неслышные проклятия.
Не слышал он и пронзительного гудка, доносившегося с берега позади него.
Только когда Эдит выскочила из машины и выбежала на пирс, где он стоял, Коллинз повернул голову. Затем она оказалась в его объятиях, чуть всхлипывая и нежно что-то шепча ему.
— О, Том, слава богу, я вовремя… бедняжка…. самоубийство из-за меня… Доктор Свит все рассказал о том, как ты достал ему вазу… и когда я выглянула в окно и увидела тех трех ужасных людей, лежащих на земле… что ты с ними сделал… никогда не знала, что ты такой сильный и замечательный… давай поженимся…
Это прозвучало в промежутке между рыданиями, объятиями и совершенно несдержанными поцелуями. И Коллинзу это очень понравилось. Эдит вернула свой прежний вид только один раз, и только на мгновение. Она увидела бутылку джина, стоящую на краю пирса, и отвернулась.
— Но Том… ты должен пообещать мне, что перестанешь пить.
— Конечно, дорогая, — прошептал Коллинз. — Отныне я навсегда откажусь от бутилированных товаров.
Эдит счастливо улыбнулась. Наклонившись, она импульсивным жестом подняла пинту и бросила ее в воду. Это был хороший бросок — бутылка покачивалась далеко на волнах.
— В голове не укладывается, — радостно пробормотала девушка.
«Не укладывается в…»
Но Коллинз этого не сказал. Он просто привлек к себе Эдит, чтобы не видеть, как бутылка джинна уплывает в открытое море.
— Мне привезли мозг, — прошептал Хилтон. — Черный мозг!
Я вгляделся в его холодное серое лицо и стал гадать, что за безумие скрывается под пристальным взглядом его глаз.
— Только подумайте, — пробормотал Хилтон. — Черный мозг с Марса.
Я подумал об этом и отвернулся. Мои глаза смотрели на ухмыляющиеся лики сморщенных разбросанных бусин Юпитера, висевших на стенах, на колоссальный скелет гигантской стелы из Сатумической Тины. Прошло немало времени, прежде чем я смог снова взглянуть на Денниса Хилтона. Он улыбался, обнимая свое сокровище, злорадствовал над ним, и снова усмехнулся.
— Черный мозг, — проворковал он. — Мозг с Марса.
Я смутно подумал, не вызвать ли врача. Но не так-то легко усомниться в здравомыслии человека вроде Денниса Хилтона — самого «уранового короля», знаменитого межпланетного финансиста. Так его называли в телепередачах. Таким он был по мнению публики. Полагаю, что я один из немногих друзей, которые знают его в его истинном обличье, как человека с навязчивой идеей. На самом деле, его увлечение нельзя назвать хобби. У Денниса Хилтона была настоящая страсть к коллекционированию. Сейчас мы сидели в его личном святилище. Святилище? По правде говоря, это был частный музей Хилтона. По всему огромному залу стояли ящики с трофеями, стенные сундуки, выставочные столы, на которых лежали находки Хилтона.
Драгоценности из марсианских пустынь, чучела экисов с Венеры, мумифицированные дринги из пещер на темной стороне Луны… керамика из Влакки, скульптуры из склепов Игниса, редкие пергаменты, найденные в морях Ябара. Костные, геологические, палеонтологические останки… фрагменты забытых культур десятка планет… артефакты с полсотни астероидов и десятка спутников… и вот теперь Деннис Хилтон сидит передо мной и бормочет: «мне привезли черный мозг с Марса».
Я вышел из ступора.
— Подождите минуту, — сказал я. — Вы так торопили меня, что я не успел задать ни одного вопроса. Когда я приземлился на крышу, вы мне ничего не сказали. Все, что мне удалось вытянуть из вас, это что-то об охране черного мозга. Давайте начнем с самого начала.
Деннис Хилтон откинулся на спинку стула, закурил сигару и улыбнулся. Через мгновение маска смущения соскользнула с его тяжелого, обвисшего серого лица. Он снова стал финансистом, авторитетом, бароном космоса.
— Извините, — сказал он со смешком столь же простодушным, сколь и фальшивым. — Наверное, я немного взволнован, вот и все.
Вы же сами коллекционер.
— Я скорее коллекционирую факты, — сухо ответил я. — Я всего лишь писатель, а не урановый король. И до сих пор я не услышал никаких фактов.
— Позвольте мне исправиться, — сказал Хилтон. — Начнем с того, что я получил мозг от Арнольда Кресса.
— От кого? — взорвался я.
— Арнольд Кресс. — Хилтон повторил это имя с торжествующей улыбкой. — Да, я знаю, как странно это должно звучать. Кресс и я были соперниками в течение многих лет. Конкуренты по бизнесу — и такие же соперники в нашем хобби. Он всегда меня недолюбливал. Как владелец «Трансплантэри Инкорпорейтед», он смог организовать свои собственные частные экспедиции. На Марс, Луну, Венеру и в другие точки Солнечной системы. Всегда возвращался с нелепыми видеосюжетами, показывающими его стоящим там с новым трофеем, зажатым под мышкой. Что касается меня, то вы знаете, как я занимаюсь коллекционированием. Мои находки обычно забирают шкиперы моего собственного флота. Я также снаряжаю своих личных археологов и планетологов. Но Кресс всегда обходил меня, потому что сам собирал свои собственные трофеи.
Я поднял руку и остановил его тираду.
— Все это мне известно, — сказал я. — Ближе к делу. Почему Арнольд Кресс удостоил вас этим подарком, и где он его получил?
— Он получил его на Марсе и отдал мне, потому что испугался, — ответил Хилтон.
— Испугался? Чего?
— Скоро увидите, — пообещал мне Хилтон. — Но сначала факты.
Кресс отбыл около трех месяцев назад. Какой-то его оператор рядом с Далилом дал ему наводку. Вы знаете пустыни Далила за Великой пропастью?
— Опасная территория, не так ли? Неисследованная?
— Верно. Это только усилило желание Кресса быть первым.
Насколько я понимаю, его экспедиция была очень тщательно организована. Он действительно пересек пустыню и добрался до пещер за ними.
— Каких пещер?
— В которых он нашел мозг. Он утверждает, что обнаружил там совершенно новую потерянную марсианскую цивилизацию.
Ничего живого, понимаете ли, кроме остатков огромной этнологической ценности. Довольно большой вклад в межпланетную историю и культуру, как он говорит. Некоторые из его наемных профессоров, вероятно, напишут монографии. Но все, чего добился Кресс, — это обнаружение мозга, который находился в пещере. Я пытался узнать у него подробности, но он чертовски скрытен. Не только молчали, но и испуган.
— Испуган?
— Да, — Хилтон снова усмехнулся. — Представьте себе: великий межпланетный пират вроде Арнольда Кресса, напугавшийся собственной тени! И признался в этом мне, своему сопернику!
— Факты, — напомнил я Хилтону.
— Их не так уж много. Судя по намекам Кресса, его экспедиция покинула пещеры за Великой пропастью в спешке. Несколько человек, похоже, погибли во время перехода через пустыню Далил. Похоже, обратный путь тоже оказался чем-то вроде испытания. Двух его штатных планетологов свалила лихорадка — насколько я понимаю, именно им было поручено ухаживать за черным мозгом и изучать его.
— Изучить его?
— Мы еще вернемся к этому, — сказал Хилтон. — Во всяком случае, когда Кресс вернулся, он был напуган. Я не знаю, имел ли он какое-то представление о том, что черный мозг проклят, подобно тому, какими древние египтологи считали мумии худу. Когда он пришел ко мне, то просто предложил черный мозг. Но он казался вполне искренним, предупреждая меня, что эта штука кажется заколдованной. Он сказал, что предпочел бы никогда не вытаскивать мозг из пещеры. На самом деле, он пошел дальше и сказал, что собирается отказаться от коллекционирования артефактов. И что он больше никогда не совершит еще одну экспедицию на Марс.
— Где он сейчас? — спросил я.
— Он отправился в свое частное поместье, чтобы поправить здоровье, под присмотром врача. Лично я думаю, что Арнольд Кресс заболел. Я полагаю, что его нынешние рассуждения — его заблуждения относительно мозга — проистекают из серьезного заболевания. Честно говоря, некоторые вещи, которые он говорил мне, были не совсем нормальными.
Я встал.
— Вы ведь знаете, что делаете со мной, не так ли? — спросил я Хилтона. — Вы вызвали у меня самый настоящий зуд, желание увидеть этот черный мозг. Все это романтическое нагромождение и атмосфера таинственности.
— Тогда пошли, — сказал Хилтон. — Я позволю вам взглянуть на него. Но предупреждаю, вас ждет шок.
Деннис Хилтон шел впереди меня по длинному коридору. Он остановился перед бронзовыми дверями еще одной комнаты и постучал. На его призыв открыла дверь Кити. Наверное, мне не стоит упоминать о Кити, но теперь это уже не имеет значения.
Кити была берианкой — из теплых городов Венеры. Несмотря на межпланетные законы об иммиграции, Деннис Хилтон тайно ввез ее в качестве личного слуги. Как показывают наблюдения, бериане являются лучшими из всех возможных слуг, сочетая собачью покорность с полной преданностью своим хозяевам.
Хилтон был человеком, который любил беспрекословное повиновение. Вот кто была Кити.
Тем не менее, я испытал шок, когда она открыла дверь. К внешнему виду бериан невозможно привыкнуть. Не их одноглазые, хоть и отталкивающие лица, а этот зеленоватый цвет кожи, карликовая сутулость и когтистые пальцы вызывают инстинктивное отвращение у всех землян.
— Да? — прошипела Кити.
— Мы собираемся взглянуть на мозг, — сказал Хилтон.
Он двинулся вперед. Но Кити не шевельнулась.
— Сюда, сейчас же! — рявкнул Хилтон.
— Пожалуйста. Пожалуйста, хозяин. Не входите сюда, — в мягком, подобострастном голосе прозвучала мольба.
— Что еще такое? — спросил Хилтон с неподдельным изумлением.
— Пожалуйста, не подходите к мозгу. Мозг хочет, чтобы вы ушли. Это не хорошо повиноваться ему. Пожалуйста, не ходите к мозгу.
— Бериане! — пробормотал Хилтон себе под нос. — Отличные слуги, но на самом деле немногим лучше кретинов по земным стандартам. Очень суеверны.
Он оттолкнул плечом маленького зеленого человечка.
— Сюда, — позвал он.
Я последовал за ним в другую комнату. Это была комната, которую я никогда раньше не видел — или видел? Конечно!
Когда-то это была гостиная и спальня. Теперь ее стены были выложены плиткой антисептически белого цвета. Их вид напоминал хирургический театр или научную лабораторию.
Лаборатория? Но почему? Мы направились ко второй двери.
Хилтон повернул ко мне торжествующее лицо.
— Вот он, — прошептал он. — Черный мозг с Марса.
Я вошел в ту комнату. И уставился на этот стол и увидел огромный перевернутый стеклянный колокол, подвешенный на цепях к высокому потолку. Я заглянул внутрь, увидел черный мозг и вскрикнул. Прозрачный стеклянный колокол… он свисал с потолка на цепях, как огромная чаша шириной в десять футов. А внутри хрустальной тюрьмы, где пряди эбенового ужаса царапались чернильными когтями в отчаянной попытке вырваться, находилась живая, пульсирующая масса черного мозга!
— Он живой! — выдохнул я.
Хилтон повернулся ко мне. На его холодном сером лице играла насмешливая улыбка.
— Сюрприз, который я вам обещал. Лучший факт из всех, не так ли? Мозг живой. Да, живой!
Я заставил себя снова посмотреть на этот ужас. На мой взгляд, оно было похоже на гнездо Медузы, на осьминога, на постоянно клубящийся сгусток чудовищной протоплазменной слизи — короче, оно походило на что угодно, только не на мозг.
— Можете ли вы представить себе организм, который когда-то обладал подобным мозгом? — ухмыльнулся Хилтон. — Что за существо могло бы управлять таким мозгом?
Это был вопрос, над которым мне не хотелось размышлять.
Были и другие вопросы, не менее насущные и не менее неприятные. Однако я спросил самое логичное, что пришло в голову.
— Что поддерживает в нем жизнь?
Я уставился на мозг, тщетно ища зажимы, швы, электроинструменты, которые хирурги используют для поддержания жизни мозга животных. Ничего подобного не было.
В прозрачной неглубокой жидкости на дне перевернутого стеклянного колокола не угадывалось никакого солевого раствора.
— Точно не знаю, — медленно ответил на мой вопрос Хилтон. — Арнольд Кресс нашел его таким, или говорит, что нашел. Мозг находился в пещере. В чаше — этой чаше, если быть точным.
— Позвольте мне уточнить, — сказал я. — Кресс обнаруживает эту чашу в пещере за Великой бездной Марса, в полном одиночестве среди руин ушедшей цивилизации. Ухаживать за мозгом некому.
Нет никаких доказательств того, как он туда попал, никаких намеков на то, почему ему удалось сохраниться — живым — если это жизнь. Это довольно трудно понять.
Вместо ответа Хилтон указал на черное пятно за стеклом.
— Вот, — прошептал он.
Безостановочно пульсируя, нервные окончания мозга колыхались, как щупальца, казалось, он бурлил.
— Вы уверены, что это вообще мозг? — спросил я. — Откуда вам знать, что это не какая-то сверхземная форма жизни? Какая-то макрокосмическая клетка или морской житель?
— Посмотрите на извилины в черной массе. — Хилтон бессознательно принял позу лектора, обходя подвешенную стеклянную чашу. — Вот определенная разделительная линия между головным мозгом и мозжечком. И обратите внимание на выдающееся положение того, что безошибочно является продолговатым мозгом. Эти извилины хорошо выражены, кривизна извилин свидетельствует о значительном интеллекте.
Естественно, заключенный в нем разум не является человеческим. И все же люди из экспедиции Кресса единодушно признали массу живым мозгом от того, что когда-то было разумным организмом.
Несмотря на свой необъяснимый страх, я подошел ближе. Я был склонен признать истинность слов Хилтона. Да, это был мозг — не маленькая серая губка как у человека, а черный, чужой, гигантский мозг какого-то неизвестного чудовища из другого мира.
— Очаровательно, не правда ли? — заметил Хилтон.
Я отрицательно покачал головой.
— Ужасно, — сказал я.
— Тем не менее, это просто находка. Замечательный экземпляр.
Я буду изучать его.
— Почему бы вам не передать его властям? — спросил я.
Хилтон нахмурился, выражая негодование прирожденного коллекционера.
— Он мой, — настаивал он. — Я намерен сохранить его.
Я пожал плечами и повернулся чтобы уйти. У двери я остановился.
— Кстати, — заметил я. — Вы сказали, что у Арнольда Кресса были какие-то галлюцинации насчет мозга? Что именно вы имеете в виду?
Хилтон поколебался, прежде чем ответить.
— О, ничего особенного. Он подумал, что, возможно, мозг был сохранен забытыми народами пещерных городов как своего рода божество. Он думал, что это… ну, вы же знаете, какие причуды творит больной ум.
На этом я успокоился.
— Дайте мне знать, если что-нибудь выясните, — сказал я Хилтону, выходя из комнаты.
Проходя через холл, я столкнулся с Кити, которая сидела на корточках у двери в темноте. На ее бледном личике застыло выражение подлинного страха. Мне показалось, что Арнольд Кресс был не единственным, у кого возникли странные фантазии о черном мозге в чаше. Кити думала о том же. И в ту ночь, когда воспоминание об этом темном и живом кошмаре проскользнуло сквозь мои сны, я задумался, могут ли эти фантазии быть правдой.
— Кресс исчез!
Всего два слова. Пара слов, небрежно брошенных Спенсером в моем офисе. И все же по какой-то причине у меня по спине пробежали мурашки. Я старался казаться непринужденным, выкачивая из Спенсера информацию. Он мало что знал. Получил новости по телетайпам сегодня утром. Кресс покинул свой частный санаторий. Намекали на то, что он не совсем «ушел» в обычном смысле этого слова. «Сбежал» — вот более точное слово, потому что он находился под наблюдением из-за «острого психического расстройства».
В мгновение ока я связал эту историю с тем, что рассказал мне Хилтон. Кресс был более чем взволнован — он был безумен! И он сбежал. Конечно, не по причине той экспедиции. Или это было так? Любой, кто видел это черное чудовище в чаше, должен был выяснить все, что с ним связано. И Кресс исчез. Вот почему я не мог дождаться вечера, чтобы нанести визит Деннису Хилтону. Он сам открыл дверь.
— А где Кити? — спросил я.
Хилтон вздохнул.
— Сумасшедшая дура! — сказал он. — Уехала сегодня утром.
Наотрез отказалась оставаться наедине с этой штукой.
— С мозгом?
— Да.
Я вошел в холл.
— Но куда она могла пойти, Хилтон? Вы, конечно, не настолько глупы, чтобы отпустить ее на улицу. Власти быстро задержат вас за незаконный ввоз инопланетян и все такое.
— Я договорился отослать ее обратно на Венеру дневным рейсом, — сказал мне Хилтон. — Но здесь мне не хватает рабочих рук. И я волнуюсь.
— Волнуетесь? О чем же?
Вместо ответа Хилтон медленно пошел вперед. Не спрашивая, он повел меня прямо в комнату, где находился черный мозг.
— Об этом, — сказал Хилтон, открывая дверь и жестом приглашая меня войти. Я шагнул под яркий свет, оглядел комнату, выложенную белым кафелем, и уставился на стеклянную чашу, свисающую с цепей на потолке. Мозг был там, пузырясь черным, как в моих полуночных снах. Он ритмично сжимался и расширялся, как какое-то огромное черное сердце — злое сердце, питающееся немыслимыми вещами. Я смотрел, как он пульсирует. Сегодня щупальца, нервные окончания, или что бы это ни было, не шевелились. Вся масса казалась вялой, и, если не считать непрекращающейся пульсации, она неподвижно лежала на дне огромной чаши.
Хилтон наблюдал за мной, потом закашлялся.
— Ничего не замечаете? — спросил он странно хриплым голосом.
— Почему… нет… то есть… — я снова уставился на него. И действительно кое-что заметил!
— Он стал больше, — сказал я.
Бледность Хилтона ужасала. Он не смог сдержать натянутой улыбки на губах.
— Вы тоже это заметили? — прошептал он.
— Он гораздо больше, — сказал я. — Но почему?
— Даже не знаю. И это меня пугает. Видите ли, Кресс тоже так сказал. Мозг становится больше. Посмотрите на него — почти шесть футов в объеме! Кресс сказал мне тогда об этом, и я посмеялся над ним.
Эти слова напомнили мне о моей миссии.
— Кресс сбежал, — сказал я.
— Почему?
— Разве вы не знаете?
Хилтон покачал головой. Я рассказал все так, как услышал.
— Я думал, он придет сюда к вам, — признался я. — Именно поэтому и зашел.
— Это серьезно, — пробормотал Хилтон. Он закурил сигару нервным жестом. — Пойдемте в мой кабинет и подумаем, что можно предпринять. Нельзя, чтобы Кресс бегал на свободе — он нуждается в присмотре.
Мы вышли, прошли по коридору, вошли в кабинет. Я нашел стул посреди музейной экспозиции и сел. В этот момент мое колено ударилось о палку, которая с грохотом упала на пол. Я наклонился и поднял ее. Это была трость с серебряной ручкой.
Предмет выглядел смутно знакомым. Кресс! Арнольд Кресс всегда носил трость с серебряной ручкой! Во всех сюжетах его показывали с этой тростью. Мои пальцы пробежались по серебряной головке, зацепились за бороздки на поверхности. Я посмотрел вниз и прочел инициалы. Потом поднял глаза, чтобы встретиться с потрясенным взглядом Денниса Хилтона.
— Ладно, — вздохнул он. — Признаю. Кресс был здесь.
— Когда?
— Этим вечером. Он ушел около часа назад. О, не смотрите так на меня! Я старался изо всех сил, уговаривал его вернуться в санаторий. Но он сумасшедший, говорю вам, совершенно невменяемый.
Хилтон, должно быть, прочел все по моему лицу.
— Но эта болезнь совершенно безобидна, — поспешно продолжал он. — Просто мания преследования, вот и все. Он хочет сбежать.
— Сбежать от чего?
— От мозга, конечно. — Хилтон тяжело опустился на диван. — Он думает, что мозг зовет его.
— Зовет его? — повторил я эти слова в полном недоумении.
— Да. Вот во что верила Кити. Что мозг не только живой, но и обладает телепатической мощью. Что он испускает своего рода радиоактивное излучение, которое приводит к гипнотическому притяжению. Кресс признался, что дал мне мозг по этой причине.
Он думал, что сможет уйти от его влияния. Конечно, я ему не нравлюсь, и он никогда не приблизился бы к моему дому при обычных обстоятельствах. Поэтому он подумал, что, если бы у меня был мозг, он мог бы его утащить. Но он не может. Мозг призвал его, и ему пришлось бежать. Он не мог уйти. Мозг звал его.
— Вы сами не слишком-то ясно выражаетесь, — откровенно сказал я. — Боюсь, что вы тоже кандидат на смирительную рубашку.
— Не говорите так! — Хилтон вскочил на ноги, лицо его исказилось. — Не говорите мне этого! Наверное, вы думаете, что я сошел с ума, а? Что я просто нафантазировал, как мозг растет?
Что я просто вообразил, как он шепчет в моей голове и говорит мне…
Хилтон замолчал.
— Продолжайте, — пробормотал я. — Что вам нашептывает мозг?
— Ничего. — Хилтон снова поспешно сел. — Ничего. Я не знаю, о чем говорю, наверное. Все это для меня слишком большой шок.
Жаль, что вы не видели выражение лица Кресса, когда он заявился сюда. Я слушал, что он шептал о мозге. Он действительно верит, что это было какое-то божество из другого мира. И утверждал, что оно должно было призвать к себе проводников.
Кресс сказал, что их экспедиция почти затерялась за Великой пропастью, хотя никто не признавал этого. А потом они, казалось, все сразу пошли вперед, как будто их кто-то направлял. Они пришли в пещеры через невероятный лабиринт и сразу же нашли мозг — потому что он взывал к ним. Кресс сказал мне, что его нужно было найти, что он хотел снова выйти в космос. В мир, где он мог бы найти другие разумы, к которым можно было бы обратиться. Мир, где он мог бы расти, увеличиваться. Боже! А почему он растет? Когда он перестанет расти? Как это остановить?
На этот вопрос у меня был ответ.
— Уничтожьте его, — сказал я.
— Нет. Я не могу этого сделать, — признался Хилтон. — Это слишком важная находка, чтобы ее уничтожать.
Я покрутил в руке трость Арнольда Кресса.
— Хилтон, — тихо сказал я. — Как вы думаете, почему черный мозг растет?
— Вы хотите знать? — прошептал Хилтон. — Действительно хотите знать?
Я молча кивнул.
— Я думаю, он питается, — пробормотал он. — Он кормится умами людей, истощая их мысли, желания и эмоции. Он растет, черпая энергию из других мозгов, как черный вампир. Да, черный вампир, вот что это такое!
— Но если так, — сказал я тихо, — как вы думаете, разумно ли держать его здесь?
Хилтон сглотнул.
— Вы правы. — Его голос был почти неслышен. — Да, я вижу, что вы правы. Он должен быть уничтожен. Вы придете завтра? Мы сделаем это вместе, вы и я. Не думаю, что смогу увидеть это снова прямо сейчас. Но завтра вечером, в восемь — да. Принесите пистолет.
Это было приятное приглашение. И, думая об этом растущем чудовище — черном вампире, как называл его Хилтон, — я твердо решил на это приглашение явиться.
Я постучал в дверь Хилтона без пяти восемь. В восемь часов я прижался к ней плечом и в слепой панике распахнул ее настежь.
Это чувство было со мной весь день. Что-то пошло не так. Что-то было совершенно неправильно. Теперь я это знал. Хилтон не ответил на звонок. В коридоре было темно. Весь нижний этаж утопал в темноте. Ни один слуга, ни человек, ни кто-либо другой, не встретил меня. И ни один голос не ответил на мои крики, когда я звал Денниса Хилтона. Я помчался вверх по лестнице сквозь кромешную тьму этого пустого дома, и включил все лампы наверху. Комната Хилтона оказалась пуста. В доме никого не было. Я направился в кабинет, в музейную комнату трофеев. Там тоже никого не оказалось. Я стоял в дверях, быстро оглядываясь.
Потом заметил на столе смятую бумагу. Почерк выглядел настолько дрожащим, что мне потребовалась целая минута, чтобы распознать в нем руку Денниса Хилтона. Но сообщение, всего два слова, нацарапанные размашистой рукой, ударили меня, словно пощечина.
«Убирайся отсюда!»
Никогда еще я не получал более отличного совета и собирался им воспользоваться. По какой-то причине меня охватила паника.
Я не собирался идти по этому коридору и смотреть на мозг в чаше. Надо уйти и вернуться с полицией. Это было разумно — единственный разумный шаг. Почему-то мысль о том, чтобы встретиться лицом к лицу с этим зловещим существом в комнате за дверью, была настолько ужасающей, что я не мог ее осмыслить. Но мне была ненавистна сама мысль о черном мозге.
Черный мозг, бесконечно пульсирующий сквозь бесчисленные эоны; мозг, что растет и с нечеловеческим аппетитом охотится за умами людей.
С этой мыслью я повернулся и выскочил в дверной проем.
Потом я утратил способность мыслить, я мог только чувствовать.
Потому что дом пульсировал вокруг меня. Да, сам дом — пол, стены, все вокруг — пульсировало в странном ритме, сокращаясь и расширяясь. Как и мозг. Сам воздух, казалось, двигался в чудовищно чуждом ему темпе. Я чувствовал ритмичные дуновения вперед-назад и гудение от напряжения, словно урчащей динамо-машины. Машины, которая пульсировала, как и мозг.
Казалось, мое собственное тело, было охвачено таким же движением. Кровь пела в моих жилах. Я почувствовал, как изменился ритм моего пульса. Мое сердце бешено колотилось.
Мое дыхание изменилось, чтобы подстроиться под жуткие удары.
И моя голова, казалось, сжималась, а затем расширялась при каждом толчке, в ритме непрерывного прилива и отлива. Как и мозг.
А потом появился голос.
Сначала я подумал, что это голос. Потом понял, что нет. Я ничего не слышал. Я чувствовал эту вибрацию внутри себя. Это напоминало шепот. Призыв. Команду.
Каждое расширение и сокращение, каждый удар настойчивого ритма вбивали эту команду в мое сознание. Это был мозг. Мозг, который взывал к Арнольду Крессу. Мозг, который взывал к Кити. Мозг, который мог бы позвать Денниса Хилтона. И теперь — звал меня.
Я пошел по коридору, позабыв про пистолет в кармане и мои первоначальные намерения. Само мое имя, мое существо было потеряно для меня в силе этой гипнотической команды. Я прошел мимо выложенной плиткой комнаты, где горел свет.
Словно в трансе, я вошел в открытую дверь и встал перед мозгом.
Он вырос. Его черная громада возвышалась на десять футов над стеклянными стенами огромной чаши. Я стоял и молча смотрел.
Я понял. Этот мозг высасывал мой собственный разум, пожирал мой рассудок. Мне стало интересно, как это поможет ему расти. Интересно, что со мной будет — останется ли у меня разум, или только пустая оболочка? Я удивлялся, почему вынужден стоять и кормить его.
Все это я обдумывал, но не мог пошевелиться, не мог ни сопротивляться, ни убежать. Даже когда я увидел, как мозг набухает и утолщается, я не мог убежать. Попал в ловушку. И черный мозг вздулся — тогда я услышал и почувствовал свое имя.
Голос, который не был голосом — а только мыслью внутри меня — кричал:
«Убей его! Ради бога, убей его прежде, чем он доберется до тебя!»
Я распознал мысль Хилтона. Оцепенение спало. Моя рука потянулась к пистолету. Даже когда я выхватил его, то видел, что происходит. Я увидел ужасное подобие лица, формирующегося в этих черных и кипящих глубинах. Я видел, как рудиментарные нервные окончания распадаются на конечности и щупальца, которые вытягиваются в когти. Я увидел адский намек на большой рот… ухмыляющаяся черная пасть, зияющая в глубине пульсирующей массы.
Я выстрелил.
Я стрелял снова и снова. Чаша разлетелась на миллион осколков, но я продолжал палить в извивающуюся черноту огромного чудовища, которое скользнуло ко мне, даже распавшись на грязные черные клочки. Через мгновение все было кончено. Я уставился на пузырящуюся, свернувшуюся массу — все, что осталось от черного мозга. На мгновение мне показалось, что я что-то вижу, но это, должно быть, было мое собственное воображение.
Потому что я вдруг понял, что случилось с людьми, погибшими в экспедиции Кресса, что произошло с Кити, которая не вернулась на дневной рейс на Венеру. Я знал судьбу Кресса, не выходившего после побега из дома. И глядя на массу на полу, я понял, что случилось с Деннисом Хилтоном после того, как он попрощался со мной вчера вечером. Я знал, что взывало к нему и привело его в эту комнату умирать. Вот почему в пузырящейся жиже я почти мог представить себе, что в последний раз вижу их лица, на мгновение сквозь распадающуюся слизь проступили искаженные лица мертвых. Я увидел измученный рот Хилтона, чья мысль где-то внутри черного мозга послала сообщение, спасшее меня. Теперь я знал, чего хотел мозг и как он рос.
Все их теории оказались неверными.
Что бы там ни было, это был не мозг. Это было животное.
Чудовище, обладавшее странной гипнотической силой и использовавшее эту силу, чтобы уничтожать жертвы.
Потому что животные должны питаться!
— Наверное, я просто не гожусь в плотники, — сказал мистер Снарч, распиливая женщину пополам и добавил: — Что за топорная работа.
Конечно, мистер Снарч пробормотал все это себе под нос, потому что публика не должна слышать подобные комментарии от фокусника со сцены. Мистер Снарч был театральным фокусником и путешествовал под именем Джеффри Великого. В этом амплуа он должен был распиливать женщину наполовину каждый вечер, а еще дважды в неделю на утренниках, и он очень устал от этого. Первые несколько раз было весело, но теперь это стало тяжелой рутиной. Иногда у него едва ли хватало честолюбия снова собрать леди в конце представления.
Конечно, так не годилось. Если это будет продолжаться, он не только заработает плохую репутацию, но и потеряет партнеров.
Поэтому сегодня вечером он поспешил закончить свое выступление с распиливанием, а затем собрал кусочки вместе в рекордно короткие сроки. Мистер Снарч хотел закончить шоу и вернуться к своей магии. Спасением Джеффри Снарча и его единственным хобби была магия. Не сценические фокусы, а настоящая, черная магия. Колдовство. Некромантия. Сегодня вечером ему особенно не терпелось уйти из театра, потому что он только что открыл великолепную новую формулу для призыва демона.
Возможно, эта формула была не то чтобы новой, а скорее хорошо забытой старой. Джеффри Снарч обнаружил ее в очень древней книге, напечатанной на латыни. Поэтому он поспешно закончил выступление, выбежал из театра и побежал в свой гостиничный номер, где под матрасом была спрятана книга. Он перевел заинтересовавшее его заклинание и написал его на листке гостиничной бумаги вместе со списком необходимых вещей, которые заставят заклинание сработать.
— Дайте подумать, — сказал мистер Снарч. — Мне понадобится немного жабьей крови, немного священного вина и немного мела, чтобы нарисовать пятиугольник, а также пять черных свечей и корни мандрагоры, чтобы поджечь их.
Поэтому он надел пальто и шляпу и отправился за покупками. Через полчаса он вернулся в свою комнату со свертками, разложил все на кровати и опустил шторы.
— Конечно, мне не удалось получить в точности то, что нужно, — признался он себе. — Но думаю, сработает не хуже.
Вместо жаб мистеру Снарчу пришлось купить лягушек в зоомагазине. Естественно, он не смог найти священное вино, но решил использовать вместо него немного виноградного сока.
Однако у него был мел и свечи. Конечно, свечи были не черными, а обычными именинными — но больше в магазине ничего не нашлось. Мистер Снарч даже не знал, как выглядят корни мандрагоры, поэтому просто пошел на пустырь и сорвал несколько сорняков.
— Но я думаю, все будет в порядке, — продолжал успокаивать себя мистер Снарч.
Потом он взял свой перевод инструкций и начал делать то, что говорила книга. Он нарисовал пятиугольник, зажег свечи, смешал лягушачью кровь с виноградным соком и поджег сорняки на подносе. Конечно, было много технических вещей, которые он должен был сделать со всем этим, но самое главное — через полчаса он устроил в комнате адский беспорядок. Затем он выключил свет и начал громко повторять заклинание при свете свечей.
В гостиничном номере было очень темно и страшно, а праздничные свечи отбрасывали необычные тени. Воздух наполнил запах горящих сорняков, но мистер Снарч не беспокоился. Он был опытным чародеем и просто читал по-латыни, проговаривая слоги, и надеялся на лучшее.
Но досталось ему самое худшее. Время от времени в местах текста, где было не понятно, как произносятся слова по латыни, он начинал делать необходимые пассы в воздухе. И вот тогда это произошло.
Внезапно занавески всколыхнулись. Это выглядело странно, потому что все окна были закрыты. Затем на стене появилась тень. В комнате появился кто-то еще! Это выглядело необычно, потому что все двери были заперты. Мистер Снарч посмотрел на тень, затем моргнул, снова посмотрел и увидел того, кто отбрасывает тень. Потом он закричал.
— Оу-уу! — крикнул мистер Снарч.
— Совсем неплохо, — произнес чей-то голос. — Последний человек, который меня видел, вообще не кричал, а просто выпрыгнул из окна.
— Честно говоря, именно это я и хотел бы сделать, — пробормотал Снарч. — Единственная проблема в том, что окна заперты. И мои колени дрожат слишком сильно, чтобы я мог прыгнуть.
— Да, я заметил, — сказал голос. — Подожди, я выйду на свет.
Мистер Снарч наблюдал, как фигура приближается к свету свечи. Поначалу он наблюдал с того места, где стоял, но в конце концов стал смотреть на визитера из-под кровати. Он вполз туда в спешке, когда хорошенько разглядел то, что ему привиделось.
На минуту он потерял дар речи.
— Благослови меня Господь, — прошептал он. — Благослови меня Господь!
— Извини, — сказал голос. — Это не совсем по моей части. — Может, мне лучше уйти?
— Я не хотел тебя обидеть, — поспешно сказал мистер Снарч, вылезая из-под кровати. — Просто ты меня немного ошеломил.
— Неужели? — сказал голос с довольным смешком. — Ну и ну.
— Знаешь, ты просто ужасен, — признался Снарч.
— Неужели? — проворковал голос. — Разве я ужасен?
— Ужасен! — воскликнул Мистер Снарч.
— О, ты мне льстишь, — жеманно сказал голос.
— Вовсе нет, — настаивал Снарч. — Ты действительно отвратителен.
Демон и впрямь был отвратителен. Он присел на корточки в центре комнаты. Его тело было худым, зловещим, зеленым, непристойным. Огромная туша, похожая на жабу, с гладкой кожей рептилии. У него были перепончатые лапы и когти, окаймленные мхом у кутикул. Он выглядел так, словно его мариновали веками.
У него не было лица в обычном понимании. Представьте себе зеленый череп с желтыми глазами, и вы поймете, о чем речь. Чем больше мистер Снарч смотрел, тем меньше ему нравился посетитель. Демон наклонился вперед, вытянув ухмыляющееся лицо на похожей на стебель шее. Раздвоенный язык облизал пересохшие губы. Он выглядел так, словно готовился к прыжку.
Мистер Снарч поспешно вернулся в пятиугольник, который должен был защитить его от демона.
— Ты не можешь пересечь линию мела или пройти между свечами, — прошептал он. — Перестань так на меня смотреть!
— Как? — заскулил демон.
— Все, что мне нужно, это стакан воды. Разве ты не видишь, что я высунул язык? У меня была долгая, тяжелая поездка.
— Попробуй вот это, — предложил Снарч, указывая на чашу с лягушачьей кровью и виноградным соком.
— А! — сказал демон. — Это больше похоже на правду.
— Витамины, — сказал Снарч.
— Да, это было ужасное путешествие, — вздохнул демон между глотками. — Кружиться в пространстве, а потом извиваться между измерениями. Это нелегко при моем возрасте.
— Могу себе представить, — сочувственно вздохнул Мистер Снарч.
— Кроме того, меня уже давно никто не призывал, — признался демон. — У меня нет практики.
— Неужели? — сказал мистер Снарч.
— Да. Ты же знаешь, что произошло с колдовством за последние несколько столетий — оно пришло в упадок. Никто теперь таким не занимается. Кстати, каким образом тебе удалось раздобыть мое заклинание?
— В этой книге, — объяснил мистер Снарч, вытаскивая из кармана том. — Когда-нибудь видел его?
Демон задумчиво склонил голову набок.
— Конечно. Несколько сотен лет назад он приносил мне много прибыли. Теперь его, кажется, уже никто не читает. Вот какова современная эпоха!
Он вздохнул, словно предупреждая о воздушном налете.
— Не возражаешь, если я присяду? — спросил он. — Устал с дороги.
— Прошу, — гостеприимно сказал мистер Снарч. — Ты ведь довольно стар, не так ли?
— Просто посмотри на меня, — простонал демон.
Мистер Снарч не хотел смотреть на демона, но ему удалось выдержать это зрелище в течение нескольких минут. Он заметил на морде демона морщины, дряблые мешки на руках и ногах, где когда-то бугрились мышцы. Заметно выделялись варикозные вены.
— Смотри, — проскрежетал демон. — Посмотри на то, что осталось от моих зубов.
И действительно, во рту у демона виднелось лишь несколько больших желтых пней.
— Очень жаль, — посочувствовал Мистер Снарч.
— Да… Я уже почти ничего не могу есть, — признался демон. — И просто время от времени покусываю руку или ногу.
— А ты, — прохрипел Снарч, бледнея, — говоришь, просто… покусываешь?
— Грызу, — повторил демон.
Мистер Снарч внезапно отбросил все мысли о том, чтобы подружиться со своим гостем из геенны. Он снова задрожал и замер в безопасности пятиугольника.
— Ну что ж, — сказал он. — Все это очень интересно, но ничего нам не дает. Очень скоро свечи догорят — это всего лишь именинные свечи, заметь, — а потом ты можете подойти и схватить меня.
Чтобы избежать этого, я думаю, что нам лучше решить все дела прямо сейчас.
— Чтобы быть уверенным, — сказал демон. — Конечно.
Он присел на корточки и задумчиво потер руки.
— Чем могу быть полезен, сэр? — спросил он.
Мистер Снарч нервно откашлялся. Значит, все это правда.
Мистер Снарч действительно мог получить то, что обещали старые книги! В его распоряжении был настоящий демон. Чего он хотел?
— Деньги, — сказал Снарч. — Я хочу много денег.
— Мудрый выбор, — сказал демон. — Я просто начислю тебе, скажем, миллион долларов?
— Плюс подоходный налог, — поспешно добавил Джеффри Снарч.
— Плюс подоходный налог. Очень хорошо.
— А взамен, конечно, тебе что-нибудь понадобится? — спросил мистер Снарч.
— Естественно. — Глаза демона сверкнули. — Давай посмотрим на тебя. Хммм. Ты симпатичный и пухленький. Думаю, ты мне понравишься.
— Я тебе нужен?
— Я бы с удовольствием тебя съел.
— Не согласен! — мистер Снарч побледнел, его глаза сузились. — У меня атеросклероз.
Это была ложь, но демон остановился. Мистер Снарч быстро воспользовался своим преимуществом.
— Кроме того, я заядлый курильщик, — заметил он. — И ты знаешь, что говорят каннибалы Новой Гвинеи.
— Нет, не знаю, а что они говорят?
— Что у курильщиков неприятный привкус табака.
— Понятно.
— Кроме того, — добавил Снарч, — я не хотел бы повредить твои зубы. Ты уже не так молод, и у тебя могут быть проблемы с костями. — Он покачал головой. — На самом деле, как твой друг, я бы чувствовал себя очень виноватым за то, что позволил тебе съесть меня.
— Ну, если ты так говоришь…
— Почему бы тебе не забрать мою душу? — предложил мистер Снарч. — Дай мне мой миллион плюс налоги и шесть месяцев отсрочки. А потом возьми мою душу. Думаю, так будет лучше.
— Хорошо, — согласился демон. — Я пойду на это. Не мог бы ты подписать здесь?
В когтях демона появилась маленькая черная книжка, которую он швырнул через пятиугольник. Мистер Снарч достал ручку.
— Кровью, пожалуйста, — уточнил демон.
— Хорошо, пусть все будет как полагается, — мистер Снарч уколол палец и сделал подпись. Затем отбросил книгу назад.
— Спасибо, — сказал демон. — Увидимся позже.
Он исчез. Мистер Снарч вздохнул. Внезапно голова демона замерцала в воздухе.
— Как ты хочешь получить деньги? — спросил он.
— О, любым способом, — сказал ему Снарч. — Сойдут и крупные купюры. Главное, чтобы я быстрее их получил.
— Слушаю и повинуюсь, — прошипел демон.
Голова исчезла. Мистер Снарч вздохнул со смешанным чувством облегчения и сожаления, затем принялся убираться в комнате. Ему потребовалось довольно много времени, чтобы привести себя в порядок. Он убирался допоздна, потом лег на кровать и заснул. Когда он проснулся, было уже светло.
— О-о! — спохватился мистер Снарч. — Я опаздываю на спектакль в театре.
Он совсем забыл о дневном спектакле. Поспешно одевшись, он в бешенстве выбежал из вестибюля отеля и поймал проезжавшее такси.
— Большой театр! — закричал он. Когда он приехал, шоу уже началось. Майра, его помощница, которую он распилил пополам, с нетерпением ждала его.
— О, Джеффри! — взвыла она. — Что с тобой случилось?
Джеффри Снарч слабо пожал плечами, не очень-то довольный ее заботой. Эта Майра очень решительный тип женщины. И, очевидно, она решила выйти за него замуж. Как мог он избегал ее, никогда не разговаривал с ней. Их единственный интимный контакт происходил, когда он распиливал ее. Снарч надел парадную одежду и снова предстал в образе волшебника Джеффри Великого. Оркестр играл на открытии выступления. Он быстро договорился с Майрой о реквизите, и вышел на сцену.
Все это время у него не было возможности вспомнить события прошлой ночи. Он был слишком занят, слишком торопился.
Оказавшись на сцене, он сосредоточился на шоу.
Джеффри Снарч начал с нескольких карточных фокусов и пары носовых платков. По мере того, как он двигался по программе выступления, мысли его расплывались. Он рассеянно замахал руками, нащупывая хитроумные приспособления, которые управляли кроликом, цветами и пищей, которые должны были появиться из его рукава. Он сделал несколько пассов и позволил первому предмету скользнуть в руку.
— У меня кролик, — сказал он.
Зрители засмеялись.
— У меня тут…
Снарч уставился на свои руки. Никакого кролика в его ладони не было. Вместо этого его пальцы сжимали пачку желтых банкнот. Тысячедолларовые купюры! Он снова машинально взмахнул рукой.
— Кролик! — пробормотал он.
Никакого кролика. Еще одна пачка денег. Публика взвыла.
— Ладно, — в отчаянии сказал Снарч. — Никакого кролика. Но у меня есть много салата!
Последовавший за этим фокус снова рассмешил публику.
Снарч отчаянно извивался. Что, черт возьми, случилось с этим кроликом? Он похлопал себя по пальто, и оттуда вылетела еще одна пачка банкнот. А потом еще одна. Он даже не заметил этого.
Он снова вцепился в свою одежду, ища неуловимого кролика. На сцену посыпались деньги. Он в отчаянии подумал, не забрался ли кролик к нему в штаны и потряс штанинами. Раздался оглушительный звон, и из его брюк выпал поток золотых монет.
Публика гудела и кричала. Снарч тоже. Когда он попытался поклониться, монеты вылетели у него из-за пояса, каскадом хлынули из-под жилета, посыпались из карманов. Он стоял по колено в деньгах, когда упал занавес. Вокруг раздавались возмущенные голоса. Менеджер сцены выбежал с руганью.
— Что, черт возьми, происходит? — потребовал он, а затем уставился на деньги и ахнул: — Господи, они настоящие!
Снарч усмехнулся. Внезапно он понял, что произошло.
Обещание демона сбылось — вот один миллион долларов! Демон выбрал весьма оригинальный способ доставить требуемую сумму.
— Конечно, настоящие, — усмехнулся Снарч, как сумасшедший сгребая купюры. — И это тоже.
— Что?
Снарч ущипнул режиссера за нос.
— Моя отставка, — сказал он. — С сегодняшнего дня. Сейчас же. Я ухожу. Ухожу на пенсию.
Оставив менеджера с выпученными глазами, Снарч сошел со сцены, прихватив свои деньги. Майра ждала его за кулисами.
— Что это такое? — всхлипнула она. — Ты же не хочешь сказать, что все кончено?
— Но я серьезно, — сказал Снарч, стараясь не злиться. — Я не знаю, как сказать тебе это, Майра, но я распилил тебя пополам в последний раз.
— Что же мне делать? — прошептала девушка. — Без тебя я просто развалюсь на куски.
— Может быть, ты найдешь кого-нибудь другого, — утешил ее Снарч. — Ты такая милая молодая девушка. Любой бы с гордостью порезал тебя на куски.
Она рыдала ему вслед, пока он собирал свои вещи.
— Это будет не то же самое, — простонала она. — Что бы ни случилось, я всегда буду думать о тебе и о том, как ты меня распиливал.
— Возьми это, малыш, — сказал Снарч, вкладывая ей в ладонь горсть золотых монет.
— Куда ты отправишься?
— В мое загородное поместье, — ответил Снарч.
— Загородное поместье? У тебя нет загородного поместья.
— Обязательно будет, — усмехнулся Снарч. — И скоро.
И он сдержал слово.
Снарч отправился в офис риэлтора, оттуда прямиком к галантерейщику и заказал сто костюмов, которые должны были быть доставлены по адресу его нового загородного поместья. Повинуясь внезапному порыву, он также купил яхту, не то чтобы из-за большого желания. Просто ему нужно было судно. Кроме того, один из его белых тропических костюмов хорошо сочетался бы с яхтой. После этого он вложился в лимузин, родстер, украшенные бриллиантами наручные часы и пятьсот ящиков шотландского виски. Все это должно было быть доставлено командиром корабля на его новый адрес. Он был очень доволен своей дневной работой и решил отдохнуть в ночном клубе.
Там он хорошо расслабился. Любой, кто дает официантам чаевые двадцатидолларовыми золотыми монетами, может рассчитывать на отличный сервис. На следующее утро Джеффри Снарч проснулся с сильным похмельем. Он лежал в постели в своем новом поместье и не желал вставать. Но в девять часов раздался звонок в дверь, и так продолжалось целый день. Посыльные и водители начали прибывать с его новыми вещами, и Снарч не отходил от дверей, расплачиваясь наличными. В общем, ему удалось избавиться от большого количества денег. Пришли посыльные расписаться за дом, а кто-то еще пришел сообщить, что его яхта ждет в лагуне. Снарч расплатился с улыбкой, хотя голова у него гудела. Наконец шум и крики стихли. Он лег на диван, чтобы насладиться остатками похмелья.
Снова раздался звонок в дверь. Снарч открыл. Драчливый водитель грузовика приветствовал его со свирепой усмешкой.
— В чем дело? — спросил Снарч.
Водитель грузовика нахмурился.
— Я был здесь сегодня утром, — прорычал он. — Привез скотч.
— Ну и что с того? Я ведь заплатил тебе, не так ли?
— Да. Ты заплатил мне. Мечеными купюрами.
— Меченые купюры?
— Ага. Смотри. — Грязная рука протянула желтую бумажку.
Мистер Снарч осмотрел ее. Да, она действительно была помечена.
— Где же ты их украл? — пробормотал водитель грузовика.
— Украл? — ахнул мистер Снарч. — Я ничего не крал.
— Эти деньги украдены! — рявкнул водитель. — Возьми их обратно.
— Подожди минутку, — прошептал Снарч. — Звонит телефон.
Он побежал в дом, по коридору и снял трубку. Голос на другом конце провода принадлежал человеку, который продал ему яхту.
— Мистер Снарч?
— Слушаю.
— Вы купили у нас яхту за 200 тысяч долларов? Помните?
— Конечно.
— Вы заплатили наличными.
— А почему бы и нет?
— Мистер Снарч, где вы взяли эти деньги? Мы только что проверили валюту и обнаружили, что она меченная.
— Я… Я…
— Мистер Снарч, знаете ли вы, что нам необходимо сообщать о таких махинациях федеральным властям? Они заглянут к вам сегодня днем по этому вопросу.
— Отлично, — сказал мистер Снарч. — Прекрасно. Я буду ждать их. Я испеку им пирог.
Он повесил трубку. В конце коридора ждал водитель грузовика, бормочущий что-то о своих деньгах. Мистер Снарч пожал плечами и вздохнул. Он не мог объяснить происходящее. Что-то было не так. Но он не хотел ничего объяснять или выяснять, в чем дело. Все, чего он хотел — это исчезнуть. Мистер Снарч на цыпочках вошел в библиотеку и вылез в окно. Он прокрался в свой лимузин и поехал вниз по подъездной дорожке. А потом он рванул в город.
Он зарегистрировался в отеле, где вызывал демона раньше. Потом вышел и купил кое-какие припасы. Ровно в полночь он совершил обряд призыва. Демон присел на корточки возле нарисованного мелом пятиугольника во мраке и устало вздохнул. Но мистер Снарч не выказал никакой жалости. Он не предложил демону сесть и даже не предложил выпить. Он просто смотрел и обвиняюще постукивал ногой.
— Ты хотел видеть меня? — наконец проскрежетал демон.
— Ты же знаешь, что да, — отрезал Снарч.
— Чего ты хочешь? Что-то не так?
— Ты знаешь, что не так.
Демон покраснел еще сильнее.
— О. Насчет этих денег, полагаю? Я могу это объяснить. Видишь ли, я…
— Это неважно, — с горечью сказал мистер Снарч. — Сделка отменяется за нарушение договора. Ты знаешь, что я прав.
Демон прищурился. Вернее попытался это сделать, потому что не имел век.
— Подожди минутку, — тихо сказал он. — Подожди минутку.
Деньги — это еще не все, знаешь ли. Мы могли бы что-нибудь придумать.
— Что? — сказал мистер Снарч.
— Сила, — промурлыкал демон. — Может быть, ты хочешь власти?
В наши дни многие люди жаждут власти. Взять хотя бы этого Гитлера, — намекнул он.
Мистер Снарч скорчил гримасу.
— Не для меня, — резко сказал он. — Такая сила меня нисколько не интересует.
— А как насчет… женщин?
— Женщины?
— Я мог бы достать тебе самых красивых женщин в истории, — уговаривал демон. — Подумай, например, о Елене Троянской. А как тебе Клеопатра? Вариантом много. Дюбарри. Мадам Помпадур.
Жозефина.
— А ты мог бы? — сказал мистер Снарч, подумав о Майре. Все, что угодно, было бы облегчением после Майры.
— Тебе хотелось бы стать великим любовником? — намекнул демон. Теперь он был на правильном пути и поспешил сыграть на этом, пропев: — Великолепные девушки. Прекрасные блондинки.
Милые брюнетки. Рыжие, в конце концов.
— Да, — вдруг сказал мистер Снарч. — С удовольствием.
— Конечно, — бойко ответил демон, — это особая сделка, и это будет означать, что твое время сокращается. Вместо шестимесячного контракта я должен сократить свое предложение до трех месяцев.
Мистер Снарч улыбнулся.
— Все будет в порядке, — сказал он. — Забери свои деньги и приведи девочек.
Демон кивнул.
— Но больше никаких фокусов, — предупредил Джеффри Снарч.
— Милые фокусы, — хихикнул демон, а потом исчез.
Остался только смешок. Снарч задумчиво убрал беспорядок и лег спать.
Из-за похмелья и непривычных нагрузок он спал крепче обычного. По правде говоря, когда он проснулся, снова была ночь.
Мистер Снарч проспал сутки напролет. Он встал, моргнул и пошел в ванную, чтобы побриться. После бритья он неторопливо принял ванну. Когда он оделся, было уже почти девять часов. Он вернулся в свой гостиничный номер, потом, пошатываясь, зашел в спальню.
На кровати, стуле и бюро мистера Снарча сидели шесть девушек. Две блондинки, две брюнетки и две рыжеволосые.
Все они были разного типа. Невысокие, высокие, толстушки, худенькие, хрупкие, подтянутые. Но все имели одну общую черту.
Костюм, состоящий из стразов. Несколько здесь, несколько там, но их костюмы были похожи — так же, как и хмурые лица девушек.
Пошатываясь, мистер Снарч застыл в дверях. Они посмотрели на него снизу вверх.
— Хорошо, — хрипло произнесла высокая рыжеволосая девушка.
— В чем дело, мистер?
— А что, разве ты не знаешь, почему ты здесь? — спросил мистер Снарч.
— Нет, не знаю, — настаивала рыжая. — Мы сидели в нашей гримерке, готовясь к шоу, когда появляется этот парень с пистолетом…
— Какой парень?
— Откуда мне знать? На нем была маска. Кроме того, он не дал нам возможности взглянуть на него. Просто заставил нас выйти через заднюю дверь и сесть в такси. Потом отвез нас сюда, поднял на грузовом лифте и тайком провел в твою комнату. Он запер дверь снаружи.
— Похититель, — взвизгнула маленькая блондинка. — Вот кто он такой. Похититель!
— Забрал нас из ночного клуба, — пожаловалась пухленькая брюнетка. — Притащил сюда под дулом пистолета. А ты, наверно, работорговец.
Мистер Снарч принял эти откровения в смятении.
— Девочки, пожалуйста, — сказал он. — Позвольте мне объяснить…
— К черту твои объяснения! Выпусти нас отсюда!
Рыжеволосая встала и посмотрела на него.
— Но… — начал Мистер Снарч.
Это было неправильное слово. Рыжеволосая опустила голову и боднула его.
— Ну ка, девочки! — завопила блондинка. — Покажем этому большому хулигану!
То, что произошло потом, было очень болезненно. На Мистера Снартча лихо набросились шесть девушек — но вовсе не так, как он мечтал. Они набросились на него с щетками для волос, зеркалами, кувшинами, рамами для картин и другими вещами.
Они набросились на него зубами и ногтями. Они оставили мистера Снарча лежать на полу с библией Гидеона на груди. И он был почти готов к этому. Почти через час он пришел в себя.
Девочки ушли, по дороге сняв дверь с петель. У мистера Снарча едва хватило сил спуститься вниз и купить свежие свечи, лягушек и виноградный сок. Ему с трудом удалось вырвать еще несколько корней на пустыре и начертить мелом пятиугольник. Его голос был хриплым, когда он произносил латинское заклинание.
Но сделал это.
И появился демон. Он злобно присел перед ним на корточки, и мистеру Снарчу показалось, что он заметил насмешливый блеск в его глазах. Был ли блеск или нет, Снарч был слишком зол, чтобы колебаться.
— Ну вот ты и сделала это, — проскрежетал он. — Эти женщины… признайся, где ты их взял?
— В чем дело? — спросил демон.
— Ты прекрасно знаешь! — крикнул мистер Снарч. — Знаменитые красавицы истории — ха! Ты украл кучу хористок из ночного клуба, не так ли?
— Ну…
— Все верно! — закричал Мистер Снарч. — Просто обычный похититель, вот кто ты такой.
— Но ты же просил женщин.
— И еще одно, — продолжал Снарч, не обращая внимания на слова демона. — Я тоже только что выяснил насчет этих денег. Все подробности есть в утренней газете. О банковском мошеннике, который был задержан. Неудивительно, что валюта была помечена. Грязные деньги, вот что ты мне дал.
Демон опустил голову.
— Но почему? — простонал Мистер Снарч. — Почему? Это все, что я хочу знать.
Демон повернулся к нему, его лицо, похожее на череп, исказилось.
— Потому что я старый, вот почему. Потому что я стар, и у меня нет практики. У меня больше ничего нет.
— Что это за штука?
— Это сила. Все проходит с возрастом. — Демон тяжело вздохнул.
Зазвенели стекла. — Раньше я был почти всемогущим.
Как говорится в книге, я могу сделать что угодно, принести тебе что угодно, исполнить любое твое желание. Но теперь все кончено. Я сделал для тебя все, что мог. Я не могу как раньше создать для тебя богатство, поэтому пошел и украл его. И я не мог вызвать красивых женщин для тебя, поэтому я украл их. Я думал, ты не поймешь, но ты сделал это.
— Да, это так, — сурово сказал мистер Снарч. — Конечно, ты понимаешь, что это делает наше соглашение недействительным.
Демон сел. Его когти беспокойно заскребли по полу, а губы растянулись в жутковатой усмешке. Он наклонился ближе к мерцающим теням.
— О нет, — пробормотал он. — Нисколько.
— Что ты имеешь ввиду?
— Через три месяца ты умрешь. Ты отдаешь мне свою душу.
— А теперь слушай сюда…
— Это ты послушай меня. — Демон подкрался ближе. — Я выполнил свою часть сделки: принес тебе миллион долларов, не так ли? Я не сказал, откуда он взялся и кому он может принадлежать. Ты получил свои деньги.
— Еще…
— Подожди! — демон злобно ухмыльнулся. — Ты передумал и захотел женщин. Блондинки, брюнетки, рыжие. Я дал тебе блондинок, брюнеток, рыжих. Я не уточнял, что ты им понравишься, но доставил их тебе. И поэтому, мистер Джеффри Снарч, я настаиваю на нашей сделке. Через три месяца я заберу твою душу.
Мистер Снарч выпрямился. Он пожал плечами.
— Очень хорошо, демон, — вздохнул он. — Полагаю, ты сам напросился.
— Что?
— Я надеялся избавить тебя от этого последнего унижения на некоторое время, — сказал мистер Снарч. — Из уважения к твоему возрасту.
— Что ты имеешь в виду?
— Ты очень стар, демон. Иначе вы не допустил такой ошибки, подписывая со мной контракт. Ты бы сначала посмотрел мое имя.
Но ты этого не сделал. Ты хотел мою душу и пытался обмануть меня. Вместо этого я обманул тебя. Ты все-таки не получишь мою душу.
— Почему нет?
— Потому что, — медленно произнес мистер Снарч, — я продал душу дьяволу два года назад!
Я открыл дверь шкафа и увидел внутри скелет. Он висел на третьем крюке слева. Я только покачал головой и улыбнулся.
Потом пришел в себя, лежа на полу. Дверь шкафа все еще была открыта. Я робко поднял глаза. В низу шкафа я увидел резиновые сапоги, несколько старых, пыльных теннисных туфель и пару ветхих домашних тапочек. Я посмотрел выше и заметил плащ, пальто, пару брюк и старую шляпу, висящую на крючке. Кроме все прочего, там висел скелет. На этот раз я не упал в обморок.
Мне даже удалось подняться с пола. Но я не мог перестать смотреть на этот ужас. Он висел там, подвешенный на крюке, слегка покачивая взад и вперед костями. Он был довольно велик для скелета, — и как бы мне хотелось, чтобы это был просто костюм! Я обратил внимание на необычно большие кости и особенно на череп, который ухмыльнулся зловещей ухмылкой. В пустых глазницах зияла насмешка, а в оскаленных зубах — угроза.
Я крайне удивился тому, как этот скелет оказался в шкафу.
Неужели когда-то он был человеком, пойманным в ловушку и съеденным мотыльками? Нет, потому что дверь была заперта на замок. Я вздохнул. Это было именно то, что я ожидал найти в доме моего дяди. Он интересовался колдовством и черной магией, и был довольно эксцентричным в этом отношении.
Каждый Хэллоуин я посылал ему поздравительную открытку. В остальном мы редко общались, и все, что я знал о нем, было слухами. Сплетни о его необычной библиотеке запрещенных книг и тайных обществах, с которыми он был связан. Судя по этим сообщениям, он был сильно запутан в каком-то деле.
Но я не верил во все это. Когда некоторое время назад я получил известие о его внезапной смерти, адвокат дал мне ключ от дома и сказал, что я унаследовал его имущество. И вот я здесь.
А вот и скелет. Вечно смотреть на скелет невозможно. Поэтому через мгновение я сел и налил себе хороший, крепкий напиток. Я поднес стакан к губам, чтобы не видеть скелета, висящего в открытом шкафу, и хотел уже было сделать глоток.
— Сними меня с этого проклятого крючка, и я присоединюсь к тебе, — проворчал голос.
Я смог проглотить выпивку. Стакан выпал из моих пальцев, когда я в ужасе уставился на шкаф. Скелет говорил!
— Ты пролил свой напиток, — сказал мне голос.
Я поспешно пролил еще одну порцию — прямо себе в горло. А потом еще одну. Говорящие скелеты! Был ли он живым?
— Давай, — сказал скелет. — Неужели ты думаешь, что я хочу провести остаток своей жизни в этом душном шкафу?
Я заметил, что у скелета был глубокий замогильный голос.
Мне стало интересно, как он мог говорить, учитывая его прекрасную артикуляцию.
— Потратить остаток чего? — ответил я ему, стуча зубами. — Судя по твоему виду, ты свою жизнь уже потратил. Никогда не видел никого, кто выглядел бы менее живым. Тебе не нужно беспокоиться о душных шкафах. Тебе нужна хорошая, душная могила.
— Что ж, я не могу отправиться туда, пока ты не снимешь меня с этого крючка, — возразил скелет.
Я сделал еще один глоток — на этот раз из бутылки. В сочетании с моим испугом выпивка подействовала быстро. Хотя щелканье костей скелета звучало просто ужасно, его доводы звучали почти разумно.
— Давай, — настаивал скелет. — Спусти меня вниз.
— Кто будет поддерживать меня, пока я буду поднимать тебя? — возразил я.
— А чего тут бояться? — возразил скелет.
— Если бы у меня было зеркало, я бы тебе показал, чего, — сказал я ему. — Видеть не могу, как ты там висишь.
— Тогда сними меня с крючка.
Я осторожно подошел к скелету и, обхватив дрожащими пальцами, поднял его и поставил на пол. Скелет подбежал к столу с удивительной и ужасающей быстротой. Он пошарил вокруг и налил себе выпивки на три пальца. Три костлявых пальца.
Щелкнув локтевыми суставами, он поднес стакан к губам — или туда, где когда-то были его губы — и выпил.
«Куда все это девается?», подумал я. А вслух сказал:
— Откуда ты взялся?
Скелет повернулся ко мне.
— А тебе какое дело? — спросил он.
— Как бы тебе понравилось, если бы ты вошел в дом, открыл дверцу шкафа и обнаружил внутри скелет?
— Мне бы очень этого хотелось, — сказал он.
— Тогда у меня появилась компания, — вздрогнул я.
— Мне так одиноко, — пожаловался скелет. — Ты не знаешь, каково это — быть скелетом.
— И знать не хочу.
— Так и будет, — сказал скелет с жуткой ухмылкой. — Однажды.
— Я все еще хочу знать, как ты попал в этот шкаф.
— Можно сказать, я использовал отмычку, — ответил он мне.
— Хватит нести чепуху, — ответил я. — На самом деле, именно я открыл тебя.
— А я говорю, давай выпьем по новой. — Скелет налил еще.
Руки у меня дрожали, но я все же умудрился выпить. Мы щелкнули зубами, а не стаканами.
— Вот, смотрю на тебя, — сказал скелет.
— Я на тебя не смотрю, — ответил я. — И говоря об этой счастливой перспективе, ты должен убраться отсюда, знаешь ли.
Я не могу позволить тебе торчать здесь в таком виде. Что подумают мои друзья?
— А ты не мог бы сказать им, что я твой семейный скелет? — задумчиво спросил он. — В конце концов, что я могу сделать в моем положении?
— Ты можешь лечь и притвориться мертвым.
— Признаю, это немного необычно, — признал скелет. — Для этого не так уж много прецедентов, не так ли? Интересно, может быть, мы могли бы заручиться некоторой помощью?
— Ну, мы могли бы почитать «Кожу и кости» Торна Смита, — предложил я. — Он сделал несколько заметок о живых скелетах.
Только его случай оказался человеком, который периодически превращался в скелет и обратно в человека. И этот человек действительно существовал — то есть во плоти. Он просто выглядел как скелет.
— Это мне не поможет. Я не только выгляжу как скелет — я чувствую себя так же.
Скелет сделал еще один глоток. Я последовал его примеру. По какой-то причине я начал чувствовать себя довольно пьяным.
Это не могло быть из-за выпивки — или все-таки было? Во всяком случае, скелет больше не казался таким страшным и не пугал меня. При последующем обращении к нему я принял несколько надменный вид.
— Кстати, — заметил я, — у меня нет привычки разговаривать с безымянными скелетами. Могу я узнать твое имя?
— Возможно, — сказал он. — Но ты не получишь ответа.
Он икнул, тревожно стукнув нижней челюстью.
— Послушай, — вспыхнул я. — Кто ты такой? Или, вернее, кем ты был?
— Будь я проклят, если знаю, — признался скелет. — Вот это меня и озадачивает. Боюсь, я не могу вспомнить. Наверное, это амнезия. Должно быть, я попал в какую-то аварию.
— Судя по твоему виду, это был довольно серьезный несчастный случай, — сказал я ему.
Скелет печально покачал головой.
— Ты не знаешь, как попал в мой шкаф, почему до сих пор жив и кто ты? — настаивал я.
— Вот именно.
— Это неправильно, — поправил я. — Это противоречит всем законам природы. Ты не можешь быть жив, и, конечно, не должен висеть в шкафу.
— Меня и вполовину не волнует, что я не знаю, как меня зовут, — настаивал скелет. — Мне действительно интересно это узнать.
— Может, мне лучше позвонить в морг, — предложил я, — и поинтересоваться, не потеряли ли тебя там.
— Попробуй и в похоронные бюро, — добавил скелет.
Я поднял телефонную трубку и нашарил справочник.
— Подожди минутку, — сказал я. — Я не могу позвонить туда и спросить, нет ли там живого скелета. Копы будут гоняться за мной с сачками для бабочек. Нам придется придумать другой способ.
Скелет серьезно посмотрел на меня. Не знаю, как еще назвать вид, который он принял.
— Кстати, говоря об именах — ты еще не назвал мне своего имени, мой друг.
Я моргнул.
— Значит, так, я Тарлтон Фиске. Это дом моего покойного дяди, Магнуса Лорри.
— Магнус Лорри? Лорри? — костлявые пальцы впились в череп. — Но это же мое имя! Теперь ко мне вернулась память. Я Магнус Лорри, и это мой дом. А ты мой племянник! Я дядя обезьянки.
— Только без оскорблений, — предупредил я его и сглотнул.
Значит, ты мой дядя. Не могу в это поверить.
— А почему бы и нет?
— Отис Керсен, твой адвокат… он сказал, что ты умер от инсульта. Тебя похоронили в семейном склепе на кладбище Хоупкрест. Он устроил частные похороны, и уладил все детали. На похоронах никого не было.
— Никаких плакальщиков?
— Я единственный оставшийся в семье, — объяснил я. — И меня не было в городе. Отис Керсен телеграфировал мне, сказала, что ты оставил мне этот дом и свое поместье.
— Никто меня не оплакивал? — повторил скелет. — Как жаль, что бедняга умер без друзей! Если бы я мог быть там, я бы горевал.
— При жизни ты не был таким дружелюбным, — сказал я, краснея. — Ты был чем-то вроде эксцентричного затворника, и, кажется, называл себя колдуном.
— Так и было! — воскликнул скелет. — Да, я это помню. Я был настоящим колдуном, не так ли?
— Да, я слышал такое.
— Может быть, поэтому я все еще жив, — задумчиво произнес скелет. — Возможно, у меня было предчувствие смерти и я наложил на себя заклинание, чтобы сохранить сознание.
— Возможно.
— Но это забавно — я все еще многого не могу вспомнить.
Например, я не помню, чтобы у меня был инсульт. Я ничего не помню о своей смерти.
— Это не редкость при амнезии, — сказал я ему. — Часто больной просто восстанавливает частичную память. Остальные воспоминания возвращаются постепенно.
— Инсульт, да? — сказал скелет. — Дай мне зеркало.
— Зачем?
— Я хочу посмотреть на себя.
— Тебе не стоит этого делать, — честно возразил я.
— Дай мне зеркало, племянник.
— Хорошо, дядя Магнус.
Я принес ему ручное зеркало из комода в спальне. Мой костлявый дядя схватил его и уставился на свое отражение, содрогнувшись.
— Ого, какой я страшный! — воскликнул он.
Я молча кивнул.
— Выгляжу довольно отталкивающе?
— Определенно, — согласился я.
— Не встретился бы с собой в темном переулке.
— Лучше и не скажешь.
— Эй…
Скелет провел костлявой фалангой по затылку.
— В чем дело?
— Смотри, — воскликнул скелет. — Видишь эту дыру у меня в голове?
— Где?
— Прямо здесь.
— В чем дело? — спросил я, заметив маленькое круглое отверстие в его черепе.
— Это пулевое отверстие, — выдохнул скелет.
— Пулевое отверстие?
— Определенно. И знаешь, что?
— Что?
— Я умер не от инсульта. Меня убили!
— Нет! — ахнул я.
— Да. Эта пуля, должно быть, прошла насквозь. Отис Керсен или кто-то еще солгал. Говорю тебя, меня убили!
— Но почему… как?
— Дело не в этом, — прохрипел скелет. — А в том, кто это сделал?
Я собираюсь выяснить, даже если это займет всю мою оставшуюся жизнь — я имею в виду, смерть!
Магнус Лорри поднялся на свои костлявые ноги и возбужденно заплясал так, что его позвоночник задребезжал, как кастаньеты.
— Я собираюсь выследить человека, который убил меня! — закричал он.
— И что потом?
— Я не забыл свое колдовство, — заявил он. — И придумаю участь для моего убийцы, которую он никогда не забудет, пока жив — а это будет недолго.
Мой необычный дядя неприятно скрипнул зубами. Я в отчаянии отвел глаза.
— Звони этой жирной свинье, Отису Керсену! Свяжи меня с этим орлом, — приказал он.
Я послушно набрал номер офиса адвоката.
— Мистера Керсена, пожалуйста, — попросил я.
— Мистера Керсена нет в городе, — ответил голос стенографистки на другом конце провода. — Он уехал в Буффало на конференцию.
Я сообщил эту новость дяде.
— Буффало? Ад и проклятие! — прорычал скелет.
— Ты подозреваешь его? — спросил я.
— Я подозреваю всех! — застонал скелет. — У меня нет друзей.
Никто меня не любит. Никого это не волнует. С таким же успехом я мог быть мертв.
— Не плачь, — сказал я.
— Я не могу плакать, — вздохнул он. — Даже плакать я не могу. Но я все еще могу действовать и не буду сидеть просто так.
— Что ты предлагаешь?
— Думаю, что собираюсь заняться поисками. Небольшое любительское расследование, чтобы выяснить, кто меня убил. — Он ткнул костлявым пальцем в мою сторону. — И ты поможешь мне, племянник.
— С удовольствием. С чего мы начнем?
— Мы нанесем пару визитов.
— Куда?
— Заглянем к кое-кому из моих соперников.
— Соперники?
— Конкурирующие волшебники, — объяснил дядя. — В этих краях есть еще несколько человек, которые тайно практикуют мантические искусства. Дешевые колдуны. Все они завидовали мне и моей прекрасной коллекции инкунабул.
— У тебя есть инкунабулы? — спросил я.
— Тонны, — заявил он. — Больше проклятых инкунабул, чем ты можешь себе представить.
— Разве это не лекарства?
— Инкунабулы — это книги, написанные до 1600 года, — объяснил дядя. — У меня самая лучшая библиотека по магии из всех существующих. И некоторые из этих негодяев знали это.
Держу пари, что один из них меня прикончил, решив, что мое поместье будет выставлено на продажу и он сможет украсть мои драгоценные рукописи и формулы за бесценок. Должно быть, так оно и есть.
— Есть идеи, кто мог бы устроить такой заговор? — спросил я.
— Могучий Омар, например, — сказал Магнус Лорри.
— Кто он такой?
— Спиритуалист, и к тому же фальшивый медиум. Он просто шарлатан, который зарабатывает на жизнь, проводя мошеннические сеансы и разыгрывая простаков. Он действительно интересуется оккультизмом и, зная мои истинные силы, всегда ненавидел меня до глубины души — когда она у меня была.
— Ты думаешь, что он…
— У меня есть предчувствие, — сказал скелет.
— Пойдем, сначала мы его навестим. — Он встал и с лязгом прошел через комнату к двери.
— Подожди минутку! — запротестовал я. — Ты не можешь выходить в таком виде.
— А почему бы и нет?
— Люди увидят, как ты выглядишь — нужно как-то замаскироваться.
— Бесполезно, — сказал он мне. — Ты не можешь замаскировать мои лицо и фигуру.
— Но ты же спровоцируешь панику!
— Тогда тебе придется нести меня, — сказал дядя. — Вот именно!
Ты можешь нести меня на руках. Скажи, что доставляешь скелет в медицинскую школу. Я буду притворяться мертвым.
— Для тебя это будет нетрудно, — вздохнул я. — Но идея тащить скелет по улице средь бела дня меня не привлекает.
— Тогда подождешь до темноты? До полуночи?
— Полночь не время возиться со скелетами. Думаю, нам лучше уйти прямо сейчас. — Я осторожно взял его за ключицы. — Стой спокойно.
Неся его по коридору, я пинком распахнул дверь, прошел по подъездной дорожке и посадил в машину. Забравшись на водительское сиденье, я завел мотор.
— Куда едем? — спросил я.
Он дал мне адрес, и мы поехали. К счастью, когда мы влились в городское движение, улицы не были переполнены. Вскоре мы двигались по извилистым улочкам фешенебельного пригорода, где жил могучий Омар.
Когда мы остановились на светофоре, дядя Магнус с ухмылкой повернулся ко мне.
— Дави на газ, — прошептал он. — Мне не терпится предстать перед могучим Омаром. Я напугаю его как следует! Один мой вид должен вытрясти из него признание.
— Тише! — я задыхался. — Ты хочешь, чтобы кто-нибудь услышал, как ты говоришь? Перестань так вертеть головой — люди заметят.
На самом деле, кто-то уже заметил. Самый неприятный человек, которого я только мог представить. За окном маячил здоровенный полисмен.
— Эй, — прорычал он. — Что там у тебя?
— Всего лишь скелет, офицер. Я везу его в медицинскую школу.
— Я видел, как он двигался, — настаивал коп, с явным отвращением разглядывая костлявый череп.
— Может быть, машина слегка покачнулась, — предположил я. — О, это моя ошибка.
Коп уже собирался отвернуться, когда дядя Магнус дал волю своей импульсивности. Он громко икнул. Коп мгновенно развернулся.
— Что такое? — сказал он.
— Я икнул, — сказал я ему.
— Пьяный, да? Водишь в нетрезвом виде? — Он нетерпеливо потянулся за своим блокнотом.
— Вовсе нет, офицер. Просто изжога.
— О-о.
Дядя Магнус больше не мог сдерживаться. Он снова икнул, и его челюсти заметно дернулись.
— Святой Айк! — рявкнул офицер. — Этот скелет шевельнулся!
— Как он мог двигаться? — невинно спросил я. — Вы же знаете, что это невозможно.
— Да ну? Но он двигался, — сказал полицейский. — И тоже икнул!
С этим скелетом что-то не так, говорю тебе! Что-то очень плохое.
— Вот поэтому я и везу его в медицинскую школу.
Полицейского такой ответ не удовлетворил. Его мясистая рука просунулась в окно, и он потрогал ключицу дяди Магнуса.
— В чем дело, офицер? — нервно спросил я. — Почему вы трогаете мой скелет?
— Это твой скелет?
— Конечно. Чей же еще это может быть?
— Как это может быть твой скелет? — рявкнул офицер. — Твой скелет должен быть под кожей.
— Ну…
— Следовательно, — настаивал полицейский с предостерегающим блеском в глазах, — это не твой скелет. А если не твой, то краденый. Что ты делаешь с украденным скелетом, расхититель могил?
Это был ужасный момент. И дядя Магнус выбрал его для представления.
— Убери от меня свои лапы, большой болван, — простонал он. — Я не его скелет и не твой скелет — я свой собственный скелет. Я хочу, чтобы до тебя это дошло. И если бывают разграбленные могилы, то скорее всего это твоя собственная — потому что я собираюсь отправить тебя туда и быстро!
Я никогда раньше не видел, как убегают копы. Это было захватывающее зрелище. Не знаю, как человек может двигаться так быстро в этих тяжелых ботинках. Но он оказался действительно быстр. Так же быстро мы поехали снова. Дядя Магнус противно хихикнул мне в ухо.
— Прекрати это! — предупредил я его. — Ради бога, хватить пугать посторонних.
— Просто репетирую выступление перед могучим Омаром, — сказал дядя.
Мы подъехали к внушительному высокому каркасному дому, служившему для медиума местом жительства и работы. Я припарковался и вышел.
— Подними меня, — прошептал дядя. — Возьми под мышку и позвони в колокольчик. У него есть цветной дворецкий, но я сомневаюсь, что он будет долго беспокоить нас. Мы сразу же пойдем и побеседуем с нашим другом-спиритуалистом. Просто позволь мне действовать самому, и все будет хорошо.
Почему-то я сомневался в этом последнем утверждении. Но делать было нечего. Подхватив дядю Магнуса под мышку, я пошел по дорожке и позвонил в колокольчик. Открылась дверь.
На нас, закатив глаза уставился бородатый негр, одетый как индус.
— Вы желаете получить аудиенцию у могучего Омара? — произнес он звучным голосом. Я молча кивнул. Дверь распахнулась шире. Бородатый негр заметил мою костлявую ношу.
— Господи, спаси нас! — закричал он на чистейшем гарлемском диалекте. — Призраки!
Мгновение спустя я перешагнул через его распростертое тело и зашагал по коридору. Дядя Магнус нетерпеливо дергался под моим локтем. Мы очутились перед темным дверным проемом.
— Это здесь, — прошептал он. — Отпусти меня, и мы прокрадемся внутрь.
Мы открыли дверь в кромешную тьму. Сеанс спиритизма был в самом разгаре. Тихо двигаясь, мы вошли в темную комнату. Мои глаза постепенно привыкли к полумраку, и вскоре я смог различить слабые очертания во мраке.
Вокруг большого стола сидели шесть толстых женщин, положив руки на его поверхность. Во главе стола, как и в игре в бинго, восседал могучий Омар. Он был маленьким сухоньким человеком, одетым в тюрбан и восточную ночную рубашку. Его лицо напоминало чернослив, полное морщин.
В момент нашего появления могучий Омар был прямо в середине своего сеанса. На самом деле он просто впал в транс.
— О великий брахман! — прошептал он в темноте. — Силами Раджа-йоги я приказываю тебе — сорви завесу! Позволь своему смиренному слуге войти на астральный мир и общаться с душами ушедших.
Дядя Магнус сердито загремел рядом со мной, но пока не сделал ни малейшего движения, чтобы вмешаться.
— А! — вздохнул могучий Омар. — Сейчас я иду — я прохожу мимо… и кого же я вижу? Ах да! Это мой экстрасенсорный проводник в мир духов — доктор Анабанал.
Нормальным голосом он обратился к дамам.
— Доктор Анабана — дух низшего плана. Он призовет души ваших дорогих усопших и передаст вам их послания. Кто хочет поговорить с доктором Анабана?
Толстая дама рядом с могучим Омаром нервно откашлялась.
— Спросите его о дедушке, — дрожащим голосом произнесла она.
— Дедушка Айк Снодтроттер.
— Я постараюсь, — простонал могучий Омар. — Это тяжело — так тяжело. — Он глубоко вздохнул. — У меня есть леди, доктор, — сказал он.
Из воздуха донесся голос: он прозвучал пронзительно и жутко.
— Чего же она хочет?
— Она желает поговорить с Айком Снодтроттером. У вас там есть Мистер Снодтроттер?
— Я посмотрю, — сказал высокий голос. — Если он здесь и у него есть сообщение для леди, он будет общаться с ней, стуча по столу.
Наступило долгое зловещее молчание. Внезапно раздался яростный стук по столу.
— Дедушка, это ты? — ахнула толстая дама.
Снова стук.
— Это ваш дедушка, — сказал высокий голос доктора Анабаны, духовного наставника.
— Дедушка? Как ты? — с тревогой спросила дама. — Как ты себя чувствуешь?
— Дедушка говорит, что чувствует себя хорошо, — сказал высокий голос. — И чтобы доказать это, он сыграет на бубне.
И действительно, из ниоткуда выплыл призрачный бубен, освещенный фосфоресцирующим светом. Инструмент пролетел над столом и вдруг зазвякал.
— Вот видите? — сказал могучий Омар, внезапно выходя из транса. — Но мы должны поторопиться, чтобы не разрушить астральное заклинание. Есть ли другие дамы, желающие пообщаться с усопшими?
— Интересно, — сказала дама на противоположном конце стола. — Я хотела бы узнать, не можете ли вы найти мою тетю Агату.
— Мы можем попробовать, — сказал могучий Омар. — Если доктор Анабана согласится. Как полное имя вашей тети Агаты?
— Агата Плаг.
Могучий Омар откашлялся. Когда он это сделал, я почувствовал, как скелет отодвигается от меня в темноте.
— У меня есть леди, доктор, — произнес могучий Омар.
— Десять долларов этой леди! — прошептал голос.
— Что? — поспешно пробормотал Омар в растерянности.
— Мне очень жаль, — сказал голос. — Я думал, что я доктор Интеллект.
— Доктор Анабана? — позвал Омар в недоумении. — Ты меня слышишь?
— Доктору Анабане пришлось уйти, — сказал голос, в котором я теперь узнал голос моего дяди-скелета. — Доктор Гиллеспи хотел увидеть его в операционной. Говорит доктор Банан. Я пришел, чтобы занять его место.
— Что здесь происходит? — закричал могучий Омар. Затем, поспешно осознав свое положение, он вновь обрел достоинство. — Пожалуйста, найдите мисс Агату Плаг.
— Слушаю и повинуюсь, — сказал дядя и повысил голос, заорав: — Эй, Эгги! К тебе посетители!
— Это очень необычно, — пробормотала дама в конце стола. — Вы уверены, что ваш духовный контроль находится на правильном астральном плане?
— Астральный план? — с издевкой спросил мой дядя. — Я на астральном пикирующем бомбардировщике, сестричка! Подожди, ты хотела поговорить со своей тетей. А вот и старый канюк.
Сейчас постучит по дереву.
И действительно, по столу раздался стук. Но это был необычный ритм, напоминающий барабаны Конго.
— Раз, два и три — хоп! — сказал высокий голос, исходивший от моего дяди-скелета и изо всех сил подражающий женщине.
— Как вы там себя чувствуете, тетя Агата? — выдохнула женщина в конце стола.
— Я покажу тебе, что я чувствую, — сказал дядя фальцетом. — Я сыграю тебе что-нибудь на флейте.
Невероятно, но серебряная флейта, тоже фосфоресцирующая, проплыла над головами могучего Омара и дам.
— Слушайте! — огрызнулся мой дядя. Флейта заиграла. — Вы когда-нибудь слышал, как Пит чирикает на своем Пикколо?
— Что за чертовщина? — закричал могучий Омар, забывшись.
— Это не моя тетя Агата! — взвыла дама.
— Это демон! — крикнула женщина рядом с ней. — Оооо, я чувствую, как что-то щекочет меня!
Она была не единственной. Когда заиграла истерическая флейта, несколько дам начали хихикать и визжать. Могучий Омар поднялся на ноги.
— Что, черт возьми, все это значит? — взвыл он. — Включите свет!
Это была плохая идея. Загорелся свет. Когда дамы увидели живой скелет, сидящий на коленях могучего Омара с флейтой в костлявом рту, они не стали ждать.
Едва они поднялись, чтобы бежать, скелет дернул одной бесплотной рукой в сторону занавеса и потянул за веревочку. На стол упали бубен и два рожка вместе с микрофоном, громкоговорителем, простыней на проволоке и карликом, который прятался на жердочке под потолком.
— Я из мира духов! — заорал скелет. — Сегодня еще будут какие-нибудь сообщения или как?
Дамы его не слушали. Они выбегали из комнаты.
Могучий Омар быстро поднялся, сбросив скелет на пол. Он попытался нырнуть между ног убегавших толстых женщин, но костлявая рука дернула его за воротник.
— Пошли, — сказал дядя. — Ты вызвал духа, а теперь передай мне послание.
— Отпусти меня, — заныл Омар. — Возвращайся в ад или откуда ты там взялся!
— Только если ты пойдешь со мной, — проскрежетал дядя.
— Что ты хочешь от меня? — медиум дрожал.
— Я отведу тебя к старому другу, — прохрипел дядя. — К старине по имени Магнус Лорри.
— Н-но он же мертв.
— Я знаю, — проворчал дядя. — И ты убил его, не так ли?
— Н-нет-нет, я этого не делал! Отпусти меня! — взвыл фальшивый медиум. — Я всего лишь безобидный медиум — я никогда не убивал Магнуса Лорри — я просто немного занимался оккультизмом — я никогда не верил — я никогда не знал…
Скелет ослабил хватку.
— Я все равно должен тебя отвезти, — прошипел он. — Но на этот раз я отпущу тебя, если ты пообещаешь мне одну вещь.
— Что угодно. Все что угодно! — рыдал не такой уж могучий Омар.
— Хватит шуметь, — сказал скелет. — Найди работу в военной промышленности или займись чем-нибудь полезным.
— Да, я сделаю это прямо сейчас.
Скелет отпустил его и зашагал прочь. Я последовал за ним.
Когда мы шли по коридору, кто-то позвонил в парадную дверь.
Она резко открылась, когда мы приблизились к ней, и к своему ужасу я узнал фигуру, стоящую там в сумерках. Это был тот самый полисмен, который остановил нас на углу.
— Вот ты где! — фыркнул он. — Наконец-то я тебя нашел!
— А вот и нет! — сказал мой костлявый дядя, поворачиваясь и бросившись прочь по коридору. Я поспешил за ним, заметив револьвер в пухлой руке полицейского.
— Задняя дверь, — прохрипел дядя.
Полицейский топотал позади нас.
— Стой или я буду стрелять! — заорал он.
Но к тому времени, как пуля вонзилась в заднюю дверь, мы уже захлопнули ее за собой. В сумерках мы бросились к машине.
— Куда мы? — выдохнул я.
— Убраться к черту отсюда, — приказал дядя. — На полных газах!
Мы выскочили на улицу. Появился полицейский, и в зеркале заднего вида я заметил, что он садится на мотоцикл. Я быстро повернул за угол.
— Полагаю, могучий Омар не был виновен, — сказал дядя Магнус.
— Я в этом не уверен, — сказал я ему.
— Он был слишком напуган, чтобы лгать, — возразил живой скелет. — Как тебе понравилось мое выступление?
— Я испугался, — признался я.
— Хорошо. Если мы сможем ускользнуть от этого копа, я попробую еще раз.
— С кем на этот раз?
— С доктором Эггкопфом. Он психиатр в военном призывном центре.
— Психиатр?
— Да, но его хобби — коллекционирование книг по магии и демонологии. Обычно он крал их в книжных магазинах и ненавидел меня.
— Ты хочешь отправиться в армейский призывной центр прямо сейчас? — спросил я, со свистом проскочив через улицу, когда заметил полицейского на мотоцикле позади нас.
— Боюсь, что не смогу, — тяжело дыша, ответил дядя Магнус.
— А почему бы и нет?
— Небезопасно ввязываться в это дело, — сказал скелет. — Доктор Эггкопф довольно близорук и жесток. Если я навещу его в армейском призывном центре, он наверняка призовет меня в армию.
Я попытался ответить, но к этому времени вой сирены на мотоцикле заглушил мои слова.
— Он нас догоняет! — закричал мой дядя. — Любопытный дурак!
Я пытался оторваться как мог. Теперь мы оказались в самом центре города. Завыла сирена, и мы помчались во весь опор.
Скелет подпрыгнул на заднем сиденье.
— Прекрати это! — взмолился он. — Ты хочешь, чтобы нас обоих убили?
— Я единственный, кого можно убить, — пробормотал я.
— Тогда сделай что-нибудь!
— Я делаю все, что в моих силах!
Несмотря на темноту, лицо полицейского было отчетливо видно. Сирена завизжала у нас в ушах. Меня занесло за угол на повороте.
— Послушай! — закричал дядя Магнус.
Я прислушался. Еще один вопль заглушил сирену. Громкий, пронзительный вопль. В тот же миг огни на улице резко мигнули и погасли. В офисных зданиях вокруг нас в темноте мигали окна.
— Неужели ты не понимаешь? — крикнул я. — Это же блэкаут!
— Блэкаут?
— Да. Авария! Нам придется съехать на обочину и бежать вместе.
— Куда это?
— Должно быть, поблизости в центре города есть бомбоубежище. Если мы спрячемся на улице, нас подберут копы.
— Там вход в метро, — выдохнул дядя Магнус. — Бежим туда, сейчас же!
Мы остановились, когда завыли сирены. Выскочив из машины, мы помчались по улице. Позади нас ошеломленный коп ощупью пробирался в темноте.
— Стоять! — проревел он.
— Сюда, — выдохнул я, увидев черную пасть входа в метро, вырисовывающуюся из темноты. Мы спустились по лестнице с грохотом — я на каблуках и скелет гремя костями.
— Теперь мы в безопасности, — прошептал я, остановившись на площадке.
Вокруг было темно. Где-то внизу в тускло освещенной безопасности стояла толпа.
— Дальше спускаться нельзя, — проворчал скелет. — Не хочу, чтобы меня видели.
— Уверен, что никто не захочет смотреть на тебя, — заверил я его. — Но здесь все в порядке.
Кто-то еще сбежал по ступенькам, и мы застыли в молчании втроем. По тяжелым шагам я догадался, что это грузный человек.
Я подтолкнул скелет поближе к стене и через мгновение еще несколько пар высоких каблуков пробарабанили вниз по лестнице. Судя по шагам, я решил, что это две девушки.
— Ты в порядке, Мэми? — хихикнула первая.
— Оки-доки, я рядом, — ответила ее спутница.
— Ну и ну, разве тебя не волнуют эти отключения? — заметила первая девушка.
— А мне бы больше понравилось, если бы у меня был моряк, — ответила Мэми, чавкая жвачкой.
— Здесь есть моряки? — хихикнула другая девушка.
Мы с толстяком молчали. Дядя Магнус слегка пошевелил костями, но больше ничего не сказал.
— В чем дело, никто не желает пообщаться? — пожаловалась Мами.
Она придвинулась поближе и к несчастью для нее, оказалась совсем рядом с дядей Магнусом.
— И-ик! — пробормотала она. — Что это было?
— Что? — спросила другая девушка.
— Я почувствовала что-то холодное.
— Холодное?
— Холодное и… костлявое, — растерянно объяснила девушка.
Затем: — О Боже!
— В чем дело?
— Я не знаю — он весь костлявый… как скелет!
— Ты чокнутая, — констатировала ее подружка.
— Не шучу! — настаивала Мэми.
— Это метро, а не кладбище, — усмехнулась другая девушка. — Подожди, я зажгу спичку и посмотрю, кто тут.
— Не надо… — начал было я, но оказалось слишком поздно.
Спичка вспыхнула, и злобный череп дяди Магнуса выпятился наружу. С двойным криком две девушки скатились вниз по лестнице в безопасность убежища. В темноте я услышал, как толстяк усмехнулся.
— Милый трюк, — засмеялся он. — Маска, да?
Дядя Магнус промолчал. Ответил я.
— Да, сэр. Это маска. Я шел на костюмированную вечеринку, когда нас застигло затемнение.
Толстяк подошел ближе.
— Эй, — прогремел он. — Я вас знаю. Вы ведь Тарлтон, не так ли?
— Что? — пробормотал я.
— Конечно. Разве вы меня не узнаете?
— Отис Керсен, — пробормотал я. — Я думал, вас нет в городе.
— Ты же сам велел мне убираться, — сказал он. — Просто оставил сообщение в офисе, вот и все. Ведь бояться нечего. Старый Магнус Лорри упокоился в своей могиле, никто ничего не знает, у нас есть имущество, и мы делим его…
Я обернулся, но слишком поздно. Дядя Магнус нашел спички у меня в кармане. На этот раз Отис Керсен увидел скелет целиком.
Он закричал.
— В могиле, да? — простонал Магнус Лорри. — Ты забываешь, что колдуны обладают силой.
— Лорри! — завопил Отис Керсен. — Ты восстал из мертвых!
— Да, — проговорил скелет сквозь стиснутые зубы. — Этот молодой негодяй подшучивал надо мной, потащил меня в погоню за дикими гусями. Но я нашел своего гуся и теперь приготовлю его.
— Я невиновен! — выдохнул Отис Керсен. — Совершенно невиновен! Он придумал эту идею — это он тайно приехал в город и проскользнул в ваш дом, пока вы спали — он принес пистолет, выстрелил вам прямо в голову, потом мы тайно похоронили вас, и я подделал медицинскую справку — он заставил меня сделать это…
Я споткнулся на нижней ступеньке. Это было моей самой большой ошибкой. Когда пальцы скелета сомкнулись вокруг моего горла, я понял, что наступил конец.
— Ладно, — прорычал он мне в ухо. — Мы вернемся к машине, пока не зажегся свет. — Он обернулся. — Ты тоже, Керсен.
— Куда ты нас ведешь? — прошептал я.
— Домой, — ответил скелет. — Туда, где мои книги с заклинаниями, сильными заклинаниями. Я покажу вам небольшой практический эксперимент по колдовству.
— Что ты имеешь в виду?
— Увидите, — злорадствовал мой костлявый дядя. — Еще как увидите. Переиграем по-честному.
Потом я потерял сознание. А когда я пришел в себя, очутился в этой спальне. Я все еще здесь и пишу эти строчки. Где-то снаружи, в большом доме, среди странных кругов крадется скелет, бормоча заклинания. Он скоро придет за мной и за Отисом Керсеном.
Думаю, я знаю, что он задумал. Вот почему я пишу это. Чтобы выбросить записки в окно. Если снаружи вы найдете и прочтете это, приходите в дом моего дяди. Его зовут Магнус Лорри.
Вероятно, его здесь не будет — у него должен быть какой-то волшебный план побега.
Впрочем, неважно. Просто подойдите к шкафу в спальне и откройте дверь. У меня есть подозрение, что вы увидите скелет, висящий там. Этим скелетом будет Отис Керсен.
И это тоже не так важно. Но, пожалуйста, сделайте что-нибудь с другим скелетом рядом с ним. Потому им, наверное, буду я!
— Что вам угодно? — прошептал профессор Блассерман.
Высокий человек в черном плаще усмехнулся. Он просунул ногу в полуоткрытую дверь.
— Я пришел повидать Джуниора, — сказал он.
— Джуниора? Тут какая-то ошибка. В этом доме нет детей. Я профессор Блассерман. Я…
— Хватить тянуть время, — сказал высокий человек. Он вытащил руку из кармана плаща и направил уродливое дуло пистолета на пухлую талию профессора Блассермана.
— Пошли к Джуниору, — терпеливо добавил высокий мужчина.
— Кто вы такой? Зачем вы угрожаете мне?
Пистолет достиг живота профессора Блассермана, пока холодное круглое дуло не уперлось в голую кожу.
— Отведите меня к Джуниору, — настаивал высокий мужчина. — У меня пальцы дергаются, понятно? И один из них лежит на курке.
— Вы не смеете, — выдохнул профессор Блассерман.
— Еще как смею, — пробормотал высокий человек. — Лучше поторопитесь, профессор.
Профессор Блассерман безнадежно пожал плечами и пошел обратно по коридору. Человек в черном плаще двинулся за ним.
Теперь пистолет упирался профессору в спину, и подталкивал маленькое жирное тело вперед.
— Вот мы и пришли.
Старик остановился перед искусно вырезанной дверью, наклонился и вставил ключ в замок. Дверь открылась, за ней был еще один коридор.
— Сюда, пожалуйста.
Они пошли по второму коридору. Было темно, но профессор не сбивался с шага. И пистолет не отставал от него, прижимаясь к пояснице. Еще одна дверь, еще один ключ. На этот раз надо было спускаться по лестнице. Профессор включил тусклый верхний свет.
— Вы хорошо заботитесь о Джуниоре, — мягко сказал высокий мужчина.
Профессор на мгновение остановился.
— Я не понимаю, — пробормотал он. — Как вы узнали? Кто вам сказал?
— У меня есть связи, — ответил высокий мужчина. — Но поймите меня правильно, профессор — вопросы здесь задаю я. Просто отведите меня к Джуниору.
Они добрались до нижней ступеньки лестницы и еще одной двери. Эта дверь была стальной. На ней висел замок, и профессор Блассерман никак не мог подобрать нужную комбинацию в тусклом свете. Его пухлые пальцы дрожали.
— Детская, да? — заметил человек с пистолетом. — Джуниору должно быть приятна такая забота.
Профессор не ответил. Он открыл дверь, нажал на настенный выключатель, и свет залил комнату за порогом.
— Вот мы и пришли, — вздохнул он.
Высокий мужчина обвел комнату одним внимательным взглядом — профессиональный метод наблюдения, который он мог бы описать как «осмотр местности». На первый взгляд внутри ничего не было.
Маленький толстый профессор и худой человек стояли в центре большой детской, стены которой покрывали голубые обои с нарисованными декоративными фигурками диснеевских животных и персонажей из «Матушки Гусыни». В углу стояла детская доска, стопка игрушек и несколько книжек с детскими стишками. Чуть поодаль на стене висели медицинские карты и пачки бумаг. Единственным предметом мебели была длинная железная койка. Все это стало ясно высокому худому человеку с первого взгляда. После этого, не обращая внимания на фон, его глаза сфокусировались на фигуре, сидящей на полу среди беспорядочно разбросанных кубиков с буквами.
— Так вот он где, — сказал высокий человек. — Сам Джуниор! Ну и ну — подумать только!
Профессор Блассерман кивнул.
— Да, — сказал он. — Вы меня раскусили. До сих пор не знаю, как и почему. Что вам от него нужно? Зачем вы лезете в мои дела? Кто вы такой?
— Послушайте, профессор, — сказал высокий человек. — Я не люблю вопросов, они меня беспокоят и заставляют мои пальцы дергаться. Понятно?
— Да.
— А если для разнообразия я задам вам несколько вопросов? И вы быстро на них ответите! — скомандовал голос, и пистолет подкрепил слова. — Расскажите мне о Джуниоре, профессор.
Говорите все и без утайки.
— Что тут можно сказать? — профессор Блассерман беспомощно развел руками. — Вы сами все видите.
— Но кто он такой? Что заставляет его существовать?
— Этого я не могу объяснить. Мне потребовалось двадцать лет, чтобы научить Джуниора. Двадцать лет исследований в Базеле, Цюрихе, Праге, Вене. Потом началась эта война, и я сбежал сюда, захватив с собой документы и оборудование. Никто ничего не знал. Я был почти готов приступить к своим экспериментам. Я приехал сюда, купил дом, нашел работу. Я уже старик, у меня осталось мало времени. Иначе я мог бы действительно продвинуться в исследованиях, если б прожил подольше. Но я должен был действовать. И вот результат.
— Но зачем его прятать? К чему все эти тайны?
— Мир еще не готов к этому, — печально сказал профессор Блассерман. — И кроме того, я должен учить. Как видите, Джуниор очень молод. Можно сказать, едва вылез из колыбели. Сейчас я его обучаю.
— В детской, да?
— Его мозг неразвит, как и у любого младенца.
— По-моему, на младенца он не очень похож.
— Физически, конечно, он никогда не изменится. Но сенсибилизированный мозг — это замечательный инструмент.
Мой маленький шедевр. Он будет учиться быстро, очень быстро.
И крайне важно, чтобы он был должным образом обучен.
— А под каким углом, Профессор?
— Прошу прощения?
— Чего вы добиваетесь? Что пытаетесь сделать? К чему вся эта возня?
— Наука, — сказал профессор Блассерман. — Это дело всей моей жизни.
— Я не знаю, как вы это сделали, — сказал высокий человек, качая головой. — Но это похоже на рефрижератор.
Впервые фигура на полу подняла голову. Глаза оторвались от кубиков и уставились на профессора и его спутника.
— Папа!
— Боже, он говорит! — прошептал высокий человек.
— Конечно, — сказал профессор Блассерман. — Мысленно ему уже около шести лет. — Его голос стал мягким. — В чем дело, сынок?
— Кто этот человек, папа?
— О — это…
Внезапно высокий человек прервал профессора: его собственный голос стал мягким и дружелюбным.
— Меня зовут Дюк, сынок. Зови меня просто Дюк. Я пришел повидаться с тобой.
— Это очень мило. Никто никогда не навещает меня, кроме мисс Уилсон, конечно. Я так много слышу о людях и никого не вижу.
Вам нравится играть с кубиками?
— Конечно, сынок, конечно.
— Хотите поиграть со мной?
— А почему бы и нет?
Дюк прошел в центр комнаты и опустился на колени. Одна рука протянулась и схватила кубик с буквами.
— Погодите… я не понимаю… что вы делаете? — голос профессора Блассермана дрогнул.
— Я же сказал, что приехал сюда навестить Джуниора, — ответил Дюк. — В этом все дело. А теперь я немного поиграю с ним.
Подождите здесь, профессор, не уходите. Мне нужно подружиться с Джуниором.
Пока профессор Блассерман разинул рот, Дюк присел на корточки. Его левая рука держала пистолет направленным на ученого, а правая медленно складывала алфавитные кубики. Это была трогательная сцена в подземной детской — высокий худой человек играл кубиками с шестифутовым металлическим монстром, который был роботом Джуниором.
Дюк уже много недель не мог узнать о Джуниоре все, что хотел. Он, конечно, остался дома и держался поближе к профессору Блассерману.
— Я еще не решил, понимаете? — это был единственный ответ Дюка на повторяющиеся вопросы старика о том, что он собирается делать. Но с мисс Уилсон он был гораздо более откровенен. Они часто встречались наедине в ее комнате. Мисс Уилсон была медсестрой, нанятой профессором Блассерманом для помощи в его странном эксперименте по воспитанию робота, похожего на человеческое дитя. Вообще-то Лола Уилсон была сообщницей Дюка: он «направил» ее на работу несколько месяцев назад. В то время Дюк думал инсценировать ограбление богатого и эксцентричного европейского ученого в качестве жертвы.
Затем Лола сообщила о необычном характере своей работы и рассказала Дюку историю удивительного изобретения профессора Блассермана.
— Мы должны поговорить, — решил Дюк. — Этим займусь лично я. Старик боится, что кто-нибудь узнает о его роботе, да? Хорошо!
Я перееду прямо к нему. Он и пикнуть не посмеет. У меня есть предчувствие, что мы получим больше, чем просто деньги. Это звучит грандиозно.
Итак, Дюк поселился в большом доме профессора Блассермана, следил за ученым и держал руку на курке. Ночью он разговаривал с Лолой в ее комнате.
— Не могу понять, малыш, — сказал он. — Ты говоришь, что старик — великий ученый. В это я верю. Я могу вообразить себе изобретение машины, которая может говорить и думать, как человек! Но с какой целью? В чем выгода и почему он прячет Джуниора?
— Ты не понимаешь, милый, — сказала Лола, зажигая сигарету Дюка и проводя тонкими пальцами по его жестким волосам. — Он идеалист, или как вы их там называете. Мир еще не готов к такому большому изобретению. Видишь ли, он действительно воспитывает Джуниора точно так же, как воспитывают обычных детей. Обучает его чтению и письму. Джуниор умный и быстро схватывает. Он думает, будто ему уже десять лет. Профессор держит Джуниора взаперти, так что никто не может влиять на него. Профессор не хочет, чтобы у Джуниора появились неправильные идеи.
— Здесь-то и нужна твоя помощь?
— Конечно. У Джуниора нет матери, и я вроде как заменяю ее.
— Ты прекрасно сладишь с любым сопляком, — хрипло рассмеялся Дюк. — У тебя такой милый характер!
— Заткнись! — девушка расхаживала по комнате, запустив руки в копну рыжевато-каштановых кудрей. — Не надо меня подкалывать, Дюк! Неужели ты думаешь, что мне нравится жить в этом дурдоме? Сидеть взаперти с чокнутым старым козлом и няньчиться с этой ужасной металлической штукой? Я боюсь Джуниора. Я не выношу его лица, и то, как он говорит — этим проклятым механическим голосом, скрежещущим, как будто он реальный человек. Я начинаю нервничать. Мне снятся кошмары.
Дорогой, я просто делаю это ради тебя, так что не надо меня подкалывать.
— Мне очень жаль, — вздохнул Дюк. — Я знаю, как это бывает, детка. Мне и самому не особо нравится этот Джуниор. Есть что-то, что вызывает у меня тошноту, при виде того, как по-детски двигается эта машина, словно ребенок, сделанный из стали. Он силен как бык и быстро учится. Он может развиться в настоящего взрослого.
— Дюк.
— Что?
— Когда мы выберемся отсюда? Как долго ты собираешься сидеть и пасти профессора? Он может что-нибудь выкинуть.
Почему ты хочешь остаться и играть с Джуниором? Почему бы тебе не взять деньги профессора? Он не рискнет обратиться за помощью, когда Джуниор здесь. Мы могли бы уехать, как и планировали.
— Заткнись! — Дюк схватил Лолу за запястье и развернул к себе.
Он смотрел ей в лицо, пока она покорно не прильнула к его плечам. — Думаешь, мне нравится сидеть в этом морге? Я хочу выбраться отсюда так же сильно, как и ты. Но я потратил месяцы, реализуя наш план. Недавно это была просто возможность получить легкие деньги и сбежать. Но теперь ситуация изменилось. Открываются большие возможности. Очень скоро все будет сделано, и мы уедем. Нам больше не придется ни о чем беспокоиться. Просто дай мне несколько дней. Знаешь, я каждый день разговариваю с Джуниором и получаю ответы.
— Что ты имеешь в виду?
Дюк улыбнулся с прежним хмурым видом.
— Профессор рассказал, как Джуниор получает образование, — сказал он. — Как и любой ребенок, он слушает то, что ему говорят.
И он подражает другим людям. Как и любой ребенок, он глуп.
Особенно потому, что не понимает, каков на самом деле внешний мир. А значит, его можно будет выгодно продать.
— Дюк, ты же не хочешь сказать, что…
— А почему бы и нет? — Дюк красноречиво кивнул. — Я дам Джуниору маленькие частные уроки. Не совсем те, что понравились бы профессору, но он способный ученик и все поймет. Через пару недель он станет взрослым. С моими, а не профессорскими знаниями, и тогда мы будем готовы уйти.
— Ты не можешь так поступить! Это так…
— Что «так»? — рявкнул Дюк. — Разве это не честно, или противозаконно, или что-то в этом роде? Я и не знал, что в тебе проснулась совесть, Лола.
— Это не совсем так, — сказала девушка. — Но это ошибка. Вроде той, как взять ребенка и научить его стрелять из пистолета.
Дюк присвистнул.
— И правда! — воскликнул он. — Отличная идея, Лола! Спущусь в детскую прямо сейчас и дам Джуниору несколько уроков.
— Ты не можешь!
— Пойдем, посмотришь.
Лола не последовала за ним, и не стала смотреть. Через десять минут Дюк уже сидел на корточках в запертой детской рядом с блестящим металлическим телом робота. Робот с вытянутой вперед на гофрированной шее мордой, уставился сквозь сетчатые стеклянные линзы на предмет, который Дюк держал в руке.
— Это пистолет, Джуниор, — прошептал худой мужчина. — Пистолет, как я тебе и рассказывал.
— Что он делает, Дюк? — пробубнил жужжащий голос в нелепой пародии на детский дискант.
— Он убивает людей, Джуниор, как я и говорил тебе на днях. Это заставляет их умирать. Ты не можешь умереть, Джуниор, а они могут. Так что тебе нечего бояться. Ты можешь убить много людей, если узнаешь, как обращаться с этим пистолетом.
— Ты мне покажешь, Дюк?
— Конечно. И ты знаешь почему, не так ли, Джуниор. Я же сказал тебе почему, не так ли?
— Да. Потому что ты мой друг, Дюк.
— Вот именно. Я твой друг. Не то что профессор.
— Я ненавижу профессора.
— Верно. Не забывай об этом.
— Дюк.
— Что?
— Дай мне посмотреть на пистолет, Дюк.
Дюк украдкой улыбнулся и протянул оружие на раскрытой ладони.
— Теперь ты покажешь мне, как это делается, потому что ты мой друг, и я буду убивать людей, и я ненавижу профессора, и никто не сможет убить меня, — пробормотал робот.
— Да, Джуниор, да. Я научу тебя убивать, — сказал Дюк, усмехнулся и склонился над пистолетом в странной металлической руке робота.
Джуниор стоял у доски, держа в правой руке кусок мела.
Крошечный белый огрызок был неуклюже зажат между двумя металлическими пальцами, но искусно собранная рука Джуниора двигалась вверх и вниз, когда он старательно выводил предложения на доске. Джуниор рос. За последние три недели робот сильно изменился. Стальные ноги больше не топтались в детской нерешительности. Джуниор ходил прямо, как молодой человек. Его гротескная металлическая голова — округлый шар со стеклянными линзами в глазницах и широким ртом, похожим на отверстие радиоприемника — держалась прямо на металлической шее с совершенной координацией.
За эти дни Джуниор изменился. Он повзрослел на много человеческих лет. Его словарный запас расширился. Тайные «уроки» Дюка тоже принесли свои плоды. Джуниор стал мудр не по годам. Теперь Джуниор писал на доске в своей потайной детской комнате, и непостижимый механизм его химически синтезированного, механически управляемого мозга руководил его стальными пальцами, когда те выводили неуклюжие каракули.
«Меня зовут Джуниор», написал он. «Я умею стрелять из пистолета. Пистолет убивает. Мне нравится убивать. Я ненавижу профессора. Я убью профессора».
— Что все это значит?
Джуниор резко повернул голову, когда звук голоса завибрировал в его блестящем черепе. В дверях стоял профессор Блассерман. Старик уже несколько недель не появлялся в детской. Дюк позаботился об этом, держа его запертым в своей комнате наверху. Теперь профессору удалось улизнуть. Его удивлению не было конца, как и шоку, когда он взглянул на сообщения на доске. В непроницаемом взгляде Джуниора не отразилось никаких эмоций.
— Уходи, — раздался его картавый голос. — Уходи. Я тебя ненавижу.
— Джуниор, что ты делал? Кто научил тебя этому?
Старик медленно, неуверенно двинулся к роботу.
— Ты ведь знаешь меня, не так ли? Что случилось, что заставило тебя ненавидеть меня?
— Да. Я тебя знаю. Ты — профессор Блассерман. Ты меня заставил. Ты хочешь оставить меня в рабстве. Ты ведь мне ничего не расскажешь, правда?
— Что именно, Джуниор?
— О вещах снаружи, там, где находятся все люди. Люди, которых можно убить.
— Ты не должен убивать людей.
— Это приказ, не так ли? Дюк рассказал мне о приказах. Он мой друг. Он говорит, что приказы предназначены для детей. Я не ребенок.
— Нет, — хрипло прошептал профессор Блассерман. — Ты уже не ребенок. Когда-то я надеялся, что так и будет. Но теперь ты чудовище.
— Уходи, — терпеливо повторил Джуниор. — Если Дюк отдаст мне свой пистолет, я убью тебя.
— Джуниор, — серьезно сказал профессор. — Ты не понимаешь.
Убийство — это плохо. Ты не должен ненавидеть меня. Ты должен…
На лице робота не отражались эмоции, и не дрожал голос. Но в его руке сосредоточилась сила и ужасная мощь. Профессор Блассерман узнал об этом совершенно неожиданно — Джуниор рванулся вперед, сделав два больших шага. Холодные стальные пальцы сомкнулись на тощей шее профессора.
— Мне не нужен пистолет, — сказал Джуниор.
— Ты… не надо…
Робот поднял старика с пола за горло. Его пальцы впились в яремную вену профессора. Странный визг раздался из-под его левой подмышки, когда не смазанные маслом петли жутко заскрипели. Крики профессора смолкли. Джуниор продолжал сжимать горло Блассермана, пока не раздался хруст. Снова тишина. Обмякшее тело рухнуло на пол. Джуниор посмотрел на свои руки, потом на тело, лежащее на полу. Ноги сами понесли его к доске. Робот поднял мел теми же двумя неуклюжими пальцами, что и раньше. Холодные линзы его искусственных глаз изучали то, что он только что написал.
«Я убью профессора», прочел он. Внезапно его свободная рука нащупала крошечный детский ластик. Он неуклюже провел рукой по слову «убью» пока оно не расплылось. Затем он медленно и старательно переписал предложение.
«Я убил профессора».
Крик Лолы заставил Дюка сбежать вниз по лестнице. Он ворвался в комнату и обнял испуганную девушку. Вместе они уставились на то, что лежало на полу. Со стороны классной доски Джуниор бесстрастно смотрел на них.
— Видишь, Дюк? Я сделал это. Сделал своими руками, как ты мне сказал. Это было легко, Дюк. Ты сказал, что это будет легко.
Теперь мы можем уйти?
Лола повернулась и посмотрела на Дюка. Он отвел взгляд.
— Итак, — прошептала она. — Ты не шутил, и научил Джуниора.
Ты все так и спланировал.
— Да, конечно. И что в этом плохого? — пробормотал Дюк. — Рано или поздно мы должны были избавиться от старого чудака, если хотели сбежать.
— Это убийство, Дюк.
— Заткнись! — прорычал он. — Да и кто может это доказать? Я его не убивал. Ты тоже. Никто больше не знает о Джуниоре, так что мы в безопасности.
Дюк подошел и опустился на колени рядом с обмякшим телом на полу. Он уставился на горло.
— Кто сможет снять отпечатки пальцев робота? — усмехнулся он. Девушка придвинулась ближе, с зачарованным ужасом глядя на серебряное тело Джуниора.
— Ты все так спланировал, — прошептала она. — Это значит, что у тебя есть и другие планы. Что ты собираешься делать дальше, Дюк?
— Действовать, и быстро. Мы уезжаем сегодня вечером. Я выйду и пригоню машину. Потом я вернусь, и мы втроем свалим в Ред-Хук, домой к Чарли. Он нас спрячет.
— Нас… троих?
— Конечно. Джуниор идет с нами. Это то, что я обещал ему, не так ли, Джуниор?
— Да, конечно. Ты сказал, что возьмешь меня с собой. Наружу, в мир.
Механическое произношение не отражало внутреннего возбуждения робота.
— Дюк, ты не можешь…
— Расслабься, детка, у меня большие планы на Джуниора.
— Но я боюсь!
— Ты? Боишься? В чем дело, Лола, теряешь хватку?
— Он меня пугает. Он убил профессора.
— Послушай, Лола, — прошептал Дюк. — Он мой, понятно? Моя марионетка. Механическая марионетка.
Хриплый смешок заполнил пустую комнату. Девушка и робот ждали, пока Дюк продолжит говорить.
— Джуниор не обидит тебя, Лола, он мой друг, и он знает, что ты со мной. — Дюк повернулся к серебряному чудовищу. — Ты ведь не обидишь Лолу, правда, Джуниор? Помни, что я тебе говорил. Тебе нравится Лола, не так ли?
— О, да. Мне нравится Лола. Она хорошенькая.
— Видишь? — усмехнулся Дюк. — Джуниор вырос, он уже большой мальчик. Думает, что ты красивая. Просто волк в стальной одежде, не так ли, малыш?
— Она хорошенькая, — буркнул робот.
— Хорошо, тогда все улажено. Я возьму машину, а ты, Лола, иди наверх. Ты знаешь, где сейф. Надень перчатки и смотри, ничего не пропусти. Затем запри двери и окна. Оставьте записку молочнику и мяснику. Что-нибудь нейтральное. Насчет того, что хозяин уехал на пару недель, а? Сделай это быстро, и я вернусь.
Верный своему слову, Дюк приехал через час на блестящем кабриолете. Они вышли через черный ход. Лола несла черную сумку. Она двигалась с почти истерической поспешностью, стараясь не смотреть на отвратительную сверкающую фигуру, которая с металлическим лязгом шла позади нее. Дюк замыкал шествие. Он проводил их в машину.
— Садись сюда, Джуниор.
— Что это такое?
— Автомобиль. Я расскажу тебе об этом позже. А теперь делай, как я тебе сказал, Джуниор. Откинься на спинку сиденья, чтобы никто тебя не видел.
— Куда мы едем, Дюк?
— Во внешний мир, Джуниор. — Дюк повернулся к Лоле.
— Поехали, детка, — сказал он.
Кабриолет отъехал от затихшего дома. Похитители робота отправились в странное путешествие.
Толстый Чарли уставился на Дюка. Его нижняя губа дрожала, капли пота стекали по подбородку и забирались в складках шеи.
— Боже, — прошептал он. — Ты должен быть осторожен, Дюк.
Дюк рассмеялся.
— Уже трясешься? — сказал он.
— Да. Я должен это признать. Меня все это очень беспокоит, — прохрипел толстый Чарли, серьезно посмотрев на Дюка. — Ты привез сюда эту штуку три недели назад. Я не рассчитывал на такой расклад. Из-за робота будут неприятности, Дюк. Мы должны избавиться от него.
— Перестань рыдать и послушай меня. — Тощий Дюк откинулся назад и закурил сигарету. — Начнем с того, что никто не видел профессора. Законники ищут Лолу, не за убийство — просто для допроса. Никто не знает ни о каком роботе. Так что все чисто.
— Да. Но посмотри, что ты наделал с тех пор.
— Что же? Отправил Джуниора на дело? Ему это было по плечу.
Он знал, когда охранники придут на завод с машиной. Я проверил. Так что же случилось? Охранники забрали деньги у кассира. Я подъехал, выпустил Джуниора, и он вошел в офис.
Конечно, они стреляли в него. Но пули не пробили стальное тело. Джуниор умен, я многому его научил. Видел бы ты этих охранников, когда они взглянули на Джуниора! А потом, с какими рожами стояли после того, как стреляли в него!
Он просто убрал их одного за другим. Пара ударов, и все четверо были без сознания. Потом он позвал клерка, тот нажал на кнопку тревоги, но я перерезал провода. Джуниор некоторое время давил на клерка.
Вот как все произошло. Потом Джуниор вернулся с платежной ведомостью, а у охранников и клерка были шикарные похороны.
У законников появилась еще одна потрясающая тайна. Мы при деньгах, и ни в чем не замешаны. Что не так, Чарли?
— Ты играешь с взрывчаткой.
— Мне не нравится такое отношение, Чарли, — тихо, медленно сказал Дюк. — У тебя совсем не осталось времени, Чарли. Вот почему ты управляешь паршивой придорожной закусочной и промышляешь мелким разбоем.
Неужели ты не понимаешь, что мы нашли золотую жилу? Это же стальной слуга! Идеальный преступник, Чарли! Он готов совершить любое преступление, как только я скажу слово.
Джуниора нельзя убить пулями, ему нечего полицейских или о чего-то подобного. У него нет никаких нервов. Он не устает, никогда не спит. Ему даже не нужна доля от добычи. Что бы я ему ни говорил, он верит. И повинуется. У нас еще много работы. Мы спрячемся здесь. Я проверну несколько дел, а потом избавлюсь от Джуниора. Ты, Лола и я разбогатеем.
Губы Толстого Чарли на мгновение дрогнули. Он сглотнул и потянул себя за воротник. Его голос прозвучал хрипло.
— Нет, Дюк.
— Что значит «нет»?
— Не рассчитывай на меня. Это слишком опасно. Тебе придется уйти отсюда с Лолой и роботом. Я начинаю нервничать из-за всего этого. В любой день сюда могут заявиться копы.
— Так вот оно что, а?
— Вроде того. — Толстый Чарли пристально посмотрел на Дюка, и его взгляд разбился о каменный блеск серых глаз Дюка. — У тебя совсем нет сердца, Дюк, Ты можешь хладнокровно спланировать все, что угодно, не так ли? Ну, а я другой человек, ты должен это понять. Я нервничаю и не могу думать о том, что вытворяет этот робот. Я не выношу его. То, как он смотрит на тебя этим ужасным железным лицом. Эта ухмылка. И то, как он лязгает в своей комнате. Лязг всю ночь напролет! Уснуть невозможно.
Раздался металлический скрежет, но он доносился из коридора снаружи. Древние полы заскрипели под железной поступью, когда металлическое чудовище ввалилось в комнату.
Толстый Чарли обернулся и уставился на него с нескрываемым отвращением. Дюк поднял руку.
— Привет, Джуниор, — сказал он.
— Здравствуй, Дюк.
— Я разговаривал с Чарли, Джуниор.
— Да, Дюк?
— Он не хочет, чтобы мы оставались здесь, Джуниор. Он хочет нас вышвырнуть.
— Хочет?
— Ты знаешь, что я думаю, Джуниор?
— Что?
— По-моему, Чарли желтый.
— Желтый, Дюк?
— Вот именно. Ты же знаешь, что мы делаем с парнями, которые становятся желтыми, не так ли, Джуниор?
— Да. Ты сам мне сказал.
— Может быть, ты захочешь рассказать Чарли.
— Сказать ему, что мы делаем с парнями, которые становятся желтыми?
— Да.
— Мы их стираем.
— Видишь, Чарли? — тихо сказал Дюк. — Он быстро учится, не так ли? Быстро соображает. Он знает, что делать с желтыми крысами.
Толстый Чарли с трудом поднялся на ноги.
— Подожди минутку, Дюк, — взмолился он. — Остынь, ладно? Я просто пошутил, Дюк. Я не это имел в виду. Ты же видишь, что нет, я твой друг, Дюк. Я тебя прячу. Я мог бы стать стукачом несколько недель назад и нагреть тебя, если бы не защищал. Но я твой друг. Ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь. Навсегда.
— Пой, Чарли, — сказал Дюк. — Пой громче и смешнее.
Он повернулся к роботу.
— Ну что, Джуниор? Думаешь, он желтый?
— По-моему, он желтый.
— Тогда, может быть, тебе лучше…
Толстый Чарли с поразительной быстротой выхватил нож из рукава. Сталь оружия ослепила Дюка своим сиянием, когда толстяк отвел руку назад, чтобы швырнуть его в горло Дюка.
Джуниор тоже занес руку. Стальной кулак врезался в лысый череп Чарли. Когда толстяк рухнул на пол, брызнула алая кровь.
Все прошло гладко. Дюк так думал, и Джуниор тоже — потому что Дюк приказал ему поверить в это. Но Лоле это не понравилось.
— Ты не можешь так поступить со мной, — прошептала она, прижимаясь к Дюку в темноте своей комнаты. — Я не останусь здесь с этим чудовищем, говорю тебе!
— Меня не будет всего один день, — ответил Дюк. — Тебе не о чем беспокоиться. Придорожная закусочная внизу закрыта. Никто тебя не потревожит.
— Это меня не пугает, — сказала Лола. — Причина в той ходячей штуковине. Меня терзают кошмары.
— Я должен купить билеты, — возразил Дюк. — Нужно сделать заказ и обналичить большие счета. Тогда мы будем готовы.
Завтра вечером я вернусь, заберу тебя из дома, и мы уедем.
Следующая наша остановка — Мехико. Я позаботился о паспортах и остальном, так что через сорок восемь часов мы выберемся из этой переделки.
— А как же Джуниор?
— Моя серебряная марионетка? — усмехнулся Дюк. — Я приведу его в порядок, прежде чем мы уедем. Жаль, что я не могу отправить его в одиночку. У него отличное образование, он мог бы стать одним из лучших в своем деле. А почему бы и нет?
Посмотри, кто был его учителем!
Дюк рассмеялся. Девушка вздрогнула в его объятиях.
— Что ты собираешься с ним делать? — спросила она.
— Это легко. Он сделает все, что я скажу, не так ли? Когда я вернусь, как раз перед отъездом, то запру его в печи, а потом подожгу. Уничтожу улики, понимаешь? Копы решат, что Чарли сгорел, ясно? Там ничего не останется. И если они когда-нибудь начнут рыться в золе и найдут Джуниора в печи, он должен расплавиться.
— А другого пути нет? Не могли бы вы избавиться от него сейчас, перед отъездом?
— Если бы я мог, детка, то сделал это. Я знаю, что ты чувствуешь, но что я могу сделать? Я попытался продумать все варианты. Его нельзя застрелить, отравить, утопить или зарубить топором. Взорвать тоже будет сложно. Конечно, я мог бы вскрыть его и посмотреть, что поддерживает в нем работу, но Джуниор не позволил бы мне сыграть с ним такую грязную шутку. Он достаточно умный, почти как и я.
Дюк снова высокомерно рассмеялся.
— Не вешай нос, Лола. Джуниор тебя не обидит, ты ему нравишься. Я научил его любить тебя. Он думает, что ты красивая.
— Вот это меня и пугает, Дюк. То, как он смотрит на меня. Ходит за мной по коридору как собачонка.
— Ты имеешь в виду, как волк. Ха! Вот это хорошо! Джуниор действительно растет. Он зациклился на тебе, Лола!
— Дюк, не говори так. Ты заставляешь меня чувствовать себя… о, просто ужасно!
Дюк поднял голову и уставился в темноту, на его губах играла странная полуулыбка.
— Забавно, — задумчиво произнес он. — Знаешь, держу пари, что старый профессор хотел бы взглянуть, как я учу младшего.
Такова была его теория, верно? У робота был чистый химически синтезированный мозг. Пустой, как у новорожденного ребенка.
Он собирался воспитывать его как ребенка и сделать это правильно. Потом я взял эту работу на себя и действительно завершил ее. Но старому профессору было бы интересно посмотреть, как быстро Джуниор все схватывает. Он уже умен как человек. Он почти такой же умный, как и я. Но не совсем — он узнает это после того, как я скажу ему войти в печь.
Лола встала и бросилась к двери. Она распахнула ее, открыв пустой коридор, и вздохнула с облегчением.
— Я боялась, что он подслушивает, — прошептала она.
— Ни за что, — ответил Дюк. — Я отправил его в подвал закидать Чарли землей.
Дюк схватил Лолу за плечи и быстро, яростно поцеловал.
— А теперь выше голову, детка. Я уеду и вернусь завтра около восьми. Тогда все будет готово, и мы уберемся отсюда.
— Я не могу тебя отпустить, — отчаянно прошептала Лола.
— Я должен. Мы слишком далеко зашли. Все, что тебе нужно сделать, это держать себя в руках еще сутки. И есть одна вещь, которую я должен попросить тебя сделать.
— Все что скажешь, Дюк.
— Будь милой с Джуниором, пока меня не будет.
— Оооо, Дюк…
— Ты сказала, что сделаешь все, что угодно, не так ли? Ну, вот и сделай. Будь добра к Джуниору. Тогда он не заметит, что происходит. Ты должна быть добра к нему, Лола! Не показывай, что боишься. Ты ему нравишься, но если он ошибется, то будет опасен. Так что будь добра к Джуниору.
Дюк резко повернулся и шагнул в дверной проем. Его шаги загремели на лестнице, внизу хлопнула входная дверь. Со двора придорожной закусочной донесся звук заводящегося мотора.
Затем наступила тишина. Лола стояла в темноте, дрожа от внезапного ужаса, и ждала момента разговора с металлическим Джуниором.
Все обернулось не так плохо. И вполовину не так плохо, как она боялась. Все, что ей нужно было сделать, это улыбнуться Джуниору и позволить ему следовать за ней. На следующее утро старательно подавляя дрожь, Лола приготовила завтрак и принялась собирать вещи. Робот последовал за ней наверх, лязгая и скрипя.
— Смажь меня, — услышала Лола его голос.
Это был худший момент. Но она должна была пройти через это.
— Ты не можешь подождать, пока Дюк вернется сегодня вечером? — спросила она, стараясь, чтобы ее голос не сорвался. — Он всегда тебя смазывает.
— Я хочу, чтобы ты смазала меня маслом, Лола, — настаивал Джуниор.
— Ладно.
Она достала масленку с длинным носиком, и если ее пальцы и дрожали, когда она выполняла работу. Джуниор этого не заметил.
Робот смотрел на нее с неподвижным выражением на лице. Ни одна человеческая эмоция не отражалась на неумолимой стали, и ни одна человеческая эмоция не поколебала механический тон грубого голоса.
— Мне нравится, когда ты меня смазываешь, Лола, — сказал Джуниор.
Лола наклонила голову, чтобы не смотреть на него. Если бы ей пришлось посмотреть в зеркало и понять, что эта кошмарная картина реальна, она бы упала в обморок. Смазывание живого механического монстра! Монстра, который говорит: «мне нравится, когда ты меня смазываешь, Лола!»
После она долго не смогла закончить со сбором багажа.
Пришлось сесть. Джуниор, который никогда не садился, кроме как по команде, молча стоял и смотрел на нее блестящими линзами. Она чувствовала на себе испытующий взгляд робота.
— Куда мы поедем, когда уедем отсюда, Лола? — спросил он.
— Далеко, — сказала она, стараясь, чтобы ее голос не дрожал.
— Это будет здорово, — сказал Джуниор. — Мне здесь не нравится.
Я хочу видеть вещи. Города, горы и пустыни. Я бы хотел покататься на американских горках.
— Американские горки? — Лола была поражена. — Где ты вообще слышал о американских горках?
— Я читал об этом в книге.
— О…
Лола сглотнула. Она совсем забыла, что это чудовище тоже умеет читать. И думать. Думать как человек.
— Дюк возьмет меня на американские горки? — спросил робот.
— Даже не знаю. Возможно.
— Лола.
— Да?
— Тебе нравится Дюк?
— Конечно.
— Я тебе нравлюсь?
— О… ну… ты же знаешь, Джуниор.
Робот молчал. Лола почувствовала пробегающую по телу дрожь.
— Кто тебе больше нравится, Лола? Я или Дюк?
Лола сглотнула. Что-то заставило ее ответить.
— Ты мне нравишься, — сказала она. — Но я люблю Дюка.
— Любовь. — Робот серьезно кивнул.
— Ты же знаешь, что такое любовь, Джуниор?
— Да. Я читал об этом в книгах. Мужчина и женщина. Любовь.
Лола вздохнула с облегчением.
— Лола.
— Ну что?
— Как ты думаешь, кто-нибудь когда-нибудь влюбится в меня?
Лоле хотелось смеяться или плакать. А больше всего хотелось кричать. Но она должна была ответить.
— Может быть, — солгала она.
— Но я другой, и ты это знаешь. Я же робот. Как ты думаешь, это имеет значение?
— Женщинам на самом деле наплевать на такие вещи, когда они влюбляются, Джуниор, — импровизировала она. — Пока женщина верит, что ее любовник самый умный и сильный, этого достаточно.
— О.
Робот направился к двери.
— Куда ты идешь?
— Чтобы дождаться Дюка. Он сказал, что вернется сегодня.
Лола украдкой улыбнулась, когда робот загремел вниз по лестнице. С этим было покончено. Оглядываясь назад, можно сказать, что она неплохо справлялась. Через несколько часов вернется Дюк. А потом до свидания, Джуниор! Бедный Джуниор.
Просто серебряная марионетка с человеческим разумом. Бедная рыбка, он жаждет любви! Ну… он играет с огнем, и скоро сгорит.
Лола начала напевать. Она сбежала вниз и заперла дверь, надев перчатки, чтобы не оставить никаких предательских отпечатков пальцев. Было уже почти темно, когда она вернулась в свою комнату, чтобы собрать вещи. Она включила свет и переоделась. Джуниор все еще был внизу, терпеливо ожидая прибытия Дюка. Лола закончила приготовления и устало опустилась на кровать. Она должна отдохнуть. Она закрыла глаза.
Ожидание было слишком томительным. Она ненавидела думать о том, через что прошла с роботом. Этот механический монстр с его человеческим мозгом, ненавистным, рычащим голосом и стальным взглядом — как она сможет забыть этот вопрос: «как ты думаешь, кто-нибудь когда-нибудь влюбится в меня?»
Лола попыталась забыть воспоминания. Еще немного, и Дюк будет здесь и избавится от Джуниора. А пока ей нужно отдохнуть, расслабиться… Лола села и заморгала от яркого света. Она услышала шаги на лестнице.
— Дюк! — позвала она.
Затем услышала лязг в коридоре, и ее сердце пропустило удар.
Дверь распахнулась, и в комнату вошел робот.
— Дюк! — закричала она.
Робот уставился на нее. Она чувствовала на своем лице его отчужденный, непроницаемый взгляд. Лола снова попыталась закричать, но из ее искривленного рта не вырвалось ни звука. А потом робот загудел нечеловеческим голосом.
— Ты говорила мне, что женщина любит самых сильных и умных, — прорычало чудовище. — Ты сама мне говорила, Лола. — Робот подошел ближе. — Ну, так я сильнее и умнее его.
Лола попыталась отвести взгляд, но увидела предмет, который он нес в своих металлических лапах. Он был круглый, и на нем застыла улыбка Дюка. Последнее, что Лола помнила, падая в обморок, был резкий голос робота, который повторял снова и снова:
— Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя…
Самое смешное, что это звучало почти по-человечески.
Рассказ входит в межавторский цикл «Джек Потрошитель»
Передо мной стоял типичный, будто сошедший со сцены, англичанин. Мы молча разглядывали друг друга.
— Сэр Гай Холлис? — спросил я.
— Именно так. Я имею удовольствие беседовать с Джоном Кармоди, психиатром, не так ли?
Я кивнул и окинул взглядом фигуру моего необычного посетителя, Высокий, стройный, песочного цвета волосы, плюс традиционные пышные усы. И конечно, твидовый костюм. «В кармане он наверняка держит монокль, — подумал я, — интересно, куда он дел зонтик; очевидно, оставил в приемной?»
Но гораздо больше, честно говоря, меня интересовало другое, какого черта понадобилось сэру Гаю Холлису из Британского консульства искать встречи с совершенно незнакомым ему человеком здесь, в Чикаго?
Сэр Гай Холлис не торопился удовлетворить мое любопытство.
Он сел, откашлялся, нервно оглядел комнату, постучал трубкой о край стола и наконец заговорил:
— Мистер Кармоди, — произнес он, — вам приходилось когда-нибудь слышать о… о Джеке Потрошителе?
— Это вы об убийце? — спросил я.
— Именно так. Он — самое страшное чудовище из всех, подобных ему. Страшнее Джека Прыгунка или Крипиена. Джек Потрошитель. Кровавый Джек.
— Слышал о нем, — сказал я.
— Вам известна история его преступлений?
— Послушайте-ка, сэр Гай, — процедил я сквозь зубы. — Если мы начнем пересказывать друг другу бабушкины сказки о знаменитых преступлениях, мы с вами вряд ли добьемся толку.
Ага, это явно задело его за живое. Он сделал глубокий вдох.
— Тут не бабушкины сказки. Это вопрос жизни и смерти.
Он был настолько поглощен своей навязчивой идеей, что и говорил соответственно. Что ж, и терпеливо выслушаю все, что он скажет. Нам, психиатрам, за это платят.
— Продолжайте, — сказал я ему, — выкладывайте свою историю.
Сэр Гай зажег сигарету и заговорил:
— Лондон, 1888 год, время между поздним летом и началом осени. Тогда это все произошло. Неизвестно откуда, на ночные улицы безмятежно спящего города опустилась зловещая тень Джека Потрошителя, тень убийцы, крадущегося с ножом по трущобам лондонского Ист-энда, подстерегающего прохожих у жалких пивнушек Уайтчепела и Спайтлфилда. Никто не знал, откуда он пришел. Но он нес с собой смерть. Смерть от ножа.
Шесть раз этот нож возникал из ночного мрака, шесть раз чья-то рука опускала его, чтобы перерезать горло и изуродовать тела жертв — лондонских женщин. Уличных потаскушек и проституток. Седьмое августа — первый случай зверского убийства. На теле жертвы насчитали тридцать девять ножевых ран. Чудовищное зверство. Тридцать первое августа — следующая жертва. Заволновалась пресса. Но гораздо больше это волновало обитателей трущоб.
Кто этот неуловимый убийца, бродящий среди них, настигающий избранную жертву в пустынных переулках ночного города? И самое главное, когда он объявится вновь?
Это случилось восьмого сентября. Скотленд-ярд создан специальную группу сыщиков. По городу ходили слухи. Особо зверский характер преступлений давал почву самым невероятным предположениям.
Убийца пользовался ножом — и весьма умело. Он перерезал горло и вырезал… определенные части тела после смерти женщины. С чудовищной тщательностью он выбирал свои жертвы и место, где совершал убийство. Ни одна живая душа не слышала и не видела ничего. Лишь дозорные, обходя город, когда занимался рассвет, натыкались на истерзанный кусок мяса — дело рук Потрошителя.
Кто он? Что это за создание? Обезумевший хирург? Мясник?
Сумасшедший ученый? Богатый джентльмен, ищущий острых ощущений? Выродок, сбежавший из сумасшедшего дома? Или один из полицейских Лондона?
Потом в газете появились стихи. Анонимное четверостишие, с помощью которого хотели положить конец пересудам и сплетням, но которое лишь взвинтило истерический интерес людей. Небольшое насмешливое стихотворение:
А тридцатого сентября были найдены еще два трупа с перерезанным горлом.
Здесь я прервал сэра Гая.
— Все это очень интересно, — сказал я; боюсь, что мой голос звучал несколько насмешливо.
Он поморщился, но, не сбившись, продолжил:
— И тогда в городе воцарилась тишина. Тишина и невыносимый страх. Когда Кровавый Джек нанесет следующий удар? Прошел октябрь. Его, словно призрака, прятал ночной туман. Прятал надежно, ибо никому не удалось установить личность убийцы или выяснить его мотивы. Вечерами под порывами холодного ноябрьского ветра дрожали уличные потаскушки. Они дрожали от страха всю ночь и как избавления ждали рассвета.
Наступило девятое ноября. Ее нашли в спальне. Она казалась очень спокойной, руки аккуратно сложены на груди. А рядом с телом, так же аккуратно, были сложены ее сердце и голова. На этот раз Потрошитель превзошел самого себя.
И тут — паника. Напрасными паника. Жители Лондона, полиция, газеты — все в бессильном отчаянии ждали появления следующей жертвы. Но Джек Потрошитель больше не давал о себе знать.
Прошли месяцы. Год. Страсти поутихли, но люди помнили Кровавого Джека. Говорили, что он уплыл за океан, в Америку.
Что он покончил жизнь самоубийством. О нем говорили, о нем писали. И пишут до сих пор. Трактаты, теории, гипотезы, предположении. Но никому так и не удалось выяснить, кто был Джек Потрошитель. Или почему совершались убийства. Или почему они внезапно прекратились.
Сэр Гай молча смотрел на меня. Он явно ждал, когда я выскажу свое мнение.
— Вы хороший рассказчик, отметил я. — Правда, излишне эмоциональный.
— У меня хранятся все документы, сказал сэр Гай. Я собрал полную коллекцию известных фактов и изучил их.
Я встал. Зевнул, изображая усталость.
— Что ж. Вы прекрасно развлекли меня своей маленькой вечерней сказкой, сэр Гай. Очень любезно было с вашей стороны отложить все дела в Британском консульстве, чтобы навестить меня, бедного психиатра, и угостить забавной историей.
Как я и ожидал, мой насмешливый тон снова подхлестнул его.
— Вы не хотите узнать, почему я так заинтересовался этой историей? — резко спросил он.
— Хочу. Именно это я и хотел бы узнать. Действительно, почему?
— Потому, — произнес сэр Гай Холлис, — что я иду по следу Джека Потрошителя! И я уверен, что он сейчас здесь, в Чикаго!
Я резко сел. На этот раз он застал меня врасплох.
— Повторите-ка еще раз, — пробормотал я.
— Джек Потрошитель жив, он находится в Чикаго, и я намерен найти его.
— Одну минуту, — сказал я, — одну минуту.
Он был серьезен. Это не было шуткой.
— Но послушайте, — произнес я, — когда произошли все эти убийства?
— С августа по ноябрь 1888 года.
— Тысяча восемьсот восемьдесят восьмого? Но, если Джек Потрошитель тогда был совершеннолетним, он уже давным-давно состарился и умер! Подумайте, даже если бы он родился в 1888 году, ему бы сейчас исполнилось пятьдесят семь лет!
— Так ли с ним все просто, — улыбнулся сэр Гай. — Или надо говорить «с ней»? Потому что это могла быть и женщина. Тут можно предполагать все что угодно.
— Сэр Гай, — объявил я, — вы правильно сделаны, обратившись ко мне. Вы явно нуждаетесь в услугах психиатра.
— Возможно. Но скажите, мистер Кармоди, я по-вашему похож на сумасшедшего?
Я взглянул на него и пожал плечами. Однако деваться было некуда — придется сказать правду.
— Если честно, то нет.
— Тогда вы, возможно, пожелаете узнать, почему и так уверен в том, что Джек Потрошитель сейчас жив?
— Возможно.
— Я изучал эти дела в течение тридцати лет. Побывал на месте преступлений. Говорил с официальными лицами. Встречался с жителями тех кварталов. С друзьями и близкими несчастных потаскушек, ставших жертвами убийцы. Собрал целую библиотеку сведений, имеющих хоть какое-то отношение к Потрошителю. Ознакомился со всеми дикими теориями и сумасшедшими идеями, существующими на этот счет. Я кое-что выяснил. Немного, но все-таки кое-что. Не хочу утомлять вас долгим рассказом о том, к каким выводам я пришел. Однако я вел поиски и в другом направлении, и это оказалось гораздо плодотворнее. Я изучал нераскрытые преступления. Убийства. Я могу показать вам вырезки из газет крупнейших городов мира.
Сан-Франциско. Шанхай. Калькутта. Омск. Париж. Берлин.
Претория. Каир. Милам. Аделаида. Всюду прослеживается закономерность. Нераскрытые убийства. Определенным образом нанесены удары, определенные части тела вырезаны. У женщин перерезано горло. Да, я проследил его путь — кровавый путь. От Нью-Йорка — на запад, через весь континент. Потом до побережья Тихого океана. Отсюда — в Африку. Во время первой мировой войны он был в Европе. Потом — в Южной Америке. И после 1930 года он снова в Соединенных Штаты. Восемьдесят семь подобных убийств. Для опытного криминалиста не составляет труда увидеть, что все они — дело рук Потрошителя. Не так давно произошла серия убийств, так называемые кливлендские.
Помните? Жуткие убийства. И наконец, совсем уж недавно нашли два трупа здесь, в Чикаго. Промежуток между этими убийствами — шесть месяцев. Одно произошло в Южном Дерборне, второе — где-то в районе Халстеда. Тот же стиль, та же техника. Говорю вам, во всех этих делах есть неоспоримые указания — указании на то, что они — дело рук Потрошителя!
Я улыбнулся.
— Очень крепкая, продуманная версия, — сказал я. — Я не задам ни единого вопроса по поводу собранных вами доказательств или ваших заключений по всем этим делам. Вы — специалист в области криминалистики, и я не вправе усомниться в ваших выводах. Остается единственная неувязка. Пустяковый вопрос, но о нем стоит вспомнить.
— И что же это? — осведомился сэр Гай.
— Объясните, как способен человек в возрасте, скажем, восьмидесяти пяти лет совершить все эти преступления? Потому что, если Джеку Потрошителю в 1888 году было около тридцати и он до сих пор жив, сейчас ему должно быть не менее восьмидесяти пяти лет.
Сэр Гай Холлис молчал. Я убедил его. Однако…
— Что, если он с тех пор не постарел? — прошептал он.
— Как, как?
— Если мы предположим, что Потрошитель не постарел? Что он остается молодым до сих пор?
— Ну хорошо, — произнес я, — давайте предположим. Только потом я вызову санитара со смирительной рубашкой для вас.
— Я вполне серьезен, — сказал сэр Гай.
— Мои пациенты всегда серьезны и искренни, — объяснил я ему. — В том-то и трагедия, верно? Они искренне уверены, что слышат какие-то голоса и видит чертиков, но мы все равно запираем их в сумасшедшем доме.
Жестоко, конечно, но это дало результаты. Он резко встал и повернулся ко мне.
— Бредовая теории, безусловно, — сказал он. — Все теории насчет Потрошителя бредовые. Идеи о том, что он был доктором. Или маньяком. Или женщиной. Все построены на песке. Не за что зацепиться. Почему моя версия хуже, чем эти?
— Потому что людям свойственно стареть, — убеждал я его. — И доктора, и женщины, и маньяки — все стареют.
— А колдуны?
— Колдуны?
— Некроманты. Маги. Знатоки черной магии?
— Не понимаю, о чем вы?
— Я изучал, — сказам сэр Гай, — изучал все, что могло бы как-то помочь мне. В том числе и даты убийств. Цикл, который образуют эти числа. Ритм. Ритм движении Солнца, Луны, Земли.
Расположение звезд. Астрологическое значение всего этого.
Без сомнения, полоумный. Но я все равно внимательно слушал.
— Представьте себе, что Джек Потрошитель совершал убийства не ради садистского удовольствия? Может быть, он хотел — хотел принести жертву?
— Какую жертву?
Сэр Гай пожал плечами.
— Говорят, если предложить силам зла человеческую кровь в жертву, они могут ниспослать дары. Да, если жертва принесена в определенное время, при определенном расположении Луны и звезд, с соблюдением ритуальных церемоний, они посыпают дары. Дары юности. Вечной молодости.
— Но это же абсурд!
— Нет. Это — это Джек Потрошитель.
Я встал.
— В высшей степени любопытная теория, — сказал я ему. — Однако, сэр Гай, меня по-настоящему волнует только одно.
Почему вы пришли сюда и изложили эту теорию мне? Я не специалист по магии и оккультизму, не полицейский чин и не криминалист. Я психиатр с обширной практикой. Где здесь связь?
Сэр Гай улыбнулся.
— Значит, я сумел заинтриговать вас?
— В общем, да, что-то в этом есть.
— Разумеется, есть! Но мне хотелось сначала увериться в том, что вы проявите интерес. Теперь я могу изложить вам свой план.
— Какой это план?
Сэр Гай ответил не сразу. Он окинул меня долгим изучающим взглядом. И наконец, заговорил:
— Джон Кармоди, — произнес он, мы вдвоем должны поймать Джека Потрошителя.
Вот с этого разговора все и началось. Я изложил обстоятельства нашей первой встречи во всех подробностях, немного запутанно и утомительно, но я считаю все детали важными. Это помогает понять особенности характера и поведения сэра Гая. Ведь то, что произошло потом…
Но не будем забегать вперед.
Замысел сэра Гая был достаточно прост. Даже не замысел — интуитивное озарение.
— Вы всех здесь знаете, — сказал он мне. — Я наводил справки.
Вот почему я выбрал вас как идеального помощника в осуществлении моего плана. Среди ваших знакомых — писатели, художники, поэты. Так называемая интеллигенция. Богема.
Безумные гении из северной части города. В силу определенных причин — сейчас неважно, каких именно, — собранные мной факты указывают на то, что Джек Потрошитель входит в эту среду. Он Предпочитает играть роль эксцентричного дарования. Я подумал, что с вашей помощью — вы покажете мне город и введете в круг ваших друзей — у меня есть шанс узнать его.
— Ну, я-то не против, — сказал я. — Непонятно только, как именно вы собираетесь его искать? Вы сами только что сказали: тут можно предполагать все что угодно. А вы не имеете ни малейшего представления о том, как он выглядит. Старый он или молодой. Дня вас он не Джек Потрошитель, а скорее Безликий Джек. Король, королевич, сапожник, портной… как вы его найдете?
— Там увидим, — сэр Гай тяжело вздохнул. — Я просто обязан найти его. Пока не поздно.
— К чему такая спешка?
Он снова вздохнул.
— Потрошитель должен совершить следующее убийство в течение двух суток. Вот к чему.
— Вы убеждены в этом?
— Я в этом уверен, как уверен в движении планет. Понимаете, я составил схему. Все убийства совершаются в соответствии с определенным астрологическим ритмом. Если, как я думаю, он приносит человеческие жертвы, чтобы обновить свой дар молодости, он должен сделать это в течение двух дней.
Посмотрите на цикл, который образуют его первые преступления в Лондоне. 7 августа. Затем — 31 августа, 8 сентября, 30 сентября, 9 ноября. Интервалы составляют 24 дня, 9 дней, 22 дня — тогда он убил двоих — и затем 40 дней. Конечно, между этими датами были совершены другие убийства. Непременно были. Просто их тогда не обнаружили и не отнесли на его счет. Так или иначе, я разработал схему его действий, схему, основанную на всех собранных мной фактах. И я утверждаю, что в течение двух суток он совершит убийство. Поэтому мы должны во что бы то ни стало найти способ разыскать его до того, как произойдет трагедия.
— А я все еще не понимаю, чего конкретно вы хотите от меня.
— Познакомьте меня с городом, — ответил сэр Гай. — Представьте друзьям. Приведите меня на вечеринки, которые они устраивают.
— Но с чего мы начнем? Насколько я их знаю, мои друзья из артистической богемы, при всей эксцентричности, вполне обычные люди.
— Как и Потрошитель. Обычный человек. За исключением определенных ночей. — И снова этот отсутствующий взгляд. — В такие ночи он превращается в неподвластное времени патологическое чудовище, затаившееся перед броском на избранную жертву; в час, когда на ночном небе сияние звезд сливается в зловещий знак, призывая к смерти!
— Ну хорошо, — пробормотал я. — Хорошо, я поведу вас на вечеринки, сэр Гай. Я все равно собираюсь туда. После таких речей мне просто необходимо как следует выпить.
Мы условились о дальнейших действиях. И этим же вечером я взял его с собой в студию Лестера Бастона.
Пока мы поднимались на лифте на самый верх здании, я решил предупредить сэра Гая.
— Бастон — настоящий сумасброд, — сказал я. — Его гости — такие же. Будьте готовы ко всему, к любым выходкам.
— Я готов. — Сэр Гай был абсолютно серьезен. Он засунул руку в карман брюк и вытащил револьвер.
— Что за… — начал я.
— Если и увижу его, не промахнусь, — произнес сэр Холлис. Ни тени улыбки на лице.
— Но нельзя же крутиться на вечеринке, старина, держа в кармане заряженный револьвер!
— Не беспокойтесь. Я не сделаю ничего неразумного.
«Не уверен», — подумал я. Сэр Гай Холлис не произвел на меня впечатления вполне нормального человека.
Мы вышли из лифта и направились к дверям апартаментов Бастона.
— Между прочим, — шепнул я ему, — как вас представить собравшимся? Сказать им, кто вы и в чем ваша цель?
— Мне все равно. Пожалуй, лучше открыто объявить обо всем.
— А вам не кажется, что Потрошитель, если каким-то чудом он или она окажется здесь, моментально почует опасность и поспешит затаиться?
— Я считаю, что неожиданное объявление о том, что его преследуют, заставит Потрошителя чем-то выдать себя, — сказал сэр Гай.
— Из вас самого вышел бы неплохой психиатр, — доверительно произнес я. — Отличная мысль. Но предупреждаю, вас могут задергать. Здесь собралась дикая компании.
Сэр Гай улыбнулся.
— Меня это не пугает, — ответил он. — Я кое-что придумал, Что бы ни случилось, не нервничайте, — предупредил он меня.
Я кивнул и постучал в дверь.
Дверь открыл Бастон; он, словно амеба, вытек в коридор. Его глаза были красны, как пьяные вишни из коктейли. Раскачиваясь всем туловищем, он мрачно и очень внимательно разглядывал нас. Прищурившись, уставился на мою охотничью шляпу и пышные усы сэра Гая.
— Ага, — объявил Бастон театральным тоном. — Явились Морж и Плотник из «Алисы в стране чудес».
Я представил сэра Гая.
— Мы все рады вам, — сказал Бастон с утрированной вежливостью, широким жестом приглашая войти, и, шатаясь, прошел за нами в пестро украшенную гостиную.
Я увидел скопище людей, без устали снующих в плотной завесе сигаретного дыма.
Веселье было в полном разгаре. В каждой руке был крепко зажат бокал. На лицах горел яркий румянец.
Мощные аккорды марша из «Любви к трем апельсинам» раздавались из угла комнаты, где стоило пианино, но они не могли заглушить более прозаические звуки, доносившиеся из другого угла, где шла азартная игра в кости.
Белые кубики стучали по столу все громче, музыка Прокофьева безнадежно проигрывала в этом состязании.
Сэру Гаю повезло: перед его аристократическим взором предстали во всей красе основные участники сборища. Он узрел, как Ла Верн Гоннистер, поэтесса, стукнула Химми Кралика в глаз; как Химми, горько плача, опустился на пол и сидел так до тех пор, пока Дик Пул, торопясь за порцией выпивки к столу, не наступил ему случайно на живот. Он услышал, как Надя Вилинофф, художница рекламного агентства, громко объявила Джонни Одкатту, что у него страшно безвкусная татуировка, и увидел, как ползут под обеденный стол Беркли Мелтон вместе с супругой Джонни Одкатта.
Его антропологические наблюдения могли бы продолжаться до бесконечности, если бы хозяин, Лестер Бастон, не встал в центре комнаты и не призвал всех к тишине и вниманию, уронив на пол вазу.
— Здесь, у нас, находится важные гости, — проорал Лестер, указывая на нас пустой рюмкой. — Не кто иной, как Морж, а с ним и Плотник. Морж — это достопочтенный сэр Гай Холлис, кто-то там из Британского консульства. А Плотник, как всем здесь известно, это наш верный друг Джон Кармоди, популярный распространитель притираний для активизации подавленных сексуальных инстинктов.
Он повернулся и ухватил за руку сэра Гая, втащив его на середину ковра в центре комнаты. На мгновение мне показалось, что Холлис начнет протестовать, но он быстро подмигнул мне, и я успокоился, Сэр Гай был готов к таким оборотам.
— У нас есть обычай, сэр Гай, — громко объявил Бастон, — устраивать новым друзьям небольшой перекрестный допрос.
Просто формальность, как уж принято на наших весьма неформальных собраниях, вы понимаете?
Сэр Гай кивнул и ухмыльнулся.
— Очень хорошо, — пробормотал Бастон. — Друзья, вот вам посылка из Британии. Он весь ваш!
И тут они принялись за него. Я должен был присутствовать, но как раз в этот момент меня заметила Лилия Дэар и утащила в прихожую, где в ее исполнении прозвучал знакомый монолог: милый — я — ждала — твоего — звонка — целый — день…
Когда мне удалось от нее избавиться и я вернулся, импровизированный вечер вопросов и ответов был в полном разгаре. По реакции собравшихся и понял, что сэр Гай смог продержаться и без моей помощи.
И тут сам Бастон произнес роковые слова, взорвавшие атмосферу пьяного веселья.
— И что же, если позволишь спросить, привело тебя к нам этой ночью? В чем цель твоих странствий, о Морж?
— Я ищу Джека Потрошителя.
Ни один из них не засмеялся.
Возможно, это заявление просто ошеломило всех так же, как до этого меня. Я взглянул на стоящих рядом: таклис ними все просто?
Ла Верн Гоннистер. Химми Кралик. Вполне безобидны. Джонни Одкатт с женой. Лилия Дэар. Все безобидные клоуны.
Но что за вымученная улыбка застыла на лице Дика Пула! И двусмысленная, как бы знающая ухмылка Беркли Мелтона!
Ну да, конечно, все это чепуха. Но в первый раз за все время нашего знакомства они предстали передо мной в новом свете. Я подумал, что не знаю, как они проводит время, когда не веселятся на званых вечерах, какие они тогда.
Кто из них ловко скрывает свою сущность, играет роль?
Кто здесь способен верно служить Гекате и давать этой страшной богине кровавый обет?
Даже сам Лестер Бастон может лишь маркироваться под клоуна.
На какой-то миг особое настроение охватило всех нас. В глазах людей, сгрудившихся вокруг центра комнаты, мелькнули те же сомнения.
В центре по-прежнему стоял сэр Гай, и, клянусь вам, он полностью все осознавал и даже упивался атмосферой, которую сумел создать.
«У него должна быть какая-то глубинная, подлинная причина такой одержимости», — мелькнула у меня мысль. Откуда эта странная мания во что бы то ни стало разыскать Потрошителя?
Должно быть, и он что-то скрывает…
Как всегда, атмосферу разрядил Бастон. Он превратил все в клоунаду.
— Друзья, Мори ведь не шутит, — сказал он, хлопнул сэра Гаи по спине и обнял за плечи, декламируя: — Наш английский дядюшка идет по следу легендарного Джека Потрошителя. Надеюсь, вы помнят, кто это? В свое время славился своим умением, ставил потрошительные рекорды, когда выходил на охоту. У Моржа тут есть идея, что Потрошитель сейчас жив, должно быть, бегает по Чикаго с бойскаутским ножиком. Но главное, — Бастон сделал эффектную паузу и объявил театральным шепотом, — главное, он думает, что Потрошитель, может быть, здесь, сейчас, среди нас!
Он добился желаемого эффекта: вокруг начали улыбаться и захихикали. Бастон укоризненно посмотрел на Лилию Дэар.
— Нечего смеяться, девочки, — прошипел он, — Потрошитель ведь может быть и женского пола. Что-то вроде Дженни Потрошительницы.
— Вы что, и вправду подозреваете кого-то из нас? — взвизгнула Ла Верн Гоннистер, жеманно улыбаясь сэру Холлису. — Но ведь ваш Потрошитель давным-давно бесследно исчез? В 1888 году?
— Ага! — вмешался Бастон. — Откуда вы так хорошо осведомлены об этом, юная леди? Звучит подозрительно!
Присматривайте за ней, сэр Гай, она может оказаться не такой уж юной! У этих поэтесс темное прошлое!
Все расслабились, напряжение спало, и все это начало вырождаться в обычную застольную шутку. Пианист, исполнявший только что марш, бросал жадные взгляды в сторону пианино, что предвещало новую пытку Прокофьевым. Лилия бросала взгляды в сторону кухни, ожидая удобного момента, чтобы отправиться за выпивкой.
Затем Бастон снова приковал к себе внимание.
— Эй, смотрите-ка, — крикнул он, — у Моржа с собой револьвер!
Его рука соскользнула с плеча сэра Холлиса и натолкнулась на жесткие контуры револьвера. Холлис не успел ничего сделать, Бастон быстро выхватил оружие из его кармана.
Я пристально смотрел на сэра Гая, не слишком ни далеко это зашло? Но он подмигнул мне, и я вспомнил, как он предупреждал меня и просил не нервничать.
Поэтому к ничего не предпринял, чтобы остановить Бастона в его порыве пьяного вдохновения.
— Давайте все сделаем честно, — крикнул он. — Наш друг Морж приехал сюда из Англии, преследуя свою заветную цель. Раз никто из вас признаваться не желает, предлагаю дать ему возможность найти Потрошителя самому — рискованным способом.
— Что ты там задумал? — спросил Джонни Одкатт.
— Я выключу весь свет ровно на одну минуту. Сэр Гай будет стоять здесь со своим револьвером. Если кто-нибудь из находящихся а этой комнате — Потрошитель, он может попытаться завладеть оружием или воспользоваться случаем, чтобы, как бы это сказать, ликвидировать своего преследователя.
Глупее не придумаешь, но затея всем понравилась.
Протестующие возгласы сэра Гая потонули в море возбужденных голосов. И, прежде чем я успел как-то помешать этому, Бастон протянул руку к выключателю.
— Всем оставаться на своих местах, — с деланной строгостью объявил он. — Целую минуту мы пробудем в полной темноте и, может быть, во власти убийцы. Когда время истечет, я включу свет и начну считать трупы. Выбирайте себе пару, леди и джентльмены.
Свет погас.
Кто-то хихикнул.
В темноте я услышал шаги. Приглушенный шепот.
Чья-то рука коснулась лица.
Мне казалось, что часы на запястье тикают невыносимо громко. Но эти звуки перекрывали глухие частые удары, как будто рядом звонит колокол. Я слышал биение собственного сердца.
Бред. Стоять так в темноте, в компании пьяных идиотов. Но все-таки между нами где-то здесь незримо крадется страх, шелестя бархатным покрывалом темноты.
Вот так бродил в темноте Потрошитель. Потрошитель сжимал в руке нож. Джек Потрошитель, с мыслями безумца и безумной цепью.
Но Джек давно умер, умер и рассыпался в прах спустя все эти годы. Так должно быть — по всем законам человеческой логики.
Только ведь когда погружаешься в темноту, когда темнота и укрывает, и защищает, с лица спадает ненужная маска и то, что таилось в душе, поднимается, наполняет все твое существо, безымянное, безликое ощущение, такое же естественное и темное, как сама темнота, что тебя окружает, — тогда законы человеческой логики бессильны.
Сэр Гай Холлис пронзительно вскрикнул.
Раздался приглушенный стук, как будто что-то свалилось на пол.
Бастон зажег свет.
Крики ужаса.
Сэр Гай Холлис распластался на полу в центре комнаты. В руке по-прежнему был зажат револьвер.
Я огляделся: поразительно, какое разнообразие выражений можно увидеть на лицах людей, столкнувшихся с чем-то ужасным.
Все остались здесь. Никто не покинул пределы комнаты. И все же на полу лежало тело сэра Холлиса…
Ла Верн Гоннистер выла тонким голосом, пряча лицо.
— Ну ладно.
Сэр Гай перевернулся и вскочил на ноги. Он улыбался.
— Просто небольшая проверка, а? Если бы среди вас оказался Потрошитель и подумал, что я убит, он бы чем-нибудь выдал себя, когда зажегся свет. Теперь я убедился в том, что вы невиновны, — все в целом и каждый в отдельности. Небольшой розыгрыш, друзья, только и всего.
Холлис посмотрел на Бастона, застывшего на месте с выпученными глазами, на остальных, сгрудившихся за ним.
— Пойдем, Джон? — окликнул он меня. — Кажется, мы здесь засиделись.
Повернувшись, он направился в прихожую. Я последовал за ним. Никто не произнес ни слова.
После нашего ухода вечеринка проходила на редкость вяло.
На следующий вечер, как мы и договаривались, я встретил сэра Гая на углу 29-й улицы и Южного Халстеда.
После события прошлой ночи я был готов ко всему. Но сэр Гай, который ждал меня, устало прислонившись к облупившейся двери, выглядел подчеркнуто буднично.
— Ууу! — произнес и громко, неожиданно появившись перед ним. Он улыбнулся. Только по тому, как дернулась левая рука в момент, когда я выскочил из темноты, было видно, что он инстинктивно потянулся за оружием.
— Готовы начать охоту? — спросил я.
— Да, — кивнул он. — Я рад, что ты согласился прийти, не задавая вопросов: значит, веришь — я знаю, что делаю.
Он взял меня под руку, и мы неторопливо двинулись вперед.
— Какой сегодня туман, Джон, — сказал сэр Холлис. — Как в Лондоне.
Я кивнул.
— И холодно для ноября.
Я поежился, выражая свое полное согласие, и снова кивнул.
— Удивительно, — задумчиво произнес он. — Ноябрьская ночь и туман, как в Лондоне. И место, и время, как тогда.
Я ухмыльнулся.
— Хочу вам напомнить, сэр Гай: это не Лондон, а Чикаго. И сейчас не ноябрь 1888 года. Прошло пятьдесят с лишним лет.
Холлис улыбнулся в ответ как-то вымученно.
— Вот в этом я не вполне уверен, — прошептал он. — Посмотри-ка вокруг. Запутанные проходы, кривые улочки. Точь-в-точь лондонский Ист-энд. Митр-сквер. И все это было построено не менее пятидесяти лет назад, если не раньше.
— Это негритянский квартал, — сказал и коротко. — За Саут-Кларкстрит. И зачем вы затащили меня сюда — не понимаю.
— Интуиция, — признался сэр Гай, — просто интуиция, Джон. Я хочу побродить по этим местам. Улицы расположены так же, как те, где выслеживал и убивал свои жертвы Потрошитель. Вот здесь мы найдем его, Джон. Не на ярко освещенных, нарядных и богатых улицах, но здесь, где темно. Здесь, где, укрытый темнотой, он притаился и ждет…
— И поэтому вы взяли с собой оружие? — спросил я. Вопрос был задан слегка насмешливым тоном: как я ни пытался скрыть это, мой голос звучал напряженно. Его речи, постоянная одержимость мыслью выйти Потрошителя подействовали на нервы сильнее, чем и рассчитывал.
— Нам может понадобиться оружие, — с мрачной серьезностью произнес сэр Гай. — Ведь сегодня —
Я вздохнул. Мы брели по окутанным туманом, пустынным улицам. Время от времени сквозь мрак тускло светили огни, указывая вход в бар. Если не считать этого, всюду царили темнота и густые тени. Зияющие, кажущиеся бесконечными в туманной мгле дыры проулков плыли мимо нас; мы спускались по петляющей боковой улочке.
Мы ползли сквозь туман, молчаливые и затерянные, как два крохотных червячка в складках савана.
Эта мысль заставила меня поморщиться. Мрачная атмосфера сегодняшнего путешествия начала влиять и на меня. Надо следить за собой, иначе я рискую стать таким же полоумным, как сэр Гай.
— Разве вы не видите, на улице ни души! — произнес я, нетерпеливо дернув его за пальто.
— Он непременно
Зловещее место, неудержимо притягивающее зло. Он всегда убивает только в районах трущоб. Должно быть, это одна из его слабостей, понимаешь? Его манит атмосфера гетто. Кроме того, женщин, которых он приносит в жертву богам зла, легче выследить в грязных дырах, пивнушках огромного города.
Я улыбнулся.
— Что ж, тогда давайте отправимся в одну из таких пивнушек, — предложил я. — Я весь продрог. Мне просто необходимо выпить.
Проклятый туман пробирает до костей. Вы, островитяне, спокойно переносите сырость, а мне по душе, когда сухо и жарко.
Боковая улочка кончилась, мы стояли в начале длинной узкой улицы.
Сквозь белые клубы тумана я различил тусклый голубой свет: одинокая лампочка под вывеской здешней забегаловки.
— Ну что, рискнем? — спросил я. — Я дрожу от холода.
— Показывай дорогу, Джон, — ответил сэр Гай.
Я провел его вниз по улице. Остановились у открытой двери пивнушки.
— Чего ты ждешь? — нетерпеливо спросил он.
— Осматриваю место, только и всего, — объяснил я. — Это опасный квартал, сэр Гай. Очень не хотелось бы сейчас попасть в дурную компанию. Тут есть заведения, где очень не любят белых посетителей.
— Хорошо, что ты подумал об этом.
Я закончил осмотр.
— Кажется, никого нет, — шепнул я. — Попробуем войти.
Мы переступили порог грязного бара. Слабый свет мерцал над кассой и стойкой, но кабинки для посетителей в глубине помещении были погружены во мрак.
На стойке, положив голову на руки, развалился гигантский негр, черный великан с выдающейся челюстью и туловищем гориллы. Он даже не шевельнулся, когда мы вошли, но его глаза сразу широко раскрылись, и я понял, что нас заметили и молча оценивают.
— Привет, — произнес и.
Он не торопился с ответом. Все еще оценивал нас. Потом широко улыбнулся.
— Привет, джентльмены. Что будем пить?
— Джин, — ответил и. — Два раза. Холодная ночь выдалась сегодня.
— Это точно, джентльмены.
Он разлил джин по стаканам, я заплатил и отнес выпивку в одну из кабинок. Мы не тратили времени даром. Огненная жидкость согрела нас.
Я отправился к стойке и купил целую бутылку. Мы налили себе еще по одной. Здоровенный негр снова расслабился; один глаз его оставался полуоткрытым и бдительно следил за происходящим, на случай неожиданного развития событий.
Часы над стойкой назойливо тикали. На улице поднимался ветер, разрывая плотное покрывало тумана в клочья. Сэр Гай и я сидели а теплой кабине и пили джин.
Он начал говорить, и, казалось, тени собирались вокруг нас, прислушиваясь к его словам.
Холлис утопил меня в своей бессвязной болтовне. Он снова повторил все, что я услышал во время нашей первой встречи, как будто мы только что познакомились! Эти бедняги, одержимые навязчивой идеей, все такие.
Я слушал его очень терпеливо. Налил сэру Гаю еще стакан.
И еще…
Но алкоголь еще больше развязал ему язык. Господи, чего он только не болтал! Ритуальные убийства и продление жизни с помощью магии — снова всплыла вся эта фантастическая история.
И конечно, он твердо верил в то, что где-то рядом сейчас бродит Потрошитель.
Наверное, я виноват в том, что сознательно подталкивал его.
— Ну хорошо, допустим так, — сказал я, не скрывая нетерпения. — Скажем, твоя теория справедлива, несмотря на то что нам придется отбросить все известные законы природы и принять за истину кучу суеверий, чтобы согласиться с ней. Но давай предположим, что ты прав. Джек Потрошитель — человек, открывший способ продления жизни с помощью человеческих жертв. Как ты считаешь, он объездил весь свет. Сейчас Потрошитель в Чикаго и замышляет убийство. Короче говоря, предположим, что все, что ты утверждаешь, — святая правда. Ну и что из этого?
— Как это «что из этого»? — произнес сэр Гай.
— Да вот так, «что из этого»! — ответил я ему. — Если ты прав, это не значит, что, сидя а грязной забегаловке на Южной Стороне, мы заставим Потрошителя прийти сюда и спокойно дать себя убить или сдать полиции. Кстати, я ведь даже не знаю, что ты собираешься с ним делать, если умудришься поймать когда-нибудь.
Сэр Гай опрокинул в рот остатки джина.
— Я схвачу эту проклятую свинью, — произнес он, — а потом передам правительству вместе со всеми бумагами и сведениями, изобличающими его, — всем, что и собрал за многие годы. Я потратил целое состояние, расследуя это дело, слышишь, целое состояние! Его поимка повлечет за собой разгадку сотен и сотен нераскрытых преступлений, в этом я твердо уверен. Говорю тебе, по земле безнаказанно ходит обезумевший зверь! Вечно живущий, неподвластный времени зверь, приносящий жертвы Гекате и силам мрака!
Истина в вине. Или вся эта бессвязная болтовня следствие слишком большого количества джина? Неважно. Сэр Гай снова потянулся к бутылке. Я сидел рядом и размышлял, что с ним делать. Еще немного, и человек доведет себя до острого припадка пьяной истерики. — И вот еще что, — сказал я, просто желая поддержать разговор и не особенно надеясь узнать что-нибудь новое. — Ты все-таки не объяснил, откуда у тебя такая уверенность в том, что ты прямо-таки натолкнешься на Потрошителя.
— Он придет, — произнес сэр Гай. — У меня предчувствие. Я знаю.
Это было не предчувствие. Это был приступ пьяной слезливости.
Мое раздражение постепенно переходило в ярость. Я сидел с ним уже час и все время был вынужден играть роль сиделки и слушать болтовню этого идиота. В конце концов, он даже не был моим пациентом.
— Ну хватит, — сказал и, останавливая Холлиса, снова потянувшегося к полупустой бутылке. — Ты выпил достаточно. У меня есть предложение. Давай вызовем такси и уберемся отсюда.
Становится поздно; твой неуловимый друг, судя по всему, сегодня уже не появится. А завтра, на твоем месте, я бы передал все эти бумаги и документы в ФБР. Раз уж ты так уверен в справедливости своей дикой теории, пусть этим занимаются специалисты, способные провести самое тщательное расследование и поймать твоего Потрошителя.
— Нет, — произнес сэр Гай в порыве пьяного упрямства. — Не хочу такси.
— Ладно, так или иначе, пойдем отсюда, — сказал я, бросая взгляд на часы. — Уже больше двенадцати.
Он вздохнул, пожал плечами и с трудом встал на ноги. По пути к выходу он вытащил из кармана револьвер.
— Эй, дай-ка мне эту штуку, — прошептал я. — Нельзя ходить по улицам, размахивая такой игрушкой.
Я взял у него револьвер и сунул себе под пальто. Пахом ухватил Холлиса за руку и вывел из бара. Негр даже не поднял головы.
Поеживаясь, мы стояли на узкой улице. Туман усилился. С тога места, где мы находились, нельзя было различить ни начала, ни конца этой улицы. Холодно. Сыро. Темно. Несмотря на сгустившийся туман, легкий ветерок нашептывал тайны теням, что толпились у нас за спиной.
Как я и ожидал, свежий воздух ударил в голову сэру Гаю. Пары спиртного и туман — опальная смесь. Он шатался, когда я медленна вел его сквозь туманную мглу.
Холлис, несмотря на свое жалкое состояние, все время выжидающе смотрел в глубь улицы, как будто в любой момент ожидал увидеть приближающуюся фигуру.
Мои чувства наконец прорвались наружу.
— Детские игры, — фыркнул я. — Джек Потрошитель, как же!
Слишком далеко заходить в своих увлечениях, вот как это называется.
— Увлечениях? — Он повернулся ко мне. Сквозь туман мне было видно его исказившееся лицо. — Ты это называешь увлечением?
— Ну, а как же еще? — проворчал я. — Как же иначе назвать твое стремление во что бы то ни стало выследить этого мифического злодея?
Я крепко держал его за руку, но, как завороженный, застыл под его взглядом.
— В Лондоне, — прошептал он. — В 1888 году… одной из тех безымянных нищих потаскушек, жертв Потрошителя… была моя мать.
— Что?
— Позднее меня принял и усыновил отец. Мы дали клятву посвятить всю жизнь поискам Потрошителя. Сначала это делал мой отец. Он погиб в Голливуде в 1926 году, идя по следу Потрошителя. Утверждали, что кто-то ударил его ножом во время драки. Но я знаю, кем был этот кто-то. И тогда я принял от него эстафету, понимаешь, Джон? Я продолжил поиски. И буду искать, пока в конце концов не найду и не убью его вот этими руками. Он отнял жизнь у моей матери, лишил жизни сотни людей, чтобы продлить свое гнусное существование. Как вампир, он живет кровью. Людоед, он питается смертью. Как дикий зверь, он рыскает по свету, замышляя убийство. Он хитер, дьявольски хитер! Но и ни за что не успокоюсь, пока не схвачу его, ни за что!
Я поверил ему тогда. Он не остановится. Передо мной стоял уже не пьяный болтун. Он обладал не меньшим запасом фанатизма, целеустремленности и упорства, чем сам Потрошитель.
Завтра он протрезвеет. Он продолжит поиски. Может быть, передаст свои документы в ФБР. Рано или поздно, с такой настойчивостью — и с его мотивом, он добьется успеха, Я всегда чувствовал, что у него был мотив.
— Идем, — сказал и, увлекая его вниз по улице.
— Подожди, — сказал сэр Гай. — Отдай мой револьвер. — Он качнулся. — Я буду чувствовать себя с ним увереннее.
Он оттеснил меня в укрытую густой тенью маленькую нишу.
Я попытался стряхнуть его с себя, но Холлис был настойчив.
— Дай мне сейчас же револьвер, Джон, — пробормотал он.
— Хорошо, — сказал я.
Я пошарил под пальто, вытащил руку.
— Но это не револьвер, — возразил он. — Это же нож.
— Я знаю.
Я быстро навалился на него.
— Джон! — крикнул он.
— Нет никакого Джона, — прошептал я, поднимая нож. — Я просто… Джек.
— Победа!
Это слово уже звучало в залах Берхтесгадена[52]. Но на этот раз оно несло в себе новый смысл, ибо исходило из уст Адольфа Гитлера. Желтоватый человечек, стоявший перед ним в частных апартаментах, смиренно улыбнулся.
— Я рад и польщен, что фюрер одобряет мою работу, — хрипло прошептал он. — Если фюрер пожелает, я могу объяснить принципы, на которых работает моя машина времени.
Рука Гитлера поднялась, призывая к тишине.
— Ваши теории? Мой дорогой Шульц, ваши теории не имеют значения. Ваша машина времени была проверена, испытана и одобрена самыми выдающимися физиками и учеными Рейха. Мы основательны. Если бы ваши притязания не были основаны на истине, вы не были бы сейчас моим гостем в Берхтесгадене.
Адольф Гитлер встал, наклонился вперед.
— Ах, нет, меня не интересуют ваши изобретательские теории.
Достаточно того, что вы достигли, казалось бы, невозможного. Вы создали рабочую модель машины, способной транспортировать людей или предметы через само время.
— Да.
Хмурый взгляд Гитлера прервал ответ болезненного изобретателя.
— Это означает победу, понимаете? Победу!
Он пересек комнату и подошел к огромной сверкающей серебряной камере, покоившейся в ее центре. Его пальцы легли на металлическую поверхность.
— Рейх стремителен, Шульц, — прошептал он. — Благодаря геополитике у меня есть полный документированный набор возможностей, заложенных в этом замечательном изобретении. Это окажет нам неоценимую помощь в будущем.
Шульц улыбнулся.
— Я тоже думал об этом, — пробормотал он. — Мы могли бы построить много сотен таких машин и передвигаться на них вперед или назад во времени, как пожелаем. Мы могли бы атаковать…
Гитлер покачал головой.
— Расходы слишком велики. Кроме того, у меня другие планы.
Планы, которые я намереваюсь исполнить быстро. Кстати, у вас есть документы, касающиеся этого вашего изобретения?
Шульц нервно протянул ему портфель.
— Метод работы прост. Даже ребенок справится с устройством.
Математические расчеты практически не нужны, так как в конструкции заложены принципы пространственного торможения.
— Другими словами, все, что необходимо для сборки и эксплуатации машины времени, находится в этом портфеле?
— Совершенно верно.
Гитлер улыбнулся.
— Тогда, Герр Шульц, наша маленькая беседа окончена.
Его рука потянулась к кнопке звонка. Тихо вошел человек в черной шляпе, взял Шульца за руку и вывел его из комнаты.
— Хайль Гитлер!
Гитлер кивнул.
— Германия не забудет вашего вклада, Шульц, — сказал он.
Дверь закрылась. Гитлер остался один в комнате, поглядывая то на портфель, то на серебряную камеру путешественника во времени. Затем нажал кнопку внутренней связи.
— Келлзер? Бауэр взял Шульца. У него приказ. Быстро избавьтесь от тела. Оповестите его родственников о несчастном случае, как и планировалось.
Он отпустил свой палец. Гитлер снова откинулся на спинку стула, его взгляд стал еще пристальнее. Он снова нажал на кнопку.
— Келлзер? Немедленно пришлите ко мне Эглица. Да, Эглица.
Сотрудника гестапо. Лингвиста.
Через несколько минут юный Карл Эглиц громко щелкнул каблуками перед столом фюрера.
— Хайль Гитлер.
— Эглиц, вы слышали о том, что происходит?
— Фюрер имеет в виду этого Шульца и его изобретение?
— Да.
— Я помогал в составлении отчета об этом.
— Хорошо. Тогда вы понимаете. Эглиц, как вы думаете, вы могли бы управлять этой машиной?
— Смогу.
— Эглиц, вы говорите по-французски?
— Фюрер должен знать, что я жил во Франции.
— Так. — Гитлер на мгновение замолчал. — Эглиц, я слышал много хорошего о ваших способностях. Вы надежный человек. — Он помолчал. — У меня есть задание для вас.
— Это большая честь для меня.
— Это чрезвычайно важная миссия, и поэтому она носит исключительно конфиденциальный характер. Никто не узнает об этом, кроме нас двоих.
— Фюрер забывает, что геополитика знает, для каких целей будет использоваться машина.
— Ошибаетесь, Эглиц. Это моя личная миссия, о которой геополитика никогда не мечтала. Эглиц, я придумал, как использовать эту машину времени, которая потрясет человечество. И вы должны это осуществить! Это предприятие выиграет войну — и завоюет мир! Она воплощает в себе идею, настолько ошеломляющую по своему воздействию, что даже я, вдохновленный ею, преклоняюсь перед ней.
— Фюрер может мне доверять.
— Тогда слушайте, Эглиц. Выслушайте все, что я запланировал.
Внимательно слушай, — прошептал Гитлер. Эглиц прислушался.
Механическая улыбка не сходила с его лица, но когда фюрер продолжил, из его горла невольно вырвался легкий вздох, а на лбу выступили капельки пота. Его руки сжались в кулаки. И все же Гитлер прошептал:
— Такова ваша миссия, Эглиц. Как думаете, сможете осуществить это?
Голос гестаповца дрогнул.
— Я… мог бы, — выдавил он. — Это займет несколько дней подготовки и исследований. Я должен узнать, когда он был в Кельне. Необходимо отправить машину туда. Я должен изучить документы, касающиеся его повседневной жизни, и выбрать правильное время.
— Ресурсы Рейха в вашем распоряжении, — ответил Гитлер. — Вы не должны потерпеть неудачу. Если вы преуспеете, мы одержим победу над нашими самыми смелыми мечтами.
— Я буду готовиться. — Эглиц попятился к двери. — Хайль Гитлер.
Гитлер снова остался один, все еще улыбаясь. Внезапно он встал и подошел к угловому выступу. Там покоился маленький бронзовый бюст-голова толстого человека с пронзительными глазами, чей висячий чуб покоился на величественном челе.
Гитлер уставился на бронзовую голову, и его улыбка стала еще шире.
— Говорят, ты тоже был властителем судеб, — прошептал он. — Но интересно, мечтал ли ты когда-нибудь о столь великом предприятии? Миссии, бросающей вызов пространству и времени? Ты пересек Альпы — но я пересеку столетия. Наполеон, мир скоро узнает, что у тебя есть хозяин!
Машина времени, бронзовый бюст и правитель Германии неподвижно стояли в сумерках, пока судьба плела паутину, чтобы связать их всех.
Улыбка не исчезла с лица Адольфа Гитлера до тех пор, пока колеблющиеся очертания металлической камеры не исчезли из виду. Комната в Кельнской штаб-квартире Гитлера все еще пульсировала гудящими вибрациями от машины времени. Эглиц вошел в нее и исчез. А теперь исчезла и камера. На мгновение исчезло все. Затем медленно материализовались размытые контуры серебряной машины, иррационально вырисовываясь из воздуха, как скользкая бактерия появляется из пустого микроскопического поля. Гудящая вибрация усилилась, когда камера обрела четкость. Затем наступила тишина.
Гитлер резко шагнул вперед.
— Что-то пошло не так, — прохрипел он. — Ошибка…
Дверь камеры медленно открылась. Возникла высокая фигура, и Эглиц прошел через дверной проем. Гестаповец выпрямился в официальном приветствии:
— Хайль Гитлер.
Адольф Гитлер изумленно уставился на него. Эглиц изменился. Его обычная униформа исчезла. Вместо этого он был одет в яркий алый сюртук с зелеными кантами, а его плетеные желтые брюки были заправлены в блестящие черные сапоги. Меч свисал из замысловатых ножен, закрепленных на поясе белым поясом. В одной руке он держал пушистый черный котелок с зеленой кокардой. Более того, его обычное гладко выбритое лицо исчезло под внушительными накладными усами, которые совсем затмевали собственные гитлеровские.
— Эглиц… так скоро вернулся?
— Неужели фюрер не понимает, что я отсутствовал неделю?
— Неделю? Ты бредишь, идиот? Тебя не было меньше десяти секунд.
— Десять секунд для фюрера — это неделя для меня. Все относительно, как у Эйнштейна…
— Не упоминай имя этого человека, — нахмурился Гитлер. — Говори яснее, парень! Ты выполнил миссию? Он был там? Ты его привез? — Голос Гитлера дрожал от неистового нетерпения.
— Я рад доложить фюреру, что, согласно инструкции, я прибыл в Императорский дворец в Кельне шестого июля 1807 года, в 9:15 вечера. В соответствии с моим приказом, я принял личину военного атташе Великой армии…
— Где же он?
Голос Гитлера резал как нож.
— Я здесь.
Низкий голос вырвался из горла человека, стоявшего в дверях машины времени.
Гитлер вытаращил глаза. Невысокая коренастая фигура спустилась вниз. Гитлер всматривался в смуглое, мясистое лицо, в величественный лоб и свисающую челку, в глубоко посаженные, горящие глаза — Наполеон Бонапарт, император Франции!
Он прошептал эти слова. Маленький человек наклонил голову.
— Конечно, сир. А вы…
— Рейхсфюрер Адольф Гитлер.
Они сцепили ладони. Толстая, пухлая рука и худая, безвольная.
Две сцепленные ладони, которые схватили мир и сдавили его, каждая в свое время. Две руки, протянутые через века. Руки Наполеона и Гитлера. Руки, которые писали историю.
Эглиц стоял, разинув рот. Гитлер обернулся.
— Эглиц, я совсем забыл о тебе. Теперь ты можешь идти. Чтобы обеспечить безопасность нашего уважаемого гостя, ты заслуживаешь отдых после твоего путешествия.
— Фюрер очень добр. Я уверяю фюрера, что моя задача была нелегкой. Этот Фуше, начальник императорской полиции, имеет систему, равную нашему гестапо. Чтобы… э-э… похитить императора…
— Сейчас у меня нет на это времени, Эглиц. Можешь идти.
Германия не забудет твой вклад, Эглиц.
— Хайль Гитлер.
Эглиц ушел. Рука Гитлера потянулась к кнопке звонка.
— Келлзер? Эглиц только что вышел из моей квартиры.
Пошлите двух солдат и арестуйте его. Нет, не в лагерь. Измена, без судебного разбирательства. От него нужно избавиться в течение часа. Это все.
Гитлер снова повернулся к своему гостю.
— Итак, — выдохнул он. — Вы здесь.
Наполеон казался более спокойным из них двоих.
— Как видите да.
— Вы спокойны.
— Я в отпуске, скажем так.
— Должно быть, для вас происшедшее весьма странно.
— Я привык к необычному. Кроме того, ваш помощник — этот Эглиц, не так ли? — много рассказал мне во время путешествия.
Несмотря на то, что он ударил меня по голове, я на него не злюсь.
Он казался одновременно дружелюбным и умным.
— Был… вернее есть, — согласился Гитлер.
— Он рассказал мне много интересного. Это же 1942 год, не так ли? Так много, кажется, произошло. Естественно, я все еще немного смущен, что касается событий.
— Позвольте мне объяснить, — настаивал Гитлер.
Наполеон улыбнулся.
— Очень хорошо. Ваш французский, сир, несколько… заржавел.
— Возможно. Но я не могу рисковать переводчиком ради того, что собираюсь вам сказать. Пожалуйста, присаживайтесь.
Император и диктатор уселись за столом в тихой комнате.
Рядом стояла машина времени, протянувшая между двумя войнами мост. В комнате, которая гудела под вибрации машины, бросавшей вызов пространству и времени, теперь слышался шепот голосов, эхо которых сотрясало континенты.
— Вот почему я доставил вас сюда. — Гитлер охрип от своего многочасового монолога. — Я — повелитель своего мира. Вы были могущественным в свое время. Вместе мы можем использовать вдвое большую силу.
Наполеон кивнул.
— Кроме того, — пробормотал Гитлер, — вы мне нужны. Я бы не признался в этом ни одному живому человеку. Но мне нужны ваши знания военной науки — и вдохновенный гений, стоящий за ними. Я совершал… ошибки. Ошибки, которые должны быть исправлены.
Голос снова загудел, и сгустилась темнота. Время от времени эти два человека вставали и сверялись с картами, схемами, документальными материалами, которые приносили из других комнат. Было уже около полуночи, когда двое усталых мужчин посмотрели друг на друга через длинный стол.
— Но должно быть какое-то решение, — вздохнул Гитлер.
— Ваше военное положение опасно, — ответил Наполеон. — Что еще хуже, это положение необратимо. Его нельзя изменить. — Император пожал плечами. — Бесполезно было посылать за мной. Мне лучше вернуться в свой день и место. Скажу вам откровенно — ваше предложение о совместном партнерстве в этой войне заманчиво, но ведет только к безнадежному концу.
— Вы должны мне помочь, — проскрежетал Гитлер. — Вы должны!
Вы — Наполеон!
— Да, я Наполеон. Но я не могу изменить того, что существует, — печально ответил маленький капрал. Затем его голова дернулась вверх. — Выждать. Вот мое решение!
Пухлый палец ткнул в сторону камеры времени.
— Что вы имеете в виду? Вы с ума сошли?
— Не больше, чем вы. Сир, когда вы послали своего помощника похитить меня через время, я принял простое решение посетить эту эпоху. Как мы уже видели, ваши трудности начались в самом начале этой войны. В сентябре 1939 года. Вы упустили возможность вторгнуться в Англию. Вы не проверяли готовность России. Вы провалили свою миссию в Соединенных Штатах.
— Но это уже в прошлом — больше двух лет назад. Слишком поздно что-то менять.
— Неужели? Почему мы не можем войти в камеру времени и вернуться в 1939 год? Вернуться к июлю того года и заново спланировать войну на сентябрь?
Гитлер вскочил на ноги.
— Можем ли мы… осмелимся ли мы?
— Вы хотите завоевать весь мир? Очень хорошо, мы можем его завоевать. Если у вас хватит смелости совершить это путешествие. Как только в 1939 году мы сможем исправить ваши предыдущие ошибки, то предвосхитим остальные. Вот преимущество опыта. Тогда война будет вестись должным образом, с нами во главе.
Приглушенные голоса слышались в полуночной комнате.
Размытые фигуры двинулись к серебристой машине. Кошмарное видение в кошмарном мире. Наполеон, Гитлер и машина времени.
А потом — только пустая комната. Машина исчезла. Где-то в бесконечности два диктатора отправились назад, в прошлое.
Земля дрожала в предвкушении.
Машиной управлял Наполеон. Пухлые пальцы Бонапарта, бывшего лейтенанта артиллерии, осваивали тонкости работы деталей машины. Его интерес к принципам работы устройства почти превзошел его любопытство относительно подробностей самой войны. Но Гитлер был терпелив. В конце концов, столь знатного гостя надо ублажать. И если Наполеон решил вести машину времени, это было хорошо. Вместо этого он, Гитлер, решил руководить судьбами мира. Так они и сидели там, в странно вибрирующей металлической оболочке. Руки Наполеона двигались по серебряной поверхности панелей в молчаливой концентрации. Руки Гитлера нервно сжались на коленях.
Наступила тишина, если не считать гудящей вибрации — молчание двух людей, движущихся сквозь неведомое, безымянное, искривляющееся во времени с миссией изменить судьбу мира.
Всего два человека — но непохожие ни на одного из мириадов людей, когда-либо родившихся на земле. Два человека, каждый из которых в свое время изменил лик земли; переделал его словно безжалостный хирург, оставивший пациента разорванным и кровоточащим.
Никогда раньше не было двух таких людей, и никогда не было такого путешествия…
Должно быть, что-то важное пришло им обоим в голову, когда они сидели и ждали прекращения вибраций. Они вдруг переглянулись, и их глаза встретились.
Глаза Гитлера встретились с глазами Наполеона где-то в пустоте пространства и времени. Встретились и смешались в пылающей решимости. Именно фюрер обратился к императору.
— Сейчас, — прошептал он, — мы прибудем и начнется работа. Это предопределено. Вы и я — наше величие таково, что сама судьба пожелала нашего союза. Ваше солнце и моя звезда взойдут на небесах вместе.
Это был голос мистика, перекрывавшего гудение; голос торжествующей мании величия.
— Может быть? — эхом отозвался Бонапарт. Его темные глаза наполнились внезапным изумлением. — И все же мне интересно, может ли человек обмануть свою судьбу?
— Я — судьба, — раздался резкий голос фюрера. — Как вы видите. — Его рука поднялась и протянулась. — Владыка мира, а теперь и самого времени и пространства! Мы далеко продвинулись со времен вашего правления, Наполеон. Ваши армии были бы разорваны на куски одной танковой дивизией. Но вы же видели это. Вы знаете, как смерть может прыгнуть с небес или пронестись по воздуху за сотню миль. Вы знаете, как смерть ползет по морям, над ними и под ними. Вы знаете, как целые континенты могут быть опустошены пылающим дыханием войны.
Наполеон улыбнулся.
— Я тоже произносил речи, — сардонически заявил он. — Но, возможно, научился сожалеть о некоторых поступках, сопровождавших их.
— А я не жалею и не буду жалеть, — возразил Гитлер. — Мы возвращаемся в 1939 год. В этом времени не должно быть никаких ошибок. Англия будет захвачена быстро. И Франция должна…
Он вовремя остановился. На лбу маленького капрала появилось хмурое выражение. Неужели этот дурак что-то заподозрил? Нет. Как он мог? Он не знал, что случилось с Францией. Он был вывезен из Германии 1807 года в Германию 1942 года. Он не знал, но Гитлера беспокоило то, что он нахмурился.
— А Франция? — тихо повторил Наполеон. — А как же Франция?
— Франция займет свое законное место рядом с Германией, — поспешно поправил Гитлер.
Хмурый взгляд исчез, на его месте появилась медленная улыбка. По какой-то причине Гитлеру эта улыбка не понравилась еще больше.
— Это хорошо, — ответил император. — Да, Франция займет свое законное место.
Гитлер промолчал. Его мысли стремительно неслись вперед.
Через мгновение они прибудут в 1939 год. Снова будет конец лета. Он и Наполеон вступят в союз. Война будет начата заново, с опытом Гитлера о двух последующих годах в качестве подсказки.
Наполеон был бы полезен в стратегии, чрезвычайно полезен. Его непредвзятая точка зрения помогла бы указать на различные слабости, которые даже Гитлер и его штаб могли бы упустить.
А потом начнется война. Ибо он принял окончательное решение. Когда Наполеон закончит свою работу, он должен будет уйти. Гитлер не доверял ни его хмурому взгляду, ни его улыбке.
Этот дурак никогда не потерпит того, что случится с Францией.
От него избавятся — от этого самозваного императора. Мечта Гитлера о триумфе сверкнула в его глазах. Какая ирония! Люди всегда сравнивали его с Наполеоном. Он подумал, что это комплимент, когда они назвали его равным. Но Гитлер будет выше французского завоевателя. Это будет его величайшая победа.
— Подождите! Вы чувствуете это? — голос Наполеона прервал размышления Гитлера. — Кажется, мы приехали.
Да. Вибрации уменьшались. Жужжание и гудение в металлической камере стихли. Через мгновение в сознании обоих мужчин возникло странное ощущение, как будто они вращались в пустоте и вдруг опустились на что-то твердое.
— Да, мы здесь!
Наполеон встал. Его напыщенное маленькое тело двинулось к двери камеры. Гитлер последовал за ним. Теперь его улыбка стала шире. Наполеон не видел этого, он возглавил движение — к триумфу Гитлера и своей собственной гибели.
Когда пальцы императора скользнули по засовам и ручкам, дверь распахнулась. Наполеон стоял на пороге, глубоко дыша.
Затем он выбрался наружу. Гитлер быстро двинулся вперед. Он едва мог ждать, чтобы вновь появиться накануне победы…
Гитлер вышел из машины. В объятия двух ожидающих охранников.
— Держите этого человека! — пролаял приказ голос Наполеона.
Гитлер дергался в тисках гигантских рук.
— Что это такое? Почему…
Он посмотрел вверх, на усатые лица двух гренадеров. Те были облачены в огромные киверы и яркие зеленые мундиры.
Мундиры наполеоновских войск! Глаза Гитлера дико блуждали по огромному помещению, в котором покоилась машина. Это была придворная квартира, роскошно обставленная в стиле времен Наполеона. И перед ним, уже не нелепая фигура, а с видом хозяина своего времени и места, стоял Наполеон.
Гитлер снова увидел улыбку на губах императора.
Гитлер услышал его голос сквозь клубящийся туман.
— Мы прибыли, Адольф Гитлер, но в выбранное мною место и время. Час настал — но это час моей судьбы, а не вашей! Мы вернулись в тот день, когда вы похитили меня. Мы находимся в Кельне, в моем немецком дворце, в 1807 году.
— Но…
Гитлер снова увидел улыбку и вздрогнул. Наполеон подошел и прошептал:
— Вы дурак! Вы верили, что я откажусь от своей судьбы ради вашей? Я взялся за управление — и снова установил его на этот день. Я хочу жить своей собственной жизнью, завершить миссию завоевания, которой занят. Поэтому я вернулся в свое время.
Голова Гитлера закружилась.
— Но вы и я — мы могли бы править большим миром вместе — я предложил вам все.
— Адольф Гитлер, мне не нужен ваш мир. — Голос императора поднялся до предсмертного крика. — Ваш помощник, человек, который привел меня к вам, был неосторожен и проговорился намеками о судьбе моей родины. Он рассказал мне, что вы сделали с моей Францией.
— Францией?
— Вы думали, что одурачили меня? Нет, я все это время знал. Вы и ваши орды топтали мою землю, опустошали ее. И я поклялся отомстить за свою страну. Я буду делать так, как захочу. Гитлер, я — солдат, завоеватель. Но я не сумасшедший мясник! И я не собираюсь снова натравливать вас на мой народ. Вы и твои безумные теории расового превосходства — о людях, которые должны убивать, как звери, чтобы жить! Я собираюсь спасти Францию и весь мир от вас.
Гитлер облизнул потрескавшиеся губы.
— Что вы собираетесь делать? — прошептал он.
Наполеон коротко махнул рукой.
— Охрана, верните этого человека в машину.
Гренадеры потащили фюрера по полу. Его лицо было пепельно-серым, а голос сделался умоляющим.
— Что вы собираетесь делать?
Наполеон пожал плечами.
— В моем мире нет места для таких, как вы. Для таких как вы нет места в любом времени — ни в 1939-м, ни в 1942-м году. Там не место для людей с вашими низменными мечтами! Мне известна только одна эпоха, когда мир приветствовал бы ваши гнусные идеи. Вот туда вы и отправитесь — в мир, где слабые погибают и выживают только сильные. И я желаю вам радости!
Теперь они были внутри камеры. Руки Наполеона двигались над пультом управления. Звенящий звук разорвал тишину.
— Что это было?
Наполеон обернулся.
— Я разбил регулировочные диски, — объявил он. — Вы отправитесь в путешествие в один конец.
Охранники попятились из кабины. Наполеон последовал за ними. На мгновение он задержался в металлическом дверном проеме, прежде чем закрыть дверь.
— Прощайте, Адольф Гитлер, — пробормотал он. — Наконец-то вы получите по заслугам.
Гитлер с рычанием поднялся и бросился вперед. Но железная дверь кабины в машине времени глухо лязгнула у него перед носом. И жужжание смешалось с мучительным криком Гитлера.
Жужжание машины нарастало. Оно заполнило голову Гитлера пульсацией. Это был темный гул, наполнявший его мозг черным бормотанием обреченности. Гитлер лежал в темноте, и страх пульсировал в его теле. Лежал там бесконечные эоны, целую вечность — так же как мчался сквозь эоны и вечность.
Но когда жужжание наконец утихло, он победил свой страх. Он резко сел, когда почувствовал странное ощущение балансировки, которое означало, что машина времени прибыла. Гитлер глубоко вздохнул.
Он оказался в пункте назначения. Это сделал Наполеон, сломав управление. Итак, Гитлер был здесь и без страха смотрел в будущее. Да, Наполеон перехитрил его. Но нет смысла плакать над пролитым молоком. Император был хитер — но глуп, несмотря на все! Он снова вернулся в 1807 год, расхаживая по исторической сцене, играя роль тирана — но Гитлер знал то, чего не знал Наполеон. Знал, что через восемь коротких лет императору предстоит Ватерлоо. Какая сладкая месть! Впереди только изгнание!
И он, Гитлер, тоже был изгнан. Но он все еще мог заново формировать свое будущее, в каком бы времени он ни оказался.
Гитлер мрачно улыбнулся. Да. Наполеон забыл, что он, Адольф Гитлер, может сам определять свою судьбу. Разве он не прошел путь от скромного маляра до могущественного военачальника в сложном современном мире? Ну, с его умом и видением, его знанием людей и будущего, он мог начать все сначала.
Интересно, куда его послал Наполеон?
Там, где погибают слабые и выживают только сильные. Это может быть Древний Рим. Варварские времена. Ну, вряд ли это так уж плохо. Он научится. Он внесет коррективы. Он знал людей и знал историю. Где бы он ни был, Адольф Гитлер всегда мог править в мире, где сила господствовала над слабостью. Он встал и шагнул к выходу. Медленно отодвинул засов и открыл дверь.
Он снова глубоко вздохнул. Свежий воздух был сладким и чистым. Улыбаясь, Адольф Гитлер вышел на травянистый луг.
Его глаза моргали в солнечном свете.
Он стоял на склоне холма, который поднимался подобно травянистому острову среди моря пышной растительности. Это было похоже на тропический лес. Снова моргнув, он пошел по траве. Земля под ногами была мягкой, почти дымящейся от влаги. Где же он был? В какое время он попал? Где города Германии, люди?
Гитлер покачал головой. Его зрение прояснилось.
Затем он увидел, как из леса справа от него вышли они. Они шли быстро. Он в панике обернулся. Слишком поздно! Остальные подкрадывались к нему сзади, отрезая путь к двери машины времени. Адольф Гитлер стоял, окруженный кольцом приближающихся фигур. Он смотрел на фигуры и наконец понял суть напутственных слов императора.
Он уставился на группу обезьяноподобных сутулых людей, имевших только человеческие лица. Их мохнатые тела были покрыты длинной желтоватой шерстью. Они были сильны и ухмылялись от осознания своей силы. И их глубокий, хихикающий смех был наполнен ненавистью — презрением сильного к слабому.
Сильные. Белокурые. Бестии, живущие во время, когда он мог обрести свою законную судьбу. Когда монстры приблизились вплотную, с небольшого лесного холма раздались крики Адольфа Гитлера.
Он попал в каменный век.
— В дальнем конце моего сада водятся феи, — сказал парень.
— Что вы несете, черт возьми! — крикнул Тим Букер.
— Нет. Я не сказал «черти», я утверждаю, что в моем саду живут феи.
Тим Букер взорвался и чуть не выронил телефон из рук. Это было последней каплей. В течение пяти лет Букер сидел у телефона в своем офисе арендного агентства, слушая оскорбления от арендаторов. Такой была его работа в агентстве — принимать претензии, записывать их и отсылать к боссу. Его делом было не рассуждать, а слушать и лгать. За прошедшие пять лет Тим Букер гордился тем, что наслушался всего. Он наизусть знал историю протекающего водопровода; в рассказах о шумных радиаторах, отсутствии тепла, капающих кранах и громких соседях для мистера Букера тоже не было ничего нового. Он мог справиться с чем угодно, от вопля о потолке арендной платы до мольбы о ремонте ванной комнаты. Но теперь его нервы сдали.
Когда громкий голос по телефону сказал «в моем саду есть феи», Тим Букер просто не мог больше этого выносить. Он вышел из себя. Кто-то его разыгрывал. Феи в глубине сада?
— И что мне с этим делать? — прорычал мистер Букер. — Вы хотите, чтобы я спустился и помахал им волшебной палочкой? Ты пьяны — освободите линию!
— Я не пьян, — настаивал мягкий голос на другом конце провода.
— Я Том Роланд из дома № 711 по улице Жимолости. И если вы сейчас же не приедете сюда, я расскажу о вас Совету по аренде.
Тим Букер почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок.
— Нет, — выдохнул он. — Только не это — ничего, кроме этого! Я приеду сейчас же, мистер Роланд.
Он повесил трубку, дрожа всем телом. Вернулась его естественная покорность. В силу привычки он снова стал слугой агентства по аренде и, как хороший слуга, съежился при одном упоминании о Совете по аренде. Даже с одурманенными феями пьяницами было легче справиться. Тим Букер вздохнул, взял шляпу и вышел из кабинета. Вздрогнув от вибрирующей стрелки на датчике уровня бензина, мистер Букер вывернул машину на проезжую часть и направил ее скрипучее шасси к дому № 711 по улице Жимолости и ждущему его мистеру Томасу Роланду. Дом № 711 оказался весьма внушительным особняком, расположенным на широкой, окаймленной деревьями лужайке. За домом простирался просторный сад, и Томас Роланд растянулся прямо на нем.
По крайней мере, Букер догадался, что это мистер Роланд лежит на лужайке за домом с бутылкой под подбородком. Когда Тим Букер свернул на подъездную дорожку, лежащий джентльмен откатился в сторону и приветливо помахал бутылкой.
— Добро пожаловать на улицу Жимолости, — сказал он, неуверенно поднимаясь на ноги. — Хотите выпить? Садитесь, присаживайтесь, где хотите! Приятель, вы мой настоящий спаситель! — Он остановился и принял мрачный воинственный вид. — Скажите, кто вы такой, черт возьми?
Тим Букер вылез из машины.
— Я сотрудник агентства. Приехал посмотреть на тех фей в конце вашего сада.
Усмешка мистера Роланда стала еще шире.
— Кто вам сказал? — свирепо спросил он. — Кто сказал это?
— Но вы же это сделали!
— О! — улыбка вернулась на раскрасневшееся лицо Роланда. — Тогда вы мой друг навечно. Теперь я вспомнил.
Тим Букер вздохнул. Он был прав. Маленький мистер Роланд был очень пьян. И это дело было просто еще одной рутиной разборкой.
Мистер Роланд размахивал руками, как дикий гусь, ведя Тима Букера по дорожке к саду за домом. Там действительно был сад — большой и красивый участок с решетками и качелями, а также галечная дорожка, ведущая к Саду камней в задней части дома. В роскошном изобилии распустились цветы. Тим Букер заметил, что трава очень нуждалась в стрижке.
— Вы не подстригаете газон? — спросил он.
Мистер Роланд обернулся и смущенно заморгал.
— Его косил О'Дрисколл, все время.
— О'Дрисколл? Кто он такой?
— Эммет О'Дрисколл. Он был моим садовником. Его призвали в прошлом месяце. Сейчас у меня нет времени косить газон.
— Плохо.
— Он привел с собой фей, видите? Они должны были приехать вместе с его семьей, сказал он. А теперь его призвали. Они забрали его и оставили меня наедине с феями. Навсегда в одиночестве.
Роланд всхлипнул.
— Хотел бы я, чтобы армия тоже вовремя их призывала. То, что происходит со мной, даже Гитлеру не пожелаешь!
Он ткнул Тима Букера в грудь дрожащим пальцем.
— Вы когда-нибудь видели змей? — спросил он. — Розовых слонов?
— Нет, — признался Букер.
— Ну а я видел, брат. Все время вижу такие вещи. Они не очень красивые. Но я, черт побери, предпочел бы видеть их в зоопарке.
Да еще и феи! Боже, все время феи!
Внезапно он пришел в себя и вздохнул.
— Хотите знать, почему я пьян? — печально спросил он.
Мистер Букер не хотел этого знать, но ничего не мог с собой поделать и слабо кивнул.
— Ну ладно, если вам так уж любопытно, — торжествующе сказал Роланд. — Я скажу, почему я пьян и вообще не просыхаю.
Это поразительное объяснение задержало бы Тима Букера лишь на некоторое время, но мистер Роланд настаивал на продолжении.
— Так почему я все время пью? Да потому что каждый раз вижу этих проклятых фей. Вот почему я пью! Господи, как бы я хотел сейчас напиться! — воскликнул Мистер Роланд, падая.
Тим Букер, гадая, как он закончит этот сентиментальный сеанс и доберется до особняка, помог маленькому мистеру Роланду подняться на ноги.
— Почему бы вам не пойти в дом и не прилечь ненадолго? — предложил он.
— Потому что я хочу сначала показать вам этих фей, — пробормотал Роланд. — Тогда мы оба пойдем в дом и ляжем.
— Очень хорошо, — сказал Тим Букер. — Где эти феи?
Мистер Роланд, пошатываясь, побрел по усыпанной галькой дорожке к Саду камней. Он остановился перед грудой камней, и его покрасневшие глаза медленно вращались, пока он осматривал кусты.
— Вот, — воскликнул он. — Вот они, маленькие вонючки!
Надменно улыбаясь, Тим Букер присоединился к мистеру Роланду и посмотрел вниз на кустарник.
— Я не вижу никакого… — начал он, но тут закричал, отскакивая назад через дорогу. — Святые угодники! Что это такое?
— Феи, — терпеливо повторил мистер Роланд. — Все время феи!
Существа и правда были феями.
Букер уставился на группу крошечных лиц, нагло смотревших из кустов у его ног. Удивительно, невероятно крошечные лица — с безошибочно человеческими чертами — и всего в шести дюймах роста! Светлые глаза-бусинки блестели на морщинистых мордашках. Тим Букер мельком заметил их рваную одежду, из которой словно крендельки торчали ручки и ножки. На одно невероятное мгновение он увидел кулачки не больше кукурузного семечка, упиравшиеся в лист.
Раздался звон пронзительного смеха, маленький переполох, фигурки и лица исчезли. Феи исчезли. Тим Букер моргнул.
— Я… я не могу в это поверить, — прошептал он.
— Почему бы не написать об этом? — предложил мистер Роланд, поспешно отхлебнув из почти пустой бутылки. — Что касается меня, то я уезжаю отсюда.
— Что?
— Я уезжаю, — сказал мистер Роланд, ковыляя обратно по тропинке. — Хватит с меня этих фей.
— Но это означает, что вы нарушаете договор аренды, — выдохнул Тим Букер.
— Мне все равно, даже если моя аренда разобьется вдребезги, — ответил Роланд.
— Вы не можете так поступить! — закричал Тим Букер, ужаснувшись такому смелому поступку.
— Хорошо, тогда я обращусь в суд. Или Совет по контролю за арендой. Вы хотите, чтобы я рассказал этим ребятам о том, как вы проводите время с феями в саду?
— Нет, — прошептал Букер. — Нет, не хочу.
Торжествующий мистер Роланд на одной ноге завернул за угол дома и исчез. Тим Букер устало забрался в машину и стал возиться с ключами и сцеплением. Внезапно из глубины сада донесся пронзительный, насмешливый смех. Букер на большой скорости пронесся по подъездной аллее, но смех преследовал его до самой улицы, и в ту ночь ему снились сны.
Тим Букер с радостью забыл бы о феях в доме № 711 по улице Жимолости, но Десмонд Гуджер ему не позволил. Десмонд Гуджер был боссом Тима Букера — с большой буквы «Б». Он был из тех работодателей, о которых всегда будут думать с большой буквы «Б», хотя это самое «Б» не обязательно означает «босс».
Это его босс устроил все неприятности.
— А что это за дом № 711 по улице Жимолости? — резко спросил он, остановившись на следующее утро у стола Тима Букера. — Вы отпустили арендатора, не удержав с него арендную плату?
— Его призвали в армию, — солгал Букер, нервно наблюдая, как телефон дрожит на рычаге, когда раздается голос босса.
— Тогда поторопись и арендуй эту свалку, — приказал Десмонд Гуджер. — Учитывая нехватку жилья, у тебя должен быть клиент, готовый переехать туда завтра.
Но у Тима Букера не было клиента ни на следующий день, ни на другой. Он надеялся, что никогда этого не сделает, ведь объяснение происходящего наличием фей будет стоить ему работы. На третий день босс вышел из своего кабинета и стал жевать сигару прямо у Тима Букера над ухом.
— Что с тобой, Букер? — прорычал он. — У тебя что, еще нет арендатора дома № 711?
— Я так не думаю… видите ли, это…
— Послушай, Букер, — проворчал Десмонд Гуджер. — Я хочу поделиться с тобой своими мыслями.
«Не понимаю, как вы обходитесь без них», чуть не сказал Тим Букер. На самом деле он съежился и прислушался. В течение пяти минут босс раздавал бесплатно свои умозаключения. Хоть выступление и было мастерским, но Тим Букер не оценил его.
— К завтрашнему дню ты, черт побери, сдашь этот дом в аренду, — закончил босс и, в последний раз прикусив потрепанную сигару, зашагал прочь. Тим Букер долго сидел за своим столом. Дважды его рука тянулась к пачке заявок на аренду жилья. Было бы так легко выбрать имя из списка и позвонить, но он даже не пытался.
Это было бесполезно. Он не мог. Вдруг Тим Букер выпрямился.
Решение проблемы полыхнуло в его глазах. Он встал, схватил шляпу, вышел из офиса, сел в машину и поехал на улицу Жимолости, к дому № 711. В натиске решимости все эти действия казались частью одного решительного жеста. Тим Букер понял, что на самом деле собирается сделать, только когда он уже шел по усыпанной галькой дорожке пустынного заднего двора. Он, Тим Букер, полностью (хотя и небрежно) одетый и в своем (хотя и слегка колеблющемся) уме — он, Тим Букер, действительно собирался поговорить с феями!
Букер нервно оглянулся через плечо. Вокруг никого не было. Сад сверкал в лучах послеполуденного солнца. Он выглядел мирным, безмятежным. Длинная, нестриженая трава шелестела на легком ветерке у самых ног. Все было так, как и должно быть. Нормально. В саду не было никаких фей. Все это было ошибкой. Их не было…
— Ой! Он наступил на меня, негодник!
Тим Букер подпрыгнул, как кенгуру. Из-под его загнутых носков выглядывала невероятная маленькая фигурка. Он в смятении отдернул ботинки. Крошечный человечек уставился на него, прищурившись, словно пытаясь сфокусировать взгляд на чем-то далеком.
— О, это опять ты, — раздраженно сказал человечек.
— А почему бы и нет? — Тим Букер немного пришел в себя.
В конце концов, нет ничего страшного в существе ростом в шесть дюймов. Он наклонился, присел на колени и внимательно осмотрел крошечное существо перед собой. Конечно, фея была не выше шести дюймов ростом, и все же в ее идеально сложенном маленьком теле не было ничего карликового или уродливого.
Крошечные, тугие коричневые локоны покрывали голову размером с абрикос. Лицо размером чуть больше орешка серьезно смотрело на Тима Букера, в то время как Букер зачарованно разглядывал тоненькие конечности, покрытые крошечными точками веснушек. Фея, за исключением своего рода фартука вокруг талии, была обнажена. Букер не знал, почему шерстяной фартук феи привлек его внимание, но в нем было что-то знакомое.
— И на что это ты уставился своими круглыми глазами? — спросила фея пронзительным, раздраженным тоном. — Если место прикрывающее наготу, тогда это всего лишь старый носок Эммета Дрисколла. Этот прекрасный джентльмен связал его специально для меня. Что касается дырки в на месте пальца ноги, то она полностью зашита, так что ветер не свистит мне в спину.
Тим Букер вспомнил историю о садовнике, из-за которого в саду появились феи. Он начал формулировать аргумент.
— Я слышал, О'Дрисколл был довольно милым парнем, — заметил он.
Человечек кивнул.
— Конечно, так оно и было. Это О'Дрисколл построил нам Сад камней. Он был добр и понимал нужды маленького народа. Он же прогнал проклятых собак и кошек. Он всегда следил за тем, чтобы мы получали свежую росу с лужайки. Он смастерил для нас защиту от сырости. Что же касается Роланда, и пусть его имя навсегда останется проклятым, он никогда не заботился о саде, когда здесь был Эммет О'Дрисколл.
Да, О'Дрисколл хорошо нам служил — а почему бы и нет, я спрашиваю? Разве крохотный народец не служил О'Дрисколлам в течение многих поколений на старом Дерне? Конечно, ведь я еще помню Рори О'Дрисколла, его дедушку и прекрасного крепкого парня…
Тим Букер пресек этот поток ирландского красноречия.
— Есть только одна вещь, которую я не понимаю, — сказал он наивно. — Почему ваш народец не последовал за О'Дрисколлом, когда его призвали?
Фея рассмеялась со свистящим звуком.
— Ну конечно, и что бы мы делали в армии, я спрашиваю? Мы бы вечно носились под звуки горна, спали на плацу, где нет росы, и разъезжают огромные танки! Нет, мы останемся здесь, пока О'Дрисколл не вернется с войны.
Букер решил зайти с другого конца.
— Но разве вам не повредит быть здесь совсем одним? Кто теперь будет шить вам одежду? И что насчет этого Роланда?
— Ох! — Фея на мгновение помрачнела. — Один только Роланд — совсем другое дело! После того как О'Дрисколл ушел, он отправился в сад, чтобы отоспаться от своих буйств. Он растоптал цветы и загубил их.
— Так может, вам лучше уйти? — предложил Букер.
— С чего это? Теперь его нет совсем, — прощебетала фея, слегка поклонившись. — Мы можем остаться здесь и ждать, пока О'Дрисколл расправится с врагами и вернется к нам. Это то место, где мы сейчас находимся.
— В том-то и дело, — раздраженно сказал Тим Букер.
Фея не обратила на него никакого внимания. Она повернулась и махнула рукой в сторону кустарника.
— Выходите, — позвала она. — Выходите и познакомьтесь с прекрасным, величественным джентльменом, к доброте которого мы взываем.
С витиеватыми жестами он вывел вперед еще пять крошечных фигурок. Кланяясь и приседая в реверансе, феи явили свои ухмыляющиеся мордашки Тиму Букеру.
— Я Нуббин, — сказал первый эльф, прежде чем представить своих спутников. — А это Сиб, сэр.
По мнению Тима Букера, Сиб была довольно пожилой для феи — маленькая сморщенная обезьянья фигурка с седыми волосами и морщинистым лицом напоминающим чернослив.
— И Слип.
Слип, благодаря рваной косынке, скроенной наподобие платья, оказалась дамой. Ее возраст, очевидно, был равен возрасту Сиб, и она приветствовала Тима Букера писклявым голосом.
— Конечно, нам очень приятно ваше поклонение, так оно и есть.
Нуббин представил остальных.
— А вот и Гэнди, сэр.
Гэнди был курносым юнцом с дерзкой ухмылкой. Букер, глядя на него, вспомнил миниатюрного Микки Руни.
— Как делишки? — спросил Ганди на удивление спокойным голосом с легким акцентом.
— Что там жужжит, кузен? — протяжно словно флейта пропищал новый голос. Тим Букер уставился на дерзкое девичье лицо. У женщины-феи были рыжие волосы. С ужасом он понял, что услужливый Эммет О'Дрисколл сшил ей импровизированные брючки.
— Это Данни, — сказал Нуббин. — И она дикая.
Пять фей столпились у колен Букера, с нескрываемым любопытством разглядывая его лицо и конечности и перешептываясь за своими похожими на лепестки руками.
— Вы забыли меня, — проскрипел тоненький голосок из кустов.
Появилась шестая фея.
— О, Томакин! — воскликнул Нуббин. — Я правда забыл.
— Истинное удовольствие видеть ваше величественное и славное лицо, — сказал толстый маленький Томакин. Он поспешил вперед, с напыщенным достоинством облаченный в тогу из носового платка, остановился рядом с Букером и поднял руку.
Тим Букер с такой же серьезностью попытался пожать ему руку. Он едва чувствовал крошечную ладошку, затерянную в необъятности его собственной огромной ладони.
— Мы очень благодарны вам, — сказал Томакин, — за то, что вы предоставили нам этот большой, величественный дом.
Букер закусил губу.
— Рад это слышать. — Он заколебался, потом продолжил. — Но именно это я и хотел вам сказать, ребята. У вас не может быть этого большого, величественного дома.
— Что?
— Конечно, я бы хотел, чтобы он у вас был. Если бы он был моим, я бы отдал его вам. Но он не мой, разве не видно? Он принадлежит моему боссу, Десмонду Гуджеру. И прямо сейчас я собираюсь сдать его в аренду новому арендатору. Босс послал меня сюда, чтобы сказать вам освободить помещение.
— Освободить помещение?
— Убраться с участка?
— Уйти?
Тим Букер кивнул. Данни повернулась к нему, встряхивая морковными кудрями.
— А что, если мы не хотим уйти? — насмешливо спросила она. — Что же тогда?
— Тогда мы подадим на вас в суд, — слабо сказал Букер, поняв, насколько бессмысленной была угроза, как только произнес ее.
— Очень хорошо, — сказал Ганди, неожиданно обнаглев. — Будь проклят йез, говорю я.
— Мы не уйдем, и точка, — добавила Данни.
Именно тогда отчаявшийся Тим Букер принял непредвиденное решение. Он поднялся на ноги и нахмурился.
— Значит, не уйдете? — пробормотал он. — Ладно, черт с вами! Я сам перееду в это место!
Три дня спустя Тим Букер и его жена Милдред переехали в дом № 711 по улице Жимолости. У Тима не было затруднений с Милдред, когда она услышала эту новость. Одно упоминание о загородной недвижимости более чем убедило ее в том, что дом должен быть идеальным. Ее мимолетный визит был излишним — она даже не потрудилась как следует взглянуть на это место. Тим не показал ей сад, и она не стала искать его сама. Милдред была слишком занята тем, что визжала, как всегда визжат женщины, столкнувшись с чем-то дорогим.
— О, это чудесно, Тимми, дорогой, — приговаривала она.
Тим Букер даже не нахмурился, услышав свое прозвище, когда оно слетело с ее губ. Он был слишком счастлив. Теперь Десмонд Гуджер не будет доставать его из-за аренды этого места. Милдред не будет ворчать на него, что хочет получить лучшую недвижимость. Какой бы ни была финансовая жертва, Тим Букер хотел, чтобы его босс и его жена были счастливы. Только когда они были счастливы, они замолкали. Тим Букер нуждался в тишине после пережитого. Он надеялся только, что Милдред не узнает о феях в саду. В течение первых трех дней она была полностью поглощена распаковкой домашних вещей и размещением их в неправильных местах. На четвертый день она все переставила, а на пятый снова поменяла переставленную мебель. Тим Букер погрузился в работу в агентстве недвижимости и ждал.
Милдред удосужилась выйти на задний двор только к выходным. Тим Букер неохотно повел ее вниз по тропинке, настороженно следя за резкими движениями в высокой траве.
Ничего не произошло. Феи благоразумно удалились в свои гроты в Саду камней. Осмелев, Букер повел Милдред к самому Саду камней и просиял, когда его жена задохнулась в экстазе, который женщины могут вызвать по желанию.
— Как замечательно, Тимми! — проворковала она. — Сад камней!
Все это место очаровательно. Мы должны немедленно купить несколько шезлонгов и зонтики!
— Тимми, — простонал он про себя.
— И ты должен немедленно постричь газон, — сказала Милдред, склонив голову набок и критически оглядывая высокую траву. — Тогда все будет готово.
— Готово для чего?
— Это сюрприз, — радостно сказала Милдред. — А теперь почему бы тебе просто не сбегать за газонокосилкой и не начать стричь траву прямо сейчас?
Тим Букер, у которого было по меньшей мере восемь веских причин не косить газон в этот день, послушно вошел в дом, взял газонокосилку и начал стричь траву. Милдред довольно долго смотрела на него, весело напевая. Тим вспотел и стал искать фей.
Ни одна не появилась. Вероятно, они прятались от его жены — и в каком-то смысле он им завидовал. На какое-то мгновение у него родилась дикая надежда, что, возможно, крошечный народец все-таки исчез.
Эта надежда рассеялась на следующее утро, сменившись унынием.
Выйдя на заднее крыльцо за воскресной газетой и сливками, Тим Букер обнаружил, что молоко у него свернулось. Он ничего не сказал. Позже тем же утром он побежал в магазин и купил свежего молока. Но в понедельник утром Милдред достала молоко и открыла бутылку за завтраком.
— Тимми, это молоко прокисло! — объявила она.
— Скисло? — Тим Букер прикинулся дурачком.
— Я поговорю об этом с молочником, — объявила Милдред.
У Тима Букера были другие идеи. В то утро он на цыпочках спустился по тропинке и остановился у Сада камней.
— Эй, там! — позвал он громким театральным шепотом. — Эй, ребята!
Толстый маленький Томакин выглянул из-за скалы.
— Доброе утро, йез, — сказал он. — Что мы можем сделать в твою честь этим утром?
— Черт побери, вы можете не трогать мое молоко, — бестактно сказал Тим Букер.
Томакин нахмурился.
— О, и тебя беспокоит простокваша? — прокомментировал он.
— Это вы сделали, не так ли? — обвинительно спросил Тим Букер.
— Конечно, мы это сделали, — ответил Томакин. — И прошу прощения, сэр, мы будем делать это снова, если только вы не прислушаетесь к предостережению.
— Какому предостережению?
— Не пользуйтесь газонокосилкой, — сказал фей.
— Газонокосилкой? — эхом отозвался Тим Букер.
— Ни в коем случае! Маленький народ ненавидит присутствие живого железа.
— О, — Букеру вспомнились обрывки древних легенд. — Вы ведь не любите железо, правда? Я полагаю, вот настоящая причина, по которой вы не стали бы торчать в армейском лагере.
— Совершенно верно, — сказал Томакин.
Он изучал лицо Тима Букера, нависшее высоко над ним, и проницательный блеск появился в острых глазах фея.
— И конечно же я читаю ваши мысли, — объявил Томакин. — И лучше вам эти глупые мысли отбросить. Если йез думает прогнать нас отсюда железом, то сильно ошибается. Ибо мы свернем ваше молоко, скиснем ваши варенья и сотнями способов будем мучить вас.
— Никаких газонокосилок? — вздохнул Тим Букер. — Я должен позволить траве разрастись?
— Вот именно, — ответил фей.
Букер пожал плечами и пошел обратно по тропинке. Он ничего не сказал Милдред и надеялся, что она не поднимет эту тему.
В тот вечер, когда он вернулся из конторы, Милдред встретила его в дверях.
— Тимми, дорогой, — хихикнула она. — Сегодня был такой жаркий день! Мне бы очень хотелось, чтобы ты полил лужайку перед тем, как войти в дом.
Тиму Букеру было не до прогнозов погоды. Он провел душный день на работе, и сейчас ему больше всего хотелось принять прохладный душ.
Вместо этого он послушно отправился поливать лужайку. Он вытащил из подвала шланг, подсоединил его и вышел на задний двор. Мрачно бормоча что-то себе под нос, он сердито дернул насадку шланга и выпустил струю брызг. Затем включил воду на полную мощность и забрызгал дорожку, траву, а затем и камни.
Когда струя из шланга добралась до Сада камней, внимание Тима Букера привлек испуганный визг.
— Уууиии! — пропищал голос.
Тим Букер посмотрел вниз как раз вовремя, чтобы увидеть, как Нуббин бежит по тропинке, тщетно пытаясь увернуться от струи из шланга.
— Выключи его, эй! — завопила Нуббин. — Я насквозь промокну, да!
Впервые за этот день Тим Букер воспрянул духом. Теперь он специально направил струю на Нуббина. Маленькую фею буквально сбило с ног напором воды.
— Так вы не уберетесь отсюда? — усмехнулся Букер. — Тогда оставайтесь и получайте.
Шланг безжалостно преследовал убегающую Нуббин, настигая ее даже среди камней. Тим Букер потерял всякое чувство собственного достоинства и порядочности. Он покажет этим феям! Достаточно жены и босса, помыкающих им, но когда фантастическая мелюзга шести дюймов высотой пытается проделать тот же трюк…
— Что за…
Букер посмотрел вниз. Вода внезапно перестала течь из шланга. Несколько капель упало на мокрую землю. Он быстро обернулся и увидел ужасное зрелище. В конце тропинки над резиновым шлангом склонились пять крошечных фигурок. Он узнал пятерых других фей. Они наклонились к шлангу, прижимаясь к нему лицами, и…
— Клянусь небом! — закричал Тим Букер, — вы разорвали мой шланг пополам!
Он яростно бросился на крошечный народец. Они убежали с насмешливым уханьем и направились к высокой траве вдоль забора.
— Разве вы не знаете, что у нас нехватка резины? — закричал Букер. Когда феи достигли укрытия, самая задняя фигура повернулась. Это была Гэнди. Тим Букер недоверчиво остановился и уставился на Гэнди, которая остановилась и демонстративно показала ему нос.
Это было объявление войны. Тим Букер узнал об этом, когда вернулся домой на следующий вечер. В дверях его встретила рассерженная Милдред.
— Кто-то вломился в дом и украл мои консервы! — пробормотала она. — Тимми, по соседству бродят какие-то вандалы. Исчезли пять банок моей лучшей клюквы. Я хочу, чтобы ты немедленно позвонил в полицию.
Тим Букер поморщился.
— Подожди минутку, — поспешно сказал он.
— И еще одно, — взвизгнула Милдред. — Подойди-ка сюда. Я хочу, чтобы вы взглянули на это!
Она повела Букера по дорожке на задний двор.
— Посмотри на эти клумбы! — воскликнула она. — Все растоптано.
Говорю тебе, здесь поработали какие-то хулиганы.
Букер кивнул. Он точно знал, что она имела в виду, даже если она этого не знала.
— Ты не кажешься расстроенным, — заявила Милдред. — Можно было бы подумать, что так и будет, после того как эти негодяи набрались наглости написать о тебе.
— Написать обо мне?
— Смотри туда.
Букер проследил за пальцем жены, указывавшим в сторону дощатого забора, и недоверчиво вытаращил глаза. На заборе были каракули, нацарапанные мелом, дрожащие буквы у самой земли. Тим Букер прочел надписи и покраснел.
«ТИМ БУКЕР — ЛЖИВЫЙ НЕГОДЯЙ»
«БУКЕР БЬЕТ СВОЮ ЖЕНУ»
«МЕРЗКОЕ УБИЙСТВО ТИМА БУКЕРА И ЕМУ ПОДОБНЫХ»
«ПОЩЕЧИНА БУКЕРУ»
«У БУКЕРА ДЫРКИ В НОСКАХ, И МЫ ИХ ВИДИМ»
«У БУКЕРА ПЛОСКОСТОПИЕ»
— Что за черт! — воскликнул Тим Букер, подпрыгивая от волнения. — У меня нет плоскостопия или дырок в носках! Почему это…
Милдред хихикнула.
— По-моему, они довольно забавные, — призналась она. — Не понимаю, почему ты злишься из-за такой мелочи, когда какие-то бандиты совершают нечто действительно ужасное и воруют мои консервы.
Букер уставился на нее с открытым ртом.
— Просто возьми тряпку и сотри надписи, — приказала она. — Они не должны быть там завтра днем.
— А почему нет?
— Из-за вечеринки в саду, тупица.
— Вечеринка в саду? — простонал Букер.
— Конечно. Я хотела сделать тебе сюрприз, но теперь ты можешь знать. Я заказала несколько красивых садовых стульев и столов, несколько пляжных зонтиков, и наборы игр, и все такое.
Будут специальные развлечения и куча гостей…
— Вечеринка в саду, — тупо сказал Букер.
— И знаешь что, Тимми? О, я так взволнована! Я даже уговорила приехать мистера и миссис Гуджер. И некоторых из их прекрасных друзей! Это наш большой шанс, Тимми. Они уже приняли приглашения, и, поскольку завтра суббота, мы начнем в полдень. Это так замечательно!
— Вечеринка в саду, — прошептал Тим Букер. — Этого еще не хватало!
— Я сейчас пойду и позвоню редактору светской хроники, — радостно выпалила Милдред и побежала вверх по тропинке.
Букер стоял, засунув руки в карманы. С глухим стоном он подошел к Саду камней и наклонился, чтобы прошептать в пустоту:
— Выходите. Я хочу поговорить с вами.
Ответа не последовало.
— Вы должны выслушать меня, — взмолился он. — Пожалуйста… пожалуйста… что бы вы ни делали, ведите себя завтра днем хорошо! Я должен провести вечеринку в саду на заднем дворе.
Ради бога, ничего не начинайте!
Из пустых сумерек не последовало ответа.
— Я сделаю все, что вы захотите, если поможете мне, — тяжело дыша, сказал Букер. — Все, что угодно. Я никогда больше не буду косить газон или поливать траву. Я даже продам свою машину, чтобы выхлопные газы не беспокоили вас. Я построю вам бассейн, вот что я сделаю! В любом случае, просто держитесь подальше, пока мои гости будут здесь. Пожалуйста, пожалуйста!
В сумерках его мольбы были встречены молчанием. И только когда он двинулся обратно по тропинке, Тим Букер услышал едва различимый в сумеречном воздухе слабый, таинственный звук эльфийского улюлюкания.
Вечеринка в саду была в самом разгаре. Столы и стулья стояли по всей лужайке, а разноцветные полосатые навесы с болезненным ворчанием были подняты Тимом Букером рано утром. Ему потребовалось время до полудня, чтобы все расставить по местам, и это послужило оправданием для того, чтобы не стричь траву — хотя Милдред и дала ему хорошую трепку по этому маленькому поводу. Теперь, обливаясь потом в своем новом габардиновом спортивном костюме, Тим Букер бродил вокруг и наблюдал, как Дина смешивает напитки за столом, накрытым рядом с Садом камней. Дина была очень большой, очень черной и очень занятой. Милдред наняла ее для этого дела, и она с удовольствием приступила к своим обязанностям, особенно когда дело дошло до смешивания напитков с джином.
Букер как раз собирался схватить стакан, когда подошла Милдред и дернула его за руку.
— Пошли, Тимми, — весело скомандовала она, оттесняя его от выпивки. — Я хочу познакомить тебя с некоторыми гостями.
А под нос пробормотала:
— Перестань пить и, ради бога, улыбнись!
Так что Тим Букер улыбнулся, когда Милдред потащила его за локоть и представила своим новым аристократическим соседям — а если спросить мнение Букера, первоклассной кучке вонючек. Но его никто не спрашивал.
— Оооо! — пропищала Милдред мгновение спустя. — Приехали Гуджеры!
И действительно, Десмонд Гуджер и его жена Мими — толстая, пышущая здоровьем женщина с крашеными волосами — ковыляли по усыпанной галькой дорожке. Мистер Гуджер шел с неизменной изгрызенной сигарой во рту, а миссис Гуджер — к ужасу Тима Букера — заявилась со своим пуделем. Этот пудель был ужасный маленький зверек; круглый и толстый, с вьющейся шерстью, над которой поработали специально. Тим Букер не сомневался, что миссис Гуджер использовала собственные щипцы для завивки волос. Они представились друг другу, и миссис Гуджер, жеманно улыбаясь, представила пуделя.
— А это Пушок, — сказала она, хихикая.
Тим Букер заставил себя улыбнуться.
— Привет, Пушок, — сказал он, наклоняясь, чтобы погладить зверя.
Псина оскалилась, сморщила нос и укусила его за лодыжку.
Букер отскочил на фут назад и сел, потирая ногу, а Пушок истерически тявкал между толстых икр миссис Гуджер.
— Игривая, правда? — проскрежетал Тим Букер с жуткой ухмылкой.
Интересно, можно ли начинить динамитом собачьи галеты?
Милдред взяла ситуацию под контроль.
— Вставай и перестань паясничать, Тимми, дорогой, — проворковала она. — Давайте все сядем за стол. Сейчас Дина подойдет с напитками.
Дина принесла напитки. Букеру не терпелось схватить свой хайбол — он нуждался в этом. Пока мистер и миссис Гуджер потягивали вино, Букер нервно оглядывал сад. Он искал фей. До сих пор они держались вне поля зрения. Тим Букер очень надеялся, что они будут продолжать в том же духе. Справиться с гостями будет достаточно трудно. Букер видел, как они сидели за другими столиками, пили и болтали. Мужчины, по большей части, казались порядочными людьми — они ограничивались выпивкой. Но их жены проводили время, критикуя стулья, цветные навесы, сад в целом и садовое платье Милдред.
— У вас тут очень мило, — Гуджер ткнул Букеру в лицо тлеющей сигарой.
— О да, нам тоже очень нравится, — ответил Букер.
— Не понимаю, как ты можешь позволить себе это на свое жалованье, — сказал Десмонд Гуджер.
Милдред тут же толкнула Букера локтем. Она хотела, чтобы он попросил прибавку к заработной плате — он знал это. Тим Букер сглотнул и послушно открыл рот, но Гуджер опередил его.
— Нет, я не понимаю, как тебе это удается, — улыбнулся он. — И будет еще труднее, когда я урежу тебе зарплату в следующем месяце, как и планировал.
Тим Букер снова сглотнул.
— Я так и думал, что скажу тебе, — усмехнулся Гуджер. — Мы должны сократить расходы — время военное, сам понимаешь.
— Но, мистер Гуджер…
— Ииик!
Этот звук исходил от миссис Гуджер.
— В чем дело, дорогая? — рявкнул Десмонд Гуджер.
— О, ничего. — Миссис Гуджер замолчала, неловко поеживаясь.
— Насчет зарплаты… — начал Тим Букер.
— Йооуууу!
На этот раз Мими Гуджер вскочила со стула. Покраснев, она повернулась к Букеру.
— Ты меня ущипнул! — воскликнула она.
— Я — что? — ахнул Тим Букер.
— Вы нарочно ущипнули меня, — сказала миссис Гуджер. — Сначала я думала, что вы просто заигрываете, но это уже слишком.
— Но вы, должно быть, ошибаетесь, — пробормотал Букер. — Я не позволяю своим рукам такие вольности.
Милдред и мистер Гуджер уставились на него. Несчастный Букер бросил умоляющий взгляд на своего обвинителя.
— Где вас ущипнули? — спросил он.
— Какие вопросы вы задаете леди! — воскликнула миссис Гуджер. — Но если вам так уж необходимо знать, то это было между второй и третьей перекладинами кресла.
Тим Букер бросил быстрый взгляд под кресло леди — как раз вовремя, чтобы заметить, как крошечная фигурка Нуббин исчезает в шелестящей траве. Феи снова принялись за работу!
Пробормотав: «Простите, я все объясню позже», Тим Букер встал и убежал. Было бесполезно пытаться преследовать злую мелюзгу.
Он собирался выпить. За столиком с выпивкой Дина удивленно замахала руками, похожими на окорока.
— Пропажа, миста Букер, — сказала она. — Кто-то украл целую кварту ирландского виски со стола.
— О боже! — сказал Тим Букер, хватая ближайшую бутылку и делая большой глоток огненной жидкости.
Со слезами на глазах он повернулся лицом к странному зрелищу. Мускулистый мужчина в леопардовой шкуре и худая, серьезная на вид блондинка в саване стояли на краю лужайки.
Милдред разговаривала с ними, когда Букер чуть не поперхнулся.
— Что это за шоу уродов? — спросил он.
Милдред бросила на него презрительный взгляд.
— Это Леди-пинчер, — усмехнулась она.
— Неважно… кто эти люди?
— Разве ты никогда не слышал о Валуре и Кристис, знаменитых греческих танцорах? — спросила она его.
— Это что, вопрос с подвохом? — ответил Букер. — Я полагаю, ты пытаешься сказать мне, что эти двое, Валур и Кристис, знаменитости, кем бы они ни были. Я хочу знать, что они делают на нашей лужайке?
— Они собираются танцевать, тупица! — сказала Милдред. — Греки всегда танцевали на лугах.
— Только не на моей лужайке.
— Но это мой самый большой сюрприз, Тимми. Мими Гуджер просто помешана на художественных вещах. Она покровительница танцев.
Тим Букер посмотрел на мускулистого мужчину и его долговязую партнершу с плохо скрываемым отвращением.
— Значит, они будут топтаться здесь босиком?
Музыка из портативного граммофона на заднем крыльце решила этот вопрос. Дина поставила пластинку, и теперь Милдред вышла на середину лужайки, хлопая в ладоши. Она поспешно представила двух прославленных приверженцев Терпсихоры, и великан с леопардовой шкурой и его проворный напарник поспешили к центру лужайки. Беспомощно пожав плечами, Тим Букер вернулся к столу и присоединился к Гуджерам. Они смотрели танец двух греков, которые скакали в полуадажио по лужайке.
Десмонд Гуджер рассеянно потянулся за стаканом и сигарой, которую положил на край стола. Затем ткнул пальцем в Тима Букера.
— Ты украл мой напиток, Букер? — спросил он громовым шепотом.
— Конечно, нет, — ответил Букер. — У меня есть свой.
Но когда он посмотрел на свой стакан, он тоже исчез.
— Но у меня было, — запротестовал он. — Просто…
— Тише! — рявкнула Милдред, ткнув его под ребра.
Букер бросил быстрый взгляд на траву у себя под ногами. И действительно, по лужайке, явно двигаясь по собственной воле, подпрыгивал стакан с виски. За ним последовал высокий хайбол.
Сзади, словно миниатюрный факел, тянулась запачканная сигара Гуджера.
— Проклятые феи, — пробормотал Тим Букер. — Они украли виски, чтобы напиться! Пьяницы!
— Кто пьяница? — крикнул Десмонд Гуджер. — Я говорю тебе, что ты украл мой стакан, а ты обвиняешь меня в пьянстве. Слушай сюда, Букер…
Букер не слушал. Он с восторгом и ужасом смотрел на танцующих на лужайке. Что-то в их номере пошло не так. Что-то было очень не так. Два танцора хихикали и поднимали ноги в неловкой спешке. У их ног колыхалась трава. Только Букер видел крошечные бегающие фигурки, скрытые высокими травинками, которые щекотали босые ноги танцоров.
И только Букер мог различить несколько громких слов среди общего гомона.
— Топчут траву… это мы их исправляем…
Танцоры быстро исправлялись, но планы фей шли гораздо дальше. Тим Букер вдруг почувствовал, что у него под ногами что-то шевелится. Пудель Пушок прыгал вокруг, истерически тявкая. Тим Букер бросил взгляд под стол, как раз вовремя, чтобы увидеть, как Данни с пылающими рыжими волосами поднимается с травы и втыкает пушистую булавку Миссис Гуджер в открытый бок. Затем Данни исчезла.
Пудель с пронзительным визгом бросился через лужайку.
Подстрекаемый болью и негодованием, Пушок рвался вперед, тявкая прямо на танцоров. Парень в леопардовой шкуре удерживал свою напарницу на спине в тот самый момент, когда Пушок столкнулся с ними. Все трое исчезли в кружащемся шаре, который ударился о землю. Это было великолепное зрелище, но никто даже не заметил его. Потому что в этот момент полосатый зонтик, нависший над столом, внезапно рухнул прямо на Десмонда Гуджера, его жену Милдред и Тима Букера.
Барахтаясь, задыхаясь и ругаясь под навесом, Тим Букер пробивался на свободу. Дважды кто-то укусил его, когда он наклонялся, пытаясь подняться на ноги. Тогда он подумал, что это, вероятно, миссис Гуджер, но решил об этом не думать.
Достаточно было столкнуться с ней и ее разгневанным мужем, когда тент наконец был отброшен в сторону. Милдред спасла положение. Весело рассмеявшись, она улыбнулась ошеломленной толпе.
— Просто небольшой несчастный случай, — хихикнула она. — Разве не так, Тимми?
Тимми потер голени и подавил испуганную улыбку.
— Давайте все выпьем, — предложила Милдред. — У меня есть еще кое-что в программе.
На этот раз она высказала верное предложение. Букер заметил, что она дипломатично добавляла двойную порцию виски в каждый напиток, который смешивала. В течение нескольких минут напитки были распределены, и восстановлен мир. К этому времени алкоголь уже фактически овладел толпой. Спокойное настроение нарушило внезапное веселье. Все начали смеяться, слишком громко и пронзительно. Милдред, довольная переменой обстановки, быстро подала еще один бокал прохладительных напитков. Букер выпил оба бокала. Обжигающая теплота — вот и все, что могло его укрепить. Он продолжал оглядываться вокруг, ожидая следующего шага от своих крошечных мучителей.
Даже не взглянув на обгрызенные веревки, он понял, кто несет ответственность за упавший зонт. Он смотрел на траву, но не видел никаких движений. Может быть, к этому времени все феи были настолько пьяны, что забрались в Сад камней, чтобы отоспаться. Букеру захотелось залезть к ним в дом, но у него не было ни единого шанса. Потому что в этот самый момент Милдред объявила: «Теперь будем играть в крокет».
Дина уже спускалась с крыльца с охапкой молотков, мячей и проволочных арок. Она установила их по торопливо изученной карте, которую держала в руке. Тем временем Милдред со смехом набрала помощников, чтобы отодвинуть столы и стулья с дороги.
— Крокет! — пробормотал Тим Букер, яростно опрокидывая очередной стакан. Что творится!
Все расплылось. Беда была в том, что так оно и будет. Букер был в полном сознании, когда жена схватила его за одну руку, сунула в другую крокетный молоток и жеманно улыбнулась:
— Сыграем против Гуджеров, дорогой.
— На этой лужайке? — простонал Букер. — А мы должны?
Он беспомощно огляделся, увидев, что собираются другие пары. Феи не хотели бы, чтобы их лужайку вытоптали — они бы не одобрили все эти арки и колышки. И они должны были что-то с этим сделать.
— Давай сначала выпьем еще, — предложил Букер, пытаясь выиграть время.
— С тебя хватит, — отрезала Милдред. — Бери свой молоток и пойдем играть.
Затем для мистера Букера все снова стало милостиво размытым. Он видел, как его жена и Гуджеры что-то делали молотками и большими деревянными шарами, которые катились через проволочные арки. Но он увидел и еще кое-что. Трава на краю лужайки зашевелилась. Он увидел маленькие головы, которые качались в пьяной ярости и подпрыгивали над концами травинок. Сквозь щелканье молотков и визг гостей, настроенные на алкоголь уши Букера услышали высокий, пронзительный шепот.
— Они оскорбляют наш газон своими железными скобами.
— И нам лучше взять дело в свои руки.
— Данни, дорогая, а ты принесла виски?
— Накажем их! Накажем!
Букер знал, что он пьян. Он попытался представить себе, что у него галлюцинации, но это ему не очень-то удалось. Он знал этих фей! Слип, Сиб, Ганди и Данни, Томакин и Нуббин сидели на корточках в траве.
— Смотрите-ка!
У него в ушах прогремел зычный голос Десмонда Гуджера.
Краснолицый мужчина зажал сигару между коренными зубами, шагнул вперед и замахнулся молотком.
— Раньше я был чемпионом в таких делах, — заявил Гуджер. — Когда-то я играл в поло.
— Кто на тебе ездил? — пропищал голосок.
— Что еще такое? — заорал Гуджер, свирепо глядя на Тима Букера.
Но тот не сказал ни слова. Голос раздался откуда-то из-за его колен. Он обернулся, но фея уже исчезла.
— Ха! — Гуджер схватил свой молоток и наклонился, чтобы ударить по мячу. Вдруг он подскочил, как ужаленный.
— В чем дело, дорогой? — с недоумением спросила миссис Гуджер.
Гуджер покраснел еще больше, но ничего не сказал. Он переступил с ноги на ногу и приготовился замахнуться.
— Что за чертовщина? — Гуджер выпрямился, сердито глядя вокруг.
— В чем дело? — допытывалась Мими Гуджер.
Мистер Гуджер выглядел очень смущенным.
— Мне не хотелось бы это говорить, — выпалил он, — но кто-то, кажется, тянет меня за ноги.
— Не смотрите на меня, — поспешно сказал Тим Букер. — Зачем мне стягивать с вас носки?
— Чтобы обеспечить мне инсульт, — ответил Гуджер.
— Я бы так не сказала. Надеюсь, это будет сразу апоплексический удар.
— Что? — взревел Гуджер.
Букер снова повернулся — он хранил молчание.
Пронзительный голос донесся хоть и с его стороны, но с земли.
— Тимми, это не смешно, — захныкала Милдред, ухмыляясь Десмонду Гуджеру. — Продолжайте, Мистер Гуджер.
Босс поставил ногу на мяч для жесткой позиции. Затем начал раскачиваться.
— Ооооо! — ахнула его жена. — Что-то укусило меня за лодыжку.
— Комары, — сказал Тим Букер.
— Проклятье! — крикнул Десмонд Гуджер. — Ты опять меня толкаешь!
Он отчаянно замахнулся, и деревянный шар покатился к арке.
Все наблюдали за ударом.
— Отлично, — сказала Милдред.
Но в последнюю секунду что-то произошло. Мяч не проскочил сквозь густую траву, но арка, казалось, внезапно отскочила в сторону. Разинув рты, все увидели, что мяч летит дальше, а арка повернулась на одном конце и отклонилась от своего пути.
— Как же так?
Вопрос Гуджера так и не получил ответа. Со всех сторон раздались одновременно вздохи, проклятия и испуганные крики.
Тим Букер сквозь слезы видел, что остальные гости испытывают те же странные трудности. По всей лужайке двигались и поворачивались арки. Мужчины и женщины натягивали носки и чулки. К ужасу Букера, какой-то толстяк вдруг споткнулся об арку и растянулся на траве, хотя минуту назад на его пути ничего не было.
— Что за цирк? — воскликнул Гуджер. — У меня украли выпивку, мою жену ущипнули, упал зонт, и теперь игра в крокет пошла наперекосяк. Черт побери, я еще не побежден. Не знаю, как тебе удается меня обмануть, Букер, но я тебе покажу.
Он бешено замахнулся на мяч, и его молоток опустился с резким щелчком. В последнюю секунду молоток отклонился в сторону и ударил Гуджера по лодыжке.
— Ой! — прогремел Десмонд Гуджер.
Из-за его спины, словно из ниоткуда, в воздух взмыл новый крокетный мяч. Букер видел, как он поднялся и заехал Гуджеру по затылку.
— Уфффф! — ахнул Гуджер.
Букер уставился на Гэнди, лежащую в траве позади него. Фея бросила крокетный мяч. Букер все еще смотрел на Десмонда Гуджера, который с бычьим ревом бросился на него.
— Будь ты проклят, Букер! — закричал сбитый с толку босс. — Ты бросил в меня мячом!
— Я тоже это видела! — бойко добавила Мими Гуджер.
— Скотина! — рыдала Милдред.
Расплывчатое пятно исчезло из головы Букера. Внезапно он увидел во всех них своих смертельных врагов. Он присел на корточки, ожидая прыжка Гуджера, и сжал молоток в руке.
— Я тебя ударил, да? — крикнул он. — Хорошо, я сделаю это снова!
Подняв молоток, он взмахнул им. Десмонд Гуджер врезался животом прямо в Букера. Начался хаос. Мими взяла крокетный мяч и ударила Милдред. Милдред подставила Мими подножку.
Мужчина упал на ноги Мими и тут же набросился на своего соседа. И Тим Букер, крича, как ирландская баньши, бросился на толпу, размахивая молотком.
— Вон из моего сада! — завизжал он. — Вон отсюда, все вы!
Никчемная, трусливая кучка дураков, играющих в крокет! Я бы предпочел иметь в друзьях сотню фей, чем такую шайку смертных, как вы!
Позади него раздался высокий, скрипучий боевой клич крошечного народа. Из травы вылетел дождь из крокетных шаров, чтобы забросать бегущих гостей. Из ниоткуда поднимались арки для крокета, и сбивали людей с ног. Чудесным образом из травы выскакивали молотки и с глухим стуком ударялись по задам. С проклятиями, криками и оружием наперевес Тим Букер прогнал из своего сада всех гостей. Они бежали к своим машинам, спасая свои жизни, причем Милдред и Гуджеры во главе.
Только когда с подъездной дорожки отъехала последняя машина с последней группой перепуганных гостей и Милдред, Тим Букер сдержал свой гнев. Сгорбившись, он стоял в сумерках, больной от осознания того, что он сделал. Он потерял свою репутацию, работу и жену — все одним махом. Его охватила паника.
— Я должен выбраться отсюда, — пробормотал он.
Не оглядываясь, он повернулся и побежал к дому, чтобы упаковать чемодан. Вся паника исчезла из души Тима Букера, когда он бросил свои ручки и чемодан на кровать в хостеле. На лице Букера не было хмурого выражения. Как ни странно, он весело улыбался, садясь на стул и снимая ботинки. В конце концов, это была жизнь. Впервые он понял, что не потерял ничего по-настоящему важного. Он заговорил вслух, приводя в порядок свои беспорядочные мысли.
— Думаю, мы с Милдред уже давно расстались. Я просто не смел признаться в этом самому себе, вот и все. Теперь я свободен, и она может найти кого-нибудь другого, чтобы пилить его всласть. И больше у меня на шее нет старого тирана Гуджера. Я сейчас же найду работу получше.
Он открыл чемоданы, напевая себе под нос.
— Похоже, я все-таки в долгу перед этими феями. Хорошие маленькие люди, эти феи. Надеюсь, что они наслаждаются там домом и лужайкой.
Он отстегнул чемодан и нащупал ключ.
— Если подумать, — выдохнул он, — я тоже от них избавился. Не то чтобы я не ценю то, что они для меня сделали. Но провести всю свою жизнь с этой командой лепреконов было бы довольно утомительно. Я рад, что это приключение закончилось.
Он открыл чемодан и начал доставать одежду. Затем отступил назад, напрягшись. Ящики сундука медленно выдвигались наружу. Букер вытаращил глаза. Из каждого ящика на него с эльфийской ухмылкой смотрело крошечное личико.
— Вы! — прошептал Букер. — Здесь!
— Вот именно, — весело пропищал комочек. — Вот мы и пришли, наш прекрасный сэр! После того, как ты так хорошо защитил нас от этих гостей, неужели ты хоть на минуту сомневался, что мы бросим тебя? Ах нет, дорогой, мы поменялись местами. С этого момента мы больше не маленький народец Эммета О'Дрисколла — мы проехали «зайцами» в твоем чемодане — и теперь принадлежим тебе.
— Вы принадлежите мне, — глухо сказал Букер.
— На всю жизнь! — ответила Нуббин.
Букер обхватил голову руками, наблюдая, как шесть фей выскочили из сундука и заплясали по его кровати. Это был конец.
Теперь он обречен жить с феями до конца своих дней. Как он мог начать все сначала? Как он мог надеяться осуществить свои планы — получить работу на авиазаводе, например. Авиационный завод! Внезапно Тим Букер сел и усмехнулся.
— Вы мои на всю жизнь, — сказал он. — Вы будете служить мне верой и правдой?
Шесть крошечных голов кивнули.
— Тогда слушайте сюда, — сказал Букер. — У меня есть несколько приказов.
В течение десяти минут крошечные люди толпились вокруг Тима Букера, забираясь к нему на колени и кивая, пока он говорил. Только однажды его прервали.
— Но железо… — начал Томакин.
— Это для твоей страны! — одернул его Тим Букер. — Помните это. Мы все чем-то жертвуем. И вам придется иметь дело с железом по такой же причине.
Они снова кивнули. Поэтому Тим Букер, счастливо улыбаясь, подошел к телефону и позвонил в Вашингтон. Он дождался ответа, назвал свое имя и адрес, и изложил суть дела. Это был долгий разговор, но Букер все рассказал.
— Так я и думал, сэр, — сказал он. — Я читал, что вы использовали карликов, чтобы заползти внутрь и сварить крошечные детали самолетов. Но думаю, что у меня есть несколько работников, которые сделают это для вас еще лучше.
Он радостно посмотрел на фей на кровати.
— Нет, сэр, — ответил Тим Букер. — Они не совсем лилипуты. Но вам все равно лучше нанять их. Я могу сказать вам одну вещь — я бы предпочел, чтобы они сражались за меня, а не против меня. И это не сказка.
Ну, вот я и вернулся. Помните меня? Я тот парень, который получил работу у Джулиуса Маргейта. Мага Маргейта, что жил в большом особняке и увлекался коллекционированием чудовищ.
Нет, я не из тех уродов, которых он собирал. Я просто заботился о них. Такова была моя работа — работать чем-то вроде няньки для фантастических существ. Например, я должен был кормить мистера Симпкинса. Он был вампиром, как вы помните.
Я тоже вспоминаю это с содроганием. Потом я заботился о вервольфе Джори и кентавре Гериманксе. Также я ухаживал за гамадриадой Миртл — она была древесной нимфой. И, конечно же, как не вспомнить мою особую подопечную русалку Трину. Я построил ей бассейн, и заботливо прикармливал селедкой. О, мы были счастливой маленькой семьей! Маргейт так гордился своей необычной коллекцией монстров, да и чего уж там, я тоже полюбил их всех.
Затем наступил тот ужасный день, когда Маргейт получил нового питомца для своей коллекции. Это оказалось не что иное, как отвратительная Медуза. При виде ее Маргейт и его питомцы окаменели.
Как я избавился от Медузы — это уже другая история.
Но когда эту гадину наконец превратили в руины, я остался совсем один в большом особняке Маргейта, в компании с каменными статуями. Каменные статуи Маргейта, Джори, мистера Симпкинса, Гериманкса и Трины — и каменное дерево на лужайке, некогда бывшее гамадриадой Миртл. Я сидел в кабинете Маргейта, в его огромной комнате, где хранилась коллекция книг о темных и некромантических гаданиях, и уныло размышлял. Я ощупал его перегонный куб, бутылки с экстрактами корней и ядами. Была там одна бутылка, к которой я не осмеливался прикоснуться — та, в которой жил джинн.
Через несколько дней я перестал перебирать бутылки и стал из них пить. Потому что у Маргейта в погребе, рядом с гробом, в котором когда-то покоился мистер Симпкинс, имелся запас хорошего спиртного. Кто может винить меня? Мне было так одиноко! Одиноко смотреть на моих необычных друзей. Каждый день с любовью и заботой я чистил их статуи. Особенно русалку Трину. Ах, какая была девушка! Я вздохнул, думая о ней, и о чудесных днях и ночах, которые мы провели вместе. Мы сидели в волшебном лунном свете, и я бросал ей рыбу. Профиль ее лица, когда она поворачивала шею и ловила рыбу ртом, преследовал меня с тоскливой остротой.
Человек может сохранить лишь какую-то часть воспоминаний.
Я должен был что-то сделать. Конечно, я мог бы покинуть особняк и поискать работу в другом месте. Но если я уйду, кто будет смахивать пыль с лиц моих каменных друзей? В какие ненадежные руки попали бы статуи? Я не мог вынести этой мысли.
Поэтому остался. Я стал учиться. Я изучал магию в большой черной библиотеке Джулиуса Маргейта, постигая азы колдовства в затененной тишине пыльных полок. Я напряженно вглядывался в бесконечные страницы, читал отрывки заплесневелых, опоясанных железом томов, перечитывал их в поисках опасной цели. Ибо я искал заклинание-призыв, заклинание-обряд или ритуал, с помощью которых мог бы призвать своих друзей, снова вдохнуть в них жизнь. Я пытался разбить тот каменный саван, что окутывал их души.
Где-то я должен наткнуться на решение, способ вызволить живую плоть из холодного мрамора. Словно мистический Пигмалион, я искал формулу, чтобы оживить полдюжины Галатей. Должен же быть какой-то выход! Я читал и содрогался.
Появились первые намеки. Только лингвист мог бы перевести греческий, латынь, средневековый французский и немецкий, санскрит, арабский и иврит. И после перевода только приверженец мантических искусств рискнул бы своей душой, чтобы совершить темные ритуалы, необходимые для вызова тех, кто мог бы даровать зловещее благо запретной жизни. Но я искал, день за днем, ночь за ночью. Я продолжал читать, когда осенние небеса почернели, как мое отчаяние. И когда свирепые ветры завыли так же печально, как вздохи, поднимавшиеся в моем горле, я задумался над пожелтевшими, крошащимися страницами.
Крылья древнего зла коснулись моего лица и оставили глубокие морщины вокруг глаз, но я продолжал читать. Я просиживал до рассвета в поисках решения своей проблемы.
Однажды вечером, сидя в кабинете, я услышал стук в большую наружную дверь. Я вздрогнул и встал, с усмешкой подумав о Вороне из стихотворения По. Но, отбросив нелепую фантазию, я стряхнул с себя замешательство и зашагал по коридору. По мере того как я шел вперед, кровь возвращалась в мои сведенные судорогой конечности. Я начал чувствовать себя немного глупо.
Наконец-то я увижу еще одно человеческое лицо, и мне стало стыдно за то, как я проводил свое время. Более того, я испытал странный восторг. Я не мог предположить, кому понадобилось стучать в дверь Джулиуса Маргейта около полуночи, но любое слово может оказаться желанным гостем для меня. Я жаждал общения.
Уже одно то, что я открыл дверь, мгновенно подняло мне настроение. Я снял цепочку с двери, повозился с замком, распахнул дверь настежь. Внезапно раздался звук удара. Меня огрели метлой по лицу! А верхом на метле сидела ведьма!
Я лежал на спине и смотрела, как ведьма на метле влетела в коридор.
— Ух ты, — пробормотала ведьма, и метла со стуком остановилась на полу. Ведьма медленно слезла с нее. Собака и кошка спрыгнули с древка метлы позади. Ведьма бросила на пол большую сумку. Все это время я рассматривал нее в ее истинном виде. О, она действительно была ведьмой! Метла доказала это — как и крючковатый нос, и морщинистое лицо, и седые растрепанные волосы. Первым моим побуждением было остаться там, где я был, то есть на полу. Там было как-то безопаснее. Но ведьма бросила на меня испепеляющий взгляд.
— Поднимайся с пола, — рявкнула она. — Разве так приветствуют гостей?
Она аккуратно положила метлу в угол. Я встал и повернулся к ней, пробормотав свое имя. У меня не хватило смелости протянуть руку в знак приветствия, но она не обратила внимания на это упущение. Улыбка обнажила ее беззубые десны.
— Я Мисс Териозо, — объявила ведьма. — Старый друг Джулиуса Маргейта.
— Это так, — любезно ответил я.
— Я виделась с ним на шабашах, — объяснила ведьма.
— Шабашах?
— Шабаш ведьм, — просветила меня Мисс Териозо.
— Но я не знал, что он занимается такими вещами.
— О, это было просто его хобби. Он немного увлекся колдовством. Джулиус Маргейт баловался всем понемножку. И болтал без передышки!
Мисс Териозо рассмеялась. Некоторые рекламодатели-садисты с радио могли бы полюбить этот смех.
— Не пригласите меня войти? — спросила она. — Где же ваша любезность, юный сэр?
Я слабым жестом указал на гостиную. Сгорбленная фигура Мисс Териозо зашаркала по коридору. Она повернулась ко мне зловещим профилем, и я готов поклясться, что она выглядит в точности как стервятник. Мать-стервятница, к тому же.
— Кстати, — проскрипела она, — лучше принесите молока для моих дорогих питомцев. Мои любимые девочки!
Я уставился на рычащую псину и шипящую тощую черную кошку. Они крадучись подошли ко мне. Я поспешно отступил в коридор и побежал на кухню. Вернувшись с блюдцем молока, я застал ведьму и двух ее приспешников в гостиной при свете лампы.
— Очень вежливый молодой человек, — одобрила Мисс Териозо. — Пусть ужинают молоком. Конечно, это не так хорошо, как что-то красненькое, но это лучше, чем ничего. А?
Я кивнул, но заключительная часть этого движения была вызвана скорее дрожью.
— Посмотрите на этих милашек, — скомандовала ведьма. — Мои красавицы!
— Как их зовут? — спросил я так, словно и впрямь заинтересовался.
— Я называю кошку Фидо, а собаку — Пусиком, — сказала она мне.
— Очень мило, — ответил я.
Ведьма села и задрала ноги. Я с удивлением заметил, что под черной юбкой у нее были брюки.
— Эти брюки… — начал я. Она хихикнула, как раненая тигрица.
— А что не так? — спросила она. — В брюках нет ничего нескромного, юный сэр! Я должна носить их. Я, конечно, не собираюсь портить хорошую пару шелковых чулок, сидя верхом на метле.
Это звучало логично.
— Меня беспокоит нехватка подстилки для моей метлы, — пожаловалась Мисс Териозо. Она открыла свою большую сумку, достала моток шерсти и две спицы.
— Вы вяжете? — спросил я. Она снова хихикнула.
— Не совсем. — Она достала из сумки крошечный восковой манекен и начала втыкать в него свои вязальные спицы. — Просто куколка, — объяснила она. — Вы не возражаете, если я поработаю, пока мы разговариваем?
— Вовсе нет, — выдохнул я.
Она убрала куклу и снова полезла в большую сумку. Когда ее рука снова появилась, она что-то сжимала. Человеческую руку!
Она снова спрятала руку и вытащила ногу. Стройная нога, но все же отрубленная.
— Убийца! — поперхнулся я.
Мисс Териозо улыбнулась.
— Льстец! — проворковала она. — Я уже много лет никого не убивала! Нет, молодой сэр, это не человеческие конечности — это запчасти оконного манекена.
Она начала доставать из сумки еще какие-то детали. Другую руку и ногу. Туловище. И наконец, на свет появилась прелестная головка в рыжем парике. Она умело соединила все части вместе.
Вскоре перед нами предстал манекен целиком, в виде очень симпатичной рыжеволосая женщины.
— Это всего лишь мое предположение, — объяснила Мисс Териозо. — Я начала думать, что мои куколки слишком маленькие, чтобы поручить им тонкую работу. Поэтому я купила этот манекен. Это по сути восковая фигура, но в натуральную величину. Умно, да?
— Умным это не назовешь, — сказал я.
И это было не так. Внезапно Мисс Териозо пожала плечами.
— Но тогда давайте перейдем к делу, — заявила она. — Я здесь по определенной причине. Я хочу видеть Джулиуса Маргейта.
— Вы не сможете его увидеть. — Я говорил слишком быстро, чтобы соблюдать осторожность. — Он превратился в камень.
Ведьма усмехнулась.
— Понимаю. Я все об этом знаю. Он окаменел, и остальные его уроды тоже превратились в статуи. И он мне нужен.
— Вам нужна его статуя?
— Да.
Я сошел с ума или Мисс Териозо слегка покраснела?
— Я… была влюблена в старого дурака, — объяснила она. — И хотела, чтобы он был рядом со мной, по сентиментальным причинам.
Почему-то это звучало неубедительно. Сентиментальности в ней было не больше чем в барракуде. Я решил, что здесь скрывается больше, чем кажется на первый взгляд, и попробовал тактический маневр.
— Кстати, Мисс Териозо, — начал я. — Прежде чем мы перейдем к делу… не хотите ли немного освежиться?
Ведьма ухмыльнулась.
— Не возражаю, молодой сэр. В вас есть немного человеческого… — Она поспешно остановилась. — Нет, я так не думаю, — вздохнула она.
— Сейчас вернусь, — пообещал я.
Я спустился в подвал, порылся там и вернулся с пинтой ирландского виски и двумя стаканами. Принеся напитки обратно в гостиную, я налил две аккуратные рюмки. Мисс Териозо осушила свой бокал. Я снова наполнил его, Мисс Териозо выпила вторую порцию, так что я снова наполнил посуду.
— Очень приятно, — сказала она. — Мне нравится что-нибудь мягкое для разнообразия.
— Одна из призовых бутылок Маргейта, — заметил я.
— Кстати, о бутылках, — перебила она. — Хотела сказать это раньше. Я хочу купить не только Маргейта и другие статуи, но и этого джинна в бутылке. У него ведь был джинн в бутылке, не так ли?
Я признался в этом.
— Но, — сказал я, наполняя ее бокал в пятый раз, — зачем вам эти статуи?
Она выпила. Я снова наполнил ее бокал.
— Я же говорила тебе, — повторила она. — Я сентиментальна по отношению к старому искуснику. Я бы хотела иметь его рядом.
Спиртное подействовало. Ведьма слегка захмелела. Я снова наполнил ее бокал и искусно продолжил:
— Ну же, — уговаривал я. — Мы ведь друзья, не так ли? Вы можете сказать мне правду. Что вам на самом деле нужно от этих статуй?
— Ха! — хихикнула Мисс Териозо. — Он такой хитрый, этот добрый молодой человек. Мне кажется, он хочет, чтобы я выдала тот факт, что намерена сама оживить эти статуи и вернуть их к жизни. Но он никогда не выжмет из меня ни слова об этом, никогда! А?
Я улыбнулся и благоразумно сложил пальцы.
— Предположим, кто-то захотел вернуть статуи к жизни, — сказал я, как будто не услышал ее причитаний. — Возможно ли это с помощью колдовства?
— Все возможно с помощью колдовства, мой милый, — сказала ведьма. — Если кто-то готов заплатить такую цену.
Она хихикнула, схватила бутылку и прижала ее к своей тощей груди.
— Теперь цена за такого прекрасного молодого человека, как ты, будет высока, — пробормотала она. — Но с такими старыми руками, как у меня… черт побери, есть способы и средства платить очень мало. Совершать поразительные сделки, так сказать. Я должна вызвать демона… дружелюбного, конечно… и не продавать свою душу. Я не могу этого сделать, потому что давно продала ее. Давным-давно.
Ведьма начала петь «Давным-давно» голосом, похожим на свисток буксира. Я осторожно кашлянул.
— А? Проблема в том, чтобы оживить эти статуи, не так ли, дорогой сэр? — Мисс Териозо улыбнулась. — У меня есть своего рода адский счет долгов, так сказать. Это значит определенные полномочия и привилегии. Я просто вызову своего демона, попрошу милости, и статуи в мгновение ока наполнятся теплой плотью и кровью!
Она снова выпила.
— Но как вы вызываете демонов? — спросил я.
— Надо провести черную мессу, — ответила она. Все это знают.
Внезапно на ее морщинистом лице появилось выражение лукавой сдержанности. — Но я слишком много болтаю. Теперь я это понимаю. Я не скажу тебе, как проводить мессу, не переживай.
Было был весьма глупо сказать тебе, а?
Я был к этому готов, ибо внезапно нашел способ вернуть моих друзей. Поэтому приступил к выполнению своей задачи осознанно.
— Вам меня не одурачить, — усмехнулся я. — С этими вашими разговорами о черных мессах и колдовстве. — Я встал и улыбнулся.
— Вы и ваши смешные маленькие восковые фигурки. А этот дурацкий манекен!
Я обвинительно постучал пальцем по рыжеволосой кукле.
— Вы не ведьма, — сказал я ей. — Просто старая портниха. Все это колдовство — чепуха.
Она попалась на удочку.
— Чепуха, да? — взвизгнула Мисс Териозо. — Я не ведьма, а? Я, самая известная волшебница на трех континентах и в четырех измерениях?
— Черная месса, — презрительно фыркнул я. — Это игра другого типа.
Мисс Териозо допила последний глоток из бутылки и вскочила на ноги, уставившись на меня налитыми кровью глазами.
— Вы не сможете провести черную мессу, — хихикнул я.
— Это я не могу? — прорычала ведьма. — Я тебе покажу! Я не только проведу черную мессу — если хочешь, я благословлю ее!
Мисс Териозо, покачиваясь, вышла в широкий коридор. Я следовал за ней по пятам, задыхаясь от страха и возбуждения.
Затем мы оказались в огромном зале, где стояли статуи. Я зажег лампу и показал каменные изваяния моих друзей. Там был пузатый маленький Джулиус Маргейт, на лице которого застыла мраморная маска недоумения. Вставные зубы тощего мистера Симпкинса застыли в смущенной улыбке. Вервольф Джори замер с окаменевшей лапой в воздухе. Благородный кентавр Гериманкс выглядел в камне даже как-то естественно. И прекрасная русалка Трина с великолепной фигурой, со всякими… деталями и плавниками, конечно же.
Я вздохнул. Ведьма пьяно захрипела мне в лицо.
— Думаешь, я не смогу этого сделать? — пробормотала она.
— Черная месса? Это просто смешно, — сказал я ей. — Я понимаю, что вы должны нарисовать пятиугольник синим мелом, использовать священные облатки и вино; и вы произнесете молитву Господню задом наперед на латыни, и используете тело обнаженной женщины в качестве алтаря.
— Верно, — сказала ведьма.
— Ну, у вас же нет всех этих средств, вот и все! — усмехнулся я.
Мисс Териозо пьяно захихикала.
— Я все исправлю, — пообещала она. — У тебя есть немного мела, не так ли, дорогой мальчик? У Маргейта, должно быть, имеются свои собственные заклинания.
Я порылся в библиотеке и вернулся с огрызком синего фосфоресцирующего мела. Мисс Териозо возвращалась из кухни, нагруженная пакетами.
— Вот мел.
Она начала ползать на четвереньках, рисуя светящуюся синюю линию. Потом, тяжело дыша, встала.
— Это не пентакль! — воскликнул я. — У него всего четыре стороны.
— Мел кончился, — пробормотала ведьма. — На самом деле это не имеет значения.
Она повернулась ко мне и начала что-то жевать.
— Святая облатка? — спросил я.
— Нет, — сказала Мисс Ториозо. — У меня ее нет. Это крекер — почти то же самое.
Она выпила что-то из чашки. Святое вино?
— Кока-кола, — объяснила ведьма. — Они, вероятно, никогда не почуют разницы.
Внезапно она на цыпочках выбежала из комнаты и вернулась с манекеном, который положила на два стула.
— У нас нет голой женщины для алтаря, так что придется обойтись манекеном, — сказала Мисс Териозо. — Вот и готово.
Когда фосфоресцирующий мел засветился в темноте, ведьма склонилась над манекеном, что-то громко бормоча.
— Подождите минутку, — перебил я. — Это не похоже на молитву Господню на латыни задом наперед.
— Не помню латыни, — вздохнула ведьма. — Использую вульгарную латынь.
Она продолжала, и через мгновение начала делать пассы когтистыми руками. Ее голос стал глубже, затем повысился до пронзительного. Я различил в этих воплях знакомые слоги, различил ритм. В такт заклинанию стали пульсировать синие очертания пентакля. И это была реальность. Комната закачалась.
Ведьма завизжала, посинев от натуги.
Ее пьяное бормотание было странно невнятным. Она начала раскачиваться. Зрелище впечатляло: ведьма выглядела так, словно ей дали лошадиную дозу снотворного. Со умопомрачительной отрыжкой Мисс Териозо упала на пол в глубоком обмороке.
— Свет погас, — вздохнул я. — Ну что ж, я мог бы догадаться, что старая ведьма не сможет этого сделать.
— Сделать что?
— Ну, что она не смогла… Эй!
Я резко обернулся, когда понял, что ко мне обратился незнакомый голос. Глядя через синюю линию, я увидел обладателя странного голоса. На этот раз и я очутился на полу. Я во все глаза смотрел на существо в пентакле. Это был демон?
Если у демонов есть красные чешуйчатые тела, похожие на гигантских ящериц, и антропоморфные конечности, гладкие безволосые черепа и лица, похожие на ухмыляющуюся смерть — тогда все в порядке, это был демон.
Несмотря на все допущенные ведьмой огрехи, у нее таки вышло, и в этом ощущалось что-то жутковатое. Глаза существа налились кровью, щеки исцарапаны, руки безвольно повисли, а грудь тяжело вздымалась и опускалась. Я заметил волочащийся у него сзади хвост.
— Продолжай, — сказал глубокий голос с акцентом, от которого у меня застыли позвонки. — Ну давай, подшучивай надо мной!
Проклятая человеческая вошь! Ты подонок, подлый самозванец!
Ты не годишься быть насаженным на вертел для жаркого в аду!
— Что вы имеете в виду? — сглотнул я.
— Что я имею в виду? Какая адская наглость болвана-некроманта! Я имею в виду, что ты испортил всю церемонию!
Использовал неправильные материалы, придали неправильный акцент призывам, и даже пропустили часть песнопения!
— Но…
— И что это значит? Вот что я тебе скажу, — прорычал демон, и его глаза вспыхнули до температуры 400° по Фаренгейту. — Это значит, что меня протащили через пятимерное пространство. Это значит, что я прошел через искривления в пространственном континууме! Я весь в синяках, избит, исцарапан и почти уничтожен, пока попал сюда! Мне почти невозможно принять земное подобие. И почему? Потому что колдун-любитель вроде тебя не знал, как меня правильно вызвать. Почему ты недостаточно владеешь некромантическими знаниями? Разве ты не читал книги?
— Подождите минутку, — попросил я. — Это не я вас вызвал. Это она… Мисс Териозо, ведьма. Она была пьяна и многое забыла.
— Напилась, да? — сказал демон с самодовольной ухмылкой. — Так ей и надо. И сам никогда не прикасайся к этой дряни. Вино губит.
Я молча кивнул. Демон сделал тревожную вещь — высунул голову на своей резиновой шее. Потом вытянул ногу. И пока он беспокойно мотал головой вперед и назад, я робко отпрыгнул на ярд в сторону.
— Ну, теперь, когда я здесь, что ты собираешься делать? — потребовал демон. — Неужели… я просто так пробирался сквозь эти измерения? Я хочу что-нибудь съесть, кого-нибудь убить или что-нибудь купить.
— Я заключу с вами сделку, — смело сказал я.
— Это ты-то? — фыркнул демон. — Ты не колдун. Что ты можешь мне предложить? Твоя душу?
— Я так не думаю, — заколебался я.
— Нынешний обменный курс очень невыгоден, — сказал демон вдруг ласково улыбнувшись. — Я плачу самые высокие цены.
— Не интересуюсь, — настаивал я.
— Тогда я пошел, — вздохнул демон.
Меня посетило озарение.
— Подождите минутку, — огрызнулся я. — Могу предложить замечательную сделку. Вы хотели бы иметь джинна?
— Джинна? А у тебя есть джинн? — На красной морде демона отразилось недоверие. — Я в этом очень сомневаюсь.
— У меня есть джинн в бутылке, — сказал я ему. — Подождите здесь, и я мигом вернусь с ним.
Не прошло и минуты, как я вернулся, неся странную старую бутылку из библиотеки Маргейта. Внутри булькал джинн, похожий на сморщенную русалку. Демон вытаращил глаза.
— Значит все-таки есть, — признался он. Его глаза сузились до хитрых щелочек, и он промурлыкал. — О чем ты просишь?
— Об одной услуге.
— Конкретнее.
— Я хочу, чтобы эти статуи ожили, — сказал я, махнув рукой на каменные изваяния вокруг меня. — Я хочу, чтобы их души, или жизненная сила, вернулись в плоть вместо камня.
— Это очень сложно, — задумчиво сказал демон. — А ты не мог бы выбрать что-нибудь попроще? Как насчет блондинки? Многие из вас, магов, похоже, идут на сделки ради блондинок. Симпатичная белокурая суккубка, с большими…
— Неважно, — отрезал я. — Мне нужно оживить эти статуи.
Демон пожал плечами.
— Даже не знаю.
— Подумайте о джинне, — сказал я, встряхивая бутылку. — Один из ваших сородичей, беспомощный пленник в бутылке.
Понравилось бы вам сидеть запертым в бутылке, как… как оливка?
Демон поморщился. Я знал, что попал в цель.
— Я слишком мягкосердечен, — пророкотал он. — Но сделаю это.
Или попытаюсь. Это очень необычная просьба, и нужно так много сделать.
— За работу, — сказал я. — Сейчас я брошу вам бутылку.
— Держись, — посоветовал демон. — Это может быть немного грязно.
Он был прав. Я не обращал внимания на то, как менялся цвет воздуха, когда демон сидел на корточках в центре комнаты, гортанно квакая, как злобная лягушка. Я не возражал против сильного ветра, который поднялся и взъерошил мне волосы. Я не обращал внимания на дым и пламя. Но когда люстра сорвалась с потолка и ударила меня по голове, я действительно очень расстроился. Мир почернел, и я забылся рядом с Мисс Териозо на полу. У меня возникло смутное впечатление, что гигантская рука сжимает бутылку с джинном, что это была невнятная иллюзия дыма и криков, а потом я потерял сознание.
В следующее мгновение я проснулся с полным ртом битого стекла и выплюнул его.
— Будто похмелье! — прошептал я.
— Ах вот как? — сказал странный голос.
Я сел на кровати. Мисс Териозо и разбитая люстра все еще лежали на полу. Но демон исчез из нарисованного пентакля, и бутылки с джинном нигде не было видно. Я повернулся на источник голоса. Сияние затопило комнату, и я уставилась на статуи. Статуи ожили! Я снова увидел знакомые очертания людей, волка, кентавра и русалки, которые шевелились. Я подбежал к Трине. Прекрасная русалка с изумрудными волосами смотрела на меня с сияющей улыбкой.
— Трина, дорогая! — прошептал я, обнимая ее.
— Отойди от меня, или я воткну тебе зубы в горло своими копытами! — прогремел грубый голос.
— Но у тебя же нет копыт, дорогая, — засмеялся я. — Ты же русалка. У тебя есть…
— Не называй меня «дорогая», болван! Я — кентавр! — прорычал голос.
Я в смятении отступил назад. Этот голос — я узнал его — принадлежал кентавру Гериманксу! Но он исходил из тела Трины!
Я бросился к Гериманксу.
— Привет, мой друг, — послышались спокойные слова.
Я снова узнал голос из тела кентавра. Это был голос Джулиуса Маргейта!
— Кто ты такой? — прошептал я.
Кентавр улыбнулся.
— Маргейт, конечно. Кем еще я могу быть?
Я судорожно сглотнул.
— Ты уверен?
— Конечно.
— Взгляни сюда. — Я схватил кентавра за руку и подвел его к большому зеркалу.
Он посмотрел на себя — на тело лошади, выступающее позади него. Когда он увидел то, что нес за собой сзади, то чуть не упал.
— Но я же Маргейт! — взвыл он. — Что я делаю в теле Гериманкса?
— Что Гериманкс делает в теле Трины? — спросил я.
— Кто находится в моем теле? — внезапно закричал Маргейт. Он подбежал к своему телу и осторожно протянул руку, чтобы схватить сундук.
— К чему ты тянешься, дорогуша? — прошепелявил высокий голос. — Будь осторожен с моим сундуком.
— Миртл! — прошептал Маргейт. — Гамадриада.
— Конечно, — ответила Миртл. — Разве ты не узнаешь мои конечности?
— Что все это значит? — потребовал хриплый голос, который пробудил меня от бессознательного состояния. Я повернулся к высокому мистеру Симпкинсу.
— Почему я не волк? — потребовал голос. — Кто украл мое тело?
Почему я, вервольф, в облике Мистера Симпкинса?
Это был вервольф Джори, находившийся в теле вампира. Как я и ожидал, вампир теперь попал в форму волка.
— Разве таким должен быть уважающий себя вампир? — простонал волк. — Ходить на четвереньках, как животное?
— Случилось что-то ужасное, — выдохнул я. — Вы ожили, но ваши души попали не в те тела. Демон совершил ошибку. Вы поменялись вашими телами.
И тут я вспомнил. Гериманкс был в теле Трины. Но где же Трина? Я уставился в открытое окно. Затем я увидел это — дерево мирта, в котором жила гамадриада. Трина должна быть в дереве!
Оно, должно быть, преобразилось через открытое окно, как и остальные скульптуры. Пробежав через комнату, я выскочил на лужайку и обхватил руками ствол дерева.
— Трина, — прошептал я. — Трина, дорогая!
Ответа не последовало.
— Трина, поговори со мной!
Ни один лист не шелестел. Я поплелся обратно в комнату.
— Трина, — простонал я.
— Я здесь, дорогой! — знакомый голос воспламенил мою кровь.
Я повернул голову. Навстречу мне шел рыжеволосый манекен!
Кукла упала в мои объятия, прекрасная восковая фигура, и мы поцеловались. Меня передернуло. Она была жива — но все же из воска. Теперь я все понял. В этой путанице оконный манекен, не имея души, вероятно, попал в дерево Миртл. Трина вошла в тело манекена из магазина.
Так мы и стояли: вампир в теле оборотня, оборотень в теле вампира, человек в облике кентавра и кентавр в облике русалки.
Русалка в манекене, и древесная нимфа в теле человека. И я сам, посреди этого адского хаоса!
Мисс Териозо не могла выбрать худшего момента, чтобы прийти в себя. Наверное, поэтому она и выбрала этот момент.
Ведьма поднялась с пола, и ее затуманенный взгляд прошелся по комнате более тщательно, чем это могла бы сделать ее метла.
Через мгновение ее осенило.
— Значит, ты сам заключил сделку с демоном, — упрекнула она меня. — Поди, отдал ему джинна? Умный молодой сэр, не так ли.
Так мне хватит ума, чтобы…
Затем она увидела лицо Джулиуса Маргейта. В тот же миг над Мисс Териозо словно пронеслось торнадо. Я вспомнил, что она призналась в любви к мистеру Маргейту, и теперь ее действия подтвердили этот факт. Она застенчиво улыбнулась, поправила свои клочковатые волосы и изобразила улыбку, какую можно увидеть на морде особенно голодного крокодила.
— О, Джулиус, дорогой мой! — воскликнула она, приближаясь к мистеру Маргейту с тошнотворной ухмылкой. — Я так рада тебя видеть.
— Убери от меня свои руки, старуха, — пронзительно крикнул высокий голос.
Мисс Териозо остановилась и уставилась на мужчину.
— Не смотри на меня так, ведьма! — раздался голос из тела Маргейта.
Мисс Териозо, не понимая, что тело Маргейта теперь принадлежит гамадриаде Миртл, смутилась.
— Я здесь, — отозвался другой голос. — Это я Джулиус Маргейт, и я здесь.
Ведьма повернулась лицом к кентавру. На лице ее отразился шок, а губы дернулись.
— Разве ты не узнаешь меня, сладкая? — спросил Джулиус Маргейт, кокетливо помахивая хвостом. Мисс Териозо изумленно уставилась на кентавра.
— Кто смеется надо мной? — рявкнула она. — Что за шутку ты разыгрываешь?
— Никто над тобой не смеется, — настаивал Маргейт. — Иди сюда и попроси по-дружески подвезти тебя вокруг квартала, если хочешь.
Ведьма застыла.
— Я не хочу кататься вокруг квартала, — объявила она. — Я ухожу отсюда.
Она схватила кошку и собаку под мышку, поставила сумку и метлу на землю.
— Я ухожу, вот багаж и метла, — фыркнула Мисс Териозо. — О да, я прихвачу с собой манекен.
— Только не меня, — сказала Трина.
Ведьма уставилась на рыжеволосую восковую куклу.
— Ты говоришь? — спросила она.
— Конечно. Что приключилось с твоими ушами, кроме их внешнего вида? — ответила Трина.
— Здесь что-то совсем не так, — заявила ведьма.
— Я пытался вам объяснить, — сказал я и коротко растолковал ей, что произошло. Мисс Териозо кивнула.
— Тем не менее манекен — мой. Это моя кукла, и я с ней улечу.
— Лети на своей метле, — пронзительно крикнула русалка Трина.
— И не называй меня куклой, ты, хэллоуинская ведьма!
— Она права, — сказал Маргейт из тела кентавра. — У тебя нет никаких прав на душу. А теперь тебе лучше уйти.
— Ты смеешь приказывать мне убираться из твоего дома? — закричала ведьма.
— Я осмелюсь вышвырнуть тебя вон, — сказал Маргейт.
Мисс Териозо поспешно направилась к двери. Она взобралась на метлу и повернулась.
— Очень хорошо, — фыркнула она. — Пропадайте пропадом. А что касается тебя, Джулиус Маргейт, ты просто… о, иди посмотри в зеркало на свой зад и полюбуйся на то, что ты ел!
Дверь с грохотом захлопнулась за ней.
Воцарилась зловещая тишина. Я чувствовал опасность этого молчания. Я знал своих странных друзей: они были не в лучшей форме, чтобы справляться с их собственными странными телами.
Но теперь, когда все эти тела перепутались, мне лучше поторопиться.
— Вы, должно быть, проголодались после такого испытания, — сказал я. — Давайте все пойдем на кухню, а я приготовлю что-нибудь перекусить.
Мы так и сделали. Они жадно ели. Вид русалки, поедающей овес, и кентавра, курящего сигару, несколько испортил мне аппетит. И неуклюжесть всех их в новых формах как-то повлияла на общие манеры за столом. Но какое-то время все были заняты поеданием пищи. Затем они закончили, и воцарился мрак.
— Ну и беспорядок, — вздохнул Гериманкс. — Что же нам теперь делать? Обычно после еды я выхожу на быструю рысь вокруг конюшни и территории. Но теперь я русалка. Я даже не могу скакать галопом.
— Я бы хотела посадить себе на ноги птиц, — вздохнула Миртл. — Но не могу, находясь в теле этого человека. Это так сложно. Я даже сомневаюсь, что смогу заставить малиновку свить гнездо в моих волосах.
— Не смей совать мне в волосы птичьи гнезда! — крикнул Маргейт из тела кентавра.
— Твои волосы?
— Это тело, которое ты носишь, все еще принадлежит мне, — настаивал Маргейт. — Я надеюсь, ты хорошо позаботишься о нем.
— А как же я? — безутешно спросил Джори. — Мне бы хотелось выть на солнышке на рассвете. Но в теле вампира мне придется спать весь день в старом заплесневелом гробу.
— Это ерунда, — ответил мистер Симпкинс. — Только полюбуйся на меня в этом волчьем обличье! Я боюсь, что буду повсюду метить территорию. И у меня никак не получается снова превратиться в человека! Скоро тебе придется дать мне несколько уроков, Джори.
— Ваши проблемы не столь серьезны, — заявил Джулиус Маргейт. — Как я могу появляться в приличном обществе в теле кентавра? Этого хватит, чтобы напугать кого угодно.
Трина в теле манекена посмотрела на меня.
— Можно мне поплавать в бассейне? — прошептала она.
— Нет. Твой воск испортится, — печально сказал я ей.
— Мы должны как-то решить эту проблему, — сказал Джулиус Маргейт. — Интересно, сможем ли мы снова вызвать этого демона и заставить его переместить нас в нужные тела?
— Только продав чью-нибудь душу, — сказал я своему хозяину. — Я заключил единственную сделку, на которую был способен, и с этого момента души становятся предметом обмена. И я не продам свою душу, вот что я вам скажу!
Маргейт покачал головой.
— Мы должны что-то сделать, — заявил он. — Это не может продолжаться вечно. Для оборотня неестественно быть вампиром, а для кентавра — русалкой.
— Для русалки тоже неестественно быть манекеном, — сказал мой рыжеволосый спутник. — Мне до смерти хочется съесть селедку.
Ее слова поразили меня в самое сердце.
— Я что-нибудь придумаю, ребята, — пообещал я. — Завтра вечером, когда мистер Джори проснется на закате в теле мистера Симпкинса, мы снова соберемся вместе и что-нибудь придумаем.
Сейчас после таких волнений нам всем нужно поспать.
Итак, зевая на рассвете, мы легли спать. Я заснул, едва моя голова коснулась подушки. Но мне ничего не снилось. Судя по тому, как шли дела, когда я бодрствовал, мне снились кошмары.
— Мы должны что-то сделать, прямо сейчас! — настаивал Джулиус Маргейт за ужином. Головы его потрепанных спутников энергично закивали в знак согласия.
— Мне надоело спать в гробу, — сказал вервольф Джори. — Я хочу вернуться в свою собачью конуру. — Он бросил злобный взгляд на мистера Симпкинса в его волчьем теле.
Симпкинс завилял хвостом.
— А как же я? — жаловался он. — Я превратился в человека при дневном свете, но, когда солнце село сегодня вечером, снова стал волком. И мне это не нравится. Кажется, у меня чесотка.
Кентавр Гериманкс в своем русалочьем обличье оперся обоими локтями на стол и вздохнул.
— Быть русалкой тоже не весело, — заявил он. — Я не могу подойти к этому бассейну, пока не получу пару водяных крыльев.
Представьте себе русалку, которая не умеет плавать!
Он начал было распространяться на эту тему, но затем с удивлением повернулся, чтобы осмотреть тело Джулиуса Маргейта. Человеческое тело Джулиуса Маргейта поднялось и начало освобождаться от одежды.
— Что здесь происходит? — спросил я испуганным голосом.
— О, — сказала гамадриада Миртл в теле Маргейта. — Я просто снимаю эту одежду, вот и все. Не могу выдержать давление на мои конечности.
— Пожалуйста, ради приличия, — запротестовал я. — Подожди некоторое время. Я найду способ вернуть вам все ваши тела.
— Поторопись, дорогой. — Это был голос Трины в моем ухе.
Восковой манекен наклонился вперед. — Я так хочу поцеловать тебя, — сказала девушка задумчиво. — Но каждый раз, когда я пытаюсь это сделать, у меня отваливается голова.
— Да, поторопись! — крикнул Джулиус Маргейт из тела кентавра Гериманкса. — Я боюсь ходить в парикмахерскую, чтобы мне не подстригли хвост.
— Очень жаль, — посочувствовал я.
— И это еще не все, — вздохнул Маргейт. — Я не хочу, чтобы ты пошел и украл метлу ведьмы для уборки в конюшне.
— Есть идея! — воскликнула Трина.
— Что?
— Почему бы тебе не навестить ведьму завтра? Уговори ее провести еще одну черную мессу.
— Что ты имеешь в виду?
— Ну, у нее ведь есть какой-то счет перед адом, не так ли? Она может заставить демона вернуть нас в наши обычные тела. Тогда мы снова сможем стать уважающими себя русалками, вампирами и оборотнями.
— Блестяще! — сказал Джулиус Маргейт.
— Но ведьма злится на нас, — возразил я.
— Тогда ты должен ее смягчить, — сказал мне Маргейт. — Займись с ней любовью или еще чем-нибудь.
— Заниматься любовью с ведьмой? Со старой девой вроде нее?
— Она не так уж плоха, — солгал Маргейт.
— Но и не совсем юная цыпочка, — ответил я. — Она стара, как стервятник.
— Это единственный выход, — отрезал Маргейт. — Тебе придется это сделать. Ты не можешь нас так подвести.
Я вздохнул и кивнул. Трина прикусила мое ухо восковыми губами.
— Просто помни, — прошептала она. — Займись с ней любовью, но без всяких смешных вещей. Я так легко ревную. Почему мой воск тает, когда я думаю о тебе в ее объятиях?
— У меня кровь стынет в жилах, когда я об этом думаю, — ответил я.
— Даже если у тебя в венах есть кубики льда, ты должен пройти через это, — взмолился Джулиус Маргейт. — Завтра отправляйся на свидание с ведьмой.
Итак, решено.
На следующий день, получив указания от Джулиуса Маргейта, я покинул особняк на холме и направился по извилистой лесной тропинке к дому Мисс Териозо. С корзинкой в руке я подошел к коттеджу, чувствуя себя Красной шапочкой на пути к бабушкиному дому. Коттедж Мисс Териозо и был похож на бабушкин дом — если не считать красно-зеленого дыма, валившего из осыпающейся каменной трубы, когда я шел по тропинке. Дым принимал жуткие, клубящиеся очертания, и я отвел глаза, решив прочесть вывески на лужайке перед коттеджем.
МИСС ТЕРИОЗО
ЧЕРНЫЙ, БЕЛЫЙ И ВСЕ ЦВЕТА МАГИИ
ЛЮБОВНЫЕ ЗЕЛЬЯ. ПРЕДСКАЗАНИЯ СУДЬБЫ. ПСИХОАНАЛИЗ
ИЗГНАНИЕ ДУХОВ
Я постучал в дверь, позволив колотиться об нее своему дрожащему запястью. Мисс Териозо высунула голову.
— Мне ничего не нужно, — сказала она. — А, это ты, молодой человек. Входи, пожалуйста.
Так я и сделал. В коридоре лежала медвежья шкура. Когда я наступил на нее ногой, она ужасно зарычала, и гигантская голова приподнялась, скрежеща зубами.
— Лежать, Бруно! — приказала ведьма.
Ковер опустился и уставился на меня злыми стеклянными глазами. Я очутился в домике ведьмы, оглядывая старинную мебель, этак 1890 года выпуска, типичную для жилища старой девы. Мисс Териозо присела к камину и принялась за вязание.
Она молчала, поглощенная своими мыслями. Я посмотрел на плакаты на стенах. В местном филиале шабаша под номером 9 имелся членский устав, и аккуратно вышитый девиз, украшенный надписью «корни мандрагоры», гласил: «Злодей в беде — это сущий дьявол».
Затем я нарушил молчание.
— Что вы вяжете? — спросил я.
— О, просто саван, — весело сказала Мисс Териозо.
Я закашлялся.
— Я принес вам маленький подарок, — продолжал я.
Ее глаза заблестели. Я протянул ей корзинку. Она открыла крышку.
— Что это? — спросила она.
— Просто немного восковых фруктов.
— Восковые фрукты?
— Чтобы расплавить их в куколки, — объяснил я.
Мисс Териозо одарила меня теплой улыбкой.
— Как мило с твоей стороны, — выпалила она. Я включил обаяние.
— Я был так рад видеть вас в тот вечер, — сказал я, садясь. — Вы меня очень восхитили.
— Неужели? — она жеманно улыбнулась.
— Да. Я сказал себе: «вот это девушка, у которой действительно хороший настрой». Вот что я сказал.
— Льстец! Я обычно общаюсь с дурным настроением, — пробурчала Мисс Териозо.
— Я хотел спросить, не хотите ли вы пойти со мной на свидание, — рискнул я. — Как насчет того, чтобы пойти куда-нибудь сегодня вечером?
— Да ведь сегодня нет никакого шабаша.
— Речь не о шабаше, — ответил я. — Всего лишь небольшая прогулка. Ну, знаете, пройдемся по нескольким злачным местам.
— Ты действительно этого хочешь? — просияла ведьма.
— Определенно.
Она покраснела.
— Очень хорошо. Но сначала я должна пойти в салон красоты. Я подброшу тебя домой по дороге, а потом заберу, когда мы выйдем.
Мисс Териозо встала и поспешила к своей метле. Я судорожно сглотнул.
— Мы ведь не будем кататься на этой штуке, правда? — спросил я.
— Мы должны, — заявила она. — Разве ты не слышал о нормировании бензина?
Дрожа, я взобрался на метлу позади нее. Она открыла дверь домика, пробормотала несколько слов себе под нос, и мы вылетели навстречу сумеркам.
Я не знаю, летали ли вы когда-нибудь на метле, но этот опыт незабываем. Даже думать страшно об этом парящем вихре в сумеречном небе. Все, что я могу сказать, это то, что метла никогда не заменит мне лошадь. Когда меня наконец высадили — в буквальном смысле слова — в пункте назначения, Мисс Териозо помахала мне на прощание и крикнула, что вернется из салона красоты и заберет меня обратно. Несколько минут я размышлял, не придется ли ей взять меня на руки, прежде чем я смогу пошевелиться. Но через некоторое время я застонал, встал и заковылял в дом. Друзья засыпали меня вопросами.
— Ты ее видел?
— Что она сказала?
— Ты назначил свидание?
Я ответил дипломатично.
— Я пригласил Мисс Териозо поужинать и потанцевать сегодня вечером, — объявила я. — Маргит, я одолжу один из твоих смокингов. И около 30 долларов наличными.
Трина подошла ко мне, ее восковые руки качались в волнении.
— Я ревную, — призналась она. — Возьми меня с собой в качестве компаньонки.
— Невозможно, — вздохнул я.
— Тогда я пойду одна, с Миртл в теле Маргейта, — заявила она. — Я не доверю тебе эту зловещую ведьму.
— Я запрягу фургон, — вмешался Маргейт. — Из самого себя и потащу остальных в город.
Я запротестовал.
— Ты хочешь все испортить? Ты устроишь ужасную сцену в людском обществе! Предоставь все мне, — возразил я.
— Но…
Сверху раздался глухой стук. Мисс Териозо приземлилась на крышу на трех точках.
— Убирайтесь с глаз долой, — приказал я. — Не дайте ей увидеть вас и вызвать ее гнев. Я пойду наверх, переоденусь и вылезу в окно, чтобы полететь с ней. А вы все оставайтесь здесь и ведите себя прилично. Я верну вас в ваши тела до утра.
Друзья бросились врассыпную, а я побежал переодеваться.
Через пять минут я присоединился к Мисс Териозо на крыше. В свете звезд передо мной предстало удивительное зрелище. Ибо Мисс Териозо изменилась. Магия салона красоты произвела с ней поразительную трансформацию. Это была не старая карга, а ослепительно прекрасная женщина — яркая брюнетка с губами красными, как огонь любви. Ее глаза сверкнули, и она улыбнулась от удовольствия, заметив мою реакцию.
— У старой кошелки еще все впереди, а? — сказала она низким, хриплым голосом. Я ничего не сказал, но взобрался на метлу и обнял ее. Ее близость опьяняла. Мы полетели к звездам. Ее волосы развевались на ветру, смешиваясь с лунным светом. Я наслаждался поездкой. Все несуразности были забыты. К тому времени, как мы приземлились на пожарную лестницу и спустились вниз, чтобы добраться до входа в ночной клуб, мы весело болтали. Мы вошли в вестибюль клуба, и Мисс Териозо оставила свою метлу в раздевалке. Официант провел нас через танцпол к столику.
— Шампанское, — приказал я.
На самом деле мне это было не нужно. Я был опьянен, как я уже сказал, ее присутствием. Но в глубине сознания смутно маячила основная цель всей затеи. Скоро я начну искусно подлизываться и уговаривать ее вернуть мне моих друзей. Но вечер только начинался, и я мог сначала развлечься, насладиться ее обществом. Заглянуть в эти горящие черные глаза, подержать ее цветочно-ароматные пальцы. Мы подняли бокалы.
— За тебя, — сказала Мисс Териозо.
— За нас, — поправил я.
— Да, — вздохнула она.
Мы выпили. После этого я попытался завладеть ситуацией.
Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что произошло. Мисс Териозо была опытным игроком в таких делах. Старая волчица, наверное, предвидела это, и подсыпала мне в напиток любовное зелье. Но эффект был поразительным. Внезапно я понял, что безумно влюблен в Мисс Териозо. Мысль о моих друзьях, мысль о Трине — все позабылось.
Она бросила на меня застенчивый взгляд, я взял ее за руку и посмотрел в дивные глаза, и наклонился вперед над столом, а затем меня ударили по голове человеческой ногой. Да, человеческая нога пролетела по воздуху и ударила меня по затылку! Вот вам один из способов отрезвить человека. Я быстро повернулся. На полу лежала нога. Я с ужасом узнал ее. Это была нога Трины, запчасть от манекена! Используя познания в области баллистики, я развернулся и уставился на стол напротив.
Конечно же, Трина исполнила свою угрозу! Она сидела за другим столом с Миртл в теле Маргейта. Я поспешно собрался с мыслями.
Затем, наклонившись, я подобрал ногу, встал, вежливо пробормотал извинение Мисс Териозо и подошел к столу напротив, прихватив восковую ногу.
— Простите, мадам, но мне кажется, вы что-то потеряли, — сказал я, чтобы поддержать разговор.
Трина взяла ногу, наклонилась, снова пристегнула ее и подмигнула.
— Что, черт возьми, происходит? — яростно прошептал я. — Мне казалось, я велел тебе оставаться дома.
— Мы будем за тобой присматривать, — ответила Трина. — После того, как я увидела эту очаровательную ведьму, я тебе больше не доверяю, а посему могу бросать свои конечности.
— Мы все здесь, — добавила Миртл из тела Маргейта.
— Нет!
Но когда я огляделся, то увидел мистера Симпкинса и Джори за другим столом, в телах друг друга. Тело Джори снова приняло человеческий облик.
— Маргейт и Гериманкс снаружи, в телах кентавра и русалки, — добавила Миртл. — Они приехали в фургоне.
— Надеюсь, они там и останутся, — вздохнул я. — А если публика заметит этих монстров?
Это была ужасная мысль. Как бы то ни было, ситуация складывалась достаточно скверной. Не успел я произнести эти слова, как уловил обрывок разговора между Миртл и незнакомцем за соседним столиком. Миртл в теле Маргейта, вероятно, пила. Незнакомец, конечно, тоже. Его маленькие налитые кровью глазки метались по сторонам, когда он что-то бормотал.
— Простите, сэр, — икнул он. — Но эта дама за столом хочет, чтобы вы… у нее деревянная нога, да?
— Конечно, — весело ответила Миртл.
— Очень необычно, — сказал пьяница.
— А что в этом необычного? — спросила Миртл, с внезапной сварливостью. — И почему у меня не может быть деревянной ноги?
Да вся деревянная!
Под воздействием спиртного Миртл забыла, что находится в Маргейте, думая о себе, как о древесной гамадриаде. Но пьяный незнакомец этого не знал. Он недоверчиво посмотрел на нее.
— Вы вся из дерева? — эхом отозвался он.
— Конечно, — сказала Миртл. — Хотите меня осмотреть?
— Вы с ума сошли! — усмехнулся пьяница.
— А я нет, — сказала Миртл. — Я могу доказать, что я дерево. — Да у меня даже термиты есть!
— Я бы не стал этим хвастаться, сэр.
— Ты кого называешь «сэром»? — взвизгнула Миртл. — Вообще-то я леди! Гамадриада.
Пьяница уставился на тело Джулиуса Маргейта.
— Я бы не признался в этом, — страстно заявил он.
— А что в этом плохого? — отшатнулась Миртл. — Некоторые из моих лучших друзей-гамадриады! И если ты не перестанешь меня раздражать — я заставлю свою подругу шибануть тебя головой!
Пьяница в панике отпрянул. Мистер Симпкинс в теле Джори подкрался сзади и быстро увел Миртл, чтобы предотвратить свару. Джори в теле Мистера Симпкина тихо вышел из зала.
Краем глаза я заметил, что ко мне подходит Мисс Териозо. Я пнул восковую голень Трины.
— С этого момента веди себя тихо, — приказал я. — Вы чуть было не устроили дебош. А теперь я уведу отсюда Мисс Териозо, пока она вас не узнала.
Я повернулся и поклонился приближающейся ведьме.
— Давайте потанцуем, — предложил я.
И вот я танцевал с ведьмой в зале ночного клуба, в то время как моя возлюбленная-манекен смотрела на меня с тлеющим мерцанием в ее прекрасных стеклянных глазах.
К счастью, я танцевал и не наблюдал происходящее во внешнем баре. Но я услышал об этом позже — много. Мистер Симпкинс в теле Джори удалился в бар, чтобы спокойно и задумчиво выпить.
— Что желаете? — спросил бармен.
— Раз нет крови, давайте скотч, — сказал мистер Симпкинс, быстро отгоняя возникшее желание.
— Принесли скотч. Симпкинс заплатил за него двадцатью долларами.
Вид доллара, трепещущего на ветру, послужил невольным сигналом высокой блондинке, отиравшейся в конце бара. Она распрямилась и, извиваясь, приблизилась к мистеру Симпкинсу.
— У тебя грустный вид, мистер, — заметила она. — Тебе одиноко?
Эта замечательная техника соблазнения совершенно подавила мистера Симпкинса, ведь он был несколько не от мира сего, будучи сверхъестественным существом.
— Мне грустно, — вздохнул он.
— Скажи Ольге, в чем дело, — уговаривала блондинка, подзывая бармена и заказывая шипучку. — Почему ты грустишь?
— Ну, — выдохнул мистер Симпкинс, — раньше я был вампиром, но теперь уже нет.
Ольга моргнула. Этот незнакомец оказался довольно пьян.
— Ты же знаешь, как это бывает, — печально заметил он. — Я жажду крови, а получаю только собачью печенку.
— Послушай, — встревожилась Ольга. — Что ты скрываешь? Это фраза звучит забавно для парня в общении с девушкой. Ты выглядишь как волк.
Это определенно было сказано неверно.
— Я и есть волк, — пробормотал Мистер Симпкинс.
— Что значит, ты волк? — засмеялась Ольга, снова возвращаясь на знакомую территорию. — Ты должен показать мне это, братишка!
Наивный мистер Симпкинс вздохнул.
— Прямо здесь? — спросил он.
— Конечно. Почему бы и нет?
— Хорошо, — сказал мистер Симпкинс. — Я тебе покажу.
Он спустился с барного стула и присел на корточки. Он откинул голову назад и начал скулить. Внезапно его тело задрожало, по нему пробежала волна судороги. Его лоб исчез, сгладился, нос удлинился, а руки и ноги покрылись шерстью.
Мистер Симпкинс превратился в оборотня прямо на полу бара.
Ольга увидела и убедилась в правдивости его слов. Убедилась так, что начала кричать. Тем временем мы с Мисс Териозо танцевали возле двери. Мисс Териозо услышала крик и повернула голову.
Она выглянула наружу, ее внимание привлек не мистер Симпкинс, а Джори, стоявший у кассы и державший метлу Мисс Териозо.
— Пошли, — выдохнула моя партнерша по танцу, вскакивая с пола.
— Куда ты идешь с моей метлой? — она закричала на убегающего Джори.
— Я просто одолжил ее, чтобы использовать снаружи, — крикнул он. — Не забывай, что Маргейт находится в теле Гериманкса.
— Вернись! — крикнула ведьма, прыгая за ним.
Ад вырвался на свободу с удвоенной силой. Мисс Териозо вцепилась в Джори когтями, лупцевала беднягу по голове метлой, выкрикивая пронзительные проклятия. Летающая фигура пролетела мимо меня, когда я заколебался в дверном проеме. Это была Трина, в теле манекена у окна. Она бросилась на Мисс Териозо, доблестно придя на помощь Джори. Мисс Териозо обернулась. Прежде чем я успел вмешаться, она схватилась с рыжеволосым манекеном и на глазах у визжащих зрителей буквально разорвала манекен на части. Туловище, голова, пара рук и ног упали на пол. Позади меня раздался еще один крик. Я обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть Миртл в теле Маргейта, обменивающуюся дикими ударами с пьяницей за соседним столиком.
— Боже мой, что же будет дальше? — ахнул я.
Я направился к воющему волку на полу. Затем что-то прогрохотало мимо меня от внешней двери. Маргейт в теле кентавра ворвался в вестибюль ночного клуба. В его руках извивалась русалка — Гериманкс. Топая копытами, страшное существо, заревело в баре.
— Что все это значит? — прогремел Маргейт, размахивая хвостом с диким ржанием. Меня обхватили чьи-то руки. Я повернулся к Мисс Териозо, размахивающей метлой.
— Давай убираться отсюда! — она тяжело дышала. — Садись на метлу, пока не поздно.
Я вскочил в оцепенении. Воющий волк, гарцующий кентавр и расчлененное тело манекена преградили нам путь. Мы пролетели над ними всеми — прямиком в объятия полиции!
Судья Нэмботтом выслушал всю историю. Сначала он услышал ее от пьяницы, который оскорбил Миртл, потом от Ольги, девушки из бара. После этого он вытянул из меня несколько запинающихся фраз. Наконец он выслушал патрульного Лоссовица, который объяснил ему все, от ужасного начала до безвременного конца.
— Значит, она говорит, что она дерево, ваша честь, — бесстрастно пробормотал Лоссовиц. — Тем временем в баре этот парень говорит Ольге, что раньше был вампиром, а теперь он оборотень.
И превращается в волка. Одновременно ведьма разрывает другую женщину на куски, а потом вбегают кентавр и русалка, и ведьма пытается улизнуть на метле вот с этим парнем.
Лоссовиц указал на меня.
Судья Нэмботтом указал на Лоссовица.
Его лицо побагровело, и он едва мог говорить. На его лысом лбу вздулись вены.
— Прекратите эти разговоры, — слабо выдохнул он. — В конце концов, это же суд, а не сеанс сказок на ночь. Я взрослый человек, Лоссовиц, не так ли?
— Да, ваша честь, — сказал безропотно Лоссовиц.
— Что «да»?
— Да, это не так, — неуверенно заявил Лоссовиц.
— Заткнитесь! Вы не способны ясно мыслить или выражаться!
Признайтесь, что пили в этом ночном клубе!
— Нет, ваша честь. Ни капли.
— Вы не выпили ни капли, я это понимаю. Наверное, всосали всю бутылку, — решил грозный старик. — Но в пьяном или трезвом виде таких вещей не увидишь. Приведите пленников, Лоссовиц, и позвольте мне самому допросить их.
Патрульный Лоссовиц послушно вышел и вернулся с Миртл, Триной, Маргейтом, Гериманксом, Джори и мистером Симпкинсом на буксире. Мисс Териозо шла впереди них, возмущенно размахивая метлой. Судья Нэмботтом бросил лишь один взгляд на человека, кентавра, манекен, русалку, второго человека и волка.
Затем он закрыл лицо руками.
— Нет, нет! — пробормотал он. — Прикройте их, Лоссовиц!
Возьмите одеяла и хотя бы накройте их. Хотя бы эту лошадиную тварь и человеческую рыбу!
Прошло несколько минут, прежде чем судья Нэмботтом поднял свое изможденное лицо. Он поморщился, глядя на пеструю толпу. Наконец его глаза остановились на Мисс Териозо, самой привлекательной и нормальной на вид из всех задержанных.
— Пожалуйста, подойдите и ответьте на несколько вопросов, — сказал он, контролируя голос. Мисс Териозо подошла.
— Как вас зовут?
— Мисс Териозо.
— Ваше… ваша профессия?
— О, — беспечно ответила она. — Я просто ведьма.
Судья Нэмботтом снова начал багроветь.
— Прошу прощения, — прохрипел он. — Я кажется вас неправильно понял.
— Я всего лишь ведьма, ваша честь, — сказала она. — Я летаю на метлах.
— Продолжайте, — вздохнул судья. — Вы вызываете у меня странное отвращение.
— Ну, все началось, когда эти люди превратились в статуи, — сказала Мисс Териозо.
— Статуи?
— Да. Из мрамора. Такой камень, знаете ли. Они все были статуями, это правда.
— Похоже на оскорбление статуи Тори, — беспомощно вставил Лоссовиц.
— Не понимаю, — вздохнул судья.
— Этот человек может подтвердить мою историю, — сказала Мисс Териозо, указывая на меня метлой.
— Совершенно верно, — ответил я. — Эти люди когда-то были статуями, под моей опекой. Но, как вы видите, они претерпели изменения, ваша честь. Все довольно просто. У меня больше нет всех моих мраморных статуй.
— Вы хотите сказать, что у вас больше нет шариков в голове! — прорычал судья Нэмботтом. — Отойдите, вы двое. Вы сводите меня с ума!
Маргейт в теле Гериманкса бочком подался вперед.
— Позвольте мне помочь, — предложил он. — Я владел этими людьми до того, как они стали статуями.
Судья Нэмботтом посмотрел на торчащее из-под одеяла тело лошади и одарил Маргейта долгим, болезненным взглядом.
— Что ты такое? — прошептал он.
— Я кентавр.
Снова вмешался Лоссовиц.
— Этот парень лжет, ваша честь! — взволнованно завопил он. — Он не кентавр. Я видел много кентавров, когда был в Вашингтоне!
— Заткнитесь! — прогремел судья. — Дайте мне поговорить с остальными.
Он обратился к русалке на руках у кентавра:
— А как насчет вас, юная леди? — спросил он, заставив себя улыбнуться. — В чем причина вашей… э-э… маскировки под пескаря?
— Кого вы называете леди? — прорычал голос Гериманкс из тела русалки. — И что за подозрительное замечание ты делаешь по поводу того, что я пескарь?
Судья Нэмботтом уже сожалел, что затеял все это.
— Неужели никто из вас не может говорить разумно? — взмолился он.
— Позвольте мне помочь вам, — сказал Джори из тела мистера Симпкинса. — Все очень просто. Видите ли, я раньше был вон в том теле.
Он указал на волка, которым теперь был мистер Симпкинс.
— Вы были в теле этого животного? — глаза судьи Нэмботтома вылезли из орбит.
— А почему бы и нет? — пропищал волк.
— Говорящий волк? — простонал судья.
— Ну, если это вас так беспокоит, — фыркнул волк, наклонился вперед и начал корчиться. Это было захватывающее, хотя и отталкивающее зрелище. Волк медленно превратился в человека.
— Вот видите, — сказал он.
— Я не хочу этого видеть! — простонал судья Нэмботтом.
— Тогда посмотрите на нее! — предположил Лоссовиц, указывая на Трину в теле рыжего манекена. Манекен больше не был рыжим — его голова со стуком упала на пол.
— Очень жаль, — сказала Трина. — Одного взгляда на такого волка достаточно, чтобы потерять голову.
Она наклонилась и медленно подняла голову. Глаза судьи Нэмботтома почти застыли.
— Это колдовство, — всхлипнул он. — Чистое черное колдовство!
И как я могу вынести обвинительный приговор в колдовстве во время выборов?
Я шагнул вперед.
— Послушайте, ваша честь, — сказал я. — Думаю, что у меня есть способ уладить это дело. Можно прояснить всю ситуацию. Я знаю способ вернуть этим людям их нормальные тела. Тогда мы сможем забыть все это.
— Как же? — ахнул судья.
Вкратце я рассказал ему о том, что Мисс Териозо имеет счет к аду, а значит могла вызвать демона и приказать ему вернуть моим друзьям их законный облик.
— Невероятно, — возразил судья.
— Не более невероятно, чем то, что вы видели здесь, — напомнил я ему.
— Тогда почему она этого не делает? — спросил он.
— Она упряма. Я предлагаю вам заставить ее сделать это.
— Каким образом?
— Издать судебный приказ, предписывающий ей вызвать демона и внести нужные изменения.
Судья выпрямился. Его глаза вспыхнули огнем.
— Я, черт возьми, издам такой приказ, — рявкнул он. — И если ничего не выйдет, я засажу вас всех в тюрьму до конца ваших противоестественных жизней.
— У вас уже готов счет перед адом? — нервно прошептал я, присев на корточки рядом с Мисс Териозо в темном зале суда.
— Он здесь, в моей сумке, — ответила ведьма.
В течение последнего часа ее очарование исчезло, и она снова обрела знакомую форму старухи, пока делала пассы в воздухе.
Судья Нэмботтом вышвырнул пьяницу, девушку из бара и патрульного Лоссовица из зала суда, оставив только нас.
За необходимыми Мисс Териозо для церемонии ритуала ингредиентами отправили судебного пристава, и теперь она была готова снова провести черную мессу для вызова демона. Мои прекрасные друзья беспокойно двигались взад и вперед, когда ее голос поднялся в удивительном крещендо. Наступила кульминация.
Среди сотрясения стен и грохота далеких вихрей между звездами красный демон скользнул в трехмерное существо в центре зала суда. Послышался вздох облегчения.
— Подумать только, я действую как соучастник черной магии, — угрюмо прошипел судья Нэмботтом. — О Господи… что это?
Он увидел демона. Как и мои друзья. Демон вытянул резиновую красную шею и моргнул никталоптическими глазами.
— Это опять ты, — прорычал он, присаживаясь на корточки рядом со мной. Я пожал плечами.
— Вовсе нет. Вас вызвала вот эта дама.
Я указал на Мисс Териозо, которая кивнула в подтверждение.
Затем ведьма властно встала перед созданием тьмы и тихо заговорила с ним.
— Ты хочешь, чтобы я их поменял? — спросил демон.
— Да.
— И у тебя есть документ, дающий право на… э-э… такие услуги?
— Вот он. — Мисс Териозо взмахнула листком бумаги.
— Очень хорошо, — вздохнул демон. — Вот как. — Он помолчал. — Мне придется снова заключить их в мрамор, прежде чем я расшифрую их психику.
— Очень хорошо.
— Не волнуйся, — сказал я Трине, придвигаясь к ней поближе. — Это займет всего минуту.
Это все, что потребовалось, и я был рад этому. Ибо весь мой хребет сотрясался от буйства психической силы, сконцентрировавшейся в комнате. Глядя сквозь фосфоресцирующие меловые линии, я увидел ужасную неестественную трансформацию. Русалка, кентавр и волк превратились в сверкающий белый камень, застыв в мраморе на полу.
— Итак, — выдохнул демон. Он ужасно вспотел, о чем свидетельствовали искры, поднимающиеся от его тела. — Теперь второй шаг. Но сначала отдай мне должный счет.
Его голос обратился к ведьме, но глаза не могли смотреть на нее. Только я наконец-то нашел Мисс Териозо в темноте. Она стояла у окна, открытого окна, и уже оседлала метлу.
— Она не пойдет на сделку! — крикнул я. — Она обманула нас и убегает!
Это была правда. Демон понял это мгновенно.
— Вернись! — закричал он.
— Прощай! — закричала ведьма.
Она поднялась в воздух, но демон как гигантский резиновый мяч, понесся за ней. Он стремительно взмыл вверх, в окно. Я бросился к карнизу и выглянул наружу. Паря в воздухе, ведьма и демон дико царапались в извивающемся клубке рук и ног. Она пыталась удержать листок бумаги, а он обнял ее своими красными руками, шипя.
Метла сильно закачалась.
Внезапно раздался оглушительный раскат грома, вспышка обжигающего блеска глазного яблока, а затем — пустота. Ведьма и демон исчезли. Обуглившаяся ручка метлы с грохотом упала во внутренний двор. Все было кончено. Я устало повернулся лицом к мраморным статуям тех, кто когда-то был моими друзьями.
Теперь они снова были статуями, окаменевшими во веки веков.
— Трина, — прошептал я.
Безжизненный манекен смотрел на меня остекленевшими глазами. Руки все еще были протянуты в мольбе, но их объятия были холодными. Судья Нэмботтом включил свет и потер глаза.
— По решению суда, — прошептал он, — эти статуи должны быть конфискованы. Немедленно. И надо убрать их с глаз долой. Ни слова об этом не должно выйти наружу. Ты понимаешь?
Я молча кивнул.
— Дом Джулиуса Маргейта будет выставлен на продажу, — добавил судья.
— А манекен? — прошептал я.
— Будем ждать иска от законных владельцев, — сказал судья. — Прости, мой друг. А теперь тебе лучше уйти.
И я ушел. Что еще мне оставалось делать? Так все и закончилось. Я оставил Маргейта, его друзей и его дом. А теперь стараюсь все забыть. Конечно, я до сих пор вижу каждый день манекен. Это все, что мне осталось, знаете ли. Все, что я должен доказать, что это действительно произошло. Так что я вижу манекен в окне магазина каждый день. И вы можете прийти и увидеть ее сами, если хотите…
Она стоит третьей слева — в самой большой витрине нашего универмага.
Маленький мистер Фуз поднялся по ступенькам крыльца к двери своего аккуратного загородного домика. Его челюсть была решительно сжата. Сегодня вечером он собирался раз и навсегда покончить с профессором Бикером.
«Это, — мрачно размышлял Мистер Фуз, — зашло слишком далеко. Дора все равно не должна была брать его на пансион. Я признаю, что мы могли бы использовать деньги, и свободная комната простояла бы впустую. Но почему она сдала его безумному профессору химии?»
Сидней Фуз остановился перед дверью и помедлил, прежде чем объявить о своем прибытии. Ему нужно было еще немного набраться храбрости. Он походил взад и вперед, вспоминая оскорбления и раны, нанесенные их жильцом.
— Первое, что он сделал это привез все свои химикаты, — пробормотал мистер Фуз. — Потом начал проводить эти дурацкие эксперименты. Не знаю, что он там делал и зачем, но запах стоял убийственный.
Мистер Фуз задумчиво сморщил нос. Запах был просто ужасный. Мистер Фуз и Дора просыпались среди ночи и принюхивались к тому, что просачивалось в воздух с чердака, где жил и работал профессор Бикер. А потом однажды воскресным утром профессор Бикер поджег комнату. Тогда мистер Фуз решил его вышвырнуть, но постоялец так быстро заплатил и сослался на срочную необходимость своего «великого эксперимента», что мистер Фуз позволил ему остаться.
На прошлой неделе случилось наводнение. Три дня назад Бикер принес на чердак десять живых цыплят и превратил их в облако перьев. Мистер Фуз устал от своего постояльца-выскочки и его выходок. Независимо от того, с чем он «экспериментировал» — с вечным двигателем или ракетой на Луну — профессор Бикер должен уйти. Если он не скажет, что именно делает, или не впустит кого-нибудь в свою комнату, это приведет к плохим последствиям. Пусть лучше отправляется в обитую войлоком камеру и продолжит там свои химические исследования.
— И еще одно, профессор! — прорычал мистер Фуз, повышая голос и насмехаясь над воображаемой фигурой, съежившейся в его воображении. — Вы можете любезно взять все ваши причиндалы и…
— Сидни!
Мистер Фуз внезапно очнулся от своего сумеречного дневного видения. Дора, его жена, стояла на пороге.
— Привет, дорогая, — кротко сказал он.
— Почему ты разговариваешь сам с собой? — спросила она.
— Я просто репетировал, — объяснил Мистер Фуз. — Сегодня вечером я собираюсь отчитать профессора.
— Нет, Сидни.
— Что значит — нет?
— Боюсь, ты не сможешь этого сделать.
— А почему это?
— Ну… видишь ли, сегодня он довольно неожиданно исчез.
— Внезапно уехал? Как?
— Через крышу, — сказала ему Дора.
— Нет!
— Да. Бедный профессор Бикер, — вздохнула Дора. — Он всегда боялся, что разлетится на куски из-за своих опытов.
— Хочешь сказать, он взорвался?
— Именно в этом направлении он и двигался, — согласилась Дора.
— Тогда как насчет нашей крыши?
— Страховщики собираются установить новую, — сказала миссис Фуз. — Конечно, здесь побывала полиция.
— Ты звонила гробовщику?
— В этом нет необходимости, — просто сказала Дора. — Пока нашли только часть кровли. Она приземлилась на крыше школы в трех кварталах отсюда.
Она поцеловала Мистера Фуза в нос.
— Но давай не будем стоять на крыльце и болтать, — сказала она.
— Ужин остывает.
Мистер Фуз покачал головой. После трех лет супружеской жизни он все еще не мог понять этого. Постоялец разорвал себя на куски и снес крышу, и все, что Дора могла сделать, это беспокоиться об остывающем ужине. Он вздохнул и пошел обедать. После ужина он осмотрел чердак. Конечно же, крыша исчезла — во всяком случае, большая ее часть. Искореженные обломки — вот и все, что осталось от бунзеновской горелки и лабораторного стола. В самой комнате профессора царил хаос.
Мистер Фуз стоял по щиколотку в битом стекле от мензурок, реторт и бутылок. Стены украшали странные пятна от брызг взорвавшихся реактивов. Записи профессора и лабораторные работы превратились в мокрую массу, погребенную под осколками стекла и порошкообразными кристаллами.
— Завтра придут чинить крышу, — сказала Дора. — Я попрошу рабочих прибраться и в этой комнате.
— Хорошая мысль, — сказал мистер Фуз.
— Ты бы слышал взрыв, — сказала ему Дора. — Он наделал столько шума, что я едва расслышала свою программу по радио.
— Вполне вероятно.
— Интересно, что он здесь делал? — спросила Дора. — Я часто хотела спросить его об этом, но у меня всегда было так много дел в течение дня, что никак не выпадало случая.
— Ты имеешь в виду свои радиопьесы? — саркастически заметил ее муж.
— Верно, — ответила Дора. — О, поторопись вниз, дорогой!
Сегодня вечером будет программа, которую я не могу пропустить!
Она поспешила вниз по ступенькам, и мистер Фуз последовал за ней, беспомощно пожимая плечами. Дора сидела в гостиной и играла с радио, а мистер Фуз уставился на ковер из тигровой шкуры на полу. Голова тигра подмигнула ему, и мистер Фуз подмигнул в ответ. Женщины забавны. Постепенно он задремал.
Он гулял во сне, когда ложился спать той ночью. Он повернулся, не отдавая себе отчета в том, что делает. Он все еще храпел, когда Дора резко дернула его за плечо.
— Чтслчилллс? — спросил он, уткнувшись лицом в подушку.
— Проснись, Сидни! Уже пять часов!
— Ну и что с того? — проворчал мистер Фуз.
— Ты должен быть в офисе в одиннадцать, — напомнила Дора.
— Но ведь только пять, — простонал ее муж.
— Но сначала тебе придется встать и умыться, — сказала Дора.
— Мыться?
— Из-за вчерашнего происшествия я совсем забыла помыться, — объяснила Дора. — И тебе понадобится свежая одежда, когда ты пойдешь на работу. Мистер Фуз застонал и выполз из постели.
Однажды в свои невинные медово-лунные дни супружества он вызвался «помогать по дому» жене. Раньше он был так галантен, а теперь просто закостенел. Он влез в свою самую старую рубашку и брюки.
— Раз ты не спишь, — предложила Дора, — то можешь пойти на чердак и взять немного битого стекла. Отнеси его в подвал, когда будешь стирать.
Мистер Фуз поднялся на чердак и в разрушенную комнату профессора Бикера. Он высыпал много стеклянной посуды в корзину для белья поверх одежды и отнес все это в подвал.
Сложив бутылки и флаконы на полу, он принялся за стирку.
Смачно ругаясь, вывалил в стиральную машину белье, шорты, трусики, рубашки, носки, перчатки, галстуки, платья, несколько пар выстиранных штанов. Машина начала лязгать и скрежетать, так же, как и мистер Фуз, который пел отвратительном фальцетом шлягер сезона. Через некоторое время Фузу порядком надоело все это дело, но больше всего он устал. Он лег на пол подвала и снова заснул.
— Сидни! — крикнула его жена с верхней ступеньки лестницы.
— Да, дорогая?
— Ты не забыл добавить синьки?
— Нет, конечно, — солгал мистер Фуз, который ничего подобного не делал.
Он встал, протер глаза и поискал на полках в подвале бутылку с синькой. Зевнув, заметил на полу маленькую синюю бутылочку, отвернул крышку и щедро налил в стиральную машинку. Затем лег на кучу угля.
— Сидни!
Фуз вытянулся по стойке смирно.
— Да, сладкая?
— Я забыла тебе сказать — синька наверху, на кухне, — крикнула Дора.
— О-о! — проворчал мистер Фуз себе под нос и заглянул в стиральную машину, очень надеясь, что не ошибся и не подлил туда чернил. Наклонившись, он осмотрел бутылку с ними препаратом. Никаких ярлыков. И эта штука странно пахла. Но вещество было голубым. И одежда не выглядела испорченной.
Вынося корзину с мокрым бельем во двор, он понадеялся на лучшее. Бельевая веревка хлопала на сильном ветру. Хорошо. При таком ветре одежда должна высохнуть примерно через час.
Мистер Фуз развесил одежду и улегся на заднем дворе, чтобы немного вздремнуть. На этот раз он действительно уснул. И кажется, мистеру Фузу приснился страшный сон. Мистер Фуз проснулся где-то через два часа. Первое, что он заметил, это то, что ветер стих — совсем стих. Потом он взглянул на бельевую веревку и ахнул.
Ветра не было, но одежда шевелилась!
Рубашки и шорты танцевали вверх и вниз, вместо того, чтобы спокойно висеть как подобает приличной одежде. На мгновение мистеру Фузу показалось, что прачечная каким-то образом ожила.
Он подошел и нащупал край сорочки. Она была совершенно сухой. Хорошо! Можно снять это барахло, погладить и уйти в офис.
Напевая под нос, мистер Фуз принялся отстегивать белье и бросать его в корзину. Именно тогда он понял, что ему это снится.
Мистер Фуз протянул руку и отстегнул рабочий костюм. Когда он это сделал, одежда, казалось, выскользнула из его пальцев. Не упав на землю, костюм встал рядом с ним во дворе, небрежно положив руки на бедра!
Мистер Фуз уставился на это, разинув рот, и тут костюм внезапно повернулся к нему спиной, открыв зияющий открытый клапан сзади. Фуз протянул руку, чтобы схватить странный предмет, но костюм быстро отодвинулся. Мистер Фуз вышел из себя и сделал выпад. Тут рабочий костюм перешел к активным действиям! Гротескно раскачиваясь, он понесся через задний двор, а мистер Фуз бросился следом.
— Вернись сюда! — закричал мистер Фуз, едва понимая, что происходит.
Он дико огляделся по сторонам. Что, если соседи увидят?
Открытый клапан костюма застенчиво трепетал на бегу. Мистер Фуз взбесился.
Он решительно сдернул конец бельевой веревки и смотал ее.
Рабочий костюм приплясывал вне пределов его досягаемости, словно безголовый призрак, дразня мистера Фуза и размахивая рукавами. Но мистер Фуз был готов. Он покрутил бельевую веревку, и она опустилась — как лассо — на заколдованную одежду.
Яростно ругаясь, мистер Фуз подтащил рабочий костюм к себе, наклонился и сунул его, все еще извивающегося, в корзину для одежды. Затем, подняв корзину, полную извивающейся одежды, он вдруг споткнулся и упал.
Сила его падения выбила из него дух и еще больше потрясла его чувства. Ибо в один ужасный момент он понял, что это не сон.
Он был в полном сознании. И его белье было живым! Рукава и штанины болтались в корзине, а скомканная одежда извивалась.
Мистер Фуз крепко держал ее и смотрел, не зная, что происходит и почему. Но с одеждой, живой или мертвой, можно было сделать только одно. То есть — выгладить ее и спрятать подальше в ящики, с глаз долой.
Бормоча что-то себе под нос, мистер Фуз внес корзину с бельем в дом, поставил ее на кухонный стол и поставил гладильную доску. Он был рад, что Дора не вошла в кухню и слушала радиопрограмму в гостиной. Пока нагревался утюг, мистер Фуз пытался разобраться в ситуации. Очевидно, что-то случилось с прачечной. Но что? Затем мистер Фуз вспомнил синьку, которую вылил в машинку — вернее вещество, которое на самом деле не было синькой. Вещество из синей бутылки, лежавшей на полу подвала. На цокольном этаже, куда он бросил бутылки. Бутылки, которые принес из комнаты профессора Бикера. Может быть, это была бутылка с экспериментальным химическим веществом профессора? Возможно.
Но какая смесь способна оживить одежду?
Мистер Фуз попытался собраться с мыслями. Он в ужасе уставился на корзину с бельем. Мысль о том, чтобы погладить эти необычные вещи, приводила его в ужас. А что, если им не понравится пар от утюга? А что, если брюки откажутся быть выглаженными? Имелась только одна альтернатива — и это было то, что Дора сказала бы ему, если бы узнала. Этого никогда не должно случиться. Ему придется выгладить одежду и спрятать ее.
Мистер Фуз подошел к корзине и, к своему облегчению, обнаружил, что одежда лежит неподвижно. Ничто не шелестело, не скользило и не металось по сторонам. Он осторожно коснулся верхнего предмета. Тот не двигался. Возможно, действие странного химического вещества прошло. Он надеялся на это. И тогда мистер Фуз начал гладить на максимальной скорости — сначала нижнее белье, потом пару носков. Ему нужно будет надеть их сегодня в офис.
После этого он взял зеленый галстук, который тоже был частью его гардероба. Затем мистер Фуз принялся за настоящую работу — выгладил коричневый костюм, который должен был надеть сегодня на работу. Босс настоял, чтобы он надел этот ужасный костюм. Гладя, он взглянул на часы. Остался всего час!
Времени гладить остальную одежду не было. Дрожа от холода, он поспешно запихнул остатки белья обратно в корзину, подобрал выглаженную одежду и понес ее в спальню. На всякий случай он запихнул всю не глаженную одежду в ящики письменного стола жены и запер их. Затем взял нижнее белье, зеленый галстук, носки и свой свободный костюм и сел на кровать. Он быстро оделся, правда без всяких проблем. Одежда не пыталась убежать.
Наконец в костюме и галстуке он встал перед зеркалом. Он выглядел совершенно нормально в своем наряде. Надев туфли, он повернулся и направился к лестнице. Спустившись вниз, он мистер Фуз ощутил беспокойство. Он вспомнил о синей бутылке в подвале и какой-то внутренний инстинкт подсказывал ему не уходить, пока он не взглянет на бутылку еще раз.
Мистер Фуз направился в подвал. И действительно, бутылка без этикетки стояла там, где он ее оставил. Мистер Фуз поднял ее, вынул пробку и понюхал жидкость. Слабо пахло эфиром. Но больше ничего необычного в этом веществе не было. Взгляд Фуза остановился на куске мыла, лежащем на умывальнике. С величайшей осторожностью мистер Фуз наклонил бутылку.
Капля упала прямо на мыло.
Ничего не произошло. Мыло по-прежнему лежало на месте. А потом — подскочило. Мистер Фуз открыл рот. Мыло полетело прямо в лицо мистеру Фузу и угодило в его открытый рот. Затем оно выскочило изо рта и начало прыгать по полу. Мистер Фуз попытался было поймать мыло, но оно юркнуло в крысиную нору и исчезло. Мистер Фуз стоял, пытаясь унять дрожь в пальцах.
Значит, все это правда. В этой синей бутылке профессора Бикера содержался какой-то таинственный препарат, обладающий способностью оживлять предметы. Мистер Фуз вздрогнул. Надо было что-то делать, но сейчас не было времени принимать решение. Он должен ехать на работу.
Он поднялся по лестнице, осторожно держа в руке синюю бутылку. Лучше не ронять ее, а то ступеньки вдруг оживут и загремят по всему дому! Мистер Фуз направился прямо в гостиную. Пока тигровая шкура осуждающе смотрела на него, он положил синюю бутылку в верхний ящик стола и запер его. Все еще дрожа, он вернулся в холл и выскользнул из дома.
Дора слушала радио, и он не стал ее беспокоить, опасаясь рассказать об этом. Мистер Фуз мог только надеяться и молиться, чтобы его свежевыстиранная одежда вела себя прилично.
Возможно, глажка сделала свое дело. Он всегда знал, что одежда делает человека — и боялся только того, что она может свести его с ума.
Мистеру Фузу потребовалась вся его способность сосредоточиться, чтобы найти офис, потому что к этому времени он уже не знал, сможет ли контролировать свой костюм. Правда одежда не двигалась, но он на всякий случай прижал руки к бокам. Когда подъехал трамвай, мистер Фуз осторожно сел на заднее сиденье, совсем один. Несколько кварталов он ехал спокойно. Затем вагон стал заполняться пассажирами. Он злобно посмотрел на них, надеясь, что никто не выберет свободное место рядом с ним.
Толстая дама засуетилась в проходе и поймала его взгляд, явно фыркнув, и плюхнулась рядом с мистером Фузом, прижав его к окну. Давление раздражало мистера Фуза и, казалось, не понравилось его костюму. Потому что внезапно Мистер Фуз почувствовал, как его прежде вялый костюм съежился. Рукава дернулись, а брюки раздулись. Мистер Фуз молча пытался сохранить самообладание, не говоря уже о здравомыслии.
Внезапно его галстук взлетел вверх и обвился вокруг шеи.
Толстая дама обернулась и заметила зеленый, похожий на змею галстук, который извивался у него на шее. Мистер Фуз заставил себя улыбнуться. Толстая дама хмыкнула.
Он поспешно опустил галстук, но уже начал потеть. Галстук снова взлетел вверх, подполз к толстой даме и коснулся ее четвертого подбородка. Мистер Фуз попытался отдернуть свой галстук обратно, но опоздал. Тот обернулся вокруг шеи толстой леди.
— Ооооой! — пронзительно взвизгнула дама. — Уберите это!
Несколько пассажиров повернули головы и уставились на них.
Это был тяжелый момент для мистера Фуза, который обеими руками дергал себя за галстук. Со стороны казалось, что он пытается задушить женщину своим галстуком. Очевидно, сама дама придерживалась того же мнения. Подняв свою тяжелую сумочку, она ударила Мистера Фуза по макушке. Сумочка раскрылась, и мистеру Фузу на голову обрушился град косметики.
— Простите, — прохрипел он. — Мой галстук зацепился… подождите…
Наконец он отдернул галстук и засунул его под рубашку.
Толстуха сверкнула глазами, но откинулась на спинку стула.
Мистер Фуз действительно вспотел. Он сунул руку в карман брюк и вытащил носовой платок, чтобы вытереть лицо.
— Ну вы и грубиян! — выдала толстая дама, поднимаясь на ноги.
Мистер Фуз посмотрел вниз. Он ведь вытирал лицо носовым платком, что в этом плохого? Только одно. То, что мистер Фуз держал в руке, не было носовым платком. Он вытирал лицо парой розовых панталон! Как они оказались у него в кармане, он не знал. «Может быть, они попали туда по ошибке», в отчаянии подумал он. Словно в доказательство этого, панталоны внезапно соскользнули с его руки на колени, встали на свои миниатюрные ножки и начали танцевать.
— Чудовище! — взвизгнула толстая дама. — Спрячьте это!
— Они не мои, — завопил Мистер Фуз.
Словно желая доказать это, он вскочил на ноги и помчался по проходу трамвая. Пассажиры обернулись и захихикали. Услышав это, мистер Фуз остановился в своем безумном забеге и уставился на преследующие его розовые панталоны. Он в панике повернулся и ринулся к своему месту, перепрыгнув через розовый барьер. Панталоны ловко сменили курс и устремились следом. Фуз подбежал к толстой даме.
— Клянусь, эти панталоны не мои! — в отчаянии повторил мистер Фуз.
— О! — завопила толстая дама. — Хотите сказать, что они мои? Ах вы грубиян!
Сумочка снова обрушилась на голову мистера Фуза. Толстуха бросилась на него, и он побежал; оглянувшись, он увидел, как она споткнулась о танцующие панталоны, и спрыгнул с подножки трамвая на углу улицы.
— Боже милостивый! — выдохнул мистер Фуз, отдышавшись на углу.
Он повернулся и прошел оставшиеся три квартала до офиса.
Медленно восстанавливая самообладание, он заметил, что его одежда вернулась в нормальное состояние. Возможно, его беды закончились. Эффект странной жидкости, должно быть, ослабевает. По крайней мере, он надеялся, что так оно и было.
Предстоящее ему испытание будет достаточно тяжелым и без других проблем. Мистер Фуз вошел в кабинет и приготовился к делу. По офисным часам было без пяти одиннадцать. В одиннадцать часов он должен быть на месте — перед микрофоном в большом выставочном зале на втором этаже.
Кабинет мистера Фуза, строго говоря, таковым не был. Это был офис компании-производителя и дизайнера эксклюзивной линии мужской одежды. В просторном зале мистер Фуз вместе с большим штатом сотрудников работал над планами «мерчендайзинга» и «шоу мужского стиля», предназначенных для продажи одежды компании покупателям из городов для мужских магазинов по всей стране. Сегодня такое шоу находилось в стадии подготовки. В одиннадцать часов сотня заказчиков одежды и специалистов по стилю собиралась в демонстрационном зале на втором этаже. Одна за другой, модные модели выходили и показывали модели компании для предстоящего сезона, в то время как диктор комментировал по микрофону их публичное выступление.
Этим диктором был мистер Фуз. Его босс выбрал его для этого задания после долгих размышлений.
— Тебе лучше сделать все как надо, — прорычал он. — Компании надо продавать товар. Комментируй так, как будто от этого зависит твоя жизнь. Иначе…
Босс сделал знакомый жест, проведя большим пальцем по горлу. Мистер Фуз больше всего боялся своего босса. Мистер Гнашер из компании по пошиву одежды был суровым и очень жестоким человеком. В конторе ходили слухи, что мистера Гнашера назвали так в честь его зубов. Поэтому мистер Фуз усердно работал над сценарием показа. Он репетировал его чтение в течение многих часов. Когда в последнюю минуту ему сказали, что надо появиться в свободном костюме — новой модели компании — он не посмел отказаться.
Вот почему на нем была эта нелепая одежда. Он надеялся, что так оно и будет. Взглянув в зеркало на свой галстук и поправив помятые брюки, мистер Фуз проскользнул в кабинет, не обращая внимания на хихикающих стенографисток, схватил сценарий и помчался наверх. Все они были там — все продавцы и шишки, сидящие впереди на жестких стульях. По обе стороны от них восседали покупатели, попыхивая сигарами и обмениваясь историями, которыми всегда обмениваются в таких случаях.
Мистер Фуз посмотрел сквозь занавески на своих слушателей и сглотнул. Сценарий задрожал в его руке, когда он увидел, как сзади зажегся прожектор и сфокусировался на микрофоне, стоявшем на голой платформе перед бархатными занавесками.
Через минуту он будет стоять там. Мистер Фуз снова нервно оглядел собравшихся. Суровые, грубые лица — жесткие, черствые люди, которые, несомненно, засмеются, увидев его в таком костюме. Их бизнес состоял в том, чтобы продавать новые модные тряпочки, а не носить их. Большинство из них были одеты в неглаженные, неряшливые твидовые костюмы.
Модели начали выходить из своих гримерных и выстраиваться в очередь за мистером Фузом. Когда он делал реплики по сценарию, они выходили и строились на подиуме. Мистер Фуз увидел их спокойное самообладание и задрожал. Как им удается так легко все воспринимать?
Затем мистер Фуз увидел своего босса, сидящего впереди.
Мистер Гнашер посмотрел на часы и нахмурился. Пока маленький мистер Фуз смотрел на него, босс начал что-то бормотать себе под нос и постукивать ногой по полу. Пора было начинать. Теребя галстук, мистер Фуз закачался на платформе и чуть не уронил сценарий. Сжимая микрофон для устойчивости, он начал произносить приветственное слово.
Звук собственного голоса, усиленный микрофоном, успокоил его. Не обращая внимания на ропот аудитории, он сосредоточился на своей речи, прежде чем представить первую модель одежды.
— И поэтому я говорю, — ораторствовал мистер Фуз, — что, если вы, господа, запасетесь новыми моделями «Хамменкаппер Фолл», у вас будет рекорд продаж в этом году, которым можно гордиться. На самом деле, это должен быть один из ваших самых успешных сезонов продаж! А теперь, я представляю вам…
Откуда-то из зала донеслось возмущенное ворчание. Мистер Фуз остановился, чтобы найти его источник. Как он и опасался, это было ворчание мистера Гнашера. Мистер Фуз продлжил речь.
И снова раздалось хрюканье. Что случилось? Фуз взглянул на свой сценарий. И тут он увидел это. В сценарий, нацелившись прямо из шеи, вонзился неуловимый галстук мистера Фуза!
Мистер Фуз сжал в правой руке дьявольский галстук и засунул его обратно в рубашку. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут же застыл от изумления.
Что-то шевельнулось у него на шее. Что-то быстро двигалось.
Он посмотрел вниз, когда из зала раздался свист. Его галстук развязался сам собой! Зеленый галстук соскользнул с шеи быстрее, чем он успел заметить глазом или схватить его рукой!
Словно извивающийся червяк, он сполз вниз по микрофону.
Мистер Фуз уронил свой сценарий и попытался схватить беглеца.
Слишком поздно. Публика была в смятении. Когда Фуз наклонился, чтобы поднять сценарий, то почувствовал странные движения на груди. Одна за другой пуговицы на рубашке выскользнули из петель. Его рубашка распахнулась сама собой!
Мистер Фуз в смятении закинул за голову руки.
Это оказалось ошибкой, потому что дало рубашке прекрасную возможность собраться и соскочить через голову. Фуз почувствовал, как рукава поползли по его рукам и через секунду вся рубашка соскочила с торса.
— Сними это! — крикнул хриплый голос из толпы.
Мистер Фуз услышал лающий кашель мистера Гнашера. Он попытался найти босса в аудитории, и пока вглядывался, что-то произошло у него на поясе. Посмотрев вниз, он увидел, что ремень брюк внезапно и быстро расстегнулся. Его штаны спустились к стопам!
Мистер Фуз чуть не споткнулся, когда брюки сомкнулись у лодыжек. Он отскочил в сторону, и штаны отползли, прихватив с собой его туфли. Мистер Фуз стоял перед смеющейся толпой в нижнем белье, пока его носки присоединялись к параду и стягивались с босых ног. В полном ужасе он увидел свою рубашку, брюки, галстук и носки, развевающиеся перед микрофоном в воздухе. Он попытался схватить одежду.
— Что здесь происходит? — закричал он.
И очень быстро получил ответ. Словно произнесенные слова послужили сигналом, его нижнее белье быстро расстегнулось.
Рукава поползли вверх по его скребущим рукам, сорвались с плеч.
Мистер Фуз упал и теперь лежал на платформе, дрыгая ногами, пока нижнее белье сползало с его тела. Мистер Фуз, одетый в ярко-зеленые трусы, с трудом поднялся на ноги. Он метался по платформе под крики толпы, гоняясь за своей одеждой. Его нижнее белье кланялось публике, и когда раздались аплодисменты, его брюки опустились в реверансе. Рубашка подняла обеими рукава над головой в жесте боксера-призера, а носки подпрыгнули над извивающимся галстуком.
Мистер Фуз в отчаянии прыгнул за своей скачущей одеждой.
Как только он это сделал, его трусы захотели присоединиться к вечеринке. Это уже было слишком. Он с воплем бросился прочь со сцены. Прорвавшись сквозь возбужденную толпу моделей, Мистер Фуз пробежал голышом по коридору.
Наткнувшись в коридоре на манекен у окна, он яростно сдернул с него одежду, натянув рубашку, брюки и пиджак.
Костюм был ему велик на добрых восемь размеров, а пальто доходило почти до ушей, но мистеру Фузу было все равно. Ему хотелось спрятаться. Не обращая внимания на крики со сцены позади, он галопом спустился по лестнице и выбежал из здания.
Он заскочил в первый попавшийся трамвай и направился домой, чувствуя охватывающую тело дрожь.
Мистер Фуз был сломлен, и он это знал. Когда он подумал о том, что придется рассказать обо всем жене, его охватила депрессия. Пошатываясь, мистер Фуз вошел в дом, с обвисшим лицом и такими же брюками. Дора ждала его в холле. Она не обратила на признаки фиаско ни малейшего внимания и обвила руками его шею.
— О, дорогой! — прошептала она. — Ты просто чудо!
Мистер Фуз поднял брови. Затем отступил назад, ухватился за пряжку ремня и поднял спущенные брюки.
— Что ты имеешь в виду? — пробормотал он.
— Мистер Гнашер звонил из конторы, — восторженно сказала Дора. — Он сказал, что ему не терпится поздравить тебя.
— Поздравить меня?
— О, не будь таким скромным, Сидни! Мистер Гнашер рассказал мне все о твоем трюке, и я думаю, что это было так мило. Мистер Гнашер сказал, что твой новый метод стриптиза для показа мужской моды заинтересует всю индустрию.
— Улп! — выдал мистер Фуз.
— Он сказал, что не знает, как ты это сделал, но, если ты научишь этому остальных моделей, он сделает тебя главным менеджером по сбыту. Он сказал, что все покупатели только и говорят об этом — они получили истинное удовольствие от новинки.
— Значит, я не уволен? — прошептал мистер Фуз себе под нос.
— Что ты сказал, дорогой?
— Я сказал, что именно так и думал, — солгал мистер Фуз. — Вот и все.
— Я так горжусь тобой, — выдохнула Дора. — Знаешь, Сидни, я тут подумала. Такой человек, как ты, — в деловом стиле — должен действительно выглядеть наилучшим образом. И я думаю, что с этого момента я должна стирать и гладить вещи. В любом случае, меня уже тошнит от радиопьес.
Мистер Фуз просиял.
— Ну, все хорошо, что хорошо кончается, — пробормотал он, обнимая Дору. Внезапно его жена отстранилась.
— Ой, чуть не забыла!
— Что забыла?
— В гостиной тебя ждет посетитель.
— Посетитель? Кто?
— Он не назвал мне своего имени. Сказал, что должен подождать и увидеться с тобой. Это было очень важно. Может, тебе лучше пойти и узнать, чего он хочет.
— Черт побери! — прорычал мистер Фуз. — Еще один продавец!
Смотри, как я избавляюсь от этого прилипалы.
Подтянув брюки, маленький человек быстро вошел в гостиную. В сгущающихся сумерках все казалось тусклым.
Тигровый ковер сверкал глазами и зубами. Это выглядело довольно жутко. Затем мистер Фуз различил блеск других глаз и зубов, принадлежавших его посетителю. Эти глаза и зубы похуже, чем у ковра, быстро решил он. Посетитель сидел в мягком кресле.
Это был высокий худой человек с огромным выпуклым лбом. Его лысая, костлявая голова качнулась, и он поднял худое, морщинистое лицо, чтобы с понимающей ухмылкой взглянуть на мистера Фуза. Когтистая рука протянулась вперед, и длинный палец ткнул мистера Фуза в грудь.
— Вот ты где, — прохрипел незнакомец. — Ты Фуз, да?
— Да. Могу я спросить, кто вы?
— Можешь. — Костлявый усмехнулся. — И я могу сказать тебе. Я доктор Кранофф.
— Доктор Кранофф?
— Именно. Друг профессора Бикера.
— Но профессора Бикера здесь нет.
— Я знаю об этом и именно поэтому нахожусь здесь.
Доктор Кранофф снова усмехнулся. Внезапно он стер гримасу со своего изможденного лица и поднялся, возвышаясь над мистером Фузом.
— Где же оно? — он заскрежетал зубами.
— Где что?
— Ну, ты знаете… всякое такое, — хрипло сказал доктор Кранофф.
— Где же эликсир?
— Я не понимаю, о чем вы говорите.
— Не пытайся меня обмануть, — проворчал доктор Кранофф, возбужденно шевеля костлявыми пальцами. — Где же эликсир жизни?
— Эликсир жизни?
— Ну конечно, глупый болван! Как ты думаешь, над чем работал старый Бикер в своей химической лаборатории наверху?
Биохимическая формула, синтез протоплазменных форм, способных оживлять неодушевленные предметы. Эликсир жизни — так называли его древние. Они так и не нашли формулу. Это сделал Бикер. Он заканчивал ее, и я знал это. Я хотел, чтобы он поделился своим открытием. Он мне не позволил. Теперь я здесь, чтобы получить его.
— Но я ничего не знаю о работе Бикера, — поспешно возразил мистер Фуз.
— Тогда мне придется здесь все обыскать, — сказал доктор Кранофф.
— Слушайте, это мой дом. Вы не имеете права проводить здесь обыски.
Доктор Кранофф рассмеялся. В его смехе не было ничего смешного, а в хихиканье не было веселья.
— Послушай, друг, — прошептал он. — Ты думаешь, меня кто-то остановит в последний момент? Ничто не помешает мне заполучить это великое открытие, после всего, что я сделал. Как ты думаешь, кто подсыпал нитроглицерин в мензурки вашего постояльца, когда он улетел сквозь крышу?
— Вы хотите сказать, что убили профессора Бикера? — ахнул мистер Фуз.
— Вот именно, — сказал доктор Кранофф. — И я сделаю с тобой то же самое, если ты не позволишь мне обыскать дом.
Мистер Фуз понял, что доктор Кранофф — человек слова, потому что высокий худощавый ученый внезапно вытащил из заднего кармана пистолет и направил его на обмякшую фигуру мистера Фуза.
— Давай сначала заглянем на чердак, — любезно предложил доктор. — Кстати, ни слова твоей жене. Или мне придется использовать две пули.
Мистер Фуз не смог бы сказать ни слова, даже если бы захотел.
В горле у него пересохло. И все равно он не мог пошевелить языком, потому что сердце у подскочило к подбородку. Он молча повел доктора Краноффа вверх по лестнице. Пистолет уперся ему в поясницу.
Оказавшись на чердаке, доктор принялся за работу. Он рылся в кучах мусора на полу. Его когтистые пальцы прошлись по оставшимся бутылкам и стеклянной посуде.
— Проклятие Калиостро! — прорычал он. — Здесь ничего нет!
Давай посмотрим подвал.
Мистер Фуз послушно повел своего ужасного гостя вниз по лестнице. Дора слушала радио, когда они проходили через гостиную.
— Куда ты идешь? — спросила она.
— Я просто покажу гостю котельную, — солгал мистер Фуз.
Дора вернулась к радио, и мистер Фуз вошел в подвал. Доктор быстро осмотрел старые бутылки и различные научные приспособления, собранные в комнате профессора Бикера.
— Его здесь нет, — пробормотал он.
— Вот видите, — сказал мистер Фуз. — Это доказывает, что ничего подобного не существует.
Доктор Кранофф похлопал по пистолету и мило улыбнулся.
— Не так быстро, — ответил он. — Ты перетащил этот хлам сюда, в подвал?
— Ну… да.
— Значит, ты нашел эликсир жизни, — объявил доктор. — Нашел и спрятал где-то в доме. Пойдем, мы обыщем каждую комнату, пока я не доберусь до него.
Они молча поднялись по лестнице.
— А где же спальня? — потребовал доктор.
— Сюда.
Они вошли в спальню. Доктор Кранофф бросился к шкафу и принялся шарить там, держа мистера Фуза под прицелом пистолета. Мистер Фуз занервничал. Он знал, что синяя бутылка надежно заперта в столе в гостиной внизу. Если бы только он мог как-то остановить этого безумца!
— Кстати, — он сглотнул, — зачем вам вообще нужен Эликсир жизни?
— А, это? — усмехнулся доктор Кранофф. — Так случилось, что у меня есть несколько трупов, которые бродят по моим лабораториям. Медицинские образцы — в основном осужденные и казненные преступники. Я думаю, было бы интересно оживить их, не так ли?
— Нет! — завопил мистер Фуз с нажимом.
— Ну, либо я найду Эликсир и использую его на этих трупах, — сказал доктор, — либо скоро добавлю новый труп в свою коллекцию.
При этих словах у мистера Фуза упало сердце. Его брюки тоже сильно обвисли. Он потянул их вверх. Доктор Кранофф уже рылся в ящиках комода, бормоча проклятия и ругательства.
— Ничего нет! — фыркнул он.
— Верно, — сказал мистер Фуз. — Вы совершаете ужасную ошибку, доктор. Никакого вещества как «Эликсир жизни» здесь нет.
Должно быть, он взорвался вместе с профессором Бикером.
— Послушай, я никогда об этом не думал! — воскликнул доктор Кранофф. — Ты действительно так считаешь?
— Конечно. Это был потрясающий взрыв. Крышу разнесло по всему чердаку. Практически все было уничтожено.
— Мне просто не повезло, — простонал доктор. — Видимо я использовал слишком много нитроглицерина.
— Все ошибаются, — утешил его мистер Фуз. — Вы же видите, что в этом доме нет Эликсира жизни. Почему бы вам просто не забыть об этом? Идите домой и поиграйте со своими трупами.
— Может быть, так оно и лучше, — вздохнул обезумевший медик.
— Остался только один ящик. Вещи твоей жены, да? Ну, похоже ничего не поделаешь-оооопс!
Доктор Кранофф выдвинул верхний ящик комода, где лежала стопка розового белья. Когда он протянул руку, чтобы разворошить одежду, что-то там зашевелилось. Что-то развернулось, как змея — как пара змей. Из ящика комода поднялся коричневый извилистый предмет. Доктор Кранофф в ужасе отшатнулся, когда пара шелковых чулок выскочила из ящика, легко спрыгнула на пол и начала ходить по комнате.
— Ага! — крикнул доктор и сунул руку в ящик стола.
Пара перчаток внезапно выпрыгнула на поверхность бюро.
Они как два паука застыли перед отражением доктора в зеркале.
Вскарабкавшись по блестящей поверхности, правая перчатка ткнула доктора носом в зеркало. Другая перчатка начала открывать пудреницу.
— Вот как!
Доктор Кранофф повернулся и направил пистолет на грудь мистера Фуза.
— Пошли, — сказал он. — Хватит дурачиться. Тебе это почти сошло с рук, но не совсем. Эликсир у тебя — вот доказательства. Ты его спрятал. Веди меня к нему.
— Но…
— Веди меня сейчас же, — сказал доктор Кранофф, — или я устрою так, что тебе самому понадобится Эликсир жизни.
Мистер Фуз сдался. Он задержался только для того, чтобы забрать перчатки и чулки и положить их обратно в ящик.
— Сдаюсь, — вздохнул он. — Бутылка внизу, в гостиной. Следуйте за мной.
Они спустились по лестнице. Мистер Фуз почувствовал, как дуло пистолета впилось ему в спину. Доктор втолкнул его в гостиную так быстро, что он чуть не споткнулся о ковер.
— Давай сюда, — рявкнул доктор Кранофф. — Быстро.
Дрожа всем телом, мистер Фуз заковылял к столу. Его дрожащие пальцы нащупали ключ. Он выдвинул ящик стола, нащупал маленькую синюю бутылочку, вытащил ее и поднес к свету. Бутылочка была наполовину полна. Эликсир жизни! Его руки дрожали. Но рука доктора Кранова, державшая пистолет, оказалась довольно твердой и быстрой. Таким же был его голос.
— Отдай, — потребовал доктор Кранофф.
Мистер Фуз протянул руку…
Минут через десять изможденный мистер Фуз вышел из гостиной и упал в объятия жены.
— Что случилось? — ахнула Дора. — Весь этот шум…
— Эликсир жизни! — проворчал Мистер Фуз.
— Какой еще Эликсир?
Мистер Фуз рассказал ей о синей бутылке и одежде, и о докторе Краноффе, который убил профессора Бикера, чтобы получить его секретное варево. Он рассказал о том, как отдал Эликсир жизни доктору Краноффу под дулом пистолета.
— Но я не понимаю, Сидни, — сказала Дора. — Что это за крики и вопли неслись из гостиной? И что я увидела, когда выглянула в окно — тот доктор бежал по дороге от чего-то ужасного, что гналось за ним по пятам?
— Ничего, — улыбнулся мистер Фуз. — Теперь все кончено. Доктор ушел навсегда, я полагаю, и Эликсир тоже. Давай забудем все, что случилось.
— Расскажи мне, что случилось, — потребовала Дора. — Что это было за рычание и визг?
— Все очень просто, — радостно объяснил мистер Фуз. — Доктора Краноффа выгнали из дома.
— Не говори глупостей…
— Верно, — ухмыльнулся мистер Фуз. — Мои руки так дрожали, что, когда я протягивал Эликсир жизни, я уронил бутылку. Пролил ее прямо на наш ковер из тигровой кожи!
Сегодня я собирался убить Лестера. У вас когда-нибудь было такое чувство? Вы просыпаетесь утром с песней. Небо идеально синего оттенка, и вы чувствуете себя хорошо. Вы знаете, что это тот день, которого вы ждали.
Вот такое у меня было чувство.
— Сегодня тот самый день, — сказал я. — Я убью Лестера.
Так что я отлично пообедал в центре города. Я вышел из ресторана с зубочисткой в зубах, похожей на миниатюрный кинжал. Такой же, какой вонзится в горло Лестера.
Это было так приятно, что я пошел на прогулку. Я продолжал насвистывать первую часть «Рапсодии в синем»[53]. Не последнюю, а раннюю — с бодрым ритмом. Музыка и мысли о том, что я собираюсь сделать с Лестером, взбодрили меня. Я не мог перестать думать и планировать это. Как об отпуске, который ждешь весь год. Вот что значит убить Лестера. Это избавило бы меня от всех неприятностей, отвлекло бы от всего, что меня беспокоило. Как можно убить человека и выйти сухим из воды?
Если подумать, это довольно ужасный вопрос. Если бы ответ был слишком прост, все закончилось бы большой резней. Среди свекровей, ворчливых жен, боссов и умных дикторов в программах викторин наблюдается ужасающий уровень смертности. Но очень немногие люди знают ответ. Сегодня я тоже узнал его. Узнал, как перерезать Лестеру горло. Легко.
Просто. Мой маленький план.
Почему бы и нет? Ларами Лестер не заслуживал жизни.
Адвокат-мошенник, домосед, шантажист. Он заслужил смерть.
Некоторые глотки должны быть перерезаны. И толстая, пухлая шея Лестера молила о ноже. У него была шея как у свиньи — и как у свиньи, и он должен сдохнуть как свинья.
Ларами Лестер… человек-свинья!
Я разом избавлюсь от него, и от своих проблем. Я часами размышлял об этом, прогуливаясь по городу. Уже почти стемнело, когда я свернул на дорожку, ведущую к дому. Я должен был устать от долгой прогулки, но нет, я был свеж и нетерпелив.
Я готовился убивать, и меня переполняла сила.
Я очень тихо проскользнул в дом. Нельзя беспокоить ни Лору, ни Коббса. Моя жена и секретарь не имели к этому никакого отношения. Это будет моя вечеринка! Когда я прошел по коридору в комнату, где ждал Ларами Лестер, я почти дрожал от предвкушения. Я открыл дверь кабинета и вошел. Там горел свет.
Я знал, что должен сделать. С этого момента все это стало частью плана. Я сел за стол. В пишущей машинке была заправлена бумага. Мои руки метнулись вперед.
И я убил Лестера.
Вы даже не представляете, какое удовлетворение это мне доставило! Убить Ларами Лестера всего за восемь коротких предложений, всего за четверть страницы!
Да ведь это сняло с меня груз, тяжесть которого я никогда раньше не осознавал. Вот уже три недели, как я застрял со своим детективным романом, а Каргер и издатели орали во все горло, требуя окончательного варианта. РКО или кто-то вроде них тявкал, чтобы заполучить права на фильм. И все это время сюжет продолжал запутываться вокруг этого персонажа Ларами Лестера. По замыслу он должен был жить.
И вот, после того, как я все спланировал, я увидел, что он должен умереть, чтобы наконец-то наступил финал. Итак, Ларами Лестер лежал, растянувшись в луже крови, прямо посреди страницы 213. Вот так пикник! Правда, мне это удалось. Четыре книги в кино, два бестселлера; контракты на будущие книги.
Прекрасный дом. Секретарша. А Лора — Лора была для меня воплощением белокурой мечты. Но когда я зашел в тупик, как с Лестером, то сполна заплатил за то, чтобы быть «успешным автором мистической фантастики», как гласят рекламные объявления в суперобложке.
Головные боли? Брат, ты не знаешь, что такое головная боль, пока ощутишь голову, полную персонажей, не желающих вести себя как положено. И каких персонажей!
Безумцы.
Злые гении.
Человеческие монстры.
Хорошая компания. Кривые улыбки, нечеловеческие ухмылки и отвратительные смешки. Извивающиеся тела и изощренные умы. Странные сны и сатанинские планы. Я жил с этими персонажами, создавал их и думал о них. Неудивительно, что у меня начались головные боли, неудивительно, что я стремился полностью закончить свои истории, как только они были начаты.
Я не мог думать о подобных существах больше нескольких месяцев, не рискуя сойти с ума. На самом деле, док Келси регулярно осматривал меня. Невропатология помогала. Я почти справился, пока мне не удалось убить своего персонажа. Потому что я хотел быстро сделать эту историю.
В последнее время я начал превосходить самого себя.
Возможно, подсознательно исказил свои истории для экранизаций фильмов ужасов. Конечно, мои злодеи становились все хуже. Этот последний превосходил всех вместе взятых.
Слепите Фу Манчи, профессора Мориарти и Жиля де Реца в одно целое, добавьте немного Гитлера, и вы получите убийцу. Я назвал его Убийцей. Ничего не мог с собой поделать. Да, я знаю, что однажды в каком-то фильме был персонаж с таким именем, но я ничего не мог с собой поделать.
Его нужно было назвать Убийцей. Высокий худой человек с лысой костлявой головой. Глаза, смотревшие на обычное зло с презрением. Чудовище — телом и духом. Рыжая борода, неуместная под лысым черепом. Тонкие белые руки, еще более неуместные с учетом обезьяньей длины. Дьяволопоклонник, а может и хуже. Именно для того, чтобы перестать думать о нем, мне так хотелось закончить эту историю. Пусть издатели забирают его себе. Пусть РКО купит его. Пусть Борис Карлофф придумает для него грим. Я не хотел принимать в этом никакого участия. Убийца сводило меня с ума.
Я стал разговаривать во сне и просыпался в поту. Или бормотал себе под нос. Иногда я боялся, что потеряю хватку и превращусь в существо, порожденное собственными фантазиями.
Невозможно вечно строить планы и замышлять смерть, не побуждая ее что-то сделать с вами.
Ну, убийство Лестера оказалось большим подспорьем. Как я уже сказал, он лежал прямо на середине страницы 213. И вот, прямо на середине страницы 214, я возвращаюсь к своим записям и показываю мистера Убийцу, заглядывающего в окно.
Тут что-то пошло не так. Персонажи всегда чувствуют чужое присутствие. По крайней мере, в моих тосках. Я никогда этого не делал, но теперь сделал.
У меня появилось странное ощущение, что кто-то или что-то смотрит на меня.
На улице было темно, горела моя настольная лампа, я был один, и что-то смотрело на меня.
Поэтому я повернулся и посмотрел в окно.
В мое окно смотрел мужчина.
Я присмотрелся и разглядел высокого худого человека с лысой костлявой головой. У него была рыжая борода, и его тонкие белые руки прижимались к стеклу. Его глаза смотрели на меня с насмешкой.
Я отвернулся — пришлось. Мой взгляд вернулся к пишущей машинке. Я только что напечатал: «я увидел высокого, худого человека с лысой костлявой головой. У него была рыжая борода, и его тонкие белые руки прижимались к стеклу. Его глаза смотрели на меня с насмешкой. Его звали Убийца!»
Его звали Убийца. Но я написал это, а не жил этим. Кто, или что это было? Я посмотрел в окно еще раз. Красные глаза уставились на меня, словно на тело, лежащее на полу. И я увидел знакомую улыбку. От этого стало еще хуже. Я вскочил на ноги и бросился через комнату, широко распахнув окна.
Там, конечно, ничего не было. Я выглянул наружу. Потом я зажал оба уха. Никто не смеялся пронзительным истерическим хохотом, будто над какой-то ужасной и злой шуткой. Я с содроганием вспомнил, что именно так всегда смеялся Убийца.
Мои пальцы дрожали, когда резко нажали на кнопку звонка.
Но я взял себя в руки, едва заговорил с Коббсом. Он всегда зрит в корень. Иногда мне хотелось, чтобы он сделал это с открытым забралом. О, с Коббсом все было в порядке. Хороший секретарь лет тридцати, в золотых очках, книгочей. И очень эффектный. Но иногда он меня беспокоил.
Теперь я был рад его видеть. Я был бы рад увидеть даже японскую армию, если уж на то пошло. Человеческие существа были тем, чего жаждали мои глаза, чем-то реальным.
— Снаружи кто-то бродит, — сказал я. — Возьми мой револьвер и пройдись по территории, хорошо? Я беспокоюсь о Лоре.
Тот факт, что я также беспокоился о своей собственной шкуре, был просто дополнительным аргументом. Я бы и сам пошел, если бы не одно «но».
Если я пойду, это будет означать, что я признаю существование чего-то снаружи. Чего-то, действительно смотревшего на меня в окно, реального, а не воображаемого. И я лучше сто раз сойду с ума, чем признаюсь в существовании такой мерзости, как мистер Убийца. Поэтому я быстро отослал Коббса и еще быстрее налил себе выпить. Скорость этой последней операции превышала лишь скорость, с которой я выпил напиток.
Я снова наполнил стакан — и опрокинул его. Не потрудился поднять, даже не заметил его, поскольку смотрел на человека в дверном проеме — человека, чье появление заставило меня выронить посуду. Так вот, ты не хуже меня знаешь, кто стоял в том дверном проеме. Но я не хотел признаваться себе в этом.
Я закрыл глаза и сказал: «Нет, нет!» как плохой актер в пошлой мелодраме. Но мистер Убийца, поглаживая длинными тонкими руками свою кроваво-рыжую бороду, стоял в дверях моего кабинета и таинственно улыбался.
— Как… как вы сюда попали?
Это был глупый вопрос. Но кто здраво мыслит в присутствии дьявола? Ответ Убийцы оказался еще глупее — для всех, кроме меня. Он просто указал на пишущую машинку!
— Вы хотите сказать…
— Давай, говори. Ты же не дурак.
Голос был глубоким, будто раздавался из самого ада. Я уже слышал подобное раньше, когда представлял себе.
— Ты не дурак, — повторил Убийца. Он прошел в свою комнату, закрыв за собой дверь. — То есть не настолько глуп, чтобы не понимать, что ты сделал, хотя, возможно, и не использовал при этом разум.
Твоя творческая энергия породила твои книги. Как? Чистая бумага и чернила от ленты пишущей машинки? Нет — из твоего разума. Творческая энергия — вот реальная сила. Так же, как и воображение. Воображение можно воплотить в реальность. Кто-то должен был вообразить небоскреб, прежде чем была построена первая высотка, или гамбургер, если уж на то пошло.
Точно также может существовать творческая энергия.
Подумай об этом. Ты жил со мной несколько месяцев. Ты сидишь за столом, не замечая свою жену и слуг — думаешь обо мне. Ты сидишь на работе и думаешь о том, что я делаю, а не о том, что делают твои издатели, секретарша или Лора. Другими словами, вот уже несколько месяцев я для тебя более реален, чем большинство настоящих людей. А теперь ты перешел черту.
Тобой было израсходовано так много творческой энергии, что я обрел плоть.
— Вы имеете в виду — ожил? — прошептал я.
Рыжебородый кивнул.
— Я существую. Ты создал меня на бумаге. Фильмы создали бы меня в сознании актера и на пленке. Но твоя собственная психическая сила, энергия воображения привела меня к реальному существованию. Теперь я — Убийца!
— Но… но…
Лицо уставилось на меня. И я прочитал там то, что написал. Все зло, всю хитрость.
— Конечно, — кивнул Убийца. — Я знаю, о чем ты думаешь. Тебе некого винить, кроме самого себя. Ты сделал меня злым. Ты наделил меня темными желаниями — и силой, чтобы исполнить их. Теперь ты задаешься вопросом, буду ли я их исполнять. Будь уверен — так я и сделаю.
Это лицо — этот голос! Убийца и гений — что я создал с его помощью? У этого существа, порожденного моим разумом, тоже было оружие? Или деньги? Или тайная организация, о которой я писал? Какие планы созревали в костлявом черепе этого монстра? Я могу это выяснить. Возможно. Но я жаждал только действия. Моя рука уже какое-то время тянулась к пресс-папье.
Вдруг я схватил его и кинул. Убийца склонил лысую голову.
Снаряд врезался в лампу. Свет погас, и когда это случилось, я прыгнул.
Мои пальцы потянулись прямо к бородатому горлу. Я надеялся — Боже, как я надеялся! — что рука моя схватит пустоту. Лучше безумие, чем эта реальность! Но мои пальцы наткнулись на горло и сжали его. А тем временем обезьяньи лапы свирепо хлестали меня по груди. Я сделал Убийцу сильным, и он стал таким!
Я снова стиснул его шею, но сокрушительный удар отбросил мою голову назад и заставил разжать пальцы. А потом в ушах засвистело резкое, горячее дыхание Убийцы. Я почувствовал его руки на своем горле, ощутил, как поднимается красная пелена…
Голос Лоры за дверью. Лора!
Я вырвался, задыхаясь.
— Берегись! — закричал я. — Спасайся, Лора!
В темноте послышался шорох. Когда Лора вошла в комнату, я снова выбросил вперед кулаки. Зажегся свет из боковых светильников. Я стоял в центре комнаты с красным лицом и тяжело дышал. Моя одежда была растрепана, осколки стекла от разбитой лампы застряли в брючных манжетах. Окно было открыто, и я увидел, как исчез Убийца. Или все-таки его не было?
Существовал ли он вообще? Люди могут чувствовать вещи так же хорошо, как и видеть их, когда безумны. И то, как Лора посмотрела на меня — ее голубые глаза были наполнены каким-то недоверием и жалостью, что я не выдержал.
Когда она не стала задавать никаких вопросов, я понял, что она думает. Но мне было уже все равно. Я размышлял об этом, потерянный и готовый убивать. Поэтому, когда Лора сказала:
«Боб, тебе не кажется, что я должна позвонить доктору Келси?», я не стал возражать.
Я просто стоял, сжав кулаки. И когда она отвела взгляд, я разжал дрожащую руку и уставился на клочок рыжих волос, вырванных из бороды Убийцы.
— Боб, ты устал и переутомился.
Лора была словно ожившая картина. Приятно, когда кто-то гладит тебя по волосам, не так ли?
Но я так не думал. Я смотрел на ее кудряшки в белокуром плаще и увидел — лысый череп. Я смотрел на ее подбородок с ямочкой и увидел рыжую бороду. Ее руки на моем лбу были слишком тонкими, как и руки Убийцы. Я выглянул в кабинет и увидел, что каждая тень несет в себе угрозу. Возможно, что-то скрывается там прямо сейчас. Вещи, которые каким-то образом выползли из моего разума и обрели свою собственную ужасную жизнь. Вот что я сказал доктору Келси, когда он приехал. Толстый маленький невропатолог улыбнулся, как снисходительный отец-исповедник, каковым он и был. Раньше я всегда обращался к нему со своими проблемами, и его улыбка успокаивала меня. На этот раз ничего не вышло.
— Вы сказали, что видели этого Убийцу…
Я вскочил. Руки сами потянулись к голове.
— Не начинайте так, ради всего святого, — пробормотал я. — Я не говорил, что видел его. Я действительно видел его! Вы должны поверить в это.
Улыбка доктора Келси осталась неизменной. Но его глаза моргнули только один раз, как будто скрывая то же самое выражение, которое я заметил на лице Лоры. Взгляд, полный жалости…
— Хорошо, скажите это, — продолжал я. — Скажите, что я сошел с ума, что мне все это только показалось. Скажем, я сам открыл окно, сидел здесь и общался с галлюцинацией, потом выключил свет, опрокинул лампу и подрался с невидимым плодом собственного воображения. Но позвольте мне сказать вам вот что — плод воображения весил около двухсот фунтов, и у него была рыжая борода!
Я протянул ему жесткую щетину, которую сорвал с бороды Убийцы. На этот раз глаза доктора Келси моргнули быстрее. А когда он снова посмотрел на меня, то уже не улыбался.
— Расскажите еще раз свою историю, — попросил он. — Медленно.
Так я и сделал. Рассказал все, включая признание убийцы, что мой собственный разум создал его силой воображения и дал ему тело и жизнь. Я встал и показал Келси свою историю.
— Господи Боже мой! — взорвался маленький доктор. — Если то, что вы говорите, правда, то сегодня ночью здесь бродит чудовище. Мы должны что-то сделать!
Лора вздрогнула и придвинулась ко мне. Но она не встала и не позвонила в полицию. Как и Келси. Тогда я понял: они мне не поверили. Думали, что я сошел с ума и пытались мне подыграть.
— Но подумайте вот о чем, — сказал Келси. — По вашим собственным словам, вы бродили весь день в каком-то оцепенении. Вы никого не видели и не можете дать точных сведений о том, куда вы ходили и что делали. Вы вернулись сюда один. Никто, кроме вас, не видел этого существа.
— Разве ты не слышала этот смех? — в отчаянии спросил я Лору.
— Я… я включила радио, — сказала она, отводя глаза.
— А как насчет клочка бороды? — я повернулся к доктору.
— Да, это настоящие волосы. Но действительно ли они выдраны из бороды, и так, как вы себе это представили?
Он пожал плечами. Я задрожал. Неужели я действительно схожу с ума? Случались ли такие вещи? И тут я кое-что вспомнил.
— Коббс, — сказал я. — Я послал Коббса на его поиски. Он еще не вернулся?
— Ваша секретарь?
— Да. Давайте посмотрим.
Я направился к двери, Лора со мной. Доктор последовал за нами. Я чувствовал его взгляд на своей спине и мог представить, о чем он думал. «Подыграй этому парню и жди шанса позвать на помощь».
Но я пошел прямо по темному коридору. Это требовало силы воли, потому что я боялся темноты. Из этой ситуации может что-то получиться — так, как я представлял себе в книге. Убийцы, дьяволопоклонники. Люди в красных одеждах, жаждущие совершить убийство в честь Сатаны. Но мы уже стояли перед комнатой Коббса.
Я постучал. Нет ответа. Я обернулся.
— Ну вот, — сказал я. — Он еще не вернулся. Все еще гоняется за Убийцей. Может быть, он поймал его — или вызвал полицию. Во всяком случае, когда он вернется, то подтвердит мою историю.
Доктор Келси тихонько оттеснил меня в сторону и открыл дверь.
Его рука нащупала свет. Мы заглянули в комнату Коббса.
— Вот, — воскликнул я. — Здесь нет ни одной живой души.
— Вы правы, — прошептал доктор Келси, уставившись на что-то.
И тут я увидел. На полу, с лицом, смотрящим в потолок, лежало тело Коббса. Его глаза были открыты — как и его горло. На кинжале, воткнутом в искусно перерезанное горло, блестел свет.
— Это убийство, — прошептал доктор Келси.
— Да, — сказал я. — Это — Убийца!
Лора молча упала в мои объятия.
— Отнесем ее в комнату, — попросил я. Вместе с доктором Келси мы подняли Лору и понесли по коридору в спальню.
— Дадим ей отдохнуть, — сказал он. — Теперь будет много волнений.
— Вы, конечно, вызовете полицию, — спокойно сказал я.
— Сразу же.
Никто из нас не произнес ни слова. Я знал, что он знает. Знал, что теперь я под подозрением в убийстве. Одно дело дикая история, и совсем другое — дикая история плюс убийство.
Нервный срыв может быть вылечен врачом, но мания убийства требует вмешательства полиции. Предположим, я сошел с ума? А если я подкрадусь к Лоре и…? Я обхватил голову руками. Только не это! Келси позвонил копам. Потом мы дождались, пока на подъездной дорожке не завыли сирены. Капитан Шейн постучал в дверь. Мне не понравилось его лицо. Он напоминал плохо выбритую гориллу. Я бы скорее принял его за гангстера, а не за капитана полиции.
Шейн и трое полицейских прошли прямо по коридору туда, где лежал бедный Коббс. Доктор Келси сопровождал их. Детективом оказался высокий человек с лошадиным лицом по фамилии Хендерсон. Он носил потрепанную фетровую шляпу, курил прогорклую трубку и смотрел прямо сквозь меня буравящими серыми глазами. Но я ему доверял. Мы с Хендерсоном вошли в кабинет.
— Ну что тут? — сказал Гендерсон, попыхивая трубкой.
Рассказывать ему мою историю было неприятно, но был вынужден. Это звучало неправдоподобно, и я это знал. Хендерсон не сказал ни слова. Его трубка погасла, когда я дошел момента, когда послал Коббса с пистолетом гоняться за Убийцей. Капитан Шейн выбрал именно этот момент, чтобы просунуть свою обезьянью рожу в дверной проем.
— Обыскал тело, — объявил он. — Прибыл коронер.
Хендерсон снова раскурил трубку.
— Вы нашли в кармане пистолет?
— Нет. Вообще никакого оружия.
Хендерсон уставился на меня. Я попытался улыбнуться. Все, что я мог сделать, это тяжело сглотнуть. Я надеялся, что Хендерсон как-то поверит в мою историю.
— Подождите здесь, — сказал детектив и вышел вместе с Шейном.
Ему не нужно было говорить мне, что там будет человек, охраняющий дверь снаружи, пока его не будет. Я и так знал.
Когда он вышел, появился второй детектив. До этого момента я вообще не подозревал, что он был в комнате. Его шляпа была надвинута на глаза, но он вдруг поднял голову, и я увидел его лицо.
— Владимир! — воскликнул я. Ничего не мог с собой поделать.
Передо мной стоял еще один персонаж из книги! Вот длинное, бледное лицо русского дьяволопоклонника; усатая, насмешливая верхняя губа главного прихвостня Убийцы, но — этот человек был детективом. Он бы позвал на помощь, если бы я стала буянить. Он просто посмотрел на меня и кивнул. Выходит, ожи еще один персонаж моей книги.
— Молчи, — прошептал Владимир. Он подошел ко мне, протягивая руку. Ледяные пальцы сунули мне в правую ладонь скомканный листок бумаги. Затем он выскользнул за дверь и исчез. Я прочел записку.
— Не болтай про рыжую бороду, или Лора станет следующей.
Подписи не было. В этом не было необходимости. Но как Убийца узнал, что я еще не упомянул о бороде? Почему он не хотел, чтобы я рассказал? Мог ли он, происходя из моего собственного разума, читать мои мысли? Когда я создал Владимира? Неужели я создал еще больше монстров? Вернулся Хендерсон. Его трубка исчезла. Теперь его интересовало только дело.
— Я только что послал доктора Келси в комнату вашей жены, — объявил он. — Вы тоже пойдете со мной. Мы собираемся добраться до сути этой сумасшедшей тайны прямо сейчас. Персонажи из книг совершают убийства, и бегают с ножами — это не шутки.
— Чертовски верно, — ответил я. — Кстати, кто был тот детектив, который стоял у двери, когда вы были здесь со мной?
— Детектив? У двери никого не было.
— Длинное бледное лицо. Усы. Серые глаза. Усмешка.
— Такого человека нет ни в одном из наших отделений, — отрезал Хендерсон. — Вы опять что-то видели?
Тогда у меня возникла идея.
— Прежде чем мы спустимся вниз, я хочу показать вам кое-что, о чем раньше не говорил.
Я нащупал в кармане волосы из бороды убийцы и вытащил их.
Потом мы услышали крик. Я узнал этот голос. Хендерсон знал, откуда он взялся — из комнаты Лоры.
— Лора!
Я выскочил в коридор, а Хендерсон следовал за мной. Капитан Шейн и его люди грохотали за нами. Крики стихли, и все, что я мог слышать, это стук кулаков, когда детектив постучал в запертую дверь спальни. Эти дьяволы! Если бы они причинили вред Лоре…
— Ломайте! — рявкнул Шейн.
Раздался треск дерева, лязг замка. Полетели щепки. Мы ворвались в спальню. Она была пуста. Лора и Келси ушли.
Открытое окно зияло в темноте.
— Я послал сюда доктора, — тяжело дыша, произнес детектив, стоявший на пороге. — Один из парней был здесь. Его тоже нет.
«Один из мальчиков… Владимир!»
— За ними — они не могут далеко уйти! — крикнул капитан Шейн.
— Возьмите машину!
Затем мы снова услышали слабый крик моей жены.
— Они угнали одну из патрульных машин, — проскрежетал Хендерсон. — Садитесь в другую и следуйте за ними, быстро!
Мгновение я стоял и смотрел в эту кромешную тьму. Моя жена в руках убийцы! Они собирались… на шабаш? Быстро развернувшись, я приготовился для прыжка и бросился через открытое окно в темноту.
Над моей головой свистнули пули, когда я метнулся через лужайку. Я добрался до обочины и увидел то, что искал.
Полицейский мотоцикл. Вой угнанной полицейской машины затих вдали. Они исчезли в ночи. Только ухмыляющаяся Луна смотрела сверху на мое безумие. Я сорвался с места, и когда ветер завыл в ушах, я помчался в темноту неизвестности.
Я что, сошел с ума? Мозг безумца, создающего живое существо по имени Убийца — существо, которое вышло на охоту, чтобы убивать. Владимир, погрязший в сатанизме, приносивший в жертву господину всего зла женские тела. Возможно, я сошел с ума. Если так, если мое безумие создало это, то мое же безумие должно уничтожить его.
У меня было предчувствие. Мотоцикл дрожал подо мной. Я мчался вперед, улыбаясь Луне. Я не мог ошибиться, не мог себе этого позволить. И я должен успеть вовремя! Огибая углы, дико виляя в цепкой тьме, я позволил своей безумной памяти вести меня. С ревом мчась по пустынным боковым улочкам через трущобы, сверкая в ночи по следам убийц, я взял курс на ад.
И сделал это. Черная громада пропавшей патрульной машины вырисовывалась на обочине. А за ней — темный дом. Тот самый, который я использовал в своей книге. Вот откуда у меня возникла идея. Однажды, прогуливаясь, я случайно наткнулся на старый дом. Стоявший на окраине, он тлел в тенях, и из его черных окон, казалось, выглядывали злорадные призраки ужасных воспоминаний. Это был дом, который я перенес в книгу — дом, который я описала как место убийства и гнездо сатанистов. Если бы Убийца жил, он бы взял этот дом в качестве убежища. Это была моя догадка, и она должна была быть правдой!
Когда мотоцикл остановился, я бросился вперед, затаив дыхание, чтобы справиться с шоком. Я взбежал по заросшим сорняками ступенькам и остановился. Внутри не было света, и дверной проем зиял, как черный рот, распахнутый, чтобы поглотить меня. Но если я был прав, то Лора внутри, и я не должен колебаться. У меня нет оружия. Дверной молоток был похож на ухмыляющуюся горгулью, но из меди. Я вырвал ржавые гвозди и сжал тяжелый металл в руке. Его вес успокоил меня. Я пинком распахнул дверь. Темный коридор дохнул на меня запахом разложения. Удушающие щупальца миазмов окутывали меня, когда я медленно шел по коридору. Тишина, глубокая, как темнота. Где же они были? Это было похоже на пропасть.
Пропасть! Подвал! Я писал о подвале. Там должна быть лестница. И она была там. Ступени должно быть заскрипели, но я не услышал скрипа, потому что внезапный крик Лоры перекрыл все звуки, и вслед за ним я услышал смех. Смех Убийцы. Он был там!
Остальные ступеньки я преодолел в пустоте.
Внизу была дверь. Я пинком распахнул ее. Оттуда струился свет, и я увидел их. Фигура в маске и красном капюшоне, привязывающая Лору к столбу. А перед ней с ножом в руке стоял Убийца! Существо из моего воображения, выползшее из самых темных глубин моего разума, существо, порожденное в аду — лысый человек с рыжей щетиной! Его длинная рука была поднята, и нож серебряным взмахом опустился к обнаженной шее Лауры.
Широко раскрыв глаза от ужаса, Лора смотрела на опускающийся осколок смерти. Человек в капюшоне крепко держал ее, и нож Убийцы неумолимо падал. Я изо всех сил швырнул дверной молоток вперед. Он развернулся в полете и ударил человека в капюшоне в висок. Тот упал, задыхаясь, его усатые губы скривились от боли. Это был Владимир! Убийца развернулся с ревом изумленной ярости.
— Ты!
Ничто не движется так внезапно, как смерть. Он и был смертью, когда бросился на меня через комнату. Его длинные руки вытянулись, и нож поднялся, чтобы полоснуть меня так же, как он полоснул Коббса по горлу. Мои руки схватили железное запястье. Его свободная рука сомкнулась на моем горле, когда мы бросились на пол. Пальцы Убийцы впились мне в шею. Тогда я понял, что все кончено. Странная смерть — быть убитым собственным персонажем. Франкенштейн и его монстр — я словно сражался с монстром. Я снова ощутил хриплое дыхание судьбы. И мои руки соскальзывали с этого запястья, соскальзывали с руки, освобождая нож.
— Вот как!
Со стоном безумия Убийца вырвал руку, и нож опустился вниз.
Я отбросил свое тело в сторону, но недостаточно быстро. Острая боль обожгла мне бок. И снова нож поднялся. На этот раз я не мог этого избежать. Это был конец. С последним усилием я вывернул ноги вверх и ударил рыжебородого маньяка, стоявшего надо мной обеими ногами в бедра. Он согнулся пополам от боли. Я поднялся на колени и ударил кулаком в лысый висок. Его руки снова потянулись к моему горлу, но на этот раз нож был у меня. Я заставил его вскрикнуть несколько раз. Рыжая борода стала малиновой. Я встал и подбежал к Лоре. Нож перерезал путы, которые удерживали ее.
— Дорогая, — прошептала я. — Они причинили тебе боль?
Она храбро улыбнулась.
— Я знала, что ты как-нибудь доберешься сюда.
— Пошли отсюда, — выдохнул я. — Быстро.
— Не так быстро!
Повернувшись, я посмотрела в мрачное лицо доктора Келси. И еще я смотрел на мрачное дуло моего пистолета — того самого, что я дал Коббсу перед смертью.
Я двинулся было вперед, но пистолет остановил меня.
— Ваше слово против моего, а, доктор? — пробормотал я.
— Именно. — Маленький толстый невропатолог позволил себе сардоническую усмешку. — Прости, но твоя роль в этой истории заканчивается здесь.
Пистолет поднялся. Он был так близко, что я мог видеть внутреннюю часть ствола, словно маленький черный глаз, смотрящий мне в сердце…
— Подожди! — сказал я. — Как один автор другому, разве ты не обязан объясниться мне?
— Возможно. — Доктор Келси пожал плечами. — Но это будет быстро.
Его взгляд был жестким.
— Все началось с Коббса. У него была оригинальная идея. Я видел, что делает с тобой переутомление, и знал, что с моей помощью ты легко сойдешь с ума. Мы вместе разработали план, как заставить тебя увидеть персонажей из твоих историй. Будучи твоим секретарем, он имел доступ к твоим записям и описаниям персонажей. Легко было воссоздать внешность Убийцы.
Он указал на рыжебородого гиганта, лежащего на полу.
— Мой пациент. Склонность к убийству. Он лечился в моей частной больнице, и я мог с ним справиться. Он вполне соответствовал описанию твоего персонажа, после того как я обрил ему голову для этой роли. Я обещал ему свободу, если он поможет нам в нашем плане — конечно, я собирался убить его, когда он закончит свою работу.
Голос доктора звучал холодно и бесстрастно. Я вдруг понял, что это новый вид зла — научное зло.
— Владимир, как ты его назвал, был мелким мошенником, которого я тоже нанял. Он тоже подходил под одного из твоих персонажей. Согласно нашему первоначальному плану, Убийца и Владимир должны были появиться перед тобой несколько раз, когда ты был один, сказать тебе, что они порождены твоим разумом.
Тогда я должен был вылечить тебя и объявить твою историю безумной. Никто, кроме тебя, никогда не увидит этих людей. Мы подстроили этот дом, выбрав его в соответствии с вашей историей. Я хотел привести тебя сюда, показать фальшивое убийство, и пусть это выведет твою истерию за пределы разумного. После этого тебя посадят. И мы бы начали бы то же самое с твоей женой. Показали бы ей персонажей из твоих историй, и пусть все произошло бы также.
— Но почему? — спросил я.
Доктор Келси улыбнулся.
— Естественно деньги. Ты знаешь размер своего дохода. Но не знаешь, что одна из кинокомпаний только что купила права на две твои книги. Коббс не показывал тебе переписку. Мы думали, что сможем продержаться до тех пор, пока тебя не посадят, а потом — будучи близким другом семьи — я смогу получить назначение законным опекуном. Когда твоя жена последует за тобой, мы с Коббсом сможем распоряжаться твоими деньгами в наших собственных интересах. Простая схема.
— Это не сработало, — мрачно пробормотала я.
— Да, это так, — сказал Келси еще более мрачно. — Сейчас ты умрешь. Вот и все. Я начал думать. Зачем вообще вмешивать в это Коббса? Он выполнил свою роль, создав персонажей из твоих заметок. Он мне не нужен. И если бы он был найден мертвым после того, как тебе явился Убийца, и ты рассказал свою дикую историю полиции, тебя бы сразу же обвинили в убийстве. Тогда я мог бы в одиночку запугать твою жену до чего угодно и завладеть твоими финансами.
Этот план провалился, когда ты случайно завладел частью бороды убийцы. Это было осязаемое доказательство того, что ты боролся с чем-то помимо собственных фантазий. Я должен был действовать быстро. У меня была возможность убить Коббса, прежде чем обнаружилась бы подстава.
И когда приехала полиция, я знал, что они будут задавать вопросы, как только увидят волосы. Предупреждение Владимира не заставило тебя замолчать, поэтому я быстро все сделал. Мы схватили твою жену просто потому, что копы отвели меня в ее комнату, и если бы я сбежал без нее, она была бы свидетелем этого. Поэтому мы привезли ее сюда. Я хотел заставить ее замолчать, а потом убить двух других свидетелей. Ты избавил меня от этой проблемы. И сейчас я закончу рассказ двумя маленькими черными залпами из этого оружия, которое ты так заботливо предоставил.
Он уже прицелился. Но, вглядываясь в это пухлое личико, я видел настоящее безумие, более явственное, искусно скрытое безумие, чем у созданного мной Убийцы. И я решился на риск.
Пистолет поднялся, когда я бросился вперед.
— Боб! — закричала Лора, но было уже слишком поздно. Я услышал выстрел, почувствовал, как меня захлестнула агония, и рухнул. Улыбаясь, Келси направила оружие на Лору. Его палец дернулся, раздался выстрел — но только в спину Келси. Он рухнул на пол, когда детектив Хендерсон вбежал в комнату. С пистолетом в руке и трубкой во рту он огляделся и тихо присвистнул.
— Пошли, ребята, — скомандовал он.
В комнату вошли люди из отделения. Лора склонилась надо мной.
— Ты ранен, — выдохнула она.
Я сел.
— Ничего особенного. Нож задел меня в бок, и когда я прыгнул на Келси, он достал меня. Пуля — дура.
— Выкладывай, дружище, — сказал Хендерсон.
Я рассказал ему всю историю. Помахал рыжими волосами под носом. Когда я закончил, он усмехнулся.
— Всего несколько вопросов, — сказал он. — Как тебе удалось найти это место?
Я рассказал ему о своей догадке. Он кивнул.
— Повезло, что мы следили за тобой. И еще одно, — добавил он. — Почему ты не сошел с ума? — он выглядел смущенным. — Я имею в виду, почти любой бы так поступил.
— Я писатель, — сказал я. — Когда появился этот Владимир, чтобы заставить меня не упоминать о находке волос из бороды, я увидел, что кто-то пытается скрыть улики. Кроме того, я знаю своих персонажей, и Владимир не стал бы так себя вести.
— А разве нет?
— Конечно, нет, — усмехнулся я. — Владимир — злодей в моем рассказе, да. Но то, чего не знали Келси и Кобс, было частью моей истории, которую я еще не написал. И в этой части Владимир оказывается на стороне героя. Так что я знал, что это какая-то подделка.
— Ох уж эти авторы! — пробормотал Хендерсон.
В патрульной машине Лора прижалась ко мне.
— Потрясающе, — прошептала она. — Может быть, ты напишешь рассказ обо всем этом.
— Вот как? — сказал я. — С этого момента я, вероятно, буду писать только милые безвредные любовные истории.
Но я сомневаюсь в этом!
Стэнли Колфакс отчаянно забарабанил по крышке гроба. Он напряг все свои силы, но петли едва сдвинулись с места. Тяжело дыша, он откинулся на атласную подкладку ящика и уставился в темноту — душную тьму, могильный мрак. Его губы произносили слова, глухим эхом отдававшиеся от прижатой к лицу крышки гроба.
— Великолепно, — прошептал Стэнли Колфакс. — Лучше и быть не может, ведь я жив и дышу!
Он снова толкнул крышку. На этот раз она открылась со слегка заметным скрипом смазанных петель; Стэнли Колфакс сел в гробу и улыбнулся. Высокий худощавый мужчина с сединой на висках выглядел воплощением сияющего здоровья, когда выбрался из гроба и небрежно отряхнул свой твидовый костюм носовым платком. Колфакс напевал себе под нос, оглядывая комнату, в которой покоился гроб — одну из его личных комнат в особняке Колфакса. Дорогая мебель и роскошные стены едва ли намекали на богатство нефтяного магната Стэнли Колфакса.
Возможно, главный признак богатства Колфакса заключался в гробу, который он выбрал для себя — это была бронзово-серебряная конструкция с чеканными ручками из цельной платины. Для Стэнли Колфакса не было ничего лучше; его похоронят с шиком.
— Все отделано, — усмехнулся про себя Колфакс, склонившись над столом в углу.
— Да, все здесь, — задумчиво произнес он.
Он изучил бумаги, касающиеся его захоронения, и документы, подготовленные для кладбищенских чиновников. Он рассеянно теребил свое разрешение на похороны, перебирая бумаги, пока не нашел то, что искал.
— А, вот оно! — воскликнул он. — Мое свидетельство о смерти!
Он с восхищением поднес бумагу к свету. Это была настоящая красота — подписанная, запечатанная и доставленная по всем правилам.
— В полном порядке, — кивнул он. — Подпись доктора Дароффа — имеется, а вот и причина моей смерти. Что он записал?
Коронарный тромбоз? Хорошо! Я всегда хотел умереть стильно, а коронарный тромбоз — отличная смерть для богача.
Стэнли Колфакс подошел к зеркалу и сардонически посмотрел на свое худощавое отражение.
— Похоже, я готов умереть, — сказал он себе. — Никогда в жизни не чувствовал себя лучше.
Внезапно он повернулся к туалетному столику и порылся в верхнем ящике. Его руки, вынырнув из ящика, держали сразу несколько предметов. Краска для волос, очки в роговой оправе, светлые накладные усы, спиртовая жвачка.
— Все здесь, — заключил он. — Думаю, я достаточно потренировался в походке и манерах. Надо перестать курить, когда я надену эту штуку. В шкафу-купе тоже все готово. На моих рубашках и носовых платках вышиты новые инициалы.
Колфакс достал дорожную сумку и запихнул в нее предметы маскировки. Затем подошел к телефону и снял трубку.
— Хеншоу? Все еще на месте? Я думал, у тебя сегодня выходной.
— Он нахмурился, затем улыбнулся. — О, уже уходишь? Сможешь подогнать машину к переднему подъезду, прежде чем уйдешь? Я уеду по делам.
Взяв сумку, Колфакс пошел по коридору.
— А теперь отвезем все это в убежище, — решил он. — Когда я вернусь, Хеншоу уйдет на весь день. Горизонт чист. Я быстро покончу с этим.
Хеншоу ждал с подогнанной машиной. Лысый очкастый слуга и мажордом особняка Колфаксов украдкой улыбнулся своему хозяину. Колфакс улыбнулся в ответ.
«Вряд ли ты думаешь, — усмехнулся он про себя, — что это последний раз, когда ты видишь меня живым. Если бы ты знал, то сломал бы себе челюсть от улыбки, не так ли? Грязный подлец!»
Вслух он просто заметил:
— Чудесный денек, Хеншоу. Хорошего выходного.
Колфакс забрался в машину и покатил по дороге. Это и правда был хороший день. Чудесный день для убийства. Отличный день для похорон. Но завтрашний будет чертовски лучше. Завтра он будет лежать в своем гробу, и приедут его родственники — сестра, ее муж, дети. И его глупый дядя, профессор Кроули. Прекрасная свора пиявок и паразитов.
Все они будут присутствовать на похоронах и на оглашении завещания. Столпятся вокруг его адвоката, Джереми Фуллера, ожидая важного момента. Как же ему хотелось увидеть их лица, когда будет оглашено завещание! Два миллиона долларов в совершенно ликвидных активах — последняя воля и завещание Стэнли Колфакса; неженатого, без прямых потомков. Хэншоу ожидал своей доли; Колфакс знал, что за его неизменным раболепием скрывается алчная натура. А его жадная сестра и ее муженек ждут большого наследства. Их скользкое подхалимство не обмануло его, да и дети тоже были маленькими лицемерами, он не сомневался.
Да, они будут внимать словам Джереми Фуллера. И увидят, как входит Руфус Тейт, неизвестный племянник умершего, прибывший прямиком из Калифорнии. Они тайно улыбнутся друг другу, подталкивая друг дружку локтями. Пусть этот чужак даже не надеется урвать кусок пирога! И тогда Фуллер начнет читать завещание. Какой момент! «Настоящим я оставляю все свое состояние моему дорогому племяннику, Руфусу Тейту».
Как бы ему тогда хотелось увидеть их глупые лица! Но он их увидит. Потому что он и будет Руфусом Тейтом! Это была простая схема надувательства. Колфакс злорадно размышлял над этим, пока складывал свою сумку в квартире, которую специально снял. Он думал над этим, возвращаясь домой. Уже много лет его грызли подозрения в отношении своих деловых партнеров, друзей, родственников. Стэнли Колфакс пробился к самой вершине карьеры и окончательно утвердился на пике могущества. Без сомнений, его родственники жаждали его денег.
Они кружили вокруг, как стая дружелюбных стервятников, ожидая его смерти. В свои сорок с небольшим лет Колфакс испытывал неприятное чувство восьмидесятилетнего старика, больного раком. Ну, он был сыт этим по горло и не мог этого выносить. Он больше не находил удовольствия в бизнесе; не было смысла накапливать новое состояние. Если бы он только мог уйти, начать жизнь заново и наслаждаться ею. Но миллионер Стэнли Колфакс всегда будет добычей мошенников, куда бы он ни пошел. Он всегда будет легкой добычей, жертвой, целью.
Выход только один. Стэнли Колфакс должен умереть. Это одним махом избавит его от деловых обязательств, родственников и проклятой репутации богача.
Он обретет новую жизнь — как Руфус Тейт.
Было легко организовать простые детали схемы. Колфакс цинично улыбнулся, вспомнив, как доктор Дарофф и его адвокат Джереми Фуллер согласились на этот план. Они были похожи на остальных людей — он купил их профессиональную честь за несколько ничтожных долларов. Фуллер был подкуплен, чтобы выполнить план с завещанием. Доктор Дарофф, его личный врач, был слабовольным наркоманом, Колфакс знал это. Он согласился без всяких проблем. Он подделает свидетельство о смерти, и даст Колфаксу простое каталептическое средство.
Так что теперь все было устроено. Колфаксу оставалось только войти в свой пустой дом, выпить препарат — как Джульетта выпила зелье, принесенное ей монахом Лоуренсом — и проснуться в гробу на кладбище. Могильная земля будет рыхлой; он позаботился об этом вместе с Джереми Фуллером. И крышка его гроба не будет прибита гвоздями. Он проснется, встанет из могилы, вернется в свою прежнюю квартиру, наденет маску и появится на оглашении завещания как Руфус Тейт, племянник покойного.
Фуллер выдал ему документы, верительные грамоты, множество удостоверений личности. Там был даже номер социальной страховки и призывная карточка. Фуллер был беспринципен, но скрупулезен. И ни он, ни доктор не посмеют обмануть его. Колфакс улыбнулся, выруливая на подъездную дорожку. Он припарковал машину, вошел в дом, поднялся в спальню и достал из шкафчика препарат.
Этот порошок следовало размешать в стакане воды — он чувствовал возбуждение, восторг, приготовляя препарат.
— Забавно, — задумчиво произнес он. — Никогда в жизни не чувствовал себя так хорошо — одна мысль о смерти придает жизни ценность.
Теперь тридцать шесть часов сна без сновидений. Жаль, что он не придет в сознание во время похорон. Ему бы это понравилось: какой-нибудь осел-проповедник произносит над его телом традиционный панегирик по богатому человеку. И компания пришлет букеты цветов. Венки от хладнокровных бизнесменов, которые были рады, что он ушел. Еще один конкурент ушел — скатертью дорога. Остается послать старому стервятнику «цветочную дань» и сообразить, как можно рулить его бизнесом теперь, когда его нет рядом.
Колфакс твердой рукой насыпал порошок в стакан с водой. Белый порошок; он легко растворится, не оставив следов. Не будет ни единой зацепки, ни одного промаха. Пресса сообщит о смерти от коронарного тромбоза и все.
Газеты! Ему придется забрать бумаги после того, как он проснется. Конечно, он хотел бы почитать свои некрологи. Колфакс вспомнил о П. Т. Барнуме и улыбнулся. Старый шоумен стоял одной ногой в могиле, когда было сделано преждевременное сообщение о его кончине. Газеты печатали длинные статьи, восхваляющие его прославленное имя. Барнум читал эти писульки в постели, и прожил еще несколько дней.
Колфакс пожал плечами и посмотрел на часы. Пять часов. В самый раз! Препарат прекратит действовать ровно в то же время послезавтра. Завтра его похоронят — доктор Дарофф обещал все сделать быстро. Он придет, чтобы «обнаружить» его тело в шесть.
Потом он позвонит, договорится о разрешении на похороны, и погребение состоятся завтра на закате. Все выверено и эксцентрично.
— Я должен убедиться, — пробормотал Колфакс.
Он набрал номер офиса Дароффа. Доктор снял трубку. Отлично — значит его секретарша ушла. Никто не будет подслушивать.
— Привет, док, — сказал он.
— Да, мистер Колфакс.
— Все готово.
— Хорошо. Я сейчас приду.
— Прекрасно, — усмехнулся Колфакс. — Кстати, я буду лежать на кровати, а не на полу. Не хочу портить стрелки на брюках.
Стэнли Колфакс повесил трубку, потом подошел к зеркалу и посмотрел на свое отражение. Затем он поднес препарат к губам, отсалютовав в ироническом тосте.
— Король умер — да здравствует король.
Он залпом выпил белесую жидкость. Безвкусную, без запаха, безвредную — из углов комнаты пополз туман, протягивая свои влажные и липкие руки, чтобы обнять его. Туман скользнул вверх, чтобы схватить его обнаженный мозг, погладить извилины влажными пальцами, которые прожигали его череп белым огнем. И Стэнли Колфакс скользнул вниз в туман, а его мозг пылал, смешиваясь с туманом, который пронесся над ним.
Он все пытался представить себе, что это за туман, откуда он мог взяться. Последняя четкая мысль донесла до него суть этого явления. Теперь Стэнли Колфакс знал, что такое туман. Это было дыхание, ледяное дыхание смерти.
Кто-то дышал Колфаксу в ухо. Кто-то задыхался, и его дыхание отдавало хрипом, с которым некто пытался глотать драгоценный воздух. Кто-то колотил ушибленными и разодранными кулаками по неподвижному барьеру наверху. Кто-то истерически рыдал, задыхаясь и крича. Кто-то слепо уставился в стигийскую тьму, уставился испуганными глазами, пытаясь вырваться из вечной темницы ночи.
И этим кем-то был он, Стэнли Колфакс! Сознание прилетело на крыльях ужаса. Где же он был? Что он делает?
Темнота ответила насмешкой. Он лежал в своем гробу. Что он делает? Пытается выбраться. Но почему он не может дышать?
Почему так рыдает и борется? Потому что… он не мог выбраться!
Осознание этого поразило его. Он отчаянно боролся, чтобы вскрыть гроб. И гроб был запечатан. Он откинулся на атлас, слыша, как слабый шорох его савана смешивается с его прерывистым дыханием в контрапункте чистого ужаса. Колфакс попытался успокоиться. Здесь было душно, кислород почти закончился. Как долго он пролежал здесь?
Как долго он лежит здесь — вечность? Эта мысль была ужасна по интенсивности мучений. Его окровавленные пальцы потянулись, чтобы поскрести неподвижную крышку гроба, прижавшуюся к его телу поцелуем смерти. Гвозди крепко держали крышку. Их загнали тяжелым молотком, который запечатал гроб, и утвердил его гибель.
— Нет!
Крик сорвался с его губ, нарушив тишину. Он должен быть спокоен. Нужно расслабиться, подумать. Отныне это был вопрос времени. Каждое мгновение драгоценно. Это вопрос жизни и смерти. Смертельная борьба. Кто-то оказался очень умен. Ему нужно быть умнее. Кто же это сделал? Теперь это уже не имело значения. Проблема состояла в том, чтобы изменить положение дел — до того, как оно изменит его самого. Прибитый гвоздями гроб. Его ногти бессильны против стальных гвоздей. Сталь. Сталь против стали. Его ремень!
Потные руки поползли вниз, к талии. Да, он носил пояс, с металлической пряжкой. Но снять его в тесноте гроба было трудно. Эта пытка не шла ни в какое сравнение с агонией, которую испытываешь, выдергивая гвозди стальным поясным языком. Он работал медленно — несмотря на свои отчаянные усилия быть быстрым — расшатывая дерево вокруг гвоздей, щепку за щепкой. Наконец он выдернул гвозди прямо над головой. Теперь можно толкать крышку руками, головой и плечами. Он тяжело вздохнул. Спертый воздух обжег его тело болью. Крышка гроба не сдвинулась с места. Еще один удар.
Безрезультатно — но у него закружилась голова, он почувствовал жжение в груди и, задыхаясь, упал на спину. В горле застрял комок. Предсмертный хрип?
Всеми фибрами своего существа Стэнли Колфакс рванулся вверх. Окровавленные пальцы сжались, растянутые запястья напряглись, сведенные судорогой плечи вздрогнули. И крышка гроба поднялась — в гроб посыпалась земля.
Колфакс извивался, как червяк под потоком обломков. Он поперхнулся, почувствовав ужасный запах разложения в ноздрях.
Его пальцы тянулись вверх. Влажные рыхлые комья поддавались под руками, и он неистово зарывался вверх. Потом начался кошмарный подъем. Стэнли Колфакс словно стал кладбищенским червем, что ползает в земле под надгробиями. Липкое, гнилое зловоние смерти окружало его, и сырая земля сыпалась на его борющееся тело, когда он пробивался на поверхность.
А потом наружная кромка подалась, он подтянулся к краю зияющего рта могилы, и увидел малиновый мазок рассвета в благословенном небе над головой… и тогда Стэнли Колфакс упал живым, но без сознания, на краю своей могилы. Рассвет больше не был обещанием, он стал полной реальностью, когда Колфакс снова открыл глаза. Он моргнул, вздрогнул, выпрямился и уставился на красивое надгробие.
Да, так оно и было.
«Стэнли Колфакс — род. 1900, ум. 1943»
— Да, — пробормотал Колфакс. — Я действительно мертв. Или почти мертв.
Он задумался над тем, кто же его обманул. Кто вонзил нож в спину?
На какое-то безумное мгновение ему захотелось нацарапать послание на надгробии в изголовье могилы: «Открыл по ошибке».
Затем он нахмурился.
В ноздри ударил тошнотворно-сладкий аромат цветочных венков. Он уставился на коричневые комья могильной земли.
Быстро оглядел пустынное кладбище, освещенное рассветом, затем поспешил вниз по тропинке. Рядом с рощицей деревьев стоял сарай с инструментами для ухода за зеленью. Он попробовал открыть дверь, и та подалась. Он пошарил в темноте и вскоре появился с лопатой в руках. Со вздохом он начал закапывать свою могилу. Кто бы ни подставил его — они никогда не должны заподозрить, что ему удалось воскреснуть. План должен идти по графику; могила будет засыпана.
Тяжело дыша, Колфакс закончил свою работу, вернул лопату на место в сарае и попытался смахнуть грязь с запачканной одежды. Выполнив грязную работу, он был похож на бродягу. И словно бродяга, он теперь украдкой крался с кладбища. Он шел, сгорбившись, как изгой, потому что и правда стал изгоем.
Безымянное существо, мертвец — зомби, ходячий призрак.
Теперь он будет призраком, пока не доберется до своего укрытия и не наденет маску Руфуса Тейта. Тогда он снова станет важной фигурой. От призрака до наследника-миллионера за один простой шаг. И все же этот шаг сделать не так-то легко. Это едва не стоило ему жизни. Кто-то спланировал убить его. Доктор Дарофф? Адвокат Фуллер? Что ж, у нас будет много возможностей узнать это при чтении завещания. А теперь иди в квартиру, отдохни, переоденься и явись в резиденцию Колфакса в два часа.
Усталые ноги понесли его к тайному убежищу. Колфакс нашел под ковриком ключ, открыл дверь и, пошатываясь, вошел. Он упал на диван и заснул — глубоко и без сновидений. Когда Колфакс проснулся, косые лучи солнца с полуденной яростью ударили в переносицу его орлиного носа. Он моргнул, глядя на циферблат часов.
— Больше часа дня, — пробормотал он. — Надо торопиться!
Он поспешил. Купание, бритье, облачение в новую одежду и подгонка новой внешности — все было проделано незадолго до двух. А потом Руфус Тейт, светловолосый молодой человек в очках и с тонкими усиками, сбежал вниз по лестнице и вызвал такси. Растягивая слова, Колфакс откинулся на спинку стула и стал рассматривать свое новое отражение в зеркале заднего вида. Неплохо. Он был неузнаваем. Спиртовая жвачка щекотала верхнюю губу, но маскировка щекотала воображение сильнее. Наконец-то он на пути. На пути к… чему? Во что же он ввязался, когда решил осуществить свой план, продолжить маскарад, как будто ничего не случилось?
Впервые с момента пробуждения Колфакс задумался над ситуацией. Он рисковал появиться на оглашении завещания. Несомненно, тот, кто заколотил его гроб, должен был знать об этом плане. Это не выглядело случайным. Некто уверен, что он действительно мертв. Но больше ничего не оставалось делать, как идти навстречу испытаниям и бороться с ними по мере возникновения. Стэнли Колфакс мрачно улыбнулся своему незнакомому отражению в зеркале кабины. Кто-то очень удивится, увидев его здесь. Но кто? Этот негодяй Фуллер? Или этот конченый наркоман, доктор Дарофф? Возможно, Хэншоу — у него была возможность — за те недели, что разрабатывался план. Если уж на то пошло, другие могли подслушать телефонные разговоры либо с доктором Дароффом, либо с адвокатом Фуллером. Его сестра и ее муж часто бывали дома. Как и его дядя, профессор. Колфакс сжал кулаки. Он все выяснит. Одно его появление спровоцирует предательскую ошибку виновного.
— Виновный, — пробормотал он вслух, когда тронулось такси. — Я думаю, это правильное слово. Он собирался убить меня, а потом переписать завещание. И тогда — в любом случае, какой-нибудь родственник получит деньги. А какая от этого польза Фуллеру?
Если, конечно, не было раскола в сговоре после. Что ж, скоро я это выясню.
Такси подъехало к его поместью. Колфакс взглянул на дешевые наручные часы, которые купил для «Руфуса Тейта», и покачал головой. Два пятнадцать. Немного поздно.
— Лучше поздно, чем никогда, — задумчиво произнес он, расплачиваясь с водителем и пройдя по дорожке с ухмылкой под фальшивыми усами. — Да, гораздо лучше поздно, чем никогда!
Когда он подошел к двери, его охватило возбуждение. Теперь надо держать себя в руках. Новая маскировка станет проверкой всех его способностей. Он должен преуспеть в этом на глазах у полудюжины людей, знавших его с детства. И предстоял еще один тест. Один из этих людей пытался прикончить его. Теперь оба, незадачливый убийца и живучая жертва, вступят в смертельную игру. Колфакс поднял руку, чтобы нажать на кнопку звонка, но тут заметил, что дверь приоткрыта. Повинуясь внезапному импульсу, он пинком распахнул ее. Створы открылись, за ними виднелся пустой коридор.
Из двери библиотеки, расположенной слева от входа, слышался слабый разговор. Должно быть, все собрались там, чтобы заслушать завещание. Хорошо. Сейчас он эффектно появится, войдя своей походкой «Руфуса Тейта» и удивит их. Или…
…Он заколебался, заметив, что дверь библиотеки приоткрыта.
Лучше сначала посмотреть, все ли чисто.
Да, они все были там. Он узнал их лица и затылки. Его сестра, ее муж, дети, собрались вокруг стола. Доктор Дарофф стоит в стороне. Хеншоу на заднем плане. И сидящий во главе стола Джереми Фуллер со своим портфелем. Все на месте. Теперь осталось войти, но стук каблуков по внешнему крыльцу заставил Колфакса внезапно развернуться. Кто-то еще собирался присоединиться к вечеринке! Нежданный гость. Колфакс заметил портьеры рядом с дверями библиотеки и быстро спрятался за ними. Ему лучше увидеть этого новичка, когда тот позвонит в колокольчик. Лучше всего знать все заранее.
Но вновь прибывший не позвонил. Увидев открытую дверь, этот человек вошел прямо в нее короткими, семенящими шагами.
Незнакомец без колебаний направился в библиотеку, оказавшись в футе от спрятавшегося Колфакса. Колфакс уставился на него, задыхаясь, хватаясь за портьеры, чтобы не упасть, пока его разум мерцал под ошеломляющим воздействием увиденного.
У этого жеманного незнакомца были светлые волосы, очки и прядь усов, прилипшая к верхней губе. Незнакомец был замаскирован под его двойника — Руфуса Тейта!
Колфакс вцепился в стену и уставился сквозь портьеры на происходящее в библиотеке. Он увидел, как собравшиеся словно по команде разом повернули головы, и посмотрели на светловолосого незнакомца. Он услышал их удивленные возгласы, точно так же, какими представлял себе, когда появился бы он сам. Это было плохо. Но еще хуже было слышать незнакомца — двойного самозванца, говорящего протяжным голосом, который он лично планировал использовать, выдавая себя за «Руфуса Тейта».
Это был просто кошмар: мнимый Руфус Тейт говорил в точности так же. Он представился калифорнийским племянником усопшего. Потом достал бумаги и передавал их адвокату Фуллеру. Права. Колфакс мог поклясться, что видел все штампы и подписи.
Обливаясь потом, Колфакс наблюдал, как этот таинственный незнакомец слово в слово ведет весь диалог, который он сам планировал использовать. Он что, с ума сошел? Все — ужасная борьба в могиле, странное нарушение его планов, а теперь еще и появление этого клоуна — могло быть просто галлюцинацией его больного ума. Возможно, он спит и скоро проснется. Где? В этой разлагающейся могиле? Колфакс прижал дрожащие пальцы к крашеным вискам и попытался сдержаться. Он предвидел проблемы, но это было уже слишком. Теперь Джереми Фуллер предлагал всем сесть и послушать завещание, в котором содержалась последняя воля и завещание покойного Стэнли Колфакса. Раньше Колфакс с нетерпением ждал того момента, когда его завещание будет прочитано.
Но теперь позабыл про него. Он лихорадочно осматривал каждое лицо, каждую фигуру в комнате. Он должен найти предательский жест, знак. Его разум метался, как бешеная крыса в костлявой тюрьме черепа. Он анализировал и искал мотивы и подсказки. Его внимание переключилось с одного лица на другое.
Среди прочих была его сестра Регина Бассет. Толстая, вечно ухмыляющаяся женщина с перекрашенными кудрями. Теперь она сидела с траурной вуалью на лице, обремененном тремя подбородками. Какую черную тайну скрывала эта вуаль? Завеса лицемерия…
Рядом с ней находился муж Эндрю Бассет. Неудачник со слабым подбородком. Он всегда был сердечным «хорошим парнем», но Колфакс не доверял его наигранной лести. Возможно, он слишком беспечно отнесся к Эндрю Бассету. Слабый подбородок может скрывать сильные амбиции. Честолюбие, которое не остановится ни перед чем — даже перед убийством.
Рядом с родителями сидели дети. Три веские причины, по которым Бассеты могут убить. Колфакс подумал о том, как они обошлись с ним. Его сестра предложила переехать к нему и вести хозяйство. Конечно, просто предлог, чтобы оседлать его со всей семьей. Она всегда жалела его за «одиночество» и настаивала, чтобы он женился. Это его не обмануло. Она охотилась за состоянием. Предположим, она или ее муж раскрыли его план, решили воспользоваться им, наняв собственную «марионетку», готовую сыграть роль племянника из Калифорнии? И все же доктор и Фуллер вряд ли согласились бы на это. И ни его сестра, ни ее муж не могли их заставить. Но, возможно, кто-то из детей мог оказать давление.
Подозрительный взгляд Колфакса упал на младших членов семьи. Белобрысый Билл, двадцати двух лет, инструктор гражданской авиации, но при этом сноб. Охотник за светскими девушками. Два года назад Билл потребовал у Колфакса спортивный родстер. Он точно знал, где находятся деньги. Хватит ли у него смелости добыть их — самым худшим способом? Может быть, это был Томми. Он был старше, двадцати пяти лет, и женат.
Молодой адвокат, уже жаждущий попасть стать политиком.
Честолюбивый, как и его мать. Практичный. Достаточно упрямый, чтобы спланировать убийство? Синтия. Всего восемнадцать. Девочка, но с безжалостной решимостью матери.
Вся семья должна ненавидеть его за деньги. Одинокий холостяк — почему он имеет так много, когда у них так мало? Надо его убить! Колфакс нахмурился и взглянул на Хеншоу; невозмутимого Хеншоу. Секретарь и мастер на все руки стоял незаметно в тени. Зачем? Чтобы скрыть злорадную, тайную улыбку на своем лице?
Хеншоу всегда улыбался. Десять лет он служил Колфаксу в этом большом доме и всегда улыбался. Какого черта он должен улыбаться? Если только он не скрывал тайну — заветный план. У него была возможность подслушивать телефонные разговоры.
Возможно, он случайно услышал о заговоре и решил действовать.
Неужели это его холодные костлявые руки вбили гвозди в крышку гроба?
Взгляд Колфакса упал на профессора Кроули. По телу пробежала дрожь. Раньше он не замечал своего пожилого дядю, но ведь никто никогда не обращал внимания на профессора Кроули. Возможно, это было ошибкой — не замечать профессора Кроули. Если подумать, он очень мало знал о своем эксцентричном дяде. Кроули служил бедным профессором химии в местном университете, и всегда был на грани того, чтобы попросить у Колфакса средства для создания частной исследовательской лаборатории. Но согбенный человечек так и не высказал свою просьбу прямо. Он просто сновал туда-сюда с поспешными визитами, почти ничего не говорил, но сидел с кривой усмешкой, попыхивая трубкой, и смотрел на Стенли Колфакса близорукими глазами. Эксцентричный профессор, слуга науки, он был завистливым и жаждал дани для своего божка.
Дань крови за великое дело исследований? Почему бы и нет?
Возможно, очень возможно.
Колфакс смотрел, как Джереми Фуллер читает завещание. У адвоката был мягкий, мурлыкающий, почти кошачий голос. И он походил на лоснящегося кота с толстым брюшком, гладкими седыми волосами, раскосыми глазами и ухоженными ногтями, длинными, как когти. Отвратительный тип, Джереми Фуллер.
Адвокат, который по-кошачьи пробирался через лазейки в юридических заборах. Культурный кот, который мог бы нырнуть в любое мусорное ведро, если добыча богатая, но который так нежно мурлыкал, когда его гладили по шерстке. Фуллер знал план Колфакса. Но хватило ли у него мужества попытаться сделать это?
А вот Дарофф — совсем другое дело. Тощий доктор с гривой густых черных волос сидел, сгорбившись, в своем кресле. Его неестественно яркие глаза блестели под сабельными бровями. Он потянул себя за усы длинными белыми пальцами, израненных от введения подкожных инъекций — и другим, и самому себе.
Кокаинист. Наркоша. Блестящий специалист, но совершенно беспринципный. И, возможно, не в своем уме. Его глаза сузились до черных щелочек, когда Колфакс пообещал ему десять тысяч долларов за поддельное свидетельство о смерти. Доктор Дарофф любил деньги. Может быть, он любил настолько, чтобы убить за них. И у него имелась возможность воспользоваться ситуацией, ведь он был посвящен в планы. Он и только он был хозяином положения.
Колфакс внимательно наблюдал за ним сквозь занавески, пока доктор Дарофф слушал мурлыкающий голос Джереми Фуллера.
Документ заканчивался. Все головы подались вперед, когда Фуллер начал читать часть завещания, относящуюся к наследству.
— Завещаю все состояние моему дорогому племяннику, Руфусу Тейту.
Шок!
Колфакс мог поклясться, что прочел неподдельное изумление на лицах всех присутствующих. Но любой достаточно умный, чтобы спланировать эту ситуацию, имел бы смысл сдерживать естественные эмоции. И была одна неизвестная величина.
Фальшивый племянник. Незнакомец.
«Руфус Тейт» сидел спокойно.
— Все это так неожиданно, — сказал он собравшимся.
Но при этом он не выглядел удивленным или взволнованным.
Кто бы он ни был, он знал, что делает — крадет два миллиона долларов у предполагаемого покойника!
— Я не знаю, что сказать, — протянул он. — Ну… дядя Стэнли… я едва знал этого человека.
«Дядя Стэнли» мрачно улыбался за портьерами. Это последнее утверждение, безусловно, было правдой! Когда Джереми Фуллер закончил чтение завещания, Колфакс задумался. Предположим, что истинным зачинщиком заговора был этот самозванец «Руфус Тейт»? Предположим, что он, кем бы он ни был, случайно пронюхал об этом деле и вступил в игру самостоятельно. Тогда удивление всех остальных было искренним. Возможно, доктор Дарофф и Джереми Фуллер думали, что этот человек — действительно переодетый Колфакс. Если так — то кто такой Руфус Тейт?
У Колфакса закружилась голова. Вся эта интрига, эта тайна — и ему одному предстоит сыграть роль детектива и найти мужчину, который пытался его убить. Или женщину. Он должен действовать быстро, без промедления. Должен ли он сейчас же войти в библиотеку, осадить самозванца и выпалить всю историю? Сказать им в лицо, что он сделал и почему так поступил?
Вот только ему никто не поверит. Доктор Дарофф подделал свидетельство о смерти. Джереми Фуллер действовал незаконно, читая завещание человека, который, как он знал, был жив. Им придется опровергнуть его рассказ. Поэтому ему придется пройти нелегкий путь. Но какой? Колфакс снова уставился на собрание в библиотеке.
— Я так потрясен, — бормотал новый наследник. — Право, тетя Регина, я не знаю, что сказать.
Регина Бассет и ее муж тоже не знали, что сказать. Они едва могли скрыть свою ненависть. На морщинистом лице профессора Кроули появилось мрачное выражение. Трое детей Бассетов о чем-то перешептывались между собой. Хеншоу отвернулся. Какая тайна скрывалась за его очками?
Доктор Дарофф нервно постукивал пальцами по краю стола, пока Джереми Фуллер возился со своим портфелем. Только «Руфус Тейт», казалось, был невозмутим. Он улыбнулся и похлопал Эндрю Бассета по спине.
— Давайте выпьем, — предложил он. — Я думаю, нам всем это нужно.
В его голосе не было приказа, только предложение, но Хеншоу, казалось, почувствовал присутствие в доме нового хозяина. Он поспешил прочь. Колфакс ждал, обдумывая свой следующий шаг.
Хеншоу вернулся с графином и стаканами на подносе, налил.
Фуллер помог ему раздать стаканы. Даже трезвенник профессор Кроули взял виски.
Руфус Тейт поднял бокал, улыбнулся и произнес тост:
— Светлая память дяде Стэнли.
Все выпили. Стэнли Колфакс напрягся. Настал момент действовать, прекратить этот фарс. Он снимет усы, войдет туда и…
Пустые стаканы упали на пол. В ужасе открылись рты, глаза безумно выпучились. Потому что доктор Дарофф поднялся со стула и стоял, подняв сабельные брови и глядя стеклянными глазами в пустоту. Его длинные пальцы рассеянно поглаживали горло. Дарофф открыл рот, шагнул вперед. Из красной пещеры его горла вырвался не голос — сдавленный хрип.
— Изверги!
Регина Бассет закричала, когда доктор Дарофф упал лицом вниз. На мгновение все застыло в ужасающей картине. Затем Джереми Фуллер тяжело вздохнул.
— Это, — прошептал он, — убийство.
Убийство — это полиция. То есть полицейское расследование.
Это простое уравнение и Стэнли Колфакс сразу же решил его. Он выскользнул из дома, не оглядываясь, и помчался по подъездной дорожке так быстро, как только позволяли ноги. Он остановил такси на углу и назвал адрес нового убежища. Нужно было кое-что сделать, и он должен подумать.
Если раньше у Колфакса и были какие-то сомнения в серьезности заговора, то теперь они рассеялись. Один из его подозреваемых был убийцей. Но теперь на одного подозреваемого стало меньше. Доктор не мог быть виновен в заговоре, потому что он был мертв. И почему он был мертв?
Потому что он слишком много знал? Лучше решить этот ребус, когда он приедет в квартиру. Одно он знал точно — он не может оставаться в доме, когда приедет полиция. Присутствие двух джентльменов по имени «Руфус Тейт» было бы трудно объяснить. Он и сам не мог этого сделать. Он многое не мог объяснить. Колфакс подумал об этом позже, расхаживая взад и вперед по квартире. Он все еще не знал, кто пытался убить его: его сестра, ее муж, один из детей, Джереми Фуллер, профессор Кроули, Хеншоу или фальшивый племянник.
Он все еще не знал, кто же такой этот фальшивый «племянник». Он до сих пор не знал, кто убил доктора Дароффа и почему. Три загадки! Сначала Колфакс решил взяться за последнюю. Доктор Дарофф. Он участвовал в заговоре. Очевидно, кто-то хотел убрать его, возможно, потому, что тот слишком много знал или контролировал ситуацию. Справедливое предположение. Но кто это сделал?
Напитки, включая отравленное виски принес Хеншоу. Поэтому он-то и был самым очевидным подозреваемым. Но предположим, что это правда и Хеншоу предназначил яд кому-то другому? Это тонкое осложнение. И все же Колфакс был совершенно уверен, что полиция будет рассуждать так же, как и он, и задержит Хеншоу за убийство доктора Дароффа. Это сразу же вывело бы других подозреваемых из тени: Кроули, Фуллера, Регину Бассет, Эндрю Бассета, детей и поддельного «племянника». Не надо даже думать о Стэнли Колфаксе. У них не будет ни малейшей зацепки, чтобы заподозрить, что дело требует дальнейшего расследования.
Так что Колфаксу придется самому найти предполагаемого убийцу. И, конечно же, придется раскрыть личность второго «Руфуса Тейта». Спустя две сигареты Колфакс начал размышлять об этом самозванце. Человек в его маскировке, человек с его удостоверениями, полный дубликат. Человек, который вошел и небрежно унаследовал два миллиона долларов. Кто он такой? В ответе на этот вопрос лежал ключ к разгадке тайны. Как получилось, что этот человек носил точно такую же маскировку, которую Колфакс выбрал для себя?
Очевидно, кто-то предупредил его о заговоре.
И все же, где этот незнакомец мог раздобыть такую маскировку? Колфакс усмехнулся.
— Почему я не подумал об этом раньше? — пробормотал он. — Конечно, есть только одно место, где он мог бы его достать. В том же месте, где я получил свой! Магазин костюмов Рэкера!
Теперь это было очевидно. Чтобы быть уверенным в том, что он скопировал прическу, фальшивые очки и светлые усы, этот человек, должно быть, посещал магазин, в который заходил Колфакс. Он заехал туда около недели назад и купил все необходимое у мистера Рэкера в его захудалом магазинчике в районе трущоб. Он казался безопасным, достаточно безобидным.
Но этот незнакомец шел по его следу и дублировал его покупки.
Существование Колфакса превратилось в пересадку из одного такси в другое. Он позвонил в такси и торопливо назвал адрес магазина Рэкера.
— Мы делаем успехи, — сказал себе Колфакс. — Мистер Рэкер сможет подсказать мне, кто приходил и просил те же вещи, что и я. Сейчас я оденусь — скажу ему, что сегодня вечером иду на костюмированную вечеринку.
Оправдание будет звучать логично, рассуждал Колфакс. Когда такси подъехало к обочине одной из запутанных улиц, он понял, что наступили сумерки. Красный закат медленно угасал за мрачными стенами убогих многоэтажек, теснившихся вдоль улицы. Колфакс поспешил в сумерках к засиженному мухами окну с вывеской магазина костюмов Рэкера. Он спустился по ступенькам ко входу в подвал и открыл дверь. Бледнолицая блондинка склонилась над грязным прилавком в мрачном маленьком магазинчике. Колфакс подошел к ней.
— Я хотел бы поговорить с джентльменом, который обслуживал меня на прошлой неделе, — начал он. — Это был мистер Рэкер, верно?
— Он вышел, — сказала девушка. — Чем могу помочь?
— Да, есть вопрос. — Колфакс заставил себя улыбнуться. — Вы случайно не знаете какого-нибудь клиента, который за последние семь дней приходил и покупал такие очки в роговой оправе? И накладные усы, как у меня? А краску для волос — пепельно-белую краску?
Девушка взглянула на его маскировку и презрительно пожала плечами.
— Ну, — проворчала она. — Я ничего не помню. Рэкер может и знает, но его нет. Почему бы вам не приехать завтра?
— Пожалуй, я лучше пойду.
Колфакс улыбнулся и отвернулся. Водянистые голубые глаза девушки следили за его удаляющимся силуэтом.
— Чокнутый, — пробормотала она.
Колфакс вышел на темнеющую улицу. Такси уже уехало. Надо было сказать водителю подождать. Теперь ему придется идти пешком. И перспектива прогулки по этим пустынным трущобам оказалась удручающей. Завтра он вернется рано утром и поговорит с Рэкером. Жаль, что его не было на месте. Интересно, куда он делся. А потом… Колфакс понял. Догадка сразу поразила его. Он вспомнил Лу Рэкера. Это был высокий человек, примерно его роста, ему было чуть за сорок, так же как и Колфаксу. И Рэкер знал, какую маскировку Колфакс планирует использовать. Рэкер был человек, который мог бы сам использовать такую маскировку!
Поддельным «Руфусом Тейтом» может быть Лу Рэкер!
Колфакс проходил по переулку за магазином костюмов, когда его осенило. Это поразило его с такой ошеломляющей силой, что он не заметил фигуру, крадущуюся позади; фигура следовала за ним с дубинкой, готовой ударить. Так и случилось. Эта мысль поразила его — а затем, из сгущающихся сумерек, его ударила дубинка. Колфакс обернулся и увидел, как скорчившаяся фигура подняла длинную руку, чтобы ударить снова. Он попытался увернуться, но слишком поздно. Орудие описало зловещую дугу, и Колфакс упал. Его последним сознательным видением был гроб на кладбище — гроб, ожидающий Стэнли Колфакса, и теперь, он в конце концов, будет похоронен.
Когда «Руфус Тейт» вернулся в особняк Колфакса, было уже далеко за полночь. Он поправил усы, прежде чем позвонить в колокольчик, и успокаивающе похлопал по выпуклости на заднем кармане. Этот инструмент очень пригодился! Он улыбнулся. На двери не было никаких лент. Хорошо. Повсюду царило волнение.
Проведя короткие допросы, полицейские увезли Хеншоу в камеру. Очевидно, что поскольку он подавал напитки, он и подбросил яд.
После этого все могли уйти. Как раз хватило времени, чтобы вернуться в магазин, дождаться появления Колфакса — а он наверняка появится, увидев еще одного «племянника» — и сделать дело. Все сработало. А теперь надо снова вернуться, просто чтобы осмотреться вокруг, немного усыпить подозрения, и выяснить несколько вещей, а также посмотреть, какие остальных настроения, если они все еще болтались вокруг. Так оно и было. «Руфус Тейт» нашел все собрание в гостиной.
Конечно, Хеншоу там уже не было. А доктор Дарофф отправился на вскрытие.
«Руфус Тейт» подавил усмешку и поправил очки, входя в гостиную. Он должен был соответствовать траурному духу, витавшему в доме. И дух оказался довольно густым.
— Руфус, ты вернулся! — к нему повернулась Регина Бассет.
Толстая женщина плакала, и ее пудра покрылась пятнами туши.
— Да, тетя Регина. — Он тяжело вздохнул.
— Я знаю, что ты чувствуешь, дорогой мальчик. Эта ужасная сцена — прямо после смерти Стэнли! Бедный Стэнли! — Женщина вздохнула. — Я не могу перестать думать о нем. — Она понизила голос. — Боюсь, мы не очень хорошо относились к нему, когда он был жив. Я всегда ворчала на него из-за того, чтобы он женился, или что сама поведу хозяйство. Я не понимала, что бедняга хочет побыть один. Он был интровертом. Неудивительно, что он оставил вам свои деньги — вы были единственным, кто не приставал к нему.
«Руфус Тейт» уставился на Регину Бассет. В ее голосе не было и следа зависти. Очевидно, то, что ее лишили завещания на два миллиона долларов, нисколько ее не беспокоило.
— Как ты себя чувствуешь, Руфус? — Эндрю Бассет, ее муж присоединился к ним в дверях. — Лучше отдохни немного. Это должно быть тяжело. — Его слабый подбородок задрожал. — Стэнли был замечательным человеком. Никогда бы не подумал, что ему может служить такой хитрец, как Хеншоу.
О завещании Эндрю не сказал ни слова. «Руфус Тейт» удивился. Можно было ожидать, что они возненавидят старика — и его тоже. Но нет. Они ничего не заподозрили.
Он неторопливо подошел к столу, за которым сидели трое детей. Белобрысый Билл, кудрявый Томми и Синтия одарили его грустными улыбками. Их горе казалось искренним, а потому безобидным. Из тени выступил профессор Кроули.
— Мистер Фуллер ждет вас, — сказал он. — Он наверху, в личном кабинете, просматривает бумаги. Полагаю, он хочет прояснить последние детали.
— Спасибо, — сказал «Руфус Тейт». — Он пристально посмотрел на пожилого ученого. Что эта старая птица думает о происшедшем?
Неожиданно пришел ответ. В ладонь ему словно впился птичий коготь.
— Я знаю, что ты чувствуешь, мой мальчик, — прошептал старик.
— Твой дядя Стэнли был великим человеком. Мы все скучаем по нему. Но теперь все зависит от тебя, как главы семьи. Удачи.
«Тейт» отвернулся и направился к лестнице. Забавная компания. Очевидно, все они восхищались Стэнли Колфаксом — Бог знает почему. Он ничего не сделал для них и вычеркнул их из своего завещания. Жаль, что он не может пересмотреть свое решение. Но было уже слишком поздно. Слишком.
«Руфус Тейт» улыбнулся, поднимаясь по лестнице. Значит, Джереми Фуллер был в частном кабинете, а? Он просматривал бумаги? Ну что ж — пора и ему принять участие в деле «обустройства поместья». Он бы уладил и другие дела с Фуллером.
Убрав со лба гладкие седые волосы пальцами с длинными ногтями, Джереми Фуллер посмотрел на посетителя с отстраненным весельем, блеснувшим в раскосых глазах. Его мурлыкающий голос прозвучал как всегда мягко.
— Я ждал вас. Закройте дверь и сядьте. Все сработало?
— Отличная работа, — сказал Руфус Тейт.
— Благодаря мне. — Джереми Фуллер встал. — К счастью, я увидел это отражение в зеркале в прихожей и понял, что старый Колфакс прятался за занавесками сегодня днем, когда читали завещание.
Одному Богу известно, что он мог попытаться провернуть. Хотя я до сих пор не знаю, как он выбрался из могилы.
— Он готов к тому, чтобы снова отправиться туда, — усмехнулся Руфус Тейт.
— Чудесно. — Фуллер потер руки. — Вы уверены?
— Истинно, как то, что я жив. Я затащил его в магазин костюмов и связал.
— Вы были очень заняты. Ну и я тоже, — улыбнулся адвокат. — Мне удалось повесить отравление на Хэншоу. Никто ничего не подозревает, и вся семья готова забыть об этом.
— Вы еще не сказали, как избавились от Дароффа, — напомнил «Руфус Тейт», садясь рядом с Фуллером.
— А вы не догадались? Все было просто, — усмехнулся адвокат. — Начнем с того, что я никогда не рассказывал вам о своем первоначальном плане, не так ли? Это было до того, как вы появились на сцене. Колфакс разработал этот план, чтобы замаскироваться под собственного племянника после инсценировки смерти. Конечно, Дарофф и я все планировал для него. Но я подумал, почему бы не дать ему умереть по-настоящему, а потом нанять кого-нибудь в качестве племянника и разделить с ним добычу? Естественно, я подумал о вас и отправил Колфакса в ваш магазин купить маскировку, чтобы вы могли оценить его и посмотреть, сможете ли все провернуть. Я знал, что вы прекрасный актер и такого же телосложения, как Колфакс. Так что…
— Короче, — отрезал «Руфус Тейт» и встал. — Так что там насчет доктора?
— Ну, вы же знаете, как мы это поняли. Доктор Дарофф просто дал бы Колфаксу настоящий яд вместо снотворного. Чтобы быть вдвойне уверенным, я прибил гвоздями крышку его гроба. Что и сделал. Но у Дароффа, должно быть, имелся свой план. В конце концов, он не применил настоящий яд. Конечно, он не знал, что я прибил крышку гроба, но, видимо, это сработало так же. Колфакс каким-то образом выбрался. В то же время Дарофф планировал пойти к нему и сказать, что я хочу надуть его и отравить. Он думал, что Колфакс вознаградит его за разоблачение этой схемы.
Но в то утро я нашел здесь, в доме, настоящий яд. Я знал, что он не был использован. Достаточно щепотки этого вещества, которую я держал в кармане.
Увидев отражение Колфакса в коридоре, я понял, что он сейчас ворвется. Дарофф заговорит, и нам крышка. Итак, вы предложили выпить. Хеншоу принес бутылку, но я помог ему передать стаканы. И сделал все, чтобы яд попал в стакан доктора Дароффа.
Просто?
— Очень. И умно.
— Спасибо, — Джереми Фуллер улыбнулся своей кошачьей улыбкой. — После этого не возникло проблем. Конечно, я знал, что Колфакс рано или поздно отправится в магазин костюмов, когда уедет отсюда. Поэтому, когда копы ушли, я послал вас за ним.
Остальное вы знаете. А теперь поговорим о более приятных вещах. — Джереми Фуллер снова потер свои толстые руки. — С вашими актерскими способностями и моими мозгами мы можем многого достичь. Первый результат — два миллиона долларов! У нас получится отличная команда.
«Руфус Тейт» возвышался над адвокатом.
— Не так быстро, — прошептал он. — В твоем плане есть один недостаток.
— Какой же? — из голоса Джереми Фуллера исчезла мягкость.
— Угадай, мистер Мозг!
— Я не понимаю…
— Тогда я тебе скажу. — Голос «Руфуса Тейта» был резок. — Ты мне больше не нужен. Теперь у меня есть деньги по завещанию, и с тобой покончено. Если хочешь сообщить в полицию, валяй.
Тогда отправишься в тюрьму за убийство. И ты не сможешь обвинить меня ни в чем, кроме соучастия.
— Ну и что? А как же Колфакс? — дрожащими губами пробормотал Фуллер.
— Как ты докажешь, что я убил его? Где тело?
Вместо кошачьих повадок в Джереми Фуллере появились тигриные. Он вскочил, но «Руфус Тейт» был начеку. Взмах дубинки, и Фуллер упал на стул, держась за челюсть.
— Так-то, — сказал «Руфус Тейт».
— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — прошептал Фуллер.
— Просто запиши все, что рассказал мне. Подпиши небольшое признание.
Глаза Фуллера беспомощно блеснули. Как под гипнозом, он смотрел на размахивающую дубинку. Потом медленно нащупал ручку, вытащил перед собой чистый лист бумаги. И стал писать.
Помахивая дубинкой «Руфус Тейт» встал над ним. А потом, без предупреждения, за его спиной дверь открылась. Молодой Билл Бассет бросился в атаку, размахивая кулаками.
— Я слышал вас, — проворчал он. Его кулак взметнулся вверх, и «Руфус Тейт» очень вовремя увернулся.
Джереми Фуллер поспешил схватить его сзади. Но «Руфус Тейт» повернулся и обрушил оружие на череп адвоката. Раздался тошнотворный удар, и толстый адвокат упал. Но Билл Бассет и его брат Томми оказались проворнее.
— Отойди от него, грязная свинья! — хмыкнул Билл.
«Руфус Тейт» уронил дубинку и поднял обе руки.
— Нет, — выдохнул он. — Не надо! Разве ты не видишь — я твой дядя, Стэнли Колфакс!
Полчаса спустя собрание в гостиной значительно оживилось.
Джереми Фуллера не было — он ушел в сопровождении одетых в синее фигур, вызванных по телефону. Одетые в синее фигуры также взяли с собой аккуратный документ — признание Фуллера, украшенное дрожащей подписью. Вскоре по этой причине будет освобожден Хэншоу. И вот теперь Стэнли Колфакс, без усов и очков, с намеком на естественную темноту у корней крашеных волос, заканчивал свой рассказ.
— Вы можете видеть, как это произошло, — сказал он. — Заговор Фуллера сработал отлично. Его марионетка, Рэкер, выдававший себя за «Руфуса Тейта», действительно вырубил меня и связал в подсобке магазина костюмов. То есть — начал меня связывать, когда я пришел в сознание. Когда он наклонился надо мной, я достал из кармана дубинку и пустил ее в ход. Когда я вышел из магазина, уже Рэкер был без сознания и связан. Полиция найдет его там, я уверен.
Тогда, естественно, мне пришлось приехать сюда. Я планировал выдать себя за Рэкера, выдающего себя за меня — зная, что зачинщик заговора, кем бы он ни был, выдаст себя. Я уже рассказал вам, как раскрылся Фуллер. Я довел его до того, что он написал признание, не раскрывая своей личности. Потом ворвались ребята.
— Отличная работа, дядя Стэнли, — усмехнулся Билл.
Стэнли Колфакс покачал головой.
— Это было не очень приятно, — сказал он. — Мне стыдно говорить все это. Сейчас, когда я оглядываюсь назад, весь мой план был махинацией ничтожного, подозрительного ума. Я думал досадить своим родственникам, своей плоти и крови, с помощью мрачного доктора и хитрого адвоката. Если подумать, это очень низко, не так ли?
Но я выучил свой урок — на горьком опыте. Когда я пришел сюда сегодня вечером как Руфус Тейт, то не нашел ничего, кроме искренней печали в ваших сердцах по поводу моей предполагаемой смерти. Я все время обманывал себя, что вы охотились за моим состоянием. Какой же я был идиот!
Стэнли Колфакс улыбнулся.
— Отныне все будет по-другому, — пообещал он. — Томми…
— Да, дядя Стэнли?
— Томми, ты же адвокат. Я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал.
— Что именно?
— Составь мне новое завещание, — сказал Стэнли Колфакс. — И оставь достаточно места — потому что вы все будете в нем!
Был Сочельник. Отцы семейств весело жужжали в своих уютных домиках, накладывая последние штрихи на рождественские елки. Деловые люди приветливо хлопали друг друга по спине и поднимали тосты в залах эксклюзивных клубов.
Веселые люди толпились на улицах и до отказа переполняли бары. Дети весело колядовали на церковных службах. Матери таинственно улыбались, заворачивая подарки.
А Клайд Хилтон работал как паршивый пес в магазине игрушек Проппера. Самое смешное, что Клайду было все равно.
Он был так же счастлив, как и все остальные. Провести двенадцать часов на ногах — перед толпами клиентов, обезумевших от жажды последних покупок — это было уделом Клайда, но он все еще улыбался.
Время от времени рыжеволосый молодой человек улыбался и похлопывал себя по левому карману пиджака. Глубоко внутри лежала маленькая плюшевая коробочка, в ней — обручальное кольцо. Клайд потрогал его и улыбнулся девушке за прилавком через проход. Гвен Томас стоила этой улыбки. Дерзкая, подтянутая, темноволосая девушка с молочно-белой кожей и идеально вылепленными чертами лица — она обладала изяществом фарфоровой куклы. «Изысканный» — несколько вычурное слово, и все же оно точно описывало миниатюрную красоту Гвен. Клайд ждал момента, когда наденет кольцо на ее изящный палец. Это будет Рождество, которое они оба запомнят.
В довершение всего, старик Проппер обещал Клайду прибавку к жалованью. Он подмигнул девушке, стоявшей между двумя клерками, и праздничный дух захватил его в свои объятия.
После закрытия они устроят небольшую вечеринку, а потом Клайд подарит Гвен кольцо, и старик Проппер скажет:
«Благословляю вас, дети мои». Как отрывок из Диккенса. Тем временем Клайд яростно строчил в своей книге заказов, боролся с обертками сотен пакетов, запутался в ярдах бечевки и ленты, бил кулаком по кассовому аппарату, пока пальцы не покрылись волдырями, и непрерывно болтал в течение торгового дня. Он только что продал игрушечный поезд толстой даме и ее мужу, когда увидел этого человека.
Продавать дорогие модели игрушек была та еще работа, но Клайд был чем-то вроде эксперта в области поездов, и радовался возможности использовать свои познания. Поэтому он был в приподнятом настроении и ловко завернул покупку. Но он едва не выронил бечевку, когда вошел мужчина. Дверь открылась.
Магазин игрушек был переполнен, и обычно входящего покупателя в толпе не было видно, но этот человек был хорошо различим.
Клайд вытаращил глаза.
Мужчина был одет в черное пальто с поднятым воротником, доходившим ему до подбородка. Не прикрытые шляпой его жесткие седые волосы стояли копной на голове. У него был большой крючковатый нос и алый рот. Несмотря на седые волосы, его лицо выглядело абсолютно гладким. Ни одна морщинка не нарушила его первозданную бледность, являвшую отличный фон для пылающих глаз. Если его волосы обозначали возраст, а лицо без морщин — молодость, то в глазах сквозила вечность. Они были черными, но сияющим пронзительным огнем, как два фонтана силы. Клайд увидел эти глаза прежде, чем заметил что-либо еще, и изумленно разинул рот. По какой-то причине ему пришла в голову странная мысль. За свою жизнь, подумалось ему, он, должно быть, видел миллион пар глаз — но никогда до сих пор он не понимал, какой силой могут обладать глаза. Черные, сверкающие фонтаны.
Интерес Клайда к незнакомцу подкреплялся еще и тем, что мужчина был семи футов ростом. Он не был гигантом в обычном смысле этого слова — ни одним из тех высоких, худощавых жилистых чудовищ. Мужчина был достаточно сложен для своего роста. Его плечи охватили дверной проем, а грудь, выпирающая из-под пальто, была массивной. Клайд увидел, как мужчина поднял руку и поправил воротник, а его ладонь была размером с обеденную тарелку.
Клайд смотрел, как массивная фигура пробирается сквозь толпу к его прилавку. И только когда гигантская туша нависла прямо над ним, Клайд понял, что мужчина привел за собой маленького мальчика. Ребенок казался крошкой, в отличие от его огромного спутника. Его взъерошенная голова едва доставала великану до колен, хотя на вид мальчугану можно было дать лет семь.
Клайд оторвал взгляд от грузного незнакомца и сосредоточился на ребенке. Это была разумная психология продаж — опыт учил, что клерк должен изучать ребенка и пытаться предугадать его желания. Клайд испытал еще один шок, когда внимательно посмотрел на мальчика. Это было такое же странное существо, как и великан, только в миниатюре. Во-первых, одежда мальчика выглядела взрослой. Не мальчишеская подделка под «взрослую» одежду, а взрослая по-настоящему. Его маленькое пальто было подлинной копией одежды его огромного спутника. Руки мальчика были глубоко утоплены в карманах, а вышагивал он с поистине взрослой беспечностью.
Его осанка и поведение тоже казались взрослыми. Но лицо мальчика представляло собой самый странный парадокс. Клайд не мог припомнить, чтобы видел ребенка, чье лицо не загорелось сразу же, как только он вошел в магазин игрушек. Даже дети богачей визжали и хихикали, их глаза закатывались, и они жестикулировали с неистовым возбуждением. Этот мальчик держался по-другому. Его взгляд был холодным и бесстрастным.
Его бледное лицо было таким же невозмутимым, как и лицо великана рядом с ним. И его глаза были такими же! Глубокие, черные, тревожные глаза; глаза взрослого на лице мальчика.
Теперь гигант и малыш стояли у прилавка перед Клайдом. Он быстро справился с любопытством и вернул себе профессиональный вид.
— Добрый вечер, — сказал Клайд. — Чем могу помочь?
— Интересно, — сказал высокий человек. В его голосе угадывалась странная глубина; он звучно отразился в ушах Клайда, который уставился на бледное лицо и сверкающие глаза.
Но здоровяк уже повернулся к ребенку.
— Чего бы ты хотел, сынок? — спросил он.
Дитя пожало плечами. Это было странно утонченное пожатие плечами, словно от скуки.
— Здесь нет ничего интересного для меня, — прошепелявил он детским голоском.
Клайд изо всех сил старался скрыть свое раздражение безразличием ребенка. Он улыбнулся сверху вниз.
— Разве ты не хочешь, чтобы Санта Клаус принес тебе что-нибудь? — спросил он.
— Санта Клаус? — сказал мальчик. Он пристально посмотрел на Клайда. А потом рассмеялся. Смех что-то сделал с Клайдом.
Возможно, он устал или переутомился, а может разыгралось воображение, но смех вышел взрослым. Сардоническим, даже злым. Злой смешок из уст ребенка…
Нет. Этого не может быть. Клайд знал, что он устал и растерян.
Он подавил чувство разочарования.
— А как насчет электрического поезда? — предложил он.
— У меня есть один, спасибо.
— Сани?
— Не-а.
— Есть несколько замечательных новых химических наборов.
— Думаю, что нет.
Мальчик и великан с любопытством переглянулись. Мальчик не засмеялся, но его глаза насмешливо блеснули. Клайд стоял с явным недоумением на лице. Гигантский незнакомец, казалось, почувствовал это.
— Пожалуй, нам лучше не задерживать этого молодого человека, Роджер, — сказал он. — Мы сами все осмотрим, сэр. Мы могли бы найти что-то, что нам понравится.
— Очень хорошо.
Клайд двинулся вдоль прилавка. Толпа исчезла, наступило одно из тех временных затиший, которые необъяснимо случаются в любом магазине. Клайд увидел, что Гвен сейчас не занята. Он обошел другую стойку и присоединился к ней. Ее крошечная рука нашла его руку под прилавком, и они стояли вместе, улыбаясь. Затем Гвен указала на любопытную пару на другой стороне магазина. Ее глаза затуманились, и она подавила поспешный вздох.
— Опять они!
— Кто?
— Этот великан… высокий человек.
— Ты видела его раньше?
— Да. Он пришел несколько дней назад, когда ты был на доставке.
— Кто он такой?
— Даже не знаю. Я наблюдала, как мистер Проппер обслуживает его. Он сказал, что ему ничего не нужно — он просто осматривался. А потом уставился на меня.
— Уставился на тебя?
— Да. Ты заметил его глаза? Они ужасны, Клайд. Как глаза статуи. Его веки не моргают, ты видел?
— Может, он принимает наркотики, — усмехнулся Клайд, но не почувствовал никакого веселья. Гвен тоже заметила эти глаза…
— О! Вот он опять — тот самый взгляд.
Обернувшись, Клайд увидел, что высокий мужчина смотрит через комнату. Его взгляд остановился на девушке рядом с Клайдом. Напряженный, пронизывающий, давящий, как осязаемая тяжесть, его взгляд поглотил девушку. И крошечные глаза мальчика тоже вцепились в девушку. Они оба улыбались — гигант и малыш, одинаковыми улыбками, когда смотрели. И теперь великан незаметно наклонил свою массивную голову и слушал, как мальчик что-то шепчет ему. Его короткий палец указал в их сторону. Мужчина улыбнулся и тряхнул седой гривой.
— Клайд, мне не нравится этот человек, — прошептала девушка.
— Не обращай внимания, дорогая. Он просто чокнутый. Сейчас я от него избавлюсь.
Клайд похлопал Гвен по плечу и быстро обошел стойку. Он подошел и встал лицом к лицу со своими необычными клиентами.
— Вы что-нибудь нашли? — спросил он.
Трудно было сдержать дрожь в голосе, странно трудно было сдержать отвращение, которое он чувствовал на лице. Высокий человек склонил свою огромную голову и доброжелательно улыбнулся Клайду. То есть, его лицо улыбалось, а глаза просто вспыхнули.
— Только не для Роджера, — сказал он. — Но есть еще один маленький мальчик, для которого я хотел бы выбрать подарок.
Думаю, я возьму вон тот трехколесный велосипед.
Палец размером с восковую свечу внезапно ткнулся в сторону трехколесного велосипеда.
— Да, — пропищал Роджер. — Мы возьмем это.
Лицо ребенка вдруг стало оживленным.
— Хороший. Это будет стоить 10,95 долларов. Мне завернуть его для доставки?
— Если вы не возражаете. Я заметил, что в задней комнате есть все необходимое для упаковки подарков. Вы не против?
— Нисколько.
Клайд схватил трехколесный велосипед и потащил его в комнату за занавесками. Проходя мимо Гвен, он одарил ее улыбкой. Ее ответный взгляд содержал оттенок мольбы. Клайд размышлял над этим, пока заполнял документы на покупку.
Долгие часы и изнурительная работа взяли свое. Он дошел до того, что начал фантазировать. Только потому, что у необычно высокого мужчины был скучающий отпрыск, он позволил своей фантазии взбунтоваться. Может быть, старик действительно принимал наркотики. Возможно, ребенок был вундеркиндом или, по крайней мере, не по годам развитым. Что же в этом такого необычного? Много шума из ничего. Ну, через час магазин игрушек закроется, он вручит кольцо Гвен, и они пойдут куда-нибудь, выпьют вместе в честь тихого праздника, и позабудут всю эту чепуху.
Там!
Клайд ловко завершил оборачивать подарок, его рыжие волосы упали на лоб, и он сосредоточенно нахмурился. Откинув назад выбившиеся пряди, он схватил пакет и зашагал обратно в магазин. В магазине снова стало людно. Но когда его взгляд скользнул по лицам покупателей, Клайд понял, что старик и его сын исчезли. Они исчезли!
Странное покалывание пробежало по его спине. Он поспешно заглянул за прилавки по обе стороны магазина игрушек. Где же Гвен? Покалывание перешло в судорожную дрожь. Гвен исчезла!
Собравшись с духом, Клайд направился к стойке. Лысая голова старого Проппера блестела, когда он склонился над подносом с игрушечными солдатиками.
— Простите, мистер Проппер, — пробормотал Клайд. — Вы не видели Гвен?
— Гвен? Она была там всего минуту назад. Разговаривала с каким-то здоровяком.
— Но он ушел.
— Я знаю, Клайд. Я видел, как он вышел с маленьким мальчиком.
— Гвен ведь не ушла с ними, правда?
Клайд чувствовал себя глупо, задавая этот вопрос, но не мог сдержаться. Проппер уставился на него.
— Конечно, нет, — отрезал он. — Она должна быть в задней комнате. А где же еще?
Клайд не ответил. Он знал, что Гвен в задней комнате нет. И все же он снова шагнул за занавески. Комната, из которой он только что вышел, все еще была пуста. А на стене висели вешалки. Вешалки, на которых висела шуба Гвен и веселая маленькая зеленая шляпка. Она не могла выбежать на холод, не надев их. С колотящимся сердцем Клайд вернулся назад. Он быстро оглядел магазин игрушек, попытался вспомнить свои действия. Он вошел, чтобы завернуть трехколесный велосипед, затем оставил великана стоять там, за прилавком. А Гвен была через проход от них. Все очень просто. И какое это имеет значение? Великан не был ни людоедом, ни демоном. Он не мог протащить Гвен сквозь стены. Кроме того, мистер Проппер видел, как высокий мужчина и маленький мальчик вышли из магазина, причем одни. И все же Гвен исчезла. А высокий мужчина и ребенок перешептывались и показывали на нее пальцем.
Клайд знал, что ведет себя как дурак, когда обошел угловой прилавок. Здесь была ниша, скрытая от остальной части магазина. Небольшое углубление в стене. Великан стоял недалеко отсюда. Если бы он подозвал Гвен, они бы остались незамеченными. И все же, что толку от этого? Что это значит?
Затем левая нога Клайда натолкнулась на мягкое, запутанное препятствие. Он чуть не споткнулся о кучу. Он поспешно опустил глаза. Опустив глаза, он увидел на полу растрепанный сверток.
Одежда Гвен! Там было ее черное платье. Да, а под ним ее чулки, все еще в туфлях! А под ними — лифчик, комбинация. Клайд опустился на колени и потрогал одежду. Они были все еще теплыми, все еще хранили в себе теплоту тела Гвен. Одежда Гвен, сваленная в кучу на полу магазина игрушек. И где же сама Гвен?
Пальцы Клайда нащупали маленький твердый предмет, лежащий у стойки. Он схватил спрятанный предмет и поднял его вверх. Огрызок карандаша. Огрызок карандаша из книги заказов Гвен. Он быстро провел правой рукой по полу возле груды одежды. Через мгновение он нашел книгу заказов Гвен и поднял ее. Верхний лист был покрыт размашистыми каракулями — не аккуратными буквами точного почерка Гвен на заказе, а просто неуклюжими каракулями. Но когда Клайд прочитал их, у него закружилась голова. Там просто были написаны имя и адрес. Но так или иначе, Клайд знал, что была связь. Он расшифровал корявую надпись:
«Саймон Маллот. 4954 Арчмор Корт. Клайд»
Только это и ничего больше. «Клайд», было последнее слово.
Конец буквы «д» был выведен неровным разрезом поперек страницы, как будто Гвен прервала запись. Как будто она закричала о помощи, когда чья-то рука закрыла ей рот. Рука, похожая на обеденную тарелку. Рука великана!
Улицы Манхэттена заполняли праздничные прохожие. Не прошло и десяти минут с тех пор, как Клайд прочел странные каракули в книге заказов Гвен, а быстрые шаги уже несли его далеко в центр города, к Арчмор Корту. Старик Проппер принял его поспешное извинение и отпустил, коротко кивнув лысой головой. Теперь, плотно завернувшись в пальто, как в щит от мелкого снега, Клайд пробирался сквозь толпу, размахивая руками. Найти такси было невозможно, а медлить он не мог. Он ускорил шаг, походка стала размашистой. Странные мысли крутились в голове.
Зазвонили праздничные колокола, и все же Клайд услышал в них только похоронные ноты. Праздничные весельчаки выкрикивали свои приветствия — Клайд прислушивался к голосу внутри себя: голос Гвен, выкрикивающей его имя. Рождество… время чудес! Клайд подумал о старых языческих праздниках.
Празднества посвящались не доброму Христу-младенцу, а старшим, темным богам, требующим крови и жертвоприношений. Боги, которые даровали черные послания — и брали ужасную дань. Боги, которым поклонялись бледнолицые люди с неподвижными и пристальными глазами. Глубоко посаженные, фанатичные глаза… как глаза великана Саймона Маллота. Так его звали. Но кто же он на самом деле? И кем же он был?
4054 Арчмор Корт.
Где находится это место, и что там было? Клайд сунул книгу заказов в карман и поспешил дальше. Теперь его путь лежал по более тихим боковым улочкам. Улицы, где в окнах не горели рождественские огни. Улицы, отданные во власть зимнему ветру и полуночной тени. Улицы, которые извивались и скручивали свои снежные поверхности, манили вниз, в более темные глубины. Клайд чувствовал себя пигмеем, бегущим на спине какой-то сказочно огромной змеи. Снежный змей извивался между неясно вырисовывающимися зданиями. Скоро он доберется до змеиной головы, змеиных клыков, сверкающих глаз змеи.
Горящих глаз.
Клайд увидел перед собой огни. Он сразу понял, что это то самое место. Большой дом стоял в стороне от улицы. Каменная стена охраняла опоясанную деревьями территорию. Но огромное сооружение возвышалось над ним на небольшом возвышении.
Через квартал Клайд увидел мерцающие огни в нижних окнах.
Как ни странно, самое яркое скопление света исходило от радужной рождественской елки, полностью видимой на фоне широких французских окон на первом этаже. Клайд задержался перед внешними воротами, чтобы прочитать цифры. 4954.
Вот оно!
Он поднялся по ступенькам и встал лицом к входной двери.
Тогда и только тогда, сделал он паузу. Как поступить? Клайд знал, как получить допуск. У него была нацарапанная квитанция Гвен с именем Саймона Маллота на ней. И он поспешно завернул небольшой пакет. Таким образом, он явился, чтобы «доставить» покупку. Но после этого Клайд ничего не знал. Обвинит ли он Маллота в убийстве? Похищении? В этом не было никакого смысла. Только отвратительное предчувствие заставляло его упорствовать. Все это может быть истерической фантазией, бредом, но он должен выяснить правду. Он должен был попасть в этот дом и увидеть Маллота. Может быть, там будет ключ — или, с другой стороны, совершенно разумное и очевидное объяснение.
Может быть, он окажется в тюрьме за то, что устроил сцену и выдвинул нелепые обвинения.
Нужно рискнуть. Его пальцы, онемевшие от холода, потянулись и нащупали звонок. Большая дубовая дверь была гладкой. Острая боль пронзила кончики пальцев. Боль? Ледяной холод, когда он почувствовал под ладонью круглый предмет.
Дверной молоток. Клайд поднял его и уронил. Раздался глухой лязг. Ветер заглушил все звуки приближающихся шагов изнутри.
Но вдруг дверь распахнулась, веер света хлынул наружу. Клайд машинально поднял глаза, ожидая увидеть семифутовую тушу гиганта. Но на его зов откликнулся маленький человечек.
Невысокий мужчина, одетый в скромный вечерний костюм.
Дворецкий.
— Да, сэр?
— Я из магазина игрушек Проппера, — объяснил Клайд. — У меня есть посылка для мистера Маллота.
Он протянул свою квитанцию и показал коричневый сверток в кармане.
— Отлично. — Дворецкий взял его и приготовился уйти.
— За это не платили, — пробормотал Клайд. — Мне сказали подождать.
Дворецкий нахмурился.
— Это довольно необычно, — сказал он. — Мистер Маллот не оставил никаких указаний. — Он закашлялся. — Я позвоню ему.
Дверь начала закрываться. Клайд поспешно шагнул вперед.
Его нога втиснулась в дверной проем со всей ловкостью, которую можно было ожидать от парня вроде него.
— Могу я подождать внутри? — спросил он. — Здесь довольно свежо.
Дворецкий поколебался, пожал плечами.
— Что ж, — сказал он. — Вы можете подождать в холле, если хотите.
Клайд вошел в просторный холл. Терзаемый подозрениями, Клайд был готов почти ко всему. Он ожидал увидеть длинный, тускло освещенный коридор, мрачные, обшитые панелями стены, старинные гобелены. Вместо этого он стоял в совершенно современном коридоре, ярко освещенном, что подчеркивало кремовый оттенок стен. Серебряные зеркала добавляли обстановке жизнерадостности. Дворецкий исчез из виду. Клайд стоял, переминаясь и глядя вниз на французский синий ковер. С одной стороны коридора была открыта раздвижная дверь. Еще более яркий свет исходил из комнаты за ней. Клайд шагнул к двери и заглянул в просторную боковую гостиную. Комната была огромной, с высокими стенами, поднимающимися к красивому куполообразному потолку. Только одна сторона была украшена длинными французскими окнами. На фоне окон возвышался ослепительный орнамент огромной рождественской елки. Дерево отбрасывало сияющие блики на комнату. Сверкающие огни были нанизаны на сосновые ветки. Большие шаровидные и подвесные украшения сверкали и сияли на ветвях. Сосульки и мишура украшали каждую веточку.
Было что-то успокаивающее и обнадеживающее в виде этого праздничного дерева. Невысказанные страхи Клайда рассеялись.
Наверняка произошла какая-то ошибка. В этом доме не было ничего, кроме Рождества. Как бы в подтверждение этого суждения, остальная часть комнаты безмолвно вторила антуражу. Клайд увидел, что пол был покрыт подарочными пакетами и коробками в веселых обертках. В изобилии лежали игрушки. Конструкторы, оловянные солдатики, роликовые коньки — он узнал знакомые святочные подношения. По всему помещению тянулись рельсы для игрушечного поезда.
Должно быть, это игровая комната Роджера. Типичная игровая комната сына богача. Все отвечало духу Рождества.
Клайд вздохнул. Здесь какая-то ошибка! Может быть, великан назвал не то имя и адрес? Мог ли он быть достаточно умен, чтобы понять, что Гвен может оставить это как ключ к разгадке?
Вероятно, так оно и было. Клайда отправили на охоту за дикими гусями. Он должен начать все заново. Ведь здесь не таилось никакого зла. Он только выставит себя дураком, если останется.
Когда к нему спускался незнакомец, чтобы заплатить, он оказывался в ужасном положении. Он может улизнуть прямо сейчас. Никто и не заметит. Возможно, тогда Клайд услышал голос. Это было похоже на голос совести — слабый и далекий.
Высокий и пронзительный, звучащий в голове.
«Клайд! — завопил голос. — Клайд. Я здесь. Спаси меня!»
Нервы. Он очень устал. Такие галлюцинации надо игнорировать.
«Клайд, я…»
Нет! Голос не был иллюзией. Он действительно слышал его — слабый, будто издалека. Услышал и узнал тонкий писк.
— Клайд, посмотри на меня — я здесь!
Он испуганно обернулся. Его глаза обшарили комнату.
Конечно, никого не было видно. Может быть, голос проникает сквозь пол, потолок или стены? Нет. Он не был приглушен. Звук, каким бы слабым он ни был, был четким.
— Я иду сюда!
Голос доносился из-за окон. Клайд подошел поближе к елке.
Яркий свет открывал каждый дюйм на высоком рельефе. Он ничего не видел. Клайд тупо уставился на дерево, и голос завывал все выше и выше.
— Вот я, дорогой. Вот, — умолял голос. — Я на дереве!
Внезапно мир взорвался. Сквозь туман пробилась малиновая вспышка понимания. Клайд уставился на рождественскую елку и увидел. На верхней ветке елки, между украшением и конфетным тростником, висел целлофановый конверт. Он болтался на длинной голубой ленте и раскачивался взад и вперед. В этом конверте, аккуратно завернутом в целлофан, лежала извивающаяся фигура Гвен.
Гвен — уменьшенной до двух дюймов в высоту!
— Клайд, я знала, что ты придешь! Слава богу, ты нашел меня вовремя!
Клайд изо всех сил пытался контролировать свой голос и мимику, когда смотрел на невероятно крошечную фигуру на елке.
— Что случилось? — хрипло пробормотал он.
— Это был высокий человек, — ответила девушка.
Ее голос слабо доносился сквозь целлофан. Клайд наклонился ближе и нахмурился.
— Я так и знал, — вздохнул он.
— Он послал тебя в заднюю комнату, чтобы завернуть пакет.
Это был трюк. Должно быть, он так и планировал. Потому что он поманил меня к себе. Он и мальчик стояли рядом с нишей в дальнем углу. У него в руках была игрушка, и он спросил меня, сколько она стоит. Все это время он смотрел на меня своими глазами. Эти глаза! Я же говорила тебе, что помню их с того момента, как он пришел сюда раньше. Глубокие, горящие глаза.
Держу пари, когда я стояла там, то поняла, что он никогда по-настоящему не смотрел на меня до сих пор. Он пристально взглянул на меня… и через меня… а потом в меня.
Я это чувствовала! Его глаза проникли внутрь меня и вырвали мое сознание. Я знала, что он гипнотизирует меня. Но все это время другая часть меня знала, что он продолжает говорить, улыбаться, вести себя нормально на случай, если кто-нибудь случайно заглянет в нишу. Только его глаза удерживали меня в зловещей ловушке.
Я не могла отвести взгляд. Клянусь — я бы отдала душу, чтобы отвернуться, но не смогла. И как только он посмотрел на меня, моя душа словно выскользнула из тела. Он втягивал ее в свои глаза, в эти глубокие, темные светящиеся озера, когда стоял там с красными губами, улыбающимися на его огромном белом лице…
Я чувствовал, как мир плывет вокруг меня…
Его длинные тонкие руки полезли в карман и что-то вытащили. Я не видела, что это было. Мне удалось кое-что выдавить. Я должна была говорить, притворяться, что не знаю того, что знали мы оба — что его глаза так меня удерживали. Я спросил его имя и адрес, а также, хочет ли он, чтобы ему доставили эту игрушку. Он ответил, и моя рука записала это в блокнот. Я знала, что должен предупредить тебя. О чем именно, я не могла догадаться, но эти глаза держали меня, и я знал, что они не отпустят.
Так что я нацарапала адрес, но он только ухмыльнулся, и ребенок тоже. А потом его глаза, казалось, стали больше, как две горящие Луны. Они взлетели к моему лицу, и я знаю, что моя книга заказов выпала из моих рук, а затем он провел своими длинными пальцами по моей руке. Я почувствовала, как что-то ущипнуло меня. Покалывание возле локтя, а потом… я упала в эти две горящие Луны. Они взметнулись вверх и превратились в одно сплошное озеро оранжевого огня, а я — я утонула. Когда я пришла в себя, я уже была здесь — на елке.
Клайд уставился на это крошечное, невероятное тело. Это не могло быть правдой, и все же было ею. Гвен стала дюймовочкой.
Завернутая в целлофан, но обнаженная, если не считать голубой ленты на бедрах. Она выглядела точно так же, как Клайд всегда дразнил ее — как кукла. Человеческая, живая кукла! Как это случилось? И почему? Сейчас не время думать об этом. Ибо крошечное личико Гвен сморщилось в полной панике.
— Что же нам делать? — прошептала она.
Клайд выпрямился. Хмурый взгляд теперь казался неотъемлемой частью его лица.
— Первое, что нужно сделать, это вытащить тебя отсюда, — заявил он. — Быстро, пока Саймон Маллот не вернулся.
Он осторожно протянул левую руку и отстегнул от ветки голубую ленту. Снял целлофановый мешочек с крошечной живой девочкой и бережно опустил его в карман пальто.
— Для тебя достаточно воздуха, — пробормотал он. — Успокойся и не волнуйся. Я вытащу тебя отсюда, а потом — посмотрим.
Клайд повернулся на цыпочках и направился к открытой двери. Он двигался быстро и бесшумно. Что-то более быстрое и бесшумное проскользнуло в дверной проем и перебежало ему дорогу. В комнату влетела черная кошка. Клайд испуганно взглянул в большие зеленые глаза кота. Затем поднял голову и посмотрел в огромные, сияющие глаза Саймона Маллота!
Великан возвышался в дверном проеме. Он стоял тихо и улыбался. Клайд не улыбнулся в ответ, разглядывая гигантскую фигуру высокого человека. Саймон Мэллотт был одет в длинный белый халат, который странно сливался с его бледной кожей. Но его губы ярко блестели, а глаза горели черным огнем, когда он наклонился и обхватил своими длинными пальцами тело кошки.
Он посадил черную кошку себе на плечи, но все это время не сводил глаз с Клайда. Кот тоже зловеще уставился на Клайда. И кот, и человек ухмылялись с кошачьей злобой.
— Вы уходите? — спросил великан, и его глубокий голос насмешливо гудел.
— Да, мне нужно вернуться в магазин. — Клайд попытался улыбнуться.
— Надеюсь, не так быстро, — сказал Саймон Маллот. — Не останетесь разделить наш праздничный ужин?
— Извините, но у меня нет времени, — пробормотал Клайд. — Я должен отпраздновать позже.
— Что ж, если вы настаиваете.
К своему удивлению, Клайд увидел, как великан отступил от двери. Огромная рука метнулась вперед в вежливом жесте. Клайд вышел из комнаты. Он сделал это!
— Секундочку.
Голос был ровным, но в нем слышался сардонический оттенок.
Клайд обернулся.
— Прежде чем вы уйдете, — мягко сказал Маллот, — вы должны вернуть мне мою собственность.
— Собственность?
— Именно. — Маллот улыбнулся.
— О чем речь?
— Это всего лишь маленькая вещица — простая игрушка — украшение с моей рождественской елки.
Клайд не мог контролировать свой голос, так же, как и бегущие по шее мурашки.
— Я не понимаю, о чем вы говорите, — выдохнул он.
— Ах. Тогда, возможно, это пробудит вашу память.
«Это» оказалось пистолетом, который Маллот вытащил его из кармана своего белого халата. Это был большой «Люгер», но в огромной руке великана он напоминал детскую игрушку. И все же он был достаточно велик для Клайда. И это произвело впечатление — особенно когда Маллот направил дуло ему в сердце. Улыбка Маллота холодила, как оружейная сталь.
— Ты же знаешь, что я убью тебя немедленно, если не подчинишься, — сказал Маллот.
Клайд знал. Больше делать было нечего. Дрожащей рукой он нащупал в кармане пальто целлофановый пакетик — маленький пакетик, который (гротескная мысль!) содержал все, что он любил в мире. Наполненная страхом Гвен уставилась на него.
Затем огромная рука протянулась и смахнула целлофан с ладони Клайда. Пальцы толщиной с динамитные шашки сжимали крошечное тело девушки. Она беспомощно извивалась в объятиях великана. Маллот ухмыльнулся, обнажив клыкастые зубы в улыбке, которая источала злорадное веселье.
— Мой маленький мальчик будет очень разочарован, если обнаружит пропажу своей новой игрушки. Его сердце привязано к мисс Томас.
— Игрушке? — Клайд выдавил из себя это слово.
— Да. — «Люгер» небрежно двинулся вперед, заставив Клайда вернуться в большую комнату. Маллот закрыл дверь и повернулся к рождественской елке. Три огромных шага привели его к окну. Осторожно, очень осторожно он повесил целлофановый мешочек с Гвен обратно на ветки. Затем снова повернулся к парню.
— Скоро ты убедишься, что Роджер — очень необычный ребенок.
У него довольно эксцентричные вкусы — и мне доставляет удовольствие потакать им.
Клайд больше не мог сдерживаться. Забыв о «Люгере», об осторожности и дипломатичности, он разразился неистовыми ругательствами.
— Ты чудовище! Я не знаю, как ты это сделал, или что задумал, но тебе это не сойдет с рук!
Маллот рассмеялся. Зазвенели стекла.
— Довольно мелодраматичная речь, — заметил он. — Это могло бы звучать более убедительно, если бы у тебя имелось вот это, чтобы подкрепить слова. — Он многозначительно посмотрел на свой «Люгер». Великан начал приближаться, и Клайд снова увидел торчащее дуло оружия на уровне его сердца.
— Естественно, теперь, когда мы так разоткровенничались, было бы глупо позволить тебе уйти, — вежливо сказал великан. — Так что, может быть, мне лучше…
Огромные глаза сверкнули. Маллот остановился.
— Нет, — промурлыкал он. — Возможно, я просто сентиментальный дурак. Сам понимаешь, праздничный дух и все такое прочее. Но я не убью тебя. Кроме того, если Роджер узнает, это может испортить ему Рождество.
Он уставился на Клайда со злорадной улыбкой.
— У тебя рыжие волосы, — заметил он. — Роджер найдет тебя забавным. — Великан подошел ближе. — Да, — сказал он. — Это тоже будет сюрпризом.
Клайд наблюдал и ждал. Он попытался взглянуть на черного кота, сидящего на плече Маллота. Но краем глаза он следил за приближающимся дулом пистолета. Он был так мал по сравнению с огромной тушей гиганта. Но шанс был. Если бы он мог прыгнуть вперед, схватить пистолет, наставить его на Маллота…
Клайд ждал. Он уставился на сверкающие глаза кота. Пистолет оказался совсем близко. Великан улыбнулся. Клайд стоял наготове. Он напрягся, чтобы прыгнуть быстрее, чем мог уследить глаз, свободная рука метнулась вперед. Клайд потянулся за пистолетом, но тут же почувствовал, как огромная лапа великана коснулась его локтя. Он почувствовал легкое покалывание в руке. Ощущение нарастало, усиливаясь с невероятным ускорением. На мгновение Клайд почувствовал, как его потные ладони сомкнулись вокруг дула «Люгера». На какую-то долю секунды он понял, что пытается вырваться вперед.
Потом все закружилось, и на плече Маллота не осталось ничего, кроме кошачьих глаз, которые становились все больше и больше.
Большие, зеленые глаза. Клайд падал вперед, падал в эти глаза, тонул в их глубоких изумрудных озерах.
Трудно пробудиться от кошмара. У тьмы есть щупальца, и чернильные нити глубоко вонзаются в твой мозг, пытаясь оттащить назад — снова потянуть тебя вниз, в кричащие глубины. Клайд боролся со щупальцами, с цепкими нитями страха, пытался прийти в сознание. Он моргнул и полностью открыл глаза. Было утро. Он не мог видеть ясно, но узнал дневной свет вокруг. Он повернул голову, стряхивая с себя замешательство. Теперь его тело снова покалывало. Он почувствовал, как под мышками у него что-то сжималось от напряжения.
Клайд посмотрел вниз. Огромный рулон желтой ткани окутал его тело. Края ткани были затянуты под мышками, и пропущены куда-то за голову. Он висел, подвешенный за рулон ткани.
Неудивительно, что ощущалось давление! Да, он был подвешен, но на чем? Клайд посмотрел вниз. И тут он понял. Он висел на рождественской елке — так же, как Гвен висела там прошлой ночью!
С трепетом ужасного узнавания он смотрел вниз — мимо миллиона кружащихся созвездий, мимо ледяных осколков тысячи сосулек, через лес щетинистых копий, на далекий пол огромной комнаты.
За много миль он различил внизу сверкающие участки железной дороги и огромное скопление верфей и терминалов.
Колонны солдат маршировали по огромному плато в центре открытой местности, направляясь к возвышающимся башням могучего города. Конечно! Город был сделан из блоков конструктора. Солдаты были из свинца и олова. Железная дорога была от игрушечного поезда, и рельсы у стены находились не в милях, а всего в пятидесяти футах.
Высокое небо оказалось просто куполообразным потолком. Но если это так, то почему солнце слепит глаза? Свет сверкнул с дьявольской интенсивностью, когда Клайд прищурился вдаль.
Потом он понял, что свет исходит от огней на рождественской елке, на которой он висит. Кружащиеся созвездия были сверкающими украшениями. Ледяные сосульки оказались просто украшением из фольги. Лес ощетинившихся копий состоял из сосновых иголок на ветвях дерева. Клайд повторил судьбу Гвен.
Теперь он стал человечком двух дюймов в высоту. Кукла, висящая на желтой ленте, на рождественской елке.
Клайд обернулся. Лента мягко покачивалась, когда он двигал шеей. Гвен висела почти рядом с ним. Она спала — ее голова свисала в полном изнеможении, когда он смотрел на нее сквозь защитную обертку целлофана.
— Гвен! — прошептал он. Девушка даже не пошевелилась.
Затем он понял, что громкость его тонкого голоса больше не имеет значения.
— Гвен! — закричал он.
Ее голубые глаза открылись. Она уставилась на него и узнала.
— Клайд, дорогой! Я видела, как он сделал это с тобой — у него в руке была игла. Очень маленькая иголка. Он ткнул ее тебе в локоть — ты упал, а потом…
— Что потом?
Ее слабый голос задрожал, и она отвернулась. Он слышал, как она что-то тихо бормочет.
— О, это было ужасно! Это случилось так внезапно, так быстро!
Ты просто съежился под своей одеждой. Только что стоял там, а в следующее мгновение исчез. Твоя одежда просто упала на пол.
Носки остались в туфлях, рукава рубашки все еще заправлены в брюки, а пальто все еще прикрывает костюм. Маллот наклонился и вытащил тебя из собственной брючной манжеты! Ты лежал там, как маленькая кукла, а он завернул тебя в желтую ленту и повесил здесь на елке. Он, должно быть, использовал иглу и на мне — после того, как загипнотизировал меня в магазине. Это заняло всего мгновение. Неудивительно, что никто ничего не заметил, и он смог так легко уйти — со мной в кармане! И теперь он сделал это с тобой. О, дорогой, что нам делать? Что?
Клайд с радостью отдал бы свою жизнь за ответ, но его не последовало. И пока он искал слова утешения, его прервали. По дереву пронесся ветер. А затем снизу донесся гул землетрясения, вызвавший вибрацию. Клайду потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что ветер дует из открывшейся двери, а землетрясение — это глухой стук шагов.
В комнату с грохотом ворвался великан. Великан? Клайд узнал мальчика, Роджера. Прошлой ночью он был маленьким ребенком.
Сегодня утром стал огромным существом, массивным, как гора.
Он вбежал в комнату, издав мальчишеский вопль, который ударил по крошечным барабанным перепонкам Клайда, словно барабаны смерти.
— Где же он? — закричал он. — А где же сюрприз?
Перед фигурами на дереве маячило лицо, похожее на иллюстрацию рекламного щита. Клайд уставился на огромный горбатый нос, пылающий открытый очаг рта и огромные раздутые шары вращающихся глаз Роджера. Это были огромные белые шары с темными провалами зрачков. Сеть красных вен змеями ползла по молочно-белому глазному яблоку. Клайд уставился в зрачки, как будто рассматривал отражающие зеркала в гигантский телескоп. Уставился на свое собственное изображение.
— Смотри! Они живы! — крикнул Роджер.
Его гигантские лапы потянулись вперед, рука почти коснулась тела Клайда, но протянулась мимо него, когда мальчик снял Гвен с дерева. Его неуклюжие пальцы сорвали целлофан. Клайд корчился от ярости, когда ее тело извивалось в пухлой ладони мальчика. Затем мир закружился, когда Клайд почувствовал, что его поднимают с дерева за желтую ленту. Он услышал гулкий смех сверху, а затем почувствовал тошноту, когда его тело нырнуло на американских горках в космос. Его положили на пол.
Его босые ноги утонули в ковре. Бахрома поднималась вокруг его лодыжек, как трава. В нескольких футах — на самом деле дюймах — впереди ковыляла Гвен. Кровообращение медленно восстанавливалось в ее онемевших конечностях. Благодарный Клайд двинулся к ней, когда почувствовал, как кровь болезненно приливает к подошвам его ног.
— Гвен, с тобой все в порядке?
Внезапно что-то красное преградило ему путь. Клайд повернулся, и тяжелый груз ударил его под колени. Он упал.
Мальчик подставил ему подножку пальцем. Гулкий смех раздавался из кварталов над ними в пустом воздухе.
— Я построю тебе дом, — прорычал голос Роджера.
Рука наклонилась, схватила их обоих и повела в головокружительную поездку на лифте. Вверх и снова вниз на другую часть ковра. Они вывалились наружу, задыхаясь. Рука опустилась еще раз, оставив за их спинами шестифутовую деревянную стену. Клайд обернулся. Стена? Это был всего лишь двухдюймовый строительный блок с буквой «В» на поверхности.
— Дом, — эхом отозвался голос.
Перед ними появился еще один блок. И еще один. Через несколько секунд по всем четырем сторонам крошечных фигурок были сложены прочные блоки. Свет погас, и они скорчились во мраке. Второй и третий ярусы блоков задрожали. И Клайд тоже.
Если этот сумасшедший парень ошибся и один из блоков не был должным образом сбалансирован — он соскользнет вниз и убьет их обоих!
Какая судьба… быть раздавленным до смерти блоком конструктора!
Над ними прогремел голос с эхом, которое оказалось глубже, чем голос Роджера.
— Завтрак, мастер Роджер.
Это был голос дворецкого. Клайд узнал его, хотя он был искажен и увеличен в сто раз. Он услышал ворчание Роджера, доносившееся из-за игрушечных стенок.
— Хорошо, — сказал он. — Я уже иду. Как только поставлю крышу над этим домом.
В отверстии над их головами появился блок и плотно прижался к стене, балансируя с трех сторон. На четвертой стороне осталась слабая щель света, которую крыша не перекрывала. Блок крыши задрожал, когда шаги Роджера прогрохотали по комнате. Затем наступила тишина.
— Он ушел, — прошептала Гвен. — И что теперь?
— Следи за мной. — Клайд почти усмехнулся. Это был шанс, и он был готов.
— Ты не сможешь отодвинуть эти тяжелые блоки в сторону, — вздохнула Гвен, ожидая действий Клайда.
— Я и не собираюсь, — ответил он. — Но буквы на этих блоках выступают. Я могу взобраться по ним. Если я доберусь до потолка, то смогу сбросить этот блок крыши. Он лежит довольно свободно.
— Но до вершины двадцать футов — ты упадешь, — возразила Гвен.
— Стоит попробовать, — проворчал Клайд. Рыжеволосый парень огляделся в темноте. Буква «B» маячила слева от него.
— Поехали, — объявил он.
Руки нашли себе пристанище, пальцы ног — опору, и Клайд, извиваясь, пополз вверх по склону. Следующим шагом была буква «Л», и Клайду удалось взобраться вверх по угловатой шестифутовой букве. Гораздо легче взбираться было по букве «О». Клайд повис на верхней кромке и медленно просунул голову и плечи в щель, открывшуюся в крыше.
— Гвен! — позвал он. — Отойди к стене. Я собираюсь раскачать этот блок своим весом — но он может упасть внутрь. Берегись!
Упершись ногами в верхнюю петлю «О», Клайд ухватился за грубые, расщепленные края блока крыши и потянул. Она заметно подалась. Он раскачивался взад и вперед. Вскоре блок качнулся на расширяющейся дуге. Клайд чувствовал, как блок дрожит, вываливаясь наружу.
— Падает! — крикнул он.
С оглушительным грохотом блок рухнул на ковер внизу. Клайд задрожал. Какой грохот! Затем он понял, что шум был неслышен для нормальных человеческих ушей и усмехнулся.
— Ну вот, дорогая, — крикнул он. — Забирайся по буквам. Я протяну руку и вытащу тебя.
Гвен присоединилась к нему, задыхаясь. Ее прекрасные черные кудри в чарующем беспорядке рассыпались по обнаженным плечам. Клайд втащил ее на вершину стены и взял за руки. На один блаженный миг — и все.
— Теперь вниз по бокам, — скомандовал Клайд. — Скорее!
Он соскользнул вниз по «С», спустился по «Н», и, наконец, встал на самую верхнюю петлю «Р», помогая Гвен спуститься. Наконец они снова оказались в безопасности.
— А теперь куда? — спросила девушка.
Клайд закусил губу. Ее слова лишь подтвердили его собственное замешательство. Они были высвободились из искусственной тюрьмы — но как достичь большей свободы?
Огромное зеленое пространство ковра простиралось перед ними до бесконечности. Белая дверь была словно в миле отсюда. И пока они шли, их крошечные ножки глубоко погружались в ворс ковра.
Острые концы впивались в пятки.
— Клайд, я не могу идти дальше.
Паника и отчаяние заставили девушку выпалить эти слова.
Они же вдохновили Клайда. Его взгляд уловил блеск металла там, где заканчивался ковер. Там покоилось огромное сооружение — металлический роликовый конек на сверкающих колесах, тяжелый, как джаггернаут.
— Эта штука на колесах — роликовый конек! — пробормотал Клайд. — Пошли.
Схватив Гвен за руку, он бросился к краю ковра.
— Забирайся на борт, — приказал он. — Видишь, как пол немного наклонен к двери? Я просто подтолкну эту тележку, залезу сзади, и мы мигом спустимся к двери.
Гвен с трудом взобралась на роликовый конек, и ее голубая лента разорвалась прежде, чем она смогла это сделать. Клайд уже упирался плечом в левое заднее колесо тележки, определив его как наиболее вероятное место для приложения силы.
Напрягшись, Клайд толкнул ее. Конек двинулся медленно… но потом набрал скорость и начал скатываться вниз по склону.
Клайд рысью вскарабкался на борт и вскочил как раз в тот момент, когда конек разогнался. Они неслись в сторону открытой двери.
— Сейчас проедем, — ликующе сказал Клайд. — Прямо в коридор снаружи!
Пока он говорил, впереди показалась черная фигура.
Настоящий саблезуб, двадцати футов ростом, с глазами сверкающими зеленым огнем, слюнявыми челюстями, клацающими в поисках добычи, с желтыми клыками, когтями готовыми разорвать и уничтожить… Это был кот! Одним прыжком он пронесся через дверной проем. Он остановился, зашипел, а затем обрушился на две фигуры, скорчившиеся на движущемся роликовом коньке.
— Быстрее! — крикнул Клайд. — Спрыгивай!
Гвен повиновалась. Клайд не шелохнулся. Тележка покатилась прямо на приближающуюся кошку. Клайд увидел, как она подняла лапу, готовая сбросить его, когда тележка проедет мимо.
Он пригнулся, когда лапа опустилась вниз и ощутил, как мохнатое меховое одеяло коснулось его спины и скользнуло в сторону. Кот промахнулся! И вот теперь конек понес его дальше.
Он почти доехал до двери. Черный кот резко обернулся. Один прыжок перенес его вперед. Еще один прыжок — и кот обрушится на добычу.
Клайд соскользнул с движущегося конька, лихорадочно оглядывая огромную комнату. Затем всего в трех дюймах от себя он увидел длинное зеленое лезвие с острым концом. Упавшая иголка с елки! Но это было оружие. Клайд схватил его и встал лицом к лицу с нападающим котом. Гигантская голова поднялась над ним, и огромные челюсти распахнулись. Взметнулась лапа.
Клайд ткнул острием сосновой иглы вверх и уколол кота в лапу.
Кот взвыл и выпустил когти, затем прыгнул. Клайд скорее почувствовал, чем увидел, как кот пролетел над его головой.
Ветер трепал его волосы. И вот, в одно мгновение, огромный кот оказался позади. Черная громада его тела надвинулась на Клайда, выпуская когти. Клайд ударил по ним своим оружием. Быстро, как молния, опустилась вторая лапа. Сосновая игла отлетела в сторону, расплескав по руке боль от шока. Клайд наклонился, чтобы поднять иглу. Она оказалась сломана — теперь он безоружен и готов стать добычей, как и Гвен.
Кот бросился в атаку. На этот раз бежать было некуда. Клайд метнулся в сторону, увернулся. Кошка приземлилась на передние лапы в добром футе от него. Но когда он приземлился, его длинный черный хвост изогнулся в хлестком ударе. Клайд почувствовал, как кот ударил его сзади по коленям, как хвост обвился вокруг талии, когда он упал. Пойманный в ловушку, он ждал, пока кошка не повернулась, вытянув лапы, и бросилась к его горлу — на него навалилась чернота, и он почувствовал горячее дыхание разинутой пасти, когда клыки рванулись к его голове.
Клыки так и не достигли своей цели. Пока Клайд готовился к последнему удару ослепительной боли, темнота, казалось, отступила от него. Он действительно поднялся — из воздуха появилась рука и схватила черную кошку за загривок.
— Скат! — прогремел голос.
Клайд лежал и смотрел, как Роджер поднял кошку и вынес ее из комнаты. Роджер закрыл дверь и вернулся.
— Пытался сломать мои игрушки, — пробормотал мальчик и посмотрел на Клайда сверху вниз.
— Но как вы двое выбрались из домика? — спросил он.
Клайд в ответ пожал своими крошечными плечиками.
— Ты пытался сбежать, не так ли? — обвиняюще спросил Роджер.
— Хотел спрятаться от меня! Может быть, мне лучше повесить тебя для сохранности, пока я закончу завтрак.
Роджер подкрепил свои слова действием. Он наклонился, и Клайд оказался на его ладони. Быстрым шагом мальчик подошел к тому месту, где лежала Гвен. Она упала на влажную, скользкую поверхность руки Роджера и прижалась к Клайду, когда они поплыли к елке. Роджер поправил концы голубой и желтой лент.
И снова две куклы болтались, как украшения на большой рождественской елке. Клайд мысленно застонал, обнаружив, что вернулся туда, откуда начал. И снова дверь-побег-свобода — все было за много миль отсюда. Роджер улыбнулся, глядя на две висящие фигурки.
— А сейчас тихо, — сказал он. — Я вернусь, как только закончу обед.
Его шаги прогремели из комнаты. Снова наступила тишина.
Клайд повернул голову. Гвен храбро улыбнулась ему. Его сердце сжалось, когда он понял, как она старается казаться веселой. Но внезапно ее напускной оптимизм угас.
— О, дорогой, — вздохнула она. — Думаю, это безнадежно. Мы останемся здесь навсегда.
Ее изящное маленькое тельце содрогнулось от внезапного приступа рыданий.
— В чем дело, милая? — прошептал Клайд.
— О, это так ужасно! И я вся исцарапана и в синяках, да еще и умираю с голоду.
Клайд заставил себя улыбнуться.
— Хорошо, что ты осталась без еды, — сказал он ей. — Ты всегда твердила, что хочешь уменьшить расходы.
— А уменьшилась сама… — по ее кукольным щекам снова потекли слезы. Клайд нахмурился, осознав ироническую жестокость своего замечания. Она действительно уменьшилась! Затем его взгляд упал на огромный предмет, висевший прямо перед ним.
— Выше нос, малышка, — крикнул он. — В любом случае, я думаю, что смогу угостить тебя чем-нибудь.
Он начал раскачиваться вперед и назад. Это движение заставило ленту, на которой он был подвешен, медленно закачаться по дуге. Клайд, находившийся в нижней части этого маятника, качнулся вперед с возрастающей скоростью. Вскоре с каждым взмахом он уже приближался к большому белому предмету. Он висел там, как десятифутовый снежок, прямо на его пути. Его крошечные пальчики вцепились в шершавую рифленую поверхность.
Ничего не произошло. На следующем замахе он глубоко вцепился в предмет. Раздался треск, и огромный комок белого вещества отломился у него в руках. Он откинулся назад и прекратил свои движения. Он медленно разломил белый комок и протянул часть его Гвен. Она могла просто протянуть руку и схватить его.
— Давай ешь, — сказал ей Клайд. — К счастью для нас, на дереве есть шарик из попкорна.
Попкорн оказался сытным. Клайд никогда бы не подумал, что два человека могут наесться до отвала одним зернышком от шарика попкорна, но этого было достаточно, чтобы утолить голод. Теперь немного сгущенного молока — пока Гвен жевала попкорн, Клайд оставил свои фантазии и сосредоточился на другом. Он качнулся вперед и назад, чтобы дотянуться до шарика попкорна. Потом он остановился. А если он будет продолжать в том же духе? Предположим, он будет раскачиваться по более широким дугам, пока лента на ветке над ним не ослабнет? Он мог упасть и разбиться насмерть на острых сосновых щепках внизу. И все же это был шанс. И это был его единственный шанс.
Радуясь, что Гвен занята только едой, он снова начал осторожно раскачиваться. Вскоре он снова повернулся к шару с попкорном, а затем за ним. Он качался вперед и назад. Голова закружилась, но он почувствовал какое-то движение ленты над головой. Он качался вверх и вниз, вверх и вниз. Теперь Гвен увидела его и закричала, когда он пронесся мимо. У Клайда кружилась голова, он задыхался. Мир закружился вокруг — как и сверкающее созвездие елочных украшений. А потом — лента развязалась!
Задыхаясь, Клайд принял удар на себя. Он падал вниз, в промежутки между щетинистыми ветвями. Далеко внизу он увидел огромную сверкающую громаду хрустального шара.
Украшение — он направлялся прямо к нему! В одно мгновение он разобьется, украшение разлетится вдребезги, его зазубренный осколок пронзит его тело и швырнет окровавленным на пол внизу.
Клайд дико замахал руками. Смертоносная полированная поверхность устремилась ему навстречу, и тут его правая рука нашла опору. С резким рывком его спуск прекратился. Клайд отчаянно цеплялся за нитку мишуры, которая поддерживала его вес. Долгое время он мог только тяжело дышать и хрипеть. Он медленно подтянулся и уселся на мишуру.
— Клайд, с тобой все в порядке? — раздался сверху голос Гвен.
Она висела примерно на сорок футов выше — на самом же деле, примерно в пятнадцати дюймах над его головой.
— Конечно, — ответил Клайд. — Держись, а я заберусь наверх и освобожу тебя.
Теперь было легко взобраться на ветки, выбирая опоры для ног и цепляясь за блестящие нити и обертки леденцов. Через несколько минут Клайд подполз к нише над головой Гвен и медленно развязал голубую ленту.
— Хватайся за кончик ветки, — приказал он. — Я освобожу тебя через минуту.
Операция прошла быстро.
— И что теперь? — спросила Гвен, когда Клайд присоединился к ней на ветке. — Ты же не заставишь меня спуститься на пол? У меня кружится голова, когда я смотрю вниз.
Клайд покачал головой.
— Нет смысла снова пробовать, — сказал он. — Слишком опасно, и до двери слишком далеко. Кроме того, как только мы окажемся в коридоре, нам придется открыть наружную дверь.
— Смогли бы мы добраться до телефона?
— Вряд ли, — решил Клайд. — Кроме того, как бы мы вообще сняли трубку? Набрать номер было бы инженерной задачей, и я сомневаюсь, что наши голоса будут услышаны. Во всяком случае, слишком велика опасность разоблачения. Нет, не выйдет.
— Тогда что же нам делать?
— Просто успокойся. Смотри, прямо за нами есть французские окна. И я подозреваю, что левое окно от нас немного открыто. Я чувствую легкий ветерок. Если это окно приоткрыто, мы можем проскользнуть прямо наружу. Все, что нам нужно сделать, это обогнуть елку и спуститься на подоконник. Ты можешь ползти?
— Я могу сделать все, что угодно, лишь бы выбраться отсюда, — заявила Гвен. Ее глаза вспыхнули. Клайд улыбнулся ей. У девушки осталось присутствие духа и мужество.
— Отлично. Тогда лучше не тратить время зря. Мальчишка может появиться в любую минуту. Что если мы спустим вниз этот шнурок?
Клайд указал на одну из зеленых нитей, связывавших цепочку елочных огней.
— Просто перемахнем по нему и спустимся вниз, — сказал он. — Но остерегайся света. Лампы очень горячие.
Крошечные фигурки начали свое путешествие. Снова и снова они карабкались по ветвям, чтобы избежать обжигающего свечения лампочек рождественской елки.
— Перемахни через эту мишуру, — проворчал Клайд. — У нас получается.
Гвен, несмотря на жестокую боль в руках, хихикнула.
— В чем дело? — Клайд повернул голову.
— Я ничего не могу поделать! Ты так мило выглядишь в своей голубой ленте, покачивающейся на ветках. Совсем как Тарзан из племени обезьян.
— А он знает, не так ли?
Голос раздался у них за спиной. Гвен и Клайд быстро повернули головы в сторону комнаты. Перед елкой, на цыпочках стоял Роджер. Мальчик недовольно нахмурился.
— Опять за свое? — сказал он. — Хотите убежать!
Здесь не было ни укрытия, ни спасения. Быстро приблизившись, Роджер протянул руку и снял Гвен с дерева.
— Оставь ее в покое! — крикнул Клайд.
— Ха! — проворчал ребенок. — Мне следовало бы выбросить ее.
Он сделал жест, как будто хотел швырнуть тело Гвен на землю, и Клайд застонал. Но мальчишка остановился. На огромном лице Роджера появилась улыбка.
— У меня есть идея получше, — сказал он. — Я правда накажу вас обоих.
Он повернулся и быстро понес Гвен через комнату. Клайд вскарабкался на ветку и напряг зрение, пытаясь следить за движениями мальчика. Роджер наклонился в дальнем конце комнаты. Его руки шарили над чем-то, но спина скрывала Гвен из виду. Что он с ней делает? Роджер резко встал. Его тело все еще закрывало вид, он подошел к Клайду с пустыми руками. Клайд не мог увернуться от ищущих пальцев. Его ребра были раздавлены между большим и указательным пальцами, когда Роджер спустил его на пол.
— Заходи, — сказал Роджер. Клайд почувствовал, как его поднимают на железную подставку. Он посмотрел вниз. Роджер посадил его в кабину паровоза своего игрушечного поезда!
Локомотив стоял на широкой колее, тянувшейся вдоль всей площади, окаймлявшей комнату вдоль стен. Клайд оказался в железной кабине паровоза. Это была специальная модель Лайонела — «Нью-Йорк Сентрал», если быть точным, с локомотивом. Клайд знал эту модель. Он продавал такие в магазине игрушек. Он посмотрел на сияющую дорожку, протянувшуюся впереди, и на изгиб у стены. Почему Роджер поместил его сюда?
— Я тебя накажу, — сказал мальчик. — Так же, как это делали в старых фильмах.
— Что ты имеешь в виду? — крикнул Клайд.
— Посмотри и увидишь.
Далеко наверху Клайд увидел протянутую через комнату руку ребенка. На полпути вокруг круга, на дорожке прямо напротив, лежало корчащееся тело Гвен. Роджер привязал ее к рельсам.
— Видел, как я это сделал? — спросил не по годам развитый маленький монстр. — Я привязал ее только к одному рельсу.
Только ее голова находится над шпалой. Если бы я положил ее прямо поперек, ее бы ударило током, когда я включу трансформатор. Мы сделаем как в кино. Я пущу поезд, и ты ее переедешь.
Роджер рассмеялся. Это был жестокий смех, совсем не мальчишеский. Клайд покачал головой. Как он мог обратиться к этому бессердечному, нечеловеческому существу?
— Но ты же не хочешь ее убить, — пробормотал он. — Девушка беспомощная!
— Вы мои игрушки, — отрезал Роджер. — Я могу играть с вами так, как захочу.
Внезапно мальчик обернулся. Он присел на корточки в углу, рядом с черным корпусом трансформатора. Раздался жужжащий гул. И вдруг Клайд почувствовал, что колеса поезда повернулись.
У него под ногами заработал двигатель! Локомотив медленно набирал скорость. Клайд выглянул из кабины. Он мчался вниз по рельсам, направляясь к повороту. Если применить аналогию, он несся вперед со скоростью около шестидесяти миль в час.
Двигатель проедет этот поворот, проедет следующий, спустится по прямой, а посередине — обезглавит Гвен!
Локомотив накренился, со свистом обогнув первый поворот.
Клайд напрягся. Он не мог прыгнуть. Впереди замаячила вторая кривая. Локомотив двигался быстро. Еще несколько секунд — и Роджер уже стоял у трансформатора, подавая энергию. Власть!
Клайд увидел тело Гвен далеко внизу. Паровоз мчался со смертельной быстротой.
Клайд сглотнул. У него был ключ к разгадке, если еще оставалось время. Он повернулся к панели управления. В тендере стояла миниатюрная кочерга, а рядом с ней — дверца топки. Он оторвал прядь от голубой ленты на поясе и выдернул крошечную кочергу. Он обернул ручку кочерги лентой и дернул за дверцу топки. Выглянув из окна такси, он увидел Гвен, которая была совсем рядом. Поезд грохотал. Задыхаясь, Клайд сунул кочергу в открытую дверь. Конец замкнулся. Его нужно было замкнуть, чтобы установить контакт. Так и случилось.
Клайд знал свои локомотивы. Кочергу закоротило на одной из клемм двигателя. Результат оказался впечатляющим. Локомотив резко остановился всего в нескольких дюймах от крошечной фигуры Гвен. В тот же миг из трансформатора вырвался клуб дыма, и Роджер упал навзничь в облаке едкого дыма.
Ушло мгновение на то, чтобы спрыгнуть вниз и освободить Гвен. Клайд развязал бечевку и помог ей подняться на ноги.
— Пошли, — прошептал он.
В углу утих кашель Роджера, и теперь каскадом хлынули слезы. Мальчик плакал. Внезапный шок от короткого замыкания напугал его. Гвен повернулась и посмотрела на него через всю комнату.
— Гвен, пойдем! — Клайд потянул ее за плечо.
Гвен тряхнула своими черными кудрями.
— Нет, — ответила она. — Я собираюсь поговорить с Роджером.
— Ты с ума сошла? — вскрикнул рыжий парень.
Вместо ответа Гвен направилась к нависшей в углу фигуре мальчика.
— Гвен, вернись!
Она не обернулась и не остановилась. Клайд с изумлением наблюдал, как она подошла к плачущему ребенку и потянула его за рукав. Через мгновение она уже ползла по его руке. Клайд вздрогнул. Она сидела там, взгромоздившись на плечо мальчика!
Роджер поднял голову. Внезапно его слезы прекратились. Гвен села на свой странный насест и нежно погладила его по шее крошечной рукой. Роджер уставился на нее. Он улыбнулся.
— Высморкайся, — сказала Гвен.
— Ну и вид у тебя! — Роджер покраснел и порылся в своем кармане.
— Используй другую руку, — приказала девушка.
Роджер повиновался без колебаний.
— Вот так-то лучше, — заметила она. — А теперь, молодой человек, я хотела бы поговорить с тобой. Во-первых, тебе лучше извиниться за то, что ты только что сделал.
Роджер уставился на нее сверху вниз. Он покраснел еще сильнее. Затем отвернулся к стене.
— Ладно, — пробормотал он. — Прости, что пытался убить тебя.
Наверное, я не понял, что ты тоже человек.
Гвен покачала головой.
— Разве ты не знаешь ничего лучше? — упрекнула она. — Мне кажется, ты довольно смышленый мальчик. Разве твоя мать никогда не говорила тебе не делать таких вещей?
Роджер уставился на стену еще пристальнее, чем прежде.
— У меня… у меня нет матери.
— Ну, а как насчет твоего отца?
— Мой отец тоже умер. Я сирота.
Гвен нахмурилась.
— Но тот человек, Саймон Маллот, который привел тебя в магазин игрушек. Разве он не твой отец?
— Нет. Он усыновил меня, когда я была маленький.
— Когда ты был ребенком?
— Да. После того, как он убил моих родителей.
Голос Роджера не дрогнул и не изменился, когда он произнес эти слова. Его тон был бесстрастным.
— Саймон Маллот убил их? — в голосе Гвен отразился ужас.
— Да. Он был влюблен в мою маму много лет назад. Она не вышла за него замуж из-за его размеров. Поэтому после моего рождения он убил ее.
Гвен замолчала, но только на мгновение. Клайду показалось, что она к чему-то клонит. Она воспользовалась психологическим преимуществом над мальчиком, и теперь ловко давила на это.
Она повела себя по-матерински, собственнически — женщина, занятая вечной проблемой овладения мужчиной.
— Как Маллот убил ее? — спросила Гвен.
Роджерт не колебался с ответом.
— Он сделал это куклами. Он делал кукол и крестил их, а затем втыкал булавки в их сердца. Он обещал показать мне как это делать. Он же волшебник.
— А я и не знала. — Гвен старалась сохранять спокойствие.
— Вот почему он усыновил меня. Он собирается сделать меня своим учеником. Он научит меня всему, что знает о магии. Он говорит, что, поскольку моя внешность нормальна, я могу стать волшебником лучше, чем он, если буду правильно обучен.
Мальчик говорил так, как будто стать учеником колдуна было самым обычным делом. Гвен попыталась подыграть его беззаботности.
— Тебе нравится эта идея? — спросила она.
Роджер нахмурился.
— Нет, не совсем, — признался он. — Есть некоторые вещи, которые он хочет, чтобы я делал, вещи, которые вызывают у меня кошмары, и я не буду этого делать. Я люблю играть со своими игрушками здесь, но он всегда заставляет меня брать уроки в своей лаборатории. И когда он наконец позволяет мне играть, он дает мне игрушки, которые мне не нравятся. Я не буду держать их здесь.
— Нет?
— У него есть одна книга… картинки в ней двигаются. Они двигаются, как люди, и делают странные вещи. У тебя голова болит, когда ты смотришь на них, но он хочет, чтобы я их изучал.
Иногда играем. Не с конструктором, а с маленькими домиками, лодками и вещами, сделанными из воска. И он заставляет меня читать отрывки на латыни. Иногда у меня внутри все трясется от того, как они звучат. Когда я говорю их правильно, тени на стене меняются, и однажды я увидел, как шевелятся стены. В следующем году он собирается взять меня на встречу. Он называет это шабашем, и я должен встретиться там с кем-то и подписать книгу кровью. Думаешь, будет больно, когда они уколют мне палец и возьмут кровь? Надеюсь, что нет, потому что я все равно не хочу идти. Лучше бы он не заставлял меня делать такие вещи.
Гвен выглядела бледной и потрясенной. Картина, которую она сложила из этих детских откровений, была ужасна по своим последствиям.
— Он не позволяет мне играть с другими детьми, — сказал мальчик. — Он держит меня здесь взаперти. Время от времени, для особого удовольствия, он позволяет мне играть с моими настоящими игрушками в этой комнате. В прошлом месяце я усердно учился, и он обещал сделать мне подарок. Все, что я захочу. А вчера вечером, в магазине игрушек, я попросил тебя. Вот как я тебя достал.
Клайд подошел к ногам Роджера. Теперь заговорил и он.
— Как ты узнал, что Саймон Маллот может… отдать… нас тебе? — спросил он.
— Он может сделать все, что угодно, — серьезно сказал мальчик. — Гораздо больше, чем это. Он колдун. И я тоже буду одним из них. — Мальчик вздохнул. — Но по правде говоря я не хочу им быть.
Кроме того, я боюсь, что когда вырасту, тоже стану слишком большой, как и он.
— Как он стал таким большим? — спросила Гвен.
— Он говорит, что это просто железистая аномалия, — ответил мальчик.
Было фантастикой слышать такие слова из уст семилетнего ребенка, но в тот момент все казалось нереальным.
— Он сейчас работает над гормональными экстрактами, — признался Роджер. — Именно поэтому я и знал, что он сможет тебя усмирить. Когда я попросил у Гвен куклу, он понял, что я имею в виду. И он это сделал. Потому что та формула оказалась очень эффективной.
— Да, — с готовностью согласился Клайд. — Не мог бы ты объяснить чуть больше, Роджер?
— Ну, я не знаю. Он начал много лет назад, пытаясь экспериментировать на чем-то, что можно было бы испытать — что-то, что могло бы привести его к нормальному размеру. Тогда он, должно быть, наткнулся на что-то вне следа с его формулой уменьшения. Потому что препарат, который он усовершенствовал, оказался слишком действенным. Если не соблюдать осторожность, вещи становятся очень маленькими.
Мальчик говорил серьезно, но Клайд ловил каждое слово.
— Наверху в его лаборатории есть много образцов, — сказал Роджер. — Но я думаю, что он никогда не использовал их на людях до прошлой ночи. Я просто умолял его дать мне Гвен в качестве игрушки, и он обещал мне, так что он должен был сделать это. Но мне жаль, что я пытался убить тебя, — заключил он.
Клайд взял инициативу в свои руки.
— А следовало бы, — проворчал он. — Как ты думаешь, каково это, быть ростом в два дюйма? Как бы тебе это понравилось?
Роджер опустил голову.
— Мы не хотим быть такими всю жизнь, — вздохнула Гвен. — Как же нам отсюда выбраться?
— Вы двое влюблены друг в друга? — глаза Роджера сверкнули. — Ну и дела, похоже на сказку, не так ли? И вы здесь в ловушке и все такое?
— Не стоит так радоваться этому, — с горечью заметил Клайд.
— Но это же захватывающе. И, может быть, я смогу вам помочь.
Это было откровение, которого ждала Гвен.
— Да, — быстро ответила она. — Конечно. Ты можешь позвонить в полицию.
— Нет ничего хуже! — прервал ее Клайд. — Если Саймон Маллот обнаружит, что звонил мальчик, он спрячет нас и накажет Роджера. Кроме того, мы должны что-то сделать с нашим размером.
— Да, — нетерпеливо ответила девушка.
— Именно это я и имею в виду. Возможно, я смогу найти противоядие для вас.
— Противоядие? — Клайд ухватился за это слово. — Есть противоядие?
— Да. Своего рода побочный продукт или антитоксин, получаемый, когда перегоняют формулу. Маллот держит бутылку в лаборатории.
— Как ты думаешь, ты бы смог… смог бы достать его для нас?
Лицо Роджера помрачнело.
— Возможно. Я не знаю.
— Что ты имеешь в виду? Это вопрос жизни и смерти.
— Я понимаю. Но… честно говоря, я боюсь туда подниматься.
Это ужасное место.
Гвен похлопала его по плечу.
— Нет, сейчас. Не бойся. Я пойду вместе с тобой.
Как ни странно, предложение сработало. Роджер просиял.
— Хорошо, если вы двое пойдете со мной.
— Конечно. Это безопасно, не так ли? — ответил Клайд.
— Да. Сейчас он спит в левом крыле. Я могу достать бутылку.
Думаю, всего несколько капель на конце булавки сработают. Но вы пойдете со мной?
— Верно, — Клайд взял инициативу в руки. — Просто засунь нас в свою куртку. Потом иди к лестнице и в лабораторию.
Вверх по темной лестнице, вниз по длинному коридору и через внешние комнаты — Роджер на цыпочках осторожно вошел в странный мир за дверями лаборатории. Гвен и Клайд вцепились в край кармана его куртки и всмотрелись в царство кошмара. Здесь, в огромной, освещенной комнате, наука и магия встретились и соединились — чтобы создать адскую амальгаму. Сверкающие белые лабораторные столы, соседствовали с множеством жутких предметов прямо из средневековых легенд. Колокольчики, наполненные корнем легендарной мандрагоры; подносы с травами и порошкообразными дистиллятами, перемолотыми из костей животных и трупов; все атрибуты мантического искусства были здесь. Были полки, на которых стояли черные книги, заплесневелые, обтянутые железом тома с крошащимися желтыми страницами, напечатанными готическим шрифтом.
Клайд прочел экзотические названия на латыни — «De Vermis Mysteriis» и «Невыразимый Некрономикон Абдула Альхазреда».
Стеклянные шкафы охраняли приборы и лабораторные машины; коммутатор нелепо возвышался рядом с футляром для мумий; рядом с последней моделью рентгеновского аппарата стояла зодиакальная карта, заполненная по-гречески.
Бунзеновские горелки и высушенная кровь летучей мыши, сердца жаб в пробирках, иглы для подкожных инъекций и свечи из трупного жира — все это громоздилось перед глазами Гвен и Клайда. Комната была полна атрибутов тауматургии. Часть пола все еще покрывало изображение пятиугольника, нарисованное синим мелом. Куча тлеющих благовоний угрюмо дымилась в закрытой жаровне у дальней стены.
Но все это было ничто по сравнению с тем, что показывал Роджер. Ребенок, неся в себе ужасающую смесь нормального мальчишества и отвратительного знакомства с запретными вещами, не теряя времени, обратил внимание своих крошечных гостей на странное зрелище. Вдоль одного из больших столов стоял ряд стеклянных кабинок. На первый взгляд они казались рядом прямоугольных аквариумов — но внутри не было ни воды, ни рыбы. Тем не менее, стеклянные тюрьмы содержали живые формы.
— Смотрите! — подсказал Роджер, подходя ближе. Два маленьких человечка смотрели вниз на невероятное зрелище. В одном из стеклянных отсеков беспрестанно ходила взад и вперед крыса, ее красные глаза сверкали сквозь прозрачные стены тюрьмы.
— Да ведь это нормальный размер! — воскликнула Гвен.
Внезапно чья-то рука в ужасе прижалась к ее губам. Ибо крыса была подходящего размера в соответствии с нынешним состоянием девушки. Но на самом деле крыса была уменьшенным существом — размером с муравья! В соседнем отсеке сидела на корточках морская свинка — обычная лабораторная морская свинка, не больше человеческого пальца! Рядом с ней, слева, находился крошечный черный предмет, который жалобно мяукал и царапал стекло, когда они приблизились.
— Черная кошка, — прошептал Клайд. — Черная кошка размером с мышонка.
— Он ввел им восстановительную формулу, — сказал Роджер. — Это были его первые успехи. Эта кошка — мать черного кота внизу.
Сначала, когда это был всего лишь котенок, он, казалось, знал, что Маллот это сделал, царапался и плевался в него. Теперь кот вырос и ничего не помнит. Маллот называет его своим «фамильяром». Он говорит, что у всех волшебников есть фамильяры.
Гвен вздрогнула.
— Мне здесь не нравится, — пробормотала она. — Пошли отсюда.
Клайд ткнул мальчика в грудь маленьким кулачком.
— Да, — поддержал он. — Где противоядие? Давай заберем его и уйдем, пока он не проснулся.
— Хорошо. — Роджер быстро повернулся. Маленькие люди упали обратно в карман. — Вот, — сказал он, протягивая руку к шкафу рядом с микроскопом. — Вот где он держит бутылку.
Его рука вынырнула, сжимая пузырек с бесцветной жидкостью, закупоренный пробкой.
— Иглы на подносе, — сказал он. — Я возьму одну, и мы прокрадемся вниз.
— Хорошо, — пробормотал Клайд. — Быстрее, сейчас же!
Роджер быстро двинулся вперед и остановился. Снизу донесся шум. В коридоре раздался грохот, от которого крошечные барабанные перепонки заключенных людей чуть не разорвало.
— Он идет! — ахнул мальчик.
— Спрячь нас! — скомандовал Клайд.
— Но куда?
— Поставь нас на стол.
Роджер освободил их. Они приземлились на один из больших лабораторных столов.
— Куда мы пойдем? — Гвен тяжело дышала.
Клайд огляделся вокруг, быстро прикидывая. Он схватил ее за руку.
— Сюда, — позвал он. — Залезай в этот череп.
Слева от них маячил жуткий предмет — пожелтевший череп, большой, как дом, по сравнению с их нынешними размерами.
Огромные пустые глазницы уставились на них своим вечным безглазым взглядом. Обнаженные клыкастые челюсти ухмылялись своей вечной безрадостной ухмылкой.
— В челюсть, — выдохнул Клайд. — Скорее!
Ползти внутрь человеческого черепа было кошмаром. Но это означало бегство от более отвратительной реальности снаружи.
В комнату вошел Саймон Маллот. Великан был одет в черное, и его хмурый взгляд сверкал черный блеском пронзительных глаз, когда он заметил присутствие Роджера в комнате.
— Что ты здесь делаешь? — спросил он, хмуро глядя на мальчика.
— Просто играю, — медленно ответил Роджер, с трудом подавив дрожь.
Клайд и Гвен, заглядывая в глазницы черепа, дрожали.
— Играешь, да? — высокий мужчина смотрел на маленького мальчика с доброй улыбкой. — Я думал, тебе не нравится здесь, в лаборатории, — заметил он.
— Я… я думаю, что передумал.
— Это отрадная новость. — Колдун покачал седой гривой. Его лицо без морщин выглядело спокойным. — Но скажи мне, Роджер — как ты оставил своих маленьких друзей внизу?
— Кажется, я повесил их обратно на дерево.
— Ты уверен?
— Да.
— Это странно. — Саймон Маллот усмехнулся. — Видишь ли, я только что осматривал рождественскую елку. И они, кажется, исчезли.
— Неужели? — выдержке мальчика можно было позавидовать.
Он многому научился у своего чудовищного учителя — но недостаточно. Глаза Саймона Маллота неприятно расширились.
— Похоже, ты не очень расстроен их отсутствием, — промурлыкал он. — Возможно, они тебе больше не нравятся.
Возможно, ты устал от них.
— Нет-нет, я думаю, что это замечательные подарки. Я хочу сохранить их навсегда.
— И все же, когда я говорю, что они исчезли, ты не выказываешь удивления. Неужели, Роджер, ты не удивлен? Может быть, ты знаешь, где они находятся? Может быть, они здесь, прямо сейчас в этой комнате?
Саймон Маллот возвышался над ребенком, его огромные руки были сжаты в кулаки.
— Конечно, нет, — выдохнул мальчик.
Его руки нервно теребили куртку. Взгляд волшебника привлекла выпуклость в кармане. Одна огромная рука судорожно дернулась вперед. Раздался треск, когда огромные пальцы оторвали часть куртки, карман и все остальное. Саймон Маллот поднял флакон с противоядием от уменьшения.
— Это не игрушка, — пробормотал он, — зачем ты ее взял?
Роджер молчал. Великан кивнул.
— Сказать тебе почему? — прошептал он. — Кажется, я знаю. Ты разговаривал со своими игрушками. Они дали тебе плохой совет.
Они развратили тебя, Роджер, развратили глупой человеческой болтовней. Разве это не так?
Ребенок не ответил.
— Они попросили тебя украсть это и вернуть им нормальный размер, не так ли?
Роджер по-прежнему молчал.
— Я разочарован в тебе, — заметил Саймон Маллот. — Разве я тебя не учил? Разве я не учил тебя быть спокойным, бесстрастным, научно отстраненным? Они глупые маленькие пешки, наполненные мелкими человеческими желаниями, Роджер. Не стоит этого замечать. Они пригодны только для того, чтобы быть игрушками. Вот что такое люди, Роджер. Игрушки. Марионетки.
Сейчас я даю тебе возможность играть с малышами. Но когда ты повзрослеешь, я покажу, как играть с людьми нормального размера. Я могу превратить всю землю в игрушку для тебя, Роджер. Ты подвел меня, и я должен научить тебя еще раз. Но я готов начать все сначала. Я уберу этот флакон, ты скажешь мне, где спрятаны твои игрушки, и мы просто забудем этот маленький инцидент. Договорились?
Великан благожелательно улыбнулся. И в первый раз мальчик заговорил.
— Нет! — сказал Роджер. — Нет, я тебе не скажу! Ты убьешь их, вот что ты сделаешь. Я не буду тебя слушать — ты чудовище, людоед.
Саймон Маллот рассмеялся, но глаза его сверкнули.
— Понятно, — пробормотал он. — Да, понимаю. Они действительно развратили тебя. Их глупые взгляды уже изменили твое детское мировоззрение. Теперь я чудовище, не так ли? Ты говоришь, как персонаж из сказки. Очень хорошо, Роджер. В будущем от тебя не будет никакой пользы. Я это вижу. Моя работа потрачена впустую. Что ж, если твои сказочные фантазии нуждаются в подтверждении, я готов. Отныне я тот, кем ты меня называешь.
Людоед. А ты всего лишь маленький мальчик. Маленький мальчик в замке людоеда. Вспомни свои сказки, Роджер. Ты знаешь, что людоеды делают с маленькими мальчиками?
Его последние слова внезапно оборвались, когда массивные руки обхватили тело ребенка. Роджер вскрикнул один раз, но тут же затих, когда Саймон Маллот понес его к столу и принялся ловко перевязывать полосками марли.
— Я позволю тебе присоединиться к твоим новым друзьям, — прошептал он, наклоняясь к лицу ребенка. — Ты можешь вернуться в миниатюрную вселенную, где обитают мелкие людишки, поскольку не годишься на роль титана ни физически, ни умственно. Может быть, ты чему-нибудь научишься. По крайней мере, — он усмехнулся, — по крайней мере, я могу держать тебя под большим пальцем. Великан отвернулся от связанного мальчика.
— Где иголка? — проворчал он. — Она должна быть рядом с формульным порошком здесь, в лотке.
Клайд мог бы легко ответить на этот вопрос. В середине разговора между высоким мужчиной и ребенком Клайд осторожно проскользнул в левую глазницу своего укрытия и на цыпочках осторожно двинулся вдоль стола. Он незаметно подвинул мензурку, пока не добрался до того места, где лежала банка с желтоватым порошком — банка, на которую Роджер указал как на содержащую восстановительную формулу.
— Всего несколько крупинок порошка на конце иглы, — вспомнил Клайд.
А там, на стеклянном подносе, лежала игла. Когда колдун связал мальчика, Клайд вытащил иглу. В руках он словно держал тяжелое четырехфутовое копье. Но он поднял его и вонзил острие в желтоватый порошок, пока несколько гранул не прилипли к концу. Теперь он был готов. Он шатался под тяжестью тяжелой иглы, переходя от одного предмета к другому.
Гвен наблюдала за его продвижением с зачарованным ужасом, но Саймон Маллот не видел его. Он подходил все ближе и ближе — крался к краю стола. Теперь Маллот повернулся и пытался нащупать в лотке свою крошечную иголку.
— Где эта проклятая штука? — прорычал он.
Клайд, застывший за ретортой на краю стола, уставился вверх, на неисчислимую высоту, где маячило бледное белое лицо колдуна. Огромные круглые глаза горели пламенем. Красные губы скривились. И ощупывающий палец прошелся по столу.
Клайд собрался с духом, выставил иглу вперед и побежал. Его стремительный прыжок привел его к белому, лопатообразному пальцу колдуна. Клайд бросился на него с копьем — и тут Саймон Маллот увидел невероятно крошечную фигурку, бегущую к его руке с торчащей иглой.
— Вот как! — взревел он.
Его рука метнулась вперед, словно стена плоти, чтобы унести тщедушное тело Клайда в небытие. Но Клайд не дрогнул. Он поднял иглу и почувствовал, как она попала в цель, когда рука опустилась. Затем белый и костлявый ужас руки сомкнулся над ним, чтобы задушить и раздавить, и мир Клайда исчез.
— Клайд! Проснись, дорогой!
Голос Гвен донесся откуда-то из тумана. Клайд попытался найти его. С усилием ему это удалось, и он моргнул, чтобы прийти в себя. Клайд посмотрел на Гвен, которая положила его голову на колени, склонившись над ним на краю стола.
— С тобой все в порядке? — пробормотала девушка.
— Думаю, да.
Клайд сел и потер ноющее плечо. Внезапно он напрягся и оттолкнул ее.
— Маллот! — рявкнул он. — Где же он?
— Там.
Крошечный пальчик Гвен указал на пол далеко внизу.
— Ты уколол его иглой, — сказала она. — Он пытался сбросить тебя со стола, но формула подействовала. Он тут же уменьшился.
Клайд выглянул из-за края стола. На полу, далеко внизу, лежала спутанная куча одежды Маллота. На полах халата Маллота лежала крошечная белая фигурка, едва достигавшая трех дюймов в длину. Он представлял собой все, что осталось от семифутового гиганта.
— Он все еще без сознания, — сказала Гвен.
— Хорошо. Сначала мы должны освободить Роджера.
Клайд встал и пошел через стол. Гвен последовала за ним.
Роджер лежал привязанным к другому столу в нескольких футах — но естественным мостиком между ними тянулась полка.
— Роджер, с тобой все в порядке? — позвал рыжий парень.
— Да, но освободите меня, — сказал мальчик дрожащими губами.
— Быстро, пока он не проснулся.
— Он не может причинить тебе вреда, — напомнила Гвен ребенку. — В конце концов, он всего лишь трех дюймов ростом.
Просто немного больше, чем мы.
Клайд пересек полку и вскоре опустился на стол рядом со связанным телом Роджера. Он тащил с собой иглу.
— Ты… ты не собираешься ничего мне вколоть? — спросил мальчик.
— Конечно, нет, но это может помочь развязать узлы. Он очень туго обмотал тебя марлей.
В самом деле, тело Роджера было обвязано тканевыми веревками, и узлы требовали изобретательности любого количества двухдюймовых бойскаутов. Тем не менее Клайд и Гвен принялись за работу, оттягивая непокорную ткань и кромсая ее иглой. Это была кропотливая работа. За целых пятнадцать минут усилий им едва удалось перерезать хоть одну нить.
— Может быть, нам лучше сначала использовать средство для роста, — вздохнул Клайд. — Думаю, он оставил бутылку аутитоксина вон там, на столе. Если бы мы могли использовать это и восстановить наш нормальный размер, остальное было бы легко.
Это была хорошая идея, но Клайд был не единственным, кто так думал. В этот момент Гвен отчаянно дернула его за руку.
— Смотри! — ахнула она. — Он пришел в себя!
Саймон Маллот действительно пришел в сознание. Клайд повернулся и уставился на крошечную фигурку — маленькую белокожую мышку, осторожно карабкающуюся по перекладинам стула. Маллот забрался на стол, где лежало противоядие. Пока они смотрели, он добрался до стула, быстро пробежал по нему и начал ползти вверх по плетеной спинке, перебирая руками. Через минуту или около того он доберется до флакона с драгоценной жидкостью, а затем…
— Нет! — крикнул Клайд.
Повернувшись, он направился обратно через мост полки к другому столу, держа тяжелую иглу как оружие. Гвен осторожно последовала за ним. Клайд грохнулся на полку, опрокинув банку, которая стояла на пути его летящих ног. Он добрался до стола — и колдун тоже. Сморщенное лицо Саймона Маллота не утратило своей злобности. Могучее тело колдуна все еще возвышалось — учитывая нынешние пропорции — над телом Клайда. Быстрыми шагами миниатюрный гигант направился к жизненно важному сосуду. Подняв иглу, как копье, Клайд бросился на него. Маллот поднял глаза и нахмурился от испуга. Он попятился от маленькой бутылочки.
Клайд преследовал его. Если бы он мог пригвоздить этого крошечного монстра к столу, уничтожить зло! Маллот поспешил прочь. Клайд догнал его, готовясь схватить за горло. А потом Маллот резко повернулся влево и ударился о маленький стеклянный стакан. Мензурка покачнулась, накренилась и вдруг упала вперед. Прямо на пути Клайда расплескался поток пузырящейся кислоты, дымящейся и шипящей, когда она устремилась к его лодыжкам. Клайд свернул в сторону, когда смертоносный поток с шипением пронесся по столешнице.
Маллот остановился перед ним и наклонился. Он взял с подноса свою собственную иглу и теперь размахивал ею над головой. Игла в руках Клайда была копьем. Маллот, будучи крупнее, мог использовать ее как меч. С ревом он бросился на парня. Настала очередь Клайда отступить назад и парировать смертельные удары сверкающего клинка. Великан умело размахивал иглой с роковой точностью.
Клайд отступил, поднимая и опуская иглу, чтобы принять удары оружия Маллота. Но Маллот нанес рубящий удар. Игла просвистела мимо левого уха Клайда, затем пронеслась у него под мышкой. И когда Клайд отступил, его ноги уперлись во что-то твердое. Что-то горячее и шипящее ревело позади него. Отчаянно отбиваясь, он обернулся. Маллот прижимал его к пылающему голубому пламени бунзеновской горелки, и колдун рассмеялся, а его меч обрушился вниз. Клайд попытался увернуться от пламени, но Маллот воспользовался своим преимуществом. Игла щелкала, неумолимо, неотвратимо.
Внезапно Маллот поднял свое оружие и опустил его. Клайд почувствовал, как от удара дрожь пробежала по его собственной игле. А потом она выпала из его рук и покатилась в сторону. Он был безоружен!
Маллот бросился на жертву. Клайд присел на корточки у основания бунзеновской горелки и почувствовал обжигающее пламя прямо над своей шеей. Он увернулся и побежал к дальнему краю стола. Там находилась портативная раковина. Он перелетел через пропасть длиной в пять дюймов и приземлился на раковину. Но колдун следовал за ним по пятам. Он подпрыгнул, размахивая иглой. Клайд повернулся, пробежал вдоль края влажной раковины и поскользнулся. Слишком поздно он осознал свою ошибку, когда увидел то, что загремело перед ним в раковине. Слишком поздно услышал он рев могучих вод. Водопад каскадом обрушился у него на пути — а позади его настиг Маллот.
Его клинок описал дугу сверкающей смерти, и Клайд прыгнул — прямо в водопад.
Грохочущая лавина потащила его вниз, на дно раковины, в потоке из повернутого водопроводного крана! Смех Маллота зазвучал в ушах, и Клайд ушел под воду. Белая стена воды окутала его. Он сглотнул, поперхнулся, почувствовал, как горят и наполняются его легкие. Он поднялся, пытаясь отдышаться. Вода бурлила вокруг. Клайд снова погрузился вниз. Вода на дне раковины яростно закружилась, увлекая его в свой водоворот, пока его не ударило и не протащило по дну. Он поднялся на колени, нащупывая способ выбраться из-под прямых струй воды, извергаемых краном. Мгновение он стоял неподвижно, потом снова упал. Он снова поднялся на ноги и на этот раз сумел слепо отступить в сторону.
Он стоял по пояс в воде, но был уже далеко от главного потока.
Он поднял глаза, ожидая увидеть Маллота с занесенным клинком.
Колдун исчез! Клайд не терял времени даром, и стал карабкаться к верхней части неглубокой раковины. Он достиг края, приподнялся, повис на мгновение, напрягаясь, и подтянулся, перебросив тело через скругленный край. Некоторое время он лежал на ободке раковины, тяжело дыша, совершенно измученный. Когда он снова поднял глаза, его охватил трепет ужаса.
Саймон Маллот стоял на соседнем столе. Гвен присела у его ног. Меч колдуна угрожал ей, заставляя отступить назад в зияющую пасть пустой пробирки, которая лежала на боку! Пока Клайд наблюдал, девушка присела и поползла в пробирку.
Маллот угрожал ей иглой-мечом, ухмыляясь в адском предвкушении.
Тело Гвен, казавшееся странно вытянутым сквозь стеклянные стенки пробирки, теперь оказалось внутри круглого стекла.
Маллот повернулся и наклонился. Клайд понял, что он делает. Он собирался перекатить пробирку через край стола! Гвен упадет на пол — стеклянная тюрьма разобьется и убьет ее. И Клайд бросился вперед, ринувшись в пропасть между раковиной и столом. Он остановился только для того, чтобы достать иголку-копье. Затем с криком он бросился на колдуна. Маллот поднял голову и повернулся. Внезапно он остановился. Трубка качнулась на краю стола и замерла там. Маллот посмотрел на свою иглу, лежащую у его ног. Времени на то, чтобы поднять оружие, у него не было.
Клайд почти настиг его. И теперь преследователь превратился в преследуемого, когда Маллот побежал назад по столу к пузырьку с противоядием. Что он собирался сделать — в последний раз встать рядом с бутылкой? Клайд последовал за ним, озадаченный происходящим. Но Маллот остановился только на мгновение. Он наклонился и схватил что-то в руку, затем снова подбежал к краю стола и спустился по спинке стула на пол. Клайд не колебался. Он собирался последовать за ним, но как насчет иглы? Она была слишком тяжела, чтобы нести ее. На мгновение он задумался.
Затем бросил ее через край на пол внизу. Возможно, Маллот доберется до иголки первым — но он должен был рискнуть.
Клайд добрался до кресла и сполз по спинке. Маллот был под ним. Клайд почти соскользнул на пол, отчаянно пытаясь сократить расстояние между собой и колдуном. Но Клайд все еще стоял на нижней ступеньке, когда Маллот спустился на пол. И тут со своего насеста Клайд увидел, что именно нагнулся поднять крошечный гигант.
Это была нить — простой отрезок белой нити. Саймон Маллот держал его в руке, и Клайд увидел, что моток поднялся над его головой. Другой конец был прикреплен к чему-то на столе. Что это было? Маллот потянул за конец белой нити. И сверху с грохотом упала бутылка, содержащая противоядие от снижения роста, она пролетела мимо головы Клайда и упала с сокрушительным стуком. Но не разбилась. Маллот посмотрел на своего врага, когда Клайд вцепился в перекладину стула. Затем усмехнулся. Он осторожно наклонился и развязал нитку вокруг флакона.
Клайд, тяжело дыша, повернулся, чтобы продолжить спуск.
Ему пришлось спуститься на пол и найти иглу, прежде чем Саймон Маллот понял, что она там. Он знал, что у Маллота был другой план, но не осмеливался остановиться и посмотреть. Еще несколько движений, и он достигнет пола. Он забрался наверх, и тут это случилось. Белая петля свернулась, описала дугу вокруг сияющей головы Клайда и упала на шею словно веревка палача.
Клайд поднял руки, чтобы разорвать веревку — именно в нее превратилась нить. Отпустив руку, он упал. Колдун потянул за веревку, и Клайд почувствовал, как вокруг него поднимается красная мгла, вместе с удушьем. Беспомощно барахтаясь, Клайд увидел, что Саймон Маллот бежит к нему с торжествующей злобной ухмылкой. В одной мускулистой руке он держал сверкающую иглу. Кажется, Клайду пришел конец. Израненный, избитый, задушенный хитростью колдуна, Клайд смотрел на опускающееся острие иглы. Бледное лицо Саймона Маллота помрачнело. Глаза вспыхнули, красные губы приоткрылись. И серебряная смерть хлестнула Клайда в грудь. Что-то с поразительной быстротой выросло рядом. Глубокий, мурлыкающий стон угрозы заставил колдуна и жертву обернуться. Это был черный кот. Он проскользнул в комнату совершенно незаметно — но скрытность превратилась в молниеносную скорость. В одно мгновение Маллот обернулся, уставился на огромное черное тело перед собой, затем вскрикнул и попытался увернуться. Но острый коготь зацепил жертву, гладкая голова наклонилась вперед. Один ужасный, булькающий крик — один неописуемый звук хруста челюстей — и затем черный зверь выбежал из комнаты.
Клайд уставился вслед коту, потом отвел взгляд. Крошечная ножка безвольно свисала из челюстей черного кота… как лапа белой мыши…
Петля исчезла с шеи Клайда. Гвен, потрясенная, но улыбающаяся, присоединилась к нему на полу. Теперь они снова были вместе, и тянули за конец иглы. Ее острие было воткнуто в пробку флакона.
— Еще раз, — настаивал Клайд. — Мы ее выдернем.
Они так и сделали. Пробка поддалась, и драгоценная жидкость потекла по полу. Клайд быстро отпустил иглу.
— Чудесная вещь, — мрачно прокомментировал он. — Оружие, потом штопор, а теперь шприц для подкожных инъекций.
— Клайд. — Глаза Гвен затуманились.
— Да, милая?
— А ты не боишься этим пользоваться? В конце концов, ты не знаешь, будет ли это работать — и игла такая большая.
Клайд улыбнулся и пожал плечами.
— А что еще я могу сделать? — сказал он. — Я должен воспользоваться этим шансом.
Он опустил острие иглы в лужу из натекшей жидкости на полу.
— О, Клайд!
Она подбежала к нему, и они прижались друг к другу — две гротескные крошечные фигурки, оборванные, покрытые синяками и бесконечными ссадинами. Но в их объятиях была реальность — возможно, последняя реальность в фантастическом мире.
— Хорошо, дорогая, — прошептал Клайд. Он отступил назад.
Одной рукой он держал иглу, наклонив острие к себе. Он положил руку на острие и с силой опустил ее вниз. Острие было мокрым.
Потекла алая струйка и Клайд застонал. Но даже падая, он почувствовал, что взлетает вверх. На этот раз не было никакого ощущения уменьшения; только удивительное чувство расширения. Как будто он летел вверх, а не падал — как будто он парил, чтобы ощутить комнату вокруг себя.
А потом он снова поднялся на ноги, встал и прислонился к лабораторному столу. Но он снова был жив — жив и полностью вырос до своих естественных размеров! Остальное оказалось легко. С помощью сброшенной одежды колдуна он прикрыл наготу. А потом зажал крошечную фигурку Гвен между пальцами, мягко вдавливая иглу, и через несколько мгновений нормальная девушка лежала в его объятиях. Последовало еще одно объятие.
Объятие, на этот раз, радостного воссоединения в мире нормальных размеров.
— Эй, как насчет меня?
Клайд резко обернулся.
— Это Роджер! — усмехнулся он. — Мы почти забыли о нем.
Подойдя к столу, Клайд развязал ребенка. Узелки марли теперь не были проблемой для его пальцев.
— Спасибо, — сказал мальчик.
— Оставь это, — посоветовал Клайд. — Давай заберем наши вещи и уберемся отсюда. Гвен, надень халат Маллота. Моя собственная одежда должна быть внизу.
— А как насчет дворецкого? — спросила Гвен.
— Мэллот отослал его на весь день, — сообщил ей Роджер. — В конце концов, это же Рождество.
— Так оно и есть, — усмехнулся Клайд. — Хотя я бы не сказал, что у нас был большой отпуск.
Он повернулся и вывел Гвен из лаборатории. Роджер на мгновение задержался за дверью, а затем присоединился к ним на лестнице. В холле Клайд снова оделся. Гвен завернулась в халат, на ее кукольных щеках играла улыбка. Внезапно ее носик сморщился.
— Кажется, я чувствую запах дыма? — спросила она. Роджер кивнул.
— Да, — прошептал он. — Я… я устроил пожар в лаборатории наверху. Такие вещи должны быть уничтожены.
Клайд посмотрел на мальчика, но в его глазах была мудрость, превосходящая детские годы. Он кивнул.
— Да, — согласился он. — Возможно, это и к лучшему.
Он наклонил свою рыжую голову вниз, когда Гвен прошептала ему на ухо. Девушка указала на Роджера и улыбнулась.
— О чем ты шепчешь? — спросил мальчик.
Клайд улыбнулся.
— Ничего особенного, — заявил он. — Просто мы собираемся пожениться, и Гвен сказала, что хотела бы усыновить тебя.
Роджер засветился и зашаркал ногами.
— Хорошо, — согласился он, когда они вышли из дома.
Гвен вздохнула.
— Конечно, придется попотеть, чтобы исправить то, что натворил с тобой Маллот. Но мы тебя воспитаем как следует.
— Еще бы, — мрачно сказал Клайд. Он схватил Роджера за руку. — Первый шаг в твоем образовании начинается сейчас, — сказал он мальчику. Он взглянул на дым, поднимающийся с крыши дома позади них.
— Мне придется научить тебя не играть со спичками, — пробормотал он.
— Что ты собираешься делать? — воскликнула Гвен.
Клайд ухмыльнулся и медленно наклонил мальчика вперед нестареющим жестом.
— Совсем ничего, — сказал он. — Совсем ничего. Я просто собираюсь дать ребенку хорошую, старомодную порку!
— Где она? — хрипло потребовал Эрик Дрейк. — Что вы сделали с Розель?
Высокий, лысый мужчина пожал плечами.
— Сядь, Эрик, — пробормотал он. — Нет нужды волноваться.
— Скажите мне, где она, — настаивал молодой человек, обвиняюще сверкая серыми глазами. Пьер Шарман прямо встретил его взгляд.
— Я послал Розель в замок Делавер, — ответил он.
— В замок? Но вы не могли, разве вы не знаешь, что говорят?
Замок Делавер — это…
Пьер Шарман перебил его с горьким смешком.
— Я знаю, — сказал он. — Поговаривают, что в замке Делавер водятся призраки. Ты в это веришь? Думаешь, я отправил бы Розель — мою собственную дочь — в подобное место, если бы сам верил?
Эрик Дрейк смотрел на Пьера Шармана сквозь ореол горящей свечи. Здесь, в тайных камерах подземелья они представляли собой странную пару. Высокий пожилой Пьер Шарман, бывший мэр Дюбонна, встретился взглядом с молодым Эриком Дрейком, бывшим корреспондентом «Ассошиэйтед Пресс». Действительно, странная пара, и при странных обстоятельствах. Ибо Пьер Шарман, с приходом нацистов в Дюбонн, уже не был мэром, а стал местным главой подпольного движения. Дрейк тоже покинул свой прежний пост с приходом немцев. Теперь он служил подполью ради двух любовей — любви к дочери Шармана, Розель, и любви к свободе. В борьбе за свободу Франции они были партнерами, но теперь…
— Зачем вы послали Розелль в замок? — спросил Эрик Дрейк.
И снова Пьер Шарман уклонился от ответа.
— Ты тоже боишься призраков? — усмехнулся он.
— Чепуха, — отрезал Дрейк. — Это не… призраки, с которыми она, вероятно, там столкнется. Это немцы!
Шарман усмехнулся.
— Я знаю, — ответил он. — Именно поэтому я и послал ее. До меня дошло известие, что гауляйтер Хассман планирует посетить замок сегодня вечером. Необходимо, чтобы один из нас прибыл раньше него.
Оба мужчины на мгновение замолчали, думая о Хассмане. Этот Хассман, новый гауляйтер, устроил в маленьком городке Дюбонне царство террора. Он реквизировал французскую технику и французское золото, и теперь планировал рекрутировать французских мужчин, чтобы отправить их в Германию. Его гестаповские отряды и шпионы сновали повсюду.
Шарман и его подпольное движение проходили через суровые испытания из-за железного правления Хассмана.
— Что Хассману нужно в замке? — спросил Дрейк, нарушив молчание.
— А ты не догадываешься? — ответил Шарман.
— Там нет ничего ценного, — задумчиво произнес Дрейк. — Старый замок опустел с тех пор, как тамошних дворян убили во время Французской революции. Крестьяне говорят, что их призраки все еще бродят по этому месту — но я думаю, что оно, вероятно, заполнено пылью, паутиной и летучими мышами.
Никто не хотел бы посетить его.
— Именно. — Шарман пожал плечами. — Вот почему я подумал, что это идеальный тайник.
— Тайник?
— Да. Когда немцы прибыли сюда, в Дюбонн, моим последним официальным актом на посту мэра было распоряжение государственными бумагами. Не обычные документы, как ты понимаешь, а секретные — всего лишь несколько ценных листов, спрятанных в архивах мэрии. Я решил сохранить их любой ценой, из-за их исторического значения. Поэтому я стал искать подходящий тайник. Пока ты усердно рассылал сообщения о передвижениях нацистских войск в свою газету, я торопливо поднимался на холм, чтобы спрятать эти бумаги в замке Делавер.
— Вы спрятали их там?
— Да, там. Я положил их в железную шкатулку и спрятал в том месте, которое знал только я один — в потайном ящике над старым камином. Я думал, они будут в безопасности. Но каким-то образом Хассман, должно быть, узнал про тайник, потому что сегодня я получил сообщение, что он высылает в замок отряд сегодня вечером. Естественно, нельзя позволить немцам найти эти бумаги. Вот почему я послал туда Розель сегодня днем.
Дрейк нахмурился.
— Но почему вы послали свою собственную дочь — она же девушка — на такое рискованное задание?
— Ровно по этой же причине, — объяснил Шарман. Он встал и подошел к окну. Раздвинув шторы, указал на улицу за окном. — Послушай, друг мой, — сказал он. — Посмотри на улицы Дюбонны.
Каждый квартал патрулируют нацистские свиньи. Кто из наших людей смог бы беспрепятственно пройти по этим улицам и добраться до замка средь бела дня? Конечно, ни ты, ни я, ни Марсель, Антуан, Филипп, Жан — никто из наших людей. Нет, только женщина может пойти с таким поручением; женщина, которой мы можем доверять. Поэтому я послал Розель.
— Но сейчас уже сумерки, — возразил Дрейк. — Она должна вернуться, не так ли? И нацисты скоро выдвинутся туда.
Пьер Шарман закусил верхнюю губу и отвернулся.
— Волнуетесь, не так ли? — сказал обвинительно Дрейк. — Вы же понимаете, что это был безрассудный план. Вот почему вы не посвятили меня в это дело раньше. Возможно, она…
— Не говори так, — прошептал Шарман.
— Глупец!
Дрейк направился к двери, сердито размахивая кулаками.
— Куда ты идешь? — пробормотал старик.
— Я пойду за ней в замок, — ответил Дрейк.
— Но патрули…
— К черту патрули! Уже темно, я смогу проскользнуть мимо них.
Так я и сделаю. Розель там, наверху, в этих заброшенных развалинах, одна. Я иду к ней, сейчас же.
Дрейк не замедлил шага, когда вышел на мощеную улицу. Он глубоко засунул руку в карман своего потрепанного плаща и сжал металлический приклад пистолета. Нахмурившись, он в мрачной спешке зашагал по пустынной улице, пристально вглядываясь в сгущающиеся сумерки. Предательский лязг металла предупредил его отступить в тень за деревьями. Мимо прошел изможденный гестаповец.
Дрейк подождал, пока немец повернет за угол, и поспешил дальше. Поднятый воротник пальто скрывал его лицо, слишком хорошо известное немецким захватчикам. Ибо Дрейк, как и все остальные подпольщики, был приговорен нацистами к смерти.
Игра, в которую он играл здесь, была опасной — игра в прятки на старых улицах; игра, ставкой в которой была сама его жизнь. Игра продолжалась в тишине, безмолвной, как смерть. И Дрейк двинулся вверх по улице к холму. Каждая остановка, каждая задержка, каждое мгновение, проведенное в укрытии от патрульного, были для него пыткой. Потому что Розель была там, на вершине холма. Он должен немедленно добраться до нее.
Но к тому времени, как Дрейк поспешил по тропинке, ведущей к замку Делавер, над разрушенными стенами уже взошла полная луна. Обветшалые стены скрывали тайну, окутанную тишиной.
Уши Дрейка не слышали ни звуков изнутри. Его глаза не видели никакого света, кроме холодной и ухмыляющейся Луны.
Дрейк продрался сквозь спутанные сорняки, заполонившие старую тропинку. Теперь он двигался осторожно, держась в тени искривленных деревьев. Здесь могли быть немцы, но кажется, они еще не появились. Была только тишина и разложение.
Зловоние, казалось, ощутимо исходило от огромных, поросших мхом каменных стен замка. Разрушенные шпили смотрели на Луну, а разбитые окна, как безглазые глазницы черепов, слепо пялились в ночь.
Дрейк приблизился к двери и с удивлением заметил, что огромная резная дверь со скрипом распахнулась. Он мельком увидел зияющие просторы за ними. Розель, должно быть, уже там. Если только… Дрейк подавил проклятие, уловив движение за дверью. Рука Эрика Дрейка потянулась к пистолету. Он рывком поднял дуло вверх, держа его наготове, а затем — облако черного ужаса закрутилось от дверного проема и устремилось вверх к небу.
— Летучие мыши! — пробормотал он. Когда скрипучая и чирикающая стая взмыла в воздух, Дрейк подавил дрожь. Он подумал о древних легендах, о чудовищных слухах, которые выросли потолще мха вокруг стен замка.
И Розель, совсем одна в темноте — но что, если нет? Эта мысль была как удар плетью. Дрейк взбежал по каменным ступеням и бросился в открытую дверь.
— Розель! — прошептал он.
Ответа не было — никакого ответа, если не считать свистящего эха, отскочившего от холодных стен коридора, в котором он стоял. Здесь, в логове тьмы, Дрейк размышлял, в какую сторону повернуть. Где комната с камином? Где же Розель? Стоит ли рисковать и звать ее? Он на мгновение заколебался, но потом сомнения рассеялись. Ибо тишина разорвалась одиноким криком.
Дрейк узнал этот голос. Розель! Слева раздался крик. Его эхо разнеслось по коридорам, и Дрейк начал действовать.
Он метнулся к двери слева от себя, вошел в комнату и отступил на шаг. Да, там был камин, и каминная полка над ним.
Слабый лунный свет освещал комнату, но Дрейк смотрел только на стройное, соблазнительное тело девушки на полу. Это была Розель. А над ней в полутьме парила фигура, такая, какие рождаются только в кошмарах. Черная, в плаще с капюшоном, фигура склонилась над девушкой в позе злорадной угрозы.
Черная лапа прижала что-то к скрытой плащом груди, а затем… фигура исчезла. Даже когда Дрейк бросился вперед, фигура, казалось, растворилась в тени у дальней стены и исчезла. Затем Дрейк опустился на колени рядом с девушкой, поднял ее голову и что-то прошептал ей. Розель открыла глаза. Она была невредима, Дрейк видел это. Девушка находилась в сознании — но не совсем, потому что снова закричала.
— Эрик! — воскликнула она. — Эрик, ты здесь!
— Да, — прошептал он. — Все в порядке.
— Но где же она? — всхлипнула девушка.
— Где та тварь, которую я видела — тварь в Железной маске?
Лунный свет струился сквозь разбитые окна. Дрейк пристально посмотрел в глаза девушки и прочел в них страх. Он покачал головой. Только страх, никакой истерики.
— У него на лице железная маска, — тихо повторила Розель. — Я видела его так же ясно, как и тебя. Он не был призраком.
Эрик Дрейк задумчиво кивнул.
— Это ясно, — пробормотал он. — Призраки не крадут ценные бумаги. И не оставляют следов.
Он указал на пол, где лунные лучи блестели на серебряном ковре пыли. В многолетней пыли виднелись следы туфель Розель на высоких каблуках и плоские, более широкие отпечатки мужских ботинок. Дрейк увидел приближающиеся следы, и его серые глаза повернулись, чтобы еще раз рассмотреть отпечатки, удаляющиеся по залам замка за пределы комнаты.
— Он пошел туда, — отрезал Дрейк, поднимаясь на ноги.
— Эрик — ты пойдешь за мной?
— Я должен. — Дрейк поднял Розель на ноги и ободряюще положил руки ей на плечи. — Ты должна убраться отсюда, пока не появились люди Хассмана. Возвращайся к отцу. Расскажи ему, что случилось, и скажи, что я напал на след этих бумаг. Я увижусь с ним на собрании сегодня вечером.
— Но, Эрик — ты же не собираешься идти за ним один?
— У него документы. Мы должны их вернуть. И он не мог уйти далеко за последние пять минут. Если я потороплюсь…
— Но ты не можешь уйти! — в темных глазах Розель сверкнуло нечто большее, чем страх. Эрик рассмеялся.
— Он всего лишь человек, независимо от того, какую маску носит. И у меня есть пистолет.
— Оружие тебе не поможет, — прошептала она.
— Что ты имеешь в виду?
— Не хотела тебе этого говорить, но я выстрелила в него. И ударила.
— Крови нет, — заметил Дрейк.
— Да, это так. Там нет крови. Я выстрелила ему в голову — и крови не было. Он не остановился. Говорю тебе, он чудовище.
— Прекрати, Розель! — Дрейк потряс девушку за плечи. — Ты попала в железную маску, конечно. Говорю тебе, ничто сверхъестественное не оставляет таких следов. И пока я вижу следы, я буду следовать за ними. А теперь — убирайся отсюда, быстро.
Долгий поцелуй противоречил резкости его приказа. Затем Дрейк отступил назад, развернулся и нырнул в темный коридор за дверью замка. Его глаза следили за размытыми следами в пыли. Впереди простирались только тьма и тишина — глубокая тьма, и еще более глубокая тишина. Дрейк не колебался. Когда он вошел в затхлый коридор, лунный свет померк. Он включил фонарик-карандаш и на ощупь обогнул поворот в коридоре.
Дорога вела вниз, но следы все еще были отчетливо видны в лучах фонарика. Дрейк пошел дальше. Извилистый проход превратил развалины замка в настоящий лабиринт — черный, неприступный лабиринт, вонявший древним разложением, затаившейся смертью. Но Дрейк шел по следам; следам, которые влекли его все дальше в темные глубины, где обитала странная тишина и белые саваны, сотканные тенями.
Разрушенные стены плотоядно смотрели в самое сердце сырых внутренних покоев. Свет фонарика осветил входы и выходы туннелей со всех сторон, но взгляд Дрейка был прикован к следам беглеца. Они вели его вперед, они уводили вниз — и могли привести его к вратам ада — но куда бы они ни пошли, он следовал за ними. Должен был.
Он ускорил шаг. Неужели нападавший спешил в какое-то выбранное место? Была ли мрачная цель в этой ясно обозначенной тропе? Может быть, Дрейк завернет за угол и столкнется с кем-то ждущим его? Неужели кто-то притаился в тени, готовясь к прыжку? Он напряг слух, чтобы не слышать тишины, но не мог прочесть тайну, заключенную в ночи.
А потом… Дрейк резко свернул за угол в конце извилистого коридора. Следы привели его к стене и остановились; оборвались на пустом пространстве серого камня. Луч фонарика Дрейка скользнул по каменным плитам у его ног. Взгляд Дрейка скользнул по стене. Затем он постиг тайну.
— Подземный выход, — пробормотал он. — Возможно, еще один скрытый лаз.
Его предположение оказалось верным. Пальцы быстро пробежали по поверхности стены над тем местом, где заканчивались следы, и вскоре наткнулись на рычаг.
Часть стены бесшумно открылась — удивительно, для механизма, несомненно, изношенного временем и проржавевшего. Дрейк стоял на пороге туннеля ровно столько, сколько требовалось для того, чтобы провести лучом фонаря по полу впереди. Он увидел следы и двинулся дальше.
Более влажная, глубокая темнота… тайная, могильная тишина… и все эти следы уводят его к неведомым безднам. А потом, совершенно неожиданно, поворот туннеля привел его к наклонной расщелине скалы — расщелине, сквозь которую струился лунный свет. Секретный проход вел из замка к нижнему склону холма за ним! Следов больше было видно, но Дрейк увидел кое-что получше — фигуру!
Там в ярких лучах Луны дорога спускалась вниз по склону холма; и на дороге Дрейк различил черную, гротескно покачивающуюся фигуру беглеца. Несмотря на яркую Луну, Дрейк не заметил блеска стали на голове убегающего человека; на таком расстоянии казалось, что его голова, как и все его тело, была окутана черным. Черная, ползущая, как паук, фигура двигалась в лунном свете по дороге впереди. Дрейк потянулся за своим автоматом, одновременно убирая в карман фонарик.
Человек мгновенно превратился из искателя в охотника. Он двинулся вниз по склону холма ровной рысью. Фигура не обернулась. Возможно, беглец его не слышал. Радуясь своей удаче, Дрейк двинулся вперед, сокращая расстояние между ними.
Его глаза, всегда готовые к внезапному движению, внезапно сфокусировались — не на беглеце, а на дороге далеко внизу.
Другие фигуры ползли по склону холма! Даже на таком расстоянии Дрейк узнал уродливые очертания военных шлемов.
Люди гауляйтера Хассмана — отряд гестапо шел грабить замок!
Дрейк на мгновение отступил назад. К такой ситуации он был не готов. Гестапо доберется до незнакомца раньше, чем он успеет. И, возможно, беглец состоял у них на службе. Дрейк помедлил. Но одетый в черное беглец не колебался. Должно быть, он заметил отряд гестапо одновременно с Дрейком. Теперь он сидел на корточках посреди дороги, прислонившись к груде камней.
Дорога перед ним круто спускалась вниз, и немцы с трудом поднимались чуть ниже. Беглец потянулся к груде камней, вытащил валун — Дрейк ахнул.
Одним движением беглец поднял над головой гигантский валун и обрушил его на шлемы нацистов внизу! Снаряд ударил с сокрушительной точностью. Нацист упал, придавленный гигантским камнем. Остальные члены отряда подняли глаза и увидели одинокую фигуру, черным силуэтом обрисованную на фоне неба. Гестаповцы бросились врассыпную, ища укрытия за утесами и между расщелинами на тропе внизу. Быстро, без колебаний беглец поднял еще один камень от скалы рядом с тропой, снова поднял его и швырнул в голову ближайшего противника.
Он промахнулся и камень полетел вниз по склону холма, ударив с такой силой, что в ночи разнеслось эхо рока. Теперь нацисты изготовились стрелять. Пламя выплюнуло в сторону черной фигуры пятью сердитыми струями. Но беглец не искал убежища. Он снова медленно наклонился и поднял еще один огромный кусок гранита. Он бросил его прямо на железный шлем внизу. Раздался крик. И выстрелы застрекотали в удвоенном темпе. Беглец, стоя под свинцовым градом, спокойно нащупал другой камень. Было что-то величественное в его одинокой борьбе против этих солдат — что-то величественное и не совсем нормальное. Но это не подвигло Дрейка на дальнейшие действия.
Его расчеты были точны.
Беглецом оказался один человек: нацистов было четверо. У нацистов было оружие, а у беглеца — только камни. Шкатулка все еще была у беглеца — Дрейк видел ее висящей в рюкзаке, пристегнутом к его черной спине. Если бы нацисты победили и забрали шкатулку, Дрейк сражался бы против большего числа врагов. Если он встанет на сторону беглеца и поможет отбиться от нападавших, ему придется иметь дело только с одним человеком — если он враг, а не друг.
Кроме того, враг или друг, но беглец убивал немцев. И Дрейк одобрил эту идею. Он послал печать своего одобрения сквозь ночь, когда заговорил его пистолет. Выскочив из укрытия, Дрейк присоединился к одинокому незнакомцу на дороге, и пока тот швырял камни, Дрейк целился и стрелял каждый раз, когда из укрытия на обочине дороги показывался железный шлем.
Незнакомец обернулся. На мгновение Дрейк уставился в черную дыру, где должно было быть лицо, а затем понял, что слова девушки правда. Незнакомец действительно носил маску, но не железную. Его лицо было покрыто черной бархатной тканью с двумя щелями для глаз. С головы до ног беглец был одет в черное и возвышался в лунном свете, как изможденный призрак. Дрейк почувствовал пристальный взгляд, но незнакомец не произнес ни слова. Он только хмыкнул, затем повернулся и вытащил еще один камень из склона холма. А потом снова швырнул его вниз с невероятной силой. И Дрейк прицелился в шлем, когда нацист поднялся снизу и выстрелил в них.
Дрейк готов был поклясться, что видел, как незнакомец вздрогнул, когда пуля попала в цель, но этого не могло быть.
Беглец флегматично наклонился, словно автомат, схватил еще один валун и отправил его в смертельный полет. Еще один нацист закричал, а затем упал на склоне холма, когда валун подпрыгнул над его телом. Дрейк прицелился еще раз. И тоже попал в цель. Упал еще один нацист. Единственный оставшийся солдат вдруг повернулся и побежал обратно по дороге.
Незнакомец кинул вниз еще один валун, а Дрейк выстрелил в бегущую мишень, но гестаповец исчез далеко внизу.
Тогда, и только тогда, беглец повернул свое замаскированное лицо к Дрейку и протянул руку в черной перчатке.
— Merci beaucoup[54], — прошептал он.
Голос прозвучал удивительно мягким, а французские фразы странно неестественными.
— Месье, — прошептал незнакомец в маске. — Как я могу отплатить вам?
В одно мгновение Дрейк оказался рядом с ним, дуло его пистолета уперлось в спину незнакомца.
— Это просто, — усмехнулся Дрейк. — Ты можешь отплатить мне тем, что отдашь шкатулку в своем рюкзаке — ту, что украл из замка.
С минуту незнакомец стоял молча. Затем внезапно из глубины за черной бархатной маской послышался шепчущий смешок.
— Что тут смешного? — рявкнул Дрейк.
— Но это слишком невероятно! — усмехнулся незнакомец. — Может быть, вы тоже хотите спрятать эту шкатулку?
— Может быть, — лаконично ответил Дрейк. — Отдай ее мне.
Незнакомец не шевельнулся.
— Все в порядке, — прошептал он. — Я знаю о бумагах, которые там хранятся. Я просто хотел спасти ее от нацистов.
Пистолет Дрейка уперся еще глубже, подчеркивая его нетерпение.
— Неважно, — настаивал он. — Отдай шкатулку мне. Я узнал, что ты украл эту шкатулку у девушки в замке.
— Она была одной из наших людей? — прошептал незнакомец. — Я не знал, иначе не стал бы вмешиваться. Я думал, что был единственным, кто знает о приходе нацистов.
Дрейк колебался лишь мгновение.
— Кто ты такой? — рявкнул он.
— Вы же знаете, мы не спрашиваем имен, — парировал незнакомец. — Но я могу дать вам пароль.
— Тогда дай его мне.
— «Молчание».
Дрейк услышал шепот и опустил оружие. Он не мог сомневаться в лозунге подполья. Этот незнакомец был одним из членов организации, сражавшейся за свободу Франции. И в соответствии с Кодексом подполья ему не нужно раскрывать какую-либо компрометирующую информацию о своей личности.
И все же Дрейк не мог избавиться от дурных предчувствий. Он снова уставился на лицо в маске, на руки в перчатках таинственного человека в черном. Незнакомец обернулся и пожал плечами.
— Почему я ношу маску? Почему я прячу руки в перчатках? — его шепот был едва слышен. — Объяснение простое, хотя и неприятное. Я был солдатом, месье. Солдатом во французской армии. Это произошло во время отступления от линии Мажино.
Подошли танки и люди с огнеметами. Они обожгли мое лицо и тело. Когда меня нашли, то сочли мертвым. Но в больнице в Париже мне спасли жизнь. В этом они преуспели, но не смогли сохранить мое лицо. Вы понимаете? Вот почему я скрываю свои руки и тело, из-за шрамов. И я должен скрыть то, что у меня осталось вместо лица.
Голос шептал горько, резко, напряженно.
— Они хотели оставить меня там, в больнице как инвалида. Но у меня есть дело: надо отдать должок нацистской орде. Я вышел из больницы, связался с подпольем. Они не могли использовать меня в Париже из-за моего… уродства. Так что я сражался один, по-своему. И вот я явился сюда. Случайно я узнал, что местный гауляйтер приказал напасть на замок. Я не знал его цели, но пришел к замку, думая угадать цель его поисков. Потом обнаружил девушку, которая забирала эту шкатулку. Не было времени на расспросы. Я взял шкатулку, убежал — и остальное вам известно.
Дрейк кивнул.
— Повезло, что мы встретились, — сказал он. — Ты ошибаешься, если думаешь, что в подземелье для тебя нет места. У тебя есть большая сила и большее мужество. Я буду счастлив сопровождать тебя сегодня вечером в нашу штаб-квартиру — мы проводим важное совещание. Познакомлю с Шарманом, нашим лидером. Он найдет для тебя место.
— Но я не могу, — прошептал незнакомец. — Если они увидят меня…
— Возможно, твое уродство мне не по душе, — осторожно ответил Дрейк. — Но это не имеет значения, уверяю. Не важно, что стало с твоим лицом.
— Вы не понимаете, — простонал незнакомец. — У меня нет лица.
Они дали мне кое-что еще. Дурак, неужели вы не понимаете, что со мной сотворили? Тогда смотрите!
Рука в черной перчатке поднялась к перебинтованному горлу незнакомца. Одним судорожным жестом он сорвал с головы черный балахон. Дрейк уставился на то, что сверкало в мерцающем лунном свете; уставился на вопиющий ужас, угнездившийся на плечах незнакомца, на ужасную реальность того, на что намекала Розель Шарман. У незнакомца не было лица. В железной ухмылке, наглой, как рок, застыла гримаса Железной маски!
— Кодовое слово? — потребовал Пьер Шарман.
Высокий лысый старый француз уставился на незнакомца в маске, и в его суровых голубых глазах мелькнул гордый вызов.
— «Молчание», — прошептал голос из-за черного бархатного покрывала. Лидер подполья Дюбонна медленно кивнул. Затем Пьер Шарман повернулся к Эрику Дрейку, стоявшему рядом с человеком в маске.
— Кто этот человек и где вы с ним встретились? — спросил он.
Дрейк рассказал всю историю просто и без колебаний.
— Я думаю, он может нам помочь, — сказал он. — И он принес шкатулку.
Глаза Пьера Шармана сверкнули.
— Это хорошо! — сказал он. — Очень важно, чтобы мы, подпольщики, сохранили документы в шкатулке. Здесь хранятся все древние официальные бумаги Дюбонны — некоторые из них были спасены еще со времен Революции. Гауляйтер Хассман отдал бы правую руку, чтобы завладеть ими.
Он встал и протянул руку. Ее схватила черная рука обгоревшего солдата в железной маске. Дрейк стоял, наблюдая за странной картиной — и это было странно. Ибо все трое находились в штаб-квартире Дюбоннского подполья, расположенной на складе местной пивоварни. Окруженные горами бочек, партизаны сидели на корточках в огромном помещении; свет единственной свечи отбрасывал жуткие тени на бочки и стены. Впечатление было такое, словно они очутились в огромном винном погребе какого-то сказочного людоеда — эти три несообразные фигуры; старый француз, молодой американец и существо, одетое в черный кошмар из плаща и капюшона.
Оценка гротескной сцены отразилась в чьем-то внезапном крике.
Все трое повернулись лицом к двери.
Розель Шарман стояла, прикрыв рукой алые губы и оборвав крик, который мог выдать их всему миру. Но ее голубые глаза расширились от ужаса, когда она увидела, как отец пожимает руку нападавшему на нее существу.
— Mon pere, — выдохнула она. — Он здесь!
Пьер Шарман кивнул, погладил усы и ободряюще улыбнулся ей.
— Не волнуйся, дочь моя, — сказал он. — Дрейк может все объяснить.
— Дрейк — о, Эрик, ты в безопасности! И вы поймали врага!
— Ну, не совсем, — усмехнулся Дрейк. — Позволь мне рассказать, что произошло.
Он так и сделал, сидя на перевернутой бочке рядом с девушкой. Она слушала историю, и постепенно страх покинул ее лицо. Тем временем Пьер Шарман совещался с человеком в маске.
Дрейк закончил свой рассказ как раз вовремя, чтобы уловить смысл замечаний лидера подполья.
— Итак, вы видите, — закончил Шарман. — Я назначил встречу на сегодняшний вечер здесь. В течение часа соберутся все члены подполья в Дюбонне и прилегающей сельской местности. Мы получили известие, что гауляйтер Хассман собирается издать приказ, призывающий всех трудоспособных мужчин к принудительному труду в Германии. Естественно, мы должны действовать немедленно. Надо спланировать саботаж этой кампании.
Железная маска закачалась вверх-вниз в знак согласия. Пьер Шарман вздохнул.
— Есть только одно затруднение, — признался он. — Я надеялся сегодня вечером получить полный отчет о том, когда Хассман нанесет удар и где; сколько человек он собирается призвать в армию и какие методы будет использовать. Двое или трое наших людей пытались перехватить такое сообщение. Но я должен признаться, что потерпел неудачу. Теперь, когда встреча назначена на полночь — а до нее всего час — у меня нет отчета, на котором можно было бы основать наш план кампании.
— Полночь, — прошептал человек в маске. — Остался один час.
Он встал, внезапно, целеустремленно.
— Куда вы? — спросил Пьер Шарман.
— Вы говорите, есть час, — послышался шепот. — Возможно, я смогу что-нибудь сделать.
— Вы хотите сказать, что можете получить отчет? — выдохнул Пьер Шарман. — Но как?
Человек в железной маске неловко пожал плечами.
— Не спрашивайте о методах, — прошептал он. — Я разработал определенную… технику… в таких делах. Будьте уверены, я вернусь с нужной вам информацией.
Черное пятно мелькнуло, и человек исчез из подвала пивоварни. Шарман уставился на дочь и Дрейка и медленно пожал плечами.
— Кто знает? — сказал он. — Возможно, у него получится.
Розель задрожала в объятиях Дрейка.
— Он пугает меня, — прошептала она. — Почему-то у меня такое чувство, что он что-то скрывает — что-то такое, о чем не сказал нам.
— Мы должны верить, — заверил ее Дрейк. — Но теперь нам нужно кое-что сделать.
Все трое склонили головы друг к другу в свете свечей; седеющая лысина Пьера Шармана, высокая рыжеватая голова Дрейка и облако темных кудрей Розель склонились над столом, и Пьер Шарман начал негромко отдавать распоряжения. Пока он говорил, дверь в конце комнаты начала быстро открываться и закрываться, когда члены подполья просачивались в комнату поодиночке. Они приходили без конца, но всегда шли одни.
Благочестивые домохозяйки, степенные старики-бизнесмены, ухмыляющиеся батраки и скрюченные, загорелые крестьяне появлялись и молча рассаживались на перевернутых бочонках полукругом вокруг стола. Вскоре их собралось около двух десятков, ожидая начала встречи. Дрейк оторвал взгляд от бумаг на столе и посмотрел на часы. Полночь.
— Пора, — сказал он Шарману. — И наш друг не вернулся.
Но как только он произнес эти слова, дверь в конце комнаты распахнулась, и в комнату ворвался черный плащ человека в маске. Не обращая внимания на взгляды собравшихся, он с грохотом подошел к столу. Рука в перчатке взметнулась, и белая бумага упала вниз.
— Вот отчет о предполагаемых операциях Хассмана, — пробормотал он хриплым голосом.
Пьер Шарман поднял брови.
— Хорошая работа, — сказал он. — Это было… безопасно?
— Вы хотите сказать, что меня обнаружили? Ответ — нет. И я не думаю, что за мной следят. Часовой, стоявший у входа наверху, сказал, что все здесь. Тогда можно начинать собрание. Мы в безопасности.
Фигура в маске неловко опустилась на перевернутый бочонок рядом со столом. Дрейк и Розель заняли свои места, а Пьер Шарман встал и вышел вперед.
— Товарищи, — начал он. — Вы все знаете, с какой целью мы встретились сегодня вечером. Обычно я запрашиваю ваши отчеты, а потом принимаюсь за дело. Но я только что получил жизненно важную информацию относительно нашего следующего плана действий. Новый товарищ преуспел там, где другие потерпели неудачу — вы только что видели, как он вошел.
Поэтому я прошу у вас позволения изучить информацию, которую он только что принес. Я хотел бы немедленно передать ее вам, поскольку это касается нашего будущего.
Зрители одобрительно кивали и перешептывались. Пьер Шарман медленно развернул бумагу, что принес человек в плаще.
А потом — на свободу вырвался ад. Без предупреждения раздался грохот на лестнице за дверью. Без предупреждения грохот пулеметной очереди разнесся по пустому своду пивоварни. Дверь склада разлетелась в щепки, и в комнату хлынул рой одетых в серое фигур.
— Хассман! — закричала Розель Шарман.
Дюжина пар глаз узнала дородную фигуру в дверном проеме.
Приземистый, круглоголовый гауляйтер был известной в Дюбонне личностью — живым воплощением ужаса. И теперь ужас стоял в дверном проеме, и его пухлые руки держали два плюющихся Люгера. Женский вопль страха умер в брызгах пуль.
Одним движением руки Пьер Шарман ударил по свече, стоявшей на столе, и комната погрузилась в полную темноту. Мужчины и женщины бегали как крысы. Но темнота не была полной.
Красные очереди пулеметного огня плевались смертельными молниями по всему залу. Застигнутые врасплох члены подполья скорчились за бочками и чанами. Некоторые были вооружены, и они ответили на огонь нацистов, когда солдаты ворвались внутрь, кроша стены своими переносными пулеметными установками.
Над схваткой раздавались крики попавших в ловушку французов, гортанные команды и проклятия гауляйтера Хассмана. Нацисты продвигались вперед, ощупью прокладывая себе путь, в то время как партизаны выкатывали пивные бочки перед собой и опрокидывали их. Из пробитых пулями бочек хлынули янтарные потоки. Вскоре нацисты по щиколотку увязли в содержимом бочек, но шли дальше. Некоторые падали, раздавленные стволами или изрешеченные ответными пулями партизан. Тем не менее, они продвигались вперед, и это была ужасная игра в прятки, в которую играли в темноте. Языки пламени от пулеметов лобызали тела французов смертельными ласками. Дрейк схватил Розель за плечи и потащил за ближайшую груду бочек.
— Оставайся здесь, — крикнул он, стараясь перебить шум.
Затем прокрался в центр комнаты, ощупью пробираясь к столу. Шкатулка из замка стояла там; он видел, как человек в маске поставил ее рядом со свечой, прежде чем сесть. Он протянул руку и нащупал ее холодные очертания. Он схватил ее.
Железная хватка охватила его запястье. Дрейк закричал. Его кулак ударил по бархату, потом по железу под бархатом.
— А, это ты! — воскликнул он. — У тебя была такая же идея, а?
Рука ослабила хватку на его запястье, но не отпустила.
— Это я — Дрейк! — крикнул американец.
— О, — раздался шепот, и рука упала, когда Дрейк схватил шкатулку.
— Пошли, — сказал Дрейк. — Следуй за мной. Думаю, есть другой выход. Нам лучше поскорее убраться отсюда — нет никакого шанса отбиться.
Это была мрачная правда.
Исход сражения был однозначно в пользу нацистов. Они продвигались взвод за взводом сквозь темноту, пробираясь сквозь пролитое вино в неустанном поиске немногих оставшихся в живых членов подполья. Дрейк нашел путь отступления.
— Идемте за мной, — приказал он.
Все трое беглецов осторожно прокрались вдоль ряда тюков у стены.
— Насколько я помню, где-то в стене есть аварийный загрузочный желоб, — крикнул Дрейк, перекрывая шум битвы. — Подождите — кажется, я понял.
Его протянутая рука легла на железную ручку. Он распахнет ее, а потом…
— А как же отец? — задыхаясь, спросила Розель.
— Где же он?
Ответ оказался удручающим. Внезапно над их головами прогремел град. Пули с глухим стуком врезались в стену. Бегущие ноги обогнули коридор из тюков слева от них. Измученный и задыхающийся Пьер Шарман слепо упал в объятия дочери.
— Отец — мы в безопасности! Иди за нами, — крикнула девушка.
Дрейк поднял дверь за железную ручку, вделанную в стену.
— Нам придется ползти, — предупредил он их, но его слова потонули в грохоте шагов, топающих по коридору следом. Еще одна пулеметная очередь прогремела над их скорчившимися фигурами.
— Сейчас же! — прошептал Дрейк.
Он быстро втолкнул Розель Чарман в дверной проем. Она поползла вперед на четвереньках. Дрейк наклонился, чтобы последовать за ним. Затем блеснул ужасный луч света.
Гауляйтер Хассман достал фонарик, и его холодные лучи скользнули по согнутым телам Дрейка, Шармана и человека в железной маске. А вместе с лучом прилетели и пули. Солдаты за спиной Хассмана открыли огонь.
— Быстрее! — закричал Дрейк. Он встал и пнул ближайшую кучу бочек. Они упали, преграждая коридор. Пьер Шарман выпрямился. Его огромные руки обхватили еще одну колонну сложенных бочек, заставив ее рухнуть.
Человек в железной маске тоже поднялся. Вдвоем они с Шарманом навалились на ряд бочонков. Те начали падать. Если они упадут, нацисты будут раздавлены под бочонками. Если бы, но пули оказались быстрее: дюжина пуль разорвала седого Пьера Шармана почти пополам. Дрейк с ужасом увидел, как тот упал.
Пули полетели в другую цель, и теперь смертоносные снаряды поразили человека в железной маске. Но он не упал! Дрейк видел, как шквал огня обрушился на него, но человек стоял как статуя, приподнимая ряды бочек. И прямо на глазах у Дрейка незнакомец в железной маске одним мощным рывком расправил плечи и обрушил всю колонну бочек на головы и плечи нацистских артиллеристов.
— Пошли, — прошептал он и нырнул в открытый загрузочный люк.
Дрейк последовал за ним, прежде чем грохочущее эхо упавших бочек замерло в склепе позади. Дверь с лязгом захлопнулась, и они поползли вперед в полной темноте. Вскоре они догнали Розель.
— Что случилось? — прошептала она. — Где отец?
— Не разговаривай, — яростно пробормотал Дрейк. — Продолжай двигаться. Они могут последовать за нами.
По душным каналам загрузочного желоба они двигались на четвереньках. Дрейк прижал шкатулку к груди. Он слышал резкое дыхание Розеллы, и свои собственные вздохи. Но незнакомец в железной маске молчал. А потом, наконец, их разрывающиеся легкие вздохнули с облегчением, когда Дрейк добрался до другого конца желоба и осторожно толкнул люк, ведущий в переулок за пивоварней. Он смотрел на залитые лунным светом пустынные улицы. Нацистские грузовики стояли за углом.
— Пошли, — скомандовал он. — Теперь мы можем уйти.
— Куда мы едем? — спросила Розель.
— Следуйте за мной — нет времени на объяснения, — бросил через плечо Дрейк, побежав ровной рысью по переулку. Девушка и незнакомец присоединились к нему. Дрейк в молчании вел их вперед, уверенно и безошибочно. Они с трудом поднялись по крутому склону, Дрейк впереди. Внезапно девушка закрыла рот рукой, чтобы подавить крик страха. Она указала на тропинку впереди.
— Посмотрите туда! — прошептала она. — Нацист!
— Мертвый нацист, — мрачно сказал Дрейк. — Мы убили его сегодня вечером.
— Мы?
Незнакомец в маске кивнул девушке.
— Мы поднимаемся по тропинке, где Дрейк и я отбивались от гестаповцев, — объяснил он.
— Наверху есть пещера, ведущая из замка, — сказал ей Дрейк. — Я думаю, там мы будем в безопасности какое-то время.
Только когда они достигли пещеры, он позволил девушке и незнакомцу в маске остановиться. Прошло еще несколько минут, прежде чем они смогли заговорить. Медленно и осторожно Дрейк приступил к неприятному делу — объяснению отсутствия Пьера Шармана.
— Он умер за Францию, — сказал Дрейк. — И остальные тоже. Мы должны продолжать борьбу. И мы не были бы здесь сейчас, если бы не Шарман.
Дрейк повернулся к незнакомцу в маске.
— Это был геройский поступок, — прокомментировал он. — Встать на прямой линии пулеметного огня, чтобы швырнуть эти бочки в людей Хассмана.
Неловкое пожатие плеч было ему единственным ответом. Но это не удовлетворило Дрейка. Его глаза пристально смотрели на человека в маске.
— Есть только одна деталь, которую ты можешь объяснить, — протянул Дрейк.
— И что же это, месье? — послышался в ответ шепот.
— Только то, как ты проделал этот маленький трюк и все же сумел остаться в живых, — сказал Дрейк. — Потому что… я видел, как по меньшей мере пятьдесят пуль попали в твое тело!
На мгновение воцарилась напряженная тишина. И снова незнакомец неловко пожал плечами. Он медленно поднял руки.
Дрейк и девушка следили за его движениями. Человек в маске снова снял с лица черное бархатное покрывало. И снова в лунном свете, струившемся из пещеры, они увидели железный ужас маски, которую он носил. Дрейк заметил серебристую поверхность металла, и его острый взгляд засек многие детали, которых раньше не помнил. Маска закрывала не только лицо, но и вытягивалась, как медный шлем, на всю голову, плотно оканчиваясь на шее, где плащ доходил до краев.
А на железной маске виднелись шрамы от пуль и целая дюжина вмятин. Взгляд Дрейка не дрогнул. Из-за маски послышался глубокий вздох.
— Что ж, — прошептал незнакомец. — Я больше не могу скрывать от вас правду. Я не человек — бессмертный.
— Бессмертный?
Железное лицо кивнуло в знак согласия.
— Тогда кто же ты на самом деле?
— Я? — послышался шепот. — Я — человек в Железной маске!
— Вы тот человек в Железной маске? — ахнул Дрейк.
В его глазах светилось недоверие. Личико Розель исказилось в недоумении и недоверии. Но незнакомец медленно кивнул своим железным лицом в знак согласия.
— Да, — прошептал он.
— Но легенда о Железной маске существует уже сотни лет, — возразил Дрейк.
— Я тоже, — прошептал незнакомец. — И могу заверить вас, что эта история не легенда. Хотя истина известна только мне одному, моя жизнь — исторический факт. Все, что остается неизвестным — то, что я все еще жив. Да, жив, и здесь, чтобы спасти Францию в час ее нужды!
Дрейк и девушка молчали. Человек в Железной маске странно наклонился вперед, пока не присел прямо перед ними на пол пещеры.
— Естественно, я не мог сказать вам этого раньше, Дрейк. Я сказал вам, что я солдат с обожженным лицом — потому что так звучало более правдоподобно. Но теперь, когда вы разгадали часть моего секрета, увидев, что пули попали в меня, не ранив мое тело, вы можете также узнать и остальное. Знайте, я бессмертен — и вот почему.
— Почему? — Настаивал Дрейк.
— Вот моя история, — прошептал незнакомец. — Но для сначала я напомню вам общепринятую историческую версию происшедшего. В 1679 году человек в железной маске — «masque de fer» — был отправлен в крепость острова Святой Маргариты у берегов Прованса. Он прибыл в тщательно охраняемой карете, сопровождаемый людьми короля всю дорогу из Парижа — и по королевскому приказу был заключен в тюрьму. Солдаты украдкой разглядывали его лицо в маске и удивлялись странной ковке железа, скрывавшей его. Прорези для глаз и ноздрей, откидная челюсть вместо рта — вот и все, что приоткрывало отвратительную металлическую тюрьму, в которой находилась человеческая голова. Естественно, они перешептывались и удивлялись. В крепости человека в Железной маске принял губернатор Бенинь Д'Овернь Де Сен-Марс. Сен-Марс оборудовал специальную камеру, где должен был содержаться в плену человек в Железной маске, — роскошно обставленную, с прекрасной мебелью и изысканными драпировками. Он и только он один заботился о благополучии пленника, но просачивались сухи о прекрасной еде, приготовленной для этого необычного пленника, и о серебряных и оловянных тарелках, которые украшали его стол. Ходили также слухи, что Лувуа, министр короля Людовика XIV, был постоянным гостем пленника, хотя больше никому не разрешалось его видеть. Сен-Марс хорошо охранял своего подопечного.
В 1681 году узник в сопровождении Сен-Марса отправился в ссылку, недалеко от Пиньероля, путешествуя в закрытой карете.
С 1687 по 1698 год он находился в заключении в Пиньероле. К этому времени стали гулять дикие истории, но хотя многие пытались разгадать личность пленника, о нем мало что было известно. Говорили, что он проводит время, играя на гитаре или расхаживая по камере — всегда надевая эту странную железную маску на лицо.
В 1698 году вместе с Сен-Марсом он отправился в Бастилию.
Здесь, в 1703 году, он и умер. Хранители выскребли и отбелили его тюремные стены. Двери и оконные рамы были сожжены. Все сосуды, используемые им, расплавили. Не осталось никаких доказательств того, что в течение 24 лет заключенный действительно был пленником Сен-Марса.
С тех пор странная история человека в Железной Маске хоть и стала увлекательной забавой для историков и теоретиков, но поистине осталась великой тайной. Действительно ли человеком в Железной маске был Фуке, опальный министр финансов при Людовике XIV? Был ли он темным армянским патриархом, который проповедовал ересь против престола? Мог ли он быть графом де Вермандуа, сыном Людовика XIV и мадемуазель де ла Вальер?
А может это был герцог де Бофор? Английский герцог Монмут?
Итальянский авантюрист по имени Граф Эрколо Маттиоли? Или, как сказал бы Дюма, «Железная Маска» был на самом деле брат-близнец Луи? В 1789 году, с падением Бурбонов, архивы Бастилии были открыты для публики. Имя и история каждого заключенного были записаны в регистрационной книге, где отражалась и дата его прибытия в тюрьму. Конечно, здесь должна была быть раскрыта тайна Железной маски! Но страница с датой его поступления была аккуратно вырвана из регистрационной книги! Личность человека в Железной маске остается большой загадкой. И ею останется. Ибо я — человек в Железной Маске — бессмертен.
Шепчущий голос на мгновение умолк. Дрейк взглянул на ужасную маску, но не смог прочесть ни следа человеческих эмоций на железном, неподвижном лице.
— Но ты говоришь, что Железная маска умер и похоронен в 1703 году, — возразил он.
Из-под маски послышался тихий смешок.
— Все это было частью заговора, — последовал ответ. — Но теперь, друзья мои, вы узнаете правду. Кто я и что я.
Розель прижалась ближе к Эрику Дрейку, когда Железная маска продолжил свой рассказ.
— Мое имя я не открою, потому что оно было великим в анналах Франции. Достаточно сказать, что я сын алхимика — знаменитого и печально известного. Моим дедом был не кто иной, как Мишель де Нотр-Дам.
— Нострадамус! — прошептал Эрик Дрейк. — Пророк!
— Я вижу, вы тоже знаете историю, — послышался шепот. — Да, он действительно был пророком. И мой отец знал искусство пророчества, которому научился у Нострадамуса. Этим искусствам гадания он научил и меня, ибо мне была уготована блестящая карьера. Так планировал мой отец. Он был истинным искателем запретных тайн, скрывающихся во тьме. Но я должен был извлечь выгоду из его обучения. Молодой, красивый, наделенный всеми своими знаниями и умениями, и он предвидел для меня большое будущее при дворе великого монарха Франции. Алхимики и пророки были популярны, и с моей внешностью я, конечно, мог пойти далеко. Я покинул его дом после того, как выпил тост мантического зелья за будущее. И вскоре я прибыл в Париж, вооруженный рекомендательными письмами к высокопоставленным лицам.
В течение года я стал знаменит. Действуя неофициально, я приобрел доверие и благодарную дружбу всех королевских министров. Я консультировал Кольбера, министра внутренних дел. Дипломат Лионн искал со мной встречи, чтобы предсказать курс будущей государственной политики для Франции. Я знал Лувуа, военного министра, и Фуке, министра финансов. В каком-то смысле я действительно управлял Францией! Прошло совсем немного времени, и Де Ла Вальер, а позже и мадам де Ментенон явились ко мне за советом, как управлять самим королем Людовиком!
Но великий монарх каким-то образом узнал об этом. Со слов моего соперника-шарлатана, я якобы использовал свою внешность, молодость и знания волшебника, чтобы очаровать мадам де Ментенон. И Луи, обезумев от ревности, придумал эту свою отвратительную шутку. Меня бросили в тюрьму, внезапно и тихо — и заставили спрятать лицо за железной маской! В отношении меня не было ни суда, ни следствия. Хотя Лувуа просил за меня, разъяренный монарх не слушал. Меня сделали пленником Сен-Марса и приговорили носить Железную маску до конца моих дней. Это была действительно ужасная фраза, но даже Луи не понял ее истинного значения. Ибо остаток моих дней будет поистине великим — потому что я бессмертен!
Да, я бессмертный. Письмо от отца пришло ко мне тайно; по какой-то трагической иронии судьбы оно пришло всего за несколько часов до моего заключения. В нем отец, находясь при смерти, напомнил мне тост, который мы вместе выпили в день моего отъезда в Париж. Он дал мне алхимическое средство — легендарную цель своих исследований — эликсир, дарующий вечную жизнь.
Звучит фантастически, но так оно и было. По мере того, как шло время в этой ужасной тюрьме, я понял, что не потерял ни капли своей юношеской энергии. Железная маска была прилеплена к моему лицу, и я не мог снять ее, чтобы посмотреть, не стареют ли мои черты, но после двадцати долгих лет я чувствовал себя не старше, чем в тот день, когда меня арестовали.
Я не буду останавливаться на тех годах — на отчаянных, тщетных попытках бежать. Лувуа все еще приходил ко мне за советами, и я помогал ему. Но король Людовик и слышать не хотел о моем освобождении. Он был фанатично настроен держать меня под этим неестественным наказанием до самой смерти.
Поэтому я решил умереть. Сен-Марс, мой тюремщик, был специально выбран Людовиком XIV за его непоколебимую преданность. Он был моим единственным и постоянным спутником. Мне потребовалось 24 года, чтобы разрушить его верность короне. 24 года, чтобы убедить его покончить с моим ужасным заточением и позволить мне бежать. Наконец, в Бастилии, он согласился. И такая возможность появилась.
Опальный итальянский секретный агент был передан на его попечение. Никто не знал, что этот Маттиоли попал в плен, и не было никаких записей. Внешний мир думал, что он исчез.
Поэтому я убедил Сен-Марса не вносить его имя в реестр. А когда Маттиоли умер, Сен-Марс сообщил королю, что человек в Железной маске мертв.
Его лицо никто не знал. От самого Луи нельзя было ожидать, что он узнает черты человека, заточенного на 24 года, с лицом, покрытым железной маской. Тело тайно похоронили. Затем тюремщики снесли комнату, которую я занимал, и уничтожили все доказательства моего существования. Что касается меня, то я в тот момент был уже далеко.
Я никогда не забуду тот первый день свободы. Я подкупил кузнеца золотом, заставил его снять ненавистную маску, скрывавшую мое лицо. А потом уставился в зеркало — и увидел жуткие карикатурные черты лица старика. На меня смотрело лицо древнего безумца. Лицо старика на теле молодого человека!
Нельзя отрицать, что я был молод. Таинственный эликсир в моих венах сохранил силу. Но мое лицо, скрытое железной маской, ужасно постарело. Тогда я поклялся вернуть железную маску, которая была моим символом тайного позора — вернуть ее и носить до тех пор, пока я не смогу принести славу Франции; и, принося эту славу, сделать железную маску символом на века.
Опять же, я опущу большую часть моих приключений. Я оставил Францию и горькие воспоминания и отправился странствовать. Я стал чем-то вроде Агасфера, Вечного Жида. Не буду говорить о тех годах, потому что вспоминать о них неприятно. Жить веками — это не благо, а кошмар.
Я заработал деньги, и мое искусство пророчества не покинуло меня. И я всегда держал свою клятву — всегда появлялся, когда Франция была в опасности. Я тайно разыскал Людовика XVI, чтобы раскрыть интригу Марии-Антуанетты с графом Ферсеном.
Как египетский жрец, я беседовал с Наполеоном в тени Сфинкса, помогал ему планировать свои завоевания. Я снова посетил Наполеона III, когда он томился в заграничной тюрьме как неудачник. Я предоставил ему сведения, с помощью которых он позже одержал победу и стал хозяином империи.
Я втайне творю историю. И вот теперь — в этот час нужды — я снова во Франции. Я здесь, чтобы помочь подполью и сделать Францию свободной. Но помочь по-своему. Есть определенные вещи, которые я могу сделать. Одним из преимуществ является то, что я не могу умереть. С другой стороны, я не могу снять эту железную маску — веками мое лицо превращалось в мумифицированную гримасу смерти. Я должен действовать тихо и втайне. Вот почему я нахожусь в подполье.
Таинственный шепот прекратился, и на мгновение в пещере воцарилась глубокая тишина. Затем Розель вздохнула.
— Но здесь, в Дюбонне, подполье разгромлено, — сказала она. — Мы единственные, кто спасся. Это правда, мы ждем известий из штаб-квартиры в Париже.
— Есть новости из штаба? — прошептал Железная Маска.
— Да, — согласился Дрейк. — Шарман сказал мне, что в скором времени мы можем ожидать важного сообщения. Должен быть общий план восстания, чтобы помочь вторжению на континент.
Всем подпольным подразделениям во Франции и Бельгии, Голландии, Дании — везде — будут даны инструкции по ходу операции.
Дрейк пожал плечами.
— Конечно, сейчас это мало что значит, как говорит Розель.
Хассман практически уничтожил наше подразделение. У нас больше нет штаб-квартиры, нет средств для восстановления в ожидании сообщения.
Железная Маска кивнул.
— Думаю, что смогу решить нашу проблему, — прошептал он. — Я предпринял шаги, чтобы организовать дела в ожидании подобной чрезвычайной ситуации.
Розель повернулась к бессмертному с недоумением в глазах.
— Но куда мы можем пойти? — спросила она. — Люди Хассмана сейчас ищут нас. Они скоро придут сюда, чтобы найти нас — и будут обыскивать любое возможное место будущей встречи, которое мы могли бы выбрать. Где мы можем основать подполье?
— Под землей, — сказал Железная Маска.
— Под землей?
— Под землей, — повторил Железная Маска. — Отныне мы создадим нашу штаб-квартиру под конторой гауляйтера Хассмана!
Наступили сумерки, потом рассвет, яркий полдень и снова сумерки, но Дрейк и Розель спали. Железная маска флегматично отказался отдыхать, но стоял на страже у входа, пока не стемнело.
Только однажды днем он ускользнул, вскоре вернувшись с едой.
Когда они проснулись, мужчину и девушку ждала своего рода трапеза.
— Помогите сами себе, — послышался шепот из-за маски. — Я уже поел.
— Где ты взял еду? — спросила Розель.
Железная маска пожал плечами.
— Я старый мастер в таких делах, — ответил он. — Но пойдем, доедай свою еду. Мы должны переехать в нашу новую штаб-квартиру сегодня вечером.
— Касаемо этого, — сказал Дрейк, — я все еще не понимаю, что ты имеешь в виду, говоря, что мы можем спрятаться под конторой гауляйтера.
Железная маска неуклюже поднялся и неловко махнул рукой.
— Вы, конечно, знаете, что Хассман и его люди расквартированы в Старой Ратуше?
— Да, — ответила Розель. — Когда мой отец был мэром, он… — девушка запнулась, ее голос прервался, когда она вспомнила о смерти Пьера Шармана. Железная маска сочувственно проигнорировал ее приступ.
— Очень хорошо. Под зданием мэрии находится подвал, регулирующий канализационную систему, построенную здесь еще в 1870 году при Республике. Помните? Над ним построили городскую ратушу; следуя какой-то идее управления от центра к периферии. Конечно, с тех пор, как пришли нацисты, городская канализация была заброшена. Я очень сомневаюсь, что они вообще знают, что под зданием мэрии есть подвал. Конечно, никто никогда туда не спускается. Я сегодня исследовал его, и нашел безопасным. Конечно, туннели и трубы уже износились, но мы будем в безопасности в самом подвале.
Дрейк обернулся, протестующе подняв брови.
— А как ты предлагаешь добраться до подвала? — спросил он. — Мы должны заявиться в мэрию под носом у Хассмана и попросить, чтобы нам показали дорогу к лестнице в подвал?
— Мы доберемся туда так же, как и сегодня днем, — объяснил Железная маска. — Поползем по пустым трубам. Прямо под этим холмом есть выход. Проклятые сточные воды все еще текут в трубах, но пойманы в ловушку во второй параллельной трубе.
Наша труба сухая и свободная — она семи футов в диаметре, и мы можем пройти по ней.
— Совсем как Жан Вальжан в «Отверженных»! — воскликнула Розель.
Железная Маска серьезно кивнул.
— Но мы должны быть осторожны. Труба стала хрупкой от времени и ржавчины. Внезапный удар может привести к ее разрыву, и тогда параллельную трубу прорвет и нас затопит поток. Я боюсь, что это не место для молодой леди.
— Чепуха! — воскликнула Розель. — Я пойду с вами и Дрейком.
Есть работа, которую нужно сделать. По крайней мере, у нас будет безопасное место, чтобы подождать до завтрашнего известия из Парижа. Тогда мы сможем что-то планировать.
— Тогда пойдем, — сказал Железная Маска.
Они вышли из пещеры и осторожно спустились с холма. Луна светила ярко, и они прижались к затененной поверхности скал, чтобы проходящий патруль не заметил их движущихся фигур.
Железная Маска в черном плаще привел их к концу трубы, выступающему из подножия холма над берегом реки, которая извивалась под Дюбоном. И снова его огромная сила проявила себя, когда он поднял огромный железный цилиндр, закрывающий отверстие.
— Я не знаю, почему они не осушили параллельную трубу, когда отключили канализацию, — прошептал он. — Вероятно, бросили в спешке. Но эта труба свободна. Ну же, Дрейк, используй свой фонарь-карандаш, чтобы направлять нас. Здесь темно.
В трубе было темно, жарко и невыносимо смердело. Но каким-то образом троице удалось пробраться по длинному коридору, войдя в трубу. Теперь они действительно были «под землей» во всех смыслах этого слова! Наконец, пришло облегчение, когда они достигли конца прямого пролета трубы, закруглившегося по кривой, с наклоном вверх. Хоть продвигались они медленно, но справились. В конце концов Железная Маска поднял огромный диск над головой, и они взобрались по железным ступенькам лестницы.
— Конец трубы напрямую соединен с дренажными стоками под улицами, — пояснил Железная маска. — Но этот выход ведет к подвалу в мэрии.
Так оно и вышло. Они поднялись по железным перекладинам лестницы и оказались в затхлом подвале.
— О! — воскликнула Розель, — вы приготовились к нашему приходу!
Железная маска откопал где-то несколько коек, одеял и коробки с провизией. Нашлась даже старая, потрепанная масляная лампа, которую он начал зажигать: его пальцы в перчатках неуклюже двигались, когда он чиркнул спичкой и поднес ее к фитилю.
— Что это такое? — пробормотал Дрейк, когда над головой раздался зловещий скрип.
Железная маска издал хриплый смешок.
— Наверное, Хассман расхаживает по комнате и беспокоится о нашем побеге, — прошептал он. — Не забывайте, что мы в подвале прямо под ним.
— Тогда эта лестница должна вести к двери в мэрию, — решил Дрейк, указывая на пыльный пролет через подвал.
— Верно, но дверь заперта. Они никогда сюда не спускались и не спустятся, — пробормотал Железная маска. — Здесь мы в безопасности. А теперь…
— А теперь мне пора идти на встречу, — отрезал Дрейк, взглянув на часы и снова заводя их.
— Дрейк, ты знаешь, куда идти? — с тревогой спросила Розель.
— Да. У меня есть инструкции. — Дрейк извлек из складок плаща шкатулку с официальными бумагами. — Я должен передать это агенту Парижского подполья и получить инструкции.
— Но Дрейк, как ты его узнаешь? Где вы встретитесь?
— Твой отец рассказал мне все подробности, — заверил девушку Дрейк.
— Но у них наверняка есть люди, которые следят за нами, — возразила Розель. — Они знают, что мы сбежали от них прошлой ночью. На улице светло, Эрик. Они тебя выследят.
Дрейк улыбнулся и похлопал ее по плечу.
— Я скажу, что мы сделаем, — сказал он. — Мы победим их в их собственной игре и попробуем немного шпионажа. Мой человек будет ждать, чтобы связаться со мной в бистро Антуана в конце по улице. Розель, ты отправишься по трубе и войдешь в город с юга. Прячь лицо и не забудь заскочить в ближайший дом, если увидишь нацистский патруль на улицах. Но если сможешь добраться до Антуана, просто загляни и посмотри, есть ли внутри человек с желтым чемоданом. Это наш человек. А ты, мой друг, можешь попасть в город с севера. — Дрейк кивнул на Железную маску. — Естественно, с таким плащом и маской тебя легко заметят. Но я на это рассчитываю. Я хочу, чтобы нацистские патрули заметили тебя — потому что ты сможешь отвлечь их.
Благодаря твоему дару бессмертия думаю, пули тебе будут не страшны. И после того, как увидел твой ум и находчивость в последние часы, я уверен, что ты отвяжешься от преследователей без особого труда. Во всяком случае, нацисты будут продолжать охотиться на тебя. Если вы с Розель вернетесь и она скажет, что наш человек ждет — тогда я сам могу пойти на встречу. Нацисты отправятся в погоню за дикими гусями в горах к северу от города, разыскивая человека в маске и плаще. Верно?
Они молча кивнули.
— Тогда идите, — настаивал Дрейк. — Обратно по трубам.
Они ушли. Дрейк вытащил из драгоценной пачки одну из немногих оставшихся сигарет и медленно закурил. Затем, совершенно спокойно он достал складной нож и вскрыл крышку металлической шкатулки, лежащей на коленях. Он порылся в бумагах внутри, пока не нашел сложенный желтый лист. Прочел его, хмурясь и бормоча что-то себе под нос, прищурившись в тусклом свете лампы.
Дрейк осторожно засунул документы обратно в шкатулку и закрыл крышку. Он затушил сигарету, посмотрел на часы и снова нахмурился. Он наклонил голову вперед, внимательно прислушиваясь к звукам, доносящимся из здания мэрии. Все было тихо. Дрейк улыбнулся и кивнул. Внезапно он щелкнул пальцами, сунул руку в карман своего французского пальто и достал пистолет. Со щелчком взвел курок, поднялся и неторопливо направился к пыльной лестнице, ведущей в здание муниципалитета. Он поднялся по лестнице, прижался плечом к двери в начале лестницы и вошел в логово гауляйтера Хассмана.
По чистой случайности Розель и Железная маска встретились момент возвращения из своих путешествий по канализационным трубам.
— Он что, ждет? — прошептал Железная маска.
— Да, — ответила девушка. — Я видела его. Но всюду патрули.
Всего через несколько минут после того, как я попала в город, я увидела, как они спускаются по ступенькам мэрии. Даже сам Хассман вышел. Интересно, кто сообщил ему?
— Возможно, — прошептал человек в плаще, — это я очень ясно дал себя заметить. Я увел по крайней мере три патруля в погоню через холмы. Мне удалось ускользнуть от них, но я настаиваю, чтобы мы поспешили скрыться прежде, чем нас заметят.
Он снова неуклюже поднял большую крышку, и они вдвоем двинулись по канализационной трубе, осторожно ступая по хрупкому металлу под ногами. Первым, кто вошел в подвал был Железная маска, и он издал возглас изумления.
— Эрик! — воскликнул он. — Эрик ушел!
Железная маска удивленно обернулся.
— Этот дурак, должно быть, ушел, пока нас не было!
Он неуклюже зашагал к концу комнаты, где прерывисто горела лампа, отбрасывая на стену гротескную тень.
— Шкатулка тоже исчезла, — объявил он. — Здесь происходит что-то странное.
Железная маска, словно задыхаясь, внезапно сорвал с металлического лица черное бархатное покрывало и обнажила железо, закрывавшее его лицо. Его руки в перчатках в недоумении потянулись к железным вискам. Розель, несмотря на ранее увиденное, не смогла подавить легкую дрожь отвращения.
Было что-то неестественное в этом бессмертном авантюристе.
Его хрипловатый голос, неуклюжесть и склонность скрывать свое тело и черты лица в черном — все это вкупе с наглой, злобной маской, скрывавшей его лицо, вызывало у нее холодок отвращения. Внезапно Железная маска неуклюже двинулся к ней.
— Где же он? — послышался шепот. — Это заговор, не так ли? У вас с ним что-то запланировано. Он взял шкатулку и бросил меня, не так ли? Признайте это.
— Нет, — пробормотала девушка. — Он не стал бы делать такие вещи! Эрик…
Ответ был прерван зловещим стуком сверху. Приглушенный, но слышный выстрел револьвера эхом разнесся по подвалу. А потом — дверь на верхней площадке лестницы в подвал распахнулась. Эрик сбежал вниз по ступенькам, тяжело дыша.
— Пошли, — крикнул он. — Через канализацию. Быстрее! Потом все расскажу! Хассман вернулся. Залезай в трубу, быстро!
Одной рукой сжимая металлическую шкатулку, другой размахивая револьвером, Дрейк подтолкнул Розель и Железную маску к люку в полу. Они спустились по железным перекладинам лестницы, пока не оказались в темном туннеле хрупкой трубы.
Дрейк последовал за ними, и как раз вовремя. Лестницу сотряс гром. Хассман ринулся в подвал! Толстый гауляйтер заметил голову Эрика, когда тот спускался вниз, и прежде чем Дрейк успел закрыть железную крышку, нацисты набросились на него.
Не успев спуститься по лестнице, Эрик спрыгнул на дно трубы и побежал вперед. Железная маска и Розель продвигались вперед в полной темноте. А за ними шла по пятам нацистская орда. Эта сцена возникла словно в кошмаре — трое беглецов на ощупь пробираются сквозь черную, искривленную внутренность скользкой железной трубы. Они бежали осторожно, чтобы их каблуки не разбили хрупкую поверхность трубы. Железная маска предупреждал об опасности прорыва.
Задыхаясь и хрипя трио продолжало бегство. А за ними бежали нацисты. Хассман спустился по трапу в трубу и бежал во главе всей колонны. А потом началась гонка сквозь тьму… безумная, невероятная гонка, прерываемая вспышками пламени от нацистских «люгеров».
— Скорее! — выдохнул Дрейк. Розель схватила его за руку, когда он почти потащил ее вперед. — Они приближаются! — хрипел он, когда они обогнули изгиб, ведущий к концу трубы.
Вдруг Железная маска споткнулся и упал. Дрейк закусил губу.
— Вставай! — прошипел он. — Ты преграждаешь нам путь.
Он потянул упавшую фигуру. Железная маска поднялся, но слишком поздно. Обогнув изгиб трубы, из темноты вынырнула огромная туша Хассмана. За ним бежали одетые в серое охотники, и их оружие стреляло.
— Ложись! — крикнул Дрейк, дергая за плечи товарищей. Пламя взметнулось над их головами, и оглушительное эхо разнеслось по хрупкой внутренности трубы. Раздался рев и грохот; металл под их ногами затрясся от судороги.
— Землетрясение! — закричала Розель.
— Нет, — пробормотал Дрейк. — Трубу прорвало!
Едва он произнес эти слова, как пришло их ужасное подтверждение. То ли из-за массы бегущих тел, то ли из-за силы вибрации, труба разлетелась вдребезги — и теперь параллельная труба обрушила в нее свое отвратительное содержимое. С шумом и ревом поток едкой жидкости хлынул на головы нацистов. Они с криками обернулись, но бежать было некуда. В одно мгновение труба позади них на всем протяжении заполнилась бушующим потоком кипящих, вспенивающихся обломков.
— Бежим! — крикнул Дрейк.
Не было никакой необходимости командовать. Троица бросилась наутек, и не слишком быстро. Они карабкались по трубе, когда ревущие воды поглотили нацистов позади них. А потом они вылезли из трубы на склоне холма и помчались по дороге к пещере. Но Хассман и его люди не последовали за ними.
Пока они бежали по дороге, Дрейк оглянулся через плечо и увидел, как поток хлынул из устья трубы и устремился вниз по течению к реке. Серые тела плыли в том же направлении, и Дрейк понял, что Хассман и его люди больше не будут патрулировать улицы Дюбонны. Они утонули в канализации, как крысы, которыми и были. Задыхаясь от изнеможения, Дрейк и Розель вошли в безопасную пещеру. Железная маска невозмутимо шагал рядом. Розель заставила себя улыбнуться.
— Это замечательно, Эрик, — сказала она. — Похоже, мы всю жизнь только и делаем, что бегаем из одной дыры в другую. И все из-за этой глупой шкатулки.
— Я могу решить эту проблему.
Железная маска стоял, закрывая выход из пещеры. Из-под прикрытых металлом губ слышался шепот.
— В чем дело? — спросил Дрейк.
— Я могу обещать вам, что это последнее убежище, которое вы ищете, — прошептал Маска. — Просто отдайте мне шкатулку.
— Но я должен передать его Парижскому представителю.
— Дайте ее мне, сейчас же.
Голос Железной маски был все еще шепотом, но нес в себе твердость железа.
— Подожди минуту, сейчас.
— Хватит ждать. — Шепот стал холодным, как сталь.
Человек в плаще приблизился к ним. Металлическая маска ухмыльнулась своей застывшей улыбкой, и в ее замерших стальных чертах не было ни человеческого веселья, ни эмоций.
— Дайте мне эту шкатулку.
Дрейк потянулся за револьвером.
— Отойди, — предупредил он. — Я не знаю, чего ты добиваешься, но если сделаешь еще один шаг, я проделаю в тебе дыру.
Из-под неподвижных железных губ вырвался смешок.
— Вы забываете, что я бессмертен.
— Отойди назад!
Руки Железной маски потянулись вперед — и Дрейк выстрелил.
Он увидел, как пуля ударила в черный плащ и разорвала ткань, прикрывавшую плечо. Но Железная маска приближался.
Тогда Дрейк выстрелил снова. На этот раз пуля разорвала ткань над грудью, и Дрейк увидел, как разошлись клочья, обнажив лоскут кожи — блестевшей серебром кожи! Сухой, хриплый смех вырвался из горла Железной маски.
— Вот видите? — прошептал он. — Да, вы видите, но не понимаете, не так ли? Тогда смотрите, дурак!
Руки в перчатках неловко вытянулись, смахивая верхнюю часть плаща с головы Железной маски и открывая весь его череп.
Теперь он оголился и возвышался над плечами огромным серебристым куполом. И Дрейк увидел, что у этого существа нет железной маски — вся его голова была железной! Дрейк был ошеломлен до полной неподвижности. Усмехнувшись, существо вытащило перчатки из блестящих металлических рук — рук, которые теперь срывали черный плащ и одежду под ним.
Железная маска обнажил свою внешность; существо, чья голова и тело были полностью составлены из полированного, бессмертного металла!
— Робот! — выдохнул Дрейк.
Визг Розель и дребезжащий смех Железной маски смешались в насмешливом ответе. Дрейк наблюдал, как металлическое чудовище бросилось на него. Он стрелял вслепую, дико; видел, как пули рикошетили от тела железного робота. Тогда он понял, что нет никакой надежды и никакого решения.
Затем робот набросился на него, и его огромные, похожие на стрелы металлические руки схватили его. Дрейк ощутил холод железных объятий, существо прижало его к себе и сжало. Мир становился красным, бешено вращаясь.
Дрейк поднял револьвер и опустил его на плечи робота.
Агония пронзила позвоночник Дрейка. Существо склонило свою железную голову.
И тут Дрейк нанес удар. Его глаза сфокусировались на сверкающем пространстве обнаженного железного черепа. И он с сокрушительной силой опустил рукоятку револьвера на затылок робота. Удар не мог разбить железо, но раздался внезапный треск, и револьверный приклад глубоко вонзился в зияющую дыру в разрушенном черепе. С железных губ сорвался свистящий крик, и робот попятился назад.
Руки опали, отпуская Дрейка. Он отступил как раз вовремя.
Робот с грохотом упал на пол пещеры. Железные конечности корчились в последнем, бредовом спазме. Тщательно изготовленные суставы напрягались и выворачивались, как будто в предсмертной агонии, пока конвульсивно скручивались руки и ноги.
А потом разбитая голова откатилась назад, и из отверстия полилась тоненькая струйка желтоватой слизи. Дрейк наклонился и заглянул в глубину разбитого металлического черепа. Он сунул дуло револьвера внутрь, а затем отступил как раз вовремя. Раздался небольшой взрыв, крошечные винтики и провода разбрызгало фонтаном с едким дымом. Металлическое тело замерло. Дрейк наклонился и поднял шкатулку, затем присоединился к рыдающей девушке.
— Вытри глаза, — резко сказал он. — Теперь все кончено.
— Да — но…
— Нацисты уничтожены, шкатулка в безопасности, и теперь самая большая угроза подполью ликвидирована.
Серые глаза Дрейка мрачно уставились на фигуру, лежащую на полу пещеры, но губы его скривились в усмешке.
— Значит, конец, — прошептал он. — Настоящий конец живой легенды — человека в Железной маске больше нет.
Дрейк долго стоял, глядя на сверкающее серебром тело робота, потом Розель оказалась в его объятиях, и он стал шепотом успокаивать ее. Глаза девушки не отрывались от искривленного, нечеловеческого металлического каркаса, который недавно ходил по земле в обличье человека. Хитроумно сочлененные конечности металлического монстра теперь выглядели до странности гротескно — Розель вспомнила неуклюжие движения Железной маски. Вот чем объяснялись его мощь и неуязвимость для пуль.
Но было и много других вопросов, которые не были объяснены. Розель повернулась к Дрейку, что спросить.
— Когда я впервые заподозрил это? — ответил Дрейк. — Наверное, с самого начала. Ты выстрелила ему в голову и попала. Даже раненый солдат со стальным забралом был бы ранен пулей.
Кроме того, ты заметила, что он никогда не спал и не ел? Меня беспокоил вопрос о шкатулке. Почему он так стремился найти ее и сохранить при себе? Очевидно, потому что в ней содержалось что-то жизненно важное — возможно, ключ к его настоящей личности. Даже когда мы услышали историю о человеке в Железной маске, мои подозрения не рассеялись. Допуская, что его история правдива, и он был бессмертен — я все еще не мог переварить слова о том, что он был спасителем Франции. Это прозвучало неправдоподобно. Спаситель Франции не стал бы советовать Наполеону побеждать. Спаситель Франции не восстановит империю. Спаситель Франции, безусловно, был бы активен во время Первой мировой войны. Тогда я рассудил, что, бессмертный или нет, он был врагом. Враг, за которым надо следить. И он предал нас, теперь ты это понимаешь, не так ли?
— Да, — медленно произнесла Розель. — Думаю, что да.
— Он с самого начала охотился за шкатулкой, — сказал Дрейк. — Вот почему он напал на тебя. Хотел получить шкатулку и содержащуюся в ней информацию, прежде чем подполье или нацисты наложат на нее руки. Значит, он забрал ее у тебя и сбежал. Потом столкнулся на дороге с отрядом Гестапо, и ему ничего не оставалось, как драться. Хотя он работал на нацистов, он также не хотел, чтобы они узнали его секрет. Поэтому он сражался с ними. И я помог ему. Затем, когда мы прибыли в штаб-квартиру, он уехал, чтобы получить информацию перед встречей.
Очевидно, у него был простой способ получить эту информацию — он просто пошел к Хассману и попросил его об этом. В то же время он повел Хассмана назад, чтобы атаковать в подземелье.
Он хотел уничтожить нас, но когда я достал в темноте шкатулку, то последовал за мной, когда мы сбежали. Потом мы сказали ему, что из Парижа приходят новости о будущих операциях. Вот тогда-то он и скормил нам историю о своем бессмертии. Он хотел, чтобы мы ему поверили. И он хотел, чтобы мы оставались в живых, пока не получим новости из Парижа.
Тогда мы могли бы умереть, когда информация была в его руках.
Естественно, он выбрал нашей новой штаб-квартирой подвал под офисом гауляйтера. Не только потому, что это была умная идея сама по себе, но и потому, что он мог в любое время привести к нам Хассмана. И почти преуспел в этом, но не совсем. Чего он не знал, так это того, что я воспользовался нашим штабом, чтобы немного шпионить самостоятельно. Когда я вышел на встречу с подпольным эмиссаром из Парижа, он предупредил Хассмана.
Весь отряд вышел, чтобы дождаться меня и агента Парижского подполья. Они планировали захватить нас, когда мы встретимся.
Но я не пошел на встречу. Вместо этого я поднялся наверх, в кабинет Хассмана. Я порылся в его бумагах и нашел правду о человеке в маске из железа! Кто он такой и что делал! Я тут же узнал, что он был шпионом Германии, причем очень важным.
Затем я открыл шкатулку и прочитал лежащие в ней бумаги.
Один из документов был тем, что он искал.
Помнишь, он говорил нам, что в Бастилии пропала запись о человеке в Железной маске? Вот эта бумага и была в шкатулке.
Неудивительно, что он хотел этого — и не хотел, чтобы французы или немцы нашли его! Ибо в нем рассказывалось все остальное, и из бумаги я узнал секрет того, как его уничтожить.
Розель покачала головой.
— Я все еще не понимаю, — сказала она. — Кем он был? Кто создал его и что он делал?
Дрейк усмехнулся.
— Буду краток. Сложив два и два вместе — сложив воедино его историю, бумаги в офисе Хассмана и реестр Бастилии, я могу сказать следующее: он был роботом, созданным Роджером Бэконом в 13 веке. В записях Бастилии значится 1287 год, но нельзя быть уверенным в дате.
— Роджер Бэкон? Английский монах?
— Именно. Он был алхимиком, который занимался наукой и тем, что тогда называлось колдовством — хотя, если он создал этот чудесный механизм, он был не колдуном, а настоящим ученым. Существует старая легенда о «медной голове», сделанной Бэконом, способной предсказать будущее. Я никогда не придавал этой истории значения, но теперь я вижу ее правдивость. Роджер Бэкон вообще не создавал «голову»; он сделал вот этого робота. С помощью алхимии он наделил его вечной жизнью и человеческим разумом. Он создал его в годы, когда был заключен в тюрьму за ересь во Франции. Да, французы посадили его в тюрьму, и он томился там, питая ненависть.
Ненависть к Франции. И он сделал робота орудием мести.
Машина обрела разум с единственной целью — не спасти Францию, а уничтожить ее. Это все, что известно, так как об этом говорит запись в Бастилии. Чем занимался робот после смерти Бэкона, можно только догадываться. Он появился почти четыреста лет спустя при дворе Людовика XIV.
С этого момента история примерно соответствует тому, что он сказал нам, когда утверждал, что он человек в Железной маске.
Он явился ко двору как пророк и прорицатель, и королевские министры обратились к нему за советом. Людовик XIV отдал приказ о его заключении, но он не приказал, чтобы его пленник носил железную маску. Он всегда носил железную маску, потому что это была часть его головы! Неудивительно, что они спрятали его в тайне. Должно быть, он уже тогда был достаточно умен, чтобы не дать им узнать, что он автомат, а не человек в маске.
Однако никто ничего не заподозрил. И даже будучи пленником, никто не подозревал о сути его советов. Он давал советы, но не по спасению Франции. Он замыслил ее падение. Историки сходятся во мнении, что действия и сама политика Людовика XIV напрямую привели к французской революции, случившейся двести лет спустя. И робот диктовал эти правила!
Он сбежал, как и сказал, и снова исчез. Если он действительно предал Марию-Антуанетту, то сделал это, чтобы еще больше расстроить короля. И если он советовал Наполеону, то делал это злонамеренно, чтобы навредить Франции. Когда пала Бастилия, он пришел туда, чтобы найти место в реестре, где раскрывалась его тайна. Кто-то — мы никогда не узнаем, кто это был — опередил его и вырвал регистрационный лист. Робот, должно быть, искал его повсюду; все, что мы знаем, это то, что лист в конце концов оказался здесь — в Дюбонне, погребенный в темной папке старых официальных бумаг. Теперь мы подошли к той части истории, которая была взята из отчетов Хассмана.
Робот не уничтожил Францию революцией или наполеоновским господством. И все же бессмертный порыв не отступал. Магия монаха Бэкона была сильна, и хотя мы никогда не поймем, почему, но можем видеть, как это сработало. Робот находился в Германии между 1860 и 1870 годами. Мы не знаем, какую историю он использовал, чтобы объяснить свою маскировку — робот всегда выдавал себя за человека в маске. Но мы можем догадаться, что он пробрался на высокие места.
Вероятно, он консультировал самого Бисмарка. Не надо много ума, чтобы предположить, что советы и хитрость робота привели к франко-прусской войне!
Теперь в истории появился еще один пробел. Нет никаких записей о деятельности робота в последующие годы. Франция была разорена, но не уничтожена. Возможно, хитрый старый Бисмарк заключил робота в тюрьму, как это сделал Людовик в старые времена. Что бы ни случилось, мы знаем, что робот не имел никакого отношения к Первой мировой войне, хотя кажется весьма вероятным, что он сражался против Франции. И тогда ему это почти удалось. Но бумаги Хассмана говорят нам одну важную вещь — они содержат запись о встрече робота и Адольфа Гитлера.
Розель испуганно отшатнулась.
— Он встречался с Гитлером? — ахнула она.
Дрейк улыбнулся.
— Конечно. Это очевидно. Подумай немного. Разве ты не слышала истории о том, как Гитлер консультировался с гадалками и прорицателями? Разве не понятно, что все эти слухи распускали, чтобы скрыть присутствие главного заговорщика?
Кто, кроме робота, проявит хитрость и дикую ненависть, необходимые для планирования падения Франции? А когда Франция падет, кто, кроме робота, потребует такую чудовищную цену? Робот ненавидел Францию, воодушевленный волей Роджера Бэкона. А теперь Франция пала, отсюда и цена.
— Какая цена? — спросила девушка.
Дрейк наклонился вперед.
— Робот пришел сюда, чтобы править Францией, — прошептал он.
— Править?
— Да. Документы Хассмана указывают, что он выполнял приказы робота. Что все гауляйтеры получали от него приказы.
Настоящим гауляйтером Франции был наш робот. Так и было.
Вот его цена за помощь Гитлеру!
Дрейк и Розель снова уставились на искореженную металлическую фигуру на полу. Дрейк покачал головой.
— Кто знает, чем это могло закончиться? К счастью, робот ошибся. Обнаружив ключ к разгадке местонахождения бумаг, объясняющих его истинное происхождение, робот прибыл сюда из Парижа. Получить информацию гестапо, в том числе подпольные пароли, было просто. Затем он отправился в путь, дважды пересекшись с немцами и французами, в попытке обеспечить этот предательский вход в Бастилию. Он попал к нам, а остальное уже — история.
Розель прижалась к Дрейку теснее, когда они прошли мимо жуткой, сверкающей фигуры на земле и направились к внешнему входу на склоне холма.
— Я все еще не понимаю, как ты уничтожил робота, — пробормотала девушка. — Я видел, как ты ударил железную голову, но это был не сильный удар.
— Запись в регистре Бастилии раскрыла секрет, — сказал Дрейк. — Там расшифрованы слова Роджера Бэкона — вероятно, найденные каким-нибудь исследователем, который заподозрил правду и углубился в древние хроники времен мыслителя. Бэкон ненавидел Францию, но в душе он был великим ученым и справедливым человеком. Он никогда не понимал, какой ужас он обрушил на мир — но он, должно быть, подозревал, что когда-нибудь этот ужас должен быть остановлен. Поэтому он записал ключ. У Ахилла была пятка, а железная цепь тирании всегда имеет слабое звено. Это то, что написал Бэкон, и то, что я увидел в регистре. Я никогда не догадывался о слабости Железной маски, пока робот не предстал передо мной с обнаженной головой. Тогда я понял, что Бэкон, должно быть, создал его с изъяном. Мой взгляд уловил едва заметную разницу в суставах на верхней части его черепа. Бэкон собрал его так, чтобы при необходимости его можно было уничтожить. Когда я ударил в то жизненно важное место на черепе, голова была разбита. Ибо хотя у человека в Железной маске действительно была железная голова — узкая полоска на макушке черепа была сделана из обычной жести!
Вместе, мужчина и девушка шагнули вперед в свет, струящийся наверху
.
Стояли сумерки, когда доктор Джером добрался до замка великана. Он шел по сказочным землям со страниц красочных детских книг; царству неприступных горных вершин, крутых троп, ведущих к запретным высотам, и облаков, что подобно бородатым призракам следили за движением доктора с небес.
Сам замок был сотворен из снов. Черты кошмара преобладали в могучей серой громаде, вздымающейся обломанными зубцами на фоне угрюмого, кровенеющего неба. Промозглый ветер пропел свое странное приветствие, когда доктор направил свой шаг к крепости на вершине холма, над главной башней которой всходила осенняя луна.
Когда луна обратила свой взгляд на замок и бредущего к нему человека, раздался оглушительный шум, и от стен замка отделилась черная туча, с визгом взмывшая в небо. Ну, конечно же, летучие мыши. Последний штрих к фантастической картине.
Доктор пожал плечами. Пройдя через вымощенный каменными плитами и заросший сорняками внутренний двор замка, он остановился перед большой дубовой дверью.
Сейчас ударит дверной молоток… дверь медленно откроется, скрипнув петлями… и в дверях вырастет высокая, костлявая фигура… «Рад приветствовать, незнакомец. Я граф Дракула».
Доктор Джером ухмыльнулся. Ну и чертовщина, подумал он.
Но фантазии улетучились, лишь стоило доктору вспомнить о Себастьяне Барсаке. Возможно, это и мог быть замок великана, но Барсак великаном уж точно не был.
С этим застенчивым маленьким толстяком доктор подружился девять лет назад, в Сорбонне. С тех пор их пути разошлись, но доктор Джером никогда не мог бы представить своего давнего приятеля в роли владельца замка с привидениями.
Нельзя сказать, что у Барсака не было странностей. Он всегда отличался небольшой эксцентричностью, и его биологические теории и исследования были далеки от общепринятых. Но в одном Джером был уверен твердо — Барсак был слишком толст для вампира и слишком ленив для оборотня.
Тем не менее, было что-то странное в этом приглашении, пришедшем после трехлетнего перерыва в их переписке. В коротком письме давний приятель просил доктора приехать на месяц или около того, чтобы изучить некие экспериментальные данные. Впрочем, как раз это было вполне в духе Барсака.
В обычной ситуации, доктор Джером проигнорировал бы подобное внезапное предложение, но именно сейчас оно стало спасительным. Обстоятельства связали доктора Джерома по рукам и ногам. Его выгнали из Академии, он просрочил три выплаты по ренте и теперь — в буквально смысле — ему попросту негде было приклонить голову. Распродав остатки своего драгоценного оборудования, он сумел пересечь Ла-Манш и добраться до Замка Барсак. Месяц в настоящем замке со старинным другом — это могло стать началом чего-то нового.
Так что Джером решил воспользоваться этой возможностью, пока та не исчезла. Именно поэтому он теперь решительно ударил дверным молотком, наблюдая, как с негромким скрипом распахнулась дверь.
Шаги. Тень. И следом…
— Рад видеть тебя! — Себастьян Барсак обнял старого друга на французский манер и с шумной галльской восторженностью.
— Добро пожаловать в Замок Барсак, — сказал коротышка. — Должно быть, путь от железнодорожной станции был утомительным? У меня нет слуг, так что позволь мне самому проводить тебя в твою комнату. И после того, как ты приведешь себя в порядок, мы поговорим. Идет?
С сумками в руке, доктор Джером с трудом поднялся вверх по крутой винтовой лестнице, преследуемый неумолкающей бессвязной болтовней. Он нашел свою отделанную дубовыми панелями комнату, был проинструктирован о таинствах работы древнего механического душа и, наконец, оставлен в одиночестве для того, чтобы умыться и переодеться.
За все это время у него совсем не было возможности привести свои мысли в порядок. Она появилась лишь позже, когда — после неожиданно приличного ужина в небольшом зале внизу — Джером опустился в мягкое кресло и смог рассмотреть своего хозяина.
Они переместились в гостиную, зажгли сигары и устроились перед благодарным теплом, исходившим от каменного камина, цветок пламени в котором отодвигал прочь тени в комнате.
Усталость доктора Джерома улетучилась, и он чувствовал себя взбодрившимся и ожившим.
И когда Себастьян Барсак начал рассуждать о своих последних работах, Джером воспользовался возможностью разглядеть своего друга.
Коротышка Барсак определенно постарел. Он был полный, но скорее дряблый, чем упитанный. Темные волосы отступали с его круглого лба, а подслеповатые глаза смотрели сквозь необычайно толстые стекла очков. Его речь была полна восторженности, но движения маленького лорда Замка Барсак казались вялыми. Однако из того, о чем он говорил, доктор Джером пришел к заключению, что в своей сути Барсак остался прежним.
— Итак, я занимался этим девять минувших лет. Вся моя жизнь с того момента, как я покинул Сорбонну, была посвящена одной цели — поиску способа установить связь между человеком и животным через изменение клеточных структур мозга. Предмет моих изысканий — эволюция отдельного животного в течение его жизни. Так как же это сделать? Все просто! Стоит лишь признать тот факт, что человеческая душа делима.
— Что все это значит? — прервал его доктор Джером. — Где связь между биологией, изменением клеточных структур мозга и эволюцией? И причем здесь делимость человеческой души?
— Я буду говорить прямо, друг мой. Я верю, что человеческие черты могут быть переданы животному при помощи механического гипноза. Верю, что часть человеческой душевной субстанции или психики можно переместить от человека к животному — и тем самым запустить его эволюционное развитие.
Проще говоря, животное начнет демонстрировать человеческие свойства.
Доктор Джером нахмурился.
— За те девять лет, что ты прятался в замке, погруженный в свои антинаучные мечтания, в мире появилось новое слово для таких, как ты, Барсак, — сказал он. — И это слово «сумасброд». Вот что я думаю о тебе и твоей теории.
— Теории? — заулыбался Барсак. — Это гораздо больше, чем теория.
— Это нелепо, — перебил его Джером. — Начать хотя бы с твоего утверждения, что человеческая душа делима. Покажи мне человеческую душу, приведи хотя бы одно доказательство того, что ты способен отрезать от нее кусок.
— Допустим, я не могу этого сделать, — сказал Барсак.
— Ну а что насчет этого механического гипноза? Ты можешь объяснить, что это за штука?
— Нет.
— И что это за человеческие свойства у животных? При помощи чего ты их измеряешь?
— Я не могу ответить.
— Тогда как ты можешь убедить меня поверить твоим идеям?
Себастьян Барсак поднялся. Бледность его лица не могли скрыть даже алые отсветы пламени.
— Я не могу показать тебе человеческую душу, — пробормотал он, — но я могу показать тебе те изменения, которые происходят с животными, получившими ее частицу. Я не могу объяснить тебе, что такое механический гипноз, но я могу показать тебе машину, которую использую, чтобы гипнотизировать себя и животных и тем самым передавать им часть своей души. Я не могу измерить характеристики животных, прошедших мое воздействие, но я могу продемонстрировать, как они выглядят после этого, а там уж суди сам. Возможно, даже после этого ты не сумеешь понять моих идей, но хотя бы убедишься, что они на самом деле осуществимы.
К этому времени доктор Джером тоже встал со своего места.
— Хочешь сказать, ты переносил свою душу в тело животного?
Себастьян Барсак пожал плечами.
— Я переносил часть того, что называю своей душой, множеству животных, — уточнил он.
— Но ты не мог! С точки зрения биологии это невозможно! Это отрицает законы реальности!
За выпуклыми стеклами очков глаза Барсака странно заблестели.
— Что такое реальность и кто создал ее законы? — усмехнулся он. — Идем, и ты сам убедишься в успешности моих экспериментов.
Он повел доктора Джерома через комнату, по коридору, а затем вверх по большой винтовой лестнице. Они поднялись на второй этаж, где находилась комната Джерома, но не задержались здесь. Найдя на стене нужный выключатель, Барсак нажал его и осветил другую ведущую вверх лестницу. Мужчины продолжили свое восхождение.
И все это время Барсак не умолкал.
— Видел ли ты богов Древнего Египта? — говорил он. — Человекоподобные каменные изваяния с телами людей и головами животных. Слышал ли легенды об оборотнях, о ликантропических превращениях человека в волка, а волка в человека? Сказки, да и только. Но за любой сказкой скрывается истина. И мне удалось эту истину найти. Место эволюции в душе, а инструмент проявления души — мозг. Мы пересаживаем части одного организма другому, так почему бы не поступить так же с душой? Гипноз, вот ключ к решению проблемы. Я пришел к этому через долгие размышления и множество опытов. Я работал девять лет, развивая свою технику и методологию. Мне не раз приходилось ошибаться. Я покупал животных для своей лаборатории, тысячи животных. Большая часть из них погибала.
Тогда я покупал новых, не прекращая двигаться к своей цели. Я заплатил собственную цену, тысячу раз жертвуя частичкой собственного разума после каждой неудавшейся попытки. И физическую цену тоже. Обезьяна — мерзкая тварь! — откусила мне палец. Вот.
Барсак сделал паузу и в драматическом жесте воздел руку, демонстрируя кисть с отсутствующим пальцем.
Затем он улыбнулся.
— Но я хотел показать тебе не потери, которые принесла мне эта битва, а плоды победы. Идем.
Наконец они достигли вершины главной башни. Доктор Джером посмотрел на уходящие вниз ступени винтовой лестницы, а затем перевел взгляд на Барсака, который открыл дверь лаборатории и жестом приглашал его внутрь.
Щелчок выключателя возвестил появление света. Доктор Джером сделал шаг вперед и пораженный замер в дверном проходе.
Внутри разваливающейся башни старого замка был устроен просторный, отделанный белоснежным кафелем, совершенно современный лабораторный блок. Перед доктором предстала большая комната, наполненная электрическим оборудованием.
Полки и шкафы вмещали все необходимое для микробиологических исследований.
— Тебе нравится? — спросил Барсак. — Собрать все это было нелегко. Плитку доставляли сюда по горным дорогам, а покупка оборудования встала мне в немалую сумму. Но посмотри — разве это не идеальное место для работы?
Доктор Джером рассеянно кивнул.
Легкая зависть прокралась в его мысли. Барсак, располагая всеми последними научными богатствами, расточал свой талант и силы на безумную чепуху. В то время как он, Джером, способный ученый с хорошим потенциалом, не имел ничего: ни работы, ни будущего, ни предложений совместных исследований.
Это было неправильно и нечестно.
— Есть даже генератор, — воскликнул Барсак. — Он вырабатывает собственную энергию. Оглядись. Здесь все только самое лучшее!
Возможно, теперь ты готов увидеть то, что я обещал тебе показать?
Доктор Джером снова кивнул. Окружавшая его безупречность лаборатории рождала в нем ревность, и он не мог вынести этого.
Ему хотелось как можно скорее покончить со всем и выбраться отсюда.
Барсак отворил дверь в следующее помещение. Оно было почти таким же большим, как первое, но стены здесь не были покрыты плиткой. Их грубая каменная поверхность разительно контрастировала со сверканием металлической кабины, занимавшей почти весь центр комнаты.
— Этот зал я не решился переделывать, — объяснил Барсак. — Здесь, согласно семейному преданию, мой прапрапрадед проводил свои алхимические опыты. Он был колдуном.
— Как и его потомок, — буркнул Джером.
— Ты имеешь в виду машину? — Барсак шагнул вперед и открыл дверцу в стенке кабины. Внутри находилось кресло, соединенное при помощи зажимов с множеством витых трубок и вентилей, в свою очередь соединяющихся с приборной панелью, на которой помещалось внушительное количество датчиков и рычагов.
Кресло было обращено к стеклянной призме — окну в металле кабины, имевшему форму гигантской линзы. Перед призмой располагался круг из расходящихся проводов, таких тонких, что они казались почти незаметными. Несколько трубок вели от кресла к концам этих проводов, соединяясь с ними в разных точках окружности.
— Никакой магии, только наука, — сказал Барсак. — Ты видишь перед собой усовершенствованное мною гипнотическое устройство. Для начала, человек садится в кресло. Потом запускаются приборы, вводятся показания. Кабина закрывается.
Питание включается автоматически по установленному заранее времени. Человек смотрит в призму. Провода перед призмой начинают вращаться, создавая различные рисунки на ее поверхности. Начинается механический гипноз — и затем, с помощью электрических импульсов, часть жизненной субстанции, или душа, высвобождается. Она проходит сквозь призму и попадает в животное, расположенное по другую сторону стекла в точке фокуса. Животное получает эту субстанцию — и изменяется. Передача завершена. Часть человека переходит в животное. При правильной настройке фокуса я могу работать с дюжиной животных одновременно. Естественно, каждый эксперимент расходует мои силы и истощает здоровье.
— Мое доверие тоже на исходе, — заметил Джером.
Барсак печально пожал плечами.
— Хорошо. Я мог бы подробно объяснить принцип работы моей машины, но, похоже, тебе требуются наглядные доказательства.
Пойдем со мной.
Барсак открыл третью дверь, и вслед за ним Джером вошел в последнюю комнату.
Внутри было жарко, в нос ударил резкий запах. Все пространство комнаты пропиталось звериным духом. Вдоль стен стояли десятки клеток. В одних находились крысы, в других — белые мыши, а несколько ярусов расположенных друг над другом полок занимали стеклянные контейнеры с морскими свинками.
Крысы визжали, мыши пищали, а свинки издавали свистящие звуки.
— Опытный материал, — пояснил Барсак. — Увы, запасы постоянно исчерпываются. Я работаю с двадцатью или более особями одновременно. Но далеко не все животные поддаются воздействию. Хорошо, если двое-трое на партию. Вернее, так было до недавнего времени. С некоторых пор почти все подопытные начали показывать изменения.
Барсак шагнул к стене, у которой не было клеток. Их место здесь занимали стеллажи с банками, заполненными консервантом.
Доктор Джером приблизился, чтобы рассмотреть их лучше, но тут Барсак обернулся. Он схватил доктора левой рукой за плечо, сунув ему под нос дрожащий обрубок пальца.
— Прежде, чем ты это увидишь, — прошептал Барсак, — я хочу быть уверен, что это тебя не шокирует. Мне не хотелось бы тебя пугать.
— Дай мне посмотреть, — проворчал доктор Джером.
— Это мои последние эксперименты, — тихо проговорил Барсак.
— Я мог бы показать тебе собак с человеческими ногами, мышей с человеческими черепами и без хвостов, голых обезьян с человеческими лицами. Но ты бы посмеялся надо мной, решив, что это просто уроды, или гибриды, полученные путем инфракрасного или рентгеновского облучения. Именно поэтому я покажу тебе только свои последние результаты. Они доказывают, что я могу передавать животным не просто человеческие черты, но черты свои собственные. Я не знаю, как измерить это. Но я дам тебе вещественные доказательства. Возможно, мои создания не сильно тебя впечатлят. Они не так гротескны, как ранние опыты, однако точность переданных черт будоражит гораздо сильнее, чем псевдочеловеческий облик предыдущих образцов. Это рождает во мне уверенность, что я на правильном пути. И следующим моим шагом станет создание существ, которые после изменения не погибнут, но выживут. Я…
— Покажи мне! — велел доктор Джером.
— Боюсь, ты не будешь впечатлен. Это всего лишь крысы, и ты можешь даже не заметить…
— Показывай!
Барсак отошел в сторону, и доктор Джером опустил взгляд на банки. Тела двадцати мертвых крыс плавали в консервирующей жидкости. Джером смотрел внимательно. Крысы, обычные крысы — их серые тушки не несли следов каких-либо изменений. Барсак сумасшедший, подумал он, просто сумасшедший.
Но тут Джером увидел! Он смотрел на одну из крыс, когда заметил, что ее левая лапка вовсе не лапка, а маленькая человеческая рука. Осмотрев остальных крыс, он обнаружил то же самое. Все их левые лапы были человеческими руками. Но не просто руками, на всех них, так же, как на левой руке Себастьяна Барсака, не доставало одного пальца!
Что-то карабкалось вверх по плющу снаружи стены замка.
Существо заглянуло через окно, уставившись внутрь маленькими алыми глазками, сияющими ликованием и звериным злорадством. Потом мерзко хихикнуло, перебираясь через оконный проем, и приземлилось на пол спальни. Крохотные лапки заскрежетали и зацокали, направляясь в сторону большой кровати.
Внезапно Джером почувствовал, как оно пробирается вверх по одеялу. Он заворочался и задергался, пытаясь сбросить тварь, но она продолжала подниматься. И теперь Джером мог слышать ее хихиканье, казавшееся жуткой пародией на человеческий смех.
Над краем кровати показалась верхняя часть существа, и Джером увидел мохнатое создание, похожее на обезьяну, но с крохотной человеческой головкой ведьмовского фамильяра. Он увидел и узнал гадкого маленького уродца — это был зверь, но зверь с лицом Себастьяна Барсака!
Джером закричал, и тут же вдруг неожиданно понял, что это существо было не единственным.
Комната была полна подобных тварей. Они выползали из теней по углам, крались вдоль отделанных панелями стен, толпились в дверях и выскальзывали через крысиные норы в источенном червями полу.
Сейчас они были просто повсюду, с писком и лепетанием подбираясь все ближе и ближе.
Но вот в дверях возникли похожие на людей силуэты.
Покрытые шерстью, с пылающими глазами и едким запахом падали, сочащимся из клыкастых пастей. Под их лохматыми шкурами угадывались очертания фигуры Барсака, а в полыхающих глазах скрывался его насмешливый взгляд. И тут Джером понял, чем они были на самом деле, и снова закричал.
Но крик не мог им помешать. Ничто не могло остановить эту звероподобную орду, косматым потоком хлынувшую в сторону корчившегося на кровати человека. Джером чувствовал прикосновения ужасных лап по всему телу, внутренне уже приготовившись к тому моменту, когда ощутит на себе их клыки и челюсти.
Дикий вопль вырвался из его горла, и тут же Джером вскочил в постели.
Сквозь окно успокаивающе струился лунный свет, отпечатывая свой яркий образ на голом полу и светлых стенах.
Твари исчезли. Они никогда и не существовали, рожденные лишь его беспокойными грезами.
Доктор Джером вздохнул и лег обратно, чувствуя, как стекает по лицу пот. И снова погрузился в сон.
Когда он заснул, ему почудилось, что дубовая дверь отворилась, и в комнату прокрался Барсак. Двигаясь в сторону кровати, толстый человечек улыбался загадочной улыбкой. В руках он держал белого кролика. Барсак погладил пушистую головку, и кролик прижал длинные плоские уши. Маленькие красные глазки животного были открыты и смотрели настороженно. Затем коротышка широко распахнул глаза и уставился на Джерома, его наполненный несокрушимой силой взгляд захватил внимание доктора. Взор выпученных глаз повелевал и был исполнен обещания чего-то страшного, так что Джером не мог ему сопротивляться. Барсак выглядел очень сосредоточенным, и под прицелом его глаз, Джером почувствовал, как его сознание подалось навстречу этому ужасному взгляду.
Ему казалось, что он уплывает куда-то, прочь от собственного тела, и неожиданно доктор понял, что смотрит уже не на Барсака, а на белого кролика. Гипнотический взгляд зверька поглощал сознание.
Джером ощутил слабость и дурноту. Голова закружилась, но сквозь призрачный туман он различал очертания животного.
Кролик начал расти. Пушистое тело стремительно изменялось в размерах. Он выскользнул из рук Барсака и шлепнулся на пол, продолжая раздуваться и увеличиваться.
Длинные уши прижались к черепу, обозначив новые перемены. Розовая морда втянулась. Глаза начали расходиться дальше друг от друга, а под изменившейся пастью выступил подбородок.
У кролика появилось лицо!
И это кроличье лицо казалось Джерому до ужаса знакомым. Он попытался очистить разум от охватившего его отвращения и сосредоточиться. Он видел это лицо прежде, и должен был вспомнить, у кого именно.
Но в тот момент, когда ему это удалось, волна запредельного ужаса внезапно поглотила Джерома.
Потому что лицо принадлежало ему самому…
Рассказывать о своих снах Барсаку доктор Джером не стал. Но, заметив его бледность и темные круги под глазами, тот сделал из этого собственные выводы.
— Похоже, местное гостеприимство не пришлось тебе по вкусу, — сказал он за завтраком. — Но, надеюсь, скоро ты привыкнешь к моему простому быту. И когда мы начнем работать вместе, это не станет для тебя проблемой, ведь так?
— Вряд ли, — ответил Джером. — И с чего это вдруг ты решил, что я соглашусь с тобой работать?
— Конечно же, мы будем работать вместе, — без тени сомнения произнес Барсак. — Ведь именно для этого я пригласил тебя к себе. Я очень ценю тебя, и сейчас твои таланты нужны мне как никогда. Я ждал тебя, прежде чем возобновить свои эксперименты, чтобы мы могли завершить их вместе. Вполне понятно, что увиденное прошлой ночью потрясло тебя, но, надеюсь, твоему разуму удастся возобладать над эмоциями. И совместно мы сумеем довести это исследование до окончательного завершения. Прежде я создавал чудовищ, прививая животным свои собственные черты. Но теперь я уверен, что смогу пойти дальше. Я усовершенствовал свою технику. От крыс я перейду к другим животным, и, надеюсь, мне удастся не только изменить их, но и сохранить им жизнь. Это позволит мне определить передается ли им мой разум так же, как передаются внешние черты. Ты понимаешь, насколько это важно?
Доктор Джером не выглядел воодушевленным подобными перспективами. Он вяло мотнул головой.
— Я… Я не могу, — пробормотал он.
— Подожди, ты просто не понимаешь. Я не собираюсь просить тебя подвергаться гипнозу, если ты сам этого не захочешь. Этот риск я возьму на себя. Все, что мне требуется, чтобы ты остался со мной, помогал своими замечаниями, вел записи и научно засвидетельствовал полученные мной результаты.
— Ты зря пытаешься меня уговорить, — доктор Джером не мог скрыть отвращения, исказившего его лицо. — Я никогда больше не переступлю порог твоей лаборатории.
Барсак прокудахтал что-то сочувственное.
— Ты сумеешь преодолеть свою неприязнь, — уверил он. — И очень скоро, я надеюсь. Мне нужно завершить последний эксперимент. И если все пройдет успешно — а у меня нет в этом никаких сомнений — ты будешь вынужден мне поверить. И когда это произойдет, ты сможешь продолжить мое дело в одиночку.
— Продолжить? В одиночку?
Барсак вдруг поник головой. Отвернув лицо к стене, он произнес:
— Да. Мне осталось немного. Врачи говорят, у меня больное сердце. Такова расплата за долгие годы экспериментов. И вскоре моя работа будет завершена, как и мой век. Мое здоровье подорвано гипнозом. Нет, Джером, человек не способен отдавать свою душу, и при этом надолго сохранить жизнь.
Доктор Джером посмотрел в ставшее серьезным лицо Барсака.
Тот отвел взгляд и продолжил.
— Именно поэтому я пригласил тебя присоединиться ко мне.
Когда я умру, я надеюсь, ты продолжишь мою работу. Во имя нашей дружбы, и потому что я восхищаюсь тобой и высоко ценю твои способности. Не беспокойся, даже если ты не захочешь работать в лаборатории, я подготовил для тебя все необходимые заметки и данные. И еще кое-что, — голос Барсака ослаб. — Я составил завещание. Я говорил со своим поверенным и передал ему свою волю. Все, что у меня есть, я оставил тебе. Все имущество и оборудование останется за тобой для продолжения работы.
Джером поднялся.
— Не утруждайся, — сказал он. — Я все равно ни за что не пойду с тобой в лабораторию.
— Хорошо. Я все понимаю, — ответил Барсак. — Но я прошу тебя — останься со мной еще пару дней. Мне необходимо исполнить задуманное. И надеюсь, мне удастся дать тебе убедительное доказательство моего успеха — живые образцы, унаследовавшие не только внешнее сходство со мной, но и получившие часть моего разума.
Доктор Джером слегка вздрогнул.
— Умоляю, — произнес Барсак. — Останься со мной на эти несколько дней. Я запрусь в лаборатории и погружусь в работу, если ты возьмешь на себя приготовление еды. Ты видишь, я не могу держать слуг. Эти невежественные и суеверные дураки всего боятся. А без посторонней помощи мне не справиться. Так ты останешься?
Джером надолго замолчал. Затем кивнул.
— Хорошо, — прошептал он. — Я останусь.
Барсак стиснул его руку. Ощутив на своей ладони его холодные, вялые пальцы, доктор Джером непроизвольно отдернул ее. Взгляд благодарных, выкаченных глаз друга вернул доктору ощущение недавнего ночного кошмара.
— Я не стану медлить, — пообещал Барсак. — И сейчас же приступлю к работе. Все, что от тебя требуется, приносить к дверям лаборатории еду. Так что по истечении сорока восьми часов, я надеюсь, мне удастся добиться успеха. Ты же тем временем можешь полностью располагать моим гостеприимством, и занять себя, чем тебе заблагорассудится.
Барсак развернулся.
— Теперь же мне нужно идти. Благодарю тебя, Джером.
Он вышел из комнаты.
Доктор Джером уставился в грязный потолок и мрачно ухмыльнулся.
— Занять себя, чем заблагорассудится, — пробормотал он.
Джером докурил сигару, встал и бесцельно побрел по замку.
Его шаги пугающим эхом разносились по пустым коридорам.
Повернув за угол, он заметил возле стены погруженную в тень фигуру и попятился.
Но тут он узнал очертания доспехов. Конечно же, в замке было полно доспехов. А также множество других вещей. Возможно, пару часов он мог бы развлечь себя, занявшись его исследованием.
За это дело Джером принялся со свойственной ему научной дотошностью. Он обследовал весь первый этаж, заглянув в многочисленные залы и комнаты, но при этом не забывая об осторожности и каждый раз зажигая свет, прежде чем ступить в незнакомое помещение.
Ему удалось обнаружить много любопытного. Громоздкая мебель времен Регентства, замысловатые гобелены и целая галерея картин. Семейные портреты рода Барсак рядами смотрели со стен в длинном зале, расположенном в дальней части замка. И Джерому захотелось отыскать среди них портрет прапрадедеда-колдуна.
Все вокруг говорило о большой древности и большом богатстве. И если в замке и были призраки, то это были призраки минувшего. Джером вновь ощутил атмосферу одного из готических романов. Не доставало только расположенного в подвале склепа.
Склепа? Это мысль.
Джером отправился на поиски. Он обнаружил лестницу, ведущую к нижним этажам, и расположенные там катакомбы.
Катакомбы были самыми настоящими. На мраморных плитах лежали фамильные саркофаги рода Барсак. Один за другим его представители обрели вечный покой здесь внизу. Так что теперь остался только Себастьян, но вскоре и ему предстояло присоединиться к рядам мертвых. Последний наследник своего имени, который к тому же был безумен. Безумен и должен умереть.
Но как скоро?
И тут, среди сырости и молчания подземных коридоров, Джерома посетила мысль.
Его смерть можно ускорить.
Почему бы нет? Пусть Барсак умрет быстро и тихо.
И тогда Джером получит все его имущество. Замок, лабораторию, деньги. Так почему бы нет? Барсак безумен. И одинок. Доктора не сомневаются в его скорой кончине, так что убийство вряд ли заподозрят. Возможно, все спишут на сильное потрясение.
Да, потрясение. После проведенных опытов он ослабнет. И вызвать у него сердечный приступ не составит особого труда.
Достаточно будет его напугать. Завещание уже составлено, и ничего нельзя будет изменить. Сумасшедший Барсак займет последнее пустующее место в родовом склепе, и все закончится.
Доктор Джером не спеша поднялся по лестнице. Он вышел из замка и отправился бродить среди холмов, вернувшись обратно лишь к темноте. Он боролся с искушением и одержал верх. И когда он нес Барсаку ужин, у Джерома не возникло даже мысли о том, что в еду можно подсыпать яд. Он оставил поднос перед входом в лабораторию и постучал. После чего, не дожидаясь, когда Барсак откроет дверь, торопливо спустился вниз, и поужинал в одиночестве в большой кухне замка.
Доктор смирился с ожиданием. В конце концов, не исключено, что через несколько недель Барсак умрет естественной смертью.
А тем временем, он сможет продолжить свою работу. И, возможно, действительно добьется успешных результатов.
Джером услышал шум, доносившийся из лаборатории наверху.
Звук равномерного гудения сопровождался ритмичной пульсацией. Должно быть, Барсак был сейчас в своей кабине, работая с фокусирующей призмой и погружая в транс себя и животных. Доктору стало интересно, кого он выбрал для своего «решающего» эксперимента.
Но, подумав, он пришел к выводу, что ему это все равно.
Вибрация начинала действовать на нервы. И Джером принял решение уехать из замка раньше. Еще один день, и довольно. А сейчас ему был нужен хороший сон, способный развеять овладевшие им болезненные мысли.
Потушив в коридорах свет, Джером поднялся в спальню. Он разделся, надел пижаму, погрузил комнату в темноту и приготовился ко сну.
Сон пришел.
А вместе с ним пришел и Барсак. Он вкатил в комнату огромную, блестящую металлом кабину, и как прежде, его горящие глаза тут же поймали и пленили растерянный взгляд Джерома. Воля покинула доктора, и он вошел в кабину. И тут же, как заключенный — к электрическому стулу, оказался привязан к сидению. Так же, как заключенный, он знал, что вынесенный ему смертный приговор будет сейчас приведен к исполнению. И если до этого Барсак владел только его волей, то с поворотом ручки управления, в его власти окажется и душа Джерома.
Джером смотрел сквозь огромное стекло призмы, замершее перед его глазами. Он не мог отвести взгляд, в гигантской линзе было что-то гипнотическое, принуждающее смотреть вперед, в искаженное увеличением пространство фокусного поля. Он ждал, когда там появится животное, но животного не было.
Был лишь Барсак. Неожиданно его громадное лицо возникло по ту сторону стекла. Уродливая физиономия с выпученными глазами и огромным круглым лбом.
Барсак улыбался, обнажив желтые зубы, но Джером видел только его глаза. Они горели злобой и притягивали к себе его собственные взгляд и разум. Влекли его сущность сквозь стекло, и окруженный все возрастающим гулом, доктор Джером ощутил, как его сознание устремилось вперед.
Его тело было приковано к креслу, но душа рвалась сквозь странную призму и растворялась в безумных глазах Барсака…
Доктор Джером проснулся. На улице уже рассвело, но у него не было сил приветствовать новый день. Он чувствовал себя уставшим и разбитым.
Опустошенным.
В его мозгу возникло страшное подозрение. Он знал, что это был сон, но не был уверен, что это не могло оказаться явью.
Возможно, в символическом виде кошмара ему открылась искаженная истина.
Что, если Барсак обманывал его? Предположим, его машина могла поглощать часть жизненной энергии из души человека.
Предположим, Барсак хотел, чтобы он помогал ему в опытах, в которых часть его души была бы перемещена, но передана не животному, а самому Барсаку! Гипнотический, научный вампиризм!
Был ли Барсак в его комнате прошлой ночью? Мог ли загипнотизировать во сне, желая завладеть душой?
Что-то определенно произошло. Джером ощущал слабость.
Но внезапно ее место заняла твердость — твердость оформившейся цели. Вчерашние мысли вернулись, но уже в виде четкого решения.
Сегодня он убьет Барсака.
Убьет, чтобы не умереть самому. Убьет, потому что Барсак безумец, его эксперименты кощунственны, и он заслуживает смерти.
Доктор Джером убьет Барсака во имя науки.
Именно так. Во имя науки.
Джером поднялся, оделся, приготовил завтрак, отнес его Барсаку, вернулся вниз и приступил к составлению плана.
Гений или сумасшедший, Барсак умрет. Он должен умереть.
Допустим, он действительно достигнет желаемого. Допустим, он сумеет создать животное с внешними чертами и разумом человека. Но чьим разумом? Барсака?
Разве не будет это кромешным ужасом? И не стоит ли этот ужас предотвратить, пресечь на корню?
Безусловно. Он, Джером, спасет человечество от чудовищных тварей, противных самим законам природы. Он сделает все, как задумал. Ночью.
Да, сегодня ночью. Он отключит электричество, поднимется в темноте в лабораторию и напугает Барсака до смерти. Убьет его, даже не притронувшись пальцем. Простой план, который сработает. Обязан сработать.
Он был уверен в этом, но когда после обеда над головой вновь раздалось гудение, Джером понял, что не сможет ждать так долго.
Он не мог больше терпеть этот звук и рождаемые им в воображении видения. Думать о Барсаке, перекачивающем свою душу звериной ораве, казалось невыносимым.
Каких животных он использовал в этот раз? Он сказал, что с крысами покончено. Джером вспомнил мертвых грызунов. Барсак отказался показать ему другие ужасающие результаты своих опытов. Он показал только крыс с искалеченными лапками.
Лапками, на которых не хватало одного пальца.
Джером закончил готовить ужин и расхохотался. Страхи растворились вместе с воспоминанием о ночном кошмаре.
Лапки. Ну конечно! Каким же он был глупцом, позволив бреду Барсака и мрачной атмосфере замка запудрить себе голову. Это, да еще несколько дурных снов, заставило его обмануться и поверить словам откровенного лунатика. Да, у него была эта гипнотическая машина, но любой сумасшедший, при наличии денег и соответствующей научной подготовке смог бы собрать нечто более или менее внушительное. Однако отсутствовали любые доказательства того, что машина работала именно так, как утверждал Барсак.
Он не показал Джерому никаких чудовищ по одной простой причине — их не существовало. Разговоры Барсака о предыдущих опытах были всего лишь разговорами.
Оставались только крысы, но что из этого? Барсак проявил изобретательность. Он взял двадцать крыс, убил их и удалил каждой по пальцу на левой лапке.
Вот и все.
Барсак был обычным сумасшедшим, и бояться было нечего.
Доктор Джером снова захохотал. Это все упрощало. Он убьет безумца и получит его наследство. Никаких больше страхов, никаких дурных снов.
Его смех смешался с раскатом грома.
Разразилась буря. Она яростно грохотала над крепостью, и ее рычание поглощало гул из лаборатории наверху. Джером выглянул в окно в тот самый момент, когда изломанная молния скользнула между двух горных вершин.
Гром загремел сильнее.
Доктор Джером обернулся, чтобы взять приготовленный для Барсака поднос. Но вдруг замер.
— Зачем? — прошептал он. И, правда, для чего усложнять? Какой смысл откладывать? Он сейчас поднимется наверх, выключит электричество, постучится в дверь лаборатории. Барсак откроет, ожидая найти свой ужин. Но вместо этого найдет смерть.
Да. Он сделает это прямо сейчас, пока крепка решимость.
Под усиливающиеся раскаты грома, доктор Джером зашагал наверх для исполнения своего мрачного замысла.
Когда он добрался до второго этажа, сверкнула молния.
Джером направился к распределительному щитку. Вспышка света ослепила его, следом раздался грохот, и освещение пропало.
Буря нанесла свой удар. Это был знак. Джером ликовал.
Теперь он двигался вверх по винтовой лестнице, ведущей к лаборатории, расположенной на вершине главной башни замка.
Он медленно наощупь пробирался в кромешной темноте, внутренне готовясь к тому моменту, когда достигнет дубовой двери и постучит.
Джером прислушался, сквозь завывания ветра пытаясь расслышать вибрации, доносящиеся из лаборатории. Они внезапно прекратились сразу после удара молнии.
Он добрался до вершины лестницы. Почти вплотную приблизился к двери. Он был уже готов, вот сейчас…
Дверь резко распахнулась.
Доктор услышал тяжелое дыхание Барсака.
— Джером, — крикнул тот. Голос звучал слабо, но в нем слышались отчетливые нотки триумфа. — Джером, где ты? У меня получилось. Мой успех превзошел самые смелые мечты.
Джером обрадовался, что Барсак позвал его. Тем проще было найти его в темноте. Доктор скользнул вперед и опустил свою холодную руку ему на шею. Потрясение, испуг…
Но Барсак закричал не от страха, а от гнева.
— Джером, это ты! — крикнул он.
Он знал. Знал, что Джером собирается его убить. И поэтому должен был умереть. Опущенная на шею Барсаку рука сомкнулась.
Джером крепко вцепился ему в глотку. Барсак попытался его оттолкнуть, но не мог увидеть в темноте, и сопротивление вышло вялым.
Больше Барсак не кричал. Когда Джером сдавил ему горло, он только булькнул, и доктор поволок его назад вдоль коридора.
Быстро и целенаправленно он подтащил его к самому краю большой винтовой лестницы.
А потом толкнул вперед. С коротким вскриком Себастьян Барсак кувыркнулся во тьму, и следом послышалась череда глухих ударов, сопровождающая его падение сквозь мрак лестничного колодца.
Доктор Джером замер. И тут же раздался очередной раскат грома, отголоски которого затихли вместе с последним ударом падающего тела.
Барсак достиг каменного дна.
С опаской, доктор Джером начал спускаться по лестнице. Он нащупывал ступеньки ногами, и ему казалось, что он вот-вот наступит на мертвое тело Барсака. Но доктору пришлось преодолеть приличное расстояние, прежде чем его подошва встретила сопротивление упругой плоти.
Джером присел и провел рукой над телом, оно было холодным.
Холодным, как труп.
Дело было сделано. Да здравствует новый повелитель Замка Барсак!
С усмешкой Джером поднялся. На самом деле, все оказалось не так уж и сложно.
— Господа, это чистая случайность. Себастьян Барсак работал в своей лаборатории, когда отключился свет. Он вышел в коридор, очевидно, собираясь спуститься вниз. Но в темноте оступился и упал с лестницы.
Он прошептал слова вслух, точно так, как произнесет их во время следствия. Их эхо прошелестело и растворилось.
И тут же Джером услышал другой шелест.
Он доносился сверху, из комнаты на вершине башни. Оттуда, где располагалась лаборатория.
Джером метнулся по лестнице вверх.
Животные вырвались на волю. Нужно было запереть лабораторию.
Добравшись до второго этажа и собираясь одолеть последний пролет, ведущий к вершине башни, доктор услышал пронзительный писк.
Он остановился. Сквозь потолок послышался дробный стук, топот и цоканье, с которыми маленькие тела спускались вниз.
Они уже выбрались из лаборатории.
И впервые в их верещании Джерому почудились отзвуки гнева.
Пискливые злобные вопли повторились на вершине лестницы. В них слышалась ненависть, которую, умирая, должен был испытывать Барсак. Барсак, кричавший о том, что успех его опытов превзошел все самые смелые ожидания.
Его эксперимент удался!
И тут Джером узнал, что такое настоящий страх.
Порождения опытов Барсака вырвались на волю. Твари, чьи тела он изменил. Чей разум заключал в себе часть разума самого Барсака.
Они все знали и были на свободе. И теперь искали Джерома, чтобы свершить месть!
Доктор слышал, как они крадутся вниз по лестнице. Они были уже близко. И знали где его искать, потому что видели в темноте!
В приступе ослепляющей паники Джером бросился прочь. Он спрячется в своей комнате. Именно так, в комнате. Спотыкаясь, он побежал через чернильную темноту коридора, чувствуя, как преследователи наступают ему на пятки.
Твари были стремительны. Джером добежал до двери и опустил руку в карман в поисках ключа. С проклятиями, он шарил по карману. Но ключа не было.
Вероятно, он только что его обронил, и ключ где-то на полу. Он нагнулся, щупая пол. Его рука натолкнулось на что-то живое и мягкое. Что-то пушистое. И оно извивалось в его ладони.
Твари добрались до него!
Клыки впились в большой палец. Джером резко выпрямился и отбросил мохнатое создание. Но другое тельце уже терлось о его лодыжку, они окружили его. Визг становился все громче. Одно из маленьких чудовищ начало карабкаться по его ноге, и он почувствовал, как тела касаются крохотные пальчики.
Джером закричал и понял, что Барсак говорил правду.
Созданные им чудовища действительно получили часть его разума, и теперь пришли отомстить за его смерть. Бежать было некуда.
Их верещание заполнило коридор. Они роились вокруг, как голодные крысы, но это были не крысы. Джером знал, что если увидит их, то лишится рассудка. Но если не увидит, они начнут карабкаться по его телу, пытаясь добраться своими пастями до горла, желая расцарапать его лицо своими маленькими пальчиками.
Он развернулся и снова припустил по коридору. Прорвался сквозь обступившие его кошмарные ряды и побежал прочь по переходу проклятого замка, преследуемый созданиями Барсака. В этом адском логове он затеял салки со смертью, и теперь та гналась за ним на стремительных лапах. Смерть заходилась верещанием и визгом, а Джером бежал.
Он должен был выбраться наружу, прежде чем они догонят его, поймают и схватят. Должен.
Охваченный агонией, он достиг конца коридора, понимая, что звериная орда тоже не сбавляет скорости. Он обогнул очередной угол и кинулся вперед. О лестнице он совершенно забыл.
Снова раздался визг, наполнив своим звуком его уши, и в тот же момент доктор Джером вывалился с лестницы и приземлился с негромким отвратительным хрустом, которого сам уже не услышал. Его голова гротескно откинулась на сломанной шее. Он лежал рядом с телом Себастьяна Барсака, и так же, как Барсак, был мертв.
В ту же минуту, по какой-то злой иронии, в замок вернулся свет.
Он не осветил ничего, кроме двух тел, лежащих у основания лестницы. Безумный Барсак был мертв так же, как и безумный Джером.
Этажом выше двадцать сбежавших морских свинок моргали, глядя вниз тупыми, бессмысленными глазками.
Эктор Вейн торопливо шел к ломбарду, его плащ тоскливо трепался на ветру. Маршрут был знакомый: Вейн много раз ходил по нему с одной и той же целью. Поначалу его приношения были значительны — кольца, наручные часы, трость с золотым наконечником, серебряные подсвечники. Потом постепенно носить стало нечего. Кроме его собственных картин. Но картины Вейн не хотел закладывать. Особенно портреты. Он никогда не дойдет до этого.
Но именно этим и кончилось. Эктор Вейн нес под своим ветхим черным плащом портрет. Мари отыскала какие-то старые газеты и веревочку, обернула и перевязала картину. Вейн сидел и целый час смотрел на пакет. Он все никак не мог собраться с силами, взять его и покинуть мансарду.
Но у несчастного художника просто не было иного выхода — целые сутки ни он, ни Мари ничего не ели. К тому же, в мансарде уже давно было холодно. Отопление было супругам не по средствам.
Вот Вейн и понес картину. Пришлось. Это был один из его ранних любимых портретов — между прочим, портрет старого друга, — и он наверняка стоит приличных денег, что бы ни говорили невежественные критики и алчные дельцы от искусства.
Вейн надеялся, что в ломбарде ему дадут за портрет десять долларов.
Старик Спенглер ничего не понимал в искусстве, но был, кажется, склонен к состраданию. Да, пожалуй, он бы дал десять долларов за картину — и Вейн принял бы их с благодарностью.
Глаза художника не замечали живописности трущоб, среди которых пролегал его путь. Вместо этого он всматривался в подвальный этаж, в пыльные витрины ломбарда Спенглера.
Заваленные разным хламом витрины демонстрировали неудачи тех, кто входил сюда. Заведение Спенглера было тем местом, где собирались вещественные напоминания о человеческой скорби, свидетельства нищеты.
Эктор Вейн вздохнул, прижал к себе завернутую в газету картину и спустился по грязной лестнице. Когда он открыл дверь, жалобно и настороженно звякнул звонок.
Вейн прищурился, попав в полутьму, глазами отыскал прилавок. Темнота пахла пылью, он вдыхал ее, ожидая, когда из глубины лавки появится ее хозяин. Спенглер был старый человек, он любил подремать в пасмурный вечер. Может, он и сейчас спит…
Нет, послышался звук шагов. Из боковой двери кто-то вышел и шаркающей походкойнаправился к прилавку.
— Слушаю вас? — Голос звучал мягко, не похоже на обычное кряхтенье Спенглера.
Эктор Вейн пытался получше разглядеть незнакомца, но его лицо скрывалось в тени.
— Где Спенглер? — спросил он.
— Спенглер разорился. Я выкупил у него заведение.
Теперь Вейн увидел говорящего. Это тоже был старый человек, очень старый, даже на первый взгляд. Его волосы были цвета слоновой кости, а кожа походила на древний пергамент. По обеим сторонам головы торчали необыкновенно острые уши, что было единственной чертой, отличавшей его от остальных стариков.
Глаза вызывающе блестели. Все это сильно подействовало на Вейна. Что-то во внешности старика настораживало. Если бы Вейн мог рассмотреть его пристальнее, то, наверняка, нашел бы ключ к решению исключительно сложной задачи.
Но довольно об этом. Вейн не размышлять сюда пришел. Он пришел сюда, чтобы попытаться выручить за картину деньги.
— Я бы хотел заложить картину, — сказал художник. — Вот эту.
Голос его предательски дрогнул, и, чтобы скрыть смущение, Вейн торопливо и неловко принялся сдирать газетную обертку с портрета.
Руки его немного дрожали, когда он поднес картину к прилавку.
— Может быть, стоит включить свет… — пробормотал Вейн.
Старик покачал головой.
— Мне свет не нужен, — сказал он и уставился на портрет с какой-то загадочной улыбкой.
— Вы талантливы, — мягко сказал старик. — Может быть, даже гениальны.
Вейн улыбнулся. Как всякий художник, он не был равнодушен к похвалам и уже думал о том, что скоро десять долларов окажутся у него в кармане.
— Что вы дадите мне за картину? — спросил он.
— Ничего, — неожиданно ответил старик.
Вейн не поверил своим ушам и поэтому переспросил:
— Ничего?
Старик пожал плечами.
— Я не могу заплатить вам столько, сколько она стоит, — пробормотал он. — Кроме того, картины меня не интересуют. Я занимаюсь другими вещами.
— Но это единственное, что я могу заложить, — умоляющим голосом сказал Вейн.
— Я в этом не уверен. Положите сюда картину. Подойдите ближе ко мне. Я хочу получше рассмотреть вас.
Вейн положил картину на прилавок и предстал перед стариком.
Тот впился в художника цепким взглядом.
Вейн тоже пытался смотреть старику в лицо, но единственное, что он видел, были только глаза. Очень блестящие глаза, как ножи, проникающие в темноте в глубину его существа. Это была глупая игра воображения — но, тем не менее, вполне реальная.
Старик все время что-то мягко шептал.
— Эктор Вейн, вы большой художник. Вы заслуживаете большего, чем мансарда и обыкновенная некрасивая женщина.
Вы должны быть богаты, знамениты. Я думаю… Да… Я уверен… Я смог бы дать вам все это. Богатство… Славу.
— Что вам от меня нужно? — спросил испуганно Вейн.
— Вашу душу, — спокойно и твердо ответил старик.
Ответ нисколько не удивил Вейна. После такого осмотра, проникающего в душу, читающего ее, как книгу, его уже ничто не удивляло. Глаза старика словно загипнотизировали Вейна, подчинили его себе.
— Я должен продать вам свою душу? — спросил художник машинально.
Он чувствовал, что уже не принадлежит себе.
— Нет, — ответил старик. — Вы можете заложить ее. Как обычно, на три месяца. В обмен получите славу и богатство. Все, что вы хотите. А в конце срока вы можете выкупить ваш залог.
— Каким образом?
— Напишете картину для меня. Вот и все, что я хочу… Картину.
Для моей личной коллекции. — Старик улыбнулся. — Но не будем больше об этом. Я вижу, что вы думаете, не страдаю ли я всякими чудачествами, скажем так. Приступим лучше к оформлению нашего договора. Ну, как? Вы, надеюсь, согласны?
Эктор Вейн в знак согласия медленно наклонил голову.
С этого момента события понеслись с молниеносной быстротой, память Вейна за ними не успевала. Старик выдал ему залоговую голубую квитанцию, которая была должным образом заполнена. Вейн расписался, старик сам завернул его картину, и в одну секунду Вейн снова оказался на улице. Завернутую картину он держал под рукой, а голубая квитанция лежала во внутреннем кармане плаща. Вейн потащился домой.
И только теперь до него дошло, в каком положении он оказался. Он по-прежнему был без денег, безо всего, только с распиской на голубой квитанции, выданной ему сумасшедшим стариком. Что он скажет Мари? Она будет пилить его за то, что не принес денег, а, если сказать правду, будет еще хуже — она начнет плакать. Вейн не выносил ее слез, медленно стекающих по лицу, уродливо искаженному гримасой отчаяния.
Вейн постоял на обочине перед приземистым шатким строением, в котором ждала его жена. Было уже поздно, но, может, стоило поискать другой ломбард. Может, он смог бы…
— Эктор!
Вейн круто обернулся. Из открытой двери выскочила Мари, ее каштановые волосы запутались вокруг шеи. Глаза ее были широко раскрыты.
— Эктор! Он только что позвонил по телефону хозяйки, он хочет тебя видеть — сегодня же вечером.
— Кто? — изумился Вейн.
— Эпперт! Лэнсон хочет устроить твою выставку в галерее.
Эпперт говорит, что он готов купить шесть из твоих больших полотен, и уверен, что после выставки возьмет по крайней мере еще двенадцать.
Так вот оно что. Вот что случилось. Эктор Вейн моргнул и сжал голубую расписку в кармане. Этого не может быть. Но расписка была настоящей.
Так все и случилось. В первый месяц события развивались, как в кино. Триумфальная выставка. Хвалебные статьи.
Четырнадцать распродаж. Затем совет Лэнсона купить акции.
Акции авиационной фирмы, которые через неделю поднялись в цене.
Появился новый банковский счет, пошли обеды, приемы, появилась большая студия в фешенебельном районе.
Появилась Надя.
Надя была натурщицей Вейна для нового портрета. Это была высокая блондинка с красивой фигурой. Лицо ее украшали глаза с косым разрезом, широкие скулы и пухлые губы. В Наде была чувственность, которую Вейн стремился передать в картине, — и завладеть ею в жизни.
Конечно, Вейн не витал в облаках. Художники и натурщицы друг другу противопоказаны. Но Надя была не такая, как другие.
Она была ему необходима, чтобы закрепить положение в обществе. Деньги, слава, успех — все это не имело значения до тех пор, пока в этот круг не войдет Надя.
Мари ему уже не подходила. Это была горькая правда, и Вейн открыл ее для себя очень быстро. Верная жена, терпеливая ворчунья, некрасивая женщина с золотым сердцем — все это было терпимо в мансарде. Но совсем не годилось в атмосфере выставок, приемов, веселой богемной жизни, которая держится на деньгах богатой интеллигенции.
И не во внешности было дело. Салоны красоты и ателье мод творили чудеса. Но ничто не могло изменить характер Мари, к тому же, в новой атмосфере успеха она оставалась напоминанием прошлых неудач. Жена-призрак.
Вейн говорил с ней, убеждал, спорил. И все впустую. А когда появилась Надя, забыл о жене.
Тело Нади было похоже на золотистый огонь перед тайным алтарем. Губы Нади были предназначены для необыкновенных поцелуев, а в ее глазах отражались неумолимые видения с темной стороны Луны.
В то же время Надя была несколько вульгарна, но Вейн не замечал этого. Это не имело значения. Главное — она вошла в его круг.
Надя стала позировать для Вейна. В течение всего второго месяца он пытался понять ее душу и отчаянно боролся за то, чтобы овладеть ее телом.
Ни в том, ни в другом ему не удалось добиться полного успеха.
Как художник, Вейн видел трудности, подстерегающие его со всех сторон. Воспроизводил ли он черты натурщицы с фотографической точностью или позволял своей кисти выразить абстрактное ощущение, присущее ее лицу и телу, результаты получались неудовлетворительными. Это было странно, потому что именно портреты удавались Вейну лучше всего. Однако как он ни старался, у него получался или набросок или незаконченный портрет вульгарной неряхи. Это было несправедливо, не соответствовало реальности. Тем не менее это факт.
Как мужчина, Вейн испытывал еще большие трудности. Надя не отвечала на его знаки внимания. Она мечтала о сапфировой звезде, подумывала о своем собственном доме со светлой мебелью, которая так подходила к цвету ее волос. И еще она хотела, чтобы Эктор прекратил лапать ее во время сеансов. Надя была невысокого мнения о художниках, все они мерзкие отродья.
И зачем он надевает на себя этот дрянной халат?
После такой ругани, исходившей из губ, предназначенных для необыкновенных поцелуев, Вейн в отчаянии искал облегчения в алкоголе.
Его любовь не была слепа, она была просто близорука; ему нужно было напиться, чтобы забыть о несовершенствах Нади.
Недели сливались в месяцы; они пролетали в угарном чаду беспробудного пьянства.
И вот однажды вечером Вейн сидел в своей студии и с трудом приходил в себя. Вечер был еще светел, но голова его плыла кругом. Он прижал тонкие пальцы к вискам, с трудом открыл веки.
Его взору предстало нечто черное, ползущее, оно извивалось жирными черными кольцами и обладало таинственной формой и значением.
Вейн всмотрелся получше и понял, что это был всего-навсего его большой настольный календарь с жирной черной датой.
Невольно он шевельнул губами и произнес вслух свои тайные мысли.
— Прошло два с половиной месяца, — шептал он. — Это значит… да… мне осталось всего две недели. Две недели, а потом…
А что потом?
Вейн резко выпрямился. Да, что потом?
Опьянение славой, любовью и вином — все это вытравило из памяти Вейна то, что сейчас он отчетливо вспомнил.
Где-то его поджидал старик, ждал, когда он появится и выкупит голубую квитанцию. Расписку на человеческую душу. Он должен быстро писать портрет, ему осталось только две недели, чтобы выполнить условие.
Вейн громко застонал.
Может, все это глупости? Может, старик просто сошел с ума, а его последние удачи — всего лишь простое совпадение…
И все же Вейну было не по себе. Он вспомнил лавку, тени, как заглядывал старик ему в душу, вспомнил его загадочную улыбку, подписанный им договор и понял, что рисковать нельзя. Нужно обязательно написать картину.
Если только…
В душе Вейна зародилась безумная надежда. А что, если найти старика, поговорить с ним разумно, может, и нашелся бы какой-то выход? Может, все обратится в шутку? Рассеянный образ жизни повлиял на его рассудок, изрядно подорвал нервы. Он знал, что надо идти, но никак не мог решиться.
Наконец, Вейн надел поношенный черный плащ, не вязавшийся с его новым дорогим костюмом.
Снова побрел он по бедным улицам, отыскивая в сумерках лавку.
Снова в затхлой тьме звякнул звонок, и Вейн вошел в ломбард.
На ощупь подошел к прилавку, один во мраке, и стал ждать.
Тени сгущались за пустым прилавком, и Вейн заглянул за него.
Из-под прилавка что-то показалось — что-то белое, неопрятное, невероятно старое. И Вейн увидел лицо странного старика. Узнав Вейна, он сощурил глаза.
— Вернулись, — прошептал он. — Но, мистер Вейн, вы пришли раньше срока. Возможно, что пунктуальное выполнение моих обещаний вынудило вас быть таким же точным в выполнении своих обязательств.
Вейн рассеянно кивнул. Он заметил вдруг с необъяснимым ужасом, охватившим его, как руки старика начали судорожно искривляться и тянуться к нему по прилавку. Его пальцы походили на длинные желтые когти, они царапали деревянную поверхность, как бы желая схватить, вонзиться, обладать.
За желтой сморщенной маской, обозначившей улыбку, Вейн почувствовал, какой голод мучает старика. Этот голод не был обыкновенным голодом смертных — это было непреодолимое желание, всепоглощающая страсть обладать тем, чем невозможно обладать, получить то, что нельзя дать.
Потом послышался голос, обуреваемый той же алчностью, пульсирующий той же черной жаждой.
— А картина, мистер Вейн, где моя картина?
Справившись с нахлынувшим на него отвращением, Вейн отрицательно покачал головой.
— Я еще не закончил ее. Вот почему я и пришел сюда. Я хотел бы поговорить с вами об этой картине.
Когти на прилавке сжались. Прищуренные глаза сверкнули в лицо Вейна. Он уклонился от их взгляда.
— Нам не о чем говорить. Мы заключили сделку. Я выполнил свою часть. Вы должны выполнить свою. Где картина?
Вейн выдавил улыбку.
— Да, ваш вопрос справедлив, — сказал он. — Вы сказали, что хотели бы иметь одну из моих картин, и вот почему я к вам зашел. Я бы хотел выяснить, какую именно картину вы хотели бы иметь.
Может быть, вас устроила бы одна из моих ранних работ — пейзаж, например?
Старик вдруг загоготал. Как будто заулюлюкали из преисподней.
— Пейзаж? Очень умно с вашей стороны, сэр. В самом деле, очень умно. Пейзаж!
— Но.
— Мы договорились о портрете, мистер Вейн. О портрете человека. О таком портрете, который захватывал бы душу.
Только вы, мистер Вейн, можете создать такой портрет.
В его голосе не было жалости, и в сердце Вейна не осталось надежды.
— Душа, — прошептал он. — Почему вы все время говорите о душе?
— По очень серьезной причине, — тоже прошептал старик, но его слова отзывались в ушах Вейна громовыми раскатами. — Потому, что вы заложили мне свою душу. Если через две недели вы не выкупите ее другой душой, я предъявлю на вашу душу свои права. Полные права.
— Но это значит, что кто-то другой…
— Будет принадлежать мне, вечно, — кивнуло существо за прилавком. — Мы заключили сделку. Или ваша душа или чья-то еще. Чей портрет вы дадите мне, не имеет ни малейшего значения. Я возьму любой, но обманывать меня нельзя. Вы должны работать честно, так, чтобы в портрете отразился ваш Гений.
И не дав Вейну опомниться, старик продолжил:
— Между прочим, мистер Вейн, это очень выгодная сделка для вас. Предположим, вы хотите от кого-то избавиться. Ну напишите для меня портрет этого человека. Мы оба будем довольны.
Принесите мне портрет, расписку, и все будет проделано законным образом.
У Вейна все поплыло перед глазами.
— Другого выхода нет? — пробормотал он.
— Другого выхода для вас нет. Значит, я жду вас через две недели. Всего хорошего.
Вейн повернулся и слепо, неровными шагами направился к двери.
Позади него кашлянул старик.
— Между прочим, я слежу за вашими успехами и очень вами доволен. Разрешите дружеский совет — не слишком увлекайтесь женщинами: они уже давно мои союзницы.
Короткий смешок звенел в ушах Вейна, когда он выбирался из лавки и брел по сумеречным улицам к себе домой.
Вейн был бессилен. У него не было выхода. Он должен написать портрет, в котором бы сияла душа модели. Он должен отдать этот портрет старику, отдать ему душу, которой бы тот утолил свою невиданную страсть.
Но кто будет позировать для портрета?
Вейн не мог пожертвовать ни одним из уже написанных портретов. Все они были в руках посредников и приносили деньги. Кроме того, нельзя отдавать душу, невинного человека в лапы этого черного существа, маскирующегося под старенького владельца ломбарда.
Нет, модель должна быть совершенно новой. Как намекнул старик, самый лучший выход написать портрет человека, исчезновение которого будет на руку Вейну.
Да, это выход. Он не сомневался в том, что случится, когда он отдаст портрет: тот, кто будет на нем изображен, навсегда исчезнет с лица земли.
Так кто жеэтобудет?
На какую-то секунду Вейну пришла дикая мысль нарисовать портрет Нади. Он припомнил последний холст маслом — вспомнил чувственные губы, жадные глаза, зловещие брови.
Портрет как зеркало отражал эгоистичную душу Нади, Вейн был в этом уверен.
Но он не мог предать ее. Какой бы она ни была, ему было ее жалко. Если бы не жена, он завоевал бы ее навсегда.
Если бы не жена…
Вейн встряхнулся, дернул головой.
Он взлетел по лестнице в свою квартиру, распахнул дверь. Его жена отдыхала в спальне. Он, крадучись, подошел к ней, кашлянул.
— Мари! Пойди-ка сюда на секунду. Кажется, мне пришла в голову замечательная мысль.
Мари очень взволновала мысль, что Эктор Вейн решил писать с нее портрет. Ее робкая любовь и благодарность так и светились в ее глазах во время работы. Куда более неопытному художнику и то не удалось бы избежать отражения ее души, которая вся, как есть, запечатлелась на лице этой женщины.
Но Эктор Вейн был отнюдь не новичком. Его кисть была быстрой и уверенной. Еще несколько сеансов — и он, закончив предварительный набросок, стал писать маслом. Неделя пролетела быстро. Вейн понял, что создает шедевр. Работа шла легко. Мари не знала усталости, она могла позировать бесконечно.
На девятый день сеансы закончились, и Вейн, отступив, смотрел на Мари, его Мари, почти как живую.
Он сделал то, что нужно.
В следующие два дня Вейн закончил фон. И только тогда он, дав себе отдых, проспал целые сутки.
Мари, увидев законченный портрет, расплакалась от счастья.
Вейн не мог смотреть ей в глаза. Он отвернулся, его жгло раскаяние. Но ничего не поделаешь.
За эту неделю Вейн ни разу не вспомнил о Наде. Теперь же он хотел видеть ее.
— Дорогая, ты очень устала, — обратился он к жене, протягивая ей пачку денег. — Не могу выразить словами, как я тебе благодарен за все то, что ты сделала для меня. Я хочу, чтобы ты поехала в город и купила все, что пожелаешь, — шляпки, платья, что хочешь.
— Но Эктор…
— Поезжай. Пожалуйста, я тебя очень прошу.
Вейн отвернулся. Он не мог выносить ее вида, видеть, как сияют любовью ее глаза.
Мари оделась, вышла из квартиры. Вейн позвонил Наде.
Ее голос в телефонной трубке звучал сварливо.
— Куда ты пропал? Я ждала больше недели, а ты ни разу не позвонил. Я знаю, ты сейчас начнешь оправдываться, но я не хочу тебя слушать.
— Приходи и увидишь мое оправдание, — сказал Вейн.
Через час Надя приехала. Вейн с торжествующим видом провел ее в квартиру.
— Я был занят, — сказал он. — Но не скажу тебе чем. Лучше ты увидишь это собственными глазами.
Он подвел ее к портрету, стоящему на мольберте у окна, и сорвал драпировку. Надя молча смотрела.
— Что ты об этом думаешь? По-моему, это самое лучшее, что я создал. Посмотри, сколько здесь жизни.
Надя повернулась к нему. На ее лице была написана такая ненависть, какой Вейн никогда в своей жизни не видел.
— Так вот в чем дело. — Задыхалась от гнева Надя. — Ты написал ее портрет. Мой портрет у тебя никогда не получался, тогда ты решил нарисовать ее. Ты это сделал потому, что любишь ее, всегда ее любил.
— Надя, я…
Она ушла. Дверь захлопнулась, и оправдания Вейна повисли в воздухе.
Вейн смотрел на портрет. Надя сказала, что он любил жену. Но ведь он не любил ее. А Надя ушла, убежденная в обратном, и он остался один. Его план провалился.
Поэтому Вейн поступил так, как привык поступать, когда у него что-то не получалось: ушел из дома и напился.
Вернулся он поздно.
Мари встретила его на лестнице. В воздухе стоял какой-то странный запах, Мари изменилась в лице. Вейн видел ее заплаканные глаза.
— Эта женщина… — начала сквозь слезы Мари. — Привратник сказал, что она пришла сюда сразу после того, как ты ушел. Он впустил ее: она сказала, что вы договорились. И подожгла… О, Эктор!
Вейн бросился в свою мастерскую, увидел закопченные стены, обугленную мебель. Увидел черную кучу золы там, где он держал свои бесценные картины.
Портрет Мари пропал. Пропало и все остальное, все картины, которые он держал в студии: Сгорели дотла. Его последняя картина пропала, а вместе с ней и его последняя надежда.
С горечью вспомнил Эктор подобный случай, о котором читал в книге. «Бремя цепей человеческих» — так, кажется, она называлась.
Он сам осужден на бремя цепей, но вовсе не человеческих.
Завтра наступит тринадцатый день. Старик нашептывал:
— Принесите мне портрет.
Ну, так он его не получит. Нечего было нести. На четырнадцатый день он явится в лавку, и старик скажет:
— Где портрет?.. Минуточку!
Мысль, пришедшая в голову Вейна, была дьявольской. Да, ее можно было назвать именно так — потому что ее внушил дьявол.
Он обернулся к Мари.
— Достань мне новый холст.
Сейчас? Но твоя работа… пропала! — возразила она.
— Вот именно, — прошептал Вейн. — Именно поэтому, я хочу начать ее снова и немедленно. Принеси мне холст — я буду писать.
— Но что за срочность? Вейн пожал плечами и отвел глаза.
— Сейчас я не могу сказать тебе, — отрезал он.
— А кто будет позировать? Где ты возьмешь модель?
Вейн постучал по лбу.
— Вот отсюда, — пробормотал он. — Моя модель находится здесь.
Теперь надо торопиться. У меня в запасе всего двадцать четыре часа. Двадцать четыре часа для того, чтобы создать шедевр.
Двадцать четыре часа на то, чтобы создать шедевр…
Вейн работал в студии совершенно один; работал, пока ночь не перешла в рассвет, рассвет не заиграл дневным светом; дневной свет не потух в сумерках, а сумерки не поглотила тьма следующей ночи.
Мари не беспокоила мужа, она не пыталась узнать, что вырисовывается на его холсте. Два раза за день она на цыпочках приносила ему бутерброды и кофе. Он знаком просил ее уходить и к еде не притронулся.
Мари не пыталась навести порядок в испорченной комнате, боялась нарушить тишину и помешать мужу. Вейн был поглощен холстом на мольберте, и, хотя глаза застыли в каком-то трансе, его смелая кисть уверенно наносила мазки.
Наступило утро четырнадцатого, рокового дня. Вейн отступил от мольберта, посмотрел на законченный портрет; его передернуло. Он накинул ткань на еще не просохшую картину.
А потом рухнул без сил, прямо на пол.
Мари оттащила мужа на кровать и села рядом. В середине дня Вейн ненадолго пришел в себя, проглотил горячего супа и снова уснул. Мари заметила, что в глазах мужа больше не было безумия и страха.
Она улыбалась, глядя на его спящее лицо, радовалась, что муж спокоен.
Да, все было в порядке. Можно уйти.
Когда Мари вернулась, было уже темно.
— Мари! — позвал ее Вейн. — Где ты?
— Я здесь, дорогой.
Она вошла в спальню. Вейн сидел на кровати. Безмятежность покинула его.
— Где ты была? Почему не разбудила меня?
— Я ушла. Тебе нужно было отдохнуть.
— Но у меня назначена встреча…
— Какая встреча?
— Сегодня я должен отнести новую картину.
— Отнести? Кому? — Не твое дело.
Вейн торопливо натягивал на себя одежду, он ужасно спешил.
— Я не успеваю, — бормотал он.
Мари положила руку ему на плечо.
— Что с тобой, дорогой? Что беспокоит тебя? Опять… эта женщина?
Вейн обернулся с улыбкой.
— Нет, Мари. Я выбросил эту женщину из своей жизни, из нашей жизни, навсегда. Слава Богу, что она разоблачила себя. Он предупреждал меня, что женщины с ним заодно. Теперь я верю этому. Когда я думаю о том, что хотел сделать…
Он поцеловал Мари, быстро, неожиданно.
— Ты была на моей стороне. Даже когда тыне понимала меня, ты была добра и верна мне. Теперь, когда я рассчитаюсь с ним, мы будем счастливы.
Мари не понимала, о чем ее Эктор говорил. Но поцелуй она поняла и была благодарна.
Резко зазвонил звонок.
Мари подошла к двери.
— К тебе пришли, дорогой, — крикнула она.
— Кто пришел? Ко мне?
Мари появилась в спальне.
— Я не знаю. — Она запыхалась. — Он не назвался. Говорит, у него к тебе дело. Это старик…
Вейн вышел в гостиную.
В проходе маячила тень. Тень двигалась, вошла в гостиную.
Это был древний старик из ломбарда с черепом цвета слоновой кости.
— Добрый вечер, мистер Вейн, — пробормотал он. — Если гора не идет., гм… к Магомету, тогда… гм… Магомет идет к горе.
— Меня задержали.
— Принимаю ваши извинения. Но перейдем к делу. Я пришел за портретом Он готов?
Вейн порадовался тому, что в гостиной царил полумрак. Мари не смогла прочитать алчное вожделение, сверкнувшее в этих злобных глазах существа без возраста.
— Да, он готов, — буркнул Вейн.
— Великолепно. Могу ли я… увидеть его? — осведомился старик.
— Можете. Я включу свет. Поднимите покрывало с этого мольберта.
Зажегся свет. Костлявый палец судорожно вцепился в ткань, сорвал ее. Его глазам предстал портрет.
Старик, как завороженный, уставился в свои собственные костлявые черты.
Нарисованный по памяти, в каждой своей черточке… это был настоящий оживший череп. И все же он раскрывал мерзость, гробовой ужас того, что могло быть названо Душой.
— Идиот! Что это за шутки!
Голос звучал как бы из колодца. Мари вздрогнула, а Вейн рассмеялся.
— Вы просили портрет любого живущего человека. Любого живущего. Эти слова вдохновили меня. И вот перед вами ваш портрет. Ваш собственный. Не отрицайте, что мне не удалось отразить вашу душу. Она издевается над вами прямо с холста.
Берите вашу мерзкую душу и убирайтесь. Я дал дьяволу то, чего он заслужил.
Старик посмотрел-посмотрел и пожал плечами.
— Я думал, что это невозможно, — сказал он. — Что смертный в состоянии так провести меня…
— Так вы признаете свое поражение? — воскликнул ликующе Вейн. — Вы признаете?
— Да.
— Благодарю вас за это признание. Я уверен, его нелегко вырвать у вас. В следующий раз будьте осторожнее. Вы думали, что я уже ваш. Не так ли? Думали, что я продам вам свою душу или душу своей жены, да? Вы предупреждали меня против женщин — но в конце концов я был спасен женщиной. Она сожгла все портреты, а я сделал этот. Вы сослужили мне в итоге очень хорошую службу.
Вейн обнял Мари и смотрел, как дергается рот древнего старика.
— Да, хорошую службу, — повторил Вейн. — Я не только перехитрил вас и получил славу и власть — вы помогли мне вновь соединиться с моей женой. Наконец я понял, что такое настоящие ценности. По иронии судьбы, вы стали причиной моего духовного возрождения. Вас это не коробит?
Вейн довольно хмыкнул.
— Ну, чего вы ждете? Вот ваш портрет. Берите его.
Мерзкая физиономия, смотрящая с холста, вполне гармонировала с ее живым отражением.
Старик ухватился, было, за мольберт, но вновь повернулся к художнику.
— Между прочим, — сказал он, — одна маленькая деталь. Чтобы придать нашей сделке законный вид, я хотел бы получить обратно маленькую голубую расписку, которую я вам выдал.
— Хорошо. И тогда с вами будет покончено.
Вейн вошел в спальню.
— Мари, — позвал он. — Куда ты повесила мой плащ? Там в кармане была квитанция…
Мари подошла к двери.
— У меня для тебя сюрприз, — сказала она. — Пока ты спал, я пошла и купила тебе кое-что.
Мари раскрыла пакет, который принесла с собой.
— Новый плащ, — улыбнулась она. — Твой старый пришел в негодность, и я подумала, что ты заслуживаешь…
— Мари! Что ты сделала с моим старым плащом?
— Я… я сожгла его…
— Сожгла?
У входа появился старик.
— Да, — зашептал он. — Как я уже говорил, женщины часто становятся моими союзницами. Вашего плаща нет. Расписки тоже нет. Только при наличии расписки вы могли бы откупиться от меня.
— Но…
Стало очень тихо. Старик проскользнул в комнату. Он оттолкнул Мари и закрыл дверь.
— Ты уже сыграла свою роль, — прохрипел он. — Ты сожгла ее. А теперь…
Вейн отступил к стене. Старик приближался к нему, его когти судорожно сжимались. Глаза горели. Вейн хотел закричать, когда когти потянулись к нему, но в нем не осталось сил для крика.
Теперь он знал, что гореть в огне было суждено не только старому плащу.
Это началось в сумерках. В сумерках, которые я не мог видеть.
Мои глаза открылись в темноту, и в первое мгновение я был уверен, что продолжаю спать и видеть сон. Потом я скользнул рукой вниз и ощутил дешевую обивку гроба, развеяв последние сомнения в реальности происходящего кошмара.
Я хотел закричать, но кто услышит крики через шесть футов могильной земли?
Лучше было поберечь дыхание и разум. Я опустился назад, и вокруг меня сомкнулась тьма. Тьма и холод, промозглая темнота смерти.
Я не мог вспомнить, как очутился здесь, и какая ужасающая ошибка привела к моему преждевременному погребению. Все, что мне было известно, это то, что я жив, но если мне не удастся выбраться, то окружающая обстановка как нельзя лучше будет соответствовать моему состоянию.
Затем началось то, что я не отваживаюсь припомнить в подробностях. Щепки дерева, комья рыхлой земли, паническое удушье, сопровождавшее меня весь путь к нормальности лежащего на поверхности мира.
Достаточно того, что, в конце концов, я выбрался. И мне оставалось только благодарить свою бедность, которая и стала главной причиной моего спасения. Бедность, из-за которой меня положили в непрочный, незапертый гроб внутрь дешевой неглубокой могилы.
Облепленный влажной глиной, обливающийся холодным потом, преодолевая крайнее отвращение, я выполз из распахнутых челюстей смерти.
Между надгробий крался сумрак, а откуда-то слева злобный взгляд луны озирал мрачные легионы, ведомые к своим завоеваниям во славу Ночи.
Луна смотрела на меня, а ветер нашептывал обо мне украдкой задумчивым деревьям, и они клонились передать эту весть всем тем, кто спал под сенью их теней.
Взгляд луны лишил меня покоя, и мне хотелось скорее покинуть эти места, до того, как деревья откроют мой секрет бесчисленным и безымянным мертвым.
Но вопреки желанию, прошло несколько минут, прежде чем я сумел встать прямо и унять дрожь.
Я глубоко вдохнул запахи тумана и легкого разложения.
Потом развернулся и двинулся вдоль по тропе.
Именно в тот момент я и заметил силуэт.
Он скользил как тень среди еще более глубоких теней под сенью проклятых деревьев, и когда лунный свет упал на его лицо, мое сердце зашлось в ликовании.
Я кинулся в сторону замершего силуэта, задыхаясь от слов, которые спорили друг с другом за право прозвучать первыми.
— Вы можете мне помочь? — лепетал я. — Видите ли… меня закопали здесь… заперли… живого в могилу… я выбрался… понимаете… я ничего не могу вспомнить… вы можете мне помочь?
Незнакомец молча кивнул.
Я остановился, пытаясь восстановить душевное равновесие, собраться.
— Простите, это неудобно, — сказал я уже спокойнее. — Я не имею права просить вас о помощи. Ведь я даже не знаю, кто вы?
Голос из тени звучал тихо, но каждое его слово взрывалось громом в моем мозгу.
— Я — вампир, — произнес незнакомец.
Безумие. Я уже приготовился к бегству, но голос догнал меня.
— Да, я — вампир, — сказал он. — И вы — тоже.
Затем я, должно быть, потерял сознание. Я потерял сознание, и незнакомец забрал меня с кладбища, потому что, когда я очнулся, то обнаружил себя лежащим на диване в его доме.
Вокруг виднелись высокие панельные стены, а через потолок крались тени, рождаемые светом канделябра.
Я сел, моргнул, и уставился на склонившегося надо мной незнакомца.
Теперь я мог его рассмотреть, и результат меня удивил.
Среднего роста, русоволосый, гладковыбритый, он был одет в неброский деловой костюм. И на первый взгляд производил впечатление вполне обычного человека.
Когда его лицо опустилось ко мне, я сумел рассмотреть его ближе, пытаясь пронзить завесу мнимой нормальности, тщась разглядеть безумие, скрываемое за прозаическим обликом.
Но увидел я нечто гораздо худшее, чем безумие.
Вблизи его лицо злобно светилось отраженным светом. Я разглядел восковую бледность кожи, и, что хуже того, необычные морщины. Всю поверхность лица и горла покрывала паутина крохотных складочек, и когда он улыбался, это походило на ухмылку мумии.
Да, его лицо было бледным и морщинистым; бледным, морщинистым лицом покойника. Только глаза и губы на этом лице выглядели живыми, и они были алыми… слишком алыми.
Бледный лик мертвеца с кроваво-красными ртом и глазами.
От него пахло затхлостью.
Все это я запечатлел в своем сознании, прежде чем он начал говорить. Голос его напоминал шелест погребального венка на ветру.
— Вы проснулись? Это хорошо.
— Где я? И кто вы? — я задавал вопросы, страшась получить на них ответ.
И ответ последовал.
— Вы в моем доме. И здесь вы в безопасности. Что же до меня, то я ваш опекун.
— Опекун?
Он улыбнулся. И я увидел его зубы. Никогда прежде мне не доводилось видеть таких зубов, разве что у хищных зверей.
Можно ли это было считать ответом?
— Вы сбиты с толку, мой друг. Это вполне понятно. И именно поэтому вам необходим опекун. До тех пор, пока вы не усвоите правила вашей новой жизни, — он кивнул. — Да, Грэхэм Кин. Я стану вас оберегать.
Он похлопал меня по плечу. Даже сквозь ткань я ощущал ледяную тяжесть его мертвенно-бледных пальцев. Как черви, проползли они по моей шее, как белые извивающиеся черви…
— Вам следует успокоиться, — сказал он мне. — Я знаю, это громадное потрясение. Ваше замешательство понятно. Если вы расслабитесь и немного меня послушаете, думаю, я сумею вам все объяснить.
Я обратился в слух.
— Для начала, вы должны признать некоторые очевидные факты. Первый из которых — вы вампир.
— Но…
Он поджал губы, свои чересчур алые губы, и кивнул.
— К сожалению, в этом нет никаких сомнений. Можете ли вы объяснить, как так случилось, что вы восстали из могилы?
— Нет. Я не могу вспомнить. Должно быть, у меня случился приступ каталепсии. Потрясение вызвало частичную потерю памяти. Но она вернется. Все будет в порядке, я не сомневаюсь.
В этих словах было еще меньше смысла, чем в тех, которые рвались из меня при нашей первой встрече.
— Возможно. Но маловероятно, — он вздохнул и продолжил. — Я с легкостью дам вам достаточные доказательства вашего нового положения. Будете ли вы столь любезны, сказать, что вы видите позади себя, Грэхэм Кин?
— Позади меня?
— Да, на стене.
Я посмотрел.
— Я ничего не вижу.
— Именно.
— Но…
— Где ваша тень?
Я посмотрел снова. Тени не было, даже намека. Потом я перевел взгляд на него.
— У вас тоже нет тени, — воскликнул я победоносно. — Что это доказывает?
— Что я вампир, — ответил он просто. — Так же, как и вы.
— Бессмыслица. Какой-то трюк со светом, — усмехнулся я.
— Продолжаете сомневаться? Тогда объясните эту оптическую иллюзию.
Костлявая рука протянула мне какой-то блестящий предмет.
Я взял его. Это было обычное карманное зеркальце.
— Смотрите.
Я посмотрел.
Зеркало выпало из моих пальцев и вдребезги разлетелось об пол.
— Нет отражения! — пробормотал я.
— Вампиры не отражаются, — его голос звучал мягко. Он словно бы разговаривал с ребенком. — Если вы все еще сомневаетесь, — не сдавался он, — я советую пощупать ваш пульс. Попробуйте услышать сердцебиение.
Прислушивались ли вы когда-нибудь к слабому голосу надежды, звучащему внутри вас… зная, что он один может вас спасти? Прислушивались ли вы, и при этом не слышали ничего.
Ничего, кроме молчания смерти.
Сверх всяких сомнений, теперь я знал точно. Я был нежитью.
Нежитью, которая не отбрасывает тени, не отражается в зеркалах, чье сердце навеки остановилось, но тело продолжает жить — жить, передвигаться и поглощать пищу.
Пища!
Я подумал об алых губах моего компаньона и его острых зубах.
Я подумал об огне, пылающем в его взгляде. О пламени голода. Но голода чего?
И как скоро я разделю этот голод с ним?
Он, должно быть, почувствовал мой немой вопрос, потому что снова заговорил.
— Вижу, вы наконец-то убедились, что я говорю правду. Это хорошо. Вам следует принять ваше положение и сделать из него кое-какие выводы. Ибо вам предстоит еще многое усвоить, прежде чем вы предстанете перед ликом грядущих столетий. И для начала я скажу вам, что почти все расхожие предрассудки о нас — ложь.
Его лицо оставалось невозмутимым, с таким выражением можно запросто рассуждать о погоде. Но от отвратительной сути его слов меня пробрала дрожь.
— Считается, что мы не выносим чеснока. Ложь. Говорят также, что мы не можем пересечь бегущую воду. Еще одна выдумка. Ну а россказни о том, что днем мы спим в своих могилах, и вовсе живописный бред. Из всего этого лишь одна единственная вещь является правдой. Запомните ее, потому как она будет очень важна для вашего будущего. Мы должны спать днем и пробуждаться только на закате. На рассвете непреодолимая слабость охватывает нас, и до сумерек мы впадаем в сонную кому.
Нам нет нужды спать в гробах — это чистой воды мелодрама, уверяю вас! — но лучше делать это в темном месте и подальше от людских глаз. Я не знаю, почему так происходит, впрочем, о других проявлениях болезни мне известно не больше. Ведь вампиризм — это болезнь, вы должны понимать.
Сказав это, он улыбнулся. Но я не ответил на его улыбку.
Вместо этого я застонал.
— Да, болезнь. Заразная, и передающаяся классическим способом, через укус. Как бешенство. Никто вам не скажет, что пробуждает тело после смерти. И почему для поддержания существования становятся необходимыми некоторые новые формы питания. Мне это не известно. Из всего прочего, дневная кома наиболее легко определяемый медицинский феномен. Это что-то вроде аллергии на прямые солнечные лучи. Я интересовался этим вопросом и неплохо его изучил. И в грядущие столетия я намерен предпринять углубленное изучение данной проблемы. И тем самым доказать ценность моего бессмертного существования, и вашего тоже.
Его голос зазвучал жестче. Тонкие пальцы в возбуждении рвали воздух.
— Задумайтесь об этом хотя бы на мгновение, Грэхэм Кин, — прошептал он. — Забудьте свой болезненный суеверный страх и посмотрите в глаза реальности. Представьте, каким вы были до того, как проснулись на закате. Подумайте о том, что вы навсегда бы остались там, внутри этого гроба, без надежды на пробуждение. Мертвый, мертвый до конца дней!
Он тряхнул головой.
— Вы должны быть благодарны вашему новому состоянию за спасение. Оно дало вам новую жизнь, и не на какие-то несколько лет, а на столетия. Возможно — навечно! Подумайте — и будьте благодарны. Теперь вам не нужно умирать. Вам не страшны ни оружие, ни болезни, ни года. Вы бессмертны, и я научу вас, как жить подобно богу!
Он умерил свой пыл.
— Но это потом. Для начала мы должны позаботиться о наших нуждах. Сейчас же будьте внимательны. Я хочу, чтобы вы отбросили все свои предрассудки и выслушали меня. Я расскажу вам то, что необходимо прояснить насчет нашего питания. Это непросто, вы понимаете. Вас не научат этому ни в одной школе.
Нет ни курсов, ни книг, которые дали бы вам необходимые сведения. Вам придется научиться всему самому. Всему. Даже такая простая и жизненно необходимая вещь, как укус в шею — дело личного предпочтения. Но давайте разберемся на примере.
Сперва вам следует определить классическое триединство: время, место и девушку. Когда будете готовы, притворитесь, что целуете ее. Руки поместите ей под уши. Очень важно держать ее шею ровно и под правильным углом. Не забывайте улыбаться, ничто в вашей внешности не должно выдать ваших намерений.
Затем наклоните свою голову. Поцелуйте ее в шею. И если она расслабилась, приготовьтесь и выберете место для укуса. Затем одновременно — слышите, непременно одновременно — поднимите левую руку и закройте ей рот, а правой рукой схватите ее руки и заведите за спину. О шее больше можете не беспокоиться. Все остальное сделают ваши клыки. И вот тогда, и только тогда, на помощь вам придет инстинкт. Он должен придти именно тогда, потому что после все потонет для вас в алой головокружительной дымке насыщения.
Я не мог бы описать интонации, звучащие в его голосе, и бессознательную пантомиму, что сопровождала эти невероятные инструкции. Но я мог сказать, что я увидел в его глазах.
Голод.
— Вставайте, Грэхэм Кин, — прошептал он. — Нам нужно идти.
— Идти? Но куда?
— На ужин, — ответил он мне. — На ужин!
Мы вышли из дома и двинулись вниз по саду, мимо живой изгороди.
Луна была высоко, и когда мы шли по продуваемому всеми ветрами склону, летающие тени закрыли ее яркий лик, сплетая на нем странный узор.
Мой компаньон пожал плечами.
— Летучие мыши, — сказал он. И улыбнулся. — Люди говорят, мы обладаем властью менять форму. Обращаться в нетопырей или волков. Увы, это всего лишь еще одно суеверие. Что было бы, будь это правдой? Наверное, наша жизнь была бы проще. Поиск пищи в человеческом обличии труден. Скоро вы это поймете.
Я отпрянул. Его рука покоилась на моем плече с холодной властностью.
— Куда вы меня ведете? — спросил я.
— К еде.
Замешательство исчезло. Я вырвался из кошмара, стряхнул с себя безумие.
— Нет, я не стану, — пробормотал я. — Я не могу…
— Вам придется, — ответил он. — Или вы предпочитаете вернуться обратно в могилу?
— Предпочитаю, — прошептал я. — Лучше — смерть.
Его зубы блеснули в лунном свете.
— Какая жалость, — сказал он, — вот только вы не можете умереть. Вы просто будете выглядеть мертвым. И когда вас обнаружат, то похоронят. Но вы останетесь живым. Хотели бы вы лежать там, внизу, в темноте, охваченный гниением, страдающий от алой жажды все то время, пока будет длиться пытка разложения? Как долго, вы думаете, это будет продолжаться? Как много времени потребуется вашему мозгу, чтобы окончательно изгнить? Сможете ли вы не сойти сума, отданный на пожирание могильным червям? И возможно ли, чтобы даже прах испытывал агонию?
Его голос вселял ужас.
— Вы избежали такой судьбы. Но она все еще ждет вас, если вы не захотите разделить со мной трапезу. К тому же, это не то, от чего стоит отказываться, поверьте. Не сомневаюсь, вы уже ощущаете острые позывы пробудившегося аппетита.
Я не мог, не решался ответить.
Потому что это была правда. Даже пока он говорил, я чувствовал голод. Голод, сильнее которого я не испытывал в жизни. Называйте это влечением, называйте это желанием или даже похотью. Я чувствовал, как это грызло меня изнутри. И отвращение исчезло в ужасной пасти этой все возрастающей потребности.
— Идите за мной, — сказал он, и я пошел. Вдоль обрыва и вниз, к одинокой проселочной дороге.
На шоссе мы внезапно остановились. Впереди мигала сияющая неоном вывеска.
Я прочитал нелепое название.
«ЗАЕДЬ К ДЭННИ»
Пока я читал, вывеска погасла.
— Все верно, — прошептал мой опекун. — Время закрываться. Сейчас они пойдут домой.
— Кто?
— Мистер Дэнни и его официантка. Та, которая обслуживает покупателей в машинах. Я наблюдал за ними, они всегда уходят вместе. Сейчас они закрываются на ночь. Идемте со мной и делайте, что я скажу.
Я пошел вслед за ним вниз по дороге. Под ногами хрустел гравий. От волнения мой шаг ускорился. Мне казалось, что в спину меня подталкивает гигантская рука. Рука голода…
Мой компаньон подошел к боковой двери лачуги. Его пальцы заскребли по доскам.
Послышался раздраженный голос.
— Чего надо? Мы закрываемся.
— Могли бы вы обслужить еще пару клиентов?
— Нет. Слишком поздно. Проваливайте.
— Но мы очень голодны.
Я сдержал ухмылку. Верно, мы ОЧЕНЬ голодны.
— Катитесь! — ответил Дэнни. Похоже, он был не настроен на сострадание.
— Неужели у вас ничего не осталось?
На мгновение Дэнни замолчал. Очевидно, размышлял над этим вопросом. Потом крикнул кому-то внутри.
— Мэри! Двое клиентов. Сможем обслужить их по-быстрому?
— Ох, думаю, да, — женский голос прозвучал уступчиво и мягко.
Была ли она такой же мягкой сама?
— Тогда открывай. Будете есть на улице, парни?
— Ну уж нет.
— Открой дверь, Мэри.
Высокие каблуки Мэри зацокали по деревянному полу. Она открыла дверь и заморгала в темноту.
Мой компаньон шагнул в дверной проем. Неожиданно, он толкнул девушку вперед.
— Сейчас! — выдохнул он.
И в темноте я накинулся на нее. Все инструкции об улыбке и положении рук вылетели у меня из головы. Я знал только, что горло ее было белым и ровным, за исключением того места, где билась тоненькая жилка.
Мне хотелось прикоснуться к этому горлу руками, губами, мне хотелось впиться в него…
Зажав рот рукой, я потащил девушку сквозь темноту, слыша, как она скребет каблуками по гравию. Из лачуги раздался долгий стон, а затем — тишина.
И вдруг для меня перестало существовать все, кроме белого пятна ее шеи с пульсирующей жилкой, которое внезапно стремительно ринулось навстречу моему рту…
В подвале было холодно — холодно и темно.
Я беспокойно заерзал на своей постели, моргнул, и распахнул глаза в черноту. Напрягая зрение, я приподнялся и сел, чувствуя, как изнутри поднимается холодная дрожь.
Я ощущал себя вялым, тяжелым, как насытившаяся рептилия.
Зевнув, я попытался выхватить нить воспоминания из красного тумана, окутавшего мои мысли.
Где я был? Как очутился здесь? И что я делал?
Я снова зевнул. Рука потянулась ко рту. На губах запеклось что-то сухое и шелушащееся.
Я коснулся их, и тут же воспоминания хлынули потоком.
Прошлой ночью, в придорожной закусочной, я пировал.
А потом…
— Нет! — выдохнул я.
— Ты проснулся? Хорошо.
Мой хозяин стоял передо мной. Я поспешно поднялся и стал напротив.
— Скажите мне, что это неправда, — умоляюще произнес я. — Скажите, что все это был лишь сон.
— Ты и вправду спал, — ответил он. — Когда я вышел из лачуги, ты без сознания лежал под деревьями. Я забрал тебя домой, пока не рассвело, и положил сюда, чтобы ты отдохнул. Ты проспал от восхода до заката, Грэхэм Кин.
— Но прошлая ночь…
— Была настоящей.
— Вы хотите сказать, та девушка, я действительно…
— Именно, — кивнул он. — Но идем, нам нужно подняться и поговорить. Мне требуется задать тебе несколько вопросов.
Мы медленно поднялись по лестнице и вышли из подвала.
Теперь я мог оценить окружающую обстановку более трезвым взглядом. Дом был большой и старый. Полностью обставленный, он, тем не менее, выглядел необитаемым. Словно бы никто не жил в нем уже долгое время.
Но потом я вспомнил, кем и чем был его хозяин. И злая усмешка искривила мои губы. Потому что это была правда.
Живых в этом доме не было.
Повсюду толстым слоем лежала пыль, а по углам пауки выплетали узоры запустения. Тени сопротивлялись тьме, но она продолжала сочиться сквозь стенные щели. Тьма и запустение лежали повсюду.
Мы вошли в комнату, где я проснулся прошлой ночью, и когда я уселся, мой опекун вопросительно склонил ко мне голову.
— Давай поговорим откровенно, — начал он. — Мне нужно получить от тебя ответ на важный вопрос.
— Да?
— Что ты сделал с ней?
— С ней?
— Девушка, вчера ночью… Что ты сделал с ее телом?
Я сжал руками виски.
— Все будто в тумане. Я не могу вспомнить.
Его голова внезапно придвинулась ко мне, глаза сверкнули.
— Я скажу тебе, что ты сделал, — просипел он. — Ты сбросил тело в колодец. Я видел, как оно плавает там.
— Да, — простонал я. — Я вспомнил.
— Ты болван! Зачем ты это сделал?
— Я хотел спрятать ее… Я подумал, они никогда не узнают…
— Подумал? — в его голосе сквозило презрение. — Ты не задумался даже на минуту! Разве ты не понимаешь, теперь она не сумеет восстать!
— Восстать?
— Да, как восстал ты. Восстать, чтобы присоединиться к нам.
— Но я не понимаю.
— Это до боли очевидно, — он принялся расхаживать по комнате, потом развернулся и подошел ко мне. — Видимо, мне придется объяснить тебе некоторые вещи. Возможно, ты и не виноват, потому что не до конца разобрался в ситуации. Идем со мной.
Он подал знак. И я последовал за ним. Мы прошли по коридору и вошли в большую, обставленную книжными полками комнату.
Очевидно, это была библиотека. Мой опекун зажег лампу и остановился.
— Оглядись, — предложил он. — Посмотрим, что ты на это скажешь, мой друг.
Я пробежал глазами названия книг на полках. Прочитал заголовки, выбитые золотом на плотных, великолепных переплетах; и другие — едва различимые на древней, истершейся коже. Последние научные и медицинские труды стояли здесь вперемешку со старинными инкунабулами.
Современные исследования по психологии. Древние предания, посвященные черной магии.
— Это моя коллекция, — прошептал он. — Здесь в одном месте собрано все, что когда-либо было написано про нас.
— Библиотека вампиризма?
— Да. Мне понадобились десятки лет, чтобы собрать ее.
— Но для чего?
— Ибо знание — сила. И я собираю эту силу.
Внезапно во мне пробудилось задремавшее здравомыслие. Я стряхнул охвативший меня кошмар и вернул себе трезвый взгляд на вещи. В мою голову закрался вопрос, и я не стал его удерживать.
— Так кто же вы такой? — спросил я. — Как ваше имя?
Мой хозяин улыбнулся.
— У меня нет имени, — ответил он.
— Нет имени?
— Прискорбно, не правда ли? Когда меня погребли, не нашлось возлюбленных друзей, чтобы воздвигнуть мне надгробие. А когда я восстал из могилы, рядом со мной не оказалось наставника, готового вернуть мне память. Это случилось в варварскую пору, в Восточной Пруссии в 1777 году.
— Вы умерли в 1777? — пробормотал я.
— То немногое, что я знаю, — ответил он с шутливым полупоклоном. — И поэтому мое настоящее имя мне не известно. По всей видимости, я погиб вдали от родных мест, так что даже старательные поиски не помогли мне найти свою семью или кого-то из знакомых, кто сумел бы опознать меня после… эээ… воскрешения. Именно поэтому, у меня нет имени — вернее, у меня множество псевдонимов. В течение минувших шестнадцати десятилетий я много путешествовал, и сменил множество личин. Но я не стану утруждать тебя своей историей. Достаточно сказать, что все это время, крупица за крупицей, по всему миру я собирал мудрость. И у меня родился план. Для его исполнения я скопил состояние и приобрел библиотеку, которая должна стать основой для всех моих дальнейших действий. Думаю, мои намерения заинтересуют тебя. И объяснят тот гнев, который вызвал у меня твой поступок с телом девушки.
Он сел. Я последовал его примеру. Я чувствовал, как нетерпение крадется у меня по спине. Он готов был открыть мне что-то — что-то, что я желал, но боялся услышать. И вот, медленно и неторопливо, откровение пришло.
— Ты не думал о том, — начал он, — почему в мире так мало вампиров?
— Что вы имеете в виду?
— Задумайся. Как я уже говорил, и это на самом деле так, каждая жертва вампира обращается сама. Новые вампиры находят новые жертвы. Разве из этого не логично предположить, — в согласии с простой математической прогрессией — что в короткое время эпидемия вампиризма должна была бы охватить весь мир?
Другими словами, тебе не приходило в голову, почему мир еще не населен вампирами?
— Нет, я никогда не размышлял над этим. Так в чем же причина? — спросил я.
Он сверкнул глазами и воздел бледный палец. А потом обвинительно нацелил его мне в грудь.
— В таких дураках, как ты. Дураках, которые топят свои жертвы в колодцах. Дураках, чьи жертвы погребают в заколоченных гробах. Причина в тех, кто прячет тела или расчленяет их, чтобы другие не сумели их обнаружить. Так что в итоге, лишь немногие новобранцы пополняют наши ряды. И старики — и я в их числе — продолжают в одиночку бороться с разрушающим бегом столетий. В конце концов, мы исчезнем, ты должен это понимать.
Сейчас, насколько мне известно, осталось лишь около сотни вампиров. Однако, если все наши новые жертвы получат возможность восстать, — мы создадим армию вампиров в течение года. Через три года нас станет миллион! Через десять лет мы будем править миром! Понимаешь ли ты? Если не будет кремации, неосторожного повреждения органов, всего этого головотяпства, мы сможем перестать быть ночными охотниками — братьями нетопырей! Нам недолго придется оставаться жалким меньшинством, живущим по нашим собственным законам! Но для этого требуется план. И я его создал!
Его голос зазвучал громче. И от его звука волосы у меня на шее встали дыбом. Я начинал понимать…
— Допустим, мы начнем со скромного инструмента провидения, — предложил он. — С одиноких, незаметных, никому не нужных старых людишек — ночных сторожей погостов и кладбищ.
Его мертвецкий лик прорезала улыбка.
— Допустим, мы устраним их. Займем их места. Заменим вампирами — теми, кто пойдет к свежим могилам и выкопает тела укушенных ими жертв, пока они еще остаются теплыми, дышащими и не подверженными разложению. Мы сохраним жизни многим обращенным нами новобранцам. Разве это не разумно?
Но мой взгляд, все это выглядело безумием, но я кивнул.
— Допустим, мы сделаем ночных служителей своими жертвами.
Позаботимся о них, под нашей опекой вернем к жизни, и они вновь займут свои места, но уже как наши союзники. Вся их работа проходит ночью — и никто ничего не узнает. Одно маленькое, но очевидное допущение. Но как много оно способно изменить.
Его улыбка сделалась шире.
— Все это требует организации с нашей стороны. Я знаком со многими братьями. И вскоре я созову их вместе и озвучу свой план. Прежде мы никогда не объединялись, но стоит им лишь узреть открывающиеся возможности, они не смогут не согласиться. Можешь ли ты это представить? Земля под нашим контролем и террором — в этом мире люди превратятся для нас в собственность, обычный скот. Все это, на самом деле, очень просто. Отбрось свои дурацкие представления о Дракуле и прочие слащавые, обывательские предрассудки и узри истинную картину. Я признаю, что мы являемся чем-то сверхъестественным. Но это не причина, чтобы быть глупыми, непрактичными сказочными персонажами. Мы способны гораздо на большее, чем красться в ночи в черных плащах и бежать прочь при виде распятия. Мы отдельная форма жизни, новая раса.
Биология еще не открыла нас, но мы существуем. Наше строение и обменные процессы не изучены, наши реакции и способности не исследованы. Но мы превосходим обычных смертных. Так утвердим же это превосходство! Человеческая хитрость вкупе с нашими сверхъестественными способностями даст нам возможность повелевать всеми живыми существами. Потому что мы больше чем Жизнь — мы Жизнь-в-Смерти!
Я приподнялся. Но он толкнул меня обратно, выбив дух.
— Допустим, мы объединимся и создадим план. Допустим, мы, прежде всего, начнем отбирать тех жертв, которые пополнят наши ряды. Перестанем думать о них лишь как о способе утоления нашего голода, и вместо этого начнем видеть в них возможных новобранцев. Выберем самых умных, с молодыми и крепкими телами. Станем охотиться только на лучших. И тогда мы сделаемся сильнее, и никто не сумеет устоять перед нашей десницей — или клыками!
Он склонился надо мной, словно черный паук, оплетающий сетью слов мой разум. Его глаза блестели. Казалось нелепым видеть тварь пришедшую из дремучих суеверий рисующую передо мной картины владычества живых мертвецов.
Но я сам был таким. Все происходило взаправду. И я понимал, что безымянный был способен исполнить все то, о чем говорил.
— Должно быть, ты удивляешься, для чего я рассказываю тебе все это? Должно быть, не понимаешь, почему именно тебя я выбрал себе в помощники? — ласково произнес он.
Я мотнул головой.
— Потому что ты молод. А я стар. Мой труд продолжался много лет. И теперь, когда мой план завершен, мне требуется поддержка. Молодость, современный взгляд на вещи. Я хорошо узнал тебя, Грэхэм Кин. Я наблюдал за тобой прежде… прежде, чем ты стал одним из нас. Ты был выбран для этого.
— Выбран? — внезапно, его слова зацепили меня. У меня перехватило горло, но все же я сумел спросить: — Так вам известно — известно, кто сделал это со мной? Вы знаете, кто обратил меня?
Острые клыки обнажились в улыбке. Он медленно кивнул.
— Конечно, — прошептал он. — Это сделал я!
Вероятно, он был готов ко всему, за исключением того спокойствия, с которым я воспринял его откровение.
Но в итоге он оказался доволен. И остаток ночи, и следующую ночь потратил на то, чтобы посвятить меня в детали своего плана. Я выяснил, что никто другой еще не знал о его идеях.
Встреча должна была состояться вскоре. И затем нам предстояло начать кампанию. Как он сказал, время пришло.
Погрузив мир в войну и смуту, мы смогли бы свободно перемещаться повсюду и обрести новые возможности.
Я согласился. И даже сделал несколько дельных замечаний. Он был рад моему сотрудничеству.
Но вот, на третью ночь, вернулся голод.
Он вновь предложил выступить моим проводником, но я возразил ему.
— Дайте мне испробовать собственные крылья, — улыбнулся я. — В конце концов, рано или поздно мне придется этому учиться. Я обещаю, что буду очень осторожен. На этот раз я позабочусь о том, чтобы не повредить тело. После отыщу место погребения, и мы проведем эксперимент. Я выберу подходящего новобранца, мы откопаем его могилу, и тем самым опробуем наш план в миниатюре.
Он воспринял мое предложение благосклонно. И в эту ночь я отправился на охоту в одиночку.
Вернулся я лишь на рассвете, когда заря окрасила восток, и тут же забылся сном до следующего вечера.
Ночью мы говорили, и я рассказал ему о своем успехе.
— Его зовут Сидни Д. Гаррат, — сказал я. — Профессор колледжа, около сорока пяти. Я обнаружил его, когда он бродил по дорожкам возле кампуса. Аллея была темной и пустой. Он совсем не сопротивлялся. Я оставил его там. Не думаю, что ему станут проводить вскрытие — ранки на шее практически не заметны, к тому же все знали, что у него больное сердце. Он жил один. Денег у него немного. А это значит, что похороны будут дешевыми и скорыми. Его похоронят на кладбище Эверест завтра. И следующей ночью мы туда отправимся.
Мой компаньон кивнул.
— Ты все сделал хорошо, — сказал он.
Остаток ночи мы потратили на составление плана. Мы отправимся на Эверест, найдем ночного сторожа, уберем его, а затем отыщем могилу профессора Гаррата.
Именно за этим следующим вечером мы вновь и пришли на кладбище. Вновь полуночная луна глядела на нас сквозь гигантское окно среди туч. Вновь ветер нашептывал что-то, а деревья склонялись в мрачном почтении на нашем пути.
Мы подкрались к домику ночного сторожа и, заглянув в окно, увидели его сутулую фигуру.
— Я постучу, — предложил я, — а затем, когда он выйдет…
Мой компаньон мотнул головой.
— Только никаких клыков, — прошептал он. — Он слишком стар, и поэтому нам бесполезен. Я припас более подходящее оружие.
Я пожал плечами. Потом постучал. Старик открыл дверь и заморгал на меня слезящимися глазами.
— Што такое? — прохрипел он недовольно. — Нельзя шляться по кладбищу ночью…
Длинные пальцы сомкнулись вокруг горла сторожа. Мой спутник толкнул его в сторону ближайших кустов. Его свободная рука взлетела и опустилась, очертив сверкающую дугу. В дело пошел нож.
Следом за тем мы заспешили вдоль тропы, пока запах крови не отвлек нас от нашей миссии. Вдалеке, на склоне холма, где обретали свой последний покой бедняки, я увидел очертания свежей могилы.
Моему спутнику пришлось вернуться в сторожку, чтобы взять лопаты, которые мы забыли в спешке. Луна стала нашим фонарем, и под завывания ветра мы принялись за свое жуткое дело.
Никто не видел и не слышал нас, лишь пустые глаза и оглохшие уши тех, кто лежал под землей.
Нам пришлось хорошенько потрудиться, прежде чем мы добрались до гроба и вытянули его наружу. Могила была глубокой, очень глубокой. Гроб лежал на самом дне, и мы с трудом подняли сосновый ящик.
— Ужасная работа, — признался мой компаньон. — На мой взгляд, эту могилу копал непрофессионал. Все сделано неправильно.
Гроб сосновый, но слишком толстый. Ему самому ни за что было бы не выбраться наружу. Не проломиться сквозь доски. И земля утрамбована слишком плотно. Зачем тратить столько сил на дешевую могилу?
— Все это неважно, — прошептал я. — Давайте открывать. Если он ожил, нам следует поторапливаться.
Вместе с лопатами из домика сторожа мы прихватили молоток, и мой спутник лично спустился в яму, чтобы вынуть гвозди из крышки. Я услышал, как задвигались доски, и заглянул через край могилы.
Он стоял, склонившись над гробом, вглядываясь в него, и в лунном свете его лицо походило на бледную маску смерти. Я услышал, как он зашипел.
— Почему гроб пуст? — выдохнул он.
— Ненадолго!
Я вынул из кармана разводной ключ, замахнулся, и, сокрушая череп моего компаньона, обрушил вниз со всей возможной силой.
После этого спрыгнул в яму, запихал извивающееся тело в могилу, закрыл крышкой и вернул толстые гвозди на их места.
Я слышал его мольбы переходящие в приглушенный крик, все затихающий, по мере того, как я накидывал землю поверх крышки гроба. Запыхавшись, я работал до тех пор, пока не стихли последние доносящиеся снизу звуки. Я плотно утрамбовывал землю — еще плотнее, чем когда копал могилу в первый раз.
И вот, наконец, все было кончено.
Он лежал там, безымянный, бессмертный; лежал под шестью футами земли в прочном деревянном гробу.
Ему не удастся пробить путь на свободу, я был уверен. Но даже если у него получится, я специально положил его в деревянную темницу лицом вниз. Он проложит свой путь в ад, а не наружу.
У него был последний шанс избежать этой судьбы, но я решил по-другому. Оставить его лежать там, как он описывал мне сам — ни живого, ни мертвого. Позволить ему осознать свое разложение, когда дерево прогниет и черви приползут на пир.
Дать страдать до тех пор, пока личинки не доберутся до его гниющего мозга и не сожрут остатки злобного разума.
Я мог бы вогнать в его сердце кол. Но его ужасные стремления заслужили ему более жестокой доли.
Все было кончено, и теперь, прежде чем наступит рассвет, я мог вернуться — вернуться в его большой старый дом, который был единственным известным мне пристанищем на всей земле.
Я так и сделал, и последние несколько часов потратил на эти записи, чтобы все могли узнать правду.
Я не особо ловок со словами, и все написанное мной попахивает слащавой мелодрамой. Возможно, вы сочтете все это бредом глупца или сумасшедшего, а может и того хуже — обычной шуткой.
Поэтому я умоляю вас, если вы желаете проверить правдивость моих слов, ступайте завтра на кладбище Эверест и отыщите свежую могилу. Поговорите с полицией, когда они обнаружат мертвого сторожа, и отведите их к колодцу у закусочной Дэнни.
Затем, если захотите, откопайте могилу и найдите в ней того, кто продолжает ворочаться и корчиться в своем гробу. Когда вы увидите все это, вы должны будете мне поверить — и по справедливости, вы не облегчите пытку этого чудовища, вогнав ему в сердце кол.
Потому что кол означал бы для него облегчение и покой.
И еще я надеюсь, что после всего этого вы придете ко мне — и принесете кол для меня…
Ручка ворот была ржавой. Я не хотел прикасаться к ней, но это был единственный способ попасть внутрь, кроме как взобраться на высокую ограду и оставить клочки брюк на железных шипах, торчащих сверху. Я взялся за ручку, распахнул калитку и пошел по мощеной дорожке к дому. Если бы я был ботаником, то заинтересовался бы сорняками, растущими вдоль этой тропы. А так они были просто чем-то, о что можно споткнуться. Я позабыл про них и уставился на особняк впереди.
Дом Петрова казался не больше замка, и не старше Ноева Ковчега. Скорее он походил на место, которое Призрак Оперы выбрал бы для летней резиденции. Насколько я мог судить, дом явно напрашивался на снос. Но это было не мое дело. Мое дело было пробраться внутрь и уговорить старого Петрова дать мне интервью о его сокровищах. В воскресном приложении газеты требовался интересный сюжет.
Я подошел к большому крыльцу, поднялся по лестнице и дернул старомодную дверную ручку. Ничего не произошло, поэтому я сделал это снова. Тот же результат. Похоже, Союз дворецких отозвал своего человека с этой работы. Просто ради забавы я повернул дверную ручку и когда сделал это, заметил гирлянду, свисающую с металлического выступа, имевшего форму венка. Не похоронный венок — просто листья. Да какая разница? Меня лишь интересовало, была ли дверь открыта.
Дверь оказалась не заперта, и я вошел. Почему бы и нет? Когда Ленехан дал мне это задание, он предупредил, что оно будет трудным. Он разговаривал со старым Петровым по телефону, и тот отказался встречаться с прессой и распространяться по поводу своих сокровищ. Я ожидал, что у дверей меня встретит вышибала с дробовиком. Но нет, ничего подобного. Конечно, влезать в чужой дом невежливо, но газетные репортажи — в принципе не самая тактичная работа. Дверь за мной захлопнулась, и я очутился в длинном коридоре. В полуденных сумерках трудно было разглядеть что-то конкретное, но я уловил затхлый запах нафталина, старости и разложения.
Это заставило меня закашляться. Я кашлянул еще громче, надеясь разбудить хозяина. Никакого результата. Я пошел по коридору, все еще кашляя время от времени. Открытая дверь вела в пустую библиотеку. Я прошел мимо, миновал лестницу и двинулся дальше. За лестницей была еще одна дверь. Я остановился там, потому что из-под нее пробивался слабый свет.
Я нащупал ручку и снова закашлялся, причем по-настоящему — на дверной ручке висела очередная гирлянда из этих листьев.
Внутри стоял ужасный запах, как на пикнике богемы. Внезапно я узнал его. Чеснок. Если верить слухам, то старина Петров был немного не в себе. Но не может быть, чтобы он превратил дом в лавку деликатесов. Был только один способ узнать это. Я открыл дверь и вошел в гостиную, где горела лампа.
Внутри было тихо — достаточно, чтобы услышать, как падает булавка. На самом деле, можно было даже сказать с точностью, какой конец булавки ударится об пол первым: головка или острие. Но никакая булавка на пол не упала. В комнате сидел Петров. Он выглядел так же, как на фото. Этот человек был высоким, худым, с черными завивающимися волосами, и проседью на висках. Нос клювом и толстые губы выдавались вперед на этом лице. Петров лежал на полу, нацелившись носом в потолок. Я поспешно подошел к нему, и пол заскрипел, когда я наклонился. Но это не имело значения — шум его не беспокоил.
Игоря Петрова больше ничто не беспокоило.
Его рука была ледяной, а лицо белым как бумага. Я огляделся в поисках зеркала, но ничего не увидел. Тогда я вытащил портсигар и приложил его к его губам Петрова.
Блестящий металл слегка затуманился. Во всяком случае, Петров все еще дышал. Возможно, у него был инсульт. Я поднял его голову и заглянул в бескровное лицо. Воротник был расстегнут; я нащупал пульс на его шее, затем быстро убрал руку.
Я глянул на его горло и увидел два крошечных прокола на шее, покачал головой и снова пригляделся.
Отверстия были похожи на следы человеческих зубов!
Не было смысла спрашивать, есть ли в доме врач. Я встал и выбежал в коридор, чтобы найти телефон. Я добрался до него и тряс трубку почти минуту, прежде чем заметил свисающий с пола шнур. Тот, кто укусил Петрова, также прокусил провод.
Для меня этого было достаточно. Я проделал до города две мили примерно за десять минут и пятьсот вздохов. Я все еще задыхался, когда вбежал в кабинет шерифа Лютера Ши в Сентервилле и сбил его ноги со стола.
— Несчастный случай в доме Петрова! — прохрипел я. — Пришлите врача, быстро!
Шериф Лютер Ши был маленьким лысым толстяком, которому, казалось, нравилось держать ноги на столе. Он положил их обратно и хмуро посмотрел на меня поверх своего жетона.
— Что за спешка? И вообще, кто вы такой?
Кажется, я столкнулся с еще одним ведущим викторин, но желания выиграть шестьдесят четыре доллара в этот раз не имел.
— Вы что, не слышите? — закричал я. — Вызовите врача! Господин Петров ранен.
— В этом городе нет врача, — сказал мне шериф. — А теперь изложите свое дело, приятель.
Я все сказал. Шериф слушал, не убирая ноги со стола, пока я не показал свое журналистское задание. Вот и все.
— Нет смысла искать врача — ближайший есть в Лос-Анджелесе, — решил он. — Я сам неплохо оказываю первую помощь. Я возьму машину, и мы поедем и заберем его.
Шериф Ши захлопнул за собой дверь кабинета, и я схватил телефон. Я сразу же связался с Кэллоуэем, и он пообещал прислать «скорую» в Сентервилл. Так или иначе, после внимательного осмотра Петрова, у меня не было уверенности в необходимости «первой помощи» от шерифа Ши. Потом я перезвонил в редакцию.
Ленехан зарычал на меня, и я залаял в ответ.
— Кто-то укусил его в горло? Скажи, Кирби, ты пьян?
Я выдохнул в трубку.
— Понюхай, — сказал я. — Совершенно трезв. Я нашел его лежащим на полу с двумя дырками в шее. И сдается мне, что он не был мертв.
— Ну так выясни это. Занимайся этой историей и дай мне все, что у тебя есть. Мы можем подождать еще три часа до утреннего выпуска. Похоже на убийство, говоришь?
— Я ни слова не сказал об убийстве! — крикнул я.
— Ну же, хватит тянуть время! — огрызнулся Ленехан. — Сам ты думаешь по этому поводу?
Я понизил голос до шепота.
— По секрету, — сказал я, — моя теория заключается в том, что старина Петров укусил себя за горло только ради рекламы.
Ленехан, очевидно, не поверил мне, потому что принялся обсуждать мою родословную. Когда шериф Ши появился в дверях, я бросил трубку. На Ши была черная шляпа стетсон как у владельца ранчо и наплечная кобура, смотревшиеся так себе.
— Пошли, приятель, — сказал он.
Мы взгромоздились на его колымагу, выкатили на единственную улицу Сентервилла и запыхтели по шоссе.
— Ты из лос-анджелесской газеты? — хмыкнул он. — Что ты делал у Петрова?
— Мой редактор дал мне задание написать очерк о художественных сокровищах поместья Петрова Ирен Колби. Вам что-нибудь о них известно?
— Ничего не знаю, приятель. Когда старик Колби был жив, они с женой иногда приезжали в город и немного торговали. Потом он умер, и она вышла замуж за этого иностранного жиголо, Петрова, и больше мы их в городе не видели. Потом она умерла, и с тех пор это место пошло коту под хвост. Это меня нисколько не удивляет.
Я слыхал какие-то очень смешные сплетни о том, что происходит у Петрова дома. Все там отгорожено и заперто крепче барабана.
Спроси меня, так я скажу: он что-то скрывает.
— Я вошел туда без всяких проблем.
— А как же охранники? А собаки? А как насчет замков на воротах?
— Ни охраны, ни собак, ни замков не было, — сказал я шерифу. — Петров лежал на полу с дырками в горле.
Мы обогнули поворот шоссе и приблизились к стенам особняка Петрова. Заходящее солнце сверкало на зубчатых шипах, возвышающихся над стенами. И тут луч сверкнул на чем-то другом.
— А это кто? — крикнул я, хватая шерифа Ши за руку.
— Не делай так! — хмыкнул он. — Чуть не сбил меня с дороги.
— Смотрите! — не унимался я. — По стене карабкается человек.
Шериф Ши посмотрел через дорогу и увидел фигуру на вершине стены. Машина остановилась. Ши потянул за наплечную кобуру.
— Стой или буду стрелять! — заорал он.
Человек на стене обдумал это предложение и отверг его. Он повернулся и прыгнул. Высота была не менее десяти футов, но он приземлился и уже бежал через дорогу, когда мы достигли основания стены.
— За ним! — крикнул Ши.
Человек побежал по другой стороне дороги, направляясь к группе деревьев впереди. Я помчался следом. Беглец добрался до рощи в нескольких шагах впереди меня, и я решил применить футбольный приемчик. Рывок получился неточным, но сбил его с ног. Мы покатились по земле, и на мгновение беглец оказался сверху.
Он не терял времени даром. Я почувствовал, как сильные пальцы впились мне в горло. Я вцепился ему в запястья. Он зарычал и вывернул шею. Я почувствовал, как его губы коснулись моей щеки. Он пытался укусить меня!
Я освободил его руки и попытался ударить по подбородку, но он пригнулся и прижал большие пальцы к моим глазам. Это было больно. Я прицелился еще раз, но ничего не вышло. К этому времени его руки снова обвились вокруг моей шеи, и все вокруг начало краснеть. Краснота стала черной. Я слышал, как он утробно рычит и хрипит, и его пальцы сжимались все сильнее и сильнее. Время галантности прошло: я пнул его в живот. С удивленным ворчанием он откинулся назад, схватившись за солнечное сплетение.
Подбежал охрипший от одышки шериф Ши; вместе мы схватили нашего пленника и подняли его на ноги. Тип оказался бродягой. На нем был цельный комбинезон, испещренный дырами, в которых виднелись участки голой и очень грязной кожи, давно нуждающейся в ванне. Его желтые волосы спутались и свисали на глаза, что было очень кстати. Глаза были синими, как у куклы, и такими же пустыми. Его губы безвольно обвисли, с них свисали слюни. Картину дополнял ярко выраженный зоб.
— Да это же Томми! — сказал шериф. — Он немного того, — прошептал он, — но безобидный.
Шерифу не нужно было говорить мне, что с этим парнем не так. В это я легко мог поверить. Но в «безобидности» Томми я что-то сомневался. Я потер свои ноющие глаза и шею, в то время как шериф похлопал Томми по спине.
— Что ты делал на стене, Томми? — спросил он.
Томми поднял угрюмое лицо.
— Я смотрел на летучих мышей.
— Каких еще летучих мышей?
— Летучих мышей, которые летают в сумерках. Они вылетают из окон, и слышно, как они скрипят друг на друга.
Я взглянул на шерифа Ши. Тот пожал плечами.
— Здесь нет никаких летучих мышей, кроме тех, что на колокольне Томми.
Я взял инициативу в свои руки.
— На что еще ты смотрел, Томми? — спросил я.
Он отвернулся.
— Ты мне не нравишься. Ты пытался причинить мне боль.
Может быть, ты один из них! Один из плохих людей.
— Плохих людей?
— Да. Они приходят сюда ночью. Иногда они приходят как люди, одетые в черные плащи. Иногда они летают — это когда они летучие мыши. Они приходят только ночью, потому что спят днем.
Томми заплакал во весь голос. Я не пытался его остановить.
— Я все об этом знаю, — прошептал он. — Они меня не подозревают и убьют, если решат, что я знаю. Ну, я знаю. Знаю, почему у Петрова нет зеркал на стенах. Я слышал, как Чарли Оуэнс, мясник, рассказывал о печени, которую посылает ему каждый день — сырая печень, фунтами. Я знаю, что летает по ночам.
— Довольно, — сказал шериф Ши. — Все, что ты знаешь, ты можешь рассказать нам внутри.
— Внутри? Вы ведь не пойдете туда, правда? Вы не можете взять меня туда! Я не позволю! Вы хотите отдать меня ему.
Позволите ему убить меня!
И снова Ши прервал парнишку: схватив его за руку, он повел полоумного через дорогу. Я пошел за ними. Мы направились прямо к воротам особняка. Ши остановился.
— Открой ворота, — сказал я.
— Они заперты.
Я присмотрелся. На ржавой ручке висел блестящий новый замок.
— Ворота были открыты полчаса назад, — сказал я.
— Он всегда держит их запертыми, — сказал мне Ши. — Обычно здесь есть охранник. И собаки в конуре за домом. — Шериф подозрительно посмотрел на меня. — Вы уверены, что были здесь, мистер Кирби?
— Послушайте, — сказал я ему. — Я был здесь чуть больше получаса назад. Ворота были открыты. Я вошел и обнаружил Петрова на полу. У него было две дырки в горле, и я не уверен, дышал ли он еще или нет. Я все объясню позже, но давайте зайдем внутрь, немедленно. Он может быть уже мертв.
Ши пожал плечами, отступил назад и вытащил револьвер.
Раздался выстрел, замок разлетелся вдребезги. Я крепко обнял Томми и втолкнул его в ворота. После этого я взял на себя инициативу и повел всех через дверь, в конец коридора. В сгущающихся сумерках все двигались медленно. Мы подошли к комнате за лестницей.
— Вот, — сказал я. — Здесь я его и нашел.
Я открыл дверь. Свет все еще горел. Я указал на пол.
— Вот, — сказал я.
— Вот как? — проворчал Ши. — Где же он?
Комната была пуста. На полу по-прежнему лежал ковер, но Петрова там не было. Я уставилась туда, и комната начала кружиться. Я глубоко вдохнул и выдохнул свежий воздух, что попал сюда из открытых французских окон в конце комнаты.
Конечно! Окна были открыты. Я совершил какую-то ошибку.
Петров уже дышал. Наверно, он потерял сознание или что-то в этом роде, а после моего ухода пришел в себя, вышел прогуляться на крыльцо за открытыми окнами и запер ворота. А раны в его горле, может быть, от того, что он порезался во время бритья.
Я сглупил. Насмешливый взгляд шерифа Ши подтвердил это подозрение. Но Томми не улыбался.
— Ты был здесь раньше, — пробормотал он. — Ты видел, как он лежал здесь с дырками в горле.
— Я… я совершил ошибку, — пробормотал я.
— Нет. Когда ты был здесь, было еще светло. Сейчас уже сумерки. Когда ты нашел его, он еще спал. Но ночью он просыпается.
— Что ты имеешь в виду? Кто просыпается ночью?
— Вампир, — прошептал Томми. — Он оживает ночью и летает.
Смотрите!
Томми указал на сумерки за открытыми окнами. Мы уставились в ночь и увидели черную тень летучей мыши, скользящую в темноте и издававшую насмешливый писк. Через некоторое время дом наполнился людьми. Наконец приехала «скорая помощь», за которой я посылал, и Ши пришлось отослать их под надуманным предлогом обморока. Потом Ши захотелось поиграть в детектива и пройтись по дому. Лично я думаю, что он умирал от желания проверить это место только для того, чтобы собрать материал для сплетен.
Я не буду утруждать себя воспоминаниями о лежавшем теле. В конце концов, теперь моя история звучала довольно фальшиво.
Томми был единственным, кто мне поверил, но от его поддержки было мало толку. Комментарии полоумного о вампирах не принимают всерьез.
Пока Ши возился с медиками, Томми продолжал говорить.
— Посмотри на чесночные венки на дверях, — сказал он. — Должно быть, он старался не подпускать их к себе. Они не выносят чеснок.
— Я тоже, — ответил я. — Но я не вампир.
— Посмотри на книги, — воскликнул Томми. — Магические.
Я подошел к книжным полкам. На этот раз Томми действительно заметил что-то любопытное. На полках стояли ряды томов в черных переплетах; заплесневелые, рассыпающиеся трактаты на латыни и немецком. Я прочел названия. Это действительно была библиотека демонологии. Без дыма огня не бывает. Но что это доказывает? Оккультизм — не редкое увлечение в этой части страны. Я знал полсотни психов, принадлежавших к «тайным культам».
В лагуне неподалеку жила целая их колония. Тем не менее, я пробежал глазами и пальцами по корешкам книг. Одна из книг на нижней полке выступала чуть дальше, чем следовало. Это оскорбило мое чувство опрятности. Когда я протянул руку, чтобы задвинуть ее, между пожелтевшими страницами выскользнула карточка. Я взял ее и обернулся как раз в тот момент, когда шериф Ши вернулся в комнату.
— Пошли, — вздохнул он. — Давайте выбираться отсюда.
Когда мы возвращались в город с Томми, втиснутым между нами на переднем сиденье, Ши еще раз попробовал меня прижать.
— Я не понимаю всей этой возни, — заявил он. — Я вообще не знаю, что вы делали в том доме. По крайней мере, я могу задержать вас по подозрению в незаконном проникновении. Что касается Томми, то его могут арестовать по тем же обвинениям. Я поговорю с его родителями по этому поводу. Но вот что я хочу знать — где Петров?
— Похоже я его застрелил, — усмехнулся я. — Но летучие мыши улетели вместе с его телом.
— Очень смешно, — огрызнулся Ши. — Лучше таким как вы, пронырливым репортерам, не соваться в здешние порядки. Я бы привлек к делу окружного прокурора, но пока нет прямых улик.
Может быть, после того, как я задержу вас на несколько дней по подозрению, вы будете готовы говорить. Мне также интересно, как вы перерезали эти телефонные провода.
— А теперь слушайте, — сказал я. — Мне нужно работать. Я готов помочь исправить ситуацию. Если Игорь Петров исчез, и я последний человек, который видел его живым — или мертвым — это тоже важно для меня. Газете нужна эта история. Но я здесь по заданию, и мне нужно работать.
— Кажется я еще не упоминал об этом, но вы арестованы, мистер Кирби.
— Это, — вздохнул я, — все, что я хотел знать.
Я осторожно и быстро открыл дверцу машины. Мы ехали на тридцати километрах в час, но я рискнул и выскочил на дорогу.
Шериф выругался и остановил дребезжащую колымагу, но к этому времени я убегал по канаве на другой стороне дороги. Ши завопил, размахивая револьвером, но не мог меня заметить в наступившей темноте. Затем он развернул машину и помчался обратно по дороге. Я рванул в поле. Через несколько минут дорога осталась далеко позади, и я направился к дальней стороне поля и грунтовой дороге, идущей параллельно.
Здесь я нашел грузовик, который отвез меня обратно в Лос-Анджелес. Я выскочил на первой же остановке, нашел аптеку и позвонил Ленехану в офис.
— Где ты, черт возьми? — заорал он вместо приветствия. — Только что звонил этот деревенский шериф. Он кричит, что ты скрываешься от правосудия. И что это за история с пропавшим телом? Выкладывай!
Я все рассказал.
— Придержи тираж, — взмолился я. — У меня есть одна идея насчет происходящего.
— Подержать? — крикнул Ленехан. — Я тебя сейчас порву! Ты и твой исчезающий Дракула! Когда ты нашел Петрова, тот валялся пьяным на полу, а ты стоял пьяным на ногах. Ему хватило порядочности уйти и протрезветь, но видно не тебе!
Я повесил трубку. Затем порылся в кармане и вытащил карточку, которую выхватил из книги в библиотеке Петрова.
На ней было красиво выгравировано:
ХАММОНД КИНГ адвокат
Я перевернул визитку. На обороте виднелись рукописные каракули:
СМЕРТЬ ЭТО ВАМПИР
Возможно, вас заинтересует этот том о вампиризме.
Дело принимало все более крутой оборот. Хаммонд Кинг? Я знал это имя. Парень из центра города, богатый адвокат. Какая тут связь?
Я позвонил Мэйзи в офис.
— Хаммонд Кинг, — назвал я имя. — Проверь морги.
Мэйзи снабдила меня информацией. Я слушал, пока она не дошла до сообщения о том, что Хаммонд Кинг является адвокатом Айрин Колби Петровой. Я остановил ее и повесил трубку.
Было уже восемь часов. Маловероятно, что Хаммонд Кинг все еще будет в своем офисе, но это был шанс, которым стоило воспользоваться. В телефонной книге нашелся номер, и я бросил в автомат третью монетку. В трубке долго слышались гудки, затем раздался низкий голос:
— Говорит Хаммонд Кинг.
— Мистер Кинг, это Дэйв Кирби из газеты «Лидер». Я бы хотел встретиться и поговорить с вами.
— Извините, молодой человек. Если вы позвоните мне в офис завтра для назначения встречи…
— Я подумал, что мы могли бы немного поболтать о вампирах.
— О.
Это его остановило.
— Я сейчас приду, — сказал я. — Пока.
Он не ответил. Я вылетел из телефонной будки, заказал бутерброд с ветчиной и солодовое молоко, выпил их и взял такси до центра города. Ночной лифт доставил меня в кабинет Хаммонда Кинга. Дверь была открыта, и я вошел в одно из тех роскошных помещений, которые характерны для богатых адвокатов и безденежных агентов по бронированию. Мимо внешнего офиса я прямиком направился к большой двери с надписью «Личный кабинет».
Кинг с притворным безразличием рассматривал бутылку шотландского виски. Мое безразличие было таким же фальшивым, позволяя рассмотреть адвоката. Это был невысокий коренастый мужчина лет пятидесяти пяти. Седые волосы и усы в тон. Глаза косились за необычайно толстыми бифокальными стеклами. На нем был дорогой серый костюм, и я оценил его вкус в выборе галстука. Он выглядел как сотня других парней, с той разницей, что посылал книги о вампиризме своим друзьям. Люди полны сюрпризов.
— Мистер Кирби? — спросил он, вставая и протягивая руку. — Чему я обязан этим удовольствием?
— Я же говорил вам по телефону, — сказал я. — Хотелось бы немного поболтать о вампирах.
— О-о.
Фальшивая беспечность исчезла, и рука упала на бок.
— Я бы побеседовал об этом с мистером Петровым, — продолжал я. — Вообще-то, я заходил к нему сегодня днем, но его там не оказалось. То есть, он был там, а потом исчез. Вы же знаете, как вампиры оживают в сумерках.
— Что вы имеете в виду?
— Вы прекрасно знаете, что, Кинг, — сказал я. — Я просто хотел предупредить вас на случай, если кто-то попытается укусить вас в горло, это может быть ваш старый клиент, Игорь Петров.
— Как вы узнали, что он мой клиент?
— Я знаю много вещей, — сказала я ему, выдавая желаемое за действительное. — А то что не знаю, вам лучше рассказать мне, и быстро. Если, конечно, вы не хотите, чтобы это было размазано по всей первой полосе «Лидера».
— Давайте будем благоразумны, — взмолился Хаммонд Кинг. — Я рад помочь вам, чем смогу. Что касается моего клиента…
Зазвонил телефон. Кинг потянулся к трубке, но тут же отдернул руку.
— Простите меня, пожалуйста, — сказал он.
Потом встал, вышел в приемную и закрыл за собой дверь.
Я бы отдал левую руку, чтобы узнать, с кем говорит Кинг. Но мне не пришлось этого делать. Достаточно было протянуть руку и осторожно поднять трубку. Называйте это подслушиванием, если хотите. По работе приходится делать много чего.
— Мистер Кинг? — в трубке раздался женский голос. — Это Лорна Колби. Я в отеле «Истмор», номер девять-девятнадцать… Нет, Игорь послал за мной. Он хотел поговорить о завещании.
— Вы не видели Петрова? — рявкнул Хаммонд Кинг в трубку на том конце провода.
— Нет, еще нет.
— Ну, я буду здесь утром, в десять. Мы должны действовать быстро, понимаете? Что-то происходит, и мне это не нравится.
— В чем дело? — спросила Лорна Колби.
— Я не могу сейчас говорить. Увидимся завтра. Спокойной ночи.
Он повесил трубку. Я тоже. Когда он вошел, настала моя очередь рассматривать бутылку виски.
— На чем мы остановились? — спросил он.
— Вы как раз собирались все рассказать, — напомнил я.
Хаммонд Кинг улыбнулся.
— В самом деле? Мне повезло, что меня вызвали. Боюсь, что сейчас я не могу обсудить с вами этот вопрос. Это был звонок от клиента из Пасадены. Я должен сегодня вечером сесть на поезд.
Я встал. Один из ящиков стола был наполовину выдвинут. Я протянул руку и зачерпнул горсть чесночных листьев.
— Полагаю, это осталось у вас после украшения дома Петрова, — сказал я ему. — Жаль, что вы не догадались повесить их на французские окна.
Я сунул ему в руку чесночный венок и вышел из комнаты. Он стоял с открытым ртом, словно дрянная пародия на чучело лося.
Я спустился вниз, завернул за угол и пересек квартал, направляясь к отелю «Истмор». Я не стал предупреждать о своем появлении, а лично поднялся на девятый этаж. Девятьсот девятнадцатый номер был в конце коридора слева от меня. Я подошел к двери и постучал в дверь Лорны Колби. Ответа не последовало — только внезапный, оглушительный крик. Я дернул дверную ручку. Дверь открылась, и передо мной предстала картина застывшего ужаса. Блондинка лежала, распластавшись на кровати, а над ней склонилась призрачная фигура из ночного кошмара. Голова монстра склонилась к ее шее. Я видел, как тощие, вытянутые пальцы вцепились в женскую плоть, увидел, как смыкаются клыки — затем тень выпрямилась, повернулась, пронеслась через комнату и вылетела в открытое окно.
Лорна Колби лежала, схватившись за горло, и смотрела широко раскрытыми от ужаса глазами вслед злодею. Им оказался Игорь Петров. Когда я подошел к окну, пожарная лестница снаружи была пуста. Возможно, по ней никто не спускался и следовало поискать что-нибудь летающее в небе.
Я оглянулся. Лорна Колби сидела на кровати. В ее карих глазах все еще был страх, когда она посмотрела на меня.
— Кто вы такой? — спросила она.
Я представился.
— Дэйв Кирби из «Лидера». Вы, конечно, Лорна Колби?
Она кивнула.
— Да. Но как вы узнали? И что заставило вас прийти сюда?
— Меня прислал Хаммонд Кинг, — солгал я.
Это было логичное предположение.
— Тогда, может быть, вы скажете мне, — сказала она, — что случилось с моим дядей? Он прислал телеграмму, чтобы я приехала и поговорила с ним о поместье. Я ждала от него вестей сегодня вечером. Мне захотелось спать, и я легла на кровать.
Когда я снова открыла глаза, он был в комнате.
— Петров?
— Да. Вы тоже его узнали?
Я молча кивнул.
— Должно быть, он каким-то образом проник в комнату через окно. Он просто склонился надо мной, но с его лицом было что-то не так. Оно было таким белым, глаза сверкали, и я не могла отвести взгляд. Потом я почувствовала, как его руки опустились к моей шее, и я закричала, а потом…
Я аккуратно встряхнул ее.
— Прекратите это! — рявкнул я. — Расслабьтесь.
Она немного поплакала, потом села и принялась рыться в карманах в поисках макияжа. Я воспользовался заминкой, чтобы получше рассмотреть ее. Лорна Колби была высокой блондинкой лет двадцати двух, со смазливым лицом и приятной фигурой. В общем, такая девушка, за которой стоит увиться. И, кажется она меня задела, хотя и не заметила этого. Через некоторое время она откинула волосы и улыбнулась.
— Ваш дядя… болен, — сказал я. — Хаммонд Кинг просил меня передать это. Мы стараемся держать все в тайне, пока не сможем забрать его на отдых.
— Вы хотите сказать, что он сумасшедший?
Я пожал плечами.
— Я всегда так думала, — заявила Лорна. — Даже когда тетя Айрин была жива, я знала, что с ним что-то не так. Он вел себя с ней скверно.
Она замолчала, прикусила нижнюю губу и продолжила.
— После ее смерти ему стало еще хуже. Он завел в доме собак для охраны. Сказал, что хочет охранять ее могилу. Я не виделась с ним почти год. Никто не видел его с того дня, как она умерла. У нее случился сердечный приступ. Он похоронил ее в личных склепах поместья и даже не позволил мне проститься с ней или прийти на похороны. Я знала, что он меня ненавидит, и удивилась, когда вчера получила его телеграмму с просьбой приехать из Фриско и поговорить о завещании. Это тоже не имело смысла. В конце концов, тетя Ирен оставила ему все поместье, хотя он уже год не может добраться до денег.
У меня в голове что-то щелкнуло. Я решил ухватиться за эту деталь.
— Кстати, кто был врачом вашей тети? — спросил я.
— Доктор Келринг.
— Я бы хотел поговорить с ним, — сказал я ей. — Это очень важно.
— Вы думаете, он может знать, что случилось с дядей Игорем?
— Именно. — Я кивнул. — Он должен знать.
Я поискал его в телефонной книге: «доктор Роджер Келринг».
Я позвонил в его офис в центре города, впрочем без особой надежды. И все вся их банда работала допоздна — Хаммонд Кинг сидел на работе, а Игорь Петров вел ночную жизнь хищника. Или это был он?
«Они летают по ночам».
Телефон разразился короткими гудками. Занято. Для меня этого было достаточно.
— Пойдемте, Мисс Колби, — сказал я. — Мы отправимся в кабинет доктора Келринга.
— Но вы с ним не разговаривали, — возразила она.
— Телефон занят, — объяснил я. — Если подумать, я бы предпочел ничего не говорить ему заранее.
— Что вы имеете в виду? Думаете, он замешан во всем этом?
— Конечно, — заверил я ее. — Я бы нисколько не удивился, если бы ваш дядя сейчас был там с доктором.
Лорна надела пальто, и мы спустились вниз. В вестибюле она нерешительно остановилась.
— Подождите минутку, Мистер Кирби. Разве мы не сообщим, что видели дядю Игоря в моей комнате? В конце концов, если он болен, кто-то должен за ним присматривать. Он может быть…
— … опасен? Возможно. Но давайте не будем начинать то, что не можем закончить. Я подозреваю, что он в кабинете доктора Келринга. Не спрашивайте меня, почему, но у меня есть причины.
Кроме того, вам же не хочется участвовать во множестве перекрестных допросов, не так ли?
Она согласилась. Я почувствовал облегчение. Что я могу сделать, если мы вмешаем в дело законников? Скажем им, что подозреваемый — вампир, нападающий на девушек в гостиничных номерах? Кроме того, я не думал, что Игорь Петров ходит по земле. Учитывая его сущность, он может летать. Или работать по четкому плану, а доктор Келринг должен знать этот план. Мы взяли такси до офиса Келринга, расположенного в здании на Першинг-сквер.
— А как выглядит доктор? — спросил я Лорну.
— Он высококлассный врач, — сказала она мне. — Ну, знаете — гладкий, тихий, добродушный. По-моему, ему около пятидесяти.
Он лысый, с небольшой козлиной бородкой. Я видела его только один раз, у тети Ирэн, за несколько месяцев до ее смерти. Он производил приятное впечатление, но лично мне не нравился.
Голос Лорны выдал ее внутреннее напряжение. Я все понял. Не каждую ночь на девушку нападает вампир, даже если он член семьи. Отчасти по этой причине, отчасти ради личного удовольствия, я взял ее за руку, пока мы поднимались на лифте в кабинет Келринга. За внешней дверью горел свет. Я открыл ее и шагнул внутрь. У меня не было пистолета, но если что-то произойдет, то я рассчитывал на элемент неожиданности.
За столом в приемной сидел мужчина лет пятидесяти, лысый, с небольшой козлиной бородкой. Его рука лежала на телефоне, как будто он собирался снять трубку и сделать еще один звонок. Но доктор Келринг никогда больше не позвонит. Он сидел, уставившись в пространство, и когда я коснулся его плеча, его шея качнулась под таким углом, что козлиная бородка почти коснулась места между лопатками.
Роджер Келринг был совершенно, определенно, безошибочно мертв.
Я похлопывал Лорну по плечу и успокаивал ее, когда зазвонил телефон. Резкий звон аппарата прорезал воздух, и я подпрыгнул.
На мгновение я уставился на доктора Келринга, удивляясь, почему его мертвая рука не подняла трубку и не поднесла ее к уху. Затем я быстро обошел стол и оторвал его холодные пальцы от трубки.
— Лорна, — сказал я, — в какой манере он говорил?
— Вы имеете в виду доктора Келринга? — вздрогнула девушка.
— Да.
— О, я не помню… Да, я думаю, что знаю. У него был мягкий голос. Очень мягкий.
— Хорошо.
Я выхватил носовой платок и прикрыл трубку. Просто импровизация.
— Привет, — сказал я, поднимая трубку.
— Привет. Это ты, Келринг?
Я вздрогнул, узнав этот голос. Хаммонд Кинг!
— В чем дело? — тихо сказал я.
— Келринг, я должен поговорить с тобой, — голос звучал испуганно. Слишком испуганно, чтобы заподозрить мой.
— Продолжай. Что ты задумал?
— Ты когда-нибудь читал «Падение дома Ашеров»?
— Что?
— Ты знаешь, о чем я говорю, Келринг. Она жива. Я знаю это!
— Кто еще жив?
— Миссис Петрова. Не тяни, Келринг. Я в отчаянии.
— Почему ты так думаешь, дружище?
— Это случилось два месяца назад. Я был там, в доме, с Петровым, спорил о завещании. Ты же знаешь, что он пытался заставить меня передать поместье раньше оговоренного срока.
Не буду вдаваться в подробности, но я услышал шум. Из-за стены донесся женский голос. Он доносился с секретной лестницы за книжными полками — той, что вела к семейным склепам на склоне холма.
— Ближе к делу, Кинг, — сказал я.
— Он пытался удержать меня, но я заставил его отвезти меня туда. Не знаю, как сказать, но за железной решеткой входа, в подвалах, я мельком увидел Ирен Колби Петрову. Живой.
— Но я объявил, что она умерла от сердечной недостаточности, — сказал я, вспомнив, что мне говорили.
— Говорю тебе, она была жива! Она вбежала в один из коридоров, но я узнал ее лицо. Я попытался заставить Петрова открыть решетку и войти, но он потащил меня обратно наверх.
Потом он рассказал мне эту историю.
— Какую историю?
— Ладно, Келринг. Вот почему я не звонил раньше. Я хотел разобраться с этим сам, но теперь мне нужна твоя помощь.
— Тогда лучше расскажи мне все, что знаешь.
— Я знаю, что она — вампир.
Я затаил дыхание. Кинг продолжал.
— Петров не выдержал и признался. Сказал, что он это знает, и ты тоже в курсе. Она была замешана в каком-то культе черной магии в Европе, когда он встретил ее. И когда она умерла, на самом деле она не умерла. После захода солнца она продолжала жить как вампир.
— Нелепо!
— Тогда я и сам не был уверен. Хотел позвонить в полицию. Но Петров умолял меня. Сказал, что у него есть охрана и собаки, и он не пускает в дом людей. Он запер ее там, кормил сырой печенью.
Он попросил еще немного времени, потому что ты пытался работать над лекарством. И он все объяснил. Дал мне почитать книги по демонологии. Я не знал, чему верить, но обещал подождать. Потом, три дня назад, он позвонил мне и сказал, что она пыталась напасть на него. Он попросил меня прийти сегодня днем и все обсудить. Я ходил туда сегодня около четырех. Может быть, я был дураком, но я взял с собой немного чеснока. В книгах говорится, что чеснок отгоняет их. Когда я приехал, то нашел Петрова лежащим на полу. В его горле было две дырки — следы зубов вампира. Так что теперь и он стал вампиром! Я испугался и убежал. Я знал, что он послал за своей племянницей Лорной.
Колби. Я хотел поговорить с ней, прежде чем что-то делать. А сегодня вечером ко мне зашел парень, сказал, что из газеты и тоже кое-что знает. Келринг, я решил действовать. Я не буду звонить в полицию, не могу. Они посмеются надо мной. Но сегодня ночью на свободе гуляет монстр, и я не могу оставаться в стороне. Сейчас я иду в дом Петрова.
— Подожди! — сказал я.
Его голос был пронзительным, когда он ответил:
— Знаешь, чем я занимаюсь, Келринг? Я сидел здесь и лепил серебряные пули. Серебряные пули для моего пистолета. А теперь я ухожу. Я иду туда, чтобы убить его!
— Не будь дураком! — закричал я своим нормальным голосом, но он уже повесил трубку.
— Пошли, — рявкнул я Лорне. — Я сейчас же позвоню в полицию и доложу о Келринге. Но мы уедем до того, как они придут.
— Куда мы поедем?
— В дом Петрова, — ответил я.
Она кивнула. Я обошел вокруг стола и увидел что-то на полу.
Это был футляр для очков. Я поднял его и перевернул. Футляр выглядел как дорогая вещь, с выгравированным серебром именем. Подпись гласила:
Хаммонд Кинг
Пока таксист ворчал по поводу долгой дороги, я рассказал Лорне то, что посчитал уместным. Я был слишком слаб, чтобы ясно мыслить. Ленехан думал, что я пьян и удрал из-под ареста, подслушивал, выдал себя за убийцу и все испортил. И завтра предстоит еще более напряженный день, если я не смогу распутать этот клубок сегодня вечером.
Думаю, это мое единственное оправдание. Я поступил очень глупо, когда привел Лорну в этот дом, руководствуясь только безумным предчувствием, и вооруженный только подозрениями.
Но я сделал это. Мы подкатили к черным, неприступным воротам дома Петрова. Поднялись на крыльцо особняка, и такси остановилось на подъездной дорожке. Я не заметил машины Хаммонда Кинга и был рад, что мы приехали первыми. Он ошибался, подумал я. Петрова здесь не было. А если так, то мы могли бы найти эту лестницу, заглянуть в склепы и посмотреть сами, вампирша ли Айрин Колби Петрова или спит вечным сном.
В скрипучем коридоре нас задушил чесночный запах. Он затопил гостиную, когда я зажег лампу, постучал по книжным шкафам и нашел кнопку, открывающую часть стены. Лорна вздрогнула. Механизм напоминал что-то вроде «кошки и канарейки».
Я продолжал прислушиваться к звукам. Все был спокойно. В свете, струящемся из гостиной позади нас, мы быстро спустились по потайной лестнице. Внизу имелась еще одна панель в стене. Я включил свет и пошел по длинному, сырому коридору. Кинг сказал, что личные склепы семьи находятся под холмом. Мы завернули за угол и подошли к железной решетке, перекрывающей коридор. За ней горел свет. Я попробовал открыть дверь. Она скрипнула от первого толчка и подалась.
В крике потонул писк. Я обернулся.
Из-за угла коридора выскочило что-то черное и обрушилось на Лорну, окутав ее темным облаком. Я заметил горящие глаза и красные губы — Игорь Петров был здесь!
Я бросился к ним. Петров не увернулся, поджидал меня, и когда я подскочил, его рука метнулась вперед. Удар застал меня врасплох, и когда я пошатнулся, последовал второй удар. Что-то сверкнуло, и я упал. Удары, крики и возня смешались в единый шум. Петров протащил Лорну через решетку в подвал. Я вскочил на ноги, когда из-за поворота показалась еще одна фигура. «Еще этого не хватало», ошеломленно подумала я. Это был Хаммонд Кинг.
Он меня не видел. Адвокат смотрел остекленевшими глазами в темноту коридора. В руках у него был пистолет, заряженный серебряными пулями.
Я бросился за ним. Когда мы миновали еще на один лестничный пролет, я посмотрел через его плечо на семейные склепы.
Лорна стояла в углу, прислонившись к стене. Фигура Игоря Петрова в плаще скользнула к ней, и я подумал о Дракуле, о детских страхах и кошмарах, о которых до сих пор шепчутся люди. Хаммонд Кинг не стал мешкать. В безумной ярости он начал стрелять из пистолета.
Петров повернулся и пошел на него. А потом улыбнулся. Он не упал, а с ухмылкой побежал к Хаммонду Кингу, раскинув руки.
Адвокат издал сдавленное бульканье и упал.
На этот раз, когда Петров покончил с адвокатом, я не потерял равновесия. Я отвесил ему прямой удар прямо в челюсть. Он хмыкнул, его руки взметнулись вверх, и я почувствовал холодную хватку, когда он вцепился в меня. Я стукнул его по ребрам, но ударил словно в камень. «Трупное окоченение», подумал я. От Петрова несло сыростью, плесенью и старой землей. Его руки были сильными, и сжимали меня. Я упал на пол, и вампир потянулся к моему горлу. Он хмыкнул, а затем издал горлом звериный рык. Это было голодное рычание хищника, почуявшего кровь. Он схватил меня за шею, и я, протянув руку, отчаянно заскреб по полу, пока не почувствовал холодную сталь пистолета, который выронил Хаммонд Кинг.
Петров схватил мою руку, пытаясь вырвать пистолет из моих пальцев. Я хотел отбиться от него, но вторая рука вампира сжимала мою шею. Я почувствовал, что падаю назад, высвободил руку и приставил дуло пистолета к его голове.
Выстрел, другой, третий!
Игорь Петров пошатнулся, как полуразвалившаяся механическая кукла, и с глухим стуком упал.
Я встал и отвесил Лорне пощечину. Она с плачем вышла из транса.
Затем я подошел к Хаммонду Кингу и тоже отвесил ему оплеуху, во спасение.
— Вы двое идите наверх, — сказал я. — Таксист ждет снаружи.
Скажите ему, чтобы поехал в Сентервилл и привез шерифа Ши.
Встретимся через минуту.
Они ушли. Я прошел через склеп, пока не нашел то, что хотел.
По окончании своей инспекции я отправился наверх. Лорна и Хаммонд Кинг ждали в гостиной. Она снова уложила волосы, а адвокат выглядел достаточно хорошо, чтобы выкурить сигарету.
— Полиция будет здесь через пять минут, — сказал Кинг.
— Хорошо.
— Пожалуй, мне лучше выглянуть наружу, — сказал Кинг. — Я жду доктора Келринга.
— Келринг не придет, — сказала я. — Он мертв.
— Но я говорил с ним по телефону.
Я сказал ему, с кем он разговаривал. А потом рассказал ему еще кое-что.
— Вам следовало обратиться в полицию в ту ночь, когда вы увидели миссис Петрову, — сказал я. — Тогда всего этого не случилось бы.
— Но я видел ее. Она была жива.
— Верно. Но она не была вампиром. Жаль, что вы поверили в эту безумную историю. У Петрова сдали нервы. Когда вы обнаружили его жену, он должен был что-то придумать, и просто сочинил историю с вампиризмом. После того, как вы наполовину проглотили это, он спланировал остальное. Он должен был убедить вас полностью, и все сработало.
— Что вы имеете в виду?
— Думаю, все началось, когда Петров и доктор Келринг решили инсценировать смерть миссис Петровой. Они действовали заодно, чтобы прибрать к рукам наследство. Но у них не хватило духу убить ее сразу, и поэтому они накачали ее наркотиками, устроили фиктивные похороны и подделали свидетельство о смерти. После этого Петров держал ее здесь, в склепах, в плену. Вот почему у него были собаки и охранник. Она была жива, по крайней мере около трех дней назад.
— Откуда вы знаете?
— Я только что нашел внизу ее тело, — объяснил я. — И нашел комнату, где она жила. Теперь она мертва, и я бы сказал, что она умерла от голода.
— Я не понимаю, — вздохнула Лорна.
— Все просто. Когда ее фальшивая смерть состоялась, Петров и доктор Келринг были готовы разделить добычу. Но согласно условиям ее завещания никакого наследования не полагалось — по крайней мере, в течение года. Они не рассчитывали на это.
Итак, Петров пытался выманить сюда Кинга, чтобы получить аванс под залог наследства.
Кинг, будучи умным адвокатом, не стал бы этого делать. Но после того, как он увидел миссис Петрову живой и услышал эту вампирскую байку, стал сомневаться. Петров воспользовался этим, показав ему книги по демонологии и рассказывая дикие истории о тайных культах.
Хаммонд Кинг печально кивнул.
— Он доставал меня, — признался он. — Но я бы не стал переводить никаких денег. Я не мог по закону.
Я продолжал:
— А потом, три дня назад, миссис Петрова действительно умерла. Возможно, он намеренно морил ее голодом, а может, и нет. В любом случае, она была мертва, и его вымогательство и фальшивая смерть теперь фактически стали убийством. Он хотел получить эти деньги немедленно, отчаянно нуждался в них.
Итак, он позвонил вам, Кинг, и попросил прийти сегодня, планируя показать себя лежащим на полу в качестве жертвы нападения вампира. Он полагал, что вы будете слишком шокированы, чтобы сразу позвонить в полицию. Затем, когда стемнеет, он явится к вам как предполагаемый вампир, пригрозит укусом и заставит внести личные средства в залог наследства.
Кинг выглядел озадаченным.
— Но я бы никогда этого не сделал, — запротестовал он. — Он, должно быть, сошел с ума!
— Он тоже был в отчаянии, — усмехнулся я. — Вот тут-то я Дэйв Кирби, мальчик-репортер, вступил в игру. Я приехал сюда сегодня сразу после того, как вы уехали днем. Я ввалился в дом прежде, чем Петров успел убежать, поэтому он лежал на полу, надеясь одурачить меня. Когда я отправился к шерифу, он исчез.
Теперь все было готово, но Петров решил довести план до конца. Если он будет работать быстро, то все еще может преуспеть. Он позвонил Лорне и попросил ее приехать в город. У него была только одна идея — предстать перед ней в образе предполагаемого вампира и таким образом еще больше подкрепить свою историю, когда он увидит Кинга и потребует денег.
Это он и делал, когда я вошел в комнату Лорны. Он сбежал и предпринял следующий шаг в своем плане — убийство доктора Келринга.
— Но зачем ему убивать Келринга? — спросил Кинг.
Я пожал плечами.
— Причин было несколько. Первая — та, что привела меня на место преступления. Вы помните, я приехал в дом для интервью по поводу художественных сокровищ поместья Петровых, для интервью, которое Петров уже отказался дать.
— Ну и что?
— У меня была причина приехать несмотря на отказ. Видите ли, мой редактор получил наводку, что несколько ценных ваз, признанных частью коллекции Петрова, были выставлены на продажу на частном аукционе. Понятно? Петров уже собирал деньги, незаконно распоряжаясь художественными сокровищами, принадлежащими имению. Келринг, должно быть, только что обнаружил это и потребовал свою долю. В противном случае, он бы раструбил о поддельном свидетельстве о смерти. Поэтому Петров должен был убить его. В качестве дополнительного штриха он оставил небольшой сувенир после того, как задушил его в своем кабинете.
Я протянул Кингу футляр для очков.
— Вы почти заслужили похвалу за эту работу, — сказал я. — Я уверен, что он пригрозил бы сдать вас, если бы вы отказали ему в деньгах, когда он потребовал их сегодня вечером. Так что мне повезло, что я разговаривал с вами по телефону и смогу подтвердить ваше алиби.
Кинг заморгал.
— После убийства доктора Келринга он сбежал сюда, чтобы дождаться вас. Он знал, что вы приедете убедиться, но не рассчитал, что здесь окажемся мы с Лорной, хотя, когда мы появились первыми, он был готов. После этого вы ворвались внутрь, устроили пальбу серебряными пулями и отключились. Кинг, стрелок вы не очень хороший. Ни одна пуля не попала в Петрова. Но это не имело бы большого значения, ведь под плащом у него был бронежилет. Я почувствовал это, когда попытался ударить его.
Лорна посмотрела на меня.
— Ты дрался с ним, — прошептала она. — Это было чудесно. Даже если он мог быть вампиром, ты рискнул.
— Но он не был вампиром. Я знал это.
— Разве вы не нашли его с дырками в горле?
— Верно, но он сделал их сам. Без сомнения, это мелкие порезы ножом для бумаги. Видите ли, укус вампира высасывает всю кровь. И не было никакой крови. Я и сам кое-что знаю о суевериях, Лорна…
Мои слова оборвали сирены. Сюда наконец-то явился Закон. Внезапно я почувствовал себя очень усталым и довольным. В конце концов, Ленехан получит сюжет, а я бы немного поспал.
Лорна поцеловала меня.
— Это еще зачем? — спросил я.
— За твою храбрость. Мне все равно, что ты скажешь, он мог быть и вампиром.
— Ни в коем случае, — усмехнулся я. — Я знал это с самого начала. Когда я осмотрел его сегодня днем на полу, его рот был открыт. И там скрывалась ключевая деталь.
— Что ты имеешь в виду?
— Он не мог быть вампиром, потому что не смог бы никого укусить. В конце концов, дорогая, кто когда-нибудь слышал о большом, плохом вампире с вставными зубами?
Выдающийся американский писатель ужасов и фантастики Роберт Блох оставил после себя чрезвычайно богатое литературное наследие, большая часть которого состоит из рассказов.
Послевоенный период творчества автора вплоть до конца 1940-х годов с полным правом сложно считать расцветом его сил. Блох вырабатывает свой авторский стиль, постепенно отходя от узкого формата примитивных ужасов. В рассказах, выходящих из-под его пера в этот период, все больше угадываются штрихи и детали, по которым широкий круг читателей знает Блоха как автора психологического триллера.
Помимо темы традиционных монстров писателя все больше интересуют метаморфозы, происходящие не вовне, а внутри его персонажей. На что способен человек, одержимый темными силами, человек, теряющий над собой контроль? Где грань между нормой и безумием?
С каждым новым рассказом Блох убедительно демонстрирует, что страх могут вызывать не только материальные монстры, бродящие где-то в сумерках, но и чудовище, порой мелькающее в зеркале. Все чаще в рассказах автора мы встречаем внешне нормальных, даже симпатичных людей, под внешностью которых скрываются коварные психопаты, инфернальные безумцы и садисты, одержимые манией убийства…
Никому больше нельзя верить.
Все, кто окружают вас, на подозрении.
Вам нельзя расслабляться, даже наедине с собой. Возможно, оставшись в одиночестве, вам следует быть вдвойне бдительным. Ведь ваш самый коварный враг прячется внутри вас. Это ваше темное «я», ваш демонический мистер Хайд — зло в чистом виде.
Не позволяйте ему победить.
В предлагаемом сборнике публикуются рассказы Роберта Блоха периода расцвета его творчества, написанные с 1945 по 1949 годы, часть которых переведена на русский язык впервые. Рассказы выстроены в хронологическом порядке вне принадлежности к сборникам.
Пятый том получил название «Одержимость».
Луна только что взошла и светила со стороны озера. Когда Вайолет вошла в дом, на ее волосах блестела серебристая паутинка лунного света.
Но ее угрюмое бледное лицо светилось вовсе не лунным светом — его сковал страх.
— Что с тобой? — спросил я.
— Оборотень, — упавшим голосом ответила Вайолет.
Отложив свою трубку, я поднялся из кресла и подошел к ней. Все это время она продолжала стоять и смотреть на меня стеклянными глазами, как большая китайская кукла.
Я тряхнул ее за плечи, и этот взгляд ее исчез.
— Ну, что случилось? — спросил я.
— Это был оборотень, — прошептала она. — Я слышала, как он шел за мной по лесу, как под его лапами хрустели ветки. Я боялась оглянуться, но знала, что он был там. Он подкрадывался все ближе и ближе, и, когда выглянула луна, я услышала его вой. Тогда я побежала.
— Ты слышала его вой?
— Да, я почти уверена в этом.
— Почти!
Потупив взор, она опустила голову, ее щеки неожиданно вспыхнули румянцем. Я продолжал смотреть на нее и кивнул.
— Значит ты слышала вой волка вблизи дома? — настойчиво повторил свой вопрос.
— Неужели… ты… не… — от волнения у нее перехватило дыхание.
Я покачал головой, медленно и решительно.
— Вайолет, прошу тебя. Давай будем разумными. На прошлой неделе такое уже случалось раз шесть, но я хочу попытаться еще раз.
Очень нежно взяв ее за руку, повел ее к креслу. Я дал ей сигарету и прикурил для нее. Ее губы дрожали, и сигарета подрагивала во рту.
— Дорогая, послушай, — начал я. — Здесь нет волков. В этих местах не видели волка уже двадцать лет. Старина Леон из магазинчика подтвердит мои слова. Но даже если, по какой-то странной случайности, какой-нибудь одичалый волк забрел сюда с севера и прячется где-то у озера, это никоим образом не доказывает, что он — оборотень. У нас с тобой достаточно здравого смысла, чтобы не верить подобным глупым суевериям. Постарайся забыть, что твои предки приехали сюда из Франции, и, пожалуйста, помни, что сейчас ты — жена эксперта в области легенд.
Эта шутка о ее предках была достаточно грубой, но я хотел таким образом выбить из нее это настроение.
Но эффект получился обратный. Она задрожала.
— Но, Чарльз, неужели ты ничего не слышал?
Сейчас в ее глазах была мольба. Мне пришлось отвести взгляд.
— Нет, — буркнул я в ответ.
— И когда я слышала, как он рыскал ночью вокруг нашего дома, ты тоже, ничего не слышал?
— Нет.
— В ту ночь, когда я разбудила тебя, разве ты не видел его тень на стене комнаты?
Я покачал головой и попытался выдавить улыбку.
— Дорогая, мне не нравится, что ты слишком много читаешь моих историй.
— Но я не знаю, как объяснить твои… невер… ошибочные представления.
Вайолет подула на свою сигарету, горящий конец которой ярко вспыхнул и осветил лицо — ее глаза остались мертвыми.
— И ты никогда не слышал этого волка? И он никогда не преследовал тебя, когда ты шел по лесу или когда оставался здесь один? — Ее голос звучал умоляюще.
— Боюсь, что нет. Ты же знаешь, что я приехал сюда за месяц до тебя, чтобы писать. И писал. Не видел ни оборотней, ни привидений, ни вампиров, ни вурдалаков, ни джиннов. Только индейцы, канадцы и другие местные жители. В один из вечеров, вернувшись домой от Леона, мне показалось, что вижу розового слона, но ошибся.
Я улыбнулся. Но она не улыбнулась.
— Серьезно, Вайолет, я начинаю подумывать о том, не сделал ли ошибки, взяв тебя сюда. Но думал, что это будет для тебя кусочком прошлого. Эта дикая природа должна тебе пойти на пользу. А сейчас я спрашиваю себя.
— Ты спрашиваешь себя, не сошла ли я с ума?
Эти слова медленно сошли с ее туб.
— Нет. Я никогда не говорил этого.
— Но это то, о чем ты сейчас думаешь, Чарльз.
— Вовсе нет, у всех нас бывают такие периоды обострения. Любой медик объяснит тебе, что ошибки восприятия не обязательно свидетельствуют о каком-то психическом расстройстве.
Я говорил торопливо, но видел, что мои слова ее не убедили.
— Меня не обманешь, Чарльз. И я себя тоже не могу обмануть — что-то здесь не так.
— Чепуха. Забудь об этом. — Я вновь изобразил улыбку, но не очень удачно. — В конце концов, Вайолет, я должен быть последним человеком, чтобы даже намекать на такую возможность. Разве ты не помнишь, что перед тем, как мы поженились в Квебеке, я обычно говорил о тебе, как о ведьме? Называл тебя Красной Ведьмой Севера и часто писал те сонеты и шептал их тебе.
Вайолет покачала головой.
— То было другое. Ты знал, что делал. Ты не видел и не слышал того, что не существует.
Я прокашлялся.
— Дорогая, хочу тебе кое-что предложить. Ты ведь никому, кроме меня, не рассказывала об этом, да?
— Никому.
— И это продолжается как ты говоришь, около двух недель?
— Да.
— Так вот, я не хочу, чтобы это дальше продолжалось. Вижу, что ты обеспокоена, и только по этой причине советую позвонить доктору Меру. Разумеется, только как консультанту. Я очень верю в его способности не только как терапевта, но и психиатра. Психиатрия — его хобби; разумеется, он всего лишь любитель, застрявший в этих лесах, но он — известный человек. Уверен, он внимательно выслушает тебя. И, возможно, даже поставит диагноз, который сразу прояснит все дело.
— Нет, Чарльз. Я не расскажу об этом доктору Меру.
Я нахмурился.
— Очень хорошо, но мне интересны твои мысли о каком-то таинственном оборотне. Я бы хотел выяснить, что ты слышала в детстве об оборотнях. Ведь твоя бабушка была частично индианкой, не так ли? Не пугала ли она тебя какими-нибудь страшными рассказами?
Вайолет кивнула.
— Не рассказывала ли она тебе о людях, которые, когда появляется луна, превращаются в волков и начинают бегать по лесу и лаять? Не рассказывала ли она тебе, как они рыщут в поисках добычи и вгрызаются в горла своих жертв, а те, в свою очередь, становятся пораженными смертельным вирусом оборотня?
— Да. Она рассказывала мне обо всем этом много-много раз.
— Ага. И сейчас, когда ты опять вернулась в эти дикие места, появляется этот образ твоих детских страхов. Оборотень, моя дорогая, это просто символ того, чего ты боишься. Возможно, что в галлюцинации какого-то зверя воплощается некая внутренняя вина, которая таится в ожидании времени, чтобы проявить себя.
— Я даже и не психиатр-любитель, как доктор Меру, но думаю, что могу уверенно предположить, что такое наваждение достаточно естественно. А сейчас, если ты будешь со мной откровенна, то, может быть, мы сможем проанализировать источник твоего страха и обнаружить тот настоящий ужас, который маскируется под рычащего монстра — мифического получеловека-полузверя, который преследует тебя в лесу.
— Нет! Прекрати! Пожалуйста, не сейчас — я больше не могу говорить об этом.
Вайолет зарыдала. Я попытался довольно неуклюже утешить ее.
— Извини, дорогая. Ты, наверное, достаточно уже изнервничалась. Забудем сейчас об этом и подождем, пока ты не почувствуешь, что готова вернуться к этой теме. Лучше иди отдохни.
Поглаживая по плечу, довел ее до спальни.
Мы разделись и легли в кровать. Я погасил.
Коттедж погрузился в полную темноту, если не считать лунного света, который проникал сквозь верхушки окружавших домик деревьев. Озеро, что находилось за ними, представляло собой море серебряного огня, но я отвернулся от его блеска и неожиданно погрузился в сон.
Вайолет лежала рядом, вся в напряжении, но, когда я повернулся на другой бок, почувствовал, что постепенно и понемногу она успокаивается.
Мы заснули.
Не знаю, в какое время я проснулся. Рука Вайолет вцепилась в мое плечо, и я услышал прерывистые звуки ее дыхания.
— Прислушайся, Чарльз! — задыхаясь, произнесла она.
Я прислушался.
— Ты слышишь это? Перед домом, слышишь его шаги около двери?
Я покачал головой.
— Проснись, Чарльз, ты должен слышать это. Сначала он сопел под окном, а сейчас скребется в дверь. Сделай же что-нибудь!
Я соскочил с кровати и схватил ее за руку, сказав:
— Пошли, посмотрим.
Ища фонарь, я наткнулся на стул.
— Он уходит, — зарыдала Вайолет. — Быстрее!
Крепко держа в одной руке фонарь, я потащил Вайолет к двери. У двери я остановился, отпустил ее и открыл засов.
Дверь раскрылась настежь. Я осветил фонарем место вокруг дома. Окружавший лес был безжизненным. Затем я направил луч фонаря нам под ноги.
Вайолет вскрикнула.
— Чарльз, смотри! Вон там, на земле рядом с дверью! Ты что, не видишь следы — вон те следы перед дверью?
Я посмотрел.
Там, на земле, были отчетливо видны безошибочные отпечатки лап огромного волка.
Я повернулся к Вайолет и долго пристально смотрел на нее. Затем покачал головой.
— Нет, дорогая, — прошептал я. — Ты ошиблась. Я ничего не вижу. Я вообще ничего не вижу.
На следующее утро Вайолет осталась лежать в постели, а я отправился в город на встречу с Лизой.
Лиза жила около перекрестка вместе со своим отцом. Старик был парализован, и Лиза поддерживала его тем, что делала индейские вышивки бисером и всевозможные плетенки для продажи туристам.
Вот как я встретил ее здесь месяц назад, когда приехал сюда один. Остановившись у придорожного ларька, я решил купить браслет и послать его Вайолет.
Потом увидел Лизу и забыл обо всем.
Лиза была полуиндианкой и полубогиней.
У нее были черные волосы. Трудно было представить себе более густую, более блестящую темноту, чем та, которую излучали ее глаза. Они напоминали два овальных окна, распахнутых в ночь. Ее лицо было как бы мастерски отлито из меди и слегка отполировано. Ее тело было стройным и сильным, но которое странным образом размягчалось в объятиях.
Я обнаружил это очень скоро, фактически уже через два дня после нашего знакомства.
В мои планы не входило ускорять события. Но… Лиза была полуиндианкой и полубогиней.
И еще она была порождением зла.
Зла, как та ночь, которая душила черным великолепием ее волос… Зла, как бесконечной глубины взгляд ее глаз. Само языческое совершенство ее тела было, по сути, греховным инстинктом. Она пришла ко мне в одну из безлунных ночей, молчаливая, как дьявол, и я наслаждался всю ночь.
Когда появилась Вайолет, наши свидания приостановились. Я сказал Лизе, что нам нужно быть осторожными, а она просто рассмеялась.
— Ладно, но ненадолго, — согласилась она.
— Ненадолго?
Лиза кивнула, ее глаза блестели.
— Да. Лишь до тех пор, пока твоя жена жива.
Она сказала это совершенно спокойно. И мгновение спустя я понял, что это замечание, естественно, относилось ко мне. Потому что это было логично и соответствовало истине.
Вайолет была мне больше не нужна. Я хотел другого — это нельзя было назвать ни любовью, ни похотью — это была греховная свадьба моей души с неким абсолютным пороком.
И если бы я получил это, Вайолет должна была умереть.
Я взглянул на Лизу и кивнул.
— Ты хочешь, чтобы я ее убил?
— Нет. Есть другие способы.
— Индейская магия?
Месяц назад я бы расхохотался над таким предположением. Но сейчас, зная Лизу, держа Лизу в объятиях, понимал, что такое вполне реально.
— Нет. Не совсем так. Предположим, что твоя жена не умерла. Предположим, ей пришлось бы уехать?
— Ты имеешь в виду, если бы она ушла от меня, то есть получила развод?
— Я вижу, ты не понимаешь. Разве не существуют места, в которых содержат психически ненормальных?
— Но Вайолет вовсе не сумасшедшая. Она вполне уравновешенная. Чтобы свести ее сума, потребуется что-то очень необычное.
— Например, волки.
— Волки?
— Волк будет преследовать твою жену. Он будет изводить, мучить, преследовать ее, когда она будет одна. Она придет к тебе за объяснениями, за помощью. Ты должен делать вид, что не веришь ей. Очень скоро ее психика.
Лиза пожала плечами.
Я не задавал вопросов, а просто принял то, что она сказала мне. Я не знал, собиралась ли Лиза отправиться в лес и посоветоваться с шаманами или же шептать молитвы мрачным вершителям судеб.
Все, что я знаю, — появился волк, который стал преследовать мою жену. И я делал вид, что ничего не слышал.
Как Лиза и предсказывала, это оказывало свое действие. У Вайолет начались неврозы. Откуда-то ей пришло в голову, что ее преследует оборотень. Тем лучше. Она начала быстро терять рассудок.
А Лиза ждала, тайно улыбаясь.
Этим утром Лиза ожидала меня в том маленьком придорожном ларьке рядом с перекрестком.
Здесь, при солнечном свете, она выглядела простой индейской вышивальщицей бисером. Лишь когда ее лицо оказывалось в тени, я все же видел ее глаза и волосы — черные и неменяющиеся, как ее внутреннее «я».
Она взяла меня за руку, и я почувствовал, что по спине побежали мурашки.
— Ну и как твоя жена? — прошептала она.
— Не очень. Прошлой ночью обнаружила около нашей двери волчьи следы. Началась истерика.
Лиза улыбнулась.
— Ты знаешь, она думает, что это оборотень.
Лиза продолжала улыбаться.
— Дорогая, я бы хотел, чтобы ты сказала мне правду. Как ты заставляешь волка преследовать ее?
Лиза улыбнулась и ничего не ответила. Я вздохнул.
— По-видимому, я не должен быть слишком любопытным.
— Именно так, Чарльз. Разве тебе недостаточно знать, что наш план удается? Что Вайолет постепенно сходит с ума? Что скоро ее не будет, и мы сможем быть вместе навсегда?
Я внимательно посмотрел на нее. — Да, этого достаточно. Но скажи мне, что случится дальше?
— Твоя жена увидит этого волка — воочию. Это ее достаточно сильно напугает. Как и раньше, ты будешь отказываться слушать ее. Затем она отправится к властям. Она придет сюда в деревню и попытается заставить людей поверить ей. Все подумают, что она сумасшедшая. А когда они спросят тебя, ты ничего не знаешь. Очень скоро врач будет вынужден обследовать ее. После этого…
— Она увидит волка? — закончил я вместо нее. — Воочию?
— Да.
— Когда?
— Если хочешь, то сегодня вечером. Я медленно кивнул, но потом в меня закралось сомнение.
— Но ведь она уже почти на грани и так напугана, что вряд ли войдет в лес.
— В таком случае, волк придет к ней.
— Очень хорошо. Я сотру следы, как я стер их сегодня утром.
— Да. И ты лучше продумай, как сегодня вечером тебе уйти из дома. Ты человек впечатлительный, Чарльз, и тебе будет невыносимо наблюдать за страданиями твоей жены.
Перед моими глазами возник образ Вайолет — испуганное лицо, глаза навыкате, ее широкий рот, открывшийся в приступе жуткого страха, когда перед ней предстанет этот монстр из ее воображения. Да, так это и будет, и очень скоро…
Я улыбнулся.
Лиза ухмыльнулась в ответ. Уходя, я слышал, как она смеялась, и до меня дошло, что в ее веселье было что-то неестественное.
Потом, конечно, я понял, в чем дело. Лиза сама была не вполне психически здорова.
В тот вечер мы ужинали в молчании. Когда над озером появилась луна, Вайолет встала из-за стола и задернула шторы — на лице ее была гримаса, которую она не смогла скрыть.
— Что случилось, дорогая? Тебе она кажется слишком яркой?
— Я ненавижу ее, Чарльз.
— Но она прекрасна.
— Не для меня. Я ненавижу ночь.
Я мог позволить себе быть великодушным.
— Вайолет, я тут немного размышлял. Это место — оно ведь действует тебе на нервы. Ты не считаешь, что тебе было бы лучше вернуться в город?
— Одной?
— Я мог бы присоединиться к тебе после того, как закончу свою работу.
Вайолет смахнула со лба локон золотисто-каштановых волос. Я вдруг с ужасом заметил, что ее локоны уже не горели огнем; ее волосы были мертвыми и тусклыми — такими же, как ее лицо и ее глаза.
— Нет, Чарльз. Я не смогу уехать одна. Он будет преследовать меня.
— Он?
— Волк.
— Но ведь волки не заходят в город.
— Обычные волки — нет. Но этот…
— Почему ты думаешь, что волк, которого ты — ну, видишь, не такой, как другие?
Она заметила мою нерешительность, но отчаяние пересилило ее сдержанность. И она торопливо продолжила.
— Потому что он приходит только ночью. Потому, что настоящих волков здесь нет. Потому, что я чувствую зло этого зверя. Чарльз, он не подкрадывается ко мне — он меня просто преследует. И только меня. Он, видимо, ждет, что что-то случится. Если бы я уехала, это существо последовало бы за мной. Я не могу от него скрыться.
— Ты не можешь от него скрыться потому, что он в твоем сознании, — прервал я ее. — Вайолет, я был очень терпелив. Чтобы позаботиться о тебе, я бросил свою работу, в течение двух недель выслушивал твои фантазии. Но если ты не можешь помочь себе сама, тогда другие должны помочь тебе. Сегодня днем я рискнул обсудить твой случай с доктором Меру. Он хочет тебя увидеть.
Услышав мои прямые обвинения и утверждения, она как-то обмякла.
— Значит, это правда, — вздохнув, проговорила она. — Ты, действительно, считаешь, что я лишилась рассудка.
— Оборотней не существуют, — сказал я. — Мне легче поверить в существование психического расстройства, чем сверхъестественного существа.
Я встал, Вайолет пораженная посмотрела на меня.
— Ты куда? — прошептала она.
— К Леону, — сказал я ей. — Мне нужно немного выпить. Вся эта история действует мне на нервы.
— Чарльз, не оставляй меня одну сегодня вечером.
— Боишься воображаемых волков? — вежливо спросил я. — Теперь это видно, моя дорогая! Если ты хочешь, чтобы я поверил, что у тебя с психикой все в порядке, докажи мне, что тебя можно оставить на несколько часов одну и что с тобой не случится никакого срыва.
— Чарльз…
Я решительно направился к двери и открыл ее. На полу появилась полоса лунного света, от которого Вайолет содрогнулась. Я стоял у двери и посмеивался над ней.
— Вайолет, чувствую, что был с тобой слишком терпелив. Но если ты не хочешь показываться доктору, настаиваешь на том, чтобы остаться здесь и отказываешься признать, что у тебя психическое расстройство, тогда докажи это.
Я повернулся и, хлопнув дверью, быстрым шагом пошел по тропинке к перекрестку, до которого было около мили.
Была удивительная ночь, и я старался дышать полной грудью.
Меня подгоняло нетерпение. Я спешил добраться до своего желанного места. Честно говоря, направлялся я вовсе не в таверну Леона.
Я шел к Лизе.
В домике Лизы было темни, и я подумал, не легла ли она уже спать. Я знал, что ее престарелый отец уже спит. И он не мог нам помешать.
Подходя к их домику, я решил разбудить ее, если она в постели. Такая ночь, как сегодня, предназначалась не для сна.
Какой-то неожиданный звук заставил меня остановиться почти у самой двери, которая медленно открылась. Когда из домика появилась какая-то фигура, я инстинктивно отступил в тень.
— Лиза! — шепотом окликнул я.
Она обернулась, подошла ко мне.
— Значит, у тебя такое же желание, — прошептал я, обнимая ее. — Пошли отсюда. Спустимся к пляжу.
Пока я вел ее по дорожке к озеру, она молча шла рядом со мной.
Мы долго стояли и смотрели на луну. Потом, когда я попытался привлечь ее к себе, она повернулась ко мне и покачала головой.
— Нет, Чарльз. Мне нужно идти.
— Идти?
— У меня есть дела на перекрестке.
— Они подождут.
Я обнял руками ее лицо и наклонился, чтобы поцеловать. Она отстранилась.
— В чем дело, Лиза?
— Оставь меня!
— Что-нибудь не так?
— Все в порядке. Уходи, Чарльз.
Услышав это, я изумленно уставился на нее. И увидел, что лицо Лизы неестественно пунцовым, глаза лихорадочно блестели, губы раскрывались больше от нежелания, чем от страсти.
Она глядела не на меня. Она смотрела сквозь меня на луну, которая была за моей спиной. В ее глазах отражались две луны. Казалось, что они расширяются, увеличиваются в размерах, затем заменяют темно-красные зрачки шариками из серебристого огня.
— Чарльз, уходи, — быстро проговорила она. — Уходи быстро.
Но я не уходил.
Не каждый день выпадает возможность наблюдать, как женщина превращается в волка.
Сначала у нее начал меняться характер дыхания. Оно стало затрудненным, а потом сменилось на хриплую одышку. Я видел, как ее грудь вздымалась и опускалась, вздымалась и опускалась — и менялась.
Верхняя часть спины наклонилась вперед. Туловище не горбилось, но, казалось, росло под углом. Руки начали вдвигаться во впадины плеч.
Вот Лиза упала на землю, корчась при лунном свете. Но этот свет больше уже не отражался от ее кожи. Кожа темнела, грубела, покрывалась пучками волос.
Эта агония была сродни родовым мукам — и в каком-то смысле это были роды. Только рожала она не новое существо, а другую часть самой себя. И агония, и действие были чисто рефлекторными.
Было удивительно наблюдать, как менялась форма ее черепа — будто руки невидимого скульптора мяли и лепили «живую» глину, выдавливая из самой этой кости новые конфигурации.
В какой-то момент эта вытянутая голова оказалась без волос, но потом появилась короткая шерсть, выдвинулись наружу уши, розовые кончики которых нервно подергивались на утолщенной шее.
Ее глаза сузились, черты лица судорожно дернулись, а затем превратились в вытянутую вперед морду. Гримаса рта сменилась оскалом, обнажились клыки.
Ее кожа заметно потемнела — настолько, что напоминала изображение на передержанной при проявлении фотографии, появляющейся в фиксажной ванночке.
Одежды с Лизы упали, и я стал наблюдать, как изменяются ее конечности — они укорачивались, покрывались шерстью и снова изгибались. Руки, которые в агонии скребли землю, теперь превратились в лапы.
Все это заняло приблизительно три с половиной минуты. Знаю это точно, поскольку засек время по своим часам.
Да, я замерил это тщательно. Наверное, я должен был испугаться. Но не каждому выпадает такая возможность увидеть, как женщина превращается в волка. Я наблюдал за этим превращением, можно сказать, с профессиональным интересом. Очарование побороло страх.
Но вот превращение закончилось. Передо мной стоял волк — переступавший с лапы на лапу и тяжело дышавший.
Теперь, я все понял. Мне стало ясно, почему у Лизы было так мало друзей, почему столько вечеров она проводила в одиночестве, почему так настойчиво просила меня уйти и почему могла так уверенно предсказать поведение этого волка-призрака.
Я стоял и улыбался.
Злые глаза внимательно смотрели на меня. Наверное, Она ожидала увидеть на моем лице шок, страх или, по крайней мере, явное отвращение.
Моя улыбка оказалась неожиданным ответом. Я услышал, как она заскулила, а затем из ее пушистой глотки послышалось почти щенячье урчание. Сейчас она успокоилась.
— Тебе лучше идти, — прошептал я.
Она еще колебалась. Я нагнулся и погладил волчий лоб, все еще влажный от этих мук превращения.
— Все в порядке, — сказал я. — Я все понимаю, Лиза Ты можешь мне доверять. И это никак не изменит мое отношение к тебе.
Ее урчание утихло в огромной лохматой груди волка.
— Тебе лучше поспешить, — настойчиво повторил я. — Вайолет сейчас одна. Ты обещала преподнести ей сюрприз.
Волк повернулся и направился в лес. Я спустился к озеру и наблюдал, как лунный свет искрился на водной глади.
И вдруг до меня наконец-то дошло. Все стало ясным — слишком ясным.
Я оказался заодно с какой-то вульгарной девкой, намереваясь довести собственную жену до безумия. Эта девка сама была не совсем психически здорова. А сейчас я узнал, что она еще и оборотень. Наверное, я сам немного свихнулся.
Вот где я оказался. Я был бессилен придумать что-либо стоящее и не мог отступиться. Все будет продолжаться в соответствии с планом. И в конце я получу то, что хотел. А вот получу ли?
Неожиданно я зарыдал.
Это не были ни угрызения совести, ни жалость к себе, ни страх. Это была просто мысль, которая пришла на ум, — мысль о том, что я держу Лизу в объятиях и чувствую, как она начинает превращаться в зверя, что я целую алые губы Лизы и неожиданно обнаруживаю, что в мой рот тычется злобная пасть волка.
Мои рыдания прервал отдаленный насмешливый вой, раздававшийся из глубин леса.
Я закрыл уши руками и содрогнулся.
Потом я неожиданно обнаружил, что бегу через лес. Я не мог слышать никакого воя, поскольку в ушах грохотали звуки собственной одышки. Как сумасшедший, вслепую раздирая лицо и руки, я изо всех сил бежал к своему дому.
В доме было темно. С трудом переводя дыхание, я подбежал к двери, дернул ее, но она оказалась запертой.
Вайолет кричала изнутри дома, и я был рад слышать ее голос. По крайней мере, она была жива. Неожиданно мне в голову пришла мысль, что оборотни не только пугают, но и убивают, поэтому ее крики были хорошим известием. Когда я открыл дверь, она, рыдая, упала мне на руки; и это тоже было приятно.
— Я видела его! — шептала она. — Он пришел ночью и заглянул в окно. Это был волк, но глаза у него были человеческие. Они пристально смотрели на меня, эти зеленые глаза. А затем он попытался открыть дверь и начал выть Я, наверное, потеряла сознание. О, Чарльз, помоги мне, прошу тебя…
Я не мог этого вынести и выполнять дальше свои планы, видя до какой степени она напугана. Поэтому я обнял ее и, как мог, попытался успокоить.
— Конечно, дорогая, — шепотом проговорил я. — Знаю, что ты видела его. Потому что я тоже его видел в лесу. Вот почему я пришел. И я тоже слышал его вой. Сейчас я знаю, что ты была права, волк существует.
— Оборотень, — упрямо сказала она.
— Во всяком случае, волк. А завтра я схожу к перекрестку, мы устроим охоту и поймаем его.
После этого она улыбнулась мне. Ей было трудно унять дрожь, но ей удалось улыбнуться.
— Дорогая, здесь нечего бояться, — успокоил я ее. — Ведь сейчас я с тобой. Все в порядке.
В ту ночь мы спали в объятиях друг друга, как испуганные дети.
Когда я проснулся, был уже день. Вайолет спокойно готовила завтрак. Я встал и лезвием побрил свое изможденное лицо. Сел за стол. Завтрак был уже готов, но есть почему-то не хотелось.
— Вокруг дома много следов, — сообщила Вайолет. При этом ее голос не дрожал — моя уверенность придала ей силы.
— Хорошо, — ответил я. — Сейчас я отправлюсь на перекресток и скажу об этом Леону, доктору Меру и нескольким другим парням. Если удастся, может быть, съезжу в участок конной полиции.
— Ты хочешь участвовать в этой охоте?
— Конечно. Это — наименьшее, что я могу сделать, иначе никогда не прощу себе того, что не верил твоим словам.
Она поцеловала меня.
— Теперь-то ты не будешь бояться оставаться дома одна? — спросил я.
— Нет, больше не буду.
— Хорошо.
Я ушел.
По дороге к перекрестку я много размышлял. Но мои раздумья неожиданно прервались, когда я вошел в таверну Леона, стоявшую у перекрестка, и заказал себе выпивку.
В это время толстяк Леон разговаривал в конце стойки бара с маленьким доктором Меру. Он размахивал руками и вращал глазами, но, увидев меня, остановился и подошел ко мне. Перегнулся через стойку и посмотрел на меня.
— О, месье Колби, рад вас видеть.
— Спасибо, Леон. В последние дни был очень занят и не мог часто заходить сюда.
— Не в своем ли доме вы были заняты?
Он снова внимательно посмотрел. Я колебался с ответом и даже прикусил губу. Собственно, а почему я должен колебаться?
— Да. Моя жена немного приболела, и большее время я проводил с ней.
— Там, наверное, одиноко, да?
— Вы же знаете это место, — я пожал плечами. — А что?
— Да нет, ничего. Просто меня интересует, не слышали ли вы случайно что-нибудь этой ночью?
— Слышал что-нибудь? А Что я мог слышать? Лягушек, сверчков и…
— Волков, например?
Я прищурился. Толстяк Леон пристально смотрел на меня.
— Вы слышали вой волка? — шепотом спросил он.
Я покачал головой и надеялся, что он смотрит на нее, а не на мои дрожащие пальцы.
— Странно. Ведь по озеру крики будут отдаваться эхом.
— Но ведь в этих местах нет волков…
— О! — вздохнул Леон. — Вы ошибаетесь.
— Откуда вам это известно?
— Вы помните Большого Пьера, проводника? Ну, того темного мужика, который живет через озеро от вас? — спросил Леон.
— Да.
— Вчера Большой Пьер ушел с охотниками к реке, а его дочь Ивонна осталась присмотреть за домом. В ту ночь она была одна. Именно с ее помощью мы и узнали об этом волке.
— Она рассказала вам?
— Она не рассказала нам, нет. Но сегодня утром добрый доктор Меру случайно проходил мимо ее дома и остановился, чтобы пожелать ей хорошего дня. Он обнаружил ее лежащей во дворе. Вчера ночью на нее напал волк. Пусть душа ее покоится в мире.
— Она мертва?
— Несомненно. Неприятно об этом думать. Доктор Меру потерял следы в лесу, но когда Большой Пьер вернется, он выследит этого зверя.
Подошел доктор Меру, его усы заметно топорщились от возбуждения.
— Что ты думаешь об этом, Чарльз? В этих местах появился волк-убийца… Я собираюсь сообщить в конную полицию и убедиться, что сделано предупреждение. Если бы ты видел тело этой бедняжки…
Я поставил свой бокал на стойку и поспешно отвернулся.
— Вайолет! — второпях проговорил я. — Она же сейчас одна. Мне нужно вернуться к ней.
Я поспешно покинул таверну Леона и почти бегом побежал по залитой солнцем улице.
Теперь-то я знал, куда направилась Лиза после того, как она оставила Вайолет. Теперь-то я знал, что оборотни не только меняют свою форму, они и делают многое другое.
Я свернул к ее придорожному ларьку. Он был закрыт. Отбросив всякую осторожность, я поспешил к ее двери. Единственным откликом на мой стук было раздражительное ворчанье парализованного старика.
Но когда я отвернулся, дверь раскрылась настежь. В дверном проеме стояла Лиза, щурясь от солнечного света. Она была бледна, осунулась, а волосы висели распущенными на голой спине.
— Чарльз, что случилось?
Я оттащил ее в тень деревьев за домом. Она стояла и пристально смотрела на меня, ее лицо было изможденным, под глазами были мешки.
Потом я ее сильно шлепнул. Она дернулась, попыталась увернуться, но моя другая рука держала ее за плечо. Я ударил ее еще раз. Она начала тихо поскуливать, как собака. Как волк.
Я ударил ее еще раз, изо всей силы. Я почувствовал, что задыхаюсь от волнения и с трудом могу произнести слово.
— Ты идиотка! — прошипел я. — Зачем ты это сделала?
Она заплакала. Я сильно тряхнул ее за плечо.
— Прекрати это! Думаешь, я не знаю, что случилось вчера ночью? Можешь себе представить, что знаю. И все в округе знают об этом. Зачем ты это сделала, Лиза?
Тут она поняла, что обмануть меня ей не удастся.
— Мне нужно было это, — прошептала она. — Ты понятия не имеешь, на что это похоже. После того, как я ушла от твоей жены, я направилась вокруг озера. Именно тогда он овладел мною.
— Кто овладел тобой?
— Голод.
Она сказала это просто.
— Ты ведь не в состоянии понять, как возникает голод. Он вгрызается в желудок, а затем начинает поедать твой мозг — и ты не можешь думать. Ты можешь только действовать. Когда я оказалась у домика Большого Пьера, Ивонна была у колодца, набирая в темноте воду. Я помню, что видела ее там, а что потом — не помню.
Я тряхнул ее так, что у нее застучали зубы.
— Ты забыла, да? Ну что ж, эта девушка мертва.
— Слава Богу! — вздохнула Лиза.
Я открыл рот от изумления.
— Ты благодаришь Бога за это?
— Конечно. Поскольку, если бы она не умерла, то есть если бы выжила от укуса такого же существа, как я, она превратилась бы в такую же несчастную, как я сама.
— О-о… — Мне не удалось вымолвить ни слова.
— Ты не понимаешь? То, что я делаю, — это не по своему желанию. Это из-за голода, всегда из-за него. В прошлом, когда я чувствовала, что приближается превращение, то убегала далеко в лес, чтобы никто об этом не знал. Но прошлой ночью этот голод подкрался незаметно, и я не могла ничего поделать. Все же лучше, что она мертва, бедное дитя.
— Это ты так думаешь, — проговорил я. — Но есть одна маленькая деталь, и она рушит наши планы.
— Каким образом?
— Мою жену больше не напугать мыслями о воображаемом волке. Когда она придет с рассказами о том, что ее преследует зверь, никто не подумает, что она сошла с ума. Все теперь знают, что волк есть.
— Понимаю. Что ты предлагаешь?
— Я ничего не предлагаю. Нам придется подождать, пока все не успокоится.
Она обняла меня, ее лицо в ссадинах уткнулось в мое.
— Чарльз, — зарыдала она. — Ты считаешь, что мы больше не будем вместе…
— Как ты можешь ожидать этого после того, что сделала?
— Ты не любишь меня, Чарльз?
Сейчас она целовала меня своими мягкими губами. Это не был поцелуй волка, а теплый вибрирующий поцелуй любящей женщины. Ее руки были мягкими. Я почувствовал, что начинаю отвечать на ее объятия, почувствовал то невероятно сильное желание, которое девушка могла возбудить во мне. И расслабился.
— Что-нибудь придумаем, — сказал я ей. — Но ты должна пообещать мне: то, что случилось, прошлой ночью, больше не повторится. И ты не должна близко подходить к моей жене.
— Я обещаю. — Она вздохнула. — Трудно будет держаться, но сделаю все, что могу. Ты придешь сегодня ко мне вечером? Тогда мы сможем быть вместе, и ты защитишь меня от моего голода.
— Я приду к тебе сегодня вечером, — сказал я.
В ее глазах мелькнул неожиданный страх.
— Чарльз, — прошептала она. — Ты лучше приходи до того, как взойдет луна.
Когда я вернулся домой, Вайолет ждала меня перед дверью.
— Ты уже слышал? — спросила она.
— Откуда ты знаешь? — парировал я.
— Пришел человек поговорить с тобой. Он и сообщил мне. Спросил меня об этом волке, и я рассказала ему то, что случилось в последнее время. Сейчас он в доме и ждет тебя.
— Ты рассказала ему? — спросил я. — И сейчас он хочет увидеть меня?
— Да. Тебе лучше пойти одному. Его фамилия Крэгин, он из конной полиции.
Мне ничего не оставалось, как зайти в дом.
До этого я ни разу не встречал полицейского из Северо-Западной конной полиции. Если бы не его униформа, мистера Крэгина вполне можно было бы принять за солидного городского полицейского. У него были манеры, и, несомненно, он был умен.
— Мистер Чарльз Колби? — спросил он, поднимаясь с кресла, когда я вошел.
— Да, сэр. Чем могу быть для вас полезен?
— Думаю, вы уже знаете о смерти девочки, Ивонны Бочампс, которая жила на той стороне озера.
Я вздохнул.
— Мне рассказали об этом на перекрестке. Это был волк, да? Вы хотели бы узнать, не видел ли я каких-либо его признаков?
— Ну и?
Я колебался. Это была ошибка. Здоровяк в униформе посмотрел на меня и улыбнулся.
— Это не имеет значения. Всякий, кто осмотрит место вокруг вашего дома, увидит множество волчьих следов, это факт. Следы ведут отсюда вдоль озера к дому Бочампса. Сегодня днем я прошел по ним от вашего дома.
Я не мог произнести ни слова. Попытался закурить сигарету и хотел, чтобы это у меня не получилось.
— Кроме того, — сказал Крэгин, — я разговаривал с вашей женой. Она, кажется, знает об этом волке все.
— В самом деле? Она рассказала вам, что видела его прошлой ночью?
— Да. — Крэгин перестал улыбаться. — Кстати, а где прошлой ночью были вы, когда появился этот волк?
— В городе.
— В таверне?
— Нет. Просто прогуливался.
— Прогуливались, да?
Разговор был далеко не праздный, но интересовал меня. Мне было ясно, что Крэгин к чему-то ведет. Так это и оказалось.
— Давайте оставим на секунду этот аспект, — предложил он. — Я располагаю сейчас всеми фактами. Давайте просто попробуем поразмыслить над привычками этого волка-убийцы. Мы сейчас собираем отряд охотников. У вас нет желания присоединиться к нему? Я промолчал.
— Неужели не хотите? — настойчиво повторил он. — Вы же писатель.
Я кивнул.
— Мне сказали, что вы пишете много рассказов о сверхъестественном. Ваша жена говорит, что вы только что закончили рассказ о каком-то невидимом монстре.
Я снова кивнул. Кивать было нетрудно. Крэгин как бы невзначай встал.
— У вас когда-нибудь бывают необычные идеи? — спросил он меня.
— Что вы имеете в виду?
— Мне кажется, что такой писатель, как вы, естественно, будет немного… другим. Прошу извинить меня за то, что я скажу, но, по моим представлениям, человек, который пишет о монстрах, должен иметь достаточно своеобразную точку зрения на многие вещи.
Я сглотнул, но прикрыл это быстрой усмешкой.
— Уж не считаете ли вы, что, когда я пишу рассказ о монстре, это часть моей автобиографии?
Это было не то, что он ожидал. Я продолжил дальше.
— Что вас интересует? — растягивая слова, спросил я. — Вы полагаете, что я похож на вампира?
Крэгин выдавил из себя улыбку.
— У меня работа такая — быть подозрительным. Позвольте мне, прежде чем я отвечу, взглянуть на ваши зубы.
Я открыл свой рот и сказал:
— А-а…
Ему и это не понравилось. Я почувствовал свое преимущество и ухватился за него.
— Так вот куда вы клоните, Крэгин? — спросил я требовательным голосом. — Вы знаете, что моя жена видела в этих местах волка. Вы знаете, что он появился вчера ночью. Вы знаете, что он ушел отсюда. По-видимому, обошел вокруг озера, убил девочку и исчез.
Мы дали вам всю информацию, какую вы хотели. Разумеется, если у вас нет какой-то туманной идейки насчет того, что, возможно, я сам в некотором роде вампир. Может быть, ваша научная полицейская теория указывает на то, что я превращаюсь в волка, пугаю свою жену, а затем убегаю и убиваю в темноте какую-то жертву.
Сейчас я загнал его в угол и продолжил свое наступление.
— Конечно, я знал, что некоторые из живущих в этой глуши местных верят в привидения, оборотней и демонов, но не думал, что полицейские из конной полиции склонны к таким суевериям.
— Но, действительно, мистер Колби, я…
Моя рука была на двери. Я указал на нее, стараясь улыбаться как можно приятнее.
— Мой вам добрый совет: сэр, идите и хорошенько поищите вашего волка.
После этих слов полицейский уехал.
Когда вошла Вайолет, я сидел и позволил себе роскошь хорошо вспотеть.
Впервые я вел себя разумно. Моя прямая атака, несомненно, рассеяла какие-либо смутные подозрения, которые Крэгин, возможно, имел на уме. Я пристыдил его настолько, что он потерял всякую веру, какая, возможно, у него была, в слухи об оборотнях.
Я решил использовать ту же тактику и с Вайолет. Как бы невзначай, я пересказал ей детали нашего разговора.
Она слушала молча.
— Сейчас, дорогая, ты знаешь правду, — сказал я в заключение. — Этот волк, действительно, существует, но это всего лишь волк. Ты полагала, что он может быть чем-то большим, поскольку проявлял умственные способности. Доктор Меру рассказал мне, что такие волки как этот, обычно нападают на людей, и они гораздо хитрее. Но когда он убивал, он убивал как животное. Это — волк и больше ничего. Сегодня вечером они его выследят, и ты сможешь отдыхать спокойнее.
Вайолет положила свою руку на мою.
— Ты останешься здесь? — спросила она.
Я нахмурился.
— Нет. Я собираюсь отправиться на перекресток и присоединиться к охотникам. Я же сказал тебе об этом вчера ночью. И для меня это вопрос чести — присутствовать при его отстреле.
— Мне бы хотелось, чтобы ты остался, мне страшно.
— Закрой двери на засовы. Волк не сможет отпереть их.
— Но.
— Я собираюсь на охоту. Поверь мне, если меня ночью не будет, ты будешь в большей безопасности.
…Когда я пришел к домику Лизы, луна уже почти взошла.
Лиза стояла в тени деревьев, и в тот момент, как кто-то схватил меня за шею, я с облегчением понял, что меня поджидала женщина, а не волк.
Ее улыбка успокоила меня, как и ее быстрые ласки.
— Я знала, что ты придешь, — сказала она. — Сейчас мы можем быть вместе. О, Чарльз, я боюсь.
— Боишься?
— Да. Ты, что, не слышал? О чем говорил Крэгин из конной полиции? Он сегодня приходил ко мне и спрашивал, не знаю ли я чего-нибудь об этом волке. Леон в таверне сплетничал, как старуха, о том, что я гуляю по ночам. И при этом рассказывал истории об оборотнях.
— Тебе не о чем волноваться, — успокоил я и повторил самое основное из своего разговора с полицейским.
— Но они же собираются сегодня вечером на охоту, — возразила Лиза. — Леон закрыл свою таверну, и большинство из мужчин отправились с Крэгином в направлении озера. Они начнут с дома Большого Пьера и попробуют выследить волка.
— Почему это должно тебя беспокоить? — спросил я с улыбкой. — Никакого же волка нет. Сегодня вечером ты и я будем вместе.
— Это правда, — ответила Лиза. — Пока я с тобой, я в безопасности.
Она показала мне жестом на берег, видневшийся за деревьями.
— Посидим здесь и поговорим? — предложила она. — У Леона закрыто, но я заходила к нему до этого и купила немного вина. Тебе ведь нравится вино, Чарльз, верно?
Она достала какой-то кувшин, и мы расположились на траве.
Вине было сладкое, но крепкое. Когда на востоке поднялась луна, я выпил.
Неожиданно она сжала мое плечо.
— Слышишь?
Издалека, с той стороны озера, я услышал слабые людские голоса вперемежку с визгливым, монотонным лаем собак.
— Они уже охотятся, и с собаками.
Лиза вздрогнула. Я сделал полный глоток, и привлек девушку к себе.
— Нечего бояться, — успокаивал я ее. — Но чем пристальнее вглядывался я в небо, тем сильнее чувствовал, как внутри меня растет страх, растет пропорционально шуму, который нарастал с той стороны озера.
Они охотились на оборотня, а Лиза была в моих объятиях.
Ее гордый языческий профиль четко выделялся на фоне бледного полумесяца над головой.
Луна и девушка смотрели друг на друга, а я смотрел на них обеих…
«И когда прибывает луна, в жилах оборотня пробуждается этот проклятый порок».
— Лиза, — прошептал я. — С тобой все в порядке?
— Конечно, Чарльз. Давай выпьем!
— Я имею в виду, ты не ощущаешь, будто что-то должно случиться… с тобой.
— Нет. Не сегодня ночью. Со мной все в порядке. Сейчас я с тобой.
Она улыбнулась и поцеловала меня. Не в силах прогнать от себя страх, я решил утопить его в вине.
— Обещай мне, что больше не будешь бес покоить. Вайолет? И прекратишь рыскать по ночам до тех пор, пока все не утихнет.
— Да, конечно, — сказала она, держа бутылку у моих губ.
— Потерпишь? Сможешь подождать, пока я не придумаю чего-то еще?
— Как скажешь, любимый.
Я посмотрел на нее.
— Это может занять некоторое время. Возможно, что мы сможем быть вместе не так скоро, как я планировал. Может не оказаться другого способа, кроме развода. Вайолет строга в отношении таких вещей и будет сражаться. Судебное разбирательство может занять несколько лет, прежде чем я буду свободен. Сможешь ли ты столько прождать?
— Развод? Годы?
— Ты должна обещать мне, что будешь ждать. Что не нанесешь вреда Вайолет или кому-нибудь другому. Иначе мы не сможем оставаться вместе.
Она смотрела на меня, лицо ее было в тени. Затем она нагнулась ниже и нашла ртом мои губы.
— Очень хорошо, Чарльз, если это единственный способ, то могу подождать. Я могу подождать.
Я снова выпил. Все было очень ясно, затем все поплыло, потом опять прояснилось. В ушах стоял лай охотничьих собак, затем он утих до какого-то монотонного гудения. Лицо Лизы стало очень большим, затем куда-то удалилось.
Это было очень крепкое и приятное вино, но меня оно не интересовало. У меня было обещание Лизы и ее губы. Я больше не мог выдержать напряжения. Эти последние несколько дней стали для меня непрекращающимся кошмаром.
Я получил свою дозу вина и поцелуев…
Чуть позже я уснул…
«Проснись!»
Этот голос настойчиво звучал в моих ушах. Я вдруг почувствовал, что кто-то бьет меня по шее.
— Колби, проснись! Быстрее!
Я открыл глаза и привстал с земли. Высоко над головой светила луна, и ее бледные лучи падали на склонившееся надо мной лицо, лицо доктора Меру.
— Я спал, — пробормотал я. — Где Лиза?
— Лиза? Здесь нет никого, кроме тебя. Вставай и пошли со мной. Пошатываясь, поднялся на ноги.
— С тобой все в порядке?
— Да, доктор. А в чем дело?
— Я не знаю, если…
В его голосе чувствовалась нерешительность и намек на что-то ужасное. Я понял этот намек. Неожиданно я протрезвел и закричал.
— Доктор, скажите мне, что случилось?
— Это с вашей женой, — медленно произнес он. — Сегодня вечером, когда вас не было, к вашему дому пришел волк. Я оказался там случайно и остановился узнать, все ли в порядке. Когда я вошел, волк уже убежал. Но…
— Что?
— Волк разодрал горло Вайолет!
Мы неслись в темноте, в черной дымке ночи без всякого страха.
Лиза солгала. Она меня напоила вином, дождалась, когда я усну, а затем нанесла свой удар…
Я не мог думать ни о чем другом.
Наконец мы добрались до коттеджа. Доктор Меру опустился на камни перед кроватью, в которой лежала Вайолет. Она повернулась и слабо мне улыбнулась.
— Она еще жива?
— Да, Горло у ней было разодрано, но я ее вовремя обнаружил и остановил кровотечение. Рана не очень серьезная, но она была сильно напугана. День или два ей нужен покой.
Опустившись на колени рядом со своей женой, я прижался губами к ее щеке, стараясь не задеть перевязанную шею.
— Благодарю тебя, Господи, за это, — прошептал я.
— Не спрашивайте ее ни о чем, — посоветовал Меру. — Пусть она сейчас отдохнет.
Очевидно, я появился сразу же после того, как напал волк. Он, наверняка, проник через окно. Обратите внимание на осколки разбитого стекла на полу. Когда я подошел к дому, он выпрыгнул и убежал. Везде около дома его следы. Я обошел с ним вокруг коттеджа. Все было так, как он и говорил.
— Скоро здесь появятся охотники, — сообщил он мне. — Думаю, теперь они легко возьмут след.
Я кивнул.
Неожиданно из леса послышался неистовый лай гончих вперемежку с возбужденными криками людей.
Доктор Меру ущипнул себя за ус и воскликнул:
— Они, наверное, обнаружили его! Прислушайся!
Крики и гомон. Звуки, как будто кто-то копается в кустах. Пронзительный крик. А потом — залп оружейных выстрелов.
— Слава Богу! Они взяли его! — ликовал доктор.
Лай гончих приближался. Под бегущими людьми и собаками с треском ломались ветки кустов. Голоса звучали уже близко.
А потом из леса на открытое место перед домом выполз волк.
Этот огромный серый зверь тяжело дышал, он почти выбился из сил. Волк волочил свое раненое тело по земле, оставляя за собой темный кровавый след. Его большая пасть была открыта, и из нее высовывался язык. Он полз в нашу сторону, и нам слышался его предсмертный хрип.
Меру вытащил револьвер и взвел курок, но я схватил его за руку.
— Нет, — прошептал я. — Нет!
И пошел навстречу волку. Наши взгляды встретились, но она меня не узнала — в ее глазах была лишь пелена близкой смерти.
— Лиза, — прошептал я. — Что же ты не дождалась?..
Доктор не слышал моих слов, но волк услышал. Он приподнял свою голову и на мгновение из его горла раздался какой-то сдавленный крик.
А после этого волчица умерла.
Я видел это. Это было достаточно просто.
Ее лапы окоченели, голова поникла, а сама она лежала на боку.
Я стоял и смотрел, как она умирала.
Случившееся после этого перенести было гораздо труднее, поскольку умирала Лиза.
Когда я следил за превращением женщины в волка, то хладнокровно замерил это по часам.
Сейчас же, наблюдая, как волк превращается в женщину, я смог лишь содрогнуться и закричать.
Тело зверя увеличивалось в размерах, корчилось, извивалось. Уши ушли в череп, конечности удлинились, появилась белая плоть. Рядом со мной что-то кричал доктор Меру, но я не слышал его слов. Я мог лишь смотреть, как волчьи формы исчезли, и нагая привлекательность Лизы неожиданно возникла, как распустившийся цветок — бледно-белая лилия смерти.
Она лежала на земле, мертвая девушка, освещаемая лунным светом. Я заплакал и отвернулся.
— Нет! Не может быть!
Резкий голос доктора позвал меня. Дрожащим пальцем он показал на лежавшее у наших ног белое тело.
Я взглянул и увидел… еще одно превращение!
У меня нет сил описать эту метаморфозу. Сейчас я лишь припоминаю, что Лиза никогда мне не рассказывала, как или когда она стала оборотнем. Могу лишь припомнить, что оборотень сохраняет неестественную молодость.
Женщина, лежавшая у наших ног, старела у нас на глазах.
Превращение женщины в волка достаточно отвратительное зрелище. Но это, последнее, оказалось еще более омерзительным. Очаровательная девушка становилась уродливой старухой.
А эта старуха превратилась в нечто еще более ужасное.
В конце концов, на земле осталось безжизненно лежать что-то невероятно старое, что-то скрюченное и сморщенное глазело на луну с усмешкой мумии.
Наконец-то Лиза приняла свою настоящую форму.
Остальное, должно быть, произошло очень быстро. Подошли охотники с собаками. Доктор Меру наклонился над тем, что когда-то было волком и женщиной, а сейчас было ни тем, ни другим. В этот момент я потерял сознание.
Когда на следующий день я проснулся, доктор Меру делал Вайолет перевязку раны. Она чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы встать с постели, и принесла мне суп. Я снова уснул.
Следующим утром Меру пришел снова. Я смог уже сесть и расспросить его. То, что он сказал, успокоило меня.
По-видимому, доктор Меру был достаточно проницателен. Он подтвердил историю с оборотнем, но не сказал, что этим умершим существом была Лиза. С помощью Крэгина дело было закрыто. Так что в дальнейших расследованиях не было смысла.
Вайолет снова была такой, как раньше.
Прошлой ночью я ей во всем признался.
Она лишь улыбнулась.
Возможно, что, когда она отдохнет, то вернется в город и разведется со мной. Я не знаю. Она не простила меня и ничего не произнесла, но показалась мне обеспокоенной и взволнованной.
Сегодня она вышла из дома погулять.
Весь день я сижу и печатаю свой отчет. Солнце уже село, и, судя по всему, она скоро вернется. Если, конечно, уже не уехала в город тайком. Впрочем, с такой еще не зажившей раной она вряд ли поедет.
Над озером уже появилась луна, но я не хочу на нее смотреть. Видимо, любые напоминания о случившемся будут для меня невыносимы. Печатая это, я надеюсь освободиться от воспоминаний о происшедшем.
Возможно, что в будущем я смогу обрести какой-то душевный покой. Сейчас же я уверен, что Вайолет ненавидит меня, но она получит развод, и я смогу продолжить.
Да. Она смотрела на меня с ненавистью, потому что я послал оборотня убить ее.
Но я говорю глупости. Я не должен думать об этом. Нет. Нет!.. Ни в коем случае!
И все же я должен о чем-то думать. Я не хочу бросить писать. Тогда я буду вынужден сидеть здесь один, пока ночь, как темный саван, опускается на мертвую землю.
Да, мне остается сидеть здесь и прислушиваться к тишине. Буду следить за тем, как луна восходит над озером, и ждать возвращения Вайолет.
Интересно, где она сегодня гуляла? При такой ране на горле ей не следовало бы выходить излома.
Эта рана на ее горле, куда укусила ее Лиза.
Я пытаюсь что-то вспомнить об этом, но, видимо, еще не могу четко размышлять. И все же я стараюсь вспомнить что-то о ее ране. Она как-то связана с моим страхом перед лунным светом и с тем, что сейчас я нахожусь здесь один.
Что же это такое?
Вспомнил!
Да, вспомнил.
И я молю Бога, чтобы Вайолет уехала, чтобы она не вернулась.
Сегодня днем она была какой-то обеспокоенной и одна ушла в лес. Я знаю, почему она ушла.
Эта рана ее начала работать.
Припоминаю, что сказала Лиза, когда я сообщил ей о том, что маленькая Ивонна умерла. Она поблагодарила Бога, потому что, если бы Ивонна выжила после ее укуса, она тоже превратилась бы в…
Вайолет была укушена и не умерла. Сейчас ее рана пробудилась. И луна высоко над озером. Вайолет, бегущая сейчас сквозь лес, это…
Вон она! Я вижу ее за окном!
Я вижу… его.
Пока я пишу, он подкрадывается к дому. Я вижу его в лунном свете, который блестит на лоснящейся шерсти его спины, на черной морде и острых клыках.
Вайолет ненавидит меня.
Сейчас она возвращается. Но не как… женщина.
Стоп! Запер ли я дверь? Да.
Это хорошо. Она не сможет войти. Слышите, как она ударяет лапой в дверь? Скребется. И скулит.
Может быть, Крэгин придет или доктор Меру? Если нет, я проведу здесь ночь один. А утром она убежит. Потом, когда она снова появится, надо будет постараться избавиться от нее.
Да, я подожду.
Но прислушайтесь к этому вою! Он действует на нервы. Она знает, что я здесь. Она может слышать звук моей пишущей машинки. Она знает. И если бы она могла добраться до меня.
Но не может. Здесь я в безопасности.
Что она сейчас там делает? У двери ее больше нет. Я слышу, как эти лапы ходят под окном.
Окно.
Когда Лиза пришла в ту ночь, оконное стекло было разбито. В окне нет стекла.
Она завыла. Она собирается прыгнуть в окно. Да.
Сейчас я вижу его… тело впрыгивающего волка на фоне лунного света… Вайолет… нет… Вайо…
Джо Гибсон очутился чуть выше, чем в аду, но где конкретно, неважно, потому что пока перед ним был бар, остальное его не заботило, и он смеялся, и кто-то пел грустным голосом вдали, и он сказал, что обязательно выпьет еще одну, а потом — возник этот тип в коричневом пальто.
Тип выглядел странным маленьким чудаком и держал свои карманы и воротник оттопыренными, а поля шляпы низко опущенными, как у статиста в гангстерском фильме. Чудак заговорил с Джо, но прошла минута, прежде чем слова дошли до него и обрели смысл.
— Беда с вами, дружище, вам нужен небольшой отпуск, — сказал чудак. — Вроде как уехать подальше.
— Конечно, конечно, — сказал Гибсон, пытаясь найти свой стакан. Тот затерялся где-то внизу, в тумане.
— Я наблюдал за вами, дружище, — сказал чудик. — И сказал себе: вот человек, попавший в беду. Человек, который должен выбраться из всего этого. Вы выглядите потерянным, друг.
— Конечно, — сказал Гибсон. — Я потерянная душа. Выпьете или, будьте добры, уберетесь отсюда к чертовой матери?
Маленький чудик не обратил на это никакого внимания. Он продолжал говорить серьезным голосом, словно заботливый дядюшка.
— Я из Бюро путешествий «Эйс», приятель. Как насчет того, чтобы купить билет?
— Куда это? — спросил Гибсон таким тоном, будто ему было наплевать.
Чудик в коричневом пальто пожал плечами.
— Как насчет билета на Марс? — спросил он.
Гибсон позволил себе на минуту задуматься. Потом усмехнулся.
— Марс, значит? Во сколько мне это обойдется?
— О, ну не знаю. Специально для вас это обойдется дешево. Скажем, в 2,88 доллара.
— 2,88 доллара до Марса? Звучит очень разумно. — Гибсон сделал паузу. — Это туда и обратно или только в один конец?
Чудик виновато кашлянул.
— Э-э… в один конец. Видите ли, мы еще не придумали, как проложить обратный путь.
— Держу пари, вы продаете не так уж много билетов, — сказал Гибсон.
— У нас есть клиенты, — сказал человек в пальто. — Вам это интересно?
— Не думаю. — Гибсон нашел стакан, поднял его сквозь туман и с содроганием проглотил виски.
— Может быть, вам будет интересно чуть позже? — уговаривал чудак.
— Послушайте, вы… — вдруг сказал Гибсон.
— Вы уже давно в моем списке, дружище, — пробормотал чудак, не замечая, как кулак Гибсона обхватил стакан в его руке. — Я знаю, что рано или поздно мы придем к соглашению.
— Как насчет прямо сейчас? — тихо сказал Гибсон.
Он отбросил руку, намереваясь нанести удар чудаку по лицу. Он был готов к этому, его тело начало поворачиваться, и он приготовился к твердому, сильному удару. А потом он последовал за своим кулаком, и кулак выстрелил, мимо звезд и в темноту за ними. Джо Гибсон улетел вместе с ним и провалился в темноту, которая начала спускаться… спускаться все глубже…
— Господи, ну и хорош же ты был вчера вечером, — сказал Макси, помешивая в чашке, прежде чем поднести ее к губам Джо Гибсона. — Ты был полнейшим вонючкой.
— Заткнись, — сказал Гибсон.
— Валялся лицом на полу в баре. Без сознания, — сказала Макси, с силой вливая содержимое чашки в горло Гибсона.
— Забудь об этом, — произнес Гибсон, едва к нему вернулся дар речи.
Макси пожал плечами.
— Ладно, приятель, — сказал он. — Я забуду об этом. Ты на коне. Я назначаю тебе пятьсот долларов в неделю за самый горячий набор имен в бизнесе, и что ты делаешь? Отправляешься в ближайший бар, надираешься там и вырубаешься перед парнем, который рекламирует услуги своей конторы. Ты говоришь мне забыть об этом. Так что я готов забыть все — и тебя в том числе.
Гибсон сел в постели. Он двигался очень быстро для человека, пребывающего в похмелье.
— Нет, Макси, — сказал он. — Я не это имел в виду. Честное слово, нет, прости. И я бы никогда не ударил парня, если бы он не начал зудеть об этом Марсе. Я просто стоял и занимался своими делами, когда он раскрыл пасть и начал болтать о полете. Так что я дал ему на орехи и сам получил по лицу.
Макси уставился на него.
— Я видел, как это случилось, — пробормотал она. — Ты стоишь у стойки бара, и по обе стороны от тебя никого нет в радиусе десяти футов. А потом начинаешь бормотать себе под нос, разворачиваешься и бьешь по воздуху.
— Но тип в коричневом пальто… — начал Гибсон.
— Я не видел никакого типа в коричневом пальто, — медленно проговорил Макси. — Все, что я вижу, это чокнутый по имени Джо Гибсон, который ныряет носом в пол.
Гибсон вздохнул.
— Так вот как это было?
— Именно так это было.
— У меня были глюки, — вздрогнул Джо Гибсон.
Макси сел на кровать.
— Помнишь старые времена, Джо? — спросил он. — Ты был подонком из «К.С.», когда я вытащил тебя из ямы Риальто. Ты играл как придется. Я тебя засек. Заставил тебя работать. Оформить свой стиль.
— Где твоя скрипка? — спросил Гибсон. — Тебе нужна более мягкая музыка для этой партии.
— Я не собираюсь давать тебе ни строчки, — сказал Макси. — Просто говорю как есть.
— Что ты говоришь? — Джо Гибсон выпрямился и стряхнул руку Макси с плеча. — Все в порядке. Ты подобрал меня в канаве и сделал из меня большого игрока. Не на вторых ролях, а достаточно крупного. Достаточно серьезного для Гудмена, Шоу, Миллера, кого угодно.
Черта с два ты это сделал! Это я, Джо Гибсон — я тот парень, который выдувает свое сердце через трубу. Когда ты видишь, что все в порядке, ты тащишь меня наверх. Но ты ведь получаешь свои десять процентов, не так ли? Я музыкант, а ты просто торговец плотью.
Макси не шелохнулся. Его улыбка была застывшей и печальной.
— Дело не в этом, Джо, — вздохнул он. — Мне не нужны барыши. Ты был хорошим парнем. Много работал. Но теперь уже нет. — Он встал. — Я ничего не понимаю, — сказал он. — Во-первых, это пышное представление, которое ты устроил в Скрэнтоне, когда вызвал другого музыканта на дуэль. И то, какие выкрутасы ты устроил в Радужной комнате. И как я вытащил тебя из передряги в Чи, когда ты не явился на записи в студию Декка. Из-за этой твоей ненормальной малышки и этого придурка ты заработал себе неплохую репутацию, да? Джо Гибсон, один из лучших трубачей в индустрии. Но не нанимайте его! Потому что он также один из лучших спецов по блондинкам и бурбону.
Джо Гибсон сидел почти согнувшись пополам. Его голова упала на колени, и он всхлипнул.
— Хорошо, — сказал Макси. — Я не знаю, что на тебя нашло. Не знаю, чего ты боишься. Может быть, ты вдруг придешь в себя. Но не надо мне ничего обещать. Я посмотрю, что можно сделать. Может быть, я смогу исправить эту ситуацию. Остальное зависит от тебя. Отдохни немного. Позвоню тебе завтра.
Макси вышел. Джо Гибсон снова скользнул под одеяло. Его лицо постепенно перестало болеть. Он приготовился ко сну. Зазвонил телефон. Джо Гибсон протянул руку к телефону на прикроватной тумбочке.
— Привет, — произнес знакомый голос. Гибсон не мог понять, что это такое, поэтому тихо хмыкнул.
— Я просто хотел узнать, — сказал голос, — о нашем вчерашнем разговоре. Вы уже приняли решение насчет поездки на Марс?
Джо Гибсон с грохотом бросил трубку на рычаг. Голова его скрылась под одеялом, и он долго лежал, вздрагивая и всхлипывая.
Премьера была солидной. Так и должно было быть. За неделю до этого творился просто чистый ад. Макси снова работал как собака, исполняя условия контракта. Джо Гибсон на репетиции выбил весь алкоголь из организма. Теперь он сидел на эстраде и ждал, когда заиграет оркестр, а в руках у него была труба. Он знал, что все в порядке.
Имелось только одно неправильное обстоятельство. Его глаза. У Джо Гибсона щипало в глазах. Они причиняли ему боль из-за того, что он всю прошлую неделю щурился. Щурился на лица в толпе, лица, которые он видел с крыш автобусов или через окна. Джо Гибсон кого-то искал. А именно маленького чудика в коричневом пальто. Он боялся увидеть его. И почему-то ему становилось еще страшнее, поскольку он… не видел его. Теперь он смотрел вниз на тусклый танцпол, ослепленный резким пятном света сверху, и снова щурился.
Так что у него болели глаза, и все это время он обманывал себя, что все в порядке, с ним все в порядке, это просто еще одно открытие — но он молился о том моменте, когда поднесет трубу к губам и выдохнет весь страх и беспокойство, выдохнет мысль о том, чтобы щуриться, и мысли, которые скрывались за этим болезненным поиском.
Руки, державшие трубу, дрожали, и по поверхности трубы стекали капельки пота. Последний быстрый взгляд на столики, окаймляющие танцпол. Никакого коричневого пальто.
Джо Гибсон мрачно поднял трубу.
Тогда наверняка все было в порядке. Толпа танцевала. Джо Гибсон даже не потрудился больше искать этого странного типа. Его глаза были закрыты. Он был вне этого мира. Он отправился к звездам на трубе, выдувая буги-вуги. Музыка лилась горячим, твердым потоком, таким, за какой можно было ухватиться. Он крутил каждую ноту, не желая отпускать ее. Он хотел прокатиться в одиночку, хотел играть на своей трубе, держать глаза закрытыми, держать свой мозг закрытым для всего, кроме издаваемых из этого мира звуков. Наконец-то с ним все было в порядке. Он полностью отыграл свой номер до антракта.
Затем Джо Гибсон откинулся на спинку стула за партитурой и впервые осознал, что его рубашка и манишка промокли насквозь, а под левой подмышкой разорвалась ткань. Он был слишком возбужден, чтобы заметить это. И вот теперь другие музыканты покидали трибуну, чтобы покурить, и толпа тоже оставила танцпол. Джо Гибсон встал. Он увидел, что Макси ждет его за эстрадой. Он сунул трубу в футляр, выпрямился и быстрым шагом направился к ступенькам за стойкой.
Он бросил взгляд на пустынный пол, который был не совсем пустынным. Коричневое пятно закрутилось там, за яркими огнями. Одинокая фигура кружилась в собственном сольном танце. И фигура взмыла на платформу в стремительном скольжении, и Джо Гибсон увидел лицо под опущенными полями шляпы, а затем услышал слова.
— Мне понравилась ваша игра. Я полагаю, вы уже почти готовы к путешествию на Марс.
Джо Гибсон одним прыжком покинул эстраду. Он был недостаточно быстр. Коричневое пальто прыгало между столами. Казалось, никто этого не замечал. Но почти все видели, как Джо Гибсон спрыгнул с эстрады и с криком выбежал из зала на улицу.
С Джо все было в порядке, пока Макси оставался с ним в комнате, но потом мозгоправ велел ему выйти, и стал разговаривать с Джо наедине. Мозгоправ был деликатным парнем, и, казалось, знал свое дело. Макси сказал, что он лучший психиатр, а Макси разбирается в таких вещах.
Но теперь Макси вышел, а Джо лежал на диване с направленным в глаза светом, и врач говорил ему, чтобы он расслабился, успокоился, перестал думать и просто говорил все, что взбредет в голову. Это слишком напоминало Джо те гангстерские киношки, где парню дают шанс выжить. Но при этом лучше было лечь, чем слушать, как мозгоправ стучит его по спине и заставляет вытягивать руки с закрытыми глазами. Это делалось для проверки рефлексов, но Джо Гибсону было на свои рефлексы наплевать. Он боялся человека в коричневом пальто. Человек, которого он не мог поймать, человек, которого он даже не видел на улице в ту ночь, когда он выгнал его из кафе и потерял работу.
Джо начал объяснять это врачу, тщательно подбирая слова, потому что не хотел, чтобы этот человек подумал, что с ним действительно что-то не так. Не то чтобы он слышал голоса или что-то в этом роде. В нем не было ничего плохого, кроме того, что он видел этого чудика. Но мозгоправ продолжал задавать вопросы, и довольно скоро Джо признался во всем — не столько признался, сколько вспомнил. Когда он был ребенком, его посещали головокружительные идеи. Странные вещи.
Например, он тайком уходил посидеть в угольном подвале, когда его старик зажигал со своей старухой. Он засыпал внизу, в подвале, и ему снилось, что он вовсе не в угольном подвале, что его вообще нигде нет. В этих снах не было ни угольного погреба, ни верхнего этажа. Ни дома, ни людей. Там были только темнота и Джо Гибсон.
Джо рассказывал врачу много головокружительных вещей вроде этого. Лежа под лампой, он вспоминал все больше и больше. Он рассказал о том, как получил свою первую трубу и все время тренировался в комнате, чтобы не пришлось играть с оркестром на людях. Он рассказал о своей первой работе и о том, как он сбежал, ничего не заработав, а потом стал объяснять, как он любит музыку — особенно такую, где не нужно читать ноты, а просто проигрываешь ее в своей голове, и она что-то делает с тобой, как алкоголь.
Потом Джо понял, что его рассказ уже близок к завершению, и ему придется рассказать о человеке в коричневом пальто, а он не хотел этого делать, поэтому заговорил громче и быстрее, чтобы отогнать мысли, но ничего не вышло, а потом он выплюнул все это, и врач начал задавать вопросы очень тихим голосом, и он сказал, что да, он видел человека в баре, и нет, он не был странным, и да, у него было лицо, и кожа вокруг рта была как смятая папиросная бумага.
Смешно… Джо и не подозревал, что помнит о коже вокруг рта того чудика, пока его не спросил об этом мозгоправ.
Теперь ему было даже приятно сбросить этот груз. Так что он пересказал весь их с чудиком разговор о Бюро путешествий «Эйс» и билете на Марс за 2,88 доллара, только в один конец, и о других клиентах, которые, по словам человечка, у них есть, и он рассказал о том, как потерял сознание.
Потом рассказал о телефонном звонке и танцполе. Только он все время твердил врачу, что в этот последний раз ничего не пил, и видел маленького типа в коричневом пальто так же ясно, и слышал его голос, так что он не был чокнутым.
Мозгоправ улыбнулся и сказал, что с Джо все в порядке, а потом позвал Макси, и они некоторое время стояли в соседней комнате и беседовали, и Джо не мог разобрать ни слова из того, что они говорили. Мозгоправ снова вошел и показал ему телефонную книгу. Она была выстроена в алфавитном порядке, и он открыл ее там, где располагались бюро путешествий, но Бюро путешествий «Эйс» в списке не значилось.
Это заставило Джо почувствовать себя немного лучше, пока врач не начал расспрашивать его, что он знает о планете Марс. Потом он понял, к чему клонит парень, и заткнулся, как моллюск. Мозгоправ спросил его, что значит для него число 288, и Джо притворился немым, как лиса. Поэтому врач улыбнулся и велел ему вставать, а через пару дней он должен вернуться, когда они проведут физические тесты. Макси велел Джо идти в отель одному, он догонит его через несколько минут после того, как расплатится по счету с психиатром. Поэтому Джо встал и вышел.
В приемной сидел пациент и читал журнал «Нэшнл Джиографик», но, когда Джо вошел, тот отложил журнал, и Джо увидел маленького человечка в коричневом пальто.
— Я уже выписал вам билет, — сказал тот. — Вы можете отправляться сегодня, если хотите.
Джо ничего не ответил. Он просто стоял, глядя на морщинистую сморщенную кожу вокруг губ уродца и маленькие глазки под тенью полей его шляпы. Джо посмотрел на коричневое заляпанное пятнами пальто и на большие рваные дыры от моли вдоль воротника. Он глубоко вздохнул и почувствовал запах пальто и чего-то еще — чего-то старого, несвежего и кислого.
Так что Джо знал, что он видит, слышит и чует эту штуку, и все это время маленький парень гримасничал, а потом полез в карман, и Джо понял, что он ищет билет на Марс.
На этот раз Джо был готов. В мгновение ока он подскочил к чудику, и почувствовал, как его пальцы сомкнулись вокруг чего-то, хрипя и задыхаясь, и все стало красным и черным, и снова стало красным, и кто-то кричал, где-то вдалеке, и это кричал Джо, но он уже не знал этого, потому что потерял сознание.
Когда Джо Гибсон проснулся, он снова лежал в постели и чувствовал себя хорошо. Просто отлично.
Сначала он ничего не мог понять, а потом вспомнил почему. Потому что он, конечно же, бросился наутек. Он подумал, не убил ли того человечка. Он не мог этого сделать, иначе сейчас сидел бы в тюрьме, а не в своем гостиничном номере. И все же это было приятное чувство. Он хотел отпраздновать победу.
Вошел Макси. Он не выглядел так, будто чувствовал себя хорошо. Джо начал было говорить ему, что теперь с ним все в порядке, но Макси продолжал бормотать что-то о припадке, который он устроил в кабинете психиатра.
Джо тут же доказал, что он не сумасшедший. Он признался, что закатил истерику, и ничего не сказал о том, чтобы задушить типа в коричневом пальто.
— Пожалуй, я оденусь и пойду погуляю, — сказал Джо.
Он знал, что Макси это не понравится, но чувствовал себя слишком хорошо, чтобы волноваться. Но Макси не пытался его остановить.
— Хорошо, — сказал он, сел на кровать и закурил сигару, пока Джо одевался. Он уставился на ковер и нахмурился, когда Джо начал насвистывать.
— Джо, — сказал он.
— Да?
— Ты не пойдешь гулять.
— Кто сказал?
— Тебе нужно проще отнестись к этому.
— Конечно. Я все воспринимаю спокойно. Я вернусь пораньше.
— Нет. Я не это имел в виду, Джо. Ты будешь отдыхать в постели. В санатории.
— Что за…
— Я разговаривал с доктором. Они придут за тобой через полчаса. Сейчас не о чем волноваться, ты снова выйдешь на улицу.
Именно так все и должно было быть. Теперь он все понял. Джо подошел к бюро.
— Куда ты идешь? — спросил Макси.
— Мне нужно взять сигареты. Не беспокойся. Все в порядке. Я все понимаю.
— В конце концов, это для твоего же блага, — сказал Макси, по-прежнему не глядя на Джо.
— Конечно, — ответил Джо. Он открыл ящик стола.
— Без обид, — сказал Макси.
— Никаких обид, — сказал Джо.
Он отвернулся от бюро и дважды выстрелил Макси в живот из пистолета, который достал из ящика бюро.
Джо не был сумасшедшим, и он никогда в жизни не чувствовал себя лучше, иначе он не мог бы представить себе все так идеально. Он спустился вниз, выписался из номера, заплатил по счету деньгами, которые нашел у Макси, и поймал такси. Если бы он смог добраться до Джерси к ужину, они… никогда не найдут его.
Поэтому он пошел на вокзал, взял билет на 5:14 и сделал это как раз в тот момент, когда поезд начал выезжать. Он шел по проходу и смеялся, потому что вспомнил, что маленький человечек в коричневом пальто был мертв.
Теперь не о чем было беспокоиться, кроме этой толпы, всех этих людей. Ему хотелось ненадолго уйти и обдумать свой следующий шаг. Поэтому он поискал туалет в конце вагона, открыл дверь и вошел. Свет не работал, и там было темно, но Джо мог видеть в окно. Потребовалась минута, чтобы его глаза сфокусировались правильно, но затем он увидел, что было снаружи. Только большая пустота космоса с проносящимися мимо звездами, сверкающими и подмигивающими.
Потом дверь открылась, и Джо понял, что это кондуктор. Но кондуктор был в коричневом пальто и шляпе с опущенными полями. Чья-то рука потянулась к билету Джо. Он смотрел на нее в свете звезд, читал свое имя, цену и пункт назначения, а потому Джо Гибсону ничего не оставалось, как оставаться и ждать конца путешествия, пока он мчится все дальше и дальше, прочь из этого мира.
Откинувшись на спинку кресла перед камином, Кристофер Мейтленд ласково поглаживал переплет старинной книги. Блики огня бегали по его худому лицу, задумчивому и сосредоточенному. Это было лицо настоящего ученого.
Все мысли Мейтленда занимал фолиант, который он держал в руках. Ученый размышлял о том, из чьей кожи сделан переплет — из кожи мужчины, женщины или ребенка.
Книжный торговец уверял его, что этот переплет из кусочков женской кожи. Но Мейтленд, по характеру скептик, не верил, хоть это и было соблазнительно. Книжные торговцы, имеющие дело с подобными ценностями, как правило, далеко не всегда заслуживают доверия. Во всяком случае, годы общения Кристофера Мейтленда с людьми этого сорта значительно подорвали его веру в их честность.
И все же Мейтленду хотелось верить, что его не обманули. Разве не прекрасно иметь книгу в переплете из женской кожи? Разве не прекрасно обладать святым распятием, вырезанным из бедренной кости; коллекцией голов даяков; высохшей Магической рукой[56], выкраденной с кладбища в Мейнце. У Мейсона все это было и не только это, ибо он увлекался коллекционированием необычных редкостей.
Мейтленд поднес книгу ближе к свету, пытаясь разглядеть поры на потемневшей поверхности переплета. Ведь у женщин поры на коже более тонкие, чем у мужчин, не так ли? И вдруг он услышал чей-то голос:
— Прошу прощения, сэр.
Мейтленд поднял голову и увидел вошедшего Хьюма.
— В чем дело? — спросил он.
— Этот тип снова пришел, — едва сдерживая волнение, ответил слуга.
Мейтленд недоумевал.
— Какой тип? — тут же спросил он.
— Мистер Марко.
— Да? — Мейтленд поднялся, едва подавив довольную улыбку и стараясь не замечать ярко выраженного неодобрения на лице Хьюма.
Бедняга Хьюм терпеть не мог Марко и вообще всю эту вульгарную публику, которая снабжала Мейтленда редкостями для его коллекции. Хьюм недолюбливал и саму коллекцию — Мейтленд хорошо помнил, с каким отвращением старый слуга смахивал пыль с ящика, в котором хранилась мумия священника из Хоруса, обезглавленного за колдовство.
— Марко? Интересно, что он принес? — загорелся Мейтленд. — Ну, зови его сюда.
Хьюм повернулся и с явной неохотой вышел. Что касается Мейтленда, то его энтузиазм заметно возрос. Он погладил нефритового тао-тие[57] по чешуйчатой спине, провел языком по губам с выражением, очень напоминающим мимику лица этого китайского олицетворения алчности.
Старина Марко здесь. Это означало, что у него есть что-то чрезвычайно оригинальное. Конечно, Марко не был тем человеком, которого можно пригласить в клуб, но у него были свои достоинства. Если к его рукам и прилипало что-нибудь от сделок, Мейтленду это было неизвестно, да и безразлично. Это его не касалось. Уникальность вещей, которые предлагал Марко, вот чем дорожил Кристофер Мейтленд. Если вам потребуется книга в переплете из человеческой кожи, старина Марко раздобудет ее — даже если ему самому придется содрать с кого-то кожу и сделать из нее переплет. Большой человек этот Марко!
— Мистер Марко, сэр, — доложил Хьюм и тут же удалился.
Мейтленд, приветственно помахивая рукой, пригласил гостя в комнату.
Мистер Марко, толстый, жирный коротышка, вплыл в открытую дверь. Жир на его бесформенном теле выпирал буграми, как потеки оплывшей свечи. Восковая бледность лица посетителя усугубляла это сравнение. Единственное, чего еще не хватало, это фитиля, торчащего из гладкого шара, который служит мистеру Марко головой.
Толстяк уставился на худое лицо Мейтленда с выражением, которое должно было обозначать обворожительную улыбку. Улыбка Марко будто сочилась и еще больше усиливала впечатление нечистоты, исходившей от всего его облика.
Но Мейтленд ничего этого не замечал. Его внимание было поглощено странным свертком под рукой Марко — что-то таинственное, пробуждающее страшное любопытство, было упаковано в бумагу, в которую обычно заворачивают мясо.
Марко, осторожно перемещая сверток с руки на руку, снял свое дешевенькое серое пальто. Он не дожидался приглашения раздеться и сесть.
Толстяк удобно устроился в одном из кресел у камина, потянулся к открытой коробке с сигарами и взял одну из них. Большой круглый сверток на его коленях подпрыгнул в такт неспешным колебаниям его обширного живота.
Мейтленд не сводил глаз со свертка. Марко пристально смотрел на Мейтленда. Оба молчали. Первым нарушил тишину Мейтленд.
— Ну? — сказал он.
Марко расплылся в масляной улыбке. Он быстро затянулся, затем открыл рот, выпустил кольцо дыма и ответил:
— Извините, что явился без предупреждения, мистер Мейтленд. Надеюсь, я вам не помешал?
— Ерунда, — резко оборвал торговца Мейтленд. — Что у тебя в пакете, Марко?
Улыбка Марко стала еще шире.
— Нечто изысканное, — прошептал он. — Только для знатоков.
Мейтленд нагнулся в кресле, вытянул шею, тень от головы на стене напоминала лисью морду.
— Что у тебя в пакете? — повторил он.
— Мистер Мейтленд, вы мой любимый клиент. Вы знаете, я бы никогда не пришел к вам, если бы у меня не было настоящей редкости. Так вот, она у меня есть, сэр. Есть. Вы и представить себе не можете, что лежит под бумагой, в которую обычно заворачивают мясо, и в данном случае она весьма уместна. Да, именно уместна!
— Да говори же ты прямо, черт возьми! Что в пакете? — Мейтленду казалось, что всякое терпение и выдержка покидают его.
Марко поднял сверток с колен. Он перевернул его осторожно, но с расчетом.
— На вид ничего особенного, — промурлыкал он. — Круглое. Довольно увесистое Может быть, это мяч? Или улей. Я бы предположил, что это кочан капусты. Да, это вполне можно принять за кочан обыкновенной капусты. Но это не кочан. О, нет. Интересно, правда?
Если в намерения коротышки входило довести Мейтленда до бешенства, он почти преуспел в этом.
— Разворачивай, будь ты проклят! — заорал Мейтленд.
Марко пожал плечами, улыбнулся и начал отклеивать запечатанные края бумаги. Кристофер Мейтленд уже не был ни истинным джентльменом, ни радушным хозяином. В нем взыграл коллекционер, и он сорвал с него все маски. В это мгновение Мейтленд олицетворял само нетерпение. Он навис над плечами Марко, когда тот пухлыми пальцами разворачивал бумагу.
Бумага упала на пол.
— Наконец-то, — выдохнул Мейтленд.
На коленях Марко остался большой сверкающий серебряный шар из фольги.
Марко начал снимать фольгу, разрывая ее на серебряные полоски. Мейтленд ахнул, когда увидел, что показалось под оберткой.
Это был человеческий череп.
Сначала Мейтленд увидел зловеще поблескивающее в свете огня матовое, как слоновая кость, полушарие, а затем — пустые глазницы и носовое отверстие, которому не суждено более вдыхать земные запахи. Мейтленд отметил ровность зубов и хорошо развитые челюсти.
Несмотря на инстинктивное отвращение, он был на удивление внимателен.
Коллекционер обратил внимание на то, что череп был небольшого размера и изящной формы, что он очень хорошо сохранился, несмотря на желтоватый налет, свидетельствующий о его солидном возрасте. Но одна особенность произвела на Мейтленда самое сильное впечатление. В самом деле, это был необычный череп.
Этот череп не улыбался!
Скулы и челюсти соединялись между собой таким образом, что у мертвой головы не было оскала, заменяющего улыбку. Классическая издевательская ухмылка, присущая всем черепам, в данном случае отсутствовала.
У черепа был серьезный, рассудительный вид.
Мейтленд заморгал и откашлялся. Что за дурацкие мысли приходят ему в голову? В черепе не было ничего особенного. На что намекал старина Марко, когда с такими торжественными предисловиями вручал ему столь примитивный предмет?
Да, на что же намекал Марко?
Маленький толстяк поднес череп к огню и, явно с гордостью начал вращать его в руках.
Его самодовольная улыбка оттеняла серьезное выражение, навечно установившееся на лицевых костях черепа.
Наконец Мейтленд выразил вслух свое недоумение.
— Чему это ты так радуешься? — грозно спросил он. — Принес мне череп женщины или подростка…
Смешок Марко не дал ему закончить.
— Вот и френологи говорят то же самое! — прохрипел он.
— К черту френологов! — вскрикнул Мейтленд. — Рассказывай, что это за череп, если тебе есть что рассказать.
Марко пропустил это мимо ушей. Он вертел череп в своих толстых руках с таким вожделением, что Мейтленду стало противно.
— Пусть он и небольшого размера, но какой красивый, не правда ли? — размышлял вслух коротышка. — Какая изящная форма, а вот, взгляните — поверхность будто подернута патиной.
— Я не палеонтолог, — резко прервал его Мейтленд. — И не кладбищенский грабитель. Посуди сам, Марко, — зачем мне обыкновенный череп?
— Прошу вас, мистер Мейтленд! — начал коротышка. — За кого вы меня принимаете? Неужели вы могли подумать, что я принесу вам обыкновенный череп, оскорбляя тем самым вашу ученость? Неужели вы думаете, что я могу просить тысячу фунтов за неизвестно чей череп?
Мейтленд сделал шаг назад.
— Тысячу фунтов? — заорал он. — Тысячу фунтов за это?
— И это еще дешево, — уверил его Марко. — Вы с радостью заплатите их, когда все узнаете.
— Я бы не заплатил столько даже за череп Наполеона, — возразил ему Мейтленд. — И даже Шекспира, если на то пошло.
— Я уверен, что личность обладателя этого черепа заинтригует вас гораздо больше, — продолжал Марко.
— Ну, довольно. Выкладывай свою историю!
Марко смотрел в лицо Мейтленда, постукивая пухлым пальцем по лобной кости черепа.
— Перед вами, — пробормотал он, — череп Донатьена Альфонса Франсуа, маркиза де Сада.
Жиль де Рэ[58] был монстром. Инквизиторы Торквемады[59] в своей изобретательности сравнялись с врагами рода человеческого, которых они были призваны изгонять. Но маркиз де Сад оставался непревзойденным олицетворением получения наслаждений от истязаний. Его имя символизирует воплощение крайней, изощренной, извращенной жестокости — жестокости, названной «садизмом».
Мейтленду была известна странная история де Сада, и он еще раз про себя перебрал все ее перипетии.
Граф или маркиз де Сад родился в 1740 году в семье, ведущей свое происхождение от старинного прованского рода. Когда во времена Семилетней войны он начал служить в кавалерии, это был красивый юноша, бледный, хрупкий, голубоглазый, чья фатоватая робость таила под собой дьявольскую порочность.
В возрасте двадцати трех лет за варварское преступление его приговорили к тюремному заключению на один год. Но вышло так, что двадцать семь лет своей дальнейшей жизни он провел за тюремными стенами за такие деяния, о которых даже сейчас упоминают только намеками. Он заслужил печальную славу своими бичеваниями, пристрастием к наркотикам, пытками женщин.
Но де Сад был не простой распутник с примитивным желанием причинять боль. Пожалуй, это был «философ страдания» — проницательный ученый, человек с изысканным вкусом, получивший прекрасное воспитание и образование. Он был удивительно начитан. Он был мыслителем, замечательным психологом, писателем и — садистом.
Как передернуло бы могущественного маркиза, если бы он узнал, какие жалкие пороки носят сегодня его имя! Издевательства невежественных крестьян над животными, порки детей истеричными няньками в приютах, бессмысленные преступления маньяков или жестокости, творимые над самими маньяками, — все это ныне называется «садизмом». Но все перечисленное, как это ни странно, вовсе не является предметом болезненной философии де Сада.
Жестокость в понимании де Сада не нуждается в сокрытии, ее не нужно стыдиться. Маркиз открыто следовал своим убеждениям и подробно описал их, сидя в тюрьме. Это был пламенный проповедник страданий, воплотивший свои взгляды в книгах «Жюстина», «Жюльетта», «Алина и Валькур», любопытной «Философии в будуаре» и совершенно отвратительных «120 днях».
Кроме того, де Сад и жил согласно своим проповедям. У него было множество любовниц. Он был ревнив и не терпел никаких соперников, кроме одного. Этим соперником была Смерть. И говорили, что будто бы все женщины, познавшие ласки де Сада, в конце концов отдавали предпочтение ей.
Возможно, ужасы Французской революции были косвенным образом подготовлены философией маркиза, — широко распространенной по всей Франции после публикации его пресловутых книг.
Когда на городских площадях стали возводиться гильотины, де Сад после многолетнего заключения вышел на свободу и разгуливал среди народа, обезумевшего при виде крови и страданий.
Это был серый, изящный маленький призрак — с полысевшей головой, мягкими манерами и тихим голосом, который он поднимал только для того, чтобы спасти кого-нибудь из своих аристократических родственников от ножа. В эти последние годы общественная жизнь маркиза была достойна подражания.
Но о частной жизни де Сада продолжали ходить разные слухи. Говорили о его интересе к колдовству. Принято считать, что для де Сада кровопролитие было равно жертвоприношению. Вопли обезумевших от боли женщин доходили до обитателей преисподней и звучали для них сладостной молитвой.
Маркиз был хитер. Годы, проведенные в тюрьмах за «преступления против общества», сделали его осмотрительным. Он перестал действовать открыто и полностью использовал смутные времена, чтобы проводить тихие и не бросающиеся в глаза похоронные обряды, когда завершался его очередной роман.
Но в конце концов этой осторожности оказалось недостаточно. Обличительная речь против Наполеона, не вовремя произнесенная, послужила властям сигналом. Не было общественных обвинений: судебный фарс был не нужен.
Де Сада попросту заперли в сумасшедшем доме, в Шарантоне, как обыкновенного помешанного. Те, кто знал о его преступлениях, не отважились предать их гласности. И все же в маркизе было нечто сатанинское, что каким-то образом не давало покончить с ним. Никто же не помышляет об убийстве Сатаны. Но приковать его…
Сатана, в цепях, в неволе. Больной, полуслепой старик, обрывающий лепестки роз в последних потугах разрушения, маркиз провел закат своих дней всеми забытый. Его предпочитали не вспоминать, считать безумным.
В 1814 году маркиз де Сад скончался. Книги его были запрещены, память поругана, поступки осуждены. Но имя его осталось жить — как вечный символ врожденного зла.
Таким был де Сад. Таким знал его Кристофер Мейтленд. И как коллекционера редких ценностей его не могла не волновать мысль об обладании настоящим черепом легендарного маркиза.
Мейтленд очнулся от своих мыслей, взглянул на мрачный череп и ухмыляющегося Марко. Затем, взвешивая каждое слово, проговорил:
— Значит, ты просишь тысячу фунтов?
— Точно, — кивнул головой Марко. — Очень умеренная цена, учитывая обстоятельства.
— Какие такие обстоятельства? — начал возражать Мейтленд. — Ты приносишь мне череп. Но как ты можешь доказать мне его подлинность? Как оказалась у тебя эта находка?
— Ну, что вы, мистер Мейтленд! Прошу вас! Вы же меня знаете! К чему эти вопросы? Я не могу на них отвечать. Дело касается моих коммерческих тайн.
— Хорошо, — остановил дельца Мейтленд. — Но я не могу полагаться только на твое слово, Марко. Насколько я помню, когда де Сад умер в Шарантоне в восемьсот четырнадцатом году, его похоронили.
Марко расплылся в масляной улыбке.
— На этот счет я могу представить доказательства, — снизошел он. — Нет ли у вас случайно книги Эллиса «Исследования»? В главе под названием «Любовь и Боль» есть параграф, который может заинтересовать вас.
Мейтленд отыскал книгу, и Марко перелистал ее страницы.
— Вот! — торжествующе воскликнул делец. — Эллис пишет, что череп маркиза де Сада эксгумировали и отдали на исследования френологу. В те времена была такая псевдонаука — френология, причем пользовалась популярностью, не так ли? Так вот, этот человек хотел убедиться, действительно ли форма черепа маркиза свидетельствует о том, что он был безумен. В книге говорится, что он нашел череп небольшим, прекрасной формы, как у женщины. Наш в точности совпадает с этим замечанием, если вы помните! Дальше написано, что череп не захоронили. Он попал в руки некоего доктора Лонда. Но примерно в пятидесятом году череп у Лонда похитил его же коллега и увез в Англию. Вот и все, что Эллису известно об этом деле. Остальное я мог бы рассказать сам — но предпочитаю не делать этого. Перед вами череп маркиза де Сада, мистер Мейтленд. Вы согласны с моим предложением?
— Тысяча фунтов, — вздохнул Мейтленд. — Слишком большая сумма за какой-то жалкий череп сомнительного происхождения.
— Ну, хорошо, пусть будет восемьсот фунтов. По рукам — и забудем об этом.
Мейтленд уставился на Марко. Марко на Мейтленда. Череп глядел на обоих.
— Может быть, пятьсот, — предложил Марко. — И конец.
— Ты меня надуваешь, — сказал Мейтленд, — иначе ты бы не был таким покладистым.
Марко снова улыбнулся своей масляной улыбкой.
— Напротив, сэр. Если бы я хотел надуть вас, я бы уж, конечно, настаивал на своей цене. Но я хочу поскорее избавиться от этого черепа.
— Почему?
Впервые за весь разговор Марко не нашелся, что ответить. Он повертел череп между пальцами и установил его на столе. Мейтленду показалось, что делец специально отворачивает взгляд от черепа.
— И сам не знаю, — проговорил, наконец, Марко. — Может быть, мне просто не хочется иметь подобную вещь. Действует на мое воображение. Вздор какой-то.
— Действует на воображение? — с недоверием произнес Мейтленд.
— Мне начинает казаться, что за мной кто-то следит. Конечно, это глупости, но.
Марко как бы оправдывался, искал слова, чтобы объяснить свое состояние, и не находил их.
— Тебе кажется, что тебя преследует полиция, не сомневаюсь в этом, — обвинительным тоном сказал Мейтленд, — потому что ты где-то украл этот череп. Признайся, Марко!
Марко отвел глаза.
— Нет, — промямлил он. — Совсем не то. Просто мне не нравятся черепа — эти безделушки не в моем стиле, уверяю вас. Я человек привередливый. Кроме того, — продолжал Марко, набираясь спокойствия, — у вас большой дом в безопасном спокойном месте. А я сейчас живу в Уэппинге. Словом, удача от меня сейчас отвернулась. Я продам вам череп. Вы спрячете его в свою коллекцию, а доставать будете, когда вам это захочется. В остальное же время он не будет у вас на глазах и не будет вас беспокоить. Я же избавлюсь от его присутствия в моих скромных апартаментах. Между прочим, когда я получу от вас деньги, переберусь в более приличное место. Вот почему мне так важно его продать. За пять сотен, наличными.
Мейтленд колебался.
— Я должен это обдумать, — сказал он. — Дай мне твой адрес. Если я решусь купить эту вещицу, то завтра приду к тебе с деньгами. Договорились?
— Хорошо, — вздохнул Марко. Он вытащил замасленный огрызок карандаша, оторвал кусочек от оберточной бумаги, валявшейся на полу.
— Вот вам адрес, — сказал он.
Мейтленд положил бумажку в карман, а Марко тем временем принялся снова заворачивать череп в фольгу. Он делал это быстро, как будто хотел поскорее спрятать блестящие зубы и зияющие провалы глазниц. Небрежно обернув череп оберточной бумагой и держа его в одной руке, другой он схватил свое пальто.
— Завтра я вас жду, — сказал коротышка уже в дверях. — Да, между прочим, — будьте осторожны, когда будете открывать дверь. Я держу сейчас сторожевого пса, очень свирепое животное. Он разорвет вас на куски, как и любого, кто попытается унести череп маркиза де Сада.
Мейтленду казалось, что его связали слишком туго. Он знал, что люди в масках собираются бить его плетьми, но не понимал, почему они приковали его стальными наручниками.
Только когда они вынули из огня металлические раскаленные докрасна прутья и высоко подняли их над головой, он сообразил, почему его привязали так крепко.
Первый же удар заставил Мейтленда не то что бы содрогнуться — забиться в конвульсиях. Его тело, обожженное ужасным прутом, выгнулось в дугу. Руки от невыносимой боли могли бы разорвать стягивающие их ремни. Но стальные цепи крепко держали его. Мейтленд скрипел зубами, а два человека в черных одеждах пороли его живым огнем.
Очертания застенка поплыли, боль тоже поплыла, стала тупой. Мейтленд провалился в темноту, прерываемую только ударами стегающих его голую спину стальных прутьев.
Когда к нему вернулось сознание, Мейтленд понял, что бичевание окончилось. Молчаливые люди в черных одеждах и масках наклонились над ним, освобождая от кандалов. Они осторожно поставили свою жертву на ноги и повели через весь застенок к большому стальному гробу.
Гробу? Это был не гроб. Гробы не ставят перпендикулярно с открытой крышкой. На них не вырезают изображение женского лица.
Внутри гробов не бывает шипов.
Когда он понял, что это, его охватил ужас.
Это была Железная Дева!
Люди в масках были сильные. Они подтащили Мейтленда, втолкнули в утробу большого металлического ящика пыток, зажали тисками его запястья и щиколотки. Мейтленд знал, что его ждет.
Сначала палачи закроют крышку. Потом, поворачивая рычаг, будут придвигать эту крышку ближе и ближе к нему. До тех пор, пока в него не вопьются шипы. Изнутри Железная Дева была утыкана острыми шипами разной длины, наточенными с дьявольской изобретательностью.
По мере продвижения крышки в жертву должны впиваться самые длинные шипы. Они должны проколоть запястья и щиколотки. Человек, распятый на них, повиснет, крышка же будет продолжать свое неумолимое движение. Шипы покороче проткнут бедра, плечи и руки. И когда жертва забьется в агонии, крышка приблизится настолько, что самые короткие шипы достанут глаза, горло и — как избавление — сердце и мозг.
Когда люди в масках закрывали крышку, Мейтленд издал такой вопль, что у него чуть не лопнули барабанные перепонки. Ржавый металл скрипел, потом послышался еще более натужный скрип механизма. Черные люди начали поворачивать рычаг, приближая шипы к его замершему в ужасе, распластанному телу.
Мейтленд ожидал в напряженной тишине первого острого поцелуя Железной Девы и вдруг неожиданно для себя понял, что он в этой тьме находится не один.
На крышке не было никаких шипов! Вместо них с внутренней стороны была вдавлена какая-то фигура. Двигаясь, крышка просто приближала ее к телу Мейтленда.
Фигура эта не двигалась, не дышала. Она как будто прилипла к крышке, и когда крышка придвинулась совсем близко, Мейтленд почувствовал прикосновение холодного чужого тела. Руки и ноги встретились в холодном объятии, но крышка продолжала давить, прижимая к нему безжизненное тело. Было темно, но теперь Мейтленд мог различить лицо, которое находилось чуть ли не в дюйме от его глаз Лицо было белым, оно фосфоресцировало. Это лицо не было лицом!
И когда тело прижалось к нему в темноте, голова коснулась его головы, а губы Мейтленда дотронулись до того места, где должны были находиться чьи-то губы, он понял ужасную правду.
Это лицо, которое не было лицом, оказалось черепом маркиза де Сада!
Груз кладбищенской гнили заставил Мейтленда оцепенеть, и он снова провалился в темноту, преследуемый чувством гадливости.
Но и забытье когда-нибудь кончается, Мейтленд снова пришел в себя. Люди в масках вызволили его из гроба и теперь старались вернуть его к жизни. Мейтленд лежал на соломенном тюфяке и смотрел в открытую дверь Железной Девы. Ему было приятно сознавать, что внутри ее ничего нет. На внутренней стороне крышки не виднелось никакой фигуры. Возможно, ее вообще не было.
Пытка странным образом влияет на сознание человека. Но именно разум был необходим Мейтленду сейчас. Он нисколько не сомневался, что заботливость тех в масках была непритворной. Они подвергли его этим испытаниям по каким-то неизвестным причинам.
Люди в черном смазали мазью его спину, подняли на ноги, вывели из застенка. В длинном коридоре Мейтленд заметил зеркало и остановился перед ним.
Изменился ли он в результате пыток? От ужаса Мейтленд отшатнулся, но люди в черном крепко держали его и не позволяли отворачиваться.
И Мейтленд увидел свое отражение — дрожащее тело, увенчанное мрачным, неулыбающимся черепом маркиза де Сада!
Мейтленд не стал никому рассказывать о своем страшном сне, но визит Марко и его предложение решил обсудить с каким-нибудь знающим человеком. Собеседником Мейтленда стал его старый друг и коллега-коллекционер, сэр Фицхью Киссрой. Вечером следующего дня, удобно устроившись в уютном кабинете сэра Фицхью, он сразу же посвятил его во все относящиеся к делу подробности.
Добродушный рыжебородый Фицхью слушал все молча.
— Естественно, я бы хотел купить этот череп, — заключил Мейтленд. — Но я не могу понять, почему Марко так не терпится отделаться от него. Кроме того, у меня вызывает сомнение его подлинность. Так вот, я думаю, вы очень знающий человек, Фицхью. Не желаете ли вы пойти вместе со мной к Марко и посмотреть на череп?
Сэр Фицхью усмехнулся и отрицательно покачал головой.
— В этом нет никакой необходимости, — сказал он. — Я абсолютно уверен, что это и есть череп маркиза де Сада. Судя по вашему описанию, он действительно настоящий.
— Как вы можете быть так уверены? — не поверил ему Мейтленд.
Фицхью ослепительно улыбнулся.
— Потому что, мой дорогой друг, этот череп был украден у меня!
— Что? — изумился Мейтленд.
— Именно так. Примерно дней десять назад в библиотеку через окно, выходящее в сад, проник вор. Слуги ничего не услышали, и ему удалось похитить у меня этот череп.
Мейтленд поднялся.
— Невероятно, — пробормотал он. — Но теперь-то вы не откажетесь пойти со мной. Мы опознаем вашу собственность, поставим Марко перед фактом, и справедливость будет восстановлена.
— Ничего подобного мы делать не будем, — возразил Фицхью. — Я даже рад, что у меня украли череп. И вам советую оставить его в покое. Я так и не заявил о краже в полицию и не собираюсь этого делать. Видите ли, этот череп приносит несчастье.
— Приносит несчастье? — Мейтленд пристально посмотрел на своего друга. — И это говорите мне вы, владелец целой коллекции египетских мумий, на которые было наложено проклятье? Вы же никогда не придавали значения таким глупым предрассудкам.
— Совершенно верно, — утвердительно покачал головой сэр Фицхью Киссрой. — Именно поэтому, если я говорю, что сей череп опасен, вы обязаны прислушаться к моим словам.
Мейтленд задумался. Не испытал ли Фицхью такие же кошмары, какие мучили его после того, как он увидел череп? Не излучает ли эта реликвия некие незримые волны или лучи? Если это так, то неулыбающийся череп маркиза де Сада имеет еще большую ценность.
— Я решительно не понимаю вас, — сказал Мейтленд. — На вашем месте я бы сделал все, чтобы вернуть себе этот череп.
— Возможно, кое-кому тоже не терпится завладеть им, — пробормотал сэр Фицхью.
— На что вы намекаете? — осведомился Мейтленд.
— Вам известна история де Сада, — не спеша начал Фицхью. — Вы знаете, как влияют на воображение гении зла, обладающие патологически притягательной силой. Вы испытали эту силу на себе; вот почему вы так хотите иметь у себя этот череп. Но вы нормальный, здоровый человек, Мейтленд. Вы хотите купить череп для своей коллекции ценностей. Человек с болезненной психикой не захочет покупать его. Он выберет кражу — даже если для этого придется убить владельца. Особенно в том случае, если вор хочет не просто иметь череп, а, к примеру, поклоняться ему.
Фицхью понизил голос до шепота.
— Я не пытаюсь запугать вас, друг мой. Но я знаю историю этого черепа. За последние сто лет он прошел через руки многих людей. Одни из них были коллекционерами, вполне нормальными людьми. Другие были извращенцами, членами тайных сект — возводящих мучения в объект поклонения, последователями черной магии. Третьи за обладание этой страшной реликвией заплатили жизнью.
Ко мне череп попал случайно полгода тому назад, — продолжал Фицхью. — Один человек, вроде вашего Марко, предложил мне его. И не за тысячу фунтов, и даже не за пятьсот. Он отдал мне череп бесплатно, потому что стал бояться его. Конечно, я посмеялся над его манией точно так же, как, возможно, вы сейчас смеетесь надо мной. Но в течение всех шести месяцев, что череп находился в моих руках, мне пришлось испытать немало страданий.
Меня мучили странные кошмары. Одного взгляда на противоестественную неулыбающуюся гримасу было достаточно, чтобы их вызвать. Вы не почувствовали, что сей предмет испускает какое-то излучение? Говорят, де Сад не был умалишенным. И я разделяю эту точку зрения. Его случай гораздо серьезнее — он был одержим. В этом черепе есть что-то противоестественное. Такое, что привлекает наделенных звериными инстинктами людей.
Но мои мучения не ограничивались ночными кошмарами. Я стал получать телефонные звонки, таинственные письма. Некоторые слуги докладывали мне, что в сумерках около дома кто-то бродит.
— Может, это были обыкновенные воры, как Марко, которым было известно о ценной вещи, — заметил Мейтленд.
— Нет, — вздохнул Фицхью. — Эти неизвестные злоумышленники и не пытались похитить реликвию. Ночью они проникали в мой дом, чтобы совершить обряд поклонения черепу. Уверяю вас, я знаю, о чем говорю! — взволнованно продолжал Фицхью. — Череп хранился в библиотеке в стеклянном ящике. Часто по утрам я обнаруживал, что за ночь он менял положение.
Да, он двигался. Стеклянный ящик оказывался разбитым, а череп находился на столе. Однажды я нашел его на полу.
Конечно, сначала я подозревал слуг. Но у всех было безупречное алиби. Это было дело рук кого-то со стороны — тех, кто, возможно, опасался похищать череп, однако время от времени нуждался в нем, чтобы отправлять некий порочный, отвратительный обряд.
Уверяю вас, они проникали в мой дом и поклонялись этому мерзкому черепу! И когда его наконец украли, я был рад, очень рад.
Единственное, что я хочу сказать вам, — держитесь подальше от этой истории! Не ходите к вашему Марко и забудьте про эту проклятую кладбищенскую гадость! — закончил свой печальный рассказ Фицхью.
Мейтленд склонил голову.
— Хорошо, — сказал он. — Благодарю за предупреждение.
Вскоре он простился с Фицхью.
А через полчаса коллекционер Мейтленд поднимался по лестнице в убогую мансарду, где жил Марко.
Мейтленд шел к Марко, взбираясь по скрипучим ступеням обветшалого дома в Сохо и прислушиваясь к глухим ударам своего собственного сердца.
Вдруг с верхней площадки раздался ужасный вопль, и последние несколько ступеней Мейтленд проскочил, подгоняемый паническим страхом.
Дверь в комнату Марко была заперта, но звуки, которые исходили из нее, вынудили Мейтленда прибегнуть к крайним мерам.
Будучи под впечатлением рассказа Фицхью, он взял с собой револьвер и, достав его, выстрелил в замок и выбил его.
Мейтленд распахнул дверь в тот момент, когда вопли достигли самой высокой точки, так что кровь застывала в жилах. Он бросился, было, в комнату, но наткнулся на неожиданное препятствие.
Что-то бросилось на него с пола и вцепилось в горло.
Мейтленд, ничего не видя, поднял револьвер и выстрелил.
На какое-то мгновение он потерял слух и зрение. Когда же пришел в себя, то понял, что лежит на полу у порога. У его ног неподвижно распростерлось что-то косматое. Мейтленд различил очертания огромной собаки.
Тут он вспомнил, что Марко предупреждал его о ее существовании. Вот и объяснение! Собака завыла и потом напала на него. Но — почему?
Мейтленд поднялся и вошел в бедно обставленную спальню. Дым от выстрелов еще не рассеялся. Он снова посмотрел на распростертого зверя, отметив его желтые клыки, грозные и после смерти. Потом он оглядел дешевую мебель, беспорядок на бюро, смятую кровать.
Смятую кровать, на которой лежал мистер Марко с растерзанным горлом.
Мейтленд уставился на труп маленького толстяка, и его затрясло.
И тут он увидел череп. Он возлежал на подушке у головы Марко и, казалось, по-приятельски, с любопытством вглядывался в мертвое тело. Кровь забрызгала впалые скулы, но даже под этими кровавыми пятнами Мейтленд мог заметить странную серьезность мертвой головы.
Впервые он осознал в полной мере исходящее от черепа де Сада зло. Оно явственно ощущалось в этой разоренной комнате, ощущалось как присутствие самой смерти. Череп как будто светился настоящим кладбищенским фосфоресцирующим огнем.
Теперь Мейтленд понял, что его друг был прав. Эти кости, действительно, обладали роковым магнетизмом, они были пропитаны настоящим эликсиром Смерти, который влиял на умы и людей, и животных.
Дело, видимо, происходило следующим образом. Собака, взбесившаяся от желания убивать, в конце концов напала на Марко, когда тот спал, и загрызла его. А потом пыталась напасть на Мейтленда, когда он входил. И за всем этим с вожделением наблюдал череп, точно так же, как если бы бледно-голубые глаза самого маркиза светились в пустых глазницах.
Возможно, где-то в глубине этого черепа сохранились остатки его жестокого мозга, которые все так же были настроены на внушение ужаса. И все же магнетизм, исходивший от черепа, притягивал к себе.
Вот почему Мейтленд, движимый порывом, которому он не смог бы дать ни объяснения, ни оправдания, нагнулся и поднял череп. Некоторое время он держал его, стоя в классической позе Гамлета. Потом навсегда покинул комнату, унося в руках мертвую голову.
Страх преследовал Мейтленда, когда он бежал по сумеречным улицам. Страх нашептывал ему в уши странные вещи, умоляя его поспешить, пока полиция не обнаружила труп Марко и не пошла по его следу. Страх подсказал ему войти в собственный дом с черного хода и пройти прямо к себе в комнату так, чтобы никто не видел.
Страх не отпускал Мейтленда весь этот вечер. Он сидел в комнате, смотрел на череп, стоящий на столе, и его передергивало от отвращения.
Мейтленд знал, что Фицхью был прав. Череп и черный мозг, который был внутри, излучали нечто дьявольское. Под его влиянием Мейтленд пренебрег разумными советами своего друга; под его влиянием он сам похитил череп у покойника; под его влиянием он сейчас скрывался в этой закрытой комнате.
Надо все рассказать властям; Мейтленд это понимал. Более того, ему следовало бы избавиться от черепа. Убрать его, выбросить, освободить от него навсегда землю. Но что-то в отвратительном предмете не давало ему покоя. Этого «что-то» он не мог постичь.
И все же желание во что бы то ни стало обладать черепом маркиза де Сада не оставляло Мейтленда. В этой мертвой голове была зловещая притягательная сила; мерзкое вожделение, исходившее от нее волнами, будило самые низкие помыслы, скрывающиеся на дне души каждого человека.
Мейтленд пристально смотрел на череп, его передергивало — но он знал, что ни за что не откажется от него. Он был просто не в силах сделать это. Не мог он и уничтожить проклятый череп. Возможно, эта слабость в конце концов приведет его к сумасшествию. От этой реликвии можно ожидать чего угодно.
Мейтленд размышлял, пытаясь найти разгадку этого неподвижного предмета, стоящего напротив и олицетворяющего вечность.
Было уже поздно Мейтленд выпил вина и стал ходить взад и вперед по комнате. Он сильно устал. Может быть, утром он сможет обдумать все как следует и прийти к логическому, здравому заключению.
Да, он был явно не в себе. Его взволновали потусторонние намеки сэра Фицхью и зловещие события этого вечера.
Бессмысленно предаваться глупым фантазиям по поводу черепа безумного маркиза. Пожалуй, надо отдохнуть.
Мейтленд бросился на кровать. Он потянулся к выключателю и погасил свет. Луна заглядывала в окна, ее луч выхватил череп на столе, окружил его призрачным ореолом. Мейтленд еще раз посмотрел на челюсти, которые должны были бы улыбаться, но упорно не хотели этого делать.
Мейтленд закрыл глаза и попытался уснуть. Он решил, что утром обязательно позвонит Фицхью, честно во всем признается и передаст череп властям.
Его зловещий путь — реальный или вымышленный — придет к концу. Пусть так и будет!
Мейтленд провалился в забытье. Перед этим он думал о том, что беспокоило его… о трупе той собаки в комнате Марко. Как блестели ее клыки!
Да, вот оно. На морде собаки не было крови. Странно. Она же перегрызла горло Марко. А крови не было — возможно ли это?
Ну, эту загадку тоже лучше оставить до утра…
Мейтленду казалось, что он спит и видит сон. В этом сне он как будто открыл глаза и заморгал от яркого лунного света, потом посмотрел на стол и увидел, что черепа там уже нет.
Это было непонятно. В комнату никто не входил, иначе он бы проснулся.
Если бы Мейтленд не был уверен, что это сон, то пришел бы в ужас, когда увидел на полу полосу лунного света — и череп, катящийся по этой лунной дорожке.
Череп вращался и вращался, его лицевые кости, как всегда, ничего не выражали, и с каждым оборотом он приближался к кровати.
Во сне Мейтленд даже расслышал глухой стук, с которым череп ударился о голый пол у кровати. Потом началось такое, что может только привидеться. Череп взобрался на край кровати!
Он ухватился зубами за свисающий край простыни, раскачался на нем, описал дугу и приземлился в ногах Мейтленда.
Иллюзия была настолько правдоподобной, что Мейтленд явственно ощутил, как череп упал на матрас. Но этим не ограничилось. Мейтленд чувствовал, как череп катится по покрывалу. Вот он у пояса, вот уже на груди.
В лунном свете Мейтленд различал костяное лицо черепа, оно было едва ли не в шести дюймах от его шеи. Он чувствовал холодное прикосновение к горлу. Череп двигался.
Тут до Мейтленда дошел весь ужас происходящего, он попытался проснуться, пока не поздно, хотел закричать — но не издал ни звука. Его горло было перехвачено щелкающими зубами — зубами, которые впились со всей силой живых человеческих челюстей.
Череп рвал яремную вену Мейтленда со свирепой жадностью. Послышался стон, всхлип. И все стихло.
Удобно устроившись на бездыханной груди Мейтленда, череп как бы отдыхал от своих трудов.
Лунный свет падал на мертвую голову и делал заметной одну любопытную деталь. Эта деталь была совсем незначительной, но каким-то образом соответствовала обстоятельствам.
Восседавший на груди только что убитого им человека, череп маркиза де Сада уже нельзя было назвать бесстрастным, лишенным выражения. Теперь на его костяном лице утвердилась определенная, явно «садистская», улыбка.
«Продается: одна человеческая душа, в разумном состоянии, за самую высокую цену. Владелец готов передать ее сразу.
Куда высылать заявки? — На почтовый ящик 418»
Пит Райан прочитал свежесвёрстанную страницу рекламы и присвистнул.
— Вы ведь не собираетесь поместить это в нашей колонке личных объявлений? — возразил он.
— А почему бы и нет?
Редактор Лессер поднял голову и с усмешкой встретил хмурый взгляд Пита Райана.
— Но это же безумие, — запротестовал Райан. — Я имею в виду, что это явно какая-то фальшивка.
— Зато четыре бакса и шестьдесят центов, уплаченные за это объявление, настоящие, — ответил Лессер. — И мы должны честно возместить полученное. В нашей газете редакционный контроль за рекламодателями не предусмотрен. Мы также не можем отказаться размещать рекламу с этической точки зрения, если только какое-либо сообщение не является непристойным или оскорбительным.
— Вам не кажется эта нелепая чертовщина оскорбительной? — настаивал Пит Райан. — Это дело для Бюро по надзору за бизнесом, вот что!
Старик отодвинул стул и покачал головой, встретившись с хмурым взглядом Райана. Лессер изо всех сил старался подавить странный юношеский блеск в его глазах. Прочистив горло, он собрался с силами дать ответ.
— Думаю, это вряд ли, — задумчиво произнес он, сложив вместе кончики пальцев и уставившись на стол. — Если кто-то хочет продать свою душу, почему бы ему не дать объявление? Это, знаешь ли, здоровый бизнес. Платить за рекламу.
— Но как кто-то может продать свою душу? — настаивал Райан.
— Я не знаю, — признался Лессер, — но если он сумеет предоставить соответствующий товар, когда за него заплатят, то это не будет обманом. Конечно, в Бюро по надзору нет специалиста по оккультизму…
Лессер остановился. Огонек заиграл в его глазах.
— Вот именно! — усмехнулся он. — Специалист по оккультизму!
— Что это значит?
— Я имею в виду тебя, мой мальчик!
— Меня?
— Именно, — пожилой мужчина облокотился на стол и быстро заговорил. — Как ты думаешь, что сделают эти собаки из администрации, когда увидят такое объявление в колонке? Они пошлют шустрого парня, чтобы все разнюхать. Выяснить, кто поместил объявление, и попытаются раздуть «о боже, какую ужасную» историю.
— Ну, что же, здесь-то мы их и обскачем. Пойдем и расспросим этого клиента. Доберемся до него первыми и история у нас в кармане. Мы устроим небольшой аттракцион, раскручивая это объявление. Перепрыгнем всех конкурентов. Мы будем…
— Мы? — скептически перебил его Пит Райан.
— Э-э… не совсем. Ты будешь освещать эту историю.
— Вы знаете, что можете делать с…
Огонек исчез, и глаза редактора Лессера сузились.
— Это задание, Райан, — отрезал он.
Молодой Пит Райан достаточно долго проработал в рекламном отделе, чтобы знать, когда держать рот на замке. Это был определенно один из таких моментов.
— Значит, договорились, — продолжал его босс. — Первое издание попадёт на улицы, так что лучше начать завтра утром. Я пока предупрежу городскую администрацию, чтобы держалась в стороне — это наш улов.
Он порылся в бумагах на своем столе.
— Вот адрес, — сказал он, протягивая смятый листок бумаги. — Будь на месте завтра утром — заранее, при параде и трезвым. Спроси у человека, который дал это объявление, были ли какие-либо ответы.
— А если мне ничего не скажут? — спросил Райан.
— Послушайте-ка, о чем говорит этот репортер! — усмехнулся редактор Лессер. — Если ты станешь так рассуждать, будешь продавать рекламу всю жизнь.
Он на мгновение прикусил губу.
— Вот твоя версия, — предложил он. — Скажи рекламодателю, что ты из нашего отдела продаж, и это часть твоей работы — выяснять, приносит ли объявление какие-либо результаты. Продолжай говорить в том же духе. Вытащи из клиента все, что сможешь. Десять к одному, это просто какой-то псих. Но есть шанс, что мы действительно откопаем что-то стоящее.
Пит Райан нахмурился.
— Самое время говорить о психах, — проворчал он. — Из всех сумасшедших идей, эта на первом месте. Душа на продажу!
— Не будь ребенком, — сказал редактор Лессер. — Смотри шире, как и я. Я продал бы свою душу, если бы мог получить достойное предложение!
Пит Райан, ухмыляясь, повернулся к своему боссу.
— Если вы когда-нибудь поместите объявление о продаже вашей души, — заявил он, — на вас подадут в суд за мошенничество!
Дверь за ним закрылась вовремя — она успела отразить чернильницу, которую редактор Лессер швырнул в голову удаляющегося репортёра.
Пит Райан поднялся по ступенькам к двери большого дома из бурого камня. Утреннее солнце сияло, чего нельзя было сказать о самом Райане.
— Прекрасное задание, — пробормотал он. — Ну что ж, поехали.
Его указательный палец нажал на кнопку звонка. В коридоре послышались шаги, и он собрался с духом.
— Ставлю два бакса, что откроет Дракула, — пробормотал он. — Нет, ошибаюсь. Это будет зомби.
Вряд ли и то, и другое точно описывало дерзкую, улыбчивую цветную горничную, открывшую дверь.
— Да, сэр?
— Простите, я ищу человека, который поместил объявление во вчерашней газете.
— Входите, пожалуйста.
Райан прошел по коридору, обшитому панелями из красного дерева. Горничная повела его в гостиную в конце коридора. Он вошел, стараясь не показывать восхищения, с которым его взгляд изучал красивый интерьер. Мебель была устаревшей, но состояла из дорогих старинных предметов, что намекало на роскошь и хороший вкус. Густой ковёр почти цеплял его лодыжки, когда он решительно ступил на него и опустился в мягкое кресло.
— Не псих давал это объявление, — размышлял он. — Любой, кто достаточно богат, чтобы позволить себе такую роскошь, заслуживает того, чтобы его называли эксцентричным, так или иначе.
Горничная вышла из комнаты, и Райан стал ждать. Он ощутил странную нервозность. Во всем этом было что-то определенно подозрительное…
На мгновение воцарилась тишина. Райан напряг слух, прислушиваясь к звуку приближающихся шагов. Он не знал, чего ожидать. Упадочный старый миллионер, надеющийся сыграть Фауста… циничный дьявол-любитель… иностранный дворянин… выродившийся младший сын из Гюисманса…
Шаги. Райан собрался с духом. В дверях появилась фигура, и Райан чуть не присвистнул. Девушка была великолепна. Брюнетка самого совершенного образа. Глаза Райана восхищенно изучали ее прелести — мерцающие черные волосы, уложенные на затылке, стройную кремовую шею, пикантно раскосые голубые глаза, полные, чувственные, алые губы, тело, словно вылепленное из материала, о котором можно только мечтать. Она и правда была воплощением мечты. У юного Райана было мало опыта по этой части. Не зная, что сказать, он выпалил первую пришедшую ему в голову мысль.
— Вы ведь не тот человек, который поместил это объявление о продаже души, не так ли? — ахнул он.
— Да. Что вы предлагаете за нее? — спокойно ответила девушка. Райан покраснел.
— Ну… видите ли… то есть я не потенциальный покупатель, — пробормотал он.
— Тогда в чем же смысл вашего визита? — настаивала девушка. Улыбка исчезла с ее лица. — Кто вы такой и как нашли мой адрес? Я указала в объявлении только номер ящика.
И снова Райан, не готовый к двуличию, ответил правду. Он назвал свое имя и род занятий и проговорил небольшую заготовленную речь о том, что заскочил проверить, приносит ли объявление результаты. Но к тому времени, как он закончил, девушка снова улыбнулась.
— Мне очень жаль, — сказала она. — Я вас неправильно поняла. — С её губ слетел вздох. — Но я надеялась, что вы настоящий клиент.
— Значит, на объявление никто не откликнулся?
Пит Райан изобразил профессиональную заинтересованность.
— Ну, я только что проверяла почтовый ящик, — сказала девушка, — и нашла письма с претензиями от двух религиозных организаций, один совершенно безумный пасквиль от фанатика, записку от потенциального бандита, анонимную угрозу и бутылку со слабительным от шутника.
Райан усмехнулся.
— Но, честно говоря, а разве с вашей стороны все это не розыгрыш?
— Вовсе нет, мистер Райан. — Красавица брюнетка посмотрела ему прямо в глаза. — Я совершенно серьезно намерена продать душу.
— Но почему, мисс… э-э-э…
— Кэбот. Люсиль Кэбот, — ответила она.
Девушка села на диван, скрестила стройные ноги и закурила сигарету.
— Ваш интерес к моим делам личный или профессиональный? — спросила она.
Райан пожал плечами и улыбнулся.
— Боюсь, что и то, и другое, — тихо ответил он.
— Ну что же… На самом деле, история проста. У отца было много денег. Мать умерла, когда я был еще ребенком, и я провела большую часть своего времени в частных школах. Когда два года назад я окончила школу, то вернулась сюда, чтобы жить с отцом. А потом он умер. Адвокаты оценили его имущество и обнаружили, что он делал неудачные вложения. Я осталась с домом, кучей долгов и убыточными ценными бумагами.
— Но это же ничего не объясняет! — запротестовал Райан. — В конце концов, продать душу из-за нескольких долгов — если можно продать такую вещь, как душа, — это просто немыслимо!
— Неужели? Тогда, боюсь, нам более нечего обсуждать. Доброго дня, мистер Райан. — Ее голос стал ледяным.
— Подождите минутку! Не воспринимайте это так, — успокоил Райан. — Мне не терпится послушать, просто все это кажется мне немного странным.
— В этом нет ничего странного, — сказала Люсиль Кэбот. — Что может сделать девушка в моем положении? У меня есть два варианта. Я могу взяться за грязную работу, для которой не подхожу. Не очень-то приятный выбор. Или я могу предпринять все возможное, чтобы найти богатого мужа. Вот и все.
— А что в этом плохого? — спросил Райан. — Миллионы женщин сталкиваются с подобным выбором каждый день. Некоторые из них берутся за грязную работу и делают за счет нее великолепную карьеру. Другие выходят замуж, и не обязательно из-за денег. Мне кажется, это довольно хорошее решение. С вашим образованием и красотой вы находитесь в лучшем положении, чем большинство. Почему бы не остепениться, принять решение…
— Вы закончили? — Люсиль Кэбот поднялась. Ее раскосые голубые глаза вспыхнули огнем. И все же ее голос был нежным, почти материнским. — Глупый, маленький дурачок, — вздохнула она нежно, что придавало словам контраст. — Посмотрите на меня, — сказала она, подойдя ближе.
Райан не упустил такой возможности.
— Нет, не стойте тут, вытаращив глаза, как теленок, — выдохнула девушка. — Посмотрите мне в глаза. Посмотрите и скажите, думаете ли вы, что я должна быть клерком или глупой домохозяйкой.
Райан уставился в лазурные глубины ее глаз. Было что-то в этой девушке, что-то живое и сильное, что отметало все сомнения. Она говорила искренне.
— Я была предназначена для более великих дел, — прошептала она. — Разве вы никогда не мечтали о власти, богатстве, достижении высот?
Райан молча кивнул. У него перехватило дыхание.
— Разве вам никогда не хотелось протянуть руку и дотянуться до звезд? — Ее голос был низким, вибрирующим. — Разве у вас нет амбиций, скрытых желаний, воплощение которых стоило бы человеческой души?
Она стояла рядом с ним, очень близко. Он чувствовал ее ауру, пульсацию силы, исходящую от нее.
— В старину люди вызывали демонов и получали дары, — сказала она. — Я не колдунья и не умею колдовать. Я не могу вызвать дьявола. Но, возможно, где-то есть человек, который может это сделать. Человек, с которым можно поторговаться. Ибо, клянусь вам, чтобы получить желаемое, я бы расправилась с самим дьяволом.
— Но… — начал было Райан.
Его возражение прервало жужжание дверного звонка. В коридоре появилась горничная.
— К вам джентльмен, мисс Люсиль, — тихо сказала она.
— Впусти его, — приказала девушка.
Все произошло так просто. В комнату вошел его сатанинское величество — сам дьявол.
— Ты продаешь душу? — вежливо спросил дьявол.
— Да.
— Я хотел бы купить ее, — промурлыкал он.
— А что я получу взамен?
— Чего же ты хочешь?
Он подошел вплотную к Люсиль Кэбот, но девушка не дрогнула. Долгую минуту он смотрел прямо в ее раскосые глаза.
— Ты получишь все это и даже больше, — улыбнулся он.
И тут Люсиль сломалась. Ее самообладание улетучилось, в то время как она вздрогнула и отодвинулась от высокого человека в чёрном — человека с двумя рогами цвета воронова крыла, заостренными усами и вощеной козлиной бородкой. Человека с саблевидными бровями, глубоко посаженными горящими красными глазами и ямочкой на подбородке.
— Кто вы? — задрожала она.
— На кого я похож?
— На самого дьявола — но это невозможно!
— А почему нет?
— Дьявола не существует.
Он улыбнулся.
— Если бы я был настроен так же скептически, то мог бы возразить, что нет и такой вещи, как человеческая душа.
— Давайте перейдем к делам, — перебил его Райан.
Черные глаза повернулись и впились в лицо молодого человека.
— Кто ты такой?
Люсиль открыла рот, чтобы вмешаться, но Райан шагнул вперед.
— Я работаю в отделе продаж «Дейли пресс», — сказал он, — и представляю интересы мисс Кэбот в этом деле.
Девушка отвернулась, сверкнув глазами от такой дерзости, но не остановила его.
— А теперь, — сказал Райан, — я хочу знать, кто вы такой и какие у вас полномочия, чтобы делать предложение о покупке души?
— Ладно, умник, — сказал незнакомец. — Меня зовут Сэм Болман, но я путешествую под сценическим псевдонимом могущественного Мефисто.
— Так вы тот самый фокусник? — спросил Пит Райан.
— Да, именно так. Теперь о деле. Я запускаю новый гастрольный тур; когда я увидел это объявление в газете, то сказал себе, что это отличная идея для рекламы моего выступления. Я найду этого придурка-продавца души и найму его в качестве помощника. Теперь, когда я узнал, что объявление дала девушка, все обернулось еще лучше, понимаешь? Мы можем придумать отличный номер. Мисс Кэбот, мы объявим, что вы продали мне свою душу, понятно? Потом отправимся на гастроли. Я готов заплатить…
— К сожалению, нас это не интересует, — коротко ответил Райан.
— Эй, погоди минутку, приятель!
— Мы охотимся за более крупной дичью, — объяснил Райан. — Это не шутка.
— Ты хочешь сказать, что действительно собираешься продать душу сатане? — выдохнул Мефисто.
— Или любому другому, кто заплатит за нее, — сказал Райан. — А теперь, если вы знаете какой-нибудь способ вызвать демона…
— Я ухожу отсюда, — объявил маг. — Ты сумасшедший псих, вот кто ты такой!
Когда за ним захлопнулась дверь, Люсиль Кэбот вздохнула. Ее большие глаза затуманились, когда она снова посмотрела на Райана.
— Боюсь, это безнадежно. Они все одинаковые. Либо они сумасшедшие, либо думают, что с ума сошла я. Это была моя последняя глупая попытка, но я вижу, что она бесполезна. Что же мне теперь делать?
Пит Райан ухмыльнулся.
— Я уже давно все решил, — объявил он. — Думаю, вам просто придется выйти за меня замуж!
Самое смешное, что она так и сделала. Это заняло две недели — две безумные, фантастические недели ухаживаний. Люсиль, естественно, приказала ему немедленно покинуть дом. Он позвонил в тот же вечер, на следующий день и на следующий. Он писал письма, посылал цветы, телеграммы и размещал послания в колонку личных объявлений газеты. Он пил вино, обедал и ухаживал за ней. Он делал все обычные глупости. Ничего не последовало. И еще до конца недели инцидент с их встречей был почти забыт, по крайней мере, Питом Райаном. Он говорил с ней очень откровенно, очень искренне, очень.
Он говорил ей о своих собственных амбициях достичь высот, но настаивал на том, что нужно двигаться к цели размеренно, постепенно. Он сообщил Люсиль, что она немного не в себе, немного замкнута. Когда Райан узнал о ее любви к причудливым украшениям, диковинным платьям, фантастической музыке и странным книгам, он взялся за эту задачу.
— Мы выберемся отсюда и заживем по-другому, — пообещал он ей. — Что тебе нужно, так это немного смеха и веселья. Ты слишком много была в одиночестве. Ты думаешь, и слишком легко становишься болезненной. Неправильно, что такая красивая девушка, как ты, имеет такие странные пристрастия.
Ни один преподаватель колледжа не смог бы сработать лучше. Райану показалось, что он «обратил» ее, когда на второй неделе она согласилась поужинать и потанцевать. Саму женитьбу было устроить немного сложнее, но ему это удалось. Однажды вечером, вернувшись домой, они уселись в старой библиотеке ее отца и разговаривали перед угасающим камином. Она уютно устроилась в его объятиях.
— Ладно, — вздохнула она. — Тогда прямо сейчас, если ты хочешь.
На некоторое время естественная заминка прервала дискуссию.
— Но это должна быть гражданская церемония, — настаивала она. — Никакой суеты и беспокойства.
— Как скажешь, — согласился он. — Все будет быстро. Я получу лицензию завтра. Мы можем пожениться в субботу. Я возьму две недели отпуска, и мы отправимся на юг провести наш медовый месяц.
Он встал со сверкающими глазами, и принялся расхаживать по комнате в нарастающем энтузиазме и возбуждении. Внезапно он остановился перед книжными полками.
— Что все это значит? — спросил он.
— Просто несколько старых книг отца.
Райан уставился на коричневые и черные фолианты. Толстые, тяжелые тома. Окованные железом книги с пожелтевшими, осыпающимися страницами. Толстые, причудливые готические тексты. Названия на греческом и на латыни.
— «Демонолатрия», — прочел он. — «Полное собрание Гримуаров».
Он пристально посмотрел на нее.
— Кажется, ты говорила, что у тебя нет ни одной из этих книг? — сказал он. — Эта штука связана с колдовством, не так ли? Черная магия?
— О, дорогой, эти книги бесполезны. Отец увлекся коллекционированием таких предметов. Но все это ерунда. Признаю, именно оттуда я почерпнула идею для размещения объявления.
Его пальцы безжалостно впились в ее худенькие плечи, и он пристально посмотрел в ее раскосые голубые глаза.
— Пообещай мне одну вещь, — прошептал он. — Я мало что знаю обо всем этом и не прошу тебя говорить мне. Но ты должна пообещать мне вот что — никогда не пытайся продать свою душу дьяволу или кому-то еще.
— Я обещаю.
Она предложила ему красную печать своих губ. Райан знал, что она говорит правду, и был удовлетворён. Они поженились…
Субботний вечер выдался суматошным. После полуденной свадьбы последовал ужин. На этом настоял редактор Лессер, и Люсиль отнеслась к его прихоти с благосклонностью. В конце концов, в десять они должны были уехать на поезде в Новый Орлеан. Она знала, какое значение для Райана имеет ее знакомство с его боссом и друзьями. Она блистала за ужином. В половине девятого они закончили.
— Надо бежать домой, — сказала она. — Мне нужно переодеться и закончить сборы.
Они распрощались. Был какой-то нерешительный порыв со стороны Пита Райана. За ужином наливали шампанское, и виски с содовой сыграл свою роль в праздновании. Люсиль, как он заметил, и сама была немного навеселе. Но ее сияние имело скорее внутреннюю природу, чем от воздействия спиртного.
Войдя в дом, они прижались друг к другу в холле.
— А теперь я должна заняться делом, — сказала ему Люсиль.
— Подожди — давай сначала выпьем, — предложил Райан.
— Нет, дорогой, у нас нет времени. Я соберу вещи. Если я закончу, мы выпьем по одной перед отъездом.
Он слегка надул губы, и она поцеловала его недовольную гримасу.
— Почему бы тебе не присесть здесь? — предложила она. — Налей себе виски, я мигом спущусь.
Райан сел и налил. Потом налил еще. Напиток оказался мощным, достаточно мощным, чтобы побудить его к капризам.
— Я подкрадусь и сделаю ей сюрприз, — решил он.
Он на цыпочках поднялся по лестнице. В ее комнате горел свет, и он направился по коридору.
— Черт побери, — пробормотал он. — Никогда не верил всем этим шуткам о том, что женщины так долго одеваются. Похоже, я в этом замешан.
Он осторожно просунул голову в дверь спальни. Люсиль Кэбот не одевалась. Она застыла обнаженной в тени единственной лампы. Ее великолепно сложенное тело распростерлось в позе восхищения на полу. Ковер был бережно свернут. На полированной поверхности пола виднелись странные отметины, нанесенные зеленым мелом. Треугольники и пентаграмма. В комнате стоял едкий запах ладана, смешанный с затхлым, кислым ароматом смерти. В колеблющихся тенях затаился жар.
Тени были повсюду. Они скрывали мебель, прозаические очертания стен. Они играли в странные игры со зрением. Райану казалось, когда он смотрел в изумлении, что не видно ничего, кроме обнаженной женщины, сияющего зеленого узора и теней. Сплетающихся, растущих теней. Теней, которые подкрадывались и пригибались, словно черные бестии. Они двигались, как будто отвечая на призыв алых губ обнаженной девушки. А она посреди этих теней повторяла нараспев свои заклинания. Вновь и вновь произносила свои призывы. Райан открыл было рот, чтобы заговорить, но тут же замолчал. Пока он смотрел, на зов последовал отклик. Мелькнуло что-то, неуловимое, как молния, — просто мелькнуло, наполнив комнату блеском. А потом тени на стене сгустились.
Что-то явилось.
Райан не увидел его своими глазами. Его разум воспринял это, попытался осмыслить отвратительные, искаженные очертания этой черной фигуры, которая появилась, присев на корточки, и ткнулась ухмыляющейся мордой в свет. Эта штука не должна была быть видимой, разве что в сновидении. И все же оно сидело на корточках, а девушка подняла глаза и пронзительным голосом воздала ему хвалу, назвав по имени, которое Райан не осмелился услышать. И тварь придвинулась ближе к ней, и Райан увидел, как челюсти твари раздвинулись, когда она замяукала…
Тогда Райан заставил себя войти в комнату. Каждый шаг давался мучительно, но он двигался. А потом встал перед ней, пытаясь сохранить свое физическое и душевное равновесие.
— Люсиль, — пробормотал он. — Ты же…
Он не мог этого произнести. Но она сказала за него, с улыбкой.
— Колдунья, да. А мой отец практиковал предсказательные искусства, и теперь ты все знаешь.
Она говорила быстро, и в её голосе не было вызова — только искренность и странная весёлость.
— Но твое обещание, — пробормотал Райан, когда его мир пошатнулся. — Ты дала мне обещание, что никогда не продашь свою душу.
— А, это. — Она подошла ближе, и колдовство ее присутствия охватило его. — Но я сдержу свое обещание, — тихо прошептала она.
— Тогда почему… это?
Он не осмелился больше ничего сказать, не посмел указать на то, что ждало их в этой крошечной комнате. Она оставила его слова без внимания и быстро продолжала:
— Кроме того, глупый мальчишка, я никогда не собиралась продавать свою душу. Если помнишь текст объявления в газете, я просто указала, что у меня будет душа на продажу. И теперь она у меня есть.
Райан обернулся. Что-то загородило дверной проём, и он увидел, как Люсиль быстро кивнула в его сторону. Пока он стоял там, не в силах ни закричать, ни пошевелиться, черный ужас стремительно скользнул к нему — и тогда, наконец, Райан понял, чья душа выставлена на продажу.
Я впервые увидел Лоррейн, когда она расчёсывала волосы перед зеркалом. Изящные движения гребня рождали золотистые волны, ласково омывающие изгибы тонких бровей и подчёркивающие ослепительную белизну её лица.
Иной раз такие мелочи способны поразить сильнее всего. Но что толку объяснять? Я влюбился в неё.
Разумеется, нас тут же представили друг другу. Ничуть не трудно знакомиться на вечеринках Сида. Я всегда ощущал себя чужаком на этих праздниках жизни, но с пришествием Лоррейн всё изменилось.
Она много чего знала обо мне и о моей работе, по-видимому, от Сида. Она вела себя дружелюбно и непринуждённо, но с некой толикой настороженности. Она приворожила меня яркими эмоциями, искренним энтузиазмом и неисчерпаемой жизненной силой. У меня не возникло желания заниматься каким-либо дальнейшим анализом её личностных качеств. Я неизлечимо увлёкся ею с самого начала.
Лоррейн недавно получила назначение в Ракетный сектор Нью-Сити, и ей не терпелось поделиться впечатлениями о своей новой работе. Вечеринка текла мимо нас бурным весёлым потоком, медленно угасая, а мы устроились за маленьким столиком и никак не могли наговориться. Мы не замечали, как неумолимо бежит время.
Я был шокирован, когда темноволосый мужчина нежно обнял её за плечи.
— Мы должны идти, дорогая, — сказал он.
— Ах, Мэтт. — Она обернулась. — Мэтт Коллинз, познакомься, это Дон. Ты, вероятно, слышал, как Сид рассказывал о нём?
Мэтт слегка кивнул. Я почувствовал укол ревности… и ещё кое-что.
Я знал, что многие гости не одобряют то, что Сид постоянно приглашает меня. Но его вечеринки всегда немного необыкновенны, а сам он не из тех, кто ставит глупые предрассудки превыше настоящей дружбы.
В моём присутствии Мэтт явно чувствовал себя не в своей тарелке, но постарался сгладить неловкость момента.
— О да, Дон. Сид упоминал ваши научные достижения. Проблема обезвоживания, верно? Я знаком с результатами некоторых ваших исследований в области усовершенствования межпланетного транспорта.
Он не смотрел на меня. Он смотрел на Лоррейн… на золотые водопады, струящиеся по её плечам и спине.
— Мы действительно должны идти, дорогая, — повторил он.
Лоррейн поднялась на ноги. Она улыбнулась и протянула мне руку. Последовало короткое рукопожатие. Традиционный жест вежливости. Но Мэтт нахмурился.
Они ушли вместе. Я понуро глядел им вслед и не заметил, как подошёл Сид.
— Она великолепна, не правда ли? — спросил он.
Я утвердительно кивнул.
— Но она не для тебя, Дон.
Я снова кивнул. Впрочем, что-то внутри меня взбунтовалось. Почему не для меня? Почему нет?
Я вернулся в своё жилище, чтобы вновь погрузиться в омут обыденной рутины. Однако весь следующий день я думал лишь о Лоррейн, выполняя порученную мне работу машинально и без должного усердия.
Фельд тоже это подметил.
Он внимательно наблюдал за мной, а в четвёртом часу принял решение.
— Тебе бы пройти обследование, Дон. Твой уровень работоспособности ниже обычного.
Фельд — единственный человек в мире, наделённый правом приказывать мне, но он ни разу не воспользовался своим положением. Он не хуже меня понимал, что это приказ, но был достаточно порядочен, чтобы облечь его в форму дружеского совета.
Я надеялся вечером связаться с Лоррейн, но знал, что бесполезно спорить с Фельдом, отвечающим за результаты всей научно-исследовательской деятельности сектора. Мне пришлось подчиниться и посетить медицинский центр.
Это был просто-напросто врачебный осмотр. Я всегда ненавидел темноту беспамятства, хотя иногда она дарила покой. Теперь же я боролся с ней. Ведь она лишала меня воспоминаний о Лоррейн; лишала меня возможности предаваться сладостным мечтам.
Из-за всего этого я считал себя немного виноватым перед доктором Талом — истинным чудотворцем — и его медперсоналом. Несомненно, оздоровительные процедуры пошли мне на пользу. Я почувствовал себя отдохнувшим и полным сил. Знаете ли, это
К счастью, медики не стали проводить диагностическое зондирование, ограничившись несколькими стандартными тестами. Когда сознание вернулось, меня отпустили восвояси, не выявив никаких отклонений.
А у меня не выходили из головы мысли о Лоррейн.
Мне не потребовалось много времени, чтобы позвонить ей. Мы договорились увидеться в тот же вечер. Сид устраивал очередную вечеринку, и наша якобы случайная встреча не станет поводом для досужих сплетен.
Она пришла, пришла без Мэтта. Это доказывало, что она всё-таки заинтересована и моё положение не безнадёжно.
Мы разговаривали, а по окончании вечеринки немного прогулялись. Мы запланировали новое свидание. Беседа приобрела более откровенный характер. Мы перестали говорить о работе, а перешли на личные темы.
Лоррейн была прекрасна. Ни фальши, ни притворства, ничего, что могло бы омрачить живое общение умов.
И это лишь первая из целой череды подобных встреч. Я помню с ясностью все подробности, одновременно драгоценные и болезненные. Нет смысла детально пересказывать всю историю… ведь постороннему человеку она покажется чересчур скучной.
Важен только финал. Всё случилось однажды погожим воскресным вечером. Ведь когда-нибудь, рано или поздно, это должно было произойти.
Лоррейн всегда подбадривала меня, и её не волновали нелепые предубеждения. Она казалась великодушной, добросердечной и отзывчивой. Я очень хотел быть с ней… и надеялся на что-то большее.
Конечно, я пытался перебороть своё романтическое влечение, приводя многочисленные неоспоримые доводы. Но в минуту душевной слабости мои чувства взяли верх над разумом. И так… Я признался, что люблю её.
Мы сидели на скамейке, откуда хорошо видна лётная площадка, залитая электрическим светом. Я помню, как Лоррейн отстранилась от меня, встала и отвернулась, чтобы я не видел выражение её лица.
Озорной тёплый ветерок играл её золотистыми локонами, когда она взглянула на меня печальными глазами, полными слёз. Она не могла говорить, только плакала.
А я не мог даже плакать. Я стоял столбом и смотрел, как она нервно заламывает руки цвета слоновой кости в замешательстве.
— Нет, Дон, — прошептала она. — Нет, мы не можем… разве ты не видишь? Мы не можем… никогда…
Затем появился Мэтт, словно из-под земли вырос. Он молчал, как и я. Может, он шпионил за нами. Пожалуй, но это не имело абсолютно никакого значения.
Имело значение лишь то, что Лоррейн шагнула к нему навстречу и вложила свою дрожащую руку в его раскрытую ладонь.
Он повёл её прочь. Никто из них не оглянулся. Никто не проронил ни слова.
Тогда я в последний раз видел Лоррейн. Меня уведомили, что на следующий же день она перевелась в другой сектор. Мэтт исчез вместе с ней. С тех пор я не хожу на вечеринки Сида. Я усвоил урок. Я просто продолжаю работать, ища забвение в напряжённом умственном труде.
В конце концов, мне следовало заблаговременно понять всю безнадёжность ситуации. То, что сделала Лоррейн, было неизбежно, и я думаю, что не ожидал наяву какого-либо иного исхода.
Маститые учёные произносили торжественные хвалебные речи, но восхищение и уважение остаются лишь… восхищением и уважением. Служители науки славили и чтили мой мозг, но вряд ли представляли себе, что значит оказаться в моей шкуре.
Я всё понимаю. Но это никоим образом не повлияет на мою нежную привязанность к Лоррейн. Я вечно буду любить её; вечно буду терпеть муки неразделённой любви.
Или не вечно. Мой мозг, вживлённый в кукольное пластиковое тело посредством сложной хирургической операции, обязан научиться держать в узде собственные чувства и изгонять эмоции, будоражащие рассудок.
Но дело в том, что мой мозг признан уникальным и достойным бессмертия благодаря феноменальной памяти, поэтому я никогда не смогу забыть ни единого мгновения восторга… или боли.
Тридцать три оборота в минуту. Тридцать три откровения в минуту. Вот так он и играет — ночами и днями, днями и ночами. Черный диск кружится, кружится, кружится, игла движется по канавке, колеблется упругая мембрана. Тридцать три прохода — каждую минуту…
Эта штука выглядит, как обычный фонограф. Обманка, скажу я вам! Внутри нет ни трубок, ни проводов. Я вообще не знаю, что там — внутри. Корпус запечатан — а то, что его наполняет, суть достояние Преисподней.
Посмотрите на записывающее устройство. Ничего особенного с виду, да? Неправда. Когда включаешь запись, слышится не человеческий голос — слышна сама человеческая душа!
Вы думаете, что я сошел с ума, да? Я вас за такие мысли не виню. Я тоже думал так, когда мне впервые попало в руки это орудие дьявола.
Я и Густава Фрая почитал за сумасшедшего.
Я всегда знал, что его эксцентричность — плод гениальности. Знал с тех самых пор, как он обучил меня премудростям игры на фортепиано — обучил так, как только он один мог. Трудно поверить — но этот миниатюрный сморщенный старик был одним из самых искусных виртуозов в мире. Он сделал из меня пианиста, и хорошего пианиста. Но всегда — всегда были ему свойственны! — капризность и странные идеи.
Он не сосредотачивался на технике.
Я смеялся над ним втихую. Я полагал это лишь притворством. Но ныне мне известно, что он верил в свои слова. Он научил меня выходить за рамки простого мастерства рояльных клавиш — прямиком в сферу духа. Он был странный учитель — но великий!
После того, как в Карнеги-Холл отгремели мои первые успешные концерты, Густав Фрай исчез из моей жизни. Несколько лет я колесил с гастролями по зарубежью. Во время одного из визитов в Европу я познакомился с Мазин — и женился на ней.
Когда мы вместе возвратились в Америку, мне была явлена будоражащая новость — Густав Фрай лишился рассудка и был заключен принудительно в клинику для душевнобольных. Сперва я был повергнут в шок, потом — принялся восстанавливать произошедшее по частям, опираясь на свидетельства. Но газетные статьи не помогли мне — а истинных обстоятельств, казалось, никто из малочисленного круга общения Густава не знал.
Мазин и я обосновались в небольшой квартире-студии в Верхнем городе, и некоторое время нас сопровождало по жизни лишь счастье.
А потом Густав Фрай объявился вновь.
Никогда не забуду ту ночь. Я был дома один — Мазин пригласили на вечер друзья, и, сидя перед камином, я поглаживал мех Пантеры, нашей кошки. Та вдруг выгнула спину и зашипела — и вот, словно бы из ниоткуда, Густав Фрай скользнул в мою комнату, все такой же маленький, сморщенный, старый. Он был обряжен в лохмотья — но вид его впечатлял. Наверное, так казалось из-за глаз. В них горел все тот же неусыпный огонь.
Клянусь, он испугал меня! Я задал какой-то банальный вопрос, но он не ответил. Он все смотрел на меня и кивал, будто отмечая биение некоего странного, доступного лишь ему одному ритма. Вне всяких сомнений — безумец!
Потому-то черный чемодан, бывший при нем, привлек мое внимание не сразу — слишком уж поразил меня этот призрак прошлого с его четким, словно подчиненным метроному, нервным тиком. Впрочем, он сам вскоре привлек мое внимание к нему — поставив на пол и завозившись с замками.
— Роджер, — сказал он, — ты был единственным моим способным учеником, и потому я пришел к тебе. Хочешь знать, что это? Уже двадцать лет я работаю над усовершенствованием этой машины — я буду величать ее
Я взглянул внутрь чемодана. Рычаги начала и завершения записи, игла, набор пластинок.
— Это ведь фонограф. Звукозаписывающий прибор.
Густав Фрай кивнул — все еще во власти неведомого ритма.
— И как же происходит запись звука? — спросил он.
— Ну… все очень просто. — От неожиданности я даже запнулся. — Мне неведома техническая сторона вопроса, но — вы говорите в микрофон, звуковые волны вашего голоса электрически фиксирует записывающее устройство. Все упирается в простые вибрации, запечатленные на поверхности пластинки, вот и все. Проигрывая его в обратную сторону, вы слышите запись своего — или чужого, смотря что вы записывали, — голоса.
Густав Фрай усмехнулся. Даже его смешок, казалось, акцентировал ритм, отбиваемый его невротически подергивающейся головой.
— Очень хорошо! Ума тебе всегда было не занимать, Роджер. В одном ты не прав. Это не просто фонограф. Он записывает не голоса, а души.
Я уставился на него.
— Души?
— Именно. — Он смотрел на меня столь искренне, что я почти испытывал жалость — к нему и к его безумным заблуждениям. — Вибрация, как ты верно отметил, является источником жизни. Атомы и молекулы твоего тела — все они двигаются, вибрируют в определенном заданном ритме. Они производят электрические импульсы — волны определенной длины, которые могут быть записаны. Как биение сердца… или мозга. Но что, если бы удалось изобрести машину, которая улавливала бы вибрации души, а не тела — не физическую суть, но жизненную эманацию?
— Невозможно, — качнул головой я.
— Именно такая машина перед тобой, — заверил Густав меня. — Машина для захвата человеческой души. Захвата — и записи.
Как же я потом над ним смеялся! Наверное, если бы старик ведал, сколь скептичен мой настрой, он бы оборвал свою тираду и удалился. Но он пустился в пространные убеждения. Он сказал, что всегда пытался ухватить колебания души посредством музыки, но у него никогда не получалось. Именно поэтому им и была изобретена эта машина, объяснить принцип которой он не решался — из опасений, что я украду его секрет.
Густав упрямился. Он настаивал на том, чтобы продемонстрировать свое изобретение в работе — на Пантере, моей кошке.
Что я мог противопоставить безумцу? Быть может, это был единственно правильный шаг — пусть сам увидит, что слова его действительности никак не соответствуют. Да и потом — мне было даже интересно, как он себе это видел. И я позволил ему. Зря. Зря.
Я позволил ему поставить микрофон для записи перед камином. Самый обычный на вид микрофон — не отмеченный, правда, маркой производителя. Я невольно задумался, где же Густав раздобыл его.
Он подключил микрофон к машине, поставил пустую пластинку, проверил, работает ли рычажок записи. Я подметил полное отсутствие контроллеров громкости звука. От микрофона тянулся шнур, и когда Густав укрепил его на подставке, я увидел маленький красный огонек, горевший где-то внутри микрофонной головки.
И это все при том, что сама машина даже не была включена в розетку! Видимо, ей электрический ток не требовался — хотя, от чего же, в таком случае, она работала?
Любые разумные вопросы с моей стороны вызывали лишь новый поток псевдонаучного бреда — с его. В итоге я сдался и замолчал. Мне хотелось, чтобы эта бессмысленная демонстрация поскорее кончилась — до того, как Мазин вернется. Не хотелось пускаться перед ней в неловкие объяснения — как бы я ни уважал бывшего Густава Фрая, Густав Фрай-нынешний не стоил того.
И потому я подхватил Пантеру, корчащуюся в моих руках, и встал перед ним — так, чтобы он мог поднести микрофон к голове кошки. Красный огонек внутри вспыхнул чуть ярче, и Пантера яростно зашипела.
Густав Фрай опустил рычажок записи.
Пантера завывала в микрофон.
Потребовалось всего минута.
После старый Фрай поднял рычаг и поставил запись на проигрыш.
Вопли Пантеры приобретали на ней какую-то совершенно ненормальную, зловещую тональность. От этого исполненного ярости звука у меня по спине пополз холодок. Я попросил Фрая приостановить воспроизведение. Он, пожав плечами, отнял иглу от дорожек пластинки.
Пантера больше не рвалась у меня из рук.
Кошка умерла.
Они все еще раздаются в моем сознании — те злые смешки Фрая, что послужили ответом на мой внезапный, яростный протест.
— Конечно, зверюга умерла, — отвечал он, — ну так разве я не говорил, что моя машина захватывает душу — и обращает ее в запись? Неожиданный шок от перехода в вибро-форму — вот что убило ее. Пойми же, эта запись — не голос кошки. Это ее душа!
После этих слов я выгнал его взашей. Буквально вышвырнул.
Старый лунатик напугал мою кошку до смерти — да и меня, признаться, тоже. Надо же дойти до такого вздора — душа, положенная на грампластинку! Он протестовал с видом сумасшедшего — ну, собственно, таковым он и был.
— Я сделал тебя богатым и знаменитым! — кричал Фрай. — Теперь я прошу тебя о малом — защити меня от нападок, чтобы я смог наконец-то улучшить эту машину! Клянусь, ты не пожалеешь — ты станешь еще известнее!
— Пойдите прочь! — окончательно вышел я из себя. — Вы безумны, Густав!
И он проклял меня.
Назвал меня неблагодарным змием.
Осыпал меня проклятиями — и поклялся отомстить.
Я едва ли слушал его — слишком уж был занят, выталкивая его на лестницу. И вот он ушел — с чемоданом под мышкой, с покачивающейся в такт неведомой музыке головой, с угрозами, выдаваемыми хриплым голосом.
— Даже не вздумайте сюда возвращаться! — крикнул я на прощание.
Но он вернулся. Да-да, вернулся.
Я узнал об этом на следующий же день.
Видите ли, я не рассказал Мазин о визите сумасшедшего. Ее бы это только попусту растревожило. Я избавился от тела бедной Пантеры тем же вечером, до ее прихода, и никак не прояснил этот инцидент.
Следующим днем, вернувшись с послеобеденной прогулки, я поднялся в нашу квартиру-студию, отпер дверь — и услышал ее крик.
— Роджер? — вскрикнула Мазин. — Роджер! Роджер!
Я бросился внутрь. Она была там — на полу, бледная, безжизненная.
Но как же так? Я же слышал ее голос! Даже тогда — слышал!
— Роджер! Роджер! Роджер!
Она выкрикивала мое имя снова и снова, не меняя тона — зацикленной агонизирующей литанией.
И я все понял. Я увидел этот проклятый фонограф на столе, кружащуюся под иглой пластинку… и понял.
Опустившись на колени рядом с телом Мазин, я поцеловал ее холодные, мертвые губы. А запись продолжала заходиться вечными муками:
— Роджер! Роджер! РОДЖЕР!
Я недооценил Густава. Он сдержал свое обещание. Он отомстил.
Пока меня не было, он заявился в наш дом и заговорил с Мазин. Наверное, произвел на нее хорошее впечатление — все же некогда он был человеком с мировым именем. Наверное, он убедил ее испробовать фонограф забавы ради. Сделать пробную запись — или что-то вроде того. Фрай уговорил ее… и лишил души.
Поднявшись, я вытащил пластинку из-под иглы. Обычный черный диск с изборожденной канавками поверхностью. Я держал его в руке — он был холоден, холоден, как тело Мазин. Я потерял способность мыслить. Я не мог понять, как такое возможно. Я застыл надолго — когда сумерки вползли в комнату, я все еще стоял, держа пластинку, смотрел в сгущающуюся тень и пытался думать. Что я мог сделать?
Вздумай я обратиться в полицию — меня бы подняли на смех. Сама суть преступления Фрая казалась невероятной. Может, стоило сначала уничтожить фонограф, а потом попытаться отыскать его самого. Но разве это могло вернуть мне Мазин? А могло ли вообще хоть что-то теперь вернуть ее мне?
Я не заметил, как мои сломленные думы перетекли в сон. Да, я заснул. И тогда Фрай пришел еще раз.
Я почти вижу его… вижу, как он отворяет дверь, которую я так и не запер, вижу, как в сумерках он входит на цыпочках в комнату, покачивая головой в этом дьявольском ритме. Я вижу, как он вздрагивает, когда слышит мой голос… но потом понимает, что я сплю… и наносит последний удар.
Пользуется моей же слабостью.
Я ведь вам так и не сказал, да?
А вот Мазин говорила мне не раз. Она говорила:
Конечно же, ему не составило труда поднести микрофон к моим губам — и щелкнуть рычажком записи.
…Вы меня слышите? Слышит ли меня хоть кто-нибудь? Если да — сделайте хоть что-то!
Найдите этого человека.
Найдите Густава Фрая, где бы он ни был, и разберитесь с ним. И, конечно же, уничтожьте этот адский фонограф, пока он не натворил бед. И, пожалуйста, сделайте что-нибудь. Попробуйте как-нибудь вытащить меня с этой записи.
Да, вытащите меня с этой записи, вы слышите?
Вытащите меня! Вытащите меня! ВЫТАЩИТЕ МЕНЯ!..
Толстая дама вышла из автобуса. Я посмотрел на ту ее часть, которая исчезла последней и подумал, достаточно точно: «конец».
Это завершило мой последний рейс за ночь. Конец маршрута — теперь не остается ничего иного, как вести пустой автобус в депо. Я посмотрел на часы. Ровно полночь. Я должен был быть в депо до 12:20. У меня оставалось ровно столько времени, чтобы проехать четыре квартала и мимо дома Кей.
Я всегда стараюсь проехать мимо ее дома после того, как закончу свой последний рейс, просто чтобы посмотреть, есть ли свет в окне. Это значит, что она вернулась из модельной школы. Если все в порядке, она ждет меня и машет рукой из окна. Потом, сев в автобус, я возвращаюсь и навещаю ее. Не совсем идеальный метод приглашения подруги, но это так. Она управляет школой по ночам, а я управляю своим автобусом. Я отъехал от остановки и завернул за угол. Здесь было темно. Никаких уличных фонарей. Мне не нравилась мысль о том, что Кей живет совсем одна в глуши, но ее родители оставили ей бунгало, так что это было так.
Я надеялся, что сегодня в окне будет гореть свет для ее странствующего мальчика. В последнее время огней не бывало, и я начал волноваться. Джо Слейд, ночной сторож в депо, тоже ничем не помог. Он сделал несколько намеков, очень деликатно — будто ударил меня по голове Эмпайр-Стейт-Билдинг — о других поклонниках. Ларри Килере, в частности.
Это привело меня в больное место. Ларри Килер вышел на ранний ночной рейс около 10. Он мог бы наносить светские визиты Кей. Кроме того, что он был моим лучшим другом. Но говорят, что ваши лучшие друзья такими вещами не делятся. И никто мне этого не говорил. Все, что я знал, было: никаких сигналов в последние несколько ночей. Поэтому я волновался. И поспешил. Дом Кей маячил в темноте впереди, слева от дороги. Интересно, найду ли я там кого-нибудь сегодня вечером?
Я притормозил и уставился на дом через лужайку, отделявшую его от дороги. Сегодня вечером горел свет, но шторы были опущены. Смешно. Я покосился на окно. И тут я увидел его. Тень на фоне тени была черным пятном, двигаясь взад и вперед, когда хлопала и выпячивалась. Тень была резкой, отчетливой. Там была длинная линия — и в соответствии с ней, болтающаяся форма. Я остановил автобус, и у меня задрожали руки. Кто-то околачивался возле дома Кей, точно — повис на конце веревки!
Оставалось сделать только одно. Я выключил свет в автобусе и открыл дверь. Прежде чем выпрыгнуть, я пошарил под сиденьем, пока не нашел то, что искал. Моя вспотевшая ладонь сомкнулась вокруг холодного, успокаивающего веса гаечного ключа. Пробираясь ощупью сквозь темноту лужайки, я повернул направо, стараясь попасть на тропинку, ведущую к двери Кей. Это было сложно, потому что мои ноги словно сами двигались назад, а не вперед. Но я решил не отступать. К тому времени, когда я добрался до крыльца, я был в порядке, но порядочно взмок. Я тихонько поднялся по ступенькам крыльца и позвонил. Это прозвучало громко, даже слишком. Никто не ответил. Я позвонил снова, оставив на звонке потный след. Ответа по-прежнему не было. Я действительно не ожидал этого. Парень, которого только что повесили, вероятно, слишком занят, чтобы отвечать на звонки в дверь. Дверь тоже была заперта.
Так все и было. Я мог бы вышибить дверь плечами, если бы у меня была пара плеч, предназначенных для взлома дверей. Но это не сработает. Я сбежал по ступенькам и обошел вокруг окна. А потом испытал еще один шок. Свет был выключен. Окно было открыто, но штора оказалась задернута. Мой позвоночник начал скручиваться.
Я могу понять, когда вешают людей, которые не открывают двери. Но огни, которые гаснут сами по себе, и исчезающие тени, это совершенно не по моей части. Кто-то щелкнул выключателем и откинул штору. Кто-то сделал петлю и завязал смертельный узел. Этот парень не бойскаут. Кто-то прямо сейчас находится в доме Кей! Вот и все. Это был дом Кей. Я должен был все выяснить. Окно было открыто, и я держал в руке гаечный ключ. Пути назад не было. И вот муха шагнула в сети паука. Не шагнула, точнее, вскарабкалась. Я старался вести себя тихо. Мне очень хотелось помолчать. Но мои зубы стучали в ритме барабанов конго, и это не имело большого значения. Мои ноги коснулись пола, и я медленно отошел от подоконника. Внутри было чернее, чем в аду.
Под ногами скрипнула доска. Внезапно послышалось чье-то дыхание — мое собственное. Что бы ни висело в этой комнате, оно не дышало. Я двинулся вдоль стены. Мне не хотелось натыкаться на замершую фигуру. Более того, мне не хотелось врезаться в эту болтающуюся штуку.
Моя правая рука держала гаечный ключ наготове. Когда я нащупал выключатель, моя левая рука покрылась испариной. Сейчас был подходящий момент. Я знал, на что мне придется смотреть, когда я включу свет. К этому времени я уже был почти уверен, что тот, кто выключил свет, ушел до моего прихода. Но эта болтающаяся фигура все еще была там.
Внезапно мне захотелось закричать «кровавое убийство!». Впервые эта мысль пришла мне в голову. Этот висящий предмет! А что если это была Кей? Нет. Этого не может быть. Пожалуйста, Боже, этого не может быть. Эта веревка вокруг ее прекрасной шеи, эти выпученные глаза, и ее язык… Я включил свет — и уставился на него. Комната была пуста. Никакой веревки, никто не свисал с низкой перекладины гостиной Кей. Ничего. Я больше не боялся. Я подошел к двери и пинком распахнул ее. В холле было темно и пусто. Я прошел в столовую, на кухню. Пустота. В дальнем конце дома была спальня. Там тоже было пусто. Никого. Ни одного тела, живого или мертвого. Потом я вернулся в гостиную, совсем один. Только я и моя проблема. Как мог парень выключить свет, снять подвешенный труп, вытащить его из окна и улизнуть, и все это за те две минуты, что мне понадобилось, чтобы пересечь лужайку и выбить дробь на входной двери?
Я направился к входной двери, отпер ее и вышел на крыльцо. У меня начала болеть голова. Это был тяжелый день. Я беспокоился о Кей. Мои глаза устали. Возможно, я совершил ошибку. У всех бывают галлюцинации. У парней в дурдоме они постоянно есть.
Но это было не убежище. Это был дом Кей. А тело, которое я видел — или думал, что видел, — пропало. Тот, кто утащил его в такой спешке, позаботился бы о своем бегстве. Может быть, на машине, которая была припаркована за домом. Я подошел к подъездной дорожке, наклонился и зажег спичку. Впервые я куда-то попал. Никакая галлюцинация не оставила в пыли этих свежих следов от шин. Здесь недавно была машина. Возможно, он все еще здесь. Когда спичка погасла, я встал и пошел по подъездной дорожке. Я шел тихо, очень тихо. А потом вдруг стало совсем не темно. Потому что россыпь звезд ринулась вниз и ударила меня по голове…
После этого снова стало темно. Очень темно. Что-то продолжало пульсировать в темноте. Я знал, что это такое. Моя голова. Я протянул руку и дотронулся до нее, но тут же пожалел об этом. В голове словно что-то рвануло. Потом возникла приятная маленькая мысль. Я лежал и размышлял об этом несколько минут. Казалось, что больше ничего не стоит делать. Через некоторое время у меня хватило сил посмотреть на часы. Двенадцать двадцать два по радиевому циферблату.
Этого не может быть. Наверное, было двенадцать пятнадцать, когда я вышел из дома и направился по подъездной дорожке. И мне показалось, что я пробыл в отключке гораздо дольше семи минут. Я обнаружил, что у меня есть все, что нужно, чтобы встать, и даже удержаться на ногах. Похоже, в моей голове образовалась небольшая дырка, но, видимо, мои мозги через нее не вывалились. В доме было еще темно. Я держался за его стену, завершая свое маленькое сентиментальное путешествие на задний двор. Машины там не было, но виднелись следы шин.
Я удивился, почему же водитель не переехал меня, когда выезжал. Он пытался сбежать? А если это был не он, а она? Нет. Только не Кей. Ее не повесили, и она никого не повесит. Но где же она, черт возьми? Где тело? Где был тот парень, который ударил меня?
Мне было уже все равно. Внезапно я подумал только об одном: вернуться к своему автобусу и отогнать его в депо. Я могу вести машину и во сне, — и на этот раз мне это практически удалось. Все это было сном. Я не просыпался, пока не подъехал к трапу. Джо Слейд ждал меня, сидя на своем обычном месте рядом с дверью. Он рисовал надпись «экспресс» на боку автобуса. Но, увидев меня, выронил кисть и наклонился так низко, что его черные усы почти коснулись часов. То, что называют «значительным» жестом.
— Что еще за выкрутасы? — проворчал он. — Ты опоздал на пятнадцать минут.
Я ничего не ответил. Слэйд встал, вытирая руки тряпкой. Я смотрел, как на ней образуются черные пятна краски. Джо Слейд наблюдал за мной.
— Опять заглядывал к подружке, а? — пробормотал он.
Я сидел, чувствуя слабость и головокружение. Слишком большое, чтобы выйти из автобуса. Слэйд подошел к двери, разглядывая меня.
— Послушай, Коллинз, — сказал он, — мне придется доложить о тебе. Я не возражаю, если ты будешь проезжать мимо ее дома каждый вечер. Да, я все об этом знаю. Но если ты решишь припарковаться и забежать к ней в полночь перекусить…
Я встал.
— Прекрати, Слейд, — сказал я. — Что-то случилось.
Он уставился на меня. Мое лицо впервые оказалось на свету.
— Да, — пробормотал он. — Я доложу. Ты выглядишь таким взъерошенным. Эта девчонка тебя поцарапала?
Я покачал головой.
— Ты подрался с Ларри Килером?
Должно быть, что-то отразилось на моем лице, когда он упомянул это имя, потому что он пожал плечами.
— О, я все знаю о Ларри, приятель. Я знаю, что он делал. Околачивался там почти каждую ночь. Ревнуешь, да?
Я снова покачал головой. Не совсем удачная версия, но она удержала меня от размышлений. Мне не хотелось думать. Все это было просто сном. Все утратило реальность с того момента, как я увидел, как зад толстой дамы исчез из автобуса. Мне хотелось, чтобы все вернулось на свои места. Джо Слейд забрался внутрь и встал надо мной. Теперь на его лбу появилась настоящая озабоченность.
— В чем дело, Коллинз? Ты заболел, что ли?
Я снова проделал эту процедуру с головой. Слэйд заметил гаечный ключ, лежащий на сиденье рядом со мной.
— Проблемы с машиной?
Я устал качать головой. На этот раз я кивнул. Я должен был ответить ему, должен был объяснить, должен был решить, что делать. Но я не мог ясно мыслить.
Слэйд вздохнул.
— Ладно, приятель. Не бери в голову. Почему бы тебе не уйти и не отдохнуть? Рассскажешь мне об этом утром. Я уберу за тобой рабочее место и проверю квитанции.
Он повернулся и пошел по проходу автобуса следом за мной. Я был слишком одурманен, чтобы смотреть. Я слышал его шаги, когда он двигался. Потом он остановился.
— Коллинз, — сказал он.
Мне не понравилось, как он это сказал. Я встал и подошел к нему. Он склонился над длинным сиденьем в задней части автобуса и уставился на что-то. Я тоже наклонился и уставился на этот предмет. На полу рядом с задним сиденьем лежало тело мужчины. Он был холодный, но еще не окоченел, и я понял это, когда мы перевернули его. Нет нужды спрашивать, как он умер. Передняя часть его головы была разбита тем, что обычно называют «тупой инструмент».
Я даже знал, что это за инструмент. Как и Джо Слейд. Потому что кровавые инициалы «Т & Л» зеркально отпечатались на ране. В них нельзя было ошибиться. Мы оба узнали эти инициалы, ведь это торговая марка нашей компании. Они отпечатаны на тех больших, тяжелых стальных ключах, вроде того, который я держал рядом с собой на переднем сиденье. Мы точно знали, что его убило. И знали, кто он такой. Мертвец, лежащий на заднем сиденье моего автобуса, был Ларри Килер!
Я посмотрел на Джо. Он посмотрел на меня. Затем вытащил пистолет. Это было нормально, так как ночной сторож в депо всегда носил с собой пистолет, для обороны от взломщиков. Но теперь он целился не в грабителя, а направил его на меня.
— Ладно, Коллинз, — сказал он.
Я ничего не ответил. Мы вышли из автобуса и направились в депо. Слэйд снял трубку со стенного кронштейна. Он набирал номер одной рукой, другой держал пистолет направленным мне в грудь. Он звонил в полицию. Я его не слушал. У меня были и другие проблемы. Кто это сделал? Кто убил Ларри и положил его тело в мой автобус? Как я собирался рассказать свою историю?
Обвиняемый явился в депо в растрепанном состоянии, не в состоянии дать вразумительный отчет о своих действиях. Когда его допрашивал ночной дежурный, он рассказал фантастическую историю о том, как увидел висящую фигуру…
Нет. Такое я никак не мог рассказать. И это должно было быть приколото ко мне. Скоро я узнаю о повешениях на собственной шкуре. Трудно. Слэйд повесил трубку.
— Не то чтобы это меня касалось, — сказал он, — но не мог бы ты объяснить мне, почему сделал это?
— Я не против, — ответил я. — Но я этого не делал. Этот парень был моим лучшим другом. Ты же знаешь, Слейд! Ларри был моим другом.
— Похоже, в последнее время он был лучшим другом Кей, — вставил Джо. Он подергал себя за ус, и наступила долгая пауза. Я почувствовал, как веревка натянулась вокруг моей шеи. Я с трудом сглотнул. Если я не могу заставить такого парня, как Слейд, поверить мне, как я смогу убедить законников? Или присяжных? Или губернатора, который может дать отсрочку?
— Ларри не стал бы мне врать, Слейд. И Кей тоже. Я этого не делал. Сегодня я вообще никого из них не видел. Я остановился у дома Кей. Ее не оказалось дома. Когда я вернулся в автобус, то просто сел и поехал сюда. Я не видел никакого тела. И не знаю, как оно сюда попало. Кто-то его подбросил. Если ты подождешь, пока я не подумаю, я все объясню.
— Лучше тебе подумать хорошенько, — посоветовал Слэйд. — Копы любят, чтобы все было хорошо. И не слишком сложно. На твоем месте я бы также постарался не впутывать Хаммела.
— Хаммел? — сказал я. — Этот старый козел? Кей никогда не имела с ним ничего общего. Он преследовал ее с тех пор, как отправил племянницу в модельную школу, но она отвергла его. Я знаю. Она не видела его несколько месяцев.
— Ларри говорил мне другое, — сообщил Джо. — В конце концов, он же миллионер. Это вполне естественно, если такая девушка, как Кей, проявляет к нему интерес.
Да. Слэйд был прав. Мне придется не упоминать Хаммела в этой истории. И Кей, где бы она ни была, тоже втянули в заваруху. Что, если они попытаются сделать из нее соучастницу? Что, если она была соучастницей на самом деле? Но с этим никто не стал бы возиться. Я был настоящим убийцей. Слейд так и думал. Копы тоже так подумают. Даже Кей, наверное, так бы подумала. Я и сам почти так думал. Этот удар по голове! Неужели я действительно вырубился? Разве происходящее не было странным кошмаром, искажением моего собственного? Мне показалось, что я вижу висящее тело. Я вошел в дом и подумал, что он пуст, потом вышел и подумал, что меня ударили.
Предположим, я вошел в дом, и он не был пуст? Предположим, Ларри был там, и у меня был ключ, и мы дрались, и я был нокаутирован, но ударил его ключом, и затащил в автобус, а затем пелена безумия спала, и я снова стал нормальным, забыв обо всем и приведя автобус сюда?
Но это не имело значения. Ларри был мертв, и я ждал прибытия копов, а у Слейда был пистолет. Я сидел на месте. Слэйд прислонился к стене, наблюдая за мной.
— Держись, брат, — сказал он.
— Хотел бы я, чтобы ты мне поверил, — ответил я. — Я всегда думал, что ты хороший парень, Слейд. Тебе нравился Ларри. Ты же знаешь Кей и меня. Мы все вместе в этой неразберихе. Если бы ты только помог мне, я бы все понял. Я хочу найти убийцу.
— Предлагаешь мне отпустить тебя? — спросил Слэйд. — Никаких сюрпризов, Коллинз. Ты же знаешь, что не выйдет. Будет выглядеть просто шикарно, если копы приедут и найдут меня с пистолетом — и телом. Нет уж.
Я посмотрел на телефон на стене и пожал плечами.
— Ладно. Я понимаю. Но ты мог бы дать мне небольшую передышку.
— Например?
— Например, позволить мне вызвать Файрстоуна до того, как закон вступит в силу. Ты же помнишь, он адвокат Кей, и он знает меня. Мне нужен адвокат, Слейд. Он мне понадобится, дружище. Давай, будь другом.
Слейд колебался, подкручивая усы. Те испачкались в краске.
— Быстрее. В любую минуту сюда подскочит патрульная машина. Просто дай мне позвонить. Я имею право на адвоката.
— Хорошо. Но без шуток. Я стою прямо за тобой с пистолетом. И у этого пистолета нет друзей, понял?
— Я понимаю. Спасибо, приятель.
Я подошел к телефону. Слэйд двинулся прямо за мной. Он дышал через мое левое плечо, когда я двинулся, чтобы снять трубку с рычага.
— Есть пятак? — спросил я.
Он кивнул. Пока он кивал, я схватил трубку, висевшую на шнуре в правой руке. Я подняла ее, резко повернулся и обрушил на голову Слейда. Он упал, потеряв сознание. Я выхватил пистолет у него из рук. Мне оружие понадобится больше, чем ему. Потом я выбежал из депоа. У обочины я заметил маленький автомобиль Слейда. Он всегда оставлял ключи в замке. Да, это было удобно. Я спрятал пистолет, и сквозь шум мотора услышал высокий, тонкий вой патрульной машины, едущей по дороге позади меня.
Я был на крючке. Или насажен на булавку. Веревка натянулась еще туже…
Меня занесло на обочину. Очевидно, ребята из патрульной машины не заметили моего бегства, но я не стал рисковать. Я добрался до города кружным путем. Было уже больше часа ночи, когда я снова взглянул на часы. Я нажал на газ, направляясь в Лионскую модельную школу. Не спрашивайте почему. Кей работала там, и я должен был найти ее. Она бы не сидела там в такой час. Никто бы не стал. Но мне больше некуда было идти. Копы разбили бы лагерь у моего порога. Ну и пусть. Они могли бы даже разбить палатки и развести костер.
Я должен был найти Кей. Может быть, в школе для меня будет сообщение, звонок. Хоть что-то. Всему этому должно быть объяснение. Это просто не имело смысла для меня.
Повешенное тело, а потом его исчезновение. Удар по голове. Ларри лежит мертвый в моем автобусе, его череп раздроблен. Кей и Хаммел. Да, Хаммел. Джеймс Б. Хаммел, видный промышленник. Как он вписался в эту картину? Слэйд упомянул имя Хаммела. Сказал, что Ларри говорил о нем. Мог ли Хаммел убить Ларри? Почему?
Я начал думать о Хаммеле. Я никогда не встречал этого парня, но слышал о нем. Кей рассказывала мне. Он отправил свою племянницу в Лионскую школу, просто сумасшедшую девочку, которая хотела стать моделью. Кей была хорошей учительницей, вела небольшой бизнес в своей школе. Хаммел убедился в этом, прежде чем записал туда свою драгоценную племянницу. Он спустился вниз и лично поговорил с Кей. Кажется, слишком лично. Потому что он вернулся, и не для того, чтобы обсуждать свою племянницу. Он был богат, на пенсии, вдовец. А Кей красивая девушка. У нее есть личность и то, что нужно. Все необходимое, чтобы получить такого парня, как Хаммел.
Она не сказала мне, что встречается с ним. Я узнал об этом случайно. Потом она сказала, что это несерьезно. Она обещала отказаться от него. Большой лимузин больше не подвозил ее домой. Я знаю, потому что у меня было слово Кей для этого, и я доверял ей. С ее точки зрения, все было кончено. Но было ли все кончено для Хаммела?
Этого я не знал. Богатый, одинокий старик, привыкший командовать как ему вздумается. Теперь он расстроен и задумчив. Возможно, немного расклеился. Это происходит в лучших семьях. Предположим, он навел справки, узнал о постоянном бойфренде? Только он ошибся и решил, что это Ларри — главный, а не я? Поэтому он бьет Ларри по голове гаечным ключом…
Нет. Это все еще не имело смысла. Как и повешенное тело, которое я видел. Это тоже может быть работа Хаммела. Это может быть Хаммел. Это был не Ларри. Теперь я это знал. Никаких следов веревки на шее. Но вокруг моей будут следы веревки, если я не найду Кей и не разберусь с этим делом. Я подъехал к Брайс-Билдинг и припарковался. Лионская модельная школа находилась на третьем этаже. Здание было открыто всю ночь. Я могу спросить смотрителя.
Э-э-э. Я забыл. Мои дни, когда я расспрашивал смотрителей, закончились. Беглецы от закона ни с кем не разговаривают. Итак, мой план состоял в том, чтобы навести справки о Кей или о сообщении для меня. Я застрял. Мои вспотевшие ладони прилипли к рулю. Я посмотрел на них при свете лампы. Ничего не щелкнуло.
Я немного посидел в ожидании. Мои глаза поползли вверх по внешней стороне здания, поднялись на карниз третьего этажа и посмотрели на окна Лионской школы. Вокруг было темно. Это была моя ночь темных окон. И все же я должен был это выяснить. Я вышел из машины и подошел к двери. Я посмотрел сквозь стекло. Вестибюль был пуст, но хорошо освещен. Дверь лифта была закрыта. Я покосился на индикатор. Там было написано: «двадцать». Хорошо. Это означало, что смотритель был на верхнем этаже. Наверное, читает детективный журнал. Я вошел и поднялся по лестнице.
Холл третьего этажа был тускло освещен, но за обшитой панелями дверью с надписью «Лионская школа моделей» не горел свет. Это не остановило меня — Джима Коллинза (бывшего сотрудника Автобусной компании «T & L»), который разыскивается за небольшое обвинение в убийстве.
Я подошел к двери и подергал за ручку. Клянусь, я даже не удивился, когда ручка повернулась и дверь открылась. Но я был удивлен мгновением позже — когда голос прошептал из темноты:
— О, Ларри! Слава Богу, ты пришел!
Это была Кей.
Закрыв дверь, я протянул руку и включил свет. Кей стояла, с любопытством шевеля губами.
— Джим!
— Да, — сказал я. — Это Джим. Ларри не смог прийти сегодня вечером.
— Но что ты здесь делаешь? Что ты знаешь о Ларри?
Это было жестоко, но я сказал ей. Она начала всхлипывать, очень тихо, и продолжала всхлипывать все время, пока я говорил. Когда я закончил, ей удалось взять себя в руки.
— Джим, я была дурой! Я не могу этого объяснить, но я знаю, что это все моя вина.
— Что значит, не можешь объяснить? Ты должна это объяснить. Возможно, перед присяжными.
Она положила голову мне на плечо. Казалось, что она будто создана для него, и почему-то это было довольно приятно. Но я все еще чувствовал, как веревка впивается мне в шею. Я дернулся в сторону.
— Давай, — сказал я. — Мы не можем терять время. Почему Ларри торчал у тебя сегодня вечером? Ты ожидала, что кто-нибудь еще нанесет тебе визит? А как насчет этого тела?
Ее голубые глаза затуманились. Она промокнула их носовым платком, предназначенным для комаров, страдающих насморком. Затем снова повернулась ко мне, взяв себя в руки. Ее голос не дрогнул.
— Прежде чем ответить на твои вопросы, позволь мне задать тебе один. Если ты рассказываешь мне историю.
На этот раз я не мог подавить свой гнев.
— Ты хочешь сказать, что тебе тоже не нравится, как я это рассказываю? Ты думаешь, я это убил его?
Она опустила голову. Казалось, сегодня вечером все висело на волоске.
— Нет, Джим, — прошептала она. — Я тебе верю. Но я подумала, что ты все еще можешь ответить на мой вопрос. Это очень важно.
— Спроси меня.
— Я хотела узнать, есть ли у тебя ключ.
— Ключ? Какой еще ключ?
— О. Тогда ты все еще не знаешь.
— Ты ставишь свою жизнь на то, что нет, и я хочу это выяснить. Ну, жду от тебя ответов.
— Ах, что ж. Но они ничем не помогут, — вздохнула она. — Ты спрашиваешь, почему Ларри был у меня. Я не знаю. Он позвонил мне около семи, между рейсами, и сказал, что встретится со мной здесь в 11:30. Вот почему я так долго ждала.
— Но он вышел на рейс в 10 часов. Что могло задержать его на полтора часа?
— Он собирался кое-что для меня сделать. Мы вернемся к этому позже.
— Ладно. Ларри сказал, что встретит тебя здесь. Ты уверена, что звонил именно Ларри?
— Да… то есть нет, это не так. Это была телефонная будка, и там было очень шумно. Но это было похоже на него.
— Хммм. Ну, уже что-то. Если это был Ларри, то в семь вечера он был еще жив.
Рот Кей снова начал дергаться, но она вовремя подавила судорогу.
— Ты хотел знать, не жду ли я, что кто-нибудь еще придет ко мне сегодня вечером. Ответ — нет. Я думала, что встречу Ларри здесь, вернусь домой и буду там вовремя, чтобы сделать тебе сигнал.
Она произнесла это так, как будто говорила серьезно. Мне хотелось в это верить.
— А насчет тела, — пробормотала она, — я ничего не знаю.
— И ты, и я, — ответил я. — Но есть еще одна вещь, которую ты знаешь, а я нет.
Я схватил девушку за плечи и встряхнул.
— Пошли, — сказал я. — Скажи мне. Разве ты не понимаешь, что они ищут меня прямо сейчас? Это убийство! Они дышат мне в затылок. В этом штате палачу платят сто баксов, чтобы он выполнял свою работу. Ты хочешь, чтобы он заработал со мной легких денег?
— Хорошо, — сказала она слабым голосом. — Может быть, ты возненавидишь меня за это. Но ты должен знать, даже если это не поможет. Это ключ Мистера Хаммела.
— Опять Хаммел! — сказал я. А потом, когда она уставилась на меня, добавил: — Я тебя слушаю.
— Ты же знаешь, что я с ним покончила, дорогой, — сказала мне Кей. — Но когда я пришла к нему и сказала, что больше не увижу его, он отдал мне ключ. Видишь ли, все то время, что я… что я видела Мистера Хаммела, я отказывалась брать у него что-либо. Подарки, я имею в виду. Там был браслет, и другие вещи. Он показывал их мне, а я отказывалась. Поверь мне, дорогой, я ждала тебя.
— Короче, — сказал я. — Ближе к делу.
— Когда мы расстались, он попросил меня взять ключ. Просто в память о старых временах. Он действительно очень милый старик.
— Мы говорили о ключе, — напомнил я ей.
— Он сказал мне, что составил завещание. Он не смутил бы меня, упомянув мое имя, но придумал другой способ. Он оставил инструкции адвокату, ответственному за его имущество, и банку, что любой, кто предъявит этот ключ, получит доступ к сейфу после его смерти. Он не сказал мне, что было в коробке, и я не спрашивала. Я хотела отказаться от ключа, но он настоял. Я взяла его, чтобы избежать ссоры.
Я молча кивнул.
— А потом ты передумала и решила, что не хочешь подарок старика. Верно? Поэтому решила вернуть его обратно.
— Да, Джим. Вот что случилось… Я чувствовала… ну, я чувствовала, что ключ будет стоять между нами. Если что-то случится с Хаммелом и я открою шкатулку, и ты услышишь об этом — что ж, мне придется объясниться. Так, как я объясняю сейчас. Мне было бы стыдно. И теперь мне действительно стыдно.
— Значит, ты вернула ключ.
— Жаль, что я этого не сделала. Но разве ты не понимаешь, Джим? Я хотела вернуть его без сцен. Я не хотела больше видеть Хаммела. Поэтому попросила Ларри забрать ключ и лично передать его Хаммелу, чтобы никто никогда не узнал.
— Ларри, — сказал я.
Она обняла меня.
— Да. Бедный Ларри. Нет, Джим, я не любила Ларри. Но он был моим другом. Нашим. И теперь кто-то имеет…
Я почувствовал, как она вздрогнула, когда замолчала.
— Успокойся, — сказал я. — Об остальном я догадываюсь. У тебя есть ключ к Ларри. Он обещал отвезти его Хаммелу сегодня вечером, а потом встретиться с тобой здесь. Вот почему ты ждала.
— Но кто-то еще ждал. Кто-то, кто знал о ключе, — в голове у меня происходил мозговой штурм. — Слейд знал об этом?
— Слейд? — она наморщила лоб.
— Джо Слейд из автобусного депоа. Друг Ларри.
— Нет. Откуда ему знать?
— Ларри мог бы сказать ему об этом как бы невзначай. Но давай оставим это на мгновение. Как ты думаешь, кто именно знал о ключе?
— Ну, Хаммел. И конечно, его адвокат.
— Как его зовут?
— Кажется, мистер Кинселла. Да, Эйвери Кинселла. Я никогда его не видел.
— Но ни один из этих людей не знал, что ты возвращаешь ключ, не так ли? — потребовал я.
— Конечно, нет.
— Ну, я просто думаю вслух. Предположим, была причина — веская причина — для того, чтобы снова получить этот ключ. Разве они не попытаются получить его?
— И… ты хочешь сказать, что они убьют за это?
— Кто-то убил Ларри. А до этого кто-то убил еще одного человека. Его повесили. Или это могло быть самоубийство.
Я подошел к двери и выключил свет.
— У меня болят глаза, — сказал я достаточно громко. — Я больше не могу думать. Все это слишком сложно для водителя автобуса. Давай подышим свежим воздухом, малыш.
Кей поморщилась, но направилась к двери и открыла ее. Я задержался достаточно долго, чтобы взять пресс-папье с офисного стола. Затем вышел из двери, когда она открыла ее. Но я не пошел по прямой линии, а резко свернул. Затем я опустил пресс-папье на запястье человека, который присел рядом с дверью.
У него был пистолет. Правда, недолго. Я сбил его на пол. Он замахнулся. Я тоже. Мы сцепились между собой и покатились по полу. Он был хорош, начал сжимать мою трахею тугим захватом — как веревка. Все стало расплываться. Я дал ему коленом, но он увернулся. Он продолжал сжимать мою шею. Свет уже погас…
Старая добрая Кей — у нее был пистолет. Мужчина увидел это, и у него хватило ума отпустить меня. Он стоял, подняв руки кверху, как будто просил разрешения выйти из комнаты. Бьюсь об заклад, он чувствовал себя так же. Я встал и отряхнулся. Не знаю, как долго он там стоял. Я заметил его, вернее, его тень, примерно в то время, когда Кей начала плакать. Идея забрать это пресс-папье, когда я подойду к входной двери, оказалась хорошей. Кей не очень-то подходил тяжелый пистолет, и я отобрал у нее оружие, продолжая держать его направленным на нашего друга.
Это был высокий, крепкий на вид парень в синем костюме, не предназначенном для того, чтобы ходить по коридору офисного здания. У него тоже была хорошая шляпа, но она была помята. А еще у него при себе имелась уверенность. Это меня устраивало.
— Прошу прощения, приятель, — вежливо сказал я. — Не объяснишь мне, какого черта ты здесь делаешь?
— Конечно. Я должен был захватить тебя, — усмехнулся он.
Я улыбнулся в ответ.
— Детектив?
Он кивнул.
— Гомер Тэтч, Отдел убийств. Карточка у меня в кармане, если ты меня обыщешь. Ты Джим Коллинз?
— Верно. Приятно познакомиться. Моя невеста, Кей Лайонс.
Он кивнул.
— Слышал о вас. После того, как мы добрались до депоа, мы вроде как выяснили, куда ты направляешься. По крайней мере, я это сделал. Наверное, я бездельник в вычислениях, или у меня хватило ума не приходить сюда в полном одиночестве.
— Живи и учись, — сказал я. — Мы все совершаем ошибки. Я так понимаю, вы слышали наш разговор там?
— Совершенно верно, — сказал Тэтч из убойного отдела. — Весьма интересно.
— Есть еще какие-нибудь замечания?
— Только то, что я не верю ни единому слову. Коллинз, ты пойман с поличным.
— Я согласен, — ответил я, — за исключением пары мелких деталей. У меня руки чисты, и я не попался. Поедем со мной.
— Куда?
— Наружу.
Кей закусила губу.
— Но внизу будут ждать еще копы. Наверное, патрульная машина у обочины.
— Мы выйдем через заднюю дверь, — сказал я. — Вперед, марш!
Наша маленькая военная процессия спустилась по черной лестнице и вышла через служебный вход. Улица была пустынна. Я знал, что за углом стоит патрульная машина, но она была припаркована здесь, у обочины. Мы вошли. Кей и Тэтч заняли откидные сиденья сзади, и я снова дал Кей пистолет, просто чтобы составить ей компанию. Я вел машину. Я попятился как можно тише, развернулся и тихо проехал мимо угла.
— Куда мы идем, Джим? — в голосе Кей звучала тревога.
— Не беспокойся об этом, — сказал я ей. — Все под контролем.
Но я не мог думать об этом. Вместо этого я начал разговаривать с Тэтчем. И рассказал ему всю историю еще раз, в деталях.
— Таким образом, — подытожил я, — мы возвращаемся в дом Кей, сейчас. Я поскользнулся на чем-то, когда искал в первый раз. Есть маленький шанс, что я найду то, что ищу сейчас — и я должен воспользоваться им сегодня вечером. Завтра будет слишком поздно; копы кишмя кишат вокруг.
— Ты можешь повторить это еще раз, — пробормотал Тэтч.
— Я на месте, — повторил я. — Там. Ты доволен?
— Что ты ищешь, Джим? — Кей казалась озадаченной. — Это и есть ключ? Или другое — тело?
— И то и другое, — ответил я. — А вот Тэтч мне поможет.
Тэтч откашлялся.
— Знаешь, Коллинз, эта твоя история настолько глупа, что я почти поверил в нее. Но кого ты подозреваешь?
— Ты же детектив, — напомнил я ему. — Может быть, мы найдем какие-нибудь ответы.
Мы ехали в темноте. Я ехал медленно, всматриваясь вперед вдоль дороги. Сейчас вокруг дома Кей, как бы поздно это ни было, может быть полно законников. В доме было темно. Мы припарковались на полквартала ниже и вышли. Я забрал пистолет и держал Тэтча перед собой. Мы были уже на полпути, когда я увидел его — большую черную громаду автомобиля, припаркованного сзади.
— Иди вперед, Кей, — прошептала я. Она так и сделала. Мы молча ждали там.
— Я его не узнаю, — сказала она. — Это не полицейская машина. Что же нам теперь делать?
— Мы идем прямо вперед, — ответил я. — В этот раз у меня с собой друг.
Я поднял пистолет. Удивительно, но доски на ступеньках крыльца не скрипели. Дверь была не заперта; я вспомнил, что оставил ее открытой, когда выходил оттуда, давным-давно. Мы двинулись сквозь кромешную тьму зала, стараясь не издавать ни звука. Ни звука от кого другого. Потом мы оказались на пороге гостиной. Тэтч пошел впереди меня. Кей включила свет.
Из глубины кресла поднялся высокий худощавый мужчина. Одна костлявая рука потянулась к карману пальто.
— Брось, — рявкнул я.
— Мистер Хаммел! — ахнула Кей.
— Неважно, кто мы и что здесь делаем, — сказал я, предвосхищая его вопрос. — Просто сконцентрируйся на том, чтобы снова сесть, и держи руки на коленях. Тэтч, ты тоже садись. Я нервничаю, когда вижу, что вы все стоите вокруг.
— Что ты здесь делаешь? — спросила Кей у изможденного мужчины.
Хаммел кашлянул и беспокойно заерзал.
— Все в порядке, — заверила его Кей. — Это Джим Коллинз. Помнишь, я говорила о нем. А это мистер Тэтч. Он детектив.
— Но почему Коллинз наставил на нас пистолет? — заскулил Хаммел.
— Я же говорил, что нервничаю, — сказал я.
— Мы все объясним позже, — пообещала Кей. — Но ты можешь говорить. Они оба знают о тебе.
Бледное лицо Хаммела стало еще белее. Он прикусил губу и вздохнул. Я продолжал смотреть на него. Пистолет тоже.
— Все очень просто, моя дорогая, — сказал Хаммел. — Я должен был увидеть тебя прямо сейчас. Я знаю, что уже очень поздно, но это дело не могло ждать. Когда я обнаружил, что тебя нет, я взял на себя смелость попробовать открыть дверь. Обнаружив, что дверь открыта, я вошел и стал ждать. Я не включал свет, потому что боялся привлечь к себе внимание. И я беспокоился о тебе.
— Очень предусмотрительно, — перебил я. — Но что это за дело, которое не могло подождать?
Хаммел проигнорировал меня и заговорил с Кей.
— Сегодня вечером мне позвонил молодой человек, который сказал, что он твой друг. Его звали Ларри Килер. Он сказал, что приедет повидаться со мной, но его задержали и, вероятно, он не сможет приехать до завтра.
— Да?
— Он сказал, что это очень важно. Что-то о тебе… и мне тоже.
— Понимаю.
— Я был… ну, честно говоря, немного напуган. Я подумал о шантаже. Ты же знаешь, я всегда старался защитить твое имя, моя дорогая. Мне стало интересно, знаешь ли ты что-нибудь об этом деле. Поэтому я решил рискнуть и приехать сюда. И вот я здесь.
— Лучше расскажи ему о звонке, — предложил я.
Кей рассказала ему.
— Да, — ответил Хаммел. — Он просто собирался вернуть мне ключ. Теперь я понимаю. Но что здесь делают эти люди?
— Ищем тело, — перебил его Тэтч. — Тело человека, которого повесили в этой комнате незадолго до полуночи. Ладно, Хаммел, где вы его спрятали?
— Тело? Но я добрался сюда только к двум часам. Я ничего не знаю о теле.
— Тогда, может быть, вы расскажете нам, как убили Килера, — предложил Тэтч.
Лицо Хаммела исказилось. Он весь вспотел. Было приятно смотреть, как для разнообразия потеет кто-то другой.
— Вы пришли сюда, чтобы найти этот ключ сегодня вечером, не так ли? — Сказал Тэтч. — После того, как обнаружили, что Кей действительно порвала с вами навсегда, вы решили вернуть этот ключ, верно? Итак, вы пришли сюда, каким-то образом столкнулись с Ларри Килером и…
— А как насчет повешения? — перебила его Кей.
Я смотрел такое в кино и никогда не верил в это. Напряженный, драматичный момент, а потом, вдруг — вход полицейских. Теперь я в это поверил.
— Брось пистолет, ты! Всем оставаться на своих местах! — рявкнул голос, раздался топот ног, и комната наполнилась тишиной. Я выронил пистолет. Теперь все было кончено.
Позади меня стоял полицейский, а рядом со мной еще один. Рядом с Хаммеллом был полицейский, и даже один, чтобы сопровождать Кей. Тэтч стоял у двери вместе с другим мужчиной в сером костюме и Джо Слейдом. Слэйд слабо помахал мне рукой. Это не очень помогло. Тэтч быстро пробормотал что-то человеку в сером. Он кивнул, потом покачал головой. Просто парень, который не мог решиться, я думаю.
— Ладно, ребята, — сказал человек в сером, внезапно шагнув вперед и одарив нас широкой улыбкой. — Я лейтенант Олсон, отдел убийств.
Я подумал, не ждет ли он от нас аплодисментов.
— Мы были в автобусном депо, проверяли у Слейда, — объяснил он. — Мы как раз возвращались в центр, чтобы задержать его как важного свидетеля, но когда проезжали мимо, то увидели огни. И вот мы здесь.
Кей придвинулась ближе ко мне. Она вся дрожала. Я похлопал ее по руке. Жаль, что у меня нет другого, чтобы погладить себя.
— Так что, думаю, мы пойдем все вместе, — заключил Олсон.
— Эй, — сказал я. — Подождите минутку.
— Вы можете поговорить в участке, — сказал Олсон.
— Дай ему шанс, — настаивал Тэтч. — Может быть, он заговорит.
— Ладно, — пожал плечами Олсон. — Валяй.
В комнате что-то произошло. Глаза повернулись в мою сторону. Копы уставились на меня. Хаммел вытаращил глаза. Слэйд уставился на меня, даже Кей тоже. Я выглянул в окно и тихо заговорил.
— Полагаю, вы все знаете, что произошло здесь сегодня вечером. Я видел это тело, висящее здесь. Мелькнула только тень. Я еще не знаю, кого повесили. Когда я вошел, тела уже не было. Я обошел дом сзади, заметил машину и получил удар. Когда я пришел в себя, машины уже не было. Я поехал в депо, встретил Слейда, и он нашел тело Ларри Килера на заднем сиденье моего автобуса. Килер был убит ударом гаечного ключа. Я сбежал, подобрал Кей в центре города, наткнулся на Тэтча и обезоружил его. Мы пришли сюда и застали Хаммела в ожидании.
— Мы все это знаем, — отрезал Олсон. — Продолжай в том же духе.
Я справился с этим. Я рассказал историю с ключом. Брови Слэйда поползли вверх. Как и у Олсона.
— Любой, кто предъявил этот ключ, имел доступ в хранилище после смерти Хаммела, — сказал я. — Это устанавливает мотив убийства Ларри. У него был ключ, и он был нужен кому-то еще.
Я впервые посмотрел на них всех.
— Это важно, потому что это позволяет Хаммелу выйти, — сказал я. — Он не стал бы убивать Ларри из-за ключа. Если бы он захотел проникнуть в хранилище или починить его так, чтобы никто другой не смог, он просто приказал бы своему адвокату изменить завещание. Все ясно, Хаммел.
Хаммел ахнул, но то ли от облегчения, то ли от возмущения, я не мог сказать.
— Это оставляет нам только две возможности, кроме моей, — сказал я. — И поскольку я знаю, что невиновен.
Олсон фыркнул.
— Продолжай, — сказал он.
— Есть еще двое подозреваемых, — сказал я. — Слейд и Кей.
На этот раз у меня было больше вздохов. Действие шло к концу.
— Тот, кто хотел убить Ларри из-за ключа, также хотел повесить вину на меня. Это будет кто-то, кто знает мои привычки и привычки Ларри. Знал, что я проезжал здесь каждую ночь в поисках сигнала, чтобы войти. Знал, что Ларри приедет сюда, в дом Кей.
Все это было чертовски умно. Ларри убили незадолго до моего приезда. Когда я вошел, меня, как и планировалось, оглушили, а тело подсунули в машину. В итоге, когда полицейские приехали бы, чтобы забрать меня за убийство у меня была бы дикая история о повешенном человеке. Ключ вообще никогда не войдет в историю. И у убийцы были все основания подозревать, что Хаммел никогда не откроет рта, если узнает об этом, потому что Хаммел хотел защитить доброе имя Кей.
Я сделал паузу. Слэйд пожевал усы. Кей закусила губу.
— Теперь осталось решить совсем немного. Кто из этих двоих мог спланировать, привести колеса в движение? Кто-то должен был позвонить Ларри и сказать, чтобы он пришел сюда рано вечером, чтобы повидать Кей. Некоторые изменения плана в последнюю минуту были бы оправданием. Что-то насчет того, что он все-таки не взял ключ к Хаммелу. Это приведет Ларри сюда как раз вовремя, чтобы его убили.
Значит, кто-то должен был прийти сюда и убить его, забрать ключ и устроить мне ловушку. В которую я и попал.
— Но ведь Слейд был в депо, — возразил Олсон. — А Кей находилась в школе.
— Я уже думал об этом, — сказал я. Потом подошел к Кей и кивнул. — Ты можешь сбегать сюда после закрытия школы в десять и вернуться в офис так, чтобы никто этого не заметил.
Глаза Кей расширились.
— Джим, что ты говоришь?
— Ты могла бы позвонить Ларри и попросить его тоже приехать сюда. Вы знали о моей привычке проходить мимо дома. Но ты же не могла ударить Ларри гаечным ключом и убить его. Кроме того, в этом не было необходимости. Если ты передумаешь и захочешь вернуть ключ, ты просто попросишь его, и он отдаст тебе.
Я указал на Слейда.
— Похоже, это ты!
— Ты сошел с ума, сумасшедший дурак! — огрызнулся он. — Я был в депо. У меня есть свидетели за весь вечер, чтобы доказать это.
— Да, — ответил я. — Ты был в депо в семь, когда позвонил Кей и имитировал голос Ларри. Ты сказал ей подождать в школе, просто чтобы убедиться, что она не вернется домой и не наткнется на убийство. А потом, когда Ларри вернулся с пробежки, ты сказал ему, что Кей звонила в депо и оставила ему сообщение. Сказал, что встретится с ней здесь, а не в центре.
Это в спешке привело Ларри сюда. Но ты не сильно отстал. После одиннадцати в депо никто не приходит, кроме меня. Ты должен был рискнуть на этот раз, но это стоило того, не так ли? Из-за ключа и хранилища. Потому что ты был уверен, что убийство будет свалено на меня.
Ты запрыгнул в свою машину, помчался сюда следом за Ларри и ударил его гаечным ключом. А потом подстроил мне ловушку. Когда я пришел, ты ударил меня, затащил тело в мой автобус, пока я еще был на улице, и помчался обратно в депо, чтобы подождать меня.
Я повернулся к Олсону.
— Я предлагаю вам сверить следы шин на подъездной дорожке с шинами автомобиля Слейда, — сказал я. — Они совпадут.
— И что это доказывает? — крикнул Слейд. — Ты и мою машину загнал сюда сегодня.
— Вам нужны еще доказательства? — сказал я. — Сделаю тебе одолжение. Прежде всего, я попрошу Олсона осмотреть все наши ногти. Химик может найти что-нибудь из того, что найдет под твоими ногтями, Слейд. Хочешь, я покажу им палача?
— Ах ты грязный…
Он подошел ко мне как в тумане. В комнате было шесть пистолетов, но они не смели стрелять. Слэйд оказался сверху, и мы вместе перелетели через стул. Раздавались крики и вопли, но я был слишком занят, чтобы заметить их. Руки Слэйда обхватили мое горло. Они были похожи на узел палача. Я рванул их, а потом ударил кулаком вверх. Я подставлял плечи под каждый удар. Что-то просело, подалось. Руки обмякли. Петля больше не висела у меня на шее. Я поднял Слейда и отряхнул его.
— Вот вы где, лейтенант, — сказал я. — Не забудьте сделать химический анализ вещества у него под ногтями. Вы найдете краску. Ту же краску, которой он делает вывески в депо.
Тэтч шагнул ко мне.
— Одна вещь все еще озадачивает меня, — сказал он. — Что насчет этой висящей фигуры?
— Вот тут-то и появляется краска, — сказал я ему. — Видишь ли, весь план Слейда зависел от того, чтобы повесить на меня обвинение, он должен был придумать способ заманить меня в дом. И он показал мне висельника.
Я подошел к окну и опустил штору.
— Вот он.
Олсон тихо присвистнул. На оконной раме была нарисована искусно выполненная фигура человека, болтающегося на веревке. Фигура, которую я видел как тень, когда я остановил автобус в полночь.
— Слэйд, вероятно, намеревался вернуться и поменять шторы позже, — рискнул предположить я. — Но теперь у него не будет такой возможности.
Я обнял Кей за плечи.
— Не унывай, малыш, — сказал я. — Завтра я куплю тебе новый абажур.
Эта идея, казалось, пришлась ей по душе. Она посмотрела на меня, но я посмотрел на Слейда. Теперь они забирали его с собой. Он взглянул на болтающуюся фигуру на оконной раме, которая раскачивалась взад-вперед, хлопая на ночном ветру.
Он слегка вздрогнул. Тогда я понял, кого напоминает мне Слейд. Он выглядел как человек, который достиг конца своей веревки.
В первую их встречу Филипп Эймс не обратил на Нэнси никакого внимания. В этом не было ее вины — в конце концов, она была всего-навсего пятнадцатилетней дурочкой. Но прошел целый год. Все изменилось.
В июне Нэнси с семьей снова приехала на Барсучье озеро. И, конечно же, первым делом ей жуть как захотелось узнать, в этих ли краях до сих пор пребывает Филипп Эймс.
Хэйди Шустер утверждала, что да, пребывает. Мистер Эймс не покидал озерный край весь год, даже не смотря на адские холода, лютующие здесь зимой. Все эти сведения Хэйди добыла у мистера Прентиса, а уж Прентис-то подвести не мог. Этот проныра знал всех — и про всех.
Едва подвернулся случай, Нэнси решила прогуляться вдоль дороги, ненавязчиво подбиравшейся почти вплотную к дому мистера Эймса. Тот, правда, встретил ее крепко закрытой дверью и наглухо зашторенными окнами — ни единой щелочки, даже не поподглядывать! Впрочем, ни на что другое Нэнси и не рассчитывала — в дневное время Эймс едва ли нос наружу казал, да и вообще жил затворником. Хэйди Шустер говорила, это из-за того, что он пишет докторскую диссертацию. От работы Эймс отрывался только вечерами.
— Но ведь если подумать, для тебя так даже лучше, да, да, да? — хихикала Хэйди и пошленько-заговорщически подмигивала ей. Нет, ну и стерва! Знает ведь прекрасно, что мистер Эймс Хэйди нравится. Ничего, хорошо смеется тот, кто смеется как лошадь.
Нэнси не считала нужным скрывать свои чувства к Филиппу Эймсу. Ей, в конце концов, шестнадцать. Она знает, чего хочет — и имеет на это полное право. А Эймс — он ведь совершенно необыкновенный! Во-первых, высокий и статный. Это большой плюс. Во-вторых — брюнет, темноглазый, с бледной-бледной кожей. Бедняга, наверное, даже к берегу озера не ходит, когда солнышко выглядывает. Многое бы Нэнси дала за то, чтобы повидать, как он в плавках щеголяет! Многое бы дала и за то, чтобы он проводил с ее родителями столько же времени, сколько раньше. Родители с ним крепко сдружились, особенно ее отец, Ральф. Ну, оно и неудивительно: он-то умел всех располагать к себе, в отличие от супруги, Лоры.
Пойми мать, что дочь неровно дышит к мужчине, который столь весомо старше, наверняка подняла бы переполох. Но пока, наверное, не поняла. И не поймет, если только Хэйди Шустер не растрезвонит. Пусть только попробует! Нэнси тогда своими руками положит конец ее маленькой никчемной жизни.
Хэйди водила дружбу с какими-то парнями с другого берега озера, у которых была своя машина, и всячески хотела и Нэнси втянуть в эту компанию. Но Нэнси с ней не ходила — дежурила в доме, выжидая самоличного визита Эймса к родителям. Заступая на дежурство, Нэнси очень тщательно одевалась. Никаких обвисших футболок с котиками и разноцветных носков — только джинсы и клетчатая, «под лесоруба», рубашка. Подобный наряд ей чертовски шел. Делал ее похожей на взрослую женщину — все это неизменно подмечали.
Время шло, Филипп Эймс все не появлялся. Хэйди изводила Нэнси рассказами о том, как много та теряет, сидючи сиднем дома, и от этого у несчастной девушки всячески болела голова.
Но настал день, и Филипп Эймс явился — еще более шикарный, чем раньше. Как она могла забыть этот его приятный, низкий голос! Настоящий мужской. И мистер Эймс не отпускал все время идиотские шутки, от которых срывало крышу Хэйди. Филипп был сдержан. В нем чувствовался могучий, мудрый дух. Он, несомненно, был рад видеть Ральфа и Лору, но в силу своей сдержанности не выказывал открыто чувств.
— Вы помните нашу Нэнси, Филипп? — спросила его Лора.
Гость бросил на нее мимолетный взгляд, от которого душа Нэнси ушла в пятки. Она прекрасно понимала, как сейчас выглядит — как предательский румянец пробивается и охватывает щеки. Но Филипп, похоже, не удостоил этот румянец вниманием; он обратился напрямую к ней.
На веранде они разговорились. Не из формальной вежливости — в этом Нэнси была уверена. Филипп обратился к ней как к интересной женщине — в первый раз! О, вот он, незабываемый момент! Возможно, они его еще припомнят… вместе… когда-нибудь…
Ральф и Лора постоянно встревали со своими скучными вопросами о диссертации. Он, конечно же, отвечал им — говорил, что дело не стопорится, и к лету его работа вполне может оказаться готовой. Ральф, покивав, пустился в воспоминания о своей бытности подрядчиком. Нэнси, наблюдая за Филиппом, отметила, что тому явно не очень-то интересен рассказ отца; скорее, он терпел его из чистой вежливости.
Когда отец выговорился, мистер Эймс снова обратился к ней, спросив, почему она до сих пор не загорела.
— В последнее время я чаще дома сижу, — выдавила улыбку Нэнси.
— Не знаю, что на нее нашло, — встряла Лора. — Она целыми днями читает, бродит по дому неприкаянной душой. А я-то хочу, чтобы она свежим воздухом дышала!
— Мама! — строго сказала Нэнси. Ну сколько можно говорить о ней в таком тоне, будто ей лет десять или даже меньше?
— Я и сам домосед, — встал на ее сторону Филипп. — Мы, серьезные люди, должны держаться друг друга. Как насчет совместной дружеской прогулки — завтра вечером? Хочешь посмотреть на жизнь на другом берегу, Нэнси?
Хочет ли она? Да Нэнси и мечтать об этом не могла. А как у Хэйди Шустер глаза на лоб полезут, когда она увидит ее в компании Филиппа!
— А вы не возражаете? — спросил Филипп Ральфа и Лору.
Те, как выяснилось, не возражали.
— Тогда, юная леди, встретимся завтра около восьми часов.
Получилось!
Конечно, Ральф не преминул подшутить над Нэнси — мол, она-то шансов не упускает. Лора же всячески упрашивала дочь вернуться с прогулки до того, как пробьет одиннадцать.
— Мистер Эймс — конечно же, хороший человек, но…
— Мама, умоляю! — прервала ее Нэнси. — Ты, надеюсь, не собираешься мне про пестики и тычинки рассказывать?
Лору ее слова немного покоробили, но она оставила ее в покое, не мешая сборам.
Непослушные волосы Нэнси все никак не хотели уложиться в задуманную прическу. А все же сколько Филиппу точно лет? Двадцать семь? Двадцать восемь? Вряд ли — за тридцать. Наверное, стоит спросить как-нибудь! Я же непременно выйду к нему еще. У нас с ним целое лето впереди!
Без пятнадцати минут восемь Нэнси уже стояла на крыльце, вся в предвкушении. Когда он показался на тропинке, она отбросила сомнения и зашагала сразу же к нему.
— Добрый вечер, радость моя, — поприветствовал он ее.
Вот это да! Он так и сказал — радость моя! Нэнси возблагодарила закат — тень скрыла от Филиппа ее покрасневшие щеки.
Они встретились на середине тропы. Филипп потупил взор.
— Я… я виноват, — пробормотал он. — Я зашел сказать, что не могу сегодня гулять с вами. Кое-что произошло внезапно…
— О!..
— Надеюсь на ваше понимание.
Почему же Филипп вдруг так резко отступился от своих намерений? Неужто Нэнси что-то не то сделала, оделась как-то не так? Что случилось?
— Мне пора. Как-нибудь в другой раз, радость моя, — пробормотал он.
Нэнси так и осталась стоять с открытым ртом. Он просто от нее сбегает! Как же так! Какая муха его укусила!
Нэнси захотелось что-нибудь сказать, но слова не шли на ум. А вот слезы уже стояли у самых ресниц. А Филипп знай себе удалялся — лунный луч лег на него, прорезав сумерки, и сделал его силуэт на тропе каким-то призрачным, нереальным. И — вот его уже совсем не видно, но там, где он только что был, Нэнси заметила какое-то темное порхание.
Закусив губу, она пошла вперед. Быть может, он все же остался.
Порхающее нечто пискнуло и отпрянуло от нее. Пролетело над самой макушкой, чуть не задев волосы, нырнуло в кроны деревьев и затаилось там.
Всего лишь летучая мышка. Нетопырёк.
Развернувшись, Нэнси, подергивая плечами, зашагала к дому. Поднялась в свою спальню, упала навзничь на кровать и принялась плакать в подушку. Лора правильно оценила ситуацию — не стала приставать с расспросами, сделав вид, что ничего не заметила. И правильно. Случись по-другому, Нэнси просто умерла бы от стыда.
Хотя, если подумать, чего тут стыдиться? Слинял и слинял. Обидно, но жить можно.
Но ночью Нэнси волей-неволей возвращалась мыслями к происшествию — и кое-какие подробности натолкнули ее на странные подозрения. Такие, слегка фантастические.
Филипп позвал ее на прогулку — это раз. Какие-то странные обстоятельства вдруг встали поперек его намерений — это два. Он ничего ей не объяснил — это три. Выглядел его отказ весьма спонтанно — четыре.
Филипп Эймс живет здесь уже год, но днем его ни разу не видели. Пять.
Шесть: она не успела заметить, как он ушел. Миг — и его нет. А потом — летучая мышь. Одинокая летучая мышь над тропой — откуда ей там взяться?
Может быть, кто-то что-то и знает. Например, проныра мистер Прентис. Конечно, спросить у него напрямую не выйдет, слишком уж подозрительно будет. Придется выдумывать обходные.
И Нэнси их выдумала. Следующим утром она пошла в магазин и взяла мистера Прентиса в оборот.
— Мистер Филипп Эймс, — начала Нэнси, — будет обедать у нас на этой неделе, и мама хотела бы знать, что он особенно любит. Ну, может быть, он часто берет здесь кукурузу в банках…
Тогда мистер Прентис и сказал то, что Нэнси ожидала от него услышать:
— Эймс ничего не покупает у меня. Ни разу не видел, чтобы он сюда входил.
Значит, к тому, что Филипп Эймс живет здесь круглый год, но не ходит по улицам днем, добавляется и то, что он не покупает никакой еды — кроме лавки Прентиса, тут больше негде затовариваться. Да, она в открытую соврала про обед — ибо, покопавшись в памяти, поняла, что вообще ни разу не видела, чтобы он что-то ел у них в гостях.
Славненько…
Как бы еще проверить? Чтоб вот наверняка-наверняка?
Днем Нэнси договорилась с Хэйди Шустер пойти на встречу с парнями на той стороне озера. Когда вернувшийся с прогулки отец сообщил, что видел Филиппа Эймса, и тот пообещал вечером заглянуть на огонек, Нэнси сказала, что договорилась с Хэйди и не сможет присутствовать. В этом для нее самой крылось большущее облегчение. Спокойно смотреть Филиппу в глаза после вчерашнего — и после всех зародившихся подозрений, — она не сможет. Но в этот вечер у нее есть шанс осуществить задуманное: пока Филиппа нет, она попробует пробраться в его дом.
Хэйди долго и громко возмущалась, узнав, что Нэнси с ней в итоге не пойдет, но лишних вопросов с ее стороны не последовало. В девять вечера Нэнси украдкой проверила, все ли идет по плану. Точно! Филипп гостит у родителей — путь к его дому свободен. Ступив на тропинку, Нэнси трусцой побежала навстречу своим последним доказательствам.
Тьма воцарилась — хоть глаз выколи: еще и облака заволокли луну, и на пороге его коттеджа Нэнси чуть не споткнулась о ступеньку — вот была бы умора! Дверь оказалась плотно запертой, но рама окна подалась внутрь. Нэнси отодвинула занавеску, ухватилась за подоконник и подтянула себя наверх. Аккуратно спрыгнула на пол. Нутро жилища Эймса встретило ее предельной простотой и обыденностью. Включив прихваченный из дома маломощный фонарик, Нэнси обшарила взглядом комнату. Честь по чести — смотреть здесь было решительно не на что. Ничего необычного, ничего выдающегося. Ну разве что кровать была подозрительно хорошо застелена, будто бы даже без небрежной мужской руки. Может, на ней и не спали вовсе? Все тут было каким-то спартанским и скудным. Посуды — исчезающе мало. Ни походной печки, ни обогревателя. Одежды на вешалках и в шкафах немного, зато ящики забиты до отказа.
Нэнси, чувствуя себя довольно-таки странно, принялась рыться в комоде. Так много одежды — носки, рубашки, трусы, сложенные стопками, — и все новое. Будто и не ношеное ни разу.
Над комодом не висело зеркало. Не сыскалось зеркала и в ванной. Похоже, в доме Филиппа зеркала не водились в принципе. Ну да, конечно! Если ее догадка верна…
Последним Нэнси осмотрела рабочий стол. Пишущая машинка, пачка забитых текстом листов — похоже, про диссертацию он все-таки не врал. Нэнси прошерстила бумаги, поискав титульник. Ага, вот и он! «Заметки по эвристическому подходу к демонологии в современном мире». Что? Демонология? Так вот он, последний кусочек мозаики! Филипп Эймс изучал демонов эвристически. То есть на практике! Еще и в современности. Не на своем ли примере?
Новообретенное знание жгло душу Нэнси изнутри. Она знала — нужно хоть кому-нибудь рассказать об этом. Наверное, лучше всего — Лоре. Вечером, после ухода Филиппа, она поведает ей все — про то, что Филипп не ест и что в доме его нет зеркал, про летучую мышь и его нездоровую бледность, про опытное исследование современных демонов.
Все сходилось: Филипп Эймс был вампиром.
Нэнси не помнила, как пережила ту ночь, когда все рассказала Лоре. С матерью случилась истерика, и больших трудов стоило успокоить ее. Нэнси этого не ожидала, но решила не останавливаться. Нельзя бросать такое дело.
Поэтому на следующий вечер, когда Нэнси узнала, что Филипп, видимо, опять заглянет к ним, она нашла предлог для отсутствия. Спрятавшись, девушка подождала, пока Филипп зайдет в дом, и направилась к его коттеджу. Снова облачно — что ж, замечательно!
Свершив задуманное, Нэнси вернулась домой. Филипп все еще болтал с Лорой и Ральфом — Нэнси был слышен разговор через открытое окно.
— …страх темноты? — говорил Филипп. — О да, конечно же. Не отпирайтесь. Все мы в детстве боялись темноты. А кто-то этот страх так и не перерастает. А знаете, что самое страшное в ней, в темноте? Не грабитель и не убийца. Во тьме дети о них редко думают. Они думают о ком-то совсем другом. Ком-то, кто и не человек даже. О ком-то страшном и большом. Ведь родители часто запугивают детей в детстве этим монстром из темноты. Будешь плохим ребенком — придет бабайка и сцапает! Какой изящный шантаж, не правда ли? Но что, если этот самый бабайка, этот монстр в темноте существует? Мы ведь в детстве даже вполне могли описать его. Нечто черное, мохнатое, с длинными цепкими лапами и злыми красными глазками, утробным голосом… Признайтесь, как-то так вы его и представляли! Но время идет, дети вырастают, становятся взрослыми — и смеются над былыми страхами. На самом деле этот смех неумело покрывает стыд, ведь взрослому бояться темноты не к лицу. Сейчас мы все стыдимся своего страха, но он, думается мне, сам по себе еще жив в нас. Да, психологи проделали неплохую работу, убеждая, что никакого монстра в темноте нет. Монстров вообще не существует — вампиры, оборотни, все они лишь герои сказок. Даже рай и ад — мифы. Но как же трудно нам порой уйти от мыслей о монстре! Потому-то и жива до сих пор индустрия фильмов ужасов. Потому-то книги «ужасного» жанра раскупаются влет. Поэтому замшелые рассказы о привидениях не теряют своей актуальности и по сей день, поэтому люди до сих пор пытаются мистически толковать сны. Поэтому иногда, оставаясь одни в темноте, мы теряем задор, мы боимся — сколько бы лет нам ни было… ибо где-то там, на подкорке мозга, мы знаем: где-то монстры все же есть. Мы знаем: кто-то страшный и большой наблюдает за тобой! — Филипп рассмеялся. — Ну, и теперь вы еще удивляетесь, что ваша дочка приняла меня за графа Дракулу?
И они — все трое — захохотали. У них-то был повод для веселья. А вот Нэнси сползла по стене и спрятала лицо в ладонях. Лора проболталась! И кому? Ему! Небось, и про летучую мышь все сказала, и про то, как Нэнси у Прентиса допытывалась, что там Филипп ест… И теперь они животики надрывают!
— Господи, какой кошмар, — простонала она.
У Филиппа был острый слух. Нэнси слышала, как он встал и подошел к окну. Не было смысла прятаться. Нэнси подошла к крыльцу и открыла дверь.
— Здравствуй, — привечал ее Филипп.
— Нэнси? Ты так быстро? — удивилась Лора.
Они все одновременно улыбались ей. Нэнси не могла на них смотреть. У Филиппа на лице цвела широкая улыбка, и впервые она обратила внимание на его зубы. Большие, белые, блестящие, ровные. Острые кончики утоплены в полных алых губах.
Нэнси перекрестилась и, рыдая, убежала в свою комнату.
На следующий день они выясняли отношения.
— Ты вела себя как ребенок! Мы за тебя краснели! — гневалась Лора.
— Вы-то зачем ему все выложили? — допытывалась Нэнси.
— Потому что он спросил нас напрямую!
— Спросил?!
— Да, кто-то сказал ему, что ты расспрашивала о нем в магазине.
Так вот оно что. Вот почему он пустился в свои мудреные рассуждения о больших и страшных монстрах, что подстерегают впотьмах. Да он умен, ничего не скажешь! Заставил родителей подумать, что она преследует его. Поднял ее на смех. После такого не имело никакого смысла убеждать в чем-то Лору.
— Замнем для ясности, — сказала Нэнси и вышла из дома.
В тот день она долго сидела в тени деревьев и долго думала.
В конце концов, она могла ошибиться. Подумаешь, летучая мышка. Да их, небось, в лесу пруд пруди. Это во-первых. Во-вторых — одинокому современному мужчине не обязательно постигать азы готовки — он всегда может поесть в кафешке. Ну и диссертация — быть может, он тратит весь день на работу над ней. Не обязательно быть вампиром, чтобы изучать эвристическую демонологию. У многих людей блестящие белые зубы. И никого в этих краях не покусали. Никого не убили, обескровленных младенцев в колыбельках тоже не находили. Все тихо-мирно. Но где-то тут крылся подвох — Нэнси нутром чуяла. Лора, конечно, подумала, что Нэнси затаила на Филиппа обиду из-за несостоявшегося свидания. Что она начиталась глупых романтических книжек и решила, что влюбилась в таинственного незнакомца.
Но ведь Нэнси взаправду неровно дышала к этому человеку! Как же чертовски он был красив! Филипп был самым привлекательным мужчиной, какого она когда-либо встречала. Но разве он сам не понимает, что красив? Почему у него в доме нет зеркал?
Нэнси думала-гадала до самых сумерек. Поняв, что опоздает на ужин, она встала и пошла по тропе, огибающей озеро. Подкравшаяся темнота совсем не нравилась ей. Нехорошая темнота. Как бы не наткнуться в ней на кого-нибудь страшного… и большого.
Кто-то выступил впереди из тени, и сердце Нэнси обледенело.
— Я напугал вас? — услышала она знакомый голос.
Само собой, то был Филипп. Он стоял там, впереди — и улыбался.
— Простите, не хотел. Я был у вас дома, искал вас…
— Меня?
— Да, я хотел поговорить с вами. Давайте погуляем.
— Я тороплюсь, — отрезала Нэнси.
— Очень жаль. Я надеялся, мы сможем стать друзьями. Вы не сердитесь на меня за прошлый вечер?
— Нисколько. — Нэнси не могла понять, что происходит. Филипп казался таким… обычным… И вполне сносным.
Дальше по тропе они пошли вместе. Тьма сгустилась, облака не пропускали ни лучика лунного света. Нэнси вроде бы и не боялась, но…
Филипп вдруг схватился за глаз.
— Что с вами? — насторожилась Нэнси.
— Да вот… мошку поймал. Залетела, дурная. У вас зеркальца не будет?
— Зеркальца?
— Его самого, радость моя.
Руки Нэнси дрожали так, что она едва не вытрясла всю сумочку себе под ноги. Но она все же нашла зеркало и протянула его Филиппу.
Он посмотрелся в него. Потер глаз. Нэнси заглянула ему через плечо — и увидела его отражение.
У него оно было.
— Вы что… отражаетесь? — брякнула она прежде, чем успела себя осадить.
— Конечно. — Филипп улыбнулся и вернул ей зеркальце. — И еще я нашел ваше импровизированное распятие из веточек на ручке двери. В тот вечер вы, выходит, снова у меня были.
— Я!..
— Да не бойтесь вы. Я на вас не сержусь. По-вашему, я — вампир? Вы так подумали обо мне только потому, что я работаю весь день, не хожу в магазин и гуляю по ночам? И из-за темы моей диссертации? Нэнси, будет вам. Вампиры носят черные костюмы, а днем спят в гробах или склепах. У меня вы, надо полагать, не нашли ни плаща, ни гроба с сырой землей? Так знайте: у меня есть отражение, я ем человеческую еду, и даже могу сделать вот так. — Он размашисто перекрестился. — Ваши предположения?
Нэнси отвернулась, чувствуя стыд. Облака обнажили луну, и от ее сердца отлегло.
— Вы, — прошептала она, — вы, наверное, думаете, что я дура конченая.
— А вот и нет. — Он взял ее за руку. Она знала, что у вампиров руки холодные, но его прикосновение было теплым, даже горячим. — Я думаю, что вы — очень красивая девушка. У вас прекрасные волосы, Нэнси — вам кто-нибудь говорил? Смотрите, луна восходит. Она блестит в ваших волосах… Нэнси, вы больше не боитесь меня?
— Нет, Филипп. Не боюсь. Лора права — я повелась на предрассудок.
— Какое красивое слово — предрассудок, — чуть удивленно произнес он.
— Да! — тряхнула она головой. — Предрассудок! Глупость! Я просто хотела, чтобы вы обратили на меня внимание — вы ведь такой красивый! Все вампиры и должны быть такими — высокими загадочными красавцами-брюнетами!
Филипп обнял Нэнси и прижал к себе. Она не противилась.
— Вы очень умная девушка, Нэнси. Очень умная. Жаль, что все так получилось.
— Но я не хотела, чтобы все было так! Никто и слова о вас дурного не скажет! Только Ральф и Лора знают о том, что между нами произошло!
— Не все так просто, как вам кажется, Нэнси. Бросишь камень в болото — болото стерпит. Бросишь камень в пруд — расползутся круги.
— Круги?
— Ну да, концентрические, — пояснил Филипп. — Лора и Ральф разболтают. Подадут все как шутку, но все же. Лора уже что-то сказала Прентису. Очень скоро пойдет молва. Люди станут задумываться. Чужак всегда подозрителен, Нэнси, а репутация — очень хрупкая вещь. Все бесполезно, радость моя. Мне придется исчезнуть.
Нэнси не верила своим ушам.
— Неужто это вас волнует? — прошептала она. — Да пусть говорят что хотят! Мы над ними просто посмеемся!
— Смеяться буду я, — произнес Филипп, — но не вы.
Тень пала на его лицо, и Нэнси вдруг показалось, что его глаза светятся, как у ночных животных.
— Как жаль, — проговорил он, — что вы все испортили. Очень трогательно, что я вам нравлюсь, но вы уже слишком многое поняли, правда? И отпустить я вас уже не смогу. Если я вас отпущу, я не смогу больше жить и спать спокойно. Вы знаете, Нэнси. Вы все-все знаете.
Она попыталась вырваться из его хватки, но силы Филиппу было не занимать.
— Мистер Эймс, отпустите меня!
Он держал крепко. Спасения не было.
Равнодушный свет лунного шара выхватил его лицо из темноты, и только сейчас Нэнси поняла, что лицо это как-то неуловимо изменяется.
— Так это правда! — вскрикнула она. — Вы на самом деле вампир!
— Да будет вам, радость моя, — прорычал он. — Я простой оборотень.
Уолтер Красс стриг ногти над раковиной на кухне.
Руби устроила бы ему настоящий ад, если бы нашла где-нибудь огрызки его ногтей. Руби всегда была такой. Ей нравилось устраивать ему ад в той или иной форме.
Красс привык к этому после четырех лет брака.
Но однажды днём он пришел домой из офиса пораньше и обнаружил, что Руби вышла. Роясь в ящике бюро в поисках мешочка с табаком, Уолтер Красс обнаружил несколько старых гвоздей.
Они были воткнуты в тело маленькой восковой куклы — крошечного манекена с копной каштановых волос и странно знакомым лицом…
Уолтер Красс узнал свои волосы на кукле, и черты лица были вылеплены так, чтобы напоминать его собственные.
Тогда он понял, что Руби пытается его убить.
Он долго смотрел на маленькую восковую фигурку, затем бросил её в ящик и накрыл грудой платков Руби.
Красс вышел из спальни и сел в гостиной. Его маленькое пухлое тельце растеклось в кресле, и он пробежал короткими пальцами по своему рыжевато-коричневому вихру.
Он был шокирован, но не удивлён. У Руби была кровь Каджун, и в своей ненависти к нему она прибегала к суевериям Каджун. Он знал, что она ненавидела его, конечно же.
Но это покушение на его жизнь было совсем другим делом.
Это могло означать только одно. Каким-то образом Руби узнала о Синтии.
Да. Она знала. И её реакция была типичной. Руби никогда бы не подумала о разлуке или разводе. Она скорее убьёт его.
Красс пожал плечами. Его не волновали восковые изображения, травяные яды или какие-либо другие несерьезные методы Каджун, которые она могла бы использовать. Он мог уничтожать кукол и избегать употребления необычно ароматных продуктов.
Но он не мог разрушить её намерение — её цель. И рано или поздно она откажется от своих глупых убеждений и прибегнет к прямым действиям. Нож или пуля. Да, Руби поступит именно так.
Если…
Если он не начнет действовать первым.
Предположим, он просто тихо превратит все свои активы в наличные и однажды ночью уедет из города с Синтией?
Это была заманчивая идея, но, конечно, это не сработает. Руби найдёт его. Она будет преследовать их; погубит его, погубит Синтию. Она будет доставлять ему неприятности, пока жива.
Пока она жива…
Уолтер Красс щелкнул пальцами. Они породили странное эхо в комнате. Как предсмертный хрип.
Предсмертный хрип Руби, например…
Руби ходила по магазинам в тот вечер, когда Уолтер Красс привёз домой морозильник.
Он привёз его на прицепе и спрятал в подвале. Он был подключен и работал к тому времени, когда она вернулась.
Руби собиралась заняться ужином, но он предложил ей спуститься с ним в подвал.
— У меня для тебя сюрприз, — объявил он.
Руби любила сюрпризы.
Она не стала терять время и направилась следом за ним по лестнице в подвал. На этот раз она была в приподнятом настроении, и Крассу было приятно видеть её такой.
— О, Уолтер, я так взволнована! Что это может быть?
Красс жестом указал на подвал.
— Посмотри, Руби. Заметила ли ты что-нибудь не обычное?
Затем она увидела это.
— Уолтер! На самом деле? Устройство глубокой заморозки — то, чего я всегда хотела!
— Нравится?
— О, это чудесный сюрприз, дорогой!
Красс отступил назад, когда она наклонилась над камерой. Затем прочистил горло.
— Но это не настоящий сюрприз, — сказал он.
— Нет?
— У меня есть ещё один сюрприз для тебя, Руби.
— Ещё один? Что же это?
— Это, — сказал Красс.
Тогда он преподнес ей настоящий сюрприз. Удар кочергой по затылку.
Крассу потребовалось много времени, чтобы закончить то, что задумал — несмотря на то, что мясницкий нож был довольно острым. У него была куча старых газет и немного бумаги для обёртывания мяса. Ему пришлось сделать шесть отдельных связок, прежде чем он смог уложить останки Руби в не очень большую морозильную камеру.
Красс был рад, когда закончил и сложил все свёртки в морозильник. Он повернул ручку замка и вздохнул. Он никогда не думал, что рубить женское тело будет такой тяжёлой работой.
Ну, век живи — век учись…
Красс повернулся и осмотрел подвал. Всё было в порядке. Небольшая работа шваброй сделала своё дело, что касается пятен. Кочерга вернулась на место, нож был снова спрятан в углу, а бумаги утилизированы.
Морозильная камера гудела, присев и мурлыкая во мраке, как чудовище, которое только что хорошо пообедало.
Уолтер Красс тихо напевал, поднимаясь по лестнице. Он потел, но только от напряжения — не от испуга. Странно. Он ожидал ужаса, шока, отвращения. Вместо этого было только чувство облегчения. Облегчение при мысли о том, что он избавился от Руби навсегда, избежал её животной жизненной силы, её подавляющей энергии, её бешеного чувства собственничества, которое принимало на себя долю положительной ауры.
Ну, теперь всё кончено. А чего ему бояться? В конце концов, у него был план и хороший.
Теперь пришло время претворить этот план в жизнь.
Красс подошел прямо к телефону и позвонил Синтии.
Она ответила немедленно; она ждала звонка.
Их разговор был коротким, но приятным. Красс повесил трубку, зная, что всё хорошо. Теперь они могли двигаться дальше.
Рано утром Синтия сядет на поезд до Рено. У нее были документы, фотографии, все необходимые предметы; даже предметы одежды Руби, которые Красс тайно вынес для неё. Синтия практиковала манеры Руби часами, так же она сосредоточилась на копировании её почерка.
Так и было. Синтия, путешествующая под именем миссис Руби Красс, прибудет в Рено, поселится в отель и получит развод. Затем Руби исчезнет.
И на этом конец…
Всё, что нужно было сделать Крассу, это ждать. Подождать, пока закончится лето. Подождать когда подойдет время отапливать дом. Затем в печи развести небольшой огонь, в котором исчезнут шесть свертков из морозильной камеры.
Руби исчезнет.
Это будет конец. Дальше — продать дом, убраться отсюда и присоединиться к Синтии на побережье. Всё было хорошо связано — так же хорошо, как и те свертки, что лежат внизу в морозилке.
Красс выпил по этому поводу.
Было рано ложиться спать, поэтому он выпил ещё бокал. Затем третий. В конце концов, всё это было тяжело. Сейчас он мог признаться в этом себе. Он заслужил небольшой отдых. Например, ещё один бокал…
Четвертый принес расслабление. Красс откинул голову назад в кресле. Его глаза были закрыты. Рот открыт. Всё было тихо… очень тихо…
За исключением тихих ударов.
Звук, казалось, доносился с лестницы — лестницы в подвале. Шум совсем не походил на шаги, просто тихие удары. Что-то шлепнулось и ударилось с глухим стуком, а потом покатилось, катилось всё ближе и ближе.
Голова Руби закатилась в комнату.
Просто её голова.
Она остановилась примерно в ярде от того места, где Красс лениво развалился в своем кресле. Он мог бы вытянуть ногу и коснуться перевернутого лица ногой, если бы захотел.
Он не хотел.
Лицо уставилось на него, а затем губы раздвинулись. Губы не открываются, когда отрублена голова, но отрубленные головы и не катаются.
Но здесь было по-другому. И губы раздвинулись.
Красс услышал, как она шепчет.
— Ты слышишь меня, Уолтер? Ты думаешь, что я мертва, не так ли? Ты думаешь, что убил меня и запер навсегда. Ну, ты ошибаешься, Уолтер. Ты не можешь убить меня. Ты не можешь запереть меня.
О, ты прекрасно потрудился над моим телом и запер его. Но ты не можешь убить мою ненависть. Ты не можешь прогнать мою ненависть. Она разыскивает тебя, Уолтер, разыскивает и уничтожит тебя!
Она говорила глупости, мелодраматические глупости. Да, голова мёртвой женщины говорила глупости. Но Красс все равно слушал.
Он слушал, как голос Руби рассказывал ему всё. Всё о его планах с Синтией. Всё о её поездке, о разводе, продаже дома и уходе. Казалось, она знала всё.
— Ты хотел держать мое тело в морозильной камере до осени, пока не сможешь разжечь огонь в печи и сжечь его. Это была твоя умная идея, Уолтер.
Но это не сработает. Потому что я не останусь в этой морозилке. Моя ненависть не позволит мне. Мы, Каджуны, знаем, как ненавидеть, Уолтер. И мы знаем, как убивать — даже из могилы!
Ты не посмеешь убежать из этого дома и оставить моё тело здесь. И ты не посмеешь развести огонь, пока не наступит осень. Это вызовет подозрения.
Значит, ты здесь в ловушке, Уолтер. Ты в ловушке, слышишь?
Уолтер Красс не слышал. Слова были заглушены звуками его собственного удушья. Он стал задыхаться, и это заставило его проснуться.
В ту минуту, когда он открыл глаза, он понял, что это сон. С ним никого не было — ни одна голова не смотрела вверх.
Но он должен быть уверен в этом, полностью уверен.
Вот почему он вернулся в подвал. Он называл себя пьяным дураком со слишком богатым воображением в ту минуту, когда включал свет там внизу. Естественно, всё было в порядке.
Морозильная камера мурлыкала всё ту же весёлую мелодию в углу. Замок был закрыт.
Просто из любопытства Красс повернул ручку замка и открыл дверь.
Волна холодного воздуха ударила ему в лицо, когда он наклонился и осмотрел свёртки. Конечно, ничего не пропало. Все шесть связок были на месте.
За исключением того, что большой сверток… круглый сверток… тот, который Красс положил на дно… был сейчас на самом верху!
Красс быстро покинул подвал, но только после того, как убедился, что морозильник снова надежно заперт.
Когда он снова поднялся наверх, он понял, что это какая-то ошибка. Так и есть. Это был просто кошмар — голос его собственной совести.
На следующее утро Красс снова почувствовал себя хорошо. Он позвонил в квартиру Синтии. Не было ответа. Это было хорошо — это означало, что она действительно уехала в Рено. Теперь всё будет хорошо, если только он сохранит самообладание.
Он положил трубку и вышел на кухню, чтобы приготовить завтрак.
Именно тогда он увидел то, что лежало на полу возле ступеней подвала.
По сути, там не на что было смотреть. Просто небольшая полоска мясной бумаги — маленькая кровавая полоска мясной бумаги, которая могла оторваться от куска мяса!
Красс был смелым человеком. Он не открыл от ужаса рот, не потерял сознание и не бросился прятаться под кроватью.
Он спустился по ступенькам в подвал и открыл морозильник. Ему не нужно было его отпирать — он был разблокирован.
Теперь в камере было только пять свёртков.
Одна из связок пропала!
Красс обернулся, оперевшись о край морозильной камеры для поддержки. Затем он запер её и подошёл к углу, чтобы взять мясницкий нож.
Затем с ножом в руке он начал обыскивать подвал.
Он даже не осмелился признаться самому себе в том, что искал. Это была длинная, тонкая упаковка — и он мог представить, как что-то ползет в тени подвала, словно большая белая змея. Но он не смог ничего найти.
Через некоторое время Красс поднялся наверх. Он всё ещё держал нож, так на всякий случай. Но и наверху ничего не было. Этого нигде не было. Оно пряталось. Да, пряталось.
Рано или поздно он заснет. Тогда это выйдет. Оно скользнет по полу, обовьётся вокруг его шеи и задушит его.
Да, это был не сон. Тело Руби всё ещё было живо там внизу; живо и полно ненависти.
Она была права. Красс не мог уйти, потому что сюда рано или поздно кто-нибудь ворвется и найдет её там. Он не мог так же зажечь огонь в середине лета.
Поэтому ему придется остаться здесь. Вот чего она хотела. Он останется здесь и уснет, а потом она…
Нет. Так не должно быть.
Лучше рискнуть и убежать. Если он будет достаточно умным, возможно, его не найдут. Отсутствие Руби было объяснено Синтией, выдававшей себя за неё в Рено.
Может быть, если он распространит историю о «разводе» и скажет, что уходит, чтобы последовать за Руби и убедить её вернуться — это может сработать. Тогда он мог бы встретиться с Синтией там, и они могли бы скрыться вместе. Они могли бы отправиться в Мексику, да куда угодно.
Да. Это был вариант. Единственный вариант. И лучше ему не оставаться здесь дольше.
«В ловушке, ты меня слышишь?»
Ну, он не останется в этой ловушке. Сейчас он уйдет.
Красс поднялся наверх и начал собирать чемодан. Не было времени для тщательного отбора — он взял одежду и предметы, которые были действительно ему нужны, и оставил всё остальное. Он путешествовал налегке и путешествовал быстро.
В чемодане было всё, что ему нужно, кроме денег. Они были в сейфе в столовой, которую он превратил в «библиотеку».
Он стащил свой чемодан вниз по лестнице в зал, положил его и направился в библиотеку за наличными. В маленьких купюрах было около восьмисот долларов, плюс его облигации, страховые полисы и банковская книжка. Он остановится в банке по дороге в офис. Лучше придумать хорошую плаксивую историю для связки там внизу.
Когда он повернул за угол, ему показалось, что какая-то тень поспешно пробежала по полу. Но тени не бегают. И тени не издают шум…
Уолтер Красс уставился на свой чемодан. Он больше не был заперт и закрыт. Он был открыт. Открыт — и распакован!
Его одежда валялась на полу в холле.
А с лестницы подвала донесся стук… слабый, удаляющийся стук…
Да. Что-то ползло обратно в подвал. Он не мог позволить этому уйти на этот раз. Это может открыть окна и последовать за ним. Оно не позволит ему сбежать!
Красс бросился наверх в спальню. Он оставил тяжелый нож на кровати. На этот раз он устроит тщательный поиск. Прежде всего, он вынет все оставшиеся свёртки из морозилки и разрубит их на ещё более мелкие кусочки. Затем он найдет недостающий пакет и проведет над ним ту же процедуру.
Нарезать всё на мелкие кусочки. Это был выход!
Тяжело дыша, он побежал вниз по лестнице и направился к ступенькам подвала. Он переложил нож в левую руку, щелкнув выключателем света в подвале. Теперь он мог видеть всё там внизу. Ничто не ускользнет от него. Ничто не ускользнет от его ножа.
Морозильник гудел. Казалось, что этот гул превратился в насмешливое безумное жужжание, когда Красс открыл крышку и заглянул в его холодные глубины.
Там было пусто.
Пакеты пропали. Все свёртки пропали!
Красс выпрямился. Он схватился за ручку ножа и развернулся лицом к центру подвала.
— Я не боюсь, — крикнул он. — Я знаю, что ты здесь! Но у меня есть нож. Перед тем, как уйти, я найду тебя и разрублю на кусочки!
Резкий щелчок поставил точку в его словах.
Это был щелчок выключателя в начале лестницы. Свет был потушен!
— Руби! — завопил он. — Руби, — это ты выключила свет. Но я найду тебя! Я всё ещё слышу тебя, Руби!
Это было правдой. Он слышал.
Рядом с ним раздавался тихий шорох. Мягкий, хрустящий звук, похожий на распаковку бумаги из свертка. Из нескольких свертков.
Раздался скользящий звук и глухой стук.
Красс отступил назад, пока не встал у стены. Он вертел ножом в темноте. Он начал махать им по широкой дуге над полом у своих ног.
Но шлепки и удары продолжались. Всё ближе и ближе.
Внезапно Красс начал колоть по полу своим ножом. Он издавал громкие приступы смеха, когда выдыхал воздух.
Что-то скользнуло позади него. Теперь он чувствовал холод вокруг себя: прикосновение ледяных пальцев, поцелуй холодных губ, липкую ласку замерзшей руки. А затем ледяная лента была плотно прижата к его шее.
Крик был прерван. Нож упал на пол. Красс почувствовал, как холод стискивает его горло, почувствовал, что падает назад в огромный холод. Он упал в холод, но уже ничего не знал, потому что все замерзало, замерзало…
Прошло несколько недель до того, как Синтию разоблачили как обманщицу в Рино, и прошёл почти месяц, прежде чем власти ворвались в резиденцию Красса.
Даже после проникновения в дом потребовалось пятнадцать минут предварительного обыска, прежде чем лейтенант Ли из отдела по расследованию убийств решил спустится в подвал.
Еще пятнадцать минут были проведены в безумных догадках и недоверчивых предположениях.
Именно тогда, и только тогда, Ли позвонил.
— Привет… этот Берк? Ли, Убойный отдел. Да… мы сейчас в доме. В подвале нашли тело, запертое в морозильной камере. Нет… это мужчина. Уолтер Красс. Его жена? Да… мы нашли её, все в порядке. Разрубленную на куски, которые лежат вокруг морозильника. Все, кроме её правой руки. Отсутствует? Нет, она не пропала. Она лежит наверху морозильника. Я сказал, что она находится наверху морозильной камеры, удерживая замок закрытым. Я не знаю, как вам это сказать… но похоже, что эта рука толкнула Уолтера Красса в морозильник, а затем заперла его!
Когда Хартвуд вошел, ему показалось, что в комнате душно. Он решил, что так на него подействовал алкоголь в сочетании с закрытыми окнами. Но когда он распахнул окна, ничего не изменилось. Со всех сторон на него словно давил тяжелый груз.
Хартвуд сел на кровать, обхватив голову руками. По будильнику на комоде он заметил, что уже перевалило за два. Ему следовало быть в постели еще четыре часа назад. Если завтра наступит похмелье, и он это покажет, старый Бреннер повиснет у него на шее еще сильнее прежнего. Хартвуд попытался встать и не смог. Гораздо приятнее было сидеть на краю кровати, обхватив голову руками. Он мечтательно смотрел, как стрелки будильника передвинулись вперед еще на пять минут.
Затем Хартвуд резко поднял глаза, и в голове у него прояснилось. С воздухом в его комнате что-то было не так. Он ничего не видел, но чувствовал. Явная, ощутимая вибрация. Тяжесть. Это не было тяжестью в его голове, оно действовало извне. Сильное, невыносимое давление.
И затем… оно исчезло.
Да, именно так.
Ощущение гнетущей тяжести исчезло, как будто то, что вошло в атмосферу, постепенно приспосабливалось к местным условиям. Через несколько минут Хартвуд почувствовал себя легким, веселым, счастливым. Если бы он только мог быть таким все время, вместо того чтобы вкалывать по восемь часов в день у «Свази и Слоуна» за тридцать баксов в неделю! Он был рожден для лучших вещей, но у него никогда не было перерывов. Неудачник Хартвуд. Вот он кто. Никакой справедливости. Неудивительно, что в последнее время он пил все больше и больше. Но сейчас он чувствовал себя хорошо. Как будто у него было предчувствие; ощущение, что завтра все изменится к лучшему. Конечно, все это было сплошным надувательством. Завтра он вернется туда, где старый Бреннер сможет до него добраться.
Его босс, старый Бреннер, просто обожал ездить на нем. Хартвуд вынужден был признать, что боится старика. Этот старый краб мог уволить Хартвуда в любой момент, когда ему вздумается. Он знал это, и Хартвуд тоже знал. Хартвуд часто мечтал о том, что он сделает с Бреннером, если тот когда-нибудь окажется в его власти.
— Бреннер, — сказал он вслух, — грязная, вонючая крыса.
— Правильно, — сказал голос. — Верно на сто процентов.
Хартвуд вскочил с кровати. Он огляделся по сторонам. Комната, конечно, была пуста, если не считать его самого. Больше здесь никого не было. Этого не может быть. Дверь шкафа была открыта, и он заглянул внутрь. Шкаф тоже был пуст. Хартвуд усмехнулся.
— У этого пойла чертовски сильное действие, — пробормотал он.
— Это не выпивка, Хартвуд, — сказал голос. — Посмотри на дверь.
Хартвуд моргнул, глядя на дверь. Постепенно он разглядел зеленоватый туман, около трех футов высотой, конусообразный, с большим концом наверху и острием на полу. Временами оно тускнело так, что он совсем ее не видел и не мог разглядеть отчетливо детали. Туман раскачивался взад и вперед с мягким, колеблющимся движением.
Голос исходил именно из него. Это был высокий голос, не отраженный эхом, как будто шел прямо из головы Хартвуда. Но он видел туман.
— Кто ты такой? — прошептал Хартвуд.
— Неважно, — сказал голос. — Я хочу поговорить с тобой, и если ты выслушаешь, то будешь в выигрыше.
Хартвуд покачал головой. Это же сон! Он сидит на краю кровати и разговаривает с зеленым туманом! Старый Бреннер всегда говорил, что он сумасшедший. Но с таким же успехом он мог бы досмотреть сон до конца.
— Каком еще выигрыше? — спросил он.
— Тебе не нравится твоя жизнь, не так ли, Хартвуд? Эта работа по тридцать долларов в неделю — тебя угнетает, верно? Ты хотел бы быть богатым и могущественным?
— Конечно. Я бы все отдал…
— Нам нет нужды обсуждать дары. Я не принимаю подарков, — сказал голос. — Это всего лишь злые сплетни. Я предпочитаю дарить подарки… для тех, кого я считаю достойными их. Ты такой человек, Хартвуд. Я решил дать тебе богатство и власть.
— Каким образом?
— С этой ночи все, что ты скажешь, при условии, что это может произойти в будущем и еще не случилось, обязательно произойдет. Все, что тебе нужно сделать, это озвучить свои мысли.
— Все, что я скажу, сбудется, — цинично повторил Хартвуд. — А ты знаешь еще какие-нибудь сказки?
— Это не сказка. Я могу дать тебе эту силу, но без оговорок. Все, что ты произнесешь, сбудется. Можешь проверить это, сказав, что утром у тебя не будет похмелья.
— Утром у меня не будет похмелья, — сказал Хартвуд и заснул.
На следующее утро Хартвуд вскочил с постели с первым звонком будильника. Он пробежал через всю комнату, выключил будильник и закрыл окно, прежде чем осознал, что сильно выпил прошлой ночью и проспал всего три часа. Он должен быть очень усталым и страдать от головной боли. Вместо этого он еще никогда не чувствовал себя более энергичным или живым.
Когда сон прошлой ночи вспомнился ему, Хартвуд задумчиво сел на край кровати и снял пижаму. Конечно, это был сон — но какой! Он вспомнил, что все, что он произнесет, должно было сбыться. Сегодня вечером ему придется вернуться в то же самое место за той же порцией виски. Это не могло быть плохо, если вызвало подобный эффект. Но к тому времени, как он побрился и умылся, мысли о предстоящем дне нагнали тоску. Предстояло провести еще восемь бесконечных часов у «Свази и Слоуна» под придирчивым присмотром старого Бреннера. Хартвуд застонал. Он уже девять лет работал на эту контору и должен был заниматься чем-то еще, кроме черной работы. У других людей есть занятия получше.
Хартвуду никогда не приходило в голову, что он мог бы получить что-то получше, если бы не был слишком ленив, чтобы работать для этого. Одевшись, он вышел из комнаты и направился к фургону Джо. Он был голоден и только сейчас вспомнил, что вчера вечером хотел еще выпить и не мог купить ничего, потому что у него больше не было денег. У него и так было достаточно дел в закусочной, чтобы Джо больше не доверял ему. Но он посмотрит, не удастся ли ему еще раз как-нибудь извернуться. Он заказывал что-нибудь поесть и, закончив, бросался к двери. Придется действовать быстро. В прошлый раз Джо сказал ему, что будет, если он попробует еще раз, а ведь Джо весил сто девяносто фунтов.
Хартвуд вошел в фургон и сел за стойку. Он старался делать вид, что у него есть деньги, но чувствовал, что не собирается их тратить. Джо слишком много лет проработал в этом бизнесе, чтобы не суметь довольно точно определить бездельника на глаз. И все же Хартвуд был голоден.
— Яичницу с беконом и чашку кофе, — сказал он.
Джо поставил тарелку на стойку, сунул ему чашку кофе и вышел из-за стойки, чтобы занять позицию перед дверью. Хартвуд наблюдал за ним краем глаза, пока ел. Джо знал, что он собирается попробовать сбежать, и был готов позаботиться, чтобы он этого не сделал. Хартвуд принялся за еду, отчаянно пытаясь выиграть время. Когда он закончил, Джо все еще стоял. Хартвуд глубоко засунул руку во внутренний карман пиджака в поисках каких-нибудь бумаг. Глядя на них, он мог задержаться до тех пор, пока не войдет другой покупатель и Джо снова не окажется за прилавком.
— Жаль, что у меня нет четырех баксов, — пробормотал он.
Но — что это было? Пальцы Хартвуда коснулись чего-то твердого и круглого, и он вытащил полдоллара! Он с облегчением вздохнул: должно быть, положил монетку в карман и забыл. Он небрежно бросил монету на прилавок, со злорадным удовольствием отметив огорчение на лице Джо, когда тот вернул пятнадцать центов сдачи. Хартвуд вернулся на улицу, настолько довольный этим маленьким триумфом, что это окрасило в более светлые тона весь день. Он никак не связывал удачную находку полдоллара с событиями прошлой ночи. Теперь тот сон существовал для него только как забавное воспоминание, вызванное слишком большим количеством виски. Он остановился на перекрестке, ожидая, когда загорится светофор. Полицейского там не было.
Когда свет загорелся, Хартвуд шагнул с обочины — и мгновенно отпрыгнул назад, чтобы не попасть под такси, несущееся по улице. Хартвуд бросил на авто свирепый взгляд.
— Надеюсь, ты сломаешь себе шею! — злобно пробормотал он.
Едва он успел произнести эти слова, как такси вильнуло на стремительной скорости, на долю секунды замерло в воздухе и с грохотом и звоном разбитого стекла врезалось в фонарный столб. Хартвуд побежал туда. Водитель такси сидел, сгорбившись над рулем, его голова повернулась под неправильным углом.
Хартвуд смотрел на таксиста, пока один из полицейских в синей форме не помахал ему рукой; казалось, полдюжины полицейских появились из ниоткуда. Несколько минут после инцидента Хартвуд шел молча, с благоговейным трепетом вспоминая, что сказал ему конус зеленого тумана. Он пожал плечами. В этом не могло быть ничего особенного. Отсутствие похмелья, находка полдоллара и крушение такси — все это было совпадением. Ну, имел ли он к этому какое-то отношение или нет, таксист получил по заслугам.
Наконец Хартвуд явился в контору, где работал. Он в панике взглянул на часы в холле и понял, что снова опоздал на десять минут. Но, может быть, он все-таки сумеет проникнуть внутрь, не попавшись на глаза старому Бреннеру. Хартвуд бесшумно открыл дверь и повесил шляпу и пальто на вешалку. Он попытался проскользнуть к своему столу, но в этот момент из кабинета вышел старик Бреннер. Хартвуд схватил гроссбух, но над ним уже стоял старый Бреннер.
— Хартвуд! — рявкнул он. — Ты уже в третий раз за три недели опаздываешь.
Хартвуд опустил глаза, чтобы скрыть ненависть и отвращение.
— Да, сэр, — кротко ответил он.
— Это твой последний шанс, — продолжал старый Бреннер. — Если ты снова опоздаешь, тебе понадобится другая работа.
— Да, сэр, — повторил Хартвуд.
— В таких вещах нет необходимости. Ты это знаешь, и я это знаю.
— Да, сэр.
Но когда старик Бреннер ушел, Хартвуд прикусил язык и сказал:
— Да что ты знаешь, — прорычал он. — Ни черта ты не знаешь.
Все утро Хартвуд упорно трудился, не произнося ни слова. Он не пользовался популярностью в офисе, но это его вполне устраивало, потому что там ему тоже никто не нравился. Все они дураки, думал Хартвуд. Его коллеги усердно работали, не жалуясь, учились в свободное время и думали куда-нибудь попасть, бегая карандашами по гроссбухам «Свази и Слоуна», а сами Свази и Слоун забирали всю прибыль. У них были летние домики, конюшни для лошадей, лимузины с шоферами. Все остальные только и делали, что зарабатывали деньги для владельцев конторы.
Было без четверти двенадцать, когда Свази подошел к двери своего кабинета — Слоун почти все время был в разъездах. Хартвуд взглянул на Свази исподлобья. Старый конь притворился вполне свойским. Он называл всех служащих по именам и хлопал их по спине каждое Рождество. Но совместно с партнером он правил конторой железной рукой. Чего бы только не отдал Хартвуд, чтобы оказаться на его месте!
— Кто-нибудь передаст мистеру Бреннеру, что я хочу его видеть? — позвал Свази.
Притворство, решил Хартвуд. У старого Свази была секретарша, выполнявшая его поручения, и зуммер, по которому он мог бы позвонить Бреннеру, но он предпочитал делать все именно так, чтобы в офисе считали его обычным парнем и отдавали последнюю унцию пота во славу конторы. Хартвуд увидел, как девушка встала и открыла дверь кабинета Бреннера. Он услышал ее голос:
— Мистер Бреннер.
Ответа не последовало. Хартвуд увидел, как девушка прошла немного дальше в кабинет, и снова услышал ее зов. Потом она закричала и выбежала из кабинета, закрыв лицо руками. Старый Свази появился снова, склонившись над девушкой, которая опустилась в кресло и стонала. Она подняла дрожащую руку и указала на кабинет Бреннера. Затем Хартвуд вместе с семью другими служащими-мужчинами и Свази вошли в кабинет Бреннера. Оставшиеся в общем зале девушки тревожно шептались.
Старый Бреннер развалился в своем вращающемся кресле, свесив руки по бокам. Его глаза были открыты, пристально смотрели куда-то, и, если не считать судорожного вздымания груди, он выглядел абсолютно неподвижным. Свази склонился над ним.
— Бреннер! — позвал он.
Ответа не последовало. Свази пощупал его пульс, затем вместе с Хартвудом и Джеком Дорном поднял старого Бреннера со стула и перенес на кушетку в соседнем кабинете. Старик лежал неподвижно, вытянувшись во весь рост. Хартвуд озадаченно уставился на него. Свази покачал головой.
— Это похоже на внезапный удар. Кто-нибудь из вас обратил внимание, не было ли ему плохо сегодня утром?
— Он говорил с Хартвудом, — сказал Джек Дорн.
— Я не заметил в нем ничего необычного, — сказал Хартвуд. — Когда он разговаривал со мной, он казался вполне нормальным.
В кабинет вошел суетливый маленький доктор с черным саквояжем в руке. Он измерил температуру Бреннера, проверил его сердце и рефлексы.
— Не понимаю, — сказал он, нахмурившись. — Физически с ним все в порядке. Но я никогда раньше не сталкивался с подобным случаем. Как будто его разум накрыла черная тень и закрыла все вокруг. Он не способен поднять руку, или повернуть голову, или говорить — он словно новорожденный ребенок. Он дышит, и его сердце бьется, потому что таковы рефлексы.
Хартвуда будто ударило током. Он вспомнил слова, которые пробормотал, когда Бреннер оставил его. «Ты ни черта не знаешь». Теперь Бреннер ничего не знал! Хартвуд ахнул и, пошатываясь, подошел к окну. Распахнул его и подставил прохладному воздуху вспотевшую щеку. Похмелье, полдоллара и крушение такси могли быть простым совпадением. Но так ли это? И если да, то как все это могло произойти? Хартвуду казалось, что он сидит в своей комнате и рассматривает конус зеленого тумана. И снова он услышал голос, исходящий из этого конуса.
— С этой ночи все, что ты говоришь, сбудется.
Хартвуд почувствовал на своем плече руку Свази, и услышал его сочувственный голос.
— Я знаю, что ты чувствуешь, Хартвуд. Фирма понесет серьезные убытки, если мистер Бреннер не поправится. Но, в конце концов, такие вещи случаются. Я бы предложил тебе отдохнуть час-другой, пока не почувствуешь себя лучше.
Ошеломленный, Хартвуд вышел из кабинета. Должно быть, он сошел с ума, сказал он себе. Безумие. Этого не могло случиться. Скоро он проснется в своей комнате с похмельем и поспешит на работу ко времени. Он беспокойно огляделся по сторонам, чтобы узнать, не смотрит ли кто-нибудь на него и не говорит ли что-нибудь. Никто ничего не знал. Внезапный транс, поразивший старину Бреннера стал единственной темой разговора, так что ни у кого не оставалось времени ни на что другое.
Хартвуд не был голоден и даже не думал о еде, выходя на улицу. Все его мысли занимал конус зеленого тумана и то, что тот ему сказал. Он сунул руку в карман, чтобы ущипнуть себя. Боль была вполне реальной. Стоявший посреди улицы регулировщик что-то крикнул ему.
— Заткнись, — пробормотал Хартвуд.
Полицейский остановился на середине своей тирады и развернулся, чтобы остановить еще одну вереницу машин. Хартвуд снова ахнул. Все не могло происходить просто так. За свою жизнь он не сталкивался с таким количеством совпадений. Это было неспроста!
Хартвуд прошел в парк и сел на скамейку у набережной напротив лагуны. Он был сильно взволнован, но еще больше смущен. У него должно было быть время подумать. Если он, Чарльз Хартвуд, мог сделать что-то реальным, просто озвучив это — если все, что он сказал, сбылось — его возможности были настолько ослепительны, что разум не мог осознать их.
Он смутно различил пару лебедей, плавающих в лагуне. На мгновение Хартвуда охватил соблазн сказать, что самый большой лебедь утонет в воде, но он сдержался. Если бы это не сработало, разочарование в данный момент было бы слишком сильным.
Сумасшедший он или нет, но в течение следующего часа станет маленьким королем. Он собирался поверить, все ли произнесенное им сбудется. Но не стоило обманывать себя слишком долго. Из всех мужчин и женщин в конторе нашлось бы по меньшей мере двадцать человек, которых старый Свази выбрал бы на место Бреннера, прежде чем доберется до кандидатуры Хартвуда. Если, озвучив свое намерение получить работу Бреннера, Хартвуд действительно получит ее, то он убедится, что случившееся прошлой ночью было не просто пьяным сном. Если бы он этого не понял, то понял бы, что все, что произошло сегодня — просто случайность.
— Я дам Бреннеру работу, — сказал он.
Хартвуд все еще задыхался и дрожал, когда вернулся в офис. Он сел за свой стол, но не открыл ни одной бухгалтерской книги. Вокруг деловито гудел кабинет. Бреннер был просто еще одним человеком в довольно большой организации, и эта организация не могла остановиться надолго лишь по той причине, что из состава выбыл другой человек. Хартвуд подумал о далеких офисах и фабриках Свази и Слоуна.
Этот офис был всего лишь штаб-квартирой, мозговой клеткой, посылавшей импульсы в другие офисы, которые, в свою очередь, передавали их двадцати тысячам человек. В течение девяти лет Хартвуд был всего лишь маленьким винтиком в этой большой машине. Сегодня днем он может сделать свой первый шаг наверх. Завтра — кто знает, что может случиться завтра?
Тем не менее Хартвуд был удивлен, когда секретарша Свази вышла из кабинета и подошла к его столу.
— Мистер Свази хочет вас видеть, — сказала она.
Когда он встал, лицо Хартвуда покраснело, а сердце бешено заколотилось. Он видел вокруг себя лица людей, с которыми работал все эти годы. Они были удивлены, возмущены, обеспокоены. Все они знали, что Свази придется назначить кого-нибудь на место Бреннера, но никто из них не думал, что это может быть Хартвуд. Секретарша провела Хартвуда через приемную в кабинет Свази и вернулась к своему столу. Хартвуд нервничал, когда остался один на один с руководителем конторы. Может быть, старина Бреннер что-то сказал перед тем, как потерять сознание.
— Мистер Хартвуд, — сказал наконец Свази, — вы работаете в фирме довольно долго?
— Девять лет, — пробормотал Хартвуд.
Он чувствовал, здесь что-то не так. Во-первых, старый Свази назвал его «мистером Хартвудом». Никогда прежде Хартвуд не слышал, чтобы тот называл кого-нибудь мистером. Но это было еще не все. Свази, хозяин миллионов долларов, на самом деле, казалось, боялся его! Хартвуд искал подвох. Конечно, он был недостаточно важен и никогда не делал ничего настолько значимого, чтобы вызвать у старого Свази чувство страха. Может быть, именно так люди получают повышение — или увольняются.
— Девять лет — это большой срок для работы без признания, — сказал Свази. — Но наша фирма вознаграждает своих верных работников. Мистер Хартвуд, вы не могли бы занять место мистера Бреннера?
— Да!
— Хм-м, — старик Свази откинулся на спинку стула. — Тогда это место принадлежит вам, мистер Хартвуд.
Хартвуд наблюдал за боссом прищуренными глазами, но в голове у него все кипело, ликовало, сходило с ума. Свази предлагал ему эту работу не потому, что хотел этого, и не потому, что считал Хартвуда лучшим кандидатом на эту должность. Что-то толкнуло Свази на такой поступок, и Хартвуду показалось, он понял, что именно. У него не было ни малейшего представления о личности и природе необычного гостя прошлой ночью. Достаточно было того, что оно присматривало за Хартвудом, обладало достаточной силой, чтобы заставить старого Свази бояться его.
— Спасибо, — сухо сказал он.
— Очень хорошо, мистер Хартвуд. Вероятно, вы уже знакомы с политикой фирмы, но я повторюсь специально для вас. Нашей целью всегда было платить нашим сотрудникам достойную зарплату. Мы считаем справедливым требовать эффективности, но и платим за это. И, что очень важно, мы просим, чтобы ни один человек, занимающий ключевую должность, не делал ничего, что могло бы повредить единству фирмы в целом. Ваша работа…
— Послушайте, — хрипло сказал Хартвуд, — если я здесь главный, я сам отдаю приказы. Понятно?
Хартвуд откинулся на спинку стула, пораженный и немного потрясенный тем, что только что сказал. Однако самое время бросить жребий — сейчас или никогда. С развитой проницательностью человека, который всю свою жизнь только и делал, что хватался за малейшее преимущество, он почувствовал, что у старого Свази есть веские причины бояться его. Когда человек боится другого, с ним можно сделать все, что угодно. Затаив дыхание, он ждал реакции старого Свази.
— Все в порядке, мистер Хартвуд, — сказал он наконец. — Ты за все отвечаешь.
Голова у Хартвуда пошла кругом, когда он покинул старого Свази и направился в кабинет, до сегодняшнего утра принадлежавший Бреннеру. Он все еще не знал, что произошло, не мог понять. Он знал только то, что прожив полжизни в негодовании на власть имущих, он сам оказался у власти! У него все еще не было никаких определенных планов, когда в шесть часов он вышел из офиса. Внезапное уважение к нему, охватившее Джека Дорна и остальную контору, осталось почти без внимания. Хартвуду хотелось побыть одному, хотелось уединения, чтобы он мог подумать и все спланировать.
Его карман был полон денег. Хартвуд зашел в закусочную, заказал и съел тарелку бобов. Он рассеянно положил на прилавок двадцатидолларовую купюру и велел Джо взять его, Хартвуда, старый долг. В обычной ситуации счет был бы предметом горьких придирок. Теперь Хартвуд не обращал на это внимания. Сегодня ему не хотелось пить. Он уже был пьян этой новой, принадлежавшей ему силой.
Хартвуд поднялся в свою комнату и сел на край кровати, уставившись в стену. В голове все настолько запуталось, что он не мог отделить одно от другого. Желания появлялись, набросились на него и снова исчезали. Хартвуд хотел все, о чем думал. Но в то же время по неупорядоченному узору его размышлений пробежала нить осторожности. Если он попросит слишком много вещей сразу, может возникнуть проблема, и он потеряет все. Например, что-то большое. Самое большое, что он мог хоть немного понять, — это Свази и Слоун. Он не знал точно, насколько велика компания, но решил, что доберется до ее вершины первым.
— Завтра, — сказал он, — я возглавлю фирму Свази и Слоуна.
Хартвуд встал очень рано. И снова он чувствовал себя свежим и бодрым, но по-прежнему сомневался в реальности происходящего. О да, он знал все о вчерашнем дне. Но это был всего лишь один день, который навсегда останется камео на фоне унылой картины человеческой жизни. Все это случилось бы в любом случае. Он мог бы получить повышение просто потому, что долгое время работал на Свази и Слоуна, а старый Свази мог считать его лучшим кандидатом на эту должность. Он думал, что старик Свази боится его, и не может ясно мыслить, потому что предложение о повышении в должности прозвучало как гром среди ясного неба. Свази не уволил его, потому что понимал, что Хартвуд, естественно, будет в восторге от нового назначения.
Хартвуд заставил себя сдержаться, но, несмотря на это, пришел в офис на полчаса раньше. По давней привычке он чуть не упал в кресло за своим старым письменным столом, но вовремя опомнился и направился к кабинету Бреннера. Там он сел во вращающееся кресло и стал ждать. Теперь он был спокоен, полностью владел собой. Да, все произошло естественно. Если это и было немного поразительно, то не удивляло. Но, по крайней мере, он был главным в офисе, и все эти змеи, которые издевались над ним в течение многих лет, теперь должны следить за каждым своим шагом. Вошла секретарша, поздоровалась с ним и направилась к своему столу.
Хартвуд открыл дверь за несколько минут до восьми, но в разочаровании закрыл ее. Все пришли вовремя, и у него не нашлось никакого повода, чтобы кого-то выругать. Что ж, у него еще будет предлог завязать с кем-нибудь отношения еще до конца дня, или не зваться ему Хартвудом. Он рассеянно выдвинул ящик стола и принялся листать лежавшие там бумаги. На столе секретарши дрогнул звонок. Хартвуд видел, как она подняла трубку.
— Да? Хорошо, я скажу ему, мистер Свази.
Она повернулась к Хартвуду.
— Мистер Свази хочет вас видеть, мистер Хартвуд.
На мгновение Хартвуд замер во вращающемся кресле. Свази хотел его видеть, не так ли? Ну, хорошо, значит, повеселимся. Кроме того, самое большее, что мог сделать Свази, — это разжаловать его обратно на прежнюю должность. Хартвуд протопал из своего кабинета в кабинет босса.
Старый Свази сидел за своим столом. Хартвуд пристально посмотрел на него. Лицо старика посерело, а глаза были красными и очень усталыми. Десятки окурков лежали на подносах на столе. Вероятно, он провел здесь всю ночь.
— Мистер Хартвуд, — хриплым шепотом произнес Свази, — я не хочу, чтобы вы думали, будто против вас что-то замышляют.
— Не думаю, — озадаченно ответил Хартвуд.
Старый Свази устало улыбнулся.
— Очень хорошо, мистер Хартвуд. Я надеялся, что вы воспримете это в таком духе и сможете простить старика. Но мы с мистером Слоуном создали этот бизнес. Мистер Хартвуд, выслушайте меня прежде, чем приступите к работе. Есть неоспоримые преимущества в том, чтобы быть в положении, подобном моему и мистера Слоуна. У нас в штате двадцать тысяч человек в различных должностях. Это значит, что мы заботимся примерно о восьмидесяти тысячах сотрудников. Если вы будете продолжать заботиться об этих людях, как это делаем мы, платить хорошую зарплату, и помогать им поддерживать тот уровень жизни, к которому они привыкли, то и мистер Слоун, и я готовы предоставить себя в ваше распоряжение без всякой компенсации.
Хартвуд вскочил на ноги.
— Вы с ума сошли? — без обиняков спросил он.
Еще больше усталости, казалось, отразилось на лице старого Свази.
— Простите, но я должен был это сказать, мистер Хартвуд. Конечно, вы можете поступать так, как посчитаете. Теперь я передаю вам пятьдесят один процент акций компании «Свази и Слоун». Могу добавить, что вчера днем я был совершенно уверен, что вы его получите. Поздравляю, мистер Хартвуд.
У Хартвуда отвисла челюсть. Его глаза выпучились, когда он смотрел мимо головы Свази в окно. Это сработало! Все было так! Все, что он сказал, сбылось! Внезапно все ускорилось, будто в его мозгу закрутилась пленка. Теперь он думал о том, что мог бы сказать… о том, что может сбыться…
«Я буду жить вечно.»
«Я буду править миром.»
«Все на Земле станут моими рабами.»
«Я сильнее самого Бо…»
Это было уже слишком. Его разум не мог охватить это. Может быть, потому, что атмосфера вдруг стала такой тяжелой, очень плотной…
Хартвуд моргнул, глядя на старого Свази, пытаясь нащупать слово, фразу, что-нибудь подходящее для нового владыки мира. Но все, что он мог сделать, это опустить руку на стол и вызвать одно из своих обычных выражений.
— Ну, будь я проклят! — сказал Хартвуд.
В следующее мгновение он уже лежал на полу, а старый Свази смотрел на мертвеца, который минуту назад был жив. На лице Хартвуда застыло выражение человека, незадолго до смерти узнавшего, что его душа должна претерпеть все муки ада.
Каждый раз одно и то же. Сначала ты его чувствуешь. Представляете — по голове, по самой макушке, быстро-быстро семенят малюсенькие ножки? Топ-топ, топ-топ, взад и вперед, без остановки… Так оно всегда начинается.
Ты ничего не видишь. Действительно, как можно разглядеть, что делается у тебя на голове? Решили схитрить, терпеливо подождали как ни в чем не бывало, а потом быстренько провели по волосам, чтобы стряхнуть непонятное существо? Нет, так просто его не поймаешь. Он все понимает. Прижмите обе руки к голове — даже так умудрится выскользнуть. А может, он умеет прыгать, кто его знает?
Понимаете, он ужасно быстрый. И даже не пытайтесь не обращать на него внимания. Если не помогает первая попытка, он делает вторую. Спускается по шее и начинает шептать всякие разности на ухо.
Вы чувствуете его, такое крохотное, холодное существо, тесно прильнувшее к самому мозгу. Коготки у него, наверное, выделяют какое-то обезболивающее средство, потому что вам совсем не больно. Но потом видишь на шее маленькие длинные царапинки, которые долго кровоточат. Ощущаешь только одно: ледяное тельце, все время давящее на затылок. Прижалось и постоянно шепчет, шепчет, шепчет.
Тут наступает решающий момент. Вы начинаете с ним бороться. Пытаетесь отвлечься, забыть о навязчивом шепоте, спорите. Потому что, если послушаете, все пропало. Придется делать то, что он велит.
Он такой хитрый, такой умный!
Он знает, как напугать, чем пригрозить, если осмелишься перечить. Но я-то больше почти не пробую. Для меня же лучше просто внимательно слушать, а потом молча исполнять, как сказано.
Пока не противишься шепоту, все не так уж плохо. Он ведь может быть таким убедительным, таким ласковым. То, что ты слышишь, так соблазнительно! Ох, чего он только не обещает, этот шелковый, мягкий шепоток!
Енох всегда выполняет свои обещания.
Здешние считают, что я бедный, ведь у меня никогда не водятся деньги и живу я в старой хижине у самого болота. Но он дает богатства почище людского злата!
Когда я выполняю то, что велит голос, в благодарность он вытаскивает меня из моего тела и уносит далеко-далеко на много дней. Понимаете, кроме нашего мира существует множество иных мест. Там я царствую.
Люди смеются надо мной, дескать, у меня нет друзей. Девчонки из города называли меня «пугалом». Но часто, после того, как я сделаю свое дело он приносит цариц разделить со мной ложе.
Просто сны, галлюцинации? Да нет, едва ли. Сон — это жизнь в убогом домишке на краю болота; она больше не кажется мне взаправдашней.
Даже когда я убиваю…
Да, правда, я убиваю людей.
Вот чего хочет Енох, вот чего он требует, понимаете?
Вот о чем он шепчет все время. Он велит убивать для него.
Мне такое не нравится. Когда-то я даже с ним боролся, — ведь я вам уже говорил? — но теперь не могу.
В общем, он хочет, чтобы я убивал людей. Енох. Существо, живущее у меня на голове. Я не могу его увидеть. Не могу поймать. Только чувствую, слышу и повинуюсь голосу.
Иногда он оставляет меня в покое на несколько дней. Потом вдруг чувствую — вот он опять скребет по самому мозгу. И отчетливый шепот объясняет, что, кто-то снова идет к болоту.
Откуда он все это знает? Не спрашивайте у меня. Видеть он их не может, но всегда подробно описывает, и ни разу не ошибся.
— По Элисвортской дороге идет бродяга. Маленький толстый и лысый человек по имени Майк. На нем надеты коричневый свитер и голубая спецовка. Еще десять минут, и он свернет сюда. Когда солнце зайдет, остановится у большого дерева рядом со свалкой.
— Тебе лучше спрятаться за этим деревом. Подожди, пока он не начнет искать ветки для костра. Потом ты сам знаешь, что нужно сделать. Быстрее иди за топором. Поторопись.
Иногда я спрашиваю Еноха, как он потом меня наградит. Но обычно просто доверяюсь его словам. Все равно ведь придется выполнить все, как он говорит. Так что лучше сразу приниматься за дело. Енох никогда не ошибается и каждый раз ограждает от всяких неприятностей.
По крайней мере, так было до сих пор. До того последнего случая.
Однажды вечером я сидел в своем домишке, ужинал, и вдруг он начал говорить о девушке.
— Она скоро придет к тебе, — шептал голосок. — Красивая девушка, вся в черном. У нее отличная голова — прекрасная кость. Просто прекрасная.
Сначала я подумал, что он говорит об одной из тех, кого дает мне в награду. Но Енох имел в виду обычного человека.
— Девушка придет сюда и попросит помочь починить машину. Она съехала с шоссе, чтобы попасть в город быстрее. Теперь она совсем близко, у нее спустила шина, надо поменять.
Смешно было слушать, как Енох рассуждает о всяких там колесах и покрышках. Но он знает и о них. Он все знает.
— Когда она попросит помощи, ты пойдешь с ней. Ничего с собой не бери. В автомобиле лежит гаечный ключ. Используй его.
Впервые за долгое-долгое время я попытался сопротивляться. Я стал скулить:
— Нет, я не стану ее убивать, не стану…
Он только засмеялся, а потом объяснил, что сделает, если я откажусь. Повторял снова и снова.
— Лучше я поступлю так с ней, а не с тобой. Или ты хочешь, чтобы.
— Нет! — быстро сказал я. — Нет-нет! Я согласен.
— Ты ведь знаешь, я тут ни при чем, просто не могу обойтись без этого, — прошептал Енох. — Время от времени приходится обо мне заботиться. Чтобы я остался жив и сохранил силу. Чтобы мог и дальше служить тебе, давать разные вещи. Вот почему меня надо слушаться. А если не хочешь, я останусь с тобой, и…
— Нет! Я не стану больше спорить.
Я сделал, как он велел.
Прошла всего пара минут, и раздался стук в дверь. Все произошло в точности, как он нашептал мне на ухо. Такая яркая, красивая девушка, блондинка. Мне нравятся блондинки. Когда я пошел с ней к болотам, меня радовало одно — не придется портить ей волосы. Я стукнул ее гаечным ключом сзади.
Енох подробно описал, как поступить потом, шаг за шагом.
Я немного поработал топором, а затем бросил тело в зыбучий песок. Енох не оставил меня, он объяснил насчет следов от каблуков, и я от них избавился.
Я беспокоился о машине, но он рассказал, как использовать полусгнившее бревно, чтобы столкнуть ее в болото. Я зря боялся, что она не потонет, пошла ко дну как миленькая, и гораздо быстрее, чем можно было подумать.
С каким облегчением я смотрел, как скрывается в мутной жиже автомобиль! Ключ я тоже забросил в болото. Потом Енох велел мне идти домой, я так и сделал, и сразу почувствовал, как подступает приятная сонливость предвестник награды.
За эту девушку он пообещал что-то особенное, и я сразу погрузился в сон, чтобы поскорее получить, что заслужил. Почти не ощутил, что на голову больше не давит вес маленького тельца, потому что Енох оставил меня и прыгнул в болото за своей добычей.
Не знаю, сколько времени я проспал. Наверное, долго… Помню только, что начал пробуждаться с неприятным чувством, что Енох вернулся и произошли какие-то неприятности.
Потом проснулся окончательно от громкого стука в дверь.
Я немного подождал хотел услышать привычный шепоток, который подскажет как поступить.
Но Енох как назло отключился. Он всегда впадает в спячку… ну, после этого. Несколько дней его не добудишься, а я хожу сам по себе. Раньше-то я радовался такой свободе, но в тот момент — нет. Понимаете, мне нужна была его помощь.
Тем временем в дверь колотили все сильнее; дальше ждать становилось невозможно.
Я поднялся, открыл дверь.
В хижину ввалился старый шериф Шелби.
— Собирайся, Сет, — сказал он угрюмо. — Пойдешь со мной в тюрьму.
Я промолчал. Его маленькие черные глазки шарили по комнате. А когда этот колючий взгляд стал сверлить меня, я так перепугался, что захотелось куда-нибудь убежать и спрятаться.
Он, конечно, не мог увидеть моего Еноха. Ни один человек не способен на такое. Но тот был со мной, я чувствовал, как он пристроился на макушке, укрылся волосами, словно одеялом, вцепился в них. Спал как ребенок.
— Родные Эмили Роббинс сказали, что она хотела проехать через болото, — сказал старый Шелби. — Следы от шин ведут к зыбучим пескам.
Енох забыл предупредить об этих следах. Что я мог ответить? Вдобавок.
— Все, что вы скажете, может быть использовано против вас, — так объявил шериф. — Ну, пошли, Сет.
Я и отправился с ним. Ничего другого не оставалось. Добрались до города, и куча зевак попыталась открыть дверцы машины. Среди толпы я увидел женщин. Они визжали мужчинам, дескать, давайте, хватайте его!
Но шериф Шелби утихомирил всех, и наконец я, живой и здоровый, очутился в самом конце здания, где они держали заключенных. Он запер меня в средней камере. Остальные две были пустыми, так что я снова оказался один. Ну конечно, со мной остался Енох, который проспал все представление.
С утра пораньше шериф куда-то отправился, и взял особой еще нескольких человек. Думаю, он хотел попытаться достать тело из песка. Он меня ни о чем не спрашивал. Не знаю, почему.
Вот Чарли Поттер, тот наоборот хотел знать все! Шериф Шелби оставил его за главного. Чарли принес мне завтрак, немного постоял рядом и задал целую уйму вопросов.
Но я молчал. Стану я разговаривать с придурком вроде Поттера! Он воображал, что я псих. То же самое думали те, которые бесновались на улице. И почти все в городе. Наверное, из-за матери, а еще потому, что я живу совсем один, окруженный болотом.
Да и о чем с ним толковать, с этим Поттером? О Енохе? Он все равно бы не поверил.
Так что я не говорил, а слушал.
Он рассказал о поисках Эмили Роббинс и о том, как шериф стал раскапывать давнишние дела о пропавших людях. Ожидается громкий процесс, и сюда заявится сам окружной прокурор. А еще он слышал, что ко мне пришлют доктора.
И действительно, не успел я позавтракать, как явился врач. Чарли Поттер заметил, как он подъезжает, и впустил. Пришлось ему проявить сноровку, люди, стоявшие у тюрьмы, чуть было не прорвались внутрь. Думаю, они хотели меня линчевать. Но доктор все-таки прошел благополучно — маленький, с такой смешной узенькой бородкой. Он велел Чарли подняться в дежурку, а сам присел на его место напротив меня, и мы стали беседовать.
Он просил называть его доктор Силверсмит.
До того времени я как бы онемел, не чувствовал ни страха, ничего.
Все случилось так быстро, что я не успел как следует подумать, собраться с мыслями.
Точь-в-точь обрывки сна, — шериф, толпа; всякие разговоры о суде и линчевании, тело в болоте.
Но как только появился доктор Силверсмит, я словно очнулся.
Он-то точно был из плоти и крови. По его внешности, манерам, разговору сразу понятно, что это настоящий лекарь, один из тех, которые хотели забрать меня в приют, когда нашли мою мать.
Он сразу и спросил, что с ней случилось. Кажется, доктор Силверсмит уже знал обо мне много разных вещей, оттого беседовать с ним оказалось просто и легко.
Я глазом не успел моргнуть, как разговорился. Рассказал о том, как мы с мамой жили в хижине. Как она готовила снадобья и продавала местным, о большом котле, и как мы собирали травы, когда темнело. И даже о тех ночах, когда она уходила на болота одна, и я слышал странные звуки, доносящиеся издалека.
Я не хотел говорить дальше, но он и сам все знал. Знал, что ее называли ведьмой. Знал даже; как она умерла. Тем вечером к нам пришел Санто Динорелли и ударил маму ножом, потому что она изготовила зелье для его дочери, а та убежала с охотником. Доктор Силверсмит знал и о том, что я с тех пор жил на болотах один.
Не знал он только об одном. О Енохе. Существе, которое живет у меня на голове, сейчас мирно спит и не ведает, что произошло со мной. А может, ему все равно…
Удивительно, но я стал рассказывать доктору Силверсмиту о моем покровителе. Я хотел объяснить, что на самом деле не виноват в смерти той девушки. Так что пришлось упомянуть и Еноха, и то, как мама однажды ушла в лес и там заключила договор. Меня она с собой не взяла, — тогда мне было всего двенадцать, — просто захватила с собой немного моей крови в бутылочке.
Вернулась она с Енохом. Он теперь твой до скончания лет, сказала она, чтобы охранять и помогать, что бы ни случилось.
Я рассказал об этом очень подробно, объяснил, почему сейчас бессилен поступить вопреки его воле, ведь после маминой смерти Енох руководил мной.
Да, долгие годы он отводил любую беду, как она и хотела. Она заранее знала, что ее сын в одиночку не сможет приспособиться к жизни. Я как на духу выложил все доктору Силверсмиту, потому что считал его мудрым и знающим человеком, который поймет меня: я ошибся.
Это стало видно сразу. Доктор Силверсмит, наклонясь, внимательно слушал, поглаживал куцую бороденку и без остановки повторял: «Так, так…», — а тем временем сверлил меня глазами. Точь-в-точь, как люди из толпы. Недобрый взгляд. Любопытный и злой. Взгляд человека, который тебе не верит и хочет перехитрить.
Потом доктор Силверсмит начал задавать разные дурацкие вопросы. Сначала о Енохе, хотя, понятное дело, только притворялся, что поверил мне. Спросил, как я могу его слышать, хотя не вижу. Говорили со мной когда-нибудь другие голоса или нет. Как себя чувствовал, когда убил Эмили Роббинс, и не занимался ли потом… Даже в уме не хочу повторять, что он спросил! Вообще, он со мной говорил так, словно я… словно я псих какой-то!
Он только дурил меня, пытался убедить, что не знает о Енохе. И сам доказал это, когда поинтересовался, скольких еще я убил. А потом попытался вызнать, куда я дел головы.
Но больше ему меня обмануть не удалось.
Я только засмеялся и как в рот воды набрал.
Наконец ему надоело, он поднялся и пошел к выходу, качая головой. А я хохотал ему вслед, потому что доктор Силверсмит так и не узнал, что хотел. Он пришел, чтобы выведать все мамины секреты, мои секреты и секреты Еноха.
Но ничего у него не вышло, поэтому я так радовался. А потом лег и заснул. Проспал почти весь день.
Когда продрал глаза, у камеры стоял незнакомый человек с широким лицом, расплывшимся в улыбке, жирными щеками и добрыми глазами, в которых сверкали смешинки.
— Хэлло, Сет, — сказал он очень приветливо. — Решил немного вздремнуть, а?
Я поднял руки, ощупал макушку. Я не чувствовал Еноха, но знал, что он со мной, только еще не проснулся. Кстати, он очень быстро двигается, даже когда спит.
— Ну-ну, расслабься, — сказал толстяк. — Я тебя не обижу!
— Вас что, доктор послал?
Он от души рассмеялся.
— Ну конечно, нет, — ответил он. — Меня зовут Кэссиди. Эдвин Кэссиди. Я прокурор округа, самый главный здесь. Как считаешь, могу я войти и присесть рядом с тобой?
— Но меня заперли.
— Шериф дал мне ключи.
Мистер Кэссиди вытащил их и открыл дверь камеры, зашел и сел рядом с лежаком.
— Вы не боитесь? — спросил я. — Я ведь вроде как убийца.
— Да ладно, Сет, — засмеялся мистер Кэссиди. — Конечно, не боюсь. Я знаю, что ты никого не хотел убить.
Он положил мне руку на плечо, и я не стряхнул ее. Теплая, мягкая, дружеская рука. На пальце большой перстень с бриллиантом, сверкавшим на солнце.
— Как там поживает твой приятель Енох?
Я даже подскочил.
— Ну-ну, все в порядке. Я встретил на улице нашего доктора, и он мне рассказал. Он совсем не понимает насчет Еноха, правда, Сет? Но ты и я — мы-то знаем правду.
— Он думает, что я спятил, — прошептал я.
— Ну, между нами, Сет, в то, что ты наговорил, сначала трудновато было поверить. Но я только что вернулся с болот. Шелби и его люди до сих пор не закончили там работать, и пару часов назад они нашли тело Эмили Роббинс. И остальных тоже. Выудили толстяка, маленького мальчика, какого-то индейца. Понимаешь, песок хорошо сохранил останки.
Я внимательно следил за его глазами, но в них только искрились смешинки. Я понял, что могу доверять мистеру Кэссиди.
— Если они продолжат искать, найдут и других, верно, Сет?
Я кивнул.
— Но я больше ждать не стал, потому что увидел достаточно, чтобы тебе поверить. Енох заставил тебя их всех убить, правда?
Я снова кивнул.
— Молодец, — сказал мистер Кэссиди, легонько пожимая мне плечо. — Видишь, мы отлично друг друга поняли. Поэтому я не осужу тебя за все, что ты сейчас скажешь, ведь виноват-то он.
— Что вы хотите знать? — спросил я.
— Ну, массу всяких вещей. Понимаешь, мне надо получше познакомиться с Енохом. Много людей он тебе велел убить? Сколько всего?
— Девять.
— Они лежат там, в песке?
— Да.
— Знаешь, как их зовут?
— Не всех, только некоторых. — Я назвал имена, потом объяснил:
— Иногда Енох просто описывает внешность и одежду, а я выхожу и встречаю их.
Мистер Кэссиди то ли закашлялся, то ли хмыкнул, и вытащил сигару. Я нахмурился.
— Не хочешь, чтобы я курил?
— Да, пожалуйста, мне это не нравится. Мама считала, что в сигаретах толку мало, и не разрешала мне.
Тут мистер Кэссиди громко рассмеялся, но сигару убрал, наклонился ко мне и доверительным шепотом произнес:
— Ты мне можешь здорово помочь, Сет; Думаю, ты знаешь, что такое окружной прокурор?
— Ну, это законник, он выступает в суде и вообще разбирается с разными делами. Правильно?
— Точно. И я собираюсь участвовать в твоем процессе, Сет. Теперь послушай. На суд придет куча народу. Ты ведь не хочешь, чтобы тебя поставили прямо перед ними и заставили рассказывать о… обо всем?
— Нет, не хочу, мистер Кэссиди. Только не в нашем городе. Здесь люди ненавидят меня.
— Тогда сделаем вот что. Ты мне расскажешь, а уж я буду там говорить за тебя. Услуга за услугу. Договорились?
Как мне хотелось, чтобы Енох помог советом! Но он спал. Я посмотрел на мистера Кэссиди и сам принял решение.
— Да. Вам я доверяю.
И рассказал ему все, что знал.
Он вскоре перестал хмыкать. Ему просто стало так интересно, что он не хотел ни на что отвлекаться, боялся пропустить даже слово.
— Вот еще что, — произнес он наконец. — Мы выудили тела из болота. Эмили сумели опознать, и еще нескольких. Но нам будет легче работать, если мы узнаем еще кое-что. Ты мне можешь помочь, если скажешь, Сет, где их головы.
Я поднялся с лежака и отвернулся.
— Нет, этого я не скажу. Попросту не знаю.
— Как так не знаешь?
— Я даю их Еноху, — объяснил я. — Неужели неясно: именно из-за них я и должен убивать людей. Он хочет их головы.
— Зачем?
Я рассказал.
— Видите, даже если найдете их, они вам уже вряд ли пригодятся. Все равно там теперь ничего разобрать нельзя.
Мистер Кэссиди выпрямился и вздохнул.
— Почему же ты позволяешь Еноху творить такое?
— Вынужден. Иначе он то же самое сделает со мной. Так он всегда угрожает, когда я пытаюсь своевольничать. Он должен получить свое, ничего тут не поделаешь. Приходится подчиняться.
Пока я мерил шагами камеру, мистер Кэссиди не отрывал от меня взгляда, но не проронил ни слова. Он вдруг почему-то стал нервным и, когда я приблизился, вроде как отшатнулся.
— Вы, конечно, объясните им на суде, — сказал я. — Ну, насчет Еноха, и вообще…
Он потряс головой.
— Я ничего о нем не скажу, да и ты тоже. Никто не должен знать, что он существует.
— Почему?
— Я пытаюсь помочь тебе, Сет. Подумай сам, что скажут люди, если ты хоть заикнешься о Енохе? Они решат, что ты свихнулся. Ты ведь такого не хочешь, верно?
— Нет. Но как тогда вы поможете мне?
Мистер Кэссиди широко улыбнулся.
— Ты боишься Еноха, так ведь? Я просто думаю вслух. Что, если ты передашь его мне?
Я чуть не упал.
— Да! Скажем, я возьму Еноха прямо сейчас и позабочусь о нем во время суда. Тогда получится, что он действительно не твой, и не придется никому ничего говорить. Он-то сам наверняка не хочет, чтобы люди знали о его повадках.
— Да, верно, — отозвался я растерянно — Енох очень рассердится. Понимаете, он — наша тайна. Но нельзя отдать его в чужие руки, не спросив, — а он сейчас спит.
— Спит?
— Да, у меня на голове. Только вы его, конечно, увидеть не можете.
Мистер Кэссиди задрал голову, прищурился и снова хмыкнул.
— Не беспокойся, я все объясню твоему приятелю, когда он проснется. Как только он узнает, что это для общего блага, наверняка будет очень доволен.
— Ну ладно, тогда, наверное, все в порядке, — вздохнул я. — Но вы должны обещать, что станете о нем заботиться.
— Ясное дело.
— А когда придет время, дадите что ему нужно?
— Конечно.
— И не скажете никому?
— Ни единой душе.
— Вы поняли, что случится, если откажетесь достать Еноху то, что он хочет? — предупредил я его. — Я ведь сказал, что он насильно возьмет это у вас самого?
— Ни о чем не беспокойся, Сет.
Тогда я застыл на месте, потому что почувствовал, как что-то скользнуло вниз по шее.
— Енох, — шепнул я. — Ты слышишь?
Да, он меня слышал.
Тогда я все объяснил ему. Сказал, почему передаю его мистеру Кэссиди.
Енох молчал.
Мистер Кэссиди тоже не проронил ни слова, только сидел и ухмылялся. Думаю, немного странно я выглядел со стороны, словно говорил сам с собой.
— Иди к мистеру Кэссиди, — шепнул я. — Ну, давай!
И тут Енох перебрался на новое место.
Я ощутил, как исчез привычный вес, слегка давивший на голову. Вот и все ощущения, но я знал, что он ушел.
— Чувствуете его? — спросил я мистера Кэссиди.
— Что… А, ну конечно! — объявил он и поднялся.
— Позаботьтесь о нем. Хорошо?
— Да, еще бы!
— Не надевайте шляпу. Енох их не любит.
— Извини, совсем забыл. Что ж, Сет, я должен с тобой попрощаться. Ты мне здорово помог, и с этой минуты давай-ка забудем о существовании Еноха, по крайней мере, пока суд не кончится. Я приду снова, и мы поговорим о предстоящем процессе. Наш общий знакомый, доктор Силверсмит, постарается убедить здешних, что ты псих. Думаю; теперь, когда Енох у меня, тебе надо отрицать все, что ты наговорил ему.
Отличная мысль. Я сразу понял, что мистер Кэссиди человек башковитый.
— Как скажете, мистер. Вы только обращайтесь с Енохом хорошо, а он будет отвечать вам тем же.
Он пожал мне руку и ушел вместе с моим бессменным помощником. Я снова устал. То ли из-за сегодняшних переживаний, то ли потому, что чувствовал себя немного странно, ведь Еноха больше со мной нет. Я снова лег и спал довольно долго.
Когда я проснулся, было уже совсем темно. В дверь камеры барабанил старина Чарли Поттер. Он принес ужин.
Когда я поздоровался, он весь вздрогнул и отскочил от решетки.
— Убийца! Душегуб! — заорал он. — Они там вытащили девятерых из болота! Ах ты сумасшедший грязный ублюдок, чудовище!
— Да что ты, Чарли! Я-то всегда думал, что ты мне друг.
— Псих несчастный! Я отсюда сваливаю. Оставлю тебя на ночь взаперти. Шериф позаботится, чтобы никто не ворвался и не вздернул тебя, хотя я бы на его месте особо не старался.
Потом Чарли выключил весь свет и ушел. Я услышал как хлопнула дверь, а потом лязгнул большой висячий замок. Кроме меня, во всей тюрьме не было ни души.
Совсем один! Такое странное чувство, ведь я почти всю жизнь ни разу не оставался без присмотра. Совсем один, без моего Еноха.
Я провел пальцами по волосам. Голова казалась такой странной, непривычно голой, словно я вдруг облысел.
Сквозь решетку светила полная луна, я подошел к окну и стал глядеть на пустую улицу. Енох всегда любил такие ночи. Он преображался, становился бодрым. Беспокойным и ненасытным. Как-то ему живется сейчас, с мистером Кэссиди?
Наверное, я простоял довольно долго. Когда пришлось повернуться, подойти к решетке, — замок на входной двери вдруг громко лязгнул, — ноги совсем онемели.
В тюрьму влетел бледный как смерть мистер Кэссиди.
— Сними его с меня! — крикнул он. — Сними скорее!
— Что стряслось?
— Енох, этот твой зверек. Я думал, ты спятил, а может, сам тронулся, уже не знаю… Только убери его, пожалуйста!
— Да что вы, мистер Кэссиди! Я же вам рассказал, какие у него повадки.
— Он сейчас ползает у меня по голове. Я его чувствую! И слышу… Господи, какие страшные вещи он шепчет мне!
— Но я ведь вам все объяснил, заранее: Еноху кое-что от вас надо, так? Вы сами знаете, что должны сделать. Придется дать ему это. Помните, вы обещали?
— Не могу. Я не стану убивать для него, он не сумеет заставить…
— Сумеет. И обязательно заставит.
Мистер Кэссиди вцепился в решетку.
— Сет, ты должен помочь мне. Позови Еноха. Возьми его назад. Сделай так, чтобы он перешел к тебе. Скорее!
— Хорошо, мистер Кэссиди.
Я обратился к Еноху. Он не ответил. Окликнул его снова. Молчание.
Мистер Кэссиди заплакал. Меня это здорово потрясло, я от души пожалел его. На самом деле, он, как и остальные, ничегошеньки не понял. Я хорошо знаю, каково приходится, когда Енох начинает тебя обрабатывать. Сначала уговаривает, умоляет, а потом начинает угрожать…
— Лучше сразу соглашайтесь, — посоветовал я ему мягко. — Он уже объяснил, кого надо убить?
Но мистер Кэссиди меня не слышал. Он плакал все громче и громче. Потом вытащил из кармана ключи, открыл соседнюю камеру, зашел туда и защелкнул замок.
— Ни за что, нет, нет, — всхлипывал он. — Нет, не буду, не буду!
— Что вы не будете делать?
— Я не пойду в гостиницу к доктору Силверсмиту, не убью его, не отдам Еноху голову! Нет, я останусь здесь, в тюрьме, в безопасности. Ах ты чудовище, дьявол, слышишь, я не…
Он склонился набок. Сквозь разделяющую нас решетку я видел, как он скорчился, забился в угол и начал рвать на себе волосы.
— Не перечьте ему, — посоветовал я от души, — иначе Енох потеряет терпение и кое-что сделает с вами. Ну пожалуйста, мистер Кэссиди, а то будет поздно, скорее соглашайтесь, скорее…
Вдруг мистер Кэссиди протяжно застонал. Наверное, он потерял сознание, потому что перестал терзать свою голову и больше не произнес ни слова. Я окликнул его — он не ответил.
Что тут сделаешь? Я сел на корточки в темном углу и наблюдал, как красиво серебрит камеру лунный свет. От него Енох всегда становился совсем необузданным.
И тут мистер Кэссиди начал кричать. Не очень громко, скорее, глухо и протяжно. Он не дергался, не метался, — только кричал.
Я знал, что это Енох берет то, что ему нужно — у бедного мистера Кэссиди.
Что толку смотреть? Я ведь предупредил его, а Еноха никак нельзя остановить.
Так что я просто закрыл ладонями уши, чтобы не слышать, и тихонько сидел, пока все не кончилось.
Когда я наконец повернулся, он так же сидел в углу, прижавшись к железным прутьям. Полная тишина.
Нет, неправда! Тихое урчание, словно оно доносилось издалека. Так всегда выражает удовольствие мой спутник, когда сытно поест. А еще — едва различимый шорох. Скрежет крохотных коготков Еноха, это он балуется, потому что его накормили.
Звуки раздавались внутри головы мистера Кэссиди.
Да, точно, я слышал Еноха, и он был счастлив!
Я тоже почувствовал себя счастливым.
Просунул руку сквозь прутья, вытащил ключи и открыл дверь. Я снова свободен.
Теперь, когда мистера Кэссиди не стало, какой смысл торчать здесь? Енох тут тоже не останется. Я позвал его.
— Ко мне, Енох! Ко мне!
Тогда, единственный раз в жизни, мне удалось его увидеть, — нечто вроде белого сияния, как молния вылетевшего из большой красной дыры, которую он прогрыз в затылке у мистера Кэссиди.
А потом я ощутил, как; на голову мягко опустилось холодное как лед тельце, и понял, что Енох вернулся…
Я прошел по коридору, открыл дверь тюрьмы.
Крошечные лапки начали выплясывать на макушке свой причудливый танец.
Мы вдвоем пошли по ночным улицам. Луна ярко освещала дорогу, вокруг ни души, слышно только, как мой дружок довольно посмеивается, уткнувшись мне в ухо.
Говорят, что кошмары приходят в полночь, их нашептывают сны. Но мой кошмар начался в разгар дня, и о его приходе возвестил прозаический телефонный звонок.
Все утро я просидел в своем офисе, уставившись на пыльную дорогу, ведущую к холмам. Она сворачивалась и разворачивалась перед моими глазами, болевшими от яркого солнца, искажавшего мое зрение. Но подводили меня не только глаза — в этой жаре и застывшем воздухе что-то влияло и на мою голову. Я был беспокоен, раздражен, меня давило смутное дурное предчувствие.
Неожиданный телефонный звонок сконцентрировал мое тревожное состояние в одном резком звуке.
Потные ладони оставляли влажные следы на трубке, которая со свинцовой тяжестью легла у моего уха. Но голос, раздавшийся в ней, был холоден; холоден, как лед, его сковывал страх. Слова замерзали на лету.
— Джим, приезжай, помоги мне!
И все. В трубке щелкнуло, прежде чем я смог что-либо ответить. Я поднялся и бросился к двери.
Конечно, это звонила Анита.
Это ее голос заставил меня бежать к машине, ехать с немыслимой скоростью по пустынной, дрожащей в жарком мареве дороге к старому дому в глубине холмов.
Там что-то случилось. Должно было случиться рано или поздно. Я предчувствовал это и теперь ругал себя за то, что не настоял на единственном разумном выходе. Мы с Анитой должны были бы сбежать давным-давно.
Мне следовало набраться храбрости и физически вырвать ее из этой разыгравшейся в духе Фолкнера мелодрамы, я мог бы это сделать, если бы только всем сердцем поверил в успех задуманного.
Но тогда еще это казалось невероятным. Хуже того, нереальным.
Не существует в действительности одиноких домов на склонах холмов, которые преследует рок. Тем не менее Анита жила именно в таком.
Не бывает костлявых стариков с фанатичным взглядом, корпевших над сочинениями чернокнижников; ни знахарей, от которых в суеверном страхе шарахаются соседи. Тем не менее дядя Аниты, Гидеон Годфри, был как раз таким человеком.
В наше время нельзя превращать молодых девушек в настоящих узниц; нельзя запрещать им выходить из дома, влюбляться и выходить замуж по своему собственному выбору. Однако, дядя Аниты держал ее под замком и не давал разрешения на нашу свадьбу.
Да, это была чистой воды мелодрама. Когда я думал об этом, мне все происходящее казалось смехотворным; но потом, рядом с Анитой, мне было не до смеха.
Я почти верил ее рассказам о дяде, но не в то, что он обладает некими сверхъестественными способностями, а в то, что он коварно, настойчиво пытается довести ее до сумасшествия. Да, это зловещая, но вполне реальная личность.
Гидеон Годфри официально был опекуном Аниты и управлял ее имуществом. Она жила в доме, превращенном в тюрьму, в полной зависимости от дяди. Он мог часами изводить ее жуткими рассказами и убеждать в их достоверности.
Анита мне поведала о комнатах наверху, где старик запирался и сидел над заплесневелыми книгами. Она говорила о его вражде с фермерами, как он открыто хвастался, что наслал на их скот «порчу», а на их поля вредителей.
Анита рассказывала мне о своих снах. Что-то черное входило в ее комнату по ночам. Что-то черное, неясное — стелющийся туман, в котором, однако, ощущалось чье-то определенное и осязаемое присутствие. У этого существа были свои черты, но они жили как бы самостоятельно и не соединялись вместе. Оно издавало какие-то звуки, которые нельзя было назвать голосом. Существо шептало.
И, шепча, оно ласкало Аниту. Она отмахивалась от чернильных волокон, касающихся ее лица и тела; она призывала на помощь все свои силы, чтобы закричать, после чего видение исчезало, и девушка тут же проваливалась в сон.
У Аниты было даже имя для этого черного видения.
Она называла его «инкубус».
В старинных трактатах о колдовстве есть упоминание об «инкубусе» — злом духе, который приходит к женщинам по ночам. Это мрачный посланник Сатаны-соблазнителя, символ похоти, появляющийся в кошмарных снах.
Для меня «инкубус» был легендой. Для Аниты — реальной действительностью.
Анита похудела и побледнела. Я понимал, что в этой метаморфозе нет ничего колдовского — заточение в мрачном старом доме уже само по себе без всякой алхимии должно было повлиять на нее таким образом. Это и садистские намеки Гидеона Годфри постоянно создавали атмосферу страха, вызывающую ночные кошмары.
Но я проявил слабость и не настоял на своем. В конце концов никаких доказательств манипуляций Годфри не находилось, и всякая попытка передать дело на рассмотрение властей окончилась бы исследованием психического состояния Аниты. Старик, скорее всего, остался бы в стороне.
Я чувствовал, что со временем смог бы убедить Аниту бежать со мной по своей воле.
Но сейчас на разговоры времени не оставалось.
Что-то случилось.
Взметнув облако пыли, свернул к видневшемуся на склоне холма дому с покосившейся крышей. Сквозь марево жаркого летнего вечера я всматривался в полуразрушенный фронтон над длинным крыльцом.
Я пронесся мимо сарая и хозяйственных построек и резко затормозил.
Никто не появился в открытых окнах, никто не встретил меня, когда я, взбежав по ступенькам крыльца, остановился перед открытой дверью. В холле было темно. Я вошел, забыв постучать, и направился в гостиную.
Там была Анита, она стояла у дальней стены и ждала. Ее рыжие волосы рассыпались по плечам, лицо было побледневшим. Увидев меня, Анита вскрикнула:
— Джим, ты приехал!
Она протянула мне навстречу руки, и я пошел к ней, чтобы обнять.
Но, сделав несколько шагов, обо что-то споткнулся.
Я посмотрел на пол.
У моих ног лежал Гидеон Годфри — его голова была разбита и превращена в кровавое месиво.
Анита рыдала в моих объятиях, я гладил ее по плечу и старался не смотреть на пол.
— Помоги мне, — не переставая, шептала она. — Помоги мне!
— Конечно, я помогу тебе, — бормотал я. — Но… что здесь произошло?
— Я… не знаю, — едва выговорила Анита.
— Как не знаешь?
Что-то в моем тоне привело Аниту в чувство. Она выпрямилась, отшатнулась и начала вытирать платочком глаза, говоря мне торопливым шепотом.
— Сегодня утром было очень жарко. Я была в амбаре, почувствовала усталость и задремала на сеновале. Потом вдруг проснулась и снова пошла в дом. И обнаружила… его… на полу.
— И не было никакого шума? И ты никого не видела? — спросил я.
— Ни души.
— Нетрудно догадаться, как он был убит, — сказал я. — Только топором можно это сделать. Но где же он?
Она отвела глаза.
— Топор? Не знаю. Он должен лежать рядом с телом.
Я повернулся и направился к двери.
— Джим, ты куда?
— Звонить в полицию, — сказал я.
— Не надо. Ты что, не понимаешь? Ведь они подумают, что это сделала я.
Я не мог не согласиться.
— Верно. Эта история очень неубедительна, да, Анита? Вот если бы осталось оружие, отпечатки пальцев или следы, хоть какая-нибудь зацепка…
Анита вздохнула. Я взял ее за руку.
— Постарайся вспомнить, — ласково сказал я. — Ты уверена, что это случилось, когда ты была в амбаре? Не можешь ли ты еще чего-нибудь вспомнить?
— Нет, дорогой. Так все запутано. Я спала… снова видела свой сон… пришло черное видение…
Дрожь прошла по моему телу. По тому, как эти слова подействовали на меня, я понял, как отреагируют на них полицейские. Она безумна, я не сомневался; но меня мучила и другая мысль. Почему-то мне казалось, что в моей жизни это уже было. Псевдопамять. Или я читал об этом, или слышал от кого-то?
Читал? Да, вот оно!
— Постарайся как следует, — бормотал я. — Вспомни, как все началось. Во-первых, зачем ты пошла в амбар?
— Да. Я, кажется, вспоминаю. Я пошла туда за рыболовными грузилами.
— За рыболовными грузилами? В амбар? — изумился я.
Что-то щелкнуло в моем мозгу. Я пристально смотрел на нее такими же стеклянными, как и у трупа на полу, глазами.
— Послушай, — сказал я. — Ты не Анита Лумис. Ты… Лиззи Борден!
Она не проронила ни слова. Очевидно, это имя ей ничего не говорило. Но я постепенно вспомнил старинную историю, нераскрытую тайну.
Я отвел Аниту на софу, сел рядом с ней. Она не смотрела на меня. Я не смотрел на нее. Мы оба не смотрели на то, что лежало на полу. Зной сгустился вокруг нас в этом доме смерти, пока я шепотом рассказывал ей историю Лиззи Борден.
Было начало августа 1892 года. Фолл-Ривер, городок в штате Массачусетс, задыхался от жары, которая накатывала на него волнами.
Солнце заливало своими лучами дом почтенного Эндрю Джексона Бордена, одного из отцов города. Этот старый человек жил здесь со своей второй женой миссис Эбби Борден, приходившейся мачехой двум девушкам, Эмме и Лиззи Борден. Горничная, Бриджит «Мэгги» Салливан, была еще одним членом этого небольшого семейного кружка. Джон В. Морс, гостивший в доме Борденов, уехал в это время к какому-то приятелю. Отсутствовала и Эмма, старшая дочь Бордена.
Только горничная и Лиззи Борден оставались в доме второго августа, когда мистер и миссис Борден внезапно заболели. Именно Лиззи сообщила своей подруге, Марион Рассел, что болезнь, как ей кажется, вызвана отравлением молоком.
Но было слишком жарко, чтобы беспокоиться об этом, слишком жарко, чтобы думать. К тому же, Лиззи никто не принимал всерьез. В свои тридцать два года угловатая, не располагающая к себе младшая дочь Бордена вызывала в обществе противоречивые чувства. Было известно, что Лиззи девушка «культурная» и «благородная» — она путешествовала по Европе; регулярно посещала церковь, сама вела уроки в религиозной миссии, ее хвалили за «хорошую работу» в благотворительных организациях. Однако некоторые считали, что у Лиззи плохой характер, что она с причудами. У нее бывали «видения».
Так что новость о болезни старших Борденов была принята к сведению и отнесена на счет естественных причин; было невозможно думать о чем-то еще, кроме всепоглощающей жары и приближающегося ежегодного праздника в честь полицейского управления Фолл-Ривера, назначенного на четвертое августа.
Четвертого августа жара не спала, но к одиннадцати часам праздник был в самом разгаре — в это время Эндрю Джексон Борден покинул свою контору в центре города и вернулся домой отдохнуть на софе в гостиной. Он благополучно проспал полуденную жару.
Через некоторое время, вернувшись из амбара, в дом вошла Лиззи Борден и обнаружила, что ее отец отнюдь не спал.
Мистер Борден лежал на софе, его голова была разбита до такой степени, что лицо стало неузнаваемым.
Лиззи Борден позвала горничную, «Мэгги» Салливан, которая отдыхала у себя в комнате. Она велела ей бежать за доктором Боуэном, ближайшим соседом. Но того не оказалось дома.
Случайно мимо проходила другая соседка, некая миссис Черчилл. Лиззи Борден позвала ее с порога.
— Кто-то убил отца, — сказала Лиззи.
— А где твоя мачеха? — спросила миссис Черчилл.
Лиззи Борден замялась. В такую жару было трудно соображать.
— Ее нет. Кто-то заболел и вызвал ее запиской.
Миссис Черчилл, не мешкая, отправилась на извозчичий двор и вызвала «скорую помощь». Вскоре собралась целая толпа соседей и друзей; приехали врачи и полиция. В разгар всеобщей суматохи миссис Черчилл поднялась наверх в свободную комнату.
Там лежала миссис Борден с размозженной головой.
Ко времени прибытия коронера[60], доктора Долэна, были опрошены свидетели. Находившиеся здесь шеф полиции и несколько его людей установили, что попыток ограбления не было. Начали допрашивать Лиззи.
Лиззи Борден сказала, что была в амбаре, ела груши и искала грузила для удочек — при такой-то жаре. Она задремала, проснулась от сдавленного стона кого-то и пошла в дом посмотреть, в чем дело. И тут нашла отца с разбитой головой. Вот и все…
Все вокруг вспомнили ее разговоры о предполагаемом отравлении, которые приобрели новую окраску. Аптекарь сказал, что несколько дней тому назад к нему, действительно, обратилась какая-то женщина, которая хотела купить синильной кислоты — якобы для моли, которая завелась в меховой шубе. Женщине, конечно, было отказано, и владелец аптеки объяснил, что ей нужно взять рецепт у доктора.
Этой женщиной была… Лиззи Борден.
Стали проверять показания Лиззи о том, что ее мачеху вызвали из дома запиской. Никакой такой записки не обнаружили.
Но у следователей и без того хватало работы. В подвале они нашли топор со сломанной ручкой. Этот топор недавно мыли, потом посыпали золой. Вода и зола скрывали кровь…
Шок, жара, всеобщее смятение — все это сыграло свою роль в дальнейших событиях. Полиция вскоре удалилась, так и не предприняв никаких действий. Дело было отложено до проведения официального дознания. В конце концов Эндрю Джексон Борден был состоятельным гражданином, его жена известной и уважаемой женщиной, и никто не хотел совершать опрометчивых шагов.
Дни проходили под пеленой зноя и сплетен. Подруга Лиззи, Марион Рассел, на третий день после происшествия зашла в дом и застала Лиззи за сжиганием своего платья.
— Оно испачкалось в краске, — объяснила Лиззи.
Марион Рассел помнила это платье — оно было на Лиззи в день убийства.
Немедленно состоялось дознание и вынесен неминуемый вердикт. Лиззи Борден была арестована по обвинению в двух убийствах.
За дело взялась пресса. Прихожане сочувствовали Лиззи Борден. «Сестры-плакальщицы»[61] писали о ней взахлеб. За полгода, прошедшие до судебного процесса, это преступление получило международную огласку.
Но ничего нового так и не было обнаружено.
За тринадцать дней, в течение которых шел судебный процесс, удивительная история не претерпела никаких изменений.
Почему утонченная старая дева из Новой Англии ни с того ни с сего убивает топором отца и мачеху, а потом смело «обнаруживает» трупы и вызывает полицию?
Обвинение не могло дать никакого убедительного объяснения. 20 июня 1893 года жюри присяжных после длительных обсуждений признало Лиззи Борден невиновной.
Лиззи уехала домой и жила много лет очень уединенно. Подозрения с нее были сняты, но правда о случившемся так и ушла вместе с ней в могилу.
Остались только маленькие девочки, которые, прыгая через веревочку, торжественно напевали:
Вот такую историю я рассказал Аните — ее вы можете прочитать в справочниках, где упоминаются знаменитые преступники.
Анита слушала, не перебивая, но я обратил внимание, как у нее перехватывало дыхание, когда упоминал некоторые схожие детали. Жаркий день… амбар… рыболовные грузила… внезапный сон… внезапное пробуждение… возвращение в дом… обнаружение тела… топор…
Только когда закончил свой рассказ, Анита произнесла:
— Джим, зачем ты мне рассказал все это? Не хочешь ли сказать, что это я напала на дядю с топором?
— Ничего не хочу сказать, — ответил я. — Меня только поразила схожесть этого случая с делом Лиззи Борден.
— А как ты думаешь, что на самом деле произошло, Джим? Я имею в виду Лиззи Борден.
— Не знаю, — медленно проговорил я. — Я думал, ты мне подскажешь.
— Может быть, это то же самое? — прошептала Анита. И глаза ее страшно сверкнули в темной комнате. — Ты знаешь, я рассказывала тебе про свои сны. Про «инкубуса». Может быть, и Лиззи Борден видела такие сны; может быть, из ее спящего мозга вышло существо; это существо могло взять топор и убить.
Анита почувствовала мое внутреннее сопротивление этой версии, но это не остановило ее.
— Дядя Гидеон знал о таких вещах. Во сне на тебя опускается злой дух. Он обретает реальность и совершает преступление. Не могло ли подобное существо вползти в дом, пока я спала, и убить дядю Гидеона?
Покачав в сомнении головой, я сказал:
— Ты знаешь, какая будет реакция полиции на такие твои объяснения. Нам лучше молчать о снах и прочих потусторонних тайнах. Единственное, что нужно сделать в этой ситуации, это найти орудие преступления.
Мы вместе вышли в холл, рука об руку прошли по тихим духовкам, в которые превратились комнаты старого дома. Всюду была пыль и ощущение заброшенности. Только кухня хранила следы недавнего пребывания хозяев.
Никакого топора мы нигде не нашли. Для того чтобы обследовать подвал, требовалась смелость. Но Анита не возражала, и мы стали спускаться по темной лестнице.
В подвале не оказалось ни одного острого предмета.
Тогда мы поднялись на второй этаж и обыскали первую комнату, затем маленькую спальню Аниты и, наконец, остановились перед дверью в покои Гидеона Годфри.
— Она заперта, — сказал я. — Это странно.
— Нет, — возразила Анита. — Дядя всегда запирал ее. Ключ, должно быть, внизу, у… него.
— Я принесу.
Когда я вернулся с ржавым ключом, то застал Аниту в крайнем волнении. Она дрожала.
— Я не пойду туда. Я боюсь. Он, бывало, запирался там, и я слышала по ночам, как он молился. Но не Богу…
— Тогда подожди здесь.
Повернул ключ, открыл дверь и переступил через порог.
Гидеон Годфри, должно быть, сам помешался. Может, он и строил хитроумные планы, как свести с ума свою племянницу. Но и в колдовство он, действительно, верил.
Об этом можно было судить по содержимому комнаты. Я увидел его книги, а также грубо нарисованные мелом круги на полу; буквально десятки таких кругов, торопливо стертых и затем нарисованных заново. На одной стене голубым мелом были начертаны странные геометрические фигуры, стены и пол были закапаны воском от горевших свечей.
В тяжелом, затхлом воздухе чувствовались остатки острых запахов благовоний. Я заметил в комнате только один острый предмет — длинный серебряный нож, лежавший на ночном столике рядом с оловянной миской. Нож выглядел заржавленным, красного цвета…
Но он не был орудием убийства, это точно. Стал искать топор, но не нашел.
Я вышел в холл к Аните.
— Где еще можно поискать? — спросил я. — Есть еще комнаты?
— Может, в амбаре, — предложила Анита.
— Но мы еще не осмотрели гостиную, — возразил я.
— Не проси, чтобы я снова туда вошла, — умоляющим голосом сказала Анита. — Туда, где лежит он. Ты посмотри там, а я пойду в амбар.
Внизу мы расстались. Она вышла через боковую дверь, а я снова вошел в гостиную.
Посмотрел за стульями, под софой. И ничего не нашел. Было жарко и тихо. У меня закружилась голова.
Жара… тишина… и это оскалившееся тело на полу. Я отвернулся, оперся о каминную доску и уставился в зеркало своими покрасневшими глазами.
Внезапно я увидел — оно стояло за мной. Оно было похоже на облако, черное облако. Но оно не было облаком. Это было лицо. Лицо, закрытое черной маской стелющегося дыма, ухмыляющаяся маска, приближающаяся все ближе и ближе.
Она явилась в жаре и тишине, и я не мог шелохнуться. Я не сводил глаз с дрожащей в мареве, подернутой облаком маски, которая скрывала лицо.
Я услышал свистящий звук и обернулся.
За моей спиной стояла Анита.
Когда я схватил ее за руку, она закричала и упала в обморок. Я смотрел на нее сверху вниз и видел, как черное облако исчезает с ее лица и растворяется в воздухе.
Поиски мои были окончены. Я наконец-то нашел орудие убийства; оно торчало в ее застывших руках — топор, забрызганный кровью!
Я перенес Аниту на софу. Она не шевелилась, и я ничего не делал, чтобы оживить ее.
Потом вышел в холл, взяв с собой топор. Рисковать не было смысла. Я все еще верил Аните — чего нельзя было сказать об этом черном тумане, скручивающемся, как дымок, и внушающем человеческому разуму желание убивать.
Это была одержимость дьяволом; легенда, о которой говорилось в древних книгах, вроде тех, что были в комнате погибшего колдуна.
Я прошел в небольшой кабинет напротив гостиной. На стене висел телефон. Я снял трубку и набрал номер коммутатора.
Телефонистка соединила меня с пунктом дорожной полиции. Не знаю, почему позвонил именно им, а не шерифу. Я был как в тумане. Стоял, держа в руке топор, и сообщал об убийстве.
На другом конце провода возникли вопросы, но я не ответил на них.
— Выезжайте в дом Годфри, — только и мог сказать я. — Произошло убийство.
Что еще мог я им сообщить?
Что мы будем говорить полицейским, когда через полчаса они приедут на место?
Они не поверят моим словам — не поверят, что в человека может войти злой дух и заставить его действовать как орудие убийства.
Но сам верил в это. Я видел, как злой дух выглядывал из лица Аниты, когда она подобралась ко мне с топором. Видел черную маску, ее жажду кровавой смерти.
Теперь я знал, что злой дух вошел в Аниту, когда она спала, и заставил ее убить Гидеона Годфри.
Может, то же самое случилось и с Лиззи Борден? Да. Старая дева с причудами и сильным воображением, которое подвергалось тщательному давлению; эксцентричная старая дева, спящая в амбаре в жаркий летний день…
Я пошатнулся — эти идиотские садистские стишки не выходили у меня из головы.
Было невероятно жарко, в тишине ощущалось приближение грозы.
Мне хотелось коснуться чего-то прохладного, я дотронулся до холодного лезвия топора, который все еще держал в руке. До тех пор, пока он у меня, мы в безопасности. Наш враг одурачен. Где бы ни скрывался он теперь, он, должно быть, разъярен, потому что не смог ни в кого вселиться.
О да, это безумие. В нем виновата жара, конечно Солнечный удар поразил Аниту, и поэтому она убила своего дядю. Из-за солнечного удара она бормотала что-то насчет снов и «инкубуса». Из-за солнечного удара она напала на меня, когда я стоял перед зеркалом.
По этой же причине мне привиделось лицо, подернутое черным туманом. Другого объяснения быть не может. Это подтвердит и полиция, и врачи.
Полиция. Врачи. Лиззи Борден. Жара. Прохладный топор. Сорок раз…
Я проснулся с первым ударом грома. Поначалу подумал, что приехала полиция, потом понял, что разразилась гроза. Я протер глаза и поднялся с кресла. Тут я понял, что мне чего-то не хватает.
Топор больше не лежал у меня на коленях.
Его не было и на полу. Его вообще нигде не было. Топор снова исчез!
— Анита! — ахнул я. И вдруг понял, что могло произойти. Пока я спал, она проснулась, вошла сюда и отобрала у меня топор.
Какой же я дурак, что заснул!
Я должен был это предвидеть… Пока она была без сознания, у притаившегося злого духа появился еще один шанс вселиться в нее, что и произошло: он снова вошел в Аниту.
Я посмотрел на дверь, на пол и увидел, что мое предположение верное. На ковре виднелся след кровавых пятен, он вел в холл.
Это была кровь. Свежая кровь.
Я бросился через холл в гостиную.
И вздохнул с облегчением. Потому что Анита все еще лежала на софе в том же положении, как я ее оставил. Вытер пот со лба и снова уставился на красные пятна на полу.
Кровавый след кончался у софы. Но вел ли он к софе или дальше от нее?
Сильный гром ударил сквозь жару. Блик молнии усилил резкие тени в комнате, где я пытался разгадать загадку.
Что все это значило? Может, это значило, что Анита не была одержима злым духом во время сна?
Но я тоже спал.
Может… Может, злой дух вселился в меня, когда я ненароком так сладко задремал?!
Все как-то сразу поплыло перед глазами. Я пытался вспомнить.
Где топор? Куда он мог деться?
Снова сверкнула молния.
И в этот момент я с кристальной ясностью увидел топор… вбитый по самую рукоятку в голову Аниты!
Ирма вовсе не походила на ведьму. Черты лица ее были мелкие и ничем не примечательные. Цвет лица — как принято говорить — кровь с молоком, голубые глаза и светлые, почти пепельные волосы. Кроме того, ей было всего восемь лет.
— Почему он так ее мучает? — рыдала мисс Полл. — Она стала считать себя ведьмой именно потому, что он всегда настаивал, чтобы все ее так называли.
Сэм Стивер поместил свое грузное тело на вращающийся стул и сложил большие руки на коленях. Маска на лице этого упитанного адвоката казалась неподвижной, однако на самом деле он был очень расстроен.
Таким женщинам, как мисс Полл, никогда не следует плакать: очки их начинают ерзать по носу, сам нос морщится, веки краснеют и кудрявые волосы спутываются.
— Прошу вас, держите себя в руках, — упрашивал ее Сэм, — пожалуй, если бы мы могли обсудить все спокойно…
— Мне все равно, — фыркнула мисс Полл, — я все равно обратно не собираюсь — не могу выносить всего этого. Да и сделать ничего не могу. Этот человек — ваш брат, а она — его дочь. Я не несу ответственности, я пыталась.
— Разумеется, вы пытались, — мягко улыбнулся ей адвокат, словно она была старшина присяжных суда, — я это понимаю. Единственное, что мне непонятно, это причина вашего расстройства, моя дорогая.
Мисс Полл сняла очки и протерла уголки глаз цветастым платочком. Затем, скомкав его, положила в сумочку, заперла его, сняла очки и выпрямилась.
— Хорошо, мистер Стивер, — сказала она, — я постараюсь объяснить вам, почему решила оставить место у вашего брата, — она опять фыркнула. — Как вы знаете, я заняла место домоправительницы у Джона Стивера по объявлению два года назад. Когда я узнала, что мне придется заботиться о шестилетней девочке, оставшейся без матери, то сначала была очень расстроена, поскольку совершенно не знала, как ухаживать за детьми.
— Джон нанимал няню первые шесть лет, — кивнул мистер Стивер. — Вы знаете, что мать Ирмы скончалась при родах?
— Знаю, — чопорно ответила мисс Полл. — Естественно, стараешься сделать все возможное для одинокой, лишенной заботы девочки. Да, она, действительно, была очень одинока, мистер Стивер. Если бы вы только видели, как она бродит из угла в угол в этом отвратительном старом доме…
— Я видел ее, — быстро проговорил мистер Стивер в надежде предупредить еще одну истерическую вспышку, — и я знаю, сколько вы сделали для Ирмы. Мой брат кажется беспечным, иногда даже эгоистичным. Он не осознает, как это важно для девочки.
— Он так жесток! — вдруг со страстью выкрикнула мисс Полл. — Жесток и зол. Хоть он и ваш брат, я все-таки скажу, что он негодный отец. Когда я только стала у него работать, то сразу заметила, что на руках у нее синяки от побоев: он иногда хватался за ремень.
— Знаю. Иногда мне кажется, что Джон так никогда и не оправился от шока, вызванного смертью жены. Поэтому я так обрадовался, когда вы приехали сюда, дорогая моя. Мне казалось, что вы сможете изменить положение.
— Я пыталась, — ответила мисс Полл, — знаете, я действительно пыталась! За два года ни разу и руки не подняла на девочку, несмотря на то, что ее отец не раз просил меня наказать ее. «Выпорите эту маленькую ведьму как целует! — говаривал он. — Все, что ей надо — это хорошая порка». А она пряталась мне за спину и шептала, чтобы я защитила ее. Но она не плакала, мистер Стивер. Знаете, я ни разу не видела ее плачущей.
Сэм почувствовал раздражение и усталость. Ему страшно хотелось, чтобы эта старая клуша замолчала. Улыбнувшись, он налил ей лечебной патоки.
— Так в чем же проблема, дорогая моя?
— Когда я поступила на работу, все было замечательно. Мы с Ирмой отлично поладили. Я принялась было учить ее читать и, к своему удивлению, узнала, что она это уже умеет. Ваш брат отрицал, что это он научил ее читать, но девочка просиживала часами за книгами на диване. «Это на нее похоже, — говорил отец, — обычная маленькая ведьма. С другими детьми не играет, маленькая ведьма». Так он и твердил все время, мистер Стивер. Уж будто она на самом деле не знаю кто. Но ведь на самом деле она такая милая и спокойная! Разве есть что-то необычное в том, что она умеет читать? Я сама была такой в детстве, потому что. Впрочем, неважно почему. Тем не менее, я была просто шокирована, когда однажды застала ее за чтением Британской энциклопедии. «Что ты читаешь?» — спросила я ее. И она показала мне том, чтением которого была увлечена. Оказалось, что это статья о колдовстве! Видите, какие ужасные мысли вбил ей в голову отец. Я делала все, что могла. Пошла и купила ей игрушки — знаете, у девочки совсем не было игрушек, ни одной куклы! Она даже понятия не имела, как играть с ними. Я пыталась свести ее с соседскими девочками, но бесполезно. Были постоянные скандалы… знаете, дети могут быть жестокими и безрассудными. Отец не позволял Ирме ходить в школу. Учить ее приходилось мне.
Затем я купила девочке пластилин. Ей понравилось лепить, она могла сидеть часами и вылепливать различные лица. Для своего возраста она была необыкновенно талантлива. Мы вместе лепили маленьких куколок, и я вязала для них платьица. Тот год был счастливым, мистер Стивер, особенно было хорошо, когда ваш брат находился в Южной Америке. Но когда он вернулся… Я не могу вспоминать это…
— Прошу вас, — сказал Сэм, — вы должны понять: Джон очень несчастен. Смерть жены, неприятности на работе, постоянное пьянство… да вы сами все прекрасно знаете.
— Но он ненавидит Ирму, — оборвала его мисс Полл, — не-на-ви-дит! Желает, чтобы она плохо себя вела, чтобы был повод выпороть ее. «Если вы не можете уследить за маленькой ведьмой, тогда этим займусь я», — говорит он. И действительно, он уводит ее наверх и порет ремнем. Вы должны сделать что-нибудь, мистер Стивер, вы просто обязаны! Иначе я сама пойду к властям…
«Ох, эта выжившая из ума старуха действительно пойдет, — думал Сэм. — Надо дать ей еще лечебной патоки — должно помочь».
— Ну, а как Ирма? — вслух спросил он.
— Она тоже изменилась после приезда отца. Со мной играть больше не желает, даже смотреть на меня не хочет — будто я предала ее, мистер Стивер, не защитив от отца. К тому же она считает себя ведьмой!
«Нет, она полная идиотка, эта старушенция». — Сэм заворочался на скрипучем стуле.
— О, не смотрите на меня так, мистер Стивер. Она сама вам скажет — если вы все-таки соберетесь навестить ее! — В ее голосе он почувствовал упрек и поспешно закивал, надеясь успокоить ее. — Она мне так и сказала: «Если отец хочет, чтобы я была ведьмой — я стану ей!» Она не желает ни с кем играть, даже со мной, говорит, что ведьмы не играют. А в день Всех Святых попросила меня достать ей метлу. Да-а, это было бы весело и забавно, если бы не было так ужасно! А несколько недель тому назад мне показалось, что она изменилась — это было, когда она попросила меня взять ее в церковь в одно из воскресений. «Я хочу посмотреть на крещение», — заявила она. Представляете, маленькая девочка интересуется крещением! Наверное, это все из-за того, что она слишком много читает. А когда я привела ее за руку в церковь, она выглядела так мило в голубеньком платьице, мистер Стивер. Я была так горда за нее, ей-богу! А потом она опять забилась в свою раковину. Бродила по дому, бегала в сумерки по двору, разговаривала сама с собой. Возможно, это от того, что ваш брат не принес ей котенка — она настаивала на черном, а отец спросил у нее, почему ей нужен именно черный. А она и говорит: «Потому что у ведьм всегда черные кошки». После этого он опять увел ее наверх и выпорол. Мне не остановить его, понимаете? Как-то отключили электричество, и мы не могли найти свечи. Так мистер Стивер решил, что это Ирма украла их, и избил ее. Представляете, обвинить девочку в краже свечей! А сегодня он обнаружил пропажу своей расчески…
— Он бил ее расческой, вы говорили?..
— Да. Она призналась, что украла ее для того, чтобы причесать куклу.
— Но вы говорили, что у нее не было кукол!
— Была одна — она сделала ее сама. По крайней мере, я так думаю, поскольку никогда ее не видела: Ирма ничего не желает нам показывать и за столом все время молчит. С ней стало просто невыносимо общаться! Но куколка у нее маленькая — это я точно знаю: она иногда носит ее с собой, пряча под платьем, разговаривает с ней и ласкает ее, но показывать не желает. Ну так вот, отец спросил ее о расческе. Она ответила, что взяла ее, чтобы причесать куклу. А ваш брат, который все утро пил — не думайте, что я не знаю об этом, — разъярился. А она только улыбалась и говорила, что теперь он может получить свою расческу обратно. Потом подошла к секретеру, достала ее я протянула отцу. Расческа не была поломана, на ней даже остались волоски мистера Стивера — я это заметила. Но он выхватил ее у Ирмы и стал бить ею по плечам дочери, вывихнул ей руку, а потом…
Мисс Подл завозилась в кресле, и из груди ее вырвались рыдания.
Сэм погладил ее по плечу и засуетился вокруг нее, словно вокруг раненой канарейки.
— Ну вот и все, мистер Стивер. Я пришла прямо к вам и даже не пойду в этот дом обратно, чтобы забрать свои вещи. Я больше не могу видеть, как он бьет ее, а она в это время хихикает, не плачет, а хихикает! Иногда мне кажется, что она действительно ведьма — но если так, то это он сделал ее такой.
Телефонный звонок прервал тишину, наступившую после шумного ухода мисс Полл. Сэм поднял трубку.
— Алло! Это ты, Сэм?
Сэм узнал брата по голосу и понял, что тот пьян.
— Да, Джон.
— Наверное, эта старая карга приходила к тебе ябедничать?
— Если ты имеешь в виду мисс Полл, то да, я виделся с ней.
— Не обращай на нее внимания. Я сам тебе все объясню.
— Хочешь, чтобы я зашел? Я у вас уже несколько месяцев не был.
— Ну… не сегодня. Вечером я иду к врачу.
— Что-нибудь случилось?
— Да рука что-то болит. Ревматизм, наверное. Понемногу лечусь диатермией (метод электротерапии). Я позвоню тебе завтра, и мы обо всем договоримся.
— Хорошо.
Но на следующий день Джон так и не позвонил. Сэму пришлось самому звонить ему вечером. К его удивлению, трубку взяла Ирма.
— Папа спит наверху, — зазвучал писклявый голосок, — ему нездоровится.
— Не тревожь его. Что-нибудь с рукой?
— Теперь уже со спиной. Ему скоро опять придется идти к доктору.
— Передай ему, что я зайду завтра. Э-э-э, а вообще, все в порядке, Ирма? Не тоскуешь по мисс Полл?
— Нет, я рада, что она ушла. Она глупая.
— О, да… я понимаю. Но ты звони мне, если захочешь. Надеюсь, папа скоро выздоровеет.
— Да, я тоже надеюсь, — ответила Ирма и, захихикав, повесила трубку.
На следующий день Сэму было не до смеха, когда ему в контору позвонил Джон. Теперь он был трезв, но голова его страшно болела.
— Ради бога, Сэм, приезжай! Со мной что-то происходит.
— В чем дело?
— Боль — она меня с ума сводит. Мне нужно увидеть тебя, немедленно!
— Вообще-то у меня сейчас посетитель, но я отошлю его через несколько минут. Послушай, а почему бы тебе не позвонить доктору?
— От этого шарлатана нет никакой пользы и помощи. Он прописал диатермию для руки и спины…
— Ну и как, помогло?
— Да, сначала боль исчезла, но теперь вернулась опять. У меня такое ощущение, будто на меня что-то давит, сдавливает мне грудь, я не могу дышать.
— Похоже на пневмонию. Так почему же все-таки не обратишься к доктору?
— Он обследовал меня — это не пневмония. Этот докторишка заявил, что я здоров, как бык. Но со мной что-то не так. А истинную причину этого моего состояния я не смею ему раскрыть.
— Истинную причину?
— Да. Это шпильки, которые эта маленькая дьяволица втыкает в сделанную ею куклу: в руку, спину. Один бог знает, как ей это удается.
— Джон, ты не должен…
— А-а, что толку говорить? Я не могу встать с кровати. Ее взяла! Теперь я не могу спуститься вниз и остановить ее, отнять у нее куклу. И ведь никто не поверит! Но это все кукла, которую она вылепила из воска свечей и моих волос с расчески! А-а-а, даже говорить больно… эта проклятая маленькая ведьма! Скорее, Сэм! Обещай, что сделаешь все возможное, чтобы отнять у нее эту куклу!
Через полчаса, в 16.30. Сэм Стивер был у дома брата. Дверь открыла Ирма. Сэм вздрогнул, глядя на нее, улыбающуюся бледную светловолосую девчушку с овальным лицом и зачесанными назад волосами. Ирма была похожа на маленькую куклу, маленькую куклу…
— Здравствуй, дядя Сэм.
— Здравствуй, Ирма. Твой папа позвонил мне… он говорил тебе об этом? Он сказал, что плохо себя чувствует…
— Да, я знаю. Но сейчас с ним все в порядке, он спит.
Тут с Сэмом что-то произошло, по спине пробежал холодный пот.
— Спит? Наверху?
Не успела Ирма ответить, как он уже понесся по ступенькам наверх, в спальню Джона, Брат лежал на кровати. Он спал, всего лишь спал. Сэм заметил, как равномерно он дышит. Лицо его было спокойно и умиротворенно. Холодный пот сошел с Сэма, он даже улыбнулся и пробормотал: «Чепуха какая-то!» — и вышел из комнаты.
Спускаясь по лестнице, он спешно прорабатывал в голове план: брату необходимо отдохнуть месяца полтора. Только не стоит называть этот отдых лечением. Теперь что касается Ирмы. Ее нужно непременно увезти из этого ужасного старого дома, от этих странных книжек…
Он остановился на ступеньках. Вглядываясь сквозь сумерки через перила, он увидел на диване Ирму, свернувшуюся клубочком. Она держала что-то в руке, баюкала и разговаривала с этим «что-то». Оказалось, что это кукла. Сэм на цыпочках спустятся и потихоньку подкрался к девочке.
— Эй, — позвал он ее. Она вскочила и, закрыв руками то, что баюкала, крепко прижала к себе. Сэму показалось, что она сжала кукле грудь. Ирма уставилась на него невинным взглядом. В полутьме лицо ее было похоже на маску, маску маленькой девочки, прячущей… что?
— Папе уже лучше? — прошепелявила она.
— Да, гораздо лучше.
— Я знала об этом.
— Но боюсь, ему придется уехать отдохнуть, и довольно надолго.
На лице ее появилась улыбка.
— Хорошо, — проговорила она.
— Разумеется, — продолжал Сэм, — тебе нельзя оставаться здесь одной. Я вот подумал, может, отправить тебя в какой-нибудь интернат?
Ирма захихикала.
— О-о, не беспокойся обо мне!
Когда Сэм сел на диван, она отодвинулась, и только он попытался подойти к ней, она вдруг резко отпрыгнула. В руках ее что-то мелькнуло. Сэм успел заметить пару маленьких качающихся ножек, на которые были надеты штанишки и кожаные башмачки.
— Что это у тебя, Ирма? — спросил Сэм. — Кукла?
Он медленно протянул руку. Она отступила:
— Тебе нельзя смотреть на нее.
— Но мне бы так хотелось. Мисс Полл говорила, ты мастеришь такие замечательные куколки…
— Мисс Полл — дура. И ты тоже. Уходи!
— Прошу тебя, Ирма, разреши мне взглянуть на нее.
Когда она отстранилась, Сэм заметил голову куклы — пучок волос, нос, глаза, подбородок. Он больше не мог притворяться.
— Отдай мне ее, Ирма! — закричал он. — Я знаю, что это, я знаю, КТО это!
На мгновение маска с ее лица исчезла, и Сэм увидел на нем неподдельный ужас.
Она поняла, что он знал! Затем, так же быстро, маска опять легла на лицо девочки — перед ним стояла милая, немного упрямая, испорченная маленькая девочка. Она весело мотала головой, и глаза ее смеялись.
— Ax, дядя Сэм, — захихикала она, — какой ты глупенький, это ведь не настоящая кукла!
— А что же это тогда? — пробормотал он.
Она поднялась и со смешком проговорила:
— Да ведь это конфетка!
— Конфетка?
Ирма кивнула, неожиданно засунула голову куклы в рот и откусила. В тот же момент сверху раздаются холодящий душу крик.
Сэм бросился наверх. Почавкивая, Ирма вышла из дома и растворилась в ночи.
— Да… — размышлял Сэм Поттер. — В таком маленьком и не слишком людном местечке, как Шэннон, трудно существовать двум похоронным бюро. Даже если он и Дэйв будут продолжать делить между собой покойников, перспектива остается мрачной: неизвестно по каким причинам здешние жители имеют дурную привычку жить до глубокой старости. Возможно, это зависит от спокойного образа жизни, укоренившегося в городке. Собственно, это скорее поселок на берегу озера Эри: ни промышленности, ни крупной торговли и за тридцать лет ни одного серьезного преступления. К тому же — отвратительно здоровый климат.
Если бы еще Гарри Аверелл ограничился продажей мебели и не брался за похоронное дело! Он открыл свое предприятие три года тому назад и покончил с многолетней монополией Сэма и Дэйва. В течение пятнадцати лет друзья делили между собой покойников, а теперь приходится уступать часть и без того небольших доходов этому Гарри Авереллу, который и на мебели зарабатывал больше, чем ему требовалось на жизнь.
Эти печальные мысли пришли в голову Сэму, когда воскресным утром он косил траву на лужайке перед домом. Но Сэм не мог не признать, что Аверелл взялся за новое дело не из жадности: настоял сын, который посвятил себя бальзамированию трупов.
Обычно круглое лицо Сэма Поттера, невысокого сорокалетнего человека, озаряла добрая, сердечная улыбка. Но сейчас наморщенный лоб и сжатые губы говорили о перемене душевного состояния. Из гаража появился Дэйв Клемсон, возившийся там с мотором старого катафалка. Он направился к Сэму. Дэйву Клемсону было примерно столько же лет, сколько и Сэму, он тоже был холостяком и из чисто коммерческих соображений старался выглядеть столь же добродушным. Но на этом сходство кончалось, потому что Дэйв был выше своего друга и более худощав.
— Бесполезно, больше не работает, — сказал он, подойдя к Сэму.
— Мотор?
— А что же еще? — раздраженно ответил Дэйв.
— Не обижайся, — миролюбиво заметил Сэм. — Может быть, еще можно что-нибудь сделать…
— Уже ничего нельзя сделать, — сухо проговорил Дэйв. — Цилиндры изношены. Словом, без нового мотора катафалк не двинется с места. Да и чего можно ожидать после восемнадцати лет работы?
— Что же ты предлагаешь?
— Или покупать новый фургон, или прикрыть дело.
— Новую машину! — ужаснулся Сэм. — Где же мы, черт побери, достанем шесть с половиной тысяч долларов?
— Восемь с половиной, по моим подсчетам, — холодно возразил Дэйв. — Надо покупать такую машину, которая могла бы служить одновременно и санитарной, и похоронной.
— А зачем нам санитарная машина? — недоумевающе спросил Сэм.
— Я уже давно об этом думаю. Зайдем в контору, и я все тебе объясню.
Они направились в полуподвальное помещение, где в эту жару еще можно было дышать. И, как всегда перед началом делового разговора, Дэйв достал из холодильника немного льда, выдавил в бокалы два лимона и приготовил лимонад. Ни тот, ни другой не проронили ни слова, пока не уселись поудобнее, не закурили трубки и не придвинули бокалы поближе.
— Как я тебе уже сказал, — начал Дэйв, — об этом я размышляю давно. При нынешнем положении дел, если мы будем ждать каждого покойника из Шэннона, чтобы немного заработать, то прогорим очень быстро.
— И поэтому ты предлагаешь затратить восемь с половиной тысяч, которых у нас нет?
— Мы должны заняться посторонним заработком… Вот для чего нужна санитарная машина! Я кое за чем наблюдал и сделал выводы. Знаешь, сколько вызовов имела санитарная машина из больницы в связи с автомобильными катастрофами?
Сэм Поттер покачал головой.
— Сто восемь, — торжествующе сказал Дэйв. — Больше двух в неделю.
— Ну и что же?
— Я случайно узнал, что их санитарная машина находится в таком же состоянии, как наш фургон. В понедельник на заседании муниципального совета мэр будет просить средства на новую машину. Мы могли бы выступить и предложить комбинацию, о которой я тебе говорю. Для них это выгодно, а мы бы гарантировали круглосуточное дежурство. Если клиенты в состоянии платить, пусть платят, если нет — будем посылать счет благотворительным организациям. Я думаю, что муниципалитет не упустит такой возможности!
Сэм посмотрел на партнера с неподдельным восхищением:
— Я тоже так думаю! Они сэкономят кучу денег! Но мы-то что выгадаем? Если мы будем иметь по пятнадцать долларов за вызов, то в год это составит… — Он посмотрел на потолок, считая в уме. — Тысяча шестьсот двадцать долларов. А оборудование обойдется нам в две тысячи долларов сверх того, что мы заплатили бы за обыкновенный похоронный фургон.
— Ты не понял идеи. Я не рассчитываю на выгоду от выездов на санитарной машине. Это явно убыточное предприятие.
Сэм бросил на партнера выразительный взгляд: может быть, тот не в своем уме?
— Послушай, — сказал Дэйв серьезно, отпив глоток лимонада. — Знаешь, зачем большей частью вызывают санитарную автомашину?
— Автомобильные катастрофы, наверное…
— Почти всегда, — согласился Дэйв. — И почти всегда речь идет о приезжих. С жителями Шэннона не случается происшествий, они ездят тихо. А немало туристов терпят аварию на перекрестке двух автострад. И по меньшей мере пара из них оставляет там свою шкуру каждую неделю. На днях я узнал в больнице: в прошлом году из ста семидесяти восьми жертв авто-мобильных катастроф умерли на месте или сразу же в больнице тридцать три человека. Но из них нам досталось только два!
— Ну и что же дальше, Дэйв? — Сэм Поттер начал проявлять явный интерес.
— Я долго думал: почему Гарри Аверелла вызвали в тридцать одном случае, а нас — только в двух. Ведь наша фирма старше. И наконец я понял…
— Почему? — с нетерпением спросил Сэм.
— Поставь себя на место родственников жертвы. Ты прибыл сразу же после происшествия в больницу. В городе не знаешь ни души. Когда больничная сиделка спросит тебя, что делать с покойником, что ты ответишь?
— Гм-м… Я спрошу, какие есть в городе похоронные бюро.
— И сиделка тебе порекомендует одно из них?
— Нет, конечно… Это запрещено. Скорее всего, она раскроет на нужной странице телефонный справочник. — Сэм хлопнул себя по лбу. — Господи боже мой! Да для меня все равно, и я выбираю первую фирму по алфавиту. Авереллу везет больше нас, потому что его фамилия начинается на «А»…
— Вот именно. И те два трупа достались нам только потому, что телефон у Аверелла был занят и родственник не стал ждать.
— Итак, — сказал Сэм, — вернемся к идее санитарной машины.
— Очень просто. С ней мы первыми приедем на место происшествия. Пока перевозим пострадавшего в больницу, оставляем свою визитную карточку. Если он умирает, родственнику незачем рыться в телефонном справочнике. Он, конечно, обратится к людям, которые уже приняли такое участие, и доставили умирающего в больницу, и не жалели сил, чтобы спасти его жизнь… И которые по совпадению владеют похоронным бюро…
Сэм с восхищением посмотрел на своего компаньона.
— Все будут наши! Больше тридцати в год! — Он помолчал, потом задумчиво продолжал: — Конечно, некоторых придется бальзамировать, потому что часто семьи хотят, чтобы их ближние были похоронены на родине. — Затем его лицо, сначала было нахмурившееся, снова озарилось радостью: — Но по крайней мере половина купит гробы у нас!
— По крайней мере, — согласился Дэйв. — А туристы — народ богатый. Я знаю, например, что в прошлом году Аверелл продал гроб за сто пятьдесят долларов.
— Восемь с половиной тысяч долларов за фургон окупятся, — блеснув глазами, сказал Сэм Поттер. — Придется заложить дом…
Всего два месяца Гарри Авереллу потребовалось, чтобы убедиться, как печально сказывается на его делах приобретение конкурентами санитарной машины. За это время произошли четыре автомобильные катастрофы со смертельным исходом, но Аверелла не вызывали ни разу. И когда он понял, чем это пахнет, то решил немедленно предпринять контрмеры. Однажды вече-ром в клубе, проходя мимо конкурентов, он как бы мимоходом заявил:
— Я вчера купил новую машину — такая же комбинация похоронной и санитарной, как и у вас.
Только восемнадцатилетний стаж в работе, которая требует хладнокровия и самоконтроля, помог партнерам не упасть в обморок.
— По санитарному обслуживанию Шэннон стал первым городом в Америке, — даже попытался пошутить Сэм Поттер.
Но когда друзья вернулись в контору, они перестали притворяться.
— Мы разорены, — вздохнул Сэм. — Джимми Страйт, дежурный из гаража пожарных машин, — зять Аверелла, и все вызовы будут передаваться ему.
— Но зато Томми Джонсон, который ночью дежурит в полиции, мой двоюродный брат. Думаю, с ним можно будет договориться, чтобы полиция вызывала нас.
Это сообщение немного приободрило Сэма:
— Ну что ж, тогда у нас будет пятьдесят шансов из ста. Посмотрим еще, чья машина приедет первой на место катастрофы!
Так и случилось. Полиция и пожарная охрана одновременно предупреждались о катастрофах на дороге. И оба похоронных бюро сразу же направляли туда машины. Месяца через два Аверелл нанес визит Поттеру и Клемсону.
— Я думаю, — начал он, — что нам нужно серьезно поговорить. Вы знаете, что весь город только и болтает о наших сумасшедших гонках к месту дорожных катастроф.
Партнеры молча посмотрели на него. Они не только знали об этом, но и были озабочены поворотом, который принимает дело.
— В таком маленьком городке, как наш, — продолжал Аверелл, — подобная болтовня может немало повредить как мне, так и вам.
— Может быть, он и прав, Сэм, — наконец выдавил Дэйв.
— Может быть, — согласился Сэм.
Никто из двоих не сказал Авереллу, что они сами уже два дня тому назад решили зайти к нему по этому же вопросу…
В течение полугода соглашение между фирмами Аверелла и Поттера — Клемсона действовало безупречно. Но в конце этого срока, когда Сэм сделал статистические выкладки, выяснилось, что у Аверелла было двадцать семь вызовов против двадцати четырех у Дэйва и Сэма, хотя они перевезли в больницу равное число пострадавших — сорок девять.
Клиенты Аверелла умирали чаще, чем у Поттера и Клемсона! Дэйв почернел от злости, а Сэм все еще радужно смотрел в будущее. И в конце концов прав оказался он. В следующие шесть месяцев только пять жертв дорожных катастроф умерли у Аверелла, а из доставленных в больницу компаньонами отдали богу душу восемнадцать человек.
Так же милостива была к ним судьба и в следующие полгода: пострадавшие, доставленные ими, продолжали умирать, а из доставленных Авереллом почти все выживали.
Однажды вечером, часов в одиннадцать, поступил вызов: в двух милях от города разбилась машина. Через три минуты фургон уже мчался под звуки сирены. За рулем, как всегда, сидел Дэйв Клемсон, Сэм обычно вел машину обратно. На автостраде образовалась пробка. Сэм вылез из фургона, остановившегося рядом с разбитой машиной. Вдвоем с Дэйвом они погрузили раненого — пострадал всего один человек. Как обычно, в больницу машину вел Сэм, а Дэйв находился внутри с пострадавшим. Они почти доехали до городка, когда Сэм обратил внимание на то, что зеркало заднего обзора немного повернуто. Он хотел поправить его, и в этот момент при свете фар следовавшей за ними машины он увидел в нем внутреннюю часть фургона. У Сэма остановилось сердце… Он увидел, как поднялась рука Дэйва и опустилась на голову пострадавшего. Сэм был настолько потрясен, что не решился ничего спросить у Дэйва, когда они прибыли в больницу.
Он не сказал ему ни слова и тогда, когда в приемном покое они ожидали заключения дежурного врача. Он промолчал и тогда, когда услышал, как врач сказал: «Умер», — и протянул Дэйву бумажник с документами «погибшего». Пока Дэйв считал деньги и писал расписку для дежурной медсестры, у Сэма перед глазами всплыла недавняя сцена. Но в поведении партнера не чувствовалось ничего, что говорило бы о нечистой совести. С обычной сосредоточенностью Дэйв стал звонить семье умершего и в полицию. Сэм не нашел в себе мужества заговорить и тогда, когда они остались одни и сели в машину. Дэйв был за рулем. Инстинктивно он посмотрел на зеркальце, тоже протянул руку, чтобы поправить его, и тут понял, что Сэм все видел. Дэйв слегка повернул голову и бросил взгляд на компаньона. Тот, не говоря ни слова, кивнул головой и пробормотал:
— Да…
Дэйв молча вставил ключ зажигания и надавил на кнопку стартера.
Только в гараже он спросил:
— Что ты намерен делать, Сэм?
— Подумаю…
Сэм спрыгнул на землю и почти бегом направился в полуподвал. Через несколько минут Дэйв спустился туда же и застал своего партнера в кресле. Казалось, Сэм всецело был занят своей трубкой. Поколебавшись немного, Дэйв приготовил два бокала лимонада и предложил один из них Сэму, который молча взял его, продолжая курить.
— Это не первый, Дэйв? — спросил Сэм через несколько минут.
— Может быть, они все равно бы умерли, — безразлично сказал Дэйв. — Если бы я не делал этого, то мы не расплатились бы с долгами и не преуспевали бы, как сейчас!
В молчании Сэм курил еще несколько минут, потом сказал, словно рассуждая вслух:
— Если я выдам тебя полиции, и ты попадешь на электрический стул, то я останусь единственным хозяином фирмы. Но все равно такой скандал погубит дело. — Помолчав немного, Сэм добавил: — Может быть, они и в самом деле умерли бы…
— Конечно, Сэм, — в голосе Дэйва появились покровительственные нотки. — Они наверняка померли бы. Но мне кажется, — продолжал он, — что нужно все-таки кое-что изменить. С сегодняшнего дня моя доля в доходах фирмы будет составлять три четверти.
Дэйв посмотрел своему партнеру в глаза, и тот, не выдержав его колючего взгляда, жалко улыбнулся и слабо кивнул головой.
— Да что ты несешь! — фыркнул Рик Хэнсон.
— Нет. — Профессор Липперт протестующе поднял пухлую руку. — Это совсем не то, что я сказал. Я сказал, что в этом мире писатель научной фантастики — потенциально наиболее опасный типаж.
Брови Рика Хэнсона сардонически изогнулись дугой.
— Пытаешься уколоть меня? — спросил он. — Если я пишу научную фантастику, значит ли это, что я не человек?
— Вероятно. — Липперт встряхнул своей львиной головой, и седые кудри упали ему на лоб. — С позиций психиатрии реакции писателя-фантаста не являются человеческими в общераспространённом смысле этого слова.
Рик Хэнсон налил себе еще виски. Казалось, это помогает.
— Ладно, приятель, — протянул он. — Давай заведём старый добрый пьяный и глубокомысленный разговор о писателях-фантастах, а? Потом я вспомню все наши хорошие шутки и запихну их в свою следующую историю. Ты же профессор — давай, добудь из меня бриллиант.
Будда-подобные телеса Липперта сотрясались от сдерживаемого веселья.
— Я серьезно, — запротестовал он. — Такие люди, как ты, опасны.
— Потому что худые и голодные, да?
Липперт печально улыбнулся.
— Только не начинай опять. Я сильно постарел за десять лет, а ты такой же подтянутый, как всегда. Но придерживайся сути. Я все еще говорю о тебе как о писателе-фантасте.
— И я не человек.
— Верно. Не взрослый человек. Взгляни на это с другой стороны. Писатель-фантаст опасен, потому что его ум не знает преград. Его воображение не обуздано никакими правилами и нормами.
Рик Хэнсон сел, внезапно заинтересовавшись.
— Продолжай, — настаивал он.
— Посмотри на это так. Большинство детей вырастают и учатся избавлять свое воображение от излишеств. Так называемые работники творческих профессий умудряются ограничивать свои фантазии признанными формами искусства или предписанными образцами культуры. Даже когда фантазия переводится в антисоциальное поведение, она обычно следует общепринятым психотическим линиям.
Но писатель-фантаст — исключение из всех этих правил. Он взрослый человек с детским воображением. Он — курильщик опиума с вечным запасом наркотика, и какое-либо легко узнаваемое клеймо или пугающее физическое разложение не воспрепятствуют ему. Он Джек Потрошитель нового уровня с широким кругозором. То, что в других считается юношеской мечтательностью, или визионерством, или садистской манией, — это всего лишь общепринятая профессия среднего фантаста.
Теперь понимаешь, к чему я клоню? Ты и тебе подобные — совершенно уникальны, вы можете в полной безопасности предаваться вечному бегству от реальности — бегству, наиболее опасного свойства. Вы таите в себе уничтожение этого мира, этой вселенной. Вы замышляете дьявольские заговоры, планируете ужасные преступления. Вы создаете странных чудовищ, руководствуясь не человеческими эмоциями и целями. Вы культивируете свою ненормальность как нечто само собой разумеющееся, стремитесь оправдать аберрации в своих историях — и, что еще хуже, пытаетесь разработать modus operandi для своих смертоносных лучей, бластеров и дезинтеграторов.
Рик Хэнсон поднял обе руки над головой и ухмыльнулся.
— Ладно, приятель — ты меня понял. Я признаю, что сошел с ума. Я похоронил тело под полом подвала. Найдешь голову в печи.
— Много правдивых слов сказано в шутку. — Липперт наклонился вперед, не отвечая в ответ на улыбку. — Я рад, что армия принимает таких, как ты, в свои подразделения. Лучше пусть твое воображение работает на власть, чем против нее.
Но я просто боюсь, что, когда баррикады будут построены, писатели-фантасты встанут на них, вооруженные смертоносным оружием собственного производства. Писатели-фантасты, если они когда-нибудь проснутся, перестанут писать ужасную беллетристику и начнут творить историю. Ужасную историю.
Рик все еще ухмылялся, но уже не слушал. Он разочарованно разглядывал Липперта. Его старый школьный друг вовсе не был хорошим профессором. Он был слишком толст для этой роли. Его пухлое лицо было чересчур добрым. У него не было очаровательных странностей. Он не казался фанатиком. Его лексикон был слишком банальным, его выбор слов — нефункциональным. И он не согласовывал свои аргументы с научной логикой, которую использовал бы Рик, если бы писал о нем рассказ. Писатель-фантаст Рик осмотрел профессора Липперта и отбросил его как неподходящего персонажа. Здесь нет никаких возможностей. А потом в комнату вошла Шейла.
Шейла была совсем другой. Она была молода, стройна, как ангел с ореолом медных волос. Ее глаза сверкнули — то ли в знак одобрения аргументации мужа, то ли в знак восхищения Риком.
Да, Шейла определенно была в его вкусе. Как раз такой тип для героини. Девушка-жена старого профессора в одном из этих любовных треугольников. Рик, не теряя времени, мысленно представил себя в роли героя. Липперт, конечно же, получит короткий конец треугольника.
— И еще одно. — Рик услышал эти слова и встряхнулся. Оказывается, профессор Липперт всё еще молотил языком со своим тяжеловесным юмором. — И еще одно: у меня к вам, писателям-фантастам, личные счеты. Посмотри, что вы делаете с такими профессорами, как я, в своих рассказах!
По вашим словам, мы все — кучка психов. Либо мы рассеянные, чудаковатые старики, либо сумасшедшие ученые. Разве я похож на сумасшедшего ученого? Я предоставлю решать это Шейле.
Девушка в дверях шагнула вперед и обняла Липперта за шею. Рик наблюдал за игрой ее тонких пальцев, гадая, будут ли они теплыми на ощупь или прохладными и успокаивающими. Рик посмотрел на ее чувственный рот, который изогнулся в улыбке. Никаких сомнений — эти уста будут горячими. Горячими и цепкими.
Слова эти вызвали в мозгу Рика другие образы, но он продолжал сардонически улыбаться.
— Конечно, ты не сумасшедший ученый, дорогой, — хихикнула Шейла. — Кроме тех случаев, когда теряешь пуговицу на воротнике или что-то в этом роде. С другой стороны, я послушала вашу маленькую дискуссию и склонна согласиться с тобой насчет писателей-фантастов. Они не от мира сего, а потому опасны. Я уверена.
Она не казалась Рику очень испуганной, и то, что он прочел в ее глазах, было не страхом, а вызовом.
— С чего бы мне быть опасным? — спокойно спросил Рик. — В конце концов, мы с Липпертом хорошие друзья. Мы вместе ходили в школу десять лет назад. Он погрузился в науку, а я принялся писать. Но думаю, что наши интересы по-прежнему схожи. Я знаю его, и он знает меня. Где же опасность?
— Плагиат.
— Что вы имеете в виду?
— Знаю я вас, писателей, — засмеялась Шейла. — Готова поспорить, что вы попытаетесь украсть идеи моего мужа для своих историй.
Рик, глядя на нее, прекрасно понимал, что если бы он хотел украсть что-нибудь из вещей ее мужа, то это были бы не его идеи. Но он оставался невозмутимым.
— Не знал, что у него есть какие-то идеи, — сказал он, придав своему голосу насмешливость.
— Дорогой! — Шейла уставилась на профессора Липперта. — Только не говори мне, что ты все это время разговаривал с Риком и даже не упомянула о своей гидропонике.
— Его что?
— Его гидропоника! Ну, вы знаете, это выращивание растений в питательных растворах. У него положительно закружилась голова от этих перспектив. У нас есть для этого целая лаборатория, оборудованная специальными аппаратами. Обычно он только и делает, что рассказывает посетителям о своем хобби. Возможно, он и сам догадывался, что вы украдете его теории.
— Перестань шутить, моя дорогая. — Липперт поднялся со стула. — Я не беспокоюсь о Рике. Гидропоника — это четкая, конкретная наука, а в рассказах Рика нет никакой науки. На самом деле, я вообще сомневаюсь, что он поймет суть моей работы.
Рик благосклонно принял подколку, ответив улыбкой на улыбку.
— Теперь мне стало интересно, — сказал он. — И что там с твоей гидро-как-его-там?
— Вот видишь. — Липперт торжествующе ухмыльнулся. — Я же говорил, что у него нет настоящего образования. Даже не знает, что такое гидропоника.
— Конечно, но у меня есть кое-какие догадки.
Рик пристально взглянул на Шейлу и, стараясь говорить взвешенно и размеренно, продолжал:
— Я полагаю, ты имеешь в виду так называемую химическую культуру, или водную культуру растительной жизни. Этот метод выращивания использует большой резервуар из металла, дерева, стекла или бетона — материал не имеет значения, если резервуар является водонепроницаемым. Резервуар обычно покрыт перфорированной пластиной, удерживающей фут или более опилок, стружки, или торфяного мха. Над этим слоем расположена стойка или каркасное шпалерное устройство для направления роста растений.
Резервуар заполнен водой, правильно аэрированной с помощью шприца или напорного насоса, и вода содержит химические вещества и соли элементов, помещенные туда в правильных пропорциях, чтобы обеспечить рост используемых семян.
Среди распространённых ингредиентов — ауксин, гормон роста растений; бор, фосфор, калий, кальций, магний, азот, сера и другие формы нитратов, сульфатов и фосфатов, в зависимости от формулы, необходимой для роста конкретного сорта растения.
Семена помещают в стружку на стойке над баком. Корни, естественно, растут вниз, пока не попадут в жидкость, из которой получают питание. Рост происходит за счет процесса капиллярного притяжения.
Эксперименты проводились с электричеством, с ультрафиолетовыми и инфракрасными лучами. Почкование и прививка являются общепринятыми методами в этом процессе, и с использованием высоких температур и дополнительных химических веществ можно по желанию получить ряд удивительных гибридов и монстров.
Но в целом гидропоника просто ускоряет скорость роста, размер растительного организма и стимулирует урожайность.
Рик остановился и насмешливо поклонился.
— Я остаюсь при своем мнении, — пробормотал он.
Рот Липперта сложился в изумленный овал. Шейла откинула со лба медные кудри и хихикнула.
— Наверное, в этот раз он обошел тебя, милый, — сказала она.
Профессор Липперт изобразил отчаяние.
— После такой лекции посещение лаборатории — просто лишнее, — сказал он Рику.
— Все равно хотелось бы посмотреть.
— Тогда пошли.
Липперт по-отечески суетился впереди, а Рик и Шейла шли сзади. По крайней мере, Рик считал движения Липперта «отеческими». Он задумался, не разделяет ли ту же мысль и девушка. Конечно, сравнивая мужа с Риком, она не могла не видеть, что Липперт превращается в старика. И… внезапно Рик отогнал эту мысль. Липперт разразился беглой тирадой, когда они двинулись по коридору к двери лаборатории:
— …должен признать, что ты полностью одурачил меня. Никогда не знал, что для тех кошмаров, которые ты выдумываешь, у тебя есть реальная научная основа. Конечно, в то время как ты дал элементарное объяснение гидропоники, ты даже не коснулся теоретического аспекта — действительно важных моментов.
Понимаешь ли ты, что гидропоника будет значить для человечества? Прямо сейчас это кажется экспериментальным баловством, но через несколько лет, после масштабного развития, гидропоника действительно революционизирует наш образ жизни. На самом деле, она произведет больше перемен, чем изобретение паровой машины.
— И кто сейчас фантазирует? — спросил Рик.
— Это не фантазии, дружище. Существенным фактом гидропоники является то, что жизнь растений можно контролировать. Полностью. Человек всегда был прикован к Земле. Его образ жизни, его культура, его основная философия были вечно привязаны к нашей планете. Гидропоника принесет истинное облегчение, новую свободу всему человечеству! Свободу от ручного труда, ибо растения, выращенные в гидропонике, требуют лишь минимального ухода. Свободу от самих законов природы — ведь растения можно выращивать где угодно, в любом климате, круглый год. Гидропонная посадка даст нам бананы на Северном полюсе.
— А бананы на Северном полюсе приведут к новой утопии, — усмехнулся Рик. — Я понял.
— Не говорите таких вещей, — упрекнула его Шейла. — Он такой фанатик, что может перерезать вам за это горло.
Словно предупреждая, она сжала руку Рика, но ее тонкие пальцы остались на его левом бицепсе, когда Липперт отпер дверь лаборатории.
— Я не это имел в виду, — ответил Липперт. — Разве ты не видишь возможности? Мы получим лучшую еду, больше еды, более дешевую еду — для всего мира. Подумай о социальных последствиях! Четыре пятых населения больше не будут обращены в аграрное рабство. Орды подневольных на Востоке, и крестьянство Европы, освободившись, наконец, от своего земного рабства, смогут обрести свой законный статус полноценных людей. Больше не будет ни голода, ни нужды, ни кастовой системы!
Подумай о евгенических возможностях! Правильное питание для всех! Научно контролируемое питание; при котором будут разводить только полезные овощи и фрукты. Болезни будут изгнаны…
— Кто пишет тебе тексты — Генри Уоллес? — Рик подмигнул Шейле. Она подмигнула в ответ. Рик покачал головой в притворном отчаянии. — Не понимаю тебя, Липперт — ты всегда говоришь восклицательными знаками и курсивом.
— А ты всегда болтаешь, — коротко ответил Липперт. — Но зайди и посмотри сам.
Они вошли в саму лабораторию.
Когда не был занят в университете, профессор Липперт хорошо использовал свое время. Он решил заняться своим увлечением в настоящем зеленом доме, переделанном из левого крыла здания. Здесь, под прозрачной крышей, на фоне застекленных стен стояло гидропонное оборудование, составлявшее ботаническую лабораторию Липперта. У дальних стен стояли ряды стеллажей, каждый из которых был тщательно отделен от остальных. Рик отметил важные детали: термометры, манометры, аэрационные насосы и другие приборы. Перед каждым стеллажом он видел таблицу карт, заваленную исписанными записями и расчетами.
У ближней стены стояла огромная стойка, заполненная бутылками и графинами с пробками, содержащими жидкости и порошкообразные химикаты. Стол под ним был завален посудой для измерения и обработки используемых веществ.
Но на данный момент Рику хватило одного взгляда. Он пристально посмотрел на растения. Поднимаясь из резервуаров кивающими рядами, луковичные головы гигантских овощей, казалось, вглядывались и смотрели сквозь влажную жару застекленных джунглей. Цветы вытягивали лепестки, похожие на синевато-багровые губы огромных убанги, высовывали из окровавленных пастей пылающие драконьи языки. Воображение Рика разыгралось при виде этого зрелища. Гигантские овощи! Растения-монстры! Да, и вы можете создавать гибриды по своему желанию. Чудовища. Что-то из его мыслей отразилось в его пристальном взгляде, потому что Липперт вдруг рассмеялся.
— Я знаю, о чем ты думаешь, когда смотришь на мою капусту и тыкву и жалеешь, что на их месте не растут человеческие головы. Ты удивляешься, почему я не пытался производить мутантов и биологические виды из спортивного интереса. Думаешь о сюжете, не так ли?
Рик кивнул.
— Да, — пробормотал он. — Это одна из причин моего приезда, знаешь ли. Я хотел получить от тебя сюжет.
Он повернулся к Шейле. Девушка стояла совсем близко, и ее рука легко скользнула по руке Рика. Он попытался прочесть ее улыбку, когда рядом с ним раздался тихий смешок Липперта.
— Я тоже знаю, о чем ты думаешь, — настаивал Липперт. — То, что ты стряпаешь, выглядит примерно так. Типичный сумасшедший ученый, интересующийся гидропоникой, достает ловушку для мух с Венеры или какой-нибудь придуманный вариант плотоядного растения и выращивает его посредством гидропоники. Результат — растение становится семи или восьми футов в высоту в короткие сроки; как раз подходящего размера, чтобы съесть героя живьем, когда он приходит, чтобы отдать должное дочери ученого. В жестокой битве, во время которой разрушается лаборатория, герой скармливает безумного ученого гигантской ловушке для мух и убегает с дочерью ученого. Верно?
Рик медленно пожал плечами.
— Может быть, — сказал он. — Ты довольно близко подобрался к моей задумке. — Он снова улыбнулся Шейле. Рик понял, что Липперт почти попал. Это был именно тот сюжет, который он задумал, за исключением одной детали. Он не думал об использовании дочери ученого — он думал о жене ученого. Теперь ему нужна была только ловушка для мух.
Рик надел свой свободный костюм и что-то вытворил со своими чёрными волосами. Он усмехнулся своему отражению в зеркале, и отражение усмехнулось в ответ.
— Неплохо, — сказал он. — Совсем неплохо.
Приговор касался не только его внешности. Он думал о том, как проводит время с Шейлой. Она собиралась взять его с собой сегодня днем на «пикник» — просто небольшой пикник с корзинкой на утесе над рекой за городом. Липперт был в университете. В последний момент было объявлено о собрании факультета, и он счел необходимым уйти. Пикник можно было отложить. Но Шейла не стала его откладывать. Это означало, что она была рада остаться с ним наедине.
Приятная романтическая обстановка… пикник в лесу…
— Готовы?
Шейла просунула голову в дверь спальни, дерзко тряхнув кудрями. В своем клетчатом костюме она выглядела почти как маленькая девочка. Почти — но не совсем. Рик оценил разницу.
— Угу, — сказал он. — Идём.
Они ушли. Рик нёс корзину. Из дома, вниз по переулку, через стоянку к извилистой проселочной дороге, ведущей к берегу реки и утесу над ней.
Шейла сжала свободную руку Рика, и они двинулись дальше. Это был бесхитростный жест, намеренно рассчитанный. Сейчас они оба играли в эту игру, позволяя себе наслаждаться каждой минутой светской беседы, не теряя при этом ни одного выразительного оттенка, ни одного тончайшего осязательного перехода в их телесном контакте. Усмешка Рика не сходила теперь с его лица. Это обещает быть лёгким и очень приятным. Случайная интрижка, ничего опасного. Когда они доберутся до утеса и разложат свой обед, он сделает соответствующее вступление. Лучше не использовать тему «я люблю тебя». Это слишком серьезная заявка. Вместо этого он скажет ей, что она привлекательна. Что он нашёл её возбуждающей. Да. Это будет намек. Побуждение. Вдохновение. Старый трюк. И затем…
Он все еще ждал этого момента, когда они достигли вершины утеса. Слегка запыхавшись после подъема, Рик оглядел раскинувшуюся внизу реку. Обстановка оказалась идиллически пасторальной. Пейзаж мог бы быть греческим, если бы ландшафт не был омрачен скоплением университетских зданий слева и усеянными пятнышками жилищ, составляющих кампус-городок, лежащий в тени академических залов. Рик повернулся спиной к цивилизации и стал созерцать красоты природы. Шейла, склонившись на одно колено, расстелила скатерть. Пылающий ореол ее волос метнулся вперед, и локон коснулся его лба.
Сейчас было самое время. Он возьмет ее на руки и делал с сердцами и цветами. Она изобразит удивление, маленькое притворное сопротивление, и всё будет радужно. Рик нарисовал это в своём воображении. Он потянулся к ней, и она закрыла глаза, упала в его объятия и прошептала: «Дорогой, я люблю тебя».
Потом она целовала его, и Рик крепко прижимал ее к себе, а она все шептала: «Рик, я так тебя люблю, я так тебя люблю!»
Все должно было быть совсем не так, но Рик не возражал. После этого первого поцелуя у него не осталось сил сопротивляться. Второй поцелуй устранил как угрызения совести, так и сопротивление. А третий поцелуй сделал что-то с его рассудком, так что Рик обнаружил, что бормочет: «Я тоже люблю тебя — Шейла, дорогая…»
Диалог был определенно банальным. Но почему-то в нем звучала убежденность. И было о чем поговорить, во многом признаться и довериться. Шейла рассказала ему о Липперте: как он ей надоел, как она презирала его грубые шутки, его педантичные манеры и романтизм средних лет. Рик, в свою очередь, сказал ей, что её волосы — расщепленный луч солнечного света, её глаза — близнецы, сияющие мечтой, губы — фонтан вечности. Он надеялся, что впоследствии сможет вспомнить что-то из этой болтовни, чтобы записать. Но в данный момент он был собой вполне доволен.
Он с готовностью согласился, что Липперт — зануда и что он, Рик, замечательный человек. Со всей скромностью он признал, что мнение Шейлы о его обаянии и таланте полностью подтверждается фактами.
— Мне кажется, что я всегда знала тебя, — вздохнула девушка, уютно устраиваясь в его объятьях. — Я читаю твои рассказы с тех пор, как себя помню. Я всегда хотела встретиться с тобой. Я знала, что ты будешь таким — умным, капризным и…
Когда она замялась, Рик на мгновение рассердился. Он мог бы придумать дюжину эпитетов, чтобы добавить к сказанному. Однако раздражение постепенно исчезло, а Шейла что-то приглушённо говорила и говорила.
— Возьми меня с собой, дорогой, — взмолилась она. — Давай выбираться отсюда, сейчас же.
Это было как раз то, чего Рик хотел избежать. Никаких сцен, никакой драматургии, никаких необдуманных движений. И все же — она любила его. И она была великолепной. Рик на мгновение заколебался.
— А как же Липперт?
— У него есть своя работа. Ему на меня наплевать, клянусь! Он хоронит себя в своей лаборатории, с этими ужасными растениями. Я пыталась войти в его положение, но это бесполезно. Разве ты не понимаешь, Рик? Я молода, я такая же, как ты, хочу веселья и эмоций…
Это было уже похоже на мыльную оперу, но Рик заглотил наживку и наслаждался каждым произнесённым словом. Моментальная вспышка здравого смысла нарушила идиллию.
— Давай попробуем все обдумать, дорогая, — сказал Рик. Он сел и стал смотреть, как Шейла закалывает волосы. — Очень хорошо говорить о побеге и начале новой жизни. Но это не второй акт пьесы. Мы не хотим устраивать суматоху и неприятный скандал. Что бы мы ни делали, мы будем делать это тихо и разумно, предварительно все спланировав. В конце концов, я останусь здесь до конца недели.
— До конца недели? Я вспомнила… дело в том… — Шейла сразу же стала практичной. — Знаешь, в субботу вечером мы устраиваем для тебя вечеринку.
— Вечеринку? Я не знал.
— Его друг. С факультета, конечно. И их глупые жены. Это будет ужасно скучно, но мы планировали это еще до твоего приезда. Теперь нам придется пройти через это, чтобы он ничего не заподозрил.
Рик взял сваренное вкрутую яйцо и изящно балансировал им, поддерживая двумя пальцами. Когда он заговорил, его голос был тихим.
— Э-э… Как ты думаешь, что бы он сделал, если бы… заподозрил?
— Дорогой, не волнуйся. Он никогда не был подозрительным или ревнивым. Мы могли бы целоваться прямо у него под носом, а он всё ещё возился бы в своей лаборатории. Но о чём мы говорим? Он ничего не заподозрит. Твоя беда в том, что ты думаешь о вещах, которые могут происходить, как будто всё это — одна из твоих историй. Просто таков твой взгляд на мир. И знаешь, он был прав. Ты вообразил его одним из этих безумных учёных. Но он вовсе не безумен — просто скучен.
— Ну, так чего же ты ждешь?
На этот последний вопрос был только один ответ. Когда Шейла протянула руки, Рик забыл о сваренном вкрутую яйце и погрузился в старую сладкую тему любви. Лишь спустя некоторое время они заметили сгущающиеся сумерки.
— Мы опоздаем, — прошептала Шейла. — Дорогой, с этого момента мы должны быть осторожны. Мы должны решить, что собираемся делать, а пока нельзя допустить, чтобы он заметил, что что-то не так. Давай придумаем предлог, чтобы остаться здесь на все это время.
— Может, соберем немного цветов? — предложил Рик.
— Нет, подожди! У меня есть идея лучше. Давай наберём на ужин грибов.
Девушка указала на соседнюю группу грибов, окаймляющих край утеса под деревьями. Рик взглянул на большие красноватые наросты и покачал головой.
— Для жены ученого и возлюбленной писателя-фантаста ты не очень хорошо образована, — усмехнулся он. — Если мы соберём их на ужин, он наверняка заподозрит неладное. Видишь ли, милая, эти грибы ядовиты.
— Откуда ты знаешь?
— Простая ботаника. Обрати внимание на красноватые шляпки. Это красный мухомор. Аминита мускария — самый смертоносный из всех грибов. Яд действует своеобразно, разрушая красные тельца. Одним словом, он превращает кровь человека в воду. Смерть наступает через несколько дней после ужасных страданий. Противоядия нет.
Шейла вздрогнула. Потом хихикнула.
— Может быть, нам все-таки лучше их взять…
Рик пристально посмотрел на нее.
— Так не пойдет, — пробормотал он. — Это не выход.
Но когда они подняли корзину с обедом и спустились по склону утеса, Рик оглянулся. Круглые, раздутые шляпки грибов закивали, словно крошечные головки, как будто соглашаясь с его тайными мыслями…
— Уже придумал свой сюжет?
Профессор Липперт рассеянно поднял глаза от своего лабораторного стола, на котором отфильтровывал раствор кальция. Рик пожал плечами.
— Не знаю, — признался он. — Думаю, я на правильном пути.
— Собираешься состряпать историю о гидропонике? — спросил Липперт. — Нужна дополнительная информация?
— Зачем?
— Просто спрашиваю. Я расширяюсь, ты же знаешь.
— Расширяешься?
Липперт резко повернулся на стуле.
— Да. Все стеллажи здесь заполнены. Я поставлю два новых в подвал. Собираюсь попробовать что-нибудь с грибами-дождевиками. Буду рад разъяснить мои методы, если это поможет сформулировать тебе некоторые идеи.
Рик покачал головой.
— Я не собираюсь писать о гидропонике, — заявил он.
— Ну, я не знаю, где ещё ты найдешь здесь вдохновение. Признаюсь, я был слишком занят, чтобы часто видеться с тобой в последние два дня, и уверен, что в обществе Шейлы довольно скучно. Она говорит, что устраивает вечеринку в субботу. Ну, ты сможешь найти несколько причудливых типажей на этом сборище. Или ты принял мое предложение насчет безумного ученого?
Липперт добродушно усмехнулся и похлопал Рика по спине.
— Не унывай, — сказал он. — Думаю, я знаю, что тебя беспокоит.
Рик моргнул.
— Что ты имеешь в виду?
Голос Липперта звучал мягко.
— Шейла. Она делала попытки завлечь тебя. Не так ли, мальчик?
— Почему… ты… я…
— Не беспокойся! — снова тихий смех, на этот раз немного смущенный. — Знаешь ли, я не слепой. И после того, как я был женат на этой женщине в течение пяти лет, я должен кое-что знать о ней. Во всяком случае, ты не первая жертва. Ей скучно. Похоже, она не очень интересуется моей работой, да и мной тоже, если уж на то пошло. Так что она играет. Надеюсь, ты не принял её всерьёз.
Рик подумал, что лучше бы ему самому немного посмеяться. Внутреннее смятение улеглось, когда он встретил ровный взгляд Липперта.
— Собственно говоря, именно это я и имел в виду, когда говорил, что у меня появилась идея для рассказа. Шейла была бы отличным персонажем, ты так не думаешь?
— Возможно. Хотя я не знаю, что ты хочешь написать об испорченной, эгоистичной женщине. И где тут твой сюжет? Вот если бы я был ревнивым мужем, то сейчас…
— Это бы помогло. — Рик улыбнулся. — Именно так, и научный ракурс темы. Но мы с этим разберёмся, так или иначе.
— Да. — Липперт снова повернулся к своему графину. — Лучше отправляйся и изучи свой исходный материал, Рик. Мне нужно работать.
— Может быть, ты совершаешь ошибку, — мягко сказал Рик. — Может быть, тебе стоит приложить свои усилия в другой области.
— Что это значит? — Пухлый профессор развернулся на своем лабораторном стуле.
— Шейла — не единственный персонаж, которого я изучал. Я наблюдал за тобой. Не кажется ли тебе, что если бы ты уделял ей больше времени, у вас появились бы общие интересы?
— Ну и сводник же ты, а? — Липперт вздохнул. — Это бесполезно, Рик. Мы с ней живем в разных мирах.
Сейчас было самое время. Рик глубоко вздохнул. Он отчаянно надеялся, что все-таки решится на задуманное. Он должен был это сделать. Он открыл рот.
— Тогда почему бы тебе не развестись с ней? — спросил он, стараясь сделать голос как можно ниже. — Если она такая, как ты говоришь, то нет никакой надежды спасти что-то от твоего брака. Вы оба интеллигентные люди. Почему бы не вести свою собственную жизнь без ограничений? Ты можешь работать, не беспокоясь, а она может… ну, она может найти компанию, в которой нуждается.
Липперт нахмурился.
— Перестань говорить, как писатель, — сказал он. — Это не какой-то дешёвый любовный сюжет, который ты разрабатываешь. Случилось так, что я не хочу разводиться с Шейлой. Мне нужно, чтобы она управляла домом, исполняла социальные обязанности в университете.
Он нахмурился еще сильнее, и на его губах появилась странная улыбка.
— Кроме того, мне забавно наблюдать, как она изворачивается, — признался он. — Я нахожу это расслабляющим, созерцать ее маленькие обманы. С таким же успехом ты мог бы забыть о своих социологических порывах, Рик. Я никогда не разведусь с Шейлой.
— Поступай, как знаешь, приятель, — пожал плечами Рик. — Это всего лишь предложение.
Рик вышел из лаборатории. Оказавшись снаружи, он ощутил, как внутренняя паника вскипела в нем бурлящей яростью. Он-то думал, что так ловко справится с этим делом. Но Липперт всё это время знал! Он знал и смеялся над этим — смеялся над ним! И Шейла, наверное, тоже смеялась. Это не в первый раз, сказал Липперт. И он действительно клюнул на эту ее приманку «избавь меня от всего».
Рик сердито шагнул в гостиную. Шейла оторвала взгляд от диванчика, когда он вошел, и отложила блокнот.
— Дорогой, что случилось? — прошептала она.
Рик начал рассказывать ей о встрече с Липпертом, в недвусмысленных выражениях. И тут Шейла зарыдала. Она рыдала, заламывая руки, подобно несчастному, обиженному ребёнку. Громкие всхлипывания сотрясали ее девичье тело.
— Зверь! — всхлипнула она. — И ты… поверил ему! Рик, как ты мог? Я люблю тебя — ты единственный, кому я когда-либо говорила это — посмотри на меня, Рик, посмотри на меня…
Конечно же, Рик посмотрел на нее и, конечно же, обнял, и, конечно же, первая утешительная ласка стала объятием пылающей страсти.
— Пусть войдет, — пробормотала Шейла. — Пусть он нас увидит, если хочет. Мне все равно, пока ты здесь. О, дорогой…
Осторожность победила, и Рик отпустил девушку, когда в коридоре послышались шаги горничной. Они чопорно сидели, когда горничная вошла. Рик закуривал сигарету, а Шейла изучала список, лежавший у нее на коленях.
— Вы закончили со списком, мэм? — спросила горничная. — Я должна сделать заказы для вечеринки сегодня днем.
— Готово всё, кроме ликёра, — сказала Шейла. — Я сама сбегаю в город, чтобы купить его. Шоу — это единственное место, где вы всё ещё можете получить джин, и профессор Липперт не притронется ни к чему, кроме «Тома Коллинза».
Она повернулась к Рику с тайной улыбкой.
— Хочешь пойти со мной?
Рик покачал головой.
— Нет, не думаю. Я собираюсь прогуляться. Хочу отработать свой сюжет. Да, именно так.
Он вышел из комнаты. С Риком всегда так бывало. Новая история могла потребовать нескольких недель, чтобы отстояться. Все элементы должны выстроиться подсознательно. И тогда одно случайное слово или фраза, казалось, могли бы разрешить ситуацию, и завязка вспыхнула бы в полную силу. Теперь, всего через три дня, это случилось снова. Всё вокруг закружилось. Профессор подшучивает над ученым, его дочерью и героем. Сцена на утесе. Хитрое признание Липперта в изменах жены. И собственный мысленный образ Рика: себя и Шейлы как о героя и героини, Липперта — в качестве злодея, которого нужно убрать. Потом было то коварное предложение Шейлы насчет грибов. Он пытался отбросить эту мысль, но после насмешки Липперта понял, что должен сделать. Главный вопрос был — как это сделать и выйти сухим из воды?
Затем Шейла произнесла слово, необходимое для завершения сюжета. Слово и фразу. Теперь они отдавались эхом, пока Рик взбирался по склону к утесу.
«Джин» было это слово. Фраза — «профессор Липперт не притронется ни к чему, кроме „Тома Коллинза“».
Красный мухомор, аминита мускария, самый смертоносный из всех грибов. Яд действует своеобразно, уничтожая красные тельца. Превращает кровь в воду. Смерть наступает через несколько дней, после ужасных страданий. Противоядия нет.
А яд есть… не обнаруживаемый. Надо взять грибы и вымочить их, отфильтровать яд и накапать его в «Том Коллинз». Просто. Никаких следов. Рик улыбнулся, приближаясь к раздутому скоплению на краю обрыва. Ты собираешь грибы… а где ты вымачиваешь их? Где сцеживаешь яд?
Только не в тепличной лаборатории. Кто угодно может войти. Нужна более пустынная часть дома, взять с собой выбранную бутылку джина и убедиться, что она окажется у предполагаемой жертвы. Рик уже придумал последний ход. Он спрячет бутылку, тайком пробираясь на кухню во время субботней вечеринки и смешает специальный напиток для Липперта. Если бы Липперт заболел немедленно, толпа обвинила бы его в чрезмерной увлечённости. Но насчет вымачивания грибов…
Он думал об этом всю дорогу до дома, в то время как оттопыренные карманы куртки касались его бедер. Затем, как это всегда бывало, вдохновение пришло внезапно, когда он вспомнил еще одну фразу. Липперт сказал ему, что поставит в подвал два дополнительных бака. Если бы он это сделал, там внизу оказались бы лабораторные приборы и химикаты. Рик мог бы размачивать грибы, отфильтровывать раствор, наполнять бутылку и возвращаться незамеченный. Вряд ли кто-то стал бы искать его в подвале.
Рик поспешил в дом. Служанка была на кухне. Шейла только что вернулась, оставила свой джин на столике в холле и пошла наверх, чтобы принять ванну. Рик услышал, как набирают воду. Бросив взгляд в коридор, он увидел, что Липперт всё ещё в своей лаборатории-теплице. Рик направился к лестнице в подвал. Он ощупью прошел по коридору, включил свет. Большая комната слева оказалась импровизированной лабораторией гидропоники. Рик заглянул в застекленную щель высоко в дубовой двери и увидел пустые стеллажи. Рядом стоял еще один лабораторный стол с запасом химикатов и посуды.
Он торопливо вошел, включил свет и принялся вываливать грибы из карманов и рыскать вокруг в поисках нужного аппарата. Затем, почти как по команде, на лестнице наверху послышались шаги. Рик услышал тяжелую поступь и узнал ее.
Не было времени втиснуть грибы обратно в карманы куртки. Он мог только закинуть их под стол. Рик пихнул на место нераспечатанную коробку с бутылками, скрывая грибы с красными шляпками, как раз в тот момент, когда в комнату вошел Липперт.
— Значит, ты все-таки осматриваешь мою новую лабораторию, — сказал Липперт. — Нравится?
— Я не знаю. В конце концов, ты еще не начал здесь работать.
— Ну, через пару дней я смогу тебе кое-что показать, — ответил Липперт. — Сегодня вечером я начну эксперименты. Не трудно заметить, что эта комната основательно изолирована. Я могу лучше контролировать жар. Есть отдельный отопительный агрегат — хочу довести здесь температуру до постоянной отметки восьмидесяти градусов. Должно хорошо сработать с некоторыми новыми методами, которые у меня в голове. Видишь ли, я следую твоему совету. Собираюсь немного побаловаться с гибридами. — Профессор Липперт взглянул на часы. — Слушай, уже почти время ужина. — Пошли отсюда.
Он вывел Рика из комнаты. Рик закусил губу, когда профессор наклонился и вставил ключ в замок. Тот закрылся с резким щелчком.
Но ему ничего не оставалось, кроме как принять храбрый вид и подняться наверх с человеком, которого он собирался убить, поужинать с будущей вдовой и весело поболтать о других вещах. Липперт, казалось, ничего не заметил. Но во время ужина Шейла была странно молчалива. Она что-то заподозрила? Как она смогла?
— Я должен оставить вас вдвоем, — объявил профессор, отодвигая чашку с кофе. — Сегодня вечером нужно начать процесс. Полагаю, вы найдёте, чем занять своё время.
Скрытая усмешка в его глазах заставила Рика поморщиться. Но у него не было времени на размышления. Шейла схватила его за руку и потащила на крыльцо.
— Рик, — сказала она. — Сегодня днем — я кое-что сделала.
— О чем ты?
— Иди сюда.
Она подтащила его к краю крыльца, наклонилась и отгребла кучу листьев в кустах. Рик уставился на горсть красных грибов. Потом посмотрел на Шейлу. После этого говорить больше было не нужно. Любое прерывание акта творения — мучение для писателя. Следующие несколько дней показались Рику кошмарными. Ибо идеальный сюжет был подвешен в воздухе. Его акт созидания, точнее, акт разрушения, был не завершён.
Вот он, вечер пятницы, а он так и не смог спуститься в подвал. По утрам дверь была заперта. Днем и вечером Липперт работал в новой лаборатории. Рик пребывал в агонии неизвестности. Неужели Липперт нашел грибы?
Видимо, нет. И даже если бы он это сделал, он никогда бы не раскрыл планы Рика. К счастью, он выбросил грибы Шейлы. Липперт ничего не заподозрил, и это было хорошо. Но другой проблемой, настоящей проблемой, по-прежнему Рик все еще мучился. Как попасть в нижнюю лабораторию, приготовить яд и смешать его с джином? Он перепробовал все. Он разговаривал с Шейлой. Неужели она не могла придумать предлог, чтобы заставить Липперта поехать в город? Может быть, звонили из университета? Разве она не могла заболеть, заставить его пойти за врачом?
— Ничего не выйдет, дорогой, — вздохнула она. — Он договорился о полной свободе до конца этой недели. Он работает над этим новым проектом, и будет работать вплоть до коктейльной вечеринки завтра днем.
В пятницу вечером, расхаживая взад и вперед по солнечной веранде, Рик чувствовал себя так, словно достиг предела своих возможностей.
Всё шло так гладко до сих пор. Идеальное преступление, идеальная обстановка, и теперь он был бессилен довести свой сюжет до логического завершения. Он должен зависеть от того, что все писатели отказываются рассматривать как составную часть сюжета — совпадения. Кривая улыбка исказила его губы, когда он вспомнил, как Липперт описывал писателей-фантастов. Самые опасные люди в мире, да? Как хитро толстяк профессор обставил дело! И вот он здесь, сбитый с толку усердием, настойчивой преданностью этого человека бесстрастному изучению гидропоники. Рик пробормотал проклятия и остановился, когда Шейла присоединилась к нему. Девушка была бледна и потрясена.
— Ты нашел способ? — прошептала она. — Скажи мне, Рик — я больше не могу терпеть неизвестность. Ты не знаешь, что значит для меня сейчас просто видеть его, чувствовать его рядом со мной. Это его жирное, глупое лицо — то, как он топчется — я сама убью его, если мы не…
Рик крепко прижал ее к себе, когда навернулись слезы.
— Держись, — прошептал он.
— Я знаю. Но когда я думаю о том, как такой идиот, как он, может встать между нами — не потому, что он умный, а потому, что он такой глупый, — я не могу этого вынести.
— Подожди, — пробормотал Рик. — А вот и он.
Тяжелая поступь Липперта возвестила о его приближении. Но сегодня шаг был не таким уж тяжелым. Громоздкое тело быстро пересекло гостиную, добралось до входа на крыльцо.
— Вот вы где.
Профессор зевнул, потом улыбнулся.
— Извините. Наверное, я слишком долго этим занимаюсь.
— Закончил на эту ночь? — Рик ткнул Шейлу локтем, когда она говорила. Она уловила намек.
— Ты выглядишь усталым, дорогой. Почему бы тебе не подняться и не лечь спать? Завтра нам предстоит вечеринка.
— Я сделаю это через минуту. — Липперт закурил сигарету и протянул пачку Рику. — Подожди, пока я успокоюсь. Рик, я должен извиниться перед тобой.
— За что?
— За то, как я пренебрегал тобой последние три дня. Ты приходишь ко мне в гости, а я хороню себя в подвале. Но я думаю, что оно того стоило.
— Есть что-нибудь, а?
— Да, — кивнул Липперт. — Я думаю, что это действительно так. Я собираюсь сделать объявление завтра на вечеринке. Кое-кто из сотрудников университета заинтересуется. Моя работа приняла удивительно продуктивный оборот.
— И что же ты всё-таки задумал?
Липперт пожал плечами.
— Это секрет. Расскажу завтра.
На Рика снизошло озарение.
— Подожди-ка минутку, приятель, — сказал он. — В конце концов, ты только что признался, что чувствовал себя полным идиотом, из-за того, что пренебрегал мной всю неделю. Самое меньшее, что ты можешь сделать, чтобы загладить свою вину, это показать мне, что ты сделал.
— Ты действительно хочешь это увидеть?
— Конечно. На самом деле, я настаиваю.
— Ладно, тогда пошли.
Липперт повернулся и пошел обратно в гостиную. Рик оставался на пороге, пока не смог прошептать на ухо Шейле, когда проходил мимо:
— Теперь у нас есть шанс. Мы спускаемся вниз. Когда мы войдем, я притворюсь, что в восторге от его проклятых растений или чего там ещё. Ты же придумай предлог, чтобы он поднялся наверх. Скажи, что надо отметить событие — смешай для нас напиток, чтобы мы подняли тост. Потом ты ускользнёшь и, пока он не пришёл, принесёшь бутылку джина. А я меж тем останусь и подготовлю грибы.
— Чего же ты ждешь? — позвал Липперт.
— Как раз докуриваю сигарету, — ответил Рик. — Мы уже идем.
Когда они спускались, на лестнице раздавался топот их ног. Рик заметил, что его сердце странно колотилось в такт. Вот и все. Через некоторое время Липперт отпер дверь, впустил их и включил свет.
— Посмотрите, — сказал он. Рик вытаращил глаза. Два резервуара у дальней стены больше не были пусты. Стойки были на месте, и в обоих резервуарах содержалась зеленоватая жидкость, которая заметно пузырилась.
Но центр притяжения состоял из объектов, возвышающихся из резервуаров вдоль металлического каркаса, поднимающегося к потолку. Огромные паутинообразные капли медленно покачивались в воздухе; капли фантастических размеров.
— Что это такое? — спросил Рик.
— Грибы-дождевики.
— Но размер!
— Это мутация. И специальная стимуляция. Я изобрёл новый процесс. Подробности завтра. Впервые я последовал сюжету, дорогому твоему мелодраматическому сердцу, Рик. Применил электрошок и инфракрасный свет. Плюс немного прививок, чтобы получить совершенно новый сорт.
Шейла откинула влажную прядь со лба.
— Ужасно жарко, — вздохнула она.
— Я знаю, дорогая. Температура девяносто градусов или около того. Это сделано для роста, созревания дождевиков. Я хотел подгадать как раз к завтрашней вечеринке.
Липперт снова зевнул.
— Да, такие дела. А теперь давайте вздремнём.
Шейла быстро перебила его.
— Подожди, дорогой. Я, конечно, не знаю, что ты сделал, но уверена, что это ужасно важно и научно. Тебе не кажется, что мы должны выпить, чтобы отметить это?
— Конечно. Пойдем наверх и выпьем по стаканчику.
— Нет. Ты сделай коктейли, дорогой. Рик хочет немного осмотреться, я уверена. Принеси наши напитки вниз.
— Ладно.
Липперт устало зашаркал прочь. Когда его шаги затихли в коридоре, Рик оживился.
— Достань ступку и пестик, — рявкнул он. — Я найду грибы. Я спрятал их под столом, за этой коробкой.
Он наклонился, пошарил в неразберихе коробок и стеллажей. Он все еще возился, когда дверь лаборатории закрылась. Когда дверь захлопнулась, он выпрямился.
— Открой ее, — приказал он. — Сбегай наверх и принеси мне джин.
Шейла потянула за ручку.
— Она заперта, — прошептала Шейла.
Рик направился к двери, но вдруг остановился. В обрамлении маленькой стеклянной щели в панели теперь виднелось лицо. Профессор Липперт заглядывал в комнату снаружи из подвала.
— Дверь заперта! — крикнул Рик.
Сквозь стекло слабо донесся голос Липперта:
— Я знаю.
— Открой.
— Не сейчас.
— Что это за грандиозная шутка? Я…
— Просто хотел дать вам ещё немного времени.
— Времени для чего?
— Для поиска грибов. Хотя не думаю, что вы найдете их, будь они даже прямо перед вашими глазами.
— Грибы? Какие грибы? — голос Шейлы резко оборвался.
— Грибы, которые собрал твой любовник, чтобы отравить меня.
На этот раз дар импровизации в общении подвел Рика. Он мог только смотреть на лицо в стекле, смотреть в непроницаемые глаза Липперта.
— Я избавлю вас от хлопот, Рик, — сказал Липперт. — Видишь ли, на днях я нашел грибы. Они очень пригодились для моих экспериментов. Именно так. На самом деле, я использовал их в этих баках. Вы сейчас на них смотрите.
Мужчина и девушка уставились на гигантские шары, которые, покачиваясь, выдавались из конструкций с резервуарами.
— Грибы и дождевики биологически близки, — сказал Липперт. — Конечно, были трудности при их скрещивании, но я преодолел это. Я должен был преодолеть. Потому что я хотел сделать вам сюрприз. И вы удивлены, не так ли?
— Выпусти меня! — Шейла не выдержала, подбежала к двери и принялась колотить по ней кулаками. Липперт терпеливо ждал, пока она успокоится.
— Через некоторое время, дорогая, — ответил он. — Но сначала вас ждёт ещё один сюрприз.
— Что ты имеешь в виду?
— Нет нужды объяснять насчет грибов, Рик. Вы, несомненно, осведомлены о действии Уминита Мускария и были готовы продемонстрировать его на мне. Я полагаю, вы намеревались перегнать яд, а потом устроить так, чтобы я его проглотил. Конечно, результатом была бы смерть — ужасная смерть. Кровь растворяется в венах, знаете ли, и.
— Нет! Нет! — закричала Шейла, и в запертой комнате раздалось пронзительное эхо.
— Я думал о другом способе. Простой метод. А что, если грибы превратятся в дождевики? Предположим, что шарики лопнут? Один вдох пыльцы, в сильно концентрированной форме, введет яд по всей кровеносной системе. Это метод, который я выбрал. А вы двое — субъекты, которых я выбрал.
— Липперт… прекрати… выпусти нас! — крикнул Рик.
— Через минуту. По моим расчетам, дождевики вот-вот лопнут. После того, как они лопнут, я отпущу вас в течение пяти минут. Да, меньше чем через пять минут. Потому что к тому времени вы вдохнете достаточно, чтобы не осталось никаких сомнений в результате. Противоядия нет.
— Я пойду в полицию, — всхлипнула Шейла. — За это тебя повесят.
— Сомневаюсь, моя дорогая. Во-первых, я мог бы рассказать им о твоей маленькой авантюре отравить меня. Во-вторых, все это ужасная случайность. Дверь захлопнулась, и я оказался наверху. Разве ты не видишь? И я экспериментировал, я не знал, что мои гибриды ядовиты.
Но зачем притворяться? Таким образом, токсические эффекты будут намного сильнее. Когда я открою эту дверь, вы оба будете кричать в агонии. Двигательные рефлексы будут усилены стократно. Если бы ты взяла телефон в свою прелестную маленькую ручку, Шейла, то разорвала бы его пополам.
— Липперт, послушай меня, ты должен меня выслушать, — выдохнул Рик.
— Я выслушал тебя. Твою ложь о тебе и Шейле. Думаешь, я не знал? Ты пытался украсть ее у меня. Ты замыслил убить меня. Но я не умру. Напыщенный, пустоголовый писатель дешевой беллетристики и глупая обманщица умрут. И я буду жить. Жить, чтобы продолжать свою работу, свои эксперименты. Я буду править наукой, обладая оружием жизни и смерти!
Липперт молчал. В запертой комнате раздался слабый, хлопающий звук. Рик и Шейла повернулись и уставились на огромные шары. Один из них лопнул. Красноватые облака пыльцы хлынули в пространство с едким запахом. Рик почувствовал запах смерти. Теперь он уже набирал силу. Через мгновение он достигнет их ноздрей. Он в последний раз повернулся и посмотрел на лицо Липперта в стекле. С каким-то странным потрясением он понял значение этих пристальных глаз, этой застывшей улыбки. Он должен был знать это с самого начала, но не знал, и это было его ошибкой. Вглядевшись в лицо Липперта, он вдруг осознал, что на него глядит учёное безумие.
Я раздобыл эти очки, купив заброшенный участок в городе за двадцать баксов. Когда я сказал ей об этом, Мэгги закричала так, что поднялись бы мертвые.
— Ты хочешь натащить в магазин еще больше барахла? У нас и так его полно. Все что ты получишь, это горы старой тряпичной одежды и сломанной мебели. Да ведь этой свалке больше двухсот лет! Никто не заходил туда со времен сухого закона, старый дом заперт на висячий замок. И ты еще выбросил двадцать баксов на то, чтобы порыться там!
И снова, и снова, о том, какой же я бездельник, и почему она вообще вышла за меня замуж, и кто не хочет застрять на всю жизнь в мусоре и торговле подержанными вещами. Все те же старые пластинки, которые она заводит годами. Мэгги всегда отличалась вспыльчивостью.
Ну, я просто ушел и позволил ей продолжать болтать с Джейком. Джейк, он готов выслушать ее. Он часами сидит в магазине, пьет кофе на кухне, когда должен работать, и позволяет ей бредить обо мне. Но я знал, что делаю. Делеханти из мэрии дал мне наводку на этот старый дом и сказал, чтобы я сделал заявку, он позаботится об этом. Они разбирали эту старую свалку возле пристани. Должно быть, когда-то это был классный особняк, хотя об этом говорили еще в дни сухого закона, а затем прикрыли на замок. Делеханти сказал мне, что наверху, куда никто никогда не ходил, было много всякой старой мебели — дюжина спален, полных одежды, все из далекого прошлого.
Может быть, Мэгги была права насчет того, что это мусор, а, может быть, и ошибалась. Никогда нельзя сказать наверняка. Как я и предполагал, там могут быть настоящие «антикварные вещи». Одна хорошая ходка, и я смогу сделать две-три сотни, продав барахло в аукционный дом в центре города. Вот так можно вырваться вперед в этом бизнесе. Время от времени нужно рисковать.
Так или иначе, я сделал свою ставку, и никто не сделал ставку против меня, поэтому я получил лот, по которому город дал мне три дня, чтобы перетащить вещи, прежде чем начнут разрушать дом. Делеханти передал мне ключ. Я вышел от Мэгги, забрался в грузовик и поехал туда. Обычно я заставляю Джейка сесть за руль и помочь мне погрузиться, но на этот раз я хотел сам разобраться во всем, если там действительно было что-то ценное. Ну, Джейк мой младший партнер, вроде того — и он хотел бы получить долю. Если бы он увидел эти вещи, то возникли бы проблемы.
Если я увижу их первым и унесу, он никогда не узнает. Так что пусть он остается снаружи и слушает Мэгги. Может быть, я и старый придурок, как она говорит. И, может быть, я довольно умный парень. Просто потому, что Джейк любит наряжаться по субботам и спускаться в «Светлое Пятно». Я говорю не об этом, я говорю об этих очках, которые нашел.
Как я уже сказал, я поехал к пристани на Эдисон и нашел развалины. Это, определенно, была жалкая куча хлама, которой было легко дать двести лет. Причудливые фронтоны, все сгнившие; никакой мародёр не извлёк бы много из этого хлама.
Паршивый висячий замок так заржавел, что мне чуть не пришлось взламывать дверь, но ключ, наконец, провернулся, и я вошел внутрь. Пыль, способная задушить свинью, была повсюду; на полу валялся только мусор и доски. Должно быть, когда федералы устроили облаву, они поломали перекладины и крепления. Я вроде как рассчитывал найти барные стулья и, возможно, немного металла, лежащего в округе, но планы накрылись медным тазом.
Поэтому я попробовал подняться по лестнице. Попробовал — это очень правильное слово. Ступени, уводящие вверх, почти сгнили прямо у меня под ногами. Причудливые перила, что-то вроде красного дерева — все это было в хорошем состоянии, но мне ни к чему. Даже под всей грязью я видел, что у этих развалин было славное прошлое. Примерно того периода, когда жил Джордж Вашингтон. Наверху было еще хуже. Восемь больших комнат, все в пыли и обломках мебели. Сломанные кровати. В основном кровати с балдахинами, с торчащими пружинами. Постельные принадлежности — уже просто тряпки. Я пошарил вокруг, но ничего не нашел, если не считать посуды под кроватями.
Нашлось несколько стульев с хорошим деревом, части рамы, но пружины и набивка были абсолютно испорчены. Была еще пара столиков вокруг, но всё как громоздкий хлам.
Я уже начинал сгорать от нетерпения. Я подумал, что самое меньшее, что там может оказаться, это картины на стенах; вы знаете, некоторые классные картины старых мастеров, таких как Рембрандт и так далее. Но меня обвели вокруг пальца, и теперь я знал это точно.
Хотя шкафы были забиты одеждой. Хорошо, что я не взял с собой Джейка, потому что он проболтается Мэгги, и тогда она точно будет знать, что права. Одежда была вся истлевшая и рваная, как она и говорила. И вонь!
Я пошарил вокруг и начал задаваться вопросом. В заброшенном доме редко встретишь старую одежду. И постельные принадлежности тоже. Почему они так торопились уйти, эти люди? И это было так давно! Да ведь та одежда по фасону была задолго до Гражданской войны. Модные мужские брюки. Пара сгнивших ботинок, от которых не осталось ничего, кроме пряжек. Я взял несколько штук. Серебряные пряжки. Я обошел вокруг шкафы в спальне и достал, наверное, с дюжину таких же. Еще я нашел саблю. Очень причудливая штука — в таких ножнах, которые, возможно, тоже были серебряными. Я разглядел — это точно была подлинная антикварная вещь!
Забавно, что эти люди оставили всё это барахло. Делеханти предупредил меня, что это дом с привидениями. Конечно, в моей практике подобные дома попадались. В своё время я обчистил около двухсот домов с привидениями — в каждом старом доме должны быть привидения. Но за тридцать лет я не видел ни одного привидения, ничего живого в тех местах, кроме разве что тараканов.
Затем я пришел в эту комнату с большой дверью. Все остальные спальни были распахнуты настежь, некоторые двери болтались на петлях. Но эта дверь была заперта. Заперта крепко. Мне пришлось использовать лом из грузовика. Я немного разволновался, потому что никогда не знаешь, что значит запертая дверь. Работал, потел и, наконец, открыл ее. Пыль ударила мне в лицо, а еще вонь, ужасная вонь. У меня, конечно, был с собой фонарик; не то чтобы было темно, но дом был мрачным, и не было никакого света, он был таким старым и всё такое.
Поэтому я закашлялся, включил свет и осмотрелся. Это была большая комната с кучами пыли по всему полу, а под слоем пыли лежала большая тряпка, которая когда-то была ковром. В этой комнате имелось несколько дубовых панелей, и мародёры, возможно, могли бы получить что-то за это, потому что это была всё ещё превосходная, старинная рухлядь — даже под пылью можно было определить, как давно это место построили.
Но меня не интересовали пыль, тряпки и панели. Я хотел знать, почему комната была заперта. И фонарик подсказал мне. Он показал мне стены. Книжные полки. От пола до потолка, книжные полки, по всей паршивой комнате. В этой комнате, должно быть, была тысяча книг, кроме шуток, обычная библиотека, которая была там у какого-то парня. Я пробрался через грязь и вытащил пару ближайших книг. Переплеты были подобием кожаных — то есть когда-то они были кожаными. Теперь книги просто смялись у меня в руках, как и страницы. Все пожелтело и сгнило, вот почему здесь так сильно воняло. Я начал ругаться. Я не деревенщина, и знаю, что на старых книгах можно заработать деньги. Но только если они в хорошем состоянии. А эта дрянь была гнилой.
Потом я заметил кое-что в железных переплетах. Отлично, то, что надо, железная обшивка! Большие застежки приходилось расстегивать, прежде чем открыть их. Я снял одну и открыл ее. Это была какая-то иностранная писанина, может быть, на греческом, не знаю. Но я запомнил имя на первой странице — «De Vermis Mysteriis». Нелепость. Никогда не знаешь, что из этого ценное, и я решил, что отнесу все хорошие вниз к грузовику и посмотрю, что Сигал даст мне за партию. Может быть, здесь всё-таки было что-то ценное. Тогда я еще разок осмотрел комнату. Никакой мебели. Здесь вообще не было столов и стульев, как в спальнях. Разве что вон в том углу.
В углу стоял вот этот столик. Что-то вроде письменного стола, наверное. И прямо на крышке стола, в его центре, лежал череп. Клянусь, это был человеческий череп, весь желтый и ухмыляющийся. Когда луч фонарика высветил его на мгновение, я чуть было не кинулся прочь из этого дома с привидениями. Потом я заметил, что верхушка черепа высверлена для одной из этих старомодных гусиных ручек. Парень, который собрал все эти иностранные книги, видимо, использовал череп вместо чернильницы. Для тебя звучит как полный бред, да?
Но стол — это то, что меня заинтересовало, действительно заинтересовало. Потому что это был антиквариат. Сплошное красное дерево, да и резьба — все виды причудливых завитков и маленьких глупых лиц, вырезанных на дереве. Внутри него имелся ящик, и он не был заперт. Я был взволнован, соображая, что никогда нельзя сказать, что найдёшь в таком месте — может быть, множество ценных бумаг, кто знает. Поэтому я не стал тратить много времени, открывая ящик.
Только тот оказался пуст. В нем вообще ничего не было. Я так разозлился, что произнес пару крепких слов и пнул ногой край стола. Вот так я их и нашел. Очки-обманщики, то есть.
Потому что я ударил одно из маленьких тупых лиц, и что-то вроде панели в боковой части стола слева просто распахнулось, и там был этот ящик. Я приготовился и вытащил очки. Просто очки, вот и всё, но очень смешные. Маленькие линзы, квадратной формы, с большими тяжелыми дужками — наверное, так они называются. И толстая перекладина над переносицей оказалась серебряной. Я ничего не понимал. Конечно, оправа была из серебра, но не могла стоить больше пары баксов. Так зачем же прятать эти очки в потайном ящике?
Я поднял очки и стер несколько пылинок с линз, которые были из желтого стекла вместо обычного, прозрачного, но не очень толстого. Я заметил маленькие черточки в серебряных рамках, похожие на выгравированные линии. И прямо через переднюю дужку тянулось слово, вырезанное в серебре. Я помню это слово, потому что никогда раньше его не видел.
Слово это «Veritas» и было написано забавными квадратными буквами. Еще немного греческого, наверное. Может быть, хозяин был греком. Ну, тот парень, у которого была запертая библиотека, череп вместо чернильницы и очки в потайном ящике.
Мне пришлось прищуриться, чтобы разглядеть в полумраке надпись, потому что мои глаза видели не слишком хорошо, и это навело меня на мысль. В моем возрасте иногда становишься близоруким. Я всегда думал, что пойду к врачу-офтальмологу, но у меня так и не нашлось времени. Но, глядя на очки-обманщики, я сказал себе: почему бы и нет?
Так я надел их.
Дужки, или как их там называют, оказались для меня довольно короткими. И как я уже сказал, линзы были маленькими. Но я не чувствовал себя в них неуютно. Только глаза заболели, не совсем привычной болью, а так словно болело внутри меня. Как будто внутри меня все тянули и крутили. Звучит странно? Ну, это тоже было странно. Потому что вся комната на минуту отодвинулась в сторону, а потом приблизилась, и я быстро заморгал.
После этого всё пришло в норму, и я мог видеть довольно хорошо. Всё было чётко и ясно.
Я оставил очки на носу и спустился вниз, потому что уже темнело, и я рассчитывал вернуться с Джейком завтра и загрузить грузовик. Не было никакого смысла делать все это в одиночку, Джейк был намного моложе, он мог поднять тяжелый груз. Так что я пошел домой. Я пришел в магазин, и все было в порядке, и Джейк и Мэгги сидели в подсобке и пили кофе. Мэгги вроде как улыбнулась мне. Потом сказала:
— Ну и как тебе это удалось, Джо, паршивый ты старый бабуин? Я рада, что мы собираемся убить тебя.
Нет, конечно, всего этого она не произносила. Она просто сказала:
— Как ты справился, Джо?
Но она подумала остальное, я видел это. Не спрашивайте, как — мне не объяснить: я это видел. Ни слов, ничего такого я не слышал. Но глядя на нее, я понял, о чем она думает и что планирует. Как и то, что будет дальше, почти.
— Много нашёл? — спросил Джейк, и я понял: «надеюсь, что ты так и сделал, потому что всё это моё, как только мы тебя прикончим, а мы точно сделаем это сегодня вечером».
— Что ты так вылупился, Джо, ты заболел или что? — спросила Мэгги вслух, про себя подумав: «Какая разница, вскоре ему станет гораздо хуже. Хорошо, что он ничего не заподозрит. Нет, конечно, нет, он не мог, старый козёл так и не узнал про нас за целый год. Просто подожди, пока мы с Джейком не станем владельцами этого места и страховки в придачу. Всё спланировано».
— Да, — сказал я. — Я отнес вещи в дом, и мне уже не так жарко. Пожалуй, мне лучше присесть.
— Что тебе нужно, так это немного выпить, чтобы согреться, — сказал мне Джейк. Сам себе он заявил: «Вот так, мы начнем, как и предполагали, напоим его, а потом, когда он поднимется наверх, я столкну его вниз, и, если это не прикончит его, Мэгги приложит его доской, и останется такой же синяк, как от падения. Все знают, что он пьёт, это просто несчастный случай, и я могу в этом поклясться».
Я заставил себя улыбнуться.
— Где ты взял эти очки? — спросила Мэгги, приговаривая себе: «Боже, какая у него невзрачная рожа, меня тошнит от одного взгляда на это лицо, но теперь это ненадолго».
— Я забрал их из дома, — сказал я.
Джейк достал пинту виски, открыл ее и извлек несколько стаканов.
— Пей до дна, — сказал он.
Я сидел там, пытаясь понять происходящее. Почему я мог читать их мысли? Почему я знал, что они спланировали? Я не знал. Но я видел, что они замышляли. Я мог это видеть. Может быть, это очки-обманщики? Да, обманщики. Джейк и Мэгги были обманщиками. Крутили за моей спиной шуры-муры, готовясь прикончить меня. Столкнуть с лестницы. Не важно, как я узнал. Я знал, и это было главное.
Я знал, о чем они думали, пока сидели там, пили и смеялись вместе со мной, только по-настоящему насмехались надо мной и ждали, пока я напьюсь достаточно, чтобы меня можно было убить. Я притворялся, что много пью, пока они меня не накачали, пока я не заставил их выпить рюмку за рюмкой вместе со мной. Я не мог опьянеть до тех пор, пока видел их. Эти мысли, проносящиеся в их головах, от них кровь стыла в жилах, и никакая выпивка не могла бы опьянить меня, когда я знал такие вещи.
Мне стало очень холодно, но я знал, что делать. Я заставил их выпить со мной, и их разговор делался всё громче и мысли их становились всё хуже. Я слушал их разговор и всё время видел их мысли.
«Мы убьем его, через некоторое время. Почему бы ему не отключиться, он пьет как рыба. Не следует ему принимать слишком много. Надо, чтобы он ничего не заподозрил. Боже, как я ненавижу его уродливую физиономию. Я хочу увидеть, как она сокрушительно разобьётся, жду, пока он не уберется с дороги, и Мэгги будет со мной. Когда я захочу, он умрет, и я мог бы пропеть это, он умрет, умрет, умрет…»
Я просто знал, что делать. Они смеялись и пели, и это было весьма кстати. После наступления темноты я вышел к грузовику, чтобы поставить его в гараж на ночь. Они остались, думая о том, как сделать это сейчас, как уберечься от подозрений. А меня это не беспокоило. Подозрения, я имею в виду. У меня всё было готово. Я убрал грузовик и вернулся на кухню, взяв лом, который использовал в доме.
Я вошел в кухню и запер дверь. Они увидели меня с ломом, стоящего там.
— Эй, Джо, — сказал Джейк.
— Джо, что случилось? — сказала Мэгги.
Я не сказал ни слова. Времени на разговоры не осталось, потому что я ударил Джейка по лицу ломом, разбив ему нос, глаза и челюсть, а потом я ударил Мэгги по голове, и её мысли вырывались наружу, но это были не слова, а просто крики, а потом не осталось даже криков. Так что я сел и снял очки, чтобы отполировать их. Я все еще дул на них, когда подъехала патрульная машина и полицейские забрали меня.
Они не разрешили мне взять очки-обманщики, и я больше никогда их не видел. Впрочем, это не имело особого значения, я мог бы надеть их на суде, но какая разница, что подумали обо мне тогда? И, в конце концов, мне пришлось бы снять очки. Я знаю, что они заставили бы меня снять их, когда надевали мне на голову черный капюшон, как раз перед тем, как повесить.
Я отчетливо помню, что это было в четверг днем, потому что именно в это время Олив посещает свой Бридж-клуб, и, конечно, ей просто необходима помощь мисс Тукер. Олив слишком дипломатична, чтобы запирать меня в моей комнате, и я всегда удивлялась, почему мне так хочется спать по четвергам, когда у меня есть шанс незаметно ускользнуть. Наконец до меня дошло, что она что-то подсыпает мне в завтрак — скорее всего, это работа доктора Кремера.
Ну, я не полная дура, и в этот четверг я просто приняла решение. Когда принесли поднос, я просто откусила кусочек тоста — это казалось безопасным — и вылила остальное в сами-знаете-что. Так что Олив ничего не поняла, и когда я легла на кровать и закрыла глаза, она почувствовала удовлетворение.
Должно быть, я отдыхала около часа, пока не услышала, как открылась входная дверь и на лестнице раздались голоса. И тут я поняла, что это Саффи и пора вставать. Я надела платье и напудрила нос, а потом достала десять долларов из подушечки для булавок, где хранила остатки наличности. После этого ничего не оставалось делать, как очень тихо на цыпочках спуститься по лестнице и ускользнуть.
Олив и ее друзья сидели в гостиной, закрыв за собой дверь. Мне пришлось немного отдохнуть у подножия лестницы из-за моего сердца, и на мгновение у меня возникло странное искушение открыть дверь в гостиную и показать ей язык. Но это было бы не очень по-женски. В конце концов, Олив и ее муж Перси переехали жить ко мне и заботиться обо мне, когда умер Герберт, и они уговорили мисс Тукер помочь мне, когда у меня случился первый сердечный приступ. Я не должна быть грубой. Кроме того, я знала, что Олив никогда больше не позволит мне выходить одной. Так что будет разумнее, если я не стану беспокоить ее сейчас. Я вышла очень быстро и… пошла на север, подальше от окон гостиной. Я свернула на Эджвуд и решила сесть на автобус на углу. Это стоило десять центов, но мне было не до экономии.
В автобусе ехало несколько человек, и они стали смотреть на меня. В наши дни люди кажутся такими грубыми, что я не могу не заметить этого. Когда Герберт был жив, у нас был электрический катер, и мне никогда не приходилось вступать в контакт с людьми, но теперь я стара и одинока, и некому меня защитить.
Я знаю, что моя одежда старомодна, но она свежая и опрятная, и нет никакого повода для грубого и вульгарного любопытства. Я ношу туфли на высоких каблуках для укрепления лодыжек, и если я решила проявить разумность в отношении сквозняков, это мое дело. Я имею в виду серые муслиновые чулки и шарф. Пальто у меня меховое и очень дорогое; его нужно заново заштопать и, возможно, немного починить, это правда, но, как известно, я могу оказаться совсем нищей. Они не должны быть такими грубыми. Даже моя сумка вызывает любопытство со стороны этих хамов. Мой прекрасный ридикюль, который Герберт привез мне из-за границы в 22-м году!
Мне не понравилось, как они уставились на мою сумку. Это было почти так же, как если бы они знали. Но откуда им было знать? Никто никогда ничего подозревал. Я шмыгнула носом и откинулась на спинку сиденья. Теперь мне нужно было все спланировать. Я должна сойти к востоку от реки. Тогда я смогу пойти либо на север, либо на юг. Я еще не совсем поняла, что собираюсь делать. У меня было десять долларов, помните? Если я пойду на север, мне понадобится моя сумка. Если бы я пошла на юг, как в прошлый раз…
Но я не могла этого сделать. Последний раз было страшно. Я помню, как была в том ужасном месте, и мужчины смеялись, и я пела, и думаю, все еще пела, когда Перси и Олив приехали за мной в такси. Как они меня нашли, я никогда не узнаю. Возможно, им позвонил хозяин таверны. Они привезли меня домой, и у меня случился один из моих приступов, и доктор Кремер сказал им никогда больше не упоминать об этом. Так что никаких обсуждений не было. Я ненавижу дискуссии. Но нет. Сегодня я не смогу снова направиться на юг.
Я вышла из автобуса к востоку от реки и пошла на север, у меня начало покалывать во всем теле. Это напугало меня, но мне было… приятно. Мне стало еще приятнее, когда я вошла в «Уоррэм» и стала рассматривать камеи. Клерк был мужчиной. Я сказала ему, что мне нужно, и он отправился на поиски. Он предложил широкий выбор, и я попыталась принять решение. Я рассказала ему о своей поездке в Баден-Баден и и о том, что мы с Гербертом видели в ювелирных магазинах во время войны, за границей. Он был очень терпеливым и понимающим. Я вежливо поблагодарила его за беспокойство и вышла, вся дрожа. В моем ридикюле лежала брошь, очень красивая вещь.
У Слейда и Беннера я купила шарф. Эта девушка была дерзкой молодой девчонкой, и я почувствовала, что мне действительно нужно купить корсаж, чтобы отвлечь ее внимание, он выглядел вульгарно и стоил 39 центов, заоблачные деньги. Но шарф в моей сумке был из импортного шёлка.
Это было очень интересно. Я ходила по магазинам, и моя сумка начала наполняться. Надо быть очень осторожной, знаете ли. Ни одна из моих покупок не была экстравагантной, но мне удалось потратить более четырех долларов. И все же у меня теперь была маленькая статуэтка, медальон и совершенно огромная баночка крема для бритья. Это казалось глупым, но, возможно, Перси найдет ей применение.
Потом я стала ходить в эти букинистические лавки и антикварные магазинчики возле мэрии. Никто никогда ничего не знает. Мой ридикюль был почти полон, но я все еще могла делать покупки. Я увидела прекрасный секретер в окне заведения под названием Хеншоу, явно из цельного красного дерева и с прекрасной резьбой. Существовал небольшой шанс, что он может быть доступен за ничтожную сумму; владелец был толстяком. Я улыбнулась ему.
— Я заметила этот секретер в вашем окне, мистер Хеншоу, — начала я.
Он покачал головой.
— Он продан, мадам. Кроме того, я не Хеншоу. Он мертв. Разве вы не читали об этом деле в газетах? Его повесили.
Я подняла руку и принюхалась.
— Пожалуйста, — сказал я. — Пощадите меня.
— Меня зовут Берджин. Я купил этот магазин. У нас есть много хороших вещей, кроме этого письменного стола.
— Я немного осмотрюсь, если можно.
— Конечно, мадам.
Я увидела стол с керамикой и сразу подошла к нему. Стол притягивал взгляд. Я ощущала тонкие покалывания и нервничала. Была одна вещь, которую я просто обожала. Я открыл сумку, и мне понадобилось только мгновение…
Он был прямо за мной. Он видел, как двигалась моя рука.
— Сколько это стоит? — сказала я очень быстро, взяв наугад какой-то предмет с одного из подносов.
— Два доллара! — огрызнулся он.
Я пошарила в кармане и дала ему четвертак. Затем быстро вышла из магазина и захлопнула за собой дверь. Только дойдя до улицы, я остановилась и осмотрела предмет, который держала в руке. Очки. Как мне вообще удалось стащить очки с этого подноса?
И все же они были довольно необычными — тяжелыми и явно серебряными. Я поднесла их к свету и в лучах заката заметила слово, выгравированное на мосту между линзами.
«Veritas». Латинский. «Истина». Странно. Я сунула их в карман и быстро зашагала по улице. Я устала, да, но чувствовала необходимость покинуть этот сомнительный район до заката, к тому же Олив скоро попрощается со своими гостями, а я должна вернуться до того, как мое отсутствие будет обнаружено.
Взглянув на часы мэрии, я с удивлением обнаружила, что уже больше пяти. Так не годится. Должно быть, мое отсутствие обнаружено, и меня ждет неприятная сцена.
Поездка на такси до дома стоит пятьдесят центов. Но это была чрезвычайная ситуация. Я подозвала таксиста и села в его машину. По мере того как мы ехали, я все больше и больше тревожилась. Даже мысль о моей удачной экспедиции, о том, что у меня было в сумке, не утешала меня. Вдруг я вспомнила кое-что ещё. Олив и Перси сегодня ужинали в ресторане!
А доктор Кремер должен был приехать и осмотреть меня! Конечно, они бы заметили мое отсутствие. Как я могла это объяснить? Я пошарила в кармане в поисках денег. Мои руки наткнулись на холодный предмет — очки. Таково было решение. Я решительно водрузила их на переносицу и поправила дужки, как раз когда мы свернули на подъездную дорожку. Когда такси остановилось, ощущение покалывания, казалось, вернулось, и на мгновение я почувствовала, что меня ждет еще один приступ. Но я справилась с этим. Возможно, очки немного «притягивали» мои глаза. Через мгновение я могла видеть ясно, и покалывание исчезло.
Я расплатилась с водителем и быстро зашагала к дому, прежде чем он успел прокомментировать отсутствие «чаевых». Потом я достала ключ и открыла дверь. Очки, казалось, облегчали задачу. Возможно, мне действительно нужны были очки. Доктор Кремер как-то упоминал этот факт — во всяком случае, у меня был легкий астигматизм, и все казалось ясным, совершенно ясным. Все было ясно. Позвольте мне теперь выразиться как следует, чтобы вы непременно поняли.
Я открыла дверь. Внутри стояли Олив и Перси: Олив такая высокая и худая, а Перси такой маленький и толстый. У обоих была бледная кожа. Как у пиявок. Почему бы и нет? Они и были пиявками. Я смотрела на них, и мне казалось, что я встретилась с ними впервые. Они улыбались, но были чужими. Не совсем чужими, потому что я их знала. Но я могла их видеть такими, какие они есть. Пиявки. Переехали в мой дом, когда Герберт умер… Используют мою собственность. Живут на мой доход. Заставили мисс Тукер прийти и… не спускают с меня глаз. Науськали доктора Кремера сделать из меня инвалида. С тех пор, как умер Герберт. Теперь они ждали, когда я умру.
— А вот и старуха.
Я не буду повторять это слово. На мгновение я была потрясена до глубины души. Подумать только, что кроткий маленький Перси будет стоять там, улыбаясь, и говорить мне такое в лицо! Потом я поняла, что он этого не говорил. Он думал об этом. Я читала его мысли. Вслух он сказал:
— Дорогая, куда же ты пропала? Мы так переживали.
— Да, — сказала Олив. — Мы не знали, что и думать. Тебя могли задавить.
В ее голосе звучала знакомая дочерняя нежность. А за ней — мысль: «жаль, что старуху не переехали».
Опять это слово! Так вот что она обо мне думала. Вот что они оба думали обо мне! Я начала дрожать.
— Садись, дорогая. Расскажи нам все.
Перси… ухмыльнулся. Как пиявка с пухлым ртом, сосущая мою кровь. Я собрал все свои силы.
— Да, матушка. Где ты была? — улыбнулась Олив как чопорная пиявка. Размышляющая, «ты что, опять моталась по улице, старая дура? Или ты опять создавала нам проблемы, воруя из магазинов? Те времена, когда Перси приходилось спускаться вниз и зарабатывать на товарах…»
Я уловила эту мысль и заморгала за стеклами очков. Я этого и не подозревала. Знали ли они, что я делала в магазинах? И разрешали это до тех пор, пока. Перси?
Но тогда я вообще ничего не понимала! Они все были против меня, я увидела это впервые. Из-за очков.
— Если вам так нужно знать, — сказала я очень быстро, — я пошла в центр города, чтобы купить себе очки.
Прежде чем они успели полностью это обдумать, я поднялась по лестнице, вошла в свою комнату и захлопнула дверь. Не сердито, но довольно твёрдо. Я действительно была очень расстроена. Не только самими их мыслями, но оттого, — и это был факт — что я теперь могла читать их. Олив и Перси пребывали в ожидании, когда я умру. Я знала это — но как? Возможно, это всё мое воображение. Может быть, я действительно больна. Они всегда так говорили. Мисс Тукер обращалась со мной как с инвалидом. Доктор Кремер приходил регулярно два раза в неделю. Он придёт сегодня вечером. Он был очень мил. Пусть он скажет мне, что случилось. Потому что это не могли быть очки. Этого не может быть, такие вещи на самом деле невозможны. Просто я так сильно устала и так стара.
Я сняла очки, легла на кровать и вдруг заплакала. Должно быть, я заснула, потому что, когда проснулась, было уже совсем темно. Внизу хлопнула дверь. Теперь шаги поднимались по лестнице. Мисс Тукер. Она открыла дверь одной рукой, а в другой несла поднос. Чайник и немного печенья. Часть диеты доктора Кремера. Он знал, как я люблю поесть, и не разрешал этого. Я скорчила гримасу мисс Тукер.
— Уходи, — сказала я.
Она слабо улыбнулась.
— Мистер и миссис Дин уехали на званый обед, — сказала она. — Но они подумали, что вы, возможно, уже хотите поужинать.
— Уходи, — повторила я.
— Вы уверены, что чувствуете себя хорошо? — спросила она, ставя поднос на столик возле кровати. — Доктор Кремер должен скоро приехать, и…
— Пошли его наверх и ложись спать, — резко ответила я. — И держись подальше отсюда.
Её улыбка погасла, и она направилась к двери. На мгновение у меня возникло странное желание надеть очки и посмотреть на нее сквозь них. Но все это было иллюзией, не так ли? Я смотрела, как она уходит, потом села и начала рыться в своих сокровищах. Это заняло довольно много времени. Я так увлеклась, что даже не заметила прихода доктора Кремера. Его стук испугал меня. Я поспешно запихнула свою коллекцию обратно в сумку и бросила ее на край кровати. Потом легла на спину и сказала: «войдите».
Доктор Кремер всегда был очень вежлив, он вошел тихо, несмотря на свою солидность, и сел в будуарное кресло возле моего туалетного столика.
— Что это я о вас слышу, юная леди? — усмехнулся он.
Он всегда называл меня «юная леди», это была наша маленькая шутка.
— Что вы имеете в виду? — я приветливо улыбнулась ему.
— Я слышал, что вы сегодня немного попутешествовали. Миссис Дин что-то говорила о очках…
Я пожала плечами. Он наклонился ближе.
— И вы ничего не ели. Вы плакали.
В его голосе слышалось такое сочувствие. Замечательный человек этот доктор Кремер. И никто мне не поможет.
— Я просто не была голодна. Видите ли, Олив и Перси не понимают. Мне так нравится выходить на воздух, и я ненавижу беспокоить их. Я могу все объяснить насчет очков.
Доктор улыбнулся и подмигнул.
— Сначала немного чая.
— Боюсь, к этому времени он уже остынет.
— Это легко исправить.
Он повернулся и поставил чайник на маленькую электрическую конфорку в углу. Он работал быстро, эффективно, напевая себе под нос. Было приятно наблюдать за ним, приятно видеть его в гостях. Сейчас мы с ним сядем за чашку чая, и я ему все расскажу. Он знает и все поймет. Все будет хорошо. Я села на кровати. Очки звякнули рядом со мной. Я надела их. Доктор Кремер повернулся и подмигнул мне. Когда он подмигнул, я закрыла глаза и почувствовала, как очки словно натягиваются на них. Потом открыла глаза и… узнала. Я знала, что доктор Кремер был здесь, чтобы убить меня.
Он улыбнулся мне и налил две чашки чая. Он взял вторую чашку со стола, где все еще стоял мой поднос с завтраком. Я смотрела, как он наливает чай. Наблюдала, как он наклонился над чашкой слева и насыпал порошок в горячий чай. Он принес поднос к кровати, и я сказала:
— Доктор, дайте салфетку, пожалуйста.
Он взял салфетку, сел рядом со мной и вежливо поднял свою чашку, когда я подняла свою. Мы выпили. Моя рука не дрожала, хотя он наблюдал за мной. Я опустошила свою чашку. Он выпил свою и снова подмигнул.
— Ну что, барышня, полегчало?
Я подмигнула ему в ответ.
— Стало намного лучше. А вам?
— Первый класс! Теперь мы можем поговорить, а?
— Да, — ответил я. — Мы можем поговорить.
— Вы собирались мне что-то сказать?
— Совершенно верно, — ответила я. — Я хотела вам кое-что сказать, доктор Кремер. Я собиралась сказать вам, что знаю всё.
Он снова моргнул. Продолжая улыбаться, я сказала:
— Да. Я знаю, как Перси и Олив заставили вас сделать это. Они унаследуют моё имущество и дадут вам одну треть. Не знаю, во сколько точно, но, когда я вернулась домой расстроенная сегодня вечером, они подумали, что было бы неплохо, если бы вы сделали все немедленно. Мисс Тукер знала, что у меня все равно может быть приступ, и она выступит в качестве свидетеля. Не то чтобы свидетель был им нужен. Вы должны подтвердить причину смерти. Мое сердце, вы знаете.
Доктор Кремер вспотел. Чай был довольно горячим. Он поднял руку.
— Миссис Олкотт…
— Пожалуйста, не перебивайте. Я еще не закончила. Я рассказываю вам о плане. Через полчаса, а то и меньше, у меня будет припадок. Вы спуститесь вниз и попросите мисс Тукер позвонить опекунам на их званый обед. Потом вы вернётесь и попытаетесь помочь мне. Естественно, будет уже поздно. К тому времени, как приедут моя любимая дочь и её муж, я уже буду мертва. Ведь так оно и есть, не правда ли?
— Но…
Я внимательно посмотрела на него.
— Вы удивляетесь тому, откуда я все знаю? Я не могу объяснить силу, которой обладаю. Достаточно того, что она у меня есть. Я могу читать ваши мысли.
— Тогда…
Я наклонила голову.
— Пожалуйста, не утруждайте себя разговорами. Читая ваши мысли, я знаю, что вы собираетесь сказать дальше. Вы удивлялись, почему, зная всё это, я позволила вам отравить меня. Удивляетесь, почему я доверяю вам, зная, что вы вероломный, лицемерный…
Здесь я использовала мужскую форму эпитета, который Перси придумал в связи со мной.
Кремер выпучил глаза. Видимо, он не привык к таким выражениям и покраснел, как свекла.
— Да, — прошептала я. — Вы удивляетесь, почему я позволила вам отравить меня. И ответ таков — я этого не делала.
Он потянул себя за воротник и приподнялся со стула.
— Вы не делали?
— Нет. — Я мило улыбнулась. — Когда вы принесли мне салфетку, я поменяла наши чашки местами.
Я не знаю, какой яд он использовал, но тот оказался эффективен. Конечно, его возбуждение помогло ускорить процесс. Ему удалось выпрямиться, но только на мгновение, а затем он снова опустился в кресло. Там он и умер. Я смотрела, как он умирает. В течение пятнадцати минут я наблюдал процесс распада его личности. Его голос сорвался почти сразу. Его голова закачалась. У него пошла пена, а затем его вырвало. Его глаза расширились, а лицо стало фиолетовым, за исключением уголков рта, где он прокусил губы.
Мне хотелось прочесть его мысли, но ничего связного уже не осталось. Только образы. Слова молитвы и богохульства смешались вместе с картинками отчаяния. Мерзкие картинки. А затем всё заслонило всепоглощающее господство боли. Мне было больно читать его мысли, поэтому я сняла очки и просто смотрела. У меня по всему телу побежали мурашки, когда я увидела, как он умирает.
Под конец у него начались судороги. Он попытался выцарапать себе горло. Я стояла над ним и смеялась прямо в его разинутую пасть. Не очень-то по-женски, признаю, но у меня было оправдание. Кроме того, это вызывало у меня покалывание. Потом я спустилась вниз. Мисс Тукер спала, и никто меня не остановил. Я заслужила небольшой праздник. Я набросилась на холодильник и вытащила поднос, нагруженный индейкой, соусом, трюфелями и кумкватами — о, они хорошо пировали внизу, мои любящие дочка и зять! Я принесла и графин с бренди. Я отнесла всё в свою комнату. Этого было достаточно, чтобы у меня закружилась голова при подъеме по лестнице с таким грузом, но как только дверь за мной закрылась, я почувствовала себя лучше. Я наполнила свою чайную чашку бренди и провозгласила тост в честь фигуры, развалившейся передо мной в кресле. Пока я ела, я безмолвно насмехалась над ним. Я вежливо осведомлялась, хочет ли он перекусить, хочет ли немного бренди — бренди был божественным — и как вело себя его сердце в эти дни?
Бренди был крепкий. Я доела всю еду, до последней крошки, и снова выпила. Покалывание смешалось с теплом. Мне хотелось петь, кричать. Я сделала и то, и другое. Чашка разбилась. Я отпила из графина. Никто меня не видел. Я протянула руку и закрыла ему глаза. Выпученные глаза. Мои собственные глаза болели. Очки. Не следовало носить их. Но если бы я этого не сделала, то была бы мертва. Теперь доктор был мёртв, а я осталась жива. Очень даже жива. Живое покалывание. Еще бренди. Изжога. Слишком много еды. Бренди тоже жег нутро. Я снова легла на кровать. Всё кружилось и обжигало. Я могла видеть, как он лежал там с открытым ртом и смеялся надо мной.
Почему он смеялся? Он ведь был мёртв. Это я должна была смеяться. У него был яд, у меня — бренди. «Спиртное для вас яд, миссис Олкотт».
Кто это сказал? Доктор Кремер сказал это в последний раз. Но он был мёртв. Я не отравилась. Так почему же мне было больно, когда я пыталась смеяться?
Почему у меня так болела грудь, и почему комната ходила кругом, и когда я попыталась сесть и упала лицом вниз на пол. Почему я рвала ковер, пока мои пальцы не оттопырились назад и не сломались один за другим, как кренделя, но я не могла их почувствовать, потому что боль в моей груди жгла намного сильнее, сильнее всего, сильнее самой жизни. Потому что это была смерть.
Я умерла в 10:18 вечера.
После того как дело замяли, мы с Олив на некоторое время уехали. Теперь мы могли позволить себе путешествовать, и я распорядился, чтобы весь дом перестроили, пока нас не будет. Они действительно сделали прекрасную работу. Мы не гонялись за деньгами, они не были самоцелью. Все эти годы, потраченные впустую, мы сидели и ждали, когда старая леди умрет; и однажды пришло время. Теперь мы с Олив действительно могли держать в обществе голову высоко поднятой. Больше никаких унижений, никаких больше скрытых оскорблений и сплетен о «миссис Олкотт и её зяте… выскочке, который не соответствует тому кругу, к которому принадлежит».
Я поклялся себе, что всё это изменится. Наконец-то мы с Олив займем своё законное место в обществе. Конечно, у нас была своя история, и теперь у нас было достаточно денег, чтобы вращаться в лучших кругах и развлекаться.
Развлечения. Это был первый шаг. Костюмированная вечеринка действительно была идеей Олив, хотя именно я связал ее с нашим «новосельем».
— В костюмированной вечеринке есть определенная атмосфера веселья и неформальности, — сказал я ей. — Это отвлечет внимание от гостей; так много из них знают о… э-э… неудачном происшествии шестимесячной давности, и обычный званый обед выйдет напряженным. Но костюмированная вечеринка — это как раз то, что нужно.
— Может быть, мне удастся уговорить маленькую танцевальную труппу развлечь нас, — задумчиво произнесла Олив. — Пуэрториканцы в этом сезоне в моде. И мы могли бы также использовать сад.
Мне было приятно видеть, с каким энтузиазмом она откликнулась на предложение. Мы принялись планировать, определяя, кого пригласить. Вот где вступила в игру моя превосходная проницательность. В течение многих лет я сопротивлялся, разочарованный своим позорным положением «нахлебника»; неспособный общаться наравне с деловыми и финансовыми лидерами общества.
Мне казалось, что я посещаю их обеды и вечеринки при полном снисхождении и не могу ответить взаимностью на их приглашения. В результате я никогда не мог поучаствовать в некоторых делах, которые относились к недвижимости и облигациям. Я знал ключевых людей, и у меня были полностью разработаны деловые предложения. Я мог бы зарабатывать деньги в этом городе; совсем немного денег. Сейчас было самое время.
— Торгесен, — сказал я, сверяясь со списком. — Определенно да. Харкер, если он придет. И доктор Кэссит. Пфлюгер. Отвратительный человек, но он мне нужен. И мисс Кристи тоже. Хэтти Рукер. Отлично.
— Если у нас есть Хэтти, мы должны пригласить Себастьяна Гримма, — напомнила Олив.
— Гримм? Кто он такой?
— Романист. Проводит лето здесь, в городе. Его приглашают всюду — просто всюду!
— Как пожелаешь.
Мы все спланировали, разослали свои приглашения и получили очень приятный ответ. Предшествующая неделя была наполнена бесконечными подробностями, которые занимали наше время. Собственно говоря, именно в день вечеринки Олив подняла очень важный вопрос.
— Наши костюмы, Перси, — сказала она.
— Костюмы?
— Это же костюмированная вечеринка, глупыш! И мы забыли выбрать свои собственные. — Она улыбнулась. — Ты отлично справишься с ролью пирата.
Я нахмурился. Не люблю легкомыслия. Мысль о том, чтобы надеть костюм, вызывала у меня отвращение.
— Но они все будут в костюмах, — сказала мне Олив. — Даже такие достойные старики, как Харкер. А миссис Лумис потратила недели, просто недели, на свою пастушку Ватто. Мне сказала об этом портниха.
— А что ты наденешь? — спросил я.
— Что-то испанское, с мантильей. Тогда я смогу носить серьги, — она вопросительно посмотрела на меня. — Но с тобой будут проблемы. Честно говоря, Перси, ты слишком толстый для обычных вещей. Если только ты не хочешь одеться как клоун.
Я резко заговорил с ней. Но это было правдой. Я посмотрел на свое отражение в зеркале: залысины, двойной подбородок. Она заглянула мне через плечо.
— Как раз то, что надо! — объявила она. — Перси, прекрати! Ты будешь Бенджамином Франклином.
Бенджамин Франклин. Я должен был признать, что это была неплохая идея… В конце концов, Франклин был символом достоинства, стабильности и мудрости — я склонен сбрасывать со счетов эти нелепые слухи о его любовницах, — и именно этот образ я искал. В этот вечер я рассчитывал произвести впечатление на гостей. Это был очень важный первый шаг. Дело кончилось тем, что я спустился к костюмеру, рассказал ему о своих запросах и вернулся в тот же вечер с колониальным костюмом, включая парик.
Олив была в восторге от результатов. После ужина я поспешно оделся, так как наши гости должны были прибыть рано, а Олив просто заглянула в хозяйскую спальню и осмотрела меня в последний момент.
— Замечательно! — сказала она. — Но разве у Франклина не было очков?
— Конечно были. К сожалению, теперь уже слишком поздно, чтобы обзавестись очками. Надеюсь, гости простят мне эту оплошность.
Гости так и сделали. Я провел очень приятный вечер. Все приехали, выпивка была хороша и обильна, костюмы добавляли должную нотку легкомыслия, а развлечения — хотя и вульгарные — хорошо приняла публика.
Хотя сам я совершенно не пью, я, тем не менее, следил за тем, чтобы соответствующие лица пили. Такие люди, как Торгесен из банка, старик Харкер, доктор Кассит и судья Пфлюгер. Мне удалось удержать их возле чаши с пуншем, и их радушие росло по мере приближения вечера. Я был особенно заинтересован в расположении Торгесена. Через него я мог бы получить членство в клубе Джентри, и рано или поздно я бы пробрался в комнату 1200 — сказочную комнату «покерного клуба», где совершались действительно большие сделки; на миллионы долларов, небрежно заключенных между тем, как власть имущие сдавали свои карты.
Себастьян Гримм вложил эту мысль мне в голову.
— Вечеринка, кажется, идет неплохо, — протянул он. — Я почти уверен, что было бы безопасно оставить дам наедине на час или около того. У тебя ведь нет свободного покерного стола, Дин?
Покер. Именно. Игра в моём доме. Разве не было бы естественно предложить еще одну встречу в конце этой игры? Может быть, Торгесен в следующий раз предложит клуб Джентри, и я напомню ему, что не являюсь его членом.
— Это легко исправить, — скажет он. — Вот что я тебе скажу, Дин. Отлично!
— Наверху есть большой стол, — рискнул я. — Подальше от толпы и шума. Если вы, господа, заинтересованы…
Они согласились. Мы поднялись по лестнице. Я ненавижу покер. Я не люблю все азартные игры. Я не считаю их аморальными, но инстинктивно не приемлю спекуляции, где элемент риска зависит от случая. Но это было исключением. Я достал фишки и карты. Торгесен, Доктор Кассит, судья Пфлюгер, Харкер… и мы с Гриммом уселись вокруг стола. Я бы исключил Гримма, если бы это было возможно — высокий, худой сардонический писатель был доставляющим беспокойство элементом, и его присутствие не имело для меня ценности. Но это было его предложение, и я никак не мог от него отделаться. Олив постучала в дверь, прежде чем мы начали играть.
— Так вот ты где, — сказала она. — Я все думала, куда ты пропал, Перси.
Она улыбнулась всем присутствующим.
— Однако я вижу, что ты в хорошей компании. Кто-нибудь хочет, чтобы ему прислали закуску? Мы организуем шведский стол внизу через несколько минут.
Наступило неловкое молчание. Я почувствовал досаду.
— Очень хорошо. Я не буду вам мешать. О, Перси, я нашла кое-что для тебя. В старой маминой комнате.
Она подошла ко мне сзади и надела что-то на мои уши и нос.
— Очки, — хихикнула она. — Ты помнишь, мы не смогли найти их для твоего костюма. Они были у мамы в ящике. Сейчас. — Она отступила назад и оглядела меня. — Вот и все. Он действительно похож на Бенджамина Франклина, вам не кажется?
Мне не нужны были очки. Они режут мне глаза. Но меня охватило смущение. Я заставил себя улыбнуться и помахал ей рукой, чтобы она вышла из комнаты. Мужчины были поглощены раздачей фишек. Торгесен сидел на банке. Я вытащил бумажник и положил на стол стодолларовую купюру. Я получил стопку из двадцати белых фишек. Они играли за «красное». Очень хорошо… Я улыбнулся.
— Теперь немного красного, — сказал я, положил на стол ещё пять стодолларовых купюр и получил двадцать красных фишек.
— Так-то лучше, — прокомментировал я. Так оно и было. Ибо я хотел проиграть. Тысяча долларов или около того, вложенных должным образом сегодня вечером в проигрышную игру, почти гарантировали бы, что на мое членство будут смотреть с благосклонностью другие игроки. За моими рассуждениями стояла здравая психология. Я хотел проиграть, и более того, проиграть изящно. Любезно. Как джентльмен. Но это не сработало.
Я слышал о ясновидении, о телепатии, о шестом чувстве, о «чувстве карты». Все эти явления я всегда сбрасывал со счетов. И все же в этот вечер что-то сработало. Поскольку, прищурившись, я смотрел сквозь очки на карты, я мог читать с рук других игроков. Не глазами, а разумом.
«Пара восьмерок внизу. Поднимаю ставку. Возьму другую. Две дамы. Интересно, есть ли у него сильная карта? Лучше пас. Не стоит высовываться с этими десятками. Сброшу. Вернусь на новом круге. Буду блефовать для остальных».
Знание струилось ко мне ровным потоком. Я знал, когда сдавать, когда оставаться, когда поднимать, когда блефовать. Конечно, я хотел проиграть. Но когда человек знает, что делать, глупо отказываться от преимущества. Это логично, не так ли? Хорошее дело. Они уважали проницательность, здравый смысл. Как я мог помочь себе? Я не хочу останавливаться на реальных событиях игры, достаточно сказать, что я выиграл почти все раздачи. То, что я был способен поднять, блефовать, как я полагаю, они это называют, и всё из-за этого чудесного потока интуиции, истинного психического чувства, которое никогда не покидало меня. У меня было больше девяти тысяч долларов, когда Харкер сжульничал.
Напряжение от концентрации было чудовищным. Я не обращал внимания ни на время, ни на какие посторонние обстоятельства, ни на мысли, ни на движения. Это была всего лишь игра — чтение их мыслей — и расчет моих ставок. А потом: «я оставлю туза до следующей раздачи», подумал Харкер. Я почувствовал эту мысль. Ощутил силу, отчаянную алчность, стоящую за этим. Старик Харкер, стоящий три миллиона, жульничает за покерным столом.
На мгновение я испугался. Сделали следующую раздачу. Я сосредоточился. У Харкера под левым рукавом лежал туз пик. Он получил семерку и туза, да ещё имел туза с прошлой раздачи. У него будет три туза, если он поменяет семерку. У меня были королевы. Карты были розданы — четвертая, пятая. У остальных ничего не было; Гримм — мог бы сыграть. Харкер продолжал поднимать ставки. У меня оказалась еще одна дама пятой картой. Я поднял ставку, Гримм остался. Харкер снова поднял. Он злорадствовал. Разговор стал оживленным. Это была жизненно важная игра; банк оказался внушительный. Шестая карта принесла мне еще треф. У меня на руках оказался «фулл хаус». Комбинация для гарантированной победы практически в любой семи-карточной игре. У Харкера были свои тузы. Моя пара королев была для меня максимумом. Харкер поднял ставку. Я тоже поднял. Гримм вышел из игры.
Когда для них все закончилось, они переключились на наши последние карты. Я получил нужную карту. Харкер получил четвертого туза. У меня чуть не разболелась голова, когда я почувствовал, как волна ликования захлестнула его. Он поднял ставку, я тоже поднял, он поднял, я заколебался — и Харкер поменял карты. Четвертый туз пошел в руку. Семерка скользнула ему под рукав. Именно этого я и ждал.
Я поднял ставку. Харкер тоже.
— Шесть тысяч долларов на кону! — пробормотал кто-то.
Я раскрылся. Харкер тоже, очень осторожно. Я торжествующе опустил руку.
— Фулл хаус. Четыре королевы. Я начал загребать банк. Обезьянье лицо старика Харкера сморщилось в усмешке.
— Не так быстро, друг мой. У меня, — он нетерпеливо облизнул тонкие губы, — четыре туза.
Все ахнули. Я закашлялся.
— Простите, мистер Харкер. Но обратили ли вы внимание на то, что у вас на руках восемь карт?
Тишина.
— Недосмотр, без сомнения. Но если вы будете настолько любезны, что поднимете левую руку со стола — там, под рукавом.
Молчание становилось все оглушительнее. И вдруг взорвалось шумом. Но не раздалось ни единого звука слов. Только шум мыслей. Они больше не думали о картах. Но я все еще мог читать их мысли!
«Этот мерзавец… шавка… обвиняющий Харкера… вероятно, сам подбросил туда карту… мошенник… мерзкий маленький толстолицый дурачок… никогда не должен был… быть изгнан из приличного общества… вульгарный… скупердяй… свел ее в могилу…»
У меня заболела голова. Я думал, что если смогу говорить, боль пройдет. Поэтому я заговорил и рассказывал им все, что знал, и что я о них думаю, а они только смотрели. Поэтому я подумал, что если бы я мог кричать, это могло бы снять напряжение, и я закричал и приказал им уйти из моего дома и назвал их по именам, но они смотрели на меня, как на сумасшедшего. А Харкер думал обо мне такое, чего ни один мужчина не мог вынести. Ни один человек не мог вынести таких мыслей, даже если бы его голова не раскалывалась, и не знал, что все пропало, все они ненавидели меня, смеялись и глумились.
Так что я опрокинул стол и схватил его за сморщенное горло, а потом они все разом набросились на меня, и я не отпускал их, пока не выжал всю боль, все это, и мои очки упали, и все, казалось, потускнело. Я поднял голову как раз вовремя, чтобы увидеть Торгесена, который через мое плечо целился мне в голову графином с водой. Я попытался отодвинуться в сторону, но было уже поздно. Графин опустился, и всё исчезло.
Навсегда.
Все произошло быстро. Очень быстро. Когда я поднял с пола эти странные очки с желтыми линзами в старинной оправе и незаметно сунул их в карман, в смятении, возникшем при вызове врача и полиции, — мною двигало простое любопытство.
Это любопытство возросло, когда во время дознания я случайно услышал замечание по поводу исчезновения очков. Вдова, Олив Дин, рассказала о своей матери и о том, как она привезла очки домой перед ночью ее трагической гибели. Определённые аспекты той игры в покер и поведение Дина возбудили моё воображение. Утверждения во время расследования теперь ещё больше интриговали меня.
Мой интерес также вызвало начертанное на передней дужке очков слово «Veritas». Я не буду утомлять вас своими изысканиями. Любительское исследование — однообразная, хотя иногда и полезная процедура. Достаточно сказать, что я предпринял частное расследование, которое привело меня в магазин подержанных вещей и, в конце концов, в частично разрушенный дом на Эдисон-стрит. Исследования в местном историческом обществе позволили мне установить, что очки первоначально принадлежали Дирку Ван Принну, имевшему сомнительную репутацию. Легенды о его интересе к магии являются общим достоянием и могут быть легко подтверждены в любом томе, посвященном ранней истории этого города. Мне нет нужды подчеркивать очевидное.
Во всяком случае, мое довольно тщательное расследование принесло свои плоды. Я мог, пользуясь некоторыми вольностями, основанными на косвенных уликах, «реконструировать» мысли и поступки различных лиц, случайно надевших очки со времени их обнаружения в потайном ящике секретера старого Дирка Ван Принна.
Эти мысли и поступки легли в основу нашего повествования, в котором я взял на себя смелость предположить, что персонажи мистера Джозефа Хеншоу, миссис Мириам Спенсер Олкотт и мистера Перси Дина — все умерли. К сожалению, последняя глава еще не написана. Когда я начал свое расследование, я понятия не имел, что это будет необходимо. Если бы я что-то заподозрил, я бы немедленно отказался. Ибо я знал, что когда Дирк Ван Принн убрал очки в ящик, он понял, что это — проклятый предмет, что наследие мудрости от его предка, печально известного Людвига Принна, было злой мудростью, что линзы происходили, почти буквально, из ада. Да, я знал, что истина не предназначена для того, чтобы ее видели люди; что знание чужих мыслей ведет только к безумию и разрушению.
Я размышлял над банальностью и очевидностью этой морали, и ни за что на свете не стал бы подражать бедному Джо Хеншоу, или миссис Олкотт, или Перси Дину и надевать очки, чтобы смотреть на других людей и другие умы. Но падению предшествует гордыня. И когда я писал о трагической судьбе этих несчастных глупцов, чьи поиски мудрости закончились катастрофой, я не мог не задуматься о том, для чего были созданы эти странные очки.
«Veritas».
Истина. Правда о других приносила дурные последствия. Но — правда о самом себе?
Познать себя — может ли быть, что в этом заключалась тайная цель очков? Чтобы позволить владельцу обраться внутрь? Конечно, в этом не может быть никакого вреда. Не в руках умного человека. Мне казалось, что я «познал» себя в обычном смысле этого слова; возможно, благодаря естественному предрасположению и самоанализу я был более осведомлён, чем большинство людей, о своей врожденной природе.
Я воображал, размышлял, верил. Но я должен был узнать. Да, я должен был знать. И именно поэтому я надел их, прямо сейчас. Надел их и уставился на себя в зеркало прихожей. Я уставился на себя. И увидел себя. И узнал себя. Целиком и полностью.
Есть вещи о подсознательном разуме, о так называемом «подсознании», которые психиатрия и психология жаждут открыть. Теперь я всё это знаю, но никогда не заговорю. И я знаю гораздо больше.
Я знаю, что Хеншоу и миссис Олкотт претерпели настоящую агонию, а также Перси Дин при чтении мыслей. Другие — ничто по сравнению с тем, что рождается от чтения собственного ума. Я стоял перед зеркалом и смотрел в свое сознание, видя там атавистические воспоминания, желания, страхи, самообман, порождающее безумие, скрытую грязь и жестокость, скользкие ползучие тайные формы, которые не осмеливаются подняться даже во сне; видя невыразимую мерзость под всей оболочкой сознания и интеллекта, которая является моей истинной природой. Природой каждого человека. Возможно, её можно подавить и контролировать. Но просто осознать, что она есть, — это высший ужас. Это не должно быть разрешено. Я закончу этот отчёт, прямо сейчас. Затем я возьму «обманщиков», как подходяще называл их Джо Хеншоу, и уничтожу навсегда.
Обманщики!
Я использую для этой цели револьвер; целясь в эти проклятые инструменты, уверенно и твердо, я уничтожу их одним выстрелом.
И в этот миг, в миг выстрела они будут на мне.
В комнате нас было трое — я, Банни Хартвик и розовый слон.
Мы с Хартвиком все время разговаривали. Розовый слон не издавал ни звука. Просто сидел и смотрел на нас. Я знал этот взгляд, потому что уже выпивал с Хартвиком.
У нас никогда не возникало обычной договоренности, какие бывают между редактором и автором. Банни не стал бы покупать мои истории, если бы не считал, что они хороши, а я не стал бы посылать их ему, если бы не верил, что в его журнале что-то есть. Но, не считая профессиональных отношений, мы с Хартвиком всегда были хорошими друзьями, и я с нетерпением ждал новых поездок в город.
Сегодня вечером, сидя в его квартире и проводя наш маленький сеанс за виски, мы достигли стадии шуток над нашими собственными вещами. Розовый слон, не привлекая внимания, ушел.
— Все вы, писаки-фантасты, сумасшедшие, — фыркнул Хартвик. — Как ты докатился до жизни такой?
— Общаюсь с редакторами, — ответил я ему. — Это заразно.
— Я достаточно вменяем, и зарабатываю себе на жизнь. Получаю зарплату и все такое, — ответил Хартвик. — Но вы, писатели… о боги! Надо бы вывесить табличку «Миры покорятся, пока ты ждешь — цент за слово и вперед». Он усмехнулся. — Иногда полцента за слово, если под псевдонимом.
Хартвик поднял свое угловатое тело с дивана и прошелся взад и вперед перед искусственным камином. Мне пришлось повысить голос, пока он расхаживал по комнате.
— Да что бы вы, редакторы научной фантастики, делали без нас? — поинтересовался я. — Тебе пришлось бы вернуться к рытью канав, где тебе самое место.
— Зато это больше, чем вы, писатели, можете сделать, — парировал он. — Рытье канав слишком практично для вашего брата. Писатель-фантаст — это парень, который знает все о межзвездном пространстве, но не имеет достаточного навыка, чтобы найти выход из телефонной будки.
Хартвик был на редкость в ударе. Он не только протянул мне ребрышко, но и поджарил его.
— Какие же вы, авторы, мерзкие экземпляры, — пропел он. — Мелочные интроверты, склонившиеся над твоими машинками в бегстве от реальности. Апчхи!
— Будь здоров! — огрызнулся я. — Что бы сказали читатели, если бы услышали это от тебя?
— Они, наверное, согласились бы со мной. Видишь ли, меня расстраивает не настоящая фантазия или сама научная фантастика. Меня бесит тип людей, который ее сочиняет. Я очень верю в научную фантастику, но ее авторы совершенно невозможны. Апчхи!
— Да благословит тебя, дурака, Бог, — ответил я. — Пожалуйста, перестань ходить и говорить кругами. Ты любишь научную фантастику, но тебе не нравится, как мы ее пишем — таков твой аргумент?
— Никаких споров по этому поводу. Само собой. Что такое научная фантастика сегодня? Далекий выдуманный мир, где все марсиане называют свою планету «Марс». Марихуановый кошмар, где мозги растут большими, как арбузы и миры сталкиваются как шарики в космическом бильярде. Вот такие дела у вас получаются. В то время как вокруг нас вершатся чудеса куда более великие, чем ваши убогие понятия.
— Я серьезно. — Хартвик сел, пристально глядя на меня. — Например, недавно я столкнулся с женщиной, которая управляет детским домом, и она сказала мне…
— Неважно.
Я встал, слегка покачиваясь. Розовый слон внезапно вернулся, и у меня возникло непреодолимое желание убраться из этого места, пока он меня не раздавил.
— Я возвращаюсь в отель, — объявил я.
— Не уходи, Дэн. — Хартвик вдруг стал серьезным. — Я хочу поговорить с тобой. Никаких шуток.
— Не сейчас. Ты выиграл спор. Я с тобой согласен. Наука и фантастика не совместимы, как скотч и неразбавленный джин. Я иду спать.
— Но…
— Мы обсудим это завтра, — сказал я. — Спокойной ночи.
— Апчхи! — сказал Хартвик.
На этом мы и расстались. Сбитый с толку и довольно глупо посмеиваясь при мысли о нашем разговоре, я поехал обратно в отель на такси. Конечно, Хартвик выиграл спор. Спорить было не о чем. Мы, писатели-фантасты, действительно имели дело со сказками. Наши сюжеты были невероятными, совершенно фальшивыми.
— Просто подделка, — пробормотал я себе под нос, наклоняясь и вставляя ключ в замок гостиничного номера. Я вошел, включил свет в пустой комнате.
А потом раздался голос — голос, шепчущий из пустоты моего гостиничного номера.
— Марс вызывает Землю, — прошептал он. — Марс вызывает Землю!
Вы же знаете, как это бывает. Просто так не бывает на самом деле. Ты пишешь это сто раз. Конечно же, есть только один способ провернуть подобный сюжет. У вас есть милый старый профессор, не так ли? И он сидит в своей лаборатории в компании молодого ассистента-спортсмена из колледжа с удивительно высоким ай-кью, ах, какой у него ай-кью! Вместе они ждут прекрасную дочь профессора, златовласую, смеющуюся Сандру Мефуф Скай.
А потом парень из колледжа указывает на большой серебряный предмет в углу и наивно спрашивает: «Что это там такое, а?» Наш профессор, с блеском в глазах стоимостью 64 доллара, отвечает (на полутора страницах с научной терминологией), что это рецепторный диск, сообщающийся с Марсом. Итак, наш гений из колледжа вспоминает про свой ай-кью и говорит «больше ничего мне не говорите», а затем включается луч, и скрипучий голос произносит: «Марс вызывает Землю».
Ну как, чувствуете старое доброе драматическое напряжение? Вот как это происходит, когда вы пишете об этом. Но я не писал, я жил такими историями. И голос шептал: «Марс вызывает Землю».
Я слышал это. Возможно, я был пьян, когда открывал дверь, но сейчас протрезвел. Достаточно, чтобы обыскать комнату в поисках проводов. Я не нашел ни входа, ни выхода, никаких скрытых усилителей и динамиков. Я открыл окно. Там тоже ничего не было, кроме спуска на улицу. Поэтому я перестал быть трезвым и снова напился. Просто должен был. Затем я все понял. В доме Хартвика это был розовый слон. У меня дома это шепчущий голос с Марса.
— Марс вызывает Землю. Марс вызывает Дэна Кенни.
Мое имя! Почему бы и нет? Почему галлюцинация не должно быть известно мое имя? Это ведь была моя галлюцинация. Меня это ничуть не испугало. Я решил ответить на зов.
— К сожалению, линия занята.
— Марс вызывает Дэна Кенни.
— Вы, должно быть, ошиблись номером.
Голос был терпеливым. Таким необычайно терпеливым.
— Марс вызывает…
— Ну ладно! Я Дэн Кенни. Какого черта тебе надо?
— Нужна ваша помощь.
— Помощь в чем?
— В завоевании мира.
Мне захотелось, чтобы розовый слон появился снова. С розовыми слонами я хотя бы справлюсь. Я могу их понять. Но когда оживает банальный сюжет…
— Послушай, — сказал я, чувствуя себя глупо, обращаясь к пустому воздуху. — Слушай, ты, дешевый шутник, кто бы ты ни был, покажи свое глупое лицо, или я позвоню в полицию.
До сих пор все было под контролем. Строго по формуле драматургии. Любой герой сказал бы и сделал бы то же самое. Но с этого момента все пошло наперекосяк. Видите ли, я не вызывал полицию. Я не двинулся с места. Стоял, покачиваясь, а голос шептал мне. Он шептал издалека; просто жужжал в моем мозгу, рассказывая секреты; настоящие звездные тайны. Это звучит хорошо, но в реальности не очень. Для человека в моем положении это было чересчур. Но я должен был слушать. Голос заставлял слушать, хотя моя голова кружилась под невесомым грузом неосязаемого зла. Ибо голос говорил мне о многом, и когда я смог понять, когда я снова взял себя в руки, то выслушал сообщение.
— …с Марса, конечно. Просто разведывательный отряд. Но мы готовы преобразовать нашу работу в деятельность авангарда, инженерного корпуса и заложить основу. Естественно, полезно иметь шпионов в стане врага. Вот почему мы подумали о вас.
— Почему? — поперхнулся я.
— Потому что вы обладаете тем типом интеллекта, который нам нужен. Творческий темперамент. Ваша работа заранее подготовила вас к нашему прибытию. Вы не скованы предрассудками, не боитесь неизвестного. И ваши творческие способности пригодятся при планировании наших действий. Как писатель научной фантастики…
— Подожди минутку, — мне казалось глупым спорить с кошмаром, но что бы вы сделали на моем месте? — Во-первых, — сказал я, — если ты думаешь, что я смогу помочь в создании дезинтеграторных машин или управлении лучевыми пушками смерти, то ты ошибся, приятель. Я просто писатель-фантаст, понимаешь? И…
— Мы знаем, — прошелестел голос. — И это не имеет значения. В наших планах нет таких детских понятий. То, что мы имеем в виду, безусловно, в пределах ваших возможностей. Вы были тщательно исследованы, и у вас хорошие рекомендации.
— Рекомендации? Чьи рек…
— Сейчас я не могу сказать точно.
— А что это за «исследование» такое?
— Мы знаем о вас все, что только можно. — Голос начал гудеть, как будто читал письменный отчет. — Дэниел Дж. Кенни, 29 лет, холост, рост 6 футов, два дюйма, вес 182 см., глаза голубые, волосы черные, цвет лица…
Это было только начало. В течение целых пяти минут голос дал полное физическое описание, сопровождаемое точным и кропотливым изложением обстоятельств моего рождения, детства, юности, образования, карьеры и нынешнего положения. Я позволил шепоту стихнуть и принял воинственный вид, которого по правде не чувствовал.
— Замечательно! — крикнул я. — Ты, должно быть, читал мою почту!
— Ваш разум, — донесся шепот.
А потом голос начал мне что-то рассказывать. Вещи, которые мне стыдно повторять. О моих мыслях… тайных мыслях. Я не люблю вспоминать эту часть. Я всегда ненавидел идею психоанализа, боялся слишком напиться, или попасть под действие снотворного, или поддаться гипнозу. Но это было еще хуже. Намного хуже.
Посмотрим, смогу ли я это объяснить. Потому что то, как голос говорил со мной, было ответственно за мою последующую веру в него. Когда голос рассказал мне все о моем тайном «я», я понял, что это не сон. До меня дошло, что его фантастические намеки имели под собой реальную основу. Я начал верить, что он — и то, что он собой представлял — может завоевать весь мир. С моей помощью или без нее. А потом мои мечты кристаллизовались.
Голос с Марса все-таки исследовал меня. Он знал, что под пьяным маскарадом моего разговора с Хартвиком скрывается настоящий и жгучий мятеж. Ненависть к миру, к его условностям, к его самодовольным стандартам вроде «деньги это власть». Голос был изворотливым, убедительным. Он твердил мне о моей скрытой жажде завоевания и мести. Мести против мелких разочарований существования. Мести реальному миру, который я презирал. Вот почему я писал рассказы о других, воображаемых мирах. И вот теперь голос из другого мира — мира, который я всегда считал воображаемым, — заговорил со мной, убеждая меня присоединиться к нему и отомстить по-настоящему.
Почему бы и нет? Я был пьян, безрассуден. Независимый и свободный от фантазий, с горячей жаждой власти. И вот, каким-то чудом, мой шанс настал. Голос, более сильный, чем глас Мефистофеля, что искушал Фауста, предложил мне все.
И я ответил.
— Сначала я увижу тебя в аду! — крикнул я. — Черт бы тебя побрал, где бы и чем бы ты ни был! Ты никогда не захватишь землю — убирайся отсюда и оставь меня в покое. Ты…
Я исчерпал себя и свой словарь ненормативной лексики, пока не понял, что раскачиваюсь в гостиничном номере, проклиная пустой воздух. Ответа не последовало. Я моргнул, потер затуманенные глаза и понял, что это был сон. Пошатываясь, я подошел к открытому окну и вдохнул свежий ночной воздух. Мое внимание привлекла пожарная лестница за окном. Мог ли какой-нибудь чертов шутник забраться на нее оставаться там, чтобы шептать через мое окно?
Должно быть так, если только все это не было пьяной фантазией. Или если только это не было реальностью. Но это не могло быть правдой. Я лег спать, полностью убежденный в этом. Потом я заснул и начал видеть сны. И голос снова явился ко мне во сне, и я проснулся в холодном поту, крича: «Нет — я не буду — нет!»
В конце концов, я вел себя как герой научной фантастики.
Когда Банни Хартвик позвонил с улицы, я все еще был в постели. Я встал, накинул халат и только успел опустить голову в раковину, как он вошел. Безукоризненно одетый в летний костюм, Банни приподнял бровь, рассматривая мою физиономию.
— Похмелье? — поинтересовался он.
— Еще хуже, — ответил я.
— Что случилось?
— Садись, и я все расскажу, — предложил я.
И Банни Хартвик сел. Я рассказал ему все и стал ждать взрыва, но его так и не последовало. Банни Хартвик подался вперед, пристально посмотрел на меня своими детскими голубыми глазами и сказал:
— Ты что, шутишь?
— Нет, но надеюсь, что это так.
— Это самая большая возможность в жизни — самая большая возможность во всей истории — и ты ее упускаешь, просто отбросив.
— Слушай, приятель, — протянул я. — А это случайно не ты висел у окна моего гостиничного номера на пожарной лестнице, изображая голос с Марса?
Хартвик серьезно покачал головой.
— Нет.
— Ладно, я тебе верю. Но не кажется ли тебе, что это был кто-то другой? Ты же не хочешь сказать, что веришь во всю эту ерунду?
— Конечно, верю, — деликатно кашлянул Хартвик, потом чихнул.
— На самом деле, — сказал он, — я послал к тебе гонца.
— Что ты сделал?
— Это я послал голос с Марса. Или, скорее, ту сущность, которая проявила себя как голос.
— Но…
— Я очень тщательно все обдумал, прежде чем решиться на это. Попытался проанализировать твою личность с точки зрения вероятной реакции. Я надеюсь, что не ошибся в своем выборе.
— Ты хочешь сказать, что на самом деле находишься в союзе с этими тварями — чем бы они ни были — и пытаешься.
— Завоевать мир? Конечно.
Глаза Хартвика больше не были по-детски голубыми. Его сапфировый взгляд был холодным, пронизывающим.
— Я не один такой. Ждут и другие; другие авторы, в частности. Голос пришел ко мне, и я послал его остальным. Сейчас мы закладываем фундамент, и я хотел бы видеть тебя на нашей стороне, когда придет время. Время идет быстро; никогда не сомневайся в этом! У нас есть планы.
Ты наверняка помнишь наш вчерашний разговор. Я говорил о разнице между твоей писательской концепцией невероятного, и тем, как она бледнеет, когда противопоставляется истинной невероятности, ставшей реальностью. Я не просто предавался метафизическим рассуждениям. Я говорил серьезно. Наши маленькие планы претворяются в жизнь прямо сейчас. Я имею в виду сегодня, в этот самый момент! Мы действуем, приближая тот день, когда структура мира рухнет и марсиане захватят власть.
Я мог бы усомниться в его здравомыслии, но не сомневался в его искренности. Он поверил в это — и на мгновение я тоже поверил.
— Значит, ты продашь весь мир, все человечество этим чудовищам извне? — пробормотал я, поднявшись на ноги и сжав кулаки. Жест был сентиментальным, но искренним. Хартвик пожал плечами, и тоже встал.
— Почему нет? Им понадобится помощь в управлении новым миром, то есть некоторые из нас. А взамен мы получим власть, о которой не мог мечтать ни Гитлер, ни Наполеон. Ты и я, с достаточно гибким разумом, чтобы мыслить в сверхземных категориях, с видением, охватывающим больше, чем мелкий масштаб Земли, можем занять законные места в новом миропорядке. Править будут немногие из нас, родственны души. То, за что ты в поте лица зарабатывал гроши словом, станет реальностью, приносящей несравненные богатства. И это будет нетрудно, Дэн. У нас все спланировано. Ничто нас не остановит.
Вот почему я хотел поговорить с тобой. Позволь мне объяснить, что именно мы хотим сделать, и как мы собираемся этого добиться. Позволь мне…
— Ты… ты… космический мошенник! — взорвался я. — Убирайся отсюда. Убирайся, пока я не сломал тебе шею!
Я был очень зол, потому что обычно не разговариваю с редакторами таким тоном.
— Дэн, послушай меня. Будь благоразумен. Я хочу, чтобы ты увидел это, осознал неизбежность происходящего. Возможно, если я расскажу тебе, как все началось, сорву завесу дешевой тайны, ты поймешь.
— Я все понял это прямо сейчас. — Я схватил Хартвика за шиворот и повел его через комнату. — Ты сумасшедший, вот что я понимаю. Является ли эта марсианская угроза реальной или воображаемой, ты безумен. Хочешь предать человечество, не так ли? Возможно, власти должны услышать об этом.
Усмешка исказила его лицо, когда он попытался высвободиться из моих объятий.
— И что ты скажешь властям? — с издевкой спросил он. — Что вчера вечером ты пришел домой пьяный и услышал голоса в своей комнате? Что существо с Марса попросило тебя помочь завоевать Землю? Ты знаешь, куда это приведет тебя, Дэн.
— Тем не менее, я попробую.
Я отпустил Хартвика, повернулся и зашагал к телефону. Хартвик двинулся за мной. Он прошел мимо письменного стола. Его рука метнулась вниз, наткнулась на острый предмет. Затем он сделал выпад. Я обернулся как раз вовремя. Я дернул головой в сторону, когда острие ножа для разрезания бумаги разорвало воротник моей пижамы.
Хартвик ахнул и снова нанес удар. Левой рукой я вцепился ему в лицо, а правой схватил за запястье. Рука, державшая нож для разрезания бумаги, повернулась вниз. Мы боролись, когда он ударил меня ножом. Ненависть блуждала по его лицу, как багровое пламя.
— Ты никому не расскажешь, — выдохнул он. — Никому!
Я согнул его запястье. Он ударил меня коленом. Его свободная рука искала мою яремную вену. Он сжал мою шею. Я видел, как его лицо вспыхнуло сквозь красную дымку. Моя рука согнула его запястье так, что ему пришлось бросить нож. Он должен был это сделать. А потом… его рука высвободилась. Нож взлетел, рубанул вниз. Мой локоть вышел наружу. Я схватил его за руку и вывернул ее. Нож продолжал описывать порочную дугу. Хартвик ударил ножом, но меня не задело. Мой удар отправил острие клинка в горло Хартвика.
Хартвик издал тихий стон. В уголках его рта появились розовые пузырьки. Нож для разрезания бумаги торчал у него из шеи, качаясь вверх и вниз, как маленький хрупкий маятник. Я тупо наблюдал, как Хартвик опустился на колени, а потом упал. Нож перестал дрожать. Как и Хартвик.
Вот тогда-то дрожать начал я. Мои веки затрепетали, когда я опустился на колени рядом с ним и нащупал несуществующий пульс. Моя рука тряслась, когда я поднял трубку телефона, как и мой голос, когда я прохрипел портье:
— Сейчас я спущусь. В моей комнате лежит мертвец.
Мои ноги дрожали, когда я спускался вниз на лифте. Я весь дрожал и стучал зубами, когда рассказывал свою историю портье и домоуправляющему.
— Понимаете, несчастный случай, — твердил я. — Это был несчастный случай. Не слишком героическая версия, должен признать. Но очень, очень верная.
— Давайте посмотрим, — проворчал домоуправляющий и посмотрел на портье. — А ты пока помалкивай.
Портье кивнул. Потом управляющий схватил меня за локоть, и мы пошли наверх. Пока мы поднимались, я снова начал рассказывать свою историю. Я не мог перестать говорить. Когда я вывалил ее, то понял, как неубедительно все это звучало. Потому, что мои мысли были заняты другими вещами. Мелочами, связанными с судьей, присяжными, адвокатом, а кроме того, узором решетки в коридоре дома смерти. Управляющий кивнул, крякнул, вывел меня из лифта и повел по коридору в комнату 1415. Мне было трудно вставить ключ в замок. Он наклонился, потянулся к своему кольцу с ключами и открыл дверь. Я вошел в комнату, и он последовал за мной.
— Вот он, — сказал я. — На полу. Видите…
— Не понимаю, — сказал управляющий.
Я вытаращил глаза. На полу не было никакого тела.
Вы видели такое в кино. Я совершил всю процедуру: поискал нож для разрезания бумаги, но его там не оказалось, стал искать пятна крови на ковре, на котором не было никаких пятен крови. И все это время я продолжал бормотать: «но я убил его — убил его, говорю вам».
Через некоторое время я перестал бормотать и начал кричать. Наверное, поэтому меня и отвезли в Бельвью. О, они были очень вежливы по этому поводу, и действовали довольно эффективно. И я старался смотреть на это с чувством юмора. Но ничего смешного не было ни в их взглядах, ни в тихих приказах, ни в том, как они силой вывели меня из отеля через черный ход. В машине скорой помощи я начал бредить, и снова рассказал свою историю.
Потом я сидел за столом доктора, а он улыбался мне, кивал головой и слушал, со всем соглашаясь. Естественно, кто-то должен был войти и перенести тело, пока я был внизу. Доктор это видел, сказал он. Но сейчас, если бы я просто лег и немного расслабился…
Это заставило меня снова закричать. Но едва я открыл рот, как вошел санитар и что-то шепнул доктору. Он пробормотал, пожал плечами. Оба переглянулись.
— …отпущен под стражу. Конечно, никаких обвинений нет. Так…
— Доктор повернулся ко мне. — Мистер Кенни, все будет улажено. А пока вас ждет ваш друг, чтобы отвезти домой. Он в приемной.
Я подошел к двери, открыл ее. Потом потерял сознание.
Последний образ, возникший в моем сознании, был слишком ярким, чтобы его можно было вынести. В приемной, одетый в яркую спортивную куртку, клетчатый шарф и соломенную шляпу, сидел Банни Хартвик! Он поднялся на ноги и, улыбаясь, направился ко мне.
— Вот ты где, — сказал он. — Я беспокоился о тебе. Я…
Человек, которого я убил, подхватил меня на руки, когда я бросился вперед в черный вихрь.
Когда сознание вернулось, я боролся. Я хотел остаться там, внизу, в дружелюбной темноте, где не было ни голосов с Марса, ни ходячих мертвецов. Я знал, что мы в машине, но не хотел знать, куда мы едем. Я знал, что Банни посадил меня на сиденье, но не хотел открывать глаза и видеть его. Я не хотел с ним разговаривать, потому что если бы услышал его голос, то понял бы, что окончательно сошел с ума. Знаю, что этого не было, кроме как в моей голове. И когда эти вещи начинают происходить в вашей голове…
Все это время Банни тихо разговаривал со мной.
— Когда я пытался дозвониться до тебя сегодня утром, мне сказали, ты в приемной. Я помчался в больницу. Не знаю, что все это значит, но сейчас я не собираюсь беспокоить тебя вопросами, Дэн.
Для меня этого было достаточно. Хартвик вообще не был в моей комнате этим утром. И если бы его там не было, я не смог бы его убить. И это означало, что я был…
— …немного расстроен, — говорил Банни Хартвик. — Так что я отвезу тебя к доктору Антону. Тебе он понравится. Отличный специалист. У него есть небольшой частный пансионат на окраине города. Я сам бывал там, когда мне становилось тяжело. Я думаю, что через день или два ты снова будешь в форме. В конце концов, Дэн, ты — ценная собственность. Я должен заботиться о своих авторах, ты же знаешь.
Я слушал, но все равно не позволял себе полностью проснуться и посмотреть ему в лицо. Я смутно чувствовал, что в поведении Хартвика было что-то не так. Его речь задела меня за живое. Я чувствовал, что он заставляет себя исполнять какую-то роль. Потом я понял, что он, должно быть, шутит надо мной.
Допустим. Я был готов подыграть. Я был готов встретиться с милым старым доктором Антоном и провести несколько дней на его Ореховом ранчо, восстанавливая силы в мягкой пуховой смирительной рубашке. Я был готов на все, лишь бы снова погрузиться в черный вихрь и забыть. Возможно, когда я приду в себя, то смогу вычислить, что происходит. Да, в Датском королевстве что-то прогнило[62], но в данный момент я был не в состоянии это учуять.
— Вот мы и на месте. А теперь возьми себя в руки, Дэн.
Машина остановилась. Я открыл глаза. Мы припарковались в начале внутренней подъездной дорожки. Позади нас раскинулся широкий сад, сверкающий в лучах послеполуденного солнца. Я мельком увидел высокие стены, ограждающие сад от улицы. Перед нами стоял большой, внушительный кирпичный дом; трехэтажный, современный, но напоминающий колониальную архитектуру. Банни нажал кнопку звонка. Дверь открылась. Высокий мужчина, одетый как интерн из сериала «Доктор Килдэр», провел нас в холл.
— Подожди здесь, — сказал Хартвик. — Я поговорю с Доком.
У меня возникли сомнения. От дурного предчувствия, естественно. Адское недомогание. Это заставило меня вздрогнуть, прыгнуть вперед, схватить Хартвика за лацканы яркого спортивного пиджака. Во всяком случае, это было нечто — чувствовать под пальцами твердую плоть. Он не был призраком.
— Банни, — выдохнул я. — Все в порядке, не так ли? Ты ведь не станешь обманывать парня, правда?
Хартвик улыбнулся.
— Конечно. Успокойся, Дэн. — В его глазах было нормальное выражение, на губах ободряющая улыбка. Неужели это тот самый человек, который шептал о повиновении голосу с Марса?
Конечно, не тот, потому что он не шептал — это был плод моего воображения.
— Ты объяснишь это доктору Антону? Скажи ему, что это не так…
— Конечно. Я буду рядом с тобой. А теперь расслабься.
Он повернулся, чтобы войти в комнату из коридора. Я вцепился в его шарф.
— Не уходи пока… Я хочу тебе сказать.
Хартвик отмахнулся от меня, и я отпустил его. Мой рот внезапно закрылся, а руки безвольно упали по бокам. Я смотрел на его удаляющуюся фигуру и долго не мог пошевелиться. Я простоял там, наверное, минут пять. Все это время я кричал — но мысленно. Я был очень спокоен, когда дверь открылась, и мягкий голос произнес: «Пожалуйста, входите, Мистер Кенни».
Я вошел в кабинет доктора Антона и сел. Я был спокойнее, чем когда-либо.
— Вы доктор Антон? — спросил я. — Где мистер Хартвик?
— Он вышел через другую дверь.
— Но…
Казалось, у меня больше не было возможности закончить свои замечания. Ибо вмешался доктор Антон.
— Это я ему посоветовал. Я чувствовал, что будет лучше, если он не увидит вас снова в течение дня или около того. Болезненная ассоциация, не правда ли?
Эти слова заставили меня посмотреть на доктора Антона, на этот раз внимательно. Может, я и сумасшедший, но меня все равно интересовали хорошие персонажи. Мое пристальное внимание было хорошо вознаграждено. Для доктора Антон определенно был интерсным типом. Это был маленький темноволосый человечек с гипертиреозной выпуклостью глаз. Представьте себе Питера Лорре в бороде и получите доктора Антона во плоти. Акцент, однако, отсутствовал. И это было к лучшему. У меня было достаточно проблем и без участия Питера Лорре.
— Как вы себя чувствуете? — спросил доктор Антон.
— Паршиво, — ответил я. — Было бы неплохо, если бы вы попросили меня сесть и предложили сигарету.
Антон усмехнулся и засуетился вокруг стола. Он указал на кресло и вытащил пачку «виргинских патронов» с соломенными наконечниками.
— Мистер Хартвик только что рассказал мне интересную историю, — сказал он, наблюдая, как дрожат мои пальцы, когда я зажигаю спичку.
— Держу пари, что да, — ответил я.
— Естественно, я был бы рад услышать эту историю более подробно из ваших собственных уст, — сказал мне доктор Антон. — Конечно, если вы готовы.
— Все в порядке, — сказал я.
Внутри затих крик. Теперь я знал, что могу говорить с некоторой уверенностью. Так я и сделал. Рассказал все. Начал с самого начала и до конца. Или почти до конца. Он сидел, кивая и ерзая на стуле. Он не делал пометок карандашом, но мои замечания были неизгладимо запечатлены в его глазах. Я рассказал ему о пьяном споре, о голосе в моей комнате, о визите Хартвика, о смерти Хартвика, о моей поездке в Бельвью, о спасении Хартвика. Доктор Антон сложил пальцы вместе и вложил левую руку в правую в лучшей манере Чарльза Атласа. Динамическое напряжение и все такое.
— Кажется, у меня есть ключ к вашим… галлюцинациям, — сказал он мне. — В последнее время вы много работали?
Это была моя реплика, и я выдал ему прямо между глаз:
— Нет. Я не очень много работаю. И у меня не было никаких галлюцинаций. Выбросьте свой ключ.
— Что вы имеете в виду?
— Я думал, что у меня галлюцинации, всего несколько минут назад. Все хотели, чтобы я думал, что они у меня есть. Я и сам этого хотел. Но теперь я знаю, что все, что я вам рассказал, произошло на самом деле. Это все правда. О голосе с Марса, о визите ко мне Хартвика и об убийстве. Говорю вам, это я убил Банни Хартвика.
Доктор Антон наклонился вперед. Его рука потянулась к кнопке звонка, но я проигнорировал ее. Пусть звонит — я все равно хотел сказать правду.
— Но, мистер Кенни, это невозможно! Мы оба видели мистера Хартвика живым не более пятнадцати минут назад. Он же привел вас сюда!
— Если он жив, то стал ходячим мертвецом, — прошептал я.
— Что вы имеете в виду?
— Он оставил меня в холле, чтобы войти сюда. И я схватил его, чтобы оттащить назад. Я схватил его за шею, и его шарф развязался. Я видел, что скрывал этот шарф, доктор Антон — горло Банни Хартвика, перерезанное от уха до уха!
После этого, конечно, доктору не оставалось ничего иного, как запереть меня. Это была довольно приятная маленькая комната, если не учитывать решеток на окнах. Я был рад, что комната была на втором этаже. Двум служителям и так было достаточно хлопот, чтобы затащить меня на один лестничный пролет. Мне было жаль их, и жаль доктора Антона. Очевидно, ему не нравились эти жестокие приемы. Но он поговорил со мной через дверь и пообещал привести ко мне мистера Хартвика, и да, он сообщит властям, а сам поднимется ко мне завтра.
Наверное, мне выписали билет на укол и куртку, но в коридоре раздался звонок, и это, казалось, что-то значило и для Антона, и для горилл, которые боролись со мной на кровати. Они поспешно удалились, и я уставился на сумерки сквозь решетку. Борьба освежила меня. Я больше не нервничал. Говоря по правде, я испытывал эмоциональный катарсис. Хотя правда была невероятной.
Или нет? Если принять первый тезис — что сила из другого мира вторглась в наш — остальное было легко принять. Если марсианские сущности действительно действовали в заговоре с целью завоевания Земли, то понять последующие события было достаточно просто. Чей-то голос сделал мне предложение. Хартвик поручился за его достоверность. И голос, и Хартвик говорили мне, что марсианская угроза реальна и непобедима. Я отказался играть в эти игры и убил Хартвика.
Конечно, марсианская наука, марсианская магия, марсианский разум были, вероятно, способны воскрешать мертвых. Когда Хартвик пришел сегодня утром, невидимое существо было в моей комнате. Я убил Хартвика, так что, естественно, это немного расстроило мои планы. Тело было извлечено, оживлено и отправлено за мной в Бельвю — по вполне понятным причинам. Даже маньяк не станет болтать о планах завоевания мира, особенно если этот болтовня может быть связана с фактическим исчезновением человека, замешанного в истории.
Хартвика пришлось оживить, чтобы сделать мою историю полностью ложной. Чтобы доказать, что я сумасшедший — и властям, и самому себе. Эта схема почти сработала — пока я случайно не увидел, что скрывалось у Хартвика под шарфом. Теперь я здесь, в плену у доктора Антона. Был ли он замешан в этой истории? Если так, то почему еще не убил меня? Или, чтобы было интереснее, как скоро он меня убьет? В течение следующих двух часов мне было о чем подумать. Я занимался этим, проверяя решетки на окнах и дергая дверь. Определенно, желание выйти нарастало.
Но решетка и дверь оказались более непоколебимы, чем моя решимость. Что же делать?
Что бы сделал один из моих героев в подобных обстоятельствах? Согнул прутья, полагаю. Но такая задачка не для меня.
Стальной хваткой я не обладал. Что касается того, чтобы выбить дверь плечом, это тоже не сработает. Все, что у меня было в плечах, — это обивка, которую мне подкладывали портные. Кроме того, до сих пор в моих действиях не было ничего героического. Я вляпался в эту неразбериху, как полный тупица, и только усугубил ее, действуя неосмотрительно. Если бы у меня в черепе имелся мозг, я бы никогда не сказал доктору Антону правду. Если хорошенько подумать, возможно, он все-таки не был в союзе с марсианами. В таком случае, если я буду хорошо себя вести, он может отпустить меня, когда я снова стану «нормальным» и «рациональным».
Это, наверное, был лучший выход. Для меня. Но было ли это лучшим выходом для человечества?
В конце концов, я знал. Возможно, я был единственным живым человеком, который знал о существовании этой вещи, этой угрозы, нависшей над миром. Единственный живой человек, который не участвовал в заговоре и все еще располагал фактами.
У меня возникло предчувствие, что я долго не протяну. Более того, у меня было предчувствие, что «план», каким бы он ни был, скоро сработает. Удар может обрушиться в любой момент. Если бы они могли оживить мертвых, если бы они наделили себя лучшими человеческими мозгами и использовали человеческую помощь — тогда удар мог бы обрушиться быстро. Единственный способ предотвратить это — выбраться отсюда.
Как?
Может быть, я не был так горяч в плане грубой силы, но я мог использовать мозги. Герои иногда используют свои мозги, не так ли? Все зависит от редакционных требований, я думаю. Хартвик был из тех редакторов, которые любят, чтобы их герои пользовались мозгами. Но сейчас мне не хотелось думать о Банни Хартвике. Я начал строить планы. А как насчет старого трюка — заманить сюда служителя какой-нибудь хитростью, а потом одолеть его и украсть ключи? Это снова потребует применения мускулов, и мой опыт общения с двумя гориллами научил меня, что я не могу надеяться на победу. Конечно, в обычной истории я бы ударил дежурного по голове тупым инструментом. Только доктор Антон не любил оставлять тупые инструменты в «морозильных камерах для кукушек». В моей комнате стояли железная кровать, комод и стул, привинченные к полу. Умывальник в углу тоже был привинчен.
Подождите минутку!
Я наклонился и внимательно осмотрел умывальник. Конечно же, у него был выход в сливной трубе. Хоть я и потерял свою профсоюзную карточку сантехника, и не знаю, как вы их называете, но там была съемная секция сливной трубы, которую можно отвинтить пальцами. Я так и сделал. Через несколько минут я поднял около четырех дюймов полой стали, достаточно толстой и тяжелой, чтобы пробить коротко остриженный череп любого служителя, которого я видел. А теперь подойди к двери и начинай кричать и вопить.
Я подошел к двери, сделал глубокий вдох и открыл рот. Затем со вздохом выдохнул. В замке щелкнул ключ, дверь быстро и бесшумно открылась, потом так же быстро закрылась. В моей комнате стояла девушка.
— Тссс! — прошептала она. — Меня преследуют!
Даже в потрепанном и сильно помятом домашнем платье я разглядел, что она очень хорошенькая блондинка. Мне было бы все равно, даже если бы она была готтентоткой.
— Ты Дэн Кенни? — прошептала она.
Я покачал головой, вверх-вниз, вверх-вниз. С открытым ртом это выглядело не очень хорошо, поэтому я остановился.
— Отойди от двери, — прошептала она. — Я хочу поговорить с тобой.
— С удовольствием, — ответил я. — Но почему бы не подождать, пока мы выйдем наружу?
— Мы не можем выйти на улицу, — сказала она мне. — У меня есть только ключ от этого этажа. Кроме того, я пока не уверена, что хочу выходить на улицу. Пока не узнаю.
— Знаешь что?
— Именно поэтому я и хочу поговорить с тобой. Чтобы узнать, сумасшедшая я или нет.
— Ты могла бы спросить об этом доктора Антона, — предложил я.
Блондинка начала дрожать. Она села на кровать, и ее плечи двигались вверх и вниз в истерическом ритме.
— Только не… его. Он — дьявол.
Я был рад это слышать. Это звучало так обнадеживающе. Но были и другие вещи, которые я должен был услышать.
— Как же ты выбралась? — пробормотал я.
— Ты имеешь в виду, сбежала?
Девушка подняла голову. У нее были карие глаза, курносый нос и даже несколько веснушек. Милый ребенок. На самом деле, один из самых милых, которых я когда-либо встречал в сумасшедшем доме.
— Я заметила, что под моим умывальником есть съемная секция трубы, — сказала она мне. — Тогда…
— …ты взяла трубку, подняла шум, пока не вошел служитель, и ударила его по голове. А потом ты украла его ключ.
Она почти улыбнулась.
— Откуда ты знаешь? — спросила она.
— Я собирался сделать это сам, — ответил я и улыбнулся. Может, она и была чокнутой, но я восхищался ее изобретательностью. Великие умы работают по одним и тем же методам, и все такое. Кстати о великих умах…
— Откуда ты знаешь мое имя? — спросил я.
— Я слышала, как доктор Антон разговаривал в коридоре, — ответила она. — Он сказал, что ты пришел сюда с рассказом о том, как услышал голос с Марса, и когда я это услышала, то поняла, что должна поговорить с тобой. Я должна предупредить тебя, потому что думаю, что они скоро попытаются убить тебя. Не позволяй ему загипнотизировать тебя, что бы ты ни делал, и если голос придет снова, не слушай его.
Она выпалила это примерно за десять секунд. Я взял ее за руку и крепко сжал.
— Полегче, — сказал я. — Расслабься!
Она моргнула, но ее дыхание постепенно успокоилось. Я прислушивался, пока дыхание не стало нормальным, затем мягко продолжил.
— Давай не будем торопиться, — начал я. — Почему ты думаешь, что доктор Антон попытается убить меня?
— Потому что ты слышал голос.
— Ты тоже это слышала? — спросил я.
— Да, слышала. Теперь я знаю. До тех пор, пока я не узнала о тебе, я думала, что все это было частью моих… симптомов. Я думала, что сошла с ума, а голоса не было, разве ты не видишь? Если мы оба слышали голос, один и тот же голос, говорящий одно и то же, тогда мы не можем быть сумасшедшими. И потом, все остальное тоже не было иллюзией. Это действительно случилось со мной, все это. А значит…
— Что с тобой случилось? — спросил я. — Теперь с самого начала.
Я слушал ее одним ухом, а другим прислушивался к звукам в коридоре снаружи. Все было тихо, и ее слова, произнесенные шепотом, прочертили узор в сумерках вокруг нас. Узор обретал форму, рос, и мне не понравились ни его форма, ни размеры. Но я слушал.
— Меня зовут Мюриэл Эстерли. Я бывший суперинтендант сиротского приюта Марты Петерсон. Это частный детский дом и школа.
Сиротский приют? Кто рассказал мне что-то о приюте? Я попытался подумать, но потом оставил свои попытки.
— У нас около сорока мальчиков. Приют маленький. На самом деле за это отвечает Доктор Пэрриш, я всего лишь ассистент. И конечно, я преподаю в школе. Вот тут-то и начались неприятности — в классе. Когда они начали писать что-то на доске.
— Кто?
— Некоторые из мальчиков. Должно быть, это кто-то из ребят. Хотя откуда у этих детей — им всего десять или одиннадцать лет, самым старшим из них — вообще взялись такие мысли…
— И что же они написали?
— Даже не знаю.
— Не знаешь?
— Я хочу сказать, что никогда не видела ничего подобного. Что-то вроде письма с картинками. Ты не поймешь, когда я тебе расскажу, но мне было страшно смотреть на это. Потому что это была не просто детская писанина. Это не были человечки с руками-палочками, которые дети обычно рисуют мелом. И это были не египетские или индийские иероглифы, или что-то в этом роде. Я знаю, потому что сравнивала.
Но я приходила утром в класс и находила эти каракули на доске. Целые ряды — линии и завитушки вперемежку с цифрами. Фигуры людей с лишними руками, а также солнце и луна в сочетании, и изображения животных и ножей, я не очень умело рассказываю об этом, но в этих рисунках было что-то неправильное. Они образовали определенный узор. Невозможно смотреть на них, не зная, что они были посланием.
— Посланием?
— Да. Зашифрованным сообщением, на целую доску. Написанным на языке, который не мог придумать ни один детский ум, но нацарапанное детским почерком. Как будто один мальчик говорил другим что-то, чего мы, взрослые, не должны были слышать.
— Неужели ты пыталась…
Мюриэл Эстерли предвосхитила мой вопрос, нетерпеливо дернув светлыми кудрями.
— Конечно. Я перепробовала все. Вызвала нескольких моих лучших ребят. Я отнеслась к этому как к игре. Но они были абсолютно непреклонны. Я не могла заставить ни одного из них признать, что они знали, кто это сделал. И они даже не признаются, что это было сделано! На самом деле, один из мальчиков сказал мне, что на доске вообще ничего нет! Это было только начало. Я, конечно, спросила доктора Пэрриша, пригласила его зайти ко мне на пятый день, чтобы самому посмотреть.
Он так и сделал! И когда мы вошли в класс в то утро, доска была пуста!
Они все стерли. Я попыталась показать доктору Пэрришу следы стирания — но, конечно, это ничего не доказывало. Он как-то странно посмотрел на меня и вышел. И мальчики засмеялись. Позже в тот день я сказала об этом мистеру Хартвику, и он тоже засмеялся.
Хартвик!
Она вернулась ко мне. В тот первый вечер — Господи, неужели это было всего сутки назад? — он пытался говорить со мной серьезно. Что он сказал, когда я прервал его и объявил о своем отъезде?
— Например, недавно я встретил женщину, которая управляет детским домом, и она сказала мне…
Значит, Хартвик тоже замешан в этом деле! Что бы ни собиралась открыть Мюриэл Эстерли, я знал, что она не сумасшедшая. Я внимательно слушал.
— Мистер Хартвик — друг доктора Пэрриша. Он редактор сети городских журналов. Ну, знаешь, про этих тошнотворных, жутких тварей с кровью и громом.
Я знал и поморщился от этого описания. Сидя здесь в сумасшедшем доме, она обличала меня в низкопробности журналов фэнтези! Маленькие шутки из жизни, номер 131313.
— Он часто навещает доктора Пэрриша и приносит стопки журналов для детей. Естественно, я не одобряю подобную литературу для молодежи, но доктор Пэрриш не возражает, поэтому регулярно раздает их. Дети его очень любят.
Я не думала, что они будут так любить его с этого момента. Человек, разгуливающий с перерезанным горлом, вряд ли выиграет много конкурсов популярности. Но я держал ушки на макушке, а рот на замке.
— Мистер Хартвик очень заинтересовался. Когда я рассказала ему о том, что написано на доске, он, похоже, не счел это странным. Это побудило меня рассказать ему о других вещах, которые я начала замечать. Игры, например. Во время перемен и игр во дворе после школы я случайно проходила мимо и видела, что некоторые мальчики играют в странные игры.
— Странные? Что ты имеешь в виду?
Ее руки беспомощно затрепетали. Они не трепыхались, как раненые птицы, а беспомощно трепетали, как тряпки.
— Я не смогу это внятно объяснить. За исключением того, что когда вы много общаетесь с детьми, что составляет часть вашей работы, вы подсознательно узнаете игры, в которые они играют. Прятки, красный свет, все остальное. Но теперь некоторые из них играли в новые игры. Они садились на четвереньки и бегали по двору, в то время как другие преследовали их и пинали ногами.
Какое-то время я подозревала, что сидящие на корточках подражают военнопленным, но вскоре обнаружила свою ошибку. Потому что дети странно разговаривали. Тарабарщина. Полная тарабарщина, но звучащая, как эти каракули на доске.
Это была плохо сформулированная фраза, но я уловил мысль. И услышанное мне не понравилось.
— И тут я вдруг поняла правду. Поняла, что бы они ни делали, это была не игра. Они не улыбались, не смеялись и не кричали. Они были серьезны и шептались. Они словно чему-то учились.
Вот тут-то Мюриэл и сломалась. Я утешал ее и встряхивал ее, прислушиваясь к звукам в коридоре, и все это одновременно.
— Я не могу сказать, — всхлипнула она. — Все становилось только хуже и хуже. Они больше не будут со мной разговаривать, никто из них не будет. А ночью они свистели, и свистки были сигналами. Доктор Пэрриш подумал, что со мной что-то не так. Конечно, они скрывали это от него. Но я сказала мистеру Хартвику, и он, кажется, понял. То есть до тех пор, пока я не перешла к части о голосах.
Это было то, чего я тоже ждал. Я внимательно слушал.
— Понимаешь, я должна была знать, что происходит. Так что накануне вечером я ждала, пока все они лягут спать, наверху, в большой спальне. Потом я взобралась на транец и подслушала. Я подумала, что, если бы кто-то создал тайное общество или какой-нибудь «клуб», они могли бы провести собрание после, когда свет выключался. Тогда они могли бы поговорить. Но все, что я услышала, это шепот, а потом рыдания. Рыдания внезапно перешли в визг. Я заглянула за фрамугу и увидела их. Вокруг одной кровати сидело пять или шесть человек, и они… они пытались убить Питера!
Это был сигнал к очередному срыву, но она сдержалась. Наблюдая, как она глотает слезы, я сказал себе: у этой девушки есть мужество. И ответил про себя, что оно ей, наверное, понадобится! Вслух я сказал:
— Питер — один из мальчиков?
— Да, мой любимчик. Ему всего восемь лет, и он самый симпатичный из всех. Но…
В ее глазах снова появилось выражение страха, голос задрожал, и она медленно продолжила:
— Они уложили его на кровать, а Томми, он самый старший, ему почти двенадцать, размахивал кувшином с водой у его головы, и я спрыгнула вниз и рывком распахнула дверь, и они убежали, а я подхватила Питера на руки…
Она не могла остановиться, пока я не схватил ее за плечи.
— Я знаю, — прошептал я. — Наверное, это было ужасно.
— Я отнесла все еще всхлипывающего Питера в свою комнату. И он рассказал мне о голосе. Доктора Пэрриша еще не было, иначе он бы тоже услышал.
Они пытались убить Питера, потому что он не подчинялся голосу, так он сказал. Какой голос? Голос, который приходил в комнату каждую ночь и шептал им, пока они спали. Это был голос из другого мира, и он обещал им многое. Пообещал им, что если они научатся некоторым вещам сейчас, то вырастут большими, сильными и могущественными. Голос сказал им, что он спустится и поиграет с ними. Но он не мог прийти, если только они не заснут и не впустят его.
Я спросила Питера, что он имеет в виду, когда говорит, что впускает его, и он ответил, что Томми и многие другие мальчики впускают его в себя, что, проснувшись среди ночи, они какое-то время вели себя странно, как будто голос был внутри них. Потом они спускались вниз и писали на доске, а потом будили остальных, рассказывали им о новых играх и учили их говорить забавно. После этого они уже ничего не помнили об этом — о том, что голос был частью их самих.
Мюриэл подняла голову.
— Ты знаешь, что он пытался мне сказать? — прошептала она.
— Да, — ответил я. — Одержимость демонами. Проникновение другого духа в тело маленького ребенка.
— Ты понимаешь, что я тогда чувствовала? — девушка тяжело дышала. — Слышать все это из уст восьмилетнего мальчика? Это было безумно, это было фантастично — но они пытались убить его, потому что он не хотел присоединиться. Не выучил ни языка, ни игр, ни сигналов. Он угрожал рассказать обо всем мне. И поэтому они собирались убить его. Ты понимаешь?
— Понимаю.
— Мистер Хартвик этого не сделал, только посмотрел на меня очень странно. Потом он что-то пробормотал и пошел поговорить с доктором Пэрришем. Я хотела сам увидеть доктора Пэрриша, прежде чем начнутся занятия. Я хотела рассказать ему о Питере, который проспал остаток ночи в моей постели. Не знаю, чего я от него ожидала — но я знала, что мы должны что-то сделать. Поэтому я последовала за мистером Хартвиком и ворвалась к нему во время встречи в кабинете с доктором Пэрришем. И я сказала доктору Пэрришу именно то, что говорю тебе сейчас.
Они все смотрели друг на друга, а потом мистер Хартвик предложил пойти и найти Питера. Так мы и сделали. Но Питера в моей комнате не было. Он был в классе, с другими мальчиками. И когда мы вошли, все было в порядке. Ты меня слышишь? Питер улыбался и был счастлив, и когда я попросила его рассказать нам о прошлой ночи, он рассмеялся, а когда я повторила свою историю перед ним, он сказал, что я лгу, а Томми и другие мальчики тоже сказали, что я лгу. Они сказали, что не было никаких игр, никаких свистков или сигналов, никаких рисунков на доске или чего-то еще.
Итак, Мистер Хартвик сказал, что мне лучше пойти с ним и познакомиться с доктором Антоном.
Я нахмурился, глядя в темноту. Остальное я знал. Она приехала сюда, и они убедили ее, что она сумасшедшая, и заперли. И вот мы здесь. Две птицы в позолоченной клетке.
— Сначала доктор Антон был очень добрым и вежливым. Он разрешил мне спуститься вниз, чтобы поесть с служителями — их тут трое, ты же знаешь. Но после того, как я услышала голос, все изменилось.
— Ты действительно слышала голос?
— Да. Он явился ночью в мою комнату. Он шептал мне много чего о Марсе.
То, с чего я начал. Марс.
— Давай я тебе расскажу, о чем он шептал, — предложил я.
И я сказал ей, что нашептал голос, что ее подозрения в приюте были правильными. Что-то разговаривало с детьми, что-то даже временно завладело их телами. Существа с Марса планировали завоевать Землю. И частью этого плана было обучение детей. Берите их, пока они молоды. Получаются сироты, без семейных уз. Обучите их для нового мира, научите их языку, секретам, элементарным принципам новой науки, новой магии. Последнее было всего лишь догадкой. Но она кивнула.
— И это дало тебе шанс поучаствовать, не так ли? — спросил я. — Ты отказалась, сказала доктору Антону, и он запер тебя.
— Не только, — хрипло прошептала Мюриэл и подалась вперед. — Сначала он загипнотизировал меня. В то время я поверила ему, когда он сказал, что пробует психиатрическую технику. Теперь, конечно, я знаю, что он был в союзе с голосами. Потому что он загипнотизировал меня и заставил что-то сделать.
— Что именно?
Мюриел отвернулась.
— Этого я сказать не могу. Но после того, как это было сделано, он запер меня. Я думала, что сошла с ума, пока не услышала, как он говорил о тебе сегодня вечером в холле. А теперь…
— Что такое?
Снаружи послышались шаги. Они не остановились перед моей дверью, а двинулись дальше по коридору.
— Я должна идти, — выдохнула девушка. — Положу ключ обратно в его карман.
— Оставь эту дверь незапертой, — приказал я. — Я приду за тобой через некоторое время.
Она кивнула, пробежала через комнату и исчезла в темноте. Через секунду я снова услышал щелчок замка. Она меня заперла.
— Мюриэль! — прошептал я. — Возвращайся.
В коридоре было совершенно тихо. Девушка исчезла. Где-то в глубине коридора завыл голос. К хору наверху присоединилась смеющаяся гиена. В мгновение ока это место затряслось под улюлюкающим натиском безумного смеха. Я вернулся к железной кровати, бросился на провисший матрас и погрузился в сон, пока мои безумные спутники бормотали свою серенаду.
— Проснись! — рявкнул мне в ухо голос.
Чья-то рука потрясла меня за плечо. Я моргнул и открыл глаза навстречу солнечному свету. Я был прекрасным героем. Вместо того чтобы оживиться при первом же намеке на шаги за моей дверью, я впустил грузного слугу в свою комнату и тот схватил меня, даже не приходящего в сознание, за шею. Я проснулся от толчка, когда дежурный склонился надо мной и пробормотал:
— Как насчет завтрака?
Это была неплохая идея. Он принес поднос, положил его на мои колени, потом сел на железный стул и стал смотреть, как я ем. Я позавтракал, раздумывая, стоит ли лезть под подушку, вытаскивать трубку и расчесать ею его волосы. Лучше не надо. Мюриэл сказала, что у них есть ключи только от комнат на одном этаже. По всей вероятности, кто-то ждет внизу, чтобы заблокировать мне выход. Кроме того, если я сейчас сбегу, что будет с девушкой? И что еще важнее, что будет со мной?
Какое-то время я буду свободен, но в тот момент, когда попытаюсь рассказать свою историю, то встречу тот же прием, что и от управляющего или мальчиков в Бельвю. Нет, из этой передряги был только один выход. Мне нужно было добраться до доктора Антона и заставить его запеть. Как?
Дежурный встал, почесывая щетинистый подбородок. Потом зевнул, моргнул, пошаркал ногами.
— Пошли, — сказал он. — Доктор Антон хочет вас видеть.
Я чуть не поцеловал его. Потом вспомнил о щетинистом подбородке и отпустил, но одарил при этом широкой улыбкой.
— Пошли, — сказал я, выбираясь из постели.
Моя одежда была немного помята, но он не предложил услуг камердинера. Доктору Антону придется как-то терпеть мое смятение. И некоторые другие вещи тоже. Мы прогулялись по коридору. Я попытался украдкой заглянуть в другие камеры, когда мы проходили мимо, но, похоже, сегодня утром я утратил свое рентгеновское зрение. Я не видел ни Мюриэл, ни мальчиков-гиен с вчерашнего концерта.
Мы легко спустились по лестнице, и вот я снова в кабинете Антона. Служитель закрыл за мной дверь и запер ее на ключ. Я бросился к столу. Потом открылась еще одна дверь, я захлопнул ящик стола и нырнул за стул. Я сидел очень тихо, когда доктор Антон вошел в комнату. На Антоне был новый белый пиджак, но все та же старая борода. У него была все та же прежняя улыбка, но сегодня она не произвела на меня такого благоприятного впечатления.
— Как вы себя чувствуете сегодня утром, мистер Кенни? — спросил Антон, усаживаясь и погрузившись в упражнения по сдавливанию пальцев.
— Очень хорошо, спасибо.
Пальцы переплелись на столе.
— И как вам понравился ваш маленький визит к мисс Эстерли?
Я сглотнул.
— Ох-ох, — этот доктор Антон пожал плечами. — Мне очень жаль, мистер Кенни. Она не стала бы вас беспокоить, если бы не некоторая небрежность со стороны одного из моих служителей. Я принял меры, чтобы больше не было такой беспечности.
Это я вполне мог себе представить. Но ничего не сказал.
— Эта девушка вызывает жалость. — Доктор Антон не выглядел так, будто считал ее такой уж жалкой. — Мания преследования, знаете ли.
— Мне она показалась вполне вменяемой, — ответил я.
— В здравом уме? Но мой дорогой сэр, она же убийца, и…
— Убийца?
— О, разве она вам этого не говорила? — Антон встал и потянулся, чтобы открыть верхний ящик папки с надписью «А-Ф». — Это случилось после того, как она приехала сюда, — сказал доктор Антон, роясь в папках. — Она сбежала, вернулась в приют и убила маленького мальчика по имени Питер.
Я знал, что это ложь. Но в то же время я вспомнил кое-что, что Мюриэл сказала мне в последний момент. «Он загипнотизировал меня и заставил что-то сделать. — Что делать? И ее ответ: я не могу тебе этого сказать. Но после того, как это было сделано, он запер меня». Этот разговор пронесся в моей памяти, пока доктор Антон продолжал говорить.
— К счастью, ваш друг Хартвик был рядом, когда произошла эта… трагедия. Он все понял и проявил недюжинное присутствие духа. Вместо того чтобы передать ее властям, он привез ее сюда. Видите ли, она не виновата, бедняжка. Здесь ее можно вылечить. Но шок от ареста, суда и последующего заключения в психиатрическую лечебницу окончательно вывел бы ее из себя. Я не согласен с методами, применяемыми в государственных учреждениях.
Я готов был поспорить, что нет, у доктора Антона были свои методы, и государственным учреждениям они тоже были безразличны.
— Так вот что случилось, — сказал я.
— Именно это и произошло. — Доктор Антон улыбнулся, печально, тоскливо. Я задумчиво смотрел на него.
— Ни черта подобного, — сказал я ему. — Мюриэл Эстерли никогда в жизни никого не убивала. Вы загипнотизировали ее, позволили сбежать, внушили ей мысль, которая отправила ее в приют. Она, наверное, считала, что убивает кого-то — вы бы об этом позаботились. И Хартвик не просто «случайно» появился там и привел ее обратно. Все это было частью вашей проклятой интриги. Никто не умер, доктор Антон.
— О, разве нет? — доктор отвернулся от папки, протянул газетную вырезку.
«Трагедия в детском доме», — прочитал я.
История была проста. «Питер Эриксон, восьми лет, найден задушенным в комнате Мюриэл Эстерли, бывшего помощника суперинтенданта… Мисс Эстерли отсутствовала уже неделю… полиция ищет ключ к разгадке ее местонахождения…»
Ключей было очень много. И это заставило меня вздрогнуть.
— Вот видите, — пожал плечами Доктор Антон.
— Да. Я вижу. И это ничего не доказывает. Если ребенок умер, вы убили его. Или Хартвик. Или кто-то другой. И устроили все так, чтобы полиция — и Мюриэл — поверила, что это сделала она. Вы можете засунуть эту газетную вырезку в свои папки, доктор Антон. Я узнал то, что хотел узнать. Вы участвуете в этом марсианском сговоре, как и все остальные.
Антон сел. Он снова начал сжимать пальцы.
— Мне очень жаль это слышать, Кенни. Вчера у вас были какие-то галлюцинации насчет голоса с Марса и Мистера Хартвика. Еще одна мания преследования. Сегодня ваше состояние, кажется, ухудшилось. Теперь я включен в ваш список воображаемых врагов. Я боюсь, что есть только одна вещь, которую можно здесь сделать. Мы должны прибегнуть к психотерапевтической технике. Немного легкого гипноза…
— Тоже хотите, чтобы я кого-нибудь убил? — проскрежетал я.
— Ни к чему шуметь.
Ответ был лишен достоинства, но содержал убежденность.
— Вы не сможете загипнотизировать меня, пока я не соглашусь сотрудничать, — сказал я ему. — И я не собираюсь сотрудничать. Я не буду касаться продуктов. Вы не сможете накачать меня наркотиками. Я сейчас начеку, Антон. Вы не можете причинить мне вред.
— Разве нет? — его руки перестали двигаться. Пухлый палец нажал на кнопку звонка. — Служители скоро будут здесь…
Я вытащил из кармана пистолет и показал его доктору Антону. Он с любопытством осмотрел его, заметив, что дуло направлено на его маленький толстый живот.
— Нашел его в ящике вашего стола, прежде чем вы вошли, — объяснил я. — Кажется, он заряжен. Когда ваша банда доберется сюда, я бы посоветовал вам крикнуть им через дверь и сказать, чтобы они нас не беспокоили.
Антон посмотрел мне в глаза, посмотрел в дуло пистолета, вздохнул, кивнул и замолчал. За дверью послышались шаги.
— Все в порядке, — крикнул он. — Вы мне не нужны.
Шаги удалялись. Антон пожал плечами.
— И что вы теперь собираетесь делать? — спросил он.
— Пойдете со мной, — приказал я. — Вы освободите Мисс Эстерли и меня. Мы втроем отправимся в полицейское управление, а говорить буду я.
Доктор Антон встал.
— Очень хорошо. Но я должен предупредить вас. Пребывание в полицейском управлении не совсем безопасно для вас. Вы забываете, что сами убийца.
— Что вы имеете в виду?
— Вы убили Мистера Хартвика. Банни Хартвика.
Я выдохнул.
— Подождите минутку. Вчера вы сказали мне, что Хартвик жив. Сказали, что я не мог убить его, потому что он привел меня сюда. Вы сказали, что это было наваждение. Вы…
— Это не имеет значения. Вы бы убедились, если бы я показал вам тело?
— Да, — прошептал я. — Но никаких шуток.
Доктор Антон двинулся ко второй двери. Я держал пистолет наготове. Я был готов к любой ловушке, прятавшейся за этой дверью. Ни один из этих дурацких героев у меня не ошибается. Я написал слишком много, чтобы один из них мог стать мной.
Мы вошли в соседнюю комнату. На первый взгляд это была небольшая лаборатория со шкафами вдоль стен. Затем, присмотревшись повнимательнее к каменной плите, служившей столом, я пересмотрел свое суждение. Это была не частная лаборатория — это была отдельная анатомическая комната и морг!
Я был готов к любой ловушке, но не к этой. Ловушки, лежащей замерзшей и окоченевшей в смерти, с рукояткой ножа для разрезания бумаги, все еще вонзенной в горло. Застывшее от трупного окоченения тело Банни Хартвика лежало распростертым на каменном столе, и я встретил жуткую ухмылку человека, которого убил!
Я не улыбнулся в ответ. Есть пределы, которые вы знаете. Сначала я был сумасшедшим, потом я не был сумасшедшим — так продолжалось уже тридцать часов. Рука, державшая пистолет, задрожала. Я посмотрел на нее, но не мог заставить руку перестать дрожать. Пистолет дрогнул.
— Положите его, — пробормотал доктор Антон.
Я положил оружие на стол.
— Посмотрите на меня, — сказал Антон.
Я повиновался. Теперь я сам сказал ему, что это невозможно. Согласно всем ортодоксальным принципам медицинской науки, один человек не может загипнотизировать другого человека против его воли. Я был уверен в этом. Но…
— Смотрите мне в глаза, — прошептал доктор Антон. — Посмотрите мне в глаза. Смотрите глубже.
И я посмотрел. Впервые я по-настоящему уставился в гипертиреоидные глаза Антона, и, как он велел, заглянул в них. Я видел… голос. Оболочка, тело — это был Антон. Но я видел голос. И я услышал голос. За этими глазами пряталась невероятная пустота, которая не была пустой, тишина, которая не была неподвижной, отсутствие, которое составляло присутствие. Загадка, но пугающая, неотразимая загадка. Теперь я начал понимать. Доктор Антон был маскировкой. Хартвик, должно быть, тоже был одним из них. На самом деле это была сущность, голос. Я начал понимать, но дальше не пошел.
Ибо глаза удерживали меня, приковывали мой взгляд, приковывали мои мысли. Один человек не может загипнотизировать другого против его воли — но то, что гипнотизировало меня, не было человеком! Мое тело исчезло. Тело Антона тоже. Исчезла и комната. Остались только мой мозг и эти глаза. Глаза существа, сверлящего мое существо. Рев вокруг меня был могучим шумом пустого пространства, через которое я нырнул.
Я почувствовал тяжесть силы — силы, достаточно мощной, чтобы покорить Землю, — направленной против моей души. И я поддался. Я знал, что где-то говорит голос, и что мое тело выходит из комнаты. Мы поднимались по лестнице, шли по коридору второго этажа. У доктора Антона был пистолет, и он вел меня, но и Антон, и я были просто картинками. Настоящий Антон, настоящий я, все еще были вовлечены в битву глаз и мозга.
А теперь мы были в комнате, и там был кто-то еще, и рука, принадлежащая телу Антона, вкладывала пистолет в руку, принадлежащую моему телу, и голос говорил мне стрелять в другого обитателя комнаты, и все это время глаза и мозг висели там, за миллион миль в ревущем пространстве. Так что не имело никакого значения, что делает мое тело — ничто не имело значения, пока я был там — и я поднял пистолет…
Пустое пространство раскололось на части под эхо выстрела. Шатающаяся Вселенная растворилась, когда глаза погасли. Мой мозг пронесся на миллион миль вглубь черепа. Я открыла глаза. Мюриэл Эстерли стояла рядом со мной. В руке она держала пистолет, который выхватила из моих пальцев. Из дула выползала струйка дыма. Мюриэл смотрела на дверь. В коридор, спотыкаясь, вышла фигура доктора Антона в белом халате. Между плечами появилось растущее красное пятно. На полу тоже были маленькие багровые пятна.
— Дэн! С тобой все в порядке? — выдохнула девушка.
— Да. Что случилось?
— Ты пришел с ним, и он дал тебе пистолет. Он велел тебе застрелить меня. Он продолжал смотреть на тебя, и ты выглядел так, словно двигался во сне. Ты взял пистолет и направил его на меня. Я выхватила его у тебя из рук и направил на доктора Антона, и он выстрелил.
— Держи его! — Я схватил ее и тряс за плечи, пока она снова не открыла глаза. Потом я повернулся. — Пойдем. Он пошел по коридору.
Мы последовали за ним. Как доктору Антону удалось спуститься по лестнице, я никогда не узнаю. Когда мы нашли его в морге, в его груди была дыра, достаточно большая, чтобы вместить пушечное ядро. Он упал на пол рядом с каменной плитой и был мертв, совершенно мертв. На самом деле, он был немного хуже, чем мертв. Его кожа была синей и холодной, как будто он был мертв уже несколько месяцев, а не минут.
И тут меня осенило.
— Может, и так. Может быть, все произошло именно так.
Потом я отвернулся. Я должен был подумать о Мюриэл. Стоя там, глядя на тело Хартвика на столе, она была совершенно спокойна. Хорошая девушка. Она флегматично посмотрела на каменную плиту. Я тоже. Но не так флегматично. Тело Банни Хартвика исчезло!
Мне повезло, что я отослал ее из комнаты.
— Найди документы, — хрипло приказал я. — Выкопай все, что тебе покажется интересным. Я загляну сюда.
Она ушла. Мне нужно было поискать кое-что другое. Теперь эти шкафы. Тело Хартвика должно быть в одном из шкафов, стоящих вдоль стен. Я открыл ближайший. Оттуда выпало тело. Это был не Хартвик. Это был труп женщины лет сорока с небольшим. На ней был твидовый костюм. Она была мертва уже около месяца. В шкафу была катушка холодильной установки, и это помогло. Я открыл еще один шкаф, потом еще один. Я нашел тела в полном порядке. Их было восемь. Они были с остекленевшими глазами, холодные, как макрель. Шесть мужчин и две женщины. Я никого из них не узнал, да и мне тоже не хотелось бы быть узнанным.
В мозгу промелькнула картина, способная поранить мой рассудок. Фотография доктора Антона, стоящего в этой комнате с открытыми дверцами шкафа и смотрящего на тела, выстроившиеся вдоль холодильных ящиков. Глядящего на них, и делающего выбор, словно речь идет о костюме, или будто женщина выбирает шляпу. Какое тело мне надеть сегодня? Мое Деловое тело или мое Спортивное тело, или просто случайное тело…
Это было похоже на что-то из книг о Стране Оз. Умирающая оболочка Антона притащилась сюда, чтобы перенести сущность в тело Хардвика. Тело Хартвика снова вышло в мир. Я оглядел комнату, потом кое-что сделал и выбежал оттуда, захлопнув за собой дверь.
Мюриэл поднялась после осмотра папок и стола.
— Эти документы пустые, — воскликнула она. — Только это.
И она отвернулась, протягивая мне вырезку из газеты. Я взял ее, скомкал.
— Неважно. Я видел это. Это подделка.
Я надеялся, что в моем голосе прозвучала убежденность.
— Значит, эти документы бесполезны, — продолжал я. — Он — или оно — сохраняет всю информацию в своей голове. Но где он держал наркотики для всех пациентов?
— Здесь нет пациентов.
— Что?
— Я была единственной. Я знаю. Эти служители сказали мне.
— Но прошлой ночью… я слышала, как они выли…
— Это делали служители. Когда я вернулась, парень, которого я ударила, пришел в себя. Он связал меня и вышел. Я видел, как они шли по коридору, разговаривая с Антоном. Потом они пошли и завыли перед твоей дверью, чтобы обмануть тебя. Видишь ли, это совсем не настоящий санаторий.
Понятно. Я подумал, не принадлежали ли когда-то тела в соседней комнате настоящим пациентам.
— А где они сейчас? — огрызнулся я.
— Служители? Я думаю, они ушли, — кивнула Мюриэл. — Шум привел бы их сюда гораздо раньше.
— Хорошо. Тогда мне не придется никого предупреждать, если заведение опустеет.
— Предупредить о чем?
— Я только что поджег эту помойку.
Я указал на дверь, из-под которой уже валил дым. Я схватил Мюриэл за локоть.
— Пошли, — сказал я. — Мы должны выбраться отсюда.
Она схватила что-то со стола.
— Что это такое?
— Дневник, я думаю. Нашла его в ящике стола. Больше там ничего не было.
— Хорошо. Тогда пошли.
Один раз я остановился в холле, чтобы поджечь шторы. Мюриэл не спросила меня, почему я поджигаю это место. В этом не было необходимости. Мы справились с замком на входной двери и направились вниз по дорожке. Но дверь калитки оказалась непригодной для выхода. Из окон левого крыла начал подниматься дым.
— Сзади, — выдохнул я и повел ее через лужайку, через задний двор. Газон был забит сорняками. Очевидно, за территорией уже давно никто не ухаживал. Один клочок земли в углу был странно голым. Трава была выжжена широкой полосой, и внутри этой полосы вспаханная земля была покрыта шрамами и почернела, как будто в ней вырыли яму и развели костер. Но угля не было. Присмотревшись внимательнее, я, казалось, увидел ряд извилин, извивающихся по краям ямы, как будто что-то пробурило ее и вонзилось в землю.
Потом Мюриэл поспешила за мной. Мы подошли к воротам в Высокой стене сзади. Ворота были заперты на ржавый замок. Я был в отчаянии. Замок сломался, и мои пальцы почти последовали его примеру. Но потом мы вышли и побежали по тропинке через пустошь к лесистой местности. Мы дошли до дороги, пересекли ее и побежали по другой улице. Дым застилал горизонт позади нас. Санаторий горел, и я был рад этому. Тела, использованные в ужасном маскараде, исчезли навсегда. Но Хартвик все равно выбрался…
Мы ждали, пока рассвет просачивался в грязный двухместный номер дешевого отеля в центре города. Наши лица казались бледными в болезненном свете, но мы не чувствовали усталости. Был только грызущий ужас и странная сила, порожденная паникой. Мюриэл посмотрела на меня.
— Ничего не понимаю, — сказала она. — В этом дневнике ничего нет… Вообще ничего. Доктор Антон довольно откровенно рассказывает о своей повседневной работе, да и о своих пациентах тоже. Но мы знаем, что у него не было ни ежедневной работы, ни пациентов. Что-то не сходится.
— Да, это так, — сказал я. — Последняя запись в дневнике датирована двумя месяцами раньше.
В глазах Мюриэл промелькнуло голубое недоумение.
— Ты что, не понимаешь? Два месяца назад умер доктор Антон. Два месяца назад существо — чем бы оно ни было и откуда бы ни пришло — убило Антона и вошло в его тело. От пациентов избавились в спешке. Этот частный санаторий стал логовом сущности с Марса. Мы должны исходить из того, что разум превосходит все возможности людей; разум достаточно велик, чтобы сразу же сориентироваться на земле. Голос в теле Антона выдавал себя за человека, маскировался под Антона.
И теперь мы можем постепенно проследить закономерность. План этого существа — как было объявлено нам — включал завоевание Земли. Должно быть, оно связалось с Хартвиком и другими людьми. По крайней мере, так мне сказал Хартвик, когда был еще жив.
Что это за план, мы пока не можем догадаться, но намеки есть. Постепенно сущность стремилась создать группу союзников-людей, куда вошли бы ренегаты вроде Хартвика и слабые, восприимчивые умы — как твои сироты.
— О чем ты?
Я рассказал ей о своей теории о том, что приют используется как своего рода «школа подготовки» для внедрения чужих идей. Потом я не выдержал и рассказал ей о найденных телах. Она восприняла это спокойно.
— Теперь мы видим, что он вел двойную игру с Хартвиком и остальными. Пытаясь заставить их поверить, что это не одно, а множество существ. Часто меняя тела, он создавал иллюзию, что у него уже есть много человеческих союзников. И, вероятно, надевая разные формы в разное время, он приближался к ряду групп и индивидуумов — точно так же, как он пытался приблизиться ко мне.
— То, что случилось со мной, теперь понятно. Голос, должно быть, доносился с пожарной лестницы. Одно из этих тел было его носителем, когда нашептывало мне в моем пьяном оцепенении. На следующий день, когда Хартвик посетил меня, существо в человеческом теле, должно быть, сопровождало его, притаившись в тени, чтобы дождаться результата нашей беседы.
Когда я случайно убил Хартвика, существо покинуло свое человеческое тело и вошло в его, чтобы забрать его в качестве улики из гостиничного номера.
Когда я приехал в Бельвю, существо, которое теперь выдавало себя за Хартвика, привезло меня в санаторий. Помни, я не видел Хартвика и Антона вместе. Хартвик вошел в кабинет, и Антон вышел поприветствовать меня, сказав, что мой друг ушел через другую дверь. На самом деле, сущность поменялась телами в комнате морга. Очевидно, после того, как ты сбежала и поговорила со мной, мы оба были приговорены к смерти. Существо загипнотизировало меня, и я чуть не застрелил тебя. Я полагаю, что меня бы сдали полиции, если бы это сработало таким образом.
— Вместо этого ты убил тело Антона, а существо сумело проникнуть в тело Хартвика и сбежать.
Тогда я заткнулся. Я прекрасно понимал, что сейчас не время заниматься логическими объяснениями — когда весь исход истории висит на волоске. Исход истории, черт возьми! Меня интересовал гораздо более важный вопрос — что будет с нами, если эта штука все еще свободно разгуливает по миру? Мюриэл ничем не помогла.
— Но я все равно не понимаю, — вздохнула она. — Откуда взялась эта сущность? Как оно попала в тело Антона? Каков ее план завоевания мира?
— Увидим на следующей неделе, — сказал я.
Но эти вопросы не давали мне покоя. Перед глазами возникли обычные картинки разрушений земли. Падающий Эмпайр-Стейт-Билдинг. Взрыв Белого дома. Армия ракетных кораблей прибывает с Марса, а воины красной планеты — кучка малиновых людей-пауков с выпученными глазами — носятся по развалинам и хватают на сувениры множество полуголых женщин. Я был в этой фантазии где-то на заднем плане, влажная челка прилипла ко лбу, когда я стрелял лучевым пистолетом и пытался спасти Мюриэл из лап зеленого монстра с тремя головами — экс-пекта Райта, Верховного Жреца Спитуна.
Таково было мое видение. Но его заслонила более уродливая реальность. Хартвик. Тело Хартвика, изможденное и белое, вышагивало по улицам с миссией смерти, убивая снова и снова, пока не захватит еще много тел. Он жаждет найти новое логово, сплести новую паутину, которая растет и растет, опираясь на сбитые с толку человеческие шестеренки. Постепенно находя людей в ключевых точках, узурпируя позиции в нашем высоко механизированном мире до тех пор, пока несколько сотен рабов в нужных местах, бросая ключи одновременно в определенные машины и в нужное время, не погрузят планету в хаос. Таким образом, Землю действительно можно было завоевать. Все было просто — если переносить тела по желанию. И с человеческой помощью в ближайшее время это можно было бы сделать. Возможно, через несколько недель. И это будет сделано, если только…
— Мы должны во всем разобраться, — буркнул я.
— Мы не можем пойти в полицию, — голос Мюриэл сорвался. Она думала о газетной вырезке, о Пите.
— Это исключено, — поспешно отрезал я. — Нет, против этого мы только вдвоем. Против того, что находится в теле Хартвика.
Я остановился. Потом повторил это снова.
— Тело Хартвика!
— Да?
— Куда же теперь подевалось это тело?
— Что.
— В приют, конечно. Разве ты не видишь? Он вернется в сиротский дом Марты Петерсон и начнет все заново оттуда. Это его другая база, второе логово.
— Но почему ты думаешь, что он туда пойдет?
Я уставился на Мюриэл. Я должен был сказать это, но слова чуть не задушили меня.
— Потому что он думает, что мы пойдем туда. И прежде чем он сможет продолжать, он должен избавиться от нас. Он отправится в приют, чтобы убить нас. А когда заявится туда — мы уже должны быть там!
Яркое утреннее солнце лилось в личный кабинет Мюриэл в сиротском приюте. Я сел за стол, пытаясь найти пистолет или нож для разрезания бумаги, или что-то еще. Прямо сейчас, это выглядело так, как будто мне придется сражаться заколкой для волос и двумя ластиками.
— Жаль, что здесь нет доктора Пэрриша, — сказала Мюриэл.
— Повезло, что его нет, иначе мы бы никогда сюда не пробрались, — проворчал я. — Забудь об этом. Расставь эти цветы. У нас нет времени на ошибку.
— Но эти цветы…
— Делай, как я сказал, — огрызнулся я. — И не перебивай меня. Я думаю вслух. Так я лучше планирую.
Мюриэл склонилась над желтыми цветами, когда я пробормотал:
— Первое. Одно можно сказать определенно. Есть одна, и только одна сущность, и она находится в теле Хартвика. Я должен на это рассчитывать.
Во-вторых, похоже, что сущность может менять тела только в том случае, если труп, в который она входит, недавно умер или каким-то образом сохранился.
В-третьих, и это самое главное — чтобы произвести изменение, два тела должны находиться в одной комнате. Когда Антона застрелили, существу пришлось тащить умирающее тело вниз, пока оно не оказалось в той же комнате, что и труп Хартвика. Почему? Очевидно, потому, что сущность не может выжить в бестелесном состоянии, и обмен должен быть произведен немедленно.
Тот же самый пример доказывает, что если вы убьете мертвое тело, в котором находится сущность, то есть убьете ее снова, то сущность не сможет в нем оставаться. Оно должно немедленно искать другой труп. Это очень важно.
Теперь, когда Хартвик придет сюда… если бы у меня был пистолет!
— А что бы ты сделал?
Я резко обернулся. Мюриэл тоже. Комната закружилась. В дверях стоял труп Банни Хартвика. Я увидел пистолет, который искал, — в его руке. Он направил нас двоих в центр комнаты. Мы стояли, позируя на фоне желтых цветов. Труп Хартвика захлопнул дверь. Мы оказались в ловушке. В маленькой комнате было тесно, душно. Тяжелый запах наполнил воздух. Он исходил от цветов — и от трупа. Я начал думать обо всех историях, которые читал или писал, где злодей держит героя на расстоянии с оружием. Он обычно начинает злорадствовать над ними и разглагольствовать о том, какой он умный парень. Затем герой вытаскивает козырь, или полицейские прибывают в самый последний момент.
Только копы не прибыли, а у меня не было туза в рукаве — и тварь в теле Хартвика не желала играть в мяч. Я увидел, как холодный, мертвый указательный палец сжал спусковой крючок…
— Подожди минутку! — выдохнул я и начал в нескольких словах рассказывать то, что знал, знал и догадывался. Труп Хартвика стоял и слушал, а я продолжал говорить, глядя в эти пустые глаза, сквозь которые просвечивала пылающая сущность самого инопланетного существа.
— Вот видишь, — заключил я. — Я все это знаю. Есть только два момента, которые я не понимаю полностью. Об одном из них я могу догадаться. Ты загипнотизировал Мюриэл и отослал ее. Когда она вернулась, ты сказал ей, что она убила маленького Питера. Но на самом деле, как я понимаю, ты заставил Хартвика убить Питера, чтобы принудить его замолчать об эпизодах с приютом. Потом ты подбросил улики, указывающие на Мюриэл. Верно?
Голова трупа торжественно покачнулась в знак согласия. Смотреть на это было отвратительно, но улыбка, появившаяся на дрожащих губах Мюриэл, обнадежила меня. По крайней мере, она умрет, зная, что невиновна.
Пистолет снова поднялся…
— Еще одно, — выдохнул я. Воздух был липким, и в нем чувствовался какой-то запах. — Еще кое-что. Самое главное. Я знаю, что ты не можешь существовать без человеческого тела, и я что не можешь войти в живое тело. Как ты вообще завладел телом Антона?
И тут раздался голос:
— Когда я пришел из…
Я слышал это слово. Я знал, что оно означает «Марс». Но слово это не было ни «Марсом», ни чем-либо понятным человеческому уху.
— Видишь ли, — прошипел голос, — меня осудили.
— Осудили?
— Приговорили к смерти за преступление. Мое тело было уничтожено, но нельзя уничтожить мою сущность. Мы вечны. Так что мою сущность пришлось изгнать. Меня поместили в ракетную трубу и катапультировали в космос.
То, что вы называете «случаем», заставило ракету приземлиться на землю. При посадке он взорвался.
Вы ведь догадываетесь, где он приземлился, да? В саду позади санатория доктора Антона, который находился как раз рядом. Сила взрыва вызвала у него сотрясение мозга и смерть. Как только я освободился от своей металлической оболочки, то тут же влился в умирающее тело Антона, а остальное вы знаете.
Теперь я знал. Я вспомнил наш полет через сад и странную изрезанную дыру в земле. Именно там, должно быть, приземлился ракетный снаряд, доставивший существо с Марса. И вот теперь эта сущность, в теле Хартвика, нажимала на курок, и я знал, что на этот раз ничто не вмешается. Пистолет был у моей груди, палец нажал на спусковой крючок, и…
— Апчхи!
Это случилось, и я был начеку. Я бросился через комнату, когда существо вздрогнуло, чихнув. Пистолет рявкнул, но пуля просвистела мимо. Тогда я обезумел, вырвал оружие из холодных, как у трупа, пальцев, повернул дуло к раздираемому спазмами горлу и выстрелил. Один, два, три выстрела в искореженное тело с близкого расстояния. И тело Хартвика упало.
— Смотри! — выдохнула Мюриэл.
Зрелище было не из приятных. Из изрешеченного тела Хартвика, корчащегося во второй смерти, фосфоресцирующим потоком хлынуло молочное свечение. Я подумал об «Орля» де Мопассана. Хотелось закричать. Колеблющееся в воздухе изображение напоминало фигуру на фотографическом негативе. Но какую фигуру! Там была центральная капля, а к ней крепились четыре псевдоподии. Два отростка выступали из нижней части и два поднимались из середины туловища — если это было туловище, а не просто большая голова. Возможно, это была голова. Я увидел огромную пасть с зазубренными краями, которые не были губами. Глаза висели на двойных стеблях с верхних псевдоподических рук, а на внутренней поверхности нижних придатков, казалось, располагались хватательные присоски.
Все тело замерцало перед моими глазами, и я увидел сущность — голос — сущность с Марса. Оно подлетело к столу. Я видел, как молочные пряди растворяются на его поверхности, словно стремясь просочиться в стол. Затем фигура повернулась и бросилась на стул. Оно двигалось вяло, но у меня почему-то создалось впечатление бешеной спешки. Существо искало другое пристанище, другую форму, чтобы войти в нее. Затем оно поплыло к Мюриэл, и она вскрикнула, когда фосфоресценция окутала ее. Но тварь не могла проникнуть ни в неодушевленные предметы, ни в живые тела…
Желеобразная капля на мгновение повисла неподвижно. Затем, внезапно, она стала почти прозрачной. Вся фигура, казалось, растворилась в прядях, потом в паутине. Я видел, как она исчезает, распадаясь на частицы. Частицы превратились в пылинки. Пылинки превратились в атомы. Атомы распались. Призрак дымового кольца взмыл к потолку и исчез. Это послужило Мюриэл сигналом, чтобы отключиться, а для меня, чтобы вспомнить, что я был героем, взять ее на руки и привести в чувство. Мы хорошо сыграли свои роли, пока, наконец, я не прошептал ей:
— Все кончено, детка. Возьми себя в руки, сейчас же. Все кончено.
Мюриэл открыла глаза и подалась ко мне. Это должно было сделать меня счастливым, но я нахмурился.
— В чем дело, дорогой? — прошептала она.
— Мне не нравится конец, — сказал я.
— Какой конец?
— Ну, если бы я писал это и ставил себя в роли героя, я бы придумал ловкий научный трюк, чтобы победить злодея и спасти мир. Но мой метод был так груб. — Я пожал плечами. — И все же это было единственное, что могло бы сработать. Существо было слишком умным для нас. Я не мог справиться с его сверхчеловеческим интеллектом. Но была одна вещь, о которой ему было неизвестно. Оно завладело телом Хартвика, и я знал о нем чуть больше, чем он сам. Вот тут-то я и рискнул. Я заставил тебя разложить вокруг всю эту золотарку и простоял здесь, пока она не чихнул. И как раз вовремя. К счастью для всех нас Хартвик страдал от сенной лихорадки.
Я снова вздохнул и покачал головой.
— Как редактор, настоящий Хартвик никогда бы этого не одобрил. Как я пишу, я этого тоже не одобряю. Но черт побери — сенная лихорадка только что спасла мир!
Ронни Шайерс стоял перед зеркалом и зализывал назад волосы. Он выпрямил свой новый свитер и выпятил вперед грудь. Стильно! Ему приходилось следить за тем, как он выглядит, ведь через несколько недель у него был выпускной и приближались выборы президента класса. Если он сможет стать президентом, то будет иметь большую репутацию в средней школе. Перейти во вторую команду или что-нибудь еще. Но он должен был все предусмотреть.
Мама вышла из кухни с ланчем в руках. Улыбка сошла с лица Ронни. Она подошла к нему сзади и обняла его за талию.
— Так хочется, чтобы твой отец был сейчас здесь, сынок.
Ронни вывернулся.
— Да, конечно, скажи, Мама.
— Что?
— Как насчет немного денег, а? Мне нужно кое-что купить сегодня.
— Хорошо. Но это в последний раз, сынок. Этот выпускной дорого обойдется, как мне кажется.
— Когда-нибудь я тебе все верну.
Он увидел, как она что-то нащупала в кармане передника и вытащила скрученную долларовую купюру.
— Спасибо. Пока.
Он взял свой ланч и выбежал из дома. Он шел, улыбался и насвистывал, зная, что мама наблюдает за ним из окна. Она всегда наблюдала за ним, и это страшно утомляло.
Затем он свернул за угол, остановился под деревом и достал сигарету. Закурив, он медленно побрел по улице, глубоко затягиваясь. Краем глаза он заметил впереди дом Огденов. Тут же хлопнула входная дверь, и Марвин Огден спустился вниз по ступенькам. Марвину было пятнадцать, он был на один год старше Ронни, но меньше и худее его. Он носил очки и заикался когда волновался, но именно ему предстояло произнести прощальную речь на выпускном балу.
Ронни быстрой походкой подошел к нему.
— Привет, Сопля.
Марвин отвернулся. Он избежал взгляда Ронни, лишь слабо улыбнувшись и уставившись на дорогу.
— Я сказал привет, Сопля! В чем дело? Ты что, не узнаешь свое собственное имя, недомерок?
— Привет Ронни.
— Сколько лет сегодня Сопле?
— Ох, отстань, Ронни. Зачем же ты так говоришь со мной? Я ведь ничего тебе не сделал, ведь так?
Ронни плюнул Марвину на кроссовки.
— Я бы посмотрел, как ты пытаешься мне хоть что-то сделать, ты четырехглазый маленький…
Марвин начал было уходить, но Ронни пошел вслед за ним.
— Притормози, придурок. Я хочу поговорить с тобой.
— Что т-такое, Ронни? Я не хочу опоздать.
— Закрой варежку.
— Но…
— Слушай, ты. Что это за бредовая идея пришла к тебе в голову на экзамене по истории, что ты спрятал от меня свои ответы?
— Ты же знаешь, Ронни. Тебе нельзя списывать.
— Ты пытаешься указывать мне, что делать, лопух?
— Н-нет. Я имел в виду, что просто хочу уберечь тебя от неприятностей. Что если Мисс Сандерс узнает об этом, а ты ведь хочешь стать президентом класса? Что если кто-нибудь узнает…
Ронни положил руку Марвину на плечо и улыбнулся.
— Ты же ведь никогда не расскажешь ей об этом, правда, Сопля? — прошептал он.
— Конечно нет! Клянусь!
Ронни продолжал улыбаться. Он впился пальцами Ронни в плечо. Другой рукой он сбросил книги Марвина на пол. Как только Марвин наклонился вперед, чтобы поднять их, Ронни изо всей силы пнул его коленом. Марвин растянулся на тротуаре и заплакал. Ронни наблюдал за тем, как он пытается подняться.
— Это всего лишь пример того, что тебя ждет, если только пикнешь, — сказал Ронни, наступив Марвину на пальцы левой руки. — Ничтожество!
Плач Мартина стих, как только Ронни завернул за угол в конце квартала. Мэри Джейн ждала его под деревьями. Он подошел к ней сзади и сильно шлепнул ее.
— Привет!
Мэри Джейн подпрыгнула вверх на фут, отчего ее локоны взвились над плечами. Затем она обернулась и увидела, кто это был.
— Ох, Ронни! Тебе не следовало.
— Замолчи! Я тороплюсь. Нельзя опаздывать, завтра выборы. Ты собираешь голоса, детка?
— Конечно, Ронни. Ты же знаешь, я обещала. Прошлым вечером я пригласила к себе в дом Эллен и Вики и они сказали, что непременно проголосуют за тебя. Все девочки собираются за тебя голосовать.
— Хорошо, им же лучше.
Ронни кинул сигаретный окурок в розовый куст, растущий во дворе Эйснеров.
— Ронни, осторожней, ты хочешь устроить пожар?
— Кончай мной командовать.
Он нахмурился.
— Я не пытаюсь тобой командовать, Ронни. Просто…
— Ох, меня уже от тебя тошнит! Он ускорил шаг, и девочка, прикусив губу, пыталась поравняться с ним.
— Ронни, подожди меня!
— Подожди меня! — передразнил ее Ронни. — В чем дело? Ты боишься заблудиться или что-то еще?
— Нет. Ты же знаешь. Я не люблю проходить мимо дома Мисс Мингл. Она всегда таращится на меня и корчит страшные рожи.
— Она чокнутая!
— Я боюсь ее, Ронни. А ты?
— Да чтобы я боялся этой старой летучей крысы? Да я ее одним пинком отправлю в полет.
— Не говори так громко, она услышит тебя.
— Да кого это волнует?
Ронни смело прошагал вдоль дома, укрытого в тени деревьев и отгороженного ржавым железным забором. Он надменно взглянул на девочку, которая казалась крошечной из-за его плеча и изо всех сил старалась не смотреть на ветхое домишко. Он намеренно замедлил шаг, как только они приблизились к дому с заколоченными окнами, широким крыльцом, к дому, во дворе которого витал аромат отрешения от мира.
Саму Миссис Мингл сегодня не было видно. Обычно ее можно было застать в заросшем сорняками саду в стороне от дома; крошечную, иссохшуюся старуху, склонившуюся над стеблями и растениями, постоянно что-то бормочущую себе или своему старому изнеможённому черному коту, который служил ей постоянным спутником.
— Морщинистой старухи нет поблизости! — громко доложил Ронни. — Должно быть, летает где-то на своей метле.
— Ронни, пожалуйста!
— Какая разница? Ронни потянул Мэри Джейн за локоны. — Вы, дамочки, всего боитесь, не так ли?
— Нет, не правда, Ронни.
— Не указывай мне, как говорить! — пристальный взгляд Ронни снова упал на лишенный всяких звуков дом, покоящийся в тенях. Одинокая тень с боковой стороны дома, казалось, шевелилась. Черное пятно отделилось от крыльца. Ронни узнал в нем кота Миссис Мингл. Маленькими шагами он семенил по дорожке к воротам.
Ронни быстро наклонился и нашел камень. Он схватил его, прицелился и метнул его в одно молниеносное движение.
Кот зашипел, а затем завопил от боли как только камень коснулся его ребер.
— Ох, Ронни!
— Быстрей, побежали, пока она нас не увидела!
Они бросились бежать вниз по улице. Школьный звонок заглушил кошачий вопль.
— Значит так, — сказал Ронни. — Сделаешь мое домашнее задание за меня? Хорошо. Дай-ка мне сюда.
Он выхватил бумаги из рук Мэри Джейн и помчался прочь. Девочка стояла, наблюдая за ним, выражая улыбкой свое изумление. Из-за забора за ним также наблюдал кот и облизывал морду.
Это случилось в полдень того же дня, после школы. Ронни, Джо Гордон и Сеймур Хиггинс играли в бейсбол. Ронни рассказывал им о форме, которую мама обещала купить ему этим летом, если швейный бизнес пойдет в гору. Только он рассказывал это так, как будто действительно получит форму и что они все смогут пользоваться масками и рукавицами. Ему не помешает немного прорекламировать себя перед завтрашними выборами. Он должен был оставаться в хороших отношениях со всей компанией.
Ронни знал, что если бы он пробыл на школьном дворе дольше, то вышла бы Мэри Джейн и попросила, чтобы он проводил ее до дома. Его тошнило от нее. Она подходила для домашней работы и всего подобного, но эти парни просто бы посмеялись над ним, если бы он вышел с девчонкой.
И поэтому он предложил пройтись вниз по улице к бассейну и поискать кого-нибудь, кто будет не против поиграть. Он бы заплатил. Кроме того, они смогли бы покурить.
Ронни знал, что эти парни не курят, но предложение звучало круто, и как раз этого он и хотел. Они все вместе проследовали за ним по улице, шаркая бутсами по тротуару. Поскольку вокруг было тихо, их шум разносился по всей улице.
Ронни услышал кота. Они проходили мимо дома миссис Мингл, и там был тот самый кот, катающийся в саду на спине и животе и играющий с каким-то шариком. Он урчал, мяукал и мурлыкал.
— Смотрите, — крикнул Джо Гордон, этот глупый кот с чем-то играется, а?
— Вшивый поганец! — ответил Ронни, — проклятый, паршивый мешок блох и мусора, я преподал ему урок сегодня утром.
— В самом деле?
— Конечно! Швырнул в него камень! Такой большой! — он изобразил руками арбуз.
— Разве ты не испугался старухи Мингл?
— Испугался? С чего это старая высушенная…
— Котовник! — сказал Сеймур Хиггинс. — Вот с чем он играется. Шарик из котовника. Старуха Мингл покупает котовник для него. Мой отец говорит, что она покупает все для своего кота: особую еду и сардины. Возится с ним как с ребенком. Вы видели, как они ходят по улице вместе?
— Котовник, хм? — Джо заглянул за забор. — Интересно, почему они его так сильно любят? Они ведь сходят от него с ума? Кошки сделают все ради котовника.
Кот взвизгнул, обнюхивая и катая шарик лапой. Ронни бросил на него сердитый взгляд.
— Я ненавижу кошек. Кто-то должен утопить эту проклятую тварь.
— Осторожнее, миссис Мингл может тебя услышать, — предостерег его Сеймур. — Она наложит на тебя проклятье!
— Чушь!
— Ну, она выращивает всякие разные травы, а моя бабушка говорит, что…
— Ерунда!
— Ладно. Но я бы не стал подшучивать над ней или ее котом.
— Я покажу тебе.
Сеймур и оглянуться не успел, а Ронни уже открывал ворота. Он бросился к черному коту, а ребятам лишь оставалось смотреть на него изумленными взглядами.
Кот припал к шарику, его глаза блестели на бархатной морде. Некоторое время Ронни колебался, взглядом оценивая блеск когтей и сияние агатовых глаз. На него ведь смотрели ребята.
— Брысь! — закричал он. Он ринулся вперед, размахивая руками. Кот попятился назад. Ронни вытянул руку и тут же схватил шарик.
— Видели? Я взял его, ребят! Взял…
Он не заметил, как открылась дверь. Он не заметил, как она спустилась вниз по ступенькам. Она оказалась рядом неожиданно. Она была одета в черное платье, плотно обтягивающее ее крохотное тельце, и опиралась на трость. Она едва ли казалась больше своего кота, севшего возле нее. У нее были серые, всклокоченные и сухие волосы, серое, морщинистое и мертвецки-бледное лицо. Но ее глаза! У нее были такие же агатовые глаза, как у кота. Они сияли. А когда она говорила, то брызгала слюной, как кот.
Ронни начало трясти. Трясло не только его, но и всех остальных. И что он мог поделать, его трясло так сильно, что котовник выпал из его руки.
Он не был напуган. Он ведь должен был показать ребятам, что не испугался этой маленькой, костлявой, иссохшейся старухи. Было сложно дышать, его сильно трясло, но он собрался с силами. Он глубоко вдохнул и открыл рот.
— Ты! Ты — старая ведьма! — крикнул он.
Агатовые глаза расширились. Они, казалось, стали больше чем она сама. Все что он видел — это ее глаза. Глаза ведьмы. Сказав это, он и правда, в этом убедился. Ведьма. Она была ведьмой.
— Ты негодный щенок! Давно пора вырвать твой лживый язык!
— Черт, она не шутила!
Она стала подходить к нему все ближе, а кот следовал за ней по пятам. Оказавшись рядом, она собралась ударить его. Ронни убежал.
Мог ли он поступить как-то иначе? Черт, ребята тоже сделали ноги. Они удрали как раз перед ним. Ему пришлось убежать, старая ведьма была сумасшедшей, любой мог заметить это. Кроме того, если бы он остался стоять, она бы попыталась ударить его, и наверное он бы позволил ей это сделать. Но ведь он не хотел неприятностей. Вот и все.
Во время ужина Ронни повторял это про себя снова и снова. Но это не приносило никакой пользы. Он должен был немедленно рассказать об этом ребятам. Ему придется объяснить это перед завтрашними выборами.
— Ронни? Что с тобой? Ты заболел?
— Нет, мама.
— Тогда почему же ты не отвечаешь? Я заметила, что ты не сказал ни слова с тех пор, как пришел. И ты даже не притронулся к ужину.
— Я не голоден.
— Что-то тревожит тебя, сынок?
— Нет. Оставь меня в покое.
— Это связано с завтрашними выборами, верно?
— Оставь меня! Ронни повысил голос. — Я ухожу!
— Ронни!
— Мне нужно увидеть Джо. Это важно.
— Помни, ты должен вернуться к девяти.
— Да. Конечно.
Он вышел на улицу. Ночь была прохладной и ветряной для этого времени года. Ронни слегка задрожал, когда завернул за угол.
— Может быть закурить.
Он зажег спичку и дождь из искр спиралью устремился в небо. Ронни двинулся вперед, нервно пыхтя. Ему нужно было увидеться с Джо и с остальными ребятами и все им объяснить. Да, сейчас же. Что, если они расскажут кому-то еще.
Было темно. В окнах не горел свет. Огденсов не было дома. Миссис Мингл никогда не включала свет в своем доме и поэтому вокруг царила зловещая тьма.
Миссис Мингл. Ее дом находился дальше. Ему лучше перейти улицу.
Да что с ним такое? Он что, струсил? Испугался проклятой старухи, этой старой ведьмы! Он сделал глубокий вдох и наполнил легкие воздухом. Пусть только попробует что-нибудь сделать! Пусть только попробует спрятаться за деревьями, чтобы схватить меня своими большими когтями и… — о чем это он, в самом деле? Это был всего лишь кот. Черт с ним, с котом, и с ней тоже. Он покажет им!
Ронни прошел мимо зловещей тени, где жила мисс Мингл. Он демонстративно свистнул и кинул окурок через забор. Искры разлетелись и исчезли в ночной темноте.
Ронни остановился и заглянул за забор. Везде было темно и тихо. Нечего было бояться.
Все вокруг было черным-черно.
Все, за исключением колеблющегося света. Он исходил из-под крыльца. Благодаря свету он видел крыльцо. Не постоянный свет, но мерцающий. Как мерцает огонь. Огонь там, где упала его сигарета. Дом начинал гореть!
Ронни сглотнул и вцепился в забор. Да, дом действительно полыхал. Миссис Мингл выйдет, приедут пожарные, найдут окурок, увидят его и тогда…
Он бросился бежать вниз по улице. Ветер по-кошачьи выл ему вслед, ветер, что раздувал пламя горящего дома.
Мама уже спала. Зайдя в дом, он медленно и бесшумно на цыпочках поднялся наверх по лестнице. Он разделся в темноте и забрался в белое укрытие между двумя простынями. Когда он накрылся одеялом с головой, последовала вторая волна озноба. Ронни лежал, стуча зубами, и дрожал, не смея выглянуть в окно, чтобы не увидеть яркое зарево в другой стороне квартала. Он знал, что скоро отключится.
Затем он услышал крик издалека. Ревели сирены пожарных машин. Кто-то, должно быть, вызвал пожарных. Теперь ему не о чем беспокоиться. И почему его так испугал этот звук? Это была всего лишь сирена, но никак не крик миссис Мингл, нет, такого не могло быть. Она была в безопасности. С ним тоже было все в порядке. Никто не узнал бы.
Ронни заснул под звуки ветра и сирены, наполнявшие его уши. Его сон был глубоким и проснулся он лишь раз. Это случилось под утро, когда ему почудилось, что слышит шум у окна. Словно кто-то скребется. Наверняка это был ветер. Ветер, что рыдал, выл и стонал под подоконником на рассвете. Это было всего лишь воображение Ронни и его сознание, которое преобразовало вой ветра в кошачий крик.
— Ронни.
Это был не ветер и не кот. Мама звала его.
— Ронни! Ох, Ронни!
Он приоткрыл глаза, жмурясь от солнечных лучей.
— Тебе следует ответить, когда тебя спрашивают. Он услышал ее ворчание внизу. Затем она позвала его снова:
— Ронни!
— Я иду, Мам.
Он встал с кровати, прошел в ванную и оделся. Она ждала его на кухне.
— О Господи! Ты должно быть спал прошлой ночью как убитый. Ты слышал пожарные машины?
— Ронни выронил хлеб из рук. «Какие машины?»
Мама повысила голос.
— Разве ты не знаешь? Мальчик мой, это было ужасно — сгорел дом Миссис Мингл.
— Правда? — Ему с трудом удалось поднять хлеб с пола.
— Бедная старая женщина, только подумать, оказалась в ловушке.
Ему нужно было заставить мать замолчать. Он не сможет вынести того, что последует за этим. Но что ему сказать, как он мог остановить ее?
— Сгорела заживо. Когда пожарные зашли в дом, он был весь охвачен огнем. Мистер Огден вызвал пожарных, но было уже слишком поздно. Когда я думаю об этой старушке, я просто.
Ни говоря ни слова, Ронни встал из-за стола и вышел из кухни. Он больше не мог сидеть за столом и есть свой завтрак и даже не удосужился посмотреться в зеркало. Еще чуть-чуть, и он бы закричал, вышел из себя и ударил бы мать.
Кот…
Он ждал его на дорожке перед домом. Черный клубок шерсти с агатовыми глазами. Это был кот мисс Мингл, ждущий, пока Ронни выйдет из дома.
Перед тем, как открыть калитку, Ронни сделал глубокий вдох. Кот даже не шелохнулся и не издал ни звука. Он просто сидел на дорожке, сгорбившись, и не сводил с него глаз.
Ронни взглянул, а затем начал бегать глазами в поисках палки. Возле крыльца лежал кусок планки. Ронни поднял его и, замахнувшись, отворил калитку.
— Брысь! — крикнул он.
Кот попятился назад. Ронни угрожающе размахивал палкой.
— Проваливай, пока не получил!
Ронни уставился на него. Почему этот клок шерсти не сгорел при пожаре? И что он здесь делает?
Он крепко сжал палку. Палка была гладкой, без единой занозы и всего прочего. Пусть только этот паршивый кот попробует что-нибудь сделать.
Ронни пошел вперед, не оглядываясь. Что не так? Такое впечатление, что кот преследовал его. В любом случае, Ронни ничего не угрожало. Даже старуха Мингл. Она была мертва. Грязная ведьма. Хотела вырезать мне язык. Все верно, она получила то, что заслуживала. Жаль, ее никчемный кот все еще жив. Если он не отстанет, то Ронни расправится и с ним. Ему теперь надо держать ухо востро.
Никто и не узнает о той сигарете. Мисс Мингл была мертва. Он должен радоваться, все в порядке, он и вправду отлично себя чувствовал.
Тень проследовала за ним вниз по улице.
— Пошел прочь!
Ронни обернулся и швырнул палку в кота. Кот зашипел. Ронни услышал шипение ветра, шипение сигаретного окурка, шипение Мисс Мингл.
Он бросился бежать. Кот побежал вслед за ним.
— Эй, Ронни!
Его звал Марвин Огден. Но Ронни не мог остановиться, не мог даже отвесить ему тумаков. Он бежал со всех ног. Кот следовал за ним по пятам.
Затем Ронни выдохся и сбавил темп. Как раз вовремя. Впереди виднелась толпа ребят, стоящих на обочине дороги перед кучей обуглившихся, дымящихся досок.
Они смотрели на то, что осталось от дома миссис Мингл…
Ронни закрыл глаза и метнулся вверх по улице. Кот устремился вслед за ним.
Он должен был избавиться от кота, перед тем как отправиться в школу. Что если люди увидят его с ее котом? Они могут пустить слухи. Ему нужно было избавиться от него.
Ронни устремился к Синклер стрит. Кот бежал следом. На углу Ронни поднял камень и швырнул в кота — тот увернулся. Потом кот сел у дороги уставился на Ронни. И просто смотрел.
Ронни не мог отвести взгляда от кота. Кот смотрел на него, также как Миссис Мингл. Но она мертва. А это был всего лишь кот. Кот, от которого нужно было убежать и как можно быстрее.
На Синклер стрит подошел трамвай. Ронни нашел десятицентовую монету в кармане и запрыгнул внутрь. Кот не шевелился. Как только трамвай тронулся, Ронни оглянулся. Кот все еще сидел там.
Сделав круг на трамвае, Ронни пересел на автобус, идущий по Холлис авеню. Через десять минут он оказался возле школы. Выйдя из автобуса, он поспешил перейти через дорогу.
Вход в задание пересекла тень.
Ронни увидел кота. Кот припал к земле и ждал.
Ронни бросился бежать.
Это все что Ронни помнил все оставшееся утро. Он бежал, а кот следовал за ним. Он никак не мог избавиться от кота. Он просто бежал.
Вверх и вниз по улицам, туда и обратно, останавливаясь и петляя, швыряясь камнями, ругаясь и задыхаясь, тяжело дыша и потея. Но кот все время следовал за ним. Кот начал преследовать его еще до того, как Ронни узнал, что направляется прямо к тому месту, где воздух был пропитан запахом гари, прямо к развалинам домика миссис Мингл. Кот хотел, чтобы Ронни направился туда, хотел, чтобы он видел…
Ронни начал плакать. Он всхлипывал и стонал всю дорогу домой. Кот, следовавший за ним, не издал ни звука. Ну и ладно. Он справится с ним, расскажет маме. Мама прогонит его. Мамочка.
— Мама — крикнул он, взбежав по ступенькам наверх.
Ответа не последовало. Ее не было дома. Ушла в магазин.
Кот начал взбираться за ним вверх по ступенькам.
Ронни хлопнул дверью и заперся. У мамы есть ключ. Теперь он в безопасности. Дома. В кровати — он хотел лечь в кровать и накрыться с головой одеялом, подождать, пока не придет мама и все не уладит. Кто-то скребся в дверь.
— Мама! — его крик эхом разнесся по пустому дому.
Он побежал вверх по лестнице. Скрестись перестали. Затем он услышал шаги на крыльце, неспешные шаги, услышал, как гремит и поворачивается дверная ручка. Это была старуха Мингл, восставшая из могилы. Ведьма, которая пришла за ним. Это была…
— Мама!
— Ронни, что случилось? Почему ты не в школе?
Он слышал ее. Все верно. Как раз вовремя. Ронни затих. Он не мог рассказать ей о коте. Он никогда не сделает этого, иначе вся правда всплывет на поверхность. Он должен был следить за тем, что говорит.
— У меня болит живот, — ответил он. — Мисс Сандерс сказала, что я могу пойти домой и прилечь.
Мама поднялась наверх и, суетясь, помогла ему раздеться, спросила, нужно ли вызвать врача и уложила его в постель. Он всхлипывал, а она не знала, что боль в животе здесь ни причем. То, о чем она не знала, не могло причинить ей вреда. Всё в порядке.
Да, теперь все хорошо и сейчас он в кровати. На обед мама принесла ему суп. Он хотел спросить ее про кота, но не решился. К тому же, он не слышал, как кто-то скребется. Должно быть убежал, когда мама вернулась домой.
Ронни лежал в постели и дремал, а полуденные тени длинными черными ленточками проносились по полу спальни. Он улыбнулся про себя. Каким же он был дураком! Испугался кота. Возможно, это был и не кот, а всего лишь его воображение.
— Ронни, ты в порядке? — крикнула мать снизу.
— Да, Мама, я чувствую себя намного лучше.
И действительно, он чувствовал себя лучше. Сейчас он мог бы встать и съесть свой ужин. Он уже собирался одеться и спуститься вниз, и начал стаскивать с себя одеяло. В комнате царила тьма. Уже почти время ужина.
Вдруг Ронни услышал знакомый звук. Царапание. Возня. В коридоре? Нет, не в коридоре. Тогда где?
Окно. Оно было открыто. И звук доносился с выступа снаружи. Ему нужно быстро закрыть окно. Ронни выпрыгнул из постели и, пытаясь на ощупь пробраться сквозь темноту, ударился пяткой о стул. Подбежав к окну, он с силой захлопнул его.
Он услышал царапание.
И звук был слышен в комнате!
Ронни бросился на кровать и прикрылся одеялом до подбородка. Его глаза блуждали по темноте. Где же кот?
Он не видел ничего, кроме теней. Какая из них двигалась?
Где он?
Почему кот не заурчал, чтобы Ронни смог понять, где он? Почему он не издал ни звука? Да, и как он оказался здесь? Почему он его преследовал? Что он пытается с ним сделать?
Ронни не знал. Он знал лишь то, что лежал в кровати в ожидании, думая о Миссис Мингл и ее коте, а также о том, что она была ведьмой и погибла по его вине. А мертва ли она на самом деле? Всё смешалось у него в голове, он ничего не мог понять, он даже не знал, где реальность, а где лишь его воображение. Он не мог понять, какая из теней двинется.
Затем все стало понятно.
Округлая тень зашевелилась. Круглый черный шар отделился от окна и медленно крался по полу. Это точно был кот, ведь у теней нет когтей, которыми они царапаются. Тени не прыгают и не садятся на край кровати, уставившись желтыми глазами и скалясь желтыми зубами, как миссис Мингл.
Кот был большим. Его глаза, как и зубы, были огромны.
Ронни открыл рот, чтобы закричать.
Внезапно тень пролетела по воздуху, прыгнула ему на лицо, на его открытый рот. Когти вцепились в щеки, не давая ему сомкнуть челюсти и поднять голову.
Далеко, сквозь боль, кто-то звал его.
— Ронни! Ох, Ронни, у тебя там все в порядке?
Ронни словно обожгло огнем, он взбрыкнул, и тень внезапно исчезла, а он, выпрямившись, остался сидеть на кровати. Его рот открывался, но ни единого звука не вылетало оттуда. Ничего, только обильным потоком лилась красная жидкость.
— Ронни, почему ты не отвечаешь мне?
Из глубины горла Ронни вместо слов вылетели лишь хрипы. Он никогда больше не сможет произнести ни слова.
— Ронни, что случилось? Тебе язык кот откусил?
Вход в туннель был выполнен в виде женского рта с яркокрасными губами, напоминавшими лук Купидона. Марко пристально всматривался в эту зияющую темноту туннеля. Женский рот — как часто он мечтал о нём прошлой зимой? Теперь он стоял перед входом, стоял перед этим ртом в ожидании, когда его поглотят. Марко был совершенно один в парке развлечений; никто из других владельцев аттракционов не пришел осмотреть свою собственность и привести в рабочее состояние к новому сезону. Он был совсем один, стоя перед этим ртом; этой алой пастью, подзывающей его войти, войти — и быть проглоченным, войти — и быть поглощённым.
Убежать, уйти и никогда не возвращаться казалось таким легким выходом. Может быть, когда откроется летний сезон, он сможет продать свой аттракцион. Он пытался сбыть его всю зиму, но никто не пожелал купить аттракцион, даже по смехотворно низкой цене. Да, он может всё продать и уехать далеко-далеко. Подальше от туннеля и от красной пасти с черной глоткой, распахнутой в ожидании новых человеческих жертв. Но это был вздор, сон, кошмар. «Туннель любви» был хорошей забавой, приносящей деньги. Четырех месяцев его работы хватило бы, чтобы поддерживать Марко целый год. И он нуждался в деньгах, нуждался в них больше, чем когда-либо с тех пор, как женился на Долорес.
Возможно, Марко не следовало жениться на ней, учитывая его проблемы, но в каком-то смысле именно поэтому он должен был жениться на ней. Ему хотелось за что-нибудь уцепиться, отгородиться от страхов, которые посещали его по ночам. Долорес любила его и никогда бы ничего не заподозрила; ей незачем было подозревать, если он сам не потеряет голову. Все будет хорошо, как только начнётся летний сезон. Теперь ему осталось только проверить оборудование.
Билетная касса была в порядке; он открыл ее и не обнаружил никаких повреждений из-за течи или мороза. Хороший слой краски не помешал бы, и он поставит для Долорес новый стул. Она будет продавать билеты в следующем сезоне и сократит его накладные расходы. Всё, о чем ему нужно было беспокоиться, это пройтись по лодкам; он растолкает и пришвартует их на благо хихикающим парам, которые будут жадно вкушать прелести Туннеля любви.
Марко проверил шесть лодок, хранившихся в сарае за пределами аттракциона. Все оказалось в норме. Мотор транспортной дорожки был смазан и готов к работе. Водозабор и отток воды не заржавели. Марко вытащил одну из плоскодонных гондол и приготовил к запуску, как только наполнит канал водой и запустит двигатель дорожки.
Теперь он колебался, стоя перед входом в туннель. Вот и все. Он должен был принять решение, раз и навсегда. Хотел бы он…
Намеренно повернувшись спиной к пасти монстра (он должен был перестать так думать, должен был!), Марко шагнул вперед и пустил воду. Вначале она текла в канал тонкой коричневой мутной струйкой, а потом захлестала пенистым потоком, который поглотил туннель. Теперь транспортная дорожка скрылась; вода хлынула в туннель со всей силой. Ее уровень поднимался по мере наполнения, пока не достиг нормальной глубины в три фута. Марко смотрел, как вода льется в рот. Словно рот мучился жаждой и пил, пил, пил… Марко закрыл глаза. Если бы только он мог избавиться от этой безумной фантазии о ртах! Забавно, что выход из туннеля его совершенно не беспокоил. Выход был таким же большим, таким же черным. Вода устремлялась через вход, замыкала круг туннеля и выходила с другой стороны от выхода. Она пронесется над сухой механической дорожкой, очистит ее от грязи и мусора, накопившихся за последние месяцы. Она вымоет начисто, вынесет все из туннеля, она уже приближается, да, он слышит шум воды прямо сейчас; он хочет бежать, не в силах смотреть на это!
Но Марко должен был увидеть. Должен был знать. Он должен был выяснить, что выплывет в этом бурлящем, журчащем потоке; увидеть, что качается и извивается в потоке, который вытекал из выхода туннеля. Вода текла, бурлила, шумела, вырывалась наружу неистовым и величественным приливом. Марко опустился на колени в ложбине и всматривался вниз, в поток. Произойдет кровопускание, все будет похоже на кровь, он знал это; но как такое может быть? Марко вгляделся в поток воды и увидел, что это не кровь. Из туннеля не выплыло ничего, кроме грязной воды, которая несла кораблики листьев, флотилию веток, старых оберток от жвачек и окурков. Поверхность воды покрывали радужные прожилки масла и жира. Он снова закружился и смешался с постоянным потоком, утекающим обратно в туннель. Уровень воды поднялся до отметок на боковой поверхности жёлоба.
Значит, туннель был пуст. Марко облегченно вздохнул. Все это было кошмаром, его страхи оказались беспочвенны. Теперь все, что ему нужно было сделать, это пустить единственную гондолу и проехать через туннель для осмотра ламп на его экспонатах.
Да, все, что ему нужно было сделать, это направить гондолу в ожидающую пасть, голодную пасть, насмехающийся оскал смерти. Марко пожал плечами, покачал головой. Нет смысла тянуть время, он должен пройти через это. Он включил бы свет; он мог бы использовать в пути руки ведьм, чтобы остановить механизм, если понадобится. Тогда он мог бы осмотреть внутренности аттракциона и проверить, все ли работает как надо. Беспокоиться было не о чем, но он должен быть абсолютно уверен.
Он спустил тяжелую гондолу с грузовика в канал. Придерживая ее багром, он снова наклонился и включил двигатель. Тот запыхтел. Под водой застонали педали, и Марко понял, что дорожка движется. Глубокая, с плоским дном гондола покоилась на движущихся педалях-распорках. Марко опустил багор и уселся на переднее сиденье лодки. Он начал двигаться вперед, приближаясь к красным губам, к черному рту. Впереди замаячил вход в туннель.
С судорожной дрожью, сотрясавшей конечности, Марко выпрыгнул из лодки. В отчаянии он выключил мотор и остановил гондолу у края туннеля. Он долго стоял, тяжело дыша и обливаясь потом.
Слава Богу, он вовремя додумался! Он почти въехал в туннель, позабыв включить свет. Он знал, что никогда не сможет этого сделать; свет был необходим. Как он мог забыть? Почему он забыл? Неужели туннель хочет, чтобы он забыл? Хотела ли она, чтобы он попал в темноту совсем один, чтобы она могла.
Марко покачал головой. Какое ребячество. Совершенно сознательно он вошел в билетную будку и включил контур, управляющий цепью освещения туннеля. Он снова завел двигатель и прыгнул в движущуюся лодку, ударившись левой голенью. Он все еще потирал больное место, когда лодка скользнула в темноту.
Совершенно неожиданно Марко оказался в туннеле, и больше не боялся. Бояться было нечего, совершенно нечего. Лодка медленно покачивалась, вода булькала, педаль стонала. Маленькие синие огоньки отбрасывали дружелюбный свет с интервалом в сорок футов — маленькие синие огоньки за стеклянными стенами маленьких выставочных стендов из папье-маше, установленных по бокам туннеля. Здесь были Ромео и Джульетта, Антоний и Клеопатра, Наполеон и Жозефина, здесь было ответвление. Марко остановил лодку — точнее, застопорил педаль, протянув руку и потянув за ручной переключатель, установленный у кромки воды в левой стене туннеля.
Здесь было ответвление.
Раньше туннель содержал дополнительную петлю; еще сто двадцать футов извилистого канала, через который лодки возвращались на вспомогательной педали двигателя. С ноября этот канал был отрезан, заколочен, наглухо запечатан и зацементирован неистовыми пальцами Марко.
Он работал до полуночи, чтобы выполнить ту работу, и она была хорошо сделана. Марко уставился в стену. Она выдержала. Ничего не просочилось в ответвление, и ничего не вырвалось из него. Воздух в туннеле был зловонным, но то был лишь естественный дух затхлости, который вскоре должен был рассеяться — точно так же, как страхи Марко рассеялись при виде гладкой поверхности стены.
Беспокоиться было не о чем, совершенно не о чем. Марко завел двигатель. Лодка понеслась дальше. Теперь он мог откинуться на спинку своего двойного сиденья и наслаждаться поездкой. Туннель любви снова заработает. Юные модницы и ребята из колледжа, моряки и деревенщина получат свою романтику, свои объятья, свою толику тьмы за десять центов. Да, Марко продал бы тьму за десять центов. Он жил в темноте. Он и Долорес будут вместе, как Ромео и Джульетта, Антоний и Клеопатра, Марко и… но всё кончено.
Марко даже ухмыльнулся, когда лодка снова вынырнула под дневной свет. Долорес увидела усмешку и подумала, что она предназначалась ей. Девушка помахала рукой.
— Привет, дорогой!
Марко уставился на высокую блондинку в цветастом ситцевом платье. Она помахала ему рукой и, когда лодка остановилась напротив места высадки, наклонилась, заглушила мотор и протянула руки к человеку в гондоле. Его улыбка исчезла, когда он поднялся.
— Что ты здесь делаешь?
— Я просто хотела сделать тебе сюрприз. Я догадалась, куда ты направишься.
Ее руки прижались к его спине.
— О, — он поцеловал ее, не вложив в поцелуй никакого чувства и не ощутив никакого отклика.
— Ты ведь не сердишься, дорогой? В конце концов, я твоя жена — и я собираюсь работать здесь с тобой, не так ли? Я имею в виду, мне бы хотелось увидеть этот старый туннель, о котором ты так загадочно говорил.
Господи, какая же она глупая! Может быть, именно поэтому он ее и любил: потому что она была глупой, недалекой и преданной. Потому что она не была мрачной, напряженной, знающей и истеричной подобно…
— Ради бога, что ты здесь делал? — спросила она.
Этот вопрос вывел его из равновесия.
— Да просто проехался по туннелю.
— Совсем один? — хихикнула Долорес. — Какой смысл в одиночку кататься на лодке по Туннелю любви? Не мог найти какую-нибудь девушку, готовую составить тебе компанию?
«Если бы ты только знала», подумал Марко, но промолчал. Ему было все равно.
— Просто осматривал аттракцион, — сказал он. — Кажется, он в порядке. Ну что, пойдем?
— Идти? — Долорес надула губы. — Я тоже хочу посмотреть.
— Здесь не на что смотреть.
— Давай, дорогой — провези меня через туннель. Только раз. В конце концов, после открытия сезона у меня не будет шанса осмотреть его.
— Но…
Она взъерошила его волосы.
— Послушай, я приехала сюда только ради того, чтобы посмотреть. Почему ты ведешь себя так таинственно? Ты прячешь в туннеле тело или что-то в этом роде?
Господи, только не это, подумал Марко. Он не мог позволить ей заподозрить неладное. Только не Долорес.
— Ты действительно хочешь пройти через это? — пробормотал он, прекрасно зная, что она хочет, и что должен взять ее сейчас. Он должен был показать ей, что бояться нечего, что в туннеле вообще ничего нет. И почему он не мог сделать именно это? Бояться было нечего, совсем нечего.
— Хорошо, — сказал Марко.
Он помог ей сесть в лодку, удерживая гондолу в бурлящей воде, и завел мотор. Затем запрыгнул на сиденье рядом с ней и отчалил. Лодка ударилась о борта канала и покачнулась, когда он сел.
— Будь осторожен, или мы расшибемся! — взвизгнула девушка.
— Об этом и речи быть не может. Этот механизм безопасен. Кроме того, глубина здесь не больше трех футов. Ты не пострадаешь.
А ты сам-то можешь? Марко вытер лоб и поморщился, глядя, как гондола приближается к заглатывающей потоки воды черной дыре Туннеля любви. Он уткнулся лицом в ее щеку и закрыл глаза, спасаясь от всепоглощающей тьмы.
— Боже, милый, разве это не романтично? — прошептала Долорес. — Держу пари, ты завидовал парням, которые приводили сюда своих девочек, не так ли? Или ты тоже катался здесь с другими девушками?
Марко пожалел, что она не заткнулась. Такие разговоры ему не нравились.
— Ты когда-нибудь брал с собой ту девушку, которая была у тебя в билетной кассе? — поддразнила Долорес. — Как ее звали, Белль?
— Нет, — ответил Марко.
— Что, говоришь, случилось с ней в конце сезона, дорогой?
— Она сбежала от меня.
Марко опустил голову и закрыл глаза. Теперь они были в туннеле, и он почувствовал его затхлый запах. Пахло старыми духами — несвежими, дешевыми духами. Он знал этот запах. Он прижался лицом к щеке Долорес. От нее пахло духами, но другой запах все равно пробивался сквозь них.
— Она мне никогда не нравилась, — говорила Долорес. — Что это была за девушка, Марко? Я имею в виду, ты когда-нибудь…
— Нет! Нет!
— Хорошо, не надо на меня огрызаться! Я не видела, чтобы ты себя так вел раньше, Марко.
«Марко». Имя эхом разнеслось по туннелю, отскакивая от потолка, от стен, от бокового ответвления. Оно отдавалось эхом, а потом его подхватил откуда-то издалека другой голос, более мягкий, словно доносящийся из-под воды.
Марко, Марко, Марко, снова и снова, — до тех пор, пока он не выдержал.
— Заткнись! — завопил он.
— Почему…
— Да не ты, Долорес. Она.
— Она? Ты что, с ума сошел? Здесь никого нет, кроме нас двоих, в темноте, и…
В темноте? Как такое может быть? Свет был включен, он оставил его включенным. О чем она говорит? Марко открыл глаза. Они были в темноте. Свет был выключен. Возможно, перегорел предохранитель. Возможно, случилось короткое замыкание. Времени на обдумывание возможностей не было. Все, что знал Марко, — это уверенность; они скользили в темноте по тёмному горлу туннеля, приближаясь к центру пути, приближаясь к ответвлению. И эхо, проклятое эхо из-под воды, прошептало: «Марко».
Он должен был отгородиться от этого, должен был говорить, заглушить это проклятое эхо звуком своего голоса. И вдруг он заговорил, быстро и пронзительно.
— Она сделала это, Долорес, я знаю, что сделала. Белль. Она сейчас здесь, в туннеле. В течение всей зимы я чувствовал ее, видел, слышал в моих снах. Призывающую меня. Зовущую меня вернуться. Она сказала, что мне не освободиться от нее и ты никогда не получишь меня, и никто и ничто не сможет отнять меня у нее. И я был дураком — я вернулся, позволил тебе пойти со мной. Теперь мы здесь, и она тоже. Разве ты не чувствуешь?
— Дорогой… — она прильнула к нему в темноте. — Тебе нехорошо, да? Потому что здесь никого нет. Ты ведь понимаешь это, не так ли? Белль сбежала, помнишь, ты сам мне говорил. Её здесь нет.
— О да, это она! — Марко тяжело дышал. — Она здесь, она была здесь все время, с прошлого сезона. Она умерла в этом туннеле.
Долорес больше не прижималась к нему. Лодка раскачивалась и ударялась о борта канала. Он ничего не мог разглядеть в душной темноте, и ему пришлось снова обнять ее. Теперь он заговорил быстрее.
— Она умерла здесь. В тот вечер, когда мы вместе катались после того, как я закрыл аттракцион. В тот вечер, когда я сказал ей, что собираюсь жениться на тебе, что между ней и мной всё кончено. Она выпрыгнула из лодки и попыталась утянуть меня с собой. Наверное, я боролся с ней.
Белль была в истерике, ты должна это понять. Она повторяла снова и снова, что я не могу оставить ее, что она никогда не откажется от меня, никогда. Я попытался затащить ее обратно в лодку, и она душила меня, а потом… утонула.
— Ты убил ее!
— Нет. Это был несчастный случай, самоубийство, правда. Я не хотел держать ее так крепко, но она боролась со мной — это было просто самоубийство. Я знал, что это выглядит как убийство, я знал, что произойдет, если кто-нибудь узнает. Так что я похоронил ее, замуровал позади ответвления. А теперь она возвращается, она не хочет отпустить меня, что мне делать, Долорес, что я могу сделать?
— Ты…
Долорес закричала. Марко попытался обнять ее, но она с криком отшатнулась. Эхо разорвало темноту. Он рванулся к ней. Лодка качнулась и накренилась. Раздался всплеск.
— Вернись, дура! — Марко встал, ощупью пробираясь в темноте.
Где-то во тьме причитала и булькала Долорес. Гондола была пуста. Чернота кружилась, засасывая Марко в себя. Он почувствовал толчок, понял, что лодка остановилась, и прыгнул в воду. Педали были скользкими от слизи. Холодные волны воды лизали его талию. Он пытался найти Долорес в темноте, в воде. Больше не раздавалось ни воплей, ни бульканья.
— Долорес!
Ответа не было. Ни звука. Стук и плеск прекратились.
— Долорес!
Она не сбежала. Бежать было некуда, и он услышал бы плеск. Тогда она была… Его руки нашли чью-то плоть. Мокрую, плавающую плоть. Она упала на борт лодки и ударилась головой. Но прошло всего несколько секунд. Никто не утонет за несколько секунд. Она потеряла сознание, бедняжка. Он затащил ее в лодку. Теперь она отодвинулась, сквозь темноту, когда он усадил ее на сиденье рядом с собой и обнял рукой липкое, влажное платье. Ее голова склонилась на его плечо, пока он растирал ее запястья.
— Ну вот, сейчас. Все в порядке. Разве ты не видишь, дорогая, что теперь все в порядке? Я больше не боюсь. Белль здесь нет. Тут не о чем беспокоиться. Всё будет хорошо.
Чем больше он говорил, тем больше понимал, что это правда. Что он наделал, напугав девушку до полусмерти? Марко проклинал медлительность двигателя, когда лодка с грохотом выехала из туннеля. Механизм работал плохо, но на это не было времени. Он должен был привести Долорес в чувство.
Он поцеловал ее волосы, поцеловал ее в ухо. Ей все еще было холодно.
— Давай же, милая, — прошептал он. — Возьми себя в руки. Это Туннель любви, помнишь?
Лодка выскочила на дневной свет. Марко посмотрел вперед. Теперь они были в безопасности. В безопасности от туннеля, в безопасности от Белль. Он и Долорес… Долорес.
Марко взглянул на нос подпрыгивающей гондолы, скрипевшей под педалями. Он вгляделся в препятствие впереди гондолы, плывущее лицом вверх в воде, словно привязанное к лодке красной нитью, идущей от рассеченного лба.
Долорес!
Она упала в воду, когда выпрыгнула из гондолы, упала и ударилась головой, как ударилась Белль. Именно тело Долорес ударилось о нос лодки и замедлило ее продвижение. Она была мертва. Но если это была Долорес там, в воде, тогда что…
Марко медленно повернул голову. Впервые он взглянул на сиденье рядом с собой, на то, что лежало у него на руках. Впервые Марко увидел то, что он целовал…
…лодка скользнула обратно в Туннель любви.
Орландо Краун был охотником за привидениями.
Если Вы читаете журналы и воскресные приложения к газетам, то запомните его имя. Орландо Краун — фокусник-любитель, оккультист-самоучка и профессиональный охотник за привидениями. Человек, который постоянно предлагает 25 000 долларов любому медиуму или мистику, способному привести удовлетворительные доказательства загробной жизни. Известны его статьи и разоблачения мошеннических психических явлений. Поэтому, когда я решил написать книгу о спиритизме, вполне естественно было совершить небольшое путешествие в Сан-Диего и разыскать Орландо Крауна.
— Покажите мне привидение, — сказал я.
Краун рассмеялся. Он откинул назад коротко остриженную седую голову и взревел:
— Вот так просто, да? Этот человек хочет, чтобы я показал ему привидение. Успокойтесь, дружище…
Я отнесся к этому спокойно. Я объяснил ему все: кто я такой, зачем пришел к нему и какова тема моей будущей книги. Он перестал смеяться и начал проявлять интерес.
— Естественно, я хотел выяснить подробности из первых рук от эксперта, — сказал я ему. — Вот и пришел к вам.
— Естественно, — согласился он. — Больше здесь нет никого более квалифицированного. И я полагаю, вы поверите мне?
Это был ключ, ключ, который мне нужен. Я всегда удивлялся, почему такой богатый человек, как Орландо Краун, занимается столь необычным хобби. Ответ был — тщеславие.
— Поверю ли я вам? — сказал я. — Ну, если вы окажете мне честь и станете моим консультантом. Я посвящу эту книгу вам.
Краун просиял. Он встал и протянул мне тонкую, мягкую, изящную руку.
— Приходите завтра в два, — пробормотал он. — Думаю, у меня найдется для вас кое-что интересное.
Родстер Крауна повернул на юг, и послеполуденное солнце ударило мне в глаза. Мы ехали по немощеной улице, похожей на ответвление проселочной дороги. Лужайки бурых сорняков и песка страдали под солнцем, незащищенные увядшими пальметтами, которые служили аттракционами только для местных собак. Дома прогибались за ржавыми железными заборами. На крылечках, обожженных солнцем и с облупленной краской, раскачивались и тщетно обмахивались от жары миловидные женщины. Белобрысые сопляки выглядывали из-за мокро-зеленых оконных штор. Волны тепла искажали колеблющийся полет мириадов мух, но никак не могли избавить от зловония гниющей растительности, трухлявой древесины, пота, отходов и запаха мусора.
— Вот это место, — сказал Орландо Краун, указывая на дом.
Он, возможно, был экстрасенсом, чувствительным к таким вещам; я не мог отличить эту конкретную лачугу от любой другой. Это было широкое двухэтажное здание, которое когда-то, возможно, красили в желтый цвет. Шторы были задернуты, дверь закрыта, и единственным признаком чьего-то присутствия был потрепанный синий фургон, который лежал на боку у ступенек. Судя по надписи на раме, машину звали Спиди, но я назвал бы ее по-другому.
Мне показалось, что в окне слева, когда мы поднимались по ступенькам крыльца, слегка шевельнулись шторы, но, возможно, я ошибся. Орландо Краун нажал на кнопку звонка, и из дома донесся угрюмый вой. Дверь открыла желтолицая мексиканка. Она смахнула пот с усов, вытерла рукой прядь спутанных волос и сказала:
— Да, что угодно?
— Миссис Хаббард. У нас назначена встреча.
— Я скажу ей. Подождите здесь.
Орландо Краун последовал за ней в холл, а я зашел за ним. Коридор был темным и узким, как чулан. И, как в чулане, пахло нафталином и затхлостью. По обе стороны коридора располагались двери, и девушка вошла в ту, что справа. Мы уселись в плетеные кресла и стали ждать. Мой стул стоял рядом со столиком, заваленным потрепанными журналами. Я взял один из них. Это была копия кинообозрения за январь 1932 года. Орландо Краун улыбнулся мне.
— Похоже, это будет интересно, — шепотом признался он. — Знаешь, обычно есть два типа таких людей. Первый — это старомодный рэкетир — из тех, что ставят большой фальшивый фасад, черные шторы, медные гонги и музыку на органе. Вторая группа занимается обезоруживающей простотой: кляп «естественной среды». Судя по всему, миссис Хаббард принадлежит ко второму типу.
— Как случилось, что вы выбрали ее? — спросил я.
— У меня не было особого выбора, — пожал плечами Краун. — Видите ли, большинство экстрасенсов в этой части страны знают меня в лицо или благодаря репутации. Люто ненавидят, конечно. Но эта миссис Хаббард — новичок.
Он достал и закурил сигарету. Я откинулся на спинку стула и принялся разглядывать фотографии таких современных комических знаменитостей, как Гарри Лэнгдон, Джимми Финлейсон, Энди Клайд и Слим Саммервилл.
Тишина стала гнетущей. Она окутывала, сводила с ума. Зал превратился в огромный гроб. Время шло, но что такое время, когда ты внутри гроба? Кроун притушил окурок сигареты. Я сидел и слушал, как черви пробираются сквозь дерево. Потом дверь открылась, мы подпрыгнули, и девушка-мексиканка сказала: «сюда».
За дверью была обычная гостиная — «приемная» тех дней, когда был построен этот дом, — заполненная обычной резной дубовой мебелью, которую мог бы держать в руках современник королевы Анны. Обои парижского зеленого цвета были затенены во многих местах большими распятиями Христа в медитации, экзальтации и агонии.
Центр комнаты занимал «обеденный гарнитур»; шесть стульев и круглый стол. Миссис Хаббард сидела в одном из кресел, положив локти на стол. Она точно не была миссис Хаббард — боле точным эпитетом было бы «Матушка Хаббард». Толстая, пухлая, краснолицая женщина лет сорока пяти, со свиным пухом на руках и подбородке. Жесткие каштановые волосы были собраны в пучок на затылке под черным платьем с высоким воротом. Было что-то трагическое в ее глубоко посаженных глазах — здесь, если я когда-либо видел таких, была женщина, которая страдала. От похмелья.
— Приветствую вас.
Ее голос был таким же мощным, как и ее тело. Он отскочил от стен и взорвался в наших барабанных перепонках.
— Вы очень проворны, мистер Блох.
Я молча кивнул. Конечно, Орландо назвал мое имя в качестве прикрытия.
— И вы, я вижу, привели с собой гостя.
— Да. Я думал, вы не будете возражать.
— Это…
— Я знаю. — Миссис Хаббард слегка улыбнулась. — Пожалуйста, садитесь, а я постараюсь убедить скептически настроенного мистера Орландо Крауна, что я действительно экстрасенс.
Брови Крауна приподнялись, когда его зад опустился в кресло. Он начал было отвечать, но мексиканка снова открыла дверь и впустила в комнату еще четырех человек. Мы повернулись и уставились на толстого краснолицего мужчину с усами, дородную матрону в цветастом ситцевом платье, бледную блондинку в очках и худую седовласую женщину, которая теребила свои коралловые бусы.
Миссис Хаббард, не улыбаясь, указала им на места за столом. Они сели с легкостью и уверенностью постоянных клиентов, которые бывали здесь много раз до этого. Мексиканка принесла еще один стул и снова исчезла.
Никто не произнес ни слова. Орландо Краун наблюдал за миссис Хаббард. Я наблюдал за Крауном Орландо. Миссис Хаббард, казалось, ни на кого не смотрела. Во всем происходящем ощущалось много странного очарования и старомодного веселья. Я ждал, что что-то произойдет. Ждал, когда закроются жалюзи, когда в темной комнате раздастся шепот, стук и вопли, когда по грифельной доске заскрипит мел, или из уст стонущей женщины вырвется фосфоресцирующий призрак.
Вместо него снова появилась мексиканка. В руках она держала блокнот из дешевой синей бумаги, пачку конвертов и горсть желтых карандашей. Из всего этого вороха вещей в центре обеденного стола миссис Хаббард образовался небольшой беспорядок.
Мы наблюдали, как девушка повернула свои толстые бедра к двери. Краснолицый мужчина теребил усы, матрона играла сумочкой, девушка в очках кашляла, седая женщина перебирала свои коралловые бусы вместо четок.
— Возьмите, пожалуйста, карандаш, лист бумаги и конверт.
Миссис Хаббард была готова приступить к своим обязанностям. Мы все нащупали реквизит, как было указано.
— Наша группа сегодня немного больше, чем обычно, и поскольку есть обычная сдержанность в присутствии посторонних, я чувствую, лучше всего, чтобы вы изложили свои проблемы в письменной форме.
Миссис Хаббард похлопала себя по лбу и улыбнулась.
— Для начала я предлагаю каждому из вас записать по одному вопросу. Если у нас будет время, я буду рад поработать с вашими дальнейшими запросами лично — и в частном порядке, если пожелаете.
В данный момент, честно говоря, самое главное — завоевать ваше доверие. Без него у вас не будет веры ни в мою силу, ни в мои способности помочь вам. Так как некоторые из вас посетили меня сегодня в первый раз, я собираюсь использовать довольно эффектное устройство, чтобы убедить вас в моем экстрасенсорном восприятии.
Глубокий, интеллигентный голос плавно, легко, убедительно вырывался из грубого рта этой толстой, потной старухи.
— Я не большой шоумен — и не могу предложить вам темную комнату, опрокидывание стола, присутствие призраков. Но если каждый из вас напишет вопрос на листе бумаги, сложит его и лично запечатает в конверт, возможно, я смогу продемонстрировать интересный психический феномен.
Последовала пауза, общее чувство неуверенности. Миссис Хаббард не нужно было быть мистиком, чтобы почувствовать это.
— Пожалуйста. Все очень просто. Я зачитаю вам ваши вопросы в том виде, в каком вы их написали, не вскрывая конвертов. — Миссис Хаббард улыбнулась. — Никакого обмана не будет. Вы можете изучить бумагу, карандаши, конверты. Вы не найдете ни углерода, ни воска, ни кислотных обработок, чтобы вывести надпись. Никакого ожидания. Я зачитаю вам ваши вопросы, а затем открою ваши конверты, один за другим. Это должно служить убедительным доказательством тех сил, которые действуют через меня. Тогда я дам вам ответы.
Так что, если вы напишете, пожалуйста, сделайте это, и задавайте искренние вопросы — все, что ближе всего к вашему уму и сердцу…
Краснолицый человек нацарапал что-то на своем листе бумаги и аккуратно сложил его вчетверо. Матрона облизала кончик карандаша и нахмурилась. Я закрыл газету и написал: «будет ли моя новая книга написана к осени?»
Миссис Хаббард никак не могла прочесть наш почерк. Она встала и подошла к маленькому карточному столику, стоявшему в углу комнаты. Она придвинула лишний стул и уселась за стол, ожидая, пока мы сложим листы и зашуршим.
— Принесите ваши конверты лично, пожалуйста, — попросила она. — Я не хочу, чтобы меня обвинили в подмене.
Мы прошли мимо стола и снова сели, наблюдая, как она собирает шесть конвертов, тщательно перемешивает их и кладет на угол стола. Она разложила их веером перед собой и нахмурилась. Наши стулья заскрежетали, когда мы повернулись к ней. Она включила лампу у себя за спиной и достала проволочную корзину для бумаг. Не было ни переключения, ни ловкости рук, ни проводов, ни зуммеров, ни каких-либо трюков. Мы уставились на миссис Хаббард, а она — на конверты. Ее лоб сморщился. Толстая рука наугад протянулась и вытащила из центра веера конверт. Она приложила его к складкам над глазами. Ее глаза закрылись. Потом она заговорила, и ее голос донесся откуда-то издалека — из глубины ее самой, из глубины конверта.
— Должен ли я продать свою собственность синдикату или продержаться до первого предложения? — прошептала она.
Краснолицый, усатый человечек выскочил, как чертик из табакерки.
— Вот именно! — крикнул он. — Ей-богу, это мой вопрос!
Орландо Краун и глазом не моргнул. Все остальные наклонились вперед, напряженные от волнения. Миссис Хаббард, не открывая глаз, улыбнулась нам.
— Пожалуйста, сдержите свой энтузиазм. Это мешает сосредоточиться. — Она вскрыла конверт, открыла глаза, небрежно взглянула на листок и положила его в плетеную корзину. И все это время она продолжала говорить. — Насколько мне известно, мистер Роджерс, эта собственность, о которой вы говорите, состоит из блока из восьми участков, расположенных к югу от Сан-Хуан-Капистрано, на 101-а, на побережье. Этот синдикат, о котором вы говорите…
Роджерс открыл рот, и она замолчала.
— Конечно, я не буду называть имен, если вы предпочитаете. Но правда ли, что они планируют построить отель на том месте? И что вчера они предложили вам 18 000 долларов наличными для прямой продажи, в то время как вы держитесь за 25 000 долларов? Я так и думала. Похоже, что, если вы откажетесь, они предложат вам 20 000 долларов в четверг. Если вы все же откажетесь и от этой суммы, в понедельник они примут вашу цену.
Не останавливаясь, пухлая рука отыскала другой конверт, прижала его к красному лбу. Глаза медиумы были закрыты, а рот открыт.
— Будет ли моя новая книга написана к осени?
Она читала мой вопрос, не открывая конверта!
Я снова попытался пронзить Орландо Крауна мягким взглядом. Я пытался понять происходящее. Должен быть какой-то нюанс, где-то была какая-то фальшь, но это было слишком для меня. Она прочитала мой вопрос, не вскрывая конверт. У меня отвисла челюсть, когда я смотрел на него. Хаббард продолжала небрежно вскрывать конверт и медленно извлекать сложенную бумагу. Она раскрыла ее, а потом… ее рот открылся. Что-то красное вспорхнуло на стол; что-то дерзкое и наглое, с изображением полуобнаженной девушки на малиновом фоне.
Это была обложка журнала «Кинообозрение», который я читал в холле!
Орландо Краун вскочил на ноги, хватаясь за обложку.
— Мой вопрос, я полагаю, — сказал он.
Миссис Хаббард судорожно глотала слова. Когда они приходили, то звучали в сладкозвучном ритме.
— Ах ты грязный, вонючий, паршивый скунс! — сказала миссис Хаббард.
Она не могла убежать. Мы столпились вокруг стола, и Орландо Краун, больше не произнося ни слова, протянул руку.
— Видите ли, все очень просто. Весь этот трюк стар как мир. В то время как зрители ищут зеркала, радиоэлектронные глаза и всевозможные сложные устройства, фальшивый мистик просто использует старую систему. Все, что ей для этого нужно — марионетка. В данном случае это был Роджерс.
Краснолицый человек, который выскочил, как чертик из табакерки, теперь выглядел так, словно вот-вот рухнет. Но проницательный Мистер Краун теперь крепко держал его за руку.
— Вот как это работает. Марионетка пишет свой вопрос и запечатывает его, как и все остальные, но помечает конверт — просто царапнув ногтем, вот здесь, на краю. Медиум ищет знак и может с первого взгляда распознать, какой из конвертов принадлежит ее сообщнику. Здесь.
Он поднял один из нераспечатанных конвертов.
— Этот конверт она хранит до последнего. Что она делает, так это вызывает вопрос марионетки, который был согласован заранее. Он вскакивает и начинает суетиться, услышав свой вопрос, а она открывает конверт, который прижимает ко лбу. Естественно, это один из конвертов, содержащих вопрос. Она читает его и кладет в корзину. Отвечая на вопрос мистера Роджера — с убедительными подробностями, — она на самом деле читала вопрос мистера Блоха из вскрытого конверта. А потом со следующим конвертом она ответит мистеру Блоху и откроет мой. Но когда она задала вопрос мистеру Блоху, то вскрыла мой конверт, и это было ее ошибкой.
— Ах ты, паршивая крыса, — пробормотала миссис Хаббард. — Чего ты хочешь от меня?
Краун пожал плечами.
— На самом деле от вас ничего, кроме вашего обещания прекратить заниматься мошенничеством над людьми, которые нуждаются в подлинной помощи авторитетных консультантов. Я не думаю, что вы сможете дальше проворачивать здесь свои фокусы.
— Будь ты проклят!
— Осторожнее! Следите за своим языком. Не очень-то похоже на леди, миссис Хаббард. Конечно, внешность так обманчива, что вы все должны помнить об этом. Например, миссис Хаббард здесь не пользуется дамским языком, потому что она действительно не совсем леди. На самом деле.
Рука Орландо Крауна опустилась, чтобы погладить матушку Хаббард по голове. И снова поднялась, сжимая в руках куцый парик. Мы уставились на толстого лысого мужчину, который вцепился в край стола мускулистыми руками и выругался хриплым голосом, призывающим нас всех убираться из комнаты. Когда мы вышли наружу, Краун повернулся к остальным и вежливо поклонился.
— Друзья мои, — сказал он. — Я думаю, что наш маленький сеанс со сверхъестественными явлениями окончен.
— Ну, я никогда такого не видел!
— Из всех вещей…
Они рассыпались по улице, болтая и тараща глаза. Все, кроме старушки с коралловыми бусинами. Она придвинулась ближе, когда мы с Крауном направились к нашей машине.
— Прошу прощения, — фыркнула она. — Я просто хотела поблагодарить вас за то, что вы там сделали.
— Не стоит благодарности. — Краун улыбнулся и открыл дверцу машины.
— О, но вы мне очень помогли. Эта ужасная женщина — я имею в виду мужчина — почти убедил меня. Я неделями приходила к нему за советами, а он чуть не увел меня от миссис Принн.
— Миссис Принн?
— Да. Она настоящий медиум. Я имею в виду самый настоящий, а не фальшивый.
Краун подмигнул мне, но взгляд, которым он одарил женщину, был серьезным.
— Мадам, если вы позволите мне так выразиться, все медиумы — шарлатаны.
— О нет! — Старая леди приложила руку к щеке. — Может, здесь и много таких мошенников, как этот, но только не миссис Принн! Она не пытается обмануть вас трюками — она просто вызывает духи умерших. У нее есть дух-проводник, понимаете ли.
Краун нетерпеливо взглянул на часы.
— Очень интересно, — сказал он. — Но я уверяю вас, как опытный исследователь, что никогда не сталкивался с подлинным медиумом, подлинным призраком или духом-проводником.
— Вам нужно познакомиться с Малым Топором, — сказала ему женщина. — Он индеец.
— Дух-проводник — это индеец? — спросил я. — Знаете, я всегда об этом думал. Почему все медиумы работают через индейских духов-проводников?
Орландо Краун кашлянул.
— Нам надо бежать, — сказал он. Затем, обращаясь к женщине: — Мы возвращаемся в центр. Если вас не затруднит подвезти…
— Спасибо. — Пожилая дама чопорно поклонилась и открыла заднюю дверцу родстера. — Я думаю, что в данных обстоятельствах знакомство оправдано. Я — миссис Селия Брюстер.
Мы назвали свои имена. Пока ехал, Краун рассыпался в любезностях.
— Нет, — ответила миссис Брустер. — Не совсем так! Я должна была узнать вас по фотографиям в газете — Орландо Краун! Да ведь вы известная личность.
Опять задета ахиллесова пята. Краун положительно ухмыльнулся от удовольствия.
— Да, даже миссис Принн рассказывала мне о вас.
— Надеюсь, не очень лицеприятно.
— Ну… — старушка смущенно теребила свои четки. — Естественно, будучи истинным медиумом, она весьма возмущена некоторыми вашими высказываниями о спиритизме.
— Не думаю, — пробормотал я.
— Но если бы вы только могли видеть, что она делает, то уверена, что вы бы взяли назад все свои слова о подделке, — продолжала Миссис Брустер. — Она помолчала. — Если подумать, почему бы вам не посмотреть, как она работает? Да, почему бы вам не навестить миссис Принн в качестве моих гостей?
— Дорогая леди, — начал Краун.
— Это была бы такая честь, — продолжала тараторить милая дама. — Такая большая честь, когда великий исследователь присутствует на одном из ее сеансов.
Она снова затронула нужную струну. Краун взглянул на меня.
— Ну, на самом деле мне это не очень интересно. Но Блох ищет здесь какой-то материал, и я пообещал взять его с собой. Что скажете? Может быть, желаете посмотреть один из старомодных сеансов привидений, с опрокидыванием столов, скелетами и музыкальными трубами?
Он хотел, чтобы я сказала «да». Я сказал «да».
— Очень хорошо. Конечно, вы не должны сообщать мое имя миссис Принн. Я ее не знаю, и она не захочет со мной встречаться.
— Как скажете, мистер Краун. Уверена, это будет полезный опыт для вас обоих. Я знаю, вы убедитесь в реальности всего происходящего.
— Или вы убедитесь раз и навсегда, что это глупая подделка, — парировал Краун. — Индийские духи-проводники, да? Вождь Ваху, вроде того?
— Малый Топор, — поправила его миссис Брюстер с мрачной улыбкой. — Он принадлежал к племени оглала-сиу, в мирской жизни. Впервые он проявил себя перед миссис Принн в 1924 году, когда она была еще совсем девочкой. С тех пор он служил ее духом-проводников, принося послания от тех, кто прошел мимо…
— Столько за сообщение, — перебил его Краун. — Кстати, сколько старая мошенница взяла с вас?
— О, пожалуйста, мистер Краун, лучше бы вы так не говорили! Неужели вы не можете хотя бы отбросить скепсис до встречи с миссис Принн?
— Извините. Кстати, когда вы планируете эту экскурсию?
— У меня назначена встреча завтра вечером, в девять. Это было бы удобно?
— Конечно. — Краун подкатил машину к обочине и открыл дверцу. — Мы паркуемся здесь, если это удобно. Предположим, я заеду за вами завтра вечером в восемь тридцать. Где вас найти?
Миссис Брюстер назвала адрес, и Краун кивнул, когда она вышла из машины.
— А теперь прощайте, — сказала она, размахивая четками.
— До свидания, — крикнул Краун. И пробормотал себе под нос: — Байки про деревянных индейцев.
На следующий вечер Краун был в прекрасной форме. Пока мы ехали за миссис Брюстер, он долго потчевал меня рассказами о фальшивых сеансах, телекинезе с использованием магнитов и удилищ. Не смягчил он и своих замечаний, когда миссис Брюстер присоединилась к нам и мы направились в апартаменты медиума.
— Вы спрашивали меня о Шефе Насморке…
— Малый Топор, — терпеливо поправила миссис Брюстер.
— Тогда называй его как хочешь. Во всяком случае, Блох поднял вопрос о том, почему большинство медиумов, похоже, имеют индийских духовных наставников.
— Меня это интересует, — сказал я. — Зачем все время придираться к бедным индейцам?
Миссис Брюстер фыркнула, но тут же затихла, когда Краун ответил ей беззлобной улыбкой.
— Много лет назад, когда спиритизм впервые расцвел на континенте в коммерческом отношении, медиумы увидели в благородном Красном человеке идеальную персонификацию. Поначалу европейцы были без ума от произведений Купера; последующие поколения жадно поглощали мрачные триллеры, построенные вокруг подвигов Буффало Билла. Индийцы были экзотикой для европейцев, как и индусы для нас. И разве не все индейцы изображались «проводниками» в западных романах того времени? Рассуждения были просты — если вождь Горячая Нога мог найти свой путь через бездорожье Уокигана, то, несомненно, он мог бы проложить путь и через мир духов.
Кроме того, когда проводник-индеец говорил устами медиума, он мог говорить на тарабарском языке. Никто не понимал индийских языков, поэтому медиум мог выкрикивать почти все, что угодно, и выглядеть при этом достоверно.
Так что, как видите, это всего лишь старый обычай — использовать индейского духа-проводника. Никто, кажется, не удивляется, почему хорошие индейцы — то есть мертвые — почему-то околачиваются вокруг толстых старух и помогают им пробраться в Призрак-вилл.
— Но проводник миссис Принн — не выдумка, — мягко возразила миссис Брюстер. — Малый Топор действительно жил когда-то. Если вы читали что-нибудь по индийской этнологии или истории Сиу, вы найдете его имя. Он погиб в битве при Литтл-Бигхорн. Резня Кастера[63]. Он может рассказать вам подробности, абсолютно достоверные доказательства…
— О которых ваша миссис Принн читала в книгах в публичной библиотеке, — закончил за нее Орландо Краун.
— Я бы хотела, чтобы вы воздержались от предвзятости в отношении миссис Принн, — сказала старуха, нервно теребя свои коралловые четки. — Потому что я знаю, что вы будете приятно удивлены.
— Думаю, она удивится, — мрачно ответил Орландо Краун. — И сомневаюсь, что ей это понравится.
— Я не назвала ей вашего имени, но даже если она узнает, это не будет иметь значения. Госпожа Принн приветствует испытания ее медиумизма. Если бы вы только знали, что она рассказывала мне о тех, кто являлся к ней! И в самый первый раз она узнала обо мне все без моего ведома; она рассказала мне вещи, которые я никогда никому не открывала. О, это будет замечательный опыт для такого скептика, как вы, мистер Краун!
— По-видимому, он начинается уже сейчас, — заметил он, когда машина въехала на подъездную дорожку богато украшенного жилого дома. Слуга сел за руль и припарковал родстер, когда мы направились к отделанному хромом фойе и поднялись на лифте на седьмой этаж.
— Что у вас там? — прошептал я, указывая на маленькую черную сумку, которую Краун держал в одной руке.
— Увидите, — ответил он. — Это все часть того замечательного опыта, который у нас будет. Я не думаю, что миссис Принн пойдет на это, и я знаю, что Малый Топор будет чертовски зол.
Лифт высадил нас перед модернистской светлой дубовой дверью. Миссис Брустер позвонила в колокольчик и получила такой же ответ — только на октаву выше. Один только звук говорил мне, что этот сеанс будет весьма контрастировать с вчерашней мерзкой постановкой. Мое предположение оказалось верным. С того момента, как слуга в тюрбане открыл дверь и пригласил нас войти, мы перенеслись в экзотический мир.
Только голливудский экстремал мог спроектировать эту гостиную. Все было черным. Черные бархатные портьеры покрывали стены, черная ткань покрывала низкую, модернистскую мебель с эбеновыми рамами, черные велюровые ковры покрывали черный кафельный пол. В стенах через равные промежутки располагались ниши, в которых помещались статуэтки — черные, конечно, — в которых я узнал выходцев из примитивной мифологии или восточных ремесленников. Тусклый свет освещал фигуры многорукого Кали, ухмыляющейся Баст и таращащего глаза тибетского бога грома. Я почувствовал запах ладана и духов. А еще я учуял запах денег и крысы. Краун подмигнул мне в полумраке, но миссис Брустер была явно впечатлена. Мы сидели и ерзали, когда снова зазвонили колокольчики, дверь открыл индус, и несколько других искателей тайны вошли в гостиную. Они нервно посмотрели на нас, но никто не произнес ни слова.
Кали махнула рукой. Баст усмехнулся. Тибетская фигура вытаращила глаза. И благовония посылали извилистые пряди аромата через задрапированную темноту. Наркотики, гипноз, самовнушение? Возможно, все это сыграло свою роль, но через некоторое время я забыл, что все это было фальшивой декорацией, я забыл, что у меня потеют под мышками, я забыл, что нет никаких сверхъестественных проявлений. Я закрыл глаза, и тут откуда-то издалека донеслась музыка, звучно прозвучал гонг, и я вместе с остальными направился в другую гостиную, где ждал паучиха.
Она сидела за гигантским восьмиугольным столом, сплетенным словно из деревянной паутины, чтобы ловить глупых мух. Она сидела там, одетая в темноту, и когда она склонила свою черную голову, я увидел белую часть, которая изогнулась, как вечный вопросительный знак. Ее глаза были глубокими озерами, а голос, казалось, исходил скорее из них, чем из ее рта. Ее руки странно двигались. Сибил — жест приветствия, каким она приветствовала нас и призвала нас, чтобы занять наши места вокруг стола. Восемь мест, восемь человек.
Я не сразу взглянул на Крауна. Орандо Краун был явно невосприимчив к экзотическим влияниям. Его маленькие глазки осмотрели комнату и моргнули, изучая все, что они видели. Он заметил занавески, свет свечи, глубокую нишу в дальнем конце комнаты, толстый ковер на полу, высокий потолок с балками, установленными так, чтобы заслонять слабое мерцающее пламя свечей.
Потом он посмотрел на миссис Принн. Он осмотрел ее черное бархатное платье, разглядывая длинные рукава с пышными оборками. Он взглянул на ее пышную юбку и свободные туфли, которые она носила, а затем толкнул меня, когда остальные заняли свои места, и сумел прошептать:
— Да ведь у нее тут все подстроено, сами видите — просто старомодная ведьмачка с достаточным количеством реквизита в одежде, чтобы снабдить целое племя индейцев.
Я кивнул, а затем, когда миссис Принн взглянула на нас, сел рядом с ней. На мгновение она закашлялась, потом зашуршала, откинулась на спинку кресла. Затем наступила долгая минута полной тишины. Ни органной музыки, ни гонга, ни курантов. Ничего кроме беззвучного шевеления теней в комнате, которая была вне этого мира.
Там сидела миссис Принн. Ее платье словно было из черного дерева, а тело вырезано из мрамора. Мы ждали, пока статуя заговорит.
— Здравствуйте. В этот вечер среди нас есть незнакомцы.
Миссис Брустер открыла рот, но одного взгляда медиума было достаточно, чтобы успокоить ее.
— Это не имеет значения. Мы приветствуем присутствие новообращенных. Даже присутствие неверующих не смущает нас. Нет большего блага для дела, чем обращение скептика к истине. — Я вижу, что джентльмен в конце, — она кивнула на Орландо Крауна, — взял на себя смелость принести черный саквояж. Из предыдущего опыта я предполагаю, что он попытается провести какой-то тест.
Она уставилась на Крауна с мрачной улыбкой.
— О, я сожалею об этом, миссис Принн. Наверное, мне следовало сказать вам. Этот господин…
— Нет нужды объяснять, миссис Брустер. Мне достаточно того, что они твои гости. — Улыбка стала менее мрачной. — Если наши скептически настроенные друзья пожелают каким-либо образом проверить этот сеанс, я буду только рада сотрудничать.
Краун положил свою сумку на стол. Все разинули рты.
— Чего же вы хотите? — промурлыкала миссис Принн. — Вы хотите заклеить двери скотчем, запечатать их? Посыпать пол пудрой? Натянуть веревки через всю комнату или сети? Не хотите ли связать мне руки и ноги? Считайте меня добровольным мучеником на алтаре науки.
В ее тоне прозвучала едва уловимая насмешка, и Орландо Краун ответил:
— Ничего столь сложного, уверяю вас. Я просто подумал, что было бы интересно изменить обычную процедуру — соединение рук, обычную на сеансе.
— А что вы предлагаете взамен?
— Это.
Орландо Краун вывалил на столешницу груду сверкающего серебра.
— Наручники! — выдохнула миссис Брюстер. — О, вы же не собираетесь надеть на нее наручники?
— Не только на нее, но и на всех нас. Видите ли, я привез дюжину пар; хватит с запасом.
— Но…
— Все в порядке, — сказала миссис Принн. — Мы приветствуем тесты. Полагаю, вы хотите немедленно надеть их нам на запястья. Так что, если нет возражений, я попрошу Чардура сделать мне одолжение.
— Я лучше сам займусь этим, — пробормотал Краун.
— Как пожелаете.
Орландо Краун действовал быстро. Он обошел вокруг стола, связывая запястье с запястьем, пробуя и проверяя каждый комплект наручников и довольно надежно фиксируя их на месте. Мы сидели, прикованные друг к другу цепями, и у нас не было ни одного недостающего звена.
— А теперь позовите, пожалуйста, Чардура. — Краун сел. — Он может надеть на меня браслеты и замкнуть круг.
Появился Чардур, приковав Крауна наручниками между мной и миссис Брюстер.
— Неужели сахиб хочет, чтобы я сохранил ключ? — осведомился индус.
— Ни за что на свете! Сахиб хочет, чтобы вы вложили ключ ему в рот.
— В его?
— Ты поймал меня, брат! Положи его мне в рот; я хочу знать, где он будет, когда погаснет свет.
Орландо Краун широко улыбнулся, и ключ скользнул в его ухмыляющийся рот.
— Вы можете уйти и запереть дверь, Чардур, — сказала миссис Принн. — Но, пожалуйста, перед уходом погасите свечи.
— А после этого, — крикнул Краун, — будь добр, покажись в дверях, когда будешь выходить. Только ради меня.
Свет исчез. Как и Чардур. Восемь из нас сидели в темноте вокруг стола, скованные вместе наручниками, как заключенные в трюме невольничьего корабля. Я не знаю, каково это на самом деле, но мне кажется, что воздух наполнен скрипами и стонами, хриплым дыханием и скрипом ветра, моря и сил снаружи.
Силы за пределами комнаты…
Мы не были на невольничьем корабле, но эти внешние силы присутствовали. Скрипы, стоны. Холодный ветер, вздыхающий и кружащийся. И голос миссис Принн откуда-то издалека. Глубокий голос, в глубокой темноте.
— Ты меня слышишь? Ты можешь услышать меня? Я призываю… призываю… ты слышишь?
Молчание.
— Я пытаюсь заставить тебя услышать… мы ждем… Я пытаюсь проиграть… с ним трудно бороться… теряю свой…
Тишина.
— Я иду.
Это был не ее голос. Я слышал подражателей, чревовещателей и пьяных шлюх в тавернах — но ни одна женщина не может по-настоящему подражать глубокому басу мужчины. Это был мужской голос, гортанный и напряженно ворвавшийся сквозь черные барьеры.
— Трудно найти дорогу. Кто-то борется с кем-то злым.
Он говорил, как индеец. Это был голос индейца. А потом — он явился и был похож на индейца!
Над головой миссис Принн сгустилась белизна. Она не была фосфоресцирующей или блестящей; она не давала никакого свечения, проливаемого хоть на один дюйм окружающего пространства. Это была просто бесформенная белизна, обретавшая очертания. Я увидел, как голова и руки мужчины высунулись из отверстия в темноте — отверстия, которое могло быть открытым ртом миссис Принн. Индеец? Я не был уверен, даже когда увидел единственную косу на бритом черепе. Появился клювастый нос, а затем покрытые шрамами и краской щеки.
— Мой Малый Топор.
Я ждал этого, и я ожидал, что это будет банально. Но это было не так, потому что я увидел лицо, возникшее из ниоткуда, услышал голос, возникший из ниоткуда. Или откуда-то не из этого мира.
— Я пришел предупредить. Зло здесь. Очень много. Враг.
Запястье в наручниках, прикрепленное к моей левой руке, теперь двигалось медленно. Кольцо дергала меня за руку вверх.
— Я вижу его. Седовласый мужчина. Создает проблемы. Я знаю имя. Орландо Краун.
Послышался громкий вздох, и на этот раз я понял, что его издает рот миссис Принн. Остальные тяжело дышали. Я прислушался, но в то же время почувствовал, как запястье Крауна двигает мое вверх, к его рту. Внезапно я понял его план. Ключ он держал во рту с определенной целью. Теперь он намеревался освободить свои запястья от наручников и подкрасться поближе, чтобы исследовать индейского духа-проводника. Умный человек, Орландо Краун. Но, видимо, Малый Топор не разделял моих чувств к нему. Ибо гортанный голос доносился дальше.
— Он не верит. Он не хочет правды. Он хочет создавать проблемы, хвастаться и лгать. Духи знают. Духи ненавидят. Духи посылают меня предупредить.
Фальшивка или нет, но миссис Принн знала имя Крауна. Но откуда она могла знать, что…
— Он сейчас же снимет наручники!
Гортанный голос был торжествующим криком.
— Он пришел, чтобы найти меня. Нельзя этого делать. Не подходи!
Краун ускользнул от меня за столом. В темноте послышался приглушенный шум движения. Белое пятно закружилось и понеслось.
— Назад! Нет — это запрещено!
Я услышал, как у Крауна перехватило дыхание, и понял, что он снова отступает к своему креслу, когда белая фигура Малого Топора взмыла вперед, заставляя его отступить. Гортанный голос раздался почти у самого моего уха.
— Духи повелевают отомстить!
Это были последние слова, которые я услышал. Но я услышал крик, а затем что-то еще — звук, который, я уверен, не произносился больше полувека на земле. Раздался еще один крик, стон, а затем крики поднялись со всего стола. Белое пятно зависло над Крауном; я попытался ухватиться за него, но не почувствовал ничего, кроме ледяной волны, скользнувшей вверх по руке и вниз по позвоночнику.
Первый крик исходил от Крауна, перекинулся на других сидевших, и теперь миссис Принн кричала нормальным голосом.
— Свет! Скорей — огни!
Шокирующая фигура превратилась в ничто. На мгновение воцарилась темнота, а потом… Чардур вошел в комнату и щелкнул выключателем.
Я рассказал все так, как это произошло, или так, как я думал, что это произошло там, в темноте, с отвлечением от призрачной формы, призрачного голоса и последнего момента безумия, чтобы стереть все разумные воспоминания. Я рассказал все так же, как и говорил полиции, и больше никто ничего не мог добавить к этой истории. Миссис Брюстер больше ничего не знает, миссис Принн не может объяснить. Полиция не хочет верить, что сеанс был подлинным. Полиция не желает верить в существование индейского духа-проводника. Но нет ничего иного, объясняющего то, что произошло — этот последний ужасный звук, который я определяю как боевой клич, и то, что мы увидели, когда зажегся свет…
Да, зажегся свет, и я снова увидел Орландо Крауна, сидящего в своем кресле. Я уставился на его голову, которая была похожа на ведро с кровью и мозгами, переливавшимися через край. Может быть, есть индийский дух-проводник, а может быть, и нет, но, глядя на окровавленные обломки головы Орландо Крауна, я наконец поверил.
С Орландо Крауна сняли скальп!
В моих детских фантазиях это превращалось то в солнце, то в луну, то в звезду, а то становилось вращающейся серебряной планетой, удерживаемой на своей орбите сверкающей цепочкой. Дядя Ханси крутил это перед моими глазами в те далёкие воскресные дни. Иногда он позволял мне прижимать ледяную поверхность к уху, и тогда я слышал чарующую музыку сфер, исходящую изнутри.
Теперь это всего лишь старые часы; наследство, оставленное мне на добрую память. Вмятины покрывали потускневший изношенный корпус, а глубокие царапины многократно пересекали искусно выгравированные инициалы.
Я отнёс часы в лучшую ювелирную мастерскую на авеню, но получил вежливый отказ.
— Извините, мы ничем не сможем помочь. Вам стоило бы поискать какую-нибудь небольшую мастерскую, где ещё остались часовщики старой школы.
Мастер небрежно положил часы на стойку, даже не догадываясь, что это не какой-то там никчёмный хлам, а умирающая планета, угасающий мир, затухающая звезда моего детства.
Поэтому я осторожно опустил маленький мирок в карман и вышел оттуда. По дороге домой я совершенно случайно набрёл на мастерскую Ульриха Клемма.
Густой слой летней пыли покрывал полуподвальное окно, а буквы на вывеске выцвели, но всё же привлекли моё внимание.
«УЛЬРИХ КЛЕММ, ЧАСОВЩИК».
Я спустился на пять ступеней, повернул дверную ручку и окунулся в бурлящую какофонию звуков. Неистовое хихиканье, дразнящие шёпоты, пронзительные трели. Размеренные механические ритмы, установленные в извечном порядке, — Завет Времени.
С затенённых стен на меня воззрились лица. Большие и маленькие, круглые и овальные, подвешенные высоко и низко — эти циферблаты в мастерской Ульриха Клемма, тикающие и глазеющие.
Убелённую сединой голову часовщика окружал ореол электрического света от лампы, закреплённой над верстаком. Старик медленно поднялся и пошаркал к стойке. Его шаги заглушал шум, порождённый множеством часовых механизмов.
— Что угодно? — спросил он.
Я всмотрелся в его лицо — лицо дедушкиных часов: обветренное, выдержанное, стойкое, непостижимое.
— Я хочу, чтобы вы взглянули на это, — сказал я. — Мне это завещал дядя Ханси, но обычные мастера, похоже, не знают, как привести это в рабочее состояние.
Когда я положил на стойку часы дяди Ханси, лицо дедушкиных часов наклонилось вперёд. Все лица со стен тоже смотрели, открыв рты.
Ульрих Клемм глубокомысленно кивнул. Его узловатые руки (Я подумал: «Неужели у всех дедушкиных часов узловатые стрелки?») перенесли мои часы на хорошо освещённый верстак.
Я наблюдал за его руками. Они не дрожали. Пальцы внезапно превратились в инструменты. Они прощупывали, исследовали, открывали, разбирали.
— Да. Думаю, что смогу их исправить. — Он обращался не только ко мне, но и ко всем лицам на стенах. — Это будет нелегко. Многие детали давно сняты с производства. Мне придётся их специально изготовить. Однако часы великолепны, и они будут стоить затраченных усилий.
Я открыл рот, но не смог вымолвить ни словечка. Лица на стенах говорили за меня.
Внезапно гул перерос в звонкое крещендо. Лица смеялись, булькали и визжали; полторы сотни голосов, акцентов, языков и интонаций встретились и смешались. Шесть раз голоса возвышались и понижались, провозглашая.
— Шесть часов, дедушка.
Нет, это не моё воображение. Я действительно слышал голос. Не механический голос, а другой. Тот, который исходил из тонкого белого горла девушки, появившейся из жилой части мастерской.
— Да, Лиза? — Старик склонил голову набок.
— Ужин готов. Ой, извините… Я думала, что вы один.
Я уставился на девушку. В свете лампы её волосы казались золотистыми, а кожа серебристой. Лиза. Внучка. Часы тикали, и что-то учащённо билось в моей груди.
Лиза улыбнулась. Я улыбнулся. Ульрих представил её. И я схитрил. Я, перегнувшись через стойку, искусно завёл разговор, побуждая старика рассказывать о чудесах часового механизма и о старых добрых временах, когда он считался известным на всю Швейцарию часовщиком.
Это было не очень сложно. Ульрих пригласил меня разделить с ним трапезу, и вскоре я очутился в одной из жилых комнат, выслушивая его дальнейшие воспоминания.
Он толковал о золотых днях часового механизма, об автоматах: о механических шахматистах; о птицах, щебечущих и летающих; о солдатах, марширующих под звуки походных труб; об ангелах, хором возвещающих с колоколен о наступлении нового дня и обнажающих мечи против сил зла.
Ульрих показал мне картину, висящую на стене; картину, которую спас несколько лет назад, когда он и Лиза бежали из Европы в убежище этой маленькой мастерской. Картина представляла собой пейзаж с железнодорожными путями, проходящими через горный перевал. Старик намотал пружину сбоку рамы, и поезд промчался вверх по склону из одного туннеля в другой. Это была чудесная картина, и я не смог скрыть свой восторг.
Но никакая картина, даже самая автоматизированная, не могла усладить мой взор лучше, чем прекрасная Лиза. И пока мои уста отвечали старику, мои глаза отвечали девушке.
Я и она почти не разговаривали друг с другом. Она случайно порезала палец во время подачи мяса, и я перевязал его, когда закапала кровь. Мы перебросились лишь парой слов о погоде и о прочих пустяках. Но когда я собрался уходить, то получил приглашение посетить вновь Ульриха Клемма. Прощаясь, Лиза благосклонно улыбнулась и приязненно кивнула, и она улыбалась и кивала в ту ночь в моих безмятежных снах.
Вот причина, по которой я частенько наведывался в маленькую мастерскую даже после того, как мои часы были полностью восстановлены и возвращены мне. Ульрих Клемм наслаждался моими визитами — он целыми часами непререкаемо вещал, фонтанируя историями о механических чудесах, сотворённых им на старой родине, о королевских заказах, о заслуженных медалях и прочих наградах.
— Нет ничего такого, что я не смог бы постичь, всерьёз взявшись за это дело, — часто повторял он. — Вся природа — просто механизм. Когда я был юношей, мой отец хотел, чтобы я стал хирургом. Но человеческое тело — божье творение, полное недостатков. Хороший хронометр — вот истинное совершенство.
Я внимательно слушал, утвердительно кивал, терпеливо ждал и со временем достиг своей цели.
Лиза и я постепенно сдружились. Мы улыбались, разговаривали, гуляли. Мы ходили в парк и посещали театр.
Всё оказалось просто, когда рухнул барьер недоверия. У Лизы здесь не было друзей, а о школьных подругах остались лишь воспоминания. Ульрих Клемм дорожил внучкой с болезненной ревностью. Она и только она никогда не подводила его; она беспрекословно подчинялась его воле. Именно этого желал старик — он любил автоматы.
А я любил Лизу. Лиза девочка, Лиза женщина. Я мечтал о её пробуждении; о её выходе в огромный мир, раскинувшийся за пределами четырёх стен мастерской. Я признался ей в своих чувствах и посвятил в планы на будущее.
— Нет, Дейн, — произнесла она. — Он никогда не отпустит меня. Он стар и останется совсем один. Если мы подождём, то через пару лет…
— Проснись, — возразил я. — Это Нью-Йорк, двадцатый век. Ты совершеннолетняя. И я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж. Сейчас.
— Нет. — Она тяжело вздохнула, покачав головой как-то механически, словно автомат. — Мы не можем так поступить с ним.
Это пережиток тёмных веков. Это иной мир, где нет места моему офису в верхней части города, маркетинговому исследованию, проекту по открытию филиала в Детройте.
Я рассказал о назначении в Детройт. Я настоял на неотложном разговоре с Ульрихом. Лиза плакала и умоляла, но, в конце концов, я пошёл к старику и всё ему выложил начистоту.
— Я собираюсь жениться на Лизе, — выпалил я. — Я собираюсь взять её с собой. Сейчас.
— Нет-нет-нет-нет! — возмущённо тикали часы.
— НЕТ-НЕТ-НЕТ! — негодующе гудел часовой бой.
— Ты не можешь забрать её! — кричал Ульрих Клемм. — Она — всё, что у меня осталось! Никто и никогда не отнимет её у меня! Никогда!
Вступать в бесполезный спор не имело смысла. И когда я умолял Лизу сбежать вместе со мной, она повернула ко мне чистое совершенство циферблата и тихонечко тикнула:
— Нет.
Ибо Лиза являлась шедевром старика. Он потратил годы, совершенствуя её послушание. Я понял, что никогда не смогу вмешаться в тончайшую работу Ульриха Клемма.
И я ушёл, унося в кармане серебряные часы на цепочке; зная, что никогда не смогу найти цепочку, которая связала бы меня с Лизой. В течение следующих нескольких месяцев я часто отсылал письма из Детройта в мастерскую, но в ответ не получил ни строки.
Я отписал другу, попросив передать Лизе весточку от меня. Серебряные часы в моём кармане отсчитывали дни, недели, месяцы, а затем я вернулся в Нью-Йорк.
И услышал, что Лиза умерла.
Друг, выполняя мою просьбу, зашёл и обнаружил, что мастерская закрыта и выглядит заброшенной. Обойдя дом, он постучал в заднюю дверь и разбудил Ульриха Клемма. Немощный худой старик сказал, что у Лизы случился сердечный приступ. Она умерла.
Придя через несколько дней, мой друг не смог никого разбудить. Но траурный венок на парадной двери мастерской без слов поведал мрачную историю о смерти.
Я поблагодарил своего информатора, горестно вздохнул, сокрушённо покачал головой и вышел на зимнюю улицу.
Вечер выдался холодным. Дыхание перехватывало от яростных порывов ветра, а ноги по щиколотку тонули в снегу, когда я спускался по ступенькам к двери Ульриха Клемма. Мороз покрыл стекло затейливым белым узором, будто свадебный торт, и я не мог заглянуть в мастерскую сквозь ледяной покров.
Моя рука, облачённая в перчатку, подёргала дверную ручку. Дверь гремела, но не открывалась. Я громко постучал. Старик чуток глуховат, но он должен услышать и откликнуться. Переминаясь с ноги на ногу, я случайно поскользнулся и плечом навалился на дверь.
Та распахнулась совершенно неожиданно. Я, чудом удержавшись на ногах, перешагнул порог этой обители мрака и безмолвия. Ни один лучик света не осветил верстак, ни одни часы не возвестили о моём вторжении. Циферблаты тонули в темноте. Отсутствие знакомого тиканья поразило меня подобно сильнейшему физическому удару. Здесь заканчивалась реальность.
Всё замерло. Но ведь безудержный фанатизм Ульриха Клемма не мог допустить остановки…
— Клемм, — осторожно позвал я. — Включите свет. Это Дейн.
В ответ я услышал тихий голос, шёпотом взывающий ко мне.
— Ты вернулся. О, я знала, что ты вернёшься.
— Лиза!
— Да, дорогой. Я в одиночестве ждала тебя здесь. Я не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как он умер.
— Он умер? Твой дедушка?
— Ты не знал? Я заболела. Доктор сказал, что у меня слабое сердце. Сказал, что я умру. Однако дедушка и слышать об этом не хотел. Он выгнал доктора, обозвав дураком, и заявил, что сам меня спасёт. И он исцелил меня. Да, он это сделал. Он ухаживал за мной даже после того, как сознание покинуло меня. А когда я, наконец, очнулась, дедушка не выдержал. Знаешь, он был таким старым. Заботясь обо мне, он не думал о себе, обходясь без пищи и отдыха, что ослабило его организм. Началась пневмония, и я ничего не могла поделать. Он так и умер в своей мастерской. Кажется, это было очень давно.
— Когда?
— Не могу вспомнить. С тех пор я ничего не ела и не спала, но в этом нет необходимости. Я верила, что ты придёшь…
— Позволь мне взглянуть на тебя.
Я пошарил рукой в темноте и нашёл выключатель лампы над верстаком. Свет залил множество безмолвных циферблатов на стенах.
Лиза стояла, прислонившись спиной к стене. Казалось, что её бледное лицо вылеплено из воска, во взгляде застыла неестественная пустота, а тело исхудало. Но она выжила. И для меня этого было достаточно. Да, она выжила и навсегда освободилась от тирании старика.
Интересно, как тот, кто утверждал, что никто и никогда не отнимет её у него, сделал это. Что ж, он потратил последние силы, вложил весь свой выдающийся талант, чтобы вырвать её из лап смерти, и этого предостаточно.
Я облегчённо вздохнул и нежно обнял Лизу. Её плоть была холодна, и я стремился растопить ледяное оцепенение теплом своего тела. Я склонил голову к её груди, прислушиваясь к стуку сердца.
Затем я отстранился и с криком ужаса бросился прочь из погружённой в мёртвую тишину мастерской.
Но не раньше, чем услышал адский звук, исходящий из груди Лизы; звук, который не был биением человеческого сердца, а являлся безошибочно узнаваемым мерным тиканьем.
Перевод: Борис Савицкий
Пожалуйста, не надо света. От света больно глазам. Зачем этот свет: я и так расскажу вам все, что хотите, расскажу обо всем, без утайки. Только уберите свет.
И пожалуйста, не смотрите на меня так все время. Как может человек собраться с мыслями, когда все столпились вокруг и каждый постоянно спрашивает, спрашивает, спрашивает…
Хорошо, хорошо, я успокоюсь, буду спокойным, очень спокойным. Я не хотел кричать. Я не из тех, кто может забыться. Правда, я не такой. Вы ведь знаете, я никогда не обижу.
Это был несчастный случай. Все случилось из-за того, что я потерял Силу.
Но вы ведь ничего не знаете про Силу, правда? Ничего не знаете о Садини и его великом даре.
Да нет, я ничего не выдумываю. Это правда, джентльмены. Я все сейчас докажу, если только вы выслушаете меня. Я расскажу обо всем с самого начала.
Вот только если бы вы выключили свет…
Меня зовут Хьюго. Так все меня называли, когда я жил Дома. Сколько я себя помню, я все время жил Дома и Сестры были со мной очень добры. Другие дети были плохими и совсем не играли со мной, все из-за того, что у меня косят глаза и такая спина, понимаете? Но Сестры были очень добрыми. Они меня не звали «Хьюго Полоумный» и не смеялись над тем, что я не мог выучить стихи, не заталкивали в угол и не пинали, чтобы я заплакал.
Нет, со мной все в порядке. Вы сейчас поймете. Сейчас я рассказывал о том, что было Дома, но это неважно. Все началось после того, как я сбежал.
Понимаете, Сестры сказали мне, что я уже большой. Они хотели, чтобы я с Доктором ушел в другое место, в Районный Дом. Но Фред — он меня никогда не пинал — сказал мне, чтобы я не шел с Доктором. Он сказал, что Районный Дом плохой и Доктор тоже плохой. У них там комнаты с решетками на окнах, а Доктор меня привяжет к столу и вырежет мозги. Он хочет сделать мне операцию на мозге, сказал Фред, и тогда я умру.
Тут я понял, что Сестры на самом деле тоже думали, что я полоумный, а на следующий день должен был прийти Доктор, чтобы забрать меня. Поэтому ночью я убежал, выскользнул из спальни и перелез через стену.
Но вам неинтересно, что было после этого, да? Ну, когда я жил под мостом и продавал газеты, а зимой было так холодно…
Садини? Да, ведь это все связано; ну, зима, холод и все такое, потому что от холода я потерял сознание в той аллее за театром. Там меня и нашел Садини.
Я помню снег на асфальте, и, как он вдруг встал перед глазами и ударил меня в лицо, такой ледяной, ледяной снег, прямо окутал меня холодом, и я на целую вечность утонул в нем.
А потом, когда я проснулся, я был в этом теплом месте, внутри театра, в гримерной, и на меня смотрел ангел.
Ну все равно, я тогда принял ее за ангела. Длинные волосы, как золотые струны арфы. Я потянулся, чтобы потрогать их, и она улыбнулась.
— Стало лучше? — спросила она. — Ну-ка, выпей это. Она дала мне выпить что-то приятное и теплое. Я лежал на кушетке, а она поддерживала мою голову, пока я пил.
— Как я сюда попал? — спросил я. — Я уже умер?
— Когда Виктор принес тебя, мне тоже так показалось. Но теперь, кажется, с тобой все будет в порядке.
— Виктор?
— Виктор Садини. Неужели никогда не слышал о Великом Садини? Я покачал головой.
— Он маг, чародей. Сейчас он выступает. Боже мой, хорошо, что я вспомнила, я должна переодеться! — Она убрала чашку и выпрямилась. — Ты просто лежи и отдыхай, пока я не вернусь.
Я улыбнулся ей. Говорить было очень трудно, потому что все вокруг кружилось и кружилось…
— Кто ты? — прошептал я.
— Изабель.
— Изабель, — повторил я. Такое красивое имя, я шептал его снова и снова, пока не заснул.
Не знаю, сколько прошло времени, пока я снова не проснулся, то есть совсем проснулся. До этого я был как в полусне и иногда мог слышать и видеть, что происходило в комнате.
Один раз я увидел, как надо мной наклонился высокий черноволосый человек с черными усами. Одет он был тоже во все черное, и глаза у него были черные. Я подумал, наверное, пришел Дьявол, чтобы утащить меня в Ад. Сестры часто рассказывали нам про Дьявола. Я так испугался, что снова потерял сознание.
В другой раз я проснулся от шума голосов, опять открыл глаза и увидел черного человека и Изабель; они сидели в другом конце комнаты. Наверное, они не знали, что я проснулся, потому что говорили обо мне.
— Сколько еще я буду с этим мириться, Вик? — говорила она. — Мне до смерти надоело быть сиделкой из-за этого ничтожного уродца. Зачем он тебе? Как будто ты ему чем-то обязан.
— Ну, не можем же мы его выбросить на улицу в такой мороз, верно? — Человек в черном ходил взад и вперед по комнате и дергал себя за усы. — Будь разумной, дорогая. Разве ты не видишь, бедняга умирал от холода и голода. Ни паспорта, ничего; с ним что-то случилось, он нуждается в помощи.
— Что за чушь! Вызови «скорую помощь», есть бесплатные госпитали для таких, как он, верно? Если ты надеешься, что я буду проводить все свободное время между представлениями, сюсюкая над этим немыслимым…
Я не понимал, о чем она говорила, что имела в виду. Она была красива как ангел, понимаете? Я знал, что она должна быть доброй, значит, это все ошибка, может, я неправильно слышал, потому что был болен?
Потом я снова заснул, а когда проснулся, почувствовал себя как-то по-другому, бодрее, и понял, что это, конечно, была ошибка, потому что она была рядом и снова улыбалась мне.
— Ну как ты? — спросила она. — Сможешь поесть чего-нибудь? Я только смотрел на нее во все глаза и улыбался. На ней был длинный зеленый плащ, весь покрытый серебряными звездами; теперь я точно знал, что она ангел.
Потом появился Дьявол.
— Он пришел в себя, Вик, — сказала Изабель.
Дьявол посмотрел на меня и ухмыльнулся:
— Как дела, малыш? Рад видеть тебя в нашем кругу. День-два назад я уж было подумал, что мы тебя лишимся. Я глядел на него и ничего не говорил.
— В чем дело, тебя испугал мой грим? Ну да, ведь ты не знаешь, кто я, верно? Я Виктор Садини. Великий Садини — маг и чародей, иллюзионист, понимаешь?
Изабель тоже улыбалась; значит, подумал я, все в порядке, и кивнул головой.
— Меня зовут Хьюго, — прошептал я. — А ты спас мне жизнь, да?
— Ладно, не будем об этом. Оставь разговоры на потом. Сейчас ты должен что-нибудь поесть и хорошенько отдохнуть. Ты целых три дня не вставал с этой кушетки, парень. Надо набраться сил: мы заканчиваем выступления в среду и как птицы летим в Толедо.
В среду выступления закончились, и мы полетели в Толедо. Только взаправду мы не летели, а ехали на поезде. Ну да, я тоже поехал, потому что я был уже новым помощником Садини.
Это все случилось до того, как я узнал, что он служит Дьяволу. Я думал, что он просто добрый и спас мне жизнь. Он посадил меня рядом с собой и все мне рассказал: как он отпустил усы и по-особому сделал прическу и носил черное только потому, что так должны выглядеть все цирковые маги.
Он показал мне трюки, замечательные трюки с картами, с монетами и с носовыми платками, — он выталкивал их у меня из ушей и заставлял течь из карманов разноцветную воду. Еще он мог сделать так, что разные предметы исчезали, поэтому я боялся его, пока он не объяснил, что все это просто трюки.
В последний день перед отъездом он разрешил мне подняться и постоять за занавесом, и я смотрел, как он выходит на сцену перед всеми этими людьми и показывает свой «номер», — так он это называл. Я увидел много невероятных вещей.
По его знаку Изабель легла на стол, а он взмахнул Палочкой, и она сама по себе поднялась над столом и повисла в воздухе. Потом он заставил ее опуститься, и она не упала, только улыбалась, пока вокруг все хлопали. После этого она подавала ему разные предметы, а он указывал на них своей Волшебной Палочкой, и они исчезали, или взрывались, или превращались в другие предметы. На моих глазах он вырастил большое дерево из маленького побега. Потом он поместил Изабель в ящик, несколько человек вывезли на сцену огромную стальную пилу, и он объявил, что сейчас распилит Изабель пополам. И еще тогда он связал ее.
Я чуть было не выбежал на сцену, чтобы остановить Садини, но она не казалась испуганной, а люди, которые задергивали занавес после выступлений, тоже все смеялись, так что я сообразил, что это просто еще один трюк.
Но, когда он включил пилу и начал перепиливать ящик, я весь покрылся холодным потом, потому что было видно, как зубья вгрызались в живое тело. Только она почему-то улыбалась, даже когда он перерезал ее пополам. Она улыбалась, и она была живой!
Потом он накрыл ее, убрал пилу и помахал Волшебной Палочкой, а Изабель вскочила, снова целая и невредимая, как будто ее не перерезали пополам. Я никогда не видел ничего более удивительного, и, наверное, именно тогда я и решил, что должен поехать вместе с Садини.
Поэтому после представления я поговорил с ним о том, как он спас мне жизнь, и о том, кто я такой и что мне некуда податься, что я согласен работать бесплатно, делать все, что он скажет, если только он возьмет меня с собой. Я не сказал, что хочу быть с ним, чтобы видеть Изабель, потому что понял — ему это не понравится. И ей тоже не понравится. Я уже знал, что она была его женой.
Я говорил не очень-то связно, но он вроде бы все понял.
— Ты можешь оказаться полезным, — сказал он. — Нам нужно, чтобы кто-нибудь присматривал за реквизитом, это сэкономит мне время. Кроме того, ты можешь расставлять все черед выступлением, а потом снова упаковывать.
— Найн, найн, найн, Вик, — произнесла Изабель. — Нихт, найн, ферштейн?
Я не понял, что она сказала, но Садини понял. Может, это были специальные магические слова.
— Ничего, Хьюго справится, — сказал он. — Мне нужен помощник, Изабель. Парень, на которого я мог бы положиться, надеюсь, ты поняла, что я имею в виду?
— Слушай, ты, дешевый про…
— Успокойся, Изабель.
Она скривилась, но когда Садини на нее посмотрел, она вроде сникла и попыталась улыбнуться.
— Ладно, Вик. Как скажешь, так и будет. Но запомни, это твоя забота, я тут ни при чем.
— Точно. — Садини приблизился ко мне. — Ты можешь ехать с нами, — произнес он. — С этого часа ты мой помощник.
Вот как это было.
Так было долго, очень долго. Мы поехали в Толедо, а потом в Детройт, в Индианаполис, Чикаго, Милуоки и Сент-Пол — ох, в разные, разные места. Но для меня все они были на одно лицо. Сначала мы тряслись в поезде, а потом Садини с Изабель ехали в гостиницу, а я оставался и следил, как выгружают наш багаж. Дальше реквизит (так Садини называл все предметы, которые использовал в своем «номере») ставили в кузов грузовика, и я давал кусочек бумаги водителю. Мы подъезжали к театру, и водитель выгружал реквизит перед входом, а я относил его в гримерную или за кулисы. Потом я все распаковывал, вот как это было.
В основном я спал в театре, в гримерной, и обедал вместе с Садини и Изабель. Правда, Изабель появлялась не очень часто. Она любила спать допоздна и еще, наверное, сначала стыдилась сидеть со мной за одним столом. Неудивительно — на кого я был похож в этой одежде, с такой спиной и такими глазами.
Позже, конечно, Садини купил мне новую одежду. Вообще он был со мной добрым, Садини. Часто рассказывал о своих трюках и «номере», и даже про Изабель. Я не понимал, как такой хороший человек может такое о ней говорить.
Пусть даже она меня не любила и с Садини держалась порознь, все равно я знал, что она ангел. Она была красивой, как ангелы в книжках, которые мне показывали Сестры. Конечно, зачем ей уродливые люди вроде меня или Садини с его черными глазами и черными усами. Не понимаю, как вообще она вышла за него, ведь она могла бы найти какого-нибудь красивого человека, такого, например, как Джордж Уоллес.
Она все время встречалась с Джорджем Уоллесом, потому что он был в той же труппе, с которой мы разъезжали по стране. Он был высоким, у него были светлые волосы и голубые глаза, во время своего «номера» он пел и танцевал. Когда он пел, Изабель всегда стояла за боковыми кулисами (они по обе стороны сцены) и смотрела на него. Иногда они разговаривали и смеялись, а как-то раз, когда Изабель сказала, что у нее разболелась голова, поэтому она едет в гостиницу, я увидел, как они оба зашли в гримерную.
Наверное, я зря сказал про это Садини, но все как-то случайно вырвалось — я не успел остановить себя. Он очень рассердился и задавал мне разные вопросы, а потом сказал, чтобы я держал рот на замке и смотрел в оба.
Теперь я знаю, что неправильно сделал, когда ответил ему «да», но тогда я думал только о том, что Садини был со мной очень добрым. И я смотрел в оба за ней и Джорджем Уоллесом, и вот однажды, когда Садини был в городе, я снова увидел их вместе в гримерной Уоллеса. Это было наверху, я на цыпочках подобрался к двери и стал смотреть в замочную скважину. Никого рядом не было, никто не видел, как я вдруг покраснел.
Я покраснел, потому что Изабель целовала Джорджа Уоллеса, а он говорил ей:
— Давай не будем больше тянуть, любимая. Подождем до конца гастролей и покончим с этим, ты и я. Смотаемся отсюда, поедем на побережье и.
— Кончай эту идиотскую болтовню! — Судя по голосу, она страшно рассердилась. — Мои миленький мальчик, я схожу по тебе с ума, но я прекрасно знаю, кто сколько стоит. Вик — это полный сбор, это успех; он за день заработает столько, сколько ты за год не соберешь. Любовь любовью, но на такую сделку я никогда не пойду…
— Вик! — Джордж Уоллес скорчил гримасу. — Что в нем такого особенного, в этом мыльном пузыре? Пара ящиков с реквизитом и черные усы. Каждый способен делать магические трюки, я сам смог бы, если бы мне была по вкусу эта дешевка. Да что за черт, ты ведь знаешь все его секреты. Вместе мы могли бы подготовить свой собственный номер. Как тебе моя идея? Великий Уоллес со своей труппой…
— Джорджи!
Она сказала это так быстро, так быстро отпрянула от него, что я не успел убежать. Изабель метнулась к двери и рывком распахнула ее — я стоял перед ней.
— Что за…
Джордж Уоллес подошел к ней и, когда увидел меня, хотел схватить, но Изабель шлепнула его по рукам.
— Не лезь! — сказала она. — Я сама займусь этим. — Потом она мне улыбнулась, и я понял, что она не сердится. — Идем вниз, Хьюго, — произнесла она. — Нам надо серьезно поговорить.
Никогда в жизни не забуду этого серьезного разговора. Мы сидели в гримерной Садини, только Изабелъ и я, больше никого. И она держала меня за руку, — такие мягкие, нежные руки, — смотрела мне прямо в глаза и говорила своим низким голосом, как песня, как звезды, как солнечный свет.
— Значит, теперь ты знаешь, — сказала она. — Стало быть, я должна объяснить тебе все до конца. Я, я не хотела, чтобы ты об этом знал, Хьюго. Думала, что ты не узнаешь это никогда. Но теперь, боюсь, другого выхода нет.
Я кивнул. Я боялся себя выдать и не смотрел на нее, просто смотрел на туалетный столик. На нем лежала Волшебная Палочка Садини — черная длинная палочка с золотым кончиком. Золото сверкало, сияло и слепило глаза.
— Да, это правда, Хьюго. Джордж и я любим друг друга. Он хочет, чтобы я ушла от Садини.
— Н-но Садини такой хороший человек, — сказал я ей. — Даже если он не выглядит, как хороший человек, он…
— Что ты хочешь этим сказать?
— Ну, когда я впервые увидел его, я подумал, что он Дьявол, но сейчас, конечно…
Я увидел, что у нее вроде как перехватило дыхание.
— Ты подумал, что он похож на Дьявола, Хьюго?
Я засмеялся.
— Да. Знаешь, эти Сестры, они говорили, что я не очень хорошо соображаю. Они хотели сделать мне операцию на мозге, потому что я не все понимал. Но я нормальный. Ты ведь знаешь это. Просто, пока Садини не объяснил мне, что все это просто трюки, я думал, что он, может быть, Дьявол. На самом деле это не настоящая Волшебная Палочка, и он взаправду тебя тогда не перепилил пополам.
— И ты поверил ему!
Тут я посмотрел на нее. Она сидела выпрямившись, и ее глаза сияли.
— Ох, Хьюго, если бы я только знала! Понимаешь, когда-то я тоже так думала. Когда я впервые повстречала его, я ему верила. А теперь я его рабыня. Поэтому я и не могу убежать, я служу ему. Так же как он служит — служит Дьяволу.
Наверно, тогда я вытаращил на нее глаза, потому что когда она говорила, то смотрела на меня как-то странно.
— Ты ведь не знал этого, верно? Когда он сказал, что все это просто трюки, ты ему поверил, ты поверил, что он понарошку распиливает меня на сцене, что это иллюзия, и он делает это с помощью зеркал.
— Но он действительно использует зеркала, — сказал я. — Ведь я каждый раз распаковываю, запаковываю и ставлю их перед представлением?
— Это только чтобы обмануть служителей, — ответила она. — Если бы они узнали, что он настоящий чародей, они бы схватили его. Разве Сестры тебе не рассказывали про Дьявола и как ему продают душу?
— Да, я слышал про это, но думал, что…
— Ты веришь мне, правда, Хьюго? — Она снова взяла меня за руку и посмотрела прямо в глаза. — Когда он выводит меня на сцену и воскрешает, это чародейство. Одно лишь слово, и я упаду мертвая. Когда он распиливает меня надвое, это все взаправду. Поэтому я не могу от него убежать, и поэтому я его рабыня.
— Значит, это Дьявол дал ему Волшебную Палочку, с помощью которой он совершает все трюки?
Она кивнула, внимательно наблюдая за мной.
Я посмотрел на Палочку. Она вся сияла, сияли и волосы Изабель, сияли ее глаза.
— А почему я не могу украсть Волшебную Палочку? — спросил я.
Она отрицательно покачала головой.
— Это ничего не даст. Ничего не поможет, пока он жив.
— Пока он жив, — повторил я.
— Но, если он, ох, Хьюго, ты должен помочь мне! Есть только один способ, и это не будет грехом, ведь он продал душу Дьяволу. Хьюго, ты должен помочь мне, ты поможешь мне…
Она поцеловала меня.
Она ПОЦЕЛОВАЛА меня. Да, она обняла меня, ее золотые волосы обвились вокруг меня, вокруг моего лица, и ее губы были такими мягкими, а глаза, как солнце, и она сказала, что я должен сделать и как это сделать: это не будет смертным грехом, потому что он продался Дьяволу, и никто не узнает.
В общем, я сказал: «Да, я сделаю это.»
Она объяснила мне как.
И заставила пообещать, что я никому не скажу, что бы ни случилось, даже если что-нибудь произойдет не так и они станут задавать мне вопросы.
Я обещал.
Потом я стал ждать. Я ждал, когда ночью вернется Садини. Я ждал до конца представления, когда все ушли домой. Изабель тоже ушла. Она сказала Садини, чтобы он остался и помог мне, потому что я больной, и он обещал помочь. Все произошло именно так, как она мне обещала.
Мы начали упаковывать вещи. В театре, кроме сторожа, никого не осталось, но он был внизу, в комнате у входа. Я вышел в вестибюль, пока Садини упаковывал реквизит, и огляделся; вокруг все было тихо и темно. Потом я зашел в гримерную и стал смотреть на него.
Палочка, мерцая, лежала на столе. Мне очень хотелось взять ее в руки и почувствовать магическую Силу, которую дал ему Дьявол.
Но теперь уже не было времени, потому что я должен был встать за спиной Садини, когда он наклонится над ящиком, вытащить из кармана кусок железной трубы, поднять высоко над его головой, а потом опустить раз, и еще раз, и еще раз, — три раза.
Раздался страшный треск, а потом глухой стук, когда он упал на пол.
Теперь оставалось только засунуть его в ящик и…
Опять какой-то шум.
Кто-то стучал в дверь. Кто-то дергал за ручку, и я оттащил в угол тело Садини и попробовал найти место, чтобы его спрятать. Но все это было зря. Опять стук, и кто-то говорит: «Хьюго, открывай! Я знаю, что ты здесь!»
Тогда я открыл дверь, держа кусок трубы за спиной. Вошел Джордж Уоллес.
Наверное, он был пьяный. Ну все равно, сначала он вроде бы не заметил мертвого Садини, лежащего на полу. Он только смотрел на меня и махал руками.
— Должен сказать тебе кое-что, Хьюго. — Он точно был пьяный, теперь я чувствовал запах. — Она мне все сказала, — прошептал он. — Сказала, что она задумала. Пыталась меня напоить, но я знаю, с кем имею дело. Сбежал от нее. Должен предупредить тебя, пока ты не наделал дел. Она мне все сказала. Хочет подставить тебя, вот так. Ты убиваешь Садини, она вызывает легавых, все отрицает. Ты ведь вроде как, — ну, с приветом. Н-ну вот, когда ты начнешь болтать эту чушь насчет Дьявола, они решат, что ты точно псих, и запрут в сумасшедшем доме. Потом она хочет убежать со мной, составить собственный номер. Я до… должен был вернуться, предупредить тебя, пока не…
Тут он заметил Садини. Он вроде как застыл и стоял в двери прямой как доска, раскрыв рот. Из-за этого мне нетрудно было зайти ему за спину и ударить трубой по голове, — и еще раз, и еще раз, и еще.
Потому что я знал, что он врет про нее, она была не для него, он не мог убежать. Я не мог позволить ему убежать. Я знал, что ему взаправду было здесь нужно — ему нужен был Источник Волшебной Силы, Волшебная Палочка Дьявола. А она была моей.
Я приблизился к столу, взял ее и почувствовал, как от нее по руке растекается Сила, пока я смотрел на сверкающий золотом наконечник. Я все еще держал Палочку в руке, когда вошла она.
Должно быть, она выследила Джорджа Уоллеса, но теперь уже было поздно. Она поняла это, когда увидела, как он лежит на полу лицом вниз, а на затылке как будто широко раскрытый в улыбке мокрый красный рот.
На секунду она тоже как бы застыла, но потом, прежде чем я успел объяснить, опустилась на пол.
Она просто потеряла сознание.
Я стоял рядом, сжимая в руке Источник Силы, и смотрел на нее: мне было жалко их всех. Жалко Садини, горящего сейчас в адском котле. Жалко Джорджа Уоллеса, потому что он пришел сюда. Жалко ее, потому что вышло не так, как она задумала.
Потом я взглянул на Палочку и тут мне пришла в голову эта замечательная идея. Садини был мертв, и Джордж тоже мертв, но у нее оставался я. Теперь она уже меня не боялась: она даже поцеловала меня.
И у меня был Источник Силы. В нем секрет всей магии. Теперь, пока она еще спит, я могу проверить, правда это или нет. А когда Изабель проснется, как она удивится! Я скажу ей: «Ты была права, Изабель. Волшебная Сила действует, и с этого часа мы с тобой будем исполнять магический номер — ты и я. Волшебная Палочка у меня, тебе больше никогда не придется бояться. Потому что я могу делать это. Я уже сделал все, пока ты спала.»
Никто не мог помешать мне: во всем театре никого не было. Я вынес ее на сцену. Вытащил реквизит. Даже включил свет, потому что знал где это. Было как-то странно и приятно стоять так в пустом театре и кланяться в темноту, туда, где должна сидеть публика.
Но на мне был плащ Садини, у моих ног лежала Изабель. С Волшебной Палочкой в руке я чувствовал себя совсем другим человеком, чувствовал себя как Хьюго Великий.
И я стал Великим Хьюго.
В эту ночь, в пустом театре, я был Великим Хьюго. Я все знал, что и как сделать. Служителей рядом не было — незачем было возиться с зеркалами. Надо было связать ее и самому включить пилу. Лезвие почему-то вращалось не так быстро, как у Садини, когда я приставил его к деревянному ящику, в котором была Изабель, но я заставил пилу работать как надо.
Она все жужжала и жужжала, а потом Изабель открыла глаза и стала кричать, но я ее связал, и потом бояться ей было нечего. Я показал ей Источник Волшебной Силы, но она все равно кричала и кричала, пока жужжание не заглушило все другие звуки и лезвие вышло наружу, перепилив ящик.
Лезвие было мокрым и красным. Красные капли стекали на сцену.
Я посмотрел, и мне стало плохо, так что я закрыл глаза и торопливо помахал над ней Источником Силы.
Потом открыл глаза.
Все оставалось, как прежде.
Я снова взмахнул Волшебной Палочкой.
Снова ничего не произошло.
Тут что-то не так. Я не смог все сделать как надо. Тогда я понял, что почему-то не смог все сделать как надо.
Я стал кричать, и, наконец, меня услышал сторож и прибежал, а потом пришли вы и забрали меня сюда.
Так что, видите, это был просто несчастный случай. Палочка не сработала как надо. Может быть Дьявол отобрал у нее Волшебную Силу, когда Садини умер. Я не знаю. Знаю только, что я очень, очень устал.
Теперь выключите этот свет, пожалуйста? Мне так хочется спать.
Авис знала, что она самом деле не настолько больна, как говорил доктор Клегг. Ей было просто скучно жить. Желание смерти, возможно; впрочем, это могло быть не более чем отвращением по отношению к умным молодым людям, которые упорно обращались к ней, как «O, Белая ворона»[64].
Тем не менее, сейчас ей стало лучше. Лихорадка улеглась, стала не более чем одним из белых одеял, которые покрывали ее, — чем-то, что она могла отбросить в сторону легким жестом, если бы не было так приятно снова забраться в нее, свернуться калачиком в границах теплоты.
Авис улыбнулась, поняв правду — монотонность была единственной вещью, которая ее не утомляла. В конце концов, отсутствие желания было настоящей рутиной. Это скрытое, безжизненное чувство покоя казалось богатым и плодородным в сравнении. Богатое и плодородное — созидательное — чрево.
Слова связаны. Вернемся в утробу. Темная комната, теплая кровать, лежать, согнувшись пополам, в состоянии покоя, насыщенном лихорадкой…
Это было не чрево, точно; она знала. Но это напоминало ей о днях, когда она была маленькой девочкой. Просто маленькой девочкой с большими круглыми глазами, отражающими любопытство, которое лежало за ними. Просто маленькая девочка, живущая совсем одна в огромном старом доме, как сказочная принцесса в заколдованном замке.
Конечно, здесь еще жили тетя и дядя, и это был не настоящий замок, и никто не знал, что она принцесса. Кроме Марвина Мейсона.
Марвин жил рядом, и иногда он приходил играть к ней. Они поднимались в ее комнату и смотрели в окно — маленькое круглое окно, окаймленное небесами.
Марвин знал, что она настоящая принцесса, и он знал, что ее комната была башней из слоновой кости. Окно было зачарованным порталом, и когда они стояли на стуле и смотрели в него, они могли видеть мир позади неба.
Иногда у нее появлялись сомнения, честен ли Марвин Мейсон с ней и действительно ли видит мир за окном; может быть, он просто говорил то, что она желала, потому что он зациклился на ней.
Но он слушал всегда молча, пока она рассказывала ему истории о том мире. Иногда она рассказывала ему истории, которые прочитала в книгах, а иногда она брала их из своей собственной головы. Только много позже пришли сны, и она начала рассказывать ему их.
То есть, она всегда начинала, но почему-то слова подбирала не совсем те. Она не всегда могла словами описать то, что видела в своих снах. Они были очень особенными, эти сны; они посещали ее только в те ночи, когда тетя Мэй уходила, окно было открыто, а в небесах не было луны. Она ложилась в постель, свернувшись калачиком, словно маленький шарик, и ждала, когда ветер проникнет через высокое круглое окно. Он приходил тихо, и она чувствовала прикосновение его пальцев на лбу и шее. Холодные, мягкие пальцы, касающиеся ее лица; успокаивающие пальцы, которые заставляли ее развернуться и растянуться, чтобы тени могли упасть на ее тело.
Даже потом, когда она уже спала на большой кровати, и тени стекали с небосвода через окно. Она не спала, когда приходили тени, так как она знала, что они настоящие. Они приходили с бризом, проникали через окно и ложились на нее. Возможно, это тени были прохладными, а не ветер; возможно, тени касались ее волос, пока она не погружалась в сон.
Когда она засыпала, сны всегда наступали. Они шли по тому же пути, что ветер и тени; они проникали с неба через окно. Были голоса, которые она слышала, но не могла разобрать; цвета, которые она видела, но не могла назвать; фигуры, которые она видела, и которые совсем не были похожи на те, что она находила в книгах с картинками.
Иногда те же голоса, цвета и фигуры приходили снова и снова, пока она не научилась их распознавать. Существовал глубокий, жужжащий голос, который, казалось, раздавался прямо в ее голове, хотя она знала, что он приходит из черной, блестящей пирамиды-существа, у которого были руки с глазами. Оно не выглядело скользким или противным, и ей нечего было бояться — Авис никогда не могла понять, почему Марвин Мейсон просил ее остановиться, когда она начинала рассказывать ему об этих снах.
Но он был всего лишь маленьким мальчиком, он пугался и бежал домой к своей мамочке. У Авис не было мамы, только тетя Мэй; но она никогда не поведает тете Мэй о таких вещах. Кроме того, почему она должна? Сны не пугали ее, и они были по-настоящему реальны и интересны. Иногда в серые дождливые дни, когда нечего было делать, кроме как играть с куклами или вырезать картинки, чтобы вставить их альбом, она хотела, чтобы ночь поторопилась и быстрее пришла. Ведь тогда она могла погрузиться в сны и сделать все реальным снова.
Ей так нравилось оставаться в постели и притворятся больной, чтобы не ходить в школу. Авис смотрела тогда в окно и ждала, когда придут сны, — но они никогда не приходили днем, только ночью.
Часто она задавалась вопросом, почему было так.
Сны должны опускаться с неба, она знала это. Голоса и фигуры поднимались вверх, кажется, откуда-то из-под окна. Тетя Мэй сказала, что сны приходят от болей в животе, но она знала, что это не так.
Тетя Мэй всегда беспокоилась о болях в животе, и она ругала Авис за то, что та не выходила на улицу, чтобы играть; говорила, что она станет бледной и хилой.
Но Авис чувствовала себя прекрасно, и у нее была своя тайна. Теперь она почти не видела Марвина Мейсона, и не обременяла себя чтением. Было не очень весело делать вид, что она до сих пор принцесса. Потому что ее сны были настолько реальными, что она могла поговорить с голосами и попросить их взять ее с собой, когда они будут уходить.
Она поняла, что может разобрать, что они говорят. Блестящее существо, которое просто висело в окне сейчас — то, которое выглядело так, словно было намного больше, чем она могла увидеть, — оно создавало музыку в ее голове, которую она узнала. Не настоящую мелодию, это было больше похоже на рифмовку слов. В своих снах она просила его забрать ее. Она бы заползла ему на спину, и они вместе воспарили бы над звездами. Это было забавно, просить его полетать; она знала, что у существа за окном есть крылья. Крылья такие же большие, как весь мир.
Она умоляла и умоляла, но голоса заставили ее понять, что они не могут брать с собой маленьких девочек. То есть, не совсем. Потому что было слишком холодно и слишком далеко, и что-то изменилось бы в ней.
Она сказала, что ей все равно, как она изменится; она хотела пойти с ними. Она позволит им делать все, что они захотят, если только они возьмут ее с собой: было бы хорошо, если бы можно было говорить с ними все время и чувствовать эту прохладную мягкость, грезить вечно.
Однажды ночью они подошли к ней, и их было больше, чем она когда-либо видела. Они висели в окне и парили в воздухе по всей комнате — они были такими смешными, некоторые из них; она могла видеть сквозь них, а некоторые даже были частично внутри других. Она знала, что смеялась во сне, но она ничего не могла с этим поделать. Затем она замолчала и слушала их.
Они сказали ей, что все в порядке. Они заберут ее. Только она не должна никому рассказывать, и она не должна пугаться; они скоро придут за ней. Они не могли взять ее такой, какой она была сейчас, и она должна быть готова к изменениям.
Авис сказал «да», и все они вместе промурлыкали какую-то мелодию, а после исчезли.
На следующее утро Авис была по-настоящему больна и не хотела вставать. Она едва могла дышать, она была такой горячей — и когда тетя Мэй принесла поднос с едой, она даже не могла есть.
В ту ночь она не видела снов. У нее болела голова, и она металась по кровати всю ночь. Но на небе была луна, поэтому сны не смогли найти к ней дорогу. Она знала, что они вернутся, когда луна снова исчезнет, поэтому она ждала. Кроме того, ей было больно, поэтому было все равно. Ей нужно почувствовать себя лучше, прежде чем она будет готова пойти куда угодно.
На следующий день доктор Клегг пришел к ней. Доктор был хорошим другом тети Мэй, и он всегда навещал ее, потому что был ее опекуном.
Доктор Клегг взял ее за руку и спросил, что случилось с его юной леди сегодня?
Авис была слишком умна, чтобы что-то говорить, и, кроме того, у нее во рту был блестящий предмет. Доктор Клегг вынул его, взглянул на него внимательно и покачал головой. Через некоторое время он ушел, а затем вошли тетя Мэй и дядя Роско. Они заставили ее проглотить какое-то лекарство, которое было просто ужасно.
К этому времени уже стемнело, и на улице надвигалась буря. Авис не могла много говорить, а когда они закрыли круглое окно, она не могла даже попросить их, чтобы они оставил его открытым сегодня вечером, потому что луны не было, и они за ней могли прийти.
Но все словно кружилось вокруг нее, и, когда тетя Мэй прошла мимо кровати, она, казалось, была расплывчата, словно тень, или одно из тех существ, казалось, она издавала громкий шум, который был в действительности громом снаружи. Вскоре она уснула, и продолжала слышать гром, но гром этот не был реальным, ничего не было реальным, кроме существ, которые были не более реальны, чем окружающие ее вещи.
Они проникли сквозь окно, потому что оно не было закрыто, потому что она открыла его, и она поползла вверх, куда не поднималась раньше, но сейчас это было легко без тела. А вскоре у нее появится новое тело, которое они разыскали для нее взамен старого, но ей было все равно, потому что она не нуждалась в нем, и теперь они понесут ее ulnagr Yuggoth farnomi ilyaa…
В это время тетя Мэй и дядя Роско нашли ее и вытащили из окна. Они сказали, что она громко кричала, иначе бы никто ничего не заметил.
После этого доктор Клегг отвез ее в больницу, где не было высоких окон, и за ней наблюдали всю ночь напролет. Сны прекратились.
Когда, наконец, ей стало лучше, чтобы вернуться домой, она обнаружила, что окно тоже исчезло.
Тетя Мэй и дядя Роско заколотили его, потому что она стала лунатиком. Она не знала, что такое лунатик, но догадалась, что это как-то связано с тем, что она больна, и сны больше не посещают ее.
С тех пор сны прекратились совсем. Не было никакого способа заставить их вернуться, и она действительно не хотела видеть их больше. Было весело играть на улице с Марвином Мейсоном, и она вернулась в школу, когда начался новый семестр.
Теперь, когда не было возможности выглянуть в окно, она спокойно спала по ночам. Тетя Мэй и дядя Роско были рады, а доктор Клегг сказал, что она оказалась могучей маленькой особой.
Сейчас Авис могла вспомнить все это, как будто это было вчера. Или сегодня. Или завтра.
Как она выросла. Как Марвин Мейсон влюбился в нее. Как она поступила в колледж, и они обручились. Как она пережила ночь, когда тетя Мэй и дядя Роско погибли в аварии в Лидсвилле. Это было плохое время.
Еще хуже стало, когда Марвин Мейсон уехал. Он был на службе сейчас, за границей. Она осталась одна в доме, потому что это был ее дом.
Реба пришла через несколько дней, чтобы заняться домашним хозяйством, а доктор Клегг не перестал заходить, даже после того, как ей исполнилось 21 год, и она официально унаследовала свое имение.
Он, похоже, не одобрял ее нынешний образ жизни. Он спросил ее несколько раз, почему она не покинула этот дом и не переехала в не большую квартирку в центре города. Он был обеспокоен тем, что она не проявляет желания поддерживать дружеские отношения с людьми из колледжа; Авис с любопытством вспомнили о той заботе, которую он проявлял в детстве.
Но Авис больше не была ребенком. Она доказала это, удалив все, что всегда казалось ей символом взрослого господства; у нее снова появилось большое круглое окно в ее комнате.
Это был глупый жест. Она знала это, но почему-то все это вызывало у нее любопытство. С одной стороны, она восстановила связь со своим детством, и все больше и больше воплощений этого детства олицетворяло счастье для нее.
Когда Марвин Мейсон уехал, а тетя Мэй и дядя Роско умерли, осталось не так много вещей, которыми можно было заполнить настоящее. Авис сидела в своей спальне и размышляла над книжками, которые она так усердно склеивала, когда была девочкой. Она хранила свои куклы и старые сказочные книги; она проводила вяло текущие дни, изучая их.
За таким занятием можно было потерять чувство времени. Ее окружение не изменилось. Конечно, теперь Авис была старше, и кровать уже не казалась такой массивной, и окно не было так высоко.
Но оба были здесь, ожидая, когда девочка с наступлением темноты снова свернется калачиком и уютно устроится под простынями — согреется и будет смотреть в высокое круглое окно, которое окаймляет небо.
Авис хотела снова грезить.
Сначала она не могла.
В конце концов, она была взрослая женщина, уже помолвлена; она не была персонажем из «Питера Иббетсона»[65]. И эти воспоминания о ее детстве были глупыми.
Но они были милы. Да, даже когда она заболела и чуть не выпала из окна, было приятно грезить. Конечно, эти голоса и формы были не чем иным, как фрейдовскими фантазиями — все это знали.
Или они?
Предположим, все это было реально? Предположим, что сны — это не просто подсознательные проявления, вызванные диспепсией и давлением газа.
Что, если сны действительно являются продуктом электронных импульсов — или планетарных излучений, — настроенных на длину волны спящего ума? Мысль — это электрический импульс. Сама жизнь — это электрический импульс. Возможно, спящий похож на медиума, помещенного в восприимчивое состояние во время сна. Вместо призраков могут появиться существа из другого мира или другого измерения, если спящему предоставлен редкий дар действовать как фильтр. Что если сны питаются существом мечтателя, так же как духи получают эктоплазматические плоть и кровь, истощая энергии медиума?
Авис все думала и думала об этом, и когда она развила эту теорию, все ей, казалось, подходящим. Но она не станет никому рассказывать об этом. Доктор Клегг только посмеется над ней, или еще хуже, просто будет покачивать головой. Марвин Мейсон тоже не одобрит. Никто не хочет, чтобы она снова грезила. Они по-прежнему относились к ней как к маленькой девочке.
Хорошо, она была маленькой девочкой; маленькой девочкой, которая теперь может делать так, как ей нравится. Она будет грезить.
Вскоре после принятия этого решения снова появились сны; словно они ждали, когда она полностью их примет с точки зрения своей собственной реальности.
Да, они возвращались, медленно, понемногу. Авис обнаружила, что ей помогает концентрация на событиях дня, стремление вспомнить свое детство. С этой целью она все больше и больше проводила время в своей комнате, оставляя Ребу заниматься домашними делами внизу. Что касается свежего воздуха, она всегда могла открыть окно. Оно было высоко и маленьким, но она могла забраться на табурет и смотреть в небо через круглое отверстие, наблюдая за облаками, которые скрывали за собой синий цвет, и ожидая ночи.
Затем она расположится на большой кровати и будет ждать ветра. Ветер смягчится, и темнота скользнет, и вскоре она сможет услышать гудящие, картавящие голоса. Сначала вернулись только голоса, но они были слабыми и далекими. Постепенно они усиливались, и вскоре она уже могла различать узнаваемые индивидуальные интонации.
Неожиданно немного нерешительно снова появились фигуры. Каждую ночь они становились сильнее. Авис Лонг (маленькая девочка с большими круглыми глазами в большой кровати под круглым окном) приветствовала их.
Она больше не была одна. Не нужно больше видеть своих друзей или разговаривать с этим глупым доктором Клеггом. Не нужно тратить много времени на сплетни с Ребой или суетиться над едой. Не нужно одеваться или выходить на улицу. С ней было окно днем и сны ночью.
Затем она внезапно почувствовала слабость, это наступила болезнь. Но по-настоящему все это было ложно; это было физическое изменение.
Ее разум не был затронут. Она это знала. Независимо от того, как часто доктор Клегг поджимал губы и намекал о том, чтобы позвонить «специалисту», она не боялась. Конечно, Авис знала, что он хочет, чтобы она посетила психиатра. Слабоумный дурак все бормотал об «отступлении от реальности» и «механизмах спасения».
Но он не понимал ее снов. Она не сказала ему. Он никогда не познает богатства, полноты, чувства завершенности, которое возникает из-за контакта с другими мирами.
Теперь Авис знала это. Голоса и фигуры, которые приходили через окно, были из других миров. Будучи наивным ребенком, она пригласила их из-за своей неопытности. Теперь, сознательно вернувшись к детским мироощущениям, она снова призвала их.
Они были из других миров, миров чудес и великолепия. Сейчас они могли встречаться только на плане снов, но когда-нибудь — когда-нибудь она преодолеет это.
Они шептали ей о теле. Что-то о путешествии, после «изменения». Это не выразить словами. Но она доверяла им, и, в конце концов, физическое изменение имело незначительное значение по сравнению с возможностью.
Скоро она снова будет здоровой, сильной. Достаточно сильной, чтобы сказать «да». И тогда они придут к ней, когда будет полнолуние. До тех пор она могла лишь укрепить решимость, и у нее были сны.
Авис Лонг лежала на большой кровати и купалась в черноте — черноте, которая просачивалась через открытое окно. Фигуры опускались, проникая через кривые углы, вскормленные ночью; они росли, пульсировали, охватывали все.
Они кружились вокруг ее тела, но ей было все равно, и она сказала им, что ей все равно, потому что тело было малозначимым для нее, и да, она с радостью согласится на этот обмен, только бы отправиться с ними и быть рядом.
Не за краем звезд, а между ним и среди живой субстанции обитает то, что является чернотой в черноте за Югготом — это не просто символ, так как нет никаких символов для всего этого, — это реальность, и только восприятие ограничивает ch'yar ul'nyar shaggornyth…
Вам трудно будет это понять, но я понимаю. Вы не в состоянии бороться с этим, я же не буду бороться с этим, они попытаются остановить вас, но не станут останавливать меня, потому что я одна из них, да и вы будете принадлежать им, скоро это будет, да, скоро будет, очень скоро, да, очень скоро…
Марвин Мейсон не был готов к такому приему. Конечно, Авис не писала ему, и ее не было на станции, чтобы встретить его, — но вероятность того, что она серьезно заболела, никогда не приходила ему в голову.
Он сразу вошел в дом, и был очень удивлен, когда доктор Клегг встретил его у двери.
Лицо старика было мрачным, а тон его вступительных слов был еще мрачнее.
Они стояли друг перед другом в библиотеке внизу; Мейсон стоял смущенный в одежде цвета хаки, старик был профессионально резок.
— Что это, доктор? — спросил Мейсон.
— Я не знаю. Незначительная повторяющаяся лихорадка. Слабость. Я проверил все: нет туберкулеза, никаких следов инфекции с низким уровнем заражения. Ее проблемы не являются органическими.
— Вы имеете в виду что-то не так с ее мозгом?
Доктор Клегг тяжело упал в кресло и опустил голову.
— Мейсон, я мог бы тебе много рассказать о психосоматической теории медицины, о преимуществах психиатрии, о… — но это неважно. Это было бы чистое лицемерие.
Я разговаривал с Авис, скорее, я пытался поговорить с ней. Она не часто отвечает, но то, что она говорит, беспокоит меня. Ее действия беспокоят меня еще больше.
Думаю, ты можешь догадаться, к чему я веду, когда скажу, что она живет жизнью восьмилетней девочки. Жизнью, которую она вела в том возрасте.
Мейсон нахмурился.
— Не говорите мне, что она снова сидит в своей комнате и смотрит в окно?
Доктор Клегг кивнул.
— Но я думал, что оно давным-давно заколочено, потому что она лунатик и…
— Она открыла его еще несколько месяцев назад. И она не была, никогда не была лунатиком.
— Что вы имеете в виду?
— Авис Лонг никогда не ходила во сне. Я помню ту ночь, когда она была найдена на краю окна, не на карнизе, потому что там нет карниза. Она сидела на краю открытого окна, наполовину высунувшись из него, малышка, перегнувшаяся через край высокого окна. Но под ней не было ни стула, ни лестницы. Она никак не могла подняться туда. Она просто была там.
Доктор Клегг отвел глаза, прежде чем продолжить.
— Не спрашивай меня, что это значит. Я не могу объяснить, да и не хочу. Я был бы вынужден говорить о вещах, о которых она говорит, — о снах и структурах, что приходят к ней, структурах, которые хотят, чтобы она ушла с ними. Мейсон, решать тебе. Я не могу, честно говоря, забрать ее на основании этих вещественных доказательств. Ограничение для них ничего не значит; ты не можешь построить стену, чтобы оградить ее от снов. Но ты ее любишь, ты можешь спасти ее. Ты можешь помочь ей выздороветь, заставить ее проявить интерес к реальности. О, я знаю, что это возможно звучит слезливо и глупо, если бы только не звучало так дико и фантастично. Но это правда. Это происходит прямо сейчас, с ней. Она сейчас спит в своей комнате. Она слышит голоса — я это точно знаю. Пусть она услышит твой голос.
Мейсон вышел из комнаты и поднялся по лестнице.
— Что ты имеешь в виду, говоря, что не можешь выйти за меня?
Мейсон смотрел на сжавшуюся фигуру в коконе из постельного белья. Он старался избегать прямого взгляда любопытных детских глаз Авис Лонг, он так же избегал смотреть на черное, зловещее отверстие круглого окна.
— Я не могу, вот и все, — ответила Авис. Даже ее голос, казалось, стал походить на детский. Высокие, пронзительные тона могли бы исходить из горла маленькой девочки; усталой маленькой девочки, сонной и немного раздраженной из-за внезапного пробуждения.
— Но наши планы — твои письма…
— Прости, дорогой. Я не могу говорить об этом. Ты ведь знаешь, что я не здорова. Доктор Клегг внизу, он, должно быть, сказал тебе.
— Но ты поправляешься, — умолял Мейсон. — Ты будешь в порядке через несколько дней.
Авис покачала головой. Улыбка — тайная улыбка непослушного ребенка — цеплялась за уголки ее рта.
— Ты не понимаешь, Марвин. Ты никогда не мог понять. Потому что твое место здесь. — Она обвела рукой комнату. — Я же принадлежу другому месту. — Ее пальцы бессознательно указали в сторону окна.
Марвин посмотрел в окно. Он ничего не мог поделать. Круглая черная дыра, которая вела в небытие. Или — к чему-то. Небо снаружи было темным, безлунным. Холодный ветер кружился вокруг кровати.
— Позволь мне закрыть окно, дорогая, — сказал он, пытаясь сохранить свой голос ровным и нежным.
— Нет.
— Но ты больна — ты простудишься.
— Это не значит, что ты должен закрыть его.
Даже обвиняя, ее голос был удивительно пронзительным. Авис села на кровати и взглянула ему прямо в глаза.
— Ты ревнуешь, Марвин. Ревнуешь меня. Ревнуешь к ним. Ты никогда не позволишь мне грезить. Ты никогда меня не отпустишь. А я хочу пойти. Они придут за мной. Я знаю, почему доктор Клегг прислал тебя сюда, он хочет, чтобы ты переубедил меня. Он хочет закрыть меня здесь, так же как он хочет закрыть окно. Он хочет держать меня здесь, потому что он боится. Вы все боитесь того, что находится там.
Только это бесполезно. Ты не сможешь меня остановить. Ты не сможешь их остановить!
— Успокойся, дорогая…
— Не волнуйся. Вы думаете, мне есть дело до того, что они делают со мной для того, чтобы я могла пойти с ними? Я не боюсь. Я знаю, что не могу идти такой, как сейчас. Я знаю, что они должны меня изменить.
Есть определенные места, которые они посещают. Ты бы пришел в ужас, если бы я рассказала тебе. Но я не боюсь. Ты говоришь, что я больна и безумна, не отрицай этого. Тем не менее, я достаточно здорова, достаточно в своем уме, чтобы встретиться с их миром. Это вы все слишком больны, чтобы вытерпеть все это.
Авис Лонг теперь плакала; тонкий, пронзительной голос маленькой девочки находящейся в гневе.
— Мы с тобой завтра покинем этот дом, — сказал Мейсон. — Мы уедем. Мы поженимся и будем жить долго и счастливо — как в сборниках старых сказок. Проблема в тебе, юная леди, в том, что ты не хочешь взрослеть. Вся эта глупость о гоблинах и других мирах…
Авис закричала.
Мейсон проигнорировал ее.
— А сейчас я закрою это окно, — заявил он.
Авис продолжала кричать. Пронзительно завывала на одной ноте, когда Мейсон поднялся и закрыл круглой стеклянной створкой черный провал окна. Ветер сопротивлялся его усилиям, но он закрыл окно и повернул защелку.
Затем ее пальцы вцепились в его горло сзади, и ее крик ворвался ему в ухо.
— Я убью тебя! — взвыла она. Это был вопль разъяренного ребенка.
Но сила в ее когтистых пальцах не могла принадлежать ребенку или истощенному болезнью человеку. Он боролся с ней, тяжело дыша.
Затем внезапно доктор Клегг появился в комнате. Блеснул приготовленный шприц и опустился вниз сверкающей серебряной искрой, погружаясь в плоть.
Они отнесли ее обратно к кровати и укрыли одеялом. Оставив открытым лишь усталое лицо спящего ребенка.
Теперь окно было закрыто.
Все было в порядке, когда двое мужчин потушили свет и на цыпочках вышли из комнаты.
Ни один из них не сказал ни слова, пока они не спустились вниз. Мейсон тяжело вздохнул.
— Так или иначе, я заберу ее завтра отсюда, — пообещал он. — Возможно, все было слишком грубо: я вернусь сегодня вечером и разбужу ее. Я был не очень тактичен. Но что-то в ней, что-то в этой комнате напугало меня.
Доктор Клегг закурил трубку.
— Я знаю, — сказал он. — И я не скрываю от тебя, что все понимаю. Это больше, чем просто галлюцинация.
— Лучше я останусь здесь сегодня, — продолжал Мейсон. — На всякий случай если что-нибудь произойдет.
— Она будет спать, — заверил его доктор Клегг. — Не нужно беспокоиться.
— Я буду чувствовать себя лучше, если останусь. Я начинаю кое-что понимать из всех этих разговоров — о других мирах и изменениях в ее теле перед поездкой. Это как-то связано с окном, и звучит как представление о самоубийстве.
— Желание смерти? Возможно. Я должен был подумать и об этой возможности. Сны, предвещающие смерть, — думаю, Мейсон, я могу остаться с тобой. Полагаю, мы можем комфортно расположиться здесь перед огнем.
Опустилась тишина.
Должно быть, уже наступила полночь, прежде чем кто-нибудь из них переместился со своего места перед огнем.
Затем раздался громкий звон разбитого стекла наверху. Прежде чем звенящее эхо затихло, оба мужчины вскочили на ноги и бросились к лестнице.
Сверху больше не раздалось ни звука, и ни один из них не вымолвил ни слова. Только стук их шагов по лестнице нарушал тишину. И когда они остановились возле комнаты Авис Лонг, тишина усилилась. Это была тишина ощутимая, полная, совершенная.
Рука доктора Клегга метнулась к дверной ручке, осторожно потянув.
— Смотри! — пробормотал он. — Должно быть, она встала и заперла ее.
Мейсон нахмурился.
— Окно, как ты думаешь, она могла бы?..
Доктор Клегг отказался встретить его взгляд. Вместо этого он повернулся и обрушил свое массивное плечо на дверную панель. Мышцы вздулись на его шее.
Затем панель треснула и сдалась. Мейсон подошел и открыл дверь.
Они вошли в темную комнату, доктор Клегг шел первым, он потянулся к выключателю. Резкий, электрический свет наполнил комнату.
Это была дань уважения силе внушения, потому что оба мужчины взглянули не на пациента в постели, а на круглое окно высоко в стене.
Холодный ночной воздух струился через зубчатое отверстие там, где стекло было разбито, словно ударом гигантского кулака.
Фрагменты стекла лежали на полу внизу, но никаких следов метательного снаряда. Хотя очевидно было, что стекло сломали с внешней стороны.
— Ветер, — пробормотал тихо Мейсон, но он не смог посмотреть в глаза доктору Клеггу, когда говорил. Ибо не было ветра, только холодный, мягкий ветерок, который так легко опускался с ночного неба. Только холодный, мягкий бриз, колышущий занавески и заставляющий танцевать сарабанду[66] тени на стене; тени, которые танцевали в тишине над большой кроватью в углу.
Ветер, тишина и тени окутали их, когда они взглянули на кровать.
Голова Авис Лонг лежала на подушке и была повернута к ним. Они могли видеть ее лицо совершенно ясно, и доктор Клегг понял на основе своего опыта то, что Мейсон знал инстинктивно — глаза Авис Лонг были закрыты в смерти.
Но не это заставило Мейсона тяжело сглотнуть и содрогнуться, — и не вид самой смерти заставил доктора Клегга громко вскрикнуть.
Не было ничего, что могло бы напугать в чертах этого спокойного лица, обращенного к ним в смерти. Они не кричали при виде лица Авис Лонг.
Лежа на подушке огромной кровати, лицо Авис Лонг выглядело совершенно спокойным.
Но тело Авис Лонг… пропало.
Между Большими и Малыми Антильскими островами есть некая группа островов — Средние Антильские. Эти маленькие каменистые выступы больше напоминают прыщи на улыбающемся лице Карибского моря. Они находятся в стороне от торговых морских путей, и их берега лишь изредка оскверняются банановыми шкурками, смытыми с палуб шхун Объединенной Фруктовой Компании.
Именно сюда я и прибыл в тот роковой день августа. Мой моноплан, сделал несколько кругов и, наконец, опустился на просторный песчаный пляж центрального острова — таинственного острова доктора Норка.
Откуда наш главный редактор узнал про доктора Норка, не имею понятия. Только он позвонил мне и приказал:
— Срочно найми самолет. Дуй туда, состряпай отчет — и обратно. Одна нога здесь, другая — там. И наоборот. Понял?
— Я понял, и даже очень.
Ровный желтый пляж, куда приземлился моноплан, опоясывал весь остров. Внутреннюю часть острова покрывали густые пальмовые джунгли, которые оканчивались точно у основания высокой скалы, расположенной и самом центре крохотного участка суши, затерянного посреди моря.
Обезьяны, попугаи и туканы подняли невообразимый гвалт, когда я побрел по песку под грузом своего нехитрого скарба: чемодана и пишущей машинки.
Я ощутил себя Робинзоном Крузо и вспомнил волнующий эпизод, когда тот обнаружил на песке след босой человеческой ступни.
И вдруг я даже разинул от удивления рот. Я был настоящим Робинзоном Крузо, а прямо передо мной на золотистом песке оставила след сама жизнь! Не грубый отпечаток дикарской ноги, а символ истинной цивилизации. Бутылка из-под пепси-колы!
Я поднял ее и с внезапным испугом обнаружил, что она не пустая. Внутри находился свернутый в трубочку подмоченный листок бумаги. Я вытащил пробку, достал свиток и развернул его.
Послание, нацарапанное детскими каракулями, гласило:
Тому, кого это интересует:
Доктор Норк — поганый, сволочной старикан.
Твой Истинный Друг.
Ладно, я прибыл сюда не правосудие вершить, а добыть материал для статьи о таинственном докторе.
Пока я тащил багаж к пальмовым зарослям, попугаи образовали над моей головой радужное кольцо.
О эти живые огни красоты! О эти очаровательные, сверкающие…
— Орете, правда, вы чересчур пронзительно, — пробормотал я.
Я еще вытирал рукавом свой обгаженный шлем, когда ощутил тяжесть чьей-то руки. Я обернулся и замер от ужаса. На моем плече лежала отнюдь не рука; а здоровенная волосатая лапища!
Прямо в лицо мне смотрела сгорбленная кривоногая обезьяна, огромная и косматая. Глаза гориллы горели жутким огнем, а клыкастая бездна широко зияла слюнявым кошмаром.
— Нужна носовая платока? — громыхнуло из глотки грозного чудища.
Интонация была явно звериной, но слова — вполне человеческие.
Я вытаращил глаза, проглотил комок и затряс головой.
— Твоя кто, масса? — поинтересовалась обезьяна, — зачем здесь? Приехала охотиться?
Я снова потряс головой, но видение не исчезло.
— Искать в джунгли алмазы? Золото? Нет? Может, Кладбище Большой Слон с груды слоновая кость?
Я еще пуще выпучил глаза.
— Твоя, бвана, искать Белая Богиня?
Пока косматая образина вела допрос, я усиленными глотками пытался вернуть на место сердце, от страха застрявшее в горле. Наконец ко мне вернулся дар речи.
— Ты… ты действительно разговариваешь, — просипел я. — Никогда бы не подумал… В жизни не слыхал, чтоб гориллы разговаривали.
Обезьяна скривила морду в жуткой гримасе.
— Звучит довольно косноязычно, а, бвана? Моя тоже так думать, но что делать: пинжин-инглиш и искусственный местный жаргон. И говорить так, точно вечно голодный. Но твоя ведь знать дока… Он создать меня так разговаривать. Считать, именно такой речь ожидают слышать.
— Но я не знаю дока, — ответил я. — Потому сюда и приехал. Я журналист.
— Сам следовал догадаться, — удрученно пробормотала обезьяна. — У твоя нет усы. Сперва думать, твоя — злодей. Но все злодей с усы, правда?
Я снова сконфузился.
Обезьяна не обратила внимания на моё смущение и вежливо отобрала у меня багаж.
— Идти, — прорычала она. — Моя твоя проводить.
Макушка скалы представляла собой ровное плато, возвышавшееся над пляжем и морем. Прохладный свежий ветер насквозь продувал лишенную растительности каменистую площадку, над которой кружились парящие в небе чайки.
Резиденция доктора Норка занимала почти все плато и напоминала гигантское бетонное колесо. Из белого сводчатого центра выходило с полдесятка радиусов; сделанных в виде крыльев. С внешней стороны строение окружала глухая каменная стена с единственным входом.
Обезьяна подвела меня к воротам. Табличка гласила:
Доктор медицины ЭРАЗМ НОРК
Горилла отворила ворота и пригласила меня войти. Она Неуклюже потопала по широкому белому коридору, своей маниакальной стерильностью напоминавшему старый фильм про доктора Килдера. Я шел за обезьяной, которая миновала с полдесятка закрытых дверей и остановилась у большой двустворчатой двери в конце коридора.
— Моя доложить о твоя, — сказала горилла. — Доктор Норк проводить эксперимент.
Косматое чудище с трудом протиснулось в открытую створку и исчезло.
Я стоял в передней и прислушивался к отдаленному гудению динамо-машины, которое лишь усиливало сверхъестественность этого белого дворца, воздвигнутого в центре тропических джунглей.
Таинственные научные эксперименты, говорящая обезьяна…
— Заходите, друг мой, — пророкотал из-за дверей громовой голос. — Добро пожаловать на остров.
И я вступил в лабораторию доктора Норка. Яркий свет, струящийся с куполообразного потолка, только усиливал жуткое зрелище: в центре комнаты на огромном операционном столе лежала связанная полуголая девушка с распущенными волосами, искаженным гримасой ртом и широко раскрытыми от страха глазами. Над ней склонился худой долговязый мужчина в белом хирургическом халате, с рыжей бородой, раскосыми глазами и сломанным носом. В занесенной руке сверкнул нож. Бородач резким движением поднес орудие пытки к белой обнаженной груди девушки. Он ликовал.
— Нет, каков трюк, а? Нож стремительно падает вниз и… Стоп!
Я бешено рванулся к столу, но волосатые лапищи намертво пригвоздили меня к месту.
— Классно, босс! — пискнул из дальнего угла незнакомый голос.
Я обернулся и заметил маленького человечка в детском комбинезончике, стоявшего у мольберта. Человечек быстро сложил треножник, засунул его под мышку, подхватил чертежную доску и выкатился из комнаты.
Долговязый отложил нож и принялся возиться с веревками, опутывающими девушку.
— Проклятые узлы, — выругался он. — Наверное, лучше воспользоваться дезинтегратором. Вот теперь порядок, Тутси.
Девушка слезла со стола, откинула волосы и улыбнулась мне… нет, улыбка предназначалась вовсе не мне, а стоявшей за мной обезьяне.
— А не пора ли отдохнуть? — проворковала она. Обезьянища кивнула и отпустила меня. Взявшись за руки, горилла и девушка вышли из комнаты.
Долговязый бородач ткнул ножом в мою сторону.
— Присаживайтесь, друг мой, — пригласил он. — Вы, наверное, устали с дороги. Или предпочитаете прилечь? Можно прямо здесь, на столе.
— Нет уж, благодарю. — Я судорожно сглотнул. — Вы, видимо, и есть доктор Норк?
— Он самый. Рад видеть гостя. Нечасто нам представляется случай поговорить с представителем прессы.
Доктор Норк принялся точить нож о ремень, пробуя остроту лезвия на волосках бороды.
Тут открылась дверь, и в комнату ввалилась горилла.
— Эй, док, там человека пришла… для эксперимента, — заявила обезьяна.
Норк покраснел и сделал вид, будто не замечает моего укоризненного взгляда.
— Скажи, я занят, — рявкнул он. — Пусть подождут.
— Но человека уже связана. Стенографист на месте. Все давно готовая.
— Черт возьми, — буркнул доктор. — Ну ладно. Он подошел к сияющей белизной стене и нажал на кафельную плитку. Раздался щелчок, и часть стены сдвинулась, открыв неглубокую нишу, в которой на крюках висели длинные черные хлысты, короткие девятихвостные нагайки, всевозможного вида дубинки, резиновые палки, кистени и кастеты.
Горилла залезла в стенной шкаф и вооружилась до зубов наугад выбранными орудиями пыток.
— Должно хватить, а, док? — прорычала она. Норк кивнул. Снова щелкнуло, и стена встала на место. Доктор нажал на другую плитку. В полу образовалось забранное решеткой отверстие. Решетка с шорохом отодвинулась и обнажила вход в мрачное подземелье. Обезьяна поскакала вниз по ступенькам потайной лестницы. С резким клацаньем ход закрылся.
Тут раздался пронзительный крик, перешедший в жуткий вой. Звук доносился из-под пола.
— Что это?
— Я ничего не слышал, — пробубнил доктор Норк. Сквозь пол снова прорвался душераздирающий вопль.
— Что там происходит? — задыхаясь, спросил я. — Что все это означает? В каких таких экспериментах необходимы хлысты и дубинки? Что там в подвале творится?
— Ну ладно, похоже, мне придется ввести вас в курс дела. — Норк вздохнул. — Но там действительно не происходит ничего особенного. Просто из одного подопытного выбивают натуральные звуки.
Я вцепился в рыжую бороду доктора.
— Вы изверг! — заорал я. — Теперь я знаю, кто вы… вы спятивший ученый, вот кто!
— Эй, полегче! — завизжал Норк. — Вы испортите произведение искусства.
И в тот же момент рыжая бородища доктора отделилась от подбородка и осталась у меня в руках. Под ней оказалась маленькая черная бородка.
— Не трогайте черную, она настоящая, — предупредил ученый. — В рыжей я позирую. Рыжая — именно то, что требуется в этом сезоне. Успокойтесь, позвольте объяснить вам суть дела.
— Объяснить, пока в подземелье мучают узника?
— Какого еще узника? Он доброволец! К тому же явный мазохист. Ему нравится, когда его бьют. Кроме того, я плачу ему пятьсот долларов за сеанс.
— Пятьсот?..
— Это мой бизнес, любезный.
Доктор нажал на плитку, и я последовал за ним во мрак жуткого подземелья. Крики и вопли заметно усилились.
Мы довольно долго шли вдоль сырого каменного тоннеля и, наконец, оказались в тускло освещенной камере. Передо мной открылся средневековый застенок.
Горящий факел мрачно освещал дыбу, «Железную Деву», колесо и скамью, на которой лежал вопящий человек, корчившийся под ударами двух здоровенных негров.
Тут, уже молча, стояла обезьяна, положив волосатую руку на плечо маленького человечка, восседавшего на высоком стуле. Человечек внимательно слушал, кивал головой и с бешеной скоростью стенографировал.
Время от времени коротышка радостно вскрикивал.
— ВООУ! — громко повторял он. — Ы-Ы-ААА!
— Что-что? — удивился я.
— ЭЭ-АXX! Нет, вы слышали? ЭЭ-ААХ — это нечто новенькое, а, док? — Человечек поверх очков поглядел на негров. — Может, попробуем медные кастеты? Давненько мы ими не пользовались.
— Лады, — оскалился самый здоровенный из негров. — Можно и кастеты, если, конечно, жертва не против.
— Не против, не беспокойтесь обо мне, — булькнула со скамьи жертва.
Негры принялись молотить его медными кастетами. Избиваемый выл и хрипел при каждом ударе.
Доктор Норк похлопал меня по плечу.
— Достаточно? Я кивнул.
— Тогда пойдем отсюда.
У выхода он обернулся и сказал:
— Только не перестарайтесь, ребятки. Бейте аккуратнее. А то в прошлый раз вы сломали три хлыста и дубинку. Инвентарь стоит немалых денег, учтите.
— УОУ! — увлеченно орал стенографист. — УОУ-УОУ-УОХ!
Когда мы поднимались по лестнице из подземелья, доктор Норк озабоченно вздохнул.
— Слишком о многом приходится беспокоиться, — доверительно сообщил он. — Работы невпроворот. Поверьте, нелегко иметь репутацию величайшего ума в деле производства комиксов.
Теперь доктор Норк пригласил меня пройти в библиотеку. Мы уютно расположились в просторном и внушительном помещении, где сотни книжных полок — от пола до потолка — окружали нас со всех сторон. Все стеллажи были до отказа забиты книжками в красочных обложках. Норк перегнулся через стол и вытащил одну из них. Листая страницы, доктор сказал:
— Ну теперь вы поняли, чем мы занимаемся в подвале? Заполняем кружочки.
— Простите? — изумился я.
— Кружочки. Видите ли, персонажи комиксов разговаривают. Для того чтобы было понятно, кто говорит и что, на картинках рисуют вылетающие изо рта персонажа кружочки, эллипсы и прочие замкнутые кривые, в которых буквами написаны слова. Помимо слов они производят еще массу различных звуков. Например, если злодей получает от героя удар, он, естественно, издает определенный звук. Любое оружие тоже издает свои звук. Эти звуки также буквами записываются в кружочки.
— Вроде БАЦ, БАБАХ или ОЙ-ОЙ-ОЙ?
— Вот-вот! — просиял ученый. — Мы ведь не можем всякий раз только БАЦ, БАБАХ и ОЙ-ОЙ-ОЙ. Банально, плоско и быстро надоедает читателю. Наша компания выпускает свыше двадцати наименований комиксов в месяц. Мы, естественно, стремимся к разнообразию. Однако самого по себе разнообразия недостаточно. Мой издатель — ярый сторонник реализма. Мистер Флэшинг, платит мне изрядные деньги, чтобы я создавал целые серии комиксов. Он содержит лабораторию, выделяет фонды на исследования и заключил со мной контракт с единственной целью — быть на сто процентов уверенным, что шесть миллионов читателей таких популярных сериалов, как «Капитан-Палач» и «Человек-Топор» получают исключительно достоверную и максимально реалистичную литературу.
Кем я был до того, как начал работать на издательство? Всего-навсего ничтожным нобелевским лауреатишкой, никчемным лабораторным затворником. Подумаешь, расщепил несколько атомов, вот и все мои заслуги. Кому это нужно? Зато теперь я вовлечен в величайшую кампанию — нести культуру комиксов в массы.
Раньше комиксы делались по старинке, кабинетным способом. Художники и писатели работали исключительно в зависимости от собственного воображения. Они продолжали придумывать новые варианты Супермена и максимум были способны на жалкую имитацию Тарзана или Дика Трейси. Старо и банально.
Создателям не хватало фактического материала. Никто из них не жил в джунглях и не воспитывался гориллами. Никто никогда не стрелял из лучемета и не раскалывал головы японским шпионам разделочным ножом. Никто не проходил сквозь стены и не летал в красно-синем костюме по воздуху.
Я же применил научную методику и экспериментальный подход. Сейчас наши художники работают исключительно с натуры, которую я предоставляю им прямо здесь, в лаборатории. Все, что вы видели в комиксах серии Флэшинга, предварительно апробировано, и точность гарантирована.
— То есть вы создали мир комиксов? — изумился я.
— Примерно так. Кто, вы думаете, научил гориллу разговаривать? Я взял ее, когда та была еще детенышем. Давал слушать лингафонные курсы и так далее.
Когда вы вошли, я в роли Безумного Доктора позировал вместе с девушкой. Для того и нацепил рыжую бороду — так лучше смотрится при цветной репродукции. Многие мне говорили, что я изобразил самого натурального и убедительного Безумного Доктора из всех, которых они когда-либо видели.
— Хорошо, но как же насчет суперперсонажей? — спросил я. — Согласен, вы можете научить гориллу разговаривать, позировать художникам, истязать людей в подземелье, но откуда вы берете идеи для непобедимых супергероев с их удивительной силой и способностями?
— Я наделяю их таковыми, — скромно ответил доктор Норк. — Мои эксперименты в области ядерной физики, биохимии, эндокринологии и прочих наук уже дали свои плоды. Довольно необычные, как вы убедитесь сами. Кстати, о плодах — похоже, пришло время обеда. Сейчас у вас будет возможность встретиться с некоторыми из удивительных персонажей, созданных для комиксов Флэшинга.
Обед проходил в роскошном зале. Поначалу мы были там одни, если не считать безмолвных слуг — высоких бледнолицых мужчин с застывшими взглядами, которые с немой бесстрастной почтительностью предлагали нам широкий выбор деликатесов.
— Как здорово они вышколены, — шепнул я Норку, когда один из наряженных в черные ливреи лакеев подал мне тушеного фламинго и маринованные языки антилопы. — Они все делают без слов, да?
— Вообще не разговаривают, — отозвался доктор. — Как они могут говорить, если они зомби. Я, знаете ли, их реанимировал.
Я едва не подавился.
— А вот и другие персонажи. Знакомьтесь!
Первый тип, появившийся в зале, был не так уж плох — все-таки человек, пусть и похожий на перевернутый комод. Меня смутило лишь то, что этот комод в шлеме и красной мантии не вошел, а… влетел.
За ним впрыгнуло сущее уродство — то ли гигантская жаба с человеческим лицом, то ли человек с огромной жабьей тушей. Кем оно было на самом деле, я даже знать не хотел.
Следом вошел высокий человек, потрясший меня замечательным стоицизмом, ибо его волосы горели огнем.
Несмотря на присутствие столь необычных особ, мое внимание было буквально приковано к некоему джентльмену, чья чрезвычайно длинная шея, явно деревянная, венчалась удивительной формы головой: с плоской макушкой, вытянутым заостренным затылком и цилиндрическим набалдашником спереди.
Пока я пялился на последнего посетителя, появилась девушка. Высокая, стройная и соблазнительная, с кожей цвета лунного мрамора и мерцающими волосами. Ее одежда состояла из узкой леопардовой ленты, перекинутой через грудь, и очень славненьких шортиков, тоже в крапинку.
Я, правда, не совсем понял, зачем ей понадобился боа-констриктор вместо шарфика.
Можно предположить, что девушка с такой великолепной фигурой и замечательными ногами должна получать истинное удовольствие от ходьбы, однако она въехала верхом на льве.
— Всем привет! — поздоровалась она, когда лев улегся подле меня и принялся слюнявить мои ботинки.
— Привет! — отозвался доктор Норк. Он наклонился ко мне. — Моя дочь Альбинос. Белая Богиня Джунглей.
— Ваша дочь?
— Да. Воспитывал ее с детства вместе с животными. Решил создать женский вариант Тарзана, едва она начала проявлять первые признаки любви к игре в дикарство. Я сам питаю слабость к дикой жизни и даже когда-то считался неплохим охотником на оленей.
Альбинос села за стол, сняв с шеи змею, положила ее на салфетку и принялась кормить льва с моей тарелки.
— Передайте соль, — потребовала она. Я выполнил ее просьбу, не сумев скрыть дрожи в руках. Девушка заметила это и презрительно фыркнула.
— Где ты выкопал такое ничтожество, папочка? — спросила она. — Ведь знаешь же, терпеть не могу слюнтяев.
Я уже приготовил язвительный ответ, но что-то буквально задушило готовый вырваться наружу поток едких слов. Это боа-констриктор решил обвиться вокруг моей шеи. Я торопливо сдернул змеюку и брезгливо вытер руки о салфетку. Точнее, я подумал, что о салфетку. Салфетки рычать не умеют.
Поскорее убрав руки от львиной гривы, я обернулся к доктору Норку.
— Ну и сборище, — пробормотал я.
— Да все они нормальные люди, — уверил меня доктор. — По крайней мере были таковыми, пока я над ними не поработал. Вы, дорогой сэр, видите результаты долголетних экспериментов. Моя дочь, например, была обыкновенной девчонкой, пока я не научил ее вести себя подобно дикарке. В данном случае потребовалось лишь небольшое воздействие на детскую психику. Вместо кукол я подарил ей говорящую обезьяну. Остальное не составило больших проблем. В других случаях не обошлось без хирургического вмешательства. Возьмите, например, Мокряка.
— Кого?
Доктор указал на человека-жабу.
— Один из наиболее популярных персонажей серии Флэшинга. Я вырастил его из головастика, и в результате уникальной серии экспериментов он теперь больше жаба, чем человек.
Норк ткнул пальцем в сторону человека с горящими волосами.
— А вот Огненный Хват, — сказал он. — Хватает преступников по горячему следу. Я изменил его метаболизм, и теперь он действительно живет в огне. Или, допустим, летун Роджерс…
Я изумленно огляделся.
— Если я правильно понял, вы ставите эксперименты на людях, чтобы создать супергероев или необычных персонажей. Затем вы наблюдаете за ними, а увиденное закладывается в основу сюжетов для комиксов?
— Совершенно верно. Теперь…
Его слова заглушил сильный стук. Странное существо с длинной деревянной шеей кололо орехи металлической головой.
— Молотоголовый, — пояснил доктор. — Наши читатели от него просто без ума! Он захихикал.
— Видели наш последний выпуск? Особенно эпизод, когда он использует голову в качестве расщепителя атомов.
Я сделал вид, будто не расслышал последних слов доктора и попытался поухаживать за Альбинос. Но девушка явно презирала меня за малодушие и считала жалким трусом, который втайне боится даже носорогов.
— Ой-ой! — заорал кто-то из-за дальнего конца стола. Молотоголовый случайно промахнулся и врезал по пальцам Огненному Хвату. — Смотри, куда лупишь, дубина неуклюжая!
— Остынь, головешка, — ехидно парировал тот. Огненный открыл рот для ответа, но, видно, передумал и просто выплюнул шестифутовый язык пламени. Молотоголовый вовремя пригнулся и ядовитый дым попал в глаза Роджерсу-Два-Доллара. Побагровевший от гнева супермен вскочил из-за стола, выхватил непонятное блестящее оружие и направил его на человека-факел.
— Ну сейчас от тебя только искры останутся! — взревел он, и из дула оружия вылетел луч света.
Однако Огненный успел нырнуть под стол, и атомный разряд лишь уничтожил стул, на котором тот сидел. Из-под стола вылетел еще один язык пламени.
Мокряк разинул жабью пасть и плевком загасил огонь — пусть и не элегантно, зато эффективно.
— Ну-ка прекратить! — приказал Норк. — И вон отсюда. Все. Если вы не умеете прилично вести себя в обществе, я напущу на вас Безликого Негодяя.
Мгновенно наступила мертвая тишина.
— Так-то вот, — заявил доктор. — Знаю, чем их пронять.
— А это кто такой?
Лицо доктора Норка помрачнело.
— Одна из моих немногих ошибок, — вздохнул он. — Некоторые мои персонажи ведут происхождение от уголовников, осужденных за неоднократные убийства и содержащихся в исправительной колонии во Французской Гвиане. Оттуда, кстати, я почерпнул и множество сюжетов. Видите ли, персонажи комиксов пользуются наибольшим успехом, если имеют криминальное прошлое.
Я собирался создать супербандита для выпуска новой серии. Человек, которого я взял для работы, оказался потрясающе уродлив. Для начала я решил исправить его внешность с помощью пластической хирургии и одновременно провести психологическую обработку под глубоким гипнозом.
Увы, я слишком хорошо поработал. Психическое раскрепощение произошло раньше, чем закончились пластические операции. Дело в том, что я уничтожил его прежнее лицо, но не успел создать новое, как этот тип исчез. Сбежал.
Представляете, он снимает повязки и обнаруживает, что у него вообще нет лица! Никакого! Стресс плюс изменение баланса мышления привели к рождению супербандита — Безликого Негодяя.
Никто не знает, как он выглядит, ибо он никак не выглядит. У него нет совести, осталась лишь ненависть. Наделенный сверхчеловеческими хитростью и коварством, он умудрился избежать поимки и до сих пор скрывается где-то на острове.
Между тем он поклялся отомстить мне. Он запугивает меня тысячами способов. Я даже подозреваю, что это именно он посылает хулительные письма в газеты, осуждающие производство комиксов.
— Постойте, — вмешался я. — Не он ли написал записку?
И я рассказал доктору о найденном в бутылке послании.
— Точно. Его работа, — кивнул Норк. — Весьма опасный противник.
В комнату ввалилась горилла.
— Простить моя мешает, — извинилась обезьяна. — Однако пора ходить к крокодилам. Мы готовый рисовать, как Чудо-Дитя связывать крокодилий хвосты в морской узел. Если мы успевать это сейчас, вечер можно рисовать, как он душить свой бабушка, да?
— Да. — Норк встал. — Прошу меня извинить. Дела. А вы, верно, утомились. Альбинос проводит вас в вашу комнату.
— Идите за мной, — приказала девушка. — А, может, желаете прокатиться на льве?
— Нет, благодарю. Я уж лучше пешком. Мы вышли из банкетного зала и поднялись по винтовой лестнице. Белокожая блондинка привела меня в роскошную спальню.
— Возможно, небольшой отдых успокоит ваши нервы, — заметила она. В ее голосе слышалось нескрываемое презрение.
— Со мной все в порядке, — заверил я. — Ой… что это?
Раздался жуткий грохот, и потемневшее небо вспыхнуло голубым пламенем.
— Ничего особенного, — захихикала девушка. — Разве что чуть-чуть заштормило, полагаю.
— Ураган? — Я выглянул в окно и убедился, что она не ошиблась.
К тропическому острову на полных парах мчался шторм. Вода на пляже закипала пеной, словно раскаленная лава. Пальмы почти ложились на землю под яростными порывами ветра, который, завывая, дул со всех сторон сразу. Над моей головой трещали занавески, готовые разорваться в клочья.
Девушка зажгла свет, а я повалился поперек кровати, с ужасом ожидая бешеного натиска урагана.
— Фи, да вы просто невозможны, — заявила красотка. — Как, впрочем, и все остальные мужчины, с которыми мне когда-либо доводилось встречаться. Всего на свете пугаются. Я целых пять лет была Белой Богиней Джунглей, и меня уже мутит от этой роли. Постоянно ждешь мужественного красавца, сильного и отважного, который придет и завоюет тебя, как обычно происходит в комиксах. А что взамен? Сплошные задрипанные хлюпики, пугающиеся всего, что ни увидят — львов, змей, ураганов…
— А вы, разве, ничего не боитесь?
— Естественно, нет.
— Уверены?
Тут раздался жуткий грохот, и свет погас. Комната потонула в кромешной тьме чернильного вакуума чрева урагана. Я вздрогнул, однако в темноте уверенно и спокойно прозвучал голос девушки:
— Я ничего не боюсь. Даже Безликого Негодяя.
— Рад слышать. Мне бы вовсе не хотелось причинить вам хоть малейшее неудобство.
— Кто это? — воскликнул я. — Кто это сказал?
— Безликий Негодяй собственной персоной.
— Вы здесь? В комнате?
— Конечно. А где же еще? Гулял, понимаешь, по тайному ходу, ну и дай, думаю, зайду, проведаю гостя, — прошипел неприятный голос. — Жду не дождусь минуты, когда ты попадешь мне в руки.
— Я ничего не слышу и слышать не хочу, — прокричал я, двигаясь на ощупь в сторону двери. Снаружи гремела гроза и жутко завывал ветер.
— Попытка к бегству? — усмехнулся невидимый. — В отличие от меня ты в темноте не видишь.
— Спасите! — завопил я. — Альбинос, помоги!
— Замри на месте, — приказала девушка. — Иду.
— И я тоже, — подтвердил невидимый голос. Вдруг что-то обрушилось мне на голову, и я заорал. Но это всего-навсего обвалился потолок. Когда я снова открыл глаза, то обнаружил, что лежу связанный в длинной и узкой подземной камере. Зловеще мерцал голубоватый свет, а надо мной склонилась фигура в плаще. Между шеей и волосами этого монстра ничего не было, только пустота. У меня не осталось ни малейших сомнений, что он и есть тот самый Безликий Негодяй. Его зловещее хихиканье будто скатываясь с осклизлых стен.
— Не смотри так затравленно, дружище, — промурлыкал он. — Тебе бы следовало поблагодарить меня за спасение. Здесь ты в безопасности и полном здравии, поскольку находишься в милой и уютной канализационной трубе, пока там рушится лаборатория.
— Рушится? От удара молнии?
— Нет, просто от ливня. Взяла да и растеклась.
— Как это?
— Очень просто, дружок, — объяснил мой пленитель. — Доктор Норк всем стройматериалам предпочитал гуано. Но, похоже, птички не очень любят кушать цемент. В общем, вся постройка уничтожена, а твои приятели погибли. В живых, кроме нас, никого не осталось.
— Погибли? — не поверил я. — Все? Вы уверены?
— Несомненно! Пришел конец безумному проекту.
— Но девушка, — не унимался я, — ведь она же была в комнате вместе с нами…
— Была, вот это верно. А тебя я успел вытащить через люк и спустить по тайной лестнице. Боюсь, тебе придется взглянуть правде в лицо. Мы одни. Кстати, о лице…
Фигура в плаще помахала небольшой пилой.
— Говоря о лице, я имею в виду свое желание провести собственный эксперимент. С тех пор как лишился лица, я искал случая приобрести другое. Я скрывался в канализационных трубах под лабораторией и ждал своего шанса. Я не желал забирать тупоумную морду Норка, ну и, конечно, мне не подходила ни одна из образин его монстров. Но когда ты утром появился на острове, я сразу понял: вот наконец то, что надо! К сожалению, не могу предложить тебе обезболивающих, но операция не займет много времени.
— Вы… вы намерены присвоить мое лицо? — со страхом проговорил я.
— Предпочитаю называть это операцией по пересадке тканей, — ответил мой пленитель. — А теперь расслабься, пожалуйста.
Безликий Негодяй занес пилу. Ничего не скажешь — типичная сценка из комиксов, каковыми, вероятно, наслаждались десятки миллионов читателей. Но меня она нисколько не веселила.
Пила коснулась моей шеи…
И тут по подземелью, отражаясь от стен, прокатился дикий рык. Покрытое рыжевато-коричневой шерстью тело подмяло фигуру в плаще и утащило ее в неосвещенную часть канализационной трубы. Оттуда послышались вопли, рычание и куда менее приятные звуки, которые услышишь разве что на президентских совещаниях или в зоопарках.
— Неплохо сработано.
Возле меня стояла Альбинос и перетирала пилой веревки. Она махнула рукой в сторону темной части трубы, где теперь лев трудился над своим экспериментом — переделкой Безликого Негодяя в Негодяя Бестелесного.
— Мы тоже успели спуститься в люк. Сразу за вами. Потом рухнула стена, и нам пришлось задержаться… правда, ненадолго.
— Значит, он не врал? Лаборатория уничтожена?
— Да, — вздохнула девушка. — Канализация тоже долго не выдержит. Так что давайте выбираться отсюда.
Громкий скрежет придал ее словам больше убедительности. Я обернулся. Часть трубы исчезла, похоронив под обломками и льва, и Безликого Негодяя.
— Сюда, — приказала Альбинос, таща меня по коллектору. — Здесь канализационный сток выходит к морю.
— Благодарю за спасение, — задыхаясь, проговорил я.
— Не стоит, — ответила девушка. — Рефлекс сработал. Ведь моя участь — спасать попавших в беду.
Стенки трубы изгибались. Альбинос шла впереди, я плелся следом. Девушка скрылась за поворотом, и я на ощупь последовал за ней.
Вдруг она взвизгнула.
Я мгновенно проскочил поворот и ухватил ее за руку.
— Что случилось?
Девушка от страха не могла сдвинуться с места.
— Прогони прочь это ужасное существо!
— Кого? — не понял я.
Она прижалась ко мне и обхватила руками.
— Вон там! — визжала она. — Внизу!
— Но это же просто мышка!
Девушка разрыдалась.
Я взял красавицу на руки и храбро двинулся вперед. Мышка с писком юркнула в норку.
Альбинос зашлась в истерическом плаче. Но чем сильнее она плакала, тем шире я ухмылялся.
— Ладно, ладно, не бойся, — успокоил я ее. — Я тебя сумею защитить.
Больше слов не потребовалось. Когда мы выбрались на пляж, ураган уже утихомирился, и лишь несильный приятный дождик окроплял руины огромной лаборатории на утесе.
Вопреки всем опасениям я обнаружил, что мой самолет почти не поврежден, за исключением небольшой поломки шасси. Однако взлететь я сумел и несколькими часами позднее совершил посадку в аэропорту на Ямайке.
В течение одного дня мы с Альбинос вернулись в лоно цивилизации. А во время нашего путешествия мне даже удалось убедить девушку, что такие ее качества, как отвага и бесшабашная удаль, не представляют для Нью-Йорка какой-либо ценности.
— Люди в Нью-Йорке довольно редко встречаются со львами и тиграми, — пояснил я. — Зато мышей там — хоть пруд пруди. Так что тебе обязательно потребуется защитник вроде меня.
Девушка смиренно согласилась. От ее прежнего гонора не осталось и следа.
Мы умудрились пожениться гораздо раньше, чем я представил главному статью о докторе Норке.
Та встреча с редактором оставила в моей памяти болезненный след. Когда тебя обзывают лжецом и горьким пьяницей — это уже само по себе неприятно, но когда тебя вдобавок обвиняют в курении опиума и неумеренном потреблении героина…
У меня оставался лишь один путь.
— Я увольняюсь! — прокричал я, летя кубарем вниз по лестнице от весьма чувствительного пинка под зад, полученного в награду редакторским ботинком.
С журналистикой для меня было покончено. Но Альбинос не возражала. Теперь у меня новая работа. Я приобрел газетный стенд на Седьмой авеню. На продаже газет я зарабатываю не так чтоб уж много, но на несколько новых мышеловок для дома всегда хватает.
Но кроме того, я умудряюсь продавать еще дикое количество комиксов…
В доме бабушки на столе всегда стояли цветы, поскольку она жила прямо за кладбищем.
— Ничто так не освежает комнату, как цветы, — часто повторяла она. — Эд, будь добр, сбегай и принеси каких-нибудь симпатичных цветочков. Кажется, есть несколько неплохих там, у склепа большого Уивера, ну, где вчера вечером я слышала какую-то возню. Ты знаешь, где я имею в виду. Выбери покрасивее, только, прошу тебя, лилии не трогай.
И Эд мчался со всех ног на кладбище выполнить просьбу бабушки, перелезая через забор и перескакивая через могилу старого Патнама и провалившееся надгробие. Он бежал по тропинке, иногда срезая путь через кусты за статуями. Эду еще не было семи лет, а он уже знал кладбище как свои пять пальцев и нередко с наступлением темноты играл здесь с ребятами в прятки.
Он любил кладбище, оно нравилось ему больше, чем двор и ветхий дом бабушки, в котором они жили вдвоем. Четырехлетним малышом он каждый день бегал сюда играть среди могил. Здесь повсюду росли большие деревья, кусты и сочно-зеленая трава. Очаровательные тропинки извивались, словно бесконечные лабиринты, среди могильных холмов и белых каменных памятников, без устали пели птицы, кружа над цветами. Здесь было тихо и красиво, никто не мешал Эду, не ругал его и не следил за ним, если только он не натыкался на сторожа старика Супасса, который жил в большом каменном доме у главного входа на кладбище.
Бабушка часто рассказывала Эду о старике Супассе и предупреждала его, чтобы он остерегался попасться ему в руки на территории кладбища.
— Он не любит, когда там играют маленькие мальчики, — говорила она, — особенно, когда там идут похороны. По тому, как он себя ведет, можно подумать, что это его собственное кладбище! Играй, где хочешь. Только смотри, Эд, не попадайся ему на глаза. В конце концов, я всегда повторяю, что молодость дана нам один раз…
Бабушка была просто чудо! Она даже разрешала Эду гулять допоздна и играть в прятки с Сюзи и Джо на кладбище и вовсе не волновалась за него, поскольку у нее самой по вечерам собирались гости.
Днем к ней почти никто не заходил, лишь мороженщик, мальчик, торгующий фруктами, да еще почтальон — обычно он приходил раз в месяц и приносил ей пенсию. А так в доме никого не было, кроме Эда и бабушки.
Однако по вечерам бабушка принимала гостей, которые всегда приходили после ужина, часов в восемь, когда стемнеет. Иногда у нее бывали один-два гостя, иногда — целая компания. Чаще всего захаживали мистер Уиллис, миссис Кассиди и Сэм Грейтс. Приходили и другие гости, но Эд лучше всего запомнил этих трех.
Мистер Уиллис был смешным маленьким человечком, всегда ворчащим и жалующимся на холод. У него всегда возникали споры с бабушкой по поводу «его собственности».
— Вы и понятия не имеете, что с каждым днем становится все холоднее и холоднее, — говаривал он, сидя в углу у камина и потирая руки. — Не думайте, что я просто так жалуюсь. Нет ничего хуже ревматизма. Уж они, по крайней мере, могли дать мне приличную подкладку для пальто. В конце концов после того, как я оставил им столько денег, у них поднялась рука выбрать мне дешевенькую хлопчатобумажную тряпку, которая износилась уже после первой зимы…
Ох уж и ворчун был этот мистер Уиллис. Лицо старика было испещрено морщинами и всегда имело хмурый и сердитый вид. Эду толком так и не удалось разглядеть его, поскольку сразу после ужина, когда гости проходили в гостиную, бабушка выключала в ней свет, и комнату освещал лишь пылающий камин.
— Нам надо урезать наши расходы, — объяснила она Эду. — Моей маленькой вдовьей пенсии еле хватает на одного, чтобы свести концы с концами, не говоря уже о содержании сиротки.
Эд был сиротой. Он знал об этом, но это его не беспокоило. Другое дело старый мистер Уиллис, его постоянно что-нибудь тревожило.
— Подумать только, что в конце концов я пришел к этому, — вздыхал он. — Это место принадлежало моей семье. Пятьдесят лет назад здесь было простое пастбище, всего лишь луг. Вы знаете, Марта.
Марта — это бабушкино имя. Марта Дин. А дедушку звали Роберт Дин. Он умер давно, во время войны, и бабушка даже не знала, где он похоронен. Но до смерти он успел построить для нее этот домик. Вот что, думал Эд, сводило мистера Уиллиса с ума.
— Когда Роберт построил дом, я отдал ему эту землю, — жаловался мистер Уиллис. — Все было по-честному. Но когда сюда стал наступать город — тут уже пошла грязная игра. Кучка аферистов-адвокатов обманом согнала человека с его законной собственности, и все это с болтовней о вынужденной продаже и конфискации. Считаю, что у меня пока еще есть моральное право, да, моральное право, не на этот крошечный клочок земли, куда меня запихнули, а на весь участок.
— Ну и что вы собираетесь делать? — поинтересовалась миссис Кассиди. — Выгнать нас?
И она тихо рассмеялась, действительно тихо, поскольку все друзья бабушки, независимо от того, насколько они были сумасшедшими или счастливыми, вели себя тихо. Эд любил наблюдать, как смеется миссис Кассиди, потому что когда эта крупная женщина смеялась, казалось, что смеется все ее тело.
На ней всегда было одно и то же красивое черное платье, и она была вся напудренная, нарумяненная и накрашенная. Любимой темой ее бесед с бабушкой была какая-то «постоянная забота». Эд помнил, как она повторяла:
— Я всегда буду благодарна одному — своей постоянной заботе. Цветы такие красивые — я сама выбрала рисунок для покрывала, и они хороши даже зимой. Жаль, что вы не видели орнамент на крышке — все это ручная резка по красному дереву. Они, разумеется, не пожалели никаких денег, и я премного благодарна, премного благодарна. Если бы я не забыла упомянуть это в завещании, держу пари, они поставили бы памятник. Полагаю, у простого гранита более строгий и благородный вид.
Эд не совсем понимал, о чем говорила миссис Кассиди, к тому же, гораздо интереснее было слушать Сэма Гейтса, единственного из гостей, который обращал на него внимание.
— Привет, сынок, — говорил он, — подойди и сядь рядом со мной. Хочешь послушать о сражениях, сынок? — Сэм выглядел молодо и постоянно улыбался. Он усаживался у камина, брал Эда на руки и рассказывал ему удивительные истории. Например, про то, как он встречался с Эйбом Линкольном, не с президентом Линкольном, а с простым адвокатом из Спрингфилда, штат Иллинойс, про генерала Гранта и про какой-то Кровавый закоулок, в котором полицейские орудовали холодным оружием.
— Хотел бы я дожить, чтобы увидеть, чем все это кончится, — говорил Сэм со вздохом. — Нет, сынок, считаю, что мне в какой-то степени повезло. Я не постарел, как, например, Уиллис, не завел семью и не закончу жизнь, сидя где-нибудь в углу, шамкая и перекатывая в деснах отбивную котлету. Хотя… я все равно когда-нибудь бы к этому приду, не так ли, друзья? — Сэм, моргая, оглядывает сидящих в комнате.
Иногда бабушка сердилась на него:
— Перестань молоть всякую чепуху! Последи за своей речью: у стен есть уши. То, что ты такой общительный и приходишь в этот дом, потому что он — в той или иной степени — твоя собственность, не дает тебе права вбивать в голову шестилетнего мальчишки подобные идеи. Это ужасно неприлично. — Когда бабушка говорила «ужасно», это значило, что она сердится. И в такие моменты Эд обычно убегал играть с Сюзи и Джо.
Годы спустя, вспоминая свое детство, Эд никак не мог понять, когда он впервые начал играть с Сюзи и Джо. Время, проведенное с ними, было свежо в его памяти, но он не помнил, кто были их родители, где они жили, и почему они только по вечерам прибегали к кухонному окну в их доме и кричали: «Эй, Эдди-и-и-и! Выходи играть!»
Джо был спокойным темноволосым мальчуганом лет девяти. Сюзи была одного возраста с Эдом, даже немного помладше. У нее были кудрявые, цвета жженого сахара, волосы. Она всегда носила платьице с оборками, которое берегла от грязи и пятен, в какие бы игры они не играли. Эду она очень нравилась.
Каждый вечер они собирались на темном холодном кладбище и играли в прятки, тихонько подзывая друг друга и хихикая. Даже сейчас Эд помнил, какими спокойными были эти дети. Роясь в памяти, он вспомнил, что еще они играли в салки, бегая и пытаясь дотронуться друг до друга. Эд был уверен, что все так и было, но не мог припомнить ни одного конкретного случая. Лучше всего в его памяти сохранилось лицо Сюзи, ее улыбка, и как она тоненьким девчачьим голоском кричала ему: «Эй, Эд-ди-и-и!»
Повзрослев, Эд никогда никому не рассказывал о своих детских воспоминаниях, поскольку дальше у него в жизни пошли сплошные неприятности. Они начались, когда пришли какие-то люди и стали выпытывать у бабушки, почему он не ходит в школу.
Сначала они говорили с бабушкой, затем с Эдом. Эд помнил, в каком она была замешательстве и как плакала, и как потом приходил какой-то господин в синем костюме и показывал ей кучу документов.
Эд не любил вспоминать обо всем этом, ведь это означало для него конец всему хорошему в жизни. После визита того господина никто больше не собирался по вечерам у камина, прекратились игры на кладбище, и он больше не виделся с Сюзи и Джо.
Господин, приходивший к ним и заставлявший бабушку так плакать, все твердил ей о ее неправоспособности и небрежности по отношению к ребенку и еще о каком-то слушаний дела о его психическом состоянии, поскольку он упорно молчал о своих играх на кладбище и бабушкиных друзьях.
— Вы хотите сказать, что ваш внук, впутанный в эту историю, считает, что тоже видит их? — спрашивал мужчина бабушку. — Так больше не может продолжаться, миссис Дин — невозможно больше забивать голову этому малышу ужасной чепухой о мертвецах!
— Они не мертвецы! — отрезала бабушка. Эд никогда еще не видел ее такой разъяренной, хотя в глазах ее и стояли слезы. — Для меня они живые, и для всех тех, кто к нам дружески расположен. Я прожила в этом доме почти всю жизнь, с тех пор, как Роберта забрали на войну на Филиппины, и это первый раз, когда вы, посторонний, входите в него, как вы говорите, ЖИВОЙ человек. Но другие — они постоянно заходят к нам посмотреть, как мы живем. Они живы, мистер, они просто наши соседи. И для нас с Эдом они гораздо живее, чем вы и вам подобные!
Хотя этот человек и прекратил задавать ей вопросы и обращался к ней вежливо и мило, но уже не слушал ее. И все, кто приходил потом, тоже были вежливы и милы; и какие-то мужчины и женщина, которая забрала Эда и увезла его на поезде в городской приют.
Это был конец всему. В приюте Эд больше не видел живых цветов, и, хотя он и познакомился со многими ребятами, таких, как Сюзи и Джо, он уже больше не встречал.
Нельзя сказать, что дети и взрослые относились к нему плохо, вовсе нет. Например, миссис Уорд, заведующая, выразила желание стать ему вместо матери: это все, что она могла сделать для него, «прошедшего горький жизненный опыт».
Эд не знал, что она имела в виду под «горьким жизненным опытом», а она не объясняла. Она не рассказывала Эду, что стало с бабушкой, почему она никогда не навещала его. Всякий раз, когда он пытался узнать что-нибудь о своем прошлом, миссис Уорд говорила, будто ему лучше забыть, что с ним было до приезда в приют.
И Эд постепенно стал забывать. С годами он забыл почти обо всем. Поэтому теперь ему так трудно что-либо вспомнить. А он так этого хотел!
Все два года, проведенные в госпитале в Гонолулу, он пытался вспомнить. А что ему еще оставалось делать, прикованному в постели? Кроме того, он твердо знал, что если выкарабкается из госпиталя, то обязательно вернется домой, к бабушке.
Перед уходом в армию после приюта Эд получил от бабушки письмо, одно из немногих, которые ему приходили. Обратный адрес на конверте и имя «миссис Марта Дин» ни о чем ему не говорили. Но само письмо — несколько корявых строчек, выведенных на линованной бумаге — пробудило в Эде смутные воспоминания.
Бабушка писала, что была, как она выразилась, в «санатории», но теперь снова дома, и что она все выяснила о «той махинации, с помощью которой они отняли тебя у меня», и что если Эд хочет вернуться домой…
Эду ужасно хотелось вернуться домой. Но когда пришло письмо, он уже надел военную форму и ожидал направления на службу. Он, конечно, написал ответ, и в дальнейшем писал уже из-за границы и даже высылал ей деньги, получаемые в армии.
Иногда до него доходили ответы бабушки. Она писала, что ждет, когда у него будет отпуск и он сумеет приехать, что она читает газеты и в курсе всех событий в мире и что Сэм Гейтс говорит, что это «просто ужасная война».
Сэм Гейтс.
Эд уверял себя, что он уже взрослый человек и что Сэм Гейтс — плод его воображения. Но бабушка продолжала писать о мистере Уиллисе и миссис Кассиди и даже о каких-то новых друзьях, приходивших к ней в дом.
«Эд, мальчик мой, сейчас у меня опять море цветов, — писала бабушка. — Не проходит и дня, чтобы не зацвели новые. Конечно, я уже не такая проворная, как раньше, — ведь мне уже скоро стукнет семьдесят семь лет, но, тем не менее, я, как и раньше, вожусь с ними».
Письма перестали приходить как раз, когда Эда ранило. Для него надолго все прекратилось, остались только кровать, врачи с медсестрами, каждые три часа — гипосульфид и боль. Такова стала его жизнь, не считая воспоминаний.
Однажды Эд чуть не рассказал обо всем своему врачу, но вовремя спохватился: не стоило говорить об этом и надеяться, что тебя поймут.
Когда Эду стало получше, он написал бабушке. Прошло уже почти два года, война давно закончилась. Утекло столько воды, что у Эда не оставалось особой надежды: Марте Дин, наверное, уже «стукнуло», как она выражалась, восемьдесят лет, если только…
Ответ пришел за несколько дней до его выписки. «Дорогой Эд», — читал он те же корявые строчки, выведенные на той же линованной бумаге. Ничего не изменилось. Бабушка все еще ждала его, узнав, что у него все в порядке. Эда позабавило то, что бабушка интересовалась, помнит ли он еще старика Супасса, сторожа. Она писала, что прошлой зимой его сбил грузовик и теперь «он стал такой милый и дружелюбный и проводит вечера с нами». Им найдется, о чем поговорить, когда Эд вернется.
И Эд вернулся. Через двадцать лет. До этого ему пришлось проторчать в Гонолулу целый месяц, ожидая возможности отплыть на родину. Этот месяц был наполнен какими-то нереальными людьми и событиями. Эд проводил вечера в баре, встречался сначала с девушкой по имени Пегги, затем с медсестрой по имени Линда, с приятелем, с которым он вместе лежал в госпитале и который все время говорил о том, как бы им заняться бизнесом, использовав деньги, накопленные в армии.
Но бар казался Эду не таким настоящим, как гостиная в доме бабушки, и Пегги с Линдой были совсем не такие, как Сюзи, да и бизнесом у него не возникало желания заниматься.
В дороге все только и говорили о России, инфляции и жилищных вопросах. Эд слушал и кивал головой, но мысли его были заняты другим: он пытался вспомнить, что ему рассказывал Сэм Гейтс об Абрахаме из Спрингфилда.
Из Фриско он направился самолетом, предварительно дав телеграмму на имя миссис Марты Дин. Прилетев в аэропорт в полдень, он только вечером сумел купить билет на автобус. Теперь его отделяло от дома всего лишь 45 миль. Перекусив на вокзале, он забрался в автобус, который всю дорогу трясся на колдобинах. В город он приехал, когда уже стемнело.
До дома бабушки он добрался на такси. Когда он вышел из машины и увидел ее домик на краю кладбища, его пробрала дрожь. Он сунул водителю пять долларов, сказав, что сдачи не надо. Когда машина уехала, он собрался с силами и, глубоко вздохнув, постучал. Дверь отворилась, и он вошел в дом. Он понял, что наконец оказался дома и тут ничего не изменилось.
Бабушка была все такая же. Она стояла в дверях, маленькая и морщинистая и красивая, и глядела на него сквозь тусклый свет, исходящий от камина, и говорила:
— Эд, мальчик мой! Ну, скажу я вам!.. Ты ли это? Боже мой, какие шутки играет с нами наш разум! Я-то думала, что увижу маленького мальчика… Да что же ты, входи, входи, только вытри сначала ноги.
Эд вытер ноги о коврик — все тот же коврик — и прошел в комнату. В камине догорал огонь, и, прежде чем сесть, Эд подложил в него дров.
— Женщине в моем возрасте нелегко поддерживать огонь в камине, — с улыбкой произнесла бабушка, усаживаясь напротив него.
— Не следует тебе жить вот так, одной, — сказал Эд.
— Одной? Но я вовсе не одна! Разве ты не помнишь мистера Уиллиса и других. Уж они-то тебя точно не забыли, только и говорили о том, когда ты приедешь. Они собирались сегодня зайти.
— Правда? — Взгляд Эда был прикован к камину.
— Конечно, придут. И ты это знаешь, Эд.
— Знаю. Я только подумал…
Бабушка улыбнулась.
— Я все понимаю. Ты позволял себя дурачить тем, кто ничего не знает. До «санатория» я много таких встречала. Они запичужили меня туда, и мне понадобилось десять лет, чтобы понять, как обращаться с ними; все эти разговоры о привидениях, духах и иллюзиях… В конце концов я бросила это дело и сказала, что они правы, и через некоторое время меня отпустили домой. Полагаю, тебе пришлось — в той или иной степени — пройти то же, что и мне, только теперь ты не знаешь, во что верить.
— Да, бабушка, не знаю.
— Ну, мальчик мой, об этом не беспокойся. И о своей груди тоже.
— О моей груди? Откуда ты?..
— Мне прислали письмо, — объяснила бабушка. — Может, и правда, о чем они сказали, а может, и нет. Да это и неважно. Я знаю, ты не боишься, иначе ты бы не приехал, ведь так, Эд?
— Так, бабушка. Мое место здесь. Кроме того, я хотел бы раз и навсегда выяснить для себя, правда ли, что…
Эд замолчал, ожидая, что бабушка что-нибудь скажет, но она лишь кивала, наклонив голову.
Наконец бабушка нарушила молчание:
— Ты скоро узнаешь об этом. — На лице ее опять заиграла улыбка, и Эд стал смутно припоминать знакомые жесты, манеры, интонации. Что бы там ни было, никто не мог отнять у него одного — права быть дома.
— Ну что же они так задерживаются! — Бабушка резко поднялась и подошла к окну. — Похоже, они здорово запаздывают.
— А ты уверена, что они придут? — Эд тут же пожалел о сказанном, но было уже поздно.
— Я в этом уверена, — обернувшись, отрезала она, — но, возможно, я ужасно ошибалась в тебе. Может, это ты не уверен?!
— Не сердись, бабушка.
— Я не сержусь. О, Эд, неужели они все же одурачили тебя? Неужели все зашло так далеко, что ты не можешь вспомнить?
— Конечно, я помню. Я все помню, даже Сюзи и Джо, и свежие цветы, которые каждый день стояли в комнате, но…
— Цветы… — Бабушка посмотрела на Эда. — Да, ты действительно помнишь. Я рада. Ты каждый день приносил мне свежие цветы.
Взгляд ее упал на стол. В центре его стояла пустая ваза.
— Если ты принесешь сейчас, до их прихода, немного цветов… может, это поможет? — проговорила бабушка.
— Прямо сейчас?
— Прошу тебя, Эд.
Он молча вышел на кухню и открыл дверь. Луна стояла высоко и была довольно яркая, чтобы осветить тропинку, ведущую к забору, за которым, словно в серебристой дымке, величаво раскинулось кладбище. Эд вовсе не испытывал страха, он не чувствовал себя здесь чужим — в тот момент он вообще ничего не чувствовал, кроме внезапной и острой боли в груди, когда перелезал через забор. Пробираясь по дорожкам между надгробиями, он пытался вспомнить, как пройти к цветам.
Цветы. Свежие цветы. Свежие цветы со свежих могил. Все было не так. Но в то же время все было в порядке. Все должно было быть в порядке.
У конца забора, на холме, Эд заметил могилу. На ней были цветы — маленький букетик, лежащий на деревянной мемориальной дощечке. Подняв цветы, Эд уловил их свежий аромат, почувствовал их влажные упругие стебли.
Луна светила ярко, и Эд сумел прочитать выбитые на дощечке буквы:
МАРТА ДИН 1870-1949
Марта Дин и была его бабушкой. Сорванные цветы были свежи. Могилу вырыли максимум день назад…
Эд медленно побрел по тропинке назад. Чтобы перелезть через забор, ему пришлось сначала перекинуть через него букет, а уж потом, превозмогая боль, перебираться самому. Через кухню он прошел в гостиную, где догорал камин. Бабушки в комнате не было. Тем не менее, Эд поставил цветы в вазу. Не было ни бабушки, ни ее друзей, но Эд не волновался.
Она вернется. И мистер Уиллис, и миссис Кассиди, и Сэм Гейтс — они все вернутся через какое-то время. Эд знал — он услышит слабые, отдаленные голоса из-под кухонного окна: «Эд-д-и-и!»
Возможно, сегодня вечером ему не удастся выйти на улицу, поскольку болела грудь. Но рано или поздно он выйдет. А сейчас они в дороге, они идут.
Улыбнувшись, Эд устроился поудобнее в кресле, стоящем напротив камина, и стал ждать.
Какое-то время назад появилось заявление о том, что «более уже не сыскать неопубликованных оригинальных либо соавторских рассказов Лавкрафта». Сокрушаясь по этому поводу, я припомнил, что в начале 1935 года мною была написана и представлена отвергнутая впоследствии Фарнсуортом Райтом история под названием «Дьяволопоклонники». Редактор Weird Tales сослался на то, что сюжетная линия на всем протяжении повествования была слишком неубедительна.
Тогда ещё мы с Лавкрафтом, состоя в плотной переписке, частенько обменивались в ходе нее текущими рукописями с предложениями и ремарками. Соответственно, ему я рассказ и отправил, а поскольку речь в нем шла о Новой Англии, то заодно посмел спросить, не был бы он так любезен помочь мне довести до ума эту историю.
Как следует из приведенных ниже выдержек его письма, от полноценного сотрудничества он отказался, но рукопись моя вернулась обильно снабженная комментариями и исправлениями, вместе с пространным текстом и исчерпывающим списком замечаний.
Я добавил рассказ к архиву, намереваясь при удобном случае взяться за него как следует. На протяжении многих лет страницы буквально слиплись; я эксгумировал их время от времени, нуждаясь в материале, перебирал, пропалывал сухостой и просматривал неопубликованные истории и наброски. Пару лет назад мною было использовал имя главного героя, «Гидеон Годфри», при создании рассказа, действие которого происходит в современной обстановке. Но «Дьяволопоклонникам» суждено было пылиться долгих четырнадцать лет до тех пор, пока не пришлось задуматься о том печальном факте, что не бывать больше рассказам Лавкрафта, будь-то переработанным, соавторским или вдохновленным им самим.
Подхваченный внезапным порывом, я вторгся на слоновье кладбище, расположенное на дне моего бюро, где среди множества набросков, фрагментов рассказов, радиосценариев и различных инкунабул, удалось откопать пожелтелые страницы оригинальной рукописи со знакомыми, сделанными нетерпеливой рукой Г.Ф.Л., пометками на полях. Мною также было извлечено длинное письмо Лавкрафта, где им обсуждался замысел исправлений.
Тотчас решившись переработать рассказ я дал знать об этом Августу Дерлету, биографу Лавкрафта, подкинувшему мне идею пересмотра этой истории специально для выпуска «Аркхема», включив туда часть корреспонденции, плюс некоторые из более уместных критических комментариев в форме сносок к тексту рассказа. Выдержки из письма Г.Ф.Л. приводятся далее, а примечания вы сможете найти в самом конце.
Здесь отыщется много интересного для исследователей творчества Лавкрафта; эти комментарии прекрасно отражают всю его педантичность и эрудированность в отношении исходного материала. С чисто личной точки зрения я зачастую был очарован в процессе правки тем, как некоторые ремарки или фразы самого Лавкрафта, казалось, вторили моим собственным задумкам — ибо в 1935 году вполне сознательно следовал тому, что с тех самых пор в прозе стало известно как «лавкрафтовская школа». Очень сомневаюсь, что даже самозваному «знатоку Лавкрафта» будет под силу выделить его фактический вклад в завершенный рассказ; большинство же фрагментов, которые могли бы быть идентифицированы как «чистый Лавкрафт», являются делом моих рук; все добавленные им фразы и связки имеют случайный характер и просто дополняют собой текст. Некоторые основные предложения по пересмотру сюжета были включены, но они, в свою очередь, были переработаны третьей стороной — мной, в редакции 1949 года. В процессе пересмотра я с прискорбием должен был констатировать тот факт, что Роберт Блох образца 1935 г. на сегодня такой же покойник как и Говард Филлипс Лавкрафт. Что ж, мир их праху!
Остается только добавить, что есть возможность еще одной эксгумации прошлого. В 1935 г. я написал и опубликовал рассказ «Звездный бродяга», посвященный Г.Ф.Л. Примерно год спустя, Г.Ф.Л. написал продолжение, «Скиталец тьмы», уже посвященное мне. В своей истории я использовал его как прототип, а он так же поступил со мной в своей. Впоследствии я предложил написать еще один рассказ, для завершения трилогии, продолжив с того самого места, где он остановился. Этот рассказ, «Тень с колокольни», будучи пересказанным мной в письме, вызвал у Лавкрафта немалый энтузиазм. Он уговаривал меня написать его, но я тогда отказался. Возможно, что когда-нибудь в будущем я воплощу этот замысел[67].
Если же нет, то как мне известно, это быть может, последняя история к которой Лавкрафт, непосредственно сам приложил руку. Далее следуют отрывки из его письма, а затем и она сама. Что ж теперь, я вручаю перо самому Говарду Филиппу Лавкрафту, который пишет:
«А теперь, разрешите мне самым искренним образом поздравить вас с отличнейшими „Дьяволопоклонниками“, читаю я их, признаться, с большим удовольствием и неослабным интересом… Что касается Дальнейшей трактовки сюжета — то она, с точечными правками, в будущем безусловно заслуживает того чтобы быть представленной к публикации.
<…> Я взял на себя такую смелость добавить некоторые заметки и внести ряд корректив, что сказалось необходимым с исторической и географической точек зрения. Большинство из них сами говорят за себя.
Рудсфорд должен находиться за пределами колонии Массачусетского залива, так как строгий надзор, господствующий в этой жесткой теократической общине, никогда не допустил бы существования такого поселения. Кроме того, его местоположение должно быть перенесено в какую-то точку на побережье, не столь густо населенную. В Новой Англии еще на заре ее спешной колонизации уже к 1690 году прибрежная область вся была буквально усеяна процветающими городами и практически сплошь фермами. Два поколения оседлой жизнь почти что стерли все следы дикой природы и (после войны короля Филипа[68] в 1675–1676 годах) индейцев в этих местах видели редко.
Единственно, где могла существовать на побережье относительно неизвестная деревня, был бы Мэн — чья связь с Массачусетсом не прослеживается до 1663 года, и который не был частью этой провинции до июля 1690. Будь я на вашем месте, то расположил бы Рудсфорд между Йорком и Уэллсом, если конечно это для вас приемлемо. Прилагаю карту Новой Англии (ее вы можете оставить себе), на ней как раз отмечено новое местоположение. Какая бы то ни было экспедиция по дебрям должна начинаться из Портсмута, а не Бостона или Салема при изучении карты все само собой встает на свои места.
А в остальном же все вышло очень живописно — мое единственное замечание касаемо повествования заключается только в том, что сама природа ужаса Рудсфорда слишком скоро предстала перед Гидеоном. А оно стало бы намного сильнее, если б это откровение пришло с омерзительной постепенностью, спустя несколько дней адских подозрений… <…>
Впредь будьте крайне осторожны, с вводом в обиход архаизмов — ибо перегнуть здесь палку очень легко, тем самым, сделав манеру письма чересчур старомодной. Изучите орфографию на реальных образцах печати 17-го века. Я внес несколько правок в ваш основной образец на первой странице. Что касается губернатора Фиппса — то он не был следователем по делам лиц, обвиняемых в колдовстве до 1692 года, а только путешественником и солдатом удачи к слову, о его карьере тоже занимательно было бы почитать… <…>
Закончив читать рассказ, я спросил себя, должно ли его действие происходить до либо после салемского дела[69] в 1692–1693 гг. Безусловно должно быть позже, если вы хотите провести идею о том, что дело Рудсфорда положило конец колдовству в Новой Англии. Между прочим, тот самый колдун — зачинщик салемских бедствий, преподобный Джордж Берроуз, явился прямиком из Уэллса, штат Мэн, краев, что где-то неподалеку от нового местоположения Рудсфорда. Возможно, вы смогли бы это применить, будь на то ваша воля…
<…> Теперь, что касается идеи о сотрудничестве — признаюсь, что эта история соблазняет меня много больше, чем любая из тех, что попадались на глаза в последнее время, но я, честно говоря, вряд ли уверен в том, что смог бы вообще сейчас заниматься чем-то подобным…
<…> Как бы там ни было, такая задача для меня теперь несравненно сложнее, чем если бы я взялся самостоятельно выполнять ее от начала и до конца, и единственно возможным оправданием здесь служит только желание, чтобы эта идея была должным образом развита, чего в противном случае сделано быть не может. Итак, когда речь идет о „Дьяволопоклонниках“, я чувствую, что безусловно, вам не хуже меня удастся самостоятельно развить эту историю, поэтому и не испытываю за собой никакой вины в том, что предлагаю попробовать именно вам. На протяжении последних месяцев мне пришлось буквально наложить вето — чисто из инстинкта самосохранения — на все совместные проекты… тогда как многие мои собственные рассказы буквально просятся на бумагу.
Но, как я уже говорил, оставаясь в стороне от этой истории, в данном случае, я уверен в том, что она от этого нисколько не пострадает. Это отличный материал, и вы, как никто другой, способны на то чтобы прекрасно его отшлифовать. Шабаш описан блестяще, и умопомрачительней всего его кульминация. Перво-наперво же, что необходимо, так это сделать погружение путешественника в ужас тоньше и постепенней…
<…> между прочим, я чувствую себя сродни Гидеону, поскольку у меня в роду есть Годфри. 29 октября 1732 года мой предок Ньюмен Перкинс (род. 1711) взял в жены Мехитабель, дочь Джона Годфри из С. Кингстауна, Род-Айленд, и вполне можно предположить, что Джон приходился Гидеону кузеном, племянником или даже братом!
— Г. Ф. ЛАВКРАФТ.»
«Всеприсутствие Сатаны в веке этом со всей очевидностью состоит в неимоверном числе ведьм, изобилующих во всякой местности. На сегодня только в одном из графств обнаружены их сотни, и, если молва не врет, в деревне о четырнадцати Домах на севере найдется сколь угодно этого проклятого выводка…»
— Коттон Мэзер[70]
Совершенно ясным было то, что жители Рудсфорда [1] не прибыли на «Мейфлауэре» или на одном из его кораблей-побратимов, да и вряд ли вообще покидали английский порт. Не дошло до нас так же известных и достоверных сведений об их переселении в этот бесплодный район северного побережья. Они попросту явились на эту землю и, не имея прав, без позволения и каких бы то ни было уговоров, не замеченные никем, выстроили свои незамысловатые жилища.
Их никто не тревожил поскольку на эту землю еще не распространилась власть колонии Массачусетского залива; до штата Мэн деспотичная рука пуританина дотянулась лишь в 1663 году. Впервые это место упоминается в «Хрониках капитана Элиаса Годуорти, его путешествиях и исследованиях континента Северной Америки», отпечатанных Хаверстоком в Лондоне, в 1672 г. [2], где оно описывается как «рыбацкий поселок с четырнадцатью домами, населенный жителями вида прискорбного и безбожного в сообразии с их чахлыми жилищами». [3]
Славный капитан, проходя на шлюпе вдоль побережья, произвел лишь беглый осмотр поселения, он держал путь к берегам Новой Шотландии, и, очевидно, никто не принял во внимание его свидетельств до тех пор, пока имя Рудсфорда не всплыло в колониальной летописи ужасного судного дня 1692 года.
Затем начались расследования. Так что, на какое-то время как сами жители Рудсфорда, так и их обычаи оставались для внешнего мира в значительной мере неизвестны. Даже для Портсмута они были всего лишь смутной легендой, в то время как в Йорке одних только упоминаний о них все избегали.
Остается неясным то, как Гидеону Годфри из Бостона удалось узнать эту историю. Возможно, что до него дошли кое-какие сомнительные намеки и слухи, тайным шепотком гуляющие меж дикарей или торговцев время от времени в их поездках по побережью с грузом пушнины или, возможно, вскрылось нечто при более тщательном исследовании штата Мэн, при его слиянии с колонией Массачусетского залива в 1690 году. Каким бы ни был источник, Гидеону, должно быть, стало что-то известно или, по крайней мере, он о чем-то догадывался, так как лишь обстоятельства самого неотложного свойства могли заставить этого божьего человека совершить то, что было совершено им позднее.
К началу осени 1693 года он перебрался в грязную деревеньку, где жили и работали иноземцы [4], в бесплодную пустыню в семидесяти милях вверх по побережью (по прямой) и на целых десять миль дальше по извилистому, разбитому проезжему пути. Оставив жену, двоих детей и справное место проповедника на бостонской кафедре, он нежданно-негаданно сорвался в Рудсфорд. Гидеон был столпом Церкви со своими пламенными проповедями и фанатичной преданностью делу, с той самой несгибаемой пуританской истовостью в суровых условиях новой земли. Все это, однако, как будто вступало в спор с аскетичным лицом и худощавой фигурой, придавая его внешности черты долговязого служки. Лишь в непоколебимо горящих глазах был намек на тот запал, что и делал Годфри истинным воплощением Святой Церкви Массачусетского залива [5], когда он ускакал в пустошь, чтобы схлестнуться там с язычниками.
Его уход вызвал к жизни множество кривотолков. Хотя, тем самым он заслужил одобрение начальства, большинство сочло это предприятие опрометчивым. Благоразумные вынесли свой вердикт — Гидеон свалял дурака. И в умах у старост гуляло больше опасений, чем было одобрения. Тем не менее, под плач друзей и родных Гидеон Годфри в конце сентября 1693 покинул Бостон верхом на лошади. Перед отъездом он наметил маршрут к паскуантогским сахемам, потому как им было кое-что известно о той местности, по которой пролегало его путешествие. Он держал путь в Ньюбери, собираясь переночевать там, а после с наступлением следующего дня отбыть в Портсмут перед тем, как отправиться на Запад. Затем, дав себе краткую передышку в маленькой деревушке Йорк, Гидеон намеревался следовать прямо по нехоженым лесным тропам, которых так страшились поселенцы и дикари.
Когда Годфри в двух словах так описал свой маршрут, индейцы лишь покачали головами. «Неведомый ужас, — шептались они, — крадучись пробирается сквозь древние леса и взирает с мрачных холмов». Туземцы предупредили проповедника о том, как опасно одному с наступлением ночи ехать верхом или совершать рискованные вылазки в укромные лесные уголки. Ему посоветовали держаться берега и оставаться в огненном круге, если по пути между поселениями его застигнет ночь. Гидеону не терпелось побольше узнать о цели своего похода, но когда он спросил напрямик, паскуантоги качая головами делали вид, будто ничего толком не знают о Рудсфорде и притворялись, что не понимают о чем идет речь. Старейшина Оакимис умолял Годфри отказаться от путешествия, но в конце концов, ему предоставили двух пеших проводников.
Так они и тронулись в путь; в первые два дня намеченное расписание было строго соблюдено, путешественники с легкостью добрались до Ньюбери, затем до Портсмута, а потом и до Йорка. Следующим днем на рассвете путники окунулись в неизведанный мир. Западные холмы окутывала голубоватая дымка, а море застилал серый туман. Осенняя прохлада витала в воздухе, и вскоре почва у них под ногами покрылась красноватокоричневой листвой [6]. Когда Киттери и Йорк остались позади, и экспедиция углубилась в дебри, проводники вновь хором повторили предостережения Оакимиса, глядя на черную лесистую дорогу перед ними. Вскоре море скрылось из виду, но гулкий шум валов еще надолго застыл у них в ушах. Теперь путники пробирались под сенью лесных сумерек. Синие тени нависали поперек извилистой тропки или прятались за стволы вековых деревьев. Откуда-то издали доносились странные шорохи на запутанных тропинках, Гидеону вспомнились пересказы сахемов о лесных существах — обитателях индейских легенд.
Один раз от журчащего издали ручья послышались отголоски зловещего хохота, проводники при этом попятились, а лошадь Гидеона жалобно заржала, но сам Годфри не повел и ухом.
Лес, сквозь который лежал их путь все густел, запутанные тропы, иной раз мешали сориентироваться. Время текло, как песок сквозь пальцы, пока в конце концов, не стало казаться, что от тщательно составленного Гидеоном расписания дневных путешествий и вовсе не было проку [7].
Перейдя вброд быстро несущийся речной поток вскоре после полудня, они углубились в заповедную лесную даль, где от укутанной мраком тропинки остался один лишь смутный силуэт.
Здесь, в сумрачной тишине, знакомые голоса зверей и птиц зазвучали неестественно глухо. Как будто они и в самом деле куда-то запропастились, вдобавок не заметно было привычного гнуса. Даже растительность странным образом изменилась; они не видели ни листьев, ни травы, ни обычного кустарника — только большие черные тени старых и увядших деревьев.
Один из дикарей прошептал, что эти леса известны по паскуантогским преданиям; он говорил о расщелинах и трещинах в земле у самых топких болот и о странных голосах откликавшихся на зов шаманов. Племенные легенды хранили намеки на разных существ, полузверей-полулюдей, тайные сборища в пещерах когда из недр земли неслось ритуальное бормотание. Белый лед — под ним он, видимо, подразумевал ледники — многому положил конец, но лесная твердыня [8] все еще таила в себе скрытное присутствие. Оттого-то, животные с птицами и бежали в куда более безопасные племенные охотничьи угодья на севере.
— Время повернуть обратно, — посоветовал проводник. — Скоро ночь, а там нам будет легко заблудиться. Сами мы не робкого десятка, да и сдается мне, в вашей черной книге найдется могущественное подспорье. Но какой толк от магии Белого Бога против демонов, грохочущих под землей?
Другой проводник тут же охотно согласился и посоветовал, в крайнем случае, срезать путь по побережью, если им не светит добраться до Киттери или Йорка к наступлению темноты. Гидеон слушал молча, поджав губы, а тем временем его левая рука пыталась нащупать Библию в седельной сумке. Затем, он прижал книгу к груди и выпрямился в седле.
— Внемлите мне, — начал он. — Как я разумею, ваша языческая мудрость весьма правдива, поскольку жить нам выпало в краю окаянном и неведомом. Разве не утверждали Инкриз и Коттон Мэзер, а за ними другие благочестивые и выдающиеся богословы, что Америка это — рай для Дьявола?
Разве не нами разоблачено колдовство в самых центрах цивилизации, отправлены на виселицу [9] колдуны в Бостоне и Салеме? И не являются ли эти самые ведьмы и колдуны, что еще совсем недавно будоражили всю Европу, сатанинскими прихвостнями?
Имея некоторый опыт в подобных делах, я был свидетелем суда над печально известной Мэри Райт и беседовал с благочестивым и прославленным следователем по колдовским делам Джереми Эдмундсом; тот, кто поведал нам в своих проповедях о географии Ада, обнаружив, что его окружность составляет ровно четыре тысячи триста двадцать семь миль. Именно он и убедил меня стать на этот путь.
Пока Гидеон говорил все это, он понял, что попусту не в силах растолковать проповедь Эдмундса этим бесхитростным дикарям. Этот великий человек и вправду много говорил об угрозе колдовства, о гнусной чуме черной магии, опустошающей как саму Европу так и ее колонии. Он рассказал Гидеону о вреде, причиняемом этими тварями, — о штормах, вызываемых ими на море, слабоумии детей, порче скота. Он поведал о ведьмах и их фамильярах — нетопырях, крысах, черных дроздах, кошках и животных, неизвестных ни одному бестиарию — созданиях зла в облике животного, дарованные ведьмам в качестве советников и защитников самим Дьяволом. Эдмундс упоминал о различных проверках, обличающих ведьм, таких как: испытание водой, поиск ведьминых меток и других научных средствах определения вины.
— С тех самых пор, как мне стало ведомо о власти Сатаны на этой земле, я неустанно искал в чем состоит источник угрозы для нашего народа, — продолжал Годфри. Индейцы, переминаясь с ноги на ногу, слушали его вполне невозмутимо, но косые взгляды, которыми они одаривали окружающие лесные чащи тени, выдавали их беспокойство.
Гидеон попытался растолковать им свою миссию — о том, как он проповедовал против Врага и вел обширную переписку с другими следователями по колдовским делам в Англии, в то же самое время проводя встречи с пасторами в Салеме, Плимуте, Ньюпорте и других городах внутри страны. Тщательнейшим образом изучив все библейские ссылки и иные малоизвестные источники, раздобыл потрепанные, ветхие копии странных и ужасных книг. Годфри украдкой читал богохульные тексты загадочного «Некрономикона» и в странной череде стихов «Демонического присутствия» Хебера силился уловить его иносказания и тонкие намеки на притчу о «Дереве и плодах». Как и подобает истовому ученому, он пытался заполучить на руки и разузнать все, что только есть по этому вопросу.
Постепенно, интерес Гидеона переключился непосредственно на изучение того, что его окружало. Он отслеживал слухи, искал корни преданий, рассказанных одинокими фермерами с далеких холмов. Поводом к раздумьям служили индейские мифы, невероятные легенды о существах, что таились в западных землях и бежали с приходом белых. Паскуантоги придерживались древних верований о созданиях, сошедших на землю с небес или по призыву выползших из пещер.
В большинство этих легенд верилось с трудом уж больно они казались фантастичными, но другие зловещим образом перекликались с традиционными христианскими верованиями. Там обитали рогатые существа — крылатые твари с копытами — чьи раздвоенные следы находили в болотах; гигантские олени, вещали человечьими голосами; черные создания, плясали в лесных долинах под барабанный бой из недр земли — всего этого дикари страшились наравне с христианами. Эти рассказы лишь подогревали пыл Гидеона, и куда как важнее были сообщения о конкретных случаях, полученные им от ходоков и охотников, забредавших в отдаленные и полузабытые поселения.
Здесь, в Новой Англии, неведомо как исчезали целые деревни не по причине голода или из-за набега индейцев, а будто попросту испарялись сами собой. Сегодня они есть, а завтра от них нет и следа, кроме разве что пыльных пустых домов. Иные общины совершали черные мессы в полуночный час под луной, а из соседних деревень, как становилось известно, перед этим таинственным образом пропадали дети. Иногда священник приезжал в соседний городок с вестью о том, что прихожане отвергли его в пользу новых тайных способов богослужения. Пищу для ума давали так же и разговоры о церемониях, где белые наравне с дикарями поклонялись общему алтарю; об изолированных городках, внезапно ставших удивительно процветающими в бесплодной, дикой местности.
Ужас наводили смутные рассказы о странных происшествиях на отдаленных кладбищах; разоренные могилы, гробы, словно бы взорванные изнутри, неглубокие захоронения неизвестно для чего, и могилы, чересчур глубокие, уводящие в подземные туннели.
Эти и другие схожие истории, вместе с письменными свидетельствами, отобранными им в ходе расследования, неуклонно нарастали как снежный ком в течение года или около того. Но призывы к властям о начале крестового похода в глубь страны, увы, так и не увенчались успехом. Суды были перегружены местными колдовскими процессами. Как бы Годфри не хотел искоренить зло в его логове, все проповеди и воззвания остались втуне. Постепенно, ему стало ясно, что в битве с Дьяволом на помощь извне рассчитывать не приходится.
— У меня есть всего один союзник, — заключил он, обращаясь к паскуантогским проводникам. — Господь Вседержитель со мной в этой миссии.
В то время, пока суды возятся с парой стариков и старух, практикующих колдовство в Салеме или Бостоне, самый страшный источник зла все еще смердит здесь, в глуши, прячась в лесах и замышляя что-то на этих безмолвных и таинственных холмах. Висельный холм [10] уже не вмещает всех приспешников Сатаны. Я уже давно обо всем догадывался.
Подобно тому, как благочестивые имеют свои молельные дома, где они могут собираться и открыто проповедовать Евангелие, так и сатанинское отродье должно быть отстроило свое собственное богомерзкое святилище. Остается только найти его и наведаться туда, чтобы уничтожить. И тогда силы зла будут рассеяны, а дьявольская лапа отринута от земли.
Недавно до меня дошла весть об одинокой деревне, там, где черный северный лес надвигается на пустынный берег, — о Рудсфорде. И тут меня осенило: конечно, должно быть, это и есть то самое искомое средоточие греха!
Я тотчас тронулся в путь, чтобы уничтожить его, и никуда уже не сверну. Ибо Господь со мною и с вами, и ничто нам не угрожает. Нет, друзья мои, мы отправимся дальше и сделаем то, что должно быть сделано. И пока наша задача не будет исполнена, я слышать больше ничего не хочу о том чтобы вернуться.
С этими словами Гидеон благоговейно воздел Библию и взвев левой рукой курок пистолета, для пущей убедительности направил его на проводников. Когда таким образом те удостоверились в серьезности его намерений, то больше не стали протестовать. Затем Годфри приказал им идти прямо по тропе в сгущающуюся ночь. Гидеон, несмотря на браваду, почувствовал, как внутри все буквально сжалось от страха, ведь он прекрасно знал, какая опасность ему грозит. Собственно, этот ночной лес пугал его почти так же сильно, как и проводников, и в душе он никак не мог найти себе места, одновременно с этим чувствуя, как лихорадит круп у его лошади. Но при нем все еще была Библия и благодатные молитвы, а потому чтобы хоть как-то разрядить обстановку он зажег новый фонарь и протянул одному из паскуантогов, шедших впереди.
Неожиданно они наткнулись на прогалину посреди леса. Здесь, под беспокойным небом, тускло освещенным хмурой луной, Гидеон Годфри и двое его спутников стали готовить ночлег. О том, чтобы добраться до Рудсфорда этим вечером не могло быть и речи, и дикари, казалось, испытали странное облегчение, когда Гидеон приказал остановиться и привязал коня. Паскуантоги молча собрали сухие дрова для костра и развели его на индейский манер у основания каменной пирамиды в центре поляны. Затем последовала короткая трапеза из солонины с кукурузным хлебом [11], бывших содержимым одной из вместительных седельных сумок проповедника. Лошадь, накормили и напоили из найденного проводником в сумерках ручья, а затем вновь привязали к деревцу на краю прогалины. Они почти ни о чем не говорили, любое оброненное слово, казалось, тонуло в огромном, безмолвном омуте наползающей ночи. Паскуантоги, улегшись на свои одеяла, принялись тревожно молиться Владыке Маниту. Гидеон, не глядя на них, одиноко сидел при свете фонаря с пистолетом на коленях и Библией в руках, тихим убежденным голосом читая предание об Иегу, охотнике на ведьм. Некоторое время спустя он закрыл книгу и положил ее под голову вместо подушки. После чего загасил фонарь, и кругом воцарилась тьма. Вместе с ней на проповедника сразу навалилась тревога и он еще долго боролся с нею, лежа под зловещим покрывалом из черноты. Гидеон стойко молился, призывая сон. Так прошла долгая ночь, и вот наконец неспешный свет зари стал разгораться в кронах гигантских деревьев.
Гидеон, едва очнувшись от тяжелой дремоты, вновь оглядел поляну. В сумраке прошлой ночи он не обратил внимания на неестественные и странные ее очертания. Теперь впервые стало видно, как гладок дерн, окружающий большую триаду белых камней в центре. Годфри разглядывал своеобразную геометрическую форму самих валунов, тщательно обтесанные и заостренные их углы имели некую симметрию в отношении местоположения главных звезд в летние ночи. У основания камней виднелось изображение нескольких гротескных резных фигур, явно высеченных руками человека. Грубые узоры походили на знаки и символы, виденные Гидеоном в некоторых заплесневелых древних книгах.
Мог ли он, сам того не желая, провести ночь в одном из таких мест, о которых среди индейцев шла такая ужасная молва? Если так, то тогда, возможно, лишь только молитвы и уберегли его. Так размышлял Гидеон, обшаривая глазами поляну. После, вздрогнув, он резко выпрямился, внезапно осознав, что кроме него здесь больше никого нет. Лошадь, а вместе с ней двое проводников, исчезли.
Оказавшись один в дикой глуши, Гидеон Годфри устроил совет с самим собой. Ему оставалось лишь два пути из всех возможных: первый — вернуться по своим следам и нагнав паскуантогов с его лошадью попытаться вернуть свою собственность силой, либо присоединиться к ним на обратном пути к цивилизации. Второй вариант, очевидно, состоял в том, чтобы продолжать путь до Рудсфорда в одиночку. Всякому человеку в здравом уме, вне сомнения, желательней было первое. Но Гидеон не принадлежал к числу людей рассудочных — он был человек Божий. Поэтому, он решил исполнить свою миссию во что бы то ни стало. Без пищи, воды, коня и провожатого, что бы ни случилось сегодня, он намеревался пробраться сквозь лес и дойти до Рудсфорда к наступлению темноты. Пистолет и Библия у него по-прежнему имелись с собой, но все это не значило ничего в сравнении с его верой.
Совершив омовение и утолив жажду у ручья, он встал, глянул в последний раз на странные алтарные камни на поляне и решительно устремился в лес.
Пока Гидеон брел по загадочным закоулкам одинокой лесной теснины, мысли его блуждали далеко. На сей раз он пытался выработать новый план действий. Поначалу он хотел верхом нагрянуть в Рудсфорд и сразу же взяться за дело по изгнанию нечисти при помощи некоторых действенных заговоров, почерпнутых им из запретных фолиантов, над коими он корпел с таким усердием. Преисполненный веры в то, что разгадал заклятия страшной силы и они сумеют рассеять злодеев, прежде чем те одолеют его физически или при помощи магии. Теперь все это следовало отринуть, поскольку копии рун остались лежать в одной из седельных сумок на боку пропавшей лошади.
Вера Гидеона в правоту своего дела оставалась непоколебимой, даже несмотря на то, что с восходом солнца у него уже порядком сосало под ложечкой. Миновав рощу бородатых деревьев, бормочущих что-то на утреннем ветерке будто мудрецы на тайном совете, он зашагал быстрее. После, Годфри выбрался на берег широкой реки, через нее ему сначала пришлось идти вброд, а затем плыть, промокнув до нитки и чуть не сгинув в бурном водовороте. Гидеону, держащему Библию и пистолет на весу, с трудом удалось вылезти на крутой противоположный берег, что уже само по себе составляло для него немалое испытание.
Даже не просушив одежду, он, подстегиваемый голодом, быстро двинулся дальше. Однако всё-таки ему пришлось немало поплутать [12] до того, как он одолел еще пару миль, прежде чем косые лучи солнца возвестили наступление вечера. Тут то он и наткнулся на вершину одинокого холма, тот высился над окружающим лесом, словно остров, что только вынырнул из зеленых морских пучин. Здесь он свернул на северо-восток, к побережью, и ускорил шаг, чтобы оказаться у цели своего похода до наступления темноты. Но отсутствие проводника вновь и вновь вынуждало его сбиваться с пути, так что, в конце концов, ночь его все-таки застала.
Причудливые тени блуждали в сумерках Новой Англии. Воздух был пропитан сонным гулом осени, и пейзаж вокруг точно мерцал в бледном тумане, доносимом стонущим ночным ветром с восточного побережья.
В темноте Гидеон узрел глубокий морской залив. Полная луна нависла над окутанными туманом водами, и в ее бледном свете над крутым утесом перед ним впервые предстал Рудсфорд.
На первый взгляд маленькое поселение на фоне старинного леса ничем особым не выделялось. Четырнадцать крошечных двухэтажных каркасных домишек в скученном, традиционном стиле, сгрудились вокруг острого шпиля грубо выстроенной церкви [13]. Гидеон всматривался туда все пристальней, параллельно задаваясь вопросом, что здесь могло быть не так. Возможно, всё дело было в диковатом уклоне их фронтонов к морю; или что-то не то в отсутствии дружелюбного света в зияющих окнах и на выступающей из-под утеса пристани. Но это, по сути, ничем не настораживало. Гидеон жадно вглядывался во все и одновременно размышлял над увиденным.
И тут до него дошло, что ни одна дорога не вьется среди холмов, а на единственной улице не было ни души. Одинокий, пустынный городок безмолвствовал.
Гидеон, надолго уставился в одну точку, застыв в раздумьях, озабоченный текущим положением дел. Так или иначе, он должен будет войти в Рудсфорд, но ни Библия, ни пистолет не помогут ему одолеть то зло, с которым он может там столкнуться. Нет, это была та ситуация, где клин вышибают клином, и сражаются с Врагом его же оружием. Гидеон знал повадки Отца лжи, того самого, с кем ему придется столкнуться прямо здесь лицом к лицу.
Вряд ли раба Божьего Гидеона Годфри примут там с распростертыми объятиями, если конечно слухи о Рудсфорде и его репутация на поверку окажутся правдой. Но незнакомец, заплутавший в лесу, мог бы рассчитывать на приют. Возможно, ему представится шанс пробыть там какое-то время в роли соглядатая и пораскинуть умом без спешки.
Да, похоже, теперь это было единственным выходом. Гидеон сделал несколько шагов, пока не обнаружил рядом с тропинкой массивный камень. Здесь он опустился на колени и принялся рыхлить твердую землю, копая тайник для Библии. Затем встал, сжимая пистолет, при этом лицо его скривилось, когда он ощутил всю никчемность этого оружия. Пороха и пуль хватило бы только на один выстрел, не более. Вздохнув, он положил пистолет рядом с Библией, а затем засыпал тайник рыхлой землей и привалил сверху камнем. Одинокий путник заприметил это место на будущее, прежде чем зашагать по ночному сумраку в сторону деревни.
При его приближении не залаяла ни одна собака, но ветер странно зашептал, когда он приблизился к концу маленькой извилистой улочки между тесными жилищами. Первый дом маячил впереди, окутанный мраком, в стороне от пыльной немощеной улицы. Гидеон, чуть помедлив, задумался о том, стоит ли ему идти дальше, а затем пожал плечами. Для его цели одно жилище ничуть не хуже другого; как одинокий лесной скиталец, он был бы склонен к тому, чтобы искать прибежище у первого же встреченного порога.
Гидеон приблизился к черной железной двери меж двумя закрытыми оконными ставнями. Он колотил молотком по доскам до тех пор, пока раскатистый гул не заполонил собой задумчивую уличную тишину [14]. Казалось, он стоял так целую вечность, не ощущая вокруг ничего, кроме гаснущего эха, а затем со скрипом и дрожью дверь распахнулась.
— Милости прошу, — послышался голос из темноты. — Чувствуйте себя в Рудсфорде как дома.
Гидеон переступил через порог и оказался в ином мире.
Какое-то мгновение он стоял, погруженный во мрак и тишину, затем темноту разорвал свет фонаря, что вкупе со скрежетом закрытой двери заставило его резко вздрогнуть. Гидеон весь затрепетал от неожиданности, готовясь к любому откровению. И — все же, ничто из того, что он мог бы себе вообразить, не могло сравниться с потрясением от реальности — ибо теперь он очутился в совершенно обычной комнате.
Привычная для Новой Англии гостиная с низкими стропилами, камином, ручной работы мебелью и грубым полом, сплошь устланным звериными шкурами. На первый взгляд, ничем особенным это домашнее убранство, столь характерное для такой глуши, не отличалось; справа от себя у окна Гидеон даже приметил прялку.
Не заметил он ничего необычного и в облике хозяина, когда тот приветливо улыбаясь, повернулся к нему с фонарем в руке. Сутулый человек с морщинистым лицом и седой бородой поклонился. Он покосился на Гидеона, потом живо улыбнулся и приветливо протянул навстречу узловатую руку.
— Боюсь, что вы разбудили меня, — сказал хозяин. — Я здесь один, и обыкновенно рано ложусь спать, потому как посетители не часто балуют меня своим вниманием. — И в смущении взглянув на свою домотканую рубаху и бриджи продолжил: «Я должен буду переодеться, ведь нет никого, кто мог бы заботиться о моих нуждах. Прошу прощения за мой столь неподобающий внешний вид».
Гидеон кивнул, затем откашлялся:
— Это я должен извиниться… Боюсь, что серьезно заблудился в своих странствиях.
— Редко когда здесь увидишь путников, — заметил старик, пристально глядя на проповедника. — Вы, должно быть, и впрямь порядком заплутали.
Гидеон с улыбкой встретил его взгляд:
— Я с радостью поведал бы вам о своем странствии. Однако сейчас я слегка голоден и устал.
Намек не остался без внимания:
— Конечно! Вы сможете поужинать и заночевать здесь.
Так прозаично началось пребывание Гидеона в Рудсфорде, у старого Доркаса Фрая. Овдовевший Доркас приехал сюда в семьдесят четвертом году; жил он один, охотился, рыбачил и вел собственное хозяйство. Это выяснилось во время нехитрой трапезы — это, и ничего более, хотя гость терпеливо старался разговорить хозяина. Но тот поочередно то отмалчивался, то юлил. Обычно Гидеон принял бы такую скрытность как должное, поскольку пуритане по своему обыкновению сторонились чужаков. Но, в нежелании хозяина говорить о себе Гидеон уловил некий зловещий признак указующий на то, в чем он мог быть замешан.
И все же здесь не было ничего такого, что могло бы свидетельствовать о каких-то секретах или тщательно охраняемых тайнах. Ничем не примечательное жилище, а в нем вполне себе безобидный старикан, и ни единого повода для подозрений, пока не раздалось поскребывание и царапанье. Ложка Гидеона со стуком ударилась об оловянную миску, когда он начал вставать, но его тревога была ничем по сравнению с той, что охватила хозяина. При этих звуках старика Доркаса, казалось, всего сковал ужас. И все же, даже в краткий миг замешательства, Гидеон понял, что старика испугало не само то, что кто-то скребся, — а скорее, что это услышал гость.
Поскрёбывание и царапанье! Гидеон повернулся к двери, при этом отметив, что хозяин дома в ту сторону даже не шелохнулся. В это же самое время до него дошло: сама природа звука говорила о том, что он исходит из какого-то другого места. Человек, животное или демон ночи, что бы ни скребло ногтями либо когтями, производя этот шум, результат его не был вызван царапаньем по дереву. Это был скорей металлический или каменный скрежет — и раздавался он не от двери.
Гидеон Годфри обвел взглядом комнату. Где-то тут была ширма? Но как она могла быть изготовленной из камня или металла? Затем он поймал пристальный взгляд Доркаса Фрая. Старик уставился прямо в пол под столом. Скребущийся звук усилился, ощутимо заполняя собой комнату. Уже больше нельзя было притворяться глухим, а мгновение спустя все вскрылось. Пол вздыбился, из-под стола кусками полетела утрамбованная земля. Гидеон вгляделся в темноту и заметил сперва, как сдвигается твердая поверхность камня, потом он распознал в ней прямоугольную крышку люка.
Доркас вскочил на ноги, мгновение спустя поднялся и Гидеон — и как только он встал, то тут же отступил к стене, в то время как люк еще подымался.
Старик нагнулся и потянул за его край, не обращая при этом на гостя никакого внимания. Гидеон узрел темное, схожее с колодезным, отверстие, откуда показалось еще что-то черное; движущееся, осязаемое и живое. Неведомый зверь с багряной пастью и желтыми клыками, алыми зрачками и серыми заостренными когтями; он был чересчур велик для кошки, а для волка слишком мал, большинство же мужчин приняли бы его за гончую. Но Гидеон знал, что это не простой черный пес — любой, кто хоть немного смыслит в колдовстве, мигом признает фамильяра.
Зверь появился из похожей на полость дыры в земле, моргая в свете свечей, он присел на корточки, тяжело дыша и истекая слюной. Какое-то мгновение он, казалось, не замечал присутствия гостя, а затем из темно-красной пещерной глотки раздалось низкое рычание. Доркас мгновенно схватил его, удерживая за передние лапы, но рык становился все громче и грознее.
Гидеон по-прежнему жался к стене. Стоя там, он глядел на человека и зверя, сидящего на корточках перед ним, стоял и слушал собачье рычание, чуя, что тут что-то нечисто. Ибо иначе он не был бы так смущен, не найдись здесь чего-то извращённого. Рычание своей частотой походило на речь, и Доркас склонил голову в такой позе, какую едва ли спутаешь с позой слушателя. Огромный пес опять зарычал, старик сперва прислушался, а потом они оба сели и молча уставились на Гидеона.
Вот теперь до него дошло. Не было больше ни малейших сомнений. Каждой ведьме, магу или чародею, посвятившем себя дьяволу, назначается фамильяр: бес, спрайт или злой дух, подосланный Сатаной в облике животного, чтобы наставлять и советовать, помогать и подстрекать, наблюдать и предупреждать. Питаясь кровью своего хозяина, он всегда на его страже.
Фамильяр Доркаса Фрая был адской гончей. Гидеон Годфри догадывался об этом, и они знали, что он догадывается. Момент притворства минул для всех. Ему оставалось одно — действовать. Доркас мог прямо сейчас натравить огромного зверя на Гидеона, чтобы тот мигом вцепился ему в глотку. Еще чуть-чуть и он так и сделает, если только не…
Гидеон подал голос.
— Вижу, что я действительно отыскал святилище, — сказал он.
— Святилище? — Недоверчивое ругательство сорвалось с губ Доркаса Фрая в ответ, но собаку он попридержал.
— Пока я не увидел люк, то не мог знать наверняка. — Гидеон выдавил из себя улыбку, но сконфуженный Доркас отвел взгляд в сторону.
— Не понимаю, — отнекивался он. — Я простой крестьянин. Видите ли, зверь неважно обучен; он выручает меня на охоте, но в остальное время его надо держать на привязи. Поэтому я и откопал эту яму.
По узловатым рукам хозяина дома Гидеон видел, как тот колеблется. Мало-помалу, их хватка на шее собаки ослабевала. Еще чуть-чуть, и он спустит эту тварь, тогда ему точно не сдобровать. Гидеон действовал молниеносно:
— Идем — сказал он. — Нет нужды в том, чтобы лгать. Мне и так все известно, иначе сюда бы не сунулся. Хочу взглянуть на то, что там внизу.
Без колебаний проповедник подошел к столу, отодвинул его и опустился на колени с краю от ямы. В грубой земле, как и предполагалось, были выдолблены опоры для ног. Гидеон предвидел, что внизу господствует мрак, но вот исходящий оттуда смрад был едва выносим. По-прежнему улыбаясь, он оглянулся на Доркаса с гончей через плечо.
— Ну ка, посвети — потребовал он. — Или трусишь идти за мной?
Насмешка возымела свое действие. Сжимая в одной руке свечу, а в другой — загривок собаки, хозяин медленно опустился на колени и осторожно свесил ноги вниз, попутно волоча за собой черного зверя. Гидеон приготовился идти следом. В какую-то секунду им овладела неодолимая тяга к бегству. Запросто можно было хлопнуть каменным люком, загородить его крепким столом и убежать прямиком в темень. Ночь мрачна и полна опасностей, но здесь, внизу, таилось нечто похуже. Сбежать было бы проще простого — но у Гидеона есть миссия.
Набрав воздуху в грудь, он опустился в яму. Вместе все карабкались вниз: морщинистый ведьмак, адская гончая и божий служитель, окунающийся в мрачные пределы. Крадучись, на земляных стенах заплясали свечные тени, пробираясь все глубже и глубже. Гидеон успел отсчитать полсотни ступенек, пока не ощутил под ногами твердый сланец.
Оказавшись в коридоре, всю дальнейшую дорогу они хранили молчание, пока не достигли большой камеры, вырезанной прямо в твердой скале. Насыщенный влагой, прохладный воздух тут оказался чище. Гидеон предположил, что должно быть, где-то здесь находится выход к морю. Доркас шел впереди, волоча за собой пса, следом за ними шел Годфри, пока обогнув угол пещеры они не оказались в ослепительном круге света. Огромная камера, по крайней мере на первый взгляд, казалась совершенно пустой. Гидеон узрел прямо перед собой обширное круглое пространство подземного каменного грота с дюжиной меньших ходов, расположенных через равные промежутки вокруг стен — ходов, точь в точь как тот, где они стояли сейчас, и, несомненно, ведущих к другим домам на улице наверху тем же способом: люк и туннель. Увидев резьбу на стенах, он сразу же узнал ее, затем его взгляду открылся центр пещеры, где перед ним предстал алтарь, схожий с каменной пирамидой на давешней лесной поляне.
На вершину алтарного камня были возложены два тела. Стоило Гидеону шагнуть вперед, и его тут же ослепил свет, исходящий от свечей, как он теперь понял, вставленных в ниши вдоль стенок грота. Пока он шел, за ним по пятам, выжидая и колеблясь, следовали Доркас с собакой. В фигурах на алтаре было нечто такое, чего Гидеону не терпелось проверить.
Когда он преодолел половину пути по каменному полу пещеры, ему в уши ворвался резкий звук, налетевший из-за алтаря, и это буквально заставило его остолбенеть. Звук состоял из множества отдельных шумов и сливался в единую какофонию из шороха, визга и чириканья. После чего звук стал явью; явью, возникшей над краем алтаря. И опять же она состояла из много чего.
Черная, выгнутая дугой мохнатая спина… взмах кожистых крыльев… хлещущий крошечный хвост… оскаленная мордочка… диадема желтых глаз… изогнутые дугой когти.
Летучая мышь, чёрный дрозд, крыса и драная кошка, словно восставшие из призрачных снов: скалясь живой волной всползали на алтарь. С хищной издевкой они шипели и рычали на Гидеона, он опознал в них собратьев пса, следующего позади, подручных бездны, колдовских фамильяров Рудсфорда. Устроясь на алтаре, они терзали две безмолвно лежащие там знакомые фигуры. Припадая на лапы, твари уставились на Гидеона так, словно бросали ему вызов. Они шипели, пожирая его глазами, скрежетали зубами и когтями.
Доркас и гончая подошли сзади почти что вплотную. До Гидеона донесся хрип старика, а с ним и тяжелое сопение черного зверя. Больше не оставалось ничего иного, кроме как взглянуть правде в глаза. Гидеон, наконец, узнал в тех двоих на алтаре, что уже были мертвы, своих индейских проводников, кинувших его одного в лесу.
И как только служителям зла удалось выследить их, убить, а затем принести здесь в жертву? А теперь, получается, они подстерегли его здесь, чтобы обескуражить и заставить во всем сознаться?
Гидеон уже почти ничего не соображал. Он стоял в кольце желтых глаз и теперь каждый его жест был под прицелом.
Затем голос Доркаса Фрая, эхом отразился от сводчатого потолка.
— Ты видел все. Неужто тебе и на сей раз сказать нечего?
Гидеон какое-то время хранил молчание. Наступил роковой момент. Он уже было думал молить о спасении, но тут же отринул эту мысль. Миг его еще не настал. Но у него больше не будет времени, если здесь и сейчас не найти нужных слов. Мысленно он взмолился провидению.
Твари долго сверлили его взглядом, пока Годфри наконец с улыбкой не обернулся к Доркасу Фраю:
— Все ровно так, как я и хотел, — ответил он. — Вы прикончили двоих паскуантогов и тем самым от них избавились и, как я вижу, от лошади тоже. Это прекрасно. Значит, о моём приходе сюда никто не знает. Я останусь с тобой до шабаша. Ты мудрый и верный слуга.
В ответ на речь Гидеона у Доркаса Фрая глаза полезли на лоб. Догадка о лошади частью прибавила Гидеону уверенности, а при словах «шабаш» и «слуга» у старика буквально отвисла челюсть.
— Да кто… КТО ты такой? — прохрипел он.
В пещере воцарилась тишина, когда колдун склонился в ожидании ответа; в тишине, порождения мрака вперились зрачками в Гидеона.
Гидеон с улыбкой пожал плечами. Его руки перекрестились в обратную сторону.
— Разве ты меня не узнал? — вопросил он. — Я вестник господина, присланный подготовить для него торжественную встречу. Я есьм Асмодей — князь ада!
Прошло уже немало времени с тех пор, как Гидеон спал наверху, на ложе устроенном из оленьих шкур. Но не раньше, чем он объявил, что его приезд — всего лишь проверка Доркаса Фрая на верность Дьяволу; не раньше, чем он путем лжесвидетельства вынудил принять себя; и не раньше, чем льстивый пес лизнул его пальцы.
В темную залу созвали семьдесят с лишним жителей Рудсфорда, где они, сидя за странным вином подымали приветственные тосты. В теперешних обстоятельствах Гидеон предпочел сыграть роль слушателя. Незнакомцы в ходе собрания не увидели ничего странного в том, что демон в людском обличье был так скрытен и требователен. Он раскрывал рот только для того, чтобы дать понять, будто обо всем, что он слышал, ему уже и так известно, но внутри при этом весь трепещал, а долгожданный сон принес с собой одни лишь бредовые кошмары.
Следующие дни казались продолжением былого ужаса. Гидеон остался гостем Доркаса Фрая, как счел он, так было благоразумней, хотя, как и подобало адскому князю, уходил и возвращался, когда ему вздумается. Никто не осмеливался выяснять у него подробности, хотя он сам позволял себе задавать много вопросов. Для него же ответы всегда были наготове.
Он узнал о становлении Рудсфорда, о первом прибытии на эти мрачные и бесплодные берега в столь далёкий день, что это звучало невероятно для его ушей. И все же, только тем и объяснялось, почему дома пребывали в такой ветхой замшелости и без должной отделки снаружи, но при этом были соединены разветвлённой сетью лабиринтов, ведущих в тайные подземелья.
Гидеону попутно растолковали, куда делись индейцы и почему охота и рыбная ловля тут так хороши, несмотря даже на дикий страх животных, которые благоразумно избегали этого места; еще он узнал, отчего каменистая почва давала такие богатые урожаи и откуда взялись экзотические травы для заговоров и зелий.
А кое-кто поведал о штормах, бушующих в море и о том, как два крепких, хороших судна затонули у этих берегов. Они были спасены, а некоторым из пассажиров сберегли жизни, но лишь для того, чтобы потом принести их в жертву. Провизию и предметы роскоши доставили с кораблей, но нечестивцы особенно ликовали по поводу того, что из моря удалось выловить часть утопленников.
Когда Гидеону рассказали о том, что сотворили с этими трупами, его маска чуть не слетела, а дальше стало только хуже.
Постепенно он уяснил, почему среди жителей Рудсфорда совсем не было детей: ведь первое, что еще вызвало в нем удивление так это отсутствие общего кладбища.
И вот, однажды ночью, ему удалось кое-что выяснить…
— Хорошо, что вы пришли, — сказал ему Доркас Фрай, глотнув темного крепкого рома; он пил его в течение всего раннего вечера. — Ибо, как известно вашему Господину, наши планы близятся к завершению. Долго же мы выжидали на этом унылом берегу, предвкушая славное будущее, покуда коротали жизнь в невзрачных лачугах, вели служение под землей, лишь бы только не навлечь на себя лишних подозрений. И вот настает час торжества.
Гидеон кивнул, когда старик вновь наполнил до краев кубок.
— Я, так сказать, лидер шабаша. Как таковой, не несу ответственности ни перед кем, кроме самого Хозяина. И для меня великая честь, что вы были присланы мне на подмогу, чтоб организовать грандиозное действо, ибо мы готовы. Наконец-то! Готовы восстать и править.
Готовы восстать и править! Теперь-то Гидеон ухватился за ниточку и сумел наконец разговорить хозяина дома.
Пьяный старик, не стесняясь, болтал без умолку. Сатанинские угодья должны шириться, продолжал он. Коттон Мэзер не ошибся, когда провозгласил Америку ведьминским раем. Но несведущие старухи и чудные сельские знахари ему не чета. Ну и какой, в самом деле, прок в Новой Англии от пары тысяч этих деревенщин, когда они по большей части изолированы и разобщены. Они живут лишь тем, что неуклюже пытаются варить зелья или по мелкому гадить недругам. А что толку от полетов по диким, окутанным дымом холмам, ночные оргии да парочка бессмысленных церемоний? Какая отрада со всего этого Сатане?
Да и гонения на ведьм, к несчастью, подорвали культ. И вот пробил час Рудсфорда, ради этого его люди собраны воедино.
Как только стаи дьявольских слуг обрушатся на города и заявят на них свои права во имя Хозяина, — пред ними тотчас расступятся все. Сегодня мятежи бродят в колониях; многих тяготит церковное бремя и налоги короля. Они восстанут, ежели их должным образом поощрить. Остальным — чума и мор, бури и голод по наущению Дьявола.
Стоит только набраться храбрости! Набег на деревню, вылазка в город, так постепенно мы подомнем под себя всю страну — глядишь, год-другой, и она падет. Вряд ли матушка-Англия обратит взор на свои непокорные колониальные владения, а если и обратит, то всегда есть штормы с туманами, и неведомые твари только и ждут призыва из морских илистых глубин.
Тогда Америка и в правду станет сатанинской вотчиной! Антихрист одержит верх над Царствием Небесным, и нечестивая Федерация нового мира могла бы даже со временем возвеличиться до того, чтобы низринуть церкви Старого света.
— Но вас так мало, — возразил Гидеон, при этом понимая, что здесь кроется какая-то тайна.
— Однако, как вы наверняка догадываетесь, мы неуязвимы, — усмехнулся в ответ Доркас Фрай. — В этом и есть наша сила! Как только враги в городе и деревне поймут это, они тут же обратятся в бегство. Безусловно, вам и так обо всем известно.
— Конечно, — кивнул Гидеон.
— А теперь мы должны начать приготовления к шабашу, приготовления к пришествию Хозяина. Он провозгласит день и час своего правления, и явит нам свою волю с Великого холма.
Итак, они неуязвимы.
Гидеон размышлял над всем этим, пока Доркас опять что-то бубнил себе под нос. Скоро наступит канун Дня Всех Святых и ночь жертвоприношения. Тогда [15] они собираются нанести удар возмездия.
Они прибыли сюда более чем сотню лет назад, и детей у них нет. Гидеон собрал воедино все намеки, и Доркас поведал ему о грядущем празднике, о заклании скота, о детях, которых должны выкрасть из Уэллса.
Вреда им причинить было нельзя, а кладбищ в Рудсфорде не имелось вовсе. Гидеон взирал на Доркаса, тот держал речь как человек, пил как человек, выглядел так же, как любой из живущих, ни больше ни меньше.
Человекоподобный. Рудсфорд населяли ожившие мертвецы!
Вот в чем тайна. Ради этого они заложили свои души Дьяволу — чтобы протянуть дольше положенного им срока. В мгновение ока Гидеон вспомнил не только про отсутствие детей, но и о засилье стариков. Ему припомнилось то ликование, с каким они рассказывали о выловленных утопленниках — новых обителях для потерянных, проклятых душ. Вскоре армия нежити будет повсюду наводить ужас в стране и нести гибель благоверным. Скоро. Очень скоро.
— В канун шабаша мы будем окончательно готовы, — монотонно произнес Доркас.
Гидеон знал, что до его наступления остается всего три ночи. Вскоре после этого он покинул дом колдуна, но не раньше, чем луна взошла над сводами холмов [16]. Он уже знал о том, что грядущей ночью на его долю выпало седьмое место в шабаше [17], но что со всем этим делать, оставалось по-прежнему не ясно.
Когда проповедник скользнул в темноте к деревьям, нависшими над Рудсфордом, в голове у Гидеона крутилось лишь одно.
До шабаша осталось всего три ночи…
Угрюмое солнце село за холмы, что высились на западе и мрачная тьма сошла на Новую Англию. В десятках тысяч домов шептались молитвы, в сотнях деревень приносили дары, читали заклинания и писали заговоры на оберегах; двери были заперты, а церкви затворены. Это ли не канун всех святых, вертеп черного Лорда? Это была пора жуткого морока, порчи, летучей мрази, вырванного из груди окровавленного сердца, черного тельца на заклание, хнычущих детей, похищенных из дома, рогатого месяца, огня жертвенника [18].
Паскуантоги возносили известные им одним молитвы, а женщины их бормотали о чем-то сами с собой в полумраке вигвама. Лачуги, где обитали одни старухи да седые деды пустовали, и телки с кошками, тоже куда-то делись. Что касается великого Коттона Мэзера, то он слег в постель из-за колик, напущенных дьяволом.
Это была священная Месса, и с северных холмов приглушенно пульсируя, несся барабанный рокот, песнь шабаша. Он словно нашептывал тайны, погребенные под суровыми утесами Новой Англии, что были стары уже тогда, когда первобытный человек с воем, спотыкаясь, ковылял сквозь мрак осенней ночи. Казалось, все это скопом бросало вызов самому здравому смыслу. Иной раз, они будто выбивали послания, созывая на грядущие пирушки участников с того света.
В Рудсфорде, лежащем под зловещей луной, не осталось ни души, но за лесом, на большом холме, все уже собрались. Женщины под уздцы вели бычков, мужчины были умащены колдовскими мазями; празднующие, сойдясь в круг, присели на корточки на заплесневелом дерне в большом каменном круге. Рядом с ними, скорчась и плотно прижавшись друг к другу, копошились косматые орды ночи — фамильяры, отпрыски Абаддона.
Гидеон Годфри стоял у алтарного камня, вглядываясь в темноту, обступившую по кругу холмы. Ему оказали большую честь быть в числе трех, избранных вести волов на заклание. Привязанные животные печально мычали, покачивая массивными головами. К их рогам прикрепили черные свечи, а лоснящиеся тела источали аромат. Копыта позолотили, гривы заплели, и они стояли, вдыхая запах колдовской мази, восходящий от полураздетой толпы сектантов у алтарного холма.
Гидеону посчастливилось стоять рядом с волами, потому как веселье разошлось не на шутку. Неописуемая истерия воцарилась среди холмов. Толпа мельтешила и визжала, гремела, плясала и улюлюкала в честь Люцифера, а барабаны продолжали бить, сотрясая небосвод, как будто суля еще нечто большее.
Как только вино было подано, его тут же распили и вот оно уже смешалось с кровью. В факельных вспышках возникали и таяли одна за другой картины непристойного торжества. Гидеон в отрешении стоял около волов, а рядом с ним был Доркас Фрай, лицо которого скрывал капюшон. Из-под него торчали козлиные рожки, символизируя жреческий ранг в ритуале шабаша.
Ни один из них не проронил ни слова. Проповедник уже целых три дня избегал Фрая. Интересно, было ли вдомек старику о его проделке здесь, в лесу, после того как он улизнул тогда в полночь. Годфри думал о том, какой у него собственно план — выжидал, время от времени поглядывая на алтарный камень, устланный черной скатертью для серебряной чаши и серебряного жертвенного ножа.
Но ни ждать, ни гадать времени уже не оставалось. Барабаны выбивали нечто во тьме; нечто пульсировало и трепетало, нечто парило и словно обретало очертания. И вот Доркас в рогатой короне прошествовал к алтарю, и первого вола вывели вперед, дабы он преклонил колени под ножом. Дело было сделано, чаша наполнена, и барабаны прогремели литанию старшему пастырю.
Фрай теперь стоял один на вершине алтаря. До того, как в жертву будут принесены другие волы, свершится призывной ритуал.
Главный колдун воздел серебряные чашу и нож. В темноте он дал отмашку и барабаны разом смолкли. Жрецы молча выдвинулись вперед, собираясь под алтарным курганом. Доркас склонился над черной тканью и полилось песнопение. Гидеон узнавал слова, узнавал фразы, узнавал латинский ритм. Но он не признал ответа. Ответом был грохот, не присущий ни барабанам, ни облакам. Это был рев из-под обступивших их холмов. И он вознесся, вместе с гласом Доркаса Фрая, вместе с лицами собрания, ожидающими пришествия. В какую-то секунду голос старика дрогнул. Грохочущая каденция сбилась с ритма. Он в изумлении уставился на черный покров алтаря. Гидеон понял — его час настал. Он шагнул вперед, подошел к алтарю, наклонился и одним рывком воздел серебряный нож. Тот сверкнул, вспарывая грудь Фрая.
Старик отшатнулся от неожиданности и в толпе раздался вой. Гидеон, пользуясь их замешательством, нанес еще один удар, но не увидел ни единого пятнышка крови. Именно этого он и боялся — Доркас Фрай был живым мертвецом.
Оставался единственный способ Годфри сдернул черное покрывало с алтаря и схватил лежащий под ним предмет — предмет, положенный им самим туда три ночи тому назад, воздел его, а затем со всей силы обрушил на рогатую голову Фрая. Раздался хруст — звук крошашихся гнилых костей.
Фрай упал как подкошенный, капюшон соскользнул, открыв изъеденное червями лицо трупа, умершего давным-давно.
Толпа взвыла. Не только при виде этого зрелища, но и при виде оружия Гидеона Годфри — массивной Библии, отрытой им из-под заваленного камнями тайника и подложенной под алтарь Сатаны.
— Да! — Голос Гидеона перекрыл их вопли. — Это Библия, слово Божие. И я — есьм его посланник, которому никто не в силах причинить вред!
Прогремел гром — гром истинный, на сей раз с облаков. С кружащегося неба сверкнула ослепительная молния, а за ней последовал проливной дождь. И Гидеон, выкрикивая имя Божие, сошел с жертвенника, разя все и вся кругом Библией как оружием — и никто из тех, кого он касался, не могли ни сбежать, ни противостоять ему. Пока у алтаря не остались одни трупы, усеявшие его основание и гниющие под дождем, Гидеон бился с демонами в исступлении, сражался с ними во тьме, разя их словом Божьим, бормоча молитвы, которые были проклятиями, и проклятиями, которые были молитвами. Наконец со всем этим было покончено. Воин Господа остался стоять один в голом поле, а поток смывал все, кроме отвратительного трупного смрада.
Затем он пал ниц и возблагодарил Бога за все, прежде чем ступить на тропу, ведущую к югу. Утром, когда над мирными шпилями Портсмута воссияет свет, он поведает добрым людям о том, как много недель назад заблудился в пустыне.
Что касается Рудсфорда, его тайн и о недавно миновавшей опасности, об этом Гидеон останется нем. Ему было ведомо, что деревня пала вместе со своими обитателями, и что птицы и звери скоро воротятся, претендуя на землю, свободную от теней страшного запустения. Вскоре сама память о Рудсфорде будет стерта.
И так и должно быть, ибо, что бы ни случилось теперь, колдовство в Новой Англии кануло в лету. А дьяволопоклонники сгинули навеки веков.
1. Г.Ф.Л. предложил заменить оригинальное название «Руд-Форд» в рукописи на «Рудсфорд», пояснив это тем, что обозначений названия мест через дефис в ранней Новой Англии не существовало.
2. Г.Ф.Л. предупреждал: «Будьте осторожны со своими архаизмами. К 1672 году древнее правописание исчезло. Существительные в основном были написаны заглавными буквами в обычном тексте».
3. Г.Ф.Л. отметил, что согласно моей оригинальной рукописи местом где была отпечатана книга был Бостон, далее же он изменил его на Лондон, при этом отметив: «Я сомневаюсь, что в Салеме в 1672 году еще где-то мог быть печатный станок. В колониях нигде так рано не печатались работы общего, нетеологического характера».
4. Г.Ф.Л добавил «либо торговцы», комментируя при этом что: «Дикарей мало интересовала прибрежная навигация. Белые торговали значительно больше».
5. Когда я завел речь о «Церкви Новой Англии» Г.Ф.Л. скорректировал это упомянув что: «там не имелось официально признанной Церкви Новой Англии. Две полностью пуританские колонии — Массачусец и Коннектикут — поддержали ортодоксальную церковь, известную как Конгрегационная. Род Айленд олицетворяет собою бунт отрицающий это теократическое господство».
6. Г.Ф.Л. — «Опавшие листья появляются даже в Южном Мэне только в октябре. Разгар листопада в центральной части Новой Англии наступает в районе где-то с 10 по 15 октября».
7. Предыдущее предложение было вставлено Г.Ф.Л. с комментарием: «В 1690 году путешествовали очень неспешно». И на обратной стороне страницы оригинала, он перечисляет четыре паромных перехода по названию, далее следуют такие оценки, как «верхом на лошади — в среднем до пяти миль в час. С проводниками пешком — до трех миль в час. Бостон-Ньюбери — сорок миль Ньюбери-Портсмут — двадцать миль Портсмут-Рудсфорд — двадцать миль. Время в пути от Портсмута до Рудсфорда с учетом задержек и остановок на отдых должно составлять восемь или девять часов. Начиная с шести утра, при намерении прибыть к трем часа дня, к задержкам добавляются от пяти до шести часов — следовательно, сумеречные или ночные похождения были бы тут уместней». Это отличный пример того перфекционистского подхода к собственной работе, какой отличал Г.Ф.Л.
8. Г.Ф.Л. комментирует: «Вероятно, что никаких индейцев в Америке до постледниковой эпохи не существовало — но вашему воображению нет пределов!»
9. Г.Ф.Л. напоминает мне о том, что я упустил и, следовательно, неправильно описал, когда он меняет выражение, отмечая при этом что: «В Северной Америке никогда не сжигали подозреваемых в колдовстве».
10. Г.Ф.Л. — «Виселичный Холм, Салема, не имел такого названия до 1692 года». Поскольку я пересмотрел хронологию истории, теперь правильнее будет ссылаться на нее.
11. Первоначально речь шла об оленине и сушеном пеммикане[72], но здесь Г.Ф.Л. подкорректировал, сказав: «Оленина не так уж и распространена, а путешествие не столь длинное для пеммикана».
12. Г.Ф.Л. — «Мы должны быть поосторожней с позиции географии, выбирая часть побережья не густо заселенного в 1690».
13. Речь шла о бревенчатых домах, но Г.Ф.Л. отметил что «Бревенчатые дома не ставят в Новой Англии — и они никогда не соседствуют с пуританскими церквями».
14. «Створка ширмы» в оригинале Г.Ф.Л. делает замечание о том что «На тот период в небольших сельских домах не имелось перегородок из ширм».
Я написал «wouldst», но Г.Ф.Л. вычеркнул его, пояснив: «„wouldst“ — это второе лицо в единственном числе. Остерегайтесь ложных архаизмов, чтобы не впасть в прелесть от патуа[73] иных Ходжсоновских вещей».
16. В оригинале — Мерримак Хиллс. Мерримак слишком далеко на юге, или в верховьях — на западе, если только не намечается поездок на дальние расстояния.
17. Г.Ф.Л. вставил в текст «место в», сказав: «Шабаш — это целая локальная единица культа. В Рудсфорде имелась, но всего одна».
18. Г.Ф.Л. интересуется: «Какими вы видите масштабы празднования в Рудсфорде? Шабаш ограничится одной деревней или другие придут издали, чтобы поучаствовать? Если верно последнее, добавьте злых путников, странствующих в ночи».
В 2018 году интернет-издательством INFINITAS был начат большой проект: перевод на русский язык всех рассказов Роберта Блоха. Всего было издано пять томов короткой прозы, написанной с 1934 по 1949 годы. К сожалению, спустя год проект был приостановлен. За бортом остались десятки замечательных рассказов писателя. Мы решили продолжить начатое дело и собрать все доступные в сети переводы Блоха. Первые пять частей этого издания соответствуют сборникам, выпущенным INFINITAS. Рассказы в подготовленных нами дополнительно четырёх томах собраны не хронологически, а по жанрам: мистика и ужасы, криминал, фантастика, чёрный юмор. Разумеется, многие рассказы написаны на стыке этих жанров, и, возможно, кто-то не согласится с нашим выбором тома, куда попал такой рассказ. Надеемся, вы не будете нас за это строго судить.
Итак, шестой том "Безумие". Жанр: мистика, ужасы. Мы решили включить сюда ещё небольшую повесть Роберта Блоха "Мёртвые не умирают!".
Приятного чтения!
Уильям Херли был ирландцем по крови и таксистом по профессии — в свете этих двух фактов излишне уточнять, что поговорить он любил.
Тем погожим вечером, едва он посадил пассажира в центре Провиденса, как тут же и дал волю языку. Пассажир, высокий, худощавый, тридцати с небольшим лет, устроился на заднем сиденье, крепко вцепившись в портфель. Он назвал адрес по Бенефит-стрит, Херли стронулся с места — и мотор и язык разом включились на полную мощность.
Разговор вышел односторонним. Херли начал с того, что откомментировал сегодняшнюю игру «Нью-Йорк джайентс»[74]. Нимало не обескураженный молчанием пассажира, отпустил несколько замечаний о погоде — недавней, нынешней и ожидаемой. Поскольку ответа не последовало, водитель перешел к местной сенсации, а именно к сообщению о том, что утром из передвижного цирка братьев Лэнджер сбежали два черных леопарда, или пантеры. В ответ на прямой вопрос, не видал ли тот зверюг, пассажир покачал головой.
Водитель отпустил несколько нелестных замечаний о местной полиции и ее полной неспособности отыскать и схватить животных. Лично он всегда придерживался мнения, что отдельно взятый отряд доблестных блюстителей порядка даже простуду схватить и то не сможет, если запереть его на год в холодильнике. Шутка пассажира не позабавила, и не успел Херли продолжить свой монолог, как машина уже прибыла по нужному адресу. Восемьдесят пять центов перешли из рук в руки, пассажир с портфелем вышел, и Херли укатил прочь.
Водитель, в ту пору сам того не ведая, был последним, кто смог или захотел засвидетельствовать, что видел пассажира живым.
Все дальнейшее — чистой воды домыслы; возможно, что оно и к лучшему. Разумеется, к определенным выводам о том, что именно произошло той ночью в старинном особняке на Бенефит-стрит, прийти нетрудно, да только выводы эти не из приятных.
Одну мелкую загадочную подробность прояснить несложно, а именно отчужденную молчаливость пассажира. Пассажир этот, именем Эдмунд Фиске, из Чикаго, штат Иллинойс, размышлял об итоге пятнадцатилетних поисков: поездка на такси стала последней стадией этого долгого путешествия, и теперь он прокручивал в уме все предшествующие тому обстоятельства.
Эпопея эта началась для Эдмунда Фиске восьмого августа 1935 года, в день смерти его близкого друга, Роберта Харрисона Блейка из Милуоки.
Подобно самому Фиске на тот момент, Блейк, некогда не по годам развитой юноша, заинтересовался сочинительством фантастических рассказов и в результате вошел в «круг Лавкрафта» — группу писателей, что поддерживали переписку друг с другом и с ныне покойным Говардом Филлипсом Лавкрафтом из Провиденса.
Так познакомились Фиске и Блейк: сперва переписывались, потом стали ездить друг к другу в гости из Милуоки в Чикаго и наоборот; их общая увлеченность сверхъестественным и фантастическим в литературе и искусстве заложила основы крепкой дружбы, которая оборвалась лишь с нежданной и необъяснимой смертью Блейка.
Бóльшая часть фактов — и некоторое количество предположений, — касающихся смерти Блейка, вошли в рассказ Лавкрафта «Гость-из-Тьмы», опубликованный больше года спустя после смерти молодого автора.
У Лавкрафта были все возможности наблюдать за развитием событий, ибо это по его предложению юный Блейк переехал в Провиденс в начале 1935 года; Лавкрафт лично подыскал ему жилье на Колледж-стрит. Так что, пересказывая странную историю последних месяцев жизни Роберта Харрисона Блейка, старший автор-фантаст выступает его соседом и другом.
В своем рассказе он повествует о попытках Блейка начать роман, посвященный сохранившимся в Новой Англии ведьминским культам, но скромно умалчивает о своем собственном участии — при том, что немало помог юному другу с материалом. По-видимому, Блейк начал работать над своей задумкой, а затем увяз в кошмаре куда более страшном, нежели любые порождения его фантазии.
Ибо Блейк вздумал изучить полуразвалившееся черное здание на Федерал-хилл — заброшенные руины церкви, что некогда служила приютом для эзотерического культа. В начале весны юноша побывал в каменной громаде, которую все обходили стороной, и сделал ряд открытий, что (по мнению Лавкрафта) неизбежно обрекало его на смерть.
Вкратце: Блейк проник в заколоченную баптистскую церковь Доброй Воли и наткнулся на скелет репортера из «Провиденс телегрэм» — некоего Эдвина М. Лиллибриджа, который, по всей видимости, предпринял сходное расследование в 1893 году. Тот факт, что причина его смерти осталась невыясненной, был сам по себе тревожен, но еще больше пугало другое: выходило, что с того самого дня никто не отваживался войти в церковь, раз тела так и не обнаружили.
В одежде покойного Блейк нашел записную книжку; ее содержание отчасти проливало свет на случившееся.
Некий профессор Боуэн из Провиденса объездил весь Египет. В 1843 году, в ходе археологических исследований склепа Нефрен-Ка, он обнаружил необычную находку.
Имя Нефрен-Ка, «позабытого фараона», было проклято жрецами и стерто из официальных династических списков. Молодому писателю имя это было знакомо главным образом по работе другого автора из Милуоки, который вывел полулегендарного правителя в своей повести «Храм Черного фараона». Боуэн же отыскал в крипте нечто совершенно неожиданное.
О том, что представляло из себя великое открытие, в записной книжке репортера почти ничего не говорится, зато в точной хронологической последовательности излагаются последующие события. Сразу же после обнаружения загадочного артефакта в Египте профессор Боуэн забросил свои изыскания и вернулся в Провиденс, где в 1844 году купил баптистскую церковь Доброй Воли и превратил ее в штаб-квартиру так называемой секты «Звездная мудрость».
Члены этого религиозного культа, по-видимому завербованные самим Боуэном, утверждали, что поклоняются некоему существу, которого называли Гость-из-Тьмы. Глядя в кристалл, они призывали существо наяву и приносили ему кровавые жертвы.
По крайней мере, такие фантастические слухи распространились в Провиденсе в ту пору — и люди начали сторониться церкви. Местные суеверия привели к накалу страстей, накалившиеся страсти требовали выхода. В мае 1877 года власти, под давлением общественности, насильственно разогнали секту; несколько сотен ее членов внезапно покинули город.
Саму церковь немедленно закрыли. По всей видимости, естественное человеческое любопытство так и не смогло превозмочь повсеместного страха, и в результате каменное строение стояло заброшенным и неизученным до тех пор, пока в 1893 году газетный репортер Лиллибридж не предпринял своего злополучного расследования.
Такова вкратце суть истории, изложенной на страницах его записной книжицы. Блейк прочел ее от начала до конца, но однако ж это не удержало его от дальнейшего осмотра помещения. В конце концов он обнаружил тот самый загадочный предмет, что Боуэн вывез из египетской крипты, — талисман, вокруг которого и сложился культ «Звездной мудрости»: асимметричный металлический ларец с чудн
И тогда Блейк совершил свою величайшую ошибку. Он закрыл ларец.
А закрыть ларец — опять-таки, согласно суевериям, записанным в книжице Лиллибриджа, — как раз и означало призвать само внеземное существо, Гостя-из-Тьмы. Это порождение мрака света не переносило. Ночью, в непроглядной темноте заколоченной, полуразрушенной церкви, тварь вырвалась на волю.
Блейк в ужасе бежал прочь, но непоправимое уже свершилось. В середине июля разыгралась страшная гроза, и во всем Провиденсе на час отключили свет. Обитатели итальянского квартала по соседству с заброшенной церковью слышали стук и грохот внутри одетого мраком строения.
Снаружи под дождем собрались толпы народу со свечами — и освещали здание, защищаясь от возможного появления кошмарной сущности при помощи огненного заграждения.
По всей видимости, история эта продолжала будоражить умы и после этой ночи. Едва гроза утихла, слухами заинтересовались местные газеты, и 17 июля двое газетчиков в сопровождении полицейского вошли в старую церковь. Ничего конкретного они не нашли, хотя на лестницах и на скамьях обнаружились странные, необъяснимые пятна и проплешины.
Менее чем через месяц — а именно в 2.35 утра восьмого августа — Роберт Харрисон Блейк нашел свою смерть, сидя у окна в своей комнате на Колледж-стрит в разгар электрической бури.
Незадолго до гибели, пока гроза набирала силу, Блейк лихорадочно писал в дневнике, мало-помалу поверяя бумаге свои сокровенные навязчивые идеи и заблуждения касательно Гостя-из-Тьмы. Блейк был твердо убежден, что, заглянув в загадочный кристалл из ларца, он каким-то непостижимым образом установил связь с внеземным существом. А еще он полагал, что, закрыв ларец, тем самым призвал чудовище обосноваться в темноте церковной колокольни — и что его собственная судьба ныне неотвратимо с ним связана.
Обо всем об этом говорится в последних записях Блейка, что он успел перенести на бумагу, наблюдая из окна за ходом грозы.
Между тем у самой церкви на Федерал-хилл собралась возбужденная толпа зрителей — подсветить здание кто чем может. То, что люди эти действительно слышали пугающие звуки из заколоченного здания, отрицать не приходится, по меньшей мере двое компетентных свидетелей этот факт подтвердили. Один, отец Мерлуццо из церкви Святого Духа, подоспел успокаивать свою паству. Второй, констебль (ныне сержант) Уильям Дж. Монахан из главного управления, пытался поддерживать спокойствие и порядок перед лицом нарастающей паники. Монахан своими глазами видел слепящее «пятно», что словно бы вытекло, на манер дыма, из колокольни старинного здания с последней вспышкой молнии.
Вспышка, комета, шаровая молния — зовите как угодно — пронеслась над городом ослепляющим сгустком пламени — возможно, в тот самый миг, когда Роберт Харрисон Блейк на другом конце города записывал: «Разве предо мной — не воплощение Ньярлатхотепа, который в древнем, мрачном Кхеме принял человеческое обличье?»
Несколько мгновений спустя он был мертв. Судмедэксперт вынес вердикт, что смерть наступила от «электрического шока», хотя окно разбито не было. Другой врач, знакомый Лавкрафта, про себя не согласился с этим диагнозом и на следующий же день вмешался в события. Не имея на то официальных полномочий, он проник в церковь и поднялся на колокольню без окон, где и обнаружил странный асимметричный (уж не золотой ли?) ларец с загадочным камнем внутри. По всей видимости, первым делом он поднял крышку и выставил кристалл на свет. А вторым, если верить свидетельствам, — нанял лодку, прихватил с собою ларец с камнем, закрепленным под странным углом, и швырнул находку в воду в самом глубоком из проливов Наррагансетта.
Здесь заканчивается заведомо беллетризованный рассказ о гибели Блейка в изложении Г. Ф. Лавкрафта. И — начинается пятнадцатилетнее расследование Эдмунда Фиске.
Фиске, конечно же, знал о некоторых событиях, обрисованных в рассказе. Когда Блейк весной перебрался в Провиденс, Фиске условно пообещал присоединиться к нему следующей осенью. Поначалу друзья регулярно обменивались письмами, но к началу лета Блейк вовсе перестал отвечать.
На тот момент Фиске понятия не имел о Блейковых исследованиях полуразрушенной церкви. Немало озадаченный молчанием друга, он написал Лавкрафту, спрашивая, в чем дело.
Но Лавкрафт мало чем смог ему помочь. По его словам, юный Блейк часто навещал его в первые недели по приезде, советовался по поводу своих писаний и сопровождал его в нескольких ночных прогулках по городу.
Но за лето добрососедской общительности в Блейке поубавилось. Замкнутый по натуре Лавкрафт не имел обыкновения навязываться ближнему, потому в течение нескольких недель он и не предпринимал попыток нарушить уединение Блейка.
Когда же он все-таки навестил своего юного друга — и, застав его едва ли не в истерике, узнал от бедняги о его приключениях в оскверненной церкви на Федерал-хилл, — Лавкрафт обратился к нему с предостережением и советом. Но было уже слишком поздно. Через десять дней после его визита состоялся страшный финал.
О смерти друга Фиске узнал от Лавкрафта на следующий же день. Именно ему выпало сообщить печальную весть родителям Блейка. Поначалу его тянуло съездить в Провиденс немедленно, но ему воспрепятствовали нехватка денег и собственные срочные дела. В должный срок доставили тело его юного друга, и Фиске присутствовал на коротком обряде кремации.
Между тем Лавкрафт начал собственное расследование — расследование, которое в итоге закончилось публикацией его рассказа. На этом в деле можно было поставить точку.
Но Фиске отнюдь не был удовлетворен.
Его лучший друг погиб при обстоятельствах весьма загадочных — последнее признавали даже самые закоренелые скептики. Местные власти списали все происшедшее со счетов, отделавшись коротким, вздорным, неадекватным объяснением.
Фиске твердо вознамерился выяснить правду.
Не забывайте об одной важной подробности: все трое — Лавкрафт, Блейк и Фиске — были профессиональными писателями и серьезно изучали сверхъестественное и паранормальное. Все трое имели доступ к редким опубликованным материалам, непосредственно касающимся древних легенд и суеверий. По иронии судьбы, использовали они свои познания исключительно в так называемой литературе фэнтези, но никто из них, в свете своего собственного опыта, не смог бы чистосердечно и искренне потешаться вместе со своей читательской аудиторией над мифами, о которых сами же и писали.
Ибо, как говорил Фиске в письме к Лавкрафту, «термин „миф“, как мы знаем, это не более чем вежливый эвфемизм. Смерть Блейка — это не миф, но чудовищная реальность. Заклинаю вас досконально ее расследовать. Доведите дело до конца, ибо если дневник Блейка говорит правду, пусть и искаженную, как знать, что того и гляди обрушится на мир!»
Лавкрафт пообещал свою помощь и поддержку, выяснил, что сталось с металлическим ларцом и его содержимым, и попытался договориться о встрече с доктором Амброзом Декстером с Бенефит-стрит. Доктор Декстер, как выяснилось, покинул город сразу же после своей скандальной кражи и устранения «Сияющего Трапецоэдра», как называл его Лавкрафт.
Затем Лавкрафт, по всей видимости, подробно расспросил отца Мерлуццо и констебля Монахана, досконально изучил подшивку «Бюллетеня» и попытался восстановить историю секты «Звездная мудрость» и существа, которому секта поклонялась.
Разумеется, узнал Лавкрафт гораздо больше, нежели дерзнул опубликовать в журнале. Его письма к Эдмунду Фиске в конце осени и ранней весной 1936 года содержат сдержанные намеки и ссылки на «опасности Извне». Но он, казалось, изо всех сил старался успокоить Фиске: дескать, если угроза и была, даже в чисто практическом смысле, а не в сверхъестественном, ныне страшиться нечего, поскольку доктор Декстер избавился от Сияющего Трапецоэдра, который действовал как призывающий талисман. Такова вкратце суть его отчета; на этом до поры дело и закончилось.
В начале 1937 года Фиске попытался договориться с Лавкрафтом о встрече у него дома, про себя втайне надеясь предпринять дополнительное расследование причин смерти Блейка. Но снова вмешались обстоятельства. Ибо в марте того же года Лавкрафт умер. Его нежданная кончина надолго повергла Фиске в упадок духа, от которого он не скоро оправился. Соответственно, прошло не меньше года до того момента, как Эдмунд Фиске впервые побывал в Провиденсе и посетил сцену трагических событий, завершившихся безвременной кончиной Блейка.
Ибо, бог весть почему, темный привкус сомнения так и не развеялся. Судмедэксперт рассуждал бойко и гладко, Лавкрафт был тактичен, пресса и широкая публика приняли официальную версию, не споря, — и однако ж Блейк был мертв, а ночью в городе объявилось чуждое существо.
Фиске казалось, что если сам он побывает в проклятой церкви, поговорит с Декстером и поймет, что именно втянуло его в это дело, если он расспросит репортеров и не упустит из виду ни одной улики и ни одной нити, возможно, в конце концов он узнает правду и, по крайней мере, очистит имя покойного друга от отвратительного клейма психического расстройства.
В результате первое, что сделал Фиске, прибыв в Провиденс и зарегистрировавшись в гостинице, — это отправился на Федерал-хилл к разрушенной церкви.
Поиски тотчас же обернулись непоправимым разочарованием. Церкви больше не было. Ее срыли до основания осенью прошлого года, земля перешла в собственность городских властей. Черный зловещий шпиль уже не ронял на холм свою тлетворную тень.
Фиске незамедлительно отправился повидаться с отцом Мерлуццо в церковь Святого Духа, в нескольких кварталах оттуда. Обходительный домовладелец сообщил ему, что отец Мерлуццо умер в 1936 году, не прошло и двенадцати месяцев со дня гибели юного Блейка.
Обескураженный, но упрямый Фиске попытался связаться с доктором Декстером, но старый дом на Бенефит-стрит стоял заколоченным. Позвонив в медицинское управление, он получил невразумительный ответ, что доктор медицины Амброз Декстер уехал из города на неопределенный период времени.
Визит к редактору раздела городских новостей «Бюллетеня» тоже ничего не дал. Фиске разрешили заглянуть в архив редакции и прочесть вопиюще короткий и сухой отчет о смерти Блейка, но двое журналистов, которые готовили этот репортаж и впоследствии побывали в церкви на Федерал-хилл, ушли из газеты на должности полегче в других городах.
Были, конечно, и другие зацепки, и в течение последующей недели Фиске выжал из них все, что мог. Справочник «Кто есть кто» ничего существенного к его мысленному представлению о докторе Амброзе Декстере не добавил. Родился в Провиденсе, прожил там всю жизнь; сорок лет, не женат; врач общего профиля, член нескольких медицинских обществ — вот и все, что о нем говорилось. И — никаких указаний на необычные «хобби» или «иные интересы», способные хоть как-то объяснить его участие в событиях.
Фиске разыскал сержанта Уильяма Дж. Монахана из главного управления: наконец-то молодому человеку удалось побеседовать с кем-то, кто подтвердил свою личную причастность к событиям, приведшим к смерти Блейка. Монахан отвечал на расспросы вежливо, но настороженно-уклончиво.
Фиске тут же выложил ему все как на духу, но полицейский так и не разоткровенничался.
— Да нечего мне вам сообщить, — уверял он. — Это верно, что я был у церкви той ночью, — вот и мистер Лавкрафт так говорит; там, понимаете ли, толпа собралась, люди буйные, иди знай, чего эти местные учинят, если раскипятятся. Старая церковь пользовалась дурной репутацией, что правда то правда; вот Шили вам много чего мог бы порассказать.
— Шили? — перебил его Фиске.
— Берт Шили — это был его район патрулирования, не мой. Но у него в ту пору воспаление легких приключилось, вот я его на две недели и подменил… А потом, когда он умер…
Фиске покачал головой. Вот и еще один источник информации можно списывать со счетов. Блейк мертв, Лавкрафт мертв, отец Мерлуццо мертв, а теперь еще этот Шили. Журналисты разъехались кто куда, доктор Декстер таинственным образом пропал. Фиске вздохнул — и продолжил гнуть свою линию.
— А той последней ночью, когда вы увидели пятно в небе, вы каких-нибудь подробностей не приметили? — спросил он. — Может, шумы какие-то слышались? Или в толпе кто-нибудь что-нибудь сказал? Попытайтесь вспомнить — все, что вы сможете добавить, будет мне в помощь.
Монахан покачал головой.
— Шум стоял тот еще, — подтвердил он. — Но гром грохотал — не приведи Господь, так что не могу судить, в самом ли деле звуки доносились из церкви, как говорится в рассказе. Что до толпы, там и женщины вопили, и мужчины бормотали себе под нос, а прибавьте к этому еще и раскаты грома и ветер — да я сам себя едва слышал, когда орал: «Соблюдайте спокойствие!» — куда уж там разобрать, кто чего говорит!
— А что пятно? — не отступался Фиске.
— Ну, пятно себе и пятно, чего тут добавишь-то? Дым, а не то так облако, а может, тень — за миг до того, как снова ударила молния. Но, заметьте, я вовсе не утверждаю, что видел дьяволов, или чудовищ, или как-бишь-их-там, как этот ваш Лавкрафт пишет в своих сумасбродных байках.
Сержант Монахан с достоинством пожал плечами и снял телефонную трубку, ясно давая понять, что беседа окончена.
Вот так до поры до времени расследование Фиске завершилось ничем. Однако ж надежды он не терял. Целый день он просидел в гостиничном номере на телефоне, обзванивая всех до одного Декстеров из телефонной книги и пытаясь разыскать какого-нибудь родственника пропавшего доктора, но все без толку. Следующий день Фиске провел, плавая в лодке по Наррагансетту: он дотошно и ревностно разыскивал «самый глубокий пролив», упомянутый в рассказе Лавкрафта.
По истечении безрезультатной недели Фиске вынужден был признать свое поражение. Он вернулся в Чикаго, к своей работе и привычным занятиям. Постепенно происшествие в Провиденсе вытеснилось на задворки сознания, но позабыть о нем Фиске не позабыл, равно как и не отказался от мысли со временем разгадать эту тайну — если там и впрямь было чего разгадывать.
В 1941 году рядовой первого класса Эдмунд Фиске отбыл из учебного полка в трехдневный отпуск — и, проезжая через Провиденс по пути в Нью-Йорк, вновь попытался отыскать доктора Амброза Декстера. И опять — безуспешно.
В 1942 и 1943 годах сержант Эдмунд Фиске писал с позиций из-за моря доктору Амброзу Декстеру до востребования, Провиденс, штат Род-Айленд. Если письма и нашли адресата, никаких подтверждений тому Фиске так и не получил.
В 1945 году в библиотеке U.S.О[75]. в Гонолулу Фиске прочел — где бы вы думали? — в журнале, посвященном астрофизике, отчет о недавней конференции в Принстонском университете, на которой приглашенный оратор, доктор Амброз Декстер, выступил с речью на тему «Практическое применение в военной технике».
Только в конце 1946 года Фиске вернулся в Штаты. Естественно, в течение всего следующего года внимание его поглощали в первую очередь дела домашние. Лишь в 1948 году он по чистой случайности вновь натолкнулся на имя доктора Декстера — на сей раз в списке «исследователей в области ядерной физики» в национальном еженедельнике. Фиске тотчас же написал запрос в редакцию, но ответа не получил. Очередное письмо в Провиденс тоже осталось без ответа.
В конце осени 1949 года имя Декстера снова попалось на глаза Фиске в колонке новостей, на сей раз — в связи с секретными разработками водородной бомбы.
Все догадки, и страхи, и самые буйные фантазии Фиске разом пробудились — и подтолкнули его к немедленным действиям. Именно тогда он написал некоему Огдену Первису, частному сыщику из Провиденса, и поручил ему отыскать доктора Амброза Декстера. Требовал Фиске всего-то-навсего помочь ему установить связь с Декстером и на предварительный гонорар не поскупился. Первис взялся за дело.
Частный детектив отослал Фиске в Чикаго несколько отчетов, поначалу довольно-таки обескураживающих. Особняк Декстера так и стоял заколоченным. Сам Декстер, согласно информации, полученной из правительственных источников, находился на особом задании. Из всего этого частный сыщик, по всей видимости, делал вывод, что Декстер — человек безупречной репутации и занимается секретными разработками в оборонной промышленности.
Фиске впал в панику.
Он увеличил гонорар и потребовал, чтобы Огден Первис продолжил поиски неуловимого доктора.
Настала зима 1950 года, пришел очередной отчет. Частный детектив проработал все подсказанные Фиске «зацепки» — и одна из них в итоге вывела сыщика на Тома Джонаса.
Тому Джонасу принадлежала та самая лодка, которую однажды вечером, в конце 1935 года, нанял доктор Декстер: на ней-то он и доплыл на веслах до «самого глубокого пролива Наррагансетта».
Пока Том Джонас сушил весла, Декстер выбросил за борт тускло поблескивающую асимметричную металлическую коробочку с откидной крышкой. Крышка была открыта, и внутри покоился Сияющий Трапецоэдр.
Старый рыбак говорил с детективом вполне откровенно; его слова были подробно записаны для Фиске в конфиденциальном докладе.
«Как есть бредятина», — так отреагировал на происшедшее сам Джонас. Декстер предложил ему «двадцатку за то, чтобы ночью вывести лодку в залив да зашвырнуть эту чудную вещицу за борт. Ничего в ней, дескать, страшного нет, просто старый подарок на память, от которого позарез захотелось избавиться. Да только всю дорогу он так и пялился на этот блескучий камешек, который в ларце на железных подпорках лежал, и еще бормотал что-то непонятное, на иностранном языке небось. Нет, не на французском, и не на немецком, и не на итальянском. Может, польский. Слов не помню. Сам-то он, похоже, был в подпитии. Про доктора Декстера я слова дурного не скажу, сами понимаете, доктор Декстер родом из хорошей старинной семьи, даже если и не жил в наших краях с тех самых пор, как я понимаю. Но мне подумалось, он вроде как под мухой. Иначе зачем бы ему платить мне двадцатку за дурацкий фортель?»
На этом дословная запись монолога старого рыбака не исчерпывалась, но ничего толком так и не разъясняла.
«Как я припоминаю, он был здорово рад от этой штуки избавиться. По дороге обратно велел мне держать язык за зубами, но не вижу, чего б и не рассказать, спустя столько-то лет. У меня от закона секретов нет».
По всей видимости, чтобы разговорить Джонаса, частный сыщик прибег к не вполне этичной уловке — представился сотрудником уголовной полиции.
Фиске это ничуть не смутило. Довольно было того, что наконец-то в руках у него оказалось нечто осязаемое. Он немедленно выплатил Первису очередную сумму и велел продолжать поиски Амброза Декстера. Несколько месяцев прошли в томительном ожидании.
И вот в конце весны пришли желанные известия. Доктор Декстер вернулся — и вновь въехал в свой старый дом на Бенефит-стрит. Деревянные щиты сняли; прикатили мебельные фургоны и выгрузили свое содержимое; на телефонные звонки теперь отвечал вышколенный слуга, он же открывал дверь.
Но ни для частного детектива, ни для кого другого доктора Декстера дома не было. Он, по всей видимости, поправлялся после тяжелой болезни, подхваченной на правительственной службе. Слуга взял у Первиса визитку и обещал передать то, что поручили, но сколько бы раз Первис ни возвращался, ответа так и не последовало.
Первис добросовестно вел наблюдение за особняком и окрестностями, — однако ему так и не удалось своими глазами увидеть Декстера или отыскать хоть кого-нибудь, кому довелось бы повстречать выздоравливающего доктора на улице.
Продукты регулярно доставлялись на дом; почтальон приносил почту; всю ночь в окнах дома на Бенефит-стрит горел свет.
Собственно, только эту странность в образе жизни доктора Декстера и смог отметить Первис: свет в доме не выключался все двадцать четыре часа в сутки.
Фиске тут же отправил доктору Декстеру очередное письмо, затем — еще одно. По-прежнему — ни ответа, ни какого-либо подтверждения. И, получив еще несколько бессодержательных отчетов от Первиса, Фиске наконец решился. Он поедет в Провиденс и повидается с Декстером лично — как-нибудь да расстарается, и будь что будет!
Возможно, подозрения его вовсе беспочвенны, возможно, он целиком и полностью заблуждается, предполагая, что доктор Декстер сумеет обелить имя покойного Блейка, возможно, этих двоих вообще ничего не связывает. Но пятнадцать лет подряд он, Фиске, размышлял, недоумевал и гадал — пришло время положить конец внутреннему конфликту!
Так что в конце лета Фиске телеграфировал Первису о своих намерениях и договорился встретиться с ним в гостинице по прибытии.
Вот так вышло, что Эдмунд Фиске в последний раз в своей жизни приехал в город Провиденс в тот самый день, когда проиграли «Джайентс», а братья Лэнджер недосчитались двух пантер, в тот самый день, когда таксист Уильям Херли отличался особой словоохотливостью.
Первиса в гостинице не оказалось, однако Фиске, охваченный лихорадочным нетерпением, решил действовать на свой страх и риск и в сгущающихся сумерках покатил прямиком на Бенефит-стрит.
Такси уехало. Фиске неотрывно глядел на филенчатую дверь; из верхних окон георгианского особняка струился слепящий свет. На двери поблескивала медная табличка, в ярких лучах искрилась и переливалась надпись: «АМБРОЗ ДЕКСТЕР, ДОКТОР МЕДИЦИНЫ».
Казалось бы, мелочь, но Эдмунд Фиске слегка приободрился. Доктор не скрывал от мира своего присутствия в доме — при том, что сам упорно не показывался. Наверняка яркий свет и выставленная на всеобщее обозрение табличка с именем — это добрый знак.
Фиске пожал плечами и позвонил в колокольчик.
Дверь тут же открылась. На пороге стоял тщедушный, чуть сутулый темнокожий слуга. Одно-единственное слово в его устах прозвучало вопросом:
— Да?
— Добрый вечер, мне нужен доктор Декстер.
— Доктор никого не принимает. Он болен.
— А вы не могли бы обо мне сообщить?
— Разумеется, — улыбнулся темнокожий слуга.
— Будьте добры, передайте доктору, что Эдмунд Фиске из Чикаго хотел бы ненадолго с ним увидеться в любое удобное для него время. Я ведь только ради этого приехал со Среднего Запада — путь-то неблизкий! — а дело мое не займет и нескольких минут.
— Подождите, пожалуйста.
Дверь захлопнулась. Фиске стоял в сгущающихся сумерках, перекладывая портфель из одной руки в другую.
Неожиданно дверь снова открылась. Слуга выглянул в проем.
— Мистер Фиске, вы — тот самый джентльмен, который писал письма?
— Письма? Ах да, это я. А я и не надеялся, что доктор их все-таки получил.
Слуга кивнул.
— Я не знал, кто вы. Но доктор Декстер сказал, если вы — тот самый человек, который ему писал, следует немедленно пригласить вас в дом.
Переступая порог, Фиске позволил себе с облегчением выдохнуть. Пятнадцать лет ждал он этой минуты, и вот наконец…
— Будьте добры, ступайте наверх. Доктор Декстер ждет в кабинете, в самом начале коридора.
Эдмунд Фиске поднялся по ступеням, наверху свернул в дверной проем и вошел в комнату, залитую слепящим, резким светом — яркость его казалась почти осязаемой.
С кресла у очага навстречу гостю поднялся доктор Амброз Декстер собственной персоной.
Перед Фиске стоял высокий, сухощавый, безупречно одетый джентльмен лет, вероятно, пятидесяти, хотя на вид ему можно было дать от силы тридцать пять. Его непринужденная грация и изящество движений скрадывали одну-единственную несообразность в облике — глубокий, темный загар.
— Итак, вы — Эдмунд Фиске.
Выверенные интонации мягкого голоса безошибочно выдавали уроженца Новой Англии; тут же воспоследовало сердечное, крепкое рукопожатие. Улыбался доктор Декстер искренне и приветливо. На бронзовом лице блеснули белые зубы.
— Присаживайтесь, — пригласил хозяин.
Он указал на кресло и коротко поклонился. Между тем Фиске глядел на Декстера во все глаза: ни в его внешности, ни в манере держаться ничто не свидетельствовало о настоящей либо недавно перенесенной болезни. Доктор занял свое место у огня, Фиске пододвинул кресло поближе к нему — краем глаза подмечая книжные полки по обе стороны комнаты. Объем и форма нескольких фолиантов немедленно приковали к себе его жадный взгляд: настолько, что сразу садиться он не стал, а подошел ближе — изучить названия томов.
Впервые на своем веку Эдмунд Фиске видел перед собою легендарный «De Vermis Mysteriis», или «Тайные обряды Червя», а также «Liber Ivonis», она же — «Книга Эйбона», и почти мифический латинский текст «Некрономикона». Не спросив разрешения у хозяина, он снял с полки последний из увесистых фолиантов и пролистал пожелтевшие страницы испанского перевода 1622 года.
А потом обернулся к доктору Декстеру. От его деланого спокойствия не осталось и следа.
— Значит, это вы нашли книги в церкви, — воскликнул он. — В дальней ризнице, рядом с апсидой. Лавкрафт упоминал про них в своем рассказе; я все недоумевал, куда же они подевались.
Доктор Декстер серьезно кивнул.
— Да, я их забрал. Я подумал, эти книги не должны попасть в руки властей. Вы же знаете, что в них содержится и что может случиться, если эти сведения будут использованы во зло.
Фиске неохотно поставил тяжелый том на место и уселся в кресло напротив доктора, у самого очага. Положил портфель на колени, смущенно потеребил замок.
— Чувствуйте себя как дома, — добродушно улыбнулся доктор Декстер. — Давайте не будем ходить вокруг да около. Вы пришли выяснить, какую роль я сыграл в событиях, повлекших смерть вашего друга.
— Да, я хотел задать вам вопрос-другой.
— Пожалуйста, не стесняйтесь. — Доктор взмахнул тонкой загорелой рукой. — Я неважно себя чувствую и потому могу уделить вам лишь несколько минут, не более. Позвольте мне предвосхитить ваши расспросы и рассказать вам то немногое, что мне известно.
— Как вам будет угодно. — Фиске не сводил глаз с бронзоволицего собеседника, гадая, что же скрывается за его безупречным самообладанием.
— Я виделся с вашим другом Робертом Харрисоном Блейком только единожды, — рассказывал доктор Декстер. — Это произошло однажды вечером в конце июля тысяча девятьсот тридцать пятого года. Он пришел ко мне на прием, как пациент.
Фиске нетерпеливо подался вперед.
— Я этого не знал! — воскликнул он.
— Да тут и знать было нечего, — отвечал доктор. — Он обратился за врачебной помощью, вот и все. Жаловался на бессонницу. Я его осмотрел, прописал успокоительное и, действуя исключительно по наитию, полюбопытствовал, а не подвергался ли он за последнее время сильному перенапряжению или какой-либо травме. Тут-то он и рассказал мне о своем посещении церкви на Федерал-хилл и о том, что обнаружил внутри. Должен сознаться, у меня хватило проницательности не отмахнуться от его повести как от порождения истерической фантазии. Как представитель одного из самых старинных семейств города, я прекрасно знал легенды, связанные с сектой «Звездная мудрость» и с так называемым «Гостем-из-Тьмы».
Молодой Блейк поделился со мной своими страхами по поводу Сияющего Трапецоэдра — дав понять, что именно в нем фокусируется исконное зло. А затем поведал, что опасается, будто теперь и сам каким-то образом связан с чудовищем, угнездившимся в церкви.
Естественно, последнее его предположение я не мог не воспринять как иррациональное. Я попытался успокоить юношу, посоветовал ему уехать из Провиденса и выбросить случившееся из головы. В тот момент я действовал из лучших побуждений. А затем в августе обнародовали известие о смерти Блейка.
— И тогда вы отправились в церковь, — докончил Блейк.
— А разве вы не поступили бы так же на моем месте? — парировал доктор Декстер. — Если бы Блейк пришел к вам с таким рассказом и поведал вам о своих страхах — разве смерть его не подтолкнула бы вас к немедленным действиям? Уверяю вас, я сделал так, как посчитал лучшим. Чем спровоцировать скандал, чем подвергнуть широкую общественность ненужным страхам, чем допустить возможность существования реальной опасности, я отправился в церковь. Я забрал книги. Я забрал Сияющий Трапецоэдр прямо из-под носа властей. Я нанял лодку и выбросил треклятый талисман в залив Наррагансетт, где, надо думать, человечеству он уже повредить не в силах. Крышку я не закрыл — вы ведь знаете, что Гостя-из-Тьмы способна призвать только темнота, а теперь камень навеки выставлен на свет.
Вот и все, что я могу вам рассказать. Мне страшно жаль, что за последние годы я был поглощен работой и не нашел времени увидеться или связаться с вами раньше. Я понимаю, как вы заинтересованы в этом деле, и надеюсь, что мои комментарии помогли внести хоть какую-то ясность. Что до молодого Блейка, то, как лечащий врач, я охотно выдам вам письменное свидетельство в том, что, по моему убеждению, на момент смерти ваш друг находился в здравом уме. Я оформлю документ к завтрашнему дню и пришлю его вам в гостиницу, если вы оставите мне адрес. Договорились?
Доктор встал, давая понять, что разговор окончен. Фиске остался сидеть, теребя портфель.
— А теперь прошу меня извинить, — промолвил доктор.
— Минуточку. Мне бы еще хотелось задать вам один-два небольших вопроса.
— Разумеется. — Если доктор Декстер и был раздосадован, он ничем этого не выказал.
— Вы, случайно, не виделись с покойным Лавкрафтом до его болезни или в течение таковой?
— Нет. Он же не был моим пациентом. Я вообще с ним не встречался, хотя, конечно же, слышал и о нем, и о его произведениях.
— Что заставило вас внезапно покинуть Провиденс сразу после истории с Блейком?
— Мой интерес к физике возобладал над интересом к медицине. Не знаю, в курсе вы или нет, но в течение последнего десятилетия и далее я работал над проблемами ядерной энергии и расщепления ядра. Собственно, завтра я снова уезжаю из Провиденса — мне предстоит прочесть курс лекций перед преподавателями восточных университетов и рядом правительственных организаций.
— Мне это все невероятно интересно, доктор, — подхватил Фиске. — Кстати, а с Эйнштейном вы не встречались?
— Собственно говоря, встречался — несколько лет назад. Я работал вместе с ним над… впрочем, неважно. А теперь попрошу вас меня извинить. Возможно, в следующий раз мы сможем обсудить и это.
Теперь хозяин уже не скрывал своего раздражения. Фиске поднялся, взял портфель в одну руку, а второй выключил настольную лампу.
Декстер едва ли не бегом кинулся к ней и снова включил свет.
— Доктор, отчего вы боитесь темноты? — тихо осведомился Фиске.
— Я вовсе не бо…
Впервые за весь вечер хозяин едва не потерял самообладания.
— С чего вы взяли? — прошептал он.
— Это все Сияющий Трапецоэдр, да? — продолжал Фиске. — Утопив его в заливе, вы поступили опрометчиво. В тот момент вы не вспомнили, что, даже если вы и оставите крышку открытой, камень окажется в непроглядной темноте на дне пролива. Возможно, это Гость помешал вам вспомнить. Вы посмотрели в камень, точно так же как и Блейк, и установили ту же самую парапсихическую связь. Выбросив талисман, вы ввергли его в вечную тьму, а во тьме сила Гостя умножается и растет. Вот поэтому вы и уехали из Провиденса — вы боялись, что Гость придет и к вам, точно так же как явился к Блейку. Тем более что вы знали — тварь навсегда останется в этом мире.
Доктор Декстер шагнул к двери.
— Теперь я вынужден настоятельно попросить вас уйти, — проговорил он. — Если, по-вашему, я не выключаю света из страха, что Гость-из-Тьмы доберется и до меня, так же как некогда до Блейка, то вы глубоко ошибаетесь.
Фиске криво усмехнулся.
— Ничего подобного, — отозвался он. — Я отлично знаю, что этого вы не боитесь. Потому что уже слишком поздно. Гость-из-Тьмы, надо думать, добрался до вас давным-давно — вероятно, спустя день-другой после того, как вы ввергли Трапецоэдр во тьму пучины. Гость добрался до вас, но, в отличие от Блейка, вас не убил. Он вас использовал. Вот поэтому вы и боитесь темноты. Вы боитесь, ибо сам Гость страшится быть обнаруженным. Думается мне, в темноте вы выглядите иначе. Больше похожим на прежнее свое обличье. Ведь когда Гость-из-Тьмы явился к вам, он не убил вас, нет — он вас поглотил. Гость-из-Тьмы — это вы!
— Мистер Фиске, право слово…
— Никакого доктора Декстера нет. Его вот уже много лет как не существует. Осталась только внешняя оболочка, в которую вселилось существо древнее, чем мир; и существо это быстро и умело делает все, чтобы погубить род человеческий. Вы стали «ученым», втерлись в нужные круги, вы намекали, и подсказывали, и подталкивали глупцов к неожиданному «открытию» расщепления ядра. То-то вы, должно быть, хохотали, когда взорвалась первая атомная бомба! А теперь вы выдали им секрет водородной бомбы — и научите их большему, покажете новые способы уничтожить самих себя. Много лет понадобилось мне на то, чтобы все обдумать, отыскать подсказки, путеводные нити, ключи к так называемым «безумным мифам», о которых писал Лавкрафт. Ибо он прибегал к иносказаниям и аллегориям — однако ж писал чистую правду. Он начертал черным по белому — не раз и не два — пророчество о вашем приходе на землю. В последний миг Блейк все понял — когда назвал Гостя его истинным именем.
— А именно? — рявкнул доктор.
— Ньярлатхотеп!
Смуглое лицо исказилось гримасой смеха.
— Боюсь, вы — жертва тех же самых литературных фантазий, что и бедняга Блейк, и ваш приятель Лавкрафт. Да всем и каждому известно, что Ньярлатхотеп — это чистой воды вымысел, персонаж лавкрафтовских мифов.
— Я и сам так думал, пока не нашел разгадку в его стихотворении. Тут-то все и сошлось: Гость-из-Тьмы, ваше бегство, ваш внезапный интерес к научным исследованиям. Слова Лавкрафта внезапно приобрели новый смысл:
продекламировал нараспев Фиске, не сводя глаз со смуглого лица доктора.
— Вздор! Если хотите знать, это нарушение пигментации вызвано воздействием радиации в Лос-Аламосе[76].
Но Фиске его не слушал: он продолжал читать наизусть стихотворение Лавкрафта:
Доктор Декстер покачал головой.
— Что за несусветная чушь! Даже в вашем… э-э… расстроенном состоянии вы должны это понимать! Стихотворение нельзя воспринимать буквально! Разве дикие звери лижут мне руки? Или, может быть, что-то всплыло из морских пучин? Где землетрясения, где сполохи? Чепуха! Да у вас синдром «атомного страха» — невооруженным глазом видно! Вы, подобно столь многим обывателям, одержимы навязчивой идеей, что наши работы по расщеплению атомного ядра, чего доброго, уничтожат планету. Все ваши логические обоснования — не более чем игра воображения!
Фиске крепко прижал к себе портфель.
— Я же с самого начала сказал, что пророчество Лавкрафта — это аллегория. Одному Господу ведомо, что он
— Они?
— Твари Извне — те, кому вы служите. Вы — их Предвестник, Ньярлатхотеп. Вы — в связке с Сияющим Трапецоэдром — явились из тьмы Египта, как гласит стихотворение. А феллахи — простые жители Провиденса, обращенные в секту «Звездная мудрость», простирались ниц перед ним и поклонялись ему как Гостю-из-Тьмы.
Трапецоэдр был выброшен в залив, и вскоре из морских глубин исторглась гибель — это родились вы или, скорее, воплотились в теле доктора Декстера. Вы научили людей новым способам разрушения, разрушения посредством атомных бомб — «разъялась твердь; тлетворные зарницы низверглись на людские города». О, Лавкрафт знал, о чем пишет, — и Блейк вас тоже узнал. Но оба они умерли. Полагаю, вы попытаетесь убить и меня — чтобы продолжать свое дело беспрепятственно. Вы будете читать лекции, наблюдать за опытами ученых в лабораториях, вдохновляя их, подбрасывая им подсказку за подсказкой касательно новых, еще более мощных способов разрушения. И наконец вы разнесете Землю в пыль.
— Я вас умоляю. — Доктор Декстер примирительно протянул руки. — Придите в себя — позвольте, я дам вам что-нибудь успокоить нервы! Неужто вы сами не понимаете, насколько все это нелепо?
Фиске шагнул к нему, теребя на ходу замочек портфеля. Крышка откинулась, Фиске пошарил внутри. В руке его блеснул револьвер. Дуло неотрывно смотрело прямо в грудь доктора Декстера.
— Конечно нелепо, — пробормотал Фиске. — Никто и не верил в секту «Звездная мудрость», кроме разве двух-трех фанатиков и нескольких невежественных иммигрантов. Никто и не принимал всерьез рассказы Блейка, Лавкрафта или мои, если на то пошло, почитая их своего рода нездоровым развлечением. По той же причине никто вовеки не поверит, будто что-то не так с вами или с так называемым научным изучением атомной энергии и прочими ужасами, что вы собираетесь обрушить на мир, дабы окончательно погубить его. Вот почему я намерен убить вас здесь и сейчас!
— Уберите пистолет!
Фиске внезапно затрясся всем телом во власти неодолимого спазма. Декстер заметил — и шагнул вперед. Глаза юноши выкатились из орбит. Доктор нагнулся к нему.
— А ну назад! — предостерег Фиске. Зубы его конвульсивно стучали, и слова звучали невнятно. — Это все, что мне нужно было узнать. Поскольку вы пребываете в человеческом теле, вас можно уничтожить обычным оружием. И я тебя уничтожу — Ньярлатхотеп!
Палец его дернулся.
Но и доктор Декстер не дремал. Он проворно завел руку за спину и нащупал на стене главный выключатель. Сухой щелчок — и комната погрузилась в непроглядный мрак.
Нет, не непроглядный, ибо взгляд различал слабое свечение.
Лицо и руки доктора Амброза Декстера фосфоресцировали во тьме, точно их одевало пламя. Наверняка существуют виды и формы отравления радием, чреватые подобным эффектом, и, вне всякого сомнения, именно так доктор Декстер и объяснил бы эту странность своему гостю — будь у него такая возможность.
Но возможности не представилось. Эдмунд Фиске услышал щелчок выключателя, увидел фантастические пламенеющие черты — и рухнул лицом вниз на пол.
Не говоря ни слова, доктор Декстер вновь включил свет, подошел к юноше, опустился на колени, поискал пульс. Пульс не прощупывался.
Эдмунд Фиске был мертв.
Доктор вздохнул, поднялся на ноги, вышел из комнаты. Спустился в прихожую, позвал слугу.
— Произошел несчастный случай, — промолвил он. — Мой истеричный юный гость скончался от сердечного приступа. Нужно немедленно вызвать полицию. А потом займись чемоданами. Завтра мы выезжаем в лекционное турне.
— Но полиция может вас задержать.
— Вряд ли, — покачал головой доктор Декстер. — Случай самоочевидный. Как бы то ни было, я с легкостью смогу объяснить, что произошло. Как только они приедут, дай мне знать. Я буду в саду.
Доктор прошел к черному ходу и вышел в залитое лунным светом великолепие сада за особняком на Бенефит-стрит.
Стена отгораживала ослепительный вид от всего мира. Вокруг не было ни души. Смуглолицый человек стоял в лунном сиянии, и серебристый блеск сливался с его собственным ореолом.
В это самое мгновение через стену перемахнули две шелковисто-гибкие тени. На миг припали к земле в прохладе сада и, часто и тяжело дыша, заскользили к доктору Декстеру.
В лунном свете обозначились силуэты двух черных пантер.
Застыв недвижно, он ждал. Звери приближались — целенаправленно крались к нему. Глаза их пылали как угли, из разверстых пастей капала слюна.
Доктор Декстер отвернулся. Насмешливо запрокинул лицо к луне, а звери ласкались к нему и лизали руки.
Когда они въехали в этот дом, там никого не было — только они вдвоем.
Потом появилось оно. Возможно, оно уже давно обитало в доме, поджидая их. Во всяком случае, теперь оно там было. И с этим ничего нельзя было поделать.
Но не могло быть и речи о том, чтобы переехать в другое место. Они арендовали дом на пять лет и в глубине души радовались, что им удалось найти жилье за такую низкую плату. Однако теперь бесполезно было жаловаться агенту, невозможно что-либо объяснить друзьям. Ко всему прочему, им просто некуда было ехать, они и так несколько месяцев подыскивали себе подходящее жилище.
Кроме того, ни он, ни она поначалу не желали признаться друг другу, что ощущают чье-то присутствие. Тем не менее, оба знали, что оно где-то рядом.
Она почувствовала это в первый же вечер, когда расчесывала волосы перед высоким старомодным зеркалом в спальне. Пыль со стекла вытереть еще не успели, и потому оно было довольно мутным, к тому же лампа над ним слегка мерцала.
Поэтому она сначала решила, что дело было всего лишь в замысловатой игре теней или в каком-то изъяне самого зеркала. Она слегка нахмурилась, когда колеблющиеся очертания как-то странно исказили ее отражение. Затем она испытала то, что обычно про себя называла «супружеским чувством» — особое ощущение, возникавшее у нее, когда муж незаметно входил в комнату.
Вот и теперь он, должно быть, стоял позади нее. Наверное, вошел тихонько, не говоря ни слова. Возможно, хотел подойти и обнять ее, преподнести сюрприз, чуть-чуть испугать. От его движения и мелькнула тень в зеркале.
Она обернулась, чтобы поздороваться с мужем.
В комнате никого не было. Однако странное отражение не исчезло, как не исчезло и ощущение, что кто-то стоит у нее за спиной.
Она пожала плечами, повернула голову и состроила рожицу своему отражению. На улыбку эта гримаса была мало похожа, поскольку неровное стекло и тусклый свет исказили ее черты так, что она увидела нечто совершенно ей чуждое — ухмылку, до неузнаваемости изменившую ее лицо.
Что ж, похоже, переезд ее слишком утомил. Она провела щеткой по волосам и попыталась переключиться на что-нибудь другое.
Тем не менее, она вздохнула с облегчением, когда муж неожиданно вошел в спальню. Она хотела было все ему рассказать, но потом решила не беспокоить его своими «расшатанными нервами».
Он оказался более откровенным. Случилось это на следующее утро. Он выбежал из ванной, из пореза на левой щеке стекала струйка крови.
— Думаешь, это очень смешно, да? — спросил он тоном обиженного мальчика, который обычно казался ей таким милым. — Подкрадываться сзади и гримасничать в зеркале? Я даже вздрогнул от страха. Посмотри, как я из-за тебя порезался.
Она села на кровати.
— Но, милый, я не подкрадывалась к тебе. Я с места не сдвинулась с тех пор, как ты ушел в ванную.
— Вот как? — Он покачал головой, его нахмуренный лоб чуть разгладился, и раздраженное выражение сменилось полным недоумением — Понятно.
— Что с тобой? — Она резко откинула одеяло и свесила ноги с кровати, напряженно вглядываясь в его лицо.
— Ничего, — пробормотал он. — Ничего особенного. Просто мне показалось, что ты или уж не знаю кто смотрит через мое плечо в зеркало. Я вдруг что-то такое увидел. Наверное, все из-за этих треклятых ламп. Надо сегодня в городе купить новые.
Он промокнул кровоточащий порез полотенцем и отвернулся. Она глубоко вздохнула.
— Вчера вечером у меня было такое же чувство, — призналась она, покусывая губу.
— Правда?
— Пожалуй, ты прав, дорогой. Скорее всего, все дело в плохих лампах.
— Да, да, — сказал он с озабоченным видом — Наверняка. Обязательно куплю новые лампочки.
— Не забудь. Тем более; что в субботу к нам на новоселье явится целая толпа.
Однако до субботы было еще далеко. Они успели еще несколько раз испытать эти странные ощущения, которые тревожили их больше, чем они сами хотели себе в этом признаться.
На следующее утро, когда муж уехал на работу, она пошла осмотреть сад за домом. Там царило полное запустение: пол-акра земли, неухоженные деревья, заросшие сорняками клумбы да осенние листья, медленно кружащие в воздухе вокруг старинного дома. Она встала на небольшой бугорок, чтобы получше рассмотреть темно-серые фронтоны — эти архитектурные изыски ушедшей эпохи. И вдруг почувствовала себя такой одинокой в этом саду. Дело было не только в удаленности от остального мира, когда до ближайшего соседа надо идти, по меньшей мере, полмили по заброшенной грунтовой дороге. Скорее, она ощущала себя посторонней в этом мире прошлого. Холодный ветер, умирающие деревья, мрачное небо были здесь вполне уместны, они были сродни дому. Она же чувствовала себя здесь чужой, потому что была молода и далека от смерти.
Все это она не столько подумала, сколько почувствовала. И поняла, что ей страшно. То был страх одиночества. И еще больший страх она испытывала от отсутствия полного одиночества.
Пока она стояла, задняя дверь в дом неожиданно закрылась.
Разумеется, это был порыв осеннего ветра. Пусть даже дверь не хлопнула, а просто тихо закрылась. Но это мог сделать только ветер. В доме не было никого, кто мог бы закрыть дверь изнутри.
Она поискала в кармане домашнего платья ключ от двери и поежилась, вспомнив, что оставила его на раковине в кухне. Ну и бог с ним, идти обратно она все равно пока не собиралась. Она хотела как следует осмотреть двор, то место, где когда-то был сад, которым она намеревалась заняться так, чтобы будущей весной там все цвело. Для этого ей надо было сначала провести необходимые измерения, сделать некоторые расчеты, да и вообще дел было невпроворот.
И тем не менее, когда дверь закрылась, она поняла, что должна вернуться в дом. Что-то пыталось выдворить ее, выжить из дома, но этот номер не пройдет. Что-то явно ополчилось против нее, противясь любым изменениям. И она должна дать этому отпор.
Поэтому она решительно направилась к двери, подергала ручку и обнаружила, что вход в дом действительно закрыт на замок. Что ж, первый раунд она проиграла. Но есть еще окно.
Окно кухни располагалось на уровне глаз, и она встала на пустой ящик, чтобы дотянуться до рамы. Окно было приоткрыто дюйма на четыре, и ей не составило труда просунуть руки в щель, чтобы поднять его повыше.
Она потянула раму.
Рама не сдвинулась с места. Должно быть, где-то заклинило. Странно, она точно помнила, что приоткрыла окно перед тем, как выйти во двор, и рама легко скользила в пазах. Кроме того, когда они осматривали дом, то проверяли окна и убедились, что с ними все в порядке.
Она потянула еще раз. На этот раз рама поднялась на целых шесть дюймов, но затем внезапно скользнула вниз, словно нож гильотины, и она едва успела отдернуть руки. Закусив губу, она поднатужилась и приподняла раму в третий раз.
В этот раз она посмотрела в оконное стекло. Обычное прозрачное оконное стекло. Она только накануне вымыла его и была уверена, что оно чистое, что на нем не осталось никаких пятен, не было никаких теней и определенно никакого движения.
Но теперь на стекле возникло какое-то движение. Нечто похожее на дымчатое, непристойно темное пятно пялилось на нее из окна и не давало поднять раму. Оно не уступало ей по силе и вполне могло не пустить ее внутрь.
Вдруг, уже на грани истерики, она осознала, что смотрит на свое собственное отражение в обрамлении теней от деревьев. Разумеется, это всего лишь ее собственное отражение. И ни к чему зажмуривать глаза и рыдать. Успокоившись, она подняла раму и чуть ли не кувырком ввалилась в кухню.
Она была внутри; одна, совершенно одна. Теперь не о чем беспокоиться. И не стоит тревожить по этому поводу мужа. Она не станет ему ничего рассказывать.
Он ей тоже ничего не расскажет. В пятницу днем она поехала в город за продуктами и напитками для субботней вечеринки, а муж остался дома, чтобы наконец разобрать вещи после переезда.
Для начала он решил перенести все сумки с летними вещами на чердак, чтобы не захламлять комнаты.
Так он и обнаружил небольшую комнатку под передним фронтоном. Поднявшись наверх, он поставил сумки на пол и посветил фонариком на стену. И заметил дверь с висячим замком.
Судя по пыли и ржавчине, в эту комнату давно уже никто не заходил. Он вспомнил Хэкера, бойкого агента по недвижимости, который помог им арендовать дом. «Он пустует уже несколько лет, так что придется кое-что подправить», — говорил Хэкер. Да, похоже, жильцов здесь не было целую вечность. Что ж, тем лучше. Замок можно открыть обыкновенным напильником.
Он спустился вниз за напильником и быстро вернулся обратно, отметив по дороге, что чердачная пыль тоже может о многом поведать. Как видно, прежние обитатели в спешке переносили на чердак какой-то скарб: повсюду валялись обломки, а на пыльном полу виднелись полосы, свидетельствующие о том, что вещи волокли и тащили как попало.
Ничего, впереди у него вся зима, чтобы навести здесь порядок, а пока надо положить чемоданы в кладовку. Пристроив фонарь к поясному ремню, он склонился над замком и попытался взломать его напильником.
Дужка отскочила. Надавив на дверь, он открыл ее, и на него резко пахнуло плесенью и сыростью. Затем он поднял фонарь и направил его луч в длинный узкий чулан.
И будто тысячи серебряных иголок разом впились в его глаза; Золотое пламя обожгло зрачки. Он отдернул фонарь и направил луч вверх. И вновь копья света пронзили ему глаза.
Внезапно способность видеть вернулась к нему, и он понял, что смотрит в комнату, заполненную зеркалами. Зеркала свисали на веревках с потолка, лежали на полу, рядами стояли, прислоненные к стенам.
Он увидел высокое величественное зеркало, вделанное в дверь, пару зеркальных овалов над старинными туалетными столиками, длинное узкое настенное зеркало и даже зеркальный шкафчик, похожий на тот, что они несколько дней назад повесили в ванной. Пол был усеян ручными зеркальцами всевозможных форм и размеров. Он обратил внимание на красивое зеркало в серебряной оправе, а рядом стояло зеркало побольше, по-видимому, снятое с туалетного, столика. Были там. и карманные зеркальца, зеркальца от дорожных несессеров и пудрениц, миниатюрные зеркала самых разных форм и размеров. У противоположной стены были выстроены в ряд несколько больших прямоугольных зеркал, которыми когда-то, вероятно, была облицована стена спальни.
Завороженный, он смотрел на десятки серебристых поверхностей, смотрел на десятки отражений своего собственного ошарашенного лица.
И вновь ему вспомнился? Хакер который показывал дом. Он еще тогда заметил, что в ванной отсутствует зеркальный шкафчик, но Хэкер ловко увел разговор в сторону. А он как-то не обратил внимания на то, что во всем доме не было ни одного зеркала. Разумеется, дом сдавался без мебели, однако в таком старинном здании вполне могли быть хотя бы зеркальные дверные створки.
Ни одного зеркала? Странно. Интересно, почему они все собраны в этой комнатке и заперты на замок?
Все это очень странно. Возможно, его жене понравились бы некоторые из этих зеркал. К примеру, вон то ручное зеркальце в серебряной оправе. Надо будет ей рассказать.
Он осторожно вошел в кладовку, волоча за собой сумки. Похоже, здесь не было никаких вешалок или крючков. Впрочем, можно за пару минут вбить в стену несколько гвоздей. Наклонившись, он поставил сумки на пол, и свет фонаря засверкал, отражаясь от тысяч зеркальных поверхностей и слепя ему глаза искристыми огоньками.
Затем сверкание померкло. Посеребренные поверхности как-то странно потемнели. Вероятно, оттого, что их прикрыло его отражение. Отражение и что-то еще более темное. Нечто дымчатое и извивающееся, нечто, принадлежащее этой затхлой сырости, удушающее своим присутствием. Оно расположилось у него за спиной, нет — сбоку, а может, спереди. Оно обволакивало его со всех сторон, и все росло и росло, стремясь задавить его, заставило его задрожать и покрыться холодным потом. Почувствовав удушье, он стремглав выскочил из кладовки, захлопнул дверь и надавил на нее из последних сил. Что это было?
Клаустрофобия. Именно. Всего лишь приступ клаустрофобии, разыгравшиеся нервы. Человек начинает нервничать, когда попадает в замкнутое пространство, И уж если на то пошло, человек испытывает беспокойство, когда слишком долго глядит на себя в зеркало. Не говоря уже о полусотне зеркал!
Он стоял перед дверью, продолжая дрожать, и чтобы хоть как-то отвлечься от того, что увидел, ощутил и узнал несколько мгновений назад, подумал о зеркалах. О том, почему люди смотрятся в зеркала. Женщины только этим и занимаются. Мужчины ведут себя иначе.
Мужчины, и он в том числе, судя по всему, ощущают неловкость, глядя на себя в зеркало. Он вспомнил, какое потрясение ему довелось испытать, когда в магазине одежды он впервые увидел себя сбоку и сзади в специальной системе зеркал. Да и потом всякий раз испытывал те же чувства. Мужчина выглядит в зеркале иначе, не таким, каким он себя представляет и ощущает. Зеркало искажает облик. Именно поэтому мужчины что-нибудь напевают или насвистывают, когда бреются. Так они пытаются отвлечься от того, что видят в зеркале. В противном случае многие сошли бы с ума. Как там звали этого мифологического персонажа, который влюбился в собственное отражение? Нарцисс? Точно. Он часами любовался собой в зеркальной глади воды.
Женщины, они вполне способны на это. Потому как женщины, в сущности, видят в зеркале не себя, а некий идеальный образ, видение. Пудра, румяна, губная помада, тушь для ресниц и бровей, тени, блестки — вот что они видят, а под всем этим пустота, на которую наносится косметика. Начнем с того, что все женщины немного сумасшедшие. Она ведь тоже недавно говорила, будто видела его в зеркале, хотя его там и в помине не было.
Так что, пожалуй, все-таки лучше ей ничего не рассказывать. По крайней мере, надо сперва переговорить с агентом Хэкером. Постараться выяснить, что все это значит. Почему прежние хозяева убрали все зеркала на чердак?
Он отправился в обратный путь по чердаку, заставляя себя идти не торопясь, заставляя себя думать о чем угодно, кроме ужаса, который испытал в комнате отражений.
Отражаться, отражать. Отражение. Кто боится собственного отражения? Еще один миф, верно?
Вампиры. У них не бывает отражения. «Признайтесь-ка, Хэкер. Люди, которые построили этот дом, они что, были вампирами?»
Эта мысль доставила ему удовольствие. С такой мыслью было приятно спускаться по лестнице в ранние сумерки, смакуя ее в полумраке под скрип половиц и грохот ставней, когда ночь надвигалась на этот дом теней, в котором нечто следило за вами из-за каждого угла и скалилось из каждого зеркала.
Он спустился в гостиную, чтобы там дождаться возвращения жены, включил все лампы и радиоприемник, возблагодарив Бога, что у них нет телевизора, потому что на экране могло возникнуть отражение, а сейчас ему меньше всего хотелось видеть какие бы то ни было отражения.
Но в тот вечер больше не случилось никаких напастей, и когда она возвратилась с покупками домой, к нему уже полностью вернулось самообладание. Они поужинали и поговорили как ни в чем ни бывало — вполне естественным тоном, и если оно их слушало, то ни за что не догадалось бы, что они оба испытывают страх.
Потом они занялись приготовлениями к вечеринке, позвонили знакомым, чтобы позвать их на новоселье, и под влиянием момента он предложил пригласить еще и Хэкера. Позвонив ему, они оправились спать. Свет был везде погашен, в зеркалах ничего не отражалось, и он смог спокойно уснуть.
Правда, утром ему было довольно трудно бриться перед зеркалом. А жену он застал врасплох на кухне, когда она красилась, пользуясь пудреницей с зеркальцем, тщательно прикрывая его ладонью от посторонних отражений.
Но он ничего ей не сказал, и она ничего не сказала ему, а оно, если о чем-то и догадалось, то пока хранило молчание.
Он уехал на работу, а она принялась готовить канапе, и не было ничего странного в том, что в этот бесконечно длинный, унылый, субботний день дом временами постанывал, поскрипывал и словно что-то нашептывал.
Когда муж вернулся с работы, в доме стало совсем тихо, но почему-то это было еще хуже. Будто нечто затаилось, дожидаясь наступления ночи. Именно поэтому жена переоделась пораньше и, все время что-то мурлыча себе под нос, принялась прихорашиваться, кружась перед зеркалом (трудно разглядеть что-либо отчетливо, если крутиться перед зеркалом). Именно поэтому муж смешал коктейли загодя, чтобы успеть до приготовленного на скорую руку обеда выпить по паре стаканчиков чего-нибудь покрепче (если выпьешь, то трудно разглядеть что-либо отчетливо).
Вскоре начали собираться гости. Титеры с ходу стали жаловаться на извилистую дорогу через холмы, по которой им пришлось добираться. Вэлльянты принялись восхищаться старинной панельной обшивкой и высокими потолками. Эрсы ввалились с громкими криками и хохотом, и Вик тут же заметил, что дом похож на фантазию Чарльза Аддамса. Это замечание послужило сигналом к выпивке, и когда прибыл Хэкер с женой, гомон Гостей уже почти перекрывал грохочущее радио.
Хотя и он и она пили не переставая, они никак не могли избавиться от ощущения, что Оно Где-то рядом. Упоминание Чарльза Аддамса было дурным знаком, а за ним последовали другие мелкие неприятности. Толмэджи явились с цветами, и она пошла на кухню, чтобы поставить их в вазу из граненого стекла. На кухне, наполняя вазу водой, она на какое-то время осталась одна, и стеклянные грани под ее пальцами вдруг потемнели — нечто, отражаясь в стекле, пристально смотрело на нее. Она тут же обернулась, но в кухне никого не было. Она стояла там совершенно одна, держа в руках сотни внимательных глаз.
Ваза выпала из ее рук, в кухню тут же сбежались гости — Эрсы, Толмэджи, Хэкеры и Вэлльянты; вслед за ними появился и ее муж. Толмэдж заявил, что она злоупотребляет алкоголем, и это показалось хорошим поводом выпить еще. Муж ничего не сказал, только принес другую вазу для цветов. Однако он наверняка обо всем догадался, поскольку, когда кто-то из гостей предложил совершить экскурсию по дому, он тут же их отговорил.
— Мы еще не прибирали наверху, — сказал он. — Там ужасный беспорядок, будете спотыкаться о ящики и коробки.
— Кто там наверху? — спросила миссис Титер, входя на кухню вместе со своим мужем. — Мы только что слышали жуткий грохот.
— Наверное, что-то упало, — предположил хозяин дома. Но при этом не осмелился посмотреть на жену, а она — на него.
— Может быть, еще выпьем? — спросила она. Суетливо смешала и разлила напитки, и не успели гости наполовину опустошить свои стаканы, как муж вновь их наполнил. Алкоголь развязал языки, и болтовня гостей помогла заглушить другие звуки.
Эта тактика сработала. Постепенно гости по двое и по трое плавно перетекли обратно в гостиную, и она наполнилась смехом и громкими голосами, которые вкупе с игравшим на полную мощность радиоприемником перекрывали все таинственные звуки ночи.
Он разливал коктейли, а жена предлагала их гостям, и хотя они оба пили наравне со всеми, алкоголь на них не действовал. Они двигались по комнате осторожно, словно их тела были хрупкими сосудами — бездонными бокалами, которые могли в любой момент разбиться вдребезги от внезапного резкого звука. Бокалы были все время наполнены алкоголем, который, однако, не пьянил хозяев.
Гости отнюдь не походили на хрупкие бокалы: они пили, не испытывая ни малейшего страха, и спиртное действовало на них, как обычно. Они чувствовали себя непринужденно, бродили по дому, и вскоре мистер Вэлльянт и миссис Толмэдж сами по себе отправились на экскурсию наверх, но, к счастью, никто не заметил, как они ушли, никто не обратил внимания на их отсутствие. Только спустя какое-то время миссис Толмэдж сбежала по лестнице и заперлась в ванной.
Хозяйка мельком увидела ее в коридоре и последовала за ней. Она постучала в дверь ванной и, получив разрешение войти, приготовилась осторожно расспросить миссис Толмэдж, узнать, что с ней случилось. Однако расспрашивать ее не потребовалось. Миссис Толмэдж, рыдая и заламывая руки, сама бросилась к ней на грудь.
— Что за подлые шутки! — выпалила она, заливаясь слезами. — Он прокрался в комнату, чтобы подглядывать за нами. Грязная свинья. Положим, мы там целовались, но ведь больше ничего не было. Как будто он сам не клеился весь вечер к Твен Хэкер. Вот только хотела бы я знать, где он раздобыл бороду. Перепугал меня до смерти.
— Что же все-таки случилось? — спросила хозяйка, уже догадываясь, что именно так произошло, и со страхом ожидая подтверждения своих опасений.
— Мы с Джефом были в спальне, просто стояли там в темноте, честное слово, и вдруг дверь приоткрылась. Я заметила свет из коридора и обернулась, чтобы посмотреть в зеркало, кто там. Кто-то стоял в двери, я разглядела его лицо и бокал в руке. Это был мой муж, только почему-то с бородой, он крадучись вошел в комнату и уставился на нас…
Рыдания поглотили окончание фразы. Миссис Толмэдж содрогалась всем телом, не замечая, что ее дрожь передалась Хозяйке дома. Несмотря на это, хозяйка сумела уловить окончание ее рассказа.
— … выскользнул прежде, чем мы опомнились. Ну ничего, — он у меня дома сполна получит. Испугал меня до смерти из-за своей дурацкой ревности. Ну и лицо у него было в зеркале…
Хозяйка, как могла, пыталась успокоить и утешить миссис Толмэдж, но при этом ничто не могло унять ее собственное волнение.
Тем не менее, спустя некоторое время им удалось достичь некоего подобия нормального состояния, они вышли в коридор, чтобы присоединиться к остальным, и именно в этот момент услышали возбужденный голос мистера Толмэджа, заглушающий бурные выкрики гостей.
— Стою я в ванной, а эта старая ведьма подходит сзади и начинает корчить рожи в зеркале. Что задела? Что творится в этом доме?
Ему казалось, что все это смешно и забавно. Остальным тоже. Почти всем. Хозяин и хозяйка стояли среди гостей, не решаясь взглянуть друг на друга. Их застывшие улыбки походили на трещины в стекле. Ведь стекло такое хрупкое.
— Я вам не верю! — раздался голос Гвен Хэкер. Она выпила большой коктейль, а может, и целых три. В любом случае, ей было более чем достаточно. — Пойду-ка сама посмотрю. — Она подмигнула хозяину и двинулась в сторону лестницы.
— Эй, постойте! — Но было уже поздно. Она прошла мимо него нетвердой походкой.
— Прямо как в канун Дня всех святых, — сказал Толмэдж, слегка подталкивая хозяина локтем. — Старушка с какой-то невообразимой прической. Я ее хорошо разглядел. Какие еще сюрпризы вы тут для нас приготовили?
Хозяин начал, запинаясь, оправдываться, лишь бы остановить этот поток идиотской болтовни. Жена подошла ближе, чтобы послушать, что он говорит, желая поверить ему, готовая на что угодно, только бы не думать о Гвен Хэкер, которая там, наверху, совершенно одна, смотрит в зеркало, надеясь увидеть…
Сверху донесся вопль. Не плач и не смех, а именно вопль. Хозяин бросился вверх по лестнице, перескакивая через ступеньки. За ним следом кинулся дородный мистер Хэкер и потянулись остальные, внезапно притихшие гости. Слышался только топот ног по ступенькам, тяжелое дыхание Хэкера и непрерывный пронзительный крик женщины, столкнувшейся с невыносимым ужасом.
Ужас был в голосе Гвен Хэкер и во всем ее теле, когда она, пошатываясь, вышла в коридор и упала в объятия мужа. Из ванной струился свет, освещая зеркало, начисто лишенное какого-либо отражения, и освещая лицо Гвен, начисто лишенное какого-либо выражения.
Все столпились возле четы Хэкеров: хозяин и хозяйка — с двух сторон, а гости — передними. Так они и проводили супругов по коридору до спальни и помогли мистеру Хэкеру уложить жену на кровать. Гвен потеряла сознание; кто-то пробормотал, что надо бы вызвать доктора, кто-то заметил, что, мол, ничего страшного, она через минуту придет в себя, а кто-то из мужчин сказал: «Ну что ж, пожалуй, нам пора собираться домой».
Казалось, все только сейчас ощутили мрачную атмосферу старого дома, впервые услышали, как скрипят половицы, стучат оконные рамы и хлопают ставни.
Все как-то вдруг протрезвели и страстно возжелали поскорее уйти.
Хэкер склонился над; женой, растирая ей запястья, заставляя ее сделать глоток воды, всячески помогая ей вернуться из потусторонней пустоты. Хозяин и хозяйка молча подавали шляпы и пальто гостям, которые вежливо выражали свое сожаление по поводу случившегося, поспешно прощались, с трудом придумывая благовидные предлоги, и фальшивым тоном говорили: «Мы прекрасно провели время, спасибо, дорогая».
Ночь поглотила Титеров, Вэлльянтов, Толмэджей. Проводив гостей, хозяин и хозяйка поднялись наверх в спальню, к Хэкерам. В коридоре было слишком темно; а в спальне горел слишком яркий свет. Но они в любой момент ждали повторения ужаса. И ждать им пришлось недолго.
Миссис Хэкер внезапно села на кровати и заговорила, обращаясь к своему мужу, к хозяевам.
— Я видела ее, — сказала она. — Нет, я не сумасшедшая. Я ее видела! Она стояла на цыпочках позади меня и глядела прямо в зеркало. У нее в волосах была голубая лента, та, которую она надела в день, когда…
— Прошу тебя, дорогая, — сказал мистер Хэкер.
Но она пропустила его просьбу мимо ушей.
— Я видела ее. Мэри Лу! Она корчила мне рожи в зеркале, а ведь она мертва. Вам, наверное, известно, что она умерла, исчезла три года назад, и ее тело таки не нашли.
— Мэри Лу Дэмпстер, — уточнил Хэкер. Он был весьма дородным мужчиной с двойным подбородком. И теперь оба подбородка заколыхались.
— Она творила здесь всякие безобразия, как вам известно, и Вильма Дэмпстер велела ей не высовываться. И про этот дом ей все было известно, но Мэри Лу никуда не ушла. И вот теперь ее лицо…
Твен снова зарыдала. Хэкер погладил ее по плечу. Сам он выглядел так, будто не меньше нее нуждался в успокоительном поглаживании. Но никто его не погладил. Хозяин и хозяйка продолжали ждать. Ждали, что все вот-вот продолжится.
— Расскажи им, — попросила миссис Хэкер. — Скажи им правду.
— Хорошо, но мне все-таки хотелось бы отвезти тебя домой.
— Я подожду. Я хочу, чтобы ты им все рассказал. Ты должен это сделать. Прямо сейчас.
Хэкер тяжело опустился на край кровати. Гвен прислонилась к его плечу. Хозяева прождали еще несколько мгновений. Затем последовал рассказ.
— Не знаю, с чего начать, как все объяснить, — пробормотал мистер Хэкер. — Возможно, это моя вина, но я не знал, что так будет. Вся эта болтовня о домах с привидениями — в такие вещи больше никто не верит, однако из-за этих баек стоимость жилья быстро падает, поэтому я ничего сразу и не сказал. Вы, должно быть, считаете меня виноватым?
— Я видела ее лицо, — прошептала миссис Хэкер. — Да, я должен был вам сразу все рассказать. Об этом доме. О том, почему его никто не брал в аренду целых двадцать лет. О том, что давно всем известно и что вы все равно рано или поздно узнали бы.
— Расскажи им, — сказала миссис Хэкер. К ней вдруг словно вернулись силы, а муж с трясущимся двойным подбородком, наоборот, выглядел слабым.
Хозяин и хозяйка стояли перед ними, хрупкие, словно стеклянные бокалы, и слова Хэкера наполняли их, переливаясь через край. Он и она смотрели на него и слушали, преисполняясь осознанием того, чего они боялись и ждали.
Дом, в котором они поселились, был построен в шестидесятые годы прошлого века Джобом Беллманом незадолго до женитьбы, в этом доме его молодая жена родила дочь Лору, а сама умерла при родах. Джоб Беллман трудился не покладая рук на протяжении семидесятых, пока росла его дочь, и с чистой совестью отошел от дел в восьмидесятые годы, когда Лора Беллман расцвела во всем своем великолепии и стала первой красавицей округа; некоторые даже утверждали, что ей не было равных во всем штате. Впрочем, в те дни мужчины не скупились на комплименты.
В то десятилетие у нее не было недостатка в поклонниках, мужчины появлялись и исчезали, один за другим они проходили через зал в начищенных до блеска туфлях, расшаркивались перед хозяйкой дома, покручивая напомаженные усы, чопорно улыбались старому Джобу, перемигивались со служанками и с безумным восхищением взирали на Лору.
Лора воспринимала все это как должное, но, боже упаси, она даже не помышляла о браке, пока был жив папа, и к тому же считала себя слишком юной для замужества, да и зачем ей это — она ничего не знала о браке и знать не желала, полагая, что гораздо приятнее оставаться просто друзьями…
Прогулки при лунном свете, танцевальные вечера, балы, пикники, катание на санях, катание на велосипеде, игра на мандолине, конфеты, пунш, цветы, подарки, сувениры, веера, салоны красоты, портнихи, парикмахеры — все это заполняло быстро летящие годы. Но вот однажды старый Джоб скончался на своей кровати с балдахином в комнате наверху, где незадолго до того побывали доктор и священник. Затем появился адвокат и, перемежая слова сухим ритмичным покашливанием, завел речь о наследстве, имуществе и годовом доходе.
Лора осталась одна в доме, полном слуг и зеркал. Лора и зеркала. Зеркала по утрам: с тщательного осмотра лица начинался каждый день. Зеркала по вечерам: в них надо было успеть заглянуть перед прибытием очередного гостя, до того, как к дому подъедет экипаж, перед тем, как она в очередной раз, помахивая веером, торжественно спустится в зал по витой лестнице. Зеркала на рассвете, вбирающие улыбки, выслушивающие новые секреты и рассказы о вечернем триумфе.
, «Свет мой зеркальце, скажи да всю правду доложи. Кто на свете всех милее, всех румяней и белее?»
Зеркала говорили ей правду, зеркала не лгали; они не приставали к ней, не шептали пошлые комплименты и ничего не требовали взамен — лишь признавали ее красоту.
Проходили годы, но зеркала не старели и не менялись. И точно так же не старела Лора. Визитеров становилось все меньше, и некоторые из них как-то странно изменились. Они казались гораздо старше, чем прежде. Как это могло произойти? Ведь Лора Беллман была все так же молода. Об этом говорили зеркала, а они никогда не лгали. Лора стала еще больше времени проводить с зеркалами. Она пудрилась, выискивала морщины на лице, окрашивала и завивала свои длинные волосы. Улыбалась, хлопала ресницами, делала премилые недовольные гримасы. Изящно изгибалась и поворачивалась, принимая изысканные лозы, любуясь своим отражением.
Порой, когда кто-нибудь наносил ей визит, она просила слуг указать гостю, что ее нет дома. Не стоило ради него расставаться с зеркалами. Спустя какое-то время в этом уже не было необходимости, так как в гости почти никто не ездил. Слуги периодически менялись, некоторые из них умирали, но на их место всегда приходили новые. Неизменными оставались лишь зеркала и Лора. Она поистине весело жила в девяностые, хотя людям не дано было это понять. О, как Лора хохотала, перекатываясь на кровати и делясь своими веселыми секретами с зеркалом!
Годы летели, а Лора все смеялась. Она хихикала, не в силах удержаться от смеха, когда слуги обращались к ней, и теперь они оставляли ей еду на подносе, который она забирала в свою комнату. Что-то странное произошло со всеми слугами и с доктором Тэрвером, который продолжал навещать ее и всякий раз заводил нудный разговор о том, что собирается отправиться на покой в прекрасную обитель.
Все думали, что она стареет, но она оставалась молодой — зеркала не лгали. Она вставляла зубной протез и надевала парик, чтобы угодить посторонним, нона самом деле не нуждалась ни в том, ни в другом. Зеркала подтверждали, что она нисколько не изменилась. Они, зеркала, говорили с ней, а она молчала. Просто сидела и кивала, раскачиваясь перед ними в комнате, Пропахшей пудрой и пачулями, поглаживала шею и слушала, как зеркала говорят о ее красоте, утверждая, что она считалась бы первой красавицей, если бы появилась в свете. Но она не желала покидать дом и ни за что не хотела расставаться со своими зеркалами.
Но наступил день, когда ее решили увезти из дома и даже попытались схватить; ее, Лору Беллманн самую утонченную и прекрасную женщину! Неудивительно, что она вопила, отбивалась, царапалась, кусалась, размахивала руками и ногами так, что один из слуг отлетел в сторону, ударился и разбил своей бестолковой головой прелестное зеркало, забрызгав кровью ее совершенный образ.
Разумеется, это решение было неразумным и неправильным, ведь она ни в чем не виновата. Доктор Тэрнер так и сказал членам магистрата. Он сообщил об этом Лоре, когда навестил ее в последний раз. Ей больше не придется принимать его и не нужно будет покидать дом. Только теперь ее запрут в комнате и заберут все зеркала.
У нее забрали все зеркала!
Ее оставили в покое, взаперти, костлявую и морщинистую, утратившую свое отражение. Лишившись зеркал, она превратилась в безобразную испуганную старуху.
В ту ночь, когда это произошло, она кричала и плакала. Металась по комнате, спотыкалась и падала, ничего не видя в истерическом кружении пустоты.
Именно тогда Лора поняла, что все-таки состарилась и ничто ее не спасет. Она осознала это, когда подошла к окну и прислонилась лбом к холодному стеклу. Позади нее мелькнул отблеск света, и, отпрянув от окна, она увидела свое отражение в оконном стекле.
Оно тоже было зеркалом! Она долго, любовно и пристально смотрелась в него, разглядывая свое лицо со следами слез на толстом слое румян, и видела лицо старой карги, приуготовленной к могиле безумным агентом похоронного бюро.
Все перевернулось. Это был ее дом, в котором она жила с самого рождения и знала здесь каждый уголок, дом, который стал как бы продолжением ее самой. Это была ее комната, она жила в ней долгие годы. Но безобразная и непристойная личина никак не могла быть ее лицом. Только зеркало могло показать ее подлинный облик, но у нее больше нет и никогда не будет зеркала. На мгновение она задержала взгляд на своем истинном отражении, и, будто из сострадания, оконное стекло сверкнуло как-то иначе, и она вновь увидела в нем гордую красавицу Лору Беллман. Она выпрямилась, сделала шаг назад и закружилась в танце. И с жеманной улыбкой на губах, танцуя, бросилась вперед, в окно, и острые края разбитого стекла пронзили ее тощую шею.
Так нашла она свою смерть, и такой ее обнаружили на следующее утро. Пришел доктор, которого позвали слуги, потом юрист, и они сделали все, что полагается. Дом был продан и перепродан. Его приобрело агентство недвижимости. Он сдавался в аренду, но жильцу в нем надолго не задерживались. У них возникали проблемы с зеркалами.
Один мужчина умер — по слухам, от сердечного приступа, — когда однажды вечером завязывал галстук перед зеркалом. Нелепая смерть, однако, до того он жаловался знакомым на странные явления, а его жена болтала об этом с каждым встречным.
Школьный учитель, арендовавший дом в двадцатые годы, «ушел из жизни» при обстоятельствах, о которых доктор Тэрнер не желал рассказывать. Он даже пошел в агентство недвижимости и попросил больше не сдавать дом в аренду, в чем, впрочем, не было особой необходимости, поскольку к тому времени дом Беллмана уже приобрел дурную репутацию.
Неизвестно, действительно ли Мэри Лу Дэмпстер исчезла где-то в недрах этого дома. Но в последний раз девочку видели год назад на дороге, ведущей к дому; и хотя тщательные поиски не дали никаких результатов, об этом случае много тогда говорили.
Затем объявились новые наследники, которые хотели все устроить немедленно и не желали никого слушать, грубо отвергая любые советы. Дом привели в порядок, чтобы снова сдавать в аренду…..
И теперь в нем — или с ним — жили, он и она. Вот, в сущности, и вся история.
Мистер Хэкер обнял Гвен одной рукой и помог ей подняться. Он говорил почтительным, извиняющимся тоном, стыдливо опустив глаза и избегая взглядов своих клиентов.
— Мы уедем отсюда прямо сейчас, — сказал муж, преградив Хэкеру дорогу к двери. — И плевать на аренду.
— Все можно устроить. Но я не смогу сразу подыскать вам другое жилье. К тому же завтра воскресенье…
— Мы упакуем вещи и съедем завтра, — предложила жена. — Поживем пока в гостинице, где угодно. Но в любом случае здесь мы не останемся.
— Я позвоню вам завтра утром, — сказал Хэкер. — Уверяю вас, все будет в порядке. В конце концов, вы прожили здесь неделю, и ничего. В том смысле, что никто…
Он замолчал на полуслове. Всем и так все было ясно. Хэкеры ушли, и муж с женой остались одни, вдвоем.
Вернее — втроем.
Впрочем, в данный момент они — он и она — слишком устали, чтобы думать об этом. Наступила вполне естественная апатия — результат чрезмерного напряжения и возбуждения.
Они молчали, да и говорить было не о чем. И не слышали ни звука, ибо дом и оно хранили мрачное молчание.
Жена пошла в спальню, разделась и легла, а муж решил обойти дом. Сначала он зашел на кухню и достал молоток из шкафчика возле раковины. Затем разбил единственное висевшее на кухне зеркало.
Еще один удар и звон стекла. Разбито зеркало в прихожей. Потом он поднялся наверх, вошел в ванную. Удар — и с громким звоном разлетелись осколки зеркального шкафчика. Затем он разнес зеркальное панно в своей комнате. Прошел в спальню и расколошматил вдребезги зеркало на туалетном столике.
Он не испытывал ни возбуждения, ни злости. И даже не порезался. С зеркалами было покончено. Теперь все до одного были уничтожены.
На секунду его глаза встретились с глазами жены. Затем он выключил свет и лег рядом с ней. Попытался уснуть.
Ночь миновала.
При свете дня все выглядело довольно глупо. Жена еще раз внимательно посмотрела на него, и он пошел в свою комнату за чемоданами. Пока она готовила завтрак, он успел разложить одежду на кровати. Позавтракав, она достала вещи из комода и шкафов. Ему осталось только подняться на чердак и принести сумки для одежды. О перевозке вещей можно договориться завтра, когда они решат, куда ехать.
Дом затих. Если он и догадывался об их планах, то пока ничего не предпринимал. День выдался пасмурным, но они, не сговариваясь, не зажигали свет, так как не могли выбросить из головы историю с отражением в оконном стекле. Конечно, можно было бы разбить все стекла, но это выглядело бы совсем по-идиотски. Все равно они скоро покинут этот дом.
Затем раздался звук. Словно журчание тонкой струйки. Плеск воды. Откуда-то снизу. У нее перехватило дыхание.
— Это труба в подвале, — сказал он, улыбаясь и обнимая жену за плечи.
— Надо пойти посмотреть. — Она направилась к лестнице.
— Тебе-то зачем идти? Я сам этим займусь.
Но она покачала головой и открыла дверь. Сама на себя наложила епитимью за свой испуг. Хотела доказать, что не боится. Доказать мужу и ему — чтобы оно увидело.
— Подожди минуту, — попросил муж. — Я возьму разводной ключ; Он в багажнике.
Он вышел во двор. Она какое-то время стояла в нерешительности, затем начала спускаться в подвал. Плеск становился все громче. Вода из лопнувшей трубы заливала подвал. Звук был забавным, веселым, как смех.
Подходя к машине, он тоже слышал этот звук. Со старыми домами вечно что-то не так. Этого следовало ожидать. Лопнувшие трубы…
Вот. Он нашел ключ. Вернулся в дом, прислушиваясь к журчанию воды, и вдруг услышал пронзительный крик жены.
Она кричала. Кричала там, в подвале, в темноте.
Он домчался вниз, размахивая тяжелым ключом. Протопал по ступенькам вниз, в темноту. Крики жены рвали сердце на части. Оно схватило ее, она отбивалась, но оно было гораздо сильнее. Свет сверху упал на лужу под лопнувшей трубой; и, взглянув на отражение, он увидел лицо жены и окружавшие его темные пятна других лиц.
Он занес гаечный ключ и ударил в это черное месиво, затем еще раз и еще, пока крик не затих. Только тогда он остановился и посмотрел на нее. Темные пятна исчезли и на поверхности воды осталось только отражение его жены. Она была на месте, она не двигалась, застыла — навсегда. Лишь возле ее головы красная струйка окрашивала воду.
Он хотел было сказать ей об этом, но вдруг осознал, что она мертва. Теперь они остались вдвоем. Он и оно.
Он пошел наверх. Поднялся по лестнице, сжимая в руке гаечный ключ. Надо позвонить в полицию и все объяснить.
Он сел перед телефоном, обдумывая, что скажет, как объяснит… Это будет не просто. Он расскажет, что в этом доме прежде жила сумасшедшая, которая все время смотрелась в зеркала, пока в ее отражении не стало больше жизни, чем в ее собственном теле. Поэтому, когда она покончила с собой, какая-то часть ее продолжала жить как отражение в зеркалах, в стекле, в любой зеркальной поверхности. Она убивала тех, кто потом жил в этом доме, или доводила, их до самоубийства, а их отражения присоединялись к ее отражению, и оно становилось все сильнее и сильнее, питаясь чужими жизнями для удовлетворения собственной гордыни, которая продолжала жить после смерти. Женщина, тщеславие — вот суть твоя! Вот почему, джентльмены, я убил свою жену.
Да, отличное объяснение, но удовлетворит ли оно полицейских? Это вилами по воде писано. Вода — лужа в подвале, из-за которой все и произошло. Этого не случилось бы, если бы он не думал только об отражении. Отражение. Иметь отражение — значит существовать. Он существует сейчас, потому что отражается в оконном стекле.
Он посмотрел в окно и увидел, как из тени позади него появляется оно. Увидел лицо мужчины с бородой, увидел широко открытые от ужаса, пустые глаза маленькой девочки. У него за спиной никого не было, они существовали, жили только как отражения. Он встал и сжал в руке гаечный ключ. Оно было не на стекле, но он нанес удар, атаковал его, вступил с ним в бой.
Затем обернулся, попятился назад, кольцо лиц-теней сжималось все плотнее. Вновь занес ключ для удара. И в этот момент различил среди прочих лиц ее лицо. Да, это было ее лицо с осколками стекол вместо глаз. И он не мог его сокрушить, не мог ударить ее еще раз.
Оно наступало на него. Он отступил. Его рука вышла с другой стороны. Послышался звон разбитого стекла, и он смутно вспомнил, что именно так умерла старуха. Точно так же умирал теперь и он — вываливаясь, в окно, изранив горло острыми краями стекла, которые жгучей болью пронзили его, проникнув почти до самого мозга. И тело, истекая кровью, рухнуло на остроконечные стеклянные зубцы.
Он испустил дух.
Тело безжизненно повисло, дух покинул его.
Лужа на полу увеличивалась в размере. Снаружи на нее падал свет, и в ней появилось отражение.
Из теней явилось нечто вроде пятна, оно возникло и заплясало в темноте.
В танцующем пятне можно было различить лицо старухи, лицо ребенка, лицо бородатого мужчины, его лицо и ее лицо. Они таяли и сливались воедино.
Пятно плясало и прыгало, затем замерло на месте и затаилось в пустом доме, словно кого-то поджидая. Оставалось только ждать, когда в доме снова появятся люди. А пока оно могло без конца любоваться своим отражением в растущей красной луже на полу…
Весь этот унылый, темный и тихий осенний день я одиноко колесил на машине под нависшими низко тучами по унылому, темному и тихому деревенскому урочищу, пока в поле моего зрения не замаячил дом Ланселота Каннинга. Дом был прост на вид, и суровый пейзаж вокруг усиливал это минималистское впечатление — голые стволы берез и тусклого цвета трава. Почему-то мне почудилось, что здесь я когда-то уже был раньше, и это ложное узнавание повергло меня в легкое смятение, смешанное с тревогой. Наверное, похожий вид встретился мне на какой-нибудь гравюре в старой книге. Иного быть не могло — ведь минуло всего три дня с тех пор, как я познакомился с Каннингом и получил приглашение посетить его резиденцию в Мэриленде. Обстоятельства, при которых я сошелся с ним, были предельно просты: мне довелось посетить библиофильское собрание в Вашингтоне, и с Каннингом меня познакомил общий друг. Случайно завязавшийся разговор уступил место оживленному спору, в ходе которого Каннинг узнал о моем увлечении готическим направлением в литературе — как и о том, что я собираюсь отправиться в длительную поездку без конкретно намеченной цели. Он пригласил меня на день заехать к нему и ознакомиться на досуге с его необычной коллекцией.
— Вижу, у вас с нами много общего, — сказал он мне. — Видите ли, сэр, своей любви к готике я обязан отцу и деду. И в ней, в готике, для меня есть лишь один маяк и безусловный ориентир. Без сомнения, вас заинтересует то, что я собираюсь вам показать — потому как на сегодняшний день я, вне всяких сомнений, являюсь передовым коллекционером творческого наследия Эдгара Аллана По.
Признаться, его признание не впечатлило меня. Я не питал страсти к коллекционированию, да и с рассказами По, этого усатого инфантильного чудака, был знаком весьма шапочно. Но вот сама личность Ланселота увлекла меня — и именно поэтому я не отказался от приглашения. Гостеприимный собиратель сам походил на какого-то персонажа, сошедшего со страниц По — анемичного вида джентльмен с безупречными манерами, изъясняющийся на выспренно-литературном языке. В его глазах горел невротический огонь, тонкие губы были почти бескровны, тонкий нос, темные волосы и резко очерченный подбородок делали его похожим на выходца из викторианского прошлого. Что и говорить, Каннинг заинтриговал меня, и вот я очутился близ его поместья — самого по себе навевающего определенное настроение и образы, идущие рука об руку с мертвой осокой, искривленными сухими ветвями и похожими на темные провалы глазниц окнами уединенного жилища. У дверей, перед самым входом внутрь, я почти ожидал увидеть резные потолки, мрачные гобелены на стенах, паркет из черного дерева и фантасмагорические гербовые трофеи, столь ярко описанные По в «Гротескных историях» и «Арабесках».
Но очутившись в жилище Ланселота Каннинга, я жесточайше разочаровался в своих ожиданиях. Верная как атмосфере ветхого особняка, так и моим собственным чудным предчувствиям, дверь в ответ на мой стук была отворена камердинером, который провел меня сквозь тишину темных и запутанных коридоров к покоям своего хозяина.
Кабинет, куда меня привели, оказался просторным, с высокими сводами. Длинные и узкие окна были прорублены на таком большом расстоянии от черных дубовых половиц, что были совершенно неподступны. Слабые отблески багрового света миновали витражи, давая возможность рассмотреть предметы здешнего убранства достаточно подробно. Стены покрывали темные драпировки, мебель лучилась комфортом и стариной. Были тут и книги, и уголок с музыкальными инструментами — но живости обстановке ничто из этого не прибавляло.
И снова обманчивое узнавание стало одолевать меня — я будто снова очутился после длительного отсутствия в знакомой обстановке. Либо похожую комнату я видел на какой-то старой фотографии, либо где-то вычитал о ней… либо же она явилась ко мне во сне.
Едва я вошел, Ланселот Каннинг поднялся из глубин своего кресла и словно старого друга поприветствовал меня — что показалось мне едва ли уместным, ведь мы с ним не были так уж близко знакомы. Тем не менее, тон его голоса, проявившийся ярко, едва разговор зашел о цели моего визита, расставил все по местам. Сердечность Каннинга была прямым потомком гордости истинного коллекционера, у которого вдруг появился зритель. Истинным коллекционером Каннинг и был — все его мысли занимало его грандиозное собрание.
Как он поведал мне, начало ему было положено его дедом, Кристофером Каннингом, уважаемым балтиморским торговцем. Почти восемьдесят лет назад он был одним из ведущих покровителей искусства в своей общине и как таковой сыграл не последнюю роль в организации эксгумации тела По и повторного захоронения на юго-восточном участке Пресвитерианского кладбища на Файетт и Грин-стрит, где позже на средства балтиморских почитателей был установлен памятник. Это событие имело место в 1875 году, и за несколько лет до этого Кристофер Каннинг заложил основу коллекции, посвященной Эдгару По.
— Благодаря его усердию, — говорил Ланселот, — на сей момент я счастливейший обладатель практически всех существующих экземпляров изданий По. Если вы пройдете сюда, — он отвел меня в отдаленный угол сводчатого кабинета, мимо темных драпировок, к книжной полке, высившейся до самого потолка, — то поймете, что я вас не обманываю. Вот издание «Аль-Аараф», вот «Тамерлан», подборка стихотворений 1829 года выпуска. Вот — более ранний «Тамерлан» и стихотворный альманах 1827 года. Издано в Бостоне — сегодня, как вы наверняка знаете, эту книгу не приобрести дешевле пятнадцати тысяч долларов. Могу вас заверить, что дедушка Кристофер заплатил за сию редкость куца как меньше. — Ланселот Каннинг гордо подбоченился.
С трепетом осматривая вереницы томов и подшивки журналов, где при жизни публиковался По, я окончательно расстался с предубеждениями — не было никаких сомнений в том, что Каннинг, снабжавший каждый свой экспонат развернутой исторической справкой — состав книги, первоначальная цена, нынешняя цена, — был не просто удачливым наследником, а самым настоящим фанатом, пытливым исследователем.
— Я в большом долгу перед увлеченностью дедушки Кристофера, — заметил он, спускаясь с приставленной к шкафу стремянки и присоединяясь ко мне. — Не будет преувеличением заявить, что его интерес к По перерос в настоящую одержимость — возможно даже, манию. В начале семидесятых он построил этот дом, и я вполне уверен, что вы были достаточно наблюдательны на подходе сюда и отметили, что сам по себе он является почти точной копией дома самого По. Что побудило промышленника на покое посвятить себя именно такому хобби — не могу сказать. Ради него он отрекся от всех других интересов, от самого мира, если угодно. Он вел обширную и продолжительную переписку со старожилами, что знали Эдгара По при жизни, побывал в Фордхэме, Вест-Поинте, Англии и Шотландии — практически во всех местах, где бывал сам По. Он приобретал для своей коллекции письма, сувениры, артефакты — боюсь, иногда даже крал их, если ничего иного не оставалось. — Ланселот Каннинг улыбнулся и кивнул. — Вам все это кажется странным, да? Когда-то и я так считал. Но стоило мне во все это углубиться, как я пропал сам, с головой.
— Да, что-то странное в этом есть, — согласился я. Но вы уверены, что у деда вашего не было какой-то личной, сокрытой причины так интересоваться По? Быть может, он встречал его в детстве или даже дружил е ним? Чем черт не шутит вдруг здесь играют роль кронные узы?
— Ода, вы правы! — взволнованно произнес Каннинг. — Только что озвучили мое собственное убеждение. Чутье подсказывает мне, что дедушка Кристофер чувствовал или даже знал наверняка о своем родстве с Эдгаром По. Ничто иное не способно объяснить его сильный первоначальный интерес, его горячую защиту По в литературных дискуссиях, его самоотречение, повлекшее за собой глубокую меланхолию. Тем не менее, никаких документов в пользу этой версии я не сумел отыскать — ни малейшей зацепки нет ни в письмах, ни в генеалогических исследованиях, ни в каких-либо иных записях. За поиск разгадки взялся вскоре мой отец — на момент смерти дедушки Кристофера он был всего лишь ребенком, но сопутствующие обстоятельства оставили глубокий след в его чувствительной душе. После смерти Кристофера дом долгое время пустовал — отец жил у матери в Балтиморе, — но, едва вступив в права наследования, он возвратился сюда. Имея значительное родовое состояние, он смог посвятить свою жизнь дальнейшим исследованиям. Имя Артура Каннинга до сих пор на слуху у литературоведов — решив, что творческое наследие По в должной мере изучено Кристофером, он взялся за частную жизнь писателя. Сдается мне, это предпочтение было продиктовано внутренним чутьем — он пытался раскопать сведения, что доказали бы родство отца — и его собственное, раз уж на то пошло, — с Эдгаром По. Не желаете ли вина?
Он налил мне полный бокал, извлеченный из просторного серванта, и я с благодарностью принял подношение. По иронии судьбы, вино оказалось прелестным старым амонтильядо.
— Итак, — продолжил Ланселот Каннинг, — своей миссией мой отец избрал розыск и исследование писем По.
Выдвинув огромный деревянный ящик из нижней секции шкафа, Ланселот продемонстрировал мне большие альбомы с письмами и все следующие полчаса я был погружен в перипетии переписки — с Генри Геррингом, с доктором Снодграссом, с Сарой Шелтон, с Джеймсом П. Моссом. Были здесь послания к миссис Роквуд, Елене Уитмэн, Энн Линч, Джону Пендлтону Кеннеди, записки к миссис Ричмонд, Джону Аллану, к Анне, к своему брату, Генри. Сотни листов — настоящий эпистолярный рог изобилия.
Пока я читал, Ланселот не преминул возможностью наполнить наши бокалы сызнова. Легкое опьянение овладело мной, разжигая интерес к лежащим передо мной пожелтевшим страницам.
Здесь были остроумные критические заметки По касательно различных литературных произведений, запутанные депрессивные излияния разума, тонущего в алкоголе и отчаянии, наброски рассказов и стихотворений. Безумный вопль о помощи здесь перемежался с гимном, воспевающим красоту жизни. Любовь и ненависть, решимость и нерешительность, томление и беспокойство, радость и меланхолия — все нашло отражение на этих исписанных листах. «Мрачный Эдгар» представал одаренным эрудитом и бессвязно мыслящим алкоголиком, любящим мужем и неистовым любовником, гордым творцом и разбитым нищетой ничтожеством, грандиозным мечтателем и горьким реалистом, ученым и мистиком… словом, являл из себя ту энигму, коей был при жизни.
Бокалы вновь наполнились. Мои губы приникали к стеклянному краю жадно — еще более жадными были мои глаза. Впервые истинный азарт Ланселота Каннинга передался моим собственным чувствам: я осознал то увлечение, что можно обрести, прослеживая судьбу По-человека и По-писателя, создававшего трагедии, жившего трагедиями, бывшего трагедией. Очарованного тайной — и окутавшего тайной же свои бытие и смерть, ставшего воплощением тайны на литературной сцене, тайны, которую так и не разгадал Артур Каннинг, несмотря на свою ревностную охоту за письмами.
— Увы, мой отец ничего нового не узнал, — признался Ланселот. — Его вклад в коллекцию был неоценим, но поиски требовали продолжения. К тому времени я был уже достаточно взрослым, чтобы разделить его интерес. Пройдите сюда. Он подвел меня к богато украшенному сундуку, поставленному под окнами у западной стены комнаты. Преклонив колени, он открыл его — и быстрыми, отточенными жестами извлек изнутри, один за другим, несколько предметов, принадлежавших некогда самому По. В их числе был дневник, который он вел во время своего пребывания в Вест-Поинте, россыпь именных билетов на различные спектакли — память о его бытности театральным критиком, перо, которым По пользовался в свой «редакторский» период, веер его юной жены Вирджинии, брошь миссис Клемм, галстук-бабочка и — экое диво! — потрепанная временем, вся в сколах и трещинах, флейта.
Мы выпили еще, и я понял, что отдаюсь во власть вина безраздельно. Лицо Ланселота приобрело отчего-то трусливое выражение, но в глазах его при этом плясали веселые чертики. Из разрозненного вороха реликвий он выловил маленькую коробочку и продемонстрировал мне. Вид у коробочки был невзрачный, ничем не примечательный, и я спросил, какую же роль она играла в жизни По.
— В жизни? — Очевидная дрожь коверкала черты лица Ланселота, но он старался хранить жутковатую улыбку. — Этот коробок — вы наверняка уже поняли, — в угоду жуткому замыслу его создателя воспроизводит в общих чертах ту шкатулку, которую По описал в рассказе «Береника». Он связан не с жизнью, а со смертью писателя. Вещицу эту сделал, на самом деле, мой дед Кристофер Каннинг. Именно ее он прижимал к груди мертвой хваткой, когда нашли его остывающее тело. — Снова дрожь, снова гримаса. — Но полно, я еще не показал вам самое главное. Возможно, вам было бы интересно увидеть место, где умер Кристофер Каннинг. Как я уже сказал вам, к концу дней своих он обезумел, но в чем же заключалось его безумство? Знаете, вы кажетесь мне правильным человеком, явившимся в правильное время… так что я посвящу вас во все факты касательно случая дедушки Кристофера. Вы всё узнаете. — Мы оставили кабинет, и темный лестничный пролет привел нас через сводчатую арку к массивной металлической двери, которая — я уже почти не удивлялся, — тоже выглядела знакомо. О тайне, в которую меня собирался посвятить Ланселот Каннинг, я мог лишь догадываться, и под сердцем у меня заскребло некое смутное беспокойство, увы, не укрывшееся от коллекционера:
— Не стоит ни о чем волноваться. Здесь ничего не происходило с того самого дня, как слуги обнаружили его лежащим на пороге у этой двери, с маленькой коробочкой в руке. В тот день он впал в полубредовое состояние… и так из него и не вышел. Образы По являлись к нему один за другим — бледная лошадь, рассыпающийся дом Эшеров, черный кот, колодец и маятник, Ворон, огромное сердце, бьющееся под половицами… и ладно бы — только это! О нет, под конец он стал описывать такое, что ни один из кошмаров По не мог сравниться с этим. Именно тогда и мой отец, и слуги — все они узнали о предназначении комнаты, которую он оборудовал за этой железной дверью. Они узнали, что сделал Кристофер Каннинг, чтобы утвердить свое звание верховного ценителя По. Как я уже говорил — как было известно тогда, он сыграл немалую роль в организации перезахоронения… но в день смерти дедушки Кристофера открылась страшная правда. Да, в новом месте упокоения По были памятник, надгробие… но самого гроба в земле не было. Гроб отныне покоился в тайной комнате в конце этого коридора. Ради него она и была построена. Ради него и был построен весь этот дом. Мы — в мавзолее мертвого писателя. Он выкрал останки Эдгара Аллана По — и разве это не сделало его самым преданным из всех коллекционеров? В маленькой коробочке, с которой дедушка Кристофер был до конца, лежала пригоршня праха великого гения…
Ланселот вздрогнул и отвернулся. Он провел меня обратно в кабинет и молча наполнил наши бокалы, и я пил столь же спешно и в таком же отчаянии, как и он.
— Что мог сделать мой отец? Раскрыть всем правду значило вызвать публичный скандал. Вместо этого он решил молчать, посвятить свою жизнь учению. Само собой, шок глубоко затронул его — насколько мне известно, он никогда не входил в комнату за железной дверью. О самой комнате и об его содержимом я узнал только в час его смерти — и несколько лет ушли у меня на то, чтобы отыскать ключ. И поиски были вознаграждены — история дедушки Каннинга была немедленно и всецело подтверждена. На сегодняшний день я — величайший хранитель наследия Эдгара Аллана По!
В этот раз вино разливал я. Только сейчас я осознал неминуемость шторма по ту сторону стен, стремительную ярость порывов ветра, сотрясающих эти стены до основания и отголоски грома, раскатывающиеся по изъеденным временем коридорам старого дома. Чрезмерный энтузиазм, с которым Ланселот внимал этим звукам, заставлял усомниться в его здравомыслии. Раз прах Эдгара По был похищен, раз особняк этот построен для его хранения, раз гроб действительно был скрыт за той железной дверью, раз дед, сын и внук жили здесь в одиночку, порабощенные замогильной тайной — о чем это могло сказать еще, кроме как о фамильном сумасшествии? Но у меня оставались сомнения в истинности слов хозяина коллекции. Все это вполне могло быть ловкой выдумкой… или попросту бредовой фантазией.
С очередным ударом грома Ланселот Каннинг взял флейту По и, пользуясь звуками шторма как сардоническим аккомпанементом, заиграл. Вдувая воздух в отверстия с хмельным упорством, подкрепленным жуткой атональностью, он заставлял адский инструмент заходиться в сокрушительно-пронзительных воплях, добавляя к шуму непогоды заплывший контрапункт.
Чувствуя себя не в своей тарелке, я отступил в тень книжных полок в дальнем конце комнаты и стал изучать названия ряда древних томов. Здесь была «Хиромантия» Роберта Флада, старшего инквизитора, редкая и любопытная книга, описывавшая устои запретной церкви; «Таинства Червя» и «Книга Эйбона», трактаты о демонологии и о колдовстве. Книги были старыми… но не пыльными. Судя по всему, Ланселот регулярно обращался к ним.
— Ну да, я их читаю. — Будто разгадав мои мысли, Каннинг отложил флейту и подошел ко мне. Очередной раскат грома заставил его вздрогнуть и нервно рассмеяться. — Я изучаю их. Как видите, я тоже вышел за рамки, установленные сначала дедом, а затем и отцом. Это я раздобыл книги, в которых был ключ, и я добыл этот ключ — куда более трудный для обнаружения и более важный, чем ключ к хранилищу за стальной дверью. Я часто спрашиваю себя, имел ли сам По доступ к подобным томам, знал ли он их секреты. Тайны могилы и того, что лежит за ее пределами, то, что может быть призвано в наш мир, если правильно повернуть ключ… — Он отошел и вернулся с новым бокалом. — Пейте! — приказал он мне. — Пейте за ночь и бурю.
— Мне хватит, — отказался я. — Мне еще вести машину.
— Ну нет! — Каннинг схватил меня за руку. — Вы останетесь со мной. Разве вы не слышите весь этот гром? В такую ночь тщетно куда-то направляться одному. Клянусь, я не могу смириться с мыслью о том, чтобы быть в одиночестве — я не могу больше быть в одиночестве!
Он сорвался на яростный крик.
Возьмите себя в руки! — вскрикнул и я, отступая. — Признайтесь, что вся эта история с украденным гробом — тщательно продуманная ложь, угождающая вашей больной фантазии!
— Ложь? Останьтесь, и я докажу вам! — Ланселот Каннинг наклонился и открыл небольшой ящик, вделанный в стену под книжными полками. — Такова моя плата за ваш интерес к моей истории, — пробормотал он. — Знайте, вы первый, кроме меня, чьему взгляду представлены эти сокровища.
Он вручил мне пачку рукописей на обычной белой бумаге — выведенных чернилами, что подозрительно напоминали те самые, которыми писал свои письма По. Страницы были сгруппированы под титульными листами, и я стал разбирать надписи на них. «Эдгар По. Червь-Победитель: роман», значилось на одном из них. «Бытие во склепе», на другом. И, наконец, «Дальнейшие приключения Артура Гордона Пима». Я так разволновался, что чуть ли не выпустил из рук драгоценные страницы.
— Это что, — выдохнул я, — неопубликованные рассказы По?
— Неопубликованные, неоткрытые, неизвестные — называйте, как пожелаете, — Ланселот поклонился.
— Но этого не может быть, — возразил я. — Наверняка где-то есть упоминание о них, в письмах самого По или его современников. Была бы какая-то зацепка, подсказка, указание…
Гром смешался с моими словами, и гром повторился в крике Каннинга.
— Так вы считаете, что перед вами — подделка? Сравните же! — Он снова подался вперед и достал прижизненную рукопись «Фолио-Клуба». — Разве это не подлинник По? Обратите внимание на каллиграфию письма. Потом — просмотрите эти рукописи: разве можете вы сказать, что выведены они не рукой По?
Я сверил почерк, но сомнения мои лишь усилились. Ланселот Каннинг явно пребывал не в себе — не мог ли он, будучи жертвой психического расстройства, кропотливо имитировать стиль письма?
— Так прочитай же, болван! — крик Каннинга теперь перекрывал гром. — Прочитай — и осмелься сказать, что это написал не сам Мрачный Эдгар! Не тот, чей гений бросает вызов и времени, и смерти!
Я прочитал лишь строчку или две, держа самую верхнюю рукопись прямо перед глазами, напрягшимися в свете колеблющихся свечей — но даже их неровный свет не укрыл от меня то, что говорило единственную, неоспоримую правду. На бумаге — нисколько не пожелтевшей, — был видимый водяной знак: название известной — современной! — фирмы канцелярских товаров и дата печати: 1949.
Отложив рукопись в сторону, я отстранился от Ланселота Каннинга, ибо теперь знал правду. Через сто лет после смерти подобие духа По все еще жило в исстрадавшейся, мятежной душе Каннинга. Инкарнация, реинкарнация — можно придумать много звучных слов, дабы описать правду, и все же, пленник иррационального кошмара, Каннинг считал себя Эдгаром Алланом По.
Задушенные и тусклые отголоски грома из отдаленной части особняка теперь смешались с беззвучием моей собственной внутренней суматохи, когда я повернулся и опрометчиво обратился к своему хозяину:
— Признайтесь, разве не вы написали эти истории, воображая себя воплощением По? Разве не правда то, что вы страдаете от исключительного заблуждения, порожденного одиночеством и долгими размышлениями о прошлом? Разве вы не достигли той стадии болезни, что характеризуется убежденностью в том, что По все еще живет в вашей собственной личности?
На него нахлынул сильный трепет, и его губы задрожали, растягиваясь в болезненную улыбку.
— Идиот, я говорю правду! Обратись к чувствам, не к разуму — разве они не говорят тебе то же, что и мне? Этот дом реален, наследие По реально, эти рукописи реальны — в той же степени, что и гроб, запертый за стальной дверью!
Я взял коробочку со стола и снял крышку.
— Вы сказали, что ваш дедушка был найден с этой вещицей, прижатой к груди, перед дверью хранилища, и что она содержала прах По. Тем не менее, эта коробка пуста. Просто признайтесь: ваш рассказ — романтическая выдумка. Гроб По не находится в этом доме, и эти рукописи — не его работы, написанные при жизни и до поры неизвестные.
— Конечно, они написаны не при жизни. — Улыбка Каннинга стала еще более зловещей. — Они написаны после жизни. Праха в пробке нет, потому как я использовал его. В книгах за вашей спиной я вычитал способы повторного воссоздания тела из основных солей, содержащихся в прахе. Эдгар По не покоится в этом доме он здесь живет. Эти истории — его послесмертные работы! — Его слова никак не укладывались в моем сознании, и в дополнительное смятение меня ввергала гроза. — Это был апофеоз моих планов, моих исследований, моей работы, моей жизни. Прибегнув к колдовству, я поднял Эдгара По из могилы — вернул его душу сюда и облек в плоть, чтобы он снова жил, мечтал, творил в частных покоях, построенных специально для него! Вот что я сделал! Украсть труп — мерзкая выходка, мое же деяние — достижение истинного гения!
В глубине старого дома что-то гулко, металлически лязгнуло, и Ланселот Каннинг резко развернулся, обратившись лицом к двери кабинета. Выражение его я не смог прочитать — равно как и ему не была видна моя реакция на только что услышанный горячечный бред. Его слова долетали до меня будто со дна Иерихонской трубы — ветер, задувавший во все щели и заставлявший трепетать свечное пламя, разнес горестный вздох, едва Каннинг снова заговорил.
— Я бы показал его тебе, но не смею — ибо он ненавидит меня так же, как ненавидит жизнь. Я запер его в той комнате одного — ему, воскрешенному, более не требуются ни еда, ни питье. Он сидит там — и скребет пером по бумаге, бесконечно и неустанно, изливая злую сущность всего, что он воспевал при жизни и обрел во смерти. Разве не понимаешь ты, насколько трагично все обернулось? Я стремился воскресить его дух из мертвых, одарить мир заново его гениальностью — но все, что выходит из-под его пера, таит в себе столь великий ужас, что читать это практически невыносимо. Я не могу явить эти страницы кому-либо, и он сам уже не принадлежит миру живых — плоды его труда суть плоды тлена!
Отголоски зазвучали по-новому, когда я двинулся в сторону двери — не без намерений наконец-то сбежать из этого проклятого дома, прочь от этого сумасшедшего старика. Но Каннинг успел схватить меня за руку:
— Ты не можешь идти! — закричал он, перекрывая неистовство бури. — Он же там, за дверью — разве ты не слышал лязг засовов? Я больше не могу его удержать!
Я оттолкнул его в сторону, и он рухнул назад, сметая со стола канделябры. Язычки пламени жадно заплясали на старом ковре.
— Подожди же! — кричал Каннинг. — Его шаги за дверью — как ты их не слышишь? Безумец, говорю же тебе — он сейчас стоит прямо за дверью!
Ветер стремительно разгонял пламя по комнате, дымовая завеса окружила нас. Я упоминаю дым единственно потому, что не могу поручиться за то, что мне кое-что не привиделось, а уж слышал я только гром и бессвязные вопли Каннинга. Возможно, страх затуманил мне разум. Даже понимая все это, я никогда не смогу стереть из памяти то, что я увидел, когда выбежал за дверь и помчался по коридору.
В проеме стояла высокая фигура — фигура слишком знакомая, с бледными чертами, высоким куполообразным лбом, черной полосой усов. Мой взгляд задержался на ней на мгновение, за которое человек — труп, призрак, мираж? — зашел в кабинет и схватил Каннинга мертвой хваткой. Вместе эти двое приобрели к разгорающемуся пламени, и вскоре дым отгородил их, размывая очертания, стирая их навсегда.
Я сбежал из страшного дома, растерянный и до смерти напуганный. Снаружи все еще бушевал шторм, но даже хлещущие с неба ледяные струи не смогли унять огонь, выбившийся из окна кабинета — и вскоре охвативший особняк целиком. Мне показалось, что что-то внутри полыхнуло, бросив свет на ведущую прочь от уединенного жилища тропинку — некий необычный, ярчайший отблеск, — но когда я поднял глаза, передо мной было лишь пламя, расцветающее во всем своем сверхъестественном великолепии и вбирающее в себя и сам дом, и все секреты Ланселота Каннинга — величайшего собирателя наследия По.
Это история, которая никогда не закончится. Это история, которая никогда не закончится. Но зато я знаю, когда она началась. В четверг, двадцать четверку того мая, — вот точная дата. Та ночь стала для меня началом всего этого.
А для Коно Коллури это был конец.
Мы с Коно сидели и вдвоем играли в стад-покер. В камере было тихо, и мы играли неторопливо, задумчиво. Все было прекрасно, за исключением одного. У нас был непрошеный советчик.
И пусть мы играли совсем тихо, пусть мы старались не выказывать никаких эмоций, оба мы прекрасно сознавали его присутствие. Этот третий, непрошеный советчик, был с нами всю ночь.
Звали его Смерть.
Смерть ухмылялась из-за спины Коно, похлопывала его по плечу костлявыми пальцами, подбирала карты для каждой сдачи. Она тянула за руки и меня, подталкивала в спину, когда я делал ход.
Конечно, мы ее не видели. Однако мы знали, что она здесь, прекрасно знали. Наблюдает, наблюдает и выжидает, огромные слепые дыры в черепе украдкой поглядывают на часы и считают минуты, а костлявые пальцы отстукивают секунды, оставшиеся до восхода.
Потому что утром, вне зависимости от того, какие карты выпадут, вне зависимости от того, сколько монет переменят владельца, Смерть все равно выиграет. И партию, и Коно Коллури.
Занятно, оглядываясь теперь назад, представлять, как мы собрались втроем в тот особенный вечер: Коно, я и Смерть.
Моя история достаточно проста. Примерно за полгода до того я держал экзамен, поступая на государственную службу, и сейчас заканчивался мой испытательный срок в качестве тюремного охранника. Я не был в восторге от этой работы, когда на нее поступал, но считал, что она принесет в мою жизнь четкий распорядок дня, небольшой, но стабильный заработок и возможность заодно написать книгу. По прошествии нескольких месяцев я понял, что ошибался. Мысль о том, чтобы превратить в роман жизнь охранника, казалась прекрасной, когда я начинал, однако в жизни самого тюремщика не остается ничего охраняемого. Я понял, что не могу писать. Бетон и решетки действовали на меня точно так же, как и на любого из моих подопечных. У меня постепенно начало вырабатываться чувство собственной вины.
Наверное, моя беда заключалась в способности чрезмерно сострадать ближнему. Я имею в виду способность ставить себя на место другого человека. «И в качестве Божьего дара появляюсь я», вам ведь знакомо подобное чувство. И я испытывал его, причем вдвойне. Вместо того чтобы по ночам писать, я метался на койке и страдал, переживая мучения людей, находившихся под моим надзором.
Вот так я, кажется, и подружился с Коно — через способность к состраданию.
Коно притащили в камеру смертников в ужасной спешке. Суд над ним был коротким и каким-то бодрым — подобные суды газетчики любят освещать в качестве примера «скорого правосудия». Он был профессиональный силач из передвижного цирка «Шоу Джеймса Т. Армстронга». Утверждалось, что он слишком сильно ревновал жену к одному из актеров. Как бы то ни было, однажды утром Коно нашли мертвецки пьяным в его трейлере. Его жена была там же, но она не была пьяной, а просто мертвой. Кто-то надавил ей двумя большими пальцами на основание шеи, и что-то там сломалось.
То был идеальный сценарий для «скорого правосудия», именно его Коно Коллури и получил. Следующие три недели он был на пути к электрическому стулу, а последние две — гостем штата. Временным гостем. И завтра утром он отправлялся дальше — в вечность.
Этим, разумеется, и объяснялось, почему Смерть присутствовала на нашей игре. Она принадлежала этому месту.
Хотя, наверное, и не всю ночь. Она, без сомнения, шаркала по короткому — о, ужасно короткому! — коридору до маленькой комнатки с большим стулом. Она наверняка подглядывала и подслушивала электриков, которые проверяли рубильники. Она совершенно точно останавливалась у кабинета начальника тюрьмы — удостовериться, что мифическое помилование от губернатора так и не пришло.
Да, Смерть должна была исполнить все это, чтобы знать наверняка, что это действительно прощальная партия в покер. И вот теперь незваная гостья подсказывала, пока мы с Коно сдавали карты.
Я знал, что она здесь, Коно тоже знал, и я предоставил разбираться с ней великану. Он был хладнокровен. Он всегда был хладнокровным — на суде, заявляя о своей невиновности, он ни разу не вышел из себя. И в камере, разговаривая с начальником тюрьмы, с другими охранниками, со мной, он никогда не терял самообладания. Только снова и снова пересказывал свою историю. Кто-то подсыпал наркоты в его выпивку, а когда он проснулся, Фло была мертва. Он никогда не делал ей ничего дурного.
Разумеется, никто не поверил ему на суде. Никто не верил ему и в тюрьме. И начальник, и охранники, и даже другие осужденные были уверены, что он виновен и его вот-вот поджарят.
Вот почему мне выпала честь провести с ним его последнюю ночь — он особо просил об этом. Поверите вы или нет, я ему верил.
Снова виной тому была моя способность к состраданию, да еще замеченный мною факт, что Коно никогда не теряет самообладания. То, как он говорил о своем деле, то, как он говорил о жене, то, как он говорил о казни, — все это не вязалось с характером «убийцы из ревности». Да, он был могучий парень, с виду грубоватый, но он никогда не стал бы действовать, поддавшись импульсу.
Наверное, он с самого начала выбрал меня. Мы с ним болтали ночи напролет после того, как меня перевели в его блок. Он был единственным заключенным, дожидавшимся казни, так что было вполне естественно, что мы разговорились.
— Знаешь, я ведь этого не делал, Боб, — сказал он мне, а потом повторял это снова и снова, ему все равно не о чем больше было говорить. — Должно быть, это Луи. Знаешь, он солгал на суде. Он же пил вместе со мной, это он предложил мне глотнуть из его бутылки за кухней после вечернего представления. Это последнее, что я запомнил. Так что по всему получается, что это он. К тому же именно он все время увивался вокруг Фло, мелкий негодяй. Большой Ахмед меня предупреждал, говорил, что видел это в своем кристалле. Он, конечно, выступил на суде в мою защиту, но какой в том был толк?
Вовсе никакого, и он сам это знал. Но он все равно рассказывал мне об этом снова и снова. И я ему верил.
Тогда, в последнюю ночь, он ничего не рассказывал. Может быть, потому, что здесь была Смерть, прислушивавшаяся к каждому слову. Может быть, потому, что ему обрили голову, распороли штанины и оставили в таком виде доживать последние часы.
Коно не говорил, однако по-прежнему улыбался. Он мог и делал это — улыбался и был при этом похож на громадного выпускника колледжа, обритого под «ноль». Если задуматься, то по возрасту он как раз соответствовал, только Коно никогда не учился в колледже. Он впервые выступил на ярмарке в пятнадцать, женился на Фло в двадцать три и вот теперь, за пару дней до своего двадцатипятилетия, должен был сесть на электрический стул. Однако он улыбался. Улыбался и играл в покер.
— Мой король старшей масти, — сказал он. — Ставлю четвертак.
— Отвечаю, — сказал я. — Берем еще по карте.
— Король все равно старший. Открываемся. Вот забавно, тузы сегодня почти не выходят.
Я ничего ему не ответил. У меня не хватило духу признаться, что я жульничаю. Что я вытащил из колоды туза пик и сунул себе в карман еще до начала игры. Мне не хотелось, чтобы на стол выпала эта самая карта в эту ночь ночей.
— Пятьдесят центов на короля, — сказал Коно.
— Отвечаю, — сказал я. — У меня две девятки.
— Два короля. — Он перевернул карты. — Я выиграл.
— Тебе страшно везет, — сказал я ему и тут же пожалел, что сказал.
Но он улыбался. Я был не в силах выносить эту улыбку, поэтому посмотрел на часы. Это была еще одна ошибка, но я понял это только тогда, когда посмотрел.
Его улыбка нисколько не изменилась.
— Времени осталось немного, верно? — произнес он. — Кажется, уже светает.
— Еще партию? — предложил я.
— Нет. — Коно поднялся.
Несмотря на обритую голову, распоротые штанины и прочее, он все равно являл собой впечатляющее зрелище. Шесть футов четыре дюйма, двести десять фунтов, в расцвете лет. И всего через час или чуть больше его привяжут к стулу, дернут ручку рубильника, обратив эту улыбку в гримасу боли. Я был не в силах смотреть на него, размышляя об этом. Но я чувствовал, что Смерть таращится и злорадствует.
— Боб, я хочу с тобой поговорить.
— Не заказать ли нам завтрак? Ты же знаешь, начальник тюрьмы приказал… все, что ты пожелаешь.
— Никаких завтраков. — Коно положил руку мне на плечо. Пальцы, которые, как предполагалось, сломали женскую шею, касались меня едва ощутимо. — Давай одурачим их всех и обойдемся без завтрака. Пронырливым репортерам будет о чем поговорить.
— А в чем дело?
— Ничего особенного. Но я хотел кое о чем тебе рассказать.
— Почему именно мне?
— А кто еще у меня остался? Друзей у меня нет. Родственников, о которых мне было бы известно, тоже нет. И Фло больше нет…
Впервые за все время я увидел, как гнев отразился на лице великана. И тогда я понял, что убийце Фло, кто бы он ни был, сильно повезло, когда Коно отправили на электрический стул.
— Значит, остаешься только ты. Кроме того, ты мне веришь.
— Продолжай, — сказал я.
— Это насчет зелени, понимаешь? Мы с Фло откладывали на дом. Скопили и припрятали больше восьми кусков. Кто-то должен их получить, почему бы не ты? Я вот тут написал письмо и хочу, чтобы ты его взял.
Он вытащил из-под своей койки конверт. Конверт был запечатан, и через него тянулась надпись, сделанная как попало небрежным ученическим почерком: «Большому Ахмеду».
— А кто он такой?
— Я же тебе рассказывал, гадатель в нашем цирке. Отличный парень, Боб. Тебе он понравится. Он заступался за меня в суде, помнишь? Говорил, что Луи увивался вокруг Фло. Толку от этого не было никакого, потому что он ничего не мог доказать, но он был — как бишь там сказал адвокат? — свидетель, дающий показания о репутации обвиняемого. Ага, так. Как бы то ни было, все актеры хранили свои деньги у него. Возьми письмо. Там сказано, что деньги надо отдать тебе. И он отдаст. Все, что от тебя требуется, — это разыскать его.
Я колебался:
— Погоди-ка минутку, Коно. Может, тебе стоит подумать. Восемь тысяч долларов — это большая сумма, чтобы отдавать ее почти незнакомому человеку…
— Возьми их, приятель. — Снова эта улыбка. — Разумеется, к кошельку привязана веревочка.
— Так что же ты хочешь?
— Я хочу, чтобы ты потратил часть этой суммы, постаравшись оправдать меня. Да, я знаю, что шансы на это небольшие, зацепиться не за что. Но, может быть, с деньгами ты сумеешь найти доказательства, вытянуть из кого-нибудь показания. Ты ведь все равно уходишь отсюда.
При этих словах я дернул головой.
— Откуда ты узнал? — спросил я. — Я ведь только вчера днем сказал начальнику…
— Слухи быстро разносятся. — Коно улыбался. — Мне намекнули, что ты сваливаешь отсюда уже в эту субботу. Что тебе не хочется быть частью этой команды до конца дней своих. Так что я сказал себе, а почему бы мне не отдать ему восемь кусков в качестве этакого прощального подарка? Раз уж мы оба уходим.
Я взвесил конверт на руке.
— Большому Ахмеду, говоришь? Так он все еще работает в цирке?
— Наверняка. Ты найдешь их маршрут в «Биллборде». — Коно улыбался. — Сейчас они должны быть где-то в районе Луисвилля. Всегда едут на север, как только начинает теплеть. Я бы не прочь еще разок повидать старый балаган, но…
Улыбка угасла.
— И еще одна услуга, Боб.
— Только скажи.
— Проваливай отсюда.
— Но…
— Ты слышал? Проваливай. Я скоро ожидаю гостей и не хочу, чтобы ты путался под ногами.
Я закивал, закивал с благодарностью. Коно избавлял меня от последнего испытания: начальник тюрьмы, священник, невнятные слова прощания, шарканье по коридору.
— Прощай, Боб. Помни, я теперь завишу от тебя.
— Я сделаю все, что смогу. Прощай, Коно.
Большая рука пожала мою руку.
— Буду за тобой присматривать, — сказал он.
— Ладно.
— Я серьезно, Боб. Ты ведь не думаешь, что это конец, верно?
— Может быть, ты прав. Надеюсь, что ты прав.
Я не собирался вступать в дискуссию по поводу вероятности жизни после смерти с человеком в его положении. Лично я был твердо убежден, что, как только ток включат, Коно отключится навсегда. Но я не мог сказать об этом ему. Поэтому я просто пожал ему руку, положил в карман письмо, отпер камеру и вышел.
В конце коридора я обернулся и посмотрел назад: Коно стоял у решетки, его тело вырисовывалось в желтом свете ламп, но терялось в тенях, появившихся с рассветом. У него за спиной была еще одна тень — громадная черная тень, сливающаяся в призрачную фигуру.
Я узнал эту тень. Старуха Смерть.
Это было последнее, что я увидел: они вдвоем, дожидающиеся вместе, — Коно и Старуха Смерть.
Потом я спустился по лестнице к себе. Ночная смена ушла, дневная пришла. Все кругом говорили о казни. Они пытались разговорить и меня, но я не сказал ничего. Я сидел на краю койки, глядя на часы и дожидаясь.
Наверху сейчас, должно быть, уже прошла обычная процедура, именно так, как ее показывают в этих поганых фильмах. Открываются двери. Его приковывают наручниками к двум охранникам по бокам. Ведут по коридору. Да, как раз теперь все и происходит. Ночная смена вышла разузнать новости, оставив меня одного. Я снова посмотрел на часы. Самое время.
Сейчас они раздевают его, завязывают глаза проклятой черной повязкой. Я вижу, как он сидит там, большой добродушный человек с усталой улыбкой на губах.
Может быть, он виновен, может быть, невинен, я не знаю. Но от всей этой мерзкой экзекуции: «правосудия», «наказания», «исполнения закона» — меня просто выворачивало наизнанку. Это жестоко, это бессмысленно, это неправильно.
Секунды утекали в вечность. Я наблюдал, как маленькая стрелка обходит циферблат часов, и пытался представить себе происходящее. В одну минуту Коно будет жив. Врубят электричество, и он станет мертв. Банальная мысль. Однако в ней заключена вечная тайна, с которой все мы живем. И с которой умираем.
Где же ответ? Я не знал. Никто не знает. Никто, кроме нашей незваной гостьи. Старуха Смерть знает ответ. Я задумался, есть ли у нее часы? Нет, к чему они ей? Что значит Время для Смерти?
Решено, я попытаюсь оправдать Коно. Но какой ему будет от этого толк? Он же не узнает. Он будет мертв.
Стрелка ползла по кругу, и мысли ползли по кругу. Как это, быть мертвым? Похоже на сон? А в этом сне снится что-нибудь? Или это сон без отдыха, без умиротворения?
В один миг ты живой, ты чувствуешь, слышишь, различаешь запахи, видишь и двигаешься. А в следующий — ничего. Или же что-то. На что похожа эта перемена? Как будто бы кто-то выключил свет?
Свет выключился.
Сначала задрожал, затем моргнул, затем выключился. Всего на секунду, заметьте. Однако этой секунды хватило.
Хватило, чтобы Коно умер.
Хватило, чтобы я содрогнулся.
Хватило, чтобы Смерть, ухмыляясь, протянула руку и утащила свою добычу во тьму…
Когда в субботу я оказался на железнодорожной станции, голова у меня все еще шла кругом. Столько всего произошло за последние два дня, что я так и не успел во всем разобраться.
Прежде всего эта суета вокруг тела Коно. Я, разумеется, отправился к начальнику тюрьмы, рассказал ему о деньгах, полагая, что покрою расходы на похороны из сбережений Коно, как только получу их.
— Его похоронит кузен, — сказал мне начальник тюрьмы. — Он звонил сегодня утром.
— Но мне казалось, у него нет родственников.
— Получается, что есть. Фамилия парня Варек. О, все законно, мы же всегда проверяем. Доктор настаивает: он же с ума сходит каждый раз, когда кто-нибудь является и лишает его возможности провести вскрытие.
Начальник захихикал, но я смеяться не стал.
И он тоже смеялся недолго. Потому что на следующий день Луи сознался в убийстве.
Луи, «человек-змея», тот самый, который, как говорил Коно, подсыпал ему в выпивку какую-то дрянь. Начальник тюрьмы, конечно, получил телеграмму, а история в тот же день попала в газеты. Получалось, что он просто явился в полицейский участок в Луисвилле и признался. Сделал заявление, не выказывая никаких эмоций. Сказал, что хочет снять груз с совести, поскольку знает, что Коно уже мертв. Он ненавидел Коно, хотел Фло, и, когда она отшила его, он совершил убийство, чтобы отомстить им обоим.
История была впечатляющая, хотя в ней имелись темные места. В той статье, которую читал я, утверждалось, что у Луи поехала крыша. Он был слишком спокойным, слишком безэмоциональным. «Со стеклянным взглядом», вот как его описали. Его собирались подвергнуть психиатрической экспертизе.
Что ж, я пожелал им удачи, всем сразу: психиатрам и местечковым адвокатам, хитрым копам и пенологам. Я знал только то, что Коно невиновен. И что он мертв.
К тому времени я уже посмотрел в «Биллборде», где сейчас находится «Шоу Армстронга». Да, на этой неделе они выступали в Луисвилле. В пятницу днем я послал телеграмму. В субботу утром получил ответную телеграмму, подписанную антрепренером из Падьюки.
БОЛЬШОЙ АХМЕД ПОКИНУЛ ШОУ ТРИ НЕДЕЛИ НАЗАД ТЧК ОТКРЫВАЕТ В ЧИКАГО СОБСТВЕННЫЙ САЛОН ТЧК ТОЧНЫЙ АДРЕС И ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВЕДЕНИЯ ПОЗЖЕ
Так что я был на пути к Чикаго и восьми тысячам долларов. Остановлюсь там в какой-нибудь гостинице и буду ждать известий о Большом Ахмеде. Ведь тогда, чего уж там скрывать, с такими деньгами все мои писательские проблемы разрешатся.
На самом деле я должен был бы радоваться тому, как все получается. Доброе имя Коно восстановлено, я навсегда покинул мерзкую тюрьму и скоро получу восемь кусков наличными.
Но что-то меня тревожило. И дело было не только в иронии судьбы, при помощи которой была установлена невиновность Коно. Меня не покидало странное ощущение, что дело не закончено, что все еще только начинается. Что я каким-то образом оказался замешанным во что-то, что в итоге приведет меня в…
— Чикаго! — пролаял кондуктор.
И вот я оказался там, в Городе ветров, в пять часов вечера, в субботу, двадцать пятого мая. Ветра не было. Не успел я выйти со станции «Ласаль-стрит», как угодил под проливной дождь.
В чикагской непогоде имеется нечто особенное. Такое впечатление, что дождем в городе смывает все такси. Я стоял, созерцая потоки воды, наблюдая, как машины медленно проползают под путями надземки. Небо было темное и грязное. Вода чернильными пятнами марала стены домов. В моем нынешнем настроении зрелище было невыносимое.
Поэтому я пошел пешком. Несколько раз поворачивал. Очень скоро наткнулся на гостиницу. Не самую лучшую гостиницу. Она располагалась слишком далеко к югу, чтобы быть приличной. Но это было не важно. Мне требовалось место, в котором можно провести пару дней, пока не выяснится, где находятся деньги. А прямо сейчас мне требовалось укрыться от дождя. Одежда промокла, картонный чемодан помялся.
Я вошел, зарегистрировался. Коридорный довел меня до номера на пятом этаже. Судя по всему, он меня не ждал. Во всяком случае, он узнал о моем приезде слишком поздно, поэтому не успел побриться. Но он открыл мне дверь, внес мой багаж и спросил, что еще он может для меня сделать. После чего протянул руку. У меня ушел бы целый день, чтобы привести в порядок его ногти, поэтому вместо этого я вложил ему в ладонь четвертак. Он вполне удовлетворился и им.
Потом он ушел, я открыл чемодан, переоделся и отправился ужинать. Дождь умерил свой пыл до мороси. Я торчал в фойе достаточно долго, чтобы намозолить глаза ночному портье, местному копу и женщине с невозможно рыжими волосами.
За эту передышку я сумел послать телеграмму антрепренеру цирка, сообщив ему свой новый адрес и попросив непременно отыскать Большого Ахмеда. На этом дневные дела были завершены.
Во всяком случае в тот момент я думал именно так.
И за ужином не случилось ничего, что могло бы заставить меня изменить мнение. Я поел в рыбном ресторанчике, размышляя о восхитительной перспективе вернуться в свой паршивый номер и проспать все выходные.
Не знаю, доводилось ли вам проводить воскресенье в одиночестве в центре Чикаго, но, если нет, могу дать вам один совет.
Не делайте этого.
По воскресеньям в глубоких каньонах опустевших улиц появляется что-то такое, что надрывает сердце человека. Проявляется оно и в том, как серый солнечный свет отражается от угрюмых крыш. В том, как обрывки засаленных газет хлопают, пролетая по пустынным улицам. В траурном грохоте полупустых поездов надземки. В забранных ставнями витринах магазинов и запертых дверях. Все это действует на тебя, просачивается внутрь тебя. Начинаешь задумываться среди всей этой смерти и гниения, жив ли ты сам или нет.
Перспектива меня совершенно не вдохновляла. Я покончил с едой, сунул очередной четвертак в очередную протянутую руку и вышел на улицу.
В конце концов, на дворе все еще субботний вечер. А субботний вечер — это нечто особенное. К этому времени дождь уже совершенно угомонился, и улица была черной и блестящей. Отражения неоновых огней извивались золотистыми и багровыми змеями у меня под ногами.
Вы ведь, конечно, знаете, чем обычно занимаются змеи. Они искушают. И эти самые неоновые змеи говорили: «Пойди. Найди себе выпивку. Тебе все равно нечего делать сегодня вечером, и этому никак не помочь. Присядь. Сделай заказ. Расслабься. Ты заслужил немного веселья после шести месяцев в тюрьме. Это долгий срок. Ты же знаешь, что делает „откинувшийся“ преступник. Ты просто обязан оттянуться».
Змеи были всюду вокруг меня. Змеи произносили названия кабаков, ночных клубов, забегаловок, баров, пивнушек. Все, что требовалось от меня, — сделать выбор.
Вместо того я вернулся в гостиницу, вошел в фойе и поговорил с ночным портье, выясняя, действительно ли моя телеграмма на пути к цирку. А потом я пошел к себе в номер и выложил все деньги, кроме десятидолларовой купюры. Я не собирался рисковать тем, что меня обчистят.
Ночь все еще была молода. Я бы и сам почувствовал себя молодым, пропустив несколько стаканчиков. Я спустился обратно в фойе и задумался, не навестить ли местный бар.
Невероятная рыжеволосая девка исчезла, точно так же как и гостиничный коп. Теперь в фойе было почти пустынно. Почти, но не совсем. На стуле у лифта сидела блондинка. Я кинул на нее взгляд, спускаясь по лестнице, и теперь посмотрел еще раз.
Она явно заслуживала второго взгляда.
Натуральная. Единственное слово, подходящее, чтобы ее описать. Натуральная. Начать с того, что она была натуральная блондинка. Никакого сияния перекиси, никаких неестественных оттенков в косметике. Мех на ней тоже был настоящий, как и бриллианты.
Вот эти бриллианты-то меня и остановили. Кольцо было слишком большое, чтобы оказаться фальшивкой. Даже если камень не чистой воды, оно обошлось ей (или кому-то еще) в кругленькую сумму. То же самое касалось и колье, которое стекало с ее шеи сверкающими каскадами.
И улыбка тоже казалась искренней.
Но вот здесь начиналась фальшь.
С чего бы ей улыбаться мне? Человеку в костюме за сорок долларов и с десятью долларами, засунутыми в кармашек для часов?
Я этого не заслуживал. И я этого не хотел. Я пошел через фойе к двери, направляясь в гостиничный бар. Она встала и последовала за мной.
Я вошел в тускло освещенный бар, прошел его насквозь и вышел через парадную дверь на улицу. Благодарю покорно, найду себе выпивку в каком-нибудь другом месте.
В конце квартала, на другой стороне улицы, был небольшой бар. Я ринулся к нему, лавируя между машинами. Прежде чем открыть дверь, я обернулся, убеждаясь, что она не идет за мной. После чего вошел.
Бар оказался совсем маленьким, овальное помещение и пять или шесть кабинетов, расположенных по бокам от музыкального автомата. Бармен стоял за стойкой в совершенном одиночестве.
— Что будешь пить, приятель?
— Ржаной виски. С верхней полки.
Он налил. Я выпил. Без церемоний. Быстро. Бутылка была вся в акцизных марках, как банковский курьер.
— Повторите, пожалуйста.
Он налил. Я смотрел на его галстук-бабочку. Галстук начал подрагивать, предвосхищая звук, который зарождался у него в горле. Но внезапно перестал подрагивать.
Потому что дверь открылась и вошла она. Собственной персоной, и даже еще прекраснее. Неоновые огни из музыкального автомата играли на ее бриллиантовом колье.
Спрятаться здесь было негде. Да, если на то пошло, у меня и не было веских причин прятаться. Она сразу подошла, села рядом, кивнула бармену.
— То же самое, — произнесла она. Приятный низкий звучный голос.
Она смотрела, как бармен наливает виски, затем перевела взгляд на меня. Ее глаза блестели не хуже бриллиантов, которые она носила.
— Давайте перейдем в кабинет, — предложила она.
— Зачем?
— Там мы сможем поговорить.
— А почему нельзя здесь?
— Как пожелаете.
— И о чем будем говорить?
— Я хочу, чтобы вы пошли со мной и кое с кем повидались.
— Вам придется объяснить это чуть подробнее, леди.
— Я же предлагала вам пойти в кабинет.
— Ничего страшного, если вы назовете имена прямо здесь.
— Нет. — Она покачала головой. Бриллианты блестели так, что запросто могли ослепить какого-нибудь случайного прохожего на противоположной стороне улицы. — Мне не разрешено называть имена. Но вы не пожалеете, если пойдете со мной.
— Прошу прощения, леди. Но я должен знать больше. — Я заглянул в свой стакан. — Например, кто подослал вас ко мне. Как вы меня нашли. В общем, незначительные детали. Может быть, вам они покажутся неважными. Я же нахожу в них некоторое очарование.
— Сейчас не время для шуток.
— Я совершенно серьезен. И я сказал, что не стану играть, пока вы не скажете мне название команды.
— Хорошо, Боб. Но…
Это все решило. Имя. Конечно же, она запросто могла узнать, как меня зовут, у администратора в гостинице. Но это неприятно удивило меня больше остального. Удивило так, что едва не сбило с ног.
— Всего хорошего, — сказал я.
Она не ответила. И когда я уходил, она все еще смотрела мне вслед. Голубые бриллиантовые глаза моргали мне через весь бар.
Я вышел на улицу. Я не стал возвращаться в номер и не пошел в другой кабак. Я направился на север, прошел под путями надземки в сторону делового квартала. Там обещали комедийное представление. Я купил билет и просидел все тоскливое действо, из которого не запомнил ничего, кроме древнего скетча, какой обычно показывают в кинотеатрах перед поднятием занавеса, о фотографе, который жалуется, что белки изгрызли его аппаратуру.
Я тянул время, пытаясь сложить вместе кусочки мозаики. Кто эта особа? Приятельница Коно? Приятельница Фло? Приятельница Большого Ахмеда? Приятельница циркового антрепренера? Или просто приятельница?
Коно мертв, Фло мертва. Они не могли рассказать ей, где меня искать. Ахмед не знает о моем существовании, не говоря уже о том, где я нахожусь. Антрепренер не узнает моего адреса, пока не получит телеграмму.
Может ли оказаться так, что у нее есть связи в тюрьме и она выяснила, что я хочу получить восемь тысяч долларов?
Или же она просто крутилась в гостинице и случайно подслушала у стойки, как меня зовут?
Но если так, откуда ее интерес ко мне, почему она хочет, чтобы я с кем-то встретился?
Все это не имело смысла. Я посидел еще немного, пытаясь разобраться в происходящем, а потом ушел.
Одиннадцать часов. Я направился обратно в гостиницу. На этот раз заглянул в фойе, прежде чем войти. Ее не было видно. Я потихоньку проскользнул в двери, так что ночной портье даже не обратил на меня внимания. Он читал научно-фантастический журнал и не поднял головы.
Лифтер отвез меня на пятый этаж, не отрывая глаз от программы скачек. Сколько же в этой гостинице работает студентов! Надо думать, учатся выживать в этой мертвецкой.
Я очень осторожно добрался до двери своего номера. Приложил ухо к замочной скважине, прежде чем отпирать дверь. Потом быстро открыл ее и включил свет.
Блондинки не было.
Я осмотрел стенной шкаф, ванную. По-прежнему никакой блондинки. Тогда и только тогда я дошел до телефона, позвонил в обслугу и заказал себе пинту ржаного виски и лед.
Ведь все еще шел субботний вечер, и я все еще намеревался напиться, и чтобы никакие странные блондинки не встревали.
Но когда прибыла выпивка, я обнаружил, что блондинка все еще со мной. Прогуливается внутри моей головы, делает какие-то предложения, подмигивает мне своими бриллиантами.
У меня ушло не много времени, чтобы прикончить бутылку, и у бутылки ушло не много времени, чтобы прикончить меня.
Где-то посреди этого процесса я сумел раздеться, влезть в пижаму и завалиться поперек кровати. Где-то посреди процесса я провалился в сон.
И вот тогда началось.
Я снова оказался на представлении, сидел в мягком кресле, смотрел на сцену. На этот раз представление было поинтереснее. Выступал другой комик — высокий парень с обритой головой. Он несколько смахивал на Коно. На самом деле это Коно и был. Собственной персоной. У него за спиной танцевал кордебалет, восемь, я их сосчитал, восемь чудных изящных крошек. Они танцевали, вскидывали ноги, кружились. Коно их тоже заметил. Он и сам затанцевал, шаркая ногами, пристроился в конец строя. Затем он протянул руки старинным знакомым жестом, который использовал покойный Тэд Хили, гоняя своих помощников, и переломал им всем шеи. Одной за другой. Когда его пальцы смыкались на шее очередной девушки, она менялась.
Головы вяло свисали со сломанных шей. Восемь девушек-танцовщиц превратились в восемь танцующих трупов. Восемь, целых восемь. Танцующие покойницы. Танцующие покойницы с голыми черепами. Черепами с бриллиантовыми глазами.
Мертвые руки протянулись и заскребли в пустых глазницах черепов. Они выковырнули свои бриллианты и швырнули ими в меня. Я дергался и уворачивался, потел и извивался, но не мог пригнуться. Бриллианты ударили меня, опалили ледяным огнем.
Коно смеялся. Девушки, танцуя, сошли со сцены, и он остался в одиночестве. Совершенно один, если не считать стул. Стул стоял там, в центре сцены, и все огни погасли. Осталось только одно пятно света, и Коно выдвинулся в центр него, рядом со стулом. Он должен был оставаться в круге света или умереть.
Потом круг света еще сузился, и он уже сидел на стуле. Словно по волшебству по сцене заплясали белки. Каждая несла крошечный шип, и все они принялись втыкать свои шипы в руки и ноги Коно, в шею, пока он не оказался весь истыканный шипами, которые пригвоздили его к стулу.
Полагаю, мне не нужно говорить вам, что это был за стул. Какой еще стул там мог быть?
И мне не нужно говорить, что должно было случиться затем. Даже во сне я знал это и как безумный боролся, стараясь проснуться.
Но я не мог. Не мог даже покинуть свое место в театре. Потому что пока я наблюдал, как Коно привязывают к стулу, кто-то привязал к сиденью меня самого!
И теперь я сам сидел на электрическом стуле, руки привязаны, ноги привязаны, электроды подведены и готовы к работе. Я тянул и дергал, но не мог шевельнуться. Они меня заполучили со всеми потрохами. Все это было трюком, грязным трюком, чтобы отвлечь мое внимание от себя самого.
Теперь-то я это понял. Потому что Коно внезапно разорвал свои ремни, щелкнув пальцами, теми самыми пальцами, которыми он убивал девушек из кордебалета. Он стоял и смеялся, потому что это была шутка. Шутка, которую сыграли со мной.
Он не собирался умирать. Умереть должен был я. Он будет жить. Он получит восемь тысяч долларов и блондинку, а я поджарюсь. Как только они пустят ток. Убийственный ток. Неоновые огни замигали, и хозяин бара приготовился дернуть рубильник, как только кондуктор крикнет: «Чикаго!» — и вот теперь они все готовились к подаче сигнала. Дожидаясь его, Коно стоял на сцене и развлекал меня карточными фокусами. Он вытащил изо рта туза пик и поднял его, чтобы мне было видно.
А потом время пришло. Кто-то вышел на сцену и передал ему телеграмму из цирка, и это был сигнал всем им кричать: «Чикаго!»
Рубильник был наготове. Я чувствовал, как холодный пот течет у меня по спине, чувствовал, как электроды впиваются в ногу сбоку, в висок. Ну а потом они дернули за ручку рубильника…
Я проснулся.
Я проснулся, сел на кровати и уставился в окно.
С улицы на меня пристально смотрела блондинка.
Я видел только ее лицо, что было нелепо, потому что окно в номере было в человеческий рост. А потом я понял, что она вытянута не по вертикали, а по горизонтали. И что лицо устремлено прямо на меня.
Что, надо объяснить получше?
Я хочу сказать, что она висела в воздухе по другую сторону моего окна.
Висела в пустом воздухе и улыбалась мне своими сверкающими ледяными глазами.
А потом я проснулся по-настоящему.
Второй сон, или вторая часть сна, был настолько реальным, что мне пришлось доковылять до окна и удостовериться, что снаружи никого нет. Прошла целая минута, прежде чем мои дрожащие конечности позволили мне сдвинуться с места, так что, если она в самом деле парила за окном, у нее было достаточно времени, чтобы сбежать по пожарной лестнице и исчезнуть.
Разумеется, ее там не было.
И не могло быть, потому что пожарной лестницы за окном не оказалось. Я таращился вниз на голую стену в пять этажей, на пустой колодец двора внизу. Двор был черен — черен, как туз пик.
Не знаю, что мне следовало предпринять в подобной ситуации, я знаю только, что сделал.
Я сунул голову под струю холодной воды, вытерся, оделся и выскочил из комнаты в поисках выпивки.
И вот тогда начался второй кошмар.
В трех кварталах на юг от гостиницы находился небольшой бар. Я проделал весь путь бегом, не мог остановиться, пока не добежал до него. Улица была пустынная и темная, лишь в окнах этого маленького бара горел розоватый свет. Свет притягивал меня, потому что я боялся темноты.
Я открыл дверь, и сигаретный дым и шум ударили мне в лицо, но я пробился сквозь них к барной стойке.
— Глоток виски! — сказал я, желая именно этого.
Бармен был высокий худой человек со стеклянным глазом, который едва не выпал у него из головы, когда он наклонился, наливая мне виски. Но в тот момент я не обратил на это внимания, я был слишком занят выпивкой.
А потом это меня заинтересовало. Но мне не хотелось пялиться на него, поэтому я отвернулся, рассматривая убранство бара, центр, где концентрировались сигаретный дым и звуки.
И это оказалось ошибкой.
Рядом со мной на стуле сидел маленький человечек, который потягивал из стакана пиво. Он вынужден был потягивать его, поскольку рук у него не было. Он лакал пиво с края стакана, как кошка лакает сливки из блюдца. На него смотрел слепой. Не спрашивайте меня, как я понял, что он видит, но у меня сложилось впечатление, будто он смотрит искоса, из-под темных очков.
Я развернулся и едва не толкнул человека на костылях. Он стоял рядом со мной, ведя спор с человеком на полу, у которого вовсе не было ног. А веселье в баре шло полным ходом: кто-то грохотал стальным крюком, приделанным к локтю. Но я едва слышал звук ударов, потому что музыкальный автомат играл слишком громко. Разумеется, были и танцоры, неизбежные две женщины, совершенно поглощенные своими движениями. Обеим приходилось очень сосредотачиваться, поскольку обе были на костылях.
Были здесь и другие посетители, но те — в кабинетах. Человек с перевязанной головой. Человек с дырой на том месте, где должен быть нос. Человек с громадной багровой опухолью, которая нависала над воротником. Хромой, увечный, слепой.
Они не обращали внимания на меня. Они веселились. И спустя миг до меня дошло, куда я попал. На этой улице находилась таверна для нищих. Я заметил рядом со стопками и стаканами жестяные банки, плакаты с воззваниями, прислоненные к пивным бутылкам. Как бишь там назывался притон из «Собора Парижской Богоматери» Виктора Гюго? «Двор чудес» — так он его назвал. Туда я и попал.
Посетители были вполне счастливы. Они забывали о своих физических страданиях. Может быть, алкоголь излечит и меня от страданий душевных? Стоит попробовать. Поэтому я заказал еще порцию.
Пока я пил третью рюмку, кто-то из них вроде бы выскользнул за дверь. Пока я пил четвертую, этот кто-то вернулся. А еще через пару минут вошла она.
Сначала я не видел ее. Причина, по которой я заметил ее присутствие, заключалась в том, что шум умолк. Музыкальный автомат перестал играть, и никто не запустил его снова. Все разговоры упали до шепота.
Тогда я оглянулся и заметил ее. Она сидела в кабинете, в полном одиночестве, и смотрела прямо на меня.
Она едва заметно поманила меня, а я отрицательно помотал головой. Вот и все. Тогда она подняла свой бокал и молча отсалютовала им мне.
Я повернулся, заметил свой снова наполненный стакан и поднял, отвечая ей. Потом проглотил выпивку. У бармена был для меня наготове следующий стаканчик.
— За даму, — сказал он.
— Нет, спасибо, приятель.
Он посмотрел на меня:
— А что такое? Она милая дама.
— Согласен на все сто. Никто и не спорит.
— Так почему бы не выпить за нее?
— Потому что мне уже хватит, вот почему. — Мне точно было уже достаточно, внезапно понял я. Комната потихоньку начинала кружиться.
— Ну, давай, опрокинь стаканчик. Мы же все здесь друзья.
Бармен вовсе не выглядел дружелюбным. Точно так же, как и все остальные. В первый раз за все время до меня дошло, что все они смотрят на меня. Не на нее — на меня. Безногие, безрукие, слепые. На самом деле слепой даже снял свои темные очки, чтобы лучше видеть, а кто-то из толпы прислонил к стойке бара костыли и подошел чуть ближе.
«Двор чудес»! Где слепые видят, а хромые могут ходить! Ну конечно, это он и есть, половина этих нищих просто притворщики. Они так же здоровы, как я, наверняка даже здоровее.
Их была здесь целая комната, и все они таращились на меня. Никто из них больше не казался счастливым. Они затихли, затихли настолько, что я услышал, как щелкнул ключ в замке, когда безрукий запер дверь.
Да, теперь у него были руки, они выпростались из-под толстой куртки. Но меня это не заинтересовало. Заинтересовало меня то, что дверь заперли. А я находился тут, внутри.
Она смотрела на меня, и все они смотрели на меня.
Бармен произнес:
— Так как же насчет выпить, приятель?
— Не сегодня. — Я поднялся, точнее, попытался встать. Ноги у меня тряслись. Что-то с ними было не то. И со зрением у меня было что-то не то.
— В чем дело? — противно растягивая слова, произнес бармен. — Боишься, что в виски окажется наркота?
— Нет! — Говорить было трудно. Получались только вздохи. — Ты и так уже подсыпал мне какой-то дряни в предпоследний стакан. Когда она вошла и подала тебе знак.
— Умный парень, а?
— Да! Я сумел развернуться, быстро, достаточно быстро, чтобы схватить со стойки бутылку с виски, и вскинул ее над головой. Я опирался на свободную руку.
Бармен пожал плечами. В его стеклянном глазу не отражалось ни страха, ни злобы.
Мои собственные глаза остекленели. Я пытался сфокусировать взгляд на бармене, старался не смотреть на подбирающихся ближе, подползающих уродов, которые все теснее сжимали круг, размахивая палками и костылями, бормоча что-то, хныкая и постанывая.
— Отоприте дверь! — велел я, пока они подбирались все ближе и ближе, протягивая руки и напрягаясь, чтобы броситься.
— Хорошо-хорошо, приятель!
Это был сигнал для остальных, чтобы кинуться на меня. Кто-то замахнулся костылем, кто-то подполз мне под ноги. Я начал падать.
Махнул бутылкой, описав круг, и они отпрянули, но всего лишь на мгновение. Бармен прицелился и нанес мне удар, поэтому я снова замахнулся бутылкой.
И тогда они снова бросились. Это было все равно что сражаться под водой, сражаться во сне. Это и был сон, ползучий кошмар, кошмар вцепляющихся в меня, напирающих бесформенных тел, тянущих меня вниз.
Бармен снова ударил меня, поэтому я поднял бутылку и опустил ее. Она с приглушенным стуком вошла в его голову.
Секунду он стоял на месте, его стеклянный глаз выскочил из глазницы и покатился по стойке бара. Я смотрел на бармена, наблюдая, как он медленно оседает.
А потом его глаз уставился на меня, когда человек с искусственной рукой ударил меня крюком по шее.
Я ощутил удар, от которого у меня растаял позвоночник.
Стеклянный глаз смотрел, как я проваливаюсь в ревущую темноту, а когда я упал, он моргнул.
Когда я очнулся, она гладила меня по голове.
Недурно. Любой мужчина охотно поменялся бы со мной местами в тот момент — лежишь в прохладном полумраке, на удобной кровати, а прекрасная блондинка гладит тебя по голове.
Скверно было то, что никто из этих любых не показывался, а я бы махнулся с ним местами в тот же миг.
И задаром отдал бы ему головную боль, от которой череп раскалывался, и вкус во рту, похожий на вкус чикагской канализации.
Однако никто не спешил занять мое место, поэтому я остался там, где был. Когда она сказала: «Выпей это», я выпил. Когда она сказала: «Закрой глаза и подожди, пока боль пройдет», я закрыл глаза и стал ждать.
Боль чудесным образом прошла. И мерзкий вкус во рту исчез. Я снова открыл глаза, пошевелил пальцами рук и ног.
Я лежал на кровати в затемненной комнате. Кругом была тень, однако света хватало, чтобы вселить живой огонь в бриллиантовое колье, бриллиантовое кольцо и бриллианты ее глаз. Бриллиантовые глаза посмотрели на меня простодушно.
— Теперь лучше?
— Да.
— Хорошо. Значит, беспокоиться не о чем.
Как она права. Не о чем беспокоиться, кроме того, где я и почему. Наверное, некоторая горечь чувствовалась в моем ответе.
— Спасибо, — сказал я. — Спасибо за все, что для меня сделали. Включая и то, что вышибли из меня дух.
— На это не стоит обращать внимания, — ответила блондинка. — В конце концов, я же спасла вам жизнь.
— Вы хотите сказать, что те нищие собирались меня убить?
— Нет. Но полиция вполне могла бы.
— Полиция?
— Да. — Она тяжело вздохнула. — Вы же все-таки убили бармена.
— Что?
— Вы ударили его бутылкой. Он мертв.
Я сел быстрее, чем мне казалось возможным.
— Ладно, выведите меня отсюда, — отрезал я.
— Вас будут искать, — сказала она мне. — Выходить сейчас вам небезопасно. А здесь вы среди друзей.
— Друзья?!
— Не поймите меня неправильно. Но если бы вы послушали меня сразу и пошли добровольно, ничего этого вовсе не случилось бы.
На это мне нечего было ответить. Все, что я знал: если она говорит правду, значит, я убийца. А я знал, что делают с убийцами. Их сажают на стул, включают ток и поджаривают их. Слабый запах паленой плоти заполнил мой нос.
— А откуда мне знать, что он не живой? — спросил я.
— Доказательства я смогу представить вам немного погодя. А прямо сейчас я хочу, чтобы вы встретились с одним другом. — Она положила руку мне на плечо, и даже сквозь рубашку я почувствовал, что ее плоть холодна, как айсберг. Она была холодная и твердая, как бриллиант.
— Пока я тут встречаюсь с друзьями, мы могли бы заодно прояснить некоторые факты, — предложил я. — Вы знаете, как меня зовут. А как зовут вас? И где я нахожусь?
Она улыбнулась и встала:
— Меня зовут Вера. Вера Лаваль. Мы в одном доме на Саут-сайд. И хотя об этом вы меня не спросили, сейчас вечер понедельника. Вы провели без сознания почти двое суток.
После чего я поднялся. В этом представлении не было ничего увлекательного. Я оглядел себя в тусклом свете, и то, что увидел, было так себе.
— Может быть, хотите пойти в ванную и привести себя в порядок? — предложила мне Вера. — А я выйду, куплю еды. Вы можете перекусить перед встречей.
Не дожидаясь моего ответа, она вышла. Вышла и заперла дверь.
Это уже превращается в дурную привычку. Все, с кем я встречаюсь, норовят меня запереть. Конечно, именно так и поступают с преступниками. Они слишком опасны, чтобы позволять им болтаться где попало. К примеру, вечно убивают барменов. И если я убийца…
В этом я сомневался. Все это было подстроено с самого начала. Со мной просто не могло произойти ничего подобного. Я от природы застенчив. Даже полевых цветов топтать не стану.
Однако же…
У меня на костюме кровь. Кровь на рубашке. Кровь на шее сзади, запекшаяся кровь в том месте, куда угодил стальной крюк.
Я отправился в ванную комнату, наполнил ванну, разделся, вымылся. В ванной оказался отличный выбор мыла и полотенец, все разложено, все дожидается меня. Я даже нашел, куда воткнуть электробритву. Я почувствовал себя гораздо лучше после того, как вымылся.
Когда я оделся, то с удивлением обнаружил на крышке корзины для белья чистую белую рубашку. Мой гениальный хозяин или хозяйка предусмотрели решительно все.
К тому моменту, когда я вышел из ванной, она вернулась. Принесла четыре сэндвича, завернутых в целлофан, большой бумажный стакан кофе и треугольный кусок пирога. Она не проронила ни слова, пока я ел. У меня ушло всего шесть минут, чтобы расправиться с едой и выудить из кармана сигарету. Я предложил и ей.
— Нет, спасибо. Я не курю.
— Странно. Мне казалось, в наши дни все женщины курят.
— Я как-то пробовала. Много лет назад. Но, разумеется, это были не сигареты.
От подобной информации мне не было никакого проку.
— Насчет того друга, с которым я должен встретиться. Где же он?
— Ждет за дверью, — сказала она. — Позвать его?
— Ради бога. Не заставляйте джентльмена ждать.
Тон у меня был игривый, но особого веселья я не испытывал. Я не знал, чего мне ожидать. Годы чтения — и сочинения — «ужастиков» подготовили меня почти ко всему. Может, это будет Сумасшедший Доктор, который придет порекомендовать определенную марку сигарет. Сумасшедший Ученый с полной пробиркой обезьяньих гланд. Сумасшедший Профессор с правами на вождение летающей тарелки.
Последним, кого я ожидал увидеть, когда открылась дверь, — друга. Однако вошел именно друг. Это был Коно.
Коно Коллури. Человек, умерший на электрическом стуле.
Он стоял в свете сумерек и смотрел на меня. На нем был поношенный френч с поднятым воротником, шляпа, надвинутая на самые глаза, как у киношного гангстера, но я его узнал. Это был не двойник, не актер, не кто-то загримированный под него. Это был Коно. Коно во плоти. Мертвой плоти — реанимированной и оживленной!
Изменился ли он? Разумеется, он изменился. У него был кошмарный тик в том месте, где лицевые мускулы были растянуты и разорваны в болевой судороге. И еще он был бледен. Бледен как смерть. Однако он был живой. Он ходил. Он говорил…
— Привет, Боб. Я тебя ждал.
— Она… она мне сказала.
— Плохо, что ты не пошел сразу. Я должен был бы сообразить и позволить ей сказать, кто хочет тебя видеть. Но я и подумать не мог, что ты ей не поверишь.
— Да. Наверное, так было бы лучше. — Я путался в словах, а он стоял, стоял и смотрел на меня. — Как… как ты поживаешь?
Вопрос был тот еще. Однако он вроде бы не возражал.
На самом деле, он улыбался. Улыбка прерывалась с одной стороны лица и превращалась в тик, но он все равно улыбался.
— О, я буду жить, — сказал он. — Я буду жить вечно.
— Что?
— В этом-то и весь фокус, Боб. По этой причине я и хотел тебя видеть. Я буду жить вечно. Варек все устроил.
«Варек? Где же я прежде слышал это имя?»
— Это он забрал мое тело. Ну, ты помнишь.
Да, я вспомнил. Мистический кузен.
— Но откуда он узнал, что ты не умер, и как он сумел привести тебя в чувство?
— Я умер, Боб. Был мертвее мертвого. А он меня поднял. Он любого может поднять, Боб. Вернуть с того света. Сделать так, чтобы он больше не умирал. И вот для этого-то и нужен ты.
— Я?
— Я рассказывал ему о тебе. О том, какой ты умный, о том, что ты пишешь. Ему нужен такой человек, как ты, работающий на публике, для вывески. Кто-нибудь с мозгами. Молодой. И живой.
Живой. Я был жив-здоров, но задумался, не сплю ли я и все ли у меня в порядке с головой. Разговаривать с мертвецом…
— Подойди ко мне, Боб. Я вижу, ты мне не веришь.
Я пододвинулся поближе к Коно.
— Пощупай мою кожу. Давай.
Я тронул его запястье. Оно было холодным. Холодным и твердым. С такого расстояния была хорошо заметна восковая бледность Коно. Посмертная маска Коно. Судорога снова прошла по лицу, и он улыбнулся:
— Не пугайся. Я настоящий. Это взаправду. Он может такое. Он умеет возвращать мертвецов обратно. Неужели ты не понимаешь, что это значит? Какое это великое достижение, если правильно им воспользоваться!
— Понимаю. Но я все еще не понимаю, при чем здесь я.
— Варек сам все тебе расскажет. Идем, я хочу, чтобы ты с ним поговорил.
Я вышел вслед за Коно Коллури из комнаты. Вера улыбнулась и кивнула, когда мы выходили, но не пошла с нами, когда мы двинулись по длинному коридору к лестнице. Спускаясь по ступенькам в залитый мягким, приглушенным светом зал внизу, я начал ощущать странный запах. Пахло затхлым воздухом, горячим паром и еще ароматами увядающих цветов.
— Слушай, а где мы вообще? — спросил я.
— В похоронном бюро, — ответил Коно. — Разве ты еще не понял?
Я не понял. Но мог бы и догадаться. Жилые помещения наверху, а здесь, внизу, ритуальные залы. Залы, мягкий свет и аромат цветов.
Мы прошли по застеленному ковром коридору, и я огляделся по сторонам. Все было так, как говорил Коно: это погребальное бюро, и довольно занюханное. Варек использовал его для прикрытия, и я подозревал, что если попытаюсь сбежать и кинусь к двери, окажется, что она заперта.
Но я не стал кидаться к двери. Я последовал за Коно в темную залу слева, чтобы встретиться с мистером Вареком.
Я вошел, и Коно неуклюже проковылял в угол. Он двигался неловко, окоченело. Мускулы его тела были сведены судорогой. Но для ходячего покойника он выглядел очень даже неплохо.
Он включил в углу лампу и закрыл за нами дверь. Я не обратил на это внимания. Я смотрел на гроб на помосте. Во все глаза смотрел на тело в гробу. Тело человека со стеклянным глазом.
Там лежал бармен, которого я убил.
Он лежал в гробу, на дешевом атласе, облаченный в поношенный черный костюм. Кто-то запихнул на место стеклянный глаз, и этот глаз сардонически таращился на меня. Другой глаз был закрыт, и в общем складывалось впечатление, будто бармен подмигивает.
Мы были вместе — я и человек, которого я убил. Я смотрел на него, а он смотрел на меня.
Он на меня смотрел!
Да. Так оно и было. Веко закатилось наверх. Глаз открылся. Сосредоточился на мне. И рот, поджатый рот расслабился в ухмылке. Губы разжались.
И из тела послышался голос:
— Привет, Боб. Я Николо Варек.
— Вы…
— О, я не бармен, которого вы убили. Он вполне мертв, как вы и сами видите. Его тело не дышит.
Да, так и было. Труп оставался трупом, но что-то жило, что-то жило внутри его. Жило, смотрело и разговаривало.
— Я использую его в качестве временного пристанища. Так я могу говорить с вами, не перемещаясь на далекое расстояние. Вы должны оценить подобное удобство.
Я не мог, во всяком случае в тот момент. Я мог только стоять с разинутым ртом и ощущать, как пот струйками стекает из-под мышек.
— Вы долго шли ко мне, Боб. Но наша встреча была неизбежна. Коно все рассказал мне о вас, и вдобавок у меня имеется свой способ собирать информацию. Множество способов.
— Не сомневаюсь. — Реплика вырвалась раньше, чем я успел сдержаться, однако покойник только засмеялся. Звук походил на предсмертный хрип.
— Как типична для вас подобная фраза. Как она в вашем духе! Да, я изучил ваше прошлое, ваши работы. И вы сильно меня заинтересовали. Именно поэтому я взял на себя труд организовать нашу встречу.
Я кивнул, но ничего не ответил. Я выжидал.
— Должен признать, что Коно заслуживает похвалы за то, что отыскал вас. Совершенно верно, вы мне пригодитесь.
— Мертвым или живым? — И это замечание вырвалось раньше, чем я успел подумать.
— Живым, разумеется. И не думайте, что мне это все равно. Вы, сэр, человек острого ума. В наше время такое не часто встретишь. И я восхищаюсь вами за это.
— Послушайте, — сказал я, начиная понемногу приходить в себя, — я как-то не привык, чтобы трупы анализировали мои умственные способности. Чего вы все-таки от меня хотите?
— Ваших услуг, сударь. Ваших профессиональных услуг. За которые, нет нужды говорить, вы будете щедро вознаграждены. И, смею прибавить, даже в вечности.
— Прекратите говорить загадками. Я уже довольно наслушался от Веры и бедного Коно…
— Бедного Коно? Едва ли могу согласиться с таким определением. Если бы не я, мой дорогой сэр, Коно гнил бы в безымянной могиле. А он же благодаря моим усилиям пребывает среди живых, а не мертвых. Но если вы хотите услышать все как есть, то слушайте.
Я Николо Варек, ученый. Я достиг совершенства в способах — методах, если хотите, — терапии, излечивающей от того, что люди называют смертью. Избавление от смерти? Не только, все простирается дальше, гораздо дальше этого. Потому что те, кого я оживил, приобретают дар вечной жизни. Вечной!
Безумные байки. Однако они исходили изо рта покойника, и я им поневоле верил. Здесь не было намека на обман или сговор — ни один чревовещатель на свете не смог бы открыть трупу глаза, не смог бы манипулировать мертвыми губами. Я видел и слышал. И я верил.
— Да, я могу даровать жизнь мертвецу. Но каким способом и как, это мой секрет. Мой бесценный, благословенный, блаженный секрет.
И чего может стоить подобный секрет, спросите вы, сэр? Какова справедливая цена за возможность вечной жизни? Может, миллион долларов?
В этом мире существует немало людей, у которых есть миллион, мой друг. Неужели вы думаете, что они колебались бы расстаться с ним, если бы я убедил их в возможности вечного существования?
Но в этом-то и трудность. Их требуется убедить. И в то же самое время тайна должна оставаться тайной. Именно по этой причине я вынужден работать анонимно. Ведь ничто не остановит людей, если они пожелают вызнать у меня мою тайну, если только они узнают, что я владею ей. Как часто я сталкивался с угрозой пыток и смерти от рук тех, кто предполагал, что я могу их спасти!
Вы скажете, что у меня полно помощников? Что я могу призвать целую армию покойников, если в том возникнет нужда, и они станут помогать мне в достижении моих целей? Это верно, но только до определенных пределов. Мертвецами надо руководить. И я не могу осуществить свои планы во всей их полноте без помощи живого человека. Мне требуется кто-то, способный предвидеть, кто-то добросовестный. Кто-то такой, как вы, сэр.
— Я не очень понимаю, к чему вы клоните.
— К деловому соглашению. Можете даже называть это партнерством. Я — в качестве представителя фирмы. Вы — посредник. Наш продукт: вечная жизнь. Наша цель: безграничное богатство, безграничная власть.
— Звучит как-то слишком просто.
— Не надо недооценивать, мой друг. Существует бесконечное множество препятствий, которые требуется преодолеть, множество сложностей, которые необходимо разрешить. Однако я в состоянии справиться со всем. Уже многие столетия я лелею эту мечту. Да, столетия.
— Да кто же вы такой, в конце концов?
Труп хмыкнул:
— Сколько людей задавали мне этот вопрос, и сколько раз! Но я предпочитал не отвечать на него. Мои работы доказывают, что я говорю правду, и это все, что вам требуется знать. Доверьтесь мне, и мы будем править.
Именно править! Вы, разумеется, понимаете, какую власть может дать моя тайна. Обладание ею сделает нас обоих величайшими людьми на свете, раз и навсегда! Сначала мы стяжаем богатство, а все остальное придет само собой.
У меня имеются прекрасно разработанные планы. Вы сможете претворить их в жизнь и рассказать о моем даре внешнему миру. И вы не останетесь без помощников. Я могу собрать под ваше командование целое войско, которое будет заключать сделки и торговаться. Мы сможем распространять слухи: «Смерти больше нет для тех, кто в состоянии заплатить! Вечная жизнь и, более того, особенные новые возможности!»
Однако все это, и даже больше, вы узнаете, когда придет время. Вы изучите методы, какие я разработал, чтобы новость распространялась по миру. Конечно же, настоящего публичного объявления или представления никогда не будет, все должно быть окутано таинственностью и должным образом сформулировано. Нами будет основан культ, привлекающий богатство и открывающий правду только немногим избранным.
Так как, сэр, мое предложение вас заинтересовало? Вечная жизнь, вечное богатство, вечная власть!
Я долго ничего не отвечал. Я рассматривал труп, который уверял меня, что люди могут жить вечно.
— Молчание означает согласие, — произнес голос.
— Не обязательно. Я просто хотел спросить, что будет, если я откажусь?
— Мне жаль, что вы вообще заговорили о такой вероятности. Потому что это вынуждает меня напомнить вам, что выбора в этом деле у вас нет.
— Вы хотите сказать, что убьете меня, если я откажусь? Убьете и оживите мой труп, насколько я понимаю?
— Ну что вы, не может быть, чтобы вы оценивали мои способности так низко! Я и без того, как вам известно, уже пошел на огромный риск и труд, чтобы привести вас сюда. Я не могу и дальше подвергать опасности осуществление своих планов. А в виде трупа вы мне бесполезны. Кроме того, мне нет нужды вас убивать. Если вы выйдете отсюда, то вы и без того покойник.
— Это еще почему?
— Да потому, что вас разыскивают за убийство. За убийство этого несчастного одноглазого гражданина свободного государства. Бармена.
— Но он ведь живой, вы его оживили.
— Не так, как других. Это, видите ли, всего лишь временное явление. Я могу держать его в таком состоянии столько, сколько пожелаю, да так оно и будет, если вы согласитесь. Я даже отправлю его обратно на работу в бар. — Он снова хмыкнул. — И это будет далеко не в первый раз, когда покойник ходит среди живых и никто даже не подозревает об этом. Если бы вы знали, если бы хотя бы догадывались, сколько мертвецов обитает среди живых благодаря методу Варека!
Я передернулся. Единственный глаз покойника светился всезнанием. Голос продолжал мурлыкать:
— Если вы откажетесь, он снова превратится в труп. И дюжина свидетелей поклянется, что убили его вы. Я не стану растрачиваться на месть — этим займется могущественный закон. А ваш рассказ о таинственных женщинах и говорящих и ходящих мертвецах не поможет вам спастись. Надеюсь, вы и сами понимаете.
Только вы не откажетесь. Потому что вы в состоянии оценить, что я вам предлагаю. Богатство и власть. Цель и мечту любого человека. Возможность бесконечной жизни для себя самого, такой же, как у меня. Подумайте, сударь, подумайте хорошенько. Жизнь или смерть?
Я подумал. Хорошенько подумал. И все во мне взбунтовалось от этой мысли. О, легко быть героем, когда нет искушения. Однако тот циник, который сказал, что каждый человек имеет свою цену, знал человеческую природу. Немногие отказались бы от вечной жизни, вечного богатства и вечной власти даже в обмен на свою душу и душу кого угодно, если на то пошло.
Душу кого угодно…
Я посмотрел на Коно. Мой друг Коно Коллури. Усопший Коно Коллури, который, отправляясь на смерть, был похож на студента-переростка. Коно, который оставил мне восемь тысяч баксов и просьбу добиться его оправдания.
Где теперь этот Коно?
Его не было в этой комнате. Тело присутствовало, оно двигалось, разговаривало, однако вот душа…
Был еще тик, мучение, нескончаемая пытка. Но не настоящая жизнь. Передо мной был незнакомец, неуклюжий ходячий мертвец. Ни эмоций, ни теплоты, ни человечности.
Конечно, я мог бы продаться сам. Но я не мог продать целый мир.
Поэтому я подошел к трупу и сказал:
— Нет. Прошу прощения, Варек. Я вынужден отказаться и рискнуть.
— Это окончательное решение?
— Окончательное.
— Прекрасно. Рискните.
Рот захлопнулся. Глаза закрылись. Бармен действительно был по-настоящему мертв. Я увидел, как угасает свет на его лице, после чего попятился назад. Назад, в объятия Коно Коллури.
Я должен был бы догадаться, что Варек лжет. Что он никогда не выпустит меня из этой комнаты живым. Если я не догадывался об этом раньше, то теперь знал наверняка. Потому что меня обхватили холодные руки. Большие пальцы поднялись к моей шее, готовые сжимать и ломать.
— Коно! — выдохнул я. — Это же я… твой друг… Ты не…
С покойником нельзя спорить.
С ним можно только бороться. Бороться и задыхаться и еще стараться отодвинуть смертоносные руки от своего горла. Я ударил его со всей силой, какой обладал. Ничего не произошло. Ничего не произошло, кроме того, что он гнул меня назад, назад…
Потом я отпрянул. Отпрянул так внезапно, что он упал вместе со мной. Падая, я вывернулся. Он разжал пальцы.
Я закатился под помост. Он потянулся за мной. Я перевернул гроб со всем содержимым ему на голову. Он упал. Слепой глаз покойника искал меня. Я побежал. Я помчался по коридору, и никто меня не остановил. Коно с грохотом поднялся на ноги, пошел за мной, размахивая руками.
Я знал, что парадная дверь будет заперта. Однако в ней была стеклянная панель, а рядом с дверью, в фойе, кто-то поставил большую урну.
Я схватил эту урну, разнес стекло и выскочил.
Оказавшись на улице, я побежал. Была ночь. Воздух был холоден.
Было здорово оказаться на свободе.
На свободе, объявленным в розыск за убийство.
Вы никогда не задумывались, что ощущаешь, будучи убийцей?
Могу рассказать.
Ощущаешь себя кроликом, который слышит лай охотничьих собак. Ощущаешь себя так, словно лежишь в постели, накрывшись одеялом с головой, а отец поднимается по лестнице, чтобы задать тебе взбучку. Ощущаешь себя пациентом, который ждет, пока хирург стерилизует скальпель.
Ты не ходишь по улицам, когда ты убийца. Ты пробираешься переулками. Ты не берешь такси и не проходишь рядом с полицейскими. А когда наконец добираешься до своей гостиницы, проходит много времени, прежде чем ты заходишь в фойе. Ты очень внимательно осматриваешься по сторонам, убеждаясь, что там никого нет.
И когда ты все-таки заходишь, то не спрашиваешь ключ от своей комнаты. Ведь там может поджидать полиция. Или кто-нибудь еще. Кто-нибудь, кто уже мертв, но жив. Дожидается, чтобы схватить тебя и…
Именно это я ощущал, но не выдавал ни лицом, ни голосом, пока спрашивал администратора за стойкой, не оставлял ли для меня кто-нибудь корреспонденции.
Мне, понимаете ли, требовалось проверить одну догадку — не подкуплены ли служащие гостиницы. Варек не стал бы этим заниматься, поскольку был уверен, что я соглашусь на его предложение. И теперь небольшой шанс. Если бы мне только получить телеграмму…
И она дожидалась меня, драгоценный желтый конверт, заткнутый в ящик для бумаг. Телеграмма из цирка. Я разорвал край и прочитал:
БОЛЬШОЙ АХМЕД ВОСТОЧНАЯ БРЕНТ-СТРИТ
СОРОК ТРИ ТЧК ФАМИЛИЯ РИЧАРДС
Вот и все, этого было достаточно. Брент-стрит — это улица на границе с Норт-сайд. Можно дойти пешком, можно воспользоваться надземкой и миновать Луп, если я желаю рискнуть.
Я желал. У Ахмеда (или Ричардса) были деньги.
Я должен был. Ахмед (или Ричардс) мог мне помочь.
Брент-стрит оказалась примерно в миле, на другой стороне моста, когда я вышел из надземки. Это была долгая и трудная миля, я держался в тени, отворачивал лицо от прохожих. Однако ничего не случилось. Я остановился перед выцветшим старым домом из коричневого песчаника, на котором красовалась цифра 43, закурил сигарету и поднялся по ступенькам, чтобы нажать на кнопку звонка.
Потом я принялся ждать.
Прошло добрых две минуты, прежде чем дверь открылась. За это время я успел вдоволь поразмышлять о человеке, с которым мне предстояло встретиться.
Будет ли этот Большой Ахмед в тюрбане? Смуглолицый человек с остроконечной бородкой, глубоко посаженными горящими глазами и певучим голосом?
Будет ли он обходительным, культурным, цивилизованным мистером Ричардсом, обманщиком с ярмарки, одетым несколько пестро, с голосом мягким и обволакивающим?
Мне было важно знать. Потому что я собирался сдаться на милость этого человека.
Дверь открылась на мой звонок.
— Большой Ахмед? — спросил я.
— Да. Прошу вас, входите.
Я вошел в освещенную прихожую, где смог как следует разглядеть хозяина.
Он не был ни Ахмедом, ни Ричардсом.
Он вообще не был никем.
Маленький человечек лет пятидесяти, с тонкими седеющими волосами. Морщинистое лицо, водянистые голубые глаза, почти серые. Если подумать, то и кожа у него была скорее серой. И костюм на нем был серый. Тихий, неприметный. Настолько непохожий на циркача, насколько вообще можно себе представить.
Как его описать? В Голливуде его назвали бы типом Барри Фитцджеральда без улыбки и провинциального акцента. Чей-то дядюшка. Чей-то добродушный дядюшка-холостяк.
Я понадеялся, что мой.
— Вы Большой Ахмед? — спросил я, все еще не уверенный, все еще не решившийся.
— Да. А вы хотите погадать?
— Э… да.
Можно было немного потянуть время, пока я приму решение. При том обороте, какой приняли события, я не доверял бы и собственному брату.
Дом оказался большой, старый, один из тех домов, которые строили, когда в большинстве семей было по восемь-девять детей вместо телевизора.
Большой Ахмед провел меня по длинному коридору, мимо двух или трех дверей, неизбежно ведущих на застекленную террасу, в гостиную и библиотеку. Комната, в которую он меня привел, походила на маленькую гостиную, где-то в глубине дома. Она была набита мебелью красного дерева, старинной и прочной. В центре стоял массивный стол и вокруг него обязательный хоровод стульев, словно готовых для сеанса. Однако в целом это место нисколько не походило ни на мастерскую медиума, ни на лавку ясновидца.
Я воспользовался тем, что комната была ярко освещена, чтобы внимательнее рассмотреть хозяина, однако осмотр не принес мне ничего нового. Просто усталый пожилой человек, я даже подумал, как ему удается выступать со своими трюками в цирке. В нем вообще не ощущалось ни капли восточной загадочности.
Даже когда он предложил мне сесть и достал из шкафа хрустальный шар, на меня это не произвело впечатления. Сам шар был маленький и покрытый пылью. На самом деле он даже смел пыль рукавом, смущенно улыбаясь при этом.
После чего сел, уставился в шар и снова улыбнулся.
— Предсказание стоит три доллара, — сказал он. — Добровольное пожертвование, как вы понимаете, а не гонорар. Брать за это гонорар противозаконно.
— Я согласен пожертвовать три бакса, — сказал я.
— Отлично.
Он оторвал взгляд от моего лица. Сфокусировался на шаре. Серые глаза, несколько покрасневшие.
Я сидел очень тихо, пока он смотрел. Он кашлянул, прочищая горло. Поерзал на месте. Затем заговорил.
Он назвал мое имя.
Он сказал мне, где я работал.
— Вы друг покойного Коно Коллури, — сказал он, глядя в пол. — И вы здесь, чтобы забрать его деньги. Сумму в восемь тысяч двести тридцать один доллар.
Он выдержал паузу. Я почувствовал, как пот впитывается в воротничок моей прекрасной белой рубашки, той самой, из погребальной конторы, скорее всего украденной у какого-нибудь покойника.
Он молчал, а я смотрел на него. Приятный маленький человечек в сером, но сколько он знает! Я никогда не верил в оккультные силы, но вот он сидит передо мной и сообщает такие факты.
После всего, что пережил за последние три дня, я понял, что принять больше не смогу. Все мои представления о вселенной рушились, а вместе с ними и мое психическое здоровье. Мертвецы ходят, я убийца, и вот теперь человек, который действительно умеет читать мысли. Это было уже слишком…
— Не расстраивайтесь, дружище. — Большой Ахмед медленно поднялся. — Я не хотел вас огорчать. Боюсь, это всего лишь дешевый трюк.
Его руки вынырнули из-под стола. Он держал конверт и листок бумаги.
Вздрогнув, я узнал письмо Коно.
— Вытащил у вас из кармана, когда задел вас в коридоре, — улыбнулся маленький пожилой человек. — Потом спрятал под столом и прочитал, пока вы думали, что я читаю в хрустальном шаре. Прием старый, зато эффективный.
Я кивнул и попытался улыбнуться, чтобы как-то выразить облегчение.
— Значит, вы друг Коно, — сказал Большой Ахмед. — Он писал мне о вас. Пару недель назад. Хотя о деньгах не упоминал. Это настоящая трагедия, не правда ли?
— Так вы знаете о признании?
— Да. Луи был настоящая крыса. — Улыбка сошла с его лица. — Скверное, запутанное дело. Я рад, что ушел из цирка.
Он подошел к шкафчику и отпер нижний ящик маленьким ключом. Достал большую черную жестяную коробку. Открыл ее вторым ключом. Принялся выкладывать на стол банкноты, крупные банкноты, сотни и тысячи.
— Вот ваши деньги, — сказал он, рассортировывая кучку и подталкивая ко мне.
— Но… разве вам не нужно какого-нибудь документа, хотя бы какого-то удостоверения личности?
— Вы друг Коно. Я вам верю. — Он застенчиво улыбнулся и всплеснул руками.
— Так вы мне верите, да?
— Почему бы нет?
Я глубоко вдохнул и выдохнул. Я должен поделиться с кем-то, а не то сойду с ума.
— Потому что меня разыскивают за убийство, вот почему!
Большой Ахмед сел обратно, все еще улыбаясь.
— И вы хотите рассказать мне об этом, верно? Что ж, расскажите. Я послушаю.
Я рассказывал, а он слушал. На это ушло много времени, но я рассказал ему все, начиная с того, как приехал в город, и до того, как Коно наехал на меня.
Он сидел, маленький серый идол, спокойно глядя на меня из полумрака.
— И вот теперь вы хотите обелить свое имя, так? И, полагаю, прижучить этого Варека, кем бы он ни был?
Я кивнул.
— Это большое дело. Очень большое дело, дружище. Вы, разумеется, понимаете, что вся эта история звучит несколько сомнительно?
— Она звучит полным бредом, — сказал я. — Но только все это правда. До последнего словечка.
— Согласен. И возникает проблема, с чего нам начать?
Я бросил взгляд на восемь с лишним кусков, лежащих на столе передо мной. Внезапно я придвинул деньги обратно к нему.
— Может быть, это поможет вам чем-нибудь мне посодействовать? — спросил я. — Потому что если так, возьмите. Часть или все. Столько, сколько поможет оправдать меня и загнать в угол эту крысу, Варека.
— Вы думаете, что я на вашей стороне? — спросил он.
— Я доверил вам свою жизнь. Деньги не имеют значения. Если вы друг Коно, вы поможете.
— Что ж, хорошо. — Большой Ахмед рассортировал банкноты и положил их стопками рядом с жестяной коробкой. — Отныне я ваш. На полный рабочий день. А теперь вернемся к нашей проблеме. — Он отодвинул в сторону хрустальный шар. — Боюсь, это нам ничем не поможет. Придется смотреть в лицо фактам.
— Факт номер один, — сказал я, — за мной гонятся.
— А это значит, что вам надо быть сейчас тише воды ниже травы. То есть выходить на улицу буду я, — сказал он.
— Верно. Теперь к вашим действиям.
— Я отправляюсь в гостиницу, — ответил Ахмед. — В ваш номер. Рано или поздно там появятся копы, выискивая вас. Полицейские будут ошиваться поблизости. Но там же будет и ваша белокурая чаровница, и кто-нибудь еще из приятелей Варека. Может быть, даже сам Коно. В любом случае многое за то, что кого-нибудь там я обнаружу и сяду ему на хвост, после чего он приведет меня в похоронное бюро или в другое место, где находится Варек. Наверное, у него имеется не одно обиталище, где он может бросить свою шляпу. Если, конечно, он носит шляпу.
— Я все-таки не понимаю, — протянул я. — Что же это за человек? И его секрет вечной жизни…
— Может быть, он им обладает, — насмешливо проговорил Ахмед, — но вы — нет. И, судя по вашему виду, вам необходим сон. Я провожу вас наверх, в спальню. За ночь, пока я работаю, вы как следует отдохнете.
Я не стал с ним спорить. От усталости у меня подгибались ноги, когда я поднимался вслед за ним по ступенькам.
— Вы должны верить в меня и в удачу, — сказал маленький серый человечек. — Прямо сейчас я могу сказать, что я действую интуитивно. Я могу пойти в гостиницу, проследить за кем-нибудь и каким-то образом выйти на Коно. Для нас он самое слабое место во всей цепи. Если я сумею с ним договориться, он расскажет мне о Вареке все, что знает. А потом мы подумаем, что делать дальше.
— Звучит логично, — сказал я, когда мы вошли в маленькую спальню в конце коридора.
— Звучит совершенно слабо и ненадежно, если честно, — отозвался мой хозяин. — Но это все, что можно предпринять прямо сейчас. Надеюсь, к тому времени, когда я вернусь, уже будет над чем работать. А пока что отдыхайте. Моя пижама вам не подойдет, но кровать, я надеюсь, окажется удобной. Я отправляюсь. Спите, и приятных вам сновидений.
Он махнул мне и вышел. Я опустился на кровать настолько обессиленный, что едва заметил, как в замке щелкнул ключ. Потом я распрямился.
— Ну вот, снова начинается! — пробормотал я.
Должно быть, мой голос был слышен, потому что он прокричал из-за двери:
— Я вас запер. Примерно через час придет уборщица, мы не можем рисковать. Если вашу фотографию успели опубликовать в газетах — нам конец.
— Ладно, — отозвался я. — Только вы побыстрее возвращайтесь.
— Я вернусь, и с добрыми вестями. Не переживайте. Когда Большой Ахмед действует, он действует.
Я лег на спину, сняв, нога об ногу, ботинки, распустив галстук и ремень, а затем забрался под покрывало. Его шаги умолкли, и наступила тишина.
Я был в чужом доме, в чужой постели, мое будущее зависело от честности и способностей человека, с которым еще полчаса назад я не был знаком.
Но я почему-то верил ему. Я должен был верить, потому что, кроме него, больше никого не было. Я размышлял о Большом Ахмеде, или Ричардсе, если это было его настоящее имя. Чем же он занимался, разъезжая вместе с цирком по ярмаркам? Ради чего занимается здесь трехдолларовыми предсказаниями? Маленький бесцветный человечек с каким-то непонятным акцентом. Однако же как он чертовски здорово обчищает карманы!
Это меня воодушевило. Он вовсе не такой лопух, каким кажется. Но достаточно ли он хорош, чтобы провести человека, поднимающего из могилы мертвецов?
На этот вопрос я не знал ответа. Не оставалось ничего, кроме как ждать. Ждать и отдыхать. Отдыхать и спать.
В комнате было темно. Ночь входила ко мне через окна. Я поднялся и задернул занавески. Я не хотел этой ночи. В ней было слишком много всего, способного причинить мне вред. Полиция, сыщики, Варек и ходячие мертвецы. Пусть будет лучше персональная темнота этой комнаты, персональная темнота за закрытыми веками. Темнота для сна.
Темнота для сновидений…
До чего странных людей встречаешь во сне! К примеру, этого негра. Он был обыкновенным гражданином, как сотни тысяч других чикагцев из Саут-сайда. Он ехал в надземке, и я ехал в надземке, держался за поручень рядом с ним.
Я не обратил бы на него внимания, если бы не одна маленькая деталь.
Он был мертв.
Да, он был мертв. Когда вагон дернулся, он завалился на меня, и я увидел закатившиеся белки его пустых глаз, ощутил холод, эбонитовый холод его черной кожи, и понял, что он мертв. Черный труп, держащийся за поручень в надземке.
Я знал, что он мертв, а он знал, что я знаю. Потому что он улыбнулся. И изнутри него зазвучал глубокий бас, из недр его пустой могилы, его фальшивой, опустошенной могилы, и бас произнес:
— Не смотри на меня. Потому что я не один такой. Здесь таких полным-полно. Очень много. Оглянись!
Я оглянулся. Я смотрел в проход дергающегося вагона и видел их, узнавал их. Некоторые из пассажиров, конечно, были живыми, и я мог определить это с одного взгляда. Но были и другие. Очень много других. Покойных. Других, с неподвижным холодным взглядом. Тех, кто не разговаривал. Кто сидел в одиночестве. Кто старательно избегал прикосновения к своему телу. Они были бледными, окоченелыми, мертвыми.
Большинство мужчин были в своих лучших костюмах, потому что именно так их одели в погребальных конторах.
Большинство женщин были покрыты толстым слоем пудры и румян, потому что так их загримировали похоронных дел мастера. О, я узнавал их. А негр дотронулся до меня ледяными пальцами и одарил улыбкой, в которой не было ни веселости, ни злобы, вообще никаких эмоций.
— Зомби, — сказал он. — Вот как мы называемся. Зомби. Ходячие мертвецы. Ходячие, болтающие мертвецы. Мы ходим и разговариваем, потому что так велел Человек. Человек. Большой Человек Буду.
— Варек! — произнес я.
Вагон снова дернулся. Фонари погасли. Что-то случилось с электричеством. Может быть, оттого, что я назвал имя.
Черный мертвец считал, что именно из-за этого. Все, что я видел в темноте, — белки глаз и сверкающую белозубую ухмылку.
— Ты пришел и назвал его имя! — загромыхал он.
И все мертвецы во всех вагонах застонали и забормотали:
— Он назвал его имя!
Внезапно вагон дернулся особенно сильно, и я понял, что поезд сошел с рельсов, полетел над ними. Трупы приливными волнами накатывали на меня, и все мы вертелись, переворачивались, падали, падали…
Я приземлился. Предполагается, что вы должны проснуться, перед тем как приземлитесь, но со мной этого не произошло. Потому что я упал слишком глубоко. Вагон разбился где-то в канализации. Я не пострадал. Меня выбросило из вагона. И я пополз в темноте, где не сверкали белые глаза и белые зубы. На этот раз сверкало что-то красное. Крошечные красные огоньки.
— Крысы, — сказал я себе. — Крысиные глаза.
— Да, мы принимаем вид крыс. И еще летучих мышей. И разных других тварей. Но только мы не животные. И больше уже не люди. — Этот голос у меня в голове звучал мягко, но повелительно. — Нас называют обычно вампирами!
Я не видел ни говорящего, ни остальных, но я слышал, как их щебечущие смешки раздаются вокруг, делаются все громче, превращаются в металлический грохот, который эхом отдается от стен канализации.
— Вампиры. Он поднял нас из мертвых, он сотворил нас. В большой церкви на Дивижн-стрит отец Станиславус заклеймил нас именем Господним. Но только нам все равно. Он жирный и старый, этот священник, и он умрет. А мы никогда не умрем. Мы бродим по ночам, мы пируем, и мы владеем всем подземным миром.
Вмешался еще один голос:
— Ведь так оно под всем городом, разве ты не знал? И под каждым городом. Всегда найдутся места, где можно спрятаться, если ты достаточно умен. Можно перебираться по туннелям с одного места на другое, приходить и уходить когда пожелаешь, и никто не догадается. Никто не увидит. Никто не услышит. Можно поднять крышку канализационного люка, утащить к себе, что пожелаешь, а остатки выбросить наружу. О, все так хитро устроено и действует безотказно, и за все это мы благодарим Хозяина.
Я кивнул:
— Вы имеете в виду Варека?
При этих словах они завыли, и от звука моя голова едва не разлетелась на половинки, когда эхо отдалось от металлических стен. Они выли, а затем принялись подбираться ко мне в темноте, но я побежал. Я бежал и шел вброд, полз и плыл по сточным водам и грязи, выискивая отверстие, выискивая пятно света, выискивая лазейку из нижнего мира смерти и темноты.
Я нашел ее, нашел наконец. Круглую металлическую крышку над головой, ведущую к спасению. Спасению и прохладной тьме погреба. Проблеск света вывел меня на лестницу и к двери наверху. Я вышел в кухню, прошел прямо к спальне и заглянул в замочную скважину.
У постели сидел Эдгар Аллан По и делал странные жесты худыми белыми руками. Ему помогали двое врачей, и все они не сводили глаз с призрака, лежавшего на кровати, изможденного, похожего на скелет существа, которое смотрело с подушки блестящими остекленевшими глазами.
У пациента были светлые бакенбарды и никак не вяжущаяся с ними черная шевелюра; несмотря на вроде бы осмысленный взгляд, он должен был быть мертв, и это было бы даже правильно.
Однако По взмахнул руками, приказывая спящему проснуться, и, пока я смотрел, тот проснулся.
Вопли «Мертв! Мертв!» сорвались с языка, но не с губ страдальца, и все его тело сейчас же, за какую-то жалкую минуту или даже меньше, съежилось, расползлось, разложилось прямо на глазах. На кровати перед всей честной компанией оказалась полужидкая омерзительная гниющая масса.
После чего я, крича на бегу, помчался прочь от дома господина Вальдемара.
Но куда бы я ни бежал, всюду были мертвецы.
Но не смог воскресить Вальдемара. Зато Варек мог. И воскрешал. В своем сне я видел доказательства. Я бродил по улицам Чикаго и узнавал лица. Вот неулыбчивый привратник с жестким ртом, стоящий перед дверью богатого отеля «Золотой берег», он мертв. Черноволосая девушка на коммутаторе в здании «Мерчандайз март», та, которая произнесла: «Пожалуйста, назовите номер», совершенно механическим голосом, она тоже марионетка Варека. Был еще лифтер в Музее имени Филда и три человека, которые работали в ночную смену на большом металлургическом заводе рядом с аэропортом Гэри. Один из пожилых окружных сержантов в Гарфилд-парке был ходячим мертвецом, и даже его жена этого не подозревала. Зато сам сержант не подозревал, что его капитан тоже кадавр, и ни один из них не знал тайны одного из судей округа Кук.
Покойники, их были многие сотни. Может быть, тысячи. Потому что Чикаго не единственный город в мире, а Варек побывал всюду.
Сначала я шел, затем побежал. Потому что не мог больше терпеть, не мог видеть эти лица, эти пустые глаза. Мне было невыносимо сносить толчки от мертвецов на многолюдном Лупе. Я побежал и бежал, пока не оказался в доме Большого Ахмеда, кинулся к двери спальни, распахнул ее, забрался в кровать, снова оказавшись рядом с самим собой и зная, что наконец-то спасен, потому что я здесь, пробудился, возвращаясь в реальный мир, где по-прежнему ходили мертвецы!
«Они обладают и другими возможностями».
Кто это мне сказал? Сам Варек из тела покойного бармена. Другие возможности. Такие как левитация — способность перемещаться по воздуху, влетать в расположенные высоко над землей окна…
Один раз это уже случилось во сне, теперь это случилось во второй раз.
Я видел ее лицо в окне спальни. Лицо Веры. Светлые золотистые волосы. Бриллиантовое колье. Она парила за окном, билась в стекло. Она вытянула руки. Она открывала окно снаружи.
Странно, что я видел все это, ведь я же сам опустил занавеску, а теперь она была поднята. И окно открыто. Она влетела в комнату, паря изящно, легко, даже как-то умиротворяюще. И вот теперь она приземлилась, без толчка, без стука, без сотрясения, на пальчики своих изящных ножек. Она, конечно же, тоже мертва. Теперь я понимал. У нее остекленевший взгляд. Она движется только по принуждению. Это похоже на гипнотический транс, когда всеми движениями руководит кто-то извне, какая-то чуждая сила.
Глаза остекленевшие, как у одурманенного гашишем ассасина. И как ассасин, она выхватила из-за пояса кинжал. Длинное, узкое, очень женственное с виду оружие, тем не менее смертоносное. Сталь сверкала, как бриллиант. Почему она все время напоминает мне о бриллиантах? Из-за этого колье. Я смотрел на колье, пока она на цыпочках подкрадывалась к кровати. Мне хотелось на него смотреть.
Приятнее, чем смотреть на кинжал. Потому что кинжал был серьезный. Он приближался к моему горлу. Через миг он упадет, вонзится мне в шею, перережет яремную вену.
Все, что мне оставалось делать, — смотреть на бриллианты в ее колье. Через минуту все будет кончено. Нож уже опускался, нож, который перережет нить моей жизни, нож, который сделает меня солдатом в армии Варека, в армии мертвых.
Он быстро устремился вниз.
Сверкание этого безумно падающего клинка нарушило заклятие. Я мгновенно понял, что вижу все это наяву. Что нож существует и он нацелен мне в горло.
Я дернул головой, перекатываясь по подушке, и бросился вперед и вверх. Мои руки сомкнулись на твердой плоти. Холодной плоти.
Вера Лаваль бешено извивалась у меня в руках.
Я сел, перехватив ее за запястье. Я выкручивал его назад, пока нож не выпал на ковер. Она боролась со мной молча, лицо ее превратилось в маску Медузы, светлые кудряшки извивались, словно змеи, над холодными голыми плечами.
Внезапно голова ее упала. Я заметил блеск крепких белых зубов, нацеленных на мою шею. Зубы вампира, ищущие мою яремную вену.
Я вцепился ей в горло. Мои руки нырнули под колье, впились в плоть под ним. Колье расстегнулось и упало. Мои руки сомкнулись вокруг шеи и тотчас отдернулись.
Я не мог прикоснуться к тонкой алой линии, к шраму, обхватывавшему ее шею полным кольцом.
Руки мои отпрянули, и я дал ей пощечину со всей силы.
Она внезапно упала на кровать. Остекленевший взгляд исчез, и что-то похожее на узнавание проступило на лице.
— Где я? — прошептала Вера Лаваль.
— В спальне на Брент-стрит, — ответил я, — в доме Большого Ахмеда. Вы влетели через окно и пытались меня убить.
— Он снова меня подчинил, — забормотала она, — А потом отправил меня сюда, заставил левитировать. Я ничего не знала.
Я кивнул, но ничего не ответил.
— Вы верите мне, правда? — взмолилась она. — Я не знала. Он обещал, что никогда больше не заставит меня этого делать. Однако не сдержал слова. Он всегда так поступает. Даже сейчас я не могу ему верить. Он может делать со мной все, что угодно, потому что я…
Она внезапно замолчала, и я завершил за нее:
— Потому что вы мертвы. Я знаю.
Ее глаза широко раскрылись.
— Как вы узнали?
Вместо ответа я указал на ее шею. Тогда она заметила, что колье упало. Она закрыла алый шрам руками и долго смотрела на меня пристальным взглядом. После чего, вздохнув, оправила волосы.
— Расскажите мне об этом, — попросил я. — Вдруг я смогу вам помочь?
— Никто не может помочь. Никто.
— Я попытаюсь. И чем больше вы мне расскажете, тем больше у меня будет шансов. Говорите, если это не опасно.
Она на мгновение задумалась.
— Да, пока безопасно, по меньшей мере в ближайшие полчаса. Он впадает в подобие комы, когда заставляет кого-нибудь из нас летать, это занятие требует чудовищной концентрации. Но если он выйдет из транса и поймет, что я не выполнила приказ, может произойти все, что угодно.
Страх снова отражался в ее глазах, и я искал, чем бы мне отвлечь ее внимание.
— Полчаса, — произнес я. — Времени достаточно. Расскажите мне, как все начиналось. Что с вами произошло?
Вера Лаваль вздохнула. Руки ее осторожно погладили шрам.
— Хорошо, — согласилась она.
Я закурил сигарету и распрямился, протянув пачку ей. Она отрицательно покачала головой, и я сказал:
— Ах да, теперь вспомнил. Вы же не курите, верно?
— Я не могу, — сказала Вера Лаваль. — Я не могу курить, не могу пить, не могу есть. С тех пор, как меня обезглавили в тысяча семьсот девяносто четвертом году.
В тысяча семьсот девяносто четвертом году Францией правил Террор. Под властью Террора с вами могло произойти все, что угодно. Вы могли свести знакомство с гражданином Робеспьером или с человеком, прозванным — весьма иронично — Сен-Жюстом[77].
Если подобное происходило, то все шансы были за то, что вы познакомитесь еще с одним человеком, с весьма подходящим ему именем Самсон, с палачом.
И Самсон, в свою очередь, проводил бы вас прямехонько к госпоже Гильотине.
Все во Франции были знакомы с госпожой Гильотиной. Несмотря на женское имя, госпожа Гильотина вовсе не была легкомысленной дамочкой, хотя многие от знакомства с ней теряли голову.
Госпожа Гильотина была воплощением Террора. Рубящего головы Террора. Обезглавливающим клинком, который дожидался, пока вы созреете для него, который затем рубил и наполнял корзину внизу богатым спелым урожаем.
В тысяча семьсот девяносто четвертом году Террор правил Францией, и с вами могло произойти все, что угодно. Если бы вы были Верой Лаваль, двадцати лет от роду, дочерью Люсьена Лаваля, состоятельного торговца, ваша жизнь находилась бы в постоянной опасности.
Состоятельные торговцы в те дни не пользовались популярностью. Им приходилось вертеться и выкручиваться, раболепствовать и угождать, прибегать ко всевозможным военным хитростям, чтобы суметь выбраться из Парижа до того, как придет приказ — фатальный вызов на Трибунал. Лучше уж выехать из города в телеге с навозом, чем отправиться в крытой двуколке на площадь Согласия.
Неудивительно, что Люсьен Лаваль предпринимал самые отчаянные шаги и водился с подозрительными типами, только бы разжиться средствами к спасению, пока еще не поздно. Париж кишел проходимцами и негодяями, ворами и мошенниками, которые нагуливали жир, пользуясь плачевным положением немногих оставшихся аристократов или зажиточных людей. Некоторые из них могли за определенную мзду достать паспорт или организовать незаконный выезд за границу или переправу через Ла-Манш.
Люсьен Лаваль, богатый вдовец с прелестной дочерью на выданье, решил, что нашел способ спастись.
Где-то каким-то образом, одному Богу известно в каком притоне, берлоге или норе, он свел знакомство с Николо Вареком. Вареком, другом блистательного графа Сен-Жермена. Вареком, поверенным могущественного Калиостро. Вареком — алхимиком, мистиком, искателем философского камня. Вареком, который похвалялся, будто бы обладает силой, превосходящей силу обоих великих шарлатанов, которых он знал и которых сам обучал. Вареком, неулыбчивым, холодным, лишенным возраста. Зато — и в этом состояла главная ценность — Вареком-иностранцем. Вареком, обладателем бесценного сокровища — русской визы, пропуска на свободу для себя и семьи.
На тот момент у Варека семьи не было. Однако Вера Лаваль была юна, она обладала шиком, за ней давали изрядное приданое. Если бы она стала его женой, а Люсьен законным членом семейства Варека, тогда кто помешает их menage[78] выехать из Франции?
Это было в высшей степени разумное предложение, и Люсьен Лаваль неоднократно сообщал о нем Вареку.
Тот пожимал плечами. У него здесь, в Париже, работа, говорил он. Вершатся великие дела. Он никогда не видел мадемуазель Лаваль, и, без сомнения, она обладает всеми достоинствами, о которых говорит любящий отец, однако… Человек, находящийся в положении Варека, стоит выше матримониальных хлопот и требований плоти. Что касается денег (тут Варек снова пожимал плечами), по счастью, он и сам сумел составить состояние, какое желал. Нет, было бы неразумно покидать сейчас страну. На самом деле все указывает на то, что ему нужно остаться.
Люсьен Лаваль был красноречив. Когда красноречие не вызывало отклика, он делался настойчив. Когда настойчивость не помогала, он прибегал к слезам. Он падал на колени. Он рыдал и умолял. И в конце концов Николо Варек согласился познакомиться с дочерью купца и поговорить с ней.
Лавалю этого было довольно. Он вернулся домой, окрыленный, и рассказал обо всем Вере.
— Все зависит теперь от твоего поведения, — сказал он ей. — Будь очаровательной, искрометной, живой. Этот Варек кислый тип. Ему не хватает бодрости. Он нуждается в твоей юности.
Вера Лаваль послушно кивнула. Не было нужды наставлять ее в кокетстве. Они нашли человека, который мог бы спасти их обоих за определенную цену. Что это за цена, не так важно. Ее отец заплатит свою долю, а она с радостью заплатит свою.
Она вымылась, нарядилась, надушилась и накрасила лицо, готовясь к знакомству. Встреча состоялась в гостиной, и, кроме них, там не было никого. Экипаж прикатил в сумерках, и Вера Лаваль встретила Николо Варека при свете свечей.
И получилось так, что Варек — друг аристократов, наставник колдунов, пэр алхимиков, Варек, человек, стоявший выше матримониальных дел и банальных эмоциональных реакций заурядного человека, вдруг влюбился.
Свет свечей и кокетство явно выиграли битву в тот вечер. Рассудительный холодный человек превратился в заикающегося докучливого ухажера. Что же касается вопроса возраста, Варек был особенно настойчив.
— Не думайте, что я стар, дорогая моя, — заверял он ее. — Потому что на самом деле я вне возраста. Я владею некоторыми тайнами — тайнами, какими и вы будете владеть. О, нас ждут великие дела, меня и вас!
Потом он принялся хвастаться, словно обезумевший от любви юнец.
Варек был русским по рождению, но дата его рождения и подробности его воспитания пусть (тут он усмехнулся) ее не волнуют. Довольно сказать, что он происходит из благородного рода. Он получил образование в ведущих университетах Европы, однако самое важное узнал, подолгу проживая в Монголии и Индостане, где изучал оккультные науки и запретные мистерии. По возвращении в Европу он побывал в Италии и поделился кое-какими своими познаниями с Калиостро, познаниями, которыми беспринципный Калиостро вероломно воспользовался, умножая свою славу. Варек, который все еще искал учеников, позже наставлял графа Сен-Жермена, чье мастерство в создании массовых иллюзий и знание принципов левитации помогли ему стяжать славу и состояние.
Однако же он, Варек, не интересуется подобной ерундой. Правда, что, как алхимик, он искал способ обращать обычные металлы в золото. Но скоро понял, что гораздо важнее овладевать иными познаниями. И как только он овладеет ими, слава и власть станут принадлежать ему.
Существует лишь два секрета, к обладанию которыми стоит стремиться. Один из них — это секрет вечной молодости, а второй — секрет вечной жизни.
И овладению этими тайнами Варек посвятил десятки лет.
Знание давалось недешево, это были дорогостоящие исследования. И чтобы раздобыть на них денег, он время от времени прибегал к своим основным знаниям. В качестве алхимика он был связан с той группой, которая объединялась вокруг ла Вуазин, и признавал, что помогал этой печально известной женщине приготовлять яды. Он также был знаком с кликой, которая окружала пользовавшуюся дурной славой госпожу де Монтеспань.
— Но это же было сто лет назад! — воскликнула Вера, услышав его слова. — Даже больше ста лет назад!
Николо Варек, не улыбавшийся никогда, улыбнулся.
— Именно, — подтвердил он. — Теперь вы видите, что я преуспел по меньшей мере в одной из своих задач. Я раскрыл секрет вечной молодости. Раскрыл его и владею им.
— Так вам больше ста лет? — пробормотала Вера.
Варек склонил голову.
— Заверяю вас, время — это относительное понятие. Вы найдете во мне, совершенно вне зависимости от моего возраста, и пылкого любовника, и благородного человека. Как вы понимаете, мы — те, кто занимался исследованиями мистерий, — всегда находились вне общества. Мы таимся в темноте, мы поддерживаем связи с нижним миром, мы якшаемся с шарлатанами, но только потому, что нас никогда не принимали всерьез ученые мужи и исследователи. Они завидуют нашим успехам, эти так называемые люди науки, хотя на самом деле все, что они знают или надеются когда-либо узнать, проистекает из наших трудов.
Да, это мы, алхимики, дали им химию, мы, волшебники, сохранили для них ту малую толику, какую они знают из медицины, физиологии и биологии, мы, мистики, обладаем единственным знанием, которое можно развить в науку разума.
— Я не понимаю, — сказала Вера. — Что вы хотите мне сказать?
— Я хочу сказать, что вам не надо бояться меня, — ответил он. — Говорят, что я лжец, шарлатан, негодяй, колдун и убийца. Что ж, так оно и есть, но все это исключительно ради великой цели. И эта цель — власть, власть большая, чем можно вообразить!
Я сыграл свою роль в тех событиях, какие происходят в последние годы, моя дорогая, и вы видите результат! Я переговорил с мадемуазель Шарлоттой Кордэ, и Марат мертв. Я сказал словечко брату гражданина Робеспьера, и Дантона больше нет. У меня есть способы и средства, чтобы дергать за ниточки, заставляя марионетки танцевать. И в итоге у меня будет власть. Величайшая власть. Когда с Францией будет покончено, настанет очередь других стран, готовых к революции.
Революция, моя дорогая, всегда заканчивается диктатурой. Диктатура, моя дорогая, всегда приводит к развитию мании величия у того, кто правит. А на что готов тот, кто страдает манией величия, дабы заполучить тайну вечной молодости, или вечной жизни, или же обе эти тайны?
Да, все пути ведут в одну сторону — ко мне! Я буду править правителями! Подумайте об этом, моя дорогая. Пройдет несколько лет, и Николо Варек сделается незримым правителем всего мира. А вы будете его императрицей, его королевой.
Варек придвинулся ближе, и Вера увидела его тонкие, словно бумажные, бескровные губы. Ему могло быть и сорок, и четыреста лет.
— Секрет вечной жизни. Как вам понравится такое, милая моя? Быть вечно юной, вечно оставаться такой, какая вы сегодня? Жить, править, вечно наслаждаться всеми чувствами? У меня есть для вас такой дар, мой свадебный дар.
И уже скоро, скорее, чем я смею предположить, будет еще один. Величайший секрет. Вечная жизнь! У меня здесь есть лаборатория, вы должны ее увидеть, где я ставлю эксперименты. В такие времена, как теперь, в объектах для исследования недостатка нет. Самсон каждый день посылает их ко мне. — Бескровные губы растянулись в кровожадную усмешку. — Я все ближе и ближе к открытию, — сказал ей Варек. — И когда я его совершу, мир будет принадлежать мне. Нам!
Происходящее походило на нелепую мелодраму, но было при этом самым настоящим кошмаром. Потому что это лепечущее, шепчущее, подхихикивающее существо подходило все ближе и ближе, и вон оно уже превратилось из хвастуна и заики в просто охваченный вожделением автомат. Он облапил Веру Лаваль, и она на секунду ощутила у себя на шее гнилостное дыхание. Но только на секунду. Затем она вырвалась, освобождаясь, и Варек, потеряв равновесие, гротескно растянулся на полу.
Вера Лаваль засмеялась.
Она не отказалась от его предложения руки и сердца. Она не обозвала его стариком, лжецом, убийцей или омерзительным дураком. Она не сделала ничего, только засмеялась.
Ее смех сказал за нее все остальное.
Николо Варек поднялся, привел в порядок костюм и холодно поклонился.
— Adieu,[79] — произнес он. И ушел.
Вера Лаваль ждала. Она ждала, пока Люсьен не вошел в комнату, потирая в предвкушении руки. Она ждала, пока рассказ не произведет на него должный эффект, ждала его удрученного взгляда, его тревоги, его безумных восклицаний: «Почему, почему, почему? Он же был нашей единственной надеждой, нашим последним шансом! Почему?»
Затем она принялась ждать повестки. Которая скоро пришла.
Кто-то донес на гражданина Лаваля и его дочь. Как на предателей и врагов народа.
Она ждала суда, и тот был краток. Люсьен зарыдал, услышав приговор, она же только пожала плечами.
После чего принялась ждать казни.
Ждала в одиночестве, потому что Люсьен Лаваль одним угрюмым воскресным утром повесился в камере, и она осталась совсем одна.
Она осталась одна и ждала, пока в последнюю ночь не явился Варек.
Гражданам не позволялось навещать заключенных в камерах накануне казни. Однако Варек не был гражданином. Он и человеком-то не был в привычном понимании этого слова. Он был фальшивой тенью, которая беззвучно скользнула к решетке ее камеры.
В один миг не было никого, а в следующий Варек был уже здесь. Зашептал в темноте:
— Вера, Вера Лаваль, слушайте меня! У меня есть для нас новость. Великая новость!
Последовало молчание, он дожидался ее ответа. Только она ничего не ответила. Прошел миг, и он продолжил:
— Помните, что я вам говорил? О лаборатории, экспериментах, секрете вечной жизни? Я наконец-то постиг его, Вера, наконец-то постиг! О, это не совсем то, на что я надеялся, многое предстоит доделать, чтобы усовершенствовать метод. Однако же цель, к которой веками стремилась магия, достигнута! И это сделал я. Ради вас. Ради нас с вами!
Снова последовало молчание. Вера Лаваль не двигалась. Он заговорил снова:
— Вечная жизнь, Вера! Клянусь, это правда, я могу даровать вам вечную жизнь. Все, что вам нужно, — сказать слово, и вы будете свободны. Я могу освободить вас из тюрьмы так же легко, как заточил. И вы будете вечно юной, вечно живой! Вы должны верить мне, должны верить!
Вера развернулась и посмотрела на него сквозь прутья решетки. Она не видела в темноте коридора его лица, зато он видел выражение ее лица — искаженные презрением черты.
— Я верю вам, — сказала она. — И вот что я скажу: лучше я умру завтра утром, чем проведу вечность или хотя бы одно мгновение с вами.
Смех Варека всколыхнул темноту.
— Откровенный ответ, мадемуазель Лаваль. Но только хорошо ли вы понимаете, что вам уготовано? Когда повозка подкатится к эшафоту и солнце, солнце будет сверкать на ноже гильотины? Представляете ли вы головы в корзине, мадемуазель? Видели ли вы, как Самсон поднимает их за волосы и показывает толпе?
— Вам меня не запугать, — шепотом ответила она.
— А вы знаете, каково это, быть мертвой? Мертвой отныне и навеки? Вас зароют в землю, мадемуазель, в холодную мокрую землю. Вы будете лежать там, в вечной темноте, лежать, гнить, разлагаться в слизь и прах. И черви будут запросто целовать губы, в прикосновении к которым вы отказываете мне. Неужели вы не боитесь смерти, мадемуазель Лаваль?
Она покачала головой и улыбнулась темноте за решеткой.
— Не так сильно, как боюсь жизни с вами, — сказала она. — А теперь уходите и оставьте меня в покое.
Вот тогда он сломался. Существо рыдало и умоляло:
— Я ничего не понимаю, такого никогда не случалось раньше, чтобы женщина, девушка, почти дитя, сделала со мной такое! Мне казалось, я не подвержен глупостям, но с того мига, как увидел вас, мне нестерпима мысль, что вы можете не принадлежать мне. Вы зажгли во мне кровь, и вы должны знать об этом, вы не можете отказаться, просто не можете! Вы должны стать моей либо по доброй воле, либо по принуждению. Я хочу, чтобы вы покорились по собственному выбору, я должен получить вас. — Варек рыдал, но это были сухие, пыльные рыдания ожившей марионетки, шуршащей в темноте.
И снова Вера Лаваль отрицательно покачала головой.
— Нет, — сказала она.
В рыданиях Варека послышалось не горе, а ярость.
— Хорошо же! — закричал он, — Если я для вас нехорош, отдаю вас новому любовнику. Смерти! Пусть Смерть обнимает вас, запускает костлявые пальцы в ваши кудри, возьмет себе вашу голову на память о свершившемся завоевании. Adieu, оставляю вас, чтобы вы могли насладиться свиданием с возлюбленным. Его уже недолго осталось ждать!
И он оставил ее.
Вот тогда, и только тогда Вера Лаваль не выдержала. Потому что она лгала. Она ужасно боялась смерти. Мысль о смерти нагоняла на нее нестерпимый страх, и сейчас, в темноте, она почти воочию видела ухмыляющееся лицо Смерти, скелета в черном саване, оскаленный череп, покрытый капюшоном.
Этот образ был с ней и наутро, когда пришли стражники. Он сопровождал ее в повозке, и, пока она с пятью другими оборванными, заплаканными женщинами занимала свое место, Смерть тоже усаживалась рядом с ними.
Смерть ухмылялась Вере Лаваль, пока она ехала но улицам Парижа к месту экзекуции. Смерть указывала пальцем на ревущую толпу, на важного гражданина Самсона и его гримасничающих помощников. Смерть показала ей силуэт свистящего ножа на фоне рассветного небосклона.
Смерть была с ней, когда она поднималась на эшафот. Смерть помогла ей взойти по ступенькам, и Вере в бреду последних мгновений показалось, что не Самсон, а сама Смерть является палачом, — откинув капюшон, она скрюченными руками заставила Веру опуститься на колени и заглянуть вниз, в корзину, хотя все это время Вера силилась взглянуть вверх, на нож, на сверкающее лезвие, которое стало для нее единственным материальным предметом на свете.
Затем, когда толпа взревела, нож гильотины упал.
Смерть приняла Веру Лаваль в свои объятия.
И… выпустила ее!
— Вы, конечно, хотите знать, на что это похоже, — сказала она мне, сидя на краю кровати, тысячью милей и тысячью жизней позже. — Но я не помню. Не было боли, не было никаких ощущений, однако я чувствовала, я сознавала все по-новому. Причем ощущения времени тоже не было.
Потом боль вернулась, и я оказалась жива.
У меня болела шея, болела голова.
Я открыла глаза. Ощутила на шее повязку. Увидела, что серебристая трубка тянется к моему позвоночнику. И еще я увидела Варека.
Вы, разумеется, понимаете, что произошло. Самсон после казни продал мое тело Вареку. Тот забрал меня в лабораторию и вернул к жизни.
Я, конечно же, тоже поняла это в один миг. Но я никогда не смогу передать вам ужас того мгновения, когда я поняла, что он пришил мою голову к телу!
Это было нелепо, это было смехотворно, это было какое-то богохульство. Однако, несмотря на все это, в последующие недели я научилась уважать силу, мудрость и гений Николо Варека.
Мое выздоровление, если так можно сказать, было медленным. Теми изначальными способами, какие с таким трудом совершенствовал Варек, было непросто воскресить и выходить меня, возвращая мне подобие здоровья и разума. Но он сделал это. С того момента я очень много узнала о том, что он делает, реанимируя покойников, однако я так и не смогла понять самого главного.
Она замолчала, и я спросил:
— Вы сказали, он пришил вам голову? Но это же… невероятно.
Вера указала на шрам и слабо улыбнулась:
— Наверное, вам покажется невероятным и то, что половину моего черепа занимает металлическая пластина и тот же самый металл, некий механизм, находится в шее и в верхней части грудной клетки? Что Варек еще в тысяча семьсот девяносто четвертом году использовал электричество и нечто вроде миниатюрной динамо-машины, чтобы регулировать метаболизм? Что он управлял и до сих пор управляет нами, сочетая гипноз и напряженные мозговые импульсы, трансформированные в электричество? Однако все это правда, все без исключения. Я автомат, работающий на энергии, которая вырабатывается внутри моего тела, а ее добавочный поток передает мне на расстоянии Варек. Я живу, но я не живая. У меня нет возраста, я не меняюсь, я не ем и не сплю. Но есть кое-что похуже сна. Кое-что гораздо хуже. — Она содрогнулась. — Это когда он отключает меня.
Либо она сумасшедшая, либо я. Либо мы оба. Это я понимал. Но я все равно верил ей. Я верил созданию с холодными глазами, холодной кожей, с багровым шрамом на шее, которое обращалось ко мне через века.
— Он делал это со мной, и много раз, на время, если это отвечало его замыслам и нуждам. Но я видела, как он делает это с другими — навсегда. Это жутко. Они умирают тогда, умирают во второй раз. Кошмарной смертью, навсегда. Вот как он сохраняет надо мной власть, над всеми нами. Потому что он способен отключать нас. Потому что внутри каждого есть что-то, что хочет жить, борется за жизнь. Но смогу ли я пересказать вам жизнь в сто шестьдесят лет длиной? — Вера оглядела комнату, и на мгновение ее волнение показалось мне совсем человеческим. — Нет времени, он уже скоро выйдет из транса, услышит нас.
Я настаивал. Я должен был узнать остальное.
— Тогда быстрее, — поторапливал я. — Что случилось после вашего выздоровления?
— Он все еще экспериментировал. Я была его первым безоговорочным успехом. Были и другие… покойники… которых ему удавалось оживлять. Только они были с дефектами, повреждениями. Совершенно безумные. Ему не удавалось контролировать их. Несколько сбежали. Разразился скандал. Диктатура Робеспьера тем временем пала. Он сам взошел на гильотину. Варек больше не чувствовал себя в Париже в безопасности. Поэтому мы бежали.
Единственный корабль, который мы смогли найти, направлялся в колонии. В итоге мы оказались на Гаити, мы вдвоем.
Это был странный альянс. Он, конечно же, больше не хотел меня и, мне кажется, почти сожалел об этом чудовищном акте воскрешения. В итоге он решил сделать из меня свою рабыню. Я была одинока, беспомощна и обязана ему своим существованием.
Я не стану извиняться за то, что служила Вареку. У меня не было выбора. Он был моим хозяином.
Ему удалось обосноваться на Гаити, в Сан-Доминго. Он привез с собой деньги и драгоценности. Мы купили дом, он представлялся плантатором. И немедленно принялся раздувать восстание. Вы же знаете, что случилось на Гаити спустя несколько лет после нашего прибытия, когда Туссен-Лувертюр, Дессалин и Кристоф взбунтовались против французов. Варек сыграл свою роль. Полилась кровь, появились тела для новой лаборатории Варека. Черные тела, с которыми можно было экспериментировать.
Вот тогда прокатилась волна новых суеверий, касающихся зомби. Ходячих мертвецов. Теперь вы понимаете, почему и как зародилось это верование?
Я кивнул, вспоминая свой сон. За ее словами стояли кошмарная логика и убежденность. Варек породил зомби. Его творения бродят по миру.
— Черные были примитивными, простыми. Варек часто делал работу плохо. Он все еще экспериментировал, совершенствуя методы и техники. Испорченные образцы и были зомби.
И еще вампиры, но это, конечно, уже в Венгрии.
Я удивленно поднял брови:
— Но не Варек же породил веру в вампиров. Это ведь древнее суеверие.
— Это правда, — согласилась Вера. — Но именно из-за него мы переехали с Гаити в Венгрию. Потому что в тех краях любые россказни о ходячих мертвецах списали бы на местные суеверия, и никто не стал бы проводить расследование, если бы какое-нибудь из творений Варека принялось бы бродить по окрестностям. Кроме того, Варек хотел ознакомиться с последними достижениями европейской науки. Еще до революции он работал с Антоном Месмером, изучая животный магнетизм. А теперь заинтересовался новой психологией.
Понимаете, приобретение власти, о которой он мечтал, было долгим и сложным процессом. Который включал в себя гораздо больше чем одну лишь способность контролировать воскрешенные тела покойников. Сначала Варек не мог поддерживать в телах жизнь, если не осуществлял над ними постоянного гипнотического контроля. Он вынужден был все время концентрировать собственную энергию. Затем он достиг стадии, когда мог закладывать схему поведения на часы или даже дни, а сам занимался иными делами. Но и это было еще не все.
Каждое восстановленное тело необходимо было обеспечить — дать новое ему имя, новую жизнь, задать ему новую роль. Варек штамповал марионеток, вдыхал в них жизнь, а затем должен был дергать за веревочки. Дюжины кукол на дюжинах различных сценах, все они играли свои роли в одной общей пьесе.
Ему пришлось проявить себя в научных исследованиях и в политике. Я так и не узнала, какие его интриги скрывались за установлением Третьей республики во Франции. Потому что в тысяча восемьсот сорок седьмом году я восстала, попыталась сбежать. И в наказание он отключил меня на семьдесят лет!
Белое, словно маска, лицо Веры исказилось от страха перед воспоминаниями.
— Семьдесят лет я следовала за Вареком по миру в багаже, в обложенном льдом гробу. А он тем временем занимался наукой, дергал за веревочки и выжидал.
Я очнулась в России во время революции. К тому времени он пришел к пониманию, что нуждается в живых союзниках, людях, которые работали бы на публике. Обманывали бы и шпионили. Он свел дружбу с Распутиным. Появился план убить юного цесаревича, а затем оживить его, и тогда царь с царицей были бы у него в руках. Но кто-то убил Распутина до этого, и нам пришлось на время покинуть Россию. Вот тогда он снова меня оживил.
Варек, видите ли, верит в революции. Время смуты и разорения — как раз то, что ему нужно, у него появляется возможность извлечь пользу из неразберихи. Новые, неискушенные вожди приходят к власти, и тут появляется он, намекая, какими способностями обладает. Он рассказывает о своих планах и пытается захватить власть над теми, кто формирует правительство.
Мы вернулись в Россию, и я помогала ему. У меня не было выбора. Либо так, либо лежать в темноте, теперь уже в темноте холодильника, слава современным достижениям. — Она криво усмехнулась. — Вы и сами можете догадаться, чем он занимался с тех пор. Сами можете угадать, кто стоял за экспериментами Павлова. Можете предположить, что в итоге слухи дошли до Коминтерна. Но о чем вы никогда не догадаетесь — и чего не сохранила история, — в какой опасной близости находилась Россия от того, чтобы в тридцатые годы создать настоящую механическую армию. Армию мертвецов!
Я закурил сигарету, стараясь не смотреть на часы на бюро, часы, которые отсчитывали уходящие минуты.
— Потом мы оказались в Германии, Варек пытался продать свои знания Новому Порядку. Однако его представители впали в немилость, и в тысяча девятьсот тридцать девятом году нам пришлось снова бежать. Несколько лет мы провели в Канаде, в Манитобе и еще севернее. Варек пережидал войну. Он обладает неистощимым терпением и неистощимой хитростью.
Он может позволить себе ждать, ждать целые столетия, если нужно. Он странный человек, этот Варек. Он владел неисчислимыми богатствами и терял их, перемещаясь из одной страны в другую. Он обладает способностью хамелеона изменять свою личность и внешность. Он… Но какая польза рассказывать вам? Вы обречены.
Я раздавил окурок.
— А теперь давайте перейдем к делу, — предложил я. — Он послал вас меня убить. Зачем?
— Потому что вы знаете о Коно. Он предлагал вам честную сделку. Он по-прежнему ищет людей, которые стали бы его живыми союзниками. Только вы отказались, и, поскольку вы знаете его возможности, вы должны умереть.
— Но ведь Коно всего-навсего незначительный винтик в его механизме, — настаивал я. — Всего-то какой-то цирковой силач. Не понимаю, с чего бы человеку с грандиозными планами Варека беспокоиться по поводу такой ерунды.
— Значит, вы не знаете Варека. Он в последние годы не просто так сидел затаившись. Он выжидал, дожидался новой войны. Большой войны. Той самой, на разжигание которой направлены все его силы.
Где-то в холме Сорора устроена большая лаборатория. Он уже способен наладить воскрешение мертвецов почти как на заводском конвейере. Когда придет время, он предложит свои услуги за соответствующую цену. У какой бы из сторон ни иссякли людские резервы, недостатка в армии рабочих и солдат не возникнет. Вы еще не понимаете? Вот к чему все идет — к осуществлению мечты Варека, к созданию мира, который населен рабами, населен покойниками!
— У него никогда это не получится.
— Я в этом не уверена. За последние годы были совершены научные открытия, в которых он так нуждался. Появились новые способы контролировать тела en masse[80]. Радио, электроника, плазма крови — все это задействовано в его схемах.
Он пока держится в тени, дожидаясь подходящего момента. Когда начнется война, его эмиссары будут готовы вступить в контакт с политическими лидерами. Он знает, как найти подход к богатым, к обладающим властью, как их заинтересовать. В прошлом в этом и состояла моя работа. Он намеревался воспользоваться и вашей помощью, и, наверное, помощью еще сотен людей, подобных вам.
— Однако остается один момент, неясный мне до конца, — сказал: я ей. — Каким именно образом он сумеет войти в доверие к тем, кто стоит на самом верху?
Вера улыбнулась. Призраком улыбки, улыбкой призрака.
— Очень просто. Вы слышали когда-нибудь о сестрах Фокс? О Д. Д. Хоуме, Ангеле Энни или мадам Блаватской?
Я кивнул:
— Медиумы, спириты, мистики, так, кажется?
— Да. Пока я… спала… Варек сумел разыграть и этот гамбит. Примерно это же использовали прежде Сен-Жермен и Калиостро. На протяжении веков у богатых и могущественных была одна слабость. Вера в сверхъестественное. Острое желание приподнять завесу Тайны. Они вечно прислушивались к ясновидцам, толпились вокруг оккультистов, верили им. Нет нужды объяснять этот феномен. Он существует.
— Это верно, — произнес я. — Значит, Варек работает в союзе с медиумами. Они его передовой отряд. Они привлекают богачей. А Варек наблюдает, выжидает, выбирает тех, кого он хочет или может использовать, после чего он выступает на передний план сам и открывает свои намерения.
— Именно. — Вера вздохнула. — Точно так, если помните, было с Распутиным. Тот был ключом к царю. И теперь Варек готов начать все сначала.
— Но медиумам нельзя полностью доверять, многие их них просто шарлатаны, — возразил я.
— А многие нет. Взять, к примеру, Д. Д. Хоума. Ни больше ни меньше как сам Крукс, серьезный ученый, подтвердил, что Хоум левитировал, вылетев из окна третьего этажа и влетев обратно через соседнее окно. Крукс не знал только одной мелочи: к тому времени измученный чахоткой мистер Хоум был уже год как мертв, но Варек оживил его, загипнотизировал и, сконцентрировавшись, заставил левитировать. Точно так же как заставил левитировать меня сегодня вечером, когда отправил убить вас.
Вера замолчала. Я смотрел на ее белеющее в полумраке лицо. И пока я смотрел, кое-что произошло. Судорога исказила ее черты, тот же кошмарный тик, который я видел у Коно. Я наблюдал, как ее рот раскрылся, и оттуда зазвучал голос. Но это был уже не голос Веры Лаваль. Это был голос мертвого бармена, голос Варека.
— Да, — произнес он, обращаясь и к ней, и ко мне, — я отправил тебя его убить. А ты не справилась. Не справилась с заданием и принялась болтать. Я не могу допустить, чтобы ты и дальше рассказывала то, что тебе известно, Вера. Я отключаю тебя. Навсегда.
Голос неожиданно оборвался. Он не мог не оборваться, потому что он лишился органов речи. Спазм, который искажал лицо Веры, распространился на все ее тело. Мгновение она билась, судорожно вздрагивая. А затем — растаяла.
Она начала меняться, но не упала. Плоть стекла ручейками, словно сбегая с распадающихся костей. Она съеживалась, усыхала у меня на глазах, а потом начала крошиться.
Кто-то взял восковую куклу по имени Вера Лаваль и подержал ее над ревущим огнем. И она за мгновение растеклась, расплавилась.
Я посмотрел на пол, увидел горстку тонкого белого пепла в окружении закопченных и перекрученных проводов, соединенных с металлической пластиной.
Веры Лаваль больше не было.
Веры больше не было, и я остался в спальне один. Или нет?
Если у меня оставались какие-нибудь сомнения в могуществе Варека, теперь они исчезли. Испарились вместе с Верой и захватили с собой частицу моего здравого смысла.
Надо признать: я ударился в панику. Варек знал, где я, а это значило, что оставаться здесь дольше небезопасно. Небезопасно из-за него, небезопасно из-за полиции. Я задумался, что сталось с Большим Ахмедом. Ведь, насколько я понимал, Варек займется и им тоже. Но я не могу торчать здесь, дожидаясь.
Я кинулся к двери. Дверь, разумеется, была заперта, и мне пришлось ее ломать. Я старался как мог. По телевизору и в кино такое видишь каждый день. Загорелый широкоплечий герой ударяет плечом в запертую дверь. Та распахивается. Все очень просто.
Попробуйте как-нибудь. Как я ни пытался, добился только синяков на плече. Тогда я взялся за стул. Так дело пошло легче. Дверная филенка разлетелась в щепы. Я отжал замок.
Потом я бросился в темноте вниз по лестнице, нащупывая перила, перепрыгивая через ступеньки, пробежал через прихожую, направляясь к входной двери. Если уборщица и должна была явиться, она не явилась.
Я достиг двери, отпер ее. Ночной воздух ударил мне в лицо.
— К чему такая спешка, приятель?
Я резко выдохнул от испуга, потом от облегчения.
Ахмед спешно вошел в дом, потирая руки.
— Держитесь, — сказал он, — у меня для вас новости.
Я покачал головой.
— У меня тоже для вас новости, — сказал я.
— Что вы имеете в виду?
Я молча взял его за руку и потащил вверх по лестнице. Если вы решите, что мне было несложно снова подняться в ту комнату, подумайте еще раз. Но сделать это было необходимо.
— Взгляните, — предложил я.
Его маленькие серые глазки внимательно изучали обугленные останки на полу. Он наклонился и поднял металлическую пластину, рассматривая болтающиеся проводки, торчащие из нее.
— Что это такое?
— Все, что осталось от Веры Лаваль. Она сегодня навестила меня с ножом. Я сумел ее разговорить, после чего ее… прикончили.
— Я не совсем понимаю, — сказал он.
— Присядьте, — предложил я. — Мне придется все объяснить, но делать это надо быстро.
Я так и сделал. Большой Ахмед кивнул. Он не был расстроен, он не был встревожен, он не был испуган. Каким-то образом исходящее от него спокойствие придало мне сил.
— Все совпадает, — сказал он, когда я закончил. — Все сходится. До самого последнего кусочка.
— Откуда вы знаете?
— Потому что я видел Коно. Вы были правы насчет гостиницы, друг мой. Он вернулся. И когда обнаружил, что я прячусь в шкафу, попытался меня убить. — Ахмед улыбнулся и помахал отмычкой. — Не буду вам объяснять, каким образом попал в ваш номер. Но если в двух словах, произошло то же самое, что тут у вас с Верой. Я сумел его успокоить, он, конечно же, узнал меня. Если быть откровенным до конца, я использовал любимый трюк Варека: сам применил гипноз. Должно быть, Варек в это время направлял свою энергию куда-то еще, скорее всего на левитацию Веры Лаваль.
Как бы то ни было, Коно заговорил. Конечно, он ведь только недавно возродился и не особенно хорошо знаком с подробностями. Кроме того, он не лучший образчик научного склада мышления. — Ахмед коротко улыбнулся. — Однако он все равно рассказал больше, чем ему казалось.
Знаете ли вы, что у этого Варека почти во всех крупных городах мира имеется убежище? И во всех них содержатся в холодильниках от дюжины до нескольких сотен тел, готовых в любой миг восстать из мертвых? Что-то вроде стратегического запаса покойников. Кроме того, имеются и ходячие мертвецы. Больше, чем вы можете представить. Хотя их очень просто узнать, потому что у всех есть одна отличительная черта — багровый шрам на шее.
Я уставился на него:
— Вы хотите сказать, он отрезает им головы, прежде чем восстанавливать?
Ахмед пожал плечами:
— Теперь уже не до конца. Но операция все равно необходима. Глубокий разрез делается в основании черепа. Туда устанавливается металлическая пластина и подводятся на место, — он поднял с пола закопченный кусок металла и помахал им, — провода. Таким образом осуществляется гипнотическая связь.
— Значит, это какой-то вид гипноза? Но я так ничего и не понял.
Большой Ахмед покачал головой:
— Все не так просто. Но, с другой стороны, что мы понимаем в жизненных процессах? Мы не знаем, что правит нашей психикой, заставляет сердце биться, а легкие — качать воздух без всякого сознательного контроля с нашей стороны. Вы могли бы сказать, что мы управляем собственными телами посредством самогипноза и это поддерживает в нас жизнь.
Но что же такое смерть? Различные органы «умирают» через разные промежутки времени после того, как перестает биться сердце. Мы можем постичь процесс разложения, однако мы не можем дать определение и по-настоящему осознать смерть. Да что там, никто не может толком объяснить, что такое сон, куда уж нам постигнуть смерть!
А сон — это тоже вид гипноза.
И Варек каким-то образом сумел обуздать ту часть разума, которая при жизни функционирует автоматически, он заставляет ее работать даже в том состоянии, какое мы описываем как смерть. Общим знаменателем здесь служит электрическая энергия — мозговые волны, которые, как известно, можно измерить гальванометром. Варек сумел применить принципы гипноза к электрическим потокам в теле, магнетизм управляет магнетизмом. Вот зачем он делает эту операцию, внедряя в мозг и позвоночник металлическую пластину. Чтобы «перепаять схему», если так можно выразиться.
Маленький человечек говорил с жаром, словно читал лекцию. Я слушал с неменьшим жаром, пока он размахивал передо мной руками.
— Позвольте мне объяснить это схематично. Человеческое тело можно сравнить с радиоприемником, а Варека — с радиостанцией. Управление с его стороны заключается в том, что он устанавливает лампы и конденсаторы, чтобы прибор принимал идущие от него гипнотические волны. Сплошное электричество. Если связь установлена, он может пересылать свои импульсы бесконечно. Это, разумеется, сильно упрощенное объяснение, но основная идея такова.
— Не совсем, — возразил я. — Как тогда быть с барменом?
— О, исключения бывают всегда. Бармен был одним из исключений. Здесь Варек установил временно работающую схему. Возможно, сильно сосредоточился, лишь на время оживляя его, только чтобы поговорить с вами. Точно так же, как недавно сосредотачивался, чтобы заставить Веру летать. Подобные специфические эффекты требуют специфических усилий. Однако, что касается обширной армии мертвецов, Варек — если вернуться к нашей аналогии с радиостанцией — просто-напросто посылает заранее подготовленную «запись программы» в виде гипнотических указаний. Покойники затем «проигрывают» полученные указания в течение нескольких часов. И Вареку нет нужды обращать на них больше внимания, чем оператору на радиостанции следить за идущей в эфир записью с долгоиграющей пластинки. Они «работают» автономно.
И это, само собой, их слабое место. Иногда Варек не обращает на них внимания, наблюдая за другими. Тогда у какого-нибудь человека с сильной гипнотической «волной» появляется возможность «заглушить» прием мертвеца, завладеть его вниманием, изменить его намерения. Точно так, как я проделал это с Коно в гостинице. И как вы проделали это с Верой.
— Нам обоим повезло, что у нас получилось, — сказал я. — Но что еще успело произойти? Что еще вы разузнали? Почему Варек работает теперь именно в Чикаго? И — вот он, главный вопрос, — в чем состоит секрет его собственной вечной жизни?
Большой Ахмед улыбнулся.
— Вы слишком много хотите от нескольких часов работы, друг мой, — ответил он мягко. — Ответы на некоторые из вопросов вам придется находить самому. Все, что я могу сделать, — предоставить вам такую возможность.
— В каком смысле?
— В таком, что я заключил с Коно сделку. И мне кажется, ему можно доверять, до тех пор пока до него не доберется Варек. Коно обещал отвести вас к Вареку сегодня же вечером.
— Сегодня? — Я по-настоящему вздрогнул.
Ахмед посмотрел на наручные часы:
— Примерно через три четверти часа. Вы должны будете встретиться с ним в фойе Ригли-билдинг в половине двенадцатого. Один.
Мне это совершенно не понравилось, и он понял это еще до того, как я заговорил.
— Что за странная идея? — спросил я. — Почему бы вам тоже не пойти?
Маленький человечек выдержал мой взгляд, не дрогнув ни единой мышцей.
— По вполне очевидной причине: это может оказаться ловушкой. И тогда мы оба окажемся в лапах у Варека. Но тем не менее вам придется рискнуть. И если что-то вдруг пойдет не так, я смогу прийти на помощь. В конце концов, вы же затем меня и наняли. А я собираюсь довести дело до конца. — Он немного помолчал. — Обдумайте все, — сказал он. — Вы, разумеется, не обязаны идти туда. И, признаюсь честно, я бы тоже колебался, прежде чем пойти на такой риск.
Я кивнул.
— Кто-то же должен это сделать, — сказал я. — Так что если вы вызовете мне такси…
Ахмед улыбнулся и протянул мне руку.
— Славный малый, — сказал он. Потом он развернулся и пошел вниз. Позвонил из прихожей, вызывая такси. — Я не знаю, куда вы отправитесь оттуда, где окажетесь, — задумчиво произнес он. — И разумеется, нельзя допустить, чтобы рядом оказалась полиция. Вам нужно будет как следует работать мозгами. Старайтесь держать со мной связь.
— Почему бы вам не поехать вслед за мной на втором такси? — предложил я. — Тогда куда бы ни повез меня Коно, вы, по крайней мере, будете знать адрес.
— Отличная мысль. — Ахмед подошел к телефону и заказал еще одно такси. Затем он подтолкнул меня локтем. — А вот еще одна мысль, на сей раз моя.
Он протянул руку к моему карману и опустил в него что-то тяжелое и холодное. Я сунул руку в карман и вынул револьвер тридцать восьмого калибра.
— Так, на всякий случай, — сказал он. — Я буду чувствовать себя лучше, зная, что у вас есть хоть какая-то компания.
Я благодарно улыбался ему, пока мы выходили из дома сорок три по Восточной Брент-стрит и дожидались на улице такси. Мое прикатило первым, но и его вывернуло из-за угла всего лишь секундой позже.
— Поехали, — сказал он. — И будьте осторожны.
— Вас это тоже касается, — ответил я. Затем сказал шоферу: — Ригли-билдинг. — И мы поехали.
Стояла прекрасная, теплая, безлунная ночь. Я откинулся на сиденье, пока такси петляло по центру, и попытался расслабиться. Угадайте с трех раз, удалось ли это мне.
Мы все время тормозили на перекрестках — перекрестках, полных копов. Я прятал лицо и благодарил свои счастливые звезды за то, что на небе нет луны.
Когда мы остановились на красный свет на Чикаго-авеню, я воспользовался представившейся возможностью. Я высунулся из такси, подозвал мальчишку-газетчика и купил газету. Из праздного любопытства. Мне хотелось посмотреть, напечатана ли в сегодняшнем номере моя фотография. С какими-нибудь последними сплетнями. Или с предложением вознаграждения, за живого или мертвого.
Я быстро пролистал страницы, но мои попытки не увенчались успехом. Может, им было все равно. Может, в Чикаго привыкли к убийствам барменов.
Убийствам…
Мое внимание привлекла небольшая заметка. Сообщение из Луисвилля… «Луи Прессер, сорок три года… Признался в убийстве… По утверждению психиатров, находился под воздействием гипноза и наркотических веществ…»
Я задумался об этом деле. Большой Ахмед должен знать о последних событиях. Наверное, стоило расспросить его.
Я обернулся посмотреть, едет ли за нами второе такси. Его не было видно. Может, водитель повернул на Кларк-стрит. Он меня нагонит. Похоже, никто не испытывал трудностей с тем, чтобы меня нагнать, если возникала такая необходимость.
Взять, к примеру, Веру Лаваль. Она обнаружила меня у Большого Ахмеда, хотя на тот момент я пробыл в его доме меньше часа. Вот еще один вопрос, на который я должен получить ответ. Откуда она — и Варек — узнала, что я там?
Я сказал себе, что надо спросить у Ахмеда.
Только… ответит ли он мне?
Допустим, ты ученый, великий ученый. Допустим, ты еще и маг, чародей. Умеешь воскрешать мертвецов и сам остаешься вечно живым. Однако это все равно очень непросто отыскать одного-единственного человека среди четырех миллионов других и подослать к нему убийцу. Если только кто-нибудь тебе не подскажет.
Подскажет. Вот в чем дело!
Ахмед выходит из дому. Ахмед меня продает. Ну разумеется! Он поехал в гостиницу, точно так как обещал, с восьмью кусками в кармане. Может, встретился там с Коно, а может, с кем-то еще. Может, видел там самого Варека. И они заключили сделку. Он сказал Вареку, где я. Варек послал Веру меня убить.
Когда прошло достаточно много времени, Ахмед вернулся посмотреть, выполнена ли работа. Должно быть, он очень удивился, увидев, что я жив.
И вот он рассказал мне, как встретился с Коно. Но зачем? Рассказ, если на то пошло, прозвучал неубедительно. Вся эта история о том, как он гипнозом завладел вниманием Коно. И о том, что Коно отведет меня к Вареку.
Однако он рассказал мне эту историю с определенной целью. Ахмед мастер будь здоров преследовать цели. Должно быть, и револьвер он мне сунул с определенной целью.
Я пытался представить себе, с какой именно, пока мы с ревом ехали вдоль озера Мичиган. Я видел, как впереди сверкает подсвеченный шпиль здания, выстроенного на жевательной резинке. Еще минута, и я буду на месте.
Как там сказал Варек? Что-то по поводу того, что не станет утруждать себя, убивая меня, потому что это сделает за него закон.
И вот теперь я подъезжал к Ригли-билдинг с револьвером в кармане. Вооруженный убийца.
Теперь я знал, что мне высматривать. Не такси Ахмеда — он, я был теперь уверен, вообще не объявится. Я высматривал черную патрульную машину.
Я не увижу в фойе Коно с белой гвоздикой в петлице, готового отправиться вместе со мной в укромную гавань Варека. Я, скорее всего, увижу там парочку крепких парней, которые держат руки в карманах пальто. Делегацию встречающих из ближайшего полицейского участка.
Мы начали притормаживать у края тротуара, и я выставил себе высший балл. Прав на все сто процентов. Там были и патрульная машина, и крепкие парни. Они терпеливо ждали, пока кто-нибудь появится. Насколько я успел узнать Ахмеда, он снабдил их подробнейшим описанием.
Мы приближались, замедляя ход.
— Приехали… — начал водитель.
— Нет, — быстро произнес я. — Обратно на Восточную Брент-стрит, дом сорок три. И побыстрее. Забыл, что у меня назначена встреча.
И мы поехали дальше, миновав мост. Никто не обратил на нас внимания. Никто не стал преследовать. Я всю дорогу держал руку на рукоятке пистолета. Боялся, понимаете ли, его потерять.
Он ведь принадлежал Большому Ахмеду, и я хотел быть уверенным, что сумею вернуть его хозяину.
В доме было темно, но в нем все время было темно. Я велел таксисту остановиться на углу, потому что ничего не имел против того, чтобы пройтись пешком. На самом деле я этого хотел. Хотел так сильно, что даже обошел дом сзади, и, заметьте, обошел по большому кругу. Мне это было нисколько не трудно. Нетрудно было и влезть в дом через окно спальни первого этажа.
Я действовал спокойно. Очень спокойно. Это было сосредоточенное спокойствие, похожее на ровно кипящий котел. На поверхности лопались время от времени пузыри мыслей, что я сделаю с Ахмедом, когда до него доберусь.
Так он, значит, не похож на вкрадчивого обманщика, да? Что ж, он быстро обвел меня вокруг пальца. А продал меня еще быстрее.
Я приземлился на пол спальни и поковылял наружу, в прихожую. Никакой уборщицы по дороге не попалось, и теперь я знал наверняка, что ее никогда и не было. Ахмед запер меня, чтобы удержать до появления Веры Лаваль или того, кого пришлет Варек.
Ахмед и Варек, отличная команда. Может, Ахмед как раз тот парень, которого искал Варек, чтобы рекламировать публике свой товар?
Конечно, он не будет выглядеть так представительно после того, как я с ним разберусь…
Я на цыпочках прошел через прихожую, заглянул в библиотеку. Было темно. Во всем доме было темно. Я остановился, прислушиваясь. Прошел долгий миг, и я убедился в справедливости своей догадки. Я был здесь один. Ахмед уехал в такси, но еще не вернулся.
Я дошел до лестницы, ведущей наверх, к спальне и остальным комнатам второго этажа. Однако был еще один лестничный пролет, ведущий вниз. Я решил заглянуть туда. Любопытство, как известно, кошку убило, но только сейчас кошка была с пушкой тридцать восьмого калибра.
Подвал оказался просторным и пыльным. Старомодный радиатор, обычное корыто для стирки, угольный бункер, чулан. Я открыл дверь и осмотрел привычный набор пыльных пустых банок в свете голой лампочки, свисающей с потолка маленькой каморки.
В чулане не оказалось ничего интересного. И у меня замерзли ноги.
Я замерз!
Стоя в пустом чулане в теплую майскую ночь, я замерз. Замерз до дрожи!
Порыв сквозняка дернул меня за штанины. Я посмотрел вниз.
Посреди чулана в полу была круглая металлическая крышка. Я наклонился, потрогал ее. Чугун был холоден, как сам лед. Я взялся за кольцо, поднял крышку. Заглянул в темноту.
Затем я отошел, прошелся по подвалу и нашел то, что хотел и ожидал найти, — неизбежный фонарик.
Вернулся в чулан и направил вниз луч света. Он выхватил железные перекладины лестницы. Я зажал фонарик в одной руке, пистолет в другой, оставив свободными несколько пальцев каждой, чтобы цепляться за перекладины, спускаясь.
Я спустился в пронизывающий холод, в изморозь обширного черного холодильника. Я спускался все ниже и ниже. Наконец ноги опустились на осклизлые сырые камни. Я водил фонариком, пока тот не высветил стену. В конце концов я нашел на стене выключатель. Нажал на него. Зажегся свет, и я увидел все.
Я стоял посреди лаборатории Варека.
Варек — Ахмед. Ахмед — Варек.
Вот теперь все стало ясно.
Загорались все новые и новые лампы.
Они загорелись в небольшой комнате с большими шкафами, полными папок. В ту ночь я выдвинул немало ящиков — ящиков с сертификатами, визами, письменными показаниями, фальшивыми удостоверениями, дипломами (разве Варек не сумел убедить начальника тюрьмы, что он кузен Коно?) и прочей ерундой, накопившейся за столетия надувательства и маскировки. Тонны, горы бумаг. Пыль стояла столбом.
Загорались все новые лампы. Я обнаружил длинный шкаф с гардеробом Ахмеда, с одеждой спортсмена, поношенной одеждой рабочего, дополненной к тому же помятой жестяной коробкой для ланча с инициалами на крышке. Здесь же был наряд Варека, богача и светского человека, и коробка, в которой оказались бриллианты и прочие драгоценности, которые напомнили мне о бедняжке Вере Лаваль.
Потом была еще одна комната с новыми папками. Письма и вырезки из газет. Объявления из десяти тысяч колонок «Ищу работу» на нескольких десятках языков. Заметки из рубрики «Внимание, розыск». Письма от одиноких людей. И еще письма, письма, письма — письма от тех, кто позже пропал без вести. Тех, кто отозвался на объявление Варека о поиске жены, мужа, работника. Я представил себе, как он сидит здесь год за годом, рассылая свои письма, изучая буклеты, набирая себе армию мертвецов. Набирая из тех, кого не станут искать, о чьем исчезновении некому будет беспокоиться.
В других комнатах тоже загорелись огни. Большая операционная с гигантским автоклавом, в высшей степени современная, полностью оборудованная. Я задумался, как он сумел все здесь устроить, а потом вспомнил о мертвецах, неутомимых мертвецах, которые стараются, напрягаются, рабски трудятся день и ночь.
За современной хирургией таился средневековый кошмар.
В круглой, похожей на темницу комнате главное место занимал громадный стол, на котором покоились перегонные кубы и реторты древнего алхимика. Мензурка, наполненная красно-коричневой, запекшейся сверху жидкостью. На полках травы и порошки, сушеные корешки в бутылках, огромные банки с обезьянками, плавающими в какой-то мерзкой жиже, и с чем-то еще, что походило на обезьянок, но не было ими. Запас мела и пороха. Громадный круг, начерченный на полу, со знаками зодиака, нарисованными синей краской. Банка с горючим порошком — его использовали, чтобы создать, согласно учению чародеев, внутри пентаграммы огненный круг. И на железном столе — железная книга, гримуар мага.
Чародейство и наука! Хирургия и сатанизм! Вот это связь, вот это сочетание! «Магия породила науку» — так говорил Варек. Его первые алхимические эксперименты привели его к нынешним исследованиям, дали возможность усовершенствовать метод оживления покойников.
Однако все это никак не объясняло его собственной вечной жизни, вечной молодости, которой он похвалялся. Подобное требовало продажи своей души, после того как все огни зажжены и Творец Зла вызван.
Эти комнаты, залитые светом комнаты давали панораму жизни Варека во всей ее полноте. Все было здесь, и я задумался: что, если он говорил мне правду? Вдруг в каждом крупном городе, скрытая от глаз под каким-нибудь частным домом или фабрикой, под многоквартирным домом, существует копия этой лаборатории? Как он там сказал? Что-то вроде «стратегического запаса мертвецов», кажется, так.
«Стратегический запас мертвецов». Но где же тогда сами мертвецы?
Была и еще одна комната, за кабинетом алхимика. Я вошел в нее, и меня пробрал мороз. Это был он. Гигантский холодильник. Где обычно хранят замороженное мясо.
Замороженное мясо…
Они лежали на столах, как в морге, но не были прикрыты простынями. Я видел их всех, видел их напряженные лица. Мужчины, женщины, дети, молодые, старые, богатые, бедные — какую категорию ни назови, представители всех были здесь. Толпа, сотня или даже больше. Безмолвные, но не спящие, вялые, но не неподвижные. Они лежали, дожидаясь, словно игрушки, которые скоро заведет чья-то ловкая рука и заставит двигаться.
В помещении было холодно, но одного холода было бы недостаточно, чтобы заставить меня дрожать. Я бродил по рядам мертвецов, вглядываясь в лица, обращенные ко мне. Не знаю, что я хотел найти. Никто из них не показался мне знакомым, за исключением разве что одной блондинки, напомнившей мне кого-то, с кем я где-то встречался прежде.
А потом я внезапно понял, что нужно делать. Там, за дверью, есть огонь, и он годится не только для того, чтобы вызывать демонов. Его можно применить и для того, чтобы отправить их в забвение.
Я вышел в соседнюю комнату и взял коробку с порохом, которым чертили огненные узоры на полу. Круг огня, как говорят, защищает от демонов, после того как их вызовешь.
Я снял крышку и принялся рассыпать порох по комнате. Я действовал быстро, но недостаточно быстро.
Потому что, когда я поднял голову, кто-то стоял в дверях. Постоял там всего мгновение, после чего двинулся ко мне.
Это был Коно.
Он не говорил ничего, и я ничего не говорил. Он наступал, а я отодвигался. Холодные руки вытянулись; я уже ощущал раньше их хватку. Тик по-прежнему кривил его лицо, и я знал, что он так и будет его кривить, не важно, сколько пуль я выпущу в тело.
Потому что мертвые не умирают.
Потому что это конец.
Потому что он надвигался на меня, словно демон.
Но демонов можно держать на расстоянии с помощью огня.
Я вынул пистолет и спустил курок. Но целился я не в Коно, я целился в порох на полу.
Круг пламени вспыхнул, огонь взметнулся Коно почти в самое лицо. Он остановился. Мертвый ты или живой, огонь уничтожает любую плоть. И он не сможет пройти. До тех пор, пока полыхает огонь.
Вопрос в том, сколько он будет полыхать. Как скоро прогорит порох? Десять минут, пять, две? Сколько бы ни было, столько мне и осталось жить, не дольше, если только я не сумею с ним договориться.
И тогда я заговорил. Рассказал ему о том, что, как мне казалось, он поймет. О том, что Варек оказался Большим Ахмедом, он скрывался в цирке, вынашивая свои планы. О том, как он увидел Коно и решил сделать его своим солдатом, подстроил убийство, загипнотизировал Луи и велел ему дать наркотик Коно и убить Фло.
Я рассказал ему о том, кто такой Варек, в чем состоит его план, что он сделает с Коно, со мной, с целым миром, если его не остановить, и не остановить как можно скорее. Я рассказал ему о магии и науке, о телах, которые дожидаются своего часа под каждым крупным городом.
Огонь начал мерцать, бледнеть, умирать. Я заговорил громче, быстрее.
Но это ни к чему не привело.
Все равно что говорить с каменной стеной.
Все равно что говорить с мертвецом.
Ощущая болезненную тошноту, я понял, что однажды это уже было. Я уже пытался, пытался объяснить Коно, что я его друг, пытался достучаться до его сердца, до его души. Но у мертвецов нет сердца. Варек — вот его сердце. А я не знал ничего, что было способно затронуть его душу. Ничего, что было ему дорого, что он любил. Ничего, за исключением Фло!
И тогда я вспомнил, вспомнил соседнюю комнату и блондинку на столе. Миниатюрную блондинку со знакомым лицом — Фло!
— Коно, — сказал я, — выслушай меня. Ты должен меня выслушать. Она тоже здесь. Ты этого не знал, верно? Он тебе не сказал. Он такой жадный, он хочет получить всех. Он забрал не только твое тело, но и тело Фло. Она в соседней комнате, Коно. Он отрезал ей голову, вставил проклятые провода и железо, и теперь по его желанию она будет вечно ходить по земле!
Он был слеп. Слеп и глух. Пламя догорело, он двинулся ко мне, схватил меня своими ручищами. Я ждал, что сейчас его пальцы сомкнутся, отнимая у меня жизнь. Но он просто держал меня, держал и брел по золе в соседнюю комнату.
— Покажи мне где, — сказал он, и тик ужасно исказил его лицо.
Я показал. Показал на лицо, которое запомнил по фотографии, которую он мне показывал в тюрьме.
Коно увидел ее. Он выпустил меня и схватился руками за голову. Он стоял, глядя на нее, он все глядел и глядел, даже когда Варек вошел в комнату.
Вот как это случилось. В один миг мы были вдвоем, а в следующий миг он уже был здесь, маленькая серая тень, молчаливая и неприметная.
Никаких эмоций, никакого удивления, никакого напряжения.
Только мягкий, спокойный голос, который приказал:
— Убей его, Коно.
Таким тоном он мог бы попросить у великана закурить.
Однако, когда я взглянул на Варека — уставился на этого маленького человечка средних лет с тонкими, словно бумажными, губами, — я увидел многое.
Увидел пошлого шарлатана с ярмарки, который обратился в испанского цыгана, который обратился в польского графа, который обратился в плантатора с Гаити, который обратился в лондонского стряпчего, который стал полинезийским торговцем, который стал спекулянтом из Талсы, который стал врачом из Каира, который стал охотником вместе с Джимом Бриджером, который стал дипломатом из Австралии, который стал… Они все сменяли и сменяли друг друга, сотни воплощений и сотни жизней, и все они были злыми-презлыми.
Он противостоял нам всем своим злом, злом сотен, даже тысяч людей, сосредоточенно, но совершенно спокойно. И он снова повторил Коно тем же голосом, которому было невозможно сопротивляться, потому что это был голос хозяина, голос жизни, правящей смертью:
— Убей его, Коно.
Коно потянулся ко мне, я ощутил на себе его руки, пальцы держали меня за горло. Он был робот, автомат, он не мог противиться, он был зомби, вампир, все злобные легенды, воплощенный страх в образе восставшего мертвеца, мертвого, который не умирает.
Коно вынудил меня отпрянуть. И Варек, в серых глазах которого отражалось что-то похожее на экстаз, подошел ближе, дожидаясь, когда Коно меня прикончит.
Именно этого и добивался Коно.
Потому что, когда Варек оказался рядом, Коно двинулся. Только что он держал меня, но вот я уже свободен, а его громадные ручищи потянулись, чтобы схватить Варека.
Маленький серый человечек взмыл в воздух, пронзительно визжа. Коно сдавил его — послышался такой звук, словно кто-то наступил на тонкую доску, — и спустя миг тело Варека корчилось и извивалось на полу, словно змея, со сломанным хребтом.
Потом Коно помог мне рассыпать порох. Были еще и химические реактивы — достаточно, чтобы устроить приличный пожар.
— Идем, — сказал я. — Пора убираться отсюда.
— Я остаюсь, — сказал он. — Я принадлежу этому месту.
Мне нечего было возразить. Я развернулся.
— А вот тебе пора, — сказал мне Коно. — Оставь мне револьвер, чтобы я мог поджечь порох. У тебя пять минут, чтобы убраться отсюда.
Тварь на полу издавала какие-то звуки. Мы не обращали на них никакого внимания.
— Да, вот еще что, — сказал Коно. — Хочу, чтобы знал, наверное, тогда тебе будет легче. Я насчет бармена. Ты его не убивал. Ты его ударил бутылкой, но удар его не убил. Его убил Варек, когда его перенесли в заднюю комнату, чтобы осмотреть рану. Однако он собирался повесить обвинение на тебя. Я узнал об этом в погребальной конторе.
— Спасибо, — сказал я.
— Вот теперь иди, — сказал Коно.
И я ушел. Я прошел через все комнаты, не оглядываясь назад. Я выбрался по лестнице обратно в подвал. Когда я был уже наверху, до меня донесся приглушенный звук выстрела откуда-то снизу, издалека.
Задолго до того, как появилось пламя, я уже вышел из дому и двигался к Лупу.
На следующее утро я прочитал о том, что дом выгорел дотла, и это был конец.
Однако история эта никогда не закончится.
Я постоянно думаю об этих «стратегических запасах мертвецов» в других городах. Я постоянно спрашиваю себя, отключились ли все ходячие мертвецы в ту ночь, или же они бродят где-нибудь до сих пор. Точно так как Коно, Вера и сам Варек рассказывали мне: «Если бы ты только знал, сколько их…»
Вот что меня особенно пугает.
Вот почему, куда бы я теперь ни шел, я боюсь женщин с высокими воротниками и колье. Боюсь мужчин в свитерах под горло или хотя бы в воротничках-стойках. Я думаю о багровых шрамах под шарфами.
И еще я задаюсь вопросом. Я спрашиваю себя, когда кто-нибудь или что-нибудь снова влетит ко мне в окно? Я спрашиваю себя, что там бродит в ночи и выжидает момент, чтобы утащить меня вниз?
Я пытаюсь понять, как я, или вы, или кто-нибудь другой может определить, занимаясь самыми обычными повседневными делами, кто из нас живой, а кто мертвый. Потому что, насколько нам теперь известно, они запросто могут оказаться рядом с нами. Ведь мертвые не умирают!
Начнем с того, что я ничего дурного не сделал. Никому, никогда. Нету у них никакого права меня здесь запирать, кто б они ни были. И очень зря они замышляют то, что замышляют, — об этом боюсь даже и думать.
Сдается мне, они вот-вот придут — уж больно надолго ушли. Небось копают в старом колодце. Вход ищут, не иначе. Ну, не настоящие ворота, конечно, — кое-что другое.
Я примерно представляю, что у них на уме, — и мне страшно.
Пытаюсь посмотреть в окно, но окна, понятное дело, заколочены — ничего не видно.
Но я включил лампу, глядь — а тут тетрадка, так что запишу-ка я все как есть. Тогда, если получится, может, пошлю ее кому-нибудь, кто мне сумеет помочь. Или кто-нибудь ее потом найдет. В любом случае, лучше уж записать все подробно, чем просто сидеть сложа руки и ждать. Ждать, когда придут
Пожалуй, начну-ка я с того, что скажу, как меня зовут, а зовут меня Вилли Осборн, а в июле мне стукнуло двенадцать. А где я родился, я и сам не знаю.
Первое, что я помню, — это что я жил близ Рудсфордского шоссе, в глухом краю холмов, как люди говорят. Там по-настоящему одиноко; вокруг, куда ни глянь, — густые леса, и горы, и холмы, в которые никто не лазал.
Бабуля, бывалоча, все мне про них рассказывала, когда я еще под стол пешком ходил. С ней-то я и жил — в смысле, с бабушкой, по той причине, что мои родители померли. Бабуля меня и читать, и писать выучила. В школу-то меня так и не отдали.
Бабуля, она чего только не знала про холмы и леса, каких только чудн
Вот взять, например, сказки про «энтих самых», которые в болотах прячутся, — они там жили еще до колонистов с индейцами. Среди топей такие круги есть, и еще здоровенные камни,
Бабуля говорила, что этих сказок от своей бабки наслушалась — «энти самые», дескать, схоронились в лесах и болотах, потому что солнце терпеть не могут, а индейцы держались от них подальше. А еще порою оставляли своих детей привязанными к дереву для
Индейцы, они про «энтих самых» все как есть знали — и всячески старались, чтобы белые ненароком не заметили лишнего и чересчур близко к холмам не селились. «Энти самые», они ж особого беспокойства не причиняли, но могли — если их поприжать. Так что индейцы находили отговорки, почему тут обживаться не стоит: дескать, дичи совсем мало, и охотничьих троп не проложено, и от побережья больно далеко.
Вот поэтому, если верить бабуле, так много мест не заселены и по сей день. Ферма-другая — вот, почитай, и все. Потому что «энти самые», они еще живы, и порою в известные ночи по весне и по осени видно, как на вершинах холмов огни вспыхивают и разные звуки слышатся.
Бабуля рассказывала, у меня, оказывается, есть еще какие-то тетя Люси и дядя Фред, и живут они в самой что ни на есть глухомани среди холмов. Мой папа, дескать, навещал их еще до свадьбы, и как-то ночью, незадолго до Хеллоуина, своими ушами слышал, как «энти самые» бьют в лесной барабан. Но это было еще до того, как он встретил маму и они поженились, а потом мама умерла, когда появился я, а папа уехал восвояси.
Чего-чего я только не наслушался. И про ведьм, и про дьяволов и всяких-разных призраков, и про вампиров в обличье летучих мышей, которые кровь пьют. Про Салем и Аркхем; я ведь в жизни не бывал в больших городах, а мне страх как хотелось знать, какие они. Про одно такое место под названием Инсмут, там еще дома старые, насквозь прогнившие, а люди в подвалах и на чердаках разные мерзости прячут. И про то, как глубоко под Аркхемом могилы копают. Прямо подумаешь, вся страна кишмя кишит призраками.
Бабуля меня до полусмерти пугала, в красках расписывая то одну из этих тварюк, то другую, а вот про то, как выглядят «энти самые», говорить наотрез отказывалась, сколько бы я ни упрашивал. Не хотела, значит, чтоб я с такими вещами дела имел, довольно и того, что сама она и ее родня знали слишком много — куда больше, чем богобоязненным христианам дозволено. Мне еще повезло, что нет нужды о таких ужасах задумываться, как, например, моему предку по отцовской линии, Мехитаблу Осборну, — его вздернули на виселицу за чародейство во времена салемских процессов.
Словом, для меня это были всего-навсего сказки, вплоть до прошлого года, когда бабушка умерла и судья Крабинторп усадил меня на поезд, и я поехал к тете Люси и дяде Фреду, в те самые холмы, про которые бабуля столько всего нарассказывала.
То-то я разволновался! А еще проводник разрешил мне ехать с ним рядом и всю дорогу разговоры разговаривал про города и всякое такое.
Дядя Фред — высокий, худой, с длинной бородой — встретил меня на станции. Мы сели в коляску и покатили от маленького
Занятные они, эти леса. Застыли недвижно, и — тишина. Аж мурашки по коже от темноты и безлюдья. Кажется, под их сенью никто в жизни не кричал, не смеялся, даже не улыбался. Не представляю, как там вообще можно разговаривать, кроме как шепотом.
Деревья — все такие старые, узловатые. И — ни тебе зверья, ни птиц. Тропинка здорово заросла — верно, пользовались ею нечасто. Дядя Фред ехал быстро, знай, погонял старую клячу, а со мной почти и не заговаривал.
Очень скоро мы оказались в холмах, ужас до чего высоких. Холмы тоже заросли лесом, и там и тут вниз сбегал ручеек, но никакого человеческого жилья взгляд не различал, и, куда ни глянь, повсюду вокруг царил полумрак, точно в сумерках.
Наконец мы добрались и до фермы. Ферма оказалась с гулькин нос: на небольшой прогалине — старый каркасный домишко да сарай, со всех сторон окруженные жутковатыми деревьями. Тетя Люси выбежала нам навстречу — славная маленькая женщина средних лет. Она обняла меня и понесла в дом мои вещи.
Но я, собственно, написать-то собирался не о том. Весь год я прожил на ферме, кормился тем, что выращивал дядя Фред, в городе так ни разу и не побывал — ну да и это неважно. Ближайшая ферма находилась от нас на расстоянии миль четырех, и — никакой школы, так что по вечерам тетя Люси помогала мне заниматься по книгам. Играть я почти не играл.
Поначалу я носу в лес не казал — памятуя о рассказах бабули. Кроме того, я видел, что тетя Люси и дядя Фред чего-то опасаются: они всегда запирали на ночь двери и никогда не выходили в лес после наступления темноты, даже летом.
Но со временем я свыкся с жизнью в лесах, и они перестали меня пугать. Конечно, я выполнял разные поручения дяди Фреда, но порою во второй половине дня, когда он бывал занят, я уходил побродить один. Особенно с приходом осени.
Тогда-то я и услышал одну из этих тварей. Стоял ранний октябрь, я был в лощине, у здоровенного валуна. И тут раздался какой-то шум. Я тут же — шасть за камень и затаился.
Понимаете, как я уже говорил, в лесу зверья не водилось. И людей тоже не было. Вот разве что старый почтальон Кэп Притчетт: он обычно заезжал в четверг вечером.
Так что, заслышав какой-то незнакомый звук — причем вовсе не голос дяди Фреда или тети Люси, — я понял: лучше бы спрятаться.
Что до звука: сперва он доносился издалека, что-то вроде: кап-кап-кап. Вот так кровь бьет струйками в дно ведра, когда дядя Фред подвешивает забитую свинью.
Я оглянулся — ничего. Главное, непонятно, с какой стороны звук идет. А он вроде как стих на минутку, остались только сумерки да деревья, недвижные и безмолвные, словно сама смерть. А затем шум послышался снова, на сей раз ближе и громче.
Казалось, целая толпа не то бежит, не то идет сюда — вся разом. Под ногами сучья похрустывают, в кустах шебуршится кто-то, и все эти звуки примешиваются к тому, первому. Я вжался в землю за валуном и затих.
Ясно было: кто бы ни производил этот шум, он уже близко, рукой подать — уже в лощине. Ужасно хотелось посмотреть, но я побоялся — больно громко оно звучало и этак по-подлому. А тут еще какой-то дрянью завоняло, как если бы на жарком солнце из-под земли выкопали протухшую падаль.
Вдруг шум стих — понятно было, что, кто бы там его ни издавал, он тут, рядом. На минуту леса застыли в жутковатом безмолвии. А потом раздался новый звук.
Это был голос — и все же не совсем голос. Ну, то есть звучал не так, как полагается голосу, скорее уж как жужжание или карканье — этакий низкий гул. Но ничем другим, кроме как голосом, он быть не мог, потому что произносил слова.
Слов этих я не понимал — и все-таки это были слова. Заслышав их, я уже не поднимал головы, боясь, что меня заметят, боясь, что сам я увижу что-то не то. Так и сидел в своем укрытии, дрожа всем телом, вспотев от страха. От вони меня подташнивало, но кошмарный низкий голос-гул был не в пример хуже. Он снова и снова повторял что-то вроде:
— Э ух шуб ниггер ат нгаа рила неб шоггот.
Я даже не надеюсь в точности передать буквами так, как оно на самом деле звучало, но я столько раз выслушал эти слова, что поневоле запомнил. Я все еще вслушивался, когда смрад здорово усилился, и я, наверное, сознание потерял, потому что когда я очнулся, голос уже смолк, а в лесу стемнело.
Всю дорогу до дома я бежал не останавливаясь, но сначала посмотрел, где эта тварь стояла, пока говорила, — и да, тварь была та еще.
Никакое человеческое существо не оставит в грязи следов вроде как от козлиных копыт, до краев полных зеленой вонючей слизью, — и не четыре или восемь, но пару
Я ни слова не сказал ни тете Люси, ни дяде Фреду. Но в ту ночь меня мучили кошмары. Мне мерещилось, будто я снова в лощине — только на сей раз я мог видеть давешнюю тварь. Здоровенная такая, чернильно-черная и бесформенная — вот только во все стороны черные отростки торчат, с копытами на концах. Ну то есть форма-то у твари была, но непрестанно изменялась — набухала, выпячивалась, изгибалась и корчилась, меняясь в размерах. А еще всю эту тушу усеивали рты, точно сморщенные листья на ветках.
Точнее описать не могу. Рты — как листья, а все целиком — словно дерево на ветру, черное дерево, бессчетными ветками землю подметает, и корней несметное множество, с копытами на концах. А изо ртов сочится зеленая слизь и вниз по ногам стекает — точно живица.
На следующий день я не забыл заглянуть в книгу, что тетя Люси внизу держала. «Мифология» называется. Там про таких людей говорилось, по имени друиды, — они жили в Англии и во Франции в стародавние времена. Они поклонялись деревьям и почитали их живыми. Может, это как раз оно и есть — дух природы такой.
Но как так может быть, если друиды жили далеко, за океаном? Дня два я ломал над этим голову — и, сами понимаете, больше в леса поиграть не бегал.
И наконец вот чего я надумал.
Что, если этих самых друидов повыгоняли из лесов и в Англии, и во Франции, и те, что поумнее, построили корабли и переплыли океан, как старина Лейф Эрикссон[81]? Тогда они вполне могли расселиться тут, в лесах, и распугать индейцев своими магическими заклинаниями.
Кто-кто, а друиды прятаться в болотах умеют — так что они небось сей же миг снова взялись за свои языческие обряды и принялись вызывать духов из земли — ну или откуда уж там духи берутся.
Индейцы прежде верили, будто белые боги давным-давно явились с моря. Что, если это они на самом деле про прибытие друидов рассказывали? По-настоящему цивилизованные индейцы — в Мексике или в Южной Америке, ацтеки или инки, кажется, — говорили, будто белый бог приплыл к ним на лодке и научил их всяческой магии. Может, это друид был?
Тогда и с бабулиными историями про «энтих самых» все ясно становится.
Друиды попрятались в болотах — это они колотят и бьют в барабаны и зажигают на холмах костры. И призывают «энтих самых» — древесных духов, или как их там. А потом совершают
А мы-то жили как раз в таком месте!
И дело шло к Хеллоуину. Страшное время, как говаривала бабуля.
Я начал задумываться: а скоро ли?
Напугался так, что из дома и носу не казал. Тетя Люси заставила меня выпить укрепляющего: дескать, чего-то я с лица осунулся. Небось и правда. Знаю лишь, что однажды, заслышав в сумерках, что по лесу коляска катит, я убежал и спрятался под кроватью.
Но это всего-навсего Кэп Притчетт почту привез. Дядя Фред вышел к нему — и вернулся с письмом, весь из себя взбудораженный.
К нам в гости собрался кузен Осборн — родня тети Люси. Приедет тем же поездом, что и я, — другие поезда через эти края не ходят, — в полдень 25 октября.
В течение следующих нескольких дней в доме царила радостная суета, так что я до поры до времени выбросил из головы все свои дурацкие страхи. Дядя Фред привел в порядок заднюю комнату, чтобы кузену Осборну было где разместиться, а я ему по плотницкой части помогал.
Дни делались все короче, ночами подмораживало и дули ветра. Утро 25 октября выдалось зябким, и в дорогу дядя Фред закутался потеплее. Он надеялся в полдень забрать кузена Осборна со станции, а до нее было семь миль пути через лес. Меня дядя Фред с собой не взял, да я особо и не упрашивал. Леса, они полнились скрипами да шорохами — ветер, видать, разыгрался, а может, и не только ветер.
Ну вот, уехал он, а мы с тетей Люси остались в доме. Она варенье закрывала на зиму — сливовое, как сейчас помню, — а я банки прополаскивал в колодезной воде. Я забыл рассказать, что у тети с дядей было два колодца. Новый — со здоровенной такой сверкающей помпой, у самого дома. А еще — старый, каменный, рядом с сараем, и насоса при нем не осталось. Никакого толку с него никогда не видели, сетовал дядя Фред; когда они с тетей ферму купили, этот колодец при ней уже был. Да только вода в нем больно мутная. И ведет себя колодец странно: порою сам собой наполняется доверху — безо всякого насоса. Дядя Фред понятия не имел почему, но случалось, по утрам вода аж через край выплескивалась — зеленая, илистая и воняет какой-то гадостью.
Мы старались обходить его стороной, так что я-то банки мыл у нового колодца, до полудня провозился, и тут облака набежали. Тетя Люси состряпала обед — а там и ливень хлынул, а вдали, на западе, в высоких холмах загрохотал гром.
Я про себя подумал: а ведь дяде Фреду с кузеном Осборном не так-то просто будет добраться до дома в грозу. Но тетя Люси не нервничала — вот только попросила меня помочь ей скотину загнать.
Пробило пять часов, уже и темнеть начинало — а дяди Фреда нет как нет. Тут-то мы и забеспокоились. Может, поезд опоздал, или с конягой что стряслось, или с коляской.
Шесть часов — а дяди Фреда все нет. Дождь прекратился, но в холмах все еще порыкивал гром, а с мокрых веток в лесу все капало и капало — звук такой, словно женщины смеются.
Может, дорогу размыло так, что не проехать? Или коляска в грязи намертво увязла? Или они на вахзале решили ночь переждать?
Семь часов, и снаружи — тьма кромешная. Дождь совсем перестал — ни единым звуком о себе не напомнил. Тетя Люси вся извелась от беспокойства. Сказала, надо бы выйти фонарь повесить на заборе у дороги.
Мы прошли по тропе до забора. Было темно, ветер стих. Все замерло недвижно — как в лесной глуши. Мне было страшновато уже просто-напросто идти по тропинке вместе с тетей Люси, точно там, в безмолвной мгле, кто-то затаился — и того и гляди меня схватит.
Мы зажгли фонарь и постояли недолго, всматриваясь в темную дорогу.
— Что это? — вскрикнула тетя Люси, резко так.
Я прислушался: издалека донеслась барабанная дробь.
— Это коляска да лошадь, — отозвался я.
Тетя Люси разом оживилась.
— А ведь ты прав, — говорит.
И вправду они, вот уже мы их видим. Коняга летит сломя голову, коляска выписывает сумасшедшие кренделя, даже приглядываться не надо, чтобы понять — что-то случилось, потому что коляска не притормозила у ворот, но понеслась к сараю, а мы с тетей Люси — бегом за ней по грязи. Кляча вся в мыле и в пене, встала, но спокойно постоять на месте так и не может. Мы с тетей Люси ждем, чтобы дядя Фред с кузеном Осборном вышли — ан нет. Заглядываем внутрь.
В коляске — ни души!
Тетя Люси вскрикивает: «Ох!» — громко так, и хлоп в обморок. Ну, я перенес ее в дом, в постель уложил.
Я чуть не до утра прождал у окна, но дядя Фред с кузеном Осборном так и не появились. Сгинули бесследно.
Следующие несколько дней были ужасны. В коляске не нашлось никаких ключей к разгадке тайны, куда же все подевались, а тетя Люси ни за что не хотела отпускать меня пройтись по дороге через лес до города или хотя бы до станции.
На следующее утро заглянули мы в сарай, а лошадь-то издохла. Так что теперь придется нам пешком тащиться до
У меня-то были свои мысли на этот счет. До Хеллоуина оставалось всего ничего; небось «энти самые» дядю Фреда с кузеном Осборном для
Но с тетей Люси разговаривать было без толку. Она вроде как в уме повредилась от тревоги: все раскачивалась взад-вперед да бормотала себе под нос снова и снова: «Сгинули, сгинули!», и «Фред всегда предупреждал меня», и «Без толку, все без толку». Мне пришлось самому и стряпать, и за скотиной ходить. А ночами мне не спалось, я все прислушивался, не загремят ли барабаны. Вообще-то я так ничего и не услышал, но оно все равно лучше, чем заснуть — и увидеть те же самые кошмары.
Кошмары про черную древовидную тварь, что ходит-бродит по лесам и вроде как укореняется в каком-нибудь выбранном месте — помолиться с помощью всех своих бесчисленных ртов древнему подземному божеству.
Не знаю, с чего я взял, будто эта тварь так молится — прильнув всеми своими ртами к земле. Может, из-за зеленой слизи. Или я это своими глазами видел? Я ж к тому месту не возвращался! Может, это все у меня в голове — истории про друидов и про «энтих самых», и голос, который произнес «шоггот», и все такое прочее.
Но тогда куда же подевались кузен Осборн и дядя Фред? И что так напугало старую клячу, что она на следующий же день копыта отбросила?
Эти мысли все крутились и крутились у меня в голове, не давая покоя, но я твердо знал одно: к ночи Хеллоуина нам надо отсюда убраться.
Потому что Хеллоуин — это четверг, а значит, к нам заглянет Кэп Притчетт, вот мы с ним до города и доедем.
Накануне вечером я велел тете Люси запаковать вещи. Мы собрались, все приготовили, и я поспать прилег. Никаких звуков слышно не было, и впервые за все это время мне малость полегчало.
Вот только кошмары ждать себя не заставили. Мне приснилось, будто ночью явились какие-то люди и влезли в окно гостиной, совмещенной со спальней, где спала тетя Люси, и ее сцапали. Связали ее и унесли с собой, тихо-тихо, под покровом темноты, потому что во мраке они видели словно кошки и свет им был не нужен.
Я перепугался до полусмерти. Проснулся, едва начало светать, и сейчас же кинулся по коридору к тете Люси.
Она исчезла.
Окно было распахнуто настежь, как в моем сне, и одеяла местами порваны.
Снаружи под окном была твердая земля, так что никаких следов я не нашел. Но тетя Люси исчезла.
Кажется, я тогда разрыдался.
Что было дальше, я плохо помню. Завтракать не хотелось. Я вышел из дому и заорал: «Тетя Люси!» — не надеясь услышать ответ. Добрел до сарая: дверь стояла открытой настежь, коровы пропали. Заметил отпечаток-другой копыта на выходе со двора и дальше, на дороге, но подумал, что идти по следам небезопасно.
Спустя какое-то время я вышел за водой — и снова расплакался, потому что в новом колодце вода сделалась илисто-зеленой и вязкой, в точности как в старом.
Тут-то я и понял, что прав. «Энти самые» небось выбрались ночью наружу — и ведь даже и не таятся! Думают, от них уже никуда не денешься.
А нынче — Хеллоуин. Надо отсюда выбираться. Если «энти самые» следят и ждут, тогда не приходится рассчитывать, что Кэп Притчетт действительно объявится ближе к вечеру. Придется рискнуть идти пешком — причем отправляться надо уже сейчас, поутру, пока еще есть шанс дошагать до города засветло.
Ну, я пошарил тут и там, нашел в ящике дядиного стола немного денег и еще — письмо от кузена Осборна с его адресом в Кингспорте. Туда-то я и отправлюсь после того, как объясню в городе, что случилось. Там у меня наверняка какая-никакая родня найдется.
Вот бы знать, а поверят ли мне в городе, когда я расскажу, как пропал дядя Фред, а за ним и тетя Люси, и как «энти самые» угнали скотину для
Знают или нет, а я тут ни за что не останусь — самому выяснять как-то не хочется. Ну, запаковал я вещички и уже выходить собрался. Дело близилось к полудню, мир словно застыл в тишине.
И вдруг слышу — шаги.
Кто-то идет по дороге, точнехонько за поворотом.
Я так и замер — меня и убежать тянет, и посмотреть, кто это.
Тут-то он и появляется.
Высокий такой, тощий, на дядю Фреда похож, только гораздо моложе и без бороды. Сам в пижонском городском костюме и в мягкой фетровой шляпе. Завидев меня, он улыбнулся и зашагал прямиком ко мне, точно знал, кто я такой.
— Привет, Вилли! — говорит.
Я — молчу, точно в рот воды набрал. Не понимаю, чего и думать.
— Ты разве меня не узнаешь? — спрашивает. — Я ж кузен Осборн. Твой кузен Фрэнк. — И руку протягивает. — Ну да, откуда ж тебе помнить-то? В последний раз, как я тебя видел, ты еще в пеленках лежал.
— Но вы же должны были на той неделе приехать, — говорю. — Мы вас ждали двадцать пятого.
— Вы разве моей телеграммы не получили? — спрашивает. — Меня дела задержали.
Я помотал головой.
— Мы тут почту только по четвергам получаем. Может, телеграмма на станции осталась.
— Ага, как бы да не так, — широко усмехается кузен Осборн. — Нынче днем на вокзале ни души не было. Я-то надеялся, Фред встретит меня с коляской, так что пешком тащиться не придется, но не повезло.
— Так вы пешком всю дорогу шли? — уточнил я.
— Точно.
— И вы на поезде приехали?
Кузен Осборн кивнул.
— А тогда где ж ваш чемодан?
— На вокзале оставил, — отвечает. — Не тащить же на себе в этакую даль! Подумал, мы с Фредом потом за ним вместе съездим. — И тут он заметил мой чемодан. — Погоди-ка минутку — куда это ты с вещами собрался, сынок?
Мне ничего не оставалось, кроме как выложить ему все как есть.
Ну вот, пригласил я гостя в дом, дескать, давайте присядем, тут я вам все и объясню.
Вернулись мы под крышу, он кофе сварил, я бутербродов нарезал, поели мы — и я рассказал, как дядя Фред поехал на вокзал и не вернулся, и про лошадь тоже рассказал, и про тетю Люси. О моем приключении в лесу я, конечно же, умолчал и про «энтих самых» не упомянул ни словечком. Признался лишь, что мне страшно и что я решил сегодня перебраться в город, пока не стемнело.
Кузен Осборн меня внимательно слушал, кивал, почти не перебивал и от себя ничего не добавлял.
— Так что вы понимаете, почему нам надо уходить, сейчас же, немедленно, — закончил я. — Что бы уж там ни забрало дядю с тетей, за нами оно тоже придет — и на ночь я здесь ни за что не останусь.
Кузен Осборн поднялся на ноги.
— Очень может быть, Вилли, что ты и прав, — говорит он. — Вот только воображению нельзя давать волю, сынок. Попытайся отделить факты от фантазии. Твои тетя с дядей исчезли. Это факт. А все остальное насчет лесных тварей, которые якобы за тобой охотятся, — это фантазия. Напоминает мне все те глупости, что досужие языки болтают дома, в Аркхеме. Уж и не знаю почему, но в это время года, в канун Хеллоуина, люди особенно горазды вздор молоть. Собственно, как раз когда я уезжал…
— Прошу прощения, кузен Осборн, — говорю я. — Но вы разве не в Кингспорте живете?
— Конечно в Кингспорте, — улыбается он. — Но прежде живал в Аркхеме и хорошо знаю тамошний народ. Вот уж не диво, что ты так напугался в лесу и навоображал себе всякого. На самом деле я восхищаюсь твоей храбростью. Для двенадцатилетнего мальчугана ты ведешь себя крайне разумно.
— Тогда пошли поскорее, — говорю. — Уже почти два, пора и в дорогу, если мы хотим оказаться в городе до заката.
— Не так быстро, сынок, — возражает кузен Осборн. — По-моему, неправильно будет уйти, не осмотрев сперва все на предмет хоть каких-то ключей к разгадке. Ты же понимаешь, мы не можем вот так просто взять да и заявиться в город и обрушить на шерифа все эти сумасбродные фантазии — что-де какие-то немыслимые лесные твари утащили к себе твоих тетю с дядей. Здравомыслящие люди в такой бред просто не поверят. Еще, чего доброго, решат, что я вру, и рассмеются мне в глаза. А еще, глядишь, подумают, что это ты каким-то боком причастен к… хм… ну, скажем так — уходу твоих тети с дядей.
— Пожалуйста, — настаивал я. — Нам надо идти. Прямо сейчас.
Он покачал головой.
Тогда я замолчал. Я мог бы еще много чего ему порассказать — про то, что слышал, видел и знал, про свои ночные кошмары, — но я решил, оно все без толку.
Кроме того, теперь, после разговора с ним, мне уже не хотелось выкладывать ему все как на духу. Мне опять стало страшно.
Сперва он обмолвился, что он-де из Аркхема. А потом, когда я переспросил, он заверил, что из Кингспорта. Но по-моему — соврал.
А потом еще он сказал что-то насчет того, что я в лесу напугался, а об этом-то ему откуда знать? О том моем приключении я ни словом не упомянул.
Если спросите, так я вот что про себя подумал: может, он вообще никакой не кузен Осборн?
А если не кузен Осборн — тогда кто же он?
Я встал и вышел обратно в прихожую.
— Ты куда, сынок? — встрепенулся он.
— Наружу.
— Я с тобой.
Само собою, он глаз с меня не спускал. Следил неотрывно — и бдительности терять не собирался. Подошел, взял меня под руку, по-дружески этак, — вот только вырваться я не мог. Так и вцепился в меня мертвой хваткой. Знал, что я сбежать нацелился.
А что я мог? Один-одинешенек во всем доме посреди леса, во власти этого человека, а ночь между тем все ближе, хеллоуинская ночь, а там, снаружи, «энти самые» затаились и ждут.
Ну, вышли мы во двор. Вижу: уже темнеет, хотя до вечера еще далеко. Тучи заволокли солнце, деревья под ветром так ходуном и ходят, тянут ко мне ветви, точно руки, — не иначе, задержать пытаются. И шорох такой в листве стоит, как будто это они обо мне перешептываются. А кузен Осборн запрокинул голову и вроде как вслушивается. Может, понимает, что они говорят. Может, это деревья ему приказы отдают.
И тут я едва не рассмеялся. Да — кузен Осборн действительно прислушивался, а теперь и я то же самое услышал.
С дороги донеслось вроде как дробное дребезжание.
— Кэп Притчетт! — воскликнул я. — Это ж наш почтальон. Вот теперь мы доедем до города в его повозке.
— Давай-ка я сам с ним поговорю, — возражает кузен Осборн. — Насчет твоих тети с дядей. Не стоит его тревожить попусту, и скандала мы ведь тоже не хотим, правда? А ты беги пока в дом.
— Но, кузен Осборн! — гну свое я. — Мы должны рассказать ему правду.
— Конечно, сынок, конечно. Но это дела взрослые. А ты беги давай. Я тебя позову.
Он, само собой, держался весь из себя вежливо, поулыбался даже, а сам между тем втащил меня на крыльцо, втолкнул в дом и захлопнул дверь. А я остался стоять в темной прихожей. Слышу, Кэп Притчетт сдерживает лошадь, окликает кузена Осборна, тот подходит к повозке, начинает что-то втолковывать, а я-то слышу только невнятное бормотание — и то с трудом. Гляжу сквозь щелку в двери и вижу обоих. Кэп Притчетт болтает с ним вполне дружелюбно, все вроде в порядке.
Вот только спустя минуту-другую Кэп Притчетт помахал рукой, взялся за поводья — и повозка вновь стронулась с места!
Я понял: придется рискнуть и будь что будет. Распахнул дверь, выбежал, размахивая чемоданом, пронесся по тропинке, вылетел на дорогу и припустил за повозкой. Кузен Осборн попытался меня схватить, но я увернулся и заорал:
— Кэп, подожди, подожди меня, я с тобой, отвези меня в город!
Кэп снова натянул поводья и оглянулся этак озадаченно.
— Вилли! — говорит. — А я думал, тебя нет. Вот он сказал, будто ты уехал вместе с Фредом и Люси…
— Неправда! — кричу я. — Он просто отпускать меня не хотел. Отвези меня в город! Я тебе расскажу, что случилось на самом деле. Кэп, пожалуйста, возьми меня с собой.
— Конечно возьму, Вилли, какой разговор. Давай-ка запрыгивай.
И я вскочил в повозку.
А кузен Осборн подходит между тем вплотную.
— Еще чего не хватало, — говорит резко так. — Ты не можешь просто взять да и уехать. Я тебе запрещаю. А ты — на моем попечении.
— Кэп, не слушай его! — кричу. — Возьми меня с собой! Пожалуйста!
— Хорошо, — говорит кузен Осборн. — Если ты твердо намерен упрямиться, значит, мы все вместе поедем. Не могу же я отпустить тебя одного.
И улыбается Кэпу этак доверительно.
— Вы же видите, мальчик собой не владеет, — говорит. — Надеюсь, вы не станете принимать всерьез его фантазии. Жизнь в такой глуши… ну, вы понимаете… он немного не в себе. Я все объясню по дороге к городу.
И он пожал плечами и покрутил пальцем у виска. Улыбнулся еще раз — и уже нацелился было влезть в повозку.
Но Кэп его веселья не разделял.
— А ну прочь! — рявкнул он. — Вилли — хороший мальчик. Я его знаю. А вот вас — нет. По мне, так вы, мистер, достаточно наобъясняли, когда сказали, что Вилли-де уехал.
— Но я просто хотел избежать ненужных пересудов — понимаете, меня вызвали лечить ребенка — он психически неустойчив…
— Да катитесь вы к чертям собачьим с этими вашими неустойками! — И Кэп, зажевав табак, сплюнул прямо под ноги кузену Осборну. — Мы уезжаем.
Кузен Осборн больше не улыбался.
— В таком случае я настаиваю, чтобы меня вы тоже отвезли, — объявил он. И попытался было взобраться в повозку.
Кэп пошарил под курткой, а когда извлек руку, то она сжимала громадный пистолет.
— А ну прочь! — взревел он. — Мистер, вы имеете дело с почтой Соединенных Штатов, а с правительством шутки не шутят, ясно? А теперь слезайте, пока я не вышиб вам мозги и не расшвырял их по дороге!
Кузен Осборн насупился, но от повозки по-быстрому отошел. Посмотрел на меня — и пожал плечами.
— Ты совершаешь большую ошибку, Вилли, — говорит.
Я к нему даже не обернулся.
— Но-о-о, пошла! — крикнул Кэп, и мы покатили по дороге. Колеса крутились все быстрее и быстрее, и очень скоро ферма исчезла из виду. Кэп убрал пистолет и потрепал меня по плечу.
— Да не дрожи ты так, Вилли, — говорит. — Ты в безопасности. Бояться нечего. Через часок уже и в городе будем. А теперь устраивайся поудобнее и расскажи старику Кэпу, что случилось-то.
Ну я и выложил все как есть. Долго рассказывал. А повозка между тем все ехала и ехала через лес. Я и глазом не успел моргнуть, как вокруг почти стемнело. Солнце прокралось вниз и спряталось за холмами. По обе стороны от дороги из глубин леса расползалась тьма, деревья зашелестели, зашептались с громадными тенями, что скользили за нами по пятам.
Лошадка бежала себе вперед, только копыта цокали, но очень скоро издалека послышались и другие звуки. Может, гром, а может, и еще чего. Ну да дело шло к ночи, а ночь надвигалась не простая — ночь Хеллоуина!
Теперь дорога вела через холмы: поди разгляди, куда уведет следующий поворот. В придачу быстро сгущалась мгла.
— Похоже, гроза надвигается, — отметил Кэп, запрокинув голову к небу. — Вон и гром гремит.
— Барабаны, — поправил я.
— Барабаны?
— По ночам в холмах барабаны рокочут, — объяснил я. — Я вот их весь месяц слышал. «Энти самые» к шабашу готовятся.
— К шабашу? — Кэп окинул меня внимательным взглядом. — И где ж ты слыхал про шабаш?
Тогда я ему и все остальное выложил. Все как есть. Он не произнес ни слова, но очень скоро и отвечать стало невозможно, потому что гроза нас настигла: со всех сторон загромыхал гром, ливень обрушился и на повозку, и на дорогу — словом, куда ни глянь. Снаружи царила кромешная тьма; только при вспышках молнии и можно было разглядеть хоть что-нибудь. А чтобы Кэп меня расслышал, мне приходилось орать во весь голос — орать про тех тварей, что сцапали дядю Фреда, а потом вернулись за тетей Люси, про тварей, что увели нашу скотину, а потом прислали за мной кузена Осборна. И про то, что я слышал в лесу, я тоже прокричал.
В свете молний я видел выражение лица Кэпа. Он не улыбался и не хмурился — видно было, он мне верит. А еще я заметил, что он снова вытащил пистолет, а поводья держит в одной руке, хотя неслись мы сломя голову. Коняга до того перепугалась, что ее и подхлестывать не приходилось.
Старая колымага моталась из стороны в сторону и подскакивала на ухабах, дождь со свистом летел по ветру, все вместе казалось каким-то жутким кошмаром, вот только происходило наяву. Еще как наяву — особенно когда я орал Кэпу Притчетту про то свое приключение в лесу.
— Шоггот, — прокричал я. — Что такое шоггот?
Кэп ухватил меня за руку — и тут вспыхнула молния, и я ясно увидел его лицо с отвисшей челюстью. Но глядел он не на меня. Глядел он на дорогу — и на то, что маячило впереди нас.
Деревья вроде как сходились вплотную и нависали над следующим поворотом, и в черноте казалось, будто они ожили — двигаются, клонятся, выгибаются, пытаясь преградить нам путь. Снова вспыхнула молния, и я отчетливо разглядел и стволы, и еще кое-что.
Нечто черное на дороге — нечто, но не дерево. Черная громада засела и ждет — и руки-щупальца извиваются, тянутся к нам.
— Шоггот! — завопил Кэп.
Но я его с трудом расслышал: грохотал гром, а тут еще и коняга заржала что есть мочи, повозка резко дернулась вбок, лошадь встала на дыбы — и мы едва не сшиблись с черной массой. Потянуло невыносимым смрадом, Кэп прицелился и спустил курок; звук выстрела едва не заглушил раскаты грома — и грохот от нашего столкновения.
Все случилось в единый миг. Прогремел гром, лошадь завалилась на бок, грянул выстрел, повозка подпрыгнула, нас здорово тряхнуло. Кэп, должно быть, поводья намотал на руку, потому что когда коняга рухнула и повозка перевернулась, он вылетел через передок головой вперед и врезался прямо в извивающуюся кучу малу — то были лошадь и черная тварь, ее схватившая. Я почувствовал, что падаю в темноту, и приземлился в месиво из дорожной грязи и щебенки.
Громыхнул гром, раздался визг, и послышался новый звук, тот самый, что я слышал только единожды, в лесах, — этакое тягучее гудение, похожее на голос.
Вот почему я ни разу не обернулся. Вот почему я, приземлившись, даже не задумался о том, что ушибся, — просто вскочил и кинулся бежать сломя голову по дороге, сквозь грозу и тьму, а деревья извивались, корчились, трясли кронами, указывали на меня ветками — и хохотали.
Перекрывая гром, послышался конский визг, а потом заорал Кэп, но я так и не оглянулся. Молния то вспыхивала, то гасла, теперь я бежал между деревьями, потому что дорога превратилась в размытую грязь и так и норовила меня опрокинуть — ноги то и дело вязли. Потом стал кричать и я, но из-за грома я сам себя не слышал. И не только грома. Ибо вновь зарокотали барабаны.
Нежданно-негаданно я вырвался из-под сени леса и оказался в холмах. Я помчался вверх по склону, а барабанная дробь делалась все громче, и очень скоро я снова обрел способность видеть — и не урывками, при вспышках молний. Потому что на гребне горели костры, и барабанный рокот доносился точнехонько оттуда.
В этой какофонии звуков — в визге ветра, и хохоте деревьев, и глухом перестуке барабанов я сбился с дороги. Но остановился я вовремя. Так и прирос к месту, когда отчетливо различил костры: под проливным дождем плясало алое и зеленое пламя.
Я увидел здоровенный белый камень в самом центре расчищенной площадки на вершине холма. Повсюду вокруг полыхали ало-зеленые огни, и позади камня — тоже, так что на фоне пламени все выделялось очень четко.
Вокруг
Очень скоро вверх по холму поднялись новые действующие лица: двое мужчин пригнали скотину. Нашу скотину, между прочим. Они подвели коров к самому алтарю, и жрецы с ножами перерезали животинам глотки.
Все это я видел ясно, как на ладони, при вспышках молний и в свете костров. Сам я вжался в землю, чтоб не заметили.
Но очень скоро перестало быть видно хоть что-нибудь — из-за той пахучей дряни, которую бросали в огонь. Над кострами заклубился густой черный дым. Когда же дым поплыл по ветру, люди стали петь и молиться громче.
Слов я не слышал, но звучало заклинание примерно так же, как то, что мне некогда довелось услышать в лесах. Я почти ничего не видел, но и без того знал, что именно вот-вот произойдет. Те двое, которые пригнали скотину, спустились вниз по другому склону холма, а когда поднялись, то привели новую добычу для
Земля затряслась. Бушевала гроза — тут тебе и гром, и молния, и огонь, и дым, и распевный речитатив, — и я напугался до полусмерти, но в одном поклянусь как на духу: земля и впрямь затряслась. Земля содрогалась, вспучивалась, а они все призывали кого-то — и спустя минуту-другую этот «кто-то» явился.
Оно всползло вверх по склону холма — к
Черная тварь вроде как нависла над
Тут-то я и сломался. В голове осталась единственная мысль: бежать! И гори все синим пламенем! Я вскочил и помчался, помчался без оглядки, сломя голову, вопя что было мочи, не заботясь о том, кто меня услышит.
Так я несся не чуя ног, крича во все горло, сквозь чащу, сквозь грозу, лишь бы подальше от проклятого холма и
Да, именно это я и сделал: описал круг и возвратился назад. Но я так устал, что уже ни шагу не мог ступить — и ночевать под проливным дождем тоже не мог. Нырнул я под крышу. Запер дверь и рухнул прямо на пол, измотанный до полусмерти этакой пробежкой. Даже на слезы сил уже не осталось.
Но спустя какое-то время я встал, отыскал молоток и гвозди и доски дяди Фреда — те, что не пошли на растопку.
Сперва я заколотил дверь, а потом забил все окна. Все до одного! Не один час вкалывал, несмотря на усталость. Когда же я наконец закончил, гроза прекратилась, все стихло. Стихло настолько, что я рухнул на диван и заснул.
Проснулся я пару часов спустя. Был белый день. В трещины просачивались солнечные лучи. Судя по тому, как высоко поднялось солнце, я понял: полдень давно миновал. Я проспал как убитый все утро, и ровным счетом ничего не случилось.
Так что я прикинул, может, стоит выбраться наружу и дотопать пешком до города, как я вчера и собирался.
Но я здорово ошибся.
Не успел я вытащить первый гвоздь, как услышал голос. Голос кузена Осборна, кого ж еще. Ну то есть того парня, который назвался кузеном Осборном.
Он зашел на двор и ну кричать: «Вилли!» — да только я молчок. Потом он подергал дверь, проверил окна. Принялся стучать почем зря, выругался. Дурной знак.
Дальше — хуже: он забормотал что-то неразборчиво. Значит, не один он там.
Я опасливо выглянул в щелку, но он уже ушел за дом, так что я не увидел ни его самого, ни его спутников.
Наверное, оно и к лучшему, потому что, если я прав, лучше бы мне их не видеть. Слышать — и то паршиво.
До чего ж паршиво — слышать это глухое карканье, а потом — снова Осборн, а потом — опять его собеседник загундосил.
И еще это гнусное зловоние: точно так же пахла зеленая слизь в лесу и вокруг колодца.
Ах да, колодец — они пошли к дальнему колодцу. А кузен Осборн сказал что-то вроде: «Дождемся темноты. Если найдете врата, то мы сможем воспользоваться колодцем. Ищите врата».
Теперь-то я знаю, что он имел в виду. Колодец — это, должно быть, что-то вроде входа под землю — туда, где живут друиды. И — черная тварь.
А теперь они на заднем дворе — все ищут чего-то.
Я уже долго сижу и пишу — день клонится к вечеру. Всмотрелся в щель, вижу: снова темнеет.
Тогда-то они и придут за мной — в темноте.
Взломают дверь или выбьют окна, войдут и утащат меня. Утащат вниз, в колодец, в черные укрывища, где живут шогготы. Там, внизу, под холмами, небось целый мир — там они прячутся и только и ждут, чтобы вылезти наружу за новыми
Я-то видел, что эта черная тварь делала на
Может, домашние уже хватились настоящего кузена Осборна и послали кого-нибудь выяснить, что с ним случилось. Может, в городе заметят, что Кэп Притчетт пропал, и организуют поиски. Может, придут сюда и найдут меня. Вот только если они не поторопятся, будет слишком поздно.
Вот почему я это пишу. Все это чистая правда, вот вам крест, от слова и до слова. А если кто-нибудь отыщет эту тетрадь в потайном месте — пусть пойдет заглянет в колодец. В старый колодец, который на задворках.
Помните, что я рассказал про «энтих самых». Засыпьте колодец и осушите болота. Меня искать без толку — если здесь меня не будет.
Эх, если б я только не перепугался до полусмерти! Я даже не столько за себя боюсь, сколько за других. За людей, которые, чего доброго, придут после меня и поселятся здесь, и случится то же самое — или даже похуже.
Вы должны мне поверить! Если не верите — ступайте в леса. Ступайте на холм. На тот самый холм, где они
До сих пор я об этом не рассказывал. И только сейчас решился оглянуться назад. Увидел как наяву здоровущую черную тварь, ну которая шоггот. Вспомнил, как она разбухала и росла. Кажется, я уже упоминал о том, как она умеет менять форму и как увеличивается в размерах. Но вы даже вообразить не в силах ни размеры ее, ни форму, а описать в подробностях у меня язык не поворачивается.
Скажу лишь вот что: вы оглянитесь вокруг! Оглянитесь — и увидите, кто прячется под землей в здешних холмах и только и ждет, чтобы выползти наружу, и попировать всласть, и убить еще кого-нибудь.
Погодите. Вот они идут. Смеркается; я слышу шаги. И другие звуки тоже. Голоса. И не только. Колотят в дверь. Ну конечно — они небось тараном обзавелись, притащили бревно или брус какой. Весь дом так ходуном и ходит. Слышу, кузен Осборн орет что-то, и снова — то же гудение. И — отвратительная вонь, меня от нее наизнанку выворачивает, а через минуту…
Осмотрите
Отыщите отметины — и вы поймете, что я увидел и чего я боюсь, поймете, что за чудовище вас вот-вот сцапает, если вы не запрете его под землею навеки.
Черные отметины в два фута шириной. Но это не просто пятна.
На самом деле — это
Дверь уже трещит…
(Перевод выполнен в знак уважения к двум прекрасным авторам)
1 января — 1796 г. В этот день — мой первый на маяке — я делаю эту запись в своем дневнике, как это было согласовано с ДеГратом. Как смогу регулярно я буду вести дневник — но не возможно сказать, что может случиться с человеком в одиночестве, как оказался я — я могу заболеть или еще хуже… Пока же все хорошо! Катер с трудом избежал неприятностей — но зачем останавливаться на этом, так как я здесь, в безопасности? Мои чувства начинают оживать уже при одной мысли о том, чтобы побыть — хотя бы раз в моей жизни — совершенно одному; ибо, конечно же, Нептун, каким бы большим он ни был, не может рассматриваться как «общество». Хвала Небесам, если бы я когда-нибудь нашел в «обществе» хотя бы половину такой же веры, как в этой бедной собаке; в таком случае я и «общество» никогда бы не расстались — даже на год… Что меня больше всего удивляет, так это трудности, с которыми столкнулся ДеГрат в получении этого назначения для меня — знатного человека! Не может быть, чтобы Консистория сомневалась в моей способности управлять светом. Один человек справлялся с этим до сих пор — и настолько же хорошо, как и трое, которые обычно должны находиться здесь. Долг — это просто ничто; и печатные инструкции настолько просты, насколько это возможно. Никогда бы не позволил Орндоффу сопровождать меня. Я не смог бы работать над моей книгой, если бы он был в пределах досягаемости от меня со своей невыносимой болтовней — не говоря уже о его вечной пеньковой трубке. Кроме того, я хочу побыть один…
Странно, что я до сих пор не осознавал, как тоскливо звучит это слово — «один»! Я мог бы предположить, что в эхо, отражающемся от этих цилиндрических стен есть какая-то особенность — но, нет! — это все чепуха. Я полагаю, что буду нервничать из-за своей изоляции. Этого никогда не будет. Я не забыл пророчество ДеГрата. Теперь мне нужно вскарабкаться к фонарю и хорошенько осмотреться вокруг, чтобы «увидеть то, что можно увидеть»… Чтобы увидеть то, что я действительно увижу! — не очень много. Я думаю, что волна немного стихает, но, тем не менее, катеру предстоит трудный путь домой. Он вряд ли приблизится к Норланду раньше завтрашнего полудня — и все же вряд ли до него может быть больше, чем 190 или 200 миль.
2 января. Я провел этот день в экстазе, который не могу описать. Моя страсть к одиночеству едва ли могла быть более удовлетворенной. Я не говорю довольно; потому что я считаю, что никогда не насытюсь тем восторгом, какой я испытал сегодня…
Ветер стих после рассвета, а после полудня и море успокоилось… Ничего не видно даже с помощью подзорной трубы, кроме океана и неба со случайной чайкой.
3 января. Мертвое спокойствие весь день. К вечеру море было очень похоже на сверкающее стекло. Несколько морских водорослей появились в поле зрения, но кроме них абсолютно ничего за весь день — даже ни малейшего облачка… Занимался исследованием маяка… Он очень высокий — как я обнаружил, когда вынужден был подниматься по его бесконечной лестнице, — не менее 160 футов, я должен сказать, от отметки низшего уровня воды до верхней части фонаря. Однако от самого дна внутри шахты расстояние до вершины составляет не менее 180 футов: таким образом, пол находится на 20 футов ниже поверхности моря, даже во время отлива…
Мне кажется, что пустое внутреннее пространство внизу должно быть заполнено сплошной каменной кладкой. Несомненно, все это сделало бы строение более безопасным. Но о чем я думаю? Такая конструкция достаточно безопасна при любых обстоятельствах. Я должен чувствовать себя в ней уверенно во время самого сильного урагана, который когда-либо бушевал — и все же я слышал, как моряки говорят, что иногда, с юго-западным ветром, море, как известно, поднимается здесь выше, чем где бы то ни было, за единственным исключением западной части Магелланова пролива.
Но море, однако, ничего не могло бы сделать с этой прочной железной клепаной стеной, — которая, в 50 футах от отметки верхнего уровня воды, имеет толщину четыре фута, плюс-минус дюйм. Основой, на которой покоится строение, как мне кажется, является известняк…
4 января. Теперь я готов возобновить работу над своей книгой, проведя этот день в ознакомлении с обычной рутиной. Мои настоящие обязанности будут, как я понимаю, нелепо простыми — фонарь требует небольшого ухода за исключением периодического пополнения запаса масла для шестифитильной горелки. Что касается моих собственных потребностей, они легко удовлетворяются, и все, чего я должен ожидать, — это случайного путешествие вниз по лестнице.
В основании лестницы находится прихожая; под ней двадцать футов пустого пространства. Над прихожей, на следующем повороте железной круглой лестницы, находится моя кладовая, в которой стоят бочки с пресной водой и продуктами, плюс здесь же лежит постельное белье и другие повседневные необходимые вещи. Над ней — еще одна спираль этих бесконечных ступеней! — масляная комната, полностью заполненная резервуарами, из которых я должен подкармливать фитили. К счастью, я чувствую, что могу ограничить свой спуск в кладовую одним разом в неделю, если захочу, потому что я могу поднять достаточное количество продовольствия за раз — необходимого, чтобы обеспечить себя и Нептуна на такой период. Что касается запаса масла, мне нужно только поднимать по два барабана — каждые три дня и, таким образом, обеспечивать постоянное освещение. Если я захочу, я могу поставить дюжину или больше запасных барабанов на платформу рядом с фонарем и, таким образом, обеспечить себя на несколько недель вперед.
Так что в моем повседневном существовании я могу ограничить свои перемещения верхней половиной маяка; иными словами, тремя витками лестницы, открывающейся на трех верхних уровнях. Самая низкая — моя «гостиная» — и именно здесь Нептун находится большую часть дня; и здесь я планирую писать за столом рядом с щелью в стене, из которой открывается вид на море. Второй по величине уровень — это моя спальня и кухня, соединенные вместе. Здесь еженедельные порции еды и воды содержатся в шкафах, предусмотренных для этой цели; здесь также находится превосходная печь, питаемая тем же маслом, которое питает маяк наверху. Самый верхний уровень — это помещение для обслуживания, дающее доступ к самому светильнику и к окружающей его платформе. Поскольку свет исправлен, а его отражатели установлены, мне больше не нужно подниматься на платформу, кроме как для пополнения запаса масла или выполнении небольшого ремонта или регулировки в соответствии с письменными инструкциями — обстоятельство, которое вполне может никогда не возникнуть во время моего пребывания здесь.
Я уже принес достаточно масла, воды и пищи на верхние уровни, чтобы хватило на целый месяц — теперь мне будет нужно передвигаться между двух комнат только для того, чтобы пополнить фитили.
В остальном я свободен! совершенно свободен — мое время принадлежит мне, и в этом высоком царстве я правлю как король. Хотя Нептун — мой единственный живой субъект, я вполне могу себе представить, что я властвую над всем, что я вижу — океаном внизу и звездами вверху. Я владелец солнца, которое поднимается в рубиновом сиянии из моря на рассвете, император ветров и монарх бурь, султан плещущих волн, которые резвятся или ревут в волнующих потоках вокруг основания моего дворцового пика. Я командую луной в небесах, и даже приливы и отливы подчиняются моей власти.
Но хватит фантазий, — ДеГрат предупредил меня воздерживаться от болезненных или грандиозных размышлений — теперь я со всей серьезностью возьмусь за задачу, стоящую передо мной. И все же этой ночью, когда я сижу перед окном в свете звезд, потоки, стекающие по этим высоким стенам, могут лишь отразить мое ликование; я свободен — и, наконец, один!
11 января. Прошла неделя с момента моей последней записи в этом дневнике, и когда я читаю его, я едва ли могу осознать, что именно я написал эти слова.
Что-то произошло — природа этого непостижима. Я работал, ел, спал, пополнял фитили дважды. Мое внешнее существование было спокойным. Я не могу приписать изменение моих чувств ни к чему, кроме некоторой внутренней алхимии; достаточно сказать, что произошли тревожные изменения. Одиночество! Я, который произносил это слово, как будто оно было неким мистическим заклинанием, даровавшим мир, начал — теперь я это понимаю, — ненавидеть сам звук этих слогов. И их ужасный смысл теперь я прекрасно знаю.
Это ужасно, это невероятно ужасная вещь, быть одному. По-настоящему одному, как я, когда рядом существует лишь Нептун и лишь его дыхание напоминает мне, что я не единственный обитатель этой слепой и бессмысленной вселенной. Солнце и звезды, которые вращаются над головой в своих бесконечных циклах, кажется, несутся через горизонт, не обращая ни на что внимания — и в последнее время я тоже не обращаю на них внимания, потому что не могу сосредоточиться на них с нормальным постоянством. Море, которое кружится или струится подо мной, — ничто иное, как бессмысленный хаос абсолютной пустоты.
Я считал себя человеком исключительной самодостаточности, выходящим за рамки мелких нужд скучного и банального общества. Как я ошибался! — потому что я жажду увидеть другое лицо, услышать звук другого голоса, почувствовать прикосновение других рук, независимо от того, предлагают ли они ласки или удары. Что угодно, что угодно, чтобы утешить меня тем, что мои мечты действительно ложны, и что я на самом деле не одинок.
И все же здесь лишь я. Я и я буду. Мир в двухстах милях отсюда; я не смогу узнать ничего о нем еще в течение целого года. И это в свою очередь — но не более! Я не могу отбросить свои мысли, будучи в тисках этого болезненного настроения.
13 января. Еще два дня — еще два столетия! — прошло. Неужели не прошло и двух недель, как я был замурован в этой тюремной башне? Я поднимаюсь на вершину своей темницы и смотрю на горизонт; меня окружают не стальные прутья, а колонны, столбы и поверхность дикой и бушующей воды. Море изменилось; серые небеса сотворили волшебство, так что я стою в окружении буйства, которое грозит превратиться в бурю.
Я отворачиваюсь, потому что больше не могу терпеть это, и спускаюсь в свою комнату. Я стремлюсь писать — книга смело началась, но в последнее время я не могу выдать ничего конструктивного или творческого — и через мгновение я отшвыриваю перо и выбираюсь из-за стола. Чтобы бесконечно шагать в узких, круглых границах моей башни мучений.
Дикие слова эти? И все же я не одинок в своем страдании — Нептун, о Нептун, верный, спокойный, безмятежный, — тоже это чувствует. Возможно, это лишь приближение бури его так волнует — поскольку Природа имеет более близкое родство со зверем. Он постоянно стоит рядом со мной, поскуливает, и приглушенный рев волн вне нашей тюрьмы заставляет его дрожать. В воздухе ощущается холод, который не может рассеять наша печь, но не холод угнетает его… Я только что поднялся на платформу и посмотрел на зрелище грозы. Волны фантастически высоки; они несутся против маяка в титаническом буйстве. Эти прочные каменные стены ритмично содрогаются при каждом их натиске. Вспененное море больше не серое — вода черная, черная, как базальт, и такая же тяжелая. Оттенки неба стали гуще, так что в данный момент горизонт не виден. Я окружен вздымающейся чернотой, гремящей передо мной… Я вижу, как вдали сверкает молния. Буря скоро разразится, и Нептун жалобно воет. Я поглаживаю его дрожащие бока, но бедное животное сжимается. Кажется, он боится даже моего присутствия; может ли быть так, что мои собственные черты передают равное беспокойство? Я не знаю — я только чувствую, что беспомощен, попал в ловушку здесь и ожидаю милости бури. Я не могу писать дальше.
И все же я изложу дальнейшее. Я должен хотя бы себе доказать, что разум снова преобладает. При описании моего рискованного подъема к платформе — моего взгляда на море и небо — я не упомянул значение одного момента. Когда я смотрел вниз на черное и кипящее безумие вод внизу, на меня обрушилась дикая и упрямая жажда стать единым с ними. Но почему я должен скрывать истинную правду? — я почувствовал безумный импульс, подталкивающий меня броситься в море!
Это прошло сейчас; прошло, я молю, навсегда. Я не поддался этому извращенному побуждению, и я снова здесь, в своих комнатах, снова спокойно пишу. И все же факт остается фактом — внезапно появилось отвратительное желание уничтожить себя и с невероятной силой одной из этих чудовищных волн.
И что — я заставляю себя осознать — что означало мое безумное желание? Это была попытка сбежать, сбежать от одиночества. Как будто смешавшись с морем и штормом, я больше не буду один.
Но я бросаю вызов основам. Я бросаю вызов силам земли и небес. Я один, я должен быть один — и будь что будет, я выживу! Мой смех поднимется выше самого грома!
Итак, — вы, духи бури, — бейте, войте, яритесь, обрушивайте свой водяной груз на стены моей крепости — моих сил больше чем есть у вас. Но подождите! Нептун… что-то случилось с живой тварью — я должен присутствовать там.
16 января. Шторм утих. Я вернулся за свой стол сейчас, один — по-настоящему один. Я запер бедного Нептуна в кладовой внизу; несчастный зверь, кажется, напуган до смерти силами шторма. Как я писал в последний раз, он впал в безумие, скулил, скреб лапами и крутился вокруг своей оси. Он был неспособен отвечать на мои команды, и у меня не было другого выбора, кроме как буквально стащить его вниз по ступенькам за шею и бросить в застенки, где он не мог бы причинить вред. Я заботился о своей безопасности — нужно избегать возможности заключения в этом маяке с бешеной собакой.
Его вопли во время шторма действительно были жалкими, но теперь он молчит. Когда я в последний раз рискнул заглянуть в его комнату, я увидел, что он спит, и я верю, что покой и тишина вернут его к моему полному общению, как и прежде.
Общение!
Как мне описать ужасы шторма, с которым я столкнулся в одиночестве? В записи дневника я поставил дату — 16 января — но это всего лишь предположение. Буря смела все следы Времени. Она длилась день, два дня, три — теперь можно было лишь гадать — неделю или столетие? Я не знаю.
Я знаю только бесконечные бушующие воды, которые снова и снова угрожали поглотить башню маяка. Я знаю только черную вечность, эоны вздымающихся черных потоков, состоящих из моря и неба, смешанных вместе. Я знаю, что были времена, когда мой собственный голос старался перекрыть рев бури — но как я могу объяснить причину этого? Было время, может быть, целый день, может быть, намного дольше, когда я не мог подняться с дивана, но лежал с утопленным в подушках лицом, плача, как ребенок. Но это не были чистые слезы невинности детства — скорее их можно назвать слезами Люцифера после осознания своего вечного падения из благодати. Мне казалось, что я действительно стал жертвой бесконечного проклятия; осужден навсегда остаться пленником в мире грозового хаоса.
Нет необходимости писать о видениях и фантазиях, которые нападали на меня в те незапятнанные часы. Временами я чувствовал, что маяк сдается напору волн и меня унесет в море. Временами я знал, что являюсь жертвой колоссального заговора — я проклинал ДеГрата за то, что он отправил меня сюда, сознательно, на мою гибель. Временами (а это были худшие моменты из всех), я чувствовал всю силу одиночества, что обрушивалась на меня холодными волнами выше, чем те, что сотрясали башню.
Но все прошло, и море — и я — снова спокойны. Своеобразное спокойствие это; когда я смотрю на воду, возникают определенные явления, о которых я не знал до этого момента. Прежде чем изложить свои наблюдения, позвольте мне убедиться в том, что я действительно достаточно спокоен; никаких следов моих прежних потрясений или волнений пока не осталось. Преходящее безумие, вызванное штормом, ушло, и мой мозг свободен от фантазий — действительно, мои способности восприятия, кажется, обострены до необычайной остроты. Это как если бы я обнаружил, что обладаю дополнительным чувством, способностью анализировать и проникать за пределы прежних ограничений, наложенных Природой. Вода, на которую я смотрю, снова спокойна. Небо лишь слегка свинцового оттенка. Но подождите — низко на горизонте рождается внезапное пламя! Это солнце, арктическое солнце в угрюмом великолепии, которое на мгновение выглядывает из-за облаков, чтобы окрасить в алое океан. Солнце и небо, море и воздух вокруг меня превращаются в кровь.
Могу ли я быть тем, кто только что писал о возвращенном, восстановленном здравомыслии? Я, который только что закричал вслух: «Одиночество!» — и, приподнявшись со своего стула, услышал приглушенное гулкое эхо, отразившееся в одиноком маяке, с замогильным акцентом раздалось «Одиночество!» в ответ? Может быть, я, несмотря на все решения, схожу с ума; если так, я молюсь, чтобы конец наступил как можно скорее.
18 января. Конца не будет! Я придумал одну идею, теорию, которую скоро проверят мои повышенные способности. Я начну эксперимент…
26 января. Неделя прошла в моей одинокой тюрьме. Одинокой? — возможно, но ненадолго. Эксперимент продолжается. Я должен записать, что произошло. Звук эха заставляет меня задуматься. Кто-то посылает свой голос, и он возвращается. Кто-то посылает свои мысли и может ли ждать ответа? Звук, как мы знаем, распространяется волнами. Излучения мозга, возможно, перемещаются аналогично. И они не ограничены физическими законами времени, пространства или длительности.
Могут ли мысли дать ответ, который материализуется так же, как голос производит эхо? Эхо — это продукт определенного вакуума. А мысль…
Концентрация — это ключ. Я концентрируюсь. Мои запасы пополняются, и Нептун — которого я посещаю, спускаясь вниз — кажется достаточно разумным, хотя он сжимается, когда я подхожу к нему. Я оставил его внизу и провел здесь последнюю неделю. Концентрация, повторяю, является ключом к моему эксперименту.
Концентрация по своей природе является трудной задачей: я обратился к ней без малейшего трепета. Прилагайте усилия, но оставайтесь спокойно сидеть с умом, «пустым» от всех мыслей, и в течение нескольких минут можно обнаружить, что заблудшее тело вовлечено во все виды отвлекающих движений — постукивание ног, скручивание пальцев, гримаса на лице.
Это мне удалось преодолеть через несколько часов — мои первые три дня прошли в попытке избавиться от нервного возбуждения и обрести внутреннее и внешнее спокойствие индийского факира. Затем возникла задача «наполнить» пустое сознание — полностью заполнить его одним напряженным и сосредоточенным усилием воли.
Какое эхо я бы извлек из ничего? Какое общение я бы искал здесь в своем одиночестве? Какой знак или символ я хотел получить? Что символизировало для меня весь отсутствующий мир жизни и света?
ДеГрат смеялся бы презрительно надо мной, если бы знал концепцию, которую я выбрал. И все же я циничный, пресытившийся, декадентский, заглядывающий в свою душу, испытывающий свои желания, обнаружил то, чего я больше всего хотел — простой знак, символ всей удаленной земли: свежий и растущий цветок, роза!
Да, простая роза — это то, что я искал — роза, оторванная от своего живого стебля, наполненная сладким воплощением самой жизни. Сидя здесь перед окном, я мечтал, размышлял, а затем сосредоточился каждой клеточкой своего существа на этой розе.
Мой разум наполнился красным — не красным светом солнца или багровым цветом крови, а насыщенным и сияющим цветом красной розы. Моя душа была наполнена запахом розы: когда я использовал свои способности исключительно к образу, эти стены упали, стены моей плоти упали, и я, казалось, слился с фактурой, запахом, цветом, фактической сущностью розы.
Должен ли я написать об этом, на седьмой день, когда я сидел у окна и солнце выходило из моря, я почувствовал команду своему сознанию? Должен ли я написать о том, как я поднялся, спустился по лестнице, открыл железную дверь у основания маяка и вглядывался в волны, которые плескались у моих ног? Должен ли я написать о том, как наклонился, схватил, держал?
Должен ли я написать, что я действительно спустился по этой железной лестнице и вернулся сюда со своим морским трофеем — что в тот же день из вод, удаленных на двести миль от любого берега, я склонился и сорвал свежую розу?
28 января. Она не засохла! Я постоянно держу ее перед собой в вазе на столе, и это бесценный рубин, вырванный из снов. Она реальна — так же реальна, как вопли бедного Нептуна, который чувствует, что происходит нечто странное. Его безумный лай не беспокоит меня; меня ничто не беспокоит, потому что я властелин силы, превосходящей землю, пространство или время. И я буду использовать эту силу, чтобы доставить себе последнее благо. Здесь, в своей башне, я стал философом: я хорошо усвоил свой урок и понимаю, что я не желаю ни богатства, ни славы, ни пустяков общества. Моя потребность проста — общение. И теперь, с силой, которой я могу управлять, я получу это!
Скоро, совсем скоро, я больше не буду один!
30 января. Буря вернулась, но я не обращаю на нее внимания; и при этом я не отмечаю завывания Нептуна, хотя зверь теперь буквально бросается на двери кладовой. Можно было бы предположить, что его усилия причина содрогания самого маяка, но нет; это ярость северной бури. Как я уже сказал, я не обращаю на это внимания, но я полностью осознаю, что этот шторм превосходит по степени и интенсивности все, что я мог себе представить, даже как свидетель его предшественника.
И все же это неважно, даже несмотря на то, что свет надо мной мерцает и угрожает погаснуть из-за огромной скорости ветра, проникающего сквозь крепкие стены, несмотря на то, что океан устремляется к основанию с силой, из-за которой твердый камень кажется хрупким, как солома, а небо — огромный черный ревущий рот, который низко разверзся над горизонтом, чтобы поглотить меня.
Все эти вещи я чувствую, но смутно, когда обращаюсь к назначенному заданию. Я делаю паузу только ради еды и краткой передышки — и пишу эти слова, чтобы обозначить прогресс в решении проблемы на пути к неизбежной цели.
В течение последних нескольких дней я склонял свои способности к своей воле, концентрируясь полностью и в максимальной степени на вызове компаньона.
Этот компаньон будет — признаюсь! — женщина; женщина, намного превосходящая ограничения смертных. Потому что она есть и должна быть вылеплена из мечтаний и страстных желаний, из вожделения и восторга за пределами плоти.
Она — женщина, о которой я всегда мечтал, Та, которую я тщетно искал в том, что, как я когда-то предполагал в своем невежестве, было миром реальности. Теперь мне кажется, что я всегда знал ее, что моя душа содержала всегда ее присутствие. Я прекрасно представляю ее — я знаю ее волосы, каждая прядь более ценна, чем золото скупца; богатство ее кожи цвета слоновой кости и алебастрового лба, совершенство ее лица и форм навсегда запечатлелись в моем сознании. ДеГрат смеялся бы над тем, что она всего лишь плод мечты, но ДеГрат не видел эту розу.
Роза — я не стесняюсь говорить об этом — исчезла. Это была роза, которую я поставил перед собой, когда впервые присоединился к этому новому усилию воли. Я пристально смотрел на нее, пока зрение не поблекло, чувства не стихли, и я не потерял себя в попытке вызвать в воображении видение своего Компаньона.
Несколько часов спустя звук поднимающейся воды извне пробудил меня. Я осмотрелся вокруг, мои глаза искали успокоение в розе, а останавливались только на грязи. Там, где роза гордо поднималась в своей вазе, красная грива на живом стебле, я теперь видел только ядовитую, совершенно отвратительную нить ихористого гниения. Не роза это, но морские водоросли; гнилые, вонючие и разлагающиеся. Я отбросил их, но долго не мог изгнать дикое предчувствие — правда ли, что я обманул сам себя? Был ли это сорняк, и только сорняк, который я сорвал с океанской груди? Сила моей мысли на мгновение наделила его атрибутами розы? Будет ли хоть что-нибудь, что я вызывал из глубин — из глубин моря или из глубин сознания, — действительно реальным?
Благословенный образ Компаньона пришел, чтобы успокоить эти лихорадочные размышления, и я знал, что спасен. Роза была; возможно, моя мысль создала ее и питала ее — только когда вся моя концентрация обратилась к другим вещам, она ушла или приняла другую форму. А с моим Компаньоном не будет необходимости фокусировать мои способности на другом месте. Она, и только она одна, получит все, чем владеет мой разум, мое сердце, моя душа. Если желания, если чувства, если любовь нужны, чтобы сохранить ее, эти вещи она будет иметь в полном объеме. Так что нечего бояться. Нечего бояться…
Еще раз я отложу перо в сторону и вернусь к своей великой задаче — задаче «создания», если хотите, — и я не подведу. Страх (я признаю это!) одиночества достаточен, чтобы продвинуть меня вперед к невообразимым граням. Она и только она может спасти меня, должна спасти меня! Теперь я вижу ее — ее золотой блеск — и мое сознание призывает ей подняться, предстать передо мной в сияющей реальности. Где-то в этих штормовых морях она существует, я знаю это — и где бы она ни была, мой зов придет к ней, и она ответит.
31 января. Команда пришла в полночь. Поднятый со дна самого глубокого внутреннего погружения громовым раскатом, я поднялся, словно в объятиях сомнамбулического принуждения, и спустился по спиральной лестнице. Фонарь, который я нес, дрожал в моей руке; его свет колебался на ветру, и железные ступени под моими ногами дрожали от яростной силы шторма. Гул волн, когда они ударялись о стены маяка, казалось, помещал меня в центр водоворота сокрушительного звука, и все же среди демонического грохота я мог различить бешеный лай бедного Нептуна, проходя мимо двери, за которой он был заперт. Дверь дрожала от объединенной силы ветра и его все более отчаянных попыток освободиться, но я поспешил дальше, спускаясь к железной двери у основания маяка. Чтобы открыть ее, мне потребовалось использовать обе руки, и я поставил фонарь вниз сбоку от себя. Более того, чтобы открыть дверь, требовалась решимость, которой я почти не обладал, — за этой дверью была сила и ярость самого дикого шторма, когда-либо возникавшего в этих бурлящих морях. Внезапная волна может вырвать меня из дверного проема или, наоборот, затечь внутрь и затопить сам маяк.
Но сознание одержало победу; сознание толкнуло меня вперед. Я знал, я был в восторге от уверенности, что она находится по ту сторону железного портала, — я открыл дверь со скоростью того, кто бросается в объятия своей возлюбленной.
Дверь распахнулась — загрохотала — рванулась — и шторм обрушился на меня; хищный монстр с черными губами, увенчанный белыми клыками. Море и небо вырвались вперед, словно собираясь атаковать, и я очутился в Хаосе. Вспышка молнии открыла необъятный абсолютный кошмар.
Я не видел этого, потому что вспышка осветила фигуру, черты лица той, которую я искал. Молния и фонарь были не нужны — ее сияющая красота затмевала их всех, когда она стояла там, бледная и дрожащая, богиня, возникшая из морских глубин! Галлюцинация, видение, призрак? Мой дрожащий палец искал и нашел ответ. Ее плоть была настоящей — холодной, как ледяные воды, откуда она пришла, но ощутимой и неизменной. Я думал о шторме, об обреченных кораблях и тонущих людях, о девушке, бросившейся в воду и борющейся с яростными волнами, стремящейся к свету маяка. Я думал о тысяче объяснений, тысяче удивительных вещей, тысяче загадок или причин за пределами рациональности. Но только одно имело значение — мой Компаньон был здесь, и мне оставалось только шагнуть вперед и заключить ее в свои объятья.
Ни единого слова не было сказано, и никто не мог быть услышан во всем этом аду. Но не нужны были слова, потому что она улыбнулась. Бледные губы раздвинулись, когда я протянул к ней руки, и она подошла ближе. Бледные губы раздвинулись — и я увидел заостренные зубы, идущие рядами, как у акулы. Ее глаза, похожие на рыбьи и широко открытые, скользнули ближе. Когда я отпрянул, она схватила меня, ее руки были холодны, как вода внизу, холодны, как шторм, холодны, как смерть.
В один чудовищный момент я знал, знал с предельной уверенностью, что сила моей воли действительно позвала, и зов моего сознания был услышан. Но ответ пришел не от живых, ибо ничто не жило в этой буре. Я послал свою волю над водами, но воля пронизывает все измерения, и мой ответ пришел из-под воды. Она пришла снизу, оттуда, где спят утопленники, и я разбудил ее и наделил ужасной жизнью. Жизнью, которая жаждала и хотела пить… Тогда я закричал, но не услышал ни звука. Конечно же, я не слышал рева Нептуна, когда зверь вырвался из своей тюрьмы, пронесся вниз по лестнице и бросился на существо.
Его пушистая форма обрушилась ей на спину и заслонила мой взор; в одно мгновение она упала назад, прочь, в море, которое ее породило. Тогда и только тогда я мельком увидел последний момент анимации, которую вызвало мое сознание. Молния неумолимо опалила этим зрелищем мою душу — зрелищем величайшего богохульства, которое я создал в своей гордости. Роза увяла…
Роза увяла и стала водорослями. И теперь золото исчезло, и на его месте была раздутая, опухшая непристойность давно утонувшей и мертвой твари, восставшей из слизи и возвращающейся в эту слизь.
Только мгновение, а затем волны захлестнули ее, вернули обратно во тьму. Мгновение, и дверь захлопнулась. Мгновение, и я мчался по железной лестнице, Нептун несся следом. Лишь мгновение, и я достиг безопасности этого святилища. Безопасности? Для меня нет безопасности во всей вселенной, нет безопасности в сознании, которое могло бы породить такой ужас. И здесь нет никакой безопасности — гнев волн увеличивается с каждым мгновением, гнев моря и его созданий поднимается до неизбежного крещендо.
Безумный или вменяемый, это не имеет значения, потому что конец наступит в любом случае. Теперь я знаю, что маяк разрушится и упадет. Я уже разрушен и упаду вместе с ним.
Осталось только собрать эти заметки, надежно закрепить их в цилиндре и прикрепить к воротнику Нептуна. Возможно, он умеет плавать или сможет уцепиться за обломки. Может случиться так, что корабль, проходящий мимо этого маяка, остановится и обыщет прибрежные воды в поисках какого-нибудь знака — и, таким образом, найдет и спасет доблестного зверя.
Этот корабль не найдет меня. Я уйду с маяком и охотно отправлюсь вниз, в темные глубины. Возможно — это только извращенная поэзия? — я присоединюсь к своему компаньону там навсегда. Возможно… Маяк дрожит.
Маяк мерцает над моей головой, и я слышу плеск волн в их последнем натиске. На меня — да — обрушится волна. Она выше башни маяка, она уничтожает все небо, все…
— Новый Орлеан, — произнес Морган, — Страна грез.
— Верно, — кивнул бармен. — Так и в песне поется.
— Я помню, как об этом пела Конни Босуэлл, когда я был еще совсем мальчишкой, — сообщил ему Морган. — И решил, что когда-нибудь переверну этот город, чтобы найти самого себя. Но только хотел бы я знать, где же она?
— Она?
— Страна грез, — прошептал Морган. — Куда все исчезло? — Он наклонился вперед, и бармен вновь наполнил его стакан. — Взять, к примеру, Бэйсин-Стрит. Это всего лишь вшивая железнодорожная ветка. А трамвай «Желание»[82] — это автобус.
— Но был трамваем, точно, — заверил бармен. — Просто потом его убрали из Квартала и сделали на всех улицах одностороннее движение. Это прогресс, Мак.
— Прогресс! — Морган отхлебнул из стакана. — Побывал я сегодня в этом Квартале. Музей,[83] Джексон-сквер, Аллея Пиратов, церковь святого Антония, заутреня, фабрики. Приманка для туристов, и только.
— Погоди, погоди, — возразил бармен. — А все эти старые здания с балкончиками, решеточками и прочими безделицами — это как?
— Видел я их, — признал Морган. — Но проходишь мимо одного из таких славных старых домишек с зелеными ставнями — и что зришь прямо у следующей двери? Прачечный автомат, вот что. Прачечный автомат в Vieux Carre[84]. Вышибли старых негритянских мамочек-южанок и поставили на их место стиральные машины. Если где и прячется колоритная атмосфера старины, так это за стенами в частных патио. А на нашу долго остались антикварные магазины на Ройял-стрит, набитые аляповатой дребеденью, которую приволокли из Далекого Бруклина.
Бармен пожал плечами.
— Но ведь есть еще Бурбон-стрит.
Морган скривился.
— Я заглянул на Бурбон, прежде чем прийти сюда. Большая неоновая пустышка. Каменные кубы и стриптиз-клубы. Имитация Диксиленда для шведских туристов из Миннесоты.
— Полегче, Мак, — предупредил бармен. — Я сам из Дулута.
— Ну, так и есть, — Морган принялся за новую порцию выпивки. — Во всем городе ни одного коренного жителя, ни одного подлинного местечка. Что там поется в песне о малышках креолках с сияющими глазками? Я видел лишь толпу второсортных шлюх, в которых нет никакой загадки, и ни тени очарования старого Цинциннати.
Бармен, не дожидаясь заказа, вновь наклонил бутылку.
— Ага, теперь усек, Мак, — пробормотал он. — Ты, небось, хочешь встряхнуться, а? Ладно, я знаю одно местечко…
Морган замотал головой.
— Не сомневаюсь, что знаешь; Все знают местечки. Я шел на север, и до того, как; пересек Рэмпарт, меня останавливали трижды. Таксисты. Хотели затащить в какие-то вертепы. И что оказалось главной приманкой, торговым знаком? Кондиционеры воздуха, вот что. Человек ждет полжизни, копит деньги на это путешествие, а страна грез оборачивается пузырем с кондиционированным воздухом.
Он встал и налетел на стул.
— Открою тебе секрет, — сказал Морган. — Если бы Жан Лафитт[85] жил в наше время, он стал бы водителем такси.
Пошатываясь, он выбрался из забегаловки и остановился на тротуаре, жадно вдыхая сырой промозглый воздух. Кругом все было в тумане: На улицах туман. В мозгу туман.
Впрочем, он знал, где находится: на севере — Рэмпарт, на востоке — Канал и отель Юнга. Он не заблудился, несмотря на туман.
Неожиданно Моргану захотелось заблудиться. Избавиться от этого наваждения и повернуть на маленькую боковую улочку, где трава пробивается сквозь булыжники мостовой и во всех домиках окна на ночь закрываются ставнями. Там не было ни машин, ни прохожих, и если бы не фонари, то он легко мог бы вообразить себя в старом Новом Орлеане. В настоящем Орлеане — городе песен и сказок, городе Болдена, Оливера и малыша по имени Сатч[86].
Таким город когда-то был, таким Морган его знал. Затем началась Первая Мировая война — и закрыли Сторивилл. А после Второй Мировой превратили Бурбон-стрит в ярмарочный балаган для солдафонов и депутатов. Туристам это пришлось по вкусу: они ходили на Марди Гра, обедали у Арно, дегустировали сазерак в Доме Абсента и возвращались домой совершенно счастливыми[87].
Но Морган не был туристом. Он был романтиком, искавшим страну грез.
Забудь о ней, сказал он себе.
И поплелся вперед, пытаясь забыть, но не смог. Туман сгустился — точнее, оба тумана стали гуще. Из тумана внутреннего выплывали фразы старых песен и образы древних легенд. Из тумана внешнего возникли развалины стен кладбища Сент-Луис. Великолепное кладбище Сент-Луис, как было сказано в путеводителе.
Ладно, к дьяволу путеводители. Это было как раз то, что искал Морган. За этими стенами и был настоящий Нью-Орлеан. Разрушенный, мертвый, зарытый и гниющий во славе.
Морган отыскал закопченные ворота. Они были заперты. Он поглядел сквозь прутья решетки и заметил неясные туманные фигуры. Внутри были призраки, настоящие призраки. Он видел, как они молча стояли — белые, смутные… они кивали ему, манили к себе. Они хотели, чтобы Морган пришел к ним, и это вполне соответствовало его настроению. Туда, внутрь, к другим мертвым романтикам…
— Что это вы делаете, мистер?
Морган повернулся и привалился спиной к воротам. На него во все глаза глядел маленький человечек — маленький, седенький и с открытым ртом, из которого несло странным сладковатым запахом.
Еще один призрак, сказал себе Морган. Смрад разложения…
Но это был всего лишь алкоголь. И старичок был реален, хотя лицо его туманилось, а в глазах клубилась мгла.
— Вам туда не войти, мистер, — произнес он. — Ночью здесь заперто.
Морган кивнул.
— Вы сторож? — спросил он.
— Нет. Я просто случайно проходил мимо.
— Я тоже. — Морган указал на аллею за воротами. — Будь я проклят, впервые вижу в этом городе место, Которое выглядит настоящим.
Старичок улыбнулся, и Моргана снова обдало болезненно-сладким запахом.
— Вы правы, — сказал старик. — Все настоящее мертво. Ангелов заметили?
— Я думал, это призраки, — признался Морган.
— Может, и так. Помимо изваяний, там внутри масса интересных вещей. Надгробия видели? Поскольку почва здесь болотистая, всех хоронят над землей. А те, кому гробницы не по карману, просто арендуют склеп в пределах кладбища. Можно снять хоть на месяц, если захочется. Но попробуйте вовремя не внести плату — и вашего дедулю выставят в два счета! Если, конечно, похитители трупов не выроют его раньше. — Старичок захихикал. — Видите решетки и цепи на дверях? — спросил он. — Это богачи их понавесили. Надо же как-то защитить своих усопших от похитителей тел. Кое-кто плетет, что грабители могил охотятся за драгоценностями и прочим добром. Другие толкуют, что черномазым нужны кости для обрядов вуду. Я бы мог вам порассказать…
Морган глубоко вздохнул.
— С удовольствием послушаю ваши рассказы, — сказал он. — Может, пойдем куда-нибудь выпьем?
— Не откажусь, — поклонился старичок.
В обычных обстоятельствах Морган нашел бы это зрелище смешным. Но сейчас оно казалось ему вполне естественным. Казалось вполне естественным, что этот маленький человечек ведет его петляющими улочками в густеющий туман. Казалось естественным, что в конце концов старичок привел его в сомнительный бар с единственной тусклой лампочкой над занавешенным окном. И он не удивился, когда незнакомец, не спрашивая Моргана, заказал выпивку на двоих.
Толстый бармен с изрытым оспой лицом, которое не выражало абсолютно ничего, поставил перед ними стаканы. Морган воззрился на мутную зеленоватую жидкость. Она походила на конденсированный туман, но от нее исходил тот же странный болезненно-сладкий запах, который был уже знаком Моргану.
— Абсент, — промурлыкал старичок. — Обычно его не подают, но меня здесь знают. — Он поднял стакан, — За старые добрые времена, — провозгласил он торжественно.
— За них.
Напиток отдавал лакрицей и жег огнем.
— Здесь меня все знают, — сказал незнакомец. — Я приехал в Сторивидл в девятьсот втором, — Так и не смог избавиться от акцента, но сразу же стал настоящим южанином. Настоящим профессионалом, можно сказать. — Он захихикал, но смех перешел в хриплый кашель. — В горле пересохло, — объяснил старичок.
Морган поманил бармена. Стаканы наполнились зеленоватой жидкостью и затем опустели. В течение следующего часа уровень жидкости несколько раз поднимался и падал. Так же поднимался и падал голос старичка, и вместе с этим голосом поднимался и падал Морган.
Однако никакой паники он не испытывал. Казалось вполне естественным, что он сидит в пустом маленьком баре с этим дряхлым обтрепанным пьянчужкой, который рассматривает его глазами цвета молочно-белого мрамора.
И Морган совершенно непринужденно рассказал о том, как разочаровал его Новый Орлеан, как хотелось ему приехать сюда, осмотреть Мэхогани Холл и Айвори Пэлас[88].
— Сторивилл, — произнес старичок. — О нем я могу рассказать вам все, что пожелаете. Говорю же, я был профессиональным южанином. — Он опять заперхал и выдохнул. — У меня было по шесть цыпочек на квартал, — сказал он. — Сейчас, глядя на меня, трудно поверить, что тогда я был здоровым и красивым парнем. И я преуспевал. У меня был свой выезд, негр-кучер и все прочее. Когда появились автомобили, я нанял себе шофера. Гетры менял ежедневно в течение всей недели. — Старичок поднял стакан. — Шесть курочек, роскошный дом… Профессор в приемной, наверху в каждой комнате зеркала по всем стенам. Бармен дежурил по двадцать четыре часа в сутки, на шампанское всегда был грандиозный спрос. А посмотреть на живопись маслом приезжали аж из самого Мемфиса.
— И никаких кондиционеров? — пробурчал Морган.
— А что это?
— Не важно. Дальше.
— Мы называли его Дворцом, — промурлыкал старичок. — Это и был Дворец. Когда девушки в вечерних платьях, покачивая пышными прическами, прикрываясь веерами и стреляя из-за них глазками, спускались вниз — они выглядели как королевы.
А с клиентами мы обходились, как с королями. Тогда в этом деле все было по-другому. Мы разбирались в фантазиях и причудах, мы умели показать человеку, как можно хорошо провести время. Мы не заманивали клиентов, чтобы отработать дешевый трюк и затем выпихнуть восвояси. Мы устраивали непринужденные вечера, в которых была и изысканность, и свежесть, и немного романтики… — Он вздохнул. — Но военные закрыли Сторивилл. Джазовые оркестры переехали на север, профессора подались в чистильщики обуви, а я продал все картины. Но все же мне повезло больше, чем другим. Я успел взять свое. Даже Дворец сохранил, правда, запер все, кроме своей комнатки внизу. Теперь там нет никого, кроме меня и Красной Королевы.
— Красная Королева?
— Я же говорил, что был профессионалом. Многие ходы закрылись, но это не означает, что, все ветераны размякли и сдались. Я все еще держусь на плаву, понимаете? Сентиментальный жест, так сказать, улавливаете? Всего одна цыпочка, но этого хватает. Достаточно для тех, кто может это оценить, кто желает ощутить атмосферу старых времен, старых манер…
Выпивка обожгла Моргану глотку.;
— Вы хотите сказать, что вы до сих пор… в деле? — спросил он. — У вас есть такая девочка как те, что работали в Сторивилле в прежние времена?
Собеседник важно кивнул.
— Я сам ее обучил, — прошептал он. — Она умеет носить старомодные платья и прочие старинные вещицы; не то, что нынешние дешевки в этих огромных домах. В ее комнате все так, как было сорок пять — пятьдесят лет назад; Словно попадаете в прошлое — и она все делает как надо, понимаете? Я весьма разборчив и далеко не всех допускаю в эту эпоху, но есть в вас нечто такое, что, увидев вас, я сказал себе…
Морган поднялся.
— Пошли, — сказал он. Вытащил бумажник и бросил на стол купюру. — Деньги у меня есть. Специально копил для этой поездки. Во что мне это обойдется?
— Она сама назначит цену, — сказал старичок. — Ведь для меня это всего лишь… ну, скажем, хобби.
И они вновь вышли в ночь, и Моргану казалось, что туман стал еще гуще, а улицы еще темнее и уже, чем были раньше. Абсент согревал его жарким огнем, и Морган то спотыкаясь плелся вперед, то покачиваясь пятился назад; страсть к прошлому улетучилась, и он спрашивал себя, к какой неведомой цели ведет его пьяный старый сводник.
Они пришли к дому, который в дымке абсента и тумане города выглядел точно так же, как любое из старых зданий. Старичок отпер дверь, и они вступили в темную прихожую с высоким потолком и панелями из красного дерева, которая освещалась шипевшим газовым фонарем. Комната старичка была в стороне справа, тяжелые двойные двери, ведущие в бывшую гостиную, были плотно закрыты. Но впереди смутно виднелась громадная лестница, и Морган удивленно заморгал, когда его спутник, шатаясь, подошел к ней и поднес сложенные рупором ладони ко рту.
— У нас Гость! — гаркнул он.
Эхо его голоса, отражаясь от стен и дверей, пронеслось по длинному коридору, и у Моргана возникло ощущение, что они совсем одни в круге света от тусклого фонаря, что старик и впрямь безумен и что это действительно страна грез.
— Гость! — вновь заорал старичок, лицо его перекосилось, голос стал сердитым и настойчивым. — Чертова баба! — взвизгнул он: — Готова продрыхнуть всю жизнь. Я думал, что преподал ей хороший урок, но, видимо, придется поучить еще раз. Гость! — снова взревел он, глядя вверх на лестницу.
— Пусть поднимается.
Голос был мягким, мелодичным, волнующим. Едва услышав его, Морган понял, что не ошибся. Старик был полоумным, дом — дурацким, поездка — безумной, но в женском голосе были приглашение, теплота и сладострастие.
— Идите, — подтолкнул Моргана старичок. — Ее комната сразу над лестницей. Свет вам не понадобится.
И он ушел в свою комнату, а Морган начал подниматься наверх, ступая по потертой ковровой дорожке и стараясь сосредоточить взгляд на дверях, смутно видневшихся на лестничной площадке. Добравшись до них, он потратил несколько мучительно долгих секунд, ища в темноте ручку и пытаясь войти.
Внезапно дверь отворилась, и Морган оказался в большой спальне, где зазывно позвякивали двадцать хрустальных канделябров, двадцать бархатных ковров предлагали ступить на их мягкую, ласкающую ступни поверхность, двадцать раскрытых и небрежно брошенных дамских сумочек испускали пикантный аромат духов и пудры.
Двадцать кроватей под балдахинами широко раскинулись в центре комнаты, и двадцать возлежавших на них девушек манили Моргана к себе. В-комнате пылал жаркий красноватый свет: мягкое, отраженное сияние двадцати Красных Королев. У них были рыжие волосы, алые губы, красные подвязки и багряные соски. Дважды двадцать белых рук распростерлись, чтобы заключить Моргана в иллюзорные объятия.
Морган, качаясь, побрел через тысячи зыблющихся отражений стен и потолков, пытаясь отыскать настоящую кровать и настоящую Красную Королеву. Она засмеялась, ибо увидела, что он пьян, протянула руку, чтобы указать ему путь и усадила рядом с собой. Ее прикосновения обжигали, рот пылай огнем, тело походило на поток вулканической лавы — и зеркала бешено завертелись в багровом сне смеха и наслаждения.
Наверное, лишь перед рассветом Морган вновь оделся и спустился вниз — точно он не помнил. Не помнил, как прощался с девушкой, как платил ей и видел ли еще раз старого сводника; он также не мог припомнить, как шел обратно в Квартал. Абсент вызвал жуткую головную боль и оставил во рту горький привкус, так что Морган двигался, как автомат, и завернул в первое же заведение, которое увидел.
Это был маленький устричный бар, но Морган отверг традиционную дюжину сырых устриц — он хотел кофе. Туман на утренних улицах рассеялся, но тяжко осел внутри его черепа, и Морган довольно смутно представлял себе, как вернется в знакомые места. Он подошел к стойке и полез за бумажником.
Карман был пуст.
Его рука обшарила карман вдоль и поперек, сверху донизу. Но бумажник исчез. Бумажник, документы, водительские права и триста долларов наличными.
Моргая не помнил, что с ним случилось, но одно было ясно. Его обчистили. Обчистили добрым старомодным способом с помощью паршивой старомодной девчонки.
Это было даже забавно и в каком-то смысле пошло ему на пользу. Он знал об этом, но в какой-то миг утратил чувство юмора и потому не мог рассудить по справедливости. А если уж речь зашла о справедливости…
Морган отбросил все мысли о кофе и пошел в полицию. Он рассказал о своем приключении дежурному сержанту, повторил все более подробно вежливому лейтенанту и еще раз поведал свою историю в законченном виде детективу в штатском, с которым они шли по Рэмпарт-стрит, направляясь на восток.
Детектив, которого звали Белден, вежливым быть не старался.
Морган легко признался, что ночью был пьян, и даже отыскал тот первый маленький бар, в котором его так радушно приняли. Бармен, с которым беседовал Морган, уже сменился, но сменщик дал детективу его домашний телефон, и Белден сумел дозвониться к нему прямо из бара. Ночной бармен помнил Моргана — еще бы.
— Он сказал, что вы были пьяны, как скунс, — сообщил невежливый Белден. — Ну, и куда, вы двинулись, выйдя отсюда?
— На кладбище Сент-Луис, — ответил Морган.
И очень расстроился, когда не сумел найти дорогу. В конце концов Белден отвел его туда сам.
— Что было дальше? — требовательно спросил детектив.
— Затем я встретил этого старикашку… — начал Морган.
Но когда Белден попросил описать старичка поточнее, Морган не смог этого сделать. Тогда Белден поинтересовался, как звали старика, куда они с Морганом пошли и зачем. Морган попытался рассказать о своем настроении, попытался объяснить, почему согласился пить с незнакомцем, но на детектива это впечатления не произвело.
— Ведите меня в тот бар, — велел он.
Они побродили по улицам, но бара Морган так и не нашел. И в конце концов был вынужден это признать.
— Но я там был, — настаивал он. — А когда мы пришли в дом.
— Ладно, — пожал плечами Белден. — Ведите меня в тот дом.
Морган попробовал это сделать. Почти час он устало рыскал по холодным и ветреным улицам, но все дома походили друг на друга, и сходство их при дневном свете проступало куда заметнее, чем различия, видимые в полумраке. Не было в этих обшарпанных зданиях никакой романтики, не было ничего такого, что придавало особое очарование полуночным мечтам.
Морган понимал, что детектив не верит ему. И затем, когда еще раз рассказал обо всем от начала до конца — о старике, который обучал девушку традициям Сторивилла, о зеркалах в верхней комнате, о красных подвязках и прочем, — то понял, что детектив этому никогда не поверит. Здесь, на улице, ярко освещенной солнцем, которое посылало жгучие лучи прямо в покрасневшие глаза Моргана, он и сам с трудом верил в свое приключение. Наверное, все дело было в выпивке, наверное, старичок и все остальное ему просто привиделись. Морган мог случайно оказаться у кладбища, а какой-нибудь воришка проходил мимо и вытащил у него бумажник. Это выглядело правдоподобно. Куда правдоподобнее, чем путешествие в страну грез.
Вероятно, об этом подумал и Белден, так как выдвинул ту же теорию, едва они тронулись в обратный путь.
Морган обнаружил, что кивает в знак согласия, а затем случайно повернул голову, и вдруг…
— Да вот же он, — воскликнул Морган. — Тот самый бар, в который мы заходили, точно.
Это и в самом деле был тот бар. Морган узнал рябого бармена, который их обслуживал, а рябой бармен узнал Моргана.
— Да, — сказал бармен Белдену. — Он заходил сюда с этим старикашкой, с Луи.
Детектив вытащил блокнот.
— С каким Луи? Фамилия?
— Этого я не знаю, — ответил бармен. — Обычный старичок, живет в этих краях уже давным-давно. Он безобидный, но… — И бармен покрутил пальцем у виска.
— А где он живет, знаете? — спросил Белден.
К его удивлению, бармен кивнул.
— Да. — Он пробормотал адрес, и Белден его записал.
— Пошли, — сказал детектив Моргану. — Похоже, вы все-таки говорили правду. — Он издал сухой смешок. — Я думал, нам известно обо всем, что тут творится, но, кажется, старый пень обвел нас вокруг пальца. Представить только, в наше время и в его возрасте умудриться тайно содержать бордель. История — ну прямо для книжки.
Они удивительно быстро нашли здание, которое оказалось всего в двух кварталах от бара. Дом был старым и выглядел нежилым, несколько окон на фасаде были выбиты, и спущенные зеленые шторы вяло колыхались под теплым утренним бризом. Даже увидев здание, Морган не смог его опознать и потому стоял на пороге, пока Белден звонил в звонок.
Долгое время никто не отвечал, а затем дверь скрипнула и чуть-чуть приоткрылась. Морган увидел физиономию старичка, увидел помаргивающие красные и слезящиеся глазки.
— Что вам угодно? — хрипло спросил старичок. — Кто вы?
Белден назвал себя и объяснил, что ему угодно. Старичок открыл дверь чуть шире и уставился на Моргана.
— Привет, — сказал Морган. — Я вернулся. Похоже, обронил здесь бумажник. — Он уже решил, что не станет врываться силой — старичок закипал прямо на глазах.
— Вернулись? — отрывисто и раздраженно спросил маленький седовласый человечек. — Что значит вернулись? Я вас никогда в жизни не видел.
— Мне кажется, — повторил Морган, — что ночью я оставил здесь свой бумажник.
— Ерунда. Ночью у меня никого не было. Сюда больше никто не приходит. Уже более сорока лет. Я один. Совсем один…
Белден шагнул вперед.
— Ничего, если мы посмотрим? — спросил он.
Морган прикинул, что будет, если старичок попытается остановить сыщика и потребует ордер на обыск. Но вместо этого старичок только рассмеялся и широко распахнул дверь.
— Конечно, — сказал он. — Входите. Добро пожаловать во Дворец. — Он захихикал, но тут же заперхал. — Сухость в горле, — объяснил он.
— Ночью, когда мы пили вместе, — заметил Морган, — там не было так уж сухо.
Старичок покачал головой.
— Не слушайте его, мистер, — сказал он Белдену. — Я его впервые вижу.
Они вошли в холл, и Морган все узнал. Правда, в дневном свете панели казались тусклыми, а на полу он увидел пыль. Пыль лежала всюду — даже на двойной двери она осела толстым слоем, а более тонким — на маленькой дверце, ведущей в комнату старика.
Они вошли туда, и Белден приступил к обыску. Это не отняло у него много времени, поскольку особо обыскивать было нечего. Вся мебель старика состояла из единственного кресла, маленький металлической кровати и ветхого комода. Не было даже шкафа. Белден разворошил кровать, перевернул матрас, затем осмотрел содержимое ящиков комода. И наконец обыскал самого Луи.
— Доллар и четырнадцать центов, — сообщил он.
Старичок выхватил монеты у детектива.
— Вот видите? Что я вам говорил? — пробурчал он. — Нет у меня бумажника. И о вашем деле я ничего не знаю. Чист я, чист. Спросите в полицейском участке. Капитана Леру спросите.
— Не знаю никакого капитана Леру, — сказал Белден. — Где он служит?
— Господи, да в Сторивилле, конечно. Где, по-вашему, вы находитесь?
— Сторивилл уже почти сорок пять лет как закрыт, — ответил Белден. — Где, по-вашему, находитесь вы?
— Здесь. Где и всегда. Во Дворце. Я профессионал, да-да. У меня было по шесть цыпочек в каждом квартале. Потом тут стало здорово жарко, и у меня осталась только Красная Королева. Она слишком много спит, но с этим я справлюсь. Раньше справлялся и теперь справлюсь…
Белден повернулся к Моргану и покрутил пальцем у виска, повторив жест рябого бармена. Но Морган покачал головой.
— Бумажник, — сказал он, — разумеется, наверху. У нее. Пошли.
Старик положил руку Моргану на плечо. Рот его конвульсивно подергивался.
— Мистер, не ходите наверх. Я обманул вас, она ушла, ускользнула от меня сегодня утром, клянусь! Конечно, она сперла ваш бумажник, само собой. Это ее старые штучки. Но она надула меня, вы ее там не найдете…
— Мы поглядим сами. — Белден уже топал вверх по лестнице, и Морган побежал за ним. Со ступенек поднялась пщль, и Моргану было нечем дышать. И у него заболели уши, когда Белден, поднявшись наверх, замолотил в дверь.
— Вы уверены, что были здесь? — пыхтя, спросил сыщик.
Морган кивнул.
— Не может быть. Эта дверь не заперта, она запечатана. И запечатана прочно.
Морган не ответил. У него стучало в висках и желудок выворачивался наизнанку, но он знал, что нужно делать. Оттеснив детектива плечом, он всем весом своего тела ударил в дверь.
Старые доски застонали, гнилой дверной косяк треснул. Петли заскрежетали, дверь покачнулась и рухнула внутрь.
Взметнувшееся облако пыли ослепило Моргана и заполнило его легкие. Он кашлял, задыхался, но ощупью пробирался вперед и наконец вошел в комнату.
Двадцать канделябров исчезли, двадцать ковров, двадцать сумочек и двадцать кроватей — тоже. На стенах в рамах висели треснувшие и разбитые зеркала. И потому теперь в комнате все было в единственном числе — один затянутый паутиной канделябр, один потрепанный и кое-как залатанный ковер, одна раскрытая дамская сумочка, из которой тянуло запахом мертвых духов, плесени и гнили, — и одна кровать под балдахином с ветхой, пожелтевшей и расползающейся драпировкой.
И на кровати лежала только одна женщина. Она спала, а старичок продолжал хныкать, выглядывая теперь из-за плеча Моргана. Он ныл, что она вечно спит и что ему, видимо, придется этим заняться, как уже приходилось много лет назад. Морган видел, что на ней те же красные подвязки, и только по ним сумел ее опознать. Все скелеты похожи друг на друга.
— Что за дурацкие шутки? — подступил к старичку Белден.
Но тот не мог ответить, поскольку попеременно то скулил, то причитал, а затем вообще расплакался тоненьким жалобным плачем, бессвязно лепеча что-то о Красной Королеве, о старых временах и о том, что пошел на это вовсе не из дурных побуждений, а только ради того, чтобы иметь возможность пробуждать ее ото сна в те ночи, когда надо спускаться по вызову к пришедшему Гостю.
Морган тоже ничего не мог сказать детективу. Не мог рассказать ему о стране грез или о стране кошмаров.
Он смог только подойти к изголовью кровати, приподнять высохший череп с прогнившей подушки, сунуть под нее руку и вытащить свой превосходный, новенький, тускло блестящий кожаный бумажник.
В полусне Говард услышал жужжание. Это был тонкий, неуловимый шум, еле достигавший порога сознания Какое-то мгновение Говард сомневался, возник ли звук из сна или из яви. В последнее время ему часто мерещились странные шумы. Да он и сам производил их. Его кашель по ночам раздражал Аниту, но ее все время что-нибудь раздражало, а бесшумно кашлять он не мог.
Звук нарастал, и теперь Говард знал наверняка, что бодрствует. Влажные простыни облепили тело; руки, шея онемели от долгой неподвижности.
«З-з-з-з».
Говард открыл глаза и огляделся В комнате серел полумрак, нарушаемый яркими лучами калифорнийского солнца, проникавшего через щели в жалюзи. Воздух прогрелся, достигнув температуры включенной духовки На креслах рассыпалась скомканная одежда, сквозь дверной проем была видна немытая посуда, горой сваленная в мойке на кухне. Потемневший от времени платяной шкаф, словно гильотина, навис над кроватью. Говард перевернулся на другой бок. Анита тревожно пошевелилась рядом. Среди разбросанных на письменном столе бумаг на него неприятно оскалилась пишущая машинка: темный зев пустой каретки и пыльные ряды клавиш-зубов.
— Клавиш-зубов. — Говард удовлетворенно хмыкнул. — Да ты настоящий писатель, старина, когда проснешься!
Сон больше не шел. Говард поворочался, проклиная жужжащее насекомое. Чертова муха! Как она влетела сюда через закрытые окна? Наверное, Анита опять открывала форточку после душа? Сколько раз просил ее не делать этого! Такая духота на улице.
Говард присел на кровати. Жужжание раздавалось совсем рядом. Он осмотрелся. Солнечные лучи поблескивали на металлических бигуди на голове Аниты, от ее волос пахло яблочным шампунем. Полоска света оттеняла морщинки на шее, выделяя сидевшую там жирную муху.
Вначале он принял ее за родинку, однако родинки не ползают и не шевелят лапками. Тем более родинки не могут жужжать! На шее Аниты сидела самая настоящая жирная муха, без сомнения. Без особо теплого чувства он оглядел жену: сварливое создание, вечно лезет в его дела, требует к себе внимания, а теперь еще эта дрянь на шее…
Он осторожно приподнял ладонь. Хлоп! Говард не почувствовал удара. Солнечный свет за окном померк перед вспышкой Анитиного гнева:
— Негодяй! Ты хотел убить меня!
Анита настолько разъярилась, что наградила мужа парой супружеских оплеух, после чего в слезах заперлась в ванной. У Говарда онемели челюсти от бесконечных оправданий, что он и в мыслях не держал ничего плохого. Скандал постепенно утих, однако утро было непоправимо испорчено. Оставалось только одно: одеться и выйти из дому. Если он пропустит вдобавок назначенную на десять часов встречу, этот день станет самым черным днем в его жизни.
Возникла новая проблема: пойти перекусить в ближайшей пиццерии или побриться, пока еще есть время? После двухминутного раздумья он выбрал второе, стрелки часов неумолимо приближались к цифре десять, и от внешнего вида очень многое зависит.
Машина, к счастью, завелась без фокусов, и через две минуты Говард уже сидел в глубоком кресле перед зеркалом в парикмахерской. Из-за перегородки царапало нервы радио, со стен смотрели портреты голливудских знаменитостей.
«Интересно, — подумал Говард, — почему в каждом подобном заведении обязательно висят поблекшие фотографии поблекших актеров? Дурацкая традиция. Лучше бы почаще проветривали помещение».
Когда парикмахер уже заканчивал процедуру, Говард внезапно отбросил салфетку.
— Откуда здесь столько мух? — Он порывисто поднялся с кресла. — Ползают как у себя дома.
Действительно, на потолке была муха, вспоминал он позже, садясь в машину. Он долго наблюдал за ней из глубокого кресла. Но почему он вспылил? Проклятая духота!
Нервы совсем расшатались. Пожалуй, к этому парикмахеру больше не стоит ездить. Ничего, в городе хватает его собратьев по ремеслу. Если бы столько было кинопродюсеров… Возможно, тогда не было бы проблем с заключением контракта.
У него поднялось настроение при этой мысли. Пересекая вестибюль маленького офиса, где была назначена встреча, он, словно букетом цветов, одарил секретаршу широкой улыбкой. Улыбку поменьше Говард преподнес охраннику возле входа, а самая большая — от уха до уха — ожидала продюсера, мистера Джозефа Тревора. Для нее он приберег оставшиеся силы.
Все продюсеры, по мнению Говарда, были одного поля ягоды. Он прекрасно изучил их повадки: предстояло получасовое томительное ожидание сверх назначенного срока. Такая история повторялась в приемной каждого офиса, где ему приходилось бывать.
Этот Тревор тоже порядочная крыса. «Да, да. Завтра. Приходите ровно к десяти. Я оставлю для вас пропуск, старина. Не опаздывайте!» И вот… Торчишь, не переменяя позы, в маленьком кресле. Мимо проносятся какие-то фигуры, гремят звонки. Иногда видишь агентов, на цыпочках рвущихся в святая святых. Волосы их тщательно напомажены, улыбки, того и гляди, обломаются по краям. Острые воротнички рекламируют жизненный успех и бросают вызов всему старому и отжившему. Древняя развалина с дипломатом в руках их не очень занимает.
— Мистер Говард, — прощебетал голосок секретарши, — вас ждет мистер Тревор.
Войдя в кабинет на полчаса позже назначенного срока, Говард задержался там не более чем на пять минут. Еще через две минуты он стоял в телефонной будке, непослушными пальцами набирая номер доктора Бланшара. Прервав бессвязные объяснения, он неожиданно замахнулся трубкой на маленькое насекомое, залетевшее в будку, уронил трубку и зарыдал.
— Проклятые твари. — выдавил он в притихшее черное отверстие, — они преследуют меня, доктор! Муха билась о стекло и звенела: «з-з-з-з».
— Сейчас вы спокойно расскажете мне об этом, — сказал доктор Бланшар, когда Говард опустился в мягкое, глубокое кресло с кожаной обивкой.
За прошедшие двадцать минут он совершенно успокоился. Конечно же, сейчас он все расскажет. Иначе не стоило звонить доктору Бланшару, нарушать его распорядок; незачем было приезжать сюда в такую жару, в этот современный, защищенный от зноя офис, где ничто не мешает расслабиться, никто не действует на нервы.
Этот офис разительно отличался от офиса мистера Тревора — об этом и рассказывал доктору Говард: о кричащих современных картинах, развешенных вокруг в беспорядке, об огромном столе с высоким креслом позади и о маленьком креслице, в котором приходится ютиться посетителю, глядя снизу вверх на хозяина кабинета. Пустая поверхность стола свидетельствует о том, что перед вами находится деловой человек, не способный тратить время на глупости, вроде чтения книг или их писания. Вы смотрите на телефакс и телефон с дополнительными номерами, говорящими, какой занятой человек перед вами; на серебряный поднос под графином с водой, показывающий, что этот продюсер преуспевает. Вот фотография жены и детишек — по всему видно, что он добропорядочный семьянин и образцовый налогоплательщик (при этом он не преминет рассказать вам, как он интервьюировал в свое время лидеров всеамериканского феминистского движения)… Присмотритесь к нему!
Но вам не с руки смотреть на Джозефа Тревора, потому что он уже обозрел вас с высоты своего положения.
— Ну, что у вас там?
Вы открываете дипломат, достаете рукопись сценария и начинаете читать. Чтение перебивается непрестанными замечаниями в стиле Микки-Мауса: «Мне понятен смысл этих реплик…», «Здесь не хватает действия…», «Вы потеряли нить сюжета. Мне нужна нить, больше действия, дружище!», «Вот это пойдет, да-да, это годится».
Что ему до авторского тщеславия и вложенных в рукопись ценностей? Это типичнейший абстракционист, зануда! Он гонится за строчкой: строчка оплачивается, это понятно даже ему. Ясно, что лучший способ заработать деньги делать бессмыслицу… «З-з-з-з».
Именно в тот момент, когда вы пытаетесь загнать Тревора в угол, заставить его купить ваш сценарий, раздается проклятое жужжание, заглушающее голос.
«З-з-з-з».
Муха примостилась на краешке серебряного подноса. Шевелит крылышками и осторожно потирает лапками округлое брюшко. С довольным видом жужжит… скотина! Под микроскопом она, наверное, грязная тварь — как посуда в мойке у Аниты.
— Я не совсем понимаю это место, — Тревор потирает крылышками, то есть руками, зеркальную поверхность стола. Лапки его покрыты грязью и оставляют сальные следы. Он дует вам в уши, потрясая измятой рукописью.
«З-з-з-з».
Его глаза впиваются вам в лицо.
Какое он имеет право держать в офисе мух? Почему их не прогоняют? Такой жаркий день, ничего невозможно расслышать! Как он смеет критиковать рукопись? Разве он не знает, что есть еще Анита, которая постоянно слоняется по дому в несвежем белье и ждет, когда вы заработаете денег?..
Лицо Тревора багровеет, становится ужасно похожим на физиономию парикмахера, уже успевшего превратиться в большую жирную муху. С протяжным жужжанием, напоминающим рев машины, он взлетает из-за стола.
«З-з-з-з».
Но, кажется, вы сболтнули что-то лишнее. Тревор встает, и вы вылетаете из кабинета; идете звонить доктору. В стеклянной будке, куда вы зашли, сидит муха — маленькое, ничтожное существо с миллионом глаз, от которых не скрыться. Она сидит на стекле и шевелит лапками. Теперь ей известно, о чем вы разговаривали с доктором и продюсером, и конечно же, она последует за вами, расталкивая по пути прохожих, пачкая их своими грязными лапками.
— Успокойтесь, Говард, — голос доктора располагает к доверию. — Когда вы заметили этих мух в первый раз?
В его глазах понимание, которого не найти во взгляде продюсера, Аниты или этих… летучих тварей.
Голос доктора вытесняет громкое жужжание.
— Вам нужен покой, Говард, — срываются с губ слова. — Ваше расстройство происходит от мнительности. Когда людям мерещится то, чего нет, надо сопротивляться сознательно…
На голове доктора сидит живая муха и судорожно потирает лапки друг о друга. Глаза ее глубоки и мутны. К несчастью, доктор не видит ее.
«Он не поможет мне, — пронеслось в голове Говарда. — Он ничего не понимает. Никто не понимает, сколько грязи на этих мухах и как они опасны!»
Муха тихонько зажужжала. Жужжание, словно сверло, начало ввинчиваться в мозг. Доктор неожиданно осекся и пристально, как до этого продюсер, посмотрел на Говарда, который в этот момент поднимался с кресла.
— Большое спасибо, доктор. Очень, очень вам признателен!
Говард остановился у машины. Он задыхался, по лбу катился пот, сердце бешено колотилось.
— Нужно успокоиться, — прошептал он, захлопывая дверцу. — Теперь мне не на кого положиться. Доктор считает, что это галлюцинации. Тревор ничего не видит. У Аниты мухи разгуливают по шее. Неужели все сошли с ума?
Он внимательно осмотрел всю машину. Никаких следов мух. В салоне становилось душно, рубашка взмокла от пота, однако у него уже начал складываться план дальнейших действий. Первым делом…
«З-з-з-з».
Муха сидела на ветровом стекле. Говард изогнулся и ловко прихлопнул ее. Хрупкие членики неприятным пятном растеклись по стеклу, повисла звенящая тишина.
«Откуда она взялась?»
Говард нервно закурил и нажал педаль газа. Он не знал, с какой скоростью могут летать мухи, но был уверен, что с машиной, пусть и старой, им не тягаться. Если только они не посланники ада. Он прибавил скорость. Машина летела по автостраде, обгоняя грузовики и сторонясь новых спортивных машин. Говард ощущал необычайную легкость и свободу. Теперь ему ничто не угрожает, у его ног целый мир. Где-то далеко в синеве неба показалась темная точка, постепенно увеличилась, перекрыв дорогу. Перед радиатором мелькнула отвратительная физиономия и скрылась.
— Вельзевул, — содрогнулся Говард и испуганно вгляделся в ровное асфальтовое покрытие дороги.
Внутри на стекле сидела муха. Говарду показалось, что он узнает ее. Мутные, мириадно-таинственные глаза осматривали внутренность салона с недовольством и явной брезгливостью. Муха сложила крылышки и потерла друг о друга лапки, от которых начали, кажется, отваливаться кусочки грязи. Весь вид ее говорил о величайшем презрении к людям и, возможно, о желании уничтожить человеческий род, чтобы он не занимал планету, отведенную для более совершенных существ — мух.
Их глаза встретились. Вельзевул мгновение смотрел на Говарда, исполненный высокомерного презрения, — в это короткое мгновение, вглядываясь в бесконечную сложность его волосков и сочленений, Говард все понял и почувствовал дрожь. Затем дьявол оторвался от стекла и тихонько произнес:
— З-з-з-з.
Говард наклонился, правая рука его поднялась, корпус подался вперед. Секунду он смотрел на Вельзевула, пытаясь прочитать в его глазах свою судьбу и понять, что тот думает перед смертью…
Дром-д! Низкое бетонное ограждение приняло на себя удар вильнувшей в сторону машины. Салон заполнила густая красноватая темнота. Последнее, что расслышал Говард в скрежете стекла и железа, было громкое «з-з-з-з».
Сержант Пауэлл наклонился над лежавшим среди обломков мужчиной. К приезду патрульной машины пробка на дороге достигла громадных размеров. Пощупав пульс, Пауэлл выпрямился, пробормотал:
— Бедняга! — поморщился и пошел прочь.
Тело Говарда укладывали на носилки. С его головы взлетела жирная муха и, жужжа, уселась на густую шевелюру блюстителя порядка. Мириады глаз хищно поблескивали в ярком свете калифорнийского солнца.
Две тысячи звёзд, а то и больше, вмонтировано в тротуары на Голливудском бульваре, и каждая металлическая пластинка подписана именем кого-нибудь из киноиндустрии. Эти имена уходят далеко в прошлое, здесь все от Брончо Билли Андерсона до Адольфа Цукора.
Все, кроме Джимми Роджерса.
Имени Джимми вы не найдёте, потому что он не был звездой и даже не подвизался в эпизодических ролях — массовка, не более.
— Но я заслуживаю звезды, — говорил он мне. — Если у кого и есть на неё право, так это у меня. Я начинал здесь в 1920, совсем салагой. Если присмотреться, меня видно среди массовки в «Знаке Зорро». Я снялся в четырехстах с лишним фильмах и до сих пор в деле. Не так уж много осталось тех, кто может побить этот рекорд. Казалось бы, это даёт человеку кое-какие права.
Возможно оно и так, но Джимми Роджерс звезду не получил, а что до бравады, будто он «до сих пор в деле», то теперь ему крупно везло, если звали на кастинг раза два в год. Седые и порядком облысевшие ветераны киноинудстрии никому не нужны, разве что для сцен в салунах Дикого Запада.
Большую часть времени Джимми просто прогуливался по бульвару. Высокий, с солдатской выправкой, он выглядел несуразно в толпе туристов, гомиков и торчков. Его домашним адресом значился Лас-Палмас, какое-то место к югу о Сансета. Сам я никогда у него не бывал, но догадывался, на что это похоже: какая-нибудь клетушка вроде старых каркасных бунгало с общим двором, построенных примерно в то время, когда Джимми припёрся сниматься в кино, и стоящих до сих пор по милости Божией и немилосердному попустительству жилищных органов. Вот в каком месте Джимми проживал, но не скажешь, чтобы он там по-настоящему жил.
Джимми Роджерс жил в немом кино.
«Немое кино» на Фэрфакс-авеню — единственное место в городе, где всё ещё можно увидеть «Знак Зорро». Постоянно крутят Чаплина, в чести комедийный дуэт Лорела и Харди, а также звёзды вроде Перл Уайт, Элмо Линкольн и Гудини, блиставшие в сериалах. Сами киноленты великолепны: молодые Гриффит и Демилль, Бэрримор в «Докторе Джекиле и мистере Хайде», Лон Чейни в «Горбуне из Нотр-Дама», Валентино в «Кровь и песок» и сотни других.
Афиша меняется каждую среду, и каждый раз, в среду вечером Джимми Роджерс выкладывал свои девяносто центов кассиру, чтобы посмотреть «Черного пирата» или «Сына шейха» или «Сиротки бури».
Чтобы жить снова.
Дело в том, что Джимми ходил в кино не на Дуга, Мэри, Руди, Клару, Глорию или сестёр Гиш. Он ходил в кино, чтобы увидеть себя в толпе статистов.
По крайней мере, так мне показалось при нашей первой встрече. В тот вечер показывали «Призрака оперы», а в перерыве я вышел покурить и остановился, разглядывая фотографии кинозвёзд.
Хоть убейте, не вспомню, с чего начался разговор, но именно тогда я впервые услышал от Джимми о его четырехстах с лишним фильмах и том, что он до сих пор в деле.
— Видали меня там? — спросил он.
Я недоуменно посмотрел на него и покачал головой. Несмотря на его видавшие виды обноски и белую бороду, Джимми Роджерс был не из тех, кого сразу замечаешь в зрительном зале.
— Наверное, не рассмотрел в темноте.
— Но там же были факелы. Один нес я.
Тут до меня дошло. Он был на экране.
Джимми с улыбкой пожал плечами:
— Черт, я все время забываю. Откуда вам меня узнать. Мы снимали «Призрака» аж в двадцать пятом. Я выглядел таким юным, что гримёры приклеили мне усы и нахлобучили на меня черный парик. Тяжковато меня заметить среди катакомб — там сплошь общий план. Однако под конец, где Чейни сдерживает толпу, я виден довольно хорошо, стою на заднем плане как раз слева от Чарли Зиммера. Он там потрясает кулаком, а я размахиваю факелом. Намучились мы с той кинолентой, но эту сцену отсняли с первого раза.
Через несколько недель мы с Джимми Роджерсом увиделись снова. Иногда он появлялся на экране, хотя, по правде говоря, я никогда его не узнавал. В двадцатых он был совсем молод, а его появления в фильмах так коротки: мимолётный проблеск, нечеткое лицо, мелькнувшее в толпе.
Зато в зале Джимми присутствовал всегда, даже если не снимался в картине, и однажды вечером я узнал почему.
Снова был перерыв, и мы стояли снаружи. У Джимми уже вошло в привычку со мной заговаривать, к тому же во время фильма «Крытый фургон» мы сидели рядом.
— Разве она не красавица? — подмигнул мне Джимми — Таких женщин больше не делают.
Я кивнул.
— Вы о Лоис Уилсон? Да, она очень привлекательная.
— Нет, о Джун.
Я недоуменно посмотрел на Джимми и тут понял, что он не подмигивал. Он плачет.
— Джун Логан. Моя девушка. Это ее первая съемка, сцена нападения индейцев. Наверное, Джун тогда было семнадцать… мы друг друга ещё не знали. Знакомство состоялось двумя годами позднее, когда мы повстречались на «Первой Национальной»[89]. Но вы, конечно, её заметили. Та блондинка с длинными кудрями.
— А, вы о ней. — Я снова кивнул. — Вы правы, она была очаровательной.
Но я солгал, потому что совсем её не запомнил, просто мне хотелось сказать старику что-то приятное.
— Здесь крутят уйму фильмов с участием Джуни. С двадцать пятого мы во многих снимались вместе. Какое-то время даже подумывали пожениться, но она пошла в гору, стала получать эпизодические роли — горничные и тому подобное — а я так и не поднялся выше массовки. Мы оба достаточно провели в кинобизнесе и понимали, что у отношений нет будущего, если один остаётся маленьким человеком, а другой метит в звёзды.
Джимми выдавил улыбку, промакивая глаза какой-то тряпкой, вероятно, в своё время бывшей носовым платком.
— Думаете, я шучу? В смысле, насчёт её карьеры? Но у нее все шло как по маслу. Ещё чуть-чуть и она бы начала играть роли второго плана.
— А что случилось?
Улыбка поблекла. Он снова моргал.
— Джуни убил звук.
— У нее был неподходящий голос?
Джимми покачал головой:
— У нее был отличный голос. Я говорил вам, ещё чуть-чуть и ей бы дали роль второго плана… к 1930 она сыграла в десятке звуковых фильмов. А затем её убил звук.
Я слышал это выражение тысячу раз, но никогда вот так. Видите ли, то, что рассказывал Джимми, не совсем соответствует действительности. Джун Логан, его девушка Джуни, была на съёмочной площадке. Шла работа над одной из тех ранних киноэпопей, в которых все говорят, поют и танцуют. Режиссёр и съёмочная группа, спасаясь от тирании стационарного микрофона, как-то приделали на операторский кран одну из первых переносных версий. Такое оборудование тогда ещё не стало стандартным, и это был эксперимент. По какой-то причине во время съёмки дубля микрофон отвалился, и кран, рухнув, размозжил Джун Логан череп.
История никогда не попадала в газеты, даже в профессиональные. Студия её замяла, и Джун Логан тихенько похоронили.
— Чёрт, почти сорок лет прошло, а я плачу, будто это случилось вчера, — вздохнул Джимми. — Она же была моей девушкой…
Вот вам и вторая причина, почему Джимми Роджерс ходил на немые фильмы — навестить свою девушку.
— Разве вы не понимаете? — сказал он. — Джуни все еще жива там, на экране, во всех этих фильмах. Такая же, как во времена нашего знакомства. Пять лет вместе. Лучшие годы моей жизни.
Я понимал. Парочка влюблённых… друг в друга и в кино. Видите ли, в то время действительно любили кино. Быть к нему причастным, пусть даже играя на маленьких ролях… обычный человек чувствовал бы себя на седьмом небе от счастья.
«Седьмое небо» — еще один фильм, где мы увидели Джун Логан в массовке. С помощью Джимми я за следующие недели научился различать девушку. Он не преувеличил… она была красавицей. Стоит такую заметить и рассмотреть по-настоящему, и ты её уже не забудешь. Белокурые кудряшки и улыбка сразу выделяли её из толпы.
Как-то в среду вечером, мы с Джимми смотрели «Рождение нации». Во время уличной перестрелки Джимми толкнул меня в плечо.
— Вон там моя Джун.
Я вгляделся в экран и покачал головой.
— Не вижу.
— Секундочку… вон она снова. Видите? Слева, за плечом Вольтхолла.
Изображение было нечетким, а затем камера последовала за Генри Б. Вольтхоллом.
Я взглянул на Джимми. Он поднимался с места.
— Куда вы?
Он ничего не ответил, просто вышел из зала.
Отправившись вслед, я нашёл его под тентом у стены. Джимми прислонялся к ней и тяжело дышал. Лицо его побледнело, став одного цвета с усами.
— Джун, — пробормотал он. — Я её видел.
— Послушайте, — глубоко вздохнул я. — Вы говорили, её первая лента называлась «Крытый фургон». Она снята в 1923, а «Рождение нации» Гриффита — в 1914.
Джимми не ответил. Да тут и сказать было нечего. Мы оба знали, что сделаем дальше… потопаем назад в кинотеатр и пересмотрим фильм.
Мы смотрели и ждали, подстерегая ту сцену. Наконец я перевёл взгляд с экрана на Джимми.
— Она исчезла, — прошептал он. — Её нет в фильме.
— И никогда не было. Сами знаете.
— Да.
Джимми встал и вышел в ночь. Я не видел его целую неделю.
А ещё была та короткометражка с Чарльзом Реем… название позабыл, но он выступает в своём обычном амплуа деревенского парня, а в кульминации — бейсбольная игра, и Рей приносит команде победу.
Камера скользила по болельщикам на трибунах, и среди толпы мелькнула девушка с белокурыми кудрями.
— Видели её? — схватил меня за руку Джимми.
— Эта девушка…
— Это была Джун. Она мне подмигнула!
На сей раз встал и ушёл я. Он последовал за мной, а я ждал перед театром, сразу под афишами.
— Взгляните сюда, — махнул я головой на плакат. — Эта картина снята в 1917. — Я выдавил из себя улыбку. — Вы забываете, что в фильмах снимались тысячи красивых блондинок, и у большинства были кудряшки.
Он весь дрожал и совершенно меня не слушал. Я положил ладонь ему на плечо:
— Вот взгляните…
— Я её здесь искал. Неделю за неделей, год за годом. Раз такое дело, почему бы вам не узнать правду. Это не впервой. Джуни снова и снова появляется в фильмах, где точно никогда не снималась. Не только в ранних, ещё до неё, но и в тех, что были выпущены в двадцатых, когда я с ней дружил и отлично знал, в каких она играет. Иногда она лишь мелькает на экране, но я успеваю ее заметить… а потом она исчезает и, когда пересматриваешь, больше не показывается. Одно время дошло до того, что я стал бояться ходить в кино… думал, крыша поехала. Но вот и вы её увидели.
Я медленно покачал головой:
— Извините, Джимми, но я никогда этого не говорил. — Глянув на него, я махнул на свою машину, припаркованную у обочины. — Вы выглядите усталым. Давайте, я отвезу вас домой.
Он выглядел не просто усталым, а потерянным, одиноким и бесконечно старым. Но его глаза сверкали упрямым блеском, и он намертво стоял на своем.
— Нет спасибо. Я останусь на второй сеанс.
Садясь за руль, я заметил, что он идёт в кинотеатр, туда, где настоящее становится прошлым, а прошлое — настоящим. Киномеханики называют эту штуку проектором, но на самом деле это машина времени. Она может перенести вас в прошлое, играть шутки с вашим воображением и памятью. Оживить девушку, умершую сорок лет назад, вернуть старика в ушедшую молодость…
Однако я принадлежал к реальному миру и остался в нём. Я не пошел в кино ни на следующей неделе, ни через одну.
Снова мы увиделись с Джимми почти через месяц, на съемочной площадке.
Снимался вестерн по моему сценарию, и режиссер хотел добавить диалог, чтобы фильм вышел подлиннее. Вот меня и вызвали, и я приехал к ним на ранчо.
Большинство студий для вестернов держит ранчо, и это было одним из самых старых. Им пользовались ещё во времена немого кино. Меня заинтересовал деревянный форт, где как раз снимали сцену с массовкой… ей-богу, я видел такой ещё на одной из первых картин Тима Маккоя. Поэтому, пошушукавшись с режиссёром и написав для ведущих актёров несколько дополнительных строк, я из любопытства отправился побродить по форту, а остальные готовились к новым эпизодам.
Спереди царил обычный упорядоченный беспорядок. Основной состав и съёмочная группа сновали вокруг трейлеров, а массовка растянулась на травке и пила кофе. Но здесь, сзади, я бродил в полном одиночестве по затхлым, бревенчатым комнатам, построенным ради съёмок в позабытых полнометражках. У этого бара стоял Хут Гибсон, а на этой люстре в танцзале раскачивался Джек Хокси. А вот покрытый пылью стол, где сидел Фред Томсон, и за углом, в спальном бараке…
За углом, в спальном бараке, на краю заплесневелого матраса сидел Джимми Роджерс и таращился на меня.
— Вы? — встрепенулся он при моём приближении.
В двух словах я объяснил, что меня сюда привело. Он мог ничего не объяснять: ему позвонили, предложив денек поработать в массовке.
— Эта тягомотина растянулась на весь день, а там жарко. Вот я и подумал, а не пойти ли тихо сюда и немного вздремнуть в теньке.
— Откуда вы знали, куда идти? Бывали здесь раньше?
— А то. Сорок лет назад вот в этом самом бараке. Мы с Джуни когда-то приходили сюда во время обеденного перерыва и…
Он запнулся.
— Что-то не так?
Что-то действительно было не так. В киношном гриме Джимми Роджерс был идеальным образчиком седого старожила Дикого Запада. Кожаные штаны, рубашка с бахромой, белые усы и все прочее. Но под макияжем угадывалась бледность, и руки с конвертом дрожали.
Конверт….
Он протянул его мне:
— Вот. Может, будет лучше, если вы прочтете.
Конверт был не запечатан, без марки и адреса. В нем лежали четыре странички, исписанные красивым почерком. Джимми не сводил с меня глаз, пока я медленно их вытаскивал.
— Когда я вошел, он лежал здесь прямо на матрасе, — пробормотал он. — Будто ждал меня.
— Но что это? Откуда он взялся?
— Читайте и поймете.
Я начал разворачивать страницы, и тут раздался свисток. Мы оба знали, что означает этот сигал: декорации установлены, съёмочная бригада на месте, основной актёрский состав и массовка готовы предстать перед камерами.
Джимми Роджерс встал и пошёл прочь — усталый старик, плетущийся под палящее солнце. Я помахал ему рукой и, сев на заплесневелый матрац, приступил к письму. Чернила выцвели, странички покрывал тонкий слой пыли. Я все еще мог прочесть каждое слово…
Здесь письмо обрывалось.
Никакой подписи, но я в ней и не нуждался. Подпись всё равно ничего бы не доказывала. Одинокий старик, сорок лет носящийся со своей любовью. Где-то в его душе она всё это время жила, пока однажды не явилась ему с экрана в виде зрительной галлюцинации… так и до шизофренического раздвоения личности не долго, а то и до подделки почерка любимой, чтобы подвести под свою манию логическое основание.
Я начал складывать письмо, и вдруг неподалёку пронзительно завыла сирена скорой помощи. Бросив письмо на матрас, я бросился к выходу.
Ещё на пути к двери я знал, что обнаружу. Толпа обступала тело, распластанное на солнцепёке. Старики легко устают в такую жару, и как только сердце…
Когда Джимми Роджерса несли в скорую, он выглядел так, будто улыбается во сне. И я за него рад, по крайней мере, он умер, сохранив свои иллюзии в целости и сохранности.
— Просто рухнул во время съёмки… ещё минуту назад стоял вон там, а в следующую…
Когда я пошёл назад в барак за фортом, вокруг ещё обсуждали смерть старого актёра.
Письмо исчезло.
Я оставил его на матрасе, и оно исчезло. Вот и всё, что я могу сказать. Возможно, кто-то зашёл туда, пока я был снаружи и смотрел, как увозят Джимми. Возможно, в двери ворвался ветер и погнал его по пустыне каким-нибудь горячим воздушным потоком вроде Санта-Аны. А возможно, письма не было. Это уже на ваше усмотрение… я всего лишь изложил факты.
Больше фактов, считай, и нет.
Я не ходил на похороны Джимми Роджерса, впрочем, их могли не устраивать. Я даже не знаю, где он похоронен. Скорее всего, о нём позаботился Фонд кино. Как бы то ни было, факты не важны.
Несколько дней мне было не них. Я искал ответ на пару отвлечённых вопросов из области метафизики… реинкарнация, рай и ад, разница между реальной жизнью и киноплёночной. Мысли всё время возвращались к тем лицам, что видишь на экране в старых фильмах. Лицам настоящих людей, занятых созданием выдумки. Но даже после их смерти эта выдумка продолжается, и эта форма реальности тоже. То есть где провести границу? И если есть граница, то можно ли её пересечь? Жизнь — ускользающая тень[90].
Это слова Шекспира, но я не уверен, что он хотел ими сказать.
Я до сих пор не уверен, но должен упомянуть ещё об одном факте.
Прошлым вечером, впервые за много месяцев после смерти Джимми Роджерса, я снова пошел смотреть немое кино.
Крутили «Нетерпимость», один из лучших фильмов Гриффита. Тогда в 1916 он построил для него невиданно внушительные декорации — огромный храм в Вавилонском эпизоде.
Один эпизод неизменно меня впечатляет, и тот раз не был исключением. Панорамно поданный величественный храм. Среди гигантских резных барельефов и колоссальных статуй, подобно муравьям, снуют многотысячные толпы людей. Вдали, за ступенями, охраняемыми рядами каменных слонов, возвышается мощная стена, на вершине которой толпятся крошечные фигурки. Нужно очень сильно приглядеться, чтобы их рассмотреть, но я пригляделся и готов поклясться в том, что увидел. Одной из статисток там, на стене, была девушка со светлыми кудрями. Она улыбалась, а рядом, положив руку ей на плечо, стоял высокий старик с седыми усами. Я бы их даже не заметил, если бы не одно обстоятельство.
Они мне махали…
После любовных ласк Нолан снова захотел выпить. Он нащупал бутылку у кровати, схватил ее потной рукой и дрожащими пальцами вытащил пробку. Все его тело покрылось холодным потом. Интересно, подумал Нолан, неужели началась лихорадка? И когда крепкий, жгучий ром опалил его желудок, он понял истину. Причиной всему была Нина. Нолан повернулся и взглянул на девушку, что лежала рядом с ним. Она смотрела на него из полумрака, не моргая, своими раскосыми глазами.
Ее худое, коричневое тело раскинулось на постели, расслабленное и неподвижное. Трудно было поверить, что всего несколько минут назад это же самое тело выгибалось и извивалось кольцами от ненасытной страсти. Она вминала себя в него до тех пор, пока он окончательно не выдохся.
Он протянул ей бутылку.
— Выпьешь?
Она покачала головой. Глаза у нее были туманные, лишенные всякого выражения. Тут Нолан вспомнил, что она не говорит по-английски. Он поднял бутылку и глотнул еще раз, проклиная себя за свою ошибку. А то, что сделал ошибку, он понял теперь, однако Дарли не сможет этого понять. Сидя в уютной комнате в Трентоне, она так и не смогла понять, что ему пришлось пережить ради нее и маленького Робби, Роберта Эммета Нолана-второго, возраст девять месяцев. Его сына, которого он никогда не видел. Вот почему он устроился на эту работу после того, как подписал с компанией годовой контракт. Жалование было достаточное для того, чтобы Дарли не бедствовала, и они даже смогли бы справиться с трудностями и после окончания контракта. Она не могла поехать с ним, потому что носила ребенка. Поэтому он поехал один, думая, что работа будет не потная.
Не потная. Смешно. С самого его прибытия сюда ему приходилось вкалывать до седьмого пота. Обход плантаций на рассвете, целый день загрузки судов. Писанина тогда, когда над его бунгало сгущалась ночь, отрезавшая его от внешнего мира темной стеной тропических джунглей. А по ночам было шумно: гудела уйма насекомых, ревели кайманы, хрюкали дикие свиньи, непрерывно болтали обезьяны, кричали дурниной птицы. Из-за всего этого он и начал пить. Сначала — хорошее виски, украденное со склада компании, затем контрабандный джин невысокого сорта, а вот теперь дешевый ром.
Он поставил пустую бутылку и сразу услышал шум, которого больше всего боялся — непрерывный грохот барабанов, доносившийся от хижин, сгрудившихся внизу у берега реки. Аборигены снова взялись за свое.
Не удивительно, что ему приходилось ежедневно подгонять их, чтобы они выполнили установленную компанией норму. Странно было то, что они вообще способны были что-то делать после ночного завывания под стук барабанов.
Конечно, подгонял их, собственно, Мозес. Нолан не мог даже как следует их пожурить, потому что они были настолько тупые, что не понимали элементарного английского языка.
Так же, как и Нина.
Нолан снова бросил взгляд на девушку, которая лежала рядом с ним на постели, молчаливая и пресыщенная. Она не вспотела, ее кожа была на диво холодная, а глаза хранили тайну.
Именно эту тайну впервые почувствовал Нолан, когда заметил, как она пристально поглядывала на него из-за забора три дня назад. Сначала он подумал, что она из людей компании — чья-то жена, дочь, сестра. В тот же день, возвращаясь в свое бунгало, он снова увидел ее — она стояла на краю поляны, во все глаза глядя на него. Поэтому он спросил у Мозеса, кто эта девушка, но Мозес не знал. Очевидно, она прибыла сюда всего несколько дней назад на утлом катамаране, что спустился вниз по реке из буйных зарослей джунглей, которые протянулись на тысячу миль вокруг.
Она не владела английским языком и, по словам Мозеса, не говорила ни по-испански, ни по-португальски. Она и не пыталась с кем-то общаться, держалась отдельно, спала в катамаране, что стоял причаленный на другом берегу реки. Девушка даже не решалась пойти днем в магазин компании, чтобы купить себе еду.
Нолан тоже пожал плечами и напрочь выбросил Нину с головы. Но той ночью, ложась спать под грохот барабанов, он снова подумал о ней и почувствовал волнующий зуд в крестце.
Она пришла к нему, словно повинуясь его молчаливому призыву, появилась, словно коричневый призрак, выскользнула из ночной темноты. Она зашла тихо, быстро сбросила свои бедные одежды, прошла по комнате и остановилась у кровати, пристально глядя на него. Потом — забралась сверху и голыми ногами обвила его бедра. Зуд в крестце Нолана стал невыносим, а стук в висках полностью заглушил грохот барабанов.
Утром она ушла, а на следующую ночь пришла опять. Именно тогда он назвал ее Ниной — это было не ее имя, однако Нолан почувствовал потребность с чем-то отождествлять эту незнакомку, что утоляла с ним свою любовную жажду, одновременно воплощая его потаенные желания. Ее шипящее дыхание ночами ласкало его слух, а днем она пропадала — уходила, пока Нолан еще спал, и он не видел ее целый день. Однако иногда у него появлялось ощущение, что она тайком следит за ним, и какой-то непонятный холод охватывал его, и он понимал — в эту ночь она снова навестит его.
Сейчас она спала, несмотря на стук барабанов, доносившийся издали. Она дремала, словно насыщенное животное, не слыша грохот, не чувствуя его присутствия. Нолан вздрогнул. Животное — вот кто она! Пока она спала, ее гибкое тело необычно вытянулось, а широкий рот еще больше подчеркивал грубость черт ее лица. Как он мог связаться с такой тварью? Нолан брезгливо отвернулся.
Решено — он развяжется с ней раз и навсегда. Сегодня прибыла каблограмма — Робби и Дарли переплыли океан и уже готовились к вылету на Манаус. Завтра утром он встретится с ними и привезет их сюда. Однако его мучили угрызения совести. Последние три месяца до конца года им придется в этой забытой Богом глуши, но Дарли настояла на своем.
И она была права. Теперь Нолан понял это. Они отныне будут вместе, это поможет ему выстоять, и тогда ему не нужны будут ни бутылка рома, ни Нина. Нолан лег на спину и закрыл глаза, пытаясь отрешиться от барабанов и темной фигуры, что лежала рядом с ним. До рассвета осталось несколько часов, а утром кошмар закончится.
Путь в Манаус не дался легко, однако счастливо завершился в объятиях Дарли. Она была еще красивее, а волосы белее, чем он помнил, еще нежнее и любвеобильнее, чем он знал ее. Нолан понял, что эта встреча дала ему душевный покой. Конечно, в их совместной жизни не было ни жадных, похотливых ласк Нины, ни диких ночных оргий. Но не это было важно. Главное — они были наконец вместе. Они двое и Робби. Нолан даже не думал, какую гамму чувств вызовет у него эта встреча. Теперь, после долгого путешествия на моторной лодке, он стоял возле детской кроватки во второй спальне и с нескрываемой гордостью смотрел на сына.
— Он — чудо, правда? — сказала Дарли. — Твоя копия.
— Ты преувеличиваешь, — улыбнулся Нолан.
Однако он был очень доволен. И когда крохотная розовая ручка ребенка протянулась и коснулась его пальцев, по его телу прошла дрожь.
Дарли охнула. Нолан взглянул на нее.
— Ничего. — Дарли пристально смотрела мимо него. — Мне показалось, кто-то стоит за окном.
Нолан проследил за ее взглядом.
— Там никого нет. — Он подошел к окну и осмотрел поляну. — Ни души.
Дарли провела рукой по глазам.
— Наверное, я просто устала, — сказала она. — Долгое путешествие…
Нолан прижал ее к себе.
— Почему бы тебе не лечь? Мама Долорес сможет присмотреть за Робби.
Дарли колебалась.
— Ты уверен, что она знает, что делать?
— О чем ты говоришь! — засмеялся Нолан. — Недаром ее зовут мамой. У нее десять своих собственных детей. Сейчас она на кухне. Готовит для Робби детскую смесь. Я приведу ее.
Дарли ушла в спальню отдохнуть, а мама Долорес взяла на себя заботы по Робби. Нолан тем временем отправился, как обычно, осматривать поля.
Жара была такая невыносимая, что Нолан не мог припомнить подобного за все время своего пребывания здесь. Даже Мозес жадно ловил воздух ртом, когда вел джип по неровной дороге, пристально вглядываясь в мерцающее марево.
Нолан вытер лоб. Возможно, он слишком поспешил привезти сюда Дарли и ребенка, но муж имел право видеть своего сына. Через несколько месяцев они навсегда уедут из этой душегубки. Не стоило волноваться — все будет хорошо. И когда он вернулся вечером в бунгало, мама Долорес встретила его у дверей с тревожным выражением на лице.
— Что случилось? — спросил Нолан. — Что-нибудь с Робби?
Мама покачала головой.
— Он спит, словно ангел, — пробормотала она. — Но сеньора…
Дарли лежала в их комнате на кровати. Она вся дрожала, глаза были закрыты, голова металась на подушке. Даже тогда, когда Нолан коснулся ладонью до ее лба.
— Лихорадка. — Нолан дал знак Долорес. Старушка придержала голову Дарли, чтобы он мог втиснуть ей в рот термометр. Красный столбик ртути подскочил вверх.
— Сорок. — Нолан порывисто выпрямился. — Позови Мозеса. Скажи, что мне нужна лодка, как можно скорее. Мы должны доставить ее к врачу в Манаус.
Дарли открыла глаза. Она все слышала.
— Не надо. Ребенок…
— Не волнуйтесь. Я присмотрю за малышом, — успокоила ее мама. — Сейчас вам надо отдохнуть.
Дарли побледнела и откинулась на спину. Нолан приложил руку ко лбу — тот пылал, как раскаленная печь.
— Сейчас тебе надо просто отдохнуть, милая, — сказал он. — Я поеду вместе с тобой.
Так он и сделал.
Если первая поездка была тяжелой, то эта была просто невыносимой: безумная гонка в жаркой ночи по реке, над которой поднимались облака пара. Мозес, обливаясь потом, вел лодку, а Нолан тем временем прижимал дрожащие плечи Дарли к соломенному матрасу на корме лодки — те беспрестанно дрожали. Они прибыли в Манаус на рассвете и разбудили врача Роблеса, что спал в своем доме недалеко от главной городской площади.
Потом было обследование, больница, диализы и диагноз.
— Обычный случай, — сказал Роблес, — нечего тревожиться. При соответствующем лечении и отдыхе она непременно выздоровеет. Неделю придется провести в этой больнице.
— Неделю? — воскликнул Нолан. — Я должен вернуться на работу. Я не могу оставаться здесь.
— А вам и не надо оставаться здесь, мистер Нолан. Она будет под моим личным присмотром, уверяю вас.
Это было слабым утешением, но другого выхода не было, к тому же он слишком устал, поэтому не стал ни возражать, ни тревожиться. Он добрался до лодки и, ступив на борт, растянулся на соломенном матраце и заснул беспробудным сном.
Его разбудил грохот барабанов. Он вскрикнул, рванулся с места, но сразу понял, что уже ночь, а лодка снова стоит у причала. Измученное лицо Мозеса расплылось в радостной улыбке.
— Еле доплыли, — сказал он. — Мотор неисправен. А впрочем, это не имеет значения, хорошо, что мы снова дома.
Нолан покачал головой, разминая затекшие ноги, сошел на пирс и быстро зашагал по тропинке, которая пересекала полянку. Стало совсем темно. Дома? Эта дьявольская глушь, где слышен лишь грохот барабанов, где носятся призрачные фигуры на фоне очагов, никак не могла быть ему домом.
Когда Нолан подошел к бунгало, она вынырнула к нему из ночной темноты.
Нина.
Нолан узнал ее и заморгал глазами. Она стояла там, в темноте, пристально глядя на него. Он отчетливо представил себе похотливое выражение ее лица, но у него не было никакого желания терять время на пустые разговоры с ней. Он торопливо прошел мимо нее к двери, словно призрак, во мраке ночи.
В комнате его ждала мама Долорес. Она поприветствовала его кивком головы.
— С Робби все в порядке?
— Да, сеньор, я тщательно ухаживаю за ним. Постоянно караулю в его комнате.
— Славно, — Нолан развернулся и двинулся в холл, затем остановился, заметив тревогу на лице мамы Долорес.
— Что случилось? — спросил он.
Старушка еще больше занервничала.
— Вы не будете обижаться, если я скажу?
— Конечно, нет.
— Речь идет о той, что на улице, — тихо пробормотала мама Долорес.
— Нина?
— Ее не так зовут, но это не имеет значения, — мама покачала головой. — Она ждет два дня. Я видела вас с ней сейчас, когда вы возвращались домой. Я также видела вас с ней раньше.
— Это не ваше дело. — Нолан покраснел. — И кроме того, теперь с этим покопчено.
— А она уверена в этом? — Мама смотрела на него серьезным, пытливым взглядом. — Вы должны сказать ей, чтобы она оставила вас в покое.
— Я устал. Эта девушка пришла с гор, она не говорит по-английски.
— Знаю, — мама покачала головой. — Она одна из тех, которых зовут люди-змеи.
Нолан пристально посмотрел на нее.
— Они анималисты? Змеепоклонники?
— Нет, они не поклоняются змеям.
— Что же вы тогда имеете в виду?
— Эти люди — они сами являются змеями.
Нолан нахмурился.
— Что это значит?
— Та, кого вы зовете Ниной — совсем не простая девушка. Она потомок старинного рода, что живет высоко в горах, где водятся огромные змеи. Ваши здешние рабочие, и Мозес тоже, знают только джунгли, но я родом из просторной долины у подножия гор и еще с детства научилась остерегаться тех, кто затаился наверху. Мы туда не ходили, но люди-змеи иногда приходили к нам. Весной они пробуждались, сбрасывали свою кожу и в течение определенного времени были снова свежими и чистыми, пока не покрывались чешуей. Именно тогда они приходили к нам ради спаривания с мужчинами.
Она продолжала рассказывать шепотом про этих существ — полузмей-полулюдей с холодными телами, конечности которых изгибались, словно были лишены костей, и были способны задушить человека, раздавить его, словно кольца анаконды. Она рассказывала о раздвоенных языках, о шипящих звуках, что исходили из их невероятно широких ртов с подвижными челюстями. Она, вероятно, продолжала бы говорить и дальше, если бы Нолан не остановил ее. От усталости у него кружилась голова.
— Достаточно, — сказал он. — Спасибо за заботу.
— И все же вы не верите мне.
— Я этого не говорил. — Несмотря на утомление, Нолан помнил основное правило: никогда не спорить с этими людьми и не насмехаться над их суевериями. Вот и сейчас он не мог просто послать ее подальше. — Я приму меры, — серьезно сказал он. — А теперь мне нужно отдохнуть. Я хочу также увидеть Робби.
Мама Долорес закрыла рот ладонью.
— Я забыла. Малыш остался один, — она повернулась и поспешила к двери детской комнаты. Нолан пошел за ней. Они зашли вдвоем.
— Ах! — облегченно воскликнула мама. — Спит сном ангела. — Робби лежал в своей постели, лунное сияние освещало сквозь окно его крохотное лицо, из его рта, похожего на бутон розы, был слышен тихий храп.
Нолан улыбнулся и кивнул маме.
— Сейчас я пойду отдохнуть, а вы хорошо посмотрите за ним.
— Я никуда отсюда не выйду, — мама уселась в кресло-качалку рядом с кроватью. Когда Нолан ушел, она тихо сказала ему вслед: — Помните о том, что я вам сказала, сеньор, если она появится снова.
Нолан пошел в конец коридора, где была спальня. Он не осмелился ответить ей. В конце концов, она руководствовалась благими намерениями. Он просто настолько устал, что у него не было никакого желания слушать бред старой суеверной женщины.
Из спальни донесся шелест. Нолан вздрогнул и застыл на месте, когда заметил, как из темного угла возле открытого окна выскользнула темная фигура.
Перед ним стояла Нина, совершенно нагая. Она жадно протягивала к нему руки. Он отступил на шаг.
— Нет, — сказал он.
Она, растянув широкий рот в жуткой улыбке, пошла навстречу.
— Уходи отсюда, — он показал ей на дверь.
Улыбка сползла с лица Нины, она что-то пробормотала — что-то явно умоляющее, что-то, продиктованное одним лишь желанием. Пробормотала — и снова протянула руки.
— К черту! Оставь меня в покое! — Нолан ударил ее по щеке.
То была всего лишь пощечина, в которой не было силы, но лицо Нины искривилось, и она бросилась на него, пытаясь попасть ему в глаза растопыренными пальцами. На этот раз он ударил ее наверняка — она пошатнулась и чуть не упала наземь.
— Прочь! — крикнул он и, оттеснив ее к открытому окну, угрожающе занес руку.
Она яростно сплюнула, схватила свою одежду и, вскочив на подоконник, исчезла в ночной темноте. Нолан стоял у окна, глядя, как Нина бежит через поляну. Попав в полосу лунного света, она вдруг оглянулась назад — всего лишь на миг, но Нолан успел заметить ее полные гнева глаза на мертвенно-бледном лице.
Она исчезла, растворившись в темноте ночи, наполненной рокотом барабанов. Она исчезла, но ее ненависть осталась. Всю силу этой ненависти Нолан почувствовал, когда лег в кровать. Надо было раздеться, но он слишком устал. Стук в висках усилился, кровь пульсировала в унисон со стуком барабанов. Он содрогнулся от отвращения — Боже, какое ужасное у нее лицо, словно у той мифической твари, как ее там? У Медузы, точно. У той, что одним своим взглядом превращала людей в камень. У той, что на голове вместо волос носила живых змей. Чем-то этот миф напоминал рассказ мамы Долорес о людях-змеях. Странно, неужели все народы мира верили в существование таких созданий? Или же была хотя бы капля истины в этих искаженных до бессмыслицы байках старух? Сейчас он не хотел думать об этом, и вообще не хотел думать ни о чем: ни о Нине, ни о Дарли, ни даже о Робби. Дарли выздоравливает, с Робби все в порядке, а Нина ушла. Он остался здесь наедине с барабанами. Проклятый стук, из-за него он еще долго не сможет заснуть…
Нолан пробудился от тишины. Он вздрогнул и сел на кровати. Разумеется, он спал долго, потому что сквозь ночную тьму за окном уже пробивались местами серовато-розовые пятна рассвета. Нолан встал, потянулся и вышел в холл. Здесь было темно, и вокруг царила тишина. Он подошел к двери второй спальни. Дверь была полуоткрыта. Он зашел и тихо позвал:
— Мама Долорес!
Язык Нолана словно примерз к нёбу. Даже время как будто остановилось, когда он увидел распростертое у кресла-качалки бесформенное тело. Незрячие глаза сиделки с ужасом глядели на него с опухшего пурпурного лица. Звать ее не было никакого смысла. Она уже никогда его не услышит.
А Робби…
Нолан окаменел, вглядываясь в темный угол на противоположной стороне комнаты.
Кроватка была пуста.
Наконец он обрел голос и неистово закричал.
Окно было распахнуто настежь. Он подбежал к нему, перемахнул через подоконник и упал на травянистый ковер. Он бежал по поляне, потом — между деревьями и наконец достиг берега реки. Мозес сидел в лодке, возился с мотором. Он тревожно взглянул на Нолана, когда тот с криком подбежал к нему.
— Что ты здесь делаешь?
— Мотор вышел из строя, нужен ремонт. Я пришел рано, пока жара не разозлилась.
— Ты видел ее?
— Кого, сеньор?
— Девушку — Нину?
— Ах, так вы о той самой, сеньор, — Мозес качнул головой. — Она уплыла вверх по реке на своем катамаране, два-три часа назад, как только я пришел сюда.
— Почему ты не остановил ее?
— А зачем?
Нолан яростно махнул рукой.
— Немедленно заводи мотор, мы ее догоним.
Мозес нахмурился.
— Я же вам уже сказал: нужен ремонт. Может, к вечеру…
— Нет времени, — Нолан схватил Мозеса за плечо. — Неужели ты не понимаешь? Она взяла с собой Робби.
— Сеньор, я хорошо видел, как она шла к лодке, но, клянусь вам, она была одна.
Нолан вспомнил, как пылали гневом глаза Нины, и вздрогнул.
— Что же она с ним сделала?
Мозес качнул головой.
— Этого я не знаю, но уверен — второй ребенок ей ни к чему.
— Ты о чем?
— Когда она шла к лодке, я увидел ее фигуру. — Мозес пожал плечами.
Нолан все понял без слов.
— Почему вы на меня так смотрите, сеньор? Разве не положено женщине иметь большой живот, если она носит в себе ребенка?
— У меня в этом мешке, — заявил сморщенный человечек, — привидение!
Никто не ответил. Все ждали, когда же он дойдет до сути шутки. Но человечек выглядел почти до смешного серьезным, продолжив:
— Мне этот дух не нужен. Хочу его продать. Я слышал что-то насчет десяти долларов?
Кто-то протянул купюру.
— Спасибо, — сказал сморщенный человечек и ушел.
Никто не знал, кто он и как сюда попал. Субботняя вечеринка буквально утонула в алкоголе, и поэтому, когда хозяин предложил устроить импровизированный аукцион, идею восприняли на ура. На продажу выставлялось что угодно — от использованной зубной щетки до курицы, обнаруженной в соседском курятнике. Ни для кого не стало сюрпризом, что призрака купил Орлин Кайл. Этот стройный юноша с лицом херувима был душой компании, он давно пристрастился к остротам и розыгрышам.
Так и вышло, что он купил привидение, или что там действительно было в мешке. Сморщенный человечек исчез так быстро и незаметно, что никто не смог расспросить его. Да и заинтересовались им и его приходом далеко не сразу. Впрочем, заинтересовались — слишком сильно сказано. Выпивка была отменной, а Кайл пришел в самое проказливое расположение духа, заполучив мешок.
Это был обыкновенный джутовый мешок, чем-то наполненный, но подозрительно легкий для своего размера. Складки на нем постоянно двигались и мгновенно расправлялись при попытке их схватить, или надавить, или хотя бы коснуться мешковины пальцем. Поэтому невозможно было понять, что же скрыто внутри. Забросив покупку на плечо, Кайл бродил по дому и изрекал монологи всем желающим. Из-за выпитого его инфантильные попытки рассмешить казались забавными — а он и рад стараться.
Ввалившись в кухню, он обнаружил там хозяев. Сидя за столом напротив миссис Вэйл, Джонни Вэйл подмигивал ей через баррикаду из бутылок и стаканов.
— А вот и Орри, — произнесла миссис Вэйл, миниатюрная брюнетка с унылыми и уже несколько осоловевшими глазами.
— Со своим дружком, — добавил Кайл. — Хотите познакомиться с призраком?
— Выпивку? — предложил Вэйл.
— С удовольствием. Даже две.
— А не переберешь? — Миссис Вэйл взяла бутылку и стакан.
— Ничуть. — Кайл придвинул второй стакан к бутылке скотча, которую миссис Вэйл держала в руке. — Одну — мне, другую — призраку. Спириту — спирту…
— Что это за суматоха с призраком? — спросил Джонни Вэйл.
— Ах да, вы же не дождались конца аукциона! — Кайл рассказал о происшедшем, несколько всё приукрасив.
По ходу повествования Вэйл с женой осматривали мешок с пьяным интересом.
— Итак, — закончил Кайл, — теперь я владелец настоящего живого призрака.
— Или дохлого кота. — Смешок Джонни Вэйла был скептичным и ехидным.
Кайл пропустил шпильку мимо ушей и осушил стакан одним глотком. Когда он взял второй и поднес к губам, миссис Вэйл поспешила вмешаться:
— Стой! Вроде кто-то говорил, что это для призрака.
— Прости, я ошибся. Придется выпить самому. Этот призрак никогда не пьет на пустой желудок.
Миссис Вэйл захихикала и налила себе виски на добрых три пальца, но ее взгляд нервно бегал по мешку.
— Орри, так что же там?
— Давайте посмотрим. — Джонни Вэйл наклонился и осторожно приподнял мешок. — А он не слишком тяжелый.
— Привидения много не весят, — объяснил Кайл.
Вэйл провел правой рукой по выпуклому низу:
— Но внутри что-то есть. Что-то мяконькое.
— Эротичненькое, да? — снова хихикнула Фрэн Вэйл. — Дай-ка сюда, Джонни.
Вэйл бросил ей мешок.
Когда миссис Вэйл ловила мешок, она уронила стакан, и тот вдребезги разбился на полу.
Никто не обратил на это внимания.
Фрэн Вэйл провела по мешку указательным пальцем:
— Ты прав, Джонни, я тоже что-то чувствую. — Ее губы растянулись в улыбке, и она стала поглаживать выпуклость под мешковиной. — Ах ты, миленькое привиденьице, — засюсюкала она. — Ах ты, лапочка…
Кайл тряхнул головой.
— Так уж и лапочка? — прошептал он. — Неспроста же этот дух в завязанном мешке. Может, у него когти? Или он кусается?
Джонни Вэйл фыркнул:
— Тогда почему не прогрыз мешок?
— Ему не нравится вкус мешковины. — Кайл налил еще виски, затем поднял глаза и выставил ладонь. — Эй, Фрэн, не тряси!
— Чего? — Миссис Вэйл теребила узел на горловине мешка. — Хватит паясничать, Орри. Давайте посмотрим, что там…
Вдруг Фрэн Вэйл испуганно и отбросила мешок, так и не развязав его. Он беззвучно приземлился на пол. Так и лежал, таинственно вспучиваясь.
— Там… там… — Фрэн осеклась, но выдавила улыбку. — Орри, там кто-то живой.
— Конечно, — подтвердил Кайл. — Живой, но мертвый. Привидение!
Миссис Вэйл повернулась и двинулась к двери. Ее походка была неровной, а в глазах мелькнул страх, когда она остановилась у порога и оглянулась на мешок.
— Зачем же я так напилась? — пробормотала она.
Миссис Вэйл пошла в гостиную, рассеяно обводя пальцами губы.
Джонни Вэйл сердито уставился на Кайла:
— Какого черта, Орри?! Ты ее напугал. И здорово напугал.
— Не я. — Кайл указал на мешок. — Он.
Вэйл сжал кулак:
— Смотри, Орри, я могу потерять терпение…
— А ты выпей еще и расслабься. — Кайл поднял мешок и направился к двери.
Его догнал голос Джонни Вэйла:
— Эй, ты куда?
— Хочу найти Фрэн. Надо же извиниться перед ней.
— Валяй. — Хозяин дома успокоился и помахал Кайлу рукой, а тот крепко схватил горловину мешка и вышел в коридор.
Он обнаружил миссис Вэйл в гостиной. Она расположилась на диване с двумя гостями. Все трое сидели спиной к двери, но Кайл узнал приятелей Фрэн — познакомился с ними, когда был здесь в прошлый раз. Казалось, Пит и Эйлин Клемент, молодожены, не принадлежат к этой толпе. Кайл вспомнил, что парень из породы вежливых зазнаек. Впрочем, Эйлин вполне ничего — этакая кошечка с большими круглыми глазами…
Кайл подкрался к спинке дивана и резко вывесил мешок прямо перед лицом миссис Вэйл. Результат превзошел все его ожидания. С воплем подпрыгнув, хозяйка оттолкнула мешок и ушла на трясущихся ногах; казалось, она вот-вот упадет в обморок. Кайл обогнал ее.
Хохоча, он загнал женщину в угол и принялся размахивать мешком, чтобы привлечь внимание Клементов. Он заметил, как сузились глаза Пита Клемента, как расширились глаза Эйлин. Ага, впечатлилась! Этого-то Кайл и добивался. Что же до миссис Вэйл, ее вниманием он уже завладел. Хотя на что ему внимание этой тупой коровы?
— Не надо, Орри! — взмолилась Фрэн. — Ну пожалуйста…
— Бу-у-у! Призрак хочет посмотреть на тебя!
— Орри… мне дурно…
— Бу-у-у! Хочешь увидеть призрака?
— Нет… Прекрати… Орри…
— Перестань. — Пит Клемент поднялся с дивана. — Это совсем не смешно.
Парень был субтилен, и Кайл не реагировал, пока тот не схватил его за плечо и не развернул.
Кайл уронил мешок и ударил Клемента в зубы. Тот отлетел назад и наткнулся на вошедшего Джонни Вэйла.
Миссис Вэйл ухватилась за возможность сбежать. Кайл устремился за ней — и совершил ошибку, попытавшись врезать и Джонни Вэйлу, преградившему путь.
В результате Орлин Кайл опрокинулся, утянув за собой торшер, и так треснулся головой, что потерял сознание.
Очнувшись, он обнаружил на полу возле себя белокурую девушку. Она держала стаканы и бутылку бренди.
Кайл с ворчанием приподнялся на локте и отметил, что в темной комнате больше никого нет. Глядя на девушку, он потер ноющий затылок.
— Дурак, — бросила блондинка. — На, хлебни. Тебе это нужно.
Это была Сандра Оуэн, невеста Кайла. Она протянула ему стакан с бренди и поднесла бутылку к собственным губам. Они вместе выпили.
— Долго я тут валялся? — спросил Кайл.
— Не знаю. Мне только что кто-то сказал…
— Где ты была все это время?
— Да так… — Явно не желая отвечать на такие вопросы, она встряхнула бутылку. — Выпей еще. Полезно для печени.
— Оставь в покое мою печень.
— Ты бы поостерегся ссориться с Джонни. Это такая сволочь…
— Разве он на тебя не запал?
Сандра покачала головой и указала на мешок, валяющийся на полу неподалеку:
— Это тот самый?
— Ага, — подтвердил Кайл, ощупывая челюсть.
— Где ты его взял?
— Купил на аукционе. — Кайл вдруг нахмурился. — Сандра, куда ты пропала, когда начался аукцион? Отвечай!
Она покачала головой:
— Сначала ответь ты. Кто продал тебе этот мешок?
— Не знаю. Какой-то старик: он просто заявился сюда. Никто его раньше не видел.
— А Фрэн Вэйл говорит, ты всех убеждал, что он колдун.
— Просто разыгрывал.
— Да? А она поверила. Фрэн считает себя медиумом. Поэтому так боится того, что в мешке.
— Просто у нее мозги набекрень. Нет в мешке ничего.
— А ты смотрел?
Кайл помотал головой. У него совсем онемели пальцы, и он выпил еще.
— Давай я погляжу, — предложила Сандра.
— Не спеши.
— Почему? Все равно твой розыгрыш не удался.
Правда? Кайл нахмурился. Все это он затеял вовсе не для того, чтобы получить в челюсть. Да и не должны были его шутки заканчиваться насмешками над ним самим. Наверняка можно придумать, как все изменить к лучшему. Пусть у него онемели пальцы, но мозги работают нормально.
— Послушай, Сандра, у меня идея.
Кайл шепотом рассказал, что ему пришло в голову, а Сандра выслушала, не сказав ни слова.
— Сделаешь? — спросил Кайл.
Сандра кивнула:
— Против нее я ничего не имею, но Джонни… — Она запнулась и отвела глаза.
Кайл достаточно хорошо ее знал, чтобы в нем шевельнулось подозрение, но он просто мысленно отмахнулся. С прошлым Сандры ему ничего не поделать. Эта девчонка с лицом распутной Моны Лизы — единственный человек на земле, которого он любит. А сам он, возможно, единственный человек, которого любит Сандра.
Они сидели на полу, пока не допили бутылку. Было уже поздно, дом затих. Гости расположились на ночь в спальнях наверху.
Кайл и Сандра, шатаясь, взобрались по лестнице, а потом разделились, чтобы тихонько стучать в двери и шептать что-нибудь тем, кто за этими дверьми находится. Если стук получался слишком громким, а шепот — невнятным, они этого не замечали. Алкоголь притупил чувства.
Но Сандре удалось собраться, когда она нетвердой походкой дошла до конца коридора и постучала в дверь Вэйла.
Вскоре он возник на пороге, протирая глаза.
— В чем дело?
— Похоже, Орри плохо.
— Ах, Орри… — Вэйл покачал головой. — Он просто надрался.
— Нет, Джонни, ему правда нехорошо. Ты сам увидишь.
Натянув халат на тело и хмурое выражение на лицо, Вэйл пошел за ней по темному коридору. Дверь в ее комнату была распахнута, и Сандра затолкала его внутрь. Потом быстро захлопнула дверь, заперла ее на ключ и пошла по коридору к соседней двери, не дожидаясь реакции Вэйла. Реакция оказалась бурной и грубой, когда он обнаружил, что его провели.
Как только Сандра приблизилась к соседней двери, та открылась и вышел Кайл с болтающимся в руках мешком.
— Все готово?
— Ага. Ты запер Клементов?
Он кивнул:
— Запер. А теперь давай выманим остальных.
Это было несложно, тем более что в одном конце коридора в дверь колотил Джонни Вэйл, а в другом — кто-то еще, наверное Пит Клемент. Очень скоро все незапертые гости собрались у спальни Вэйла; они улыбались, пребывая в разной степени опьянения и предвкушения. Стук раскатывался эхом по коридору.
— Быстрей, — шепнула Сандра.
Кайл кивнул и тихо открыл дверь. Свободной рукой он нажал на выключатель. Мягкий свет озарил комнату.
Миссис Вэйл, закутавшаяся в одеяло на дальней стороне двуспальной кровати, очевидно, проспала всю суматоху. А теперь, разбуженная светом, она заморгала и перевернулась на спину.
— Идеальная хозяйка, — сказала Сандра.
Позади нее рос гомон, толпа гостей вливалась в комнату. Когда собрались все зрители, Кайл на цыпочках подошел к кровати.
И резко выставил мешок, который прятал за спиной.
Истошный визг Фрэн Вэйл был заглушен общим хохотом.
— А что это тут у нас? — заговорил Кайл, разогревая публику. — А у нас тут замечательный образец привидения. И оно говорит мне, Фрэн, что желает на тебя посмотреть. А ты хочешь увидеть его?
— Орри, — прошептала миссис Вэйл, — пожалуйста, не надо. Где Джонни?
Кайлу не пришлось отвечать — отдаленные вопли раскрыли местонахождение Джонни Вэйла. Кайл потряс перед женщиной мешком:
— Простите, что вторгся в ваши владения. — Он говорил с британским акцентом, который почему-то кажется очень смешным, особенно в подгулявшей компании. — Но мы все обсудили и решили, что настал час.
— Час? Что за час?
— Час волшебства! Пора выпустить призрака на волю.
На лице Кайла играла широкая улыбка, а в его голосе — фальшивый акцент.
— Дорогая леди, вы хозяйка дома, вам и достается эта честь. — Он сунул мешок чуть ли не в лицо женщине. — Выпустите же его! — хихикнул он. — Дайте ему свободу!
Фрэн Вэйл не засмеялась. Она завопила и замахала руками, отшвырнув мешок, а потом безвольно упала на подушку. Увидев ее закатившиеся глаза, кто-то сказал:
— Орри, хватит! Смотри, что ты с ней сделал.
Гости столпились у кровати, полные раскаяния; они пытались привести Фрэн в чувства. Кайла оттеснили. Он поискал глазами мешок. Да вот же, в углу. Завладевшая им Сандра сидит на полу и борется с узлом.
— Эй! — сказал Кайл. — Не делай этого.
Сандра уставилась на него так, будто ей было трудно сфокусировать взгляд.
— Слышь, отвали, — проворчала она. — Не наигрался еще? Сам же обещал, что позволишь его развязать, если помогу тебе.
Кайл шагнул к ней, но она выставила навстречу ладонь и недобро сощурилась:
— Не мешай, понял? Вечно лезешь в центр внимания, а теперь еще и с этим чертовым призраком… — Ее пальцы теребили веревку. — Сейчас моя очередь…
Кайл окинул взглядом хлопочущих вокруг миссис Вэйл гостей, а потом расправил плечи и прокричал:
— Почтеннейшая публика! Леди и джентльмены!
Гости обернулись. У миссис Вэйл затрепетали веки.
— Представляю вам чудо века! Поскольку наша хозяйка не в состоянии выпустить призрака, сейчас это сделает Сандра. Я отдаю его вам — невидимого, неосязаемого, приобретенного за огромные деньги у колдуна, который не рискнул держать его у себя! Вуаля!
Он повернулся и простер руку к Сандре. Узел оказался неподатлив, но блондинка была полна мрачной решимости победить. Мешок раскрылся так внезапно, она потеряла равновесие и повалилась вперед, успев хихикнуть, прежде чем ее голова скрылась в джутовых складках.
Зрители откликнулись на это изумленным аханьем, а Кайл расхохотался. И правда смешно: Сандра стоит на коленях, согнувшись в три погибели и засунув голову в мешок.
Но когда она закачалась и упала на бок, всем стало не до смеха.
— Вырубилась, — констатировал кто-то.
Кайл нагнулся и стянул мешок с головы Сандры. Потом заглянул внутрь и увидел, что мешок абсолютно пуст. Ничего в нем нет, кроме черной-пречерной пустоты.
Сквозь туман опьянения донеслись крики ужаса. Будто очнувшись, Кайл переместил взгляд на Сандру. И увидел кость, лишь кое-где прикрытую кровавой кашицей, из которой вверх смотрел единственный глаз.
Лицо Сандры было съедено.
Каждый субботний вечер Тим и Берни отправлялись в бордель погонять шары.
— Он не походил на бордель, — сказал Берни. — По крайней мере, не больше, чем дома, в которых жило большинство из нас. Треклятый особняк взгромоздился так высоко над Беверли Хиллз, что приходилось смотреть вниз, если хотел увидеть имение Кинга Видора. — Старик взглянул на Грега и, извиняясь, взмахнул сигарой. — Прошу прощения, я все время забываю, что мы говорим о 1949 годе. Вы, наверное, об этом человеке никогда не слыхали.
— Кинг Видор. — Грег помолчал. — Он режиссер «Большого парада». А еще фильма «За лесом», где Бэтт Дэйвис[91] говорит «Что за дыра!»[92]. Верно?
— Сколько вам лет? — Берни нацелил на Грега сигару.
— Двадцать шесть.
— А мне семьдесят шесть. — Берни прищурился за очками в роговой оправе. — Где вы слышали о Видоре?
— Там же, где о вас. Я изучаю историю Голливуда.
— И борделей. — Берни сухо рассмеялся и, поджав губы, снова запыхтел сигарой.
— Они тоже часть истории Голливуда, — улыбнулся Грег Колмер. — Только ненаписанная.
— В те дни все обделывали шито-крыто, — закивал Берни, — а если ты не мог держать рот на замке, то Говард Стриклинг быстро его затыкал.
— Не он ли заведовал связями с общественностью на MGM?
— Опять в яблочко. — Сигара Берни удовлетворенно кивнула. — Он тот самый парень, которому принадлежат слова: первый долг специалиста по связям с общественностью — не пускать новости в газеты. — Снова смешок. — Стриклинг знал все. Включая то, куда мы с Тимом ходили погонять шары.
— Неужели это было так важно? В смысле, все эти истории о здешних прожигателях жизни…
— …чистая правда, — закончил Берни. — Думаешь, секс придумала Мадонна или какой-то выпендренистый хакер из Калифорнийского технологического? Так вот знай, в прежние времена у нас всякого хватало. Натуралы, геи, би-, три-. Все, что душе угодно. Ты приносишь лестницу, а мы наряжаем жирафа.
— Тогда почему все делалось тайком?
— Цензура. Вот и все. Каждый знал правила и подчинялся им, иначе было чревато… Мы с Тимом входили в администрацию одной и той же студии. Не ахти какие шишки, но с именным парковочным местом. Потому и не собирались рисковать тем, что имели, если понимаешь, о чем я.
Грег кивнул, пытаясь скрыть нетерпение.
Другого способа выудить у Берни то, что нужно на самом деле, нет. И Берни рано или поздно расскажет, ему же больше нечего делать. Сидит в своем убогом старом домишке на захолустном конце Уилшир-бульвара[93], даже поговорить не с кем, потому что друзья все давно мертвы. Наверное, потому и согласился на встречу, потому с ним и беседует.
— Возьмем, к примеру, звезд, — продолжал Берни. — Умные никогда не заводили интрижек там, где работали. Связываться с тем, кого видишь каждый день, слишком рискованно. Нервно все это, и невозможно так просто уйти. Вот они и были постоянными клиентами борделей. — Лицо Берни сморщилось в стариковской улыбке. — Как, по-вашему, воспринял бы средний зритель новость о том, что его кумиру-любовнику приходится платить за секс, совсем как соседу?
— Вряд ли в те дни средний зритель ходил в бордели, — заметил Грег.
— Может, и так. — Берни щелчком стряхнул пепел с сигары. — А вот мы ходили. Мы с Тимом любили завалиться к Китти Эрншоу. Старой доброй бабенке с миллионом хохм.
Грег подался вперед. Ну наконец! Уже что-то.
— Это ей принадлежал дом на холмах, о котором вы говорили?
— Верно. Китти была лучшей, а ее девочки самыми услужливыми.
— А где именно находилось это место?
Берни крутанул сигарой в северном правлении, стряхнув на ковер новую порцию пепла.
— Где-то в стороне от каньона Бенедикта, за Сан-Анджело. Уже и не помню, не был там больше сорока лет…
— Почему вы перестали к ней ездить?
— Китти Эрншоу удалилась на покой, вышла замуж, ударилась в религию или что-то вроде того. Новое руководство было другим, сплошь восточные девушки. Не только японки и китаянки, но и уроженки Бирмы, Сингапура, Явы… отовсюду. На моей памяти мадам никогда не показывалась, но я слышал рассказы. Маркиза де Сад, вот как ее называли.
— Маркиза де Сад?
— Да, Маркиза. Шутили, наверное. Но мне заведение стало казаться чересчур извращенским. Как тем вечером, когда я повстречал в баре пьяницу, и он сказал: «Выбрал себе девушку? Возьми ту, со стеклянным глазом… у нее отличное гнездо». — Берни пожал плечами. — Возможно, тут они тоже шутили, но я навидался такого, что призадумался. Цепи и связанные веревками люди… ну, вы знаете, всякие хлысты, наручники по всем четырем столбикам кровати и швейцарские армейские ножи. Короче, я перестал туда ходить.
— А ваш друг Тим?
— Не знаю. Студия уволила его, когда наступила эра телевидения. Что случилось с ним после этого, сказать не могу.
— А выяснять не пытались?
Старик воткнул сигару в пепельницу:
— Послушайте, мистер Колмер, я немного устал. Так что, если не возражаете…
— Понимаю, сэр. — Грег улыбнулся. — И хочу вас поблагодарить. Вы очень помогли. — Он встал. — Последнее… Расположение места, о котором мы говорили. Если бы вы могли указать его более четко…
— Оно восточнее Бенедикта, больше ничего не помню, — нахмурился Берни. — Грунтовая дорога, вероятно, за эти годы исчезла. — Он заколебался. — Ах, да, наверное, там все сгорело во время того пожара в шестидесятых.
— Я мог бы глянуть. В документах Пожарного департамента.
— Не тратьте время попусту. Местечко за пределами Беверли-Хиллз и даже Лос-Анджелеса. Это ничейная земля, собственно, потому заведение и работало. Никто не знал, под чьей оно юрисдикцией.
— Я понял. — Грег повернулся к выходу. — И еще раз, спасибо.
Старик провел его до двери:
— Не стоит.
— Не стоит что?
— Не ходите туда. Ради вашего же блага.
— Это запрет или предупреждение?
— Считайте, что это совет. От знающего человека.
Старик улыбнулся, но его голос звучал мрачно.
— Тот дом не место для игр с шарами.
Грег ехал туда не затем, чтобы погонять шары.
Он даже не взял дорожный атлас, потому что места, о котором рассказывал Берни Таннер, не оказалось на карте. Там было белое пятно, а значит, доступ отсутствовал, разве что удастся найти грунтовую дорогу, если та, конечно, еще существует.
Грег проблуждал почти два часа, ругая Бенедикта вдоль и поперек. Дорога оказалась всего лишь извилистой тропкой, не более. Въезд настолько зарос кустарником, что с шоссе его не было видно, а отрезок, петлявший по склону холма, мешали заметить снизу сорняки и шалфей.
Сначала Грег усомнился, что проедет здесь даже на своей маленькой машинке, но решил рискнуть. Рискнуть, бросив вызов ямам, ухабам и кочкам, одинаково беспощадным как к покрышкам, так и к водителю. Маленький хэтчбек двигался на первой скорости. Без кондиционера дышалось так, будто на голове был полиэтиленовый пакет, и уже на полпути к цели Грег пожалел, что влез в это дело.
Точнее, почти пожалел. Одна мысль о том, что ждет на вершине, придавала сил, помогая не обращать внимания на удушающую жару и рой насекомых.
Внезапно машина заглохла, и Грег от страха покрылся липким потом. Затем двигатель заработал снова, и Грег вспотел еще сильнее, потому что от удара о кочку хэтчбек выкрутило влево, а его самого швырнуло на дверь. Внезапно похолодев, он увидел сразу за придорожным кустарником глубокую пропасть, на дне которой колыхалось море крон.
Грег судорожно выкрутил руль и сумел выровнять машину.
Наверное, в прежние времена дорога была лучше, но все равно поездочка еще та, многовато трудов просто ради игры с шарами! Впрочем, это дело Берни и его дорога.
А дорога Грега привела его сюда из куда более далекого места, чем подножие этого холма — аж от Текса Тейлора, бывшей звезды ковбойских фильмов, ныне живущей в поселке для престарелых киношников. Текс знал уйму историй о прежних деньках Голливуда, и сначала Грегу этого хватало. Он хотел просто зацепку, разработав которую, сможет написать статью для одной из газетенок, продаваемых на кассе. Грег уже много лет сбывал им подобные поделки и привык к мысли, что никогда не получит Пулитцеровскую премию.
Но после слов умирающего забулдыги с Дикого Запада в душе Грега вспыхнула надежда на приз иного рода — приз, который вот уже полвека ждет, пока его предъявят миру, забрав из этого, как выразился Текс Тейлор, «Дома Боли». Старый актер сказал, что особняк стали называть этим именем после того, как у руля встала азиатка, начавшая предоставлять развлечения всяким садо-мазо извращенцам. Возможно, зацепка не стоила ломаного гроша, но чем черт ни шутит, съездить и проверить стоило.
Беда была в том, что Текс Тейлор стоял на пороге старческого слабоумия и не помнил, где именно располагался этот странный бордель. Тем не менее, он все же назвал имя человека, которого видел там во времена былой славы. Вот как Грег вышел на Берни Таннера.
Интересно, есть ли у Берни деньги, подумал Грег. Сегодня на рынке за любую недвижимость в Беверли-Хиллз можно выручить около миллиона. Возможно, Берни заплатит ему лимон ради ностальгии по старым временам, ну, или просто из самолюбия.
К тому же Берни такой не один, все еще живы другие. Звезды, режиссеры, продюсеры — люди, которые когда-то гребли деньги лопатой. Некоторые имеют сбережения или вложились в недвижимость, и теперь тихо живут-поживают в свое удовольствие где-нибудь в Бель-Эйре или Холмби-Хиллс. Допустим, Берни согласится выложить миллион. На сколько тогда раскошелятся остальные, если поднажать?
Мысль вызвала у Грега улыбку. Миновав последний поворот, он заулыбался еще шире. Вот и вершина, а на вершине тот самый дом.
Н-да, это не Тадж-Махал, не Букингемский дворец и даже не общественный мужской туалет на студии «Юниверсал». Но главное — дом не сгорел, не разрушен землетрясением и не снесен бульдозерами застройщиков. Он все еще здесь, темный силуэт на фоне заходящего солнца.
Грег взял из бардачка фонарик и, сунув его за ремень, снова забрался в бардачок. Остатков в пакетике как раз хватало на небольшую понюшку — достаточно, чтобы поддержать себя в тонусе. Он дождался прихода, затем вышел и поднял капот, чтобы выпустить пар.
Здесь наверху нет воды, и, скорее всего, нет газа и электричества. Наверное, у борделя был собственный генератор. Он поднял глаза на двухэтажный особняк. Деревянный, чего же еще ожидать. Никто бы не смог притащить сюда технику, нужную для строительства каменного или бетонного дома. Крыша местами потеряла часть гонта, и с некогда белых досок кое-где слезла краска, но само здание впечатляет. По обе стороны от входа тянутся в ряд с полдесятка заколоченных окон: высокие окна для высокого дома. Грег закрыл глаза. На мгновение день превратился в ночь и окна вспыхнули тысячами свечей. Призывно открыта парадная дверь, винтажные автомобили заворачивают во двор, горят фары, сверкают хромом колеса, а за далекими холмами поднимается луна. Поднимается над «Домом Боли».
Конечно, всему виной был кокс, и лунный свет, померцав, снова перешел в солнечный. Грег стоял на все той же изнуряющей жаре, из-под капота валил пар, жужжали насекомые.
Он подошел к двери. Ее вспучившееся от солнца двойные створки преграждали вход незваным гостям, на уровне пояса удерживаясь замком и цепью. И то, и другое успело проржаветь. Было бы глупо ожидать, что он сможет так просто дернуть за ручку и войти.
Тем не менее, трудностей не возникло. Цепь, легко поддавшись, осталась в кулаке, осыпав руку Грега ржавой пылью от порванных звеньев. Он потянул, и дверь со скрипом распахнулась.
Грег оказался в доме, а дом — в нем.
Тени дома проникли ему в глаза, его тишина вторглась в уши, его пыль и запах гнили заполнили легкие. Сколько времени прошло с тех пор, как заколотили эти окна, заперли дверь? Сколько лет дом не видел людей и света? Дома, которые некогда полнились толпами, пульсировали в такт их удовольствию и боли — такие дома голодны до жизни.
Грег вытащил фонарик из-за ремня и, пошарив лучом по сторонам, огляделся.
Что за дыра!
Он стоял в фойе, прямо впереди была глухая стена, слева и справа — арки. Он двинулся направо по густо покрытому нетронутой пылью ковру и попал в комнату, казалось, занимавшую большую часть крыла. На полу лежал огромный восточный ковер. Рисунок истерся, и его мешала разглядеть грязь, но Грегу показалось, что он различил очертания дракона. По трем сторонам комнаты сгрудились диваны и стулья, со стен смотрели картины в золоченных рамах, вполне способные служить иллюстрациями к «Кама Сутре». В дальнем углу притулилось фортепиано, точнее, рояль. Кто— то вложил в этот дом кругленькую сумму, но сейчас он нуждался в хорошей уборке.
Грег посветил фонариком по стенам, ища полки и книжные шкафы, но они отсутствовали. С четвертой стороны тянулись в ряд рваные шторы, а за ними проглядывали заколоченные окна. Возможно, на шторах тоже когда-то красовались драконы, но контуры рисунка поблекли. От огненного дыхания ничего не осталось.
Грег прошел через фойе в другое крыло, где, как оказалось, когда-то был бар. Вероятно, в свое время это место походило на кафе «У Рика» в Касабланке, но о прежнем убранстве мало что напоминало. Беспорядочно наваленные вверх ножками столы и перевернутые стулья в центре, сбоку по двум стенам кабинки, на третьей — изорванный занавес. Вдоль четвертой — барная стойка с большим зеркалом позади, и по обеим сторонам ее шкафы и полки, где в прошлом стояли бутылки и стаканы, от которых теперь остались лишь кучки осколков. Зеркало треснуло и пошло темными пятнами. Ну, за…[94]…
Дверь в одном конце бара, вероятно, вела на бывшую кухню; в арке на другом конце проглядывало подножие лестницы. Обогнув завалы столов и стульев, Грег направился туда. Наверху явно спальни и, возможно, личные комнаты маркизы или как там она себя величала. Дом выглядит так, словно его покидали в спешке; замок на двери и заколоченные окна, скорее всего, следствие повторного визита. Но зачем было оставлять всю мебель? Ответ Грег не знал, но надеялся найти. А заодно выяснить, что еще здесь бросили.
На ступенях шаги заглушались истертыми ковриками, но в длинном коридоре, идущем от верхней площадки лестницы, начали скрипеть половицы. Им вторил скрип дверей, открываемых и закрываемых Грегом по обе стороны коридора.
Каждая вела в спальню с собственным бесстыдным убранством. Вот круглая кровать с зеркалами по бокам и сверху, но роскошное покрывало поедено молью, а зеркала отражают лишь свет фонарика. В другой комнате стояла голая мраморная плита. С концов и по бокам к ней крепились металлические наручники и цепи. Поверхность мрамора усеивали крапинки, металлические части покраснели от ржавчины, но не крови. С полки на стене обессиленно свисали хлысты. Шкаф с ножами, иглами и хирургическими ножницами держал боль взаперти долгие пустые годы.
Пустые годы, пустые комнаты. Под сеткой трещин настенные скабрезности превратились в курьезности — случайная цензура за десятилетия разрухи.
Ну и где эти ее личные комнаты: кабинет, какой-нибудь шкаф или сейф, где хранили книги, документы, наличные и, возможно — всего лишь возможно — предмет поисков? Он с таким трудом добирался сюда вовсе не для охоты на теней. Какого черта он тут забыл? Зачем рыскает на закате по этому заброшенному борделю? Клиенты приходят в такие места не ради наготы запустения; шалости наверняка приветствовались. Однако он не нашел ничего, кроме гнили, пыли, бара, полного битых бутылок и рояля, ощеренного пожелтевшими зубами клавиш. Проклятье, почему никто не обслуживает посетителя? Девушки, к вам гости!
Грег дошел до конца коридора и остановился у последней комнаты слева. Ничего. Возможно, так было всегда. Текс Тейлор лгал, этот старый пьяница не предоставил никаких доказательств и просто пудрил ему мозги, используя в качестве зрителя для своей сцены великого откровения на смертном одре. Кто сказал, что люди должны говорить правду только потому, что умирают?
Грег открыл дверь в спальню — те же темнота и запустение, что в остальных комнатах: голые стены и голый письменный стол, пустое кресло и пустая кровать.
По крайней мере, так ему показалось на первый взгляд. Однако, приглядевшись, Грег увидел тень. Темную тень на кровати.
И вдруг под лучом фонарика тень преобразилась в золото.
На кровати лежала золотая девушка, золотая девушка с угольно-черным ореолом волос вокруг почти кошачьего лица… дремотно закрытые раскосые глаза, точеные скулы, коралловый изгиб спокойно расслабленных губ. Луч фонарика скользнул по наготе незнакомки, и в его свете золото ее кожи засияло.
Лишь одна деталь портила совершенство. Глянув вниз, Грег увидел паука. Большой и черный, он выбрался из уютного гнездышка между ног и медленно полз вверх по обнаженному животу.
Осознав, что девушка мертва, Грег сдавленно ахнул, и в этот миг она открыла глаза.
Она открыла глаза и улыбнулась ему, открыла рот и чувственно провела розовым язычком по коралловым губам. Улыбка стала шире, обнажив острые как бритва зубы.
Все еще улыбаясь, девушка села и обеими руками схватила себя за шею, спрятанную упавшими на плечи волосами. Длинные пальцы распластались, туже обхватывая горло, словно она хотела открутить себе голову.
Затем девушка дернула и сняла голову с шеи. На ее лице играла улыбка.
Все еще не оправившись от потрясения, Грег на нетвердых ногах выбежал из комнаты, оставил позади коридор, спустился по лестнице, пробрался сквозь мебельные завалы в баре, миновал затянутое паутиной фойе. И вот, наконец, дверь: быстро открыть, не оглядываться, плотно захлопнуть.
В доме было темно, но теперь стемнело и снаружи. Слава богу, хоть фонарик не потерял! Грег подбежал к машине, вставил ключ в зажигание и, послав хэтчбек по кругу, развернул его к съезду на дорогу. Вниз, вниз, вниз, петляя в темноте, полной крутых поворотов и переплетенных ветвей. Не важно, главное, что он спускается. Бежать, бежать прочь отсюда, от этого места и твари, что он видел!..
Или думает, что видел.
Ну надо же, просто подняла руки и сняла голову с шеи! Вырвала из тела красные, забитые спекшейся кровью пряди артерий и более темные нити вен, переплетенных с ними вокруг центрального ствола-пищевода, который в свете фонарика поблескивал от покрывающей его слизи. На подобный трюк не способен никто. Такое не придумывают, такое надо видеть. И он действительно видел. Это было. Это правда.
Но что он видел?
Грег не знал, но знал Берни. Наверное, старик потому и предупреждал его не ездить сюда, не ездить в место, где ждет в темноте эта тварь.
Часы на приборной доске показывали 9:30. Большинство пожилых рано ложатся спать, но некоторые дожидаются новостей. И сегодня Берни будет одним из них, потому что для него есть новости.
Спуск занял полчаса, но к тому времени, как Грег припарковался и постучал во входную дверь, курс был ясен: на этот раз он собирался получить кое-какие ответы.
Дверь открылась, и Грега встретил потрясенный взгляд Берни.
— Мистер Колмер?
От старика пахло виски, голос звучал удивленно.
— Не ожидали, что я вернусь? Небось, думали, что она меня прикончит?
— Я не понимаю, о чем вы.
— Вот только этого не надо! — Грег повысил голос.
— Пожалуйста, не так громко. У меня соседи…
— Будешь выпендриваться — на кладбище в Форест-Лаун у тебя появятся новые! — Грег дернул дверь. — Открывай!
Дважды повторять не пришлось. Дверь тут же открылась, впуская незваного гостя, и еще быстрее захлопнулась за ним. Старик проковылял к своему креслу. На столе стояли бутылка и полупустой бокал.
— Выпьете со мной? — подняв его, предложил старик.
— Не суетитесь. — Грег уселся на выцветший диван, от которого несло алкоголем и застарелым табачным дымом. — Ну, начнем.
— Слушайте, если что-то случилось, я не виноват. — Берни отводил глаза. — Говорил я вам, не нужно туда ездить.
— Не спорю, но все случилось из-за того, о чем вы предпочли умолчать.
— Я не думал, что вы поедете, — покачал головой старик. — Не верил, что вы или еще кто-нибудь сумеет найти это место, даже если оно все еще существует, после того как…
— После чего?
— Слушайте, я уже рассказал вам все, что мог, — попытался уйти от ответа Берни.
— Возможно, вам придется рассказать больше, когда я поставлю на уши местную полицию.
Сдавленно глотнув воздух, Берни залпом осушил стакан.
— Ладно, буду откровенен. Заведение закрылось не потому, что мадам вышла замуж. Ее убили.
— Продолжайте.
Старик плеснул себе еще виски.
— Этот парень, Тим, ну, тот, о ком я вам говорил, ездил туда со мной. Я сказал, что не знаю о его дальнейшей судьбе. Так вот, я соврал.
— Почему?
— Не хотел ввязываться. Толку рыться в прошлом, все было так давно. Вы бы сочли меня сумасшедшим, совсем как я Тима, когда он мне рассказал.
— Рассказал о чем?
— О тамошних шлюхах, азиатках, которых привезла новая мадам. Он говорил, что они вампирши. Стоит задремать, заснуть, как они сосут у тебя кровь. — Старик помолчал. — Тим показывал следы от зубов на шее.
— Ему надо было обратиться в полицию.
— Думаете, они бы поверили ему больше меня? Нет, он отправился к Тренку, Ульриху Тренку… вы его не помните. Он когда-то снял несколько ужастиков для независимых студий.
— Как же, «Кровь зверя», — кивнул Грег. — «Ползуны». Я знаю названия, но сами фильмы не видел.
— Никто не видел. Их убрали с глаз долой еще до сдачи в прокат. И Тренка заодно. Его опусы в те дни производили слишком мощное впечатление. На свою беду Тренк верил в то, что делал… нет, не в дрянные сценарии, но в жанровые рамки. Призраки, вампиры, оборотни и прочая дребедень. И он поверил Тиму, потому что уже кое-что об этом месте слыхал. Например, о летучих мышах вокруг и…
— Бог с ним. Расскажите, что случилось!
Берни потянулся за выпивкой.
— Прошел слух, что Тренк поехал туда с Тимом и тремя другими парнями. Те были клиентами и кое-что начали подозревать. Что именно? Бог их знает. Но что-то пошло не так и в итоге заведение закрылось. Все оттуда уехали. Конец истории.
— Вы вроде бы говорили об убийстве мадам.
Берни нахмурился:
— Тим сказал, что прикончил ее собственными руками. Он признался, когда умирал в бывшей больнице «Ливанские кедры» — от какого-то редкого заболевания крови, как думали врачи. Мне позволили поговорить с ним всего пять минут. Я на него поднажал, требуя подробностей, и он велел приходить завтра.
— И?..
— Он умер той же ночью. — Старик отхлебнул виски. — Может, оно и хорошо, что я не дослушал. Все, кто ездил туда с Тимом, молчали как рыба. Тренк вернулся в Европу, но и он держал рот на замке.
— А что там с летучими мышами?
— Я знаю о них только со слов Тима, а его рассказ был довольно бессвязным. Не забывайте, он уже стоял одной ногой в могиле, и, возможно, бредил.
— Не исключено, — согласился Грег.
Он хотел продолжить расспросы, но затем решил, что оно того не стоит. Судя по тому, что сообщил Берни, старик даже не подозревал об истинном положении дел, а раз так, то незачем было давать ему подсказки.
Берни считал, что Тим бредил. Если рассказать ему о девушке в доме, может, и это сочтет бредом?
Запросто. В конце концов, Грег и в самом деле нюхнул кокаина перед тем, как идти внутрь, причем не так уж мало, как хотелось бы думать. Возможно, тот никому не нужный киноковбой тоже что-нибудь принимал… либо так, либо просто вешал Берни лапшу на уши. Но сам ковбой умер, друг Берни умер, а у самого Берни глаза слипаются.
Грег встал:
— Мне пора.
— Не расскажете, что с вами случилось? — заморгал Берни.
— Ничего. Это просто жуткий старый дом, и я думаю, что просто все слишком бурно воспринял. — Грег подошел к двери и, открыв ее, оглянулся на старика, сгорбившегося в кресле. — На всякий случай, вдруг вас это волнует. Позвольте вас успокоить: я не видел никаких летучих мышей.
Вот и доброе дело сделал.
А теперь пора было сделать доброе дело для себя. Отъехав, Грег свернул на Олимпийский бульвар и направился к мини-супермаркету со всевозможным сетевым фастфудом. Выбрав столик поближе к чарующим ароматам перегретого масла, он уничтожил больше, чем позволяла диета: два гамбургера со всякой всячиной, большую порцию картофеля-фри, кофе и коктейль. Он ненавидел вот так обжираться, но лучшего пока не мог себе позволить. Сложись сегодня все иначе, он ел бы сейчас у Мортона.
В общем, ему следовало считать себя счастливчиком просто потому, что он остался в живых. Не было смысла злиться из-за остального.
Конец пути еще не замаячил впереди, а решение уже созрело. Не важно, померещилась ему девушка в доме или нет, он твердо знал одно: у него не было никакого желания встречаться с ней снова.
Грег въехал в подземный гараж уже около полуночи. Близился ведьмовской час, когда богомерзкие телеведущие — Лено, Леттерман, Арсенио — встав из могил, читают свои заготовленные импровизации гогочущей толпе и радушно приветствуют приглашенных гостей со всем изяществом Дракулы, встречающего Ренфилда, после чего выпивают их кровь…
И откуда только такие мысли? Поднимаясь лифтом на третий этаж, он понял. Это все Берни с его разговорами про вампиров, черт бы его побрал. Что до увиденного, или якобы увиденного, на это также найдется ответ — ответ, который рано или поздно придется принять. И после всего, что случилось сегодня, лучше бы раньше. Когда пауки выползают из своих норок и спящие красавицы начинают снимать головы, лучше отступить. Даже сама поездка в то место — врагу не пожелаешь.
Как только он войдет в квартиру, первым делом смоет свой загашник в канализацию. Иначе в один прекрасный день сам там окажется. Время для размышлений закончилось, настало время действий.
Но человек предполагает, Бог располагает. Только Грег открыл дверь и потянулся к выключателю, как голос из темноты приказал:
— Ни с места!
Грег замер. Сзади прозвучали тихие шаги, и шею обдуло слабым порывом ветра, потому что кто-то закрыл дверь.
Рядом щелкнул выключатель. При свете лампы в углу вырисовались очертания человека в куртке и джинсах, стоящего на фоне захламленной маленькой гостиной. Однако внимание Грега первым делом привлек тусклый блеск пистолета в руке непрошеного гостя.
— Руки за спину. — Властный взмах оружием. — Вот так. А теперь иди сядь на диван.
Повиновавшись, Грег снова краем глаза увидел пистолет. Из такого башку снести — раз плюнуть. Проклятье, что за хрень тут творится? Нюхнуть бы.
Мужчина уселся в кресло по ту сторону журнального столика, и теперь свет лампы упал на его лицо, позволяя рассмотреть глаза, черты лица и цвет кожи.
Перед Грегом мелькнул образ золотой девушки, которую он видел — или все же не видел? — на закате. Впрочем, человек напротив был несомненно реален. Мужчина средних лет с жесткими черными волосами и короткой стрижкой. По виду азиат или американец с азиатскими корнями. Настроен, определенно, недружелюбно. Мужчина с пистолетом и недобрыми намерениями.
Нюхнуть бы, всего понюшку, хоть что-нибудь…
Взгляд мужчины обжигал холодом. Как и его голос.
— Опусти руки. Положи на колени, ладонями вверх…
Грег повиновался, и мужчина кивнул:
— Меня зовут Ибрахим.
— Абрахам?
— Возможно, так оно и было, прежде чем к власти пришли мусульмане. Но в Кота-Бару я зовусь Ибрахимом.
— Не слыхал о такой стране.
— Это город. Столица того, что некогда называлось Келантаном, в Малайзии. — Мужчина нахмурился. — Я здесь не для уроков географии.
Грег держал руки ладонями вверх.
— А для чего? — спросил он, стараясь скрыть дрожь в голосе.
— Чтобы ты отвез меня в тот дом.
— В дом? Какой еще дом…
— Да ладно, Колмер. Твой друг сказал, что ты там сегодня побывал.
— Когда это вы видели Берни?
— Около часа назад. Он любезно сообщил твой адрес, но тебя не оказалось дома, и я осмелился пригласить сам себя.
«Окно в ванной комнате, — сказал себе Грег. — И почему я все время забываю его закрывать?»
Но сейчас ему был нужен ответ не на этот вопрос. Был другой, более неотложный, и он его задал:
— Что вам наговорил Берни?
— Он выложил все, что знал. — Ибрахим чуть повел плечом, но рука не дрогнула. — Достаточно, чтобы догадаться об остальном. — От кивка пистолет тоже не шелохнулся. — История с изысканиями для статьи… это ведь выдумка? Ты, Колмер, поехал в тот дом за чем-то, чего не нашел.
— Откуда вы знаете?
— Нашел бы — не вернулся к Таннеру. Конечно, он не знал, что ты ищешь, иначе выложил бы мне и это. — Ибрахим глянул на него узкими глазами цвета оникса. — Что ты ищешь?
— Не могу сказать. Сам не знаю, богом клянусь.
— Но какие-то мысли у тебя есть? — Ибрахим подался вперед. — Правду, не тяни!
Грег посмотрел на пистолет, а пистолетное дуло посмотрело на него.
— Парень, который рассказал мне об этом заведении, упоминал шантаж. Эта новая мадам понатыкала жучков в комнаты, снимала клиентов скрытыми камерами, использовала двусторонние зеркала, ну и все остальное, что тогда было. Тогда такое пользовалось спросом. Журналы вроде «Совершенно секретно» щедро платили за компромат, особенно если были замешаны звезды. Правда, об этом месте ничего не мелькало… я знаю, так как прочесал библиотечные архивы. Вот и заподозрил, что этот материал — фотографии, фильмы, аудиозаписи, не важно — никогда не попадал в прессу. Что-то случилось, и дом закрылся прежде, чем успел толкнуть грязное белье своих клиентов. А значит…
— Компромат, возможно, все еще там, — кивнул Ибрахим.
— Откуда вы узнали о доме?
— От матери. Она была там в то время.
— В доме?
— Да, она работала горничной. — Впервые в глазах Ибрахима промелькнуло что-то похожее на веселье. — Ты должен понимать, мама была совсем молода. Та женщина, которую называли Маркизой, ее удочерила после того, как мои бабушка и дедушка погибли во время войны. На момент приезда в эту страну матери шел всего шестнадцатый год. Да и другие девушки, те, которые выполняли обычные для таких заведений обязанности, были ненамного старше. Но Маркиза оберегала мать от всего, включая подробности своих дел. Конечно, со временем мама узнала, но было уже слишком поздно. — Глаза Ибрахима помрачнели. — Ей повезло. В ту ночь ее не оказалось дома. Шофер Маркизы повез мать в прачечную в Вествуде. Я не знаю, откуда они узнали о произошедшем, но эта новость как-то дошла до них, и обратно они возвращаться не стали. Шофер был любовником Маркизы и имел на банковском счету кругленькую сумму. На пути в Келантан он стал и любовником моей матери. Он умер в Джохорском борделе в день моего рождения. Я ничего не знал об этом доме. Мать рассказала мне только несколько лет назад, перед смертью. После ее рассказа у меня возникли те же подозрения, что и у тебя, но сразу я приехать не смог. — Ибрахим глянул на пистолет. — В моей стране все еще воюют.
— Вы военный?
— Военную службу я выбрал после того, как окончил университет в Сингапуре. Теперь желаю уйти в отставку.
Грег осторожно поерзал на диване.
— Слушайте, а этот цирк с оружием необходим?
— Возможно, и нет. — Ибрахим опустил оружие. — В конце концов, мы партнеры.
— Ни за что! — не сдержавшись, выпалил Грег.
— Другого выбора нет. Ты знаешь, как найти дом. А мать рассказала мне, что искать. Поедем вместе. Сегодня же.
Грег покачал головой:
— Разве Берни не рассказывал, что со мной произошло… что я там видел?
— Я в курсе.
Похоже, с самообладанием у Ибрахима все в порядке, отметил Грег. С другой стороны, пистолет-то у него.
— Мать меня предупредила, — продолжал малаец. — Я знаю, что делать.
— Пусть так, — глубоко вздохнул Грег. — Но давайте отправимся в путь завтра, засветло.
— Нет. Мы не можем позволить себе задерживаться.
— Опасаетесь, что Берни начнет болтать?..
— Разве что на спиритическом сеансе. — Ибрахим глянул на пистолет.
— Зачем? — пробормотал Грег, чувствуя, как по спине бежит холодок.
— Только старик знал, куда мы едем. Незачем рисковать.
— И вы говорите о риске, зная, что нас там ждет?
— Ради того, что мы ищем, можно и рискнуть, и ты явно того же мнения. Иначе никогда бы в это не ввязался. Дом скрывает целое состояние, и мы его получим.
Грег покосился на пистолет в руке Ибрахима:
— А как только мы покончим с поисками, вы покончите со мной?
— Я тебя не трону, даю слово. — Ибрахим встал. — Либо едешь со мной, либо остаешься. Как Берни.
Грег сдавленно сглотнул:
— Слушай, приятель, у меня была тяжелая ночь. Дай мне принять мое лекарство и…
— На чем сидишь?
Грег сказал.
— Ты не поедешь туда под кайфом, — отмахнулся Ибрахим. — Для здоровья вредно.
Револьверное дуло уперлось Грегу в позвоночник, и это тоже было вредно для здоровья.
— Идем, — поторопил Ибрахим.
Они отправились на машине Грега. Грег за рулем, Ибрахим рядом, уткнув пистолет Грегу в ребра. Полночный воздух был полон влаги, и оба вспотели, едва машина выехала на пустынную улицу.
— Опустите стекло, — попросил Грег.
— У тебя нет кондиционера?
— Не могу себе его позволить.
— После сегодняшнего — сможешь.
На губах Ибрахима играла улыбка, но Грег нахмурился.
— Та тварь, которую я видел наверху… что это?
— Пенангаллан. Они вроде вампиров, но не совсем.
— Как это?
— Пенангаллану не нужен отдых в могиле или гробу. Как и ваши западные вампиры, он питается человеческой кровью, но в случае нужды способен годы проводить в спячке. Возможно, все дело в разном метаболизме. Вампиры тратят много сил на то, чтобы каждую ночь выходить на охоту. А вот пенангаллан способен жить бесконечно долго в чем— то вроде летаргии, а, когда все же двигается, то летает.
Грег кивнул:
— То есть он превращается в летучую мышь?
Ибрахим покачал головой:
— Это просто суеверие. Пенангаллан все равно сохраняет человеческий облик… по крайней мере, частично.
— Не понимаю.
— Эти существа могут отделять свою голову от тела. И голова обладает способностью летать. Когда она отделяется, желудок и прочие внутренности вытягиваются следом и болтаются под ней. В них поступает выпитая кровь.
При этих словах перед глазами Грега мелькнуло воспоминание — всего вспышка, но ему хватило. Та золотая девушка… сидит на постели, сняв с себя голову. Он видел это собственными глазами. Это правда.
Машину тряхнуло, и Ибрахим поерзал в кресле:
— Аккуратнее.
Грег свернул на спрятанную зарослями боковую дорогу. Неужели они так быстро доехали? Конечно, здесь нет движения транспорта, нет фонарей. Странно, всего второй раз, а он с легкостью нашел поворот, причем в темноте. Впрочем, с ним связаны незабываемые воспоминания.
Автомобиль карабкался вверх по туннелю, образованному кронами придорожных деревьев. Грег переключился на дальний свет, но даже от него здесь было немного пользы. Затем деревья поредели, но подлесок стал еще гуще, и машину начало швырять на крутых поворотах.
— Осторожней! — предостерег Ибрахим.
Но Грег и так был настороже. То, что ждет впереди, постоянно крутилось у него в голове. Голова…
— Я… не могу. Придется подождать до завтра. Завтра. Мы поднимемся завтра.
— Вперед. — Револьвер ткнул в ребра. Голос Ибрахима резанул слух. — Поезжай вперед. Либо ты за рулем — либо в багажнике.
— Это пустые угрозы…
— Вот и старик так думал.
Руки Грега взмокли от пота, но он остался за рулем, и машина по корягам и ухабам поползла дальше. Проехав поворот, он взглянул на малайца:
— Допустим, мы ошиблись. Допустим, мы там ничего не найдем?
— Я уже рассказывал, что говорила мне мать. Компромат там, и мы его найдем.
— Одного не понимаю. Если они собрали на клиентов такой ценный материал, то почему им не воспользовались?
— Мать тоже задавалась этим вопросом, но весь расклад узнала только позднее, от любовника Маркизы.
— Расклад?
— Мало-помалу мозаика складывалась. Маркиза купила это место не только ради прибыли. В Келантане ее считали павангой, колдуньей, по-вашему. Оттуда она и привезла пенангаллан, которых потом использовала для своих целей. То есть, чтобы на деньги от шантажа подмять под себя другие заведения и прочее и постепенно приобрести серьезное политическое влияние в этих краях. Пенангалланам предстояло убирать с ее пути неугодных. Она уже готовилась привести план в действие, но тут ей пришел конец. Остальное ты знаешь.
Грег нахмурился:
— Ваша мать могла пойти в полицию…
— Она была пятнадцатилетней девчонкой, нелегалкой с поддельными документами и почти не говорила по-английски. Даже найди она способ связаться с властями… думаешь, кто-нибудь поверил бы, что проститутки в заведении снимают с себя голову, ну, и всему остальному?
Грег не нашелся с ответом, но, пока они пробирались по коварной тропе, задал еще один вопрос:
— Насчет того, что я видел. Почему она еще там, после стольких лет? Почему не покинула заведение после убийства Маркизы?
— Пенангалланы не летают высоко. Они не могут парить, как летучие мыши, к тому же вынуждены оберегать свои болтающиеся потроха. В Малайзии мы часто защищаем дома, вешая на двери и окна гирлянды из листьев женью. Пенангалланы боятся острых шипов этого растения. — Он взглянул на сосны, темневшие впереди, и густой подлесок под ними. — Здешние склоны поросли кактусами и другими колючками. Попытайся пенангалланы сбежать, вся эта растительность порвала бы им кишки.
— Но им не обязательно летать, — заметил Грег. — Они могли спуститься в своих телах, точно так же, как сюда поднялись.
Ибрахим пожал плечами:
— Тела пенангалланов не разлагаются благодаря подпитке свежей кровью. Без этого их ожидает участь любого трупа. Поэтому, попытайся вампирши спуститься в человеческом облике, у них возникли бы сложности. Вряд ли бы пенангалланы долго протянули, если бы стало известно, что человеческие головы летают по Беверли-Хиллз и сосут кровь в Бел-Эйре. Кроме того, пришлось бы искать место, где можно прятаться. И хранить уксус.
— Уксус?
— Если пенангаллан летает, его внутренности разбухают на воздухе. Приходится отмачивать их в уксусе, чтобы желудок и кишечник вернулись к норме. Пенангаллан каждый раз вправляет их в тело, когда снова надевает голову.
Ничего себе, подумал Грег. Или у этого парня крыша поехала, или у меня. Нет таких тварей, нет такого места, и дома нет…
Они миновали поворот, и перед ними предстал дом.
Если днем это место казалось призрачным, то в сероватой дымке лунного света, проникавшего сквозь мрачные тучи, наводило жуть. Его темная громада словно нависла над обоими, когда хэтчбек остановился в клубах пара, что вырывались из-под капота. Грег ошеломленно смотрел на дом. Если он реален, то и остальное…
— Выходим, — бросил Ибрахим.
Грег заколебался:
— Послушайте, — глубоко вздохнул он. — Я рассказал все, что знаю, все, что видел. Нет смысла мне туда с вами идти.
— А как насчет материалов, что ты искал?
Грег снова глубоко вздохнул:
— Я передумал и не хочу больше в этом участвовать.
— Что, страшно?
— После вашего рассказа? Да, черт возьми!
— Ждешь, что я отправлюсь туда один? А ты тем временем умотаешь, бросив меня на произвол судьбы?
— Клянусь, что подожду. Эй, вот ключи от машины.
— Нет, ты пойдешь со мной.
Под дулом пистолета пришлось подчиниться. Ибрахим было напрягся, когда Грег полез в бардачок, но увидел, что он достал фонарик, и сразу расслабился.
Они вышли из машины и в тишине двинулись к входной двери. Даже шум ветра в кронах умер. Здесь умерло все.
Грег остановился перед дверью, и его спутник посмотрел на сломанный замок.
— Вы совершаете ошибку, — предупредил Грег. — Если вы говорили правду, пистолет не поможет.
— Есть и другие способы. — Ибрахим поднял оружие. — Вперед.
Кромешной тьме внутри противостоял лишь узкий луч фонарика. Грег подкрутил отражатель, чтобы свет захватывал больший круг, но за его пределами было черным-черно. Даже тишина казалась глубже, чем снаружи. Ничто ее здесь не тревожило… до их прихода.
— Оставьте наружную дверь открытой, — прошептал Грег. — Возможно, придется спешно удирать.
— Да пожалуйста, — пожал плечами Ибрахим. Пройдя вперед, он вгляделся в арочный проход справа. — Что там?
Грег описал гостиную, и его похититель удовлетворенно кивнул.
— А здесь? — спросил он, посмотрев налево.
— Бар.
Оба прошли через арку и остановились, шаря по комнате лучом фонарика.
— Ух ты, какой разгром, — заметил Ибрахим. — Наверное, без драки не обошлось.
Его взгляд упал на лестницу в дальнем конце.
— Вам незачем туда подниматься, — затараторил Грег. — Я уже говорил, что в этих спальнях ничего нет.
— Кроме последней, — возразил Ибрахим. — Чем не веская причина? Придется подняться.
— Вы же знаете, что в ней. И сами признались, что пистолет тут не поможет.
Словно не слыша, Ибрахим рассматривал осколки плитки на захламленном полу. Потом обвел взглядом перевернутые столы, опрокинутые стулья, разбитые стаканы и внезапно на чем-то остановился.
— Это сойдет.
Ибрахим смотрел на перевернутый стул с двумя наполовину выломанными ножками.
— В смысле? — поинтересовался Грег.
Ибрахим объяснил, что имел в виду. Затем отдал указания и с пистолетом в руке стал наблюдать, как Грег их выполняет. Выломать ножку не составило труда, как и найти острый нож в ящике за баром. А вот для того, чтобы заточить ножку до остроты, превратив в кол, пришлось попотеть. Деревянный молоток нашел Ибрахим, когда шарил по полкам за барной стойкой.
— Отлично, — удовлетворенно сказал он. — Мы готовы.
Грег совсем не ощущал себя готовым, скорее ощущал потребность убраться куда подальше. Ибрахим уже подвел его к подножию лестницы.
— Эй, приятель, — внезапно обернувшись, сказал Грег. — Я думал, мы пришли сюда искать компромат.
— Поищем.
— Вы попусту тратите время. Это не наверху.
— Зато другое наверху. Мы не будем в безопасности, пока от нее не избавимся.
Под дулом пистолета Грег поднимался по лестнице на второй этаж. В коридоре воздух наполнился скрипом половиц и дверей, поочередно открываемых Ибрахимом. Но, когда Грег достиг конца коридора и встал перед последней комнатой слева, все эти звуки заглушил грохот его собственного сердца.
Дверь распахнул Грег, и Ибрахим, войдя за ним, ахнул. Луч фонарика выхватил из темноты сияющую золотую красу обнаженной девушки на кровати.
Ее глаза были закрыты, и на этот раз она не очнулась. Ибрахим нетерпеливо замахал руками, но Грег стоял как истукан, не в силах оторвать взгляд от золотой девушки.
Это-то ему и было нужно. Доказательство, что у него не поехала крыша от наркоты, что глаза его не обманули.
А если это реальность, то и остальное, все то, от чего он с криками дал отсюда деру, тоже реальность. Вот почему он теперь здесь стоит, сжимая острый кол. Он знает, что должен делать, и худшей реальности не придумаешь.
Грег отступил. Нет, он не сможет это сделать. Ни за что на свете. Пора убираться…
Дуло пистолета ткнуло в позвоночник. Грег услышал слабый щелчок снятого предохранителя.
Девушка на кровати тоже услышала звук и пошевелилась, но не проснулась.
Как только она очнется, как только откроет глаза, бежать будет слишком поздно. Грег помнил острые зубы, помнил руки, что проворно, ох, как проворно, сняли голову с ее плеч. Значит, ему тоже нужно быть проворным.
Он заткнул фонарик за пояс.
Обеими руками поднял кол.
И, тяжело дыша от натуги, вонзил кол в ложбинку меж золотистых грудей.
И тогда глаза ее открылись. Губы раздвинулись, обнажая длинные клыки. Острые когти нацелились в лицо, вонзились в руки, стараясь вырвать кол.
Издавая змеиное шипение, она извивалась и билась, но Ибрахим подоспел с другой стороны и деревянным молотком вогнал кол глубже.
Золотые руки лихорадочно пытались вырвать стержень, вонзенный между золотыми грудями, но Грег держал кол мертвой хваткой, пока Ибрахим его забивал. Затем под душераздирающий крик взметнулся фонтан багровых брызг, и наступила тишина.
Когти разжались; золотое лицо рухнуло на подушку, и раскосые глаза скрылись под завесой упавших волос. Ни один звук не вырывался из открытого рта, и кровь больше не текла из-под кола. К счастью, не было ни движения, ни даже намека на него. Золотая девушка умерла.
Грег отвернулся. Легкие вздымались и опадали после недавних усилий, наполняясь резким запахом крови. В животе мутило. На мгновение Грег подумал, что сейчас упадет в обморок. А затем понял, что к нему обращается Ибрахим.
— …еще не все. Но теперь можно идти без опасений: угроза миновала.
Грег достал фонарик:
— Идти куда?
— Взять то, за чем мы пришли.
Ибрахим поманил Грега к двери. В руке малайца снова был пистолет.
Итак, по сути ничего не изменилось. Разве что они притащились сюда этой безумной ночью и вогнали кол в сердце мертвой, а может, немертвой девушки. Не суть важно, какой, потому что теперь она мертва. Ее убили, вонзили ей между грудей кол, и кровь хлестала совсем как в фильмах ужасов, только это был не фильм, а просто ужас. Боже, подлечиться бы… хотя бы понюшку…
Но здесь нечем было подлечиться — ни в холле, ни на лестнице, ни внизу в баре.
Помахивая пистолетом, Ибрахим погнал Грега по коридору и остановился перед старым пятнистым зеркалом за барной стойкой.
— Наверное, где-то здесь, если мама не ошиблась. — Он пробежался свободной рукой по внутреннему краю стойки, и под ней тихо скользнула вбок панель, открыв черное прямоугольное отверстие.
— Не ошиблась, — довольно сказал Ибрахим.
Грег фонарным лучиком нырнул в темноту.
— Посвети ниже, — приказал его похититель. — Тут должна быть лестница.
Лестница была. Грег спускался первым, освещая ступеньки и под четырнадцатой наконец достиг голого каменного пола. Ибрахим шел следом, но на этот раз не тыкал ему в спину пистолетом. Подобно фонарику, дуло двигалось из стороны в сторону, словно выискивая возможные мишени в пещероподобном подвале впереди.
Оба продвигались медленно, молча. В полной тишине, которую нарушал только звук их собственных шагов. В кромешной тьме, которую рассеивал только луч фонарика, пляшущий по каменном полу под ногами.
Воздух здесь стал прохладнее, но запах — смесь пыли и гнили — стоял такой, что они едва не задыхались.
Был еще один слабый, но резкий запах, который Грег не мог определить.
— Уксус, — пояснил Ибрахим. — Помнишь, я говорил, что пенангалланы кладут внутренности в уксус? Меня все время интересовало, где они хранили запас.
— Но мы не нашли других…
— Мать думала, среди девочек Маркизы было с десяток пелангалланов.
Грег было заговорил, но Ибрахим взмахом приказал ему помолчать.
— Запах здесь едва ощущается. Возможно, испарился.
— Да черт с ним, с запахом, — сказал Грег. — Если эти твари все еще здесь…
Внезапно под ногу что-то попало и захрустело, когда он отшатнулся. Пошарив по каменному полу фонариком, Грег наткнулся на длинные кости рук и ног, ребристую грудную клетку и перламутровую шею скелета.
Но черепа не было.
Ужас накрыл Грега так стремительно, что он чуть не выронил фонарик. Луч света заметался в дрожащей руке.
Нет черепа. Нет головы. Это пелангаллан.
Ибрахим прошел вперед.
— Тут еще один, — гулко прозвучал в темноте его сдавленный шепот.
Грег, подняв фонарик, очертил его тусклым лучом полукруг и тут же пожалел об этом.
Пол впереди усеивали кости. Некоторые, наваленные у стены, еще частично держались вместе: нога крепилась к тазу, ключица — к плечевой кости, лучевая и локтевая кости — к запястью. У двух скелетов присутствовали все сочленения, но, как и у первого, недоставало черепа. Грег пробежался взглядом по раскиданным костям, но внимание Ибрахима привлекло что-то еще. Он обогнул груду и пробрался через завалы к самодельному деревянному сараю у правой стены подвала. Там снова беспорядочными грудами лежали фрагменты скелетов, перемешанные с обрывками истлевшей ткани.
В дальнем конце сарая виднелась дверь. Ибрахим медленно ее открыл. Внутри вдоль дальней стены тянулись деревянные полки.
— Посвети сюда, — приказал Ибрахим.
Грег, поднимая фонарик, двинулся к нему. Луч выхватил из темноты полки — длинные, низкие полки, уставленные широкогорлыми, глубокими горшками из глины. Наверное, их там было с десяток. Они стояли бок о бок, как в магазине флориста, но торчали из них отнюдь не цветы.
Грег потрясенно смотрел на ряды человеческих черепов. Черепа приветственно ухмылялись ему, будто делясь какой-то ужасной тайной, которую знают лишь мертвецы.
Ибрахим встал рядом:
— Ты понял, что здесь случилось? Эти горшки когда-то были наполнены уксусом.
— Чтобы сократить объем внутренностей, — добавил Грег. — Но почему ничего не вышло?
— Как ты сохранишь жидкость, если сосуд протекает? А все горшки с трещинами.
Присмотревшись внимательнее, Грег понял, что имел в виду Ибрахим. Большинство трещин находились чуть выше донышка и располагались узором — будто горшки были продырявлены каким-то острым предметом.
— Разве пелангалланы не понимали, что их нельзя использовать? — нахмурился Грег.
— У них не было выбора. Та золотая, наверное, повредила горшки после налета. Я думаю, эти пенангалланы избежали участи мадам потому, что спрятались здесь во время облавы. Возможно, налетчики убили заодно и бармена. Понятно, почему тела исчезли. От них избавились. — Он глянул на россыпь костей внизу. — Но этим вампиршам здесь ничего не грозило. Они, наверное, долго просидели в укрытии и успели проголодаться. А ты знаешь, что бывает, если дома в холодильнике мышь повесилась.
Грег кивнул:
— Да, ты отправляешься на поиски еды.
— Точно. Они полетели попытать счастья на охоте, но в округе особо нечем поживиться. Только птицы и, возможно, мелкие зверьки. Улететь пенангалланы не могли, поэтому хватали, что придется. Оставался только один способ выжить — впасть в спячку. — Ибрахим взмахнул руками. — Та, что наверху, как видно, была поумнее. Она знала, что на охоте сильно не разживешься, потому и не полетела. А когда остальные вернулись, их ждал сюрприз.
— По вашим словам получается, что это она продырявила горшки.
— Думаю, да. Остальные прилетели в подвал, где оставили тела, сунули внутренности в уксус, но большая его часть быстро вытекла. Он исчез, не успев подействовать. Та девушка сверху тоже исчезла после того, как заперла сородичей. Наверное, где-то у нее был собственный горшок и запас уксуса, ведь она заранее продумала, что станет делать.
— Но разве она что-то могла сделать? — с недоумением спросил Грег.
— Ты все еще не понимаешь. — Ибрахим глянул вниз. — Разве эти кости и скелеты не говорят сами за себя? Головы беспомощно торчали из сухих горшков, желудки лопались и гнили. А безголовые тела только слепо корчились в темноте ловушки.
— А та тварь сверху? — поморщился Грег.
— Она потихоньку ими питалась, — сказал Ибрахим. — Благодаря чему и протянула все эти годы. — Он кивнул на скелеты и груды костей. — Ей не требовалось летать на охоту. В ее распоряжении были все эти тела — тела, которые еще двигались, тела, полные крови. Кусочек за кусочком она сдирала с них мясо, высасывала вены и артерии досуха. Наверное, так продолжалось долго и большую часть времени она спала — такой мы ее и нашли.
Желудок Грега скрутило в узел.
— Все, я сваливаю, — задыхаясь выпалил он и повернулся, ища лестницу.
— Сначала заберем то, ради чего пришли. — Ибрахим ткнул Грега пистолетом в спину и так, под конвоем, довел до бара. — Глянь под лестницей. Вполне возможно, что кабинет Мадам был именно там.
Грег выругался под нос. Ну, конечно, кабинет устроили бы именно в таком месте, чтобы и руку на пульсе заведения держать, и чужакам не было видно. Зря не поискал здесь внимательнее в свой первый приезд, возможно, вообще не пришлось бы подниматься наверх. Наверное, мадам хранила компромат в кабинете. Стоило воспользоваться головой и подумать. Не торчал бы здесь сейчас посреди ночи, в глухомани, в этом сумасшедшем доме с этой сумасшедшей тварью наверху и сумасшедшим узкоглазым внизу, что тычет в него стволом и вымогает половину найденного.
— Идем, — позвал сумасшедший узкоглазый. — Должно быть здесь, точно говорю.
Там, под лестницей, они его и нашли. Дверь была из металла, закрытая, но не запертая на замок, а за ней — кабинет. Или то, что когда-то так называлось. Налетчики ворвались сюда, вытащили из мебели ящики и разбили их ломами и топором, который до сих пор лежит поверх полки, выломанной из обшарпанного книжного шкафа у правой стены.
Напротив, у левой стены, стоял распахнутый сейф. Распахнутый и пустой.
Грег, заморгав, уставился на голую стальную полку:
— Ничего. Эти уроды забрали все с собой.
— Приглядись внимательнее, — мягко сказал Ибрахим.
Грег проследил за его взглядом, скользнув глазами по голому бетонному полу к середине комнаты, откуда начиналась дорожка из бумаг, или, скорее, того, что когда-то было бумагами. Теперь от них остался лишь коричневато-серый ворох обгорелых обрывков, среди которых кое-где поблескивали крошечные кусочки сожженных фотографий. От дорожки поднимался запах, столь же слабый, как у того уксуса — вонь давнего праха, под которым погребена всякая надежда.
— Сматываемся, — прошептал Грег.
Ибрахим покачал головой:
— Думаешь, я не знаю, что ты чувствуешь? Лично я хочу навсегда забыть о случившемся. Но прежде, чем все это останется позади, нас ждет еще одно дело. Та пенангаллан…
— Она мертва. Мы ее убили.
— Не совсем. Вспомни, пенангаллан не похож на других кровососов. Пока голова соединяется с пищеварительной системой, он все еще в состоянии летать и питаться. Одного кола здесь недостаточно.
— Зато с меня достаточно, — отказался Грег. — Не собираюсь в это впутываться.
— Вероятно, кол ее парализовал, по крайней мере на время. Но рисковать нельзя. Надо отрезать ей голову.
— Забудьте. С меня довольно.
Ибрахим его словно не услышал, но пистолетом в спину ткнул.
«Неужто выстрелит?» — подумал Грег и вспомнил о Берни Таннере. Вот и ответ.
Спросил он другое:
— Что вы от меня хотите?
Ибрахим кивнул на поваленный стеллаж справа:
— Вон там. Возьми топор.
Грег повернулся, ожидая выстрела в спину. Возможно, найди они компромат, это не было бы игрой воображения. Ничто не мешало бы Ибрахиму выпустить в него пулю, убить и забрать все себе. Никто бы даже не узнал. Впрочем, такая возможность все еще не исключается. Если они избавятся от пенангаллана, Ибрахим избавится и от него… ведь только он способен связать малайца с убийством Берни Таннера.
Итак, особого выбора не было, кроме как взять топор и сделать, что сказано. Но тут возникла новая идея: быстро развернуться и ударить Ибрахима топором прямо промеж глаз.
Предсмертные хрипы жертвы еще звучали в ушах Грега, когда он бросился к выходу из кабинета, пронесся через бар, миновал коридор и выбежал на улицу. В ушах еще звучали предсмертные хрипы жертвы.
Он забрался в машину и нашарил ключи, проклиная сломанный кондиционер, но радуясь ветерку из окон. Все еще душный воздух был чистым, без пыли и гнили, без уксусного душка, без смеси запахов старого пепла и свежей крови.
Кровь. Он убил человека, он стал убийцей. Но никто не знает, да и не узнает, если все сделать по-умному. Пусть даже кого-то занесет в дом, никакой связи с ним не найдут. Стоит купить завтра шины, и вот уже старые следы протекторов не соответствуют новым. Конечно, можно снять отпечатки пальцев с дверных ручек и топора, но их не с чем будет сопоставить; у него никогда не снимали отпечатки. И вообще, кто его будет искать, если нет никаких улик?
Так что ничто не мешает отправиться домой. Сейчас он заведет машину и спустится по склону холма, с каждым поворотом дороги все больше удаляясь от этого проклятого дома и этой проклятой твари. Вперед к свету и улицам, где ты с легкостью можешь найти дозу, найти ее и позабыть, что случилось. Он просто словил паршивый приход, на самом деле убийства не было, и не существует никаких тварей с золотыми лицами вроде той, чьи миндалевидные глаза, блестящие острые зубы и багровый рот сейчас отражаются в зеркале заднего вида.
Грег завизжал, и тормоза автомобиля тоже завизжали. Он выкрутил рулевое колесо, выкрутил и проиграл, потому что победить было невозможно, так же невозможно, как и свернуть с этой узкой тропы среди зарослей.
А затем тварь нависла над ним, приподнялась и ринулась вниз, хлеща и опутывая его своими внутренностями.
Скользкие кольца затянулись вокруг шеи, со стеблевидной ножки над ними нагнулось золотое лицо и, припав губами к шее, нашло артерию.
Ибрахим оказался прав. Теперь Грег понял, почему кола в сердце было недостаточно.
В 2018 году интернет-издательством INFINITAS был начат большой проект: перевод на русский язык всех рассказов Роберта Блоха. Всего было издано пять томов короткой прозы, написанной с 1934 по 1949 годы. К сожалению, спустя год проект был приостановлен. За бортом остались десятки замечательных рассказов писателя. Мы решили продолжить начатое дело и собрать все доступные в сети переводы Блоха. Первые пять частей этого издания соответствуют сборникам, выпущенным INFINITAS. Рассказы в подготовленных нами дополнительно четырёх томах собраны не хронологически, а по жанрам: мистика и ужасы, криминал, фантастика, чёрный юмор. Разумеется, многие рассказы написаны на стыке этих жанров, и, возможно, кто-то не согласится с нашим выбором тома, куда попал такой рассказ. Надеемся, вы не будете нас за это строго судить.
Приятного чтения!
«Так больше не может продолжаться.» — Люси говорила вполголоса, так как знала, что комната медсестры находится прямо подо мной и что никаких гостей я сегодня не ждала.
«Но Джордж делает все, что в его силах…бедняжка, я даже думать не могу во сколько ему обходятся все эти доктора и специалисты. А ведь еще этот счет из санатория. И Мисс Хиггинс, медсестра, остается здесь каждый день.»
«Это не приведет ни к чему хорошему. И ты прекрасно об этом знаешь» — Люси говорила так, словно не спорила со мной, а была твердо уверена в своих словах. Это делало ее умнее меня. В первую очередь Люси никогда бы не начала пить и не попала бы как я в такую историю. Вот поэтому я слушала все, что она скажет.
«Слушай, Ви» — прошептала она. «Мне неприятно говорить об этом. Ты знаешь, что не совсем здорова. Но ты должна кое о чем, наконец, узнать, и узнать это от меня.»
«О чем, Люси?»
«О Джордже и докторах. Они не думают, что ты поправишься.» Она помолчала. «Они не хотят, чтобы ты поправлялась.»
«Ох, Люси!»
«Слушай меня, глупышка. Как ты думаешь, почему они первым делом отправили тебя в санаторий? Они сказали, что это нужно для того, чтобы вылечить тебя. И ты согласилась. Хорошо, допустим, они провели курс лечения. Но ты заметила, что доктора до сих пор приходят к тебе каждый день, и что Джордж не разрешает тебе покидать комнату, и эта Мисс Хиггинс, которая якобы выступает в роли медсестры…ты знаешь, кто она на самом деле? Она надзиратель.»
Я ничего не могла сказать. Я просто сидела на кровати и хлопала глазами. Я хотела заплакать, но не могла, так как в глубине души знала, что Люси права.
«Просто попробуй выбраться отсюда,» — сказала Люси. И ты увидишь, как быстро она запрет дверь перед тобой. Все эти разговоры об особых диетах и больничном покое не одурачат меня. Взгляни на себя — ты так же здорова как и я! Ты должна выбраться отсюда, увидеть людей, навестить своих друзей.»
«Но у меня нет друзей,» — напомнила я ей. «Ни после той вечеринки, ни после того, что я сделала…»
«Это ложь.» Люси кивнула. Джордж хочет, чтобы ты так думала. Ви, у тебя сотни друзей. Они по-прежнему любят тебя. Они пытаются навестить тебя в госпитале, но Джордж не дает им этого сделать. Они отправляют цветы в санаторий, а Джордж говорит медсестрам их сжечь.»
«В самом деле? Он говорит сестрам, чтобы те сожгли цветы?»
«Так и есть. Слушай, Ви, настало время узнать всю правду. Джордж хочет, чтобы они считали тебя больной. Джордж хочет, чтобы ты считала себя больной. Зачем? Затем, что тогда он может оставить тебя здесь навсегда. Не в частном санатории, а в…»
«Нет!» Меня начало трясти. Я не могла перестать трястись. Это было пугающе, но кое-что оправдывало. В санатории доктора сказали мне, что если я соглашусь на лечение, то меня совсем перестанет трясти. И эти кошмарные сны и прочее больше не будут меня донимать. Однако это случилось снова, меня трясет снова.
«Рассказать тебе еще кое-что?» — прошептала Люси. «Рассказать тебе, что они кладут в твою еду? Рассказать тебе о Джордже и Мисс Хиггинс?»
«Но ведь она старше его, и кроме того, он бы никогда…»
Люси засмеялась.
«Прекрати!» — вскрикнула я.
«Все хорошо, только не кричи, глупышка. Или ты хочешь, чтобы пришла Мисс Хиггинс?»
«Она думает, что я сплю. Она дала мне снотворное.»
«К счастью я выскребла его из еды.» Люси нахмурилась. «Ви, я вытащу тебя отсюда. У нас не так много времени.»
Она была права. Осталось не так много времени. Секунды, минуты, часы, дни, недели…как много времени прошло с тех пор, как я последний раз выпивала?
«Мы скроемся незаметно,» сказала Люси. «Мы можем снять номер, где они не найдут нас. Я буду заботиться о тебе, пока ты не поправишься.»
«Но номера стоят денег.»
«У тебя ведь есть 50 долларов, которые Джордж дал тебе на вечернее платье.»
«Как, Люси?» спросила я. «Как ты узнала об этом?»
«Ты сама мне рассказывала об этом, дорогая. Бедняжка, ты даже не помнишь недавних событий, ведь так? Еще одна причина, чтобы поверить мне.»
Я кивнула. Я могу довериться Люси. Даже несмотря на то, что она в некотором смысле виновата в том, что я начала пить. Она просто думала, что это взбодрить меня и поднимет мне настроение. Джордж тогда привел к себе домой всех своих высококлассных друзей, и мы вышли, чтобы произвести на них впечатление. Люси пыталась помочь. Я могу довериться ей. Я должна довериться ей…
«Мы убежим, как только Мисс Хиггинс уйдет спать,» — сказала Люси. «Конечно же мы подождем, пока и Джордж не уснет, так? Почему бы тебе не переодеться сейчас, а потом я вернусь за тобой.»
Я переоделась. Нелегко одеться, когда тебя трясет, но у меня все же получилось. Я даже нанесла легкий макияж и слегка подровняла волосы большими ножницами. После я посмотрела в зеркало и воскликнула, «Ну как, что теперь скажешь?»
«Просто нет слов,» — сказала Люси. «Ты выглядишь ослепительно. В хорошем смысле.»
Так я стояла и улыбалась, а солнце тем временем клонилось к закату, и его лучи проникали через окно, отражаясь в ножницах и слепя мне глаза, отчего спать хотелось еще сильнее.
«Джордж скоро придет, а Мисс Хиггинс уйдет,» — сказала Люси. «Мне лучше сейчас уйти. Почему бы тебе не отдохнуть, пока я не вернусь за тобой?»
«Хорошо,» — сказала я. «Будь осторожна, ладно?»
«Очень осторожна,» — прошептала Люси и на цыпочках вышла из комнаты.
Я легла на кровать и заснула, по-настоящему заснула впервые за несколько недель, заснула так, что ножницы не смогли бы причинить мне боль, как причинил боль Джордж, когда пытался закрыть мне рот в психиатрической лечебнице, чтобы он и Мисс Хиггинс могли заняться любовью на моей постели и смеяться надо мной, как смеялись все они, кроме Люси, которая позаботилась бы обо мне. Она знала, что делать, теперь я могла доверять ей. Когда заходил Джордж, я должна была спать и спать. Никто не станет винить тебя за то, о чем ты думаешь во сне или делаешь во сне… Все было хорошо, до тех пор, пока мне начали снится сны, и даже тогда я не слишком беспокоилась из-за этого, ведь сон это всего лишь сон, а когда я бываю пьяна, мне снится много снов.
Когда я проснулась, меня снова начало трясти, однако теперь меня трясла Люси. Она стояла возле кровати, в темноте, и трясла меня. Я осмотрелась и увидела, что дверь в мою комнату открыта, однако Люси и не думала говорить шепотом. Она стояла с ножницами в руках и звала меня.
«Пойдем, скорее.»
«Зачем тебе ножницы?» — спросила я.
«Обрезала телефонный провод, глупенькая! Я зашла на кухню сразу после того, как ушла Мисс Хиггинс и подсыпала немного снотворного в кофе Джорджа. Вспомни о плане, о котором я тебе рассказывала.»
Я не смогла его вспомнить, но знала, что все идет верным путем. Люси и я вышли через зал, прошли мимо комнаты Джорджа, который даже не шелохнулся. Затем мы спустились вниз по лестнице, и вышли на улицу через парадную дверь, где меня тут же ослепил свет уличных фонарей. Люси все же меня поторопила. Свернув за угол, мы сели в трамвай. Побег оказался самой трудной частью плана. Но как только мы выехали из соседства, волноваться уже не стоило. Провода были обрезаны. Хозяйка пансиона на Сауз Сайде не знала об оборванных проводах. Она не знала и обо мне, так как Люси сняла номер на свое имя. Люси размашисто, по-офицерски расписалась и выложила на стойку мои 50 долларов. Аренда стоила 12,50 долларов в неделю авансом и Люси даже не попросила ей показать комнату. Я полагаю, именно поэтому хозяйка не поинтересовалась насчет багажа. Мы поднялись наверх и заперли дверь, а затем меня снова начало трясти.
Люси сказала: «Ви…прекрати!»
«Но я не могу с этим ничего поделать. Что мне теперь делать, Люси? Ох, что мне делать? Почему я всегда…»
«Замолчи!»
Люси открыла мою сумку и кое-что достала оттуда. Я всю дорогу удивлялась, почему моя сумка такая тяжелая, но не догадывалась об одном секрете. А Люси раскрыла этот секрет. Он блестел на свету, словно ножницы, однако это был приятный блеск. Блеск золота.
«Целая пинта!» — я ахнула. «Откуда она у тебя?»
«Из серванта, что был на первом этаже, естественно. Ты знаешь, что Джордж везде прячет свои вещи. Я кинула бутылку в твою сумку, на всякий пожарный.»
Меня трясло, однако мне удалось откупорить бутылку за десять секунд и это стоило мне сломанного ногтя. Жидкость была одновременно обжигающей, согревающей и успокаивающей…
«Свинтус!» — сказала Люси.
«Ты знаешь, мне было нужно это,» — прошептала я. «Поэтому ты и захватила ее с собой.»
«Мне не нравится смотреть, как ты напиваешься,» — ответила Люси. «Я никогда не пила и также никогда не любила смотреть, как ты сидишь на этом.»
«Пожалуйста, Люси. Всего одну.»
«Почему бы тебе не попытаться бросить это дело? Это все, что я прошу.»
«Еще одну, Люси. Мне придется.»
«Я не стану сидеть и смотреть, как ты делаешь из себя посмешище. Ты знаешь, что всегда происходит в таких случаях — ты снова попадешь в неприятности.»
Я сделала еще один глоток. Бутылка была наполовину пуста.
«Я сделала для тебя все, что могла, Ви. Но если ты сейчас же не остановишься, я уйду.»
Ее слова заставили меня призадуматься.
«Ты не можешь так поступить со мной. Я нужна тебе, Люси. Во всяком случае до тех пор, пока я не поправлюсь.»
Люси зашлась смехом, который мне никогда не нравился.
«Поправишься! Очень опрометчиво! Ты говоришь о том, что поправишься, а сама держишь в руках бутылку. Это бесполезно, Ви. Вот я делаю для тебя все возможное, иду на все, чтобы оторвать тебя от бутылки, а ты садишься на другую.»
«Прошу, ты же знаешь, я ничего не могу с этим поделать.»
«О нет, ты можешь, Ви. Но ты не хочешь. Ты знаешь, тебе всегда приходится делать выбор. Джордж или бутылка. Я или бутылка. И бутылка всегда одерживает верх. Я думаю, глубоко внутри ты ненавидишь Джорджа. И меня тоже.»
«Ты моя лучшая подруга.»
«Чушь собачья!» — Люси всегда ругалась всякий раз, как начинала свирепеть. И сейчас она по-настоящему разозлилась. Я занервничала и сделал еще один глоток.
«О, я нужна тебе только когда ты попадаешь в беду или когда больше не с кем поговорить. Я нужна только когда тебя нужно прикрыть или вытащить из неприятностей. Но ты никогда не показывала меня своим друзьям и Джорджу. Я даже не могу одержать победу над бутылкой дешевого виски. Это бесполезно, Ви. Ты никогда не узнаешь о том, что я сделала сегодня ради тебя. А этого все равно мало. Оставь себе свой паршивый виски. Я ухожу.
Я понимала, что начала плакать. Я попыталась встать, но комната кружилась вокруг меня. Когда Люси вышла за дверь я выронила бутылку и свет, отражающийся от нее, ослепил меня, словно блеск ножниц. Я закрыла глаза и упала вслед за бутылкой на пол…
Когда я проснулась, они все осматривали меня; и хозяйка, и доктор, и Мисс Хиггинс, и человек, который назвал себя полицейским. Мне стало интересно, Люси ли пошла к ним и сдала меня, но когда я спросила об этом у доктора, он сказал нет. Они просто нашли меня, обойдя все отели и пансионы, сразу после того, как обнаружили тело Джорджа в кровати с ножницами в горле. Внезапно я осознала, что наделала Люси и почему она так торопила меня поскорее убежать из дома. Она знала, что они отыщут меня и назовут убийцей. Поэтому я рассказала им о ней, и как это могло случиться. Я даже поняла, как Люси удалось оставить мои отпечатки пальцев на ножницах. Однако Мисс Хиггинс сказала, что никогда не видела Люси в моем доме, а хозяйка пансиона солгала и заявила, будто я сняла комнату на свое имя, а человек из полиции просто рассмеялся, когда я умоляла его найти Люси и заставить ее рассказать всю правду. Только доктор кажется все понял, и когда мы оказались с ним наедине в маленькой комнатке, он попросил меня рассказать ему все о ней и о том, как она выглядела. Что я и сделала. После он принес зеркало и, держа его передо мной, спросил, вижу ли я ее в отражении. Так оно и было — она стояла прямо позади меня и смеялась. Я видела ее в зеркале, я сказала доктору об этом, а он ответил да, теперь он все понял. Теперь все было хорошо. Даже когда меня снова начало трясти, и я выронила зеркало, да так, что острые осколки зеркала слепили мои глаза, стоило на них посмотреть, все было хорошо. Люси снова была со мной и больше никогда не уйдет. Она останется со мной навсегда. Я знала это. Я знала это, и, несмотря на то, что свет слепил мои глаза, я видела, как Люси начала смеяться. Спустя мгновение, я тоже залилась смехом. И теперь мы смеялись вместе, мы не могли остановиться даже когда ушел доктор. Мы просто стояли напротив решетки, Люси и я, и смеялись как сумасшедшие.
Мисс Кент подошла к двери коттеджа и коротко постучала. Место это показалось ей весьма милым и напоминало жилище Белого Кролика из
Когда же дверь распахнулась и перед ней предстал хозяин дома, девушка почувствовала, как у нее перехватило дыхание: если не считать длины ушей, стоявший перед ней мужчина сам мог бы вполне сойти за Белого Кролика! Он был маленьким, бледным, с розоватыми глазами, с широким, даже каким-то растянутым ртом, подбородок практически отсутствовал, все его лицо как бы постепенно переходило в нос, да одет он был в клетчатый жилет. Пока мисс Кент в изумлении глазела на него, мужчина покосился на часы.
— Мне нужен Дики Фейн, — наконец проговорила мисс Кент.
Мужчина чуть прищурился и улыбнулся.
— Пожалуйста, проходите, — пригласил он.
Мисс Кент переступила порог и очутилась в холле, обшитом панелями и обставленном мебелью периода расцвета викторианской эпохи, что лишь усиливало его сходство с миром Льюиса Кэррола в иллюстрациях Тэнниела.
— Меня зовут Арчибальд Поуп, — мягко произнес невысокий человечек. — А вы, как я полагаю, та самая леди, которая написала, что хотела бы устроиться к нам секретаршей.
— Совершенно верно, — кивнула девушка. — Мистер Фейн дома?
Человечек кивнул.
— Будьте любезны, пройдите сюда… — он указал рукой в сторону двери, за которой располагалась небольшая, похожая на служебный кабинет гостиная. Вдоль стен стояли шкафы с выдвижными ящиками, а середину комнаты занимал большой письменный стол с электрической пишущей машинкой и лампой дневного света.
Мистер Поуп прошел за письменный стол и уселся в кресло.
— А теперь, если не возражаете, я хотел бы ознакомиться с вашими рекомендациями, — сказал он.
Мисс Кент заколебалась.
— Но, насколько я поняла, секретаршу приглашал мистер Фейн.
— Именно так, — человек склонил голову. — Я и есть Дики Фейн.
— Но…
Мистер Поуп вздохнул.
— Вас разочаровал тот факт, что я предпочитаю писать под псевдонимом? — спросил он. — С учетом несколько э-э… жестокой фабулы большинства моих сюжетов, подобный ход представляется мне вполне разумным.
Мисс Кент слегка покраснела.
— Дело не в этом, — призналась она. — Надеюсь, вы не обидитесь на меня, мистер Поуп, но вы не очень-то
Мистер Поуп радостно захохотал и откинулся на спинку кресла, одновременно проводя ладонью по белоснежным волосам.
— Совершенно верно, моя дорогая леди! — почти торжественно сказал он. — Я совсем не
— Если мне не изменяет память, — пробормотала мисс Кент, — как раз такая фотография украшает все книги Дики Фейна.
— Вы правы, — кивнул мистер Поуп. — Фотографу позировал специально нанятый человек, если быть более точным — грек, работающий мойщиком посуды в одном из ресторанов Сохо, которого отыскал мой торговый агент. Он совсем неграмотен и однако же так похож на современного писателя. Его неумение читать и писать отчасти и подчеркивает это сходство. Как бы то ни было, я допускаю, что такой прием способствует раскупаемости моих книг.
— Я вас понимаю, — сказала мисс Кент.
— Вы, возможно, разочарованы? — мягко спросил мистер Поуп. — У меня и раньше возникали проблемы с секретаршами. Они приходили ко мне в надежде увидеть лохматого молодого злодея, неуклюжего мужлана, который реагирует на блондинок подобно павловским собакам, истекающим слюной при звуке колокольчика. Если вы настроены так же, нам, пожалуй, нет смысла продолжать эту беседу.
Мисс Кент покачала головой.
— Совсем наоборот, — сказала она, — я испытываю настоящее облегчение. — Девушка покопалась в сумочке и извлекла из нее пачку писем. — Пожалуйста, вот мои рекомендации.
Благодарю вас, — мистер Поуп мельком глянул на бумаги и положил их на свой письменный стол. — Полагаю, вы умеете печатать на машинке, вести делопроизводство, знаете стенографию и в целом отвечаете тем требованиям, которые я изложил в
— Видите ли, я страстная почитательница Дики Фейна, — честно призналась мисс Кент. — И прочитала все ваши книги.
— В самом деле? — мистер Поуп окинул взглядом книжные полки и улыбнулся. — Все? Тогда вы, возможно, соблаговолите высказать свое мнение о них. Как вам понравилась первая?
—
Мистер Поуп улыбнулся.
— А как насчет
— Потрясающе!
— А
— Пронзительный роман!
— Потом была
— Сногсшибательно!
— Ну, а последняя —
— Мурашки по коже! Здесь вам лучше всего удались характеры героев. Вы словно вскрываете их суть и позволяете читателю влезть в их шкуру.
Мистер Поуп с сияющим видом снова откинулся в кресле.
— Мне просто повезло, что вы оказались столь вдумчивым и тонким критиком. Считайте, что с сегодняшнего дня вы приняты на работу. Наши условия — комната, стол и двадцать фунтов в неделю — устроят вас?
— Это было чудесно, мистер Поуп, — мисс Кент чуть заколебалась. — Но мне бы хотелось снять комнату в деревне…
— Какая ерунда, моя дорогая! Конечно же, вы остановитесь у меня. Места здесь вполне достаточно, а кроме того, уверяю вас — я превосходный повар. Сдается мне, что холодная баранина не вполне в вашем вкусе, а кроме нее в деревенских харчевнях вы, пожалуй, ничего и не найдете.
— Да, но…
Мистер Поуп оглядел себя и криво усмехнулся.
— Уверяю вас, что меня не стоит опасаться. Если же вас беспокоит, как отнесутся к этому соседи, то должен сказать, что на полмили вокруг нет ни единой живой души. Из ваших рекомендательных писем я понял, что вы одна на целом свете, и потому не вижу какой-либо причины для скандала. А поскольку мне часто приходится работать по ночам, ваше присутствие будет удобным для нас обоих.
Мисс Кент нервно откинула прядь белокурых волос.
— Хорошо, я принимаю ваши условия, — сказала она. — Когда мне приступить к работе?
— Немедленно, — мистер Поуп энергично потер ладони. — Моя следующая рукопись должна попасть на стол редактора через две недели.
— Превосходно!
Мистер Поуп вздохнул.
— Не уверен, ведь я пока не написал ни строчки.
— И это, полагаю, представляет собой главную трудность. Не можете никак выстроить сюжетную линию?
Человечек покачал головой.
— Мне кажется, вы меня не поняли. Сюжет, фабула не столь важны. Вы же читали мои книги, тогда как романы других авторов отшвыривали прочь Из чего состоит, на чем строится весь сюжет? Дики Фейн выступает этаким Частным Лицом, который и пишет от первого лица, хотя и не совсем так, как принято у некоторых других авторов. Как-то раз он спотыкается о труп прекрасной молодой женщины и будучи чужд некрофильских наклонностей, решает заняться расследованием преступления. По ходу событий Дики вступает в схватки с головорезами, крушит их, сам получает удары; жаркие полногрудые красотки заключают его в свои объятия, и он не остается к ним безучастным. В конце концов выясняется, что настоящим убийцей оказывается самая соблазнительная и сладострастная женщина и Фейн стреляет ей в зад, в пупок или побеждает в рукопашной схватке. Однако фабула, остается все-таки чем-то вторичным по отношению к собственно цели рукописи.
— Но разве цель состоит не в том, чтобы отыскать убийцу?
— Для читателя — да, но не для автора. При сочинении романа, главное для него заключается в том, чтобы отыскать само преступление.
— Раньше я об этом как-то не задумывалась, — кивнула мисс Кент. — А это что, так важно, да?
— Ну конечно же! Это и есть основная посылка всех моих произведений. Как-то раз у меня в мозгу занозой засел один оборот — самый обычный, на который почти никто никогда не обращает внимания.
— Вы пытались разработать фабулу идеального, совершенного преступления?
— Напротив, несовершенного преступления.
— Простите, но я не вполне вас понимаю.
— Не так уж трудно построить сюжетную канву идеального преступления. Если верить Скотленд-Ярду, в реальной жизни преступления совершаются каждые двенадцать минут. Последующая статистика обнаруживает, что добрая половина их так и остается нераскрытой. Иными словами, одно нераскрытое преступление на каждые двадцать четыре минуты; шестьдесят идеальных преступлений, совершаемых ежедневно, или почти девятнадцать тысяч за год.
— Да, в подобных делах вы знаток, — признала мисс Кент.
— А как иначе? В конце концов, это мой бизнес. И, опираясь на свой опыт, смею утверждать, что описать идеальное преступление не составляет никакого труда.
Гораздо важнее и интереснее выдумать такое преступление, которое лишь
— Теперь я, кажется, начинаю понимать, в чем дело. И именно над этим вы сейчас бьетесь?
— Да, но пока тщетно, — признался мистер Поуп.
— Боюсь, решать подобные задачи мне не под силу, — сказала девушка. — Хотя, возможно, если мы обсудим…
Мистер Поуп встал.
— Позже, — сказал он. — Кстати, я поймал себя на мысли, что мало смахиваю на гостеприимного хозяина. Позвольте ваш чемодан — я провожу вас наверх, в вашу комнату. Уверен, что вы не прочь освежиться после дороги. Эти лондонские поезда — сущий кошмар.
Он отвел ее наверх и показал довольно удобную комнату.
— Ванная в конце коридора, — сказал он. — Сразу после моей комнаты и кладовой. Оставляю вас только на время, а сам пока погуляю по саду. Может, закат солнца даст толчок моему воображению.
Мистер Поуп поклонился и вышел.
Мисс Кент не стала утруждать себя распаковыванием вещей. Дождавшись, когда хозяин выйдет из дома, она сразу же бросилась в его комнату. Только основательно обшарив ее, мисс Кент позволила себе короткую передышку, во время которой внимательно прислушивалась: не доносится ли звук шагов. Не услышав ничего подозрительного, она продолжила поиски уже в кладовой.
Для этого ей надо было отпереть замок, однако с этой задачей мисс Кент справилась без труда. Оказавшись внутри, она наконец удостоверилась, что поиски ее были не напрасными, после чего погрузилась в глубокие раздумья. Более того, она совсем потеряла бдительность, перестала прислушиваться к звуку шагов и очнулась лишь тогда, когда было уже слишком поздно — она поняла это, увидев в дверях мистера Поупа.
— Так-так, — ровным голосом проговорил он. — И что же мы здесь забыли?
Против ожидания, мисс Кент повела себя довольно спокойно.
— Мы-то здесь ничего не забыли, — она указала пальцем на те предметы, которые только что извлекла из стоявшего в углу сундука. — Автоматический «уэбли» 38 калибра — очень похож на тот, что описан в
— Совершенно верно по всем пунктам, — сказал мистер Поуп, задумчиво покусывая губы. — Пожалуй, нет никакого смысла и далее утаивать от вас мои методы работы. Как и все настоящие литераторы, я серьезно полагаюсь в своем ремесле на личный опыт. Вы можете назвать это автобиографическим подходом. Мне представляется, что лучше всего черпать сюжеты книг из реальной жизни.
— Вы хотели сказать — смерти.
— Как вам будет угодно, моя дорогая леди, — мистер Поуп пожал плечами. — Не будем спорить о деталях.
— Деталях? Ведь вы фактически признали, что совершили пять убийств.
— За пять с лишним лет, — мягко добавил мистер Поуп. — Позвольте мне в интересах статистики освежить вашу память. Мой вклад в нее можно назвать мизерным — одно убийство из девятнадцати тысяч в год. Зато в развитие литературы я внес гораздо больше. Он шагнул вперед и голос его заметно окреп. — Инстинкт убийства сидит в каждом из нас. Даже такая молодая леди, как вы, косвенно испытывает подлинное потрясение, прочитав кровавый роман. Это же распространяется на безусых юнцов, добрых священников и престарелых вдовцов. Разумеется, применительно к читающей публике речь может идти лишь о безвредной сублимации, но ведь позыв-то остается, причем весьма сильный, понуждающий вас продолжать чтение.
Зато у человека, который
— Вряд ли это может служить оправданием, — чуть неуверенно заметила мисс Кент.
— Я и не собираюсь оправдываться, — парировал мистер Поуп. — Мои книги говорят сами за себя. За последние шесть лет я под разными фамилиями и обличьями изъездил всю страну, и в результате предпринятых мною усилий пять женщин безвременно ушли из жизни. Но задумайтесь хотя бы на мгновение над тем, сколько жизней я спас! Вспомните о девушках вроде вас, которые нашли в моих книгах своеобразную отдушину для своих криминальных наклонностей, о молодых людях, которые увидели напечатанным на бумаге некий суррогат своих жестоких импульсов, представьте себе стариков, которые отказались от мысли прикончить своих жен и нашли выход своим страстям в моих сочинениях. Так вот, на самом деле я предотвратил сотни трагедии. В этом выводе состоит практический взгляд на положение вещей. Что касается читательской оценки моих произведений, то они, как вы сами признали, являются — как это вы сказали? — вполне привлекательными, разве не так?
— Отвратительная мерзость, — коротко бросила мисс Кент. — Это если говорить начистоту.
— Ну-ну, — с укоризной проговорил мистер Поуп, — не надо так волноваться, мое дорогое дитя! Никому из нас это не нужно. Вы напоминаете мне одну особу, которую я знавал когда-то в Девоншире — она тогда…
— Вдову, — прервала его мисс Кент. — Ту самую, которая, как все почитали, случайно застрелилась, рассматривая оружейную коллекцию мужа. Почти такую же сцену вы ввели в вашу первую книгу.
— Совершенно верно.
— А потом была девушка из Рэйнхема, женщина из Манчестера, певичка из хора в Брайтоне…
— Не стоит перечислять, — пробормотал мистер Поуп. — Вы и так уже достаточно порассказали. Достаточно для того, чтобы понять, с какими целями вы решили заглянуть в кладовую, да и вообще оказались в моем доме. Вы, моя дорогая леди, оказались обыкновенной полицейской ищейкой.
Мисс Кент гордо вскинула голову.
— Ничего подобного, — резко произнесла она. — Я официальный сотрудник Скотленд-Ярда.
— Стало быть, я уже долго нахожусь под вашим наблюдением?
— Именно, мистер Поуп, или как там вас. Действительно, череда имен и обличий некоторое время сбивала нас с толку. Потом кто-то заметил, что примерно через год после каждого преступления появляется новый роман Дики Фейна. Использование вами имен, которые определенно соотносились с орудиями преступлений, дало дополнительные зацепки для расследования. Долгое время нам не удавалось выйти на след, ведь со своими издателями вы связывались только через доверенного литературного агента, а тот оказался поистине неуловимой личностью.
— У меня нет никакого агента, — сказал мистер Поуп. — Он столь же эфемерен; как и все остальные мои личины. — Увидев, что мисс Кент направилась к двери, он умолк. — Куда это вы?
— Я собираюсь позвонить в Ярд, — с вызовом заявила она.
— Не могу ли я отговорить вас от этой затеи? В конце концов, подумайте о сотнях убийств, которые я предотвратил…
— Я думаю о тех пятерых, которых вы убили, — сказала мисс Кент. — И предупреждаю вас, — продолжала она, заметив, как мистер Поуп двинулся вперед, — лучше не пытайтесь остановить меня. Мое руководство знает, что я здесь.
— Но никто не знает, что я нахожусь здесь, — напомнил он. — Они примутся разыскивать мистера Поупа, но я, как вы сами прекрасно понимаете, к тому времени буду далеко отсюда.
— Вам все равно это не сойдет с рук. Вы поместили объявление насчет секретарши…
— Это приманка, придуманная, чтобы отвлечь внимание Скотленд-Ярда, на случай, если они начнут что-то подозревать. Не стоит придавать ему значение, — он быстро подошел к двери и с шумом захлопнул ее. — Вот так-то!
— Я буду кричать!
— Но недолго, — мистер Поуп шагнул вперед. Завязалась короткая схватка — против ожиданий он оказался крепким мужчиной, — и через несколько минут мисс Кент лежала со связанными руками на полу, а в ее горле застрял бесполезный теперь крик.
— Хорошенькое дельце, — сказал мистер Поуп, оглядывая плоды проделанной работы. — По всему выходит, первым делом лучше избавиться от этой бутафории. — С задумчивым выражением он снял белый парик, обнажив голову, коротко постриженную под «ежик». За париком последовали очки, восковой нос, вставная челюсть с выпирающими наружу зубами. Меньше чем за минуту он скинул клетчатый жилет, рубашку и, облегченно вздохнув, остался в одной майке. — Ну вот, так намного лучше, — сказал он и, как на разминке, поиграл мускулами.
Мисс Кент всю передернуло.
— Бог мой, да ведь вы один в один как на тех фотографиях с обложек книг! — воскликнула она.
— Точно, — согласился он, с улыбкой глядя на нее. — Грек — мойщик посуды из Сохо — еще одно мое изобретение. Я нахожу эту роль весьма удобной и надежной маскировкой. Вот почему, даже если полиция и станет разыскивать Дики Фейна, ей не удастся напасть на его след. Ведь им не известно, как он выглядит на самом деле и кем является в действительности. Они ничего не знают ни об одном из нас.
—
В его улыбке появилось что-то волчье.
— Ну да. Я раскрыл вам секрет, но вы его не поняли. Ни об одном из тех, кто пишет детективные романы, создает для себя ореол славы и сколачивает капитал на их популярности, их достоверности. Естественно, мы черпаем все материалы из жизни. И, как ни странно, большинство из нас похожи друг на друга. Помните теорию Ломброзо о криминальных типах?
— Но это же невозможно. Я видела фотографии…
— Конечно, видели. Вы думаете, что я один додумался до использования грима? Или только мне взбрело в голову менять фамилию? Другие тоже используют псевдонимы, — его голос опустился до шепота. — Подумайте хотя бы минутку.
— Этого не может быть! Не
— Ну, могу же я позволить себе немного порассуждать, моя дорогая. Я имею в виду себя, когда утверждаю, что настоящий автор детективных романов скрывает свое имя и те преступления, отталкиваясь от которых впоследствии создает художественные образы. Ранее я говорил вам, что всегда считал своей главной целью разработать идею некоего отнюдь не совершенного и не идеального преступления; однако на самом деле я так устроен, что могу мыслить лишь категориями совершенства. Ведь я детективный писатель, а это означает, что одновременно я являюсь и изощренным преступником.
Мисс Кент несколько раз дернулась, пытаясь освободиться от связывавших ее пут.
— Но на этот раз у вас ничего не получится, — пригрозила она. — Они все равно вас найдут.
— Кого они найдут? — пожал плечами мистер Поуп. — Моего нынешнего обличья больше не существует, и они никогда не опознают меня в новом образе. Если они будут продолжать искать Дики Фейна, то в конце концов, уткнутся в тот самый ресторан в Сохо. Кроме того, им понадобится немало времени для того, чтобы смекнуть, о чем идет речь — о нечестной игре или о банальном самоубийстве.
— Самоубийстве? — у мисс Кент перехватило дыхание.
— Вот именно. Внизу они обнаружат, вашу предсмертную записку — я все уже устроил. Во время прогулки по саду я продумал мельчайшие детали плана; все встало на свои места, когда я вспомнил, что у меня есть вот это.
Он наклонился и поднял с пола в углу комнаты моток пеньковой веревки.
— Сейчас я перекину один конец через вот эту балку, — добавил он.
— Подождите! — взмолилась мисс Кент.
Он с сожалением кивнул, затем покачал головой.
— Я понимаю, что вы сейчас чувствуете, моя дорогая леди, однако у нас с вами действительно нет времени. Я же сказал вам, что следующая моя рукопись должна оказаться на столе у редактора через две недели. Ars longa, vita brevis,[96] не мне вас учить.
Чуть наклонившись вперед, он завязал узел и затянул петлю на ее шее…
Рукопись романа
Скотленд-Ярд тем временем пребывал в унынии и растерянности, ибо его сотрудники который уже день безуспешно бились над разрешением запутанной проблемы, в которой воедино сплелись петля, явное самоубийство, покинутый коттедж и исчезнувший без следа джентльмен, похожий на Белого Кролика.
Почитатели таланта Дики Фейна и его непревзойденного мастерства в описании кровавых сцен между тем с нетерпением дожидались нового шедевра своего кумира.
Как обычно, им оставалось лишь гадать, каким сюжетом он удивит их теперь.
Примерно в то же время где-то в далеком Корнуолле в доме привлекательной вдовы поселился жизнерадостного вида усатый французский джентльмен.
Как-то раз поутру он вошел в местную аптеку и сказал:
— Меня зовут мистер Арманьяд. Скажите, нельзя ли купить у вас немного синильной кислоты…
Барбара разбудила меня где-то около двух часов.
— Проснись, — повторяла она снова и снова, тряся меня за плечо.
Так как я сплю довольно крепко, то полное пробуждение наступило только через минуту.
Наконец я кое-как открыл глаза и заметил, что в спальне горит свет. Барбара сидела на кровати.
— Что случилось? — спросил я.
— Кто-то колотит в дверь. Неужели ты не слышишь?
Теперь и я услышал громкий стук. Кто-то изо всех сил колотил в дверь.
— Кто это, черт побери, может быть в такой час?
— Пойди, выгляни, — предложила Барбара. Совет показался мне довольно разумным.
Подошел к окну. Внизу, естественно, кто-то стоял, но в темноте трудно было что-либо разглядеть. Я чуть не рассмеялся, когда понял, что ночной гость завернулся в белую простыню.
В этот момент начал звонить звонок.
— Ну? — поинтересовалась Барбара.
— Не знаю. Отсюда ничего не видно. Оставайся здесь. Я спущусь.
Я вышел из спальни. Забыл включить свет и чуть не упал с лестницы. Я до сих пор так и не привык к этой даче. Конечно, я помнил, где находится выключатель. Только внизу включил свет. Все это время звонок дребезжал, не переставая.
Открыл входную дверь.
На крыльце стояла женщина. Правда не в простыне, а в какой-то длинной белой ночной рубашке, которая достигала лодыжек. Или вернее должна была достигать. Сейчас же она была порвана и выпачкана в грязи. Длинные волосы растрепались и закрыли глаза. Гостья рыдала и тяжело дышала. Я узнал ее лишь после того, как она воскликнула:
Боб!
— Марджери! Входи! — Затем я крикнул Барбаре: — Спускайся, дорогая. Это Марджери Кингстон.
Больше я ничего не успел сказать. Марджери прильнула ко мне, как утопающий, который хватается за соломинку. Она уткнулась лицом мне в грудь, но я почувствовал, как миссис Кингстон дрожит. Марджери все время что-то шептала, но я не сразу понял что.
Закрой дверь, пожалуйста, — бормотала она. — Закрой дверь!
Я закрыл входную дверь.
— Задвинь шторы, Боб.
Ночная гостья перестала рыдать. Когда Барбара спустилась вниз, Марджери дышала почти спокойно.
Закрыв шторы, я отправился па кухню. Содовую найти не удалось. Я захватил бутылку виски, купленную в понедельник в городе, и три стакана.
Обе женщины сидели на софе. Марджери немного успокоилась. Я не спросил, хочет ли кто-нибудь пить. Просто плеснул в стаканы неразбавленного виски. Марджери выпила виски, словно воду. Барбара отхлебнула из стакана. Я сел в кресло. Жена посмотрела на Марджери Кингстон н спросила:
— Что случилось?
— Я убежала.
— Убежала?
Марджери смахнула волосы с глаз и посмотрела прямо на мою жену.
— Не стоит притворяться. Ты ведь слышала, что я находилась в клинике для умалишенных.
Барбара взглянула на меня, но я промолчал. Я помнил день, когда встретился в городе с Фредди Кингстоном. Он рассказал, что у Марджери нервное расстройство и он отправляет ее в частный санаторий в Элкдейл. Этот разговор произошел почти три месяца назад. С тех пор я не видел Фредди и не знал никаких подробностей.
Когда я встал, Марджери шумно вздохнула.
— В чем дело? встревожился я.
— Не надо никому звонить, Боб, — попросила она. — Я тебя умоляю.
Л Фредди? Нужно сообщить ему.
Только не Фредди. Никому ничего не говорите, особенно Фредди. Неужели вы не понимаете?
Может, расскажешь, в чем дело? — сказала жена.
— Хорошо. — Марджери Кингстон протянула стакан. — Можно я сначала еще выпью?
Я налил. Когда Марджери поднесла стакан ко рту, я обратил внимание, что ногти на се пальцах обгрызаны.
Она выпила виски и начала говорить, не успев даже опустить стакан.
— Понимаете, лучше ничего не рассказывать Фредди. Ведь это он послал меня в Элкдейл. Он наверняка знал, что это за место. Они с Моной Лестер рассчитывали убить меня, и тогда Фредди будет свободен. У меня была уйма времени, чтобы разобраться, что к чему. Логично?
Я попытался поймать взгляд жены, но она смотрела не на меня, а на Марджери Кингстон. Затем Барбара мягко сказала:
— Мы слышали, что у тебя был нервный срыв, дорогая.
— Верно, — кивнула Марджери. — Он надвигался давно и неизбежно, но никто этого не знал. Сама виновата. Я была слишком гордой, чтобы все рассказать кому-нибудь.
— Ну а Фредди?
— У него была Мона Лестер. Она работает фотомоделью. Фредди и Мона познакомились в прошлом году в студии. С тех пор они живут вместе. Когда я узнала, он лишь рассмеялся. Фред потребовал развода. Я, конечно, отказалась. Все перепробовала — и спорила, и уговаривала, и соглашалась на его условия. Но все напрасно.
Он перестал ночевать дома. Затем как-то пришел и подробно описал, что он делал с Моной. Вы не можете даже представить, что он говорил и как при этом смотрел на меня. О Моне никто не знал. Вы ведь не знали? Фред слишком хитер. Он все спланировал. Да, точно, Фредди все спланировал. Он сам как-то сказал, что, если я не соглашусь на развод, он будет изводить меня до тех пор, пока я не сойду с ума. Тогда он сможет делать, что хочет. — Марджери перевела дыхание.
— Ты уверена, что нужно об этом говорить? Барбара закусила губу. — Ты не должна возбуждаться…
Марджери Кингстон издала звук, похожий на смех.
— Перестань разговаривать, как доктор, попросила ночная гостья. — Не смеши меня. Я нормальный человек, а не психопат. Да, доктора называют больных именно так "психопат". Когда они разговаривают с родственниками, то говорят: "умственное расстройство". Тогда со мной действительно случилась истерика в школе прямо на уроке английского. Один Бог знает, что подумали обо мне ученики. Просто нервы не выдержали. Прибежал директор и начал меня успокаивать. Меня отправили домой, дали успокоительного. Приехал доктор и оставил таблетки. Затем Фредди накачал меня лекарствами. Честное слово! Доктор велел принимать не более двух таблеток, а он заставил выпить шесть. Всю следующую неделю он так пичкал меня лекарствами, что, когда меня отвезли в суд, я была в таком состоянии, что подписала все бумаги. Проснулась я уже в маленькой частной клинике Корбеля.
Я не смотрел на Марджери. Я не мог смотреть на нее. Она продолжала говорить все громче и громче:
— Это произошло три месяца назад. Я считала дни, даже часы. Там больше нечего делать. Фредди ни разу не приезжал ко мне. Меня никто не навещал. Он договорился с Корбелем, чтобы ко мне никого не пускали. Я писала письма до тех пор, пока не поняла, что они не выходят за стены клиники. До меня тоже ничего не доходило. Корбель просто не давал мне письма. Вот как он руководит клиникой! Ему очень много платят за то, чтобы в Элкдейл никто не мог попасть и никто не мог выбраться. Фред, наверное, потратил целое состояние, чтобы запрятать меня туда, но для него и для остальных игра стоила свеч.
— Для остальных? — переспросила Барбара.
— Для остальных родственников. Я имею в виду — для родственников остальных пациентов. Понимаете, большинство из них — богачи. У нас есть и алкоголики, и наркоманы, но я бы не сказала, что они психи. По крайней мере, они были вполне нормальными, когда попали в Элкдейл. Корбель делает все, чтобы свести их с ума. Он разрешает им пить, сколько угодно, принимать любые наркотики и называет это терапией. Единственное, что ему нужно — как можно скорее убить их. Наверное, за это ему выплачивают гонорар. Особенно жестоко Корбель обращается с пожилыми пациентами. Чем быстрее они умирают, тем быстрее родственники получают наследство.
Этот Корбель психиатр? — спросил я.
Он убийца! Марджери резко наклонилась вперед. — Можете смеяться, но это правда. Я все слышала. Я не спала по ночам и слушала. Я слышала, как они с Лео забили до смерти старого мистера Шейнфарбера две недели назад в процедурной гидротерапии. Эту комнату никогда не использовали для гидротерапии. Когда мистер Шейнфарбер перестал кричать, эти садисты бросили его в ванну и ушли. Утром они сказали, что мистер Шейнфарбер принимал процедуру и утонул — покончил жизнь самоубийством. Корбель сам подписал свидетельство о смерти. Но я знаю, что произошло на самом деле. Бедный мистер Шейнфарбер хотел только, чтобы его оставили в покое… Сейчас его подлый сын и невестка получили все деньги старика. Лео мне почти признался.
— Кто такой Лео? — спросила Барбара.
— Санитар. Их двое — Лео и Хьюго. Лео самый жестокий, он дежурит по ночам. Этот мерзавец с самого начала не давал мне прохода.
— Почему?
— Неужели непонятно? — Марджери еще раз издала звук, похожий на смех. — Он пристает почти ко всем женщинам. Однажды Лео запер миссис Мэтьюз в изоляторе и два дня не выпускал. Она побоялась сопротивляться. Лео пригрозил уморить ее голодом, если она откажет ему.
— Ясно, — произнес я.
— Ничего тебе не ясно, — Марджери посмотрела на меня. — Вы думаете, я фантазирую? Но это правда. Я могу все доказать. Я и убежала, чтобы обратиться в полицию. Только не в местную. По-моему, они тут все заодно. Иначе, как Корбелю удается утрясать дела с коронером и другими представителями закона? Но в городе меня выслушают. Я заставлю их провести расследование. Больше мне ничего не нужно, Боб. Правда! Я даже не хочу, чтобы Корбель понес наказание. Этот этап уже позади. Я лишь хочу помочь беднягам, которые гниют и умирают…
Барбара погладила ее по плечу.
— Все в порядке, — успокоила она ночную гостью. — Мы тебе верим. Правда, Боб?
— Знаю, как это выглядит со стороны, — более спокойно сказала Марджери. — Вы можете возразить, что в наши дни подобные вещи не происходят. Вы встречались в городе с доктором Корбелем. Он производит впечатление доброго и умного человека. Здание клиники, окружающий лес, живописная дорога — Элкдейл может показаться отличным местом отдыха для тех, кто в состоянии себе это позволить. Вы не заметите засовов и решеток. В здании есть звуконепроницаемые комнаты. Когда в них кого-нибудь избивают, крики и стоны на улице не слышны. Вы не видите пятна крови на полу изолятора, которые невозможно смыть…
— Хочешь еще выпить? — прервал ее я. Я вовсе не хотел, чтобы она напилась, но необходимо было как-то остановить се.
— Нет, благодарю. Сейчас со мной все в порядке. Просто от бега…
— Тебе нужно отдохнуть, — кивнула Барбара. — Необходимо хорошенько выспаться, а завтра решим, что делать…
— Нечего решать, — возразила Марджери Кингстон. — Я уже все решила. Я хочу, чтобы вы сейчас же отвезли меня в город. Немедленно пойду в полицию и все расскажу об этой клинике. Все равно, поверят они или нет. Лишь бы только поехали в Элкдсйл и провели расследование. Как только полиция попадет внутрь, они сразу же найдут доказательства. Я покажу, где искать. Вас я только прошу отвезти меня в город.
— Это невозможно, — ответил я. — Машина в гараже, но аккумулятор совсем сел. Утром я собирался вызвать механика.
— Утром может оказаться поздно, — встревожилась Марджери. — Они немедленно уничтожат все улики, как только поймут, что я отправилась в полицию.
Я глубоко вздохнул.
— Как тебе удалось выбраться оттуда? поинтересовался я.
Марджери положила руки на колени н посмотрела на них.
— Сначала я даже не думала о побеге, ответила она. — Все говорили, что бежать из Элкдейла невозможно. Да и куда бежать? Конечно, не к Фредди и не в местную полицию. Как добраться без денег до города? Затем я вспомнила, что у вас поблизости дача, и летом вы живете здесь.
Я вам рассказывала об этом Лео, ночном санитаре, который не давал мне прохода. Я все время должна была отбиваться от него. Когда он дежурил, никогда не принимала снотворного, даже боялась задремать.
Сегодня вечером Лео напился. Я попросила его зайти в мою комнату. Чтобы он сильнее опьянел, я с ним даже выпила. Потом… я отдалась ему. — Марджери Кингстон замолчала на целую минуту. Мы с Барбарой ждали. — После того, как Лео заснул, я вытащила у него ключи. Остальное оказалось легким. Сначала я не могла сориентироваться, затем вспомнила, что ручей протекает рядом с дорогой. Я пошла по воде, чтобы они потеряли запах.
— Кто потерял запах? — не поняла Барбара.
— Ищейки! — глаза Марджери расширились от ужаса.
— Ищейки???
— Вы что, не знаете? Корбель держит ищеек, чтобы ловить беглецов, если те надумают бежать.
Я встал.
— Куда ты?
— Приготовлю тебе постель, — ответил я.
— Я не буду спать, — возразила ночная гостью. Не могу. Что, если Лео проснется? Что, если он сообщит Корбелю, и они спустят собак?
— Не бойся. — Успокоил я ее. — Тебе здесь не страшны никакие ищейки. Мы никому не дадим тебя в обиду, Марджери. Ты переутомилась. Нужно отдохнуть и забыть о…
— О клинике? Ты хочешь позвонить Корбелю?
— Марджери, пожалуйста, попытайся…
— Я так и знала! Я поняла, когда ты встал. У тебя все на лице написано. Ты хочешь отправить меня обратно! Ты тоже хочешь, чтобы они меня убили!
Марджери Кингстон вскочила на ноги. Мы с Барбарой бросились к ней, но она ударила Барбару по лицу, помчалась к выходу, распахнула дверь и скрылась среди деревьев. Через несколько секунд ее белая сорочка растворилась в темноте. Я долго звал Марджери, но она не откликалась.
Если бы машина была на ходу, я бы попытался догнать ее. Но даже в этом случае шансы поймать беглянку практически равнялись нолю. Едва ли она побежала по дороге.
Через две-три минуты я вернулся в дом и закрыл входную дверь.
Барбара уже отнесла стаканы на кухню. Мы молча поднялись наверх. Только когда я выключил свет, и мы улеглись, жена сказала:
— Бедная Марджери! Мне так жаль ее!
— Мне тоже.
— Знаешь, в какой-то момент я почти поверила ей. Иногда эти фантастические истории оказываются правдой.
— Знаю, — проворчал я. — Но весь этот средневековый вздор об убийствах больных в клиниках — самая обычная мания преследования.
— Ты уверен, Боб?
— Конечно, уверен. Должен признаться, я тоже в какой-то момент засомневался. Знаешь, что перевесило чашу весов?
— Что?
— Бред об ищейках. Это уж слишком. Только нездоровый ум способен такое придумать.
— Все равно у меня неспокойно на душе. Может, все же стоит позвонить шерифу? Или этому доктору Корбелю, или Фредди?
— Зачем вмешиваться?
— Но бедняжка убежала из клиники и…
— Не беспокойся, ее найдут, — успокоил я жену. — О ней позаботятся.
— Никак не могу успокоиться. Все время думаю о том, что она рассказала. Как, по-твоему, Лео действительно пристает к пациенткам?
— Я же тебе сказал, это мания преследования, Барбара. Все, что рассказала Марджери — о Фредди и его подружке, об убийствах — все чистейший вымысел. Забудь об этом.
Жена успокоилась. Через несколько минут мы услышали какой-то шум, очень неясный и далекий. Но я узнал его.
— Что это? — спросила Барбара.
Я сел на кровати, прислушиваясь. Шум усиливался. Через пару минут он начал затихать.
— Что это было? — повторила Барбара.
— Не обращай внимания. Всего лишь бродячие собаки. Я солгал. Я родился и вырос на Юге. Ни один южанин не спутает лай ищеек, идущих по следу, с тявканьем бродячих собак.
По засиженному мухами стеклу витрины шла надпись «Брайт Спот Ресторан», ниже висела табличка: «Обеды».
Он не был голоден, а неряшливая витрина не вызвала в нем желания поесть. Тем не менее он вошел в ресторан. Вдоль длинной стойки на высоких табуретах сидело несколько посетителей. Он прошел мимо всех и сел на крайний табурет. Он долго сидел неподвижно, переводя взгляд с одной официантки на другую. Ни одна из них не походила на ту женщину, которую он должен был найти. Все же надо были рискнуть. Одна из официанток подошла к нему.
— Что вы хотите, мистер?
— Кока-колу.
Когда она поставила перед ним стакан, он, делая вид, что читает меню, и не глядя на женщину, спросил:
— Здесь работает Элен Краус?
— Это я.
Он посмотрел на нее. Ему не поверилось. В этой женщине не было ничего общего с тем образом, который сложился у него во время бесконечных рассказов товарища по тюремной камере. «Ты знаешь, она такая высокая, стройная, белокурая, — нахваливал Майк свою подругу. — На телевидении на нее одна похожа, дикторша. Ты, наверное, ее видел… А насчет этого самого, просто огонь-баба!..» Затем обычно следовало подробное описание прелестей Элен.
Теперь, как ни странно, ему припоминались одна за другой эти подробности. Ничто не соответствовало, кроме высокого роста.
Да, официантка, стоявшая рядом, действительно была высокой и дородной, на этом и кончалось соответствие россказням Майка. Она, возможно, весила килограммов семьдесят пять. Кроме того, она была в очках. Не производили впечатления и ее волосы — так себе, серенькие. Женщина, конечно, почувствовала, что ее внимательно разглядывают, но флегматичное выражение ее бледно-голубых глаз за стеклами очков не изменилось.
Он решил убедиться и уточнил:
— Я разыскиваю Элен Краус. Она жила в Нортоне. Она была замужем за Майком…
Голубые глаза официантки остались равнодушными.
— Ну, я это. А что?
— У меня есть поручение от него. От вашего мужа.
— От Майка? Он ведь умер.
— Да. Я был с ним, когда он умирал. Меня зовут Расти Коннорсом. Мы с ним сидели в одной камере. Два года.
Выражение лица официантки не изменилось, если его вообще можно было называть выражением, но говорить она стала тише:
— Что за поручение такое?
Он осторожно осмотрелся.
— Здесь я не могу говорить. Вы во сколько кончаете?
— В половине восьмого.
— Я буду ждать на улице, у выхода.
Женщина засмеялась:
— Лучше подальше. Там есть парк, вы увидите, на той стороне улицы. Лучше там, на углу…
Он кивнул в знак согласия и пошел к выходу, не оглядываясь.
Да, это совсем не то, совсем не то, на что он рассчитывал! Когда он брал билет до Хайнесвиля, у него возникали в душе отзвуки эротических описаний Майка. Была надежда, почти уверенность, связать судьбу с привлекательной и любвеобильной вдовушкой. Все пошло прахом. Не с этой же очкастой толстой неряхой!..
Вдруг неприятная мысль промелькнула у него: а что, если и все остальное окажется таким же блефом? Остальное и самое главное — пятьдесят шесть тысяч долларов, спрятанные в надежном месте.
Он ждал ее в указанном месте, и когда она пришла, в парке уже становилось темно, и это было удачно — никому не бросится в глаза их встреча.
Они сели на скамью возле музыкальной эстрады. Спохватившись, что с дамой надо быть любезным, он протянул ей пачку сигарет. Она покачала головой:
— Спасибо, я не курю.
— Ах да, Майк же мне говорил…
Он помолчал и добавил:
— Он, вообще, много рассказывал про вас… Элен…
— А мне он в письмах про вас, наверное, писал. Лучший друг за всю жизнь!..
— Разве? Очень приятно узнать. Майк был парень что надо. Ему совсем не место было в тюрьме. Ну как же он туда угодил?
— Вам тоже там было не место. Мне Майк писал.
— Да, конечно. Нам обоим не повезло в жизни. Я-то, вообще, был молокосос… Что я понимал? Только из армии пришел… Гулял, развлекался. Потом деньги кончились, надо было чем-то заняться. Стал подручным у одного типа, букмекера. Однажды полиция замела контору. Патрон мне сунул чемодан в руку, сказал: «Беги через черный ход!» А там как раз один флик стоял, они тоже не дураки! Я ему чемоданом по башке. Да, я сам не знаю, как. У меня в мыслях не было, просто выпутаться хотел. Худо вышло — череп проломил я ему, он умер в больнице.
— Майк мне писал. С вами там плохо обращались.
— Ах, Элен! С Майком тоже.
Произнося имя официантки, он старался придавать приятность голосу. Это входило в программу, как и легкая грусть в голосе, когда он продолжил разговор:
— Я вам скажу честно, никогда не поверю, что такой парень, как Майк, мог убить лучшего друга и взять деньги. Да еще в одиночку, да еще запрятать труп так, что никому не найти… Его же не нашли, этого Пита Тэйлора?
— Послушайте! Не надо больше об этом! Прошу вас, пожалуйста!..
— Я понимаю, я понимаю… Ах, Элен!
Расти взял ее руку. Рука была пухлая и потная, она так и осталась в его руке, неповоротливая и тяжелая.
— Прямых улик ведь не было, правда?
— Кое-кто видел, что Майк увез Пита в своей машине. Пит потерял свой ключ, а надо было везти деньги рабочим на фабрику. Он попросил Майка довезти его. Кто-то сказал полиции. К нему домой пришли, а он и кровь не успел замыть. Вообще, ему отпереться никак было нельзя, никакого алиби не было. Я уверяла, что он, из дома не выходил. Куда там! Дали десять лет.
— А он два отсидел и умер, — печальным голосом завершил Расти историю товарища.
Они помолчали, потом Расти вкрадчиво спросил:
— Вот одного не пойму, куда он дел убитого? Об этом он ни разу не сказал. О деньгах тоже не говорил. Куда он их спрятал?.. — Он заметил, как женщина качнула головой.
— Да, так и не сказал. Флики, как ни старались, ничего из него не выжали.
Расти помолчал и осторожно спросил:
— А вам он тоже ничего не говорил?
— А как вы думаете? — с запинкой ответила Элен Краус. — Я же уехала из Нортона. Не могла я там оставаться: мне все кости перемыли… Вот я тут теперь. Два года в этом грязном кабаке работаю. Похоже, чтобы я знала то, о чем вы думаете?
Расти бросил окурок и смотрел на его красную точку, словно посматривающую на него с земли.
— А что бы вы сделали, Элен, с этими деньгами, если бы нашли? Отнесли фликам?
— С какой стати? Чтобы сказать спасибо, что они Майка засадили? Они его и убили. Ведь убили?
— Они сказали, что у него было воспаление легких.
— Знаю я, какое это воспаление легких. Убили и все тут. Майк своей жизнью откупил эти деньги. Я его жена. Деньги теперь мои.
— Наши, — тихо сказал Расти.
Пальцы женщины шевельнулись в его руке.
— Он вам сказал, где их спрятал?
— Он начал разговор об этом. Но его вскоре перевели. Он уже слабый был, говорить подолгу не мог. Из того, что он успел рассказать, у меня кой-какие соображения получаются. Вот я и решил с вами встретиться. Наверное, и вы что-то знаете. Вместе разберемся, где их отыскать. Пятьдесят шесть тысяч, так он сказал… Если и на двоих поделить, все равно неплохие деньги…
— Чего вам со мной говорить, если вы сами знаете, где они лежат?
Она старалась говорить равнодушно, но ей не удавалось скрыть волнение и тревогу. Он почувствовал ее недоверие.
— Я же вам говорю, что он не успел до конца рассказать. Давайте вместе разберемся. Я не все понял, что он хотел сказать. Вместе разберемся и попробуем отыскать. Я здесь чужой, мне не очень удобно рыскать по городу — сразу привлеку внимание. Но если вы мне поможете, я хочу сказать, дадите пристанище, мне не нужно будет все время быть на виду… И вообще, вдвоем мы быстро отыщем денежки.
— Предлагаете сделку, что ли?
— Не совсем так, Элен. Майк мне столько о вас говорил! Знаете, у меня даже к вам чувство какое-то появилось. Нет, верно!.. Будто я уже знаком давно с вами. Я вот тогда подумал, а что, если…
Пальцы женщины снова шевельнулись. Расти сжал ее руку и сказал с почти искренним чувством:
— Элен, представляете, два года в камере. Два года без женской ласки, без женского внимания… Поймите, это для здорового мужчины…
— Я тоже два года одна.
Расти обнял ее за талию, прижался губами к ее рту. Она приняла поцелуй.
— У тебя есть комната?
— Да, Расти, у меня есть комната.
Они поднялись и пошли в сторону улицы.
Элен спала. Расти курил сигарету, лежа рядом с ней. Как женщина, она вызывала у него отвращение. Хорошо, что она уснула, он может поразмышлять.
До сих пор все шло довольно удачно. Возможно, и дальше все будет идти так же. Просто необходимо, чтобы все шло удачно. Не надо больше таких провалов, как с чемоданом букмекера, набитым деньгами. Наткнуться на флика, поджидающего у черного хода!.. Там, в тюрьме, неожиданно подвернулось выгодное дело. Сдружиться с этим дураком Майком было не трудно. Историю с убийством заводского кассира он слушал от него много раз. Об одном лишь Майк никогда не говорил — где он спрятал деньги…
Расти с отвращением чувствовал рядом с собой эту груду жира. Нечего сказать! Крушение сюжета, сложившегося в мечтах Расти тогда, еще до освобождения из тюрьмы: удачное завершение поиска клада и шикарная жизнь с миловидной вдовой. Бесформенная груда жира — ничего больше. А какие мерзкие вздохи страсти!
Зачем делить с ней деньги? Допустим — делить, но уж тогда сразу ноги в руки!..
— Миленький, ты проснулся?
Расти с трудом подавил злость.
— Да, я проснулся.
— Хочешь поговорить теперь о деле?
— Ясно, что хочу.
— Мне тоже хочется все продумать по порядку.
— Вот это мне нравится. Это я называю — деловая женщина.
Он сел и посмотрел ей в лицо.
— Начнем с того, что Майк мне сказал: «Деньги никогда не найдут. Они все еще у Пита».
Элен подождала, что он скажет еще, и спросила:
— Это все?
— Да, это все. А чего ты хочешь еще? Это ясно, как дважды два: деньги там же, где труп Пита Тэйлора.
— Дважды два — это четыре, я с тобой согласна, но полиция уже два года ищет тело Пита Тейлора, а найти никак не может.
Она вздохнула и добавила с досадой:
— Я думала, ты что-нибудь знаешь.
Расти сжал ее плечо.
— Что ты мелешь! Мы знаем достаточно! Нам надо только поломать как следует голову и понять, где он мог спрятать.
— Ну конечно! Это ведь так просто.
— Где искали флики? Вспомни.
— Первым делом обыскали весь наш дом. Все перевернули вверх дном. Все осмотрели от чердака до подвала. Ничего не нашли.
— Где еще?
— Несколько месяцев полицейские обшаривали все леса вокруг Нортона. Искали в заброшенных сараях, на хуторах без хозяев… Да везде!.. Они искали его и на дне озера. Пит Тэйлор был холостяк. У него был домишко в городе и какая-то будка на берегу озера. Они их тоже обыскали. Нигде ничего не нашли.
Такое сообщение заставило Расти задуматься. Потом он спросил:
— Сколько времени прошло от встречи Майка с Питом до возвращения домой?
— Около трех часов.
— Он не мог за это время спрятать тело вдали от города.
— Полиция так и думала. Я же тебе говорю, что они обыскали все вокруг города и ничего не нашли.
— Но ведь должно быть какое-то объяснение. Давай рассуждать по-другому. Скажи, твой муж и Пит Тэйлор были приятелями?
— Похоже, что так, чего бы им тогда встречаться?
— А правда, зачем они встречались? Выпивали вместе? Или играли в карты?
— Нет, Майк это не любил. Они ходили на охоту, ловили рыбу. Я ведь тебе говорю, что у Пита был домик на озере.
— От Нортона недалеко?
— Километров пять. — В голосе Элен прозвучало раздражение, ей надоел этот разговор. — Я знаю, что ты думаешь. Ты ошибаешься. Я тебе говорю: они все обыскали, все. Они даже разобрали пол.
— Они смотрели в сарае, где хранились снасти?
— У Пита, кроме этого дома, ничего не было там. У него и лодки-то не было. Когда они отправлялись ловить рыбу, то просили лодку у соседа. — Она устало вздохнула. — Ты что думаешь, я сама не пыталась разобраться? Я целых два года пытаюсь найти эти деньги и ничего не нашла.
— Разгадка стоит пятьдесят шесть кусков. Стоит потрудиться. Что было в тот день, когда он убил Пита? Надо все вспомнить, может, ты что-нибудь забыла?
— Да что было? Ну, я была дома. Майк в тот день не работал. Он пошел в город. Просто так пошел, прогуляться.
— Он, может, сказал, зачем идет? Может, он нервничал или еще чего?..
— Нет. И мне кажется, он ничего не замышлял, если ты об этом думаешь. Наверное, все вышло случайно. Они случайно поехали в машине и как раз Пит вез деньги. Полиция думала, что Майк все задумал раньше. Они сказали, что он знал, когда на фабрике выдавали деньги. Пит, будто, всегда брал в банке деньги в один и тот же день. Хиггинс — это тот тип на фабрике — всегда рабочим выдавал получку по этим дням. Они сказали, что Пит поехал в банк, а что Майк подловил момент, чтобы стащить ключ из машины. Они сказали, что Пит с охранником вышел из банка, машину было не завести. Охранник ушел, а тут как раз Майк, будто случайно проезжал мимо. Там, этот тип со стоянки, он им сказал, что Пит с Майком разговаривали, а потом он сел к Майку в машину. Ну, в машине-то потом их точно видели. И потом Майк один пришел. Через три часа — это тоже точно.
— А что он тебе сказал, когда вернулся?
— Ничего особенного. Да ему и некогда было разговаривать. Через пару минут уже к дому подкатила полицейская машина.
— Так скоро? С чего бы это?
— Да ведь на фабрике ждали Пита с деньгами. Этот Хиггинс и позвонил в банк. Ну, они там все рассказали, кассир и охранник, и этот тип со стоянки.
— Он сопротивлялся?
— Нет. Вообще, ни слова им не сказал. Они его увезли — и все дела. Он как раз отмывался в ванной.
— А что, на нем была грязь?
— Руки были в грязи, а больше ничего. Им даже нечего было взять в свою лабораторию. Ну, еще ботинки у него были в грязи. Они там схватились, что его ружье охотничье пропало куда-то. Это им больше всего показалось, что он свое ружье куда-то подевал. Ясно, что они его так и не нашли. А они знали, что у него было ружье. Майк им сказал, что давно уж потерял. Несколько месяцев уже. Они ему не поверили.
— А ты поверила?
— Не знаю.
— И это все?
— Да… Хотя вот, у него рука была порезана. Я видела кровь на руке, когда он пришел. Я еще спросила. Он посмотрел на руку и на меня, сказал чего-то насчет каких-то крыс. Потом на суде говорил, что о стекло порезал. В машине, правда, одно окошко было разбито и стекла торчали. Он сказал, что потому и кровь в машине. Они анализ взяли — другая группа оказалась. А такая точно была у Пита. Они нашли справки.
Расти помолчал и спросил:
— Но тебе-то он не про стекла говорил, а про крысу.
— Нет, он не сказал, что его крыса укусила. Он как-то непонятно про крыс сказал. Я не очень поняла. В суде доктор установил, что это порезано бритвой. Они нашли бритву на умывальнике, на ней была кровь.
— Постой-ка, — сказал Расти, раздумывая. — Он тебе что-то сказал насчет крыс, потом поднялся по лестнице, зашел в квартиру и в ванной порезал себе руку бритвой. Так, так, кое-что мне проясняется. Ты поняла? Крыса его в самом деле укусила, это когда он прятал убитого. Вот если бы они это знали, они стали бы искать тело там, где есть крысы. Вот для чего он кромсал руку бритвой, скрывая укус.
— Может быть и так, — согласилась Элен. — Только что это нам дает? Вокруг Нортона тысячи мест, где водятся крысы. Ты что, хочешь все их обыскать?
— Надеюсь этого не потребуется. Да я этих тварей опасаюсь, с детства к ним отвращение. Когда я служил на флоте, я с корабля смотрел, как они кишат на пристанях… — он оторвался от минутных воспоминаний и спросил:
— Ты сказала, что когда Майк с Питом отправлялись на рыбную ловлю, они брали лодку у соседей? Где они держали свои лодки?
— В сарае.
— Флики рылись там?
— Не знаю… Наверное, рылись.
— А может, и нет. Соседи эти были дома в тот день?
— Нет.
— Ты точно знаешь?
— Конечно, знаю! Эти соседи — муж и жена Томсоны. Они из Чикаго. Они за неделю до того дня разбились насмерть, возвращаясь к себе.
— Значит, там никого не было? И Майк об этом знал?
— Конечно, знал.
— Кто теперь живет в доме этих Томсонов?
— Как я знаю, никто не живет. У них не, было детей. Этот тип из агентства пока не нашел покупателей. Домишко Пита тоже никто еще не купил.
— Надо ехать туда. Когда мы сможем?
— Хоть завтра. Завтра я не работаю. У меня есть машина. О милый, неужели! Я вся прямо дрожу!..
Он это и сам чувствовал: ее била мелкая дрожь от нервного возбуждения, вызванного возможностью разгадки тайны. К его досаде нервное возбуждение женщины перешло в прилив страсти, и ему пришлось сделать над собой усилие и удовлетворить ее желание.
Потом они лежали рядом, и она томно спросила:
— О чем ты думаешь, милый?
Их мысли, очевидно, шли по разным путям, потому что он в этот момент обдумывал, что сделает, когда они найдут деньги. Он не стал скрывать своей заботы и честно ответил:
— О деньгах. Об этих денежках: по двадцать восемь тысяч на каждого.
— Почему так, милый?
Он подумал, как ответить правильнее:
— Если ты, конечно, не возражаешь.
Возражала она или соглашалась — ему-то это было неважно. Когда деньги будут отысканы, останется только избавиться от этой дуры.
Решение избавиться в дальнейшем от этой дуры Элен Краус созрело окончательно у Расти на следующий день. До отъезда к озеру ему пришлось провести утро и полдня с Элен, не выходя из дому, чтобы не показываться лишний раз. Изнуренный пробудившейся любовной активностью своей подруги, испытывающий едва преодолимое отвращение к этой потной груде-плоти, он готов был прикончить ее, не дожидаясь находки денег и их дележа.
Но чем же она очаровала Майка? Расти никак не мог этого понять. Неужели она ему не была противна? Чужая душа — потемки. Что думал Майк, когда решился убить приятеля? Кто знает. Да что и думать обо всем этом, главное — отыскать железную коробку с долларами. Около четырех часов Расти спустился вниз. Осматриваясь, он обошел вокруг дома, прокрался к условленному месту, и вскоре туда подъехала Элен.
Не меньше часа им понадобилось чтобы доехать до озер. Они выехали на берег по песчаной дороге, вдоль которой росли деревья. Расти просил не зажигать фары, но Элен его успокоила, сказав, что здесь никого нет. Он и сам в этом убедился, пройдя по песчаному берегу и осмотревшись по сторонам. В этот ноябрьский вечер озеро было темное, пустынное и зловещее.
Они поставили машину позади домика Пита Тэйлора. С первого же взгляда Расти понял, что искать тело в домике Пита не было никакого смысла. Элен взяла фонарь из машины.
— Я думаю, ты сразу хочешь пойти в сарай, где хранились лодки? Это там, — она показала в левую сторону. — Будь осторожнее, эта тропинка была скользкая.
Она была права, идти по скользкой грязи в темноте было трудно. Расти шагал за женщиной и размышлял, не настал ли момент? Можно было поднять камень и проломить ей череп.
Он не мог еще решиться. Да и лучше было отыскать сначала деньги и посмотреть, каково это надежное место для укрытия трупов, которое нашел в свое время Майк.
Лодочный сарай стоял у небольшого узенького мола, идущего в озеро. Расти потянул дверь, она была заперта на висячий замок.
— Отойди-ка, — сказал Расти женщине. Он поднял подходящий камень и без особого труда разбил проржавевший замок. Бросив замок на землю, Расти взял у Элен фонарь и вошел в сарай. Луч фонаря обшарил грязные пустые стены. Хотя этот луч бегал в темноте, но полной темнотой ее нельзя было назвать, изо всех углов светили красноватые точки. С содроганием Расти понял, что это настороженные глазки зверьков. Крысы! Отвратительные, ненавистные с детства твари!.. Однако сейчас эти злобные красноватые глазки подтверждали догадку — это здесь!
Элен дышала ему в затылок. Она тоже поняла, что они у цели своей поездки. Свет фонаря и присутствие людей прогнали зверьков. Расти топнул ногой, шуганул более отважных крыс, которые не спешили удирать. Потом он посветил по полу: ну, конечно, пол был цементный! Но что под этим цементом? Дальнейший осмотр пола вызвал у Расти восклицание, полное досады и злобы:
— А, черт! Они же ковыряли здесь пол!
Да, цемент был разбит на куски, это уже был не цементный пол, а земля, покрытая щебнем.
— Я тебе говорила, — упавшим голосом сказала Элен. — Они все вокруг обыскали! Все вокруг.
Лодок в сарае не было. Луч фонаря не наткнулся на что-нибудь в одном из углов: голые стены, обломки цементного пола — больше ничего. Расти осветил потолок, он был подшит толем.
— Пошли отсюда! Слишком просто мы хотели получить денежки.
Расти повернулся к двери, его уже тошнило от затхлой вони сарая, от близости притаившейся армии крыс. Он машинально осветил еще один раз потолок и вдруг замер.
— Постой-ка! Постой!..
— Что там?
— Потолок низковат, он должен быть выше.
— Ты думаешь?
— Я думаю, конечно, думаю. Да, я уверен, что оно там! Тихо! Ты слышишь?
Они замерли, и в мрачной тишине услышали шелест дождя. Но дождя не было, это шуршали лапки крыс, бегавших в промежутке между потолком и крышей.
— Пойдем! — позвал Расти.
— Куда?
— В дом. Возьмем какую-нибудь лестницу.
Лестница отыскалась быстро. Даже не пришлось взламывать дверь дома — лестница стояла под навесом, пристроенным к дому.
Листы толя отрывались легко, даже не понадобился железный крюк, который он подобрал там же под навесом. Но под толем оказались доски, и тогда железный крюк пошел в дело. Доски отдирались с треском, уже открылся достаточный лаз в эти антресоли. Оттуда выскакивали одна за другой перепуганные крысы, перескакивали через плечи Расти, скатывались по его спине. Это было омерзительно и только возбуждение, азарт, вызванный близостью добычи, позволял Расти продолжать работу. Вот он уже протиснулся в темный промежуток — слава богу, все крысы уже выскочили оттуда. Ему не пришлось лезть далеко, железная коробка быстро попалась под руку. И тут же лежало «это». Расти сразу понял, что «это» и было то, что осталось от Пита Тэйлора. Это не могло быть ничем другим, хотя если бы требовалось опознание трупа, то это было бы затруднительно, потому что трупа не было, остался начисто обглоданный крысами скелет.
Расти ухватил железную коробку и, не совладая с нервным нетерпением, раскрыл ее. Вот они — заветные пачки! Даже сквозь отвратительный затхлый дух антресолей ноздри Расти уловили запах денег.
— Ты нашел? — нетерпеливо спросила Элен.
— Нашел. Подержи лестницу, я слезу.
Отыскивая ногами перекладины, он готовился внутренне к решающему моменту. Этот момент наступил, Расти это понимал. Он передал женщине фонарь и железный крюк, крепче прижал к себе коробку с деньгами. Все в его мозгу сложилось просто и точно: он спускается с последней перекладины лестницы, ставит коробку на пол, она наклоняется над коробкой, он берет хороший обломок цемента и все!.. Один удар по черепу — и все! Гениально просто, если бы не железный крюк. Удар этим крюком по голове ожидал Расти, когда его нога нащупала последнюю перекладину…
Удар был великолепен, как и все последующие действия Элен. Она быстро сбегала к машине за веревкой, запасенной заранее. Когда Расти был надежно связан, в его ушибленной голове тускло замерцало возвращающееся сознание. Вскоре Расти уже смог полностью оценить всю плачевность своего положения. Куски цемента, на которые он был брошен, больно давили спину, туго связанные члены позволяли лишь извиваться, заткнутый тряпкой рот мог только издавать мычание. Расти притих, наблюдая, как Элен наслаждается созерцанием содержимого железной коробки. Фонарь стоял на полу и театрально освещал мизансцену этого трагифарса.
Элен заметила, что Расти пришел в себя, она взглянула на него. Очков на ее лице не было, они валялись на полу, и даже было разбито одно из стекол. Расти почему-то удивили эти брошенные на землю очки. Женщина заметила его взгляд. Она наступила ногой на очки, раздавила их.
— Кончено! — возбужденно сказала она. — Кончен весь этот маскарад! Эти дурацкие очки, эти грязные волосы, эта сладкая сытная жратва для обрастания жиром, эта бессмысленная рожа идиотки… А ведь полезно, полезно иногда сыграть роль идиотки.
Непонятно, для кого она издавала эти восклицания: для Расти, брошенного на пол сарая, или для себя самой.
Подстегнутый ее выкриками, Расти пытался освободиться. Ее рассмешили его бесплодные извивания по земле. Она стала озвучивать эту сцену своим насмешливым издевательским монологом, поскольку Расти мог только мычать в ответ.
— Ты что же думал? Ты думал, что Майк так уж тогда позарился на эти деньги, которые Пит вез на фабрику? Да они ему и даром тогда не нужны были. Ему нужно было рассчитаться с Питом. Вот что ему нужно было. Он взял с собой ружье из дому. Ему давно нужно было рассчитаться с Питом, а потом, может быть, и со мной. Нет, я тогда не догадалась, что он уже знает, он ничем себя не выдавал — крепкий все же мужик! Полгода уже мы ему наставляли рога!.. А деньги ему тогда не нужны были, не в деньгах было дело. Я тогда здорово сдрейфила, когда он вернулся и сказал мне, что прикончил его. Я стала заклинать его, кричала, что все это лажа, что кто-то со зла наклепал на нас… Я здорово сдрейфила тогда. На счастье флики приехали очень быстро…
Может быть, он мне поверил, а может, и хотел сам поверить. Он же мне писал потом из тюрьмы, по-хорошему писал… Только он, конечно, не мог написать, где спрятал деньги… Тогда все уже по-другому пошло, Пита все равно уж не было. Я стала ждать, когда вернется Майк. Все же деньги большие, стала все о деньгах этих думать. И вот вдруг — ты!..
Расти что-то пытался ей внушить страстным мычанием. Она снова посмотрела на него, сказала как-то даже мечтательно.
— Теперь я снова стану прежней Элен Краус, верну свои красивые волосы, сброшу двадцать кило весу…
Расти снова яростно замычал.
— Не бойся, миленький, — с издевкой сказала Элен, — они меня не разыщут. Тебя тоже долго не найдут. Очень долго. Кто же станет снова здесь искать?..
Она небрежно отвернулась от него, собираясь покинуть сарай. Мгновенно собрав все силы, Расти напряг все тело, изогнулся и, как стальная пружина, распрямившись, сбил ее с ног толчком в спину. Не давая ей времени, он подкатился и мощными ударами ботинок бил ее по груди, по животу, по всем местам неповоротливого тела. Ее тяжелая масса привалилась к захлопнувшейся двери сарая, прочно заблокировала выход. Расти продолжал бить ее ногами. Она кричала, потом вопила, потом замолкла…
Расти перестал бить неподвижную груду плоти, его силы иссякли. Он долго лежал и сам неподвижно, а потом начал бесплодные попытки освободиться от веревок.
Фонарь тем временем светил уже слабее и вскоре потух. Полная тьма, полная тишина. Нет, не полная тишина — послышался шорох, попискивание, беготня. Начали возвращаться крысы.
В апреле Стив снял маленький коттедж на берегу моря.
Он забрался сюда с двойной целью: зализать раны и написать роман. Последний год оказался для него тяжелым: шесть недель его продержали сценаристом па одной из крупнейших киностудий, но контракт так и не заключили, а сценарий долго мусолили, в конечном счете так и не купив его. Стив разругался со своим агентом, проклял Голливуд и уединился в домике на море. Иногда ему казалось, что вот-вот он выдаст миру Великий Американский Роман. А в другие дни, когда с гор спускался нудный серенький туман, он подолгу простаивал у окна, бесцельно разглядывал безбрежный водный простор и прикидывал, что не так уже сложно прыгнуть вниз с каменистого обрыва.
Потом он познакомился с Джимми Пауэрсом, и стало еще хуже.
Коттедж Джимми находился недалеко от норы Стива.
Больше всего угнетал Стива тот факт, что Джимми Пауэрсу («бьюик», дорогие костюмы, рубашки с монограммами, шампанское и актрисы) было всего-навсего двадцать три года.
«Как это ему удается? — частенько спрашивал себя Стив. — Ведь он ничего особенного собой не представляет и сам не в состоянии написать ни строчки. В чем же его секрет?»
— Ты давно работаешь на студии, Джимми?
— Почти три года.
— Значит, начал работу, когда тебе не было еще двадцати? Пришел на одну из крупнейших студий страны и — хоп! — сразу же отхватил такое теплое местечко?
— Совершенно верно.
— Без всякого опыта в этой области? И тебе сразу же доверили рекламные кампании для звезд первой величины?
— Именно так, дорогой.
— Не могу понять, — пристально взглянул на него Стив, — как может так везти людям?
— Не такое уж большое везение. Всего-навсего три куска в неделю.
— Всего-навсего! — хмыкнул Стив, — Для такого мальчишки! Я в жизни не получал триста долларов в неделю, а сколько лет варюсь в кинопромышленности. Чего темнишь, Джимми? Мне-то ты можешь сказать. Наверняка где-то собака зарыта?
— Ну, не без этого, — нехотя признался Джимми и сменил тему.
С этого вечера сердечность Джимми Пауэрса как ветром сдуло.
Он больше не приглашал Стива в свой коттедж, обставленный с таким вкусом. А недели через три Джимми совсем перестал появляться. Стив тем временем почувствовал прилив вдохновения и с утра до вечера работал.
Наступил июнь. Однажды вечером заявился Джимми Пауэрс.
— Привет, великий труженик! — воскликнул он, — К тебе можно вломиться? Пишешь Великий Американский Роман, не так ли? — с долей сарказма через секунду спросил он. — Послушай, брось эту чепуху! Похоже, я наведу тебя на дело.
— Три куска в неделю? — спросил Стив.
— Чушь! Я говорю про большую монету.
— Ты хороший друг, Джимми. Что я должен делать? Ограбить банк?
Джимми игнорировал шутку.
— Ты знаешь, где я сейчас был? В кабинете М. П.! Да, да, мой дорогой, всего лишь пять часов тому назад я сидел в кабинете Мистера Президента и беседовал с ним. В конце концов, он дал мне добро на всю катушку. Я могу начинать операцию.
— Какую операцию?
— Ты знаешь, что произошло с Бэтси Блэйк? — спросил он.
Бэтси Блэйк, Белокурая Куколка Экрана, мчалась на своем скутере в районе Каталины второго июня вечером. По сообщениям газет, Бэтси готовилась к участию в предстоящих ежегодных гонках, надеясь в четвертый раз занять на них первое место. Никто в точности не знает, что именно случилось, так как свидетелей не было, но похоже, что ее скутер на полной скорости врезался в другой, убив при этом некоего мистера Луиса Фрайера из Пасадены.
Оба катера затонули, и водолазы долго пытались разыскать их в глубоком канале. Через два дня после столкновения волны выбросили на пляж труп Фрайера, а спустя еще день на этом же пляже обнаружили тело Бэтси.
Это была потрясающая новость, ибо Белокурая Куколка блистала на экране не один год. Этикетка «Мисс Тайна» приклеилась к ней с ее первого дебюта в Голливуде, и она охотно приняла ее, всеми силами стараясь держать в тени все, что касалось ее частной жизни.
Журналистам пришлось потрудиться, чтобы откопать что-либо из прошлого покойницы. Среди ухажеров звезды они назвали почти всех известных киноартистов последних двадцати лет, а некоторые бульварные газетки намекали, что могли бы дополнить список.
— Так что? — спросил Стив у Джимми. — У твоего шефа инфаркт?
Джимми кивнул:
— Почти. Смерть Бэтси посадила нас в приличную калошу. Буквально накануне гибели она закончила съемки в «Блеске». Фильм обошелся студии миллиона в четыре. И вот все готово, ни съемок, ни беготни, ни нервотрепки, фильм уже в коробке — и на тебе! Надо же было Бэтси сыграть в ящик именно в этот момент!
— И что будет теперь?
— Что будет? М. П. пока не представлял, в какую сторону дернуться. Конечно, он мог сейчас же выпустить «Блеск» на экран, используя момент, пока газеты пишут о Бэтси. Но ведь это наш центральный фильм года! Все уже организовано, чтобы выпустить его в конце осени, в ноябре; заключены договоры с рекламными агентствами, поданы заявки на участие в конкурсах, где наверняка можно было бы отхватить премию… Представляешь теперь, в чем вся соль? Наступит ноябрь, а Бэтси уже шесть месяцев на том свете, все про нее забыли, и мало кто захочет выкинуть доллар, чтобы посмотреть на знаменитость, которой уже нет на белом свете. М. П. нужно получить хотя бы пять миллионов, чтобы покрыть убытки. А как это сделать? Вот уже пятнадцать дней его мучила сильнейшая головная боль, мой милый. И надо было найти лекарство от этой боли.
— А ты, прости, здесь при чем?
— А я здесь, как кавалерия в вестерне, — улыбнулся Джимми, — М. П. и все его советники шевелили вовсю мозгами, чтобы найти выход, но пока они добились только того, что немного похудели. Тогда на сцене появляюсь я, вхожу в кабинет М. П. и сваливаю ему на руки пять миллионов, а может, и все восемь.
— Ты нашел выход? — удивился Стив.
Джимми Пауэрс улыбнулся:
— Я сказал М. П., что мы обыграем легенду «Мисс Тайна». Пикантная таинственность всегда нравится обывателю. «А вдруг Бэтси Блэйк жива?» Такую дешевую приманку пустим мы в бульварные газетки. Потом придумаем что-нибудь новенькое. Издадим, к примеру, «Журнал Бэтси Блэйк». Или наймем ребят пошустрее, чтобы организовали клубы поклонников Бэтси. Какому-нибудь журналисту поручим выдать материальчик для женских газет и журналов. Что-нибудь слащавенькое, им это нравится… Пусть она будет символом американских девушек.
— Но она никогда не была символом, — заметил Стив. — Да и не совсем подходит для роли девушки…
— Ты возможно, прав, ей давно перевалило за сорок. Кстати, я точно знаю, что М. П. собирался избавиться от нее, как только окончится срок действия контракта. Однако нужно признать, что сохранилась она неплохо и еще производила на молодежь какое-то впечатление… Ты подумай, что можно сделать с прошлым этой женщины! Никто не знает ее подлинного имени, никто не ведает, как двадцать лет тому назад она пробралась в кино. Подожди, когда мы разыграем такие темы, как «Подлинная Бэтси Блэйк» и «Бэтси Блэйк, которую не знает никто», — увидишь, что получится!
Возбуждение — заразная вещь. К своему удивлению, Стив заметил, что сначала такая программа захватила и его:
— Дело стоящее, если заняться им как следует. Можно вытащить на свет божий много интересного. Кстати, я слышал от кого- то, что у нее остался незаконнорожденный сын от одного продюсера…
Джимми Пауэрс покачал головой:
— Нет, нас это как раз не интересует. Такие сплетни в Голливуде можно услышать буквально про всех. Я строго-настрого запретил своим ребятам в отделе заниматься всякими расследованиями. Понял? Наши истории сварим мы сами. Стив, ты прямо создан для этой работы. Не хочешь ли ты стать великим созидателем великих легенд?
Стив спросил:
— Ты был знаком с живой Бэтси?
— Конечно.
— Что за женщина она была на самом деле?
Джимми Пауэрс пожал плечами:
— Капризная чудачка. А какое это сейчас имеет значение?
— Была ли она доброй женщиной? Можно сказать, что она была хорошим человеком?
— Конечно, можно. Она такая и была, как ты говоришь. Но, прости, к чему допрос?
— Потому что она умерла, Джимми. А мертвых беспокоить не положено. Ведь не можешь же ты разыграть весь этот фарс на ее могиле…
— Кто тебе сказал, что не могу?
На этот раз плечами пожал Стив:
— И ты не остановишься, что бы я тебе ни говорил, не так ли?
— Будь покоен, приятель, меня не остановить!
Стив кивнул.
— Тогда начинай свою работу. Только без меня. Очень тебе благодарен, но стать вампиром — выше моих сил.
Джимми уставился на него.
— Значит, по-твоему, я вампир? — проговорил он. — Хорошо. Только уточню одну деталь: пусть я вампир, но ты идиот! Форменный идиот! Ты все пытался узнать, как можно сделать карьеру в нашем кино. Так вот, Стив: для этого нужно иметь гибкий позвоночник. Надо учуять представившуюся возможность и иметь мужество, чтобы ухватить ее. Слаба у тебя оказалась печенка, Стив.
— Очевидно, нас просто по-разному воспитывали.
Джимми горько рассмеялся:
— Возможно. Но я получил идеальную дрессировку как раз для такой работы, которой мне предстоит заняться, поверь. И ты увидишь, как я смогу использовать эту возможность!
Джимми не появлялся все лето.
Легенда о Бэтси Блэйк хлынула на американскую публику в последних числах августа. В сентябре в киосках появились первые журналы с вымышленными историями про Бэтси. В октябре бульварные листки, в своем стиле трактовавшие эти истории, раскупались нарасхват. Создавались клубы поклонников Бэтси, а телевидение подчистую мело свои архивы в поисках старых программ с участием кинозвезды.
Все шло, как намечал Джимми, только в еще более грандиозном масштабе. «Последняя идиллия Бэтси Блэйк» предлагалась публике наряду с «Любовными похождениями Бэтси». А потом пошли «Правда о Бэтси», «Подлинная Бэтси» и сотни других статей, заметок, программ. А рекламные отделы киностудии без устали рекламировали «Блеск»: «Бэтси Блэйк в своей последней роли! Величайшая звезда американского кино!»
Параллельно обыгрывалась другая вариация типа «Бэтси Блэйк — женщина, которую не знал никто». Здесь давалось несколько версий: сообщалось, что Бэтси была дочерью знаменитости, царившей во времена Великого Немого, или же дочерью одного европейского монарха, или же просто пробивной девицей, сумевшей сделать карьеру в Голливуде.
Такие же противоречивые детали сообщались о ее личной жизни. И оставались без ответа различные гипотезы о том, почему Бэтси окутывала покрывалом тайны все то, что касалось ее личной жизни. Называли ее и талантливой самоучкой, и мыслительницей, и поклонницей культа сатаны; сообщали, что она увлекалась астрологией, присутствовала в Гаити па церемониях культа вудуистов, была старухой, открывшей секрет неувядаемой молодости; говорили, что она славилась высокой интеллектуальностью и среди ее любовников числились известные литераторы нашего поколения; писали, что была она сентиментальной чудачкой; уверяли, что Бэтси поклонялась драматическому искусству и собиралась уйти из кино, чтобы создать свою театральную труппу. А последнее время она якобы находилась на грани нервного истощения и тратила все свои деньги на психиатров.
Джимми Пауэрс оказался неплохим пророком: самым привлекательным для публики моментом оказался именно покров таинственности, окружавший почившую кинозвезду. Была выдвинута версия, что Бэтси Блэйк не погибла, и базировалась она на «странных обстоятельствах ее гибели», на нежелании киностудии организовать прощание публики с актрисой но время похорон. Разбирались различные обстоятельства, которые могли бы опровергнуть версию о гибели актрисы.
К ноябрю кампания вылилась в мощное крещендо. Теперь все американцы в возрасте от восьми до восьмидесяти лет с нетерпением ожидали выхода кинофильма на национальный экран.
В один ноябрьский вечер, когда Стив колотил на машинке вторую часть своего романа, к нему заявился Джимми:
— Как дела, парень?
Стив собрался ответить, но Пауэрс не дал ему вымолвить ни слова.
— На следующей неделе выходим на национальный экран. Национальный, ты понял?! А кто этого добился? Я, вот кто!
Стив закурил.
— А ведь ты знаешь кулуары нашего кино! Я уже сейчас получил десятки выгоднейших предложений, но М. П. — старая лиса, он меня не отпустит. Две тысячи в неделю, контракт минимум на пять лет, и это еще не все, мой дорогой. Как только фильм выйдет на экран, мне дадут премию. Полсотни кусков по тысяче, о которых никто не узнает, представляешь? Без обложения налогом, все целиком мое! М. П. способен на красивые жесты. Конечно, эту премию я честно заработал. Немало перепортил себе крови. Сколько противников пришлось раздавить, сколько врагов обезвредить…
— Представляю себе, — отозвался Стив.
— А ты все тот же пуританин, не так ли? Ради Бога, я совсем не обижаюсь на тебя. Хочу только сказать, что ты много потерял, моя радость. Ведь эта история стала самой грандиозной фальсификацией нашего века…
— Это действительно так!
Джимми Пауэрс и Стив удивленно уставились на женщину, появившуюся на пороге. Незнакомка была загорелой и симпатичной, а потрепанные джинсы и майка подчеркивали ее некоторую полноту.
— Что за дьявольщина? — пробормотал Джимми, а женщина, пошатываясь, направилась к нему.
— Я видела, как ты вышел из своей поры, когда я только подъезжала, — объяснила она. — Я зашла в коттедж и стала тебя ждать, благо там было кое-что выпить. Потом услышала ваш разговор и подумала: почему бы мне не присоединиться к вашей компании?
— Кто вы такая? — спросил Стив.
Женщина улыбнулась и указала на Джимми:
— Спросите лучше у него.
Джимми Пауэрс сидел с раскрытым ртом, а его красная от выпитого вина физиономия за секунду побелела.
— Нет! — хрипло воскликнул он, — Нет, этого не может быть!
— Черта с два! — рассердилась женщина. — Разуй глаза!
— Но что случилось? Где ты пропадала?
— Я совершила небольшое путешествие, — улыбнулась женщина. — Это длинная история… Я видела газеты, — проговорила она после паузы. — Наше небольшое кораблекрушение выглядело несколько иначе.
— Тогда почему ты ничего не предприняла, чтобы опровергнуть эту версию?
— Я уже сказала, что отправилась в небольшое путешествие. Когда я увидела газеты, они были двухмесячной давности. — Женщина замолчала. — Ты не перебивай, и я расскажу…
— Хорошо, говори.
— Конечно, я врезалась в эту лодку, как и писали газеты. Чертово полено плыло без всяких огней, на малом ходу, так что его было не видно и не слышно. На борту находился этот Луис Фраер. Кстати, я знала старика Луиса до этого. Газеты, конечно, не были в курсе, что плыл он не один. Он подобрал на пляже какую-то девицу, из тех блондинок, которые вечно ошиваются возле яхт-клуба. А когда мы столкнулись, она-то и протянула ноги. Короче, она погибла, а когда через несколько дней волны выкинули на пляж ее тело, все решили, что это была я.
— И что же случилось?..
— Сейчас все расскажу. Похоже, я потеряла сознание, но все же мертвой хваткой держалась за скутер.
— По твой скутер затонул, его так и не нашли.
— Никуда он не затонул. А не нашли его потому, что этой же ночью маленький мексиканский торгаш заметил нас и поднял на борт: меня и скутер. Я поначалу даже не двигалась, очевидно, получила небольшое сотрясение мозга. А когда очнулась, мы уже плыли в Чили.
— В Чили?
Женщина кивнула:
— Да, в Чили. Это в Южной Америке, знаешь? Вальпараисо, Сантьяго… побывали везде. Эти маленькие торговые суденышки рыскают повсюду. Там же я продала скутер, и по хорошей цене. Мы подружились с капитаном, да и среди экипажа были толковые ребята. Они и не предполагали, кто я такая. Для них я была просто симпатичная блондинка. Ты же знаешь, как они уважают блондинок? — И она лукаво улыбнулась.
Джимми Пауэрс поднялся:
— Итак, ты хочешь сказать, что эти пять месяцев провела на торговом суденышке в обществе мексиканской матросни?
— А почему бы и нет? Это был мой первый настоящий отпуск за столько лет работы. Когда в Сантьяго я узнала из газет обо всей этой шумихе, я решила: пропади все пропадом! Я хотела насладиться полной свободой. Потом мы с капитаном прокутили всю нашу наличность, и в Лонг-Бич я покинула корабль. Я понимала, что М. П. хватит кондрашка, если я вдруг предстану перед его очами, и решила, что сначала нужно повидать тебя. Вместе мы скорее сможем придумать какой-нибудь выход.
Женщина обернулась к Стиву:
— Так у вас нет виски? — И, не дождавшись ответа, воскликнула: — Бедная я, бедная! Во что превратились мои волосы! Мне нужно немедленно к парикмахеру, а то никто и не признает меня в таком виде. Я смотрю, и вы оба не узнали меня в первый момент, не так ли? Волосы растрепаны, на пять кило поправилась… А на следующей неделе «Блеск» выходит на экран…
— Совершенно верно, — сухо подтвердил Джимми.
Женщина, пошатываясь, поднялась с кресла.
— Одно я могу признать, — сказала она. — Ты провернул огромную работу. Даже до Чили докатилась эта кутерьма.
— Пойдем ко мне, — сказал Джимми.
Стив видел, как они зашли в коттедж Джимми. Их коттеджи были единственным жильем на всем пляже, до самого горизонта: ноябрь — мертвый сезон.
Если хорошенько прислушаться, он мог бы уловить, о чем они говорят. Но Стив не мог сосредоточиться; он пытался разобраться во всей этой истории и не обращал внимания даже на то, сколько времени прошло с тех пор, как они ушли. Когда, наконец, он выглянул в окно, то увидел, что свет в окнах соседнего коттеджа погас.
Пауэрс обещал вернуться. Где же он? Стив направился к выходу. Он был уверен, что Джимми не уехал, так как наверняка услышал бы шум мотора. И в этот момент он увидел Джимми, нетвердой походкой шагавшего по тропинке. Похоже, что к выпитому раньше он добавил еще.
— Что случилось? — спросил Стив, — Где Бэтси Блэйк?
— Кто? — Джимми пошатнулся и облокотился о стенку. — Ты имеешь в виду эту старую пьянчужку, что заходила к тебе? Надеюсь, ты не поверил басням, которые она рассказала?
— Однако эти «басни» звучали вполне правдоподобно, Джимми. Впрочем, ты всегда можешь проверить…
— Незачем! Когда мы пришли ко мне, я закидал ее четкими вопросами, и она сдалась. Она пыталась взять нас на пушку и выдумала всю эту историю. Она такая же Бэтси Блэйк, как я или ты.
— Что?
Джимми смахнул ладонью пот со лба.
— Похоже, она пыталась содрать с нас монету. Понимаешь, ее появление перед самым выходом фильма может свести на нет всю мою работу, если только студия не заткнет ей глотку, — Он покачал головой, — Но теперь это не имеет никакого значения…
— Ты пригрозил ей, и она убралась?
— Нет, — Джимми судорожно проглотил слюну. — Пойми меня правильно, друг. Никто ей не угрожал. Она ушла сама, по своему собственному желанию. Запомни это как следует, понял? Потому что я… Я боюсь, что произошло несчастье… Правда, я толком не уверен. Потому и пришел к тебе. Видишь ли, она была пьяна. Ты ведь тоже заметил это? Когда она уходила, я стоял у окошка и смотрел ей вслед, а она, пошатываясь, шла вдоль кромки обрыва. Я хотел было окликнуть ее, как вдруг увидел, что она упала.
— Ты хочешь сказать… Но высота обрыва здесь двести метров!
Джимми снова глотнул слюну.
— Знаю. Но я не пошел смотреть, что с ней стало. Мне страшно одному.
— Придется вызвать полицию, — сказал Стив.
— Конечно, конечно. Но прежде я хотел бы поговорить с тобой. Если мы вызовем полицейских, они засыплют нас вопросами. Кто такая, откуда взялась, зачем пришла сюда…
— Мы скажем им всю правду.
— А не повредим ли мы тем самым фильму?
— Но если ты утверждаешь, что это не Бэтси Блэйк…
Стив пристально взглянул на Джимми Пауэрса, но налитые кровью глаза Джимми рыскали по сторонам.
— А вообще вот что я хочу тебе сказать, — хрипло произнес он. — Не лучше ли нам позабыть все это?
Стив шагнул к телефону.
— Прошу тебя только: никому не говори, что сегодня она заходила к нам. И не проговорись о том, какие басни заливала она нам здесь. А я перед сном выглянул из окошка и увидел, что какая-то бродяжка упала с обрыва. Вот и все. Нет ничего предосудительного в такой интерпретации.
— Надо подумать, — ответил Стив. Он подошел к телефону, набрал номер: — Дайте полицию, пожалуйста. Алло, здесь произошел несчастный случай…
Он не стал разглагольствовать и уточнять что-либо: женщина упала с обрыва, адрес такой-то.
Стив повесил трубку, и Джимми облегченно вздохнул.
— Так-то лучше, — сказал он. — Молодец! Я этого не забуду, Стив!
— Я все еще думаю, — ответил Стив, — К тому времени, как они приедут, решу окончательно, что говорить им.
— Послушай…
— Нет, изволь ты послушать меня. Почему ты так уверен, что эта женщина не та, за кого она себя выдавала? Нет, нет, не повторяй твою историю о вымогательстве. Никто не будет напиваться, когда идет на серьезное дело. — Стив подошел ближе к Джимми Пауэрсу. — Позволь задать тебе еще один вопрос. Допустим, что это действительно была Бэтси Блэйк. И что из этого? Почему об этом нельзя было объявить завтра же, как и предлагала она? Представь себе, какой взрыв вызвало бы это сообщение, оно только увеличило бы интерес публики к фильму.
Джимми шагнул в сторону.
— К черту фильм, — произнес он. — Я думаю о себе. Как ты не можешь понять, куриная твоя голова? Эту рекламную кампанию организовал и провел я. Это мое произведение, мой шедевр, и все киношники знают об этом. Фильм пройдет с огромным успехом, и заслуга в этом будет моя. А теперь представь себе, что получится в твоем варианте. Все узнают, что она жива, и это сообщение вызовет большой интерес, согласен. Но для фильма ничего не убавится и не прибавится: он пройдет с тем же успехом, который уже обеспечил ему я. Бэтси Блэйк жива — ну и что из этого? Старая калоша больше ни на что не годится, главных ролей ей уже не сыграть, даже если снимать ее будут через фильтр, чтобы убрать морщины. Мертвая Бэтси — легенда. А когда она выйдет к публике, что станет со мной? Сейчас я — золотой парень. Но появится она, и все внимание будет обращено на нее; и ей же припишется вся заслуга в успехе фильма. Ты ведь слышал, как она говорила: мы, мол, «вместе» должны что-то придумать. Я знаю, как она понимает слово «вместе». Она будет красоваться на первом плане, а меня загонит в уголок. Поверь, Стив, я знаю ее. Она терпеть не могла, чтобы кто-нибудь находился с ней рядом на первом плане! Впереди должна быть она, только она, одна она! Я так бы и сгнил в своей рекламной конторе, если бы не подвернулся этот золотой случай. Случай, который встречается раз в жизни. Я схватил его обеими руками, вложил в него душу и силу и не позволю никому вырвать его у меня в последний момент. И ей не позволю…
Стив положил ему руку на плечо:
— Вот ты и сказал мне все, что я хотел знать. Значит, это была Бэтси.
— Я этого не говорил. И тебе про это незачем вспоминать, когда приедет полиция. Будь добр, Стив, тем более что это уже ничего не изменит. Ты абсолютно ничего не знаешь, вот что ты должен сказать. У меня есть пять тысяч долларов, которые завтра утром я могу принести тебе. Пять кусков наличными только за то, чтобы ты сказал, что ничего не знаешь! Да подожди, черт побери! Я дам тебе десять кусков! И гарантирую хорошую должность на студии…
— Так это была Бэтси Блэйк, — снова прошептал Стив. — И она ушла от тебя, чтобы прыгнуть с обрыва…
— А разве не бывает таких случаев? Пьяная женщина шагнула не в ту сторону. Случилось несчастье, клянусь тебе! Ну и хорошо, раз это так важно для тебя, признаюсь, что в это время я был рядом, хотел отвезти ее домой, а она поскользнулась…
— На песке остались следы, — сказал Стив. — Полиция все проверит. Они установят, кто она такая, и раскрутят всю историю с начала до конца. Они доберутся до истины… Ты убил ее, не так ли?
Джимми не ответил. Он пытался ударить Стива, но гот без труда перехватил его руку и завернул за спину. Джимми рухнул на колени.
Стив крепко держал его в таком положении, прислушиваясь к приближающемуся вою полицейской сирены.
— Я дам тебе пятьдесят тысяч долларов, — прошептал Джимми.
Стив поморщился:
— Когда я услышал обо всех этих деньгах, признаюсь, на миг мне стало завидно. Я даже посчитал себя дураком, не обладающим таким твердым характером, как ты. Но теперь я понял, что означает твой твердый характер.
Вой сирены слышался все ближе и ближе, затем раздался пронзительный визг тормоза.
— Говоришь, что ты прирожденный рекламный агент. А по-моему, ты просто-напросто прирожденный преступник, который за деньги способен убить родную мать.
Джимми Пауэрс как-то странно посмотрел на него.
— Именно так! — прошептал он. — Как ты догадался?
В комнату вошли полицейские.
Боюсь, что не успею рассказать все по порядку. В довершение моих бед протекает перо и вряд ли хватит бумаги. За сорок долларов в день могли бы иметь в номере приличное перо. И могли бы время от времени пополнять запасы бумаги тоже, Впрочем, если бы я позвонил дежурному, мне принесли бы, наверно, бумагу, но я не хочу, чтоб кто-нибудь совал сюда нос.
Надо успеть написать, пока у меня есть еще время. Пусть мой рассказ кому-нибудь поможет или хотя бы будет полезен тем глупцам, которые втемяшили себе в голову, что они сорвут большой куш на бирже.
Такая идея владела и мной. Я хотел разбогатеть. И я разбогател, только вот…
Впрочем, начну сначала. С того, что зовут меня Альберт Кеслер и три месяца назад я еще служил в биржевой конторе на Уолл-стрит. Не буду упоминать названия фирмы, да это и не имеет значения. В прежней моей жизни не было ничего значительного. Ровным счетом ничего не значил и я сам. Человек, как все обыкновенные люди. И должность у меня была обыкновенная, как у любого мелкого служащего. Пределом моих желаний было на пятнадцать минут раньше уйти с работы, чтобы сидеть, а не стоять в метро всю дорогу до дома. Если можно назвать домом комнатенку в меблирашках в Бронксе! Тоже мне дом! Но это все, что у меня было. Это — и моя… великая мечта.
Наверно, у каждого, кто когда-либо работал на Уолл-стрит, была такая мечта. Она преследует тебя, когда трясешься в метро, когда ворочаешься на кровати у себя в клетушке. Она не покидает ни на минуту, и ты не можешь не надеяться, что завтра она осуществится.
Завтра! Именно завтра тебе подвернется счастливый случай. Ты встретишь человека, который всегда знает наперед, где пахнет золотом. На бирже он азартный игрок, и каждая его сделка приносит ему огромные деньги. Каким-то образом ты подружился с ним, и вскоре он дает тебе магический совет. Не успел оглянуться, как ты уже и сам великий человек. Крупный биржевик.
Я понимаю, что все это смешно. Но стоит немного поработать на Уолл-стрит, и такие мысли поневоле овладевают тобою. Ведь нет-нет, а видишь, что у кого-то получается. Не один же Бернард Барух разбогател, спекулируя на бирже. Тебе рассказывают о людях, которые начинали рассыльными, а под конец купили себе постоянное место на бирже. Иные богатели на известных акциях Нью-йоркской биржи, другие выпускали собственные, создав свои акционерные общества. Например, нефтяные магнаты, греки-судовладельцы и тому подобные; вот вам доказательства.
Но не каждому так везет. И, конечно, не тем, кто витает в облаках. На мечтах далеко не уедешь. Надо смотреть в оба и понимать, что к чему. И сверх всего запастись терпением.
Терпения у меня хватало. Я выжидал больше двух лет. Я строил планы и копил деньги. Скопил я не бог весть сколько — жалкие три тысячи долларов. Но для начала и это деньги. Не многие мечтатели согласны отказывать себе в необходимом и терпеливо ждать. Они принимают на веру любой сумасбродный слух на бирже; они руководствуются индексом «Доу Джонс», и «Уолл-стрит джорнал» — для них тотализатор. Они вычерчивают диаграммы и схемы, изучают биржевые отчеты многолетней давности. Одни полагаются на системы, другие верят в наитие. Заработают пять долларов на сталелитейных акциях, вложат десять в акции промышленных предприятий или компаний коммунальных услуг. А в конечном счете их всех ждет разорение.
Меня не устраивала такая грошовая возня. Я не верил ни в теории, ни в подсказки. Конечно, биржа — это игра, но игроки отнюдь не всегда выигрывают. В итоге выигрывает тот, у кого с самого начала была солидная опора.
Я глядел в оба, поставив перед собою цель высмотреть того, кто выигрывает. Я изучал клиентов, а не биржу.
Так я нашел Лона Маринера.
Я не стану подробно рассказывать, как все произошло. Скажу только, что и до этого мне несколько раз казалось: я нашел, это он! Тот, кто покупает акции в самый подходящий момент и, хорошо заработав, вовремя ретируется. Но всякий раз рано или поздно человек, которого я держал под наблюдением, попадал впросак или скатывался до продажи государственных займов, довольствуясь мизерной прибылью. Все это время я следил за несколькими вкладчиками в Нью-Йорке и иногородних филиалах нашей фирмы.
И только три месяца назад я сделал свое открытие. Я обнаружил Маринера — того, кто всегда вытаскивал выигрышный номер. Он вложил пятнадцать тысяч в акции маленькой авиакомпании, а через три дня с ней заключило контракт морское ведомство. Он продал их за пятьдесят тысяч и купил какие-то электронные акции, о которых я и слыхом не слыхал, и вдруг эта компания объявляет дивиденд, и курс их повышается на 18 пунктов. Снова заработав, Маринер покупает нефтяные и сбывает в утро перед неожиданным падением курса. За этим последовала авантюра в Техасской железнодорожной компании, которую за одну неделю проглотило более крупное объединение. На этот раз я сам выполнял распоряжения Маринера, поступившие через нашу контору в Сан-Франциско. А еще через месяц он, к моему удивлению, уже действовал из Кливленда. И всегда по тому же шаблону. Казалось непонятным, почему он покупает то или другое, но все, к чему он прикасался, превращалось в золото: медь, радар, Кливлендское телевидение, акции коммунальных услуг в Бостоне. В течение одиннадцати недель он участвовал во всех выгодных спекуляциях, в каждом значительном выпуске акций на фондовой бирже. Свои пятнадцать тысяч, по моим подсчетам, он превратил в несколько миллионов. Следующее свое сногсшибательное распоряжение он сделал через нашу чикагскую контору.
Тут-то я бросил службу и метнулся в Чикаго.
За душой у меня только и было, что три тысячи долларов и моя бредовая идея. О том, что идея бредовая, я подумал только, когда летел уже в самолете. Мчусь через всю страну, чтобы найти чужого мне человека в надежде, что уговорю его взять меня в долю в его баснословных биржевых операциях.
Я весь взмок, когда всерьез оценил положение. Что я, по сути, знаю об этом Лоне Маринере? В «Кто есть кто» он не значится. В биржевом справочнике его тоже нет. Открыто обращаться в наши филиалы я не решался. Фактически я знал только, что он тот, кого я искал, — человек с верным нюхом. Но обратного пути не было.
Выйдя из лимузина аэропорта на Пальмер-гауз, я взял такси и поехал в нашу чикагскую контору. Я сохранил удостоверение компании — что особенного, если я забыл сдать? Я протянул его, сказав, что меня послали установить контакт с одним из наших клиентов, и спросил, не был ли здесь сегодня мистер Маринер.
Мне ответили, что мистер Маринер не был сегодня и вообще не был ни разу. Распоряжения он отдает по телефону, а банковские счета посылает почтой. Я тут же зашел к вице-президенту компании, но ничего больше ни от него, ни от кого-нибудь другого о Маринере не узнал. И все же я выведал, что он остановился в таком-то отеле на Золотом Берегу.
Так вот, вчера в полдень я махнул туда и выложил сорок долларов за этот номер, укомплектованный телевизором, кондиционированным воздухом и протекающей ручкой.
Сорок долларов были первым моим капиталовложением. Потом я дал десять дежурному портье, и он поместил меня на один этаж с Маринером, показал даже его фамилию в регистрационной книге. Номер 701-й, налево от меня по коридору. Он почти ничего не мог ответить на вопрос, как выглядит Маринер, — больше он его не видел. Сказал только, что приехал он один, багажа у него было немного и «на вид он обыкновенный».
Еще десять я израсходовал на коридорного. От этого я узнал, что Маринер просил еду подавать ему в номер и выходит он только утром, когда горничная убирает.
Было уже почти семь вечера, а в это время горничные не дежурят. Я завел разговор с официантом, который приносил ему еду. Звали его Джо Франчетти.
Опять же за десятку Франчетти сказал, что совсем недавно убрал обеденную посуду из комнаты мистера Маринера. На официанта Маринер явно не произвел впечатления; описал он его столь же неопределенно. Человек «на вид обыкновенный». Не мог вспомнить, что ему Маринер говорил, даже во что был одет.
— Но я знаю, что он ел на обед, — сказал Франчетти. — Коктейль с креветками, баранье бризе с кровью, печеный картофель, салат «Валдорф», кофе, яблочный пай. И знаете, сколько он дал на чай? Несчастных полдоллара!
Я поблагодарил и ушел. Мне стало не по себе. Не проделал же я такой путь только ради того, чтобы узнать, что Маринер предпочитает недожаренную баранину. Даже то, что человек, отхвативший пять миллионов долларов, скаредничает на чаевых, ничего не объясняло.
Но большего я пока не мог добиться. Не идти же мне к местному шпику. Я уже и так подвергал себя риску, задавая слишком много вопросов. Не хватало только привлечь к себе внимание полиции. Наверное, здесь решили, что я частный сыщик. В этом мало хорошего, но все же какое-то оправдание моему любопытству.
Так я и не узнал ничего путного, и теперь — будь что будет. В половине восьмого я вернулся к себе в номер; дверь я оставил открытой. Сидя в кресле под определенным углом, я мог наблюдать за 701-м. На случай, если бы Маринер все-таки вышел.
Можно было, конечно, пройти по коридору и постучаться к Маринеру. Но к этому я не был готов. Прежде чем заговорить, мне нужно иметь о нем представление. Может, этот разговор решал мою судьбу. Нельзя допустить промаха, я должен был знать наперед, что я ему скажу. А это зависело от того, какое я о нем составлю мнение.
Наверное, Маринер в каком-то роде сумасброд, подумал я. Однако в том, что я о нем слышал, не было ничего эксцентричного. На свете сколько угодно скромных, застенчивых мужчин, которые необщительны, если они одиноки. В данном случае эта характеристика не подходила. Если бы я за три месяца отхватил на бирже несколько миллионов, я не стал бы торчать один на один с самим собой в номере гостиницы, уж будьте уверены.
Так, может, он псих, как те чудаки-затворники, про которых узнаешь, что они кончили свои дни где-то в подвале, оставив кучу денег под матрацем?
Я долго сидел, размышляя обо всем этом. И чем больше думал, тем более паршиво себя чувствовал. Ведь к такому сумасброду не подступишься. Такие люди подозрительны, у них мания преследования и все такое прочее. Они не верят незнакомым и не заводят друзей.
Но и это не вяжется с тем, что я знаю о Маринере. Я плачу за номер сорок долларов в сутки. А он, хоть и скупится на чаевые, отваливает за свой не меньше сотни. К тому же за последние несколько месяцев он переехал из Сан-Франциско в Кливленд, потом — в Бостон, после — в Чикаго, а такие поездки влетают в копеечку. Будь он один из тех чудаков, он не стал бы тратить лишнего доллара, если бы даже загребал миллионы. Нет, он не из тех, кто окапывается где-нибудь в трущобах и ест сухой хлеб. Он ест креветки.
Значит, Маринер по какой-то другой причине не вылезает из-под одеял. И тут я подумал: а что, если он марионетка, подставное лицо какого-нибудь синдиката?
Это уже больше походило на истину. Да, в этом случае можно многое объяснить. Включая и то, почему он торчит у себя в номере. Наверное, сведения или распоряжения он получает по телефону. Ему заранее известно, что произойдет на бирже, если только он не узнаёт об этом во сне.
И мне ужасно захотелось пробраться к нему в номер и понаблюдать, что он там делает: может быть, курит гашиш или занимается спиритизмом?
Но шутки в сторону. Я подумал, что самым разумным было бы повидать завтра утром телефонистку и договориться, чтобы она следила за звонками к нему и от него и шепнула мне словечко.
Я посмотрел на часы. Почти десять, и никакого сдвига. Я устал. Не лучше ли поспать? Решу завтра утром, что делать дальше. Я поднялся, чтобы закрыть дверь.
Тут открылась его дверь, и он вышел.
Стоило мне взглянуть на него, как я понял, что это Маринер. Средних лет, среднего роста, темноволосый; на нем был гладкий синий костюм и белая сорочка, а лицо над воротником забывалось уже в ту минуту, пока на него смотришь.
За свою жизнь я видел, наверное, десятки тысяч таких лиц — стиснутых в лифтах, запрудивших поезда подземки, фланирующих по улицам. Однако, когда я смотрел на них, я не волновался, а тут сердце мое бешено заколотилось. Как-никак это лицо стоит пять миллионов долларов! Лон Маринер — человек, который знает наперед, где пахнет золотом.
Потом я смотрел ему в спину. Он проверял, заперта ли дверь. Может, в номере у него куча банкнот? А что, если подобрать ключи к двери? Нет, это слишком опасно. Вернее будет подобрать ключи к нему.
Пока он шел к лифту, я надевал пальто. Я полагал, что успею вскочить за ним следом, но не успел. Лифт остановился прежде, чем я вышел из комнаты. Маринер уже спускался.
Я выругался и побежал вниз по лестнице. Я выбежал в холл, но лифт уже поднимался, Маринера не было.
Как быть? Ждать, пока лифт спустится, и спросить лифтера, не заметил ли он, в какую сторону направился мужчина в синем костюме? А может, выйти на улицу — вдруг я его нагоню?
Я принял решение. Я двинулся через холл, сдерживая шаг, чтоб не бежать. И когда проходил мимо двери в коктейльный зал, что-то привлекло мой взгляд. Спина синего костюма.
Я остановился.
Маринер сидел в баре в полном одиночестве, у самого конца стойки.
Когда я вошел, пот катился с меня градом. Я сел на табурет футах в двадцати от Маринера; между мной и им не было никого. Если не считать парочки в кабине, бар был пуст.
Бармен, упитанный субъект с усиками, наливал Маринеру коньяк. Бармен подошел ко мне.
Я заказал пиво и повернулся на табурете, чтобы удобно было наблюдать за Маринером.
Конечно, дежурный был прав. Лон Маринер — человек «на вид обыкновенный». Его одежда из магазина готового платья ни о чем не говорила, ничего не подсказывало и его стандартное лицо. Человек из кинозала.
Чем больше я изучал его, тем неувереннее себя чувствовал. Мне казалось, что, если удастся хорошенько его разглядеть, я составлю о нем мнение и найду к нему подход. И вот он сидит: чурбан в синем костюме на высоком табурете. Вряд ли он испытывает удовольствие от коньяка. Он не слушает радио, ни разу не оглянулся, не посмотрел, ни на бармена, ни на меня. Безжизненный, как манекен в витрине магазина, с той разницей, что не был красив.
Вдруг Маринер подал знак бармену. А когда тот принес бутылку и наполнил бокал, он опрокинул в рот содержимое и велел налить еще. Заплатив, он что-то промямлил, и бармен оставил бутылку перед ним на стойке.
И вот, глядя на бутылку, на то, как он сидел — скованный, весь застывший, — я начал что-то понимать.
Он такой застывший потому, что боится. Я узнал симптомы. Он чего-то до смерти боится, боится даже больше, чем кажется. Так он сидел и пил.
Теперь у меня был к нему ключ. Я ждал, пока он налил себе и выпил четвертый бокал. Потом я огляделся и, убедившись, что бар по-прежнему пуст, соскользнул с табурета. Я прошел вдоль стойки и остановился возле него. Он увидел меня в зеркале, и я заметил, как сжались его пальцы, державшие бокал.
— Мистер Маринер, — сказал я. — Я вас разыскивал.
Он мог повернуться и швырнуть в меня бокал, мог побледнеть, начать задыхаться, упасть в обморок, мало ли что еще могло с ним случиться. Ничего такого не произошло. И все же я был потрясен.
Он не шелохнулся.
Если до этого он был застывший, то теперь был мертв. Он окоченел. Весь, с головы до ног, как бывает при rigos mortis. Казалось, он перестал дышать, совсем не дышал.
— Хочу поговорить с вами, мистер Маринер, — тихо сказал я.
Он не повернул головы, его губы не шевелились. Но он издал звук, потом едва уловимые слова:
— Вы ошиблись. Я не Маринер.
Я пожал плечами.
— Конечно. Но этим именем вы расписались в регистрационной книге отеля. Под этим именем вы вели свои биржевые дела. Уж я-то знаю!
Он плеснул себе еще в бокал. Именно плеснул, а не налил. Я наблюдал, как он дрожащей рукой поднес его к губам и выпил.
Потом он прошептал:
— Как вы меня нашли?
— Не все ли равно? — сказал я. — Я уже давно держу вас под прицелом.
— А я-то думал, что мне удалось ускользнуть. Они выследили меня?
— Я ни с кем не связан, мистер Маринер.
— Так. Но это они прислали вас?
Я промолчал, потом решил, как действовать.
— Никто меня не присылал. Я сам по себе. Вот уже несколько месяцев я изучаю ваши биржевые операции. Я, видите ли, служил в фирме, которая вела ваши дела. И я хочу поговорить о ваших методах.
— Моих… методах?
Только теперь на его лице появилось какое-то выражение. Даже что-то вроде улыбки. Он слегка повернул голову и посмотрел на меня:
— Так я ошибся. Вы… рядовой гражданин?
— Самый что ни на есть рядовой, смею вас уверить. Но у меня отнюдь не рядовой интерес к вам. К вам, к любому, кто умеет с такой выгодой спекулировать на бирже. Почему бы нам не поговорить о ваших методах, мистер Маринер?
Теперь он действительно улыбался. Он снова налил себе, и руки его больше не дрожали.
— Так, но вряд ли я…
Он был уверен в себе, готов дать мне отпор. Однако мне известно, как поступают в таких случаях.
— Послушайте, мистер Маринер, я не из тех, кто сует нос в чужие дела, но из ваших слов я знаю, что у вас неприятности. Ведь вам не хочется гласности, не так ли? Вряд ли вы хотите, чтобы в газетах появились статейки насчет таинственных миллионеров, которые путешествуют под чужим именем и применяют секретные методы игры на фондовой бирже. Что, если я подойду сейчас к телефону и позвоню репортерам…
— Вы этого не сделаете!
— Разумеется, не сделаю. Не сделаю, потому что вы откроете свой секрет. Мне одному. И если я услышу то, что рассчитываю услышать, у меня будут все основания держать язык за зубами. Те же основания, что у вас. Ну как, мистер Маринер?.. Я свои карты положил на стол. Теперь ваша очередь.
— Хорошо. Мы поговорим.
— Ну и прекрасно.
— Но не здесь. Поговорим у меня в номере.
— Прекрасно. Пойдемте! — Я с минуту ждал, потом повторил — Пойдемте!
Он не слышал меня. Он и не глядел на меня. Взор его был прикован к зеркалу, висевшему на стене. Я посмотрел тоже.
Позади нас, в проеме двери, стояла высокая блондинка. Помимо прочих прелестей, у нее была пара огромных глаз, каких я сроду не видал. Она заслуживала, чтобы на нее смотрели по многим причинам, но меня притягивали ее глаза.
Они притягивали и Маринера. Он смотрел на нее, рот у него то открывался, то закрывался, и он снова застыл. Весь с головы до ног.
Она не произнесла ни слова, не улыбнулась, не двинулась с места. Она смотрела на Маринера, не отрываясь, потом кивнула.
Маринер встал.
— Извините, — пробормотал он. — Мне надо идти, у меня свидание.
— А наш разговор? — спросил я.
— Да, конечно… А если завтра у меня в номере в десять?
Я схватил его за руку.
— Не вздумайте улизнуть. Не забудьте о том, что я говорил вам насчет репортеров.
— Не забуду.
— Ладно, увидимся в десять. Но без фокусов. Я не шучу, мистер Маринер.
— Хорошо, — сказал он.
Потом он подошел к блондинке, и они вместе вышли из бара. Я наблюдал за ними, видел, как они прошли по холлу в сторону лифтов. Никуда он не денется, да он и не вздумает бежать — ведь с ним рядом такая женщина! Я не винил его за то, что он отложил встречу со мной до утра. Если бы меня позвала блондинка вроде этой, я бы тоже не сказал, что у меня назначено свидание. Вряд ли я был бы в состоянии видеться с кем-нибудь и утром в десять.
Все же я человек недоверчивый. Через несколько минут я поднялся с места и подошел к столу портье. Дежурил тот самый, который получил от меня десять долларов. Я наклонился над конторкой и незаметно положил банкноту. Портье столь же незаметно прикрыл ее ладонью.
— Слушаю вас, сэр.
— Насчет Маринера, — сказал я. — Он ведь не выписался?
— Никто под такой фамилией не выписывался. Никто, сэр.
— Ладно. Если он вздумает до десяти утра, позвоните мне. Сразу же, не дожидаясь, пока он отойдет от стола.
— Разумеется, но…
— Что но?
Портье нахмурился.
— У нас в отеле вроде бы нет никого с такой фамилией.
Я тоже умею хмуриться.
— Как понять: нет никого с такой фамилией? Лон Маринер из 701-го. Вы же сами мне это сказали.
— Я? Вы ошибаетесь, сэр.
— Послушайте…
— Вы послушайте, сэр. — Он окинул взглядом регистрационный лист. — Тут записаны все прибывшие на прошлой неделе. Нет тут Маринера. Вы уверены, что не спутали фамилию? — спросил он.
— Уверен ли я? Да вы же сами мне показывали вчера. Дайте! — Я схватил лист. Увидел свою фамилию и посмотрел подписи над ней. Пейдж, Стейн, Тенн, Класс, Филлипс, Грехем… Нет Маринера.
— Что это за штучки? — Я почувствовал, как у меня задрожали: колени. — Кто же в номере 701-м?
— Посмотрим в картотеке. Вот, пожалуйста. — Он подошел к шкафчику, где хранились денежные документы. Достал желтую карточку. — Номер 701-й был свободен целую неделю, — сказал он мне. — Заняли только сегодня вечером. Лицо под фамилией Фейрборн. Вот, смотрите сами.
Дрожь поднялась выше. Сердце мое колотилось.
— Но ведь это номер Маринера, — возразил я. — Невысокий, средних лет мужчина в синем костюме. Вы не могли не видеть его, он только что прошел по холлу с высокой блондинкой.
— Я не видел его. — Портье покачал головой.
— Но ведь он только что был в баре; я разговаривал с ним.
— Извините, сэр…
Я повернулся и побежал к лифту. Поднялся на седьмой этаж. Я уже дрожал всем телом.
Я двинулся по коридору прямо к номеру 701-му и стал колотить в дверь. Я весь дрожал, но дара речи не лишился. И, когда дверь открыли, я заговорил:
— Мистер Маринер!..
Голос мой осекся. Я смотрел на блондинку с огромными глазами. Она смотрела на меня.
— Вы, должно быть, ошиблись номером, — сказала она.
— Нет, не ошибся. Где Маринер?
— Кто? — спросила она.
— Мужчина в синем костюме. Вы пришли с ним вместе сюда полчаса назад. Это его комната.
— Извините, но вы ошибаетесь. — Она покачала головой. — Это моя комната. Я мисс Фейрборн.
— Но я видел вас вместе… — сказал я.
Ее огромные глаза сузились.
— Погодите. Я въехала сюда недавно и из номера не выходила. Я не понимаю, о чем вы говорите. Если вы мне не верите, справьтесь у портье внизу, — сказала блондинка.
— Я уже это сделал. Но я знаю, что вы были вместе с Маринером. Я видел вас, когда вы уходили из бара.
— Так вот оно что, из бара! Значит, вы там выпивали.
— Хватит! Я не пьян. Что вы сделали с Маринером? — крикнул я. Дверь приоткрылась шире. Из-за спины мисс Фейрборн показалась голова здоровенного мужчины с серо-стальными волосами. Он нисколько не походил на Маринера. Я понял, что надо ждать неприятностей.
— Что тут происходит? — грозно спросил он.
Мисс Фейрборн пожала плечами.
— Не знаю. Какой-то пьяный ищет приятеля. Ты быстрей разберешься, Гарри.
— Охотно.
Разбираться ему не пришлось. Я подался назад.
— Ладно, — сказал я. — Так, значит, я ошибся. Извините.
Гарри что-то начал говорить, потом отступил в сторону. Из номера выходил официант, выкатывая сервировочный столик. Знакомый мне Джо Франчетти. Я помахал рукой всем троим.
— Извините, пожалуйста. Я удаляюсь, — пробормотал я.
Я отошел за угол, дверь захлопнулась. Я подождал, пока Джо Франчетти поравнялся со мной. Он катил свой столик, опустив голову. Я шагнул к нему и схватил за локоть.
— Что происходит? Где Маринер?
— Кто? — сказал он.
— Я спрашиваю, где Маринер? Этот из 701-го?
— А я почем знаю? Вы же видели, я вышел оттуда. Там эта дамочка и ее дружок только что поужинали.
— Знаю. Но это номер мистера Маринера. Вы обслуживали его всю прошлую неделю, вы же сами сказали. Помните?
— Мистер, вы здоровы? — спросил он.
— Я-то здоров. Но все тут посходили с ума. Послушайте, вы же сами мне сказали про Маринера. Темноволосый такой мужчина в синем костюме, дал вам на чай всего пятьдесят центов. Вы приносили ему баранину, салат «Валдорф»…
— Мистер, этот номер пустовал всю неделю, и никого такого, как вы описываете, я не видел, и вас никогда не видел раньше. Вы бы прилегли, у вас нездоровый вид, — сказал Франчетти.
Я мог бы ему ответить насчет моего вида, но не было смысла терять время. Ведь есть еще метрдотель, уж он-то знает, когда какой коридорный дежурил.
Я спустился вниз. Разыскал метрдотеля. Мой портье работал именно сейчас. Я поймал его в вестибюле. На этот раз я решил не экономить.
— Вот, — сказал я, размахивая перед его носом банкнотой. Сто долларов, видите?
— Да, сэр, — сказал он.
— Так вот, я не знаю, сколько вам заплатили, чтоб молчали, но подозреваю — не больше двадцатки. Так почему бы вам не перепродать товар покупателю, который платит дороже?
— Я не понимаю вас, сэр, — говорит он.
— Это же очень просто. Вчера у нас был с вами небольшой разговор. Я спрашивал о человеке по имени Лон Маринер. Из номера 701-го. Вы мне описали его и сказали, что он выходит из номера только тогда, когда горничная убирает. Правда?
Глаза его следили за стодолларовой бумажкой, которой я размахивал перед его носом. Он покачал головой.
— Извините, сэр. Только ничего такого я не помню. Да и не мог я вам такое сказать. 701-й пустовал до сегодняшнего вечера. Я это твердо знаю — ведь я сам проводил туда клиентку несколько часов назад. Высокую блондинку, — сказал он.
Сотня вернулась в мой карман, я возвратился в бар. Там по-прежнему было пусто, и бармен сразу же подошел ко мне.
— Слушаю, — сказал он.
— Помните меня? — спросил я. — Я уже был здесь сегодня вечером.
— Верно.
Что ж, этот по крайней мере подтвердил, что видел меня. Я решил не отступать.
— Помните мужчину, с которым я разговаривал?
Бармен молчал.
— Он ушел раньше меня, с блондинкой, — сказал я.
— Высокая блондинка? — Бармен повеселел. — Ну да, она была здесь несколько минут назад. Я ей подал… забыл что…
— Она была здесь и раньше, искала этого мужчину в синем костюме. Он сидел у конца стойки, пил коньяк. Я с ним разговаривал, потом появилась она, и они вместе ушли. Теперь-то вы его вспомнили?
Бармен покачал головой.
— Я их не видел. И вы ни с кем не разговаривали. Вы были одни. — Он вытер стойку. — Что с вами, сэр? Вид у вас неважный.
— Я себя неважно чувствую. — Сказал я. — Идите.
Он отошел, а я остался на месте. Бессмысленно продолжать разговор. Он не вспомнит. Никто не вспомнит. Но я-то помнил!
Иногда по телевизору показывают старый английский фильм «Леди исчезла». Дамочка встречается с подружкой, болтает с ней, потом все кругом клянутся, что такой женщины не было. Она была, конечно, но ее похитили шпионы. Нет-нет, а возрождается и легенда о женщине, исчезнувшей из номера гостиницы. Произошла эта история годах в 1890-х, кажется, в Париже, во время какой-то международной выставки. Впоследствии выяснилось, что эта женщина умерла от холеры, и в гостинице все перевернули вверх дном, чтобы избежать паники. Даже комнату оклеили новыми обоями за ночь.
Я читал не один детективный роман с подобным сюжетом. Но, как правило, героиней была женщина, и в них действовали шпионы
или совершалось убийство.
Ничего такого с Маринером не вязалось. Шпионы не играют на бирже. У него не было холеры, даже азиатского гриппа не было.
Но он боялся.
Когда я с ним заговорил, он испугался, не они ли меня подослали. Так кто же они? Может быть, синдикат? — подумал я. Маринер узнал блондинку и покорно ушел с ней. Пошел в номер, где его ждал этот седоволосый Гарри. Шел, как испуганный насмерть.
Испуганный насмерть. Именно так. Не убили ли они его?
Но ведь это нелогично с любой точки зрения. Никто не убивает наседку, которая снесла пять миллионов золотых яиц. А если все-таки убили, как это скрыть даже в шикарном отеле в Чикаго?
Но что-то они скрыли. Вот она в чем, самая закрученная часть истории! Они заставили всех забыть о существовании Маринера, включая тех, кто видел его незадолго до исчезновения. Его имени нет больше в регистрационной книге, даже в картотеке. Допустим, все эти люди просто-напросто подкуплены. Вряд ли, слишком большой риск. Рано или поздно кто-нибудь явится, будет искать Маринера и окажет на них давление. Нельзя рассчитывать на то, что клерки, портье, официанты не заговорят, если их припрут к стенке. Кто-нибудь явится, и какой-нибудь из этих людей откроет рот. Нет, не подкуп.
Ну, а если запугали? Вполне возможно. Но люди, с которыми я только что разговаривал, не производили впечатления запуганных. Казалось, они действительно верят тому, что не было никакого Маринера.
Зачем понадобилось, чтобы все были уверены в том, что Маринера не существовало? Я снова и снова возвращался к этой мысли.
И как удалось такой трюк проделать? Если Маринера убили, убийцы поспешили бы смотаться. Между тем блондинка открыто записалась в регистрационной книге, расхаживала по отелю… Даже вернулась в бар и разговаривала с барменом — по-видимому, когда я был в холле. Он сказал, что она заказала какой-то напиток, не мог вспомнить, какой.
И вдруг меня осенило. Сверкание этих громадных глаз, она и бармен один на один. Блондинка склоняется над стойкой, говорит ему, чтоб он не помнил. Не подкупает его, не запугивает, а говорит. Гипнотизирует его!
Безумие?
А разве сам я не обезумел? Когда простые факты теряют смысл, невольно подумаешь о мистике. И гипноз здесь возможен. В подходящей обстановке и при хорошем гипнотизере он верно действует. Блондинка вполне годится для роли гипнотизера. У нее была возможность подойти близко к портье или коридорному; так как они мужчины, они, конечно, уставились на нее и слушали, что она им говорила. Официант Джо Франчетти стоял с ней рядом, когда обслуживал за ужином. Остается бармен. Вот она и прокралась сюда и воздействовала на него тоже.
Я немного успокоился, но только немного. Маринера все-таки нет, а почему? Этого я не знал. Но им-то известно, что я о его исчезновении знаю.
Было бы у меня теперь за что ухватиться! Я ничего не мог придумать. И вдруг я вспомнил, что у меня есть револьвер в чемодане. Я не сразу решился сунуть его туда. Ведь это рискованно, да я и не собирался пугать им Маринера. Теперь я был доволен, что у меня есть револьвер.
Пойду-ка я к себе в номер, возьму револьвер и снова постучусь в 701-й, подумал я. А что еще мне оставалось?
Я встал и направился в холл. Поднялся на лифте и вышел на седьмом этаже. На цыпочках прошел по коридору мимо 701-го номера к своему. Я достал ключ и тихонько отпер дверь. Потом вошел.
Потянувшись к выключателю, я споткнулся. Я выругался про себя, но мне следовало бы благословить бога. Наверное, то, что я споткнулся, спасло мне жизнь. Из темноты за дверью обрушился удар, и, если бы на голову, мне был бы конец. Впрочем, он едва не сломал мне плечо. Я присел и уже готов был размахнуться правой, как произошли две вещи одновременно.
Зажегся свет, и этот тип по имени Гарри ткнул мне в ребра револьвер.
— А теперь шагай! — скомандовал он.
Мы зашагали. В коридоре никого не было. Никто не любовался парадом. Никто и не приветствовал нас, когда мы остановились у Двери 701-го.
Дверь отворилась, и выглянула мисс Фейрборн.
— Застукал, — прошептала она.
— Да, застукал, — буркнул Гарри.
Он втолкнул меня в комнату и закрыл дверь.
— Почему ты его не прикончил? — спросила она.
— Раздумал, — сказал Гарри. — У меня другой план. — Он подмигнул. — Поняла?
Мисс Фейрборн кивнула, потом повернулась ко мне. Ее огромные прекрасные глаза уставились в меня.
— Зря стараетесь, — сказал я. — Я не очень-то поддаюсь гипнозу.
Она вздохнула.
— Знаю. Потому я и не пыталась. На вас бы не подействовало. Уж больно вы подозрительны.
— Сожалею, но такая у меня натура.
— И мне жаль. Не появись вы или если бы ушли… но, конечно, теперь ничего не изменишь…
Я посмотрел на кровать.
— Где же деньги? — спросил я. — Разве вы не свалили их сюда, или уже отправили?
Гарри потер себе подбородок свободной рукой. Я хорошо знал, чем была занята вторая — держала револьвер, и револьвер был прижат к моим ребрам.
— Строили догадки? — сказал он.
— Да, догадывался. Так где же деньги, позвольте спросить?
— Не то у вас положение, чтобы спрашивать, но я отвечу. Уже отправлены.
— А где мистер Маринер?
— Тоже отправлен. Вернее, скоро будет…
— Так я и думал, — сказал я, — Убили?
— Не слишком ли много вы думаете?
— А почему бы нет? — Я пожал плечами. — Я знаю, что мистер Маринер боялся за свою жизнь. Поэтому он и бежал из города в город, поэтому окопался здесь. Он весь посинел, когда я заговорил с ним, и признался мне, что они его ищут. Я не понимал, о чем он толкует, пока не появилась мисс Фейрборн. Он испугался во сто крат сильнее и все-таки пошел за нею. Как видите, проясняется. Разве нет? И вы, и я охотимся за одним и тем же — за секретом, каким образом он сумел в короткий срок загрести такую кучу денег. Только я работал один и собрался уладить это дельце тихо-мирно. Вы же объединились и нажимали на Маринера. Вы запугали его, хотели убить. И, наверное, убили, не знаю только, как вы рассчитываете выйти сухими из воды.
Я сделал паузу, и вдруг новая мысль пронзила меня.
— Как же вам удалось вытравить его фамилию из отчетов нашей компании? Тоже гипноз… те же методы, что и здесь в отеле?
Мисс Фейрборн кивнула.
— У нас есть соучастники во всех больших городах.
— М-да, это влетает вам в копеечку. Конечно, если дело идет о пяти миллионах…
— Умножьте на десять, — сказал Гарри. — Маринер лишь немного подработал на стороне, когда решил, что улизнул от нас.
— От вас?
— История ваша не совсем верна. У нас у всех одни и те же хозяева.
— Синдикат? — спросил я.
— Не такой, как вы думаете. Это группа биржевиков. Неважно, кто они такие. Скажем, богатые и влиятельные люди, которые хотят быть еще богаче и еще более влиятельными. Они получают многие негласные сведения насчет биржевых операций, но существуют законы, которые ограничивают возможности их собственных компаний спекулировать. Так вот, эти воротилы замыслили объединить свои ресурсы, а чтобы обойти закон, создали частную организацию, которая и производила для них сделки. При условии секретности можно заработать десятки миллионов в год. Нужно только иметь подставное лицо.
— Маринера?
— Точно. Человека без роду и племени. Кого-нибудь, кто выполнял бы их приказы, и еще несколько обученных людей вроде нас, чтобы следили за ним и поймали, если бы он вздумал улизнуть. Несколько лет дело шло как по маслу. Он заработал для них не меньше пятидесяти миллионов на одних только акциях и облигациях.
— Но никто не может загребать столько денег, чтобы о нем не писали газеты, — сказал я. — А я ведь никогда не слыхал о Маринере. Натолкнулся на его след только три месяца назад, и то как на скромного вкладчика.
— Точно. Маринером он стал три месяца назад. За эти годы ему раз шесть меняли фамилию. План этих биржевиков отчасти в том и состоит, чтобы скрывать личность спекулянта. А часть нашей работы — после того, как ему меняли фамилию, — вычеркивать его из памяти людей. Я уже говорил вам, такие агенты, как мы, рассеяны по всей стране.
Потом, месяца три назад, — продолжал Гарри, — он решил изменить имя на свой страх и риск. У него было порядочно сведений — ему сказали наперед, какие акции покупать и куда вкладывать вырученные деньги. Он ускользнул от нас, чтобы работать на себя. Назвался Маринером и начал ловчить в разных городах. За девяносто дней он отхватил почти пять миллионов. И тут мы его выследили.
Гарри снова потер себе подбородок.
— Почему вы все это мне рассказываете? — спросил я.
Он ухмыльнулся.
— Потому что мне нравится ваше лицо.
— Не собираетесь же вы убить и меня? — сказал я. — Вам не выкрутиться, если убьете.
— Верно. — Он отвел револьвер от моих ребер и протянул мне. — Можете взять.
— Но…
— Берите. Он и не заряжен. К тому же это ваш. Нашел у вас в чемодане.
— Почему же?..
— Я, пожалуй, догадываюсь, что надумал Гарри, — сказала мисс Фейрборн и улыбнулась мне. — Он предлагает к нам присоединиться, Правда, милый?
— Именно, — подтвердил Гарри.
— Понимаете, — сказала она, — нам теперь нужен кто-нибудь вместо Маринера. А вы, кажется, одиноки…
— Точно. — Гарри удовлетворенно кивнул. — Идеальная кандидатура.
— А если мне эта идея не нравится? — возразил я.
— Чепуха. Для чего же тогда вы гонялись за Маринером? — сказала мисс Фейрборн. — Вы же мечтали загребать миллионы! Вот вам возможность свою мечту осуществить. С нынешнего дня вы только это и будете делать. Переезжать из города в город — под разными именами, конечно, — и вести крупную игру на бирже. К концу первого года вы, наверное, заработаете столько денег, сколько еще никому не удавалось. Можно ли требовать от жизни большего!
— Но мне не дадут воспользоваться этими деньгами, — сказал я. — Я буду вынужден жить взаперти в отелях, а люди, подобные вам, день и ночь будут шпионить за мной, следить за каждым моим шагом.
— Расплата за богатство, — вставила мисс Фейрборн.
— Вы лишите меня всего на свете, даже имени. У меня не будет ни друзей, ни знакомых, вы уничтожите даже память обо мне.
— А разве не романтично быть человеком таинственным? — спросила мисс Фейрборн.
— Я себе это представил, — сказал я. — И мне не нравится. Не нравится ваше предложение, и не нравитесь вы оба. А что помешает мне уйти отсюда, отправиться в полицию и изложить всю вашу историю? Может быть, я даже помогу им найти тело Маринера.
— Может быть, — усмехнулся Гарри. — Действуйте. Но если в течение часа вы передумаете, вернитесь. Мы вас ждем.
— Я не вернусь, — твердо сказал я, открывая дверь.
— Обязательно вернетесь! — крикнула мне вслед мисс Фейрборн. — Мы ведь предлагаем вам то, о чем вы мечтали. Я уверена, что вы согласитесь.
Пока я шел по коридору к своему номеру, у меня и в мыслях не было согласиться. Но я не понимал, в чем тут дело. Они признались, что убили Маринера. Чтобы себя обезопасить, они могли с таким же успехом убить и меня. Так почему же они рискнули меня отпустить? И почему предложили этот фантастический план? Эту жизнь мертвеца? Почему?
Понял я только тогда, когда вошел к себе. Когда увидел его в ванной с пулей во лбу. На полу лежала простреленная подушка. Все предусмотрели. Подушка заглушила звук выстрела. Для этого и приходил в мою комнату Гарри. Он застрелил Маринера моим револьвером. Надо ли удивляться тому, что мне его вернули!
Да, теперь-то я все понял. Тело убитого — в моей комнате, на револьвере — отпечатки моих пальцев. Я искал Маринера, всех расспрашивал о нем. Бегством мне не спастись. Спасение мое зависит от них. Мне остается только занять место Маринера.
Но я знаю о синдикате то, чего Маринер не знал, и никогда не отважусь на то, что сделал он. У меня никогда не хватит мужества удрать от них и начать зарабатывать для себя. Я так и буду марионеткой в их руках до конца своих дней или же до тех пор, пока они решат от меня избавиться…
Я раздумывал целый час, но принял решение задолго до того, как он истек. Я вернулся.
Дверь отворила мисс Фейрборн. Ее широко раскрытые огромные глаза приветливо блестели.
— Ладно, — сказал я. — Ваша взяла. Только скорей уберите меня отсюда. Подальше от мертвеца…
Она улыбнулась.
— Конечно. Мы уже связались со своими патронами, и для вас все подготовлено. Заберите свои вещи и ни о чем не беспокойтесь. Вот вам распоряжения…
Это случилось три недели назад. С тех пор я съездил в Детройт, потом в Даллас, теперь я на пути в Канзас-сити. Зовут меня Ллойд Джонс, и мне дали соответствующие документы. Куда бы я ни приехал, меня встречают агенты, которые меня инструктируют. Я совершаю сделки и сижу у себя в номере в отеле. Представляю, каким нудным и томительным станет для меня такое занятие!
Но не это меня тяготит. С некоторых пор меня начали беспокоить другие мысли.
Я, видите ли, думаю о том, как я напал на след Маринера. Я был честолюбив; хотел найти человека, который знает секрет успеха на бирже. Я искал и нашел такого. В результате я же стал виновником его смерти. Или ускорил его конец.
Но мучают меня не угрызения совести. Дело не в этом.
Где-то есть же еще люди, подобные мне, — маленькие людишки с большой фантазией; и где-то рано или поздно один из этих мечтателей начнет искать того удивительного человека, который все, к чему бы он ни прикоснулся, превращает в золото. Он натолкнется на мое имя и примет такое же решение, какое принял я.
И он будет меня разыскивать.
Если он найдет, что ж… Я слишком хорошо знаю, что произошло с Маринером.
Бессмысленно пытаться удрать. Я в западне своей теперешней личности. Мне ничего другого не остается, как ждать, пока явится тот, который выследит меня… А тем временем я буду загребать миллионы. Делать то, о чем мечтал всю жизнь, — срывать куш за кушем на фондовой бирже.
Только следующей жертвой могу оказаться я.
Хэнниген поспел к товарному составу, когда тот только тронулся. Но пока он в сгущавшихся сумерках высматривал порожний вагон, поезд набирал скорость, и вскочить в него Хэннигену в его нынешнем состоянии удалось с трудом: он чуть ли не напрочь оторвал штанину и содрал всю кожу с левого колена. Бормоча проклятья, Хэнниген ввалился в затхлую темноту вагона.
Несколько секунд он сидел без движения, чувствуя, как струйки пота бегут под грязной рубахой, и все никак не мог отдышаться. Вот до чего эта подлая выпивка может довести человека!
Сквозь открытую дверь Хэнниген вглядывался в убегающие огни города, расплывавшиеся у него в глазах слепящими пятнами. По мере того, как состав ускорял ход, они сливались в сплошную цепь раздражающе многоцветного неона. Хэнниген, зажмурившись, помотал головой: ведь до чего эта подлая выпивка может довести человека!
Хэнниген пожал плечами. Подумаешь, имел же он полное право опрокинуть стаканчик-другой, чтобы отпраздновать расставание с этим чертовым городом!
Неожиданно плечи его снова передернулись, и сразу все тело забило безостановочной дрожью. Чего уж там, самому-то себе можно признаться по правде. Ничего он не праздновал, а пропил все до последней монеты со страху.
Именно поэтому он снова на колесах — надо было как можно скорее драпать из этой Живопырки. Город конечно назывался по-другому, но Хэнниген навсегда запомнит его под этим именем. Во всем мире не хватит выпивки, чтобы утопить такие воспоминания.
Он моргнул и отвернулся от тускнеющей цепочки огней, пытаясь осмотреться в темноте пустого вагона.
И окаменел. Он был не один. Небрежно развалившись у противоположной стенки и уставившись на Хэннигена, сидел человек. Дальние углы вагона тонули во мраке, но в отсветах проносившихся мимо огней Хэнниген сумел кое-как разглядеть его. Невысокий, коренастый, почти совсем лысый. Чумазое, заросшее щетиной лицо, запачканная и измятая одежда. У Хэннигена отлего от сердца. На Потрошителя это никак не похоже.
— Ну и напугал ты меня, браток, — пробурчал Хэнниген. Состав в этот момент пронесся через кульверт, и лязг колес заглушил ответ незнакомца.
— Двигаешь на юг? — спросил Хэнниген.
Тот кивнул.
— Я тоже, — Хэнниген вытер рот рукавом; он еще ощущал мерзкий вкус выпитого, в пустом животе жгло и урчало. — Вообще-то мне плевать куда, лишь бы подальше от этой проклятой дыры.
Сейчас они проезжали широко раскинувшимися полями и Хэнниген не видел своего соседа. Но он знал, что тот сидит на прежнем месте, сквозь перестук колес явственно слышалось хриплое дыхание.
Хэннигену было все равно, видит ли он своего попутчика или нет; главное было знать, что тот здесь, слышать дыхание другого человека. Это, как и звук его собственного голоса, здорово успокаивало.
— Думаю, ты подался на железку по той же причине, что и я, — Хэнниген понимал, что это выпивка развязала ему язык, но останавливаться уже не мог — Слышал про Потрошителя?
В промелькнувшем отблеске огней фермы он успел заметить, что тот кивнул головой. Мужик, видно, был еще пьянее его, да ладно, по крайней мере есть кому излить душу.
— Странная вещь! Всего за неделю прикончил четверых таких, как мы с тобой бродяг, видел в газетах? Какой-то там специалист по мозгам все вычислил про него. Этот псих что-то имеет против нас, бедолаг. Вчера попал я в ночлежку к Бронсону. Так там половина парней уже разбежалась, а остальные готовились дать деру. Струхнули, что наступит их очередь. Так я еще им всем делал ручкой на прощанье.
Попутчик не ответил. Вслушиваясь в его клокочущее дыхание, Хэнниген понял почему: тот был пьян вдребезги.
— Набрался, а? Хэнниген ухмыльнулся. — Я тоже. Потому что дошло, какого дал маху, что не подался вместе со всеми, — он трудно сглотнул. — Сегодня я нарвался на Потрошителя.
Человек напротив опять кивнул: Хэнниген видел это в резанувшей полосе света от встречного поезда.
— Точно тебе говорю! — сказал он. — Знаешь забегаловку Джерри, ну там, в переулочке, как идти вниз по Главной? Выползаю оттуда — вокруг никого. И вдруг — вжик! Что-то свистит прямо под ухом. Смотрю — а из столба в ладони от моей головы торчит вот такой вот кинжалище! Я никого не заметил да и не очень-то и старался. Нырнул обратно к Джерри и так там остался. Пока ждал подходящего товарника, пропил все до нитки. — Его опять затрясло, но он не мог ничего с собой поделать. — Думал уж, никогда не выберусь.
Хэнниген нагнулся, вглядываясь в темноту.
— А что ты все молчишь, немой что ли? — он попытался разглядеть сидящего, но было слишком темно. И он стал потихоньку продвигаться к нему на четвереньках, больно ощущая содранными коленями толчки вагона, мчащегося по неровной насыпи.
— Ну а как ты думаешь, — спросил он, чувствуя, что спрашивает самого себя, — что втемяшилось в голову этому парню убивать вот просто так — подкрасться в потемках и пырнуть какого-нибудь бедолагу, как мы с тобой?
В ответ слышалось лишь хриплое дыхание.
Хэннигену пришлось покрепче упереться ладонями в пол — состав взлетел на крутой поворот. В мелькнувшей вспышке света он увидел, как сидевший напротив повалился вниз лицом.
Еще он увидел кровь, и зияющую рану, и слепящий блик на лезвии большого ножа, торчащего из спины попутчика.
Мертвый! Хэнниген, дрожа, стал было отползать, но внезапно мысль словно парализовала все его тело. Как же так? А кто тут дышал?
Вдруг он осознал, что продолжает слышать чье-то дыхание, но только сзади — все ближе и ближе. И едва состав ворвался в тоннель, чье-то жаркое дыхание обожгло ему шею….
С Ричардом Бареттом мы встретились в кафе. Беседовать с ним было одно удовольствие, пока разговор не зашёл о его увлечении — Гамлете и Шекспире.
Чем больше Баретт говорил о Гамлете и Офелии, Клавдии и Гертруде, тем больше я убеждался в том, что у этого известного актёра не все дома. Меня это не удивляло. Я давно подметил, что небольшое умопомешательство является профессиональной болезнью многих актеров.
— Пятнадцать лет играю Гамлета, — бормотал Ричард Баретт, глядя куда-то вдаль поверх моего плеча. — Играю? Нет, не играю. Я живу ролью. Я не играю Гамлета, я — есть Гамлет. Наконец-то до меня дошло, что единственный способ правильно сыграть принца Датского — вжиться в роль, превратить театральное действо в реальность…
Я слегка растерянно кивнул, и он продолжал:
— Пятнадцать лет я шёл к тому, чтобы показать миру настоящего Гамлета. Через месяц на Бродвее моя премьера. Это будет эпохальное событие в жизни театра. — Заметив на моих губах скептическую улыбку, он спросил: — Надеюсь, вы слышали о миссис Маккалло? — Вопрос был чисто риторический. Кто же в Чикаго не знал эту богатую вдову, главного мецената в нашем городе. — Мой проект заинтересовал её, и она согласилась выделить необходимые деньги…
Ричард увидел красивую стройную девушку, приближающуюся к нашему столику, и неожиданно замолчал.
— Какой приятный сюрприз… — начал он.
— Так я тебе и поверила, — усмехнулась незнакомка. — Наверное, забыл, что пригласил меня на обед?
Девчонка была молода и ослепительно красива. Я бы даже сказал — вызывающе красива.
— Моя протеже, мисс Голди Коннорс, — представил её Баретт.
Голди я вспомнил после того, как она улыбнулась, блеснув золотым зубом. Этот зуб был хорошо известен не только репортёрам, но и фараонам. Я удивлённо посмотрел на актёра, не понимая, что их может связывать.
— Рада познакомиться, — прогнусавила девчонка после того, как я представился. — Надеюсь, не помешала?
— Садись, — Ричард Баретт придвинул стул. — Извини, что всё так получилось. Я хотел позвонить и предупредить о том, что не смогу прийти…
— Хватить сочинять! — От её усмешки у меня по спине пробежал холодок. — Ты обещал, что мы будем репетировать…
— Мисс Коннорс хочет стать актрисой, — с натянутой улыбкой пояснил Баретт. — По-моему, у неё есть кое-какие способности.
— Кое-какие способности? — тут же набросилась на него Голди. — Ты обещал дать мне хорошую роль! Как же её зовут?.. Ах да, Офелия.
— Конечно. — Он торопливо взял её руку. — Но здесь не место…
— Ну так назначь место и перестань водить меня за нос. Ясно?
Не знаю, как Баретту, мне всё было ясно. Я встал и откланялся.
— Извините, но мне пора возвращаться в редакцию. Спасибо за интервью.
После того, как номер с моей статьёй о Баретте разошелся на "ура", главный редактор отправил меня к нему за новым интервью, поручив узнать побольше подробностей о миссис Маккалло и нью-йоркской премьере. Ричард снимал комнату в грязном жилом доме. Однако моим надеждам узнать интересные подробности о миссис Маккалло не суждено было сбыться.
У двери комнаты актёра я услышал громкие голоса и остановился.
— Через неделю у тебя премьера на Бродвее, — бушевала Голди Коннорс, — а ты заливаешь, что для меня нет роли. Думаешь, я ничего не знаю? Чёрта с два!
— Я хотел сделать тебе приятный сюрприз…
— Хорошенький сюрприз! — возмущённо взвизгнула Голди. — Хочешь бросить меня ради этой старой перечницы, с которой крутишь любовь?
— Не впутывай в это миссис Маккалло, — робко попросил Ричард.
Голди зло расхохоталась, и я представил, как сверкает её золотой зуб.
— Значит так, мистер Ричард Гамлет Баретт! Слушай меня внимательно. Обещал роль в "Гамлете" — теперь изволь выполнять обещание.
— Голди, ты ничего не понимаешь, — взмолился Ричард. — Это же Бродвей! Я всю жизнь ждал этого шанса и не могу рисковать. Ведь ты ещё неопытная…
— Неопытная!.. Если не хочешь рисковать кое-чем другим, немедленно иди к этой богатой дряни и расскажи всё о наших отношениях.
— Но Голди…
— Завтра вечером я уезжаю вместе с тобой и с подписанным контрактом в Милуоки. В нём чёрным по белому будет написано, что я играю в твоем бродвеевском спектакле. Понятно? Это моё последнее слово!
— Хорошо, ты победила! — сдался Ричард Баретт. — Будет у тебя роль.
— И учти, настоящая роль! Я не собираюсь быть статисткой.
— Хорошо, у тебя будет самая настоящая роль.
Решив, что сейчас не лучшее время для интервью, я ушёл…
Через день после отъезда Баретта в Милуоки владелица дома, в котором он снимал комнату, почувствовала, что к неприятным запахам в грязном коридоре примешивается ещё один. Новый "аромат" привел её к комнате актёра. Пожилая женщина открыла дверь и увидела большой сундук, в котором Ричард хранил театральные костюмы и который он решил оставить в Чикаго.
Заглянув в сундук, домовладелица закричала и помчалась звонить в полицию. Когда мне сказали, что в комнате Баретта нашли труп, я бросился на место происшествия.
— Этого следовало ожидать, — воскликнул я, увидев в сундуке обезглавленное женское тело.
— Чего именно? — спросил сержант-детектив Гордон Эметт, с которым мы уже не раз встречались при подобных обстоятельствах.
Я рассказал о разговоре, подслушанном несколько дней назад в коридоре. Мы помчались на железнодорожный вокзал и взяли билеты на восьмичасовой экспресс в Милуоки, где в этот вечер Ричард Баретт должен был играть Гамлета. Это был его последний спектакль перед премьерой в Нью-Йорке.
— Не может быть, — изумлённо пробормотал Эметт после того, как я поделился с ним своими соображениями. — Он что, сумасшедший?
— Сумасшедший, — подтвердил я. — Не забывай, что премьера на Бродвее — дело всей его жизни.
— Может, ты и прав, — не стал спорить сержант. — Но где доказательства?
В десять часов вечера мы уже были в Милуоки. В четверть одиннадцатого вышли из такси у служебного хода театра "Дэвидсон". Ещё через пять минут стояли за кулисами и смотрели на сцену.
Спектакль начался ровно в четверть девятого, как о том было объявлено в афишах. Мы попали к началу пятого действия: возле разрытой могилы стояли два могильщика, Горацио и Гамлет.
Первый могильщик нагнулся и протянул Гамлету череп. Тот поднёс его к свету и сказал:
— Бедный Йорик. Я знал его, Горацио…
Ричард медленно повернул череп, и в свете прожекторов блеснул золотой зуб…
Ладно, док, Ваша взяла.
Я сдержу слово и регулярно буду делать записи, но черт меня подери, если начну с обращения «Дорогой дневник».. Или «Дорогой доктор». Хотите, чтобы я рассказывал все как есть? Договорились, но Вы видите, как обстоит дело, док, так что берегитесь. Если Вам придет в голову вторгнуться в поток моего сознания, остерегайтесь аллигаторов.
Я знаю, о чем Вы думаете: «Он писатель-профессионал, который утверждает, что у него застой. Заставим его вести дневник, и он невольно снова начнет писать. Тогда он поймет, что ошибался». Правильно я говорю, док? Значит, пишем, док?
Только не в этом моя настоящая проблема. Моя комплексы прямо противоположны — антитезисы, если Вы ищете изысков. Недержание речи. Многоглаголание. Пустословие писателя, какие на рынке десять центов пучок? Так всегда и говорят на студии: писатели — десять центов пучок.
Вот Вам десять центов. Сбегайте купите мне пучок писателей. Так-так… мне, пожалуйста, двух Хемингуэев, одного Томаса Вулфа, Джеймса Джойса, парочку Гомеров, если они свежие, и шесть Уильямов Шекспиров.
Я чуть не сказал это Герберу, когда он вытурил меня из шоу. Но к чему? У этих продюсеров только одно мерило. Они тычут пальцем на стоянку и говорят: «Я езжу на „Кадиллаке“, а ты — на „Фольксвагене“.» Действительно. Если ты такой умный, отчего же ты не богатый?
Можете назвать это рационализмом. Ваш брат психиатр отлично наклеивает ярлыки. Приклей ослу хвост, и пациент всегда оказывается тем самым ослом. Прошу прощения, не «пациент», а «наблюдаемый». За пятьдесят баксов в час вы можете себе позволить выдумать красивое словечко. А я за пятьдесят баксов в час не могу себе не позволить облечь в слова красивую выдумку. Если это как раз то, что Вам от меня нужно, забудьте. Нет грез. Уже нет. Жила-была (как говорим мы, писатели) мечта. Мечта нагрянуть в Голливуд и потрясти телерынок. Писать сценарии для комедийных шоу, грести деньги лопатой этим нехитрым способом, купить классную хату с большим бассейном и жить на широкую ногу, пока не осядешь с хорошенькой девчушкой.
О мечтах не стоит беспокоиться. Вот когда они сбываются, начинаются неприятности. Вдруг оказывается, что комедия вовсе не смешна, большие деньги улетучиваются, а бассейн превращается в поток сознания. Даже хорошенькая девчушка вроде Джин становится чем-то иным. Это больше не мечта, это кошмар, и он реален.
Это по Вашей части, док. Излечите меня от реальности.
Малоизвестный исторический факт. Вскоре после ранения в Перу Писарро, мастер всегда преуменьшить, написал, что он был «выведен из строя».
Док, это чертовки смешно! Я не признаю Вашей теории каламбура как разновидности устной агрессии. Потому что я не принадлежу к агрессивному типу.
Озлобленный, да. А почему бы и нет? Быть вышвырнутым из шоу после трех сезонов, когда я кровью и потом исходил ради Гербера и его паршивого бездарного комика. Лу Лейн не получил бы и место конферансье в прачечной до того, как я стал писать ему тексты, а сейчас его послушать, так он сам Мистер Нильсен.
Но это не заставит меня натворить глупостей. Да и не стоит. Один сезон без меня, и он вернется туда, где ему самое место — служащим гаража в придорожном морге. Помощь на дорогах. Мы вас подберем и доставим куда следует. Ха-ха.
Гербер поставил мне тот же диагноз: я исписался. Нам не нужна черная комедия. Это мрачно, а мы делаем шоу для всей семьи. Хорошо, но, может, это мой способ сбить напряжение, изгнать его из себя — катарсис, так, что ли, это называется? Потому-то я и разошелся. И тут на сцене появляетесь Вы. Прочтите мне мозги, верните в колею, и я настроюсь на другой лад и вернусь к забавным историям для всей семьи.
Пока проблем нет. Джин зарабатывает на хлеб. Я не понимал этого, когда мы поженились. Поначалу я считал ее пение забавой и охотно потакал ей. Пусть педагог по вокалу занимает ее, пока я работаю над шоу, — надо же как-то убить время. Даже когда ее пригласили в клуб, я посчитал это любительскими вечерами. Но потом ей предложили контракт на запись, за синглами вышел альбом, и понеслось. Моя маленькая пташка превратилась в канарейку.
Забавно вышло с Джин. Когда мы познакомились, она ровным счетом ничего из себя не представляла. Внешние данные — просто блеск, но кроме этого — ничего. Перемена пришла с пением. Обретя голос, она обрела себя. И вдруг — уверенность в себе.
Конечно, я горжусь ею, но мне немного не по себе. Скажем, когда она командует, настаивая на визите к психиатру. Не то чтобы я раздражался, я понимаю — она делает это ради меня, но с этим трудно свыкнуться. Например, вчера на просмотре в Гильдии ее агент представил нас своим друзьям: «Познакомьтесь, Джин Норман и ее муж».
Вторые роли. Это не для меня, док. Я уже большой мальчик. Не хватало мне еще кризиса самосознания. И коли мы играем в откровенность, должен признаться, в одном Джин права: я в последнее время пристрастился к бутылке, с тех пор как меня выгнали.
Я не упоминал об этом на прошлом сеансе, но потому-то она и заставила меня обратиться к Вам.
Она называет алкоголь моим коконом. Может быть, если его убрать, все станет на свои места. Так ли?
Для одного — кокон, для другого — саван.
Какой же Вы болван! Что значит алкоголизм — это только симптом?
Во-первых, я не алкоголик. Конечно, я пью, может быть, пью много. Все люди моей профессии пьют. Либо алкоголь, либо травка, либо тяжелые наркотики, а я не собираюсь ни на что подсаживаться и коверкать себе жизнь. Но нужно же как-то себе помочь собраться с мыслями, и одна-две рюмки вовсе не означают, что я — алкоголик.
А если даже и алкоголик? Вы называете это симптомом. Симптом
Предположим, Вы мне разъясните этот пустяк. Вы сидите, откинувшись в своем пухлом кресле, руки сложены на пухлом животе и слушаете мой монолог — может быть, Вы обмолвитесь словечком для разнообразия. Что вы подозреваете, господин Судья, господин Присяжный, господин Обвинитель, господин Палач? Каково обвинение — гетеросексуальность первой степени?
Я не ищу сочувствия. Это я получаю сполна от Джин. В избытке. Я уже по горло сыт причитаниями вроде «мой бедный малыш». Мне не нужно ни терпимости, ни понимания, никакой дешевой чуши. Просто представьте мне несколько фактов для разнообразия. Я устал от игры Джин в мамочку, устал от Вашей игры в большого папочку. На самом деле мне нужна настоящая помощь, Вы должны мне помочь помогите мне помогите мне пожалуйста пожалуйста помогите мне. .
Два решения. Номер один. Я больше не пью. Я завязываю, отныне и навсегда. Я был пьян, когда делал предыдущую запись, и нужно было лишь перечесть ее сегодня в трезвом состоянии, дабы понять, что я с собой вытворяю. Словом, больше ни капли. Ни сейчас, никогда.
Номер два. Отныне я не стану показывать эти записи доктору Моссу. Я буду во всем слушаться его во время сеансов терапии, но не более того. Есть такое понятие, как вторжение в личностное пространство. И после сегодняшнего происшествия я не собираюсь больше перед ним раскрываться. Особенно без анестезии, а от нее я только что отказался.
Если я буду продолжать все записывать, то только для собственной информации, личное дело. Конечно, ему я ничего не скажу. А то он придумает какой-нибудь дурацкий психиатрический фокус: вроде я разговариваю сам с собой. Я уже понял: все психиатры очень авторитарны и лепят свои ярлыки как диагнозы. Кому это нужно?
Единственное, что нужно мне, не упустить нить, когда все начнет путаться. Как случилось сегодня на сеансе.
Прежде всего, лечение гипнозом.
Признаюсь себе — одна мысль о том, что я поддамся гипнозу, всегда пугала меня. И при малейшем подозрении, что старый обманщик пытается усыпить меня, я в два счета пресекал его действия.
Но он застал меня врасплох. Я сидел на диване и должен был говорить все, что придет на ум. Но ничего не получалось, я не мог ни о чем думать. Эмоциональное истощение, сказал он и приглушил свет. Почему бы не закрыть глаза и не расслабиться? Не засыпать, просто немного погрезить наяву. Грезы иногда бывают гораздо важнее снов. Он вовсе не хочет, чтобы я уснул, надо просто расслабиться и сосредоточиться на его голосе…
Я был в его власти. Я не чувствовал, что теряю контроль, не чувствовал паники, я знал, где нахожусь, но все же я был в его власти. Должно быть, так, потому что он все время говорил про память. Будто память — это наш собственный способ путешествия во времени, судно, несущее нас далеко назад, в раннее детство, разве я не согласен? И я ответил, да, она может перенести нас обратно, перенести меня обратно, обратно в старую Виргинию.
Затем я стал мурлыкать себе под нос что-то давно забытое, не вспоминавшееся годами. Он спросил, что это похоже на детскую песенку, и я сказал, так и есть, док, разве вы не знаете ее, «Три слепые мыши».
Почему бы вам не спеть ее, сказал он. И я начал:
— Чудно, — сказал он, — но, кажется, вы пропустили несколько строчек.
— Какие строчки? — спросил я. Вдруг без всякой на то причины я почувствовал, что весь напрягся. — Это вся песня. Моя мать пела ее мне в детстве. Я бы такое не забыл. Какие строчки?
Он запел:
И тогда это случилось.
Это не было похоже на воспоминание. Это происходило. Сейчас, здесь, все заново.
Глубокая ночь. Холодно. Дует ветер. Я просыпаюсь. Мне хочется пить. Все спят. Темно. Я иду кухню.
Потом я слышу шум. Похоже на чечетку. Мне страшно. Я включаю свет и вижу ее. В углу за дверью. Мышеловка. В ней что-то шевелится. Что-то серое и пушистое мечется из стороны в сторону.
Мышь. Ее лапка попала в мышеловку, она не может выбраться. Может быть, я сумею помочь. Я поднимаю мышеловку и нажимаю на пружину. Я держу мышь. Она шевелится и пищит, и это пугает меня еще больше. Я не хочу делать ей больно, только выпустить на свободу, чтобы она убежала. Но она вертится и пищит, а потом кусает меня.
Когда я вижу кровь на пальце, страх исчезает. Я взбешен. Я всего лишь хотел ей помочь, а она меня укусила. Мерзкое существо. Пищит с закрытыми глазами. Слепая. Три слепые мыши. Хозяйка.
Вон он. В раковине. Разделочный нож.
Мышь опять пытается укусить меня. Я беру нож. И я рублю, роняю нож и начинаю кричать.
Я опять кричал, тридцать лет спустя, и открыл глаза. Я сидел в кабинете доктора Мосса и орал, как ребенок.
— Сколько вам было лет? — спросил доктор Мосс.
— Семь.
Это выскочило само собой. Я не помнил, сколько мне было лет, не помнил, что произошло, — все это стерлось из моей памяти точно так же, как строчки детской песенки.
Но теперь я помню. Я помню все. Помню, как мать нашла голову мыши в мусорном ведре и как потом отлупила меня. Думаю, из-за этого я и заболел, а не из-за укуса, хотя врач, который приехал и сделал мне укол, сказал, что жар вызван инфекцией. Я провалялся в постели две недели. Когда я просыпался и кричал, мучимый кошмарами, мать приходила, обнимала меня и просила прощения. Она всегда просила прощения, после того как наказывала меня.
Наверное, тогда я и начал ее ненавидеть. Неудивительно, что я построил столько номеров для Лу Лейна на хохмах про матерей и тещ. Устная агрессия? Возможно. Все эти годы, я об этом и не подозревал, никогда не понимал, как я ее ненавидел. Я до сих пор ненавижу ее, ненавижу ее…
Мне надо выпить.
Прошло две недели с тех пор, как я сделал последнюю запись. Я сказал доктору Моссу, что перестал вести дневник, и он мне поверил. Я наговорил доктору Моссу и еще много всего, но не знаю, поверил ли он. Мне безразлично: верит — не верит. Я тоже не верю ничему, что он говорит
Гебефреническая шизофрения. В чистом виде.
Это означает, что определенные типы людей, будучи не в состоянии справиться со стрессовой ситуацией, впадают в детство или инфантильность.
Я прочел это на днях в словаре, после того как заглянул в записи Мосса, но если он так действительно думает, то чокнутый скорее он, а не я.
У доктора Мосса пунктик насчет слов «чокнутый», «псих», «полоумный». Его терминология строга — психическое расстройство.
И еще регрессия. Он заклинился на регрессии, и гипноза больше не будет… я сказал ему, что это исключено, и до него дошло. Но он использует другие методы, такие, как свободная ассоциация, и, кажется, успешно. Проходит это так: я говорю и постепенно вспоминаю, говорю и ухожу в прошлое.
Я наткнулся на странные факты. Например, до пяти лет я не выпил ни одного стакана молока — мать поила меня искусственной смесью из бутылочки, и в детском саду со мной изрядно намучились — я наотрез отказывался от молока. Она отвесила мне затрещину, сказала, как ей пришлось из-за меня краснеть, объясняясь с воспитателем, и забрала бутылочку. Но прежде всего это была ее вина. Я начинаю понимать, почему ненавидел ее.
Мой старик тоже был не подарок. Каждый раз, когда к нему приходили гости, он за столом пересказывал всякие мои детские глупости, и все смеялись. Только вспоминая, как это было, осознаешь, что дети тоже могут смущаться. Отец вечно дразнил меня, вызывая на дурацкие выходки лишь с тем, чтобы потом веселить ими своих дружков. Неудивительно, что такие вещи забываются — слишком больно их вспоминать. До сих пор больно.
Конечно, были и хорошие воспоминания. В детстве тебе практически ни до чего нет дела, ты не задумываешься о будущем и даже понятия «боль», «смерть» для тебя ничего не значат — в такое состояние стоит возвращаться.
Кажется, я всегда начинаю с этого наши сеансы, но потом Мосс выводит меня на что-то другое. Катарсис, говорит он, Вам полезен. Пусть все выйдет наружу. Ладно, я подыгрываю ему, но когда наш детский час подходит к концу, я готов бежать домой и выпить в свое удовольствие.
Джин снова начала донимать меня с этим. Мы опять ругались вчера, когда она вернулась из клуба. Пение — ничто другое ее теперь не интересует, для меня у нее никогда нет времени.
Ладно, это ее дело, почему бы ей не заниматься своим пением, а меня оставить в покое? Ну, я был пьян, и что с того? Я попытался рассказать ей о терапии, как мне было плохо и как помогла выпивка. «Когда ты повзрослеешь? — сказала она. — Подумаешь, чуть-чуть больно — от этого не умирают».
Иногда мне кажется, что все вокруг сумасшедшие.
Они и правда все сумасшедшие.
Джин звонит доктору Моссу и говорит, что я опять прикладываюсь к бутылке.
— Прикладываюсь к бутылке, — повторил я, когда он мне рассказал об этом о звонке. — Что за формулировка? Можно подумать, она моя мать, а я — ее малыш.
— А разве вы так не думаете? — спросил Мосс.
Я лишь посмотрел на него. Я не знал, что ответить. Это был единственный сеанс, когда говорил только он.
Он начал говорить очень тихо о своих надеждах на эту терапию, как она поможет нам вместе во многом разобраться. И спустя какое-то время я начну понимать смысл понимать смысл манеры поведения, которую себе усвоил. Но, кажется, это не сработало, потому что он не рискнул в главном: не решился вызвать психическую травму и прояснил ситуацию за меня.
Эту часть я помню почти дословно, ведь действительно здесь был смысл. Но все, сказанное потом, смешалось.
Он говорил, что у меня оральная фиксация на бутылке, потому что она символизирует бутылочку с молочной смесью, которую в детстве у меня отняла мать. А комедии я стал писать ради воспроизведения ситуации, когда мой отец пересказывал людям мои смешные фразы, потому что даже если они смеялись, значит, на меня обращали внимание, а я хотел внимания. Но в то же время я обижался на отца за то, что он срывал аплодисменты, развлекая их, точно так же, как обижался на Лу Лейна, снискавшего славу за мой счет. Потому я и потерял работу, написав ему негодный текст. Я хотел, чтобы он выступил с этим текстом и провалился, так как ненавидел его. Лу Лейн воплотился для меня в отца, а отца я ненавидел.
Помню, как посмотрел на доктора Мосса и подумал, наверное, он сошел с ума. Только сумасшедший психиатр мог такое выдумать.
Он вошел в раж. Стал говорить о моей матери. Будто я так сильно ненавидел ее в детстве, что должен был найти, куда направить свои чувства, найти другой объект, дабы не испытывать ощущения вины.
Например, когда я встал ночью попить. На самом деле я хотел получить обратно свою бутылочку, но мать мне ее не отдавала. И, возможно, бутылка — это символ чего-то, что она давала отцу. Может, их возня и разбудила меня, и за это я больше всего ненавидел мать.
Потом я вошел на кухню и увидел мышь. Мышь напомнила мне песенку, а песенка напомнила мать. Я взял нож, но я не хотел убивать мышь. В моем воображении я убивал свою мать…
Тут я ударил его. Прямо по его мерзкому рту. Никто не смеет так говорить о моей матери.
Так-то лучше. Мне не нужен Мосс. Не нужна его терапия. Сам справлюсь.
Пытался. Регрессия. Немного выпил, немного прогулялся. Прогулялся по тропинкам памяти.
Не к плохому. К хорошему. Теплые, добрые воспоминания. Когда лежал в лихорадке, и мама вошла с мороженым на подносе. А папа принес мне игрушку.
Вот в чем прелесть воспоминаний. Самое лучшее, что может быть. В школе мы читали стишок. До сих пор его помню. «О, время нашей жизни, скорей назад лети, меня в ребенка снова хоть на ночь преврати!» Без проблем. Несколько рюмок — и в путь. Немного топлива для старой машины времени.
Когда Джин узнала про доктора Мосса, она взорвалась. Я должен немедленно позвонить ему и извиниться, вопила она.
— К черту доктора, — сказал я, — он мне больше не нужен. Я могу сам разобраться.
— Пора бы, — сказала Джин.
Потом она рассказала мне про Вегас. Трехнедельный ангажемент. Она была очень взволнована, потому что это значило, что она достигла желаемого — настал ее звездный час, Лу Лейн играет в зале, и он позвонил ее агенту и сказал, что все улажено.
— Секундочку, — прервал я, — тебе это устроил Лу Лейн?
— Он повел себя как настоящий друг, — сказала Джин. — Все это время он был рядом, потому что обеспокоен твоим состоянием. Он стал бы и твоим другом, если бы ты дал ему шанс.
Уж конечно. С такими друзьями враги не нужны. Глаза у меня открылись быстро. Неудивительно, что он нашептал Герберу и меня убрали из шоу. Чтобы он мог подобраться к Джин. Он все здорово устроил. Они вместе играют в Вегасе. Джин в фойе, он — в зале, а потом, после шоу…
На мгновение мне стало дурно, все поплыло перед глазами, и уж не знаю, что бы я сделал, если бы был в состоянии. Но у меня действительно все поплыло, потому что я заплакал. И она обняла меня, и у нас все опять было хорошо. Она отменит шоу в Вегасе и останется здесь со мной, и мы вместе справимся с бедой. Но я должен дать ей одно обещание — больше не пить.
Я пообещал. Когда она так вела себя со мной, я был готов пообещать все что угодно.
Итак, я наблюдал, как она вынула из бара все его содержимое, а потом пошла в город, встретиться со своим агентом.
Это, конечно же, ложь. Она могла снять трубку и позвонить ему отсюда. Так что она занята чем-то другим.
Например, пошла прямо к Лу Лейну и все ему рассказала. Могу себе представить: «Не волнуйся, милый, на этот раз мне пришлось уступить, чтобы он ничего не заподозрил. Но что такое три недели в Вегасе, когда у нас вся жизнь впереди?» И вот они вместе.
Нет, я не буду об этом думать. Я не должен думать об этом, есть другие вещи, более приятные.
Поэтому я взял бутылку. Ту, о которой она не знала, когда опустошала бар, ту, которую я припрятал в подвале.
Я больше не собираюсь нервничать. Она не будет указывать мне, что делать. Немного выпью, немного прогуляюсь. Вот и все.
Я свободен. Меня ничто не связывает.
Она разбила бутылку.
Она вошла, увидела меня, выхватила у меня бутылку и разбила. Я знаю, что она вне себя, она убежала на кухню и хлопнула дверью. Почему именно на кухню?
Там параллельный телефон.
Наверное, пытается позвонить доктору Моссу.
Я плохой мальчик.
Доктор пришел спросил, что вы натворили.
Я сказал она забрала у меня бутылку.
Он увидел его на полу нож.
Я должен был это сделать я сказал.
Он увидел кровь.
Как мышь он сказал. Нет не мышь. Канарейка.
Не заглядывайте в мусорное ведро сказал я.
Но он заглянул.
В 2018 году интернет-издательством INFINITAS был начат большой проект: перевод на русский язык всех рассказов Роберта Блоха. Всего было издано пять томов короткой прозы, написанной с 1934 по 1949 годы. К сожалению, спустя год проект был приостановлен. За бортом остались десятки замечательных рассказов писателя. Мы решили продолжить начатое дело и собрать все доступные в сети переводы Блоха. Первые пять частей этого издания соответствуют сборникам, выпущенным INFINITAS. Рассказы в подготовленных нами дополнительно четырёх томах собраны не хронологически, а по жанрам: мистика и ужасы, криминал, фантастика, чёрный юмор. Разумеется, многие рассказы написаны на стыке этих жанров, и, возможно, кто-то не согласится с нашим выбором тома, куда попал такой рассказ. Надеемся, вы не будете нас за это строго судить.
Приятного чтения!
Эйс Клаусон прислонился к боковине помоста. Лу, зазывала, продолжал надрываться. Кому-то же надо было его слушать, а публики в такой паскудный дождь не жди.
Темнело, и дождь начинал ослабевать, но что толку — с полудня ливень хлестал без перерыва и залил лужами всю пустынную карнавальную площадь. Лу смотрел, как зажигались огнями мокрый шатер и провисшие плакаты «Мира чудес». Он дрожал. Гнусный климат — ясно, откуда у этих бедолаг из Джорджии малярия.
Хорошо бы небесам заткнуть фонтан, а бедолагам навестить балаган после ужина. Да, хорошо бы. Карнавалу осталось два дня, а Эйс еще даже расходы не вернул. Что поделать, бывают такие сезоны — не везет, хоть тресни.
Эйс поскреб подбородок. Надо бы побриться. А, к черту. И к черту Лу — зачем он там орет, все равно никого нет. Эйс поглядел на неотесанного зазывалу на помосте и улыбнулся. Сопляк, первый сезон работает, ему еще учиться и учиться. Эйс вскинул голову и крикнул:
— Эй, Лу!
— Чего?
— Заткнись!
Лу заткнулся и слез с помоста. Он помотал головой, и Эйс увернулся от веера капель.
— Орешь там, как кретин, когда вокруг никого! Хватит. Иди, скажи всем, пусть идут к Суини и возьмут себе жаркое. Еще час тут ни один болван не появится.
— Понял, Эйс.
Лу нырнул в палатку, и оттуда гуськом потянулся Странный Народец. Жирная Филлис переваливалась с ноги на ногу, за ней семенил крошечный Капитан Атом, дальше Гассан-Огнеглотатель, как всегда, с вонючей сигареткой во рту, Джонни — Мальчик-Аллигатор в плаще, Эдди в костюме Дикаря с Борнео.
Эйс спрятался за билетерской будкой. Ему не хотелось с ними сейчас говорить. Кто-то обязательно начнет отпускать шуточки о Митци и Радже. Подавились бы своим юмором!
Эйс смотрел, как они месили ногами красную глину площади. Потом, прищурившись, поглядел на плакаты над помостом. Весь Странный Народец прищурил в ответ накрашенные глаза — Филлис, Капитан Атом, Самый Маленький Человек в Мире, Могучий Гассан, Мальчик-Аллигатор, Дикарь с Борнео, Индийский Маг Раджа и Девушка с Марса.
Маг Раджа, в тюрбане и вечернем костюме, распиливал пополам женщину. Девушка с Марса распростерла в вечернем небе крылья летучей мыши. Эйс скривился и выругался.
Надо же им было смотаться! Сбежали — и к тому же вместе! Вот что обиднее всего. Смылись вместе. Раджа и Митци. Не иначе, это Митци придумала, шлюшка. Наставляла Эйсу рога за спиной. Смеялась над ним. Погода ни к черту, сборы никакие, да еще и Митци свалила!
Эйс прикусил губу. На ужин хватит и этого. Этого и выпивки.
Он уселся на край помоста и вытащил бутылку. Почти полная. Открыл — и выбросил пробку. Этой бутылке пробка больше не понадобится.
Запрокинув голову, он глотнул. Еще. Глоток за дождь. Глоток за болванов из Джорджии. Глоток за Раджу и Митци. И кстати, глоток за то, что он сделает с этой стервой, если где-нибудь ее повстречает.
Уголком глаза он заметил, что дождь прекратился. А затем он увидел девушку.
Она очень медленно брела по площади. На ней было что-то серое и свободное, но Эйс даже издали видел, что это девушка, так поблескивали ее длинные светлые волосы.
Ни хрена не светленькая — настоящая платиновая блондинка: когда она подошла ближе, Эйс увидел, что волосы у нее почти белые. И брови тоже. Точно одна из этих — как их там называют? — альбиносов. Вот только глаза у нее были не розовые, а как бы тоже платиновые. Странные глаза. Обходя лужи, она глазела на все вокруг.
Эйс смотрел, как она приближалась — делать-то все равно было нечего. Кроме того, там было на что посмотреть. Все при ней, даже в этом сером и свободном. Какая фигурка! Длинные ноги, отличные сиськи. Красотка.
Эйс пригладил волосы. Когда она пройдет мимо, он покажется и подойдет к ней, вроде как улыбаясь. Потом…
Эйс помедлил: девушка мимо не прошла, а остановилась у края помоста и стала читать надписи на афишах. Она как-то смешно покачивалась, будто под тяжестью. Кто ее разберет? В общем, она покачивалась на каблуках и смотрела вверх. Уставилась на один из плакатов и что-то бормотала.
Эйс присмотрелся. Она глядела на Девушку с Марса. И громко бормотала то же самое. Теперь он слышал.
— Девушка с Марса, — повторяла она. У нее был какой-то иностранный акцент. Блондинка. Может, шведка какая-нибудь.
Эйс обошел ее и подкрался со спины.
— Могу я вам чем-то помочь?
Девушка отпрыгнула примерно на фут.
—
Наверняка шведка. Но фигурка! И никакой косметики. В косметике она не нуждалась. Эйс улыбнулся.
— Я Эйс Клаусон. Владелец этого шоу. Ты что-то хотела, сестричка?
Она смерила его взглядом и повернулась к афише.
— Девушка с Марса, — сказала она. — Это правдиво?
— Правдиво?
— Есть такая? Внутри там?
— Хм… нет. Больше нет. Она сделала ноги.
—
— Она сбежала. В чем дело? Ты не очень хорошо говоришь по-английски, а?
— Английский? Ах, да. Речь. Да, я говорю английский.
Она подбирала слова медленно и хмурилась. Вернее, хмурила брови, но лоб оставался гладким, без единой морщинки. Кожа у нее была сероватая, как и одежда. Ни одной пуговицы, и сумочки тоже нет. Иностранка.
— Она не об… обладала крыльями?
Эйс ухмыльнулся.
— Нет. Чистый фальшак.
Девушка снова начала хмуриться, и Эйс сообразил, что она, должно быть, пьяна.
— Такой трюк, понимаешь? Нет никакой Девушки с Марса.
— Но я с
— Что-что?
—
Да она набралась, как последний пьянчуга! Эйс отступил на шаг.
— Ну да. Конечно. Так ты с Марса?
— Я прилетела сегодня.
— Понятно, понятно. Прямо так взяла и прилетела, а? По делу или на отдых?
—
— Ладно, забудь. Я хотел спросить, какие у тебя планы? Я могу тебе помочь?
— Голодная.
Не только алкоголичка, но и попрошайка. Но какая фигурка! И когда Эйс положил ей руку на плечо, она не отодвинулась. Ее плечо было теплым. Горячая штучка. Горячая и голодная…
Эйс искоса глянул на шатер. У него появилась идея. Появилась, как только он притронулся к плечу девушки. К черту Митци. Это то, что доктор прописал. На площади пусто, народец вернется от Суини только через сорок пять минут.
— Голодная, — повторила девушка.
— Конечно. Найдем для тебя что-нибудь поесть. Но сперва поговорим. Пойдем внутрь.
Эйс снова приобнял ее за плечо. Теплое. Мягкое. То, что доктор прописал.
Внутри тускло горели несколько лампочек — Лу выключил свет, когда уходил. Занавески над помостами у стен были опущены, как во время шоу, когда уродцы выступали по очереди. Эйс подвел ее к помосту Девушки с Марса. Там была койка, а занавес можно будет опустить. Но для начала не стоит гнать картину.
Она шла, покачиваясь на каблуках, пока Эйс не придержал ее за плечи, подтолкнув к ступенькам сбоку помоста. От прикосновения к ней он загорелся нетерпением, но знал, что должен вести себя осторожно. От нее волнами исходил жар, а Эйсу было тепло от выпитого виски.
— Значит, ты с Марса, — хрипло сказал он, наклоняясь к ней, но не забывая улыбаться. — Как ты сюда попала?
—
— Буря? Молнии?
Она безразлично кивнула.
— Вы поняли.
Эйс закивал. Горячая штучка. Господи, какая горячая! И фигурка. Он отступил, продолжая кивать. Пусть выговорится. Может, немного протрезвеет.
— И я шла. Ничего. Никого. Темно. Потом увидела свет. Это место. И слова. И вас. Прочитала слова.
— И вот вы здесь.
Нет ничего лучше, чем немного пошутить. Юмор хорошо действует на дамочек и пьяниц.
— Но как получилось, что вы умеете говорить по-английски? И читать?
— Это все
На ее лице не было никакого выражения. Пьяные всегда много гримасничают. И она не спотыкалась, только чуть покачивалась на каблуках. И от нее не пахло спиртным. Значит, она не пьяна!
Эйс присмотрелся.
Безразличное лицо, платиновые волосы и брови. Открытые туфли и серая одежда без каких-либо карманов и пуговиц. Вот оно что!
Ну да. Точно. Психическая. Говорит, попала сюда сегодня — ясно, сбежала в ливень из местного дурдома. Понятно, почему у нее нет сумочки и вообще ничего. Просто жалкая шизанутая девка, сбежавшая из клиники.
И это все его везение? Полоумная дура с пустым желудком и пустой головой? Только этого не хватало! Но какая фигурка! А этого как раз и не хватало…
Почему бы нет?
Эйс быстро соображал. Полчаса, может быть. Времени достаточно. А после сразу ее выпроводить. Никто не узнает. Может, и грязная игра, но какого хрена, ему самому и так в последнее время досталось. Дождь, никаких сборов, треклятая Митци сбежала, бабы нет. Нужно сбить полосу неудач. И кроме того, ей это не повредит, даже наоборот. Никто ничего не узнает, а если и узнает, она все равно шизанутая. Не понимает, что говорит. Почему бы и нет?
— Голодная.
— Подожди минутку, сестренка. У меня тут возникла шикарная мысль. Иди-ка сюда.
Эйс жестом попросил девушку встать, поднялся впереди нее по ступенькам и отодвинул занавес. На помосте, за парусиной, было темно. Он стал ощупью искать койку. Нашел.
— Садись, — сказал Эйс, стараясь говорить помягче. Она стояла совсем рядом, и когда он потянул ее на койку, потянул вниз все это горячее и мягкое, подчинилась, не издав ни звука.
Он заставил себя выждать, не переставая говорить.
— Да. Шикарная идея. Ты ведь с Марса, верно?
— Да. С
— Ну вот. А моя Девушка с Марса сделала ноги. Так что я тут подумал: отчего бы тебе не поступить к нам? Можешь получить те же условия — тридцать в неделю и кормежка. Поездишь, страну посмотришь. Никто тебе не будет указывать, что да как. Сама себе хозяйка. Свобода. Понимаешь? Свобода!
Эйс хотел, чтобы это прозвучало правильно. Свобода — тонкий такой ход. Даже если она тронутая, ей хватило ума сбежать, и она скорее всего понимает, что не может оставаться на одном месте. В шоу он ее не возьмет, это все басни, но пусть согласится. Тогда можно и приступать.
— Вы не то говорите. Голодная.
Ко всем чертям! Нечего тратить красноречие на психическую. А здесь, в темноте, какая же она чокнутая? Красотка, фигуристая блондинка, горячая штучка, получше Митци, и хрен с ней, с Митци, девушка рядом и он чувствует ее, чувствует ее тепло…
Эйс положил руки на плечи девушки.
— Голодная? Не беспокойся, сестричка. Я о тебе позабочусь. От тебя требуется лишь немного пойти навстречу.
Черт подери! Он услышал шум голосов — народец вернулся, набился в шатер. Поднимаются на помосты, скрипят стульями… Времени не осталось.
На хрен, здесь занавес, темно, нужно только сделать все по-тихому и ей внушить, чтобы не очень шумела, а потом можно будет незаметно ускользнуть. Руки и так у нее на плечах. Эйс почувствовал, как девушка прильнула к нему, ощутил эти упругие изгибы.
Девушка не пыталась отпрянуть, она прижималась. Никакая она не чокнутая и знает, что делает. Все в порядке.
В шатре кто-то зажег полный свет, и парусиновый занавес чуть зарумянился. Эйс улыбался, глядя на поднятое лицо девушки. Ее глаза расширились, сверкали. Эйс стал гладить ее по спине. Девушка была сильной, жаждущей.
— О голоде не волнуйся, детка, — шепнул он. — Я о тебе позабочусь.
Девушка исходила жаром, обнимая его за плечи. Эйс наклонил голову, собираясь ее поцеловать. Она широко открыла рот, и в тусклом свете Эйс разглядел ее зубы. Тоже платиновые.
Он хотел было отшатнуться, но тело девушки истекало таким жаром, что у него закружилась голова. Вдобавок, она крепко держала его и снова и снова повторяла: «Голодная». Затем она подтолкнула его и заставила лечь, и Эйс увидел приближающиеся зубы. Длинные и заостренные. Он не мог двинуться, девушка держала его, ее глаза опаляли Эйса жаром, а длинные острые зубы придвигались все ближе…
Эйс почти не ощутил боли. Все растворилось в ее жаре, завертелось и унеслось прочь. Где-то вдалеке раздался голос. Лу, зазывала, вышел на помост и, стоя под плакатом Девушки с Марса, завел свою кричалку. Это было последнее, что Эйс услышал и понял. Кричалка… шоу продолжалось…
Все это было полной неожиданностью. Никто не ожидал ничего подобного, но так часто бывало на вечеринках Руди. Никто никогда не мог сказать, что может произойти дальше.
Все началось именно так, как начиналось всегда. Руди позвонил мне и сказал:
— Тебе лучше заскочить. Ребята собираются, чтобы развлечься.
— Если развлечься, считай, что я за, — сказал я ему. — Но помни, я на заметке у копов. Со времен последней драки, когда кто-то отдубасил того сенатора…
— Забудь об этом, — засмеялся Руди. — В нашем деле главное выпить. И время от времени дать в нос сенатору или двум. Контракт военно-морского флота — это контракт военно-морского флота. Кстати говоря, надень чистую рубашку, когда пойдешь. У нас будет адмирал Криббер и много другого начальства. Также некоторые модели.
— Модели? Для них я найду чистую рубашку, — пообещал я. — До скорого.
Я нашел свою чистую рубашку и отправился к дому Руди около девяти.
Девять часов летнего субботнего вечера. Я вряд ли забуду это. Я шел по улице и смотрел, как проезжают мимо новенькие автомобили — универсалы, городские и загородные модели, кабриолеты от Чеви[97] Чейз.
Автомобили скользили между высокими зданиями — неоновые вывески вонзались красными ногтями в небеса, — и люди толкались, пихались, проныривали, суетились вокруг. Нет, я не забуду это.
Особенно я помню людей. В то время мне казалось, что они выглядят по-другому. Как-то изменились, мне казалось, стали не такими, как они выглядели год назад или около того.
Я продолжал думать о том времени, когда Руди и я были сломлены. В те дни я не ходил на вечеринки в пентхаус, потому что у Руди не было пентхауса. И я не часто носил чистую рубашку. Это было нелегко, сломать обман того производственного агента — мы заложили все, чтобы просто идти дальше.
Затем пришла страшная война, и мы с Руди сунули свой нос в сделки по закупу с флотом. Внезапно мы начали подписывать заказы, брать новые счета, играть с высшими офицерами и крупными учеными и людьми из шоу-бизнеса. Руди прикрывал, я делал оценку, и мы оба зарабатывали деньги. Все было хорошо, конечно же, это было то, что мы искали, но иногда я задавался вопросом, к чему все это приведет в итоге.
Поэтому, как я говорил, люди, мне казалось, изменились. Год назад они так же прогуливались по этой улице приятной летней ночью. Было много пар, они держались за руки; много семей с детьми бегали кругами вокруг них. Там были девушки в широких брюках, смеющиеся у кинотеатров, и молодые парни, свистящие им вслед. Так было всегда теплым субботним вечером.
Но теперь уже нет. Сегодня вечером я почувствовал это, двигаясь вперед. Я мог почувствовать разницу, я мог увидеть разницу. Изменение произошло, это верно. Не только с Руди и со мной, но и со всеми. Возможно, все эти разговоры о войне и секретном оружии — возможно, это было тем, что расстроило людей. Тем, что стерло улыбки с их лиц, ранило и заставило их толкаться, пихаться, раскидывать друг друга локтями и коленями и идти дальше вперед.
Как бы то ни было, они торопились, машины гудели, и даже неоновые вывески, казалось, мерцали быстрее. Все дергалось и ускорялось, как старый немой фильм.
Так или иначе, это тронуло меня, обеспокоило. Я рад был уйти с улицы, рад был шагнуть в большой холл отеля, рад подняться на лифте до пентхауса Руди.
Руди встретил меня у двери. Вечеринка уже шла своим ходом. Я мог видеть это, слышать это, нюхать это.
— Вот и ты, наконец! — сказал Руди. — Заходи и познакомься с тусовкой.
И он подмигнул мне и прошептал:
— Криббер здесь уже около часа, и он при деньгах. Я собираюсь подготовить его к тому радиолокационному контракту чуть позже.
Ему не нужно было говорить об этом мне. Я знал рутину наизусть. И я сам мог видеть, как он подготовил адмирала. Большая передняя комната была заполнена людьми, а люди были заполнены ликером и разговорами в той точке, где часто одно перетекает в другое. Криббер стоял перед камином с моделью по имени Китти. Он был статный, хорошо выглядящий старый джентльмен в красивой сделанной на заказ униформе, она была великолепной брюнеткой. Но, так или иначе, вместе они не составляли красивую пару сегодня вечером.
— Не надо наводить на меня эти высокие бронзовые штуки, — говорил адмирал. Он ткнул Китти прямо в V-образный разрез ее платья. — Я говорю с тобой начистоту. — Его палец оставил красную отметину на ее шее, и он попытался сфокусировать оба глаза на ней, слегка покачиваясь на пятках. — Я просто говорю тебе, что они готовы к нападению.
— Бла! — Это вмешался Честер Гарланд, комментатор новостей, с радостью добавив: — Разве вы, ребята, не можете перестать говорить о делах? Каждый раз, когда я беру трубку, это одна из вас, обезьян, делающая заявление. Я иду в кино, чтобы отдохнуть с Дэнни Кей и получаю кинохронику с кем-то в униформе, который делает еще одно заявление. Я прихожу сюда, чтобы расслабиться, и тут снова вы болтаете.
— Я говорю тебе…
— Бла! Ты и вся твоя банда твердите мне об этом уже много лет. Но ничего не происходит. Ничего не произойдет. Так что забудь. Вот, выпей еще.
Руди подошел и оттащил Честера.
— Отстань, — сказал он.
— Обойди всех с мартини как миленький человечек, хорошо? — Он вручил Честеру поднос.
Я подошел к Китти.
— Что хорошего? — спросил я.
— Не знаю ничего хорошего. — Она надулась. — Один из этих мерзких министров финансов появился сегодня. Ударил меня счетом G по налоговым выплатам. Как он узнал о тех акциях, я не знаю! И с этой инфляцией и всем…
Она схватила напиток, вцепившись в него в отчаянье. Я ходил сквозь эту веселую, ищущую удовольствия, беззаботную толпу очень важных людей, знаменитостей и ведущих интеллектуалов и пил их слова мудрости.
— Я говорю вам, что мы постоянно недооценивали возможности цепной реакции. — Это был старый профессор Маккитридж. — Если бы средний гражданин знал о возможностях расщепления материалов, мы не были бы такими самодовольными.
— Я не согласен. — Доктор Санбреннер всегда не соглашался, независимо от того, насколько был пьян. На самом деле, чем больше он был пьян, тем больше неприятным становился. — Это биологическая война, которая использует уловки. Следующая война будет выиграна или проиграна в течение 24 часов. Правильное использование химических бомб, установленных на обширной территории в сотне ведущих городов, может уничтожить 25 процентов нашего населения за день, и еще 25 процентов, вероятно, умрут в результате всеобщей паники. Теперь, если только мы сможем добраться до них первыми и сделать то же самое…
— Проклятый государственный контроль, — сказал другой голос у меня под локтем. — Разрушение свободного предпринимательства. Зачем человеку на улице нужен контроль? Дождитесь окончания следующих выборов — мы представляем некоторые законопроекты, которые все исправят.
— …но психиатр сказал мне, чтобы я прекратил их использовать и переключился на нембутал[98] или что-то более мягкое. Я бы отдал все за десять часов сна, все что угодно, моя дорогая!
Я чувствовал, как слова отскакивают от любых барабанных перепонок — все эти веселые, беззаботные мудрые слова, столь типичные для разговоров очень важных людей, знаменитостей и ведущих интеллектуалов сегодня повсюду. О, это была прекрасная вечеринка, спасибо!
Поэтому я старался не слышать, что они говорят, и постепенно мне это удалось. Единственная проблема была в том, что я все еще видел их, смотрел, что они делают.
В течение следующего получаса или около того я видел, как Китти шлепнула доктора Санбреннера по лицу и разбила его очки. Я видел, как старый профессор Маккитридж погрозил кулаком Честеру Гарланду. Я видел, как стошнило жену Честера, и увидел женщину, которая лежала на диване у камина, потеряв сознание. Я видел, как Руди проводил адмирала Криббера в заднюю комнату. Я видел все — включая свое озадаченное испуганное лицо в зеркале. Я задавался вопросом, почему мое лицо было озадаченным и испуганным. Я также задавался вопросом, что оно делает здесь.
В комнате стало жарко и душно. Запах дыма, запах ликера, запах дыхания и пота, талька, парфюма и одеколона, а также средства для удаления волос и потекшей туши.
Я передал еще один поднос с напитками Руди, а затем подошел к окну и уставился в небо. Где-то вдалеке над Потомаком[99] собирался шторм. Я пытался представить, что происходит там, в прохладе облаков. Там будет ветер, дождь и вечное движение ночи. Да, ночь за ночью все было одинаково там. И ночь за ночью все было одинаково здесь. Здесь, где был я. Где…
— Налоги продолжают расти год за годом.
— Честно говоря, детям больше негде играть, если вы настаиваете на том, чтобы у вас были маленькие зверюшки.
— Но разве это будет иметь значение, если мы сможем сбросить бомбы первыми?
Да, ночь за ночью, так оно и было здесь. И…
— Давайте все выпьем еще.
Это был Руди, жизнь вечеринки. Накачивание алкоголя в вены трупа. Попытка заставить его встать и потанцевать.
Сегодня вечером это не сработало. Слишком много ссор, слишком много жалоб, много напитков. Руди, должно быть, почувствовал это, и он стремился сделать вечер успешным. Он должен был, если хотел добиться контракта с флотом.
Я все еще наблюдал за грозовыми тучами, когда услышал, как Честер Гарланд разговаривает с Китти.
— Что скажете, если мы все пойдем туда? Мы все равно успеем к главному событию.
— Куда пойдем? Никто никуда не пойдет, — раздался голос Руди, добродушный, но с явным оттенком тревоги.
— Конечно. Давай все соберемся и пойдем, — сказал Честер снова.
— Куда?
— На соревнования по реслингу, вот куда. Я устал от всех этих сражений — я хочу посмотреть, как кто-то еще борется за перемены.
Тут вмешалась Китти:
— Конечно, почему бы и нет? Игра началась, парни, давайте посмотрим реслинг.
Поднялся общий лепет и суматоха. Я понял, что это идея начала завоевывать популярность. Руди тоже это видел. Поэтому что он вышел перед камином, поднял руки и заговорил.
— У меня есть лучший план, — заявил он. — Мы приведем борцов сюда!
— Сюда? Ты имеешь в виду — настоящие живые борцы в нашей собственной гостиной? Ура! — Это была жена Честера. Она появилась при упоминании о странных людях. — Ох, эти большие волосатые…
— Заткнись! — предложил ей Руди с тактичностью истинного хозяина. — Я имею в виду, что мы можем привести их сюда с помощью телевидения.
— Это верно, — согласился Честер. — Бой сегодня транслируется по ТВ. Но я не знал, что у тебя есть телевизор, Руди.
— У меня нет, — импровизировал Руди. — Но мы можем установить здесь телевизор за двадцать минут. Сегодня вечером в газете я видел рекламу. Они доставят и установят телевизор, к которому не нужна антенна, стоит лишь позвонить в магазин.
— Позвони им! — это был адмирал Криббер.
— Ваше желание — мой приказ, — сказал Руди. — Будет сделано.
Так и было сделано. Мы все успокоились, большинство еще выпили, а Руди договорился по телефону в другой комнате. Чтобы скоротать время ожидания, Китти сняла туфли и начала танцевать, хотя это был не тот танец, где снятие обуви имело хоть какое-то значение. Профессор Маккитридж погрозил кулаком адмиралу Крибберу. Леди, которая потеряла сознание на диване, села и ударила доктора Санбреннера, разбив его запасные очки. Руди провел Честера Гарленда в заднюю комнату. У жены Честера, вполне выздоровевшей, было еще два мартини, а затем она снова заболела. О, они прекрасно проводили время.
Я смотрел на странный шторм. Собралось еще больше облаков, и показались несколько отдельных вспышек молний вдалеке. Раз или два я даже слышал гром над ревом толпы, но в самом Вашингтоне не было никаких правильных признаков дождя — или неправильных, в зависимости от обстоятельств.
Никто другой не обращал никакого внимания на то, что происходило на улице. Люди с телевизором, должно быть, постучали примерно за пять минут до того, как Руди направился к двери. Наконец он впустил их.
Когда они вошли, неся тяжелую 16-дюймовую консольную модель, толпа завизжала от фальшивого восторга.
— Прямо здесь, — сказал Руди, указывая на столовую. — Будет проще расставить стулья. Как насчет угла? — Он вошел туда с мужчинами и закрыл дверь. Остальная часть толпы была занята новым кругом напитков.
— Ему лучше поторопиться, — Честер Гарланд посмотрел на часы. — Уже почти одиннадцать. Мы пропустим основной бой.
— Я просто обожаю реслинг, — сказала женщина, которая шлепала по лицу. — В прошлый раз, когда мы ходили с Джорджем, там был один, какой-то индеец, как мне кажется, по имени Вождь Грозовая Туча или как-то так, и у него был один из тех коричневых торсов, что не от этого мира, я имею в виду, ну, во всяком случае, он сломал руку второму парню, и вы бы только слышали, как хрустит кость, я подумала, что это невероятно захватывающе, правда.
— Вы когда-нибудь видели, как львы расправляются с кучкой христиан? — пробормотал я, но она, кажется, не слышала меня. Может быть, это было к лучшему.
К этому времени все направились к столовой. Двое рабочих, как оказалось, успели ускользнуть, а Руди наклонился и возился с управлением, когда мы вошли. Огни погасли, и в темноте я услышал гром далекой бури.
— Выглядит мило — сколько они взяли с тебя?
— Что ты делаешь?
— Разве они не показали тебе, как это работает? Возникли проблемы с настройкой канала?
— Вот, позволь мне показать тебе.
Руди проигнорировал их слова. Он наклонился и возился с настройкой, пьяно ухмыляясь, затем наклонился еще ниже и еще немного повозился. После экран вспыхнул ярким светом и послышался звук из динамика.
Все бросились к сиденьям, расположенным перед экраном.
— Поехали, — прошептала Китти.
Лицо заполнило экран, голос заполнил комнату. По какой-то причине мы все, казалось, услышали голос еще до того, как увидели лицо. Это был монотонный голос, гудящий, но пронзительный.
«…посадка в одиннадцать часов вечера по времени Земли…»
— Бла! Пропустил реслинг! — Это был Честер. Кто-то сказал: «Тихо там», и голос снова заговорил:
«…над тем, что считается западным полушарием планеты».
Я думаю, это то, что сказал голос. Я не могу быть уверен, потому что большинство слов было заглушено криками и разговорами гостей Руди.
Они видели это лицо в первый раз.
Лицо на экране было похоже на металлическую маску. Оно казалось серым, а могло быть любого цвета, отличного от того, который воспроизводил этот телевизор. Оно было овальным и содержало обычные черты, хотя нос казался плоским. В нем не было ничего слишком гротескного, кроме полного отсутствия волос; голова была круглой и лысой, а на лице не было бровей, ресниц или бороды. Результатом было серое, металлическое бесполое лицо, которое могло быть совершенно непримечательным как маска, за исключением того факта, что губы на нем двигались.
И губы гостей Руди тоже зашевелились — в криках непонимания.
Вдруг что-то заблокировало экран. Это был адмирал Криббер, вставший на ноги.
— Где телефон? — взревел он. — На нас напали!
— Чепуха, — крикнул Руди. — Это программа. Сядьте.
— Но они нападают на нас…
— Подождите минуту.
Он подождал. Лицо исчезло. Теперь экран показывал небо. Оно было украшено точками света, но не звездами. Движущиеся узоры света взлетали над горизонтом.
Голос договорил до конца.
«Посадки будут выполнены в ближайшее время. Организованной оппозиции нет. Полный контроль будет установлен сразу после приземления».
— Посмотрите! — Китти завизжала и указала на экран. — Летающие тарелки.
— Небо выдает все, — сказал ей Честер Гарланд. — Нет движущихся облаков. Это фон студии.
— Но что же это все тогда? — завопила его жена.
— Только одно из тех шоу о вторжении. Помните Орсона Уэллса по радио?
На экране появилась линия горизонта над городом, точечные вспышки света, словно огромные светлячки, порхали над огромными бетонными стеблями небоскребов. Затрещала молния, и часть горизонта исчезла.
«…действуя согласно плану. Посадки будут произведены немедленно…»
— Это не игра! — воскликнула Китти. — Слушайте, вы слышите эти взрывы.
— Гром, — выкрикнул Руди. — Разве ты не видишь, что приближается шторм? Плохой прием.
Прием был действительно плохим. Экран снова замерцал, и мы увидели металлическую маску, а затем и другую. Гром раздавался все громче, и адмирал Криббер снова вскочил на ноги.
— Надо позвонить, — сказал он. — Я все еще думаю, что нас атакуют.
Он вышел из комнаты.
Разразился бурный шквал голосов, все они перемешались, и я различал только фрагменты.
— Норман Корвин… документальный фильм… много научной фантастики… другая станция… нужно выпить…
Затем грохот из телевизора заглушил все остальные звуки, и появились изображения. В одном чудовищном визуальном смещении они извергались. Гром усилился.
Мы увидели толпу металлических лиц, спускающихся по замкнутому трапу, ведущей к городской улице. Мы видели, как что-то мерцало и взрывалось в воздухе.
Мы увидели кадры, очевидно, настольной миниатюры города Вашингтон, над которым вздымался монумент. Огни зажглись на мгновение, и он разлетелся на куски, как леденец.
Мы увидели…
— Выключи это! — фыркнул Честер Гарленд. — Нам нужно выпить!
Полдюжины голосов поддержали его предложение. Я тоже присоединился к ним, я признаю. В комнате было жарко и душно; гром и тьма словно окутали нас, и разразился непрекращающийся кошмар телевидения. На мгновение я задумался о его значении. Я не мог точно указать на это, но мои мысли звучали примерно так: «По всей стране миллионы людей сидят у своих телевизоров, наблюдая, как некоторые нанятые техники ставят мрачную мелодраму об уничтожении цивилизации, которая выродилась до такой степени, что миллионы людей просто сидят перед своими телевизорами, наблюдая за некоторыми нанятыми техниками, ставящими мрачную мелодраму об уничтожении цивилизации, которая выродилась…».
И так далее, снова и снова. Во всем этом где-то была похоронена отвратительная истина, и я изо всех сил старался думать об этом связно.
Но это заняло всего минуту. Они все еще кричали, чтобы им принесли выпить, на съемочной площадке все еще гремели взрывы, все еще хрипел голос: «Посадки были произведены успешно во всех назначенных точках», и теперь Руди отвечал на почти истеричную настойчивость своих гостей.
— Выключи эту вонючую штуковину!
Он встал, подошел к телевизору, наклонился и занялся управлением. Толпа поднялась и повернулась, чтобы отправиться в гостиную. Руди все еще занимался своим делом, но гром усиливался в громкости и частоте, и теперь на экране появилась адская сцена.
Город распадался на наших глазах. Лучи обрушивались с точек на небе. Люди бежали между лабиринтами зданий. Люди исчезали. Так же как и здания. Лучи продолжали падать. И монстры с металлическими лицами маршировали на металлических ногах, нетронутые этими лучами. Крики поднялись над громом.
— В чем смысл? — прогудел Честер Гарланд. — Выключи!
Руди встал.
— Я… я не могу, — сказал он.
— Не можешь?
Смотри. Он поднял руку. Он держал провод, заканчивающийся в розетке.
— Я не могу, потому что он не включен. Он не был включен.
— Не был включен?
— Тогда что же мы все видели?
— Это какая-то шутка?
Внезапно раздался гром, и экран погас. Кто-то хмыкнул.
— Что ты пытаешься сделать, Руди — напугать нас?
— Клянусь, телевизор не был подключен.
— Бла! — Честер Гарланд и его жена бросились к двери в гостиную. Китти и остальные толпились за ними.
— Почти обманул меня, — сказал доктор Санбреннер.
— Но… — ответ Руди был заглушен очередным раскатом грома. Это пришло не от телевизора, а снаружи. Стены начали вибрировать.
— Это шторм, — сказала Китти. Когда все собрались в баре, она прошла через комнату к окну. Я наблюдал за ней, когда Руди достал пару новых бутылок.
— Ну, отмочили, — посмеивался он. — Что это было?
Я смотрел, как Китти смотрит в окно, как ее глаза расширяются, как ее руки нервно сжимают подоконник.
— Вечеринка окончена, — пробормотала я.
Но никто не слышал меня. Внезапно над громом, который раздался на улицах внизу, послышался крик Китти.
Она все еще кричала, когда мы все бросились к окну и смотрели на то, что происходит в мире снаружи.
Честно говоря, некоторые пациенты, которых мне поручают, просто кричат. Действительно кричат!
Не то чтобы мне нужна другая работа — где ещё платят двадцать долларов в день за игру в приходящую няньку? Безусловно, по сравнению с больницей или офисом какого-нибудь частнопрактикующего терапевта — это ничто. Но с какими типами я сталкиваюсь!
Возьмём хотя бы последнего — я ведь не рассказывал тебе про него, не так ли? Ему было сто лет.
И в это легко уверовать, просто посмотрев на него. Когда-то он был кем-то вроде профессора арифметики или математики. Представь, лет шестьдесят назад или около того! А затем кое-что произошло, и его левую сторону парализовало, а сам он сел в инвалидное кресло. Шестьдесят лет — слишком долгий срок для жизни в коляске. Доктор Купер, занимающийся пациентом, утверждал, что случай уникальнейший, и заглядывал раз в неделю.
Но старик был крепким орешком, скажу я. Одного взгляда достаточно, чтобы понять. Когда меня подключили к делу, он уже пребывал в постели, но всё ещё мог сидеть. А когда он сидел, то сразу и не догадаешься, что у него частичный паралич. Он обладал большой лысой головой с выпуклым лбом и глубоко запавшими глазами. Но его лицо не назовёшь сморщенным или даже морщинистым.
Он постоянно вертел головой из стороны в сторону, а его маленькие глазки непрестанно следили за мной, желая лишний раз убедиться, что я слушаю. Он много говорил. Говорил и писал. Он всегда поручал мне отправлять корреспонденцию. Многие письма уходили к иностранцам из тамошних колледжей — к профессорам, наверное. И к людям из нашего правительства, а ещё к парням наподобие Эйнштейна.
Вот о чём я толкую — старик писал Эйнштейну! Ты когда-нибудь слышал такое?
Сначала он не особо распространялся о себе. Однако с каждым днём он становился всё слабее и слабее, а в последний месяц не мог удержать авторучку в руке. И ещё его мучила бессонница. Доктор Купер настаивал на уколах, но тот наотрез отказался. Только не он! Он был крут.
Он частенько звал меня по ночам — я спал в соседней комнате на диване — для чтения вслух; ему это нравилось. У него было огромное количество научных журналов с умопомрачительными названиями. Некоторые из них немецкие, французские и я-не-знаю-ещё-какие. Не владея иностранными языками, я стал читать журнальные статьи на английском, но постоянно сбивался из-за непонимания всех этих мудрёных двухдолларовых слов, и он сильно злился.
Потому-то в основном я читал ему газеты. И тут началось невероятное.
Взять, к примеру, криминальные новости. Знаешь ведь, в последнее время участились убийства и всё такое. Я читал о них, а старик посмеивался.
Поначалу меня это беспокоило. Я подозревал слабоумие, возникающее у людей столь преклонного возраста. Такое бывает у пациентов, видишь ли.
Но однажды — примерно за две недели до своей смерти — старик слушал, как я читаю про один преступный синдикат, организованный каким-то злодеем для того, чтобы строить заговоры, шантажировать, вымогать и всё такое.
— Странно, не правда ли, мисс Хоуз? — спросил он, усмех-нувшись.
— Что же тут странного? — поинтересовался я.
— Знать, что это всё ещё продолжается, — молвил он. — Вот ответ, мисс Хоуз. Вот ответ.
— Понятно. Вы просто хотите сказать, что банды существовали и раньше, когда вы были…
Я заткнулся на полуслове, чуть не брякнув: «Живы».
И тут случилась забавная вещь, закончив фразу за меня, он изрёк: «Живы?», а затем рассмеялся.
— Да, существовали банды, когда я был жив, а также закулисные главари преступного мира. Я сам являлся одним из них, хотя вам, надо полагать, трудно поверить в подобное. А ещё в то, что я умер более шестидесяти лет назад.
Тогда я решил, что у него действительно слабоумие. И должно быть, это отразилось на моём лице.
— Возможно, вас заинтересует моя история, — произнёс он. И я сказал: «Да», хотя это было не так. По правде говоря, я читал газету, пока он рассказывал, но теперь жалею, что не слушал, ведь некоторые эпизоды представлялись поистине дикими.
Старик продолжал болтать о том, что, будучи юношей, учился в колледже или университете, постигая азы всей этой причудливой математики, а по окончании обучения долго не мог найти применения своим знаниям. Он преподавал где-то в английской провинции и брался за репетиторство.
Он написал несколько книг, но никто не обратил на них внимания, поскольку они опережали своё время, что бы это ни значило.
Я так понимаю, он хотел жениться, но любимая девушка отвергла его в пользу более обеспеченного ухажёра, нанеся тяжёлую сердечную рану. Вот так он и стал преступником, если его послушать.
По его словам, он заделался настоящей шишкой. Он стал похож на одного из тех суперзлодеев, о которых ты не раз слышал; сам никогда нигде лично не участвовал, а только давал советы. Он планировал дела и получал комиссионные.
Старик, благодаря логическому складу ума, всё организовывал, используя передовые научные достижения. Очень скоро он начал работать с бандами, совершающими преступные деяния по всей Европе, и сколотил целое состояние. В это легко поверить, ведь он, будучи прикованным к инвалидному креслу, шестьдесят лет прожил в роскошном номере отеля и всё такое.
Он называл имена, даты, места, не имеющие для меня никакого значения, и я просто пропускал их мимо ушей.
Наконец-таки он понял, что я его не слушаю, и заткнулся. Это меня вполне устроило, вот только было интересно, что он имел в виду, говоря о собственной смерти.
Через пару ночей всё повторилось. Я читал про врачей с запада, которые поддерживали чью-то жизнь, массируя сердце во время операции. Они сделали это на Синае несколько месяцев назад, верно?
— Доктора! — возмутился старик. — Они величают себя «медицинскими светилами» и ничего не знают о жизни. Если бы я слушал их, то был бы мёртв и похоронен шестьдесят лет назад.
Ну, так получилось, что я чуток подустал и задремал прямо посреди повествования. Однако я помню, как старик рассказывал о том, что полицейские ищейки напали на его след, но какой-то детектив опередил их и попытался его схватить. Он схлестнулся с детективом — я запамятовал его имя — и должен был умереть. Вот только не умер, его просто частично парализовало.
События происходили где-то в Европе, и он решил остаться там, чтобы подлечиться. У него было много денег, спрятанных в дюжине разных банков, и теперь никто его не преследовал; он чудом выбрался живым из передряги, но остался калекой.
Того детектива тоже объявили погибшим. Потому-то старику выход в отставку представлялся хорошей идеей. Он переезжал с места на место, кочуя по Европе и надеясь однажды вернуться домой. Но самое забавное, что детектив на самом деле не погиб, а был жив. Отсюда следует, что по возвращении на старика вновь началась бы охота.
Поэтому для всех он оставался мёртвым. Он прибыл в нашу страну из Германии, где проживал до того времени, когда к власти пришли нацисты.
— Странно считаться умершим в течение стольких лет, — вздохнул он. — Но вижу, что утомил вас, мисс Хоуз…
Вот тогда я и понял, что задремал. Я тут же извинился, но старик только усмехнулся. Это его ничуть не беспокоило.
Нет, ещё не конец. Подожди минутку, мне есть о чём рассказать. Послушай-ка историю об астероиде. Ты знаешь, что такое астероид? Это какая-то планета, полагаю, только старик говорил не про натуральную, а про рукотворную. Называется она искусственным спу-чем-то. Ах да, спутником, вот как. Искусственным спутником.
Всё началось с газеты. Помнишь публикацию недельной давности о том, что правительство собирается строить космическую платформу для запуска ракет на Луну? Ты когда-нибудь в своей жизни слышал что-то настолько безумное? Но я думаю, что мы это сделаем.
Ну, я читал вслух ту самую статью — старик был очень слаб, а доктор Купер сказал, что это навсегда, — и вдруг заметил, что он сидит. Он не садился уже неделю и почти ничего не ел, но вот же сидит прямо.
— Вы не могли бы ещё раз прочитать это, мисс Хоуз? Помедленнее, пожалуйста.
Он всегда отличался вежливостью, скажу тебе.
Я перечитал, и он начал хихикать, а на его лице появилось забавное выражение. Это была не совсем улыбка, но что-то вроде. Его щёки ввалились, как бывает перед кончиной, но на минуту, клянусь, он снова сделался молодым.
— Я так и знал! — воскликнул он. — Я знал, что они это сделают! Вот та новость, которую я ждал!
— Пожалуйста, вам же известно, что доктор Купер не велит перенапрягаться. Вам требуется отдых.
— Теперь у меня будет предостаточно времени для отдыха. Я верю в наш мир.
И он продолжал говорить.
Не знаю, сколько в сказанном было выдумки, так как многое звучало совершенно нелепо, но он действительно посылал письма и получал ответы. Все те учёные знали его.
Старик рассказал, что решил исправиться, получив от жизни второй шанс. Он хотел сделать что-то хорошее для нашего мира и вновь углубился в изучение своей математики. Он заявил, что когда-то написал книгу с сумасшедшим названием «Динамика астероида». И речь в ней шла именно о создании космической платформы.
— Да, мисс Хоуз, — вещал он. — Шестьдесят с лишним лет на-зад. Ничего удивительного нет в том, что никто не воспринимал мои идеи всерьёз; я опередил своё время. Многие годы я пытался просто привлечь внимание научных авторитетов к моим новаторским работам. Постепенно мне это удалось.
Он продолжал выстраивать свои теории и переписываться с учёными, подкармливая их гипотезами, например, того же Эйнштейна. Он не требовал никакого вознаграждения, лишь бы люди науки трудились над воплощением его мечты. И спустя долгое время они это сделали. Старик заявил, что жил лишь идеями создания искусственного как-его-там и построения космической платформы. Поэтому он всё писал и писал, даже отправлял диаграммы.
В Германии он собирал экспериментальные модели, передавая их в дар университетам и правительству, но никогда не позволял использовать своё имя. Он лишь стремился сделать что-то хорошее для нашего мира.
— Я только пытался искупить вину, мисс Хоуз. Я хотел помочь человеку достичь звёзд. И теперь, как я вижу, работа при несла свои плоды. Какую ещё награду мне желать?
Конечно, я попытался успокоить его. А что ещё я мог сделать для бедного старика? Поэтому я сказал, что, по-моему, это замечательно, а его должны превозносить в газетах наравне с другими крупными учёными.
— Такого никогда не случится, — ответил он. — И это больше не имеет значения. Моё имя останется жить только в качестве символа позора.
Что бы это ни значило.
Кризис наступил той же ночью. Я уже засыпал на диване в соседней комнате, когда услышал, что старик задыхается. Я поспешил в его спальню, взглядом оценил ситуацию и вызвал доктора Купера.
Но к тому времени, когда доктор добрался до отеля, всё закончилось. Смерть не была мучительной. Старик просто бредил, а потом потерял сознание.
— Сердце не выдержало, — констатировал доктор Купер.
Однако в течение нескольких минут, пребывая в бреду, старик говорил ужасные вещи. Как будто он перевоплотился в другого человека — в преступника из девяностых годов девятнадцатого века.
Он проклинал кого-то; наверное, того детектива. Старик не столько злился, сколько ревновал, так как детектив стал знаменит, а он — нет. Я уже упоминал, что они бились до смерти. А теперь бедняга вёл себя так, словно детектив находится прямо перед ним. Как же он ругался!
Тогда он начал бороться с детективом; знаешь, такое бывает, когда рассудок покидает пациента. Он думал, что снова сражается.
Они дрались на каком-то утёсе, и там был водопад, а дело происходило в Германии или в Альпах. Детектив приёмом джиуджитсу сбросил старика в воду, но тот увлёк противника за собой. Старик сильно ударился головой, его понесло течением, но он сумел выбраться. Детектив ничего не заметил, карабкаясь вверх по скользким камням и стараясь не оставлять следов, чтобы люди посчитали его мёртвым. О, в этом нет никакого смысла, но именно так всё и происходило.
Перед тем, как впасть в беспамятство, старик метался по кровати, а я пытался удержать его. Но бедняга даже не знал, что я рядом, понимаешь, он видел перед собой лишь ненавистного детектива.
— Храни свою славу! — хрипел он. — Храни свою дешёвую известность! Я умру без чести, неоплаканным и невоспетым, но сейчас торжествую. Мои деяния приведут людей к звёздам! Согласись, в моих умозаключениях нет ничего элементарного!
Реально сумасшедшие вещи, говорю тебе!
А потом старик лишился чувств и умер. Именно так. Но ты можешь себе представить такое запутанное дельце?
Интересно, сколько правды в словах старика? Я имею в виду, что он был великим преступником, перевоспитался и помог учёным изобрести космическую платформу. Я раньше никогда даже не слышал про его книгу «Динамика астероида» и всё такое.
Может, я как-нибудь поищу её. Я не помню, как звали детектива, которого старик так ненавидел.
Но я постарался запомнить фамилию старика. Она вроде бы ирландская. Кажется, Мориарти — профессор Мориарти.
Я не говорю, что это правда, но и не говорю, что неправда.
Все, что я знаю, это то, что Джо Сондерс рассказал мне. И вы не подумайте, что он опустился бы до вранья о таких вещах. Только не капитан Джозеф Сондерс, первый человек, ступивший на планету Марс, и единственный человек, который провел три успешных путешествия туда и обратно.
После последнего «Дженерал Электроникс» устроили для него большой банкет в «Вальдорф-Астории». Это было грандиозное дело, но, конечно, вся идея была детищем «Дженерал Электроникс». Думаю, все это знают.
Джо Сондерс и трое мужчин совершили первое путешествие. Затем он и высшее начальство совершили вторую поездку год спустя. Наконец наступило время третьей экспедиции, целью которой было испытание улучшенной ракеты с размещением на двадцать человек — экспедиции, призванной доказать, что полномасштабный межпланетный перелет возможен.
Это не могло быть более успешным. Все завершилось за три недели — без сучков, без проблем, и все вернулись в целости и сохранности ко времени большого банкета и праздничного торжества.
Что касается меня, я думаю, что это было потрясающе. На мои плечи была возложена большая ответственность, я был назначен распорядителем праздника — и представлял всех, начиная с самого Джо Сондерса, вплоть до вице-президента Соединенных Штатов. Толпа хорошо провела время. Телекамеры работали отлично. Огласка была сенсационной.
После того, как все закончилось, я поднялся наверх в номер компании и увидел, что Джо Сондерс сидит на кровати и плачет над своим пивом.
Я имею в виду именно то, что я сказал. Он сидел там без обуви, прижимая к себе ящик пива, и плакал. Это, очевидно, продолжалось довольно давно — у него в руке была уже шестая бутылка.
— Привет, — сказал я. — Что случилось с героем-завоевателем?
Он просто посмотрел на меня и всхлипнул. Капитан Джозеф Сондерс, величайшая знаменитость в мире, всхлипнул передо мной.
— Закрой дверь, — выдавил он. — И найди мне открывашку, быстро.
— Разве вы не используете то приспособление за дверью? — спросил я.
Джо Сондерс перестал всхлипывать и впился в меня взглядом.
— Прекрати такие разговоры, — сказал он. — Ты говоришь как бабушка Перкинс.
— А что с этим не так? — я улыбнулся ему. — Жаль, что она не задержалась на большом банкете. Но она сказала, что должна вернуться домой, прежде чем ее домашние курочки начнут рассаживаться перед телевизором. Забавная старая девчонка.
— Да уж, — Сондерс сделал еще глоток пива. — Очень смешно.
— Что случилось? Ты говоришь так, как будто не очень-то жалуешь ее?
Он вздохнул.
— О, это не она, точно. Ты тот парень, которого я должен убить. Это была твоя идея, с которой все началось.
— Началось что? — спросил я его.
И вот что он тогда рассказал мне.
Все началось с моего конкурса. Да, конкурс был моей идеей, и довольно хорошей. Все так и думали.
«ВЫИГРАЙТЕ БЕСПЛАТНУЮ ПОЕЗДКУ НА МАРС! ПРОСТО ЗАПОЛНИТЕ АНКЕТУ НА 50 CЛОВ ИЛИ МЕНЬШЕ. МНЕ НРАВИТСЯ ПРОДУКЦИЯ „ДЖЕНЕРАЛ ЭЛЕКТРОНИКС“, ПОТОМУ ЧТО…»
Естественно, так все и было, и это нормально. Мы получили более двух миллионов анкет. Не спрашивайте меня, как они справились с задачей выбора победителя. Это было дело судей. Все, что я знал, это то, что счастливицей той вечеринки была леди. Миссис Эстер Перкинс из Армадилло, штат Айова.
«Дженерал Электроникс» отправили частный самолет, чтобы забрать ее. Мы все ждали в аэропорту, когда она появится. Конечно, там была и пресса, и когда она выпрыгнула из самолета с пилотом, лампочки вспыхнули и ослепили нас всех на добрую минуту.
Когда же мы смогли видеть, я думаю, Джо Сондерс довольно точно подвел итог общей реакции. Все, что он сказал, было: «О, нет!», но этого было достаточно.
Эстер Перкинс была маленькой пожилой женщиной с белыми волосами и в очках без оправы. На ней было черное шелковое платье и черная шляпа с красными вишенками на макушке. И клянусь, она несла сумочку для вязания.
Президент Бенсон дважды сглотнул, глубоко вздохнул и подошел к ней.
— Разрешите представиться, — сказал он. — Я Таддеус Бенсон из «Дженерал Электроникс». А вы, я полагаю, миссис Эстер Перкинс?
— Все верно, молодой человек. — Она сияла и протянула ему руку. — Но вы можете называть меня Бабушкой. Все так делают. А где генерал?
— Генерал?
— «Дженерал Электроникс». Я думала, что он встретит меня…
Пресса окружила их и весьма своевременно. Я подумал, что мистер Бенсон собирается вцепиться в свой очень дорогой парик. Он повернулся к Фарли, пилоту.
— Что это значит? Почему ты меня не предупредил?
— Но что я мог поделать, мистер Бенсон? Мне приказали доставить леди, которая участвовала в конкурсе. Это она. И я могу сказать, что она очень хороший пассажир. Никогда в жизни не была в самолете, но она вела себя спокойно и невозмутимо, даже когда мы натолкнулись на шторм над Кливлендом. Она вязала всю дорогу — она заканчивает какие-то салфетки для своей невестки, знаете, и…
— Я не хочу знать! — застонал Бенсон. — Это просто ужасно! Сондерс, что мы будем делать?
Джо Сондерс пожал плечами.
— Нам придется отговорить ее от этого, — сказал он. — Я не возьму ни одну старую леди в космический полет. Да ведь ей уже за шестьдесят! Можете ли вы представить, как мы сидим в каюте по десять дней в каждую сторону, наблюдая, как она вяжет свои салфетки?
— Мы отговорим ее от этого, — сказал я. — Предложите ей денежное вознаграждение, что-то в этом роде. Отдайте поездку второму участнику.
— Верно, — согласился мистер Бенсон. — Как только она узнает, во что ввязалась, она согласится взять наличные.
Но у бабушки Перкинс были другие мысли.
Мы рассказали ей об опасностях поездки той же ночью, и это ее нисколько не смутило. Мы даже провели ее на ракету и показали каюты — тесные маленькие помещения.
— Почему, я думаю, что все просто прекрасно, — сказала она нам. — Видели бы вы ферму до того как умер Гомер! Не то, чтобы я была привязана к этому, но у нас не было даже такой мебели, не говоря уже обо всех этих приспособлениях. Для чего эти ремни?
Джо Сондерс рассказал ей о ремнях. Он объяснил о взлете и давлении в 10 G. Он продолжал описывать, как корабль находился в свободном падении в течение девяти дней туда и обратно.
— Звучит очень интересно, — сказала бабушка Перкинс. — Я никогда не испытывала головокружения. Однажды на Ярмарке я прокатилась на Колесе Обозрения, и мне так понравилось, что я повторила. Гомер, он думал, что двадцать центов — это куча денег, но…
— Пятьдесят тысяч долларов, наличными! — сказал мистер Бенсон. — Я забыл вам рассказать об этом, не так ли? Если вы не отправитесь в путешествие, есть альтернативный приз в пятьдесят тысяч. Без каких-либо налогов.
Бабушка Перкинс засмеялась.
— Ради бога, — сказала она. — Мне не нужны деньги. В моем возрасте, что мне делать с деньгами? Важен лишь опыт, я всегда говорю. Просто положите эти деньги в банк, молодой человек. Никогда не скажешь наперед, когда они могут понадобиться.
— Опасно, — сказал Джо Сондерс. — Очень опасно. И женщина вашего возраста…
— Моего возраста? Мне всего шестьдесят три года, и я ни дня не болела в своей жизни. Не считая дней, когда я рожала Марту и Гомера-младшего, конечно. Вы просто спросите доктора, он скажет вам, насколько я активная.
— Именно это мы и собираемся сделать, — сказал ей Джо Сондерс. — Вам придется пройти полное медицинское обследование. Мы, конечно же, не можем рисковать взять вас без разрешения медиков.
— Я в лучшей форме, чем вы, молодой человек, — сказала бабушка Перкинс. — Вот увидите.
Так и поступили. Первый специалист не смог найти ничего плохого, как и второй, и третий не смогли. К тому времени вокруг этого дела разгоралась шумиха.
— Похоже, мы застряли! — Бенсон простонал, когда рассказал мне о результатах.
— Застряли? — вскричал я. — Посмотрите на эти заголовки! Я говорю вам, мы не смогли бы сделать лучший выбор, даже если бы все распланировали. Идея типичной американской бабушки, совершающей космический полет, просто идеальна. Вы видели редакционные статьи? Все эти вещи о молодежи и возрасте, и о бабушке Моисее, и о духе пионера? Мы не застряли!
— Нет. — Джо Сондерс вздохнул. — Не вы. Но я!
И он был.
Конечно, все, что я знаю о полете, это то, что он рассказал мне в номере отеля после банкета. Но этого было достаточно. Девятнадцать мужчин в ракете, они выдержали давление 10 G, а затем плавали вокруг или ходили с грузом, висели на ремнях, укрепленных на бортах и на потолке, в течение девяти дней. Девятнадцать мужчин и бабушка Перкинс.
Бабушка Перкинс не ходила и не висела. После того, как она привыкла к новым ощущениям, она провела большую часть своего времени на плаву. Джо сказал, что было ужасно видеть, как она плывет по каюте, продолжая вязать, не пропуская ни стежка.
— Нужно закончить эти салфетки, прежде чем мы вернемся, — сказала она. — Я пообещала. — А потом она выглянула в иллюминатор. — Где мы сейчас?
Я предполагаю, что она сводила мужчин с ума своими вопросами. Девятнадцать ученых и технологов, запертых в космосе с одной маленькой пожилой женщиной, и ни единой возможности убежать.
«Что это там за ерунда?» и «Сколько бензина, по вашему мнению, нужно для того, чтобы все это работало?» и «Что случилось с голубым небом?»
Они, конечно, отвечали ей, и это то, что выводило их из себя, — потому что она не могла поверить им. Было очевидно, что она не имеет ни малейшего представления о том, как работает ракета и почему. Сондерс попытался дать ей краткий курс элементарных законов физики и астрономии и трудностей, связанных с выходом в космос. Он пытался поразить ее необъятностью Космоса и важностью самого полета. Но бабушку Перкинс это все не очень впечатлило.
— Мне кажется, вы могли бы придумать, как заставить двигатель работать тише, — она шмыгнула носом. — Звучит так же, как электромотор Гомера для насоса. Всякий раз, как он выходит из строя, я имею в виду. На нем есть некое приспособление, и я должна касаться его рукой, чтобы успокоить, иначе вода просто перельется. Мне кажется, вы могли бы поставить глушитель или что-то еще на этот мотор.
— Это не мотор, — сказал ей Сондерс. — Это космический двигатель.
И он снова стал ей все объяснять, пока она не кивнула и не уплыла, слегка улыбаясь над своей салфеткой.
Так продолжалось девять дней. Девять дней, когда мужчины не осмеливались ругаться или даже ворчать. Не то, чтобы у них было много шансов вставить словечко. Бабушка Перкинс была заинтересована в разговоре. Она говорила о своих внуках, о рационах: «Вы называете это приготовлением пищи? Почему, на моей старой дровяной печи у меня дома получалось лучше!» — и о лучшем способе лечения простуды. К концу первой недели мужчины были напряжены. Мысль о приближающейся посадке не уменьшила их напряжение. Наконец, утром девятого дня Джо Сондерс попросил выслушать его.
Он дал инструкции и рассказал бабушке о некоторых проблемах при посадке. Она не выглядела сильно впечатленной.
— Все, что ты имеешь в виду, это то, что мы снова пристегиваемся, не так ли, молодой человек? Так зачем рассказывать мне об этих штуковинах?
— Просто подумал, что вам будет интересно. В конце концов, у вас должны быть какие-то познания в механике. Вы выиграли конкурс.
— Да, это правильно, — вздохнула бабушка Перкинс. — Но то, что я действительно хочу знать, — успею ли я закончить свои салфетки, прежде чем мы снова будем вынуждены пристегнуться?
У нее было время. И после того, как они приземлились, она была готова начать все заново. Сондерс сказал, что она даже не удосужилась выглянуть из иллюминатора, когда они опустились.
Но они надели на нее дополнительный скафандр, дали ей баллон с кислородом и забрали ее с собой. Конечно, мало на что можно было посмотреть в окрестностях Озера Солнца, однако мы подумали, что она будет несколько впечатлена. Она могла связаться с Сондерсом по внутреннему переговорному устройству, и он ожидал, что она скажет.
Вместо этого бабушка Перкинс на мгновение взглянула на горизонт, пожала плечами и наклонилась.
— Что вы делаете? — спросил Сондерс.
— Просто хочу подобрать некоторые из этих камней, — объяснила она. — Я пообещала Марте, что привезу кое-что для детей. Вряд ли можно найти здесь что-нибудь еще в качестве сувениров, судя по внешнему виду этого места.
— Но разве вы не — впечатлены? — спросил Сондерс.
— Хм! Что может здесь впечатлить? Не могу дышать воздухом и нет воды. Просто посмотрите на эту почву! Здесь даже невозможно посеять люцерну и надеяться получить урожай.
В этот момент один из членов экипажа дал сигнал Джо, и ему пришлось вернуться на корабль. Он оставил бабушку на попечении Стигмейра, одного из инженеров. Они пробыли снаружи еще час, а потом вернулись. Стигмейр присоединился к остальным, а Сондерс направился к каюте, где бабушка Перкинс сидела в одиночестве.
Она уже сняла скафандр и шлем, и Джо сказал, что он подумал тогда, что она очень впечатлена, потому что он заметил, что она плакала.
— Пробирает до глубины души, не так ли? — сказал он. — Величие всего этого и одиночество. Что напоминает мне…
— Одиночество? — огрызнулась бабушка. — Кто одинок? Если хочешь знать, молодой человек, я плачу, потому что мне стыдно.
— Стыдно?
— Да. Мне стыдно за себя. — Она вытерла глаза незавершенной салфеткой, затем осторожно оглядела каюту. — Ты уверен, что мы одни?
Сондерс кивнул.
— Они все на носу. Я должен сказать вам…
— Я должна тебе сказать. — Бабушка наклонилась вперед. — Молодой человек, я сделала ужасную вещь. Вы были так добры ко мне, все вы, люди, которые взяли меня в эту поездку и все такое, и я ничего не могу с этим поделать. Я должна рассказать кому-то, прежде чем меня арестуют. Я выиграла этот конкурс при помощи обмана.
— Обмана? Вы имеете в виду, что не писали..?
— О, я написала где-то сотню слов, все в порядке. Но то, что я сказала, просто не соответствует действительности. Я имею в виду, я действительно ничего не знаю о новомодных безделицах «Дженерал Электроникс». У меня никогда не было ни одной из них, не могу терпеть их в своем доме! Кроме старого радио и мотора на насосе, там нет ни одной подобной вещи. И я обманывала, рассказывая о том, как все они прекрасны, и как мне нравится иметь такие вещи!
Мгновение она сидела там, выглядя очень маленькой и очень старой. Джо Сондерс протянул руку и положил ей на плечо.
— Все в порядке, — сказал он. — Это не имеет значения сейчас.
— Но это так! Я обманула всех вас, больших ученых…
Сондерс вздохнул.
— Большие ученые! — сказал он. — Это смешно. Вы знаете, о чем я пришел сказать вам? Кажется, что у нас, больших ученых, возникли проблемы. Мы планировали взлететь завтра, но что-то пошло не так.
— Вы имеете в виду с мотором?
— Космическим двигателем. У меня был тест Уоткинса, и он не реагирует. Мы проверили заправочный механизм, и не нашли ничего плохого, но он не запускается.
— Разве вы не можете послать за… — бабушка запнулась, и Сондерс мог видеть, что она поняла. — Ты имеешь в виду..?
Он кивнул.
— Я имею в виду, что у нас есть еда и кислород для девятидневного обратного путешествия, плюс еще на три дня. Скажем, максимум две недели, если мы все нормируем. И после этого… — Сондерс повернулся и уставился на мрачные равнины Марса.
— Значит, ты должен починить этот как его там к завтрашнему или следующему дню, если мы собираемся вернуться, не так ли?
— Так. — Он повернулся и выдавил кривую улыбку. — По-видимому, вы не единственная, кто путешествует с обманом. Мы думали, что знаем все вокруг. Но теперь, похоже, это не имеет значения. Если только мы не сможем быстро разобраться в проблеме.
Затем он отправился в носовую кабину. Он пробыл там весь этот день и следующий. Мужчины спали по очереди, и они мало разговаривали — как с бабушкой, так и друг с другом. Они проверяли и перепроверяли, ругали нехватку инструментов, ругали неприступный корпус привода, который они не могли сорвать или добраться до источника энергии. Хотя они видели отверстие порта.
Наконец они все же смогли добраться до привода, но инструменты остались мертвыми. Трансмиссия и подающий механизм были сняты. Это было на третий день, последний.
Затем они вернулись в кабину со своими микрометрами, своими контрольно-измерительными приборами и чувствительными зондами и сели, пока Джо Сондерс шагал по узкому проходу между койками.
— Ну, похоже, вот и все, — сказал он. — Мы больше ничего не можем сделать.
Никто ничего не сказал. Никто, кроме бабушки.
— Ради бога! — пробормотала она. — Я почти закончила набор салфеток. — Она склонила голову. — Вы, парни, уверены, что все испробовали?
— Конечно, мы уверены, — Сондерс сжал кулаки. — Вы думаете, мы хотим остаться здесь и умереть?
— Но двигатель работает. Я слышу это.
— Он работает, да. Но трансмиссия — индукционные катушки — о, какой в этом толк? — Сондерс повернулся на каблуках и остановился.
— Эй, — крикнул он. — Куда это вы собрались?
— Хочу взглянуть сама, — сказала бабушка Перкинс. — Хочешь пойти со мной?
Через полчаса они взлетели.
— Вот как все было, — сказал мне Сондерс, открывая свою восьмую бутылку пива. — Через полчаса мы уже были в пути. И у нас не было никаких проблем в течение целых девяти дней. Конечно, большинство парней заговорили об отставке, как только мы вернулись, и у меня тоже есть сильное желание сдать свою карточку. Никто из нас не мог смотреть в глаза бабушке Перкинс. Но я должен был пожать ей руку. Она просто сидела там, вязала большую часть времени, потому что начала какую-то новую вышивку, и утверждала, что она не могла бы сделать это правильно, пока плавала.
— Давай все проясним, — сказал я. — Ты хочешь сказать, что она починила космический двигатель для вас?
— Конечно, она это сделала. И именно это самое ужасное. Если об этом когда-нибудь узнают, мы будем посмешищем для всего научного мира.
— Но ведь она ничего не знала о нем, — сказал я. — Ты говорил мне об этом. Так что же она могла сделать?
— Что она могла сделать? — Джо Сондерс вздохнул и улыбнулся. — Ты помнишь, как она сравнивала космический двигатель с электромотором на ее насосе на ферме? Так вот, я взял ее, чтобы показать ей проблему, и она прислушивалась где-то минуту, а затем сделала то, что делала дома, когда ее насос выходил из строя. И это сработало.
— Ты имеешь в виду..?
— Верно. — Джо Сондерс поднял свое пиво и издал громкий всхлип. — Там было маленькое приспособление на верхушке той штуки. А бабушка Перкинс просто подняла свои юбки и со всей дури пнула его.
Впервые увидев Лео, я решила, что вижу мертвеца.
Волосы его были чернее черного, кожа — белее белого; ни у кого не видела я таких тонких и бледных рук. Скрещенные, они лежали на вздымающейся груди. Было в облике Лео что-то отталкивающее: тощий, безмолвный, и на лице — тень
А потом Лео открыл глаза, и я влюбилась в него без памяти.
Он сел, спустив ноги с чудовищных размеров дивана, улыбнулся мне и затем поднялся. По крайней мере, я полагаю, что проделал он именно это. Ибо увидела я тогда лишь глубину его темно-карих глаз и исходящее из них горячее неизбывное желание — желание, которое находило утоление где-то в глубине моего сердца.
Понимаю, какое у вас создается впечатление. Но я не школьница, дневника не веду, и прошло уже много лет с тех пор, как я теряла голову от безумной страсти. С некоторого времени я абсолютно уверена в своем душевном здоровье.
Но он открыл глаза, и я полюбила его с первого взгляда.
Затем Гарри меня представил.
— Дороти Эндикотт. На прошлой неделе она слышала в Детройте вашу игру и теперь мечтает с вами познакомиться. Дороти, это Лео Уинстон.
Лео слегка поклонился с высоты своего роста — точнее, склонил голову, не сводя с меня глаз. Не помню, что именно он сказал. «Очаровательно», «очень приятно» или «весьма рад познакомиться» — не важно. Он
Я повела себя глупо донельзя. Покраснела. Хихикнула. Ляпнула какую-то чушь насчет того, как восхитило меня его исполнение, затем повторила то же самое еще и еще раз.
Но
— Но вам-то некуда торопиться, верно, мисс Эндикотт?
Верно, согласилась я, совсем некуда. И вот Гарри удалился, словно добрый самаритянин, а я осталась побеседовать с Лео Уинстоном.
Не помню, о чем мы говорили. Это только в книгах люди могут воспроизвести продолжительную беседу verbatim[100]. (Да и была ли эта долгая беседа verbatim? Ведь только в книгах люди старательно соблюдают правила грамматики.)
И всё же я узнала, что раньше его звали, Лео Вайнштейн… что ему тридцать один год… не женат, любит сиамских кошечек… как-то сломал ногу, катаясь на лыжах в Саранаке… любит также коктейль «Манхэттен» из сухого вермута.
И буквально через секунду после того, как я рассказала ему всё о себе (то есть ничего не добавила к тому, что он прочел в моих глазах), он спросил, не желаю ли я познакомиться с мистером Стейнвеем.
Разумеется, сказала я, да, желаю, и мы прошли через раздвижные двери в другую комнату. Там и восседал мистер Стейнвей, весь черный, идеально отполированный и дружелюбно ухмыляющийся во все свои восемьдесят восемь зубов.
— Может, хотите послушать, как мистер Стейнвей сыграет что-нибудь для вас? — спросил Лео.
Я кивнула, ощущая тепло, далеко превосходящее воздействие двух «манхэттенов», принятых для храбрости, — тепло, вызванное его словами. Такого я не испытывала лет с тринадцати — с тех пор, как Билл Прентис, в которого я была влюблена, предложил мне посмотреть, как он прыгнет солдатиком с трамплина.
Тогда Лео сел на скамеечку и погладил мистера Стейнвея по ноге — совсем как я иногда поглаживаю Энгкор, мою сиамскую кошечку. И они мне играли. Сыграли «Аппассионату», berceuse[101]из «Жар-птицы», что-то очень странное из Прокофьева и несколько вещиц Сирила Скотта[102]. Думаю, Лео хотелось показать свою разносторонность, но, возможно, идея принадлежала мистеру Стейнвею. Так или иначе, мне всё понравилось, и я это особо подчеркнула.
— Рад, что вы высоко оценили мистера Стейнвея, — сказал Лео. — Вам следует знать, что он весьма чувствителен, как и все в моей семье. Он со мной уже давно — почти одиннадцать лет. Когда я дебютировал в Карнеги-холле, мать сделала мне приятный сюрприз.
Лео встал. Он был совсем близко, так как перед
— Отдохни немного, перед тем как тебя заберут, — сказал ему Лео.
— В чем дело? — спросила я. — Разве мистер Стейнвей болен?
— О нет, отнюдь, по-моему, он в прекрасной форме и звучит с воодушевлением. — Лео усмехнулся (как я могла принять его за мертвеца при таком накале жизненной энергии?) и повернулся ко мне лицом. — Вечером он едет в концертный зал, завтра нам с ним предстоит играть. Кстати, чуть не забыл… Мы будете там?
«Глупый мальчик», вот и всё, что я могла бы на это ответить, но удержалась. Хотя рядом с Лео сдерживать себя было нелегко. Особенно когда он вот так смотрел на меня. Глаза его излучали то же странное желание, а длинные изящные пальцы ласкали черную панель, как недавно ласкали клавиши и как могли бы легонько ласкать…
Надеюсь, я достаточно ясно выразилась?
Разумеется, следующим вечером я полностью раскрылась. После концерта мы вышли вчетвером Гарри с женой, Лео и я. А потом остались только мы с Лео — в его квартире, в полумраке свечей, в большой комнате, которая казалась голой и пустой без мистера Стейнвея, не сидящего на корточках на своем месте. Мы смотрели на звезды над Центральным Парком, затем смотрели на собственные отражения в зрачках друг друга, а что мы при этом говорили и делали — обсуждению не подлежит.
На следующий день, просмотрев рецензии, мы отправились в Парк на прогулку. Лео надо было ждать, пока мистера Стейнвея перевезут назад в квартиру, а в Парке было, как всегда, чудесно. Как, наверное, было для миллионов людей, которые хранят в своей памяти те мгновения, когда они майским днем гуляли в Центральном Парке и чувствовали, что он целиком принадлежит им — со всеми его деревьями, солнечным светом, отдаленным смехом, возникающим и пропадающим так же неуловимо, как ускоряется биение сердца в момент экстаза. Но…
— Я думаю, они уже едут, — произнес Лео, взглянув на часы, и поднялся со скамьи. — Мне нужно быть там, когда его привезут. У мистера Стейнвея габариты внушительные, но на самом деле он нежный и хрупкий.
— Тогда пойдем, — сказала я, взяв Лео за руку. Он нахмурился. Я еще не видела Лео хмурым, и мне казалось, что ему это не свойственно. — Пожалуй, тебе лучше не ходить, Дороти. Я хочу сказать, что сначала его медленно поднимут по ступенькам, а потом мне надо будет поработать. Не забудь, что у меня зарезервирован билет до Бостона на следующую пятницу, а это значит, что в течение всей недели нам с мистером Стейнвеем придется по четыре часа в день шлифовать программу. Мы будем исполнять фортепьянный концерт Равеля для левой руки с оркестром[103], а мистер Стейнвей от Равеля не в восторге. И кроме того, он уезжает в среду утром, так что у нас и в самом деле не слишком много времени.
— Неужели ты возьмешь этот рояль с собой в турне?
— Конечно. Куда я, туда и мистер Стейнвей. Я не пользуюсь другим инструментом с тех пор, как мама подарила мне этот. Иначе я чувствовал бы себя не в своей тарелке и уверен, что это разбило бы сердце мистера Стейнвея.
Сердце мистера Стейнвея.
Вот, значит, кто мой соперник. Я посмеялась, затем посмеялись мы оба, и Лео отправился работать, а я вернулась в свою квартиру, намереваясь поспать, а может, и помечтать…
Около пяти я ему позвонила. Никто не ответил. Я подождала полчаса, а потом схватила подвернувшийся под руку легкий розовый шарф и понеслась к его дому, словно летела на облаке.
Дверь, как обычно — поскольку на Мысе Доброй Надежды у матери Лео был в буквальном смысле «открытый дом», и Лео к этому привык, — не была заперта. И, естественно, я воспользовалась этим, что бы на цыпочках прокрасться внутрь и сделать Лео сюрприз. Он представлялся мне всецело поглощенным работой, оттачивающим исполнение. Но мистер Стейнвей молчал, и раздвижные двери в его комнату были закрыты. А в передней меня ждал сюрприз. Лео опять казался мертвецом. Он лежал на здоровенной кушетке, и в сгустившихся сумерках от него исходило бледное — осмелюсь сказать, фосфоресцирующее — сияние. Глаза его были закрыты, уши не слышали, лицо казалось мертвым и застывшим, пока я не наклонилась и не почувствовала на своих губах тепло его губ.
— Дороти!
— Спящая Красавица наоборот! — торжествующе воскликнула я, взъерошив ему волосы. В чем дело, дорогой? Устал после репетиции? конечно, тебя не виню, учитывая… — Разглядеть, что он хмурится, мне света хватило. — Я тебя… напугала? — Это была фраза из фильма категории «Б», но она подходила к ситуации, словно взятой из второсортного фильма. Блестящий молодой пианист разрывается между любовью и карьерой, а миленькая юная особа препятствует поискам совершенства в искусстве. Он хмурится, поднимается, берет ее за плечи — камера в это время приближается вплотную — и произносит:
— Дороти, нам с тобой нужно серьезно поговорить.
Я была права. Ну вот, сказала я себе. Сейчас последует лекция о том, что искусство, прежде всего и что любовь и работу — даже после вчерашней ночи — не следует смешивать. Мне полагалось надуть губки. Иногда у меня это здорово получается. Но я предпочла подождать и приготовилась выслушать Лео.
— Дороти, что ты знаешь о Солнечном Даре Познания?
— Никогда о таком не слышала.
— Что ж, не удивительно. Эта наука не слишком популярна. Ни одна область парапсихологии не получила широкого признания. Но она действует, понимаешь? Действует. Наверное, мне лучше объяснить с самого начала, чтобы тебе было понятнее.
И он объяснил с самого начала, а я изо всех сил старалась понять. Говорил он, должно быть, больше часа, но уловила я не так уж много.
Солнечным Даром Познания поначалу заинтересовалась его мать. Судя по всему, основная концепция учения мало чем отличалась от йоги и некоторых других новых систем духовного оздоровления. Мать Лео экспериментировала почти весь последний год перед смертью — и вот уже четыре года, как Лео занимался этим самостоятельно. Транс являлся частью системы. Короче, насколько мне удаюсь понять, суть заключалась в концентрации — «но в концентрации естественной и не требующей усилий, вот что важно» — на своем внутреннем «я», для того, чтобы полностью «овладеть самосознанием». Следуя этой науке Солнечного Дара, можно было полностью и окончательно осознать собственное бытие, что позволяло наладить связь с внутренними органами, клетками и даже выйти на уровень молекулярной и атомной структуры. Ибо всё, вплоть до молекул, имеет определенную частоту колебаний и, следовательно, является живым. А личность — как сложное единство — достигает внутренней гармонии лишь тогда, когда поддерживает связь со всеми своими составляющими.
Четыре часа в сутки Лео работал с мистером Стейнвеем. И по крайней мере, два часа в сутки посвящал Солнечному Дару вкупе с «самоосознанием». Метод чудесным образом воздействовал на Лео и чудодейственно влиял на его исполнительское мастерство. Он был идеальным средством снятия напряжения, восстановления сил и обретения душевного покоя. И он вел к
И как же я к этому отнеслась?
Честно говоря, не помню. Как и все прочие, я очень много слышала, но очень мало знала о телепатии, экстрасенсорной перцепции, телекинезе и тому подобных явлениях. У меня они всегда ассоциировались с образами из комедийных лент, где действуют ученые, психологи, бессовестные шарлатаны и легковерные старые девы, с длиннющими низками деревянных четок, которые они нервно перебирают во время сеансов.
Но когда об этом говорил Лео, я слушала совсем по-другому, я чувствовала глубину его убеждении, когда он — с искренней верой и горячностью утверждал, что лишь благодаря этим медитациям он сумел сохранить рассудок в первые годы после смерти матери.
И я сказала, что всё понимаю, что никогда не стану вмешиваться в распорядок его жизни и что единственное мое желание — жить
Верила, хотя до Бостонского концерта проводила с ним не более часа в день. На неделе мне предстояло прослушивание на телевидении — Гарри давно договорился о пробах, но заказчик отложил их до начала месяца — и это помогло скоротать время.
А потом я слетала в Бостон на концерт, и Лео был великолепен, и вернулись мы вместе, и ни словом не обмолвились о Солнечном Даре Познания — говорили только о нас двоих.
Но в воскресенье утром нас снова стало трое. Прибыл мистер Стейнвей.
Я сбегала к себе на квартиру и после обеда помчалась обратно. Центральный Парк мягко светился в лучах солнца, и мне казалось, что я сияю вместе с ним.
Войдя в квартиру, я услышала мистера Стейнвея — он урчал, рокотал, мурлыкал, скрипел, кашлял, — я бросилась к Лео, и рояль умолк.
Лео нахмурился. Похоже, у меня открылся настоящий талант появляться в самый неподходящий момент.
— Я не ждал тебя так рано, — сказал Лео. — Я, видишь ли, репетирую кое-что новенькое.
— Да, я слышала. Что это было?
— Не важно. Хочешь пойти куда-нибудь вечером? — Он говорил, словно не замечая, что на мне новые туфли, новый костюм и шляпка от «Мистера Джона», купленная, чтобы произвести впечатление на Лео.
— Нет. Честное слово, милый, я и не думала тебя отвлекать. Продолжай, играй, — Лео покачал головой. Он глядел вниз, на мистера Стейнвея.
— Неужели тебе мешает мое присутствие на репетиции?
Лео не поднял глаз.
— Я ухожу.
— Извини, — произнес Лео, — Дело не во мне. Просто я боюсь, что мистер Стейнвей… неверно тебя поймет.
— Погоди-ка, — сказала я холодно (если только белое каление может быть холодным). — Это что, сценка из «Харви»[104]? Или дальнейшее расширение Солнечного Дара Познания, из чего я должна заключить, что мистер Стейнвей — живое существо? Готова признать, что я не слишком умна, недостаточно восприимчива и не способна чувствовать так же тонко, как ты. Потому мне как-то не посчастливилось заметить, чтобы мистер Стейнвей жил собственной жизнью. По мне, так это всего лишь обычный рояль. И его ножки с моими не сравнить.
— Но позволь, Дороти…
— Дороти ничего не позволит! Дороти ни слова не произнесет перед этим твоим… твоим… инкубом, или кто он там для тебя! Ничего себе! Мистер Стейнвей неверно меня поймет, как вам это нравится? Ну так передай своему
Каким-то образом он вывел меня из квартиры, и я оказалась в Парке, под солнцем, у Лео в объятьях. И мне было покойно и уютно, и голос его стал ласковым, а птицы вдалеке завели песню, от которой у меня перехватило горло.
… Ты не так уж далека от истины, дорогая, говорил Лео. — Я знаю, в это трудно поверить любому, кто не изучал науку Солнечного Дара или ультракинетические феномены. Но мистер Стейнвей в каком-то смысле
— Ты
Лео рассмеялся, и мне отчаянно захотелось, чтобы он немедленно успокоил все мои страхи.
— Разумеется, нет. Я толкую о коммуникации на частотно-колебательном уровне. И только так на это нужно смотреть, дорогая. Мне не хочется впадать в менторский тон, но это наука, а не пустые фантазии. Ты когда-нибудь задумывалась над тем, что такое рояль? Это необычайно сложное сочетание различных веществ и материалов — чтобы создать по-настоящему хороший инструмент, требуются тысячи мельчайших, тщательно рассчитанных операций. И результат в какой-то мере сравним с созданием искусственного существа — музыкального робота, так сказать. Начать с того, что здесь используется дюжина различных пород дерева самого разного возраста и качества. Есть части, отполированные особыми способами, есть фетр, есть внутренние органы, струны, вещества животного происхождения, лак, металл, слоновая кость — комбинации элементов бесконечно сложны. И у каждого элемента собственный уровень вибрации, который, в свою очередь, оказывает влияние на общий частотно-колебательный уровень всей конструкции. Эти вибрации можно почувствовать, ощутить и понять.
Я слушала, потому что хотела найти во всем этом здравое зерно. И хотела верить, потому что это говорил Лео.
— И еще одно, самое главное. Когда возникают вибрации — а это свойственно всему сущему, — то электронная структура нарушается. Выполняется последовательность действий, и запись этой последовательности осуществляется на уровне клеточной структуры. Так вот, если записать множество сигналов на одном отрезке ленты, но с разной скоростью, то для понимания всего послания целиком потребуется воспроизвести их последовательно — каждый с определенной скоростью. Расшифровке сигналов препятствует как раз то, что такой возможности у нас нет. Именно это обыкновенно ограничивает нашу способность к общению с нечеловеческими формами жизни и создает впечатление, что у них нет ни разума, ни чувств. С тех пор, как люди стали использовать в качестве критерия разума развитие собственного головного мозга, они потеряли представление о разуме иных форм жизни. Мы не знаем, насколько они разумны, ибо мы — большинство из нас — просто не понимаем, что любой камень, дерево и всё прочее в нашей материальной вселенной способно «мыслить», хранить информацию и «общаться» на своем собственном уровне. Именно это и дала мне наука Солнечного Дара, она открыла мне способ проникновения на уровни общения подобных форм. Само собой, это совсем не просто. Но с помощью самоосознания я постепенно продвинулся к более общему осмыслению вибрационных уровней. И вполне естественно, что мистер Стейнвей стал частью моей жизни, частью меня самого — стал логическим субъектом коммуникационного эксперимента. Я поставил этот эксперимент и добился успеха — по крайней мере, частичного. Я могу общаться с мистером Стейнвеем, и, уверяю тебя, это не только одностороннее общение. Помнишь, что говорится в Библии о проповеди камням? Так вот, это истинная правда.
Конечно, об одном говорил он более подробно, о другом — менее, а о третьем — иными словами. Но идею я уловила. Я уловила ее даже слишком хорошо. Психически Лео был не совсем здоров.
— Это вполне реально функционирующий организм, — говорил он. — Мистер Стейнвей обладает индивидуальностью и только ему присущими личностными качествами. И он развивается благодаря тому, что я, в свою очередь, способен с ним общаться. Когда репетирую я — репетирует и мистер Стейнвей. Играю я — играет и мистер Стейнвей. В каком-то смысле мистер Стейнвей — истинный исполнитель, а я только механизм, который запускает процесс исполнения. Тебе это покажется невероятным, Дороти, но я совершенно серьезно заверяю тебя, что есть вещи, которые мистер Стейнвей играть отказывается. Есть концертные залы, которые ему не нравятся, есть кое-какие работы по настройке, на которые он не желает откликаться и не поддается регулировке. Он капризен, как всякий артист, поверь мне, но он велик! И я с уважением отношусь к его индивидуальности и к его таланту. Позволь мне, дорогая… позволь общаться с ним до тех пор, пока он не поймет, кто ты и какое место должна занять в нашей с ним жизни. Он не будет ревновать, я сумею его убедить. Ведь вполне естественно, что он ревнует. Позволь настроить наши вибрации в унисон, чтобы он почувствовал действенность твоего присутствия так, как чувствую ее я. Пожалуйста, не считай меня безумцем. Это не галлюцинация. Поверь.
Я встала.
— Хорошо, Лео. Я верю тебе. Но остальное зависит только от тебя. Я не буду видеться с тобой до тех пор, покаты… не предпримешь соответствующие меры.
Цок-цок — цокали мои высокие каблучки по дороге. Он не пытался догнать меня. Облако, закрывшее солнце, походило на тряпье — рваное и грязное. Рваное и грязное….
Разумеется, я пошла к Гарри. Как-никак, он агент Лео, и ему всё известно. Но он
Вот с этим я и вышла от Гарри — не так уж много, надо признать. Или все-таки
Достаточно, чтобы поразмышлять по дороге домой, чтобы настроить себя на мысли о маленьком Лео Вайнштейне, высокоодаренном ребенке, и его любящей мамочке. Она присматривала за ним, оберегала его, следила за тем, как он занимается и репетирует, упорядочила его жизнь вплоть до малейших деталей — и Лео целиком и полностью зависел от нее. Затем, когда он, как положено хорошему мальчику, впервые выступил на сцене, она подарила ему мистера Стейнвея.
Когда она умерла, Лео слегка тронулся. Вполне могу это представить. И был не в себе, пока не обратился за поддержкой к материнскому подарку. Мистер Стейнвей получил власть. Конечно, он представлял из себя нечто большее, нежели обычный рояль, но не в том смысле, о котором говорил Лео. По сути, мистер Стейнвей стал для него суррогатом матери. Расширение Эдипова комплекса — так, кажется, это сейчас называют.
В эту схему укладывалось всё. Лео, лежащий на кушетке, словно покойник, — грезы о возвращении обратно в утробу. Лео, посредством вибраций беседующий с неодушевленными объектами, — попытка поддерживать контакт с матерью, пребывающей в потустороннем мире. Да, наверняка так всё и было, и в сложившейся ситуации я не представляла, как с этим бороться. Серебряная пуповина[105]или серебряная струна — и то и другое сплеталось в Гордиев узел, против которого у меня не было оружия.
Я вошла в свою квартиру, и одновременно с этим пришло решение. Лео был вычеркнут из моей жизни. Однако…
Он ждал меня в холле.
О да, легко быть логичной, холодно всё продумывать и выбирать разумный образ действий. Но лишь до той поры, когда он примет тебя в свои объятия, когда ты почувствуешь, что
Дверь была открыта, я вошла, и всё было так, словно я вернулась домой. Но потом я увидела, что раздвижные двери в другую комнату закрыты, бросилась к ним и услышала музыку. Лео — и мистер Стейнвей — снова играли вместе.
Я употребила слово «музыка», но
Я слышала — и понимала, что слышу — пронзительный трубный рев слонов, тяжкие стоны сучьев под напором ночного ветра, треск падающих стволов, низкое гудение руды в топке, мерзкое шипение расплавленного металла, скрежет стали, предсмертный скулеж наждачной бумаги и болезненное бренчание клубка спутанных струн. Голоса нечленораздельно голосили, неодушевленное одушевлялось, и мистер Стейнвей был полон жизни.
Когда я раздвинула двери, звуки резко оборвались, и я увидела, что мистер Стейнвей сидит в одиночестве.
Да, он был один, и я видела его так же ясно, как Лео, обмякшего в кресле в противоположном углу комнаты с печатью смерти на лице. За столь короткий промежуток времени он не мог пробежать через всю комнату до кресла, равно как не мог сочинить это атональное
Затем я растолкала Лео, и он вновь вернулся к жизни; я плакала в его объятиях, рассказывала о том, что слышала, и слушала его слова.
— Свершилось, и ты сама это видела, верно? Мистер Стейнвей существует, он способен к непосредственному общению, и теперь он цельная личность. Общение, наконец, стало двусторонним. Он берет энергию у меня, вытягивает из меня всё, что нужно ему для жизнедеятельности. И если я позволю, он обретет власть надо мной. Ты понимаешь?
Я понимала. И, заговорив с ним, запретила голосу дрожать и постаралась, чтобы в глазах не было никаких признаков страха.
— Идем в другую комнату, Лео, — сказала я. — Немедленно. Сейчас же. И ни о чем не спрашивай.
Я не хотела расспросов, так как не желала сообщать, что боюсь говорить в присутствии мистера Стейнвея. Поскольку мистер Стейнвей обрел способность слышать и был ревнив.
Я не хотела, чтобы мистер Стейнвей слышал то, что я скажу Лео.
— Надо от него избавиться. Может, он и впрямь живой, а может, мы оба спятили — мне плевать. Сейчас важно от него избавиться. Мы от него сбежим. Вместе.
Он кивнул, но мне было этого мало.
— Послушай, Лео! Я спрошу только раз, и у тебя будет только одна возможность ответить. Ты уйдешь со мной сегодня, сейчас? Если да — собирай чемодан. Встречаемся через полчаса в моей квартире. Я позвоню Гарри, скажу ему что-нибудь, придумаю. На всё остальное у нас нет времени. Я чувствую, что у нас нет времени.
Лео смотрел на меня, и его лицо начало превращаться в посмертную маску. Я сделала глубокий вдох, ожидая, что из глубины комнаты опять раздадутся те звуки, но взгляд Лео встретился с моим, а затем на его лице появились краски жизни, и он улыбнулся мне —
— Я приду через двадцать минут, — сказал он. — С чемоданами.
Я стремительно неслась вниз по лестнице, зная, что теперь у меня всё в полном порядке. И на улице тоже всё было в порядке, пока я не услышала вибрации своих высоких каблучков. И шепот покрышек на асфальте, и пение телефонных проводов на ветру, и
Всё было прежним, и всё изменилось. Весь мир
В зеркале страдало серебряное покрытие, помаду саднило от моих губ, и я совсем, совсем не могла есть.
Но я совершила все необходимые действия и посмотрела на часы, стараясь слышать только тиканье, а не крики шестеренок и стон металла, стараясь увидеть время, а не стрелки, движущиеся в непрестанной мольбе.
Двадцать минут.
Однако прошло уже сорок. Сорок минут, а я даже не позвонила Гарри (черный зев, израненная пластмасса, провода, распятые на перекрестьях телеграфных столбов) и не могла позвонить, потому что Лео не было.
Снова выходить на улицу — этого моя плоть не могла вынести, но потребность выйти оказалась сильнее страданий плоти. И я вышла в кипящую симфонию вибрирующих звуков, где в каждой вибрации бурлила жизнь, и пришла в квартиру Лео, где царила тьма.
Тьма была всюду, но зубы мистера Стейнвея сверкали, как слоновьи бивни в лесу черного дерева и тика. Не мог Лео выкатить мистера Стейнвея из внутренней комнаты во внешнюю. И он ненавидел Шопена. Не стал бы он сидеть в темноте и играть
Да, это правда. Я нашарила коробку, вытащила спичку, нащупала серу, чиркнула, зажгла огонь и позволила ему рычать, сметая вибрации и заглушая голос мистера Стейнвея, который визжал и скрежетал во все свои восемьдесят восемь зубов. Я устроила пожар. Признаю. Я убила мистера Стейнвея. Признаю.
Почему вы не спрашиваете
Это не так уж трудно. Нужно только научиться общаться посредством вибраций. Как я это сейчас делаю. Видите? Я слышу всё, что говорится в этой комнате. Я понимаю койку, стены, дверь, решетку…
Больше мне нечего сказать. А если вы мне не верите и не хотите помочь, тогда убирайтесь. Дайте мне спокойно посидеть и послушать. Послушать решетку…
Вернувшись с работы, Гарри Джессап не сразу заметил изменения.
Мардж дождалась его демобилизации, они поженились и купили маленькое ранчо в Скайленд-Парке. Гарри получил работу в «Эверлифте» — и, хоть зарплата была не слишком-то большой, прикипел сердцем к своему делу. Они с Мардж подружились с соседями — супругами Майерс, очень славными людьми. Эд Майерс помог ему с участием в партнерской программе, и очень скоро Гарри смог купить телевизор.
Однажды ночью они с Мардж смотрели шоу Гручо Маркса. В былые времена, когда у Гарри еще было время рисовать картины, и он мог без труда напеть по памяти «Ура капитану Молдину», ему нравился Гручо. Но в этот раз что-то пошло не так.
Мардж все смеялась над шутками Гручо — и, заметив, что Гарри, поникнув, сидит и безучастно смотрит в экран, сильно удивилась. Когда пришло время рекламы, Гарри встал и выключил телевизор.
— В чем дело? — поинтересовалась Мардж.
Гарри в ответ буркнул что-то вроде фальшивка! Но Мардж и не ждала от мужа обстоятельного ответа: вопрос был сугубо риторическим, этакой добавкой к тому, что она собиралась сказать — и сказала:
— По-моему, очень смешное шоу. Да и тебе раньше нравился Гручо.
— Да, — откликнулся Гарри, усевшись обратно и уставившись на погасший экран.
— У него острый ум и острый язык, — настаивала Мардж. — Да, он не обходится без банальностей, но хотела бы я видеть, как бы ты на его месте справился получше, Гарри Джессап.
Гарри бросил на нее сердитый взгляд.
— Может, и справился бы, — пробормотал он, — если бы мне тексты готовили четыре разных писателя.
— Четыре писателя? — Мардж была искренне шокирована. — Ты о чем?
— Ему шутки пишут четверо наймитов, — сказал Гарри. — Я в газете читал.
Мардж со свистом втянула в себя воздух:
— Что за нелепица! Как можно подготовить выступление заранее, если они даже не знают, кто придет к ним в студию в следующий раз?
— Знают, конечно же, — отмахнулся Гарри. — Все решается заранее, репетируется…
— Бред какой-то!
— Порой их даже заранее рекламируют в голливудских газетенках.
— Кто тебе это сказал?
— Говорю же, я прочитал в газете.
— Ни единому слову не поверю, — заявила Мардж. — По-моему, ты просто завидуешь. Уверена, ты был бы не прочь поменяться с Гручо местами в любое время.
— Может быть, я смог бы, — ответил Гарри.
— О чем это ты таком болтаешь? — Мардж решительно подалась вперед, села, принялась постукивать ногой по полу.
— Я говорю — может быть, я смог бы стать Гручо Марксом, — сказал Гарри. — Вот взять хотя бы тебя: почему ты так уверена, что на экране — настоящий Гручо Маркс?
— Ой, да брось ты! Просто потому, что он больше не носит эти фальшивые усы…
— А прежде ты его без них видела? В смысле, не в этих его последних фильмах, где он — один?
— Нет, но…
— Может, это вовсе и не настоящий Гручо, — авторитетно заявил Гарри. — Может,
— Гарри, ты хоть понимаешь, что говоришь?
— Ничего такого выдающегося. Просто мне вот пришла в голову мысль — как просто в наши дни провернуть нечто подобное. Четыре писателя отвечают за душу, а кто-то, физически похожий — за тело. Подделка от начала и до конца. Заранее написанные шутки, заранее приглашенные конкурсанты, якобы не знающие, что им предстоит викторина… все — одно большое мошенничество.
— Не понимаю, чего это вдруг ты с пол-оборота завелся, — хмыкнула Мардж. — Если уж быть логичным до конца, выходит, Гручо и раньше не сочинял никаких шуток.
— Конечно же, не сочинял, — вздохнул Гарри. — Но никто и не притворялся тогда, что верит. Видя его в кино или в шоу, ты понимал: постановка, не более. А теперь нас пытаются заставить поверить в реальность того, что на экране. Это меня и волнует.
— Но ты же сам видел! Там все по-настоящему!
Гарри Джессап покачал головой.
— Нет, не видел. И ты не видела. То, что на экране — лишь принимаемый откуда-то еще сигнал. На самом деле ты не видишь картинку на экране — твои глаза просто так интерпретируют. Анимированные изображения на самом деле не движутся. Я читал в…
Мардж вздохнула.
— В твою светлую голову никогда не приходило, что все, что ты читаешь — такая же фальшивка? Если кто-то что-то где-то напечатал, еще не значит, что перед тобой — истина в последней инстанции.
Гарри заморгал:
— Знаешь, а я под таким углом никогда не смотрел…
Почуяв преимущество, Мардж решила надавить:
— Вот и думай, прежде чем болтать! Почему ты так уверен, что у Гручо есть четверка писателей, нанятых сочинять его речи? Вдруг это неправда? — И она победно улыбнулась.
— Да! — Гарри не улыбнулся в ответ. — Да, может, и так, но что с того? Какой смысл всем врать друг другу? — Он замолчал и уставился на ногу жены.
Мардж заметила его взгляд и перестала постукивать.
— Прости, — сказала она, — не хотела действовать тебе на нервы.
— Знаешь, — сказал он, — вот скажи мне, зачем ты носишь туфли с высоким каблуком? Твой рост — пять футов два дюйма. Зачем притворяться, что он у тебя — пять футов и четыре дюйма?
Мардж положила руку на лоб Гарри.
— Что с тобой? — мягким-мягким голосом спросила она. — Тебе нехорошо?
Гарри ухватил ее за руку, внимательно осмотрел.
— Лак для ногтей, — пробормотал он. — Притворяться, что у тебя красные ногти… не понимаю, зачем?..
— Ты заболел, тебя несет. — Мардж поднялась. — Пойду, схожу за градусником.
— Не надо, — замотал он головой. — Я здоров.
— Просто интереса ради. — Мардж решила немного подшутить над ним. — В конце концов, он совершенно новый. Я его недавно купила, а попробовать — не на ком.
— Новый! Вот беда. Он ведь тоже может быть фальшивкой. Показывать температуру, когда ее и в помине нет.
—
— Я иду спать. — Он встал и побрел к двери. — Ты спросила, что на меня нашло… не знаю. Может быть, я в кои-то веки честен.
Но Мардж было лучше знать.
Вернувшись в пятницу с работы — она уговаривала его остаться, но он не послушался, — Гарри стал совсем плох: красное лицо, красные глаза. Откуда-то на него снизошли замкнутость и угрюмость.
Когда они сели за стол, Гарри уставился на десертную тарелку.
— Что это такое? — спросил он надтреснутым голосом.
— Крабовые палочки.
— Почему, — он отодвинул тарелку, — ну почему бы нам не раздобыть настоящего краба и не съесть его — так, разнообразия ради?
— Не знаю, я просто подумала…
Гарри взял кусок хлеба, помял в руке.
— Белый хлеб. Знаешь, как они его делают сегодня? Одна десятая муки и девять десятых добавок. Вместо сливочного масла нам суют маргарин. Плавленый сыр — это тоже сплошь синтетика. Как и растворимый кофе.
— Ты же знаешь, как все настоящее дорого в наши дни. Крабы, кофе…
— Да ладно! Возьмем не кофе, возьмем пиво. То же самое ведь. Варится из концентрата, а не по старинке. Даже вода уже не просто вода — в ней хлор, фтор и черт знает что еще!
Гарри отодвинул свой стул.
— Куда ты?
— На прогулку.
— Только не говори мне, что пошел в бар!
Гарри издал какой-то кашляющий звук, потом спохватился.
— Да что это со мной? Не могу даже посмеяться по-настоящему! Как же это заразно, господи!
— Гарри, ты обещал мне — эту неделю в бар ни ного…
— Не беспокойся, — улыбнулся он. — Наш бар — разве ж это бар? Обычная лавка спиртного. Настоящих баров нигде не осталось — просто по привычке их название используют, чтобы в них еще хоть кто-то ходил. В настоящих барах можно было попросить подать виски. А в сегодняшних тебе приносят некий
Мардж подошла к нему, но он отпрянул.
— Почему ты используешь духи? Это — не твой настоящий запах.
— Ну-ка иди и ложись в кровать, — приказала она. — Я позвоню доктору.
— Не нужны мне доктора. Хочу погулять. Мне еще много о чем подумать надо. — Гарри посмотрел на стену. — Сменить работу, что ли…
— Сменить работу?! Это еще зачем?
— Устал я от нее! Устал от изготовления бюстгальтеров с подкладкой — придумали же! Снова — брехня. Хочу заниматься чем-то реальным.
И он направился к двери:
— Не волнуйся. Я во всем разберусь. Найду истину, если она когда-то была.
И Гарри ушел.
Пару секунд Мардж смотрела в окно, потом, прикусив губу, заспешила к телефону.
Гарри вернулся примерно через час. Мардж встретила его у дверей.
— Тебе лучше, дорогой? — спросила она.
— Да. — Он похлопал ее по плечу. — Я в порядке.
— Отлично. — Она улыбнулась. — Эд Майерс ждет тебя в гостиной.
— Что он здесь делает?
— Просто заглянул в гости. Хотел поговорить с тобой, кажется.
— Кажется тебе! — Гарри сделал шаг назад. — Ты позвала его сама, да?
— Ну…
— Ложь, — пробормотал он. — Все лгут. Ну и ладно, черт побери, поговорю с ним. — И он ступил в гостиную.
— Здорово, Гарри! — поприветствовал его Эд Майерс. Майерс был веселым толстячком с лысиной и голубыми глазами младенца. Он расселся в мягком кресле, попыхивая сигаретой.
— Привет, — сказал Гарри. — Выпить хочешь?
— Нет, спасибо. Просто зашел на минуту.
Гарри сел, и Майерс приветливо улыбнулся ему.
— Как делишки? — спросил он.
— Бога ради, не ходи вокруг да около, спрашивай прямо!
— Прямо? В смысле?..
— Ты не поверишь —
— Как бы тебе сказать…
— Как есть! Что она тебе наплела? — Гарри грозно навис над ним.
— Неважно. Ну, то есть, она сказала, что тебе последнее время как бы нездоровится… И что ты стал себе на уме. Ну, я решил — коль скоро я твой друг, и…
— Ты?
— Ну, сам знаешь…
— Я — знаю? О, я начинаю сомневаться, знаю ли я хоть что-нибудь. Может статься, что и ничего не знаю. Но потихоньку начинаю узнавать — это точно.
— Не понимаю, о чем ты, дружище.
— А ты выйди на улицу! Просто выйди и пару раз прогуляйся вверх-вниз по улице. Что ты увидишь?
— Не знаю, дружище. Что?
— Да кругом одни подделки, фальшивки и развод!
— Странные вещи ты говоришь, Гарри. На тебя это не похоже.
— Откуда ты знаешь,
— Ну, в этом же ничего страшного — чего ты так горячишься?
— Я не горячусь, мне просто любопытно. Почему наш район называем Скайленд-Парк? Это ведь совсем не парк. На травке не поваляться — везде чья-то собственность. Под деревьями не посидеть — это, опять же, чьи-то деревья. Так при чем здесь вообще парки?
Эд Майерс усмехнулся.
— Мардж рассказала мне про Гручо Маркса. Неужели такой пустяк так сильно подействовал тебе на нервы?
— Эго не пустяк, Эд. По крайней мере, не для меня. Сегодня все имеет второе дно. Я поначалу не понимал этого, но теперь — имею представление. Этой ночью я все понял. У всех есть телевизор. У всех есть машины. Мужчины стоят и моют их. Тысячи обычных мужчин, но машины у всех — необычные.
— В смысле?
— А ты никогда не думал, Эд — обычные авто перевелись! У всех есть «Коммандеры», «Лендкрузеры», «Куп де Вилль», «Роуд-мастеры». У законченного оборванца — и у того какой-нибудь «Супер-Делюкс»! Куда делись простые, старомодные трудяги на колесах? Не вижу их больше нигде. Везде «Шершни», «Амбассадоры» и «Стратоджеты», за рулями — люди, которым некуда ехать. Некуда — в смысле, по-настоящему. Они едут к продуктовым магазинам, оформленным как итальянские дворцы знати и гордо именующимися «гипермаркетами», оставляют там кучу денег — и все равно при том уходят в прибыль, и…
— Я понял! — просиял Эд Майерс. Ты говоришь, как коммуняка.
— Откуда тебе известно, как говорят «коммуняки»? — вскричал Гарри. — Ты хоть одного-то вживую видел? Слышал, как и о чем он говорит?
— Ну, нет, но я же газеты читаю. Все знают, какие они — коммуняки.
— Неправильно ты, Эд Майерс, говоришь. Надо говорить «всем сказали о том, какие они — коммуняки». Все читают газеты и слушают радио. Но почему бы газетам и радио не врать?
— Но Гарри! Осади коней, дружище!
— Ты читаешь про новое публичное выступление президента, но не он его писал — какая-то команда неизвестных личностей собрана специально под эту цель. Ты читаешь про войну, но ни разу на ней не был. Ты читаешь про какую-нибудь знаменитость, и все написанное оказывается слухом, уткой, липовой сенсацией, привлекающей внимание. Откуда у тебя вообще представление о том, что происходит на самом деле — и о том, что что-то происходит
— Вот ты скажи мне — ты серьезно?
— Я не знаю, Эд. Я шел сегодня по улице — и пытался вкумекать. Все как-то бессмысленно. Эд, я видел детей на улице. Маленькие дети бегают и играют в полицейских и преступников. И это испугало меня.
— С чего бы, дружище? Разве ты не так же играл в детстве?
— Так же! Но… не так. Я понимал тогда, что это все — игра, понарошку. А вот в сегодняшних детях я не уверен. Клянусь, они вес ведут себя так, будто для них это нее всерьез. Они думают — это реально.
— Гарри, ты раздуваешь из мухи слона.
— И веду себя очень в духе времени, ты не находишь? Если б я знал, как — стал бы чертовски богат. Любой, кто может взять муху и убедить всех вокруг, что перед ними слон — поступает очень современно. Гляди сам!
Эд Майерс собирался было запалить новую сигарету, но Гарри выхватил ее у него изо рта.
— Вот, — сказал он. — Отличный пример. Лучший табак в мире, не так ли? Чистейший, отборный, дорогая смесь. Таким его подает реклама. Ты сам-то в это веришь? Ты, надеюсь, понимаешь, что в мире есть сотня других марок, что стоят дороже и дымят лучше?
— Ну конечно, все знают о рекламе…
— А я не о рекламе сейчас говорю. Да, мы зажили не так славно, когда реклама выкупила монополию на ложь. Только обман давно вышел за рамки рекламы. Мы утратили истину, Эд. На всех фронтах — политика, правительство, международные отношения, бизнес, образование. Мы все получаем через кучу искажающих истину линз. Куда делась реальность?
— Ты перетрудился впустую, — заявил Эд Майерс. — Тебе нужен отдых.
— Отдых? Какой отдых? Я смотрел ящик в прошлое воскресенье. Попал на фильм «Джолсон поет опять». Помнишь — Джолсона играет Ларри Паркс, но песни озвучены самим Джолсоном[106]. В наши дни подобное — в порядке вещей. В середине фильма Паркс-в-роли-Джолсона должен встретить Паркса-в-роли-Паркса. И он сыграл обе роли! Паркс-Джолсон говорил с Парксом-Парксом о том, что хочет снять картину о жизни Джолсона, и затем фильм о жизни Джолсона показывает нам, как снимали фильм о жизни Джолсона. Только то, что было показано — совсем не то, что произошло на самом деле, и я вконец…
— Тише, дружище, тише! — Майерс улыбнулся. — Это же все — забавы ради.
— Я и так тихо говорю. Но вот про «забаву» — не согласен. Это все давно уже перестало быть забавным. Все серьезно. Я, признаться, люблю настоящее больше, чем придуманное. И тут — на тебе: все кругом — сплошной эрзац!
— Ты просто надергал случайных примеров и демонизировал их.
—
— Что ж, если ты еще и религию сюда хочешь приплести…
— Я не приплетаю религию! Да посмотри же ты хотя бы на себя! Гарри Джессап почти кричал. — На тебе — спортивная куртка, но сам ты — спортсмен? Нет. Посмотри на эти перламутровые пуговицы. Они что, из настоящего перламутра сделаны? Нет, конечно же. Эти золотые часы — в них хоть грамм золота наберется? Этот полосатый галстук полкового стиля[107] — ты, надо полагать, из Колдстримского полка[108] вышел? Ведь нет же! Снова нет! Ты — просто агент продаж! Заполняешь поддельные налоговые декларации для поддельных предпринимателей, которые кладут деньги на фиктивные счета…
— Гарри, ты кричал! — в комнату вошла Мардж. — Что не так?
— Всё. — Он подошел к ней и стал тыкать в нее пальцем, не сводя при том глаз с Эда Майерса. — Посмотри на нее: вьющиеся светлые волосы. Знаешь, почему они такие? Обесцвечены и завиты. Передние зубы у нее вставные. Белье — утягивающее, чтобы не выдать истинные формы. Я женат на ней почти год — и клянусь, никогда не видел ее настоящего лица. Слишком много косметики. Штукатурка и лживые манеры — в этом вся она!
По щекам Мардж потекли слезы.
— Ты видишь? — всхлипнула она. — Я об этом и говорила! Он таким раньше не был! За одну ночь изменился!
Эд Майерс больше не улыбался. Он серьезно кивнул.
— Может, мы должны обратиться к специалисту…
— Погодите минутку! — воззвал Гарри. — Вы что, думаете — я чокнулся? Вы думаете, у меня совсем крыша поехала.
Майерс пожал плечами, ничего в ответ не сказав.
— Хорошо. — Гарри, сделав над собой усилие, понизил голос. — Отлично. Тогда, наверное, стоит рассказать вам обо всем остальном.
— Остальном? — Мардж перестала всхлипывать. Эд Майерс подался вперед.
— Да. Я никогда раньше не говорил об этом — впервые услышав, подумал, что это чушь. Теперь я уже не так уверен.
— И о чем ты услышал? — спросил Майерс.
— О бомбежках. — Гарри сделал глубокий вдох. — В прошлом году и слышал. В командировке за границей. Никто не знал, откуда этот слух взялся. Но все мы слышали. Говорили, что русские подвергли бомбардировке Штаты. Жестоко по нам прошлись. Но все как-то замяли. Это одна версия. А была еще другая. По ней, наши ученые разработали какой-то новый вид бомбы. Они испытали ее — но учения вышли из-под контроля. Пошла сильная цепная реакция, и вся эта чертова страна взлетела на воздух!
— Специалисты… — начал снова Майерс.
— Погодите. Дайте мне закончить. После — можете звонить специалистам сколько угодно. Вообще, нам сейчас позарез нужен специалист — специалист по правде! Может, хоть он сможет дать ответ!
Мардж подошла к Гарри и положила руку ему на плечо.
— Послушай меня, дорогой, ты хочешь сказать, что всю страну разрушили, пока ты был в командировке?
— Я не знаю, — пробормотал он. — Не знаю, что хочу донести до вас. До себя.
— Будь умницей, Гарри! Подумай немного. Ты же здесь, с нами? И мы с тобой. Мы — в нашей стране. Если она была уничтожена, где же руины? Следы взрывов?
— Их нет. Но почему-то все настоящее пропало, остались одни фальшивки. Нельзя уничтожить то, чего на самом деле нет.
Эд Майерс встал, многозначительно взглянув на Мардж.
— Я пошел звонить, — сообщил он.
Мардж взмахнула рукой:
— Нет! Подожди. Пока — не надо. Пусть он выговорится. Пусть объяснит.
— Спасибо, — поблагодарил ее Гарри. — Знаете, видеть — это еще не все. Говорят, едва родившись, человек видит мир совсем по-другому. Гляньте на стол. Только мы его так видим. А на самом деле это триллион и триллиард маленьких частиц, постоянно искажаемых пространством. Все наши чувства нас дурят — и обоняние, и слух, все. Есть люди, которые видят галлюцинации…
— А, ну вот и полная клиническая картина, — вздохнул Майерс.
— Пожалуйста, не надо, — прошептала Мардж.
— …так что, может быть, никто из нас никогда и не видел реального мира, — продолжал Гарри. — Мы просто условились, что есть вещи настоящие, а есть те, которые вроде как не существуют, потому что мы их видеть не можем. Мы выстроили это соглашение по свидетельствам наших чувств; если что-то видит большинство, то это — правда. Понимаешь, Мардж?
— Да, — сказала та. — Но разве это не доказывает, что мир вещей реален?
— Нет. Уже целых десять лет — или даже больше, — идет процесс замещения реальности суррогатом. Наши чувства слишком просто обмануть. Может быть, мы настолько привыкли к подделкам, что для нас уже и разницы нет. Может быть, есть своего рода точка равновесия. Пока пятьдесят процентов нашей среды реальны, мы в безопасности. Мы все еще можем признать истину, использовать ее как датчик — и судить наше окружение. Но когда остается менее пятидесяти процентов истинности, мы теряем границу. Наш опыт фабрикуется — и как теперь отделять плохие яблоки от хороших, не зная свойства хорошего яблока? Может быть, мы достигли этой точки давно — просто не заметили. Может быть, нас всех водит за нос вера в существование определенных вещей. Если это так, го реальный мир взаправду может однажды исчезнуть, и мы даже подозревать об этом не будем. Коль скоро реальность заместили иллюзии, они для нас и есть — новая реальность.
— Хорошую же ты теорию разработал, дружище, — кивнул Эд Майерс. Жаль только, что в ней дыра — ну просто огромная.
— Дыра?
— Давай потехи ради предположим, что твой слух, что ты подцепил где-то за бугром — правда. Значит, Штаты уничтожил неудачный военный эксперимент. Тогда как у тебя вышло вернуться сюда и жить дальше? Тут же не осталось бы ничего, разве не так? Ни людей, ни зданий, ни радио, ни телевизора, ни книг, ни фильмов — ничего того, что так сильно тебя беспокоит.
— Но если бы нас убедили в том, что ничего не изменилось… — Гарри призадумался. — Да, думаю, в чем-то ты прав.
— Конечно, я прав. — Майерс снова широко улыбнулся. — Просто, подумай обо всем, что ты наплел, дружище. Отдохни пару деньков, и все встанет на свои места.
— У нас из-за тебя чуть крыши не слетели, Гарри, — добавила Мардж, тоже улыбаясь.
— Слетели… — Гарри Джессап захлопал глазами. — Так вот в чем дело! Летающие тарелки. Помните? Нам все уши ими накрутили. Ну конечно же! Вот оно что!
— О, Гарри, ради Бога…
— Все — то же самое! Никто не знал, настоящие они — или нет. Но почему-то сошлись на том, что все-таки — настоящие. Вот они и сбросили эти бомбы. Уничтожили Штаты и захватили власть. Никто даже и не узнал. Они создали мираж и наполнили его фальшивками — и ничего номинально не изменилось. Возвращаясь из командировок, люди заставали все на том же самом месте. Они так привыкли к подделкам в повседневности, что даже не подметили разницы. И я не подмечал ее.
Эд Майерс застонал. Мардж вздохнула.
— Но это — ответ на все вопросы! — воскликнул Гарри. — Это должно быть правдой! Вся это иллюзия подстроена, чтобы не поднялись волнения! Чтобы те немногие люди, что еще остались настоящими, ничего не поняли! Только когда их не станет, этот маскарад кончится! Неудивительно, что нам на уши вешают все больше лапши. Этим они заставляют нас отказаться от собственных умений, все отдать на откуп вымыслу! Кто еще помнит те времена, когда вставных зубов попросту не существовало, а Дикий Билл Хикок считался преступником, а не героем? В наши дни дети думают, что человек по имени Шерлок Холмс реально существовал — если, конечно, в этом мире еще остались дети!
—
— Да — сказал Гарри после недолгих раздумий. — Да. Именно так я и думаю.
И внезапно он подскочил к Эду Майерсу и обвил рукой шею соседа.
— Пусти меня! — придушенно вскрикнул тот, пытаясь вырваться.
Но Гарри не отпустил его. Подхватив со стола нож для резки бумаги, он нанес удар — поразительно точный, настоящий.
Раздался тошнотворный звук. Гарри ковырялся ножом в шее Майерса.
— Смотри! — крикнул он. Я так и знал! Тут одна пыль и шестеренки!
Майерс обвис тряпичной куклой. Гарри разжал хватку, и он рухнул на пол.
Мардж завизжала.
— Смотри же! — рявкнул Гарри. — Видишь этот порошок? Весь ковер теперь в нем! Ну как ты не видишь?
Он замер. Мардж, уставившись в ужасе на простертое тело, всхлипывала.
— Ты убил его, Гарри…
— Как я мог убить того, кого не существовало? Набивное чучело!
— Да посмотри ты еще раз, — простонала Мардж. — Сколько крови, Боже!
И Гарри посмотрел. Нож выпал из его руки и стукнулся об пол. К ногам его подбиралась стремительно растущая красная лужа.
Он смотрел, пока Мардж звонила по телефону. Смотрел, когда она ушла. Смотрел, когда прибыла патрульная машина.
После этого его засыпали вопросами — кучей вопросов. Вокруг столпились какие-то люди, кто-то пришел с камерой и стал фотографировать лужу крови, а потом они взяли тело Эда Майерса и унесли прочь. А Гарри увели.
В конце концов, никого, кроме Мардж не осталась. Убедившись в своем одиночестве, она взяла совок и веник и принялась заметать шарики пыли, весело катавшиеся по полу.
Поверщик сидел в своем рабочем столе и просматривал дело, когда вошел Хенсон. Заслышав сигнал, сопровождавший открытие двери, он щелкнул тумблером. Из центра стола выросло кресло — и замерло на таком уровне, что позволял Поверщику смотреть посетителю прямо в глаза.
— А, это вы, — произнес Поверщик.
— Разве секретарь вам не доложила? Я пришел к вам, как к специалисту.
Если Поверщик и удивился, то удивление свое не выказал.
— Присядьте и расскажите мне обо всем, Хенсон.
— А нечего тут рассказывать. — Хенсон устремил взгляд за окно, к равнинам Верхней Монголии. — Обычное дельце. У меня тут просьба… ну а от вас только сделать свою работу требуется.
— И что у вас за просьба?
— Несложная, — откликнулся Хенсон. — Я хочу убить свою жену.
Поверщик кивнул.
— Это можно устроить, — пробормотал он. — Конечно, уйдет несколько дней…
— Я могу подождать.
— До пятницы — вас устроит?
— Более чем. Не переползет на выходные. Мы с Лайтой планировали отправиться на рыбалку в Новую Зеландию. Хотите присоединиться?
— Уж простите, но до понедельника у меня все расписано по минуткам. — Поверщик подавил зевок. — А с чего это вдруг вам потребовалось убить Лайту?
— Она от меня что-то скрывает.
— Есть конкретные подозрения?
— Никаких. Оттого я и волнуюсь.
— Почему бы вам не поговорить с ней начистоту?
— Так ведь это будет нарушение неприкосновенности частной жизни. Вы же, как дипломированный Поверщик, не станете такое оправдывать?
— Профессионально — не стану, — усмехнулся Поверщик. — Но, коль скоро мы с вами — друзья, то я скажу: по-моему, бывают такие случаи, когда правила должны быть нарушены. Неприкосновенность частной жизни семимильными шагами идет к тому, чтобы стать фетишем.
— Фетишем?
— А, не обращайте внимания, это такой архаизм, — отмахнулся Поверщик, подаваясь вперед. — Значит, если я правильно понимаю, вас тревожит поведение жены. И вместо того, чтобы смущать ее вопросами, вы хотите решить проблему деликатно, просто убив ее.
— Верно.
— Экое рыцарство! Восхищен, право слово.
— Я еще до конца не решился, — стал размышлять вслух Хенсон. — Вообще-то, это даже не моя идея. Просто мои волнения начали сказываться на работе, и мой начальник — Лоринг, вы его, по-моему, знаете, — вызвал меня на ковер. Выслушал, покивал, а потом предложил пойти к вам и организовать убийство.
— Значит, убийству — быть! — Поверщик нахмурился. — Осталось только определиться с методом. Знаете, в иных случаях предпочтительнее суицид. Или несчастный случай.
— Хочу убийство, — помотал головой Хенсон. — Умышленное, первостатейное убийство. — Настала его очередь усмехаться. — Видите, я тоже знаю парочку архаизмов.
Поверщик сделал пометку.
— Ну, раз уж мы заговорили на старый лад, скажите мне вот что: можно ли охарактеризовать чувства, испытываемые вами к жене, как
Хенсон едва не покраснел при звуке этого слова, да вовремя спохватился. Осторожно кивнул.
— Думаю, да, — признался он. — Не могу мириться с тем, что у нее от меня есть какие-то секреты. Знаю, какая это мелочность… мальчишество… вот и решился на такой мальчишеский шаг…
— Позвольте вас поправить, — прервал его Поверщик. — Решение ваше — отнюдь не мальчишество. Хорошо обустроенное убийство — возможно, наиболее зрелый подход к вашей проблеме. Мы, в конце- то концов, в двадцать втором веке живем, а не в двадцатом. Хотя, даже тогда уже кое-что смыслили…
— Вот только не говорите мне, что уже тогда работали Поверщики, — пробормотал Хенсон.
— Нет, конечно же. Тогда все было очень примитивно и узко. Психиатры, психологи, психоаналитики, всякие прочие психи-вот что было. В их силах было обозначить проблему, но не решить. — Поверщик махнул рукой в сторону стеллажа со слайд-файлами. У меня там где-то пять сотен расшифрованных катушек. Материалы из книг двадцать первого, двадцатого, даже раннего девятнадцатого века. По большей части —
Хенсон, слушая, поерзал в своем кресле.
— Как я уже сказал, уже в двадцатом веке люди ухватили намек на правду. Было до ужаса очевидно, что некоторые из упомянутых мной тогдашних методов не работали в принципе. «Сублимация», «катарис» — лишь временное облегчение, но не лечение. Так — в большинстве случаев. А физическая терапия непоправимо уродовала личность. А ведь правильный ответ все это время был у них под носом! Давайте попробуем спроецировать вашу ситуацию на век двадцатый. Итак, есть мужчина, его зовут Хенсон, и он ревнует жену. Он мог бы входить к психоаналитику не один год — и не получить облегчения. Принимая это во внимание, нет ничего непредвиденного и неразумного в том, что он взял и убил супругу. Да, в двадцатом веке такой поступок расценивался как антисоциальный и незаконный. Хенсона бы посадили в тюрьму на остаток жизни. Но его психическое здоровье, готов поспорить, поправилось бы. Избавившись от психического напряжения через прямое устранение раздражителя, он вряд ли бы имел какие-то трудности в дальнейшей социальной адаптации. И психиатры со временем поняли это. Они научились различать психопатов и нормальных людей, стремящихся облегчить свое невыносимое положение. Это было трудно, потому как в тюремной изоляции человек, подвергаясь большим стрессам и большему давлению, приобретал новые отклонения. Но отклонения эти проистекали не из того же источника, что и желание убить жену. — Поверщик взял паузу. — Надеюсь, все это прозвучало для вас не слишком заумно. Такие специфические термины, как «психопат» и «норма» обычно составляют трудности для понимания неспециалистов.
— Я понимаю, куда вы клоните, — сказал ему Хенсон. — Продолжайте. Мне все равно всегда было интересно, как появились Поверщики.
— Обещаю быть кратким, — кивнул Поверщик. — Следующим робким шагом в сторону истины была так называемая психодраматургия. Это был простой метод, в котором индивиду с отклонениями разрешалось встать на подмостки перед большой аудиторией и разыграть свои фантазии, в том числе и те, что подразумевают агрессию и сильные антисоциальные импульсы. Это был прорыв. Ну, не буду утомлять вам историей создания Мастер-Контроля — она началась сразу же после того, как Северная Америка затонула из-за Взрыва. У нас появился МК — и мир зажил по-новому; позже, чтобы презентовать услуги МК в более широком спектре, были созданы Поверщики. Все, что ранее звалось психиатрией, социологией и психодиагностикой, перешло в компетенцию этой новой группы. С этого момента прогресс стал реален. Поверщики быстро вычислили и доказали неэффективность старомодных методов лечения. Обозначение и классификация психического расстройства отнюдь не ведут к его, расстройства, искоренению и преодолению. Называя болезнь, можно было временно сбить пациента с толку, отвлечь… но не излечить. Только действие-разрядка излечивало — вот к чему мы пришли… и обратились к робототехнике. Она дала нам ключ к окончательному решению проблемы. Вот это я и хотел донести до вас, Хенсон. Мы — друзья, и я могу говорить с вами без обиняков. У меня не сыщется для вас пачки тестов, я не стану проверять вашу реакцию и пропускать через прочие формальные процедуры. Но даже если бы вы все это прошли — уверен, я бы пришел к этому же самому решению. Убейте свою жену как можно скорее — и будете здоровы.
— Спасибо, — растрогался Хенсон. — Я знал, что на вас можно рассчитывать.
— Никаких проблем. — Поверщик поднялся. Он был высоким, красивым мужчиной с зачесанными темными волосами. Возвышался над приземистым и худосочным Хенсоном, как мачта. — Вам, конечно, придется подписать все эти бумажки. Все будет готово к утру пятницы. Если хотите внести какую-то конкретику — что ж, самое время.
— Прекрасно, — Хенсон улыбнулся. — Значит, планируем убийство на вечер пятницы. У меня дома. В пятницу Лайта как раз навещает свою мать в Сайгоне. Думаю, будет лучше, если она ни о чем не узнает до самого конца.
— Расчетливо! — похвалил его Поверщик. — В общем, ее робот будет подготовлен к сроку. Какие-нибудь особые требования?..
— Поверить не могу, — покачал головой Хенсон. — Робот этот был сделан меньше двух лет назад — его с ней не отличить. Обошелся нам в семь тысяч.
— Дороговато для убийства, — вздохнул Поверщик, но выхода, сами понимаете, нет. Что-нибудь еще желаете? Оружие?..
— Нет, — Хенсон уже стоял в дверях, — я ее просто задушу,
— Славно! Вашего робота ко мне привезут в пятницу утром, Вы сами смо…
— Постойте, — перебил его Хенсон. — Почему именно моего робота?
— А, формальность. Видите ли, недавно мы чуть больше узнали о том, что в прошлом называли «комплексом вины». Порой прямое действие не излечивает человека, если тому свойственно стремление к собственному наказанию. В былые времена многие люди, совершившие настоящее убийство, испытывали нужду в исповеди. Они буквально сдавались сами. Те, кто этого не делал, шли по пути странной реакции замещения — накладывали руки на себя, к примеру. На случай возникновения у вас подобных импульсов мы сразу предоставляем вам и вашего робота. Рассчитайтесь с ним по собственному усмотрению. Подвергните пыткам. Уничтожьте, если потребуется. Логика в этом есть, не так ли?
— Есть, конечно. Ладно, до утра пятницы. Огромное вам спасибо. — И Хенсон вышел за порог, оглянулся на прощание. — Знаете, от самой мысли о том, что я сделаю, мне становится лучше!
В офис Поверщика Хенсон прилетел, словно на крыльях, в оговоренный срок. У него было исключительно хорошее настроение. Он предвкушал расправу, и оттого день расцветал яркими красками.
Ох уж эти роботы! Штуки несложные сами по себе — но все низвели до рутины. Вообще, их еще в двадцать первом веке разработали в военных целях, но сама концепция, вдохновившая их создание, была давно уж предана забвению. Теперь автоматоны — так их первоначально, исторически называли, — функционировали лишь в качестве рабочих.
Ну и, по случаю, персонифицированных суррогатов. Удобно ведь!
Хенсон вспомнил, как он уговаривал Лайту на обоюдное финансирование покупки роботов — сразу после свадьбы. Он прибегнул ко всем мало-мальски разумным аргументам.
Да, он перебрал все возможные причины — за исключением той, что в конце концов привела его к Поверщику. Возможно, следовало и ее тогда упомянуть — в ответ на ее возражения.
Надо же, а он только сейчас понял, что она ему тогда сказала. Уже в самом начале их совместной жизни у Лайты были какие-то секреты.
Но он был слишком возбужден тогда — запомнил, но не заметил. Оно и ясно — он же тогда изо всех сил старался убедить ее, не до осознания было. И под его напором она сдалась. Согласилась.
Ему припомнились дни в Институте — все те тесты, которые он решал, все время, затраченное на работу с дупликаторами, время, проведенное в студии записи голоса, в кабинете моделирования, в камере мозгосчитывания.
Лайта была права: не из приятных штука. Даже современный человек испытывал атавистический страх при первом знакомстве со своей полной копией, созданной искусственно. Но готовый продукт стоил того. Когда Хенсон разобрался с хитростями запуска, управления и тренинга, он стал испытывать почти отеческую гордость за это создание. Он даже хотел забрать робота домой, но Лайта наотрез отказалась:
— Пусть останутся здесь, на Складе. Если потребуются — закажем выдачу у Поверщика. Чего, надеюсь,
И в этот раз сдался и согласился Хенсон. На их глазах роботов упрятали в металлические шкафы и присвоили инвентарные номера.
— Как трупам! — недовольно пробормотала Лайта. — Мы будто смотрим, как пакуют наши собственные трупы.
Этим все и завершилось. Порой Хенсон упрашивал ее подмахнуться роботом — на время какого-нибудь публичного выступления, к примеру. Но Лайта всегда возражала. В течение двух лет роботы лежали на Складе без дела. Хенсон ежегодно оплачивал хранение и комиссию — и все.
До недавнего времени ситуация оставалась прежней.
До этих необъяснимых недомолвок с ее стороны. До каких-то странных отлучек неведомо куда. До растущей тревоги Хенсона. До того, как он начал задумываться. Задумываться и волноваться. Волноваться и наблюдать. Наблюдать и ревновать. Ревновать и ждать удобного момента, чтобы ее…
Поняв, что засело в его голове, он побежал к Поверщику. К счастью, этот человек был другом семьи. А друг всегда поддержит, поймет и даст совет. Друг не сдаст его Лайте и все подготовит ко Времени.
Хенсон с охапкой готовых к подписи бумаг прошел к двери офиса. Два металлических ящика с роботами уже были отгружены — готовые к отправке туда, куда он скажет. Но почему-то сам Поверщик его не встретил.
— У него какое-то важное дело в Маниле, — объяснилась с ним секретарь. — Но он распорядился насчет вас, мистер Хенсон. Вам просто нужно подписать отказ от ответственности, ну и в понедельник предоставить официальный отчет.
Хенсон кивнул. В предвкушении момента он мог позволить себе наплевать на детали. Он был весь как на иголках — и когда бумаги проходили проверку, и когда два обычных, обезличенных робота вывезли футляры, и когда вместе с ними он мчал домой на гирокаре.
Его перестало трепать только тогда, когда он остался один.
Теперь он мог открыть футляры.
Сначала — его собственный. Он отодвинул крышку, окинул взглядом идеальную копию своего тела, погруженную в умиротворенную отключку все два года с момента своего создания. Хенсона очаровало зрелище: он-то за эти два года успел обрести дополнительные морщины, а вот робот остался таким же, прежним. И при должном обращении робот останется таким еще сотню лет. Хенсон почти завидовал. Роботу были неведомы любовь, ненависть, ревность. Робот не мог испытывать подозрений, робот не сгорал от жажды убийства. Вечный покой.
Хенсон закрыл крышку, поставил футляр прямо и затащил в шкаф. За него это мог бы сделать робот-домоправитель, но Лайта f не разрешила ему взять такого. Даже обезличенного робота-домоправителя она ему не позволила. Лайта! С ее вечными «нравится-не нравится»! К черту ее!
Хенсон сорвал крышку со второго футляра.
Она была там. Великолепная. И в той же мере — отвратная.
Он вспомнил кодовое слово для ее включения. Чуть не подавился им — но все же произнес:
— Милая!
Ничего не произошло. И он понял, почему. Вместо привычного голоса из его глотки рвался рык. Хенсон попробовал еще раз — спокойнее:
— Милая…
И она включилась. Ее грудь стала подниматься и опускаться. Подниматься и опускаться. Она открыла глаза. Протянула к нему руки и улыбнулась. Встала и прошла к нему — не говоря ни слова.
Хенсон смотрел на нее — новоявленную, невинную, без темных секретов и пороков. Как он мог причинить ей — такой — вред? Как он мог поднять на нее руку, когда она подставила ему личико, чтобы он поцеловал ее?
И все же — она была Лайтой. Он должен был помнить об этом. Она была лживой Лайтой, и ее следовало поставить на место.
Он даже не сразу понял, что держит ее за горло — сообщило ему об этом лишь покалывание в кончиках пальцев. Она очень правдоподобно пищала и взвизгивала. Очень правдоподобно размахивала руками. Краска, прилившая к ее лицу, смотрелась ужасающе правдоподобно, глаза, лезшие из орбит, смотрелись дьявольски правдоподобно. Даже шея ее, похоже, была не сильно тверже шеи настоящей Лайты.
А потом все было кончено. Он оттащил обмякший механизм — да, это был лишь механизм теперь, так же, как и ненависть стала лишь воспоминанием, — к дезинтегратору и включил его на полную мощность. Следом ушел и футляр.
Хенсон лег спать, и сны ему не снились. Впервые за несколько месяцев он спал без снов, потому что с Лайтой было покончено, и он снова стал самим собой. Терапия завершилась успешно.
— Вот так все и прошло. — Хенсон сидел в кабинете Поверщика, будничное солнце било ему в глаза.
— Отлично. — Поверщик улыбнулся ему, пригладил волосы. — А как вы с Лайтой провели выходные? Рыбка клевала?
— Мы не ходили на рыбалку, — сказал Хенсон. — Мы говорили.
— Вот как?
— Я все равно рано или поздно рассказал бы ей. И я решил: чем раньше…
— Как она приняла это?
— Поначалу нормально…
— А потом?
— Потом я задал ей несколько вопросов.
— И?..
— И она ответила.
— Она рассказала, что ей приходилось скрывать от вас?
— Без большой охоты, но — да. Все выложила после того, как я сознался.
— И что же это было?
— Я звонил ее матери в пятницу вечером. Она не была в Сайгоне. И вы не были в Маниле по важному делу. Хенсон подался вперед. — Вы, двое, были вместе, в Нью-Сингапуре. Я все проверил — и она во всем созналась.
Поверщик вздохнул.
— Что ж, теперь вы знаете, — сказал он.
— Да, теперь — знаю, что она от меня утаивала. Знаю, что вы оба утаивали от меня.
— Надеюсь, вы не ревнуете? — спросил Поверщик. — Нет, не станете же вы…
— Она сказала, что хочет ребенка от вас, — сказал Хенсон. — А мне родить — так и не смогла. А от вас вот — хочет. Так мне и сказала.
— И что же вы намерены предпринять?
— Это вы мне скажите, — пробормотал Хенсон. — Поэтому-то я к вам и пришел. Вы — мой Поверщик
— И что бы вы хотели сделать?
— Убить вас, — ответил Хенсон. — Снести вам полголовы из бластера.
— Неплохая идея, — кивнул Поверщик. — Я подготовлю своего робота к любому удобному вам сроку.
— У меня, — произнес Хенсон. — Этим вечером.
Отлично. Его пришлют к вам…
— Еще кое-что. — Хенсон сглотнул слюну. — Я хочу, чтобы Лайта видела.
Теперь пришла очередь Поверщика взволнованно ерзать в кресле.
— Вы хотите, чтобы она прошла через это?
— Я сказал ей. Она согласилась.
— Но подумайте о том, как это повлияет на нее!
— Подумайте о том, как это уже влияет на меня. Вы хотите, чтобы я сошел с ума?
— Ни в коем случае, — сказал Поверщик. — Вы правы. Нужды терапии… Мой робот будет у вас в восемь часов. Бластер прислать вместе с ним?
— Не нужно, у меня свой есть.
— Какие указания я должен дать своему роботу?
Хенсон сказал ему — с убийственной прямотой, и посреди его разъяснений Поверщик отвел взгляд и покраснел.
— …и вы, двое, будете вместе, как будто все по-настоящему, и я ворвусь, и…
Поверщик, зябко поведя плечами, выдавил из себя улыбку.
— Зрелищность, — произнес он. — Что ж, если вам нужно именно это, так все и будет.
Так пожелал Хенсон, и так все и шло — до определенного момента.
Он вломился в комнату в четверть девятого — и застал их вместе: Лайту и робота Поверщика. Робота хорошо проинструктировали: он хорошо изобразил удивление и испуг. Лайте инструкции и не требовались — она была вся пунцовая от стыда.
Хенсон вскинул бластер. Прицелился.
Увы, он самую малость опоздал: робот грациозно поднялся с кровати, сунул руку под подушку — и достал другой бластер. Он взвел его, прицелился и выстрелил, уложив все в одно выверенное движение.
Хенсон зашатался и упал. У него не было половины головы.
Лайта закричала.
Тогда робот обнял ее и прошептал утешительно:
— Все кончено, дорогая. Мы сделали это! Его помутненный рассудок принял меня за робота! Теперь, — он взглянул ей в глаза, — мы всегда будем вместе. У нас будет ребенок. Много детей, если ты захочешь! Между нами теперь ничего не стоит.
— Но ты убил его, — прошептала Лайта. — Что они с тобой сделают?
— Ничего. Это была самооборона. Не забывай, я — Поверщик. Как только он первый раз вошел ко мне в кабинет, все его слова пошли под запись. Я докажу, что пытался удержать его от безрассудства. Выработал терапию. Но ничего не помогло. Последний наш разговор не попадет в суд — я уже стер его. Так что в глазах закона я буду вне подозрений. Я пришел проведать его — и увидел, что он пытается убить настоящую тебя. Что мне оставалось делать? Я достал бластер и уничтожил его — в порядке самообороны!
— И тебе это сойдет с рук?
— Конечно, сойдет. Он же был ненормальным — записи все покажут.
Лайта приподнялась и положила руку ему на плечо.
— Поцелуй меня. По-настоящему поцелуй. Я люблю все настоящее.
— Я тоже, — ответил Поверщик, наклонился к ней… но вдруг замер, глядя на что-то. Она проследила взгляд — верно, он смотрел на Хенсона.
Они оба увидели это: из дыры в голове убитого торчали тонкие проводки.
— Он не пришел, — произнес потрясенно Поверщик. — Наверное, заподозрил что-то… и послал своего робота вместо себя.
Лайта задрожала.
— Ты должен был отправить робота, но не сделал этого. Он должен был прийти сам, но послал робота. Получается, сейчас…
Дверь вдруг распахнулась.
И в комнату вошел Хенсон.
Он бросил взгляд на своего робота, лежащего на полу. Посмотрел на Лайту. На Поверщика. Усмехнулся. То был не оскал безумца — просто горькая, осуждающая улыбка.
Он неторопливо поднял карманный бластер, хорошо и тщательно прицелился — и выстрелил лишь один раз: так чтобы и Лайта, и поверщик оказались на пути смертоносного, прожигающего всё насквозь луча.
Он склонился над телами. Тщательно убедился, что они настоящие. Взгляды Лайты вдруг показались ему проявлением высшей разумности. Хэнсон полюбил настоящие вещи. Но и без поверщика он ни за что бы не дошел до такого. Тот тоже дал ему много хорошего. Например, рассказал о древней психодраматургии. Работает ведь. Злость оставила его, ушла и обида. Хэнсон был абсолютно спокоен. В его сердце вернулась гармония — с миром и с самим собой.
Улыбнувшись, он распрямился и пошел к двери — чувствуя себя, впервые за много лет, абсолютно
Нервно накручивая пропеллер на своей шапочке, будущий президент Соединенных Штатов выглянул из-за занавеса в конференц-зал.
— Сейчас? — пробормотал он. Девушка за его спиной покачала головой.
— Еще рано. Пусть отойдут от демонстрации. — Она улыбнулась. — Ты счастлив, Джон?
Джон Хендерсон кивнул.
— Да, но и немного напуган.
— Не забывай, ты — будущий президент.
— Если меня еще изберут. — Хендерсон ухмыльнулся. — Это ведь все — только приготовления, помнишь? Да и НАФЛы нагнали сюда немалую толпу.
— ЛАФКИ все равно победят. — Эйвис ободряюще сжала его руку. — Как тебе понравилась папочкина речь на выдвижение?
— Шикарная. Выстрелила на все сто.
— Ну, вот и я о чем! Только вслушайся в этот шум.
Вместе они приникли к прорехе в занавесе и стали смотреть, как участники съезда вышагивают по коридору. Где-то фоном играл орган — но из-за дружного хора голосов, скандирующих имя Хендерсона, невозможно было понять, что именно игралось. С одинаковым успехом то могла быть и литания, и какой-нибудь шлягер. Толпа сторонников Хендерсона подбрасывала в воздух шапочки с пропеллерами, поливала друг друга струйками из водяных бластеров, размахивала трубочками, свернутыми из журналов штата.
Все делегации присоединились к митингу, собравшись у баннеров с эмблемами клубов всей страны. На глазах у Джо Хендерсона вышагивали легенды. Был тут и контингент из Сильверберга, и флаг «Монстров-Болотников», а в глубине зала маячила снежная эмблема маленькой группки с далекого Северного Пола[109]. Вперемешку с растяжками «ХЕНДЕРСОНА В ПРЕЗИДЕНТЫ» попадались и более замысловатые декларации — «ГРИНЕЛ БЫЛ ХОРОШ, НО ХЕНДЕРСОН ЛУЧШЕ», «ТАМ, ГДЕ УИЛЛИС, ТАМ ПРОГРЕСС», ну и как же без хорошей шутки — «ПРОТИВ РОМА НЕТ ПРИЕМА». Но вот отец Эйвис, Лайонел Дрейк, снова поднялся на трибуну и призвал собравшихся к порядку, постучав молотком. Когда известные на всю страну фэны заняли свои места, он взял микрофон и начал небольшую вступительную речь.
— Готов? — прошептала Эйвис. Джон Хендерсон кивнул. Она обвила его руками и чмокнула в щеку. — Тогда иди и задай им жару, — промурлыкала она.
Он услышал, как Лайонел Дрейк произнес его имя, услышал, как заревела толпа — и, отдернув занавес, шагнул вперед. Они встретили его одобрительными криками, и когда все улеглось, он заговорил. Перед ним на трибуне лежала заготовленная распечатка речи, но на нее он даже не смотрел. Джон Хендерсон говорил поначалу неспешно, оглядывая лица в толпе. Такие молодые! Столь абсурдно юные! Основное ядро только-только перешагнуло подростковый порог, и меньше трети выглядели хотя бы на тридцать лет. Среди всех делегатов едва ли могло сыскаться больше дюжины стариков — седина Лайонела Дрейка выделялась, как маяк посреди бурного моря. Лайонел Дрейк был редким исключением — был жив еще во времена Эллисона, застал Филлипса, Кайла и Акермана! Понятное дело, он был всего-навсего ребенком, но все-таки — уже был! И сотни миллионов людей по всему миру — тоже были… Что делало Лайонела Дрейка поистине примечательным человеком — он выжил, когда сотни миллионов погибли. Лайонел Дрейк остался в живых, перекинув настоящий живой мостик к кажущемуся небывало далеким прошлому.
Джон Хендерсон понял, что как раз о прошлом сейчас и говорит. Говорит, не сверяясь с бумажкой, не полагаясь на память — исключительно от сердца.
— Вы хотите знать, какая у меня программа, какие я строю планы, — вещал он. — Но это пока что подождет. Сегодня я хочу сказать вам лишь одно. Выражаясь бессмертными словами Такера, будь славен он в веках, «фандом — это образ жизни». Поражает, не правда ли — эти слова пережили ужас нашего столетия. Каким бы удивительным нам с вами сей факт не казался, именно век назад они впервые и прозвучали. Нам неизвестны обстоятельства, родившие их. Мы едва ли знаем что-то о том, кто их произнес. Мужчина, которого звали не то Уилсон Такер, не то Артур Такер, не то Боб Такер, сегодня — личность полумифическая. О нем мы знаем куда меньше, чем о Шекспире, Уэллсе, о великих столпах научной фантастики вроде Джека Вэнса. Но слова его живут до сих пор. Они выжили в старые времена, когда фандом только-только зарождался, неся свет во мрак человеческих умов. Когда предшественники — и ваши, и мои тоже — были скромными и недооцениваемым меньшинством, эти слова придавали им сил. Сил для преодоления насмешек и неприятия необразованных масс — поклонявшихся телевидению, автопрому и «жесткой руке». Вы ведь все знаете историю — как собирались ранние фан-клубы, как проводились первые конвенты. Тогда у них не было ни мощи, ни признания. Почти всех их принимали за инфантильных оптимистов, фанатиков. И все же они выстояли. Журналы научной фантастики, сплотившие их, давно уже обратились в ничто, но разве забудем мы когда-нибудь их названия? «Эмэйзинг сторис», «Эстаундинг», «Гэлакси», «Фантастик Юниверс», «Мэгэзин оф Фэнтези энд Сайнс Фикшн», «Инфинити», «Дайменшенс»… эти названия бессмертны! Как и имена их создателей. И все же — в то время они не были знамениты. Был Джон Кэмпбелл, но не было последователей-кэмпбеллитов. Был Эйчел Голд — и никто его не поддерживал. И когда сэр Энтони Буше, скрывшись за псевдонимом «Фрэнсис Буше», создавал свои восхитительные иллюстрации, разве кто-то намеревался его канонизировать? Нет! Так почему же все эти великие мужи продолжали делать великое дело? Мне кажется, вела их единая сила, единый порыв. Почему же никто их не слушал? Разве величайшие умы — Азимов, Брэдбери, Артур Кларк, — не предупреждали нас об опасности, таящейся в бессмысленной гонке вооружений? Никто не внял им — и к чему это привело? Радиационные поражения, зоны отчуждения, геноцид и разруха. Все общественные структуры, от политических и религиозных до социальных и экономических, испарились в атомном огне. Даже военная машина развалилась, не сумев сдержать сама себя. И что же осталось? Только бескорыстная вера фандома. Когда война уничтожила университеты, библиотеки и книги, что нас спасло? Частные коллекции горстки уцелевших фэнов. В трущобах, на задворках разбомбленных городов, в чудом нетронутом хранилище Блумингтона, те несколько рабочих мимеографов продолжили свое дело. И когда выжившие рискнули заселить большой мир снова, когда те жалкие несколько миллионов, оставшиеся от сотен миллионов, отважились воссоздать человечество из праха, многих ждала участь похуже их сгинувших в огне войны собратьев. Кого-то скосили болезни. Кто-то просто обезумел, увидев, что стало с привычным миром. Кто-то пытался обрести дикарскую власть над своими собратьями или же вернуть старые порядки. В итоге самопровозглашенные диктаторы и амбициозные царьки уничтожили друг друга. Фэны, утратившие веру в индустриальную науку, в военную науку, в так называемое правительство и в религиозные доктрины, романтизировавшие ужасы войны, должны были создать что-то новое — и они создали. Всемирный Фандом — основанный на дружбе, взаимовыручке и о бщей вере в истинное человеческое братство и гуманность научного знания. Фэны не сошли с ума. Фэны не стали никому угрожать силой. Фэны были готовы к новому порядку, к новому рассвету. Ибо даже в эпоху тьмы и разрухи они верили в свой девиз: фандом — это образ жизни. И в итоге именно фандом стал новым фундаментальным принципом. Дети Первых Фэнов, усвоив от своих родителей суровые уроки прошлого, создали организации, известные ныне как ЛАФКИ и — о да! — НАФЛ.
При упоминании партии-конкурента толпа загудела, но Джон Хендерсон, воздев руку, призвал ее к тишине.
— Не позволяйте принципам взять верх над рассудком, — предупредил он. — Мы, сторонники ЛАФКИ — Любительской Ассоциации Фантастических и Комиксовых Изданий, — рассматриваем НАФЛ как некое заблудшее меньшинство. Так называемая Национальная Ассоциация Фэнтези-Любителей никогда не победит на выборах, будь они национальные или же интернациональные. — Присутствующие зааплодировали, но Хендерсон снова остановил их. — Но не стоит забывать, что НАФЛ — такие же фэны, как и мы. Возможно, менее искренние — но все же фэны. И они тоже верят в то, что фандом — это образ жизни. — Он помедлил, набрал в грудь воздуха. — Помните, что когда-то мы трудились вместе. Все мы. Наши родители помогали нам воссоздавать умершие города и обрести смысл. Используя научное знание и веру в лучшее, сохранившуюся в научной фантастике, они добыли порядок из хаоса. Именно гуманистические принципы всеобщего фандома возродили мир. В последние тридцать лет мы далеко продвинулись. Наш мир все еще страдает от нехватки людей — огромные пространства все еще представляют собой непригодные для жизни руины. Но мы делаем успехи. Под чутким руководством региональных фан-клубов и при помощи передовых фэнов мы двигаемся вперед. Да, мечта фэнов прошлого о достижении звезд — все такая же мечта. Но в наших небесах снова парят летательные аппараты — замечательные дирижабли-«хайнлайнеры». Мы снова строим заводы и лаборатории, распространяем свободное знание через университет имени Фредерика Брауна, смотрим в космос из обсерватории Ричарда Уилсона. Больше не будет войн — человечеству и так досталось. Теперь, когда все мы едины — истинные, серьезные, конструктивные фэны, — различия между нами не играют роли. Нас сплачивает одна идея, один принцип, одно правило. У нас есть вера — мы все верим в то, что фандом — это не просто слово, это образ жизни!
Поклонившись, Джон Хендерсон отступил назад за портьеры, не дожидаясь одобрительного гвалта толпы внизу. Он обернулся к Эйвис Дрейк и ее отцу и скромно улыбнулся:
— Ну вот и все… А что насчет того небольшого отпуска, который вы мне обещали?
Дом с верандой стоял неподалеку от Рединга, штат Пенсильвания — вернее, от того, что некогда было Редингом. Это был личный штаб Лайонела Дрейка, и здесь Джон Хендерсон набирался сил перед началом президентской кампании. Конечно, много работы еще предстояло — каждый день прибывали все новые и новые делегации фэнов, и всем нужно было пообещать участие в штатских конвентах: Оклахома-кон, Мидвест-кон, Уэстеркорн — и много-много других. По вечерам Джон выстраивал будущую стратегию на пару с Лайонелом. Но все же более всего он ценил долгие вечерние прогулки рука об руку с Эйвис, в золотистой неге идущего на спад дня, по очарованной сельской местности. Пенсильвания была родиной многих великих — призраки Деймона Найта и Джудит Меррил витали в дымке над полями. Конечно, думать о таких вещах, как призраки — то еще ребячество, но Хендерсон осознавал, что их с Эйвис в некоторой степени объединяло то, что они никогда не ведали, что значит в полной мере быть ребенком. Однажды они даже говорили об этом.
— Мне всегда было не с кем играть, призналась Эйвис. — Когда я родилась, почти все в папином поколении были бесплодны, потому что жили в радиоактивную эпоху. Кроме того, Фандом тогда только-только проклевывался, и порой нам приходилось прятаться. Все еще существовала часть старых Вооруженных Сил, и их лидеры пытались захватить страну. Может, ты помнишь эти самопровозглашенные партии — «Дженерал Моторс» и «Дженерал Электрик», все в таком духе. Папа считает, что Фандом победил, потому что был лучше организован и больше открыт к взаимодействию — у нас был коротковолновый радиоэфир, ротаторная пресса. Но, конечно же, важнее всего было то, что фэны друг другу доверяли, а военные и промышленные партии вечно воевали между собой. Ты наверняка застал те времена, когда у нас каждый месяц был новый президент, потому что предыдущего убивали.
Хендерсон кивнул.
— Именно поэтому мои родители какое-то время пробыли в подполье, — сказал он. — Неподалеку от городка Пеория, если быть точным. Говорят, что там жил Филип Хосе Фармер.
— Тогда ты точно знаешь, о чем я, — кивнула Эйвис. — Папа был психологом — он-то и помог созвать новый Фандом. Даже некоторые из первых фан-клубов были против него — все те Шавериты, Палмериты и другие религиозные секты. Мы переезжали с места на место, не останавливаясь годами. Так что я никогда не знала других девчонок моего возраста, и у меня никогда не было игрушек. К тому времени, как мне исполнилось не то семь, не то восемь, папа заставил меня вырезать трафареты для фэнзинов. Я вырезала добрый миллион, прежде чем ему перепала организация, и мы смогли распространять газеты. Постепенно его планы закрепились, и мы привлекли больше людей к радио и всеобщему издательству. И с их помощью мы выиграли первые настоящие выборы.
— Порой так трудно осознать, что торилось в стране всего шестнадцать лет назад, — сказал Хендерсон. — Я все еще жил в Пеории, когда это произошло. Оканчивал курсы в частной школе старика Шоу. Ом утверждал, что является внуком самого великого Бернарда Шоу, но докатать это, конечно, ничем не мог. Его отец, если верить ему, был членом старого фан-клуба «Гидра». Он был докой в психологии — всегда говорил о Фрейде и Хаббарде. Меня это направление заинтересовало — и вот так вот я познакомился с твоим отцом… ну и с тобой.
— Все вышло как нельзя лучше, не правда ли, Джон? — Она сжала его руку. — И с этого момента все будет еще лучше. Ты выиграешь выборы, мы будем вместе, и…
Джон Хендерсон покачал головой.
— Не упрощай, — ответил он. — Ты же знаешь — это одна из наших больших проблем: все чересчур упрощено! Знаешь ли ты, что во время войны в мире было более двух миллиардов человек, и почти сто восемьдесят миллионов — в одной этой стране? А сколько людей живет на планете сегодня? Двадцать миллионов максимум. Никому не известна точная цифра — потому что у нас нет переписи. Столь много вещей мы утратили и должны вернуть. Во-первых — государственные школы. Мы не можем продолжать, воспитывать наших детей в фан-группах вечно. И мы должны учить их фактам, а не мифам. Мы должны готовить больше инженеров, ученых и техников — и меньше писателей, художников, операторов мультиграфов. Конечно, у нас есть и машинисты поездов, и пилоты хайнлайнеров. Но их мало — нужно гораздо больше! Нам нужно еще лет пятьдесят, чтобы разобрать руины наших городов, а потом…
— Бога ради, ты говоришь так, будто выступаешь с предвыборной речью, — осадила его Эйвис. — Совсем как папа!
— Твой отец — замечательный человек, — сказал Хендерсон. — Не знаю, смогу ли когда-нибудь воздать ему за все, что он сделал для меня. Он обучил меня всему, что я сейчас знаю — а когда-то ведь я был просто желторотым юнцом из фан-клуба Питера Бигла! Он сказал, что выбрал меня в будущие президенты, и я частенько подозреваю, что точно так же он выбрал меня на роль твоего будущего мужа.
— Я тоже, признаться, так думала, — смущенно пробормотала Эйвис. — Но хватит с нас политики.
И до самого конца для они просто беззаботно гуляли — как и весь остаток тех славных выходных. А в следующий понедельник все уже стояли на ушах: Лайонел Дрейк получил внезапную радио грамму, призывавшую его в штаб-квартиру в Старджене — новом городе, что был возведен на задворках того, что некогда являло собой Филадельфию. Эйвис сопровождала его весь день, оставив Джона Хендерсона одного на ферме с домработниками и секретарем.
Хендерсон провел утро, просматривая свои сообщения для прессы в текущих фэнзинах и готовя заявление, осуждающее гротескные теории сумасбродною культа Альфреда Ван Вогта, возникшего во время президентской кампании и угрожавшего как ЛАФКИ, так и НАФЛ. Цензурировать книги Ван Вогта он не стал бы — кардинальный принцип фандома гласил, что вся НФ-литература, спасенная из прошлого, должна быть сохранена и переиздана в образовательных целях, — но счел нужным предостеречь фэнов, чтобы те не воспринимали вычитанное у старины Вогта слишком буквально.
Не были? Так ли все просто?
Едва смеркалось, Хендерсон вышел на прогулку — но не своим с Эйвис излюбленным путем, а через поля, в сторону группы заброшенных ферм рядом с разбомбленным перекрестком. Хендерсону хотелось побыть наедине и поразмышлять. Да, он был кандидатом в президенты, любимцем именитых фэнов, раздававшим практические советы по правильному пониманию культовых текстов. Но сам-то он понимал их верно? Конечно, он прочел эти книги — буквально все, что были спасены из-под обломков. Порванные и потрепанные издания «Гном Пресс», коллекционные реликвии, выпущенные «Даблдеем» — все это давно уж было переиздано и подлежало изучению во всех школах при фан-клубах. Хендерсон никогда не подвергал сомнению авторитет Отцов-Основателей. Когда поисковики наткнулись на пособия по физике в разрушенных архивах университетов, они сопоставили сведения из них с работами великих мастеров-фэнов и обнаружили, что те основывали свои работы на здравых научных принципах, что послужило несомненным доказательством тому, что писали они для распространения рационального знания. Но иные из их продвинутых концепций — искусственная гравитация, космические перелеты, телепатия и телекинез — не были описаны в учебниках. Хендерсон спрашивал и Дрейка, и остальных об этом. Дрейк сказал ему, что, несомненно, такой человек как Хайнлайн обладал множеством полезных знаний, но не торопился раскрывать их правительству. Возможно, каких-нибудь тридцати лет хватило бы человечеству, чтобы «дорасти» и отправиться к звездам, но эти тридцать лет ему никто не дал — сильные мира сего злоупотребляли теорией атома и предпочли тотальное разрушение всего и вся.
Так гласила история. Но так ли все было на самом деле? Кое-что порядком озадачивало Хендерсона. Он не был ни еретиком, ни лже-фанатом, но от вопросов отмахнуться не мог. Если в старые времена фэны были преследуемы и бессильны что-то изменить, как бы Хайнлайна вообще допустили на аудиенцию в правительство? Почему некоторые работы мастеров сохранились в книгах с твердой обложкой, а произведения других, столь же известных, так и не были найдены в руинах? Почему не находили копии первых фэнзинов? Конечно, почти все было уничтожено в годы войны, и бумага была самой легкой мишенью огня — но хоть где-то несколько номеров должны были сохраниться. Адреса многих Мастеров были известны; почему же тогда поисковики не приложили особых усилий к обнаружению архивов Дона Форда, Беа Махаффи, Редда Боггса? Ничто, кроме их имен, не сохранилось — сама собой напрашивалась мысль, что дело нечисто. Хендерсон не знал, был ли Дон Форд родственником Генри Форда, производителя автомобилей, была ли Беа Махаффи строгой пожилой дамой или улыбчивой молодой блондинкой, не ведал, существовал ли на самом деле такой всезнающий гений, как Редд Боггс — или он был всего лишь легендой, этаким геральдическим образом для ЛАФКИ?
Хендерсон оказался на перекрестке. К своему удивлению он обнаружил, что маленькая группа фермеров и местных жителей занимались расчисткой территории вокруг снесенных жилищ. Древний бульдозер прокатился по валу с одной стороны и открыл доступ к крошащимся фундаментам четырех или пяти сооружений. Он подошел поближе, чувствуя прилив любопытства и отпуская на волю фантазию. Тут ведь когда-то жил Ллойд Эшбах, не так ли? Точное местонахождение резиденции Мастера никто не помнил, но все же — здесь жил и умер знаменитый фэн-издатель! Предположим, поисковики обнаружили целый тайник фэнской литературы, что-то, что он мог бы использовать в своей кампании? Это была дикая, невозможная мысль, конечно, но если на секундочку предположить…
— Нужна помощь? — окликнул он землекопов.
Невысокий, коренастый мужчина поднял голову и посмотрел на него, не узнав. Он не носил шапочку с пропеллером и, очевидно, был простым фермером.
— Конечно, коли не шутишь. Хватай лопату. — Он указал на сваленный на обочине инструментарий. Хендерсон ухватился за ржавый черенок и осторожно зарылся в ближайшую груду на почти очищенном фундаменте.
— Что ищите? — спросил он.
— Все подряд. — Фермер крякнул, поддевая лист дерна. — У окружного штаба есть наметочка — мол, здесь есть всякие интересности. Мы каждую неделю жертвуем один день на раскопки — так уже несколько лет кряду. И знаешь, не без славного улова. Этим месяцем планируем перевалить за вон тот перекресток. Ну а что, Рим не сразу был построен…
— Не знаете, кто жил здесь раньше?
— Без понятия. Штабной сказал, тут вполне мог быть дом какого-то Полка.
Хендерсон вздрогнул. Полк. Его мечта все-таки сбылась? Он знал эту фамилию — знал очень хорошо. Честер А. Полк, один из столпов Старого Фандома. Очевидно, это имя ничего не значило для фермера и его товарищей — они просто выполняли порученную работу, выгребали мусор и подбирали все то, что выглядело мало-мальски ценным. Но Хендерсон взялся за работу с остервенением. Его не интересовала антикварная мебель, сломанные пружины, осколки фарфоровой посуды. Он не присоединился к группке, которую озадачили спутниковая тарелка и остов телевизора. Телевидение прекратило свое существование — и, будь обстоятельства иными, ему было бы интересно посмотреть, как выглядела древняя машина. Но сейчас у него была возможность отыскать нечто большее, чем просто реликт. Возможно, картотека. Возможно, несгораемый сейф — а внутри…
Он копал, пот заливал ему лицо. Солнце опустилось ниже, и фермер вылез из ямы, чтобы присоединиться к своим товарищам.
— На сегодня, думаю, достаточно, — сказал он. — Может быть, мы что-нибудь придумаем на следующей неделе. Спустимся прямо на цокольный этаж и посмотрим, где можно будет поднять доски. Этот дом, похоже, был сожжен, а не разбомблен.
Хендерсон кивнул, не отрываясь от раскопок.
— Ты там не устал, приятель? — окликнул его фермер.
Он покачал головой.
— Не возражаешь, если я еще часок покопаю?
— Ну, копай, ежели запал есть, — дал добро фермер. Но помни: все, что отыщешь здесь — собственность народа.
— Само собой. — Хендерсон перевел дыхание. — Если найду что-нибудь, непременно отнесу в штаб.
Рабочие вскоре разошлись, но он даже не заметил их уход — он наконец-то добрался до половиц, а за ними проглядывал спуск в подвал. Хендерсон пробрался вниз, будучи по колено в развалинах. Облака древней пыли вздымались из-под подошв, заставляя его поминутно кашлять. Он зажмурился, пытаясь приучить глаза к мраку. В подвале были ржавые останки старомодной печи, сломанный стол, а на столе — какая-то тускло блестевшая вещь. Пишущая машинка? Подойдя поближе, Хендерсон ахнул — самый настоящий «Гестетнер», сломанный мимеограф старого образца! А под столом — большой металлический короб. Он наклонился и извлек его из-под обломков, смахнул с крышки пыль. Надпись, грубо выведенная черной краской, гласила: ЧЕСТЕР А. ПОЛК, ЛИЧНЫЙ АРХИВ. Архив? Ага, так это не просто ящик — портативный сейф с двумя секциями. Сейф можно открыть. Хендерсон подергал за ржавые ручки — его сердце бешено стучало. Верхний ящик открылся.
Пожелтевшие папки каскадом хлынули наружу. Хендерсон взял одну наугад. На всех листах — либо отпечатанный, либо рукописный текст. Он посмотрел на дату самого верхнего листа — первое апреля 1956-го года! Просмотрев написанное, Хендерсон поспешно перевернул страницу — и попытался разобрать подпись. Джим Хармон? Джим Хармон! Один из старых Мастеров, впервые выступавший за гармонию и универсальное братство Фандома, на страницах журнала «Пион»! Что, если здесь найдутся несколько номеров самого «Пиона»? Поднажав, Хендерсон все-таки смог выдвинуть вторую секцию. О да, «Пион» был здесь. И не он один. Целая коллекция фэнзинов — сказочная коллекция, от которой голова шла кругом. Личный архив Честера Полка, надо же! У Джона Хендерсона не возникло и мысли о том, чтобы снести все это богатство в районный штаб. Ему хотелось лишь собрать как можно больше журналов и несколько наиболее интересных книг в твердой обложке — и укрыть в безопасном месте, где можно будет все спокойно прочитать. До сумерек — не больше часа. Если он перетащит находки в укромное гнездышко под деревьями, где они обычно дремали и считали ворон вместе с Эйвис, никто их там не найдет. Он почитает там, потом вернется к дому с верандой, найдет Эйвис и Лайонела Дрейка, расскажет им обо всем, покажет находки им. Ему нужен всего-то час. Всего один час, а потом…
Почти три часа спустя Джон Хендерсон явился под порог дома. Лайонел Дрейк и его дочь услышали тяжелые шаги в зале, и Эйвис побежала навстречу Хендерсону, когда тот обессилено приник к дверному косяку.
— Джон, что случилось? — спросила она. — Мы с папой вернулись несколько часов назад — никто не знал, где ты и что с тобой. — Она внимательно оглядела его. — Нет, правда, в чем дело?
Хендерсон не ответил. Он прошел мимо нее, плюхнулся на диван и спрятал лицо в дрожащих ладонях.
— Фрица Лейбера ради, что с тобой? — изумилась Эйвис.
— Да, в чем проблема, дружище? — присоединился к дочери старый Лайонел. — Ты выглядишь так, будто привидение увидел.
Собравшись с духом, Хендерсон вытащил из кармана куртки книгу — потрепанную, но все еще читаемую. Дрейк взял ее, прищурился, разбирая название.
— «Бессмертная буря», — прошептал он. — История фантастического фандома, автор — Сэм Московиц. — На мгновение воцарилась мертвая тишина. — Где ты это нашел?
— Там же, где и все остальное, — ответил устало Хендерсон. — Где лежат номера «Пиона» за пятьдесят шестой год. В подвале Честера Полка. Да, того самого, что состоял в переписке с Нэнси Шер, Джо Гибсоном, Эрлом Кемпом и даже самим Уильямом Ротслером. Того, что присутствовал на конвентах. Там все написано. Я прочел.
— Так расскажи! — Эйвис, кажется, успокоилась. — С самого начала. Пап, разве это не чудо?
— Лайонел Дрейк, судя но лицу, едва ли был согласен с дочкой. С минуту он стоял, держа «Бессмертную бурю» в своих старых, морщинистых руках, затем — осторожно положил книгу на стол.
— Не хотите выпить? — вдруг предложил он. — А потом можем поговорить.
Хендерсон не глядя залил в себя два бокала — и застыл, уставившись в стену.
— Ну, не тяни, — подбодрила его Эйвис. — Расскажи нам обо всем.
Когда Хендерсон заговорил, он смотрел на старика, а не на девушку.
— Что тут рассказывать… — прошептал он. — Вы ведь даже не удивлены. Вы знали о журналах — о том, что там написано?
Лайонел кивнул.
— Другие копии находили и раньше, сдается мне. Даже «Бессмертную бурю». И вы, в компании других именитых фэнов, скрыли все от остальных — от наивных простофиль вроде меня.
Эйвис недоуменно перевела взгляд с отца на Джона.
— Вы это о чем? — прищурилась она.
Лайонел поднял было руку, но Хендерсон покачал головой.
— Она должна знать правду, — сказал он. — Пришло время хоть кому-то узнать правду. В том виде, в каком она предстала передо мной сегодня вечером. — Он перевел взгляд на девушку и обратился уже к ней, напрямую. — Я нашел старые фэнзины. И прочитал их. Я не смог бы за это время изучить их досконально, плюс ко всему там куча старых писем, но того, что я вычитал, хватило с лихвой. И я знаю, о чем говорю — впервые в жизни понимаю, о чем говорю. Увы, но все, чему меня когда-либо учили, все, что я знал… оказалось выдумкой. И твой отец об этом знает, Эйвис. Он и его друзья знали об этом с самого начала, но сознательно скрывали и перевирали это знание. Во-первых, фандом никогда не был каким-то преследуемым меньшинством. Не было ни мучеников, ни целеустремленной группы ученых, ищущих решения проблем будущего. Были только мужчины и женщины, что писали истории для публикации — в сохранившихся книгах в твердой обложке и в коммерческих журналах, которых до нас не так уж много дошло, а те, что все-таки дошли, надежно припрятаны людьми твоего отца. Людей, что сочиняли эти истории, фэны того времени называли «профессиональными писателями» — а порой даже «забронзовевшими мастодонтами». Кто-то из них был, несомненно, талантлив. Кто-то даже обладал солидными научными познаниями. Но никто из них не изобретал того, о чем писал. Они даже не были величайшими писателями своего времени. Сами же фэны были другой, отдельной группой. Легенда объединила коммерческие журналы с фэнзинами, но различия есть: фэнзины — это просто любительские публикации, в частном порядке напечатанные и востребованные в малом кругу. Большинство фэнов были подростками. Кто-то увлекался наукой всерьез, да, но далеко не все. И они не стремились спасти мир. Они просто развлекали себя. Знаешь, что я вычитал в одном журнале? Там чуть ли не прямым текстом написано, что фандом — это просто «еще одно дурацкое хобби».
Хендерсон выдохнул и взглянул на лежавшую на столе «Бессмертную бурю».
— А в этой книге, — продолжил он, — рассказывается о самых ранних фэнских организациях. О том, как они враждовали меж собой. Те, кто основали их, не были какими-то там суперменами. Такер был киномехаником, Уоллхайм — редактором газетки. Лаундс никогда не был настоящим врачом. Его «док» — это просто прозвище. Как видишь, это все миф — история о Фандоме, что хранил факел знания, ярко горящий во тьме невежества. Они не были святыми, не были гениями — сборище простых ребят, объединенных общим интересом. Да, у них были клубы, и у них были собрания, и они формировали близкие дружеские отношения, а иногда фэны даже образовывали семьи. Но все остальное — бред. Ложь и пропаганда, скармливаемая глупцам и возвышающая твоего отца и его друзей над этими глупцами. Над наивными дурачками вроде меня.
Хендерсон подлил в свой бокал. Эйвис, понурившись, захлюпала носом. Лайонел Дрейк тяжело вздохнул и сел в кресло напротив молодого человека.
— В старом мире была такая поговорка, — произнес он. — Там, где неведение сулит счастье, глупо Блиш-тать умом[110]. То, что ты говоришь — правда, конечно же. Так все и было. Всегда была небольшая группа людей, знавшая обо всем. Время от времени мы находили фэнзины — и скрывали их. Также мы совершено сознательно посеяли миф о Фандоме — но не для того, чтобы удовлетворить жажду личной власти.
— Какая же еще у всего этого могла быть цель? — удивился Джон Хендерсон. — Зачем еще фальсифицировать историю, скрывать факты, превращать простое хобби в культ?
— У нас была единственная цель, — ответил Дрейк. — Привести весь мир в чувство. Вернуть ему здравомыслие.
— Вы
— Да, именно это, — молвил Дрейк. — Не забывай, я психолог. Не практикующий, вроде тех, о которых ты, возможно, читал. Моей областью изучения была психология масс, отчасти — социология. То, что я сделал, заручившись помощью тех немногих, что пережили тот ужас, было необходимо. Да, отчасти мы придумали историю заново — ту ее часть, что касалась жизни до прихода войны. Но все остальное — правда, мой мальчик, и ты это знаешь. Фандом действительно составлял единственное надежное ядро, оставшееся после того, как мир был выжжен и раздавлен. Таким образом, он сформировал небольшую операционную силу, которая могла бы помочь восстановить порядок; в то время очень немногие люди, способные управлять ручным мимеографом, могли многое сотворить. Помни, они доверяли друг другу в эпоху, когда человек человеку был враг. Но одних лишь мастерства и взаимного доверия было недостаточно. Будучи социологом, я это знал. Каждое важное политическое, религиозное или общественное движение черпает свою силу из других источников — из легенд. Вера в миф наделила силой старые движения — христианские мученики, Ленин и Октябрь, не говоря уже о президенте Линкольне и его полумифической бытности разводчиком на железной дороге. Из легенд происходят песни и рассказы, басни и фольклор, и все это дает людям веру. Веру в свою судьбу, веру в свое будущее. Фандому пришлось создать свои легенды, чтобы стать сильным и преуспеть. Один психиатр по имени Юнг выделил давным-давно шаблон, общий для всех мифологий; продемонстрировал, что людям нужны герои, саги и эпосы, чтобы верить, чтобы выжить в цивилизованном государстве.
— Но у вас не выйдет построить светлое будущее на лжи, — прошептал Хендерсон.
— Ну, вообще-то, наша старая страна тоже зиждилась на чистом мифе вокруг отцов-основателей — вся эта забавная ерунда про Вашингтона и вишневое дерево, и все в таком духе. Со времен Ромула и Рема в Древнем Риме мифы играли свою роль в развитии, давая людям нечто большее, чем они сами, что можно было лелеять и почитать за наследие. И что еще более важно, в данном случае легенда сделала свою работу. Вера в Фандом помогла восстановить наш мир. Фэнским формам правления удалось восстановить порядок. Нам больше не нужны армии в странах, основанных на международном Фандоме. У нас есть работающая экономика, да, но она больше не управляет миром через денежную власть. Впервые со времен Греции под руководством Перикла художник и творец играют уважаемую и важную роль в жизни общества. Наша торговля и наша промышленность медленно восстанавливаются, но на более здравых основах, чем раньше. Увеличивается количество учебных заведений…
— То есть, организуются средства для распространения большем лжи, — горько парировал Хендерсон. — Ни настоящих газет, ни фильмов, ни телевидения…
— Со временем все это будет восстановлено, — спокойно сказал Дрейк. — И, возможно, станут доступными те знания, что мы до поры приберегли. Тебе не кажется, что мы знаем больше, чем считаем нужным раскрыть? У нас есть данные, с помощью которых можно еще раз построить атомные электростанции, продолжить наши ракетные эксперименты, возможно, построить настоящий орбитальный спутник за одно лишь поколение. Но наша главная задача должна состоять в том, чтобы заложить основу для построения лучшего мира в будущем. Да, мы решили построить его на мифе — но знаешь, это лучший миф, чем тот, что поддерживал цивилизации, которые канули в прошлое. Ты хочешь, чтобы мы встали на старый путь, где закон силы довлел над силой закона? Вернулись к тому умопомрачительному заблуждению прошлого, провозгласившему, что клиент всегда прав? Должны ли нашими героями быть массовые убийцы или люди, сделавшие из чистой науки инструмент уничтожения? Легенда о Фандоме сохранила толику здравомыслия в мире, что был убит стараниями безумцев прошлых поколений. Мы не можем отвернуться от нее сейчас. Я знаю, о чем ты думаешь, мой мальчик — возможно, тебе хочется снять свою кандидатуру, свернуть кампанию, рассказать всем все как есть. Но к чему это все приведет? Не лучше ли помочь делу, зная, что в грядущем поколении люди будут продолжать ценить знания и жизни друг друга? Придет время, когда мы сможем позволить легендам умереть; когда мы сможем гордиться нынешними достижениями, научиться мечтать о будущем, а не о прошлом. Но на данный момент человечеству нужна мечта о прошлом, чтобы противостоять кошмарной реальности того, что на самом деле произошло. Такова цель Фандома, истинная и единственная цель — подарить людям мечту и позаботиться об их душе.
Хендерсон взглянул на Эйвис. Девушка больше не всхлипывала. Она смотрела на него, ожидая ответа. В ее глазах он читал любопытную смесь любви и верности, стыда и страха. Эти эмоции, как он знал, отражались в его собственном взгляде.
— Если я подыграю вам, Лайонел, — тихо сказал он, — я изберу самый легкий путь…
Дрейк открыл было рот, чтобы возразить, но раньше него заговорила Эйвис:
— О нет, Джон. Это будет самый трудный путь — знать правду и при этом не сообщать ее. Нести бремя вины за вынужденный обман. Жить во лжи, чтобы все остальные жили праведно.
— Возможно, ты права, — ответил Хендерсон. — В любом случае… стоит попробовать. Полагаю, мы должны попытаться.
…Вместе они вышли на улицу, навстречу звездному небу. В вышине завис мирно дрейфующий «хайнлайнер». Хендерсон думал о мифе, на котором вырос — мифе, что умер для него навсегда, но который нужно было сохранить для его собратьев. Что ж, Лайонел Дрейк поможет ему. И Эйвис — тоже. Возможно, он сможет выстоять до самого конца. Фандом для него так и остался образом жизни. Совершенно случайно Джон Хендерсон вспомнил еще одно высказывание, которое сохранилось от старых дней — вычитанное им в одном из фэнзинов этим грустным вечером. По иронии судьбы, он только сейчас постиг его истинный смысл.
Смиренно глядя на звезды, он процитировал вслух:
— Быть фэном — благое, но очень-очень одинокое призвание…
Ранним утром, 4 июля 1776 года Томас Джефферсон выглянул в пустой Индепенденс-холл и закричал:
— Айда, ребята! Горизонт чист!
Когда он вошел в большую комнату, за ним проследовал Джон Хэнкок, нервно пыхтевший сигаретой.
— Тэкс, — цыкнул зубом Джефферсон. — Курило свое брось, о'кей? Хочешь нас всех запалить, сморчок?
— Прости, дружбан. — Хэнкок огляделся, потом обратился к человеку, шедшему сразу за ним: — Выкинь, а? Кругом — ни одной завалящей пепельницы. И зачем мы только вообще сюда приперлись. Нунцио?
Третий нахмурился.
— Не называй меня «Нунцио», — бросил он. — Чарльз Томсон я, усек?
— Без базара, Чак.
—
Джон Хэнкок пожал плечами.
— Ну а ты что хотел? Ни покурить, ни присесть нормально — эти панталоны, боюсь, по шву разойдутся, если я в них сесть попробую.
Томас Джефферсон повернулся к ним:
— Сидеть не дам, — сообщил он. — С вас всего-то две вещи — росписи и рты на замке. А говорит пусть Бен — сечете?
— Бен?
— Бенджамин Франклин, чмо, — бросил Томас Джефферсон.
— Кто-то сказал мое имя? — Низенький лысеющий толстяк вбежал к ним, поправляя на ходу пенсне с квадратными линзами, сползающее с переносицы.
— Чего ты так долго? — спросил Джефферсон. — Шухер какой?
— Никакого шухера, — ответил Франклин. — Все путём. Я просто заплутал тут слегка. Из-за этого мудацкого пенсне. Оно мне тень на плетень наводит. Я и забыл, что нужно его носить.
— А нужно ли? — усомнился Джефферсон.
— А вдруг кто-то что-то заподозрит? — Франклин оглядел товарищей поверх краев пенсне. — Скорее всего, и так что-то заподозрят — если ты не будешь делать то, что я тебе говорить буду. — Его взгляд скользнул по голым стенам комнаты. — Так, который час?
Томас Джефферсон закатал оборки на рукаве и глянул на наручные часы.
— Полвосьмого, — объявил он.
— Уверен?
— Перед нашим отбытием — сверился по радио.
— Ну, тут-то ты можешь забыть о радио. До него еще много лет. И сними-ка эти часы — в карман спрячь. За такие вещички мы можем здорово поплатиться. Проблемы могут быть, сечешь?
— Проблемы… — Джон Хэнкок возвел очи горе. — У меня их и так — хоть отбавляй! Взять хоть эти туфли. Они мне не по ноге — жмут, заразы!
— Так, надел — носи с честью и рта не разевай, — приказал ему Бенджамин Франклин. — Хорошо бы было, чтоб ты побрился, босота. Хорошенькое дельце — президент Континентального Конгресса явится на историческую встречу небритый…
— Ну забыл я, и что? Была б у меня бритва с собой — так ее тут даже воткнуть негде!
— Ладно, уже без разницы. Главное — сидим тихо и держим в уме, кто мы на самом деле. Мистер Джефферсон, у вас Декларация с собой?
Никто не ответил.
Франклин встал вплотную к высокому детине в парике:
— Джефферсон, это я к тебе обращаюсь.
— Забыл, — застенчиво улыбнулся детина.
— Смотри, впредь-то не забывай. Так где бумага?
— Здесь, у меня в кармане.
— Так, доставай. Мы должны сразу тут подписать, до чьего-либо прихода. Я рассчитываю, что они начнут собираться к восьми, не позднее.
— К восьми? — Джефферсон вздохнул. — Ты что, хочешь сказать, что они тут так рано начинают работать?
— Наши друзья в задней комнате выглядели так, будто всю ночь работали, — напомнил ему Франклин.
— У них что, нет профсоюзных часов?
— Нет, и ты это сейчас не говорил. — Франклин серьезно оглядел спутников. — Это касается всех вас. Следите за своими языками. Промах мы себе позволить не можем.
— Тоже мне новость. — Чарльз Томсон взял пергамент у Джефферсона и развернул.
— Осторожней с ним, — предупредил Франклин.
— Расслабься, а? Я просто хочу посмотреть. Я таких штук никогда не видел. — Он взглянул на рукопись с любопытством. — Нет, ты только зацени этот почерк. Побуквенно выводил, что ли. — Разложив Декларацию на столе, он принялся читать, бормоча слова вслух.
— «Когда в ходе человеческих событий является необходимость для одного народа порвать политические связи, соединявшие его с другим, и занять между земными державами отдельное и равноправное положение, на что ему предоставляется право самой природой и ее Творцом, то уважение к мнениям людей требует, чтобы он изложил причины, побуждающие его к такому отделению…» — мать моя, что это за шифр? Почему эти ребята не пишут на обычном английском?
— Неважно. — Бен Франклин забрал у него свиток и подошел к столу. — Я собираюсь пересмотреть ее прямо сейчас. — Он порылся в ящике, находя свежий пергамент и гусиное перо. — Почерк скопировать, боюсь, не смогу, но вот от Конгресса отбрехаться сумею. Скажу им, что Джефферсон вносил последние изменения в спешке. Кстати, про спешку будет чистая правда.
Он склонился над пустым пергаментом, еще раз пробежал глазами оригинальную декларацию.
— Нужно сохранить стиль, — произнес он. — Очень нужно. Но самое главное — добавить новые положения в конце. Так, все молчат, никто мне не мешает. Мы — на самой важной стадии плана, улавливаете?
В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь царапаньем пера Бенджамина Франклина.
Джефферсон глядел ему через плечо, кивая время от времени.
— Не забудь оговорить ту часть, где сказано, что я временно смогу рулить, — сказал он. — И упомяни про казначейство.
Франклин нетерпеливо кивнул.
— Все сделаю. Не возбухай попусту.
— Как думаешь, они подпишут?
— Конечно, подпишут. У них и выбора-то нет. Сразу же после той части, где сказано, что мы теперь независимое свободное государство, идет положение о временном правительстве. Это, кстати, тебе нужно было бы по-хорошему написать.
— Ну ладно, как скажешь.
Франклин закончил, откинулся на спинку кресла, ткнул в грудь Джефферсона пером.
— Кашляни, — приказал он.
Джефферсон кашлянул.
— Еще раз. Громче.
— Чего ради?
— У тебя ларингит, — пояснил Франклин. — Запущенный случай. Поэтому ты и молчишь. Если кто-то что-то у тебя спросит — просто кашляй. Идет?
— Идет. Я все равно не хочу ни с кем болтать.
Франклин глянул на Хэнкока и Томсона.
— Вы, двое — подписываете и мотаете удочки. Когда прибудет вся кодла, вы идете за кулисы. Я вам приплету какую-нибудь отмазку — это меньший риск, чем если кто-то вас прижмет и станет допытываться. Понятно?
Двое мужчин кивнули. Франклин протянул им гусиное перо:
— Вот. Вы, двое, должны подписать ее в первую очередь.
Хэнкок поставил размашистую подпись. Уступил место Томсону.
— Помни, ты — секретарь, — напутствовал того Франклин. Томсон робко обмакнул перо в чернила. — В чем дело, перо тебе неудобное?
— Конечно, неудобное, — ответил Томсон. — И эти шмотки меня сейчас доконают. И никто из нас не знает, как надо говорить. Нам это не сойдет с рук, Мыслитель. Мы наделаем ошибок.
Бенджамин Франклин встал.
— Мы сделаем историю, — заявил он. — Просто следуй моим приказам — и все будет в порядке. — Он замер и поднял руку. — Выражаясь бессмертными словами самого Бенджамина Франклина — ну, то есть меня, — мы либо доболтаемся до единого мнения, либо будем поодиночке болтаться на виселице.
В Филадельфии они долго болтались вместе — Сэмми, Нунцио, Мэш и Мыслитель Коцвинкл. Они фальшивомонетили, занимались мелким рэкетом, но в основном — мошенничали на ставках.
Дела вообще пошли на лад, когда к ним подключился Мыслитель — он был настоящий дока по стряпыванию темных дел, со степенью, офисом и всем прочим. А самое забавное в нем было то, что у него имелась всамделишная регулярная юридическая практика, и он мог хорошо нажиться, не рискуя попасться на нарушении закона.
Но он работал с ними — так уж была устроена его душа.
— Объясняется все просто, — говорил он им. — Я не гордый. Согласен взяться за то, что само в руки идет. Супер-эго у меня нет. — Смолвил как Боженька — в этом был весь Мыслитель Коцвинкл.
Хотя, в конце концов, именно из-за него они угодили в переплет. В начале все было хорошо. С его адвокатской конторой в качестве прикрытия не составляло труда выходить на крупную рыбу — не мелкоставочный рабочий класс, но серьезные игроки-воротилы. Их он направлял к Сэмми, Нунцио или Мэшу, и они обрабатывали клиентуру по высшему классу.
Это приносило деньги. Большие деньги — такие, что им впору самим было становиться крупными рыбами. Комбинируя умную игру с разумным жульем, они могли бросить вызов самому Микки Тарантино. И они бросили — кто бы не рискнул? На проверенных лошадках — все должно было пройти тип-топ, но почему-то не прошло, и они подсели на долг в двадцать тысяч.
Микки Тарантино знай себе улыбался, но улыбка сползла с его рожи, когда Сэмми пошел к нему и сказал, что им нужно время на то, чтобы выплатить долг.
— Какого черта? — спросил Микки. — Вы, ребята, по уши в клиентах. Все богатые лошки бегут к вам делать ставочки.
— Но с каждой ставочки — да по прибавочке, — сознался Сэмми. — У нас ведь куча внештатных сотрудников, у которых тоже своя доля. Нерадивые жокеи, вандалы, «рыжие» — все тоже хотят есть. А мы хотим не просто есть, а жрать от пуза. Тут не накопишь. Извини, но прямо сейчас денег нет. Надо как-то достать.
— Вот именно, — сообщил сухо Микки Тарантино. — Даю срок до завтрашнего утра. Мне без разницы, где вы возьмете бабки — хоть на Поле Чудес вырастите, — но к завтрашнему утру они должны быть у меня на столе.
Сэмми ничего не осталось, как только вернуться в офис Мыслителя Коцвинкла и поведать горячие в прямом смысле слова новости.
У Мыслителя тоже нашлось известие.
— Не только Микки Тарантино думает, что мы зажрались. Дядя Сэм держит руку на нашем пульсе. Введен какой-то новый налог на контору. Повышенный.
— Повышенный! — взвыл Сэмми. — Шикарно! Микки Тарантино припер спереди, налоговики — сзади. Что делать-то?
— Я предлагаю потрясти наших клиентов, — ответил Мыслитель. — Найти какого-нибудь проштрафившегося вкладчика и попросить нас проспонсировать.
Сэмми вызвал Нунцио и Мэша, и они пошли трясти. Вечером весь их бедный улов лег на стол в конторе.
— Три тысячи! — фыркнул Сэмми. — Три жалких куска!
— Это что, все? — Мыслитель был удивлен. — Я думал, побольше выйдет.
— Конечно, должно было выйти побольше. Если считать оправдания, обещания и закладки. Но вот — все, что есть по факту. Три жалких куска.
— Как насчет Коббета? — спросил Мыслитель.
— Профессора Коббета? Он под тобой же сейчас, да?
Мыслитель кивнул. Профессор Коббет был у него на личном счету.
— Сколько он задолжал? — принялся выяснять Сэмми.
— Что-то в районе восьмерки.
— Восемь и три будет одиннадцать. Негусто. Но, быть может, если внесем их быстро, Тарантино даст отсрочку по остальному.
— Ну тогда руки в ноги — и к Коббету, — предложил Мэш. — Пойдем и посмотрим, чем он сможет нас обеспечить.
И они все погрузились в машину Сэмми и покатили к старику Коббету. Профессор был человек с чудачествами, жил один и ценил азартную игру. Мыслителя он сердечно приветствовал на крыльце своего большого дома — едва ли не как друга. Правда, вся его сердечность поблекла, когда из машины показались Сэмми, Мэш и Нунцио — и совсем сошла на нет, когда он узнал, с какой целью Мыслитель явился.
Встав в проходе, ребята ногами пришпилили дверь к косяку, а стволами пушек — профессора к стенке.
— Без шуточек, — погрозил ему Нунцио. — Нам нужны наши бабки.
— О Господи! — воззвал к высшей справедливости профессор Коббет. — У меня ведь нет денег!
— Да не гони, — бросил Мэш. — Вон как у тебя тут все обставлено. Меблецо-то хорошее!
— Все заложено, — вздохнул профессор. — Заложено по самые дверные ручки из слоновой кости. Фактически, это все уже не мое.
— Как насчет того училища, где ты работаешь? — спросил Мэш. — Может, скажешь им там, чтоб тебе зарплату подняли?
— Я больше не работаю на университет.
— Какая разница? — не вытерпев, рявкнул Сэмми.
— Да, действительно, — заполировал Мыслитель мягким голосом. — Вы же производили впечатление состоятельного человека, профессор!
Коббет пожал плечами, провел рукой по седеющим волосам.
— Не все золото, что блестит, — сказал он. — Вы вот, например, производили впечатление авторитетного профессионала. И когда я невинно поинтересовался о возможности размещения маленькой ставочки на скачках, я и думать не мог, что буду иметь дело с этими вот головорезами.
— Следите за своими словами, — возмутился Сэмми. — Мы не более головорезы, чем восемь чертовых кусков — «маленькая ставочка»!
— Ваша правда, — согласился профессор. — Я верил в будущее, в котором мог позволить себе такие траты. У меня ведь был хороший пост в университете. Но сейчас все это ушло.
— Как так, профессор?
— Есть один исследовательский проект… стоимость экспериментальных моделей пожрала все мои сбережения, а предание моих теорий огласке стоило мне преподавательской должности. Собственно, ради него я и решился играть на скачках — хотел быстро раздобыть деньги на продолжение экспериментов. Сейчас мои карманы пусты.
— Подумай еще раз, — сказал Сэмми. — А то ведь мы тебя и без карманов сейчас оставим. Это запросто!
— Погоди-ка, — вступился Мыслитель. — Профессор, вы сказали о моделях. А в чем суть эксперимента?
— Я покажу вам, если хотите.
— Давай, — кивнул Сэмми. — Парни, стволов с него не спускайте, а то вдруг он какой-нибудь трюк выкинет!
Но профессор обошелся без трюков. Он повел их вниз по лестнице в подвал, в богато обставленную частную лабораторию. Они прошли к большой прямоугольной металлической конструкции, утыканной катушками и трубками, имевшей смутное сходство с унитазом по проекту Фрэнка Ллойда Райта[111].
— Госсс-поди, — прокомментировал зрелище Нунцио. Ты что, старик, франкенштейнов тут плодишь?
— Держу пари, это — космический корабль, — заявил Мэш. — А проф просто хочет слетать на Марс, отдохнуть, с марсианочками позависать.
— Пожалуйста, — вздохнул Коббет, — обойдитесь без издевок.
— Через минуту этот мир может обойтись без тебя, — напомнил ему Сэмми. — Эта штуковина нам ни к чему. В пункте приема вторсырья за нее двадцатку не дадут.
Мыслитель Коцвинкл сделал знак молчать:
— Что это за объект, профессор?
Коббет покраснел.
— Я не решаюсь пока назвать его так — после всех нападок вышестоящих лиц, — но другого вразумительного термина просто нет. Это машина времени.
— Уф! — Сэмми приложил руку ко лбу. — И это ему мы позволили взять долг в восемь кусков? Он же самый настоящий сумасшедший ученый!
Мыслитель нахмурился.
— Машина времени, говорите? Способная перемещать человека назад иди вперед во времени?
— Только назад, — ответил профессор. — Движение вперед невозможно, так как будущего в любой временной точке еще не существует. И «перемещение» — не лучшее слово. «Транзит» по смыслу подходит больше, поскольку время не имеет ни материальных, ни пространственных характеристик, будучи связано с трехмерной вселенной единственным регистрируемым качеством — продолжительностью. Если принять продолжительность за «икс» и…
— Заткнись, — простонал Нунцио. — Давайте вздуем этого юмориста и уйдем отсюда. Тут мы только время теряем.
— Теряем, все так, — кивнул Мыслитель. — Профессор Коббет это рабочая модель?
— С вероятностью в восемьдесят девять — девяносто пять процентов — да. Я ее еще не испытывал. Но я могу показать вам формулы, по которым…
— Не нужно. Почему вы ее еще не испытывали?
— Я не уверен в прошлом. Или, скорее, в том, как наше с вами настоящее к нему относится. Если какое-либо лицо или объект из настоящего отправится в прошлое, произойдут изменения. То, что исчезнет здесь и сейчас, начнет существовать там и тогда, и это, скорее всего, вызовет… как бы сказать… времетрясение? Времесмещение? В общем, повлияет на настоящее. Вопрос только — на наше ли с вами? — Он нахмурился. — Трудно это все объяснить, не прибегая к соответствующим физико-математическим выкладкам…
— Хотите сказать, вы боитесь, что путешествия во времени изменят прошлое, или что из-за них может возникнуть еще одно настоящее, принципиально другое?
— Вы все упрощаете, но примерно представляете, о чем я, да.
— Тогда что хорошего в вашей работе?
— Ничего, боюсь. Я просто хотел доказать свою точку зрения на практике. Был едва ли не одержим. У меня нет никаких оправданий.
— Так, — Сэмми сделал шаг вперед. — Спасибо за лекцию, проф, но, как вы сами сказали — оправдания вам нет. Думаю, раз уж вы не платите по долгам, надо вам преподать урок. Не думаю, что из этого подвала нас кто-нибудь услышит…
Мыслитель перехватил руку Сэмми.
— Какой в этом смысл? — спросил он.
— Но он нам ни хрена не заплатил!
— И не заплатит, если ты пристукнешь его. Какая нам-то выгода?
— Никакой. — Сэмми почесал в затылке. — Но что тогда делать? Нам нечем рассчитаться с Тарантино. В город нам лучше не соваться.
Мыслитель огляделся по сторонам.
— Почему бы не остаться здесь? Мы в безопасности и изоляции, с хорошей крепкой крышей над головой. Давайте попользуемся гостеприимством мистера Коббета некоторое время.
— Отлично, — буркнул Мэш, — но вечно-то мы сидеть тут не сможем. Ну, оттянем время — и что?
Мыслитель улыбнулся.
— Оттянем время, — повторил он, глядя на постройку Коббета. — Вот вы нам, профессор, и поможете.
— Ты что, хочешь запустить эту дрянь? — уточнил Сэмми. — Ты шутишь?
— Я серьезно, — ответил Мыслитель. — В ближайшем будущем мы точно будем в безопасности… если отправимся в прошлое.
Потребовалось много чего настраивать. Профессор на пару с Мыслителем все следующие несколько дней работали вместе.
— …как включить эти регуляторы? Это что, руль?
— Здесь нет руля. Все управляется компьютером. Давайте покажу еще раз.
— И что, вы можете выбрать абсолютно любую дату из прошлого?
— Теоретически. Основной проблемой является точное исчисление. И мы, и наша Земля не статичны. Мы каждую секунду перемещаемся в пространстве — что уж говорить о более длительных периодах времени. Нам нужно учитывать скорость света, движение планеты, наклон…
— Это — по вашей части. Вы же можете установить математически точное положение в прошлом и настроить компьютер на следование маршруту?
— Думаю, да. Почти уверен.
— Тогда все, что нам осталось — определить, куда, или, вернее, в когда мы отправляемся, — и Мыслитель подозвал к себе Сэмми, Нунцио и Мэша.
— Блин, — крякнул Нунцио, — да давайте просто вернемся на пару-тройку недель назад, когда еще не сделали ставки.
— Узко мыслишь, друг мой. — В глазах Мыслителя вспыхнул недобрый огонек. — Мы же можем отправиться
— Ну тогда давайте в Египет, — предложил Мэш. — У них там были кувшины с золотом, и везде ходили бабы нагишом, да и вообще…
— Ты говорить-то сможешь на древнеегипетском, болван?
— Ну… — Мэш замялся.
— Да неужто вы не понимаете, что назад из прошлого пути не будет? Наше с вами настоящее ведь, как я и говорил,
— То есть, безопаснее всего остаться в настоящем, — подвел черту Сэмми.
— Да кому нужно такое настоящее… — вдруг произнес с мечтательным видом Мыслитель. — Бегать от ребят вроде Тарантино, жульничать по-мелкому на ставках… Вот что, дурни, — он подбоченился. — Вы хотя бы помните, где мы находимся?
— Ну, в Филадельфии, — ответил Сэмми.
— Правильно, в Филадельфии. Надеюсь, все помнят, что произошло здесь в одна тысяча семьсот семьдесят шестом году?
— Какой-то там праздник, да? — предположил Нунцио. — Наверное, наши бейсболисты взяли две награды Лиги подряд.
— Тысяча семьсот семьдесят шестой, дубина! — взвыл Сэмми. — Тогда еще и бейсбола-то не было! Тогда только-только Декларацию подписали!
— Верно, — снова взял слово Мыслитель Коцвинкл. — Именно здесь, в Филадельфии, была представлена Декларация независимости — на Конгрессе. И именно здесь, в тот знаменательный день, революционная казна была передана для временного хранения Вашингтону, Джефферсону, Джону Хэнкоку и Чарльзу Томсону, секретарю Конгресса. Грубо говоря, им подогнали целый вагон золота, на который они должны были снарядить войска и заложить первые городские рубежи.
— Я что-то не понимаю, куда ты клонишь, — сощурился Сэмми.
— Подумай сам! — проникновенно произнес Мыслитель. — Зачем нам влачить жизнь мошенников здесь, когда мы просто можем подсидеть самых первых, первейших проходимцев — и открыть Америку! Если я правильно понял, профессор Коббет, этим мы никаких парадоксов не породим. Территориально мы близко к Индепенденс-холлу — фактически, до него можно пешком дойти. Ведь я прав — машина времени действует только в данных пределах, и перенесемся мы на то самое место, откуда стартуем — только в прошлом?
— Именно так, — сглотнул слюну Коббет, — но…
— Отлично! Далее: время, в которое мы отправляемся — задолго до нашего рождения, так что встреча с собственными копиями нам не грозит. И, наконец: избавившись от отцов-основателей и заняв их место, мы наложим руки на все богатства изначальной Америки! На настоящее золото, а не на бумажки, легко печатаемые и втюхиваемые простакам! А только представьте себе наше влияние — господа, да мы попросту можем перекроить старушку-Америку по своим собственным лекалам! Сделать так, что в ней никогда не будет типов вроде Микки Тарантино!
— А звучит-то неплохо! — просиял Мэш.
— Господа! — воззвал профессор Коббет. — Вы берете на себя слишком многое! Да и потом, это же невозможно! Все это произошло более ста восьмидесяти световых лет назад! Представьте себе поправочный коэффициент и вероятность промашки! А о последствиях подумайте!
— Никаких промашек, проф, — серьезно сказал Мэш, наводя ствол на Коббета, — или последствия грозят одному тебе. Давай, запускай эту штуку. Мы собираемся сделать Америку великой. Сэмми, Нунцио, вы с нами?
Те переглянулись.
— Не знаю, честно, — протянул Сэмми.
— Мне без разницы, — отмахнулся Нунцио. — Все одно — что так, что так. Хотя, я вот лично всегда хотел побывать в прошлом. Когда еще не изобрели эти автомобильные сигнализации.
— Решено большинством голосов, — твердо заявил Мыслитель. — Ты, Сэм, конечно, можешь остаться… вот только, боюсь, расплачиваться с Тарантино придется тебе одному.
— Ага. Нашли дурака! — хмыкнул он. — Я в деле, однозначно.
— Конечно, потребуется подготовка. — Никогда в жизни Мыслитель не выглядел таким взволнованным. — Это я беру на себя. Потребуется куча книг по истории — все, какие только найдутся. Профессор, ходить в библиотеку и по книжным по понятным причинам будете вы. Всю стоимость книг, если что-то потребуется докупить, вычитайте из своего долга. Итак, нам нужны биографии Франклина, Джефферсона, Томсона и Хэнкока. Их портреты, повадки, стиль. Нужны точные исторические сведения — желательно восстановить день буквально по минутам, чтобы не просчитаться со временем прибытия. Как я помню, оптимально будет прибыть рано утром. Они обсуждали Декларацию перед Конгрессом едва ли не всю ночь. Если мы застигнем их врасплох пораньше, мы будем иметь дело лишь с четырьмя испуганными мужчинами — не с оравой их личной охраны.
— Вот только как мы сойдем за матерых политиканов, Коцвинкл? — не без ехидцы в голосе спросил Сэмми. — Мы, сам понимаешь, парни простые.
— Ерунда, — отмахнулся Мыслитель. — На первых порах вас буду выгораживать я. Я лыс и комплекцией смахиваю на Бенджи Франклина. Я обладаю достаточными знаниями и культурой речи. Франклин, так или иначе, был главный в связке. А вас пообтешем в процессе. Парики, одежда — все будет снято с настоящих отцов-основателей, а уж гримом нас обеспечит проф — сейчас все эти штуки вроде искусственных бородавок или пудры конкретного цвета может достать любой ребенок. Об остальном не волнуйтесь. В конце концов, каков он — хороший политик? Простой мошенник, научившийся целовать младенцев.
— Но нам-то в то утро не младенцев придется целовать! — вспылил Сэмми. — Я ведь не такой тупица, как вы, наверное, тоже кое-что читал! Те четверо парней всяко показали себя — произносили речи, уламывали весь Конгресс поставить подписи, все такое прочее. Они знали там всех, и все там знали их. Как мы впишемся? Как сможем повторить все то, что сделали они?
— В этом-то и суть. — Мыслитель Коцвинкл торжествовал. — Мм не обязаны делать все то, что сделали они! Вернувшись в прошлое и избавившись от настоящей четверки основателей, мы получим полную свободу действий! Мы будем писать историю по-новому! В конце концов, у нас есть ваши стволы, а они-то всяко совершеннее тогдашних кремниевых пугачей! Хвала Богам, военная промышленность в наше время шагнула далеко вперед. Ну? Теперь понимаешь?
Гут профессор Коббет, о котором все успели позабыть, робко откашлялся.
— Джентльмены, — мягко сказал он, — наверное, вы не понимаете, какую ошибку совершаете. Кроме того, у меня достаточно патриотических чувств, чтобы отказаться от соучастия в вашем преступлении — и даже попробовать ему воспрепятствовать. Нельзя осквернять нашу историю! Ладно, сейчас я буду говорить даже не как патриот, а как ученый. Слишком много случайных факторов задействовано. Слишком большая вероятность просчета, роковой ошибки и возникновения непоправимых аномалий на всем пути следования машины времени. Нет, нет, — он напустил на себя гордый вид, — делайте, что хотите, а я вот не собираюсь вам помогать.
— Но послушайте, профессор Коббет, — мягко сказал Коцвинкл. — Вы и так уже в последние дни мне много чего объяснили. А я отнюдь не дурак — и не такой законченный гуманитарий, коим вы меня, несомненно, мните. Я смогу запустить эту машину и сам. Конечно, риск по расчетам останется, но разве пьют шампанское те, кто не рискуют? А вот сможете ли вы запустить машину и закончить расчеты без, скажем, пальцев левой руки, — Мыслитель незаметно подмигнул Мэшу, и Мэш ухмыльнулся, — это, знаете ли, тот еще вопрос…
Последняя краска сползла с лица Коббета, сделав профа похожим на призрака.
Понятное дело, он не смог помешать им.
— Мыслитель, старый дуралей! — возопил Мэш, оглядываясь. — У нас таки получилось!
Само перемещение во времени не отложилось в памяти Сэмми. Темнота и вспышки света в темноте, отскакивающие от каких-то белых закрученных линий, выпрыгивавших на них из мрака. И — сильное головокружение пополам с тошнотой. А потом — бац! — и вот они уже не на лужайке за домом профа, а в поле, заросшем пшеницей — под огромным, раскинувшимся до самого горизонта, звездным небом.
Сэмми осторожно втянул воздух — и понял, что Мэш был, похоже, прав. Воздух был какой-то неуловимо другой. Непривычный, чуждый.
Но дышать им было можно — и это было главное.
Все остальное упиралось в сугубо технические моменты.
Ориентируясь по карге, начерченной Мыслителем Коцвинклом, они без труда нашли Индепенденс-холл — такой, каким он еще был в прошлом.
Без труда пробрались с торцов внутрь.
И выполнили грязную работу.
Ни один из тех предметов, что лежали в заготовленной в будущем сумке Мыслителя Коцвинкла — хлороформ, лоскуты ткани, веревка, дубинка из обрезка трубы, набор отмычек, — не остался без работы.
Четыре тела простерлись на полу. Кто-то еще трепыхался, но Мэш работал своей дубинкой споро, и вскоре все это движение и трепыхание улеглось. Использовать ее порекомендовал, опять же, Мыслитель — сославшись на то, что выстрелы в ночи, да еще и в обители отцов-основателей, могут привлечь нежелательное внимание.
Они облачились в загодя снятые с них одежды и парики. Втиснули ноги в старомодную неудобную обувь.
— Ну дела, — выдохнул Мэш, закончив свое переоблачение. — Я своими руками шлепнул старика Франклина. Эх, видели бы меня сейчас мамка с папкой… А говорили еще — ни на что не сгожусь…
— Потом собой погордишься, — одернул его Мыслитель. — Сейчас надо готовиться к парадному выходу.
И они засели за подготовку.
Изменение текста Декларации было идеей Мыслителя.
— Кое-что в этой бумажке явно стоит улучшить, — сообщил он. — Например, я планирую совершенно точно оговорить порядок нашего общего казначейства. Интересно, проф там, у себя, почувствует изменения? Или все-таки он со своим настоящим останется в первозданном виде? Пока я что-то не вижу отличий этого прошлого от нашего с вами.
— Кто знает, — пожал плечами Сэмми. — Надеюсь, золотка-то нам завезут.
— Ты, кстати, тренируй свой кашель. У тебя ларингит, не забыл?
— Не забыл, спокойно. Сколько у нас еще времени? — Он глянул на часы. — Уже за восемь, по идее, так какого черта… Эй! Мыслитель! Они почему-то встали. — Сэмми повернул часы циферблатом к будущим отцам-основателям. — Вот, видите. Говорят — полвосьмого. Но быть такого не может. Я еще когда на них глянул, помнишь? Они столько же показывали.
— Ну-ка, дай я выгляну на улицу. — Мыслитель прошел к окну. — Толпа потихоньку должна уже собираться… погодите-ка. Это еще кто? — Он подозвал Сэмми к себе. — Видишь этих солдат?
— Вижу. Те, что в высоких шапках и красных мундирах?
— Красные мундиры — это же британские войска.
— Британские?
Мыслитель не ответил. Он выбежал через зал в коридор, распахнул двери. Два гренадера в алой форме предстали перед ним. Серебристая сталь штыков хищно поблескивала в утреннем свете.
— Стоять! — вскричат тот, что был повыше. — Именем Его Величества!
— Его Величества? — ошалело переспросил Мыслитель Коцвинкл.
— Да, Его Величества — вы, бесцеремонный бунтовщик!
— Что за ерунда? — схватился за голову Сэмми.
— Не ерунда, — пробормотал Мыслитель. — Коббет ведь говорил… Кажется, сам факт нашего прибытия сюда изменил прошлое. В этом прошлом англичане заняли Филадельфию.
— Хватит болтовни! — прикрикнул на него гренадер. — Все ваши протесты приберегите для генерала Бэргойна. Когда он войдет сегодня в город, вы и ваши соратники-бунтовщики предстанут пред трибуналом!
Мыслитель побледнел.
— История изменилась, — прошептал он. — Бэргойн победил. Съезд не состоится. Те четверо… отцы-основатели… они никого тут не ждали. Они готовились бежать… а мы остались. И вот теперь мы под арестом.
— Ну уж нет! — Сэмми выхватил ствол, наставил на солдата и нажал на спуск. Тот отшатнулся и прикрыл лицо руками. Но ничего не произошло — раздался еле слышный щелчок.
Второй солдат уже шел в наступление, выставив перед собой штык, но Мыслитель успел захлопнуть дверь перед самым его носом. Навалился всем телом на засов. С той стороны в дверь забарабанили. Потом — принялись бить штыком.
Сэмми прицелился.
— Да опусти ты эту игрушку! — выдохнул Мыслитель. — Она тут не работает.
— Быть такого не может! — Нунцио выхватил револьвер из рук Сэмми, оттянул барабан. — Заклинило, наверное. — Он нацелил оружие на стену, спустил курок… ничего. Все тот же беспомощный щелчок.
— Может, вернемся к машине времени? — неуверенно предложил Мэш. — Мало ли, что этот проф нам наплел…
— Можно не пробовать, — выдохнул Мыслитель Коцвинкл. — Профессор Коббет был прав. Наше будущее из этой точки не вычислить. Это прошлое — теперь наше настоящее, и мы, скорее всего, наплодили в нем аномалий. Да и к тому же, если часы и револьверы здесь не работают, тут и физика — не совсем такая, как у нас. Если не работает простое, вряд ли мы запустим такую сложную штуку, как коббетовская машина времени.
— Но даже в тысяча семьсот семьдесят шестом огнестрел, часы и прочее — все это работало, разве не так? — вознадеялся Сэмми.
— В
— Но мы же здесь.
— Да, здесь. Вот только это не наше прошлое, как ты не поймешь? Никак не может им быть. Это прошлое происходит откуда-то еще.
— Откуда же еще ему браться? — захотел узнать Мэш.
— Из мира, в котором современные механизмы не работают, подчиняясь другим законам природы. Из мира, в котором англичане разгромили силы восстания и захватили отцов-основателей. Из мира, существующего в альтернативной вселенной.
— Альтернативной вселенной?
Мыслитель спешно и сбивчиво поведал им концепцию, но тут подоспели еще солдаты. Дверь пала под их ударами, и приятелей грубо растащили по сторонам.
— Помяните слова Франклина! — кричал Мыслитель.
Но в этом мире Франклин — и Мыслитель, раз уж на то пошло, — ошибся.
Всем им пришлось болтаться на виселице поодиночке.
Впервые я увидел Кей Кеннеди «У Чейсена» несколько лет назад.
Тогда она не была Кей Кеннеди. Признаться, я даже не помню, каким именем она тогда звалась, может, Таллулой Шульц. И брюнеткой она не была, а блондинкой. ММ [Мэрилин Монро (1926–1962) — американская кинозвезда] только вошла в моду, и как Мейми ван Дорен [Все имена, упомянутые в рассказе, кроме пяти главных персонажей, принадлежат реальным лицам], как Шери Норт, как пять тысяч иных, эта девушка щеголяла «платиновыми» волосами и грудью значительного размера.
Я узнал о ней случайно, просто у стойки бара она занимала место рядом с Майком Чарльзом, окликнувшим меня тогда.
— Дорогой! Иди сюда, хочу излить любовь в твою драгоценную ушную раковину! — Он вскочил, когда я подошел, схватил меня и хлопнул по спине.
Я не первый год в Голливуде, но все ж мне не нравится, когда «дорогим» меня называет мужчина, и удовольствия от хлопков по спине я тоже не испытываю.
Но я оскалился и выдал:
— Мальчик, привет!
И ткнул его в бок. И сказал, что я не первый год в Голливуде.
— Что будешь пить? — спросил он. Я покачал головой.
— Ах да, ты не пьешь. — Он обернулся к своей белокурой знакомой. — Вообрази, парень совсем не пьет. И не ест. Чем ты жив, старина?
Я вздохнул.
— Язва… Диета. Он рассмеялся.
— Ну-ну, Ты продюсер. Тебе диета. К счастью, я режиссер. Мне вот — лакомства! — Он взглянул на блондинку, назвал ее по имени, которое я не расслышал, и сказал. — Дорогая, знакомься, Эдди Стерн, милейший тут парень.
Я улыбнулся ей, она — мне, что совершенно ничего не значило. Не значило для меня, я был уверен, — и для нее. Кто помнит имена «независимых» продюсеров? Немногие: — Селзник, Креймер, Хьюстон — стали известны публике через рекламу, но большинство из нас анонимы.
Белокурая крошка хлопнула ресницами, сделала выдох, и я подумал, этим представление закончилось. Но неожиданно она открыла рот и сказала:
— Эдвард Стерн. Ну конечно! Я ваши картины видела еще девчонкой. И «Луну над Марокко», и «Город одиноких», и…
Она без запинки перечислила восемь картин, ни разу не наморщив свой гладкий лобик. Признаться, я свой наморщил.
— Вы кто? — спросил я. — Чудо-ребенок?
— Просто люблю кино, — сказала она. — Всерьез изучаю, ведь так, Майк?
Режиссер цапнул ее за руку.
— Всерьез, всерьез. — Закивал. И улыбнулся ей. — Детка, иди ко мне в старлетки. Гарантирую, учить будет опытный мастер.
— Когда-нибудь я стану звездой.
— Станешь! — Подхватил Майк. — Я же тебе обещал.
— Я не шучу, — сказала она. Какие тут шутки. Девушка глянула на меня. — И вот почему постановкой картины интересуюсь со всех сторон. Ваша работа, мистер Стерн, всегда меня восхищала. Вы для меня рядом с Хэлом Уоллисом.
Я качнул головой.
— И его имя знаете, а? Вы меня, честно говоря, удивили.
— Она, наверняка, знает даже имя его жены, — сказал Майк противным голосом.
— Знаю. Он женат на Луиз Фазенда. Она снималась в картине «В любую погоду» с Джоу Куком. А мистер Чейсен, владелец этого ресторана, Куку в картине подыгрывал.
Я смутился. Не притворяется девочка, она действительно знает кино. Я был знаком с Хэлом Уоллисом еще до его женитьбы на Луиз, но публика о нем не слыхала. И, коли на то пошло, многие ли помнят Луиз Фазенда? Она исчезла из поля зрения, хотя ее соперницы — Крофорд, Станик, Тейлор — все еще на виду.
Я решил: стоит потратить на нее время, поговорить. Но у Майка Чарльза были свои намерения.
Он вскочил и схватил меня за руку — На минутку, дружище, — сказал. — Небольшое закрытое совещание, а? — Оттаскивая меня в сторонку, он через плечо ей бросил. — Ведь ты, дорогая, не против? Заказывай себе еще выпить.
Мы отошли к концу стойки, и я спросил:
— Где ты ее нашел, Майк? Она меня занимает.
— Эта козочка? — Он рассмеялся. — Не теряй попусту время. Просто еще одна свихнувшаяся на кино девчонка. «Репортер» читает в постели. — И добавил, трезвея. — Слушай. У меня к тебе дело.
— Ну, слушаю.
— Эд, давай поработаем вместе.
— Картина?
— Что еще? Ты меня знаешь. Ты знаешь мою репутацию.
— Как и все тут, Майк, — ответил я. — Чем занимался полгода? — Я взглянул на него в упор. — Пил?
— Никогда не пил… раньше, любого спроси. После «Рокового сафари» начал, когда пошла молва, будто главные меня турнули. Не прикидывайся, ведь слышал.
— Да, сказал я. — Слышал. Но подробностей не выяснял.
— Получилось чертовски глупо. Я допустил непростительную ошибку, только-то. «Роковое сафари» — африканская вещичка, ну, ты знаешь. И, конечно же, был эпизод, где герой с героиней спасаются по африканской реке.
Тут я свалял дурака.
— Свалял дурака?
— Не хотел повторяться, хотел блеснуть, и поэтому в весь эпизод не включил ни единого кадра с крокодилами, сползающими с берега в воду. — Он вздохнул. — Естественно, без этого кадра африканская картина — не картина.
С тех пор я погиб. Как тот парень из «Метро-Голдуин-Мейер» несколько лет назад, который опростоволосился, назвав Суки сукой.
Я не мог сказать, разыгрывает он меня или нет, Майк — болтун известный. Но одного он добивался всерьез. Шанса.
— Пожалуйста, Эд, — бормотал он. — Я должен сделать еще картину. Я двенадцать лет в кино, но об этом бизнесе представление ты имеешь.
Двенадцать месяцев нет имени в титрах, и оно навсегда забыто. Помоги.
— У меня никаких планов сейчас, — ответил я, не соврав.
— Но ведь ты меня знаешь. Знаешь ведь, трижды был вторым в списке награжденных Киноакадемией…
Я покачал головой.
— Прости, Майк. Ничего не могу.
— Эд, первый раз в жизни — прошу. Я же свой в этом бизнесе. Я тут с мальчишеских лет. Начинал рабочим в студии, потом — монтажер, оттрубил восемь лет помощником режиссера, пока не выпало счастье. Потом двенадцать лет наверху. А теперь они хлопнули у меня перед носом дверью.
Это несправедливо.
— Это Голливуд, — сказал я. — Ты и сам понимаешь. А я только маленький «независимый» продюсер. Я не имею тут веса. Почему ты просишь меня?
Он был теперь совершенно трезв. Он глядел на меня, не мигая, а голос понизил до шепота.
— Ты догадываешься, Эд, почему. Я не просто хочу от тебя работу. Хочу, чтоб ты поговорил обо мне со своими людьми.
— С моими людьми?
— Не прикидывайся. Я слышал. Слышал, чем ты вертишь. И я хочу к вам.
Ведь я заслужил, по делам. Я свой.
Невыносимо было видеть эти глаза. Я отвернулся.
— Ладно, Майк, знай. Я говорил со своими людьми, как ты их называешь, говорил тому несколько месяцев. Мы изучили твой случай. И они тебя отклонили.
Он коротко рассмеялся, потом с улыбкой сказал:
— Известное дело: хромому да не прыгнуть… Спасибо, что хоть говорил, Эд. Увидимся, дорогой.
Я ушел, мне не хотелось оставаться с ним дольше. Хотелось еще поболтать с его девушкой, но с ним рядом было невыносимо. Почему-то мучило чувство, будто я только что смертный приговор ему вынес.
Может, глупо брать на себя столько, но сообщение через месяц в газете о его самоубийстве адресовалось, вроде бы, мне. Они, многие, кончают собой, повидав меня. Особенно, если знают — или угадывают — правду.
Кей Кеннеди с собой не покончила.
Не скажу, кого она подцепила после того, как Майк Чарльз вышиб свои мозги в потолок из кольта тридцать восьмого калибра, но человек был для нее верный. Год не прошел, и она сделалась Кей Кеннеди, а ее волосы обрели натуральный каштановый цвет. Я стал за ней наблюдать. У «независимого» продюсера одна из главных задач — наблюдать за людьми, появившимися в нашей сфере. Наблюдать и ждать.
Я наблюдал и выжидал еще год, прежде чем опять с ней повстречался «У Романова» однажды вечером.
Она уже знала вкус первого настоящего успеха, сыграв в «Хорошей погоде».
Она сидела за одним из лучших столиков с Полом Сандерсоном, когда я вошел.
Пол крикнул мне «Хэлло!» через зал, и я направился к ним. Представляя ее, он произнес имя отчетливо. И ресницами она в этот раз не хлопала.
— Я ждала случая вновь вас увидеть, мистер Стерн, — сказала она. — Вы, может, меня и не помните.
— Нет, помню, — ответил я. — А знаете, что Чейсен играл с Джоу Куком в картине «Полегче на поворотах», «Блестящие, великолепные»?
— Конечно, — сказала она. — Но сомневаюсь, что он снимался в «Аризоне моей дорогой», которую Кук делал в «Парамаунте». Немного скандальная вещь, между прочим.
— Да, — согласился я.
Пол Сандерсон вытаращился на нас обоих, потом встал.
— Мне кажется, вам лучше вдвоем поворковать, — сказал он. — К тому же мне в туалет надо.
Он поднялся и зашагал прочь.
— Мой новый премьер, — сказала Кей. — Конечно, не слишком он новый.
Я закивал.
— Сниматься начал не позже Гильберта Роуленда, думаю. Но все еще хорош, а?
— Очень. — Она пристально на меня посмотрела. — Как это они делают?
— Кто и что делает?
— Вы понимаете, о чем я. Как некоторые ухитряются держаться вечно? Ну, эти, из Первой десятки, самые «кассовые» год за годом. Ведь не стареют, нет же?
— Конечно стареют. Вспомните ушедших. Она сощурилась.
— Вот чего вы от меня хотите. Вот чего вы хотите от всех. Чтоб помнили ушедших и забыли, что дюжина других тут и всегда тут была. Дюжина, которая остается звездами пятнадцать, двадцать, двадцать пять лет и попрежнему играет заглавные роли. А кроме них — еще несколько режиссеров и продюсеров, Де Милль, люди, вроде вас. Когда вы пришли в Голливуд, мистер Стерн? В девятьсот каком, бишь?
— Вы читали мои письма? — спросил я. Она покачала головой.
— Я говорила с людьми.
— С кем?
— Ну, с вашим другом Майком Чарльзом, например. С вашим покойным другом. — Она помолчала. — В тот вечер нашего с вами знакомства, как вы распрощались, Майк здорово набрался. И кое-что мне открыл. Сказал, что тут существует узкий, тайный круг людей, контролирующих ситуацию. Они нацелены на высший уровень и решают, кто остается, кто уходит.
Сказал, что вы ему как раз тогда приказали уйти.
— Он был здорово навеселе тем вечером. — пробормотал я.
— Он не был навеселе другим вечером, когда застрелился.
Я глубоко вздохнул.
— Некоторые обманываются. Этот путь ведет к самоубийству.
— Он не обманывался в тот вечер. — Кей Кеннеди смотрела невозмутимо. — Я хочу знать правду.
Я вертел салфетку.
— Допустим, в этих россказнях что-то есть, — произнес я. — О, никаких нелепостей, вроде тайного ордена, в котором несколько главарей контролируют всю голливудскую паству, это смешно. Ни режиссер, ни продюсер, ни звезда экрана контрактом, рекламой продержаться не в силах, публика — вот кто решает судьбу. Но, допустим, существует несколько избранных, которыми публика дорожит. И существует способ среди них остаться. Даже давайте допустим, я могу знать этот способ. — Я взглянул на нее в упор. — Если так, почему я скажу о нем вам?
— Потому что из числа этих избранных, — прошептала Кей Кеннеди. — Я буду звездой, великой звездой. И останусь ей навсегда.
— У малютки большие планы.
— Когда я малюткой была, планы имела те же, большие. Что ж, смейтесь!
Мои родители тоже смеялись. Но я вынудила отца бросить работу и привезти меня на побережье. Он вкалывал по ночам на заводе, чтоб оплачивать мое обучение актерскому мастерству, пока не умер шесть лет назад. Его место заняла моя мать, на том же заводе, чтоб я могла продолжать обучение. Она умерла в прошлом году. Та же причина. Силикоз. Условия на заводе убийственные.
Она зажгла сигарету. — Хотите знать остальное? Вам остальное нужно?
Нужны имена шутов вроде Майка Чарльза, которым я доверила толкать меня вверх? Имена подпольных агентов, вонючих посредников, импрессариогрязекопателей, режиссеров порнухи? Хотите знать, как мне достался мой первый приличный адрес, мой гардероб, автомобиль? Или послушаете про милягу парня из авиации, получившего у меня отставку, потому что хотел без отсрочки жениться и завести семью?
Я улыбнулся ей.
— Зачем? Как вы верно сказали, я тут с девятьсот-давнего. Эту историю слышал тысячу раз.
— Ага. Но это не вся история, Эд Стерн. У нее есть одна сторона, самая важная сторона. Я — актриса, и хорошая. Год-два, и стану еще лучше.
Доверили бы в студии мне работать с таким реквизитом, как Пол Сандерсон, не знай они, что стану? Я вот-вот возьму последнюю высоту, потому что в форме. И намерена всегда быть в форме. Поэтому скажите мне: когда я достигну вершины, что сделать, чтоб на ней остаться?
Я кинул взгляд через зал. Пол Сандерсон стоял, уйдя в разговор с двумя мужчинами, которых, точно, никогда бы не усадили за столик у Майка Романова. Черны, приземисты, коренасты, руки глубоко засунуты в карманы брюк. Пол, разговаривая, улыбался им, они в ответ не улыбались.
Кей Кеннеди проследила за моим взглядом. Я усмехнулся.
— Пола спросите, когда вернется, — я предложил ей. — Может, он скажет.
— Значит, сами не скажете.
— Нет пока, Кей. Я думаю, вы еще не готовы. Станете тою, какою мечтаете стать, тогда, может, у вас будет шанс. А пока…
— Ладно. — Она ответила мне тоже усмешкой. — Но что хотела, я все-таки теперь знаю. Майк Чарльз правду сказал, так? Есть секрет!
Она кинула взгляд через зал.
— И Пол его тоже ведь знает. Но вы предлагаете спрашивать у него, потому что уверены: Пол мне его не откроет.
— Может, и так.
Она опять пристально на меня поглядела.
— С Полом Сандерсоном тоже нечисто. Я догадываюсь, он один из ваших, как Майк выразился, людей. Он — первый, кого я помню из звезд экрана тридцатых годов. Теперь я тут, взрослая, играю с ним в паре, а он ни чуточки не изменился с тех пор.
— Грим, — сказал я. — Эти ребята Уэстмор [Трое братьев Уэстмор — ведущие художники-гримеры крупнейших голливудских фирм с конца двадцатых годов] — молодцы.
— Нет, не то. Я знаю, он носит парик. Но он совершенно разный на съемочной площадке и в жизни. На съемках он никогда не теряет сил, не жалуется. Я под юпитерами могу умирать, а с него капли пота не упадет.
— Учитесь расслабляться, — сказал я.
— Не в этом дело. — Она наклонилась вперед. — Знаете, за все время съемок он ко мне не полез ни разу.
— Но пригласил же сюда.
— Агент постарался. Реклама. — Она помолчала. — По крайней мере, до сегодняшнего вечера не было ничего вообще. Вот это я имела в виду, когда сказала, что с Полом Сандерсоном нечисто. Ведь сегодня весь вечер липнет. Не работай я с ним, не знай я его, поклялась бы: другой парень.
Как вы это мне объясните?
— Никак, — ответил я. — Спросим его.
Я обернулся и посмотрел в конец зала. Но Пола Сандерсона след простыл. И обоих мужчин тоже.
Я вскочил: — Простите, сказал. — Я скоро вернусь. А она тут как тут.
— Тоже заметили этих двоих? — прошептала. — Двоих мужчин с ним?
Думаете что-то случилось?
Я не ответил. Я шагал через зал. Не стал утруждать гардеробщицу, но, вылетев за дверь, ухватил первого, кто попался, из персонала.
— Мистер Сандерсон, — я спросил, — не выходил только что?
— Отъезжает. — Человек указал на черный лимузин, заворачивавший к выезду.
— Не его ж автомобиль!
— С ним было еще двое мужчин. Я ткнул его в бок.
— Мою машину, живо!
Кей Кеннеди схватила меня слева под руку.
— Что случилось?
— Как раз это я хочу выяснить. Идите назад и ждите. Я вернусь, обещаю.
Она покачала головой.
— И я еду.
Машину подали. Времени спорить не оставалось, если я не хотел упустить лимузин.
— Ладно, садитесь.
Выехали. Автомобиль повернул направо и стал набирать скорость. Я последовал за ним. Он метнулся влево, еще прибавив газу. Я не отставал.
— Захватывающе! — сказала мне Кей.
Ничего подобного. Все мое внимание требовалось, чтоб не дать ему, впереди, оторваться и — скорость, превышавшая допустимую в городе. Задержка… штраф… квитанция… — и все бы пропало. Я сворачивал, всегда отставая на целый квартал, а лимузин кружил, петлял, вырывался вперед, петлял и вырывался вперед, пока не достиг каньона за городом далеко на север. Вот тогда он помчал.
— Куда они его везут? — задыхалась Кей. — Что они хотят…
Я не ответил. Правой ногой жал на акселератор, руки не отпускали руль, глаза — серпантин дороги, а мой мозг точила мысль: дурак, знал же, на него нельзя положиться, ни за что не надо было выбирать его первым.
Поздно корить себя, поздно, если не нагоню машину. Теперь они догадались, что я их преследую, это, видимо, и заставило их решиться. На самой крутизне все случилось.
Я ничего не видел, потому что я отставал на добрых две сотни футов, когда дорога последний раз резко свернула. Но я слышал. Приглушенный звук — три хлопка.
Мы, наконец, одолели виток дороги, и я мог разглядеть лимузин, рванувший вниз по прямому отрезку пути прочь от каньона. Задние огни, будто два красных глаза, на прощание мигнули.
Я прекратил погоню.
Затормозил у обочины, рядом с темным комом, вышвырнутым из машины, точно поломанная кукла.
У куклы была дыра во лбу, другая — в груди, и еще одна — в животе.
Обмякшая, бесформенная, руки-ноги нелепо подвернутые, скрючились.
Кей закричала, и я наградил ее парой пощечин. Потом вышел из машины подобрал куклу. Открыл заднюю дверцу и свалил на сидение. Кей туда не смотрела, и когда я сел за руль, на меня не взглянула. Всхлипывала и всхлипывала.
— Мертв, они убили его, он мертв. Я опять ударил ее по щекам.
Она отрезвела. Приложила руки к лицу, вымолвила:
— Остудили. Я кивнул.
— Рад, что к вам возвращается ваша обычная наблюдательность, — я ей сказал. — Вы ее утеряли на время. Иначе кое-что бы заметили. Пол не мертв.
Но я видела… видела дыру у него во лбу… и как он лежал, выкинутый из машины… Она хотела обернуться назад, но я схватил ее за плечо.
Ничего, — сказал я. — Поверьте моему слову. Он еще дышит. Но скоро перестанет, если мы не поторопимся к доктору.
— Кто они были? — прошептала Кей. — Почему они это сделали?
— Ответит полиция, — сказал я. И включил зажигание.
— Полиция, — прошептала она, но могла б во все горло крикнуть — я знал ее мысли: полиция… огласка… скандал… Парсонз, Хоппер, Грейем[Луэлла Парсонз, Хедда Хоппер, Шила Грейем — киножурналисты, задававшие тон в голливудской светской хронике в тридцатые-пятидесятые годы], Сколски, Фидлер[Джимми Филлер — известный журналист светской хроники]…
— Мы обязаны заявить в полицию? — шептала она.
Я пожал плечами.
— Мы — нет. Но доктор заявит. О пулевых ранах обязательно заявляют.
— А нет ли доктора, который держал бы язык за зубами, я хочу сказать…
— Я знаю, что вы хотите сказать. — С мрачным видом я въехал опять на шоссе и помчался через Бель Эйр. — И знаю такого доктора.
— Вы к нему едете?
— Возможно, поеду. — Я помолчал. — С одним условием.
— Каким?
Я бросил на нее взгляд.
— Чтоб ни случилось, вы забудете сегодняшний вечер. Никогда никаких вопросов. Чтоб ни случилось.
— Даже если… умрет?
— Не умрет. Я обещаю. — Я опять взглянул на нее. — Ну, а вы — обещаете?
— Да.
— Хорошо, — сказал я. — Теперь я завезу вас домой.
— А разве не к доктору прежде? Он потерял столько крови…
— Никаких вопросов, — напомнил я ей. — Домой.
У дома я ее высадил. Вылезая из машины, она очень старалась на заднее сидение не смотреть.
— Вы позвоните мне? — прошептала, — Дадите мне знать, как все будет?
— Узнаете, — я заверил ее. — Узнаете. Она слабо кивнула, и я уехал. Я направился прямиком к Локсхайму и все ему рассказал.
Доктор Локсхайм меня сразу понял, как я и предполагал.
— Проигрался, долг, без сомнения. — Кивнул он. — Verdammten — проклятый бездельник. Да, трудно подыскать человека совершенно надежного. А теперь вы должны другого найти. На это время уйдет, пока же нам надо быть весьма осторожными, всем нам. Полу сказали?
— Нет еще, — ответил я. — Прежде всего, подумал, нам следует от тела избавиться.
— Это мне предоставьте, — Локсхайм улыбнулся, — Это не сложно. Уверен, прикончившие его будут молчать. — Он нахмурился. — Но вот девушка, эта Кей Кеннеди?
— Тоже будет молчать. Пообещала. Кроме того, она побоится огласки.
Доктор Локсхайм попыхивал сигарой.
— А она знает, что он мертв?
— Нет. Я сказал ей, он только ранен.
Доктор торопливо выдохнул дым. — Но все-таки знает, что его выбросили на ходу из машины. И слышала выстрелы. И по меньшей мере видела рану на голове, коль не другие раны. А сегодня у нас пятница. Думаете, сможет молчать, пока узрит Пола Сан-дерсона на съемках в понедельник утром? Я поднял руки.
— Что еще мог я при тех обстоятельствах? — спросил я. — Хотя вы правы.
Когда она его в понедельник увидит, это будет для нее шоком.
— И сильным, — поправил Локсхайм.
— Думаете, следует держаться поблизости?
— Определенно. Думаю, вам следует держаться теперь все время поблизости, следить за ней.
— Как скажете.
— Хорошо, теперь оставьте меня. Много работы.
— Хотите, помогу внести тело? Доктор Локсхайм улыбнулся.
— Не надо. Я и раньше их сам заносил… Утро понедельника приготовило настоящее испытание для Кей Кеннеди. Я находился в студии, вместе с внештатником Крейгом руководил операторами. Я видел, как вошла Кей Кеннеди, она была в полном порядке.
Я видел ее, когда появился Пол Сандерсон. У нее и мускул не дрогнул. Может, потому, что она заметила там меня. Во всяком случае, она с утренней съемкой справилась. В полдень я ее потащил на ленч.
Мы завтракали не в буфете. Я повез ее к Оливетти. Подробности не важны.
Важен наш разговор.
— Я, наверное, отгадала, в чем дело, — сказала она. — С субботы, когда в газетах не оказалось ни строчки, я все думала.
— Газеты и должны были молчать, — напомнил я ей. — Кто бы им сообщил?
— Ну, кто-нибудь, — продолжала Кей Кеннеди. — Прекрати Пол Сандерсон на месяц-два съемки, состряпали бы историйку для газет. Но ведь там ни словечка. И я отгадала правду.
— Какую?
— Такую: человек, в тот вечер сидевший со мной в ресторане, застреленный человек, был вовсе не Пол Сандерсон. Помните, я говорила вам, как не похоже он вел себя вне студии, будто совершенно иное лицо. Ну да, конечно. Он был иным лицом. Двойником Пола Сандерсона. Я промолчал.
— Ведь так?
Я избегал ее взгляда.
— Помните, что обещали мне? Никаких вопросов.
— Помню. И я не спрашиваю вас о том вечере. Я не спрашиваю, умер ли двойник или уже лежал мертв, когда вы в машине брали с меня обещание. Я не спрашиваю, как вы от тела отделались. Я только спрашиваю о Поле Сандерсоне, который вообще был к этому не причастен. Или все-таки был?
Она раздавила в пепельнице сигарету. Третью.
— Вы курите слишком много, — заметил я.
— А вы не курите вовсе, — сказала она. — Не пьете и к сэндвичу даже не прикоснулись. Будто это вам и не важно.
— Хорошо, — сказал я. — Важно. Больше, чем вы представляете. — Я наклонился к ней. — Вы уверены, что хотите услышать от меня ответ?
— Да.
— Ладно. Тот человек был двойником Пола Сандерсона. Несколько лет. Как вы убедились, Пол жив. Он должен беречь себя для работы. На публике, на торжествах появлялся, для рекламы снимался его двойник. Ему хорошо платили, наверное, слишком уж хорошо. Очевидно, он много играл.
Проигрывал. Не возвращал долги. Очевидно, большие долги. Все разъяснил?
— Не все. Он говорил несколько другим голосом. Хотя походил на Пола просто поразительно.
— Его очень тщательно подбирали, — сказал я. — Ну, и небольшая пластическая операция. Очень знающий доктор…
— Тот самый, к которому вы хотели его отвезти тем вечером? — спросила она.
Я понял, что сказал слишком много, но поздно.
— Да.
— Его зовут случайно не Локсхайм?
Я раскрыл рот.
— Кто вам сказал? Она улыбнулась.
— Прочла. Я говорила, что с субботы много думала. Ну, и кое-что выясняла.
Про Сандерсена и про вас. Раздобыла прессу о вас. Там все черным по белому.
Точнее, — в пожелтевших вырезках. Некоторые ведь порядком стары, мой дорогой. Например, та, датированная 1936 годом, где сообщается о несчастном случае с вами за игрой в поло. Поначалу думали, вы безнадежны, но через несколько дней сообщение появилось, что вас перевезли из Канады в частную клинику доктора Конрада Локсхайма.
— Он чудо, — сказал я. — Он меня спас.
— Тридцать шестой, — напомнила Кей Кеннеди. — Сколько воды утекло. Вы были «независимым» продюсером тогда, вы «независимый» продюсер сейчас.
По крайней мере, считаетесь. Как так, что вы ни единой самостоятельной картины с тех пор не сделали?
— Сделал не одну дюжину…
— Каждый раз вы фигурируете в помощниках постановщика, — поправила она. — На самом деле вы не поставили ни единой картины. Я проверяла.
— Что ж, любительствую понемногу, — допустил я.
— И, однако, вы по-прежнему влиятельный человек в Голливуде. Все вас знают, вы многим тут вертите, за кулисами, и это тут, где никто не держится наверху, если вовсю не работает.
— У меня связи.
— Начиная с доктора Локсхайма?
Я пытался овладеть голосом, готовым сорваться в крик.
— Послушайте, Кей, мы с вами условились. Вы не задаете вопросов. Зачем вам все это, а? Зачем?
Она упрямо тряхнула головой.
— Я говорила вам в прошлый раз. У вас есть секрет, и я его разузнаю. Пока не разузнаю, не отступлю.
Вдруг она опустила голову на столик и разрыдалась.
Спросила — голос обессиленный и глухой:
— Я вызываю у вас отвращение, да, Эд?
— Нет. Восхищение. У вас выдержка. И вы показали ее сегодня утром, когда Сандерсон появился в студии. И в недавний вечер отлично себя показали. Бьюсь об заклад, такой останетесь впредь, на вашем пути к вершине.
— Да. — Услышал я чужой голос — маленькой девочки. — Вы понимаете, ведь понимаете, Эд? Ну, про родителей. Я не бесчувственная. Я не хотела им смерти. У меня… у меня разрывалось сердце. Но что-то во мне неуязвимо. Оно толкает, толкает к вершине. И не важно, какая от меня потребуется жертва. О, Эд, помогите!
Она подняла лицо.
— Я сделаю, что хотите, я обещаю. Возьмитесь за меня, Эд, я прогоню своего агента, любой процент вам отдам, половину отдам.
— Я не нуждаюсь в деньгах.
— Я за вас замуж выйду, я даже…
— Я человек старый.
— Эд, ну что мне сделать, какое пройти испытание? Эд, в чем секрет?
— Поверьте мне, рано. Подождем. Может, лет через десять, когда вы добьетесь признания. Сейчас вы молоды и прекрасны, все только у вас начинается. Вы будете счастливы. Я хочу, чтоб вы были счастливы, Кей, правда, хочу. И потому не скажу вам. Но обещаю вот что: берите вершину и через десять лет приходите ко мне, тогда поглядим.
— Через десять? — Глаза ее были сухи, голос хрипел. — Думаете, так вот сможете водить меня за нос десять лет? Да к тому времени вас не будет в живых!
Буду, — сказал я. — Я из прочного материала.
Но не настолько уж прочного, похвалилась она, — чтобы мне не поддался.
Я кивнул. Она, конечно, права. Я видел, она не отступит.
Если я не добьюсь правды от вас, — продолжала она, — сама обращусь к Локсхайму. Что-то подсказывает, я должна познакомиться с ним, Я опять кивнул.
Да, — сказал я в раздумье. — Возможно, вы скоро с ним познакомитесь.
Заручиться согласием самого доктора Локсхайма оказалось не просто. Все же, узнав от меня факты, он, наконец, решился.
— На карту поставлено слишком много, мы рисковать не можем, — сказал я. — Вы это знаете.
— А остальные? — напомнил он мне. — У них тоже есть право решать.
— Конечно, пускай голосуют. Но это единственный выход.
— Считаете, эта девушка стоящая?
— Считаю. Мы все равно ее взяли б лет через восемь-десять. Она на пути к славе, да вы сами поймете. Единственное, как я объяснил, ждать не хочет.
Значит, возьмем сейчас.
— Если остальные не против.
— Если остальные не против. Но они согласятся.
Они согласились. Мы всех созвали в тот же вечер к Локсхайму, и все явились.
Я рассказал историю, Пол подтвердил. Этого было довольно.
— Когда? — спросил Локсхайм.
— Чем скорее, тем лучше. Я подготовлю необходимое сразу же. Ожидай ее через неделю.
Ровно через неделю, день в день, я появился с ней. Только закончила свои съемки в картине. Только получила четырехнедельный отпуск. Только лично свозил ее к Фрэнку Битцеру, моему агенту, и склонил его подписать с ней долгосрочный контракт.
Тут же поехали.
— Куда вы меня везете? — спросила она.
— К Локсхайму.
— О, значит я узнаю секрет?
— Да.
— Что заставило вас передумать?
— Вы заставили.
— Я все-таки вам немножко нравлюсь?
— Я уже вам говорил, разве нет? Было б иначе, я бы не дал вам узнать секрет.
Лучше покончил бы с вами.
Она рассмеялась, я же хранил серьезность. Я ей правду сказал.
Доктор Локсхайм ждал нас у входа и встретил очень приветливо. Я взял с Кей обещание ни о чем не спрашивать, пока доктор не проведет обследование, и она ему подыгрывала великолепно. Он сделал анализ крови, взял образец кожи, записал на магнитофонную ленту голос и даже срезал у нее прядь волос.
Потом перешел к истории клиентки, и беседа заняла больше часа. Он был, конечно, ужасно дотошен: интересовался не только ее знакомствами, но инветаризовал ее вкусы, включая цветовой выбор, предпочтительную косметику, излюбленные духи.
Все это казалось, в общем-то, лишним, но, как человек методичный, он хотел быть готовым на случай необходимости. Я его цель видел: повернись дело к худшему, вынуди нас обстоятельства спешно, в последнюю минуту переключиться, у него нужные сведения окажутся под рукой.
Но в прошлом никаких случаев я не помнил, и оставался абсолютно спокоен.
Кроме того, Кей не возражала. Она предполагала, думаю, что подвергается психоаналитической процедуре.
Наконец, когда все закончилось, она вскочила.
— Хорошо, я ответила на кучу вопросов, — сказала она. — Теперь моя очередь задать несколько. Первый: когда я узнаю секрет?
Она на меня смотрела, но ответил ей доктор Локсхайм:
— Прямо сейчас, милочка, — сказал он. Зайдя сзади, он ловко вонзил ей иголку в основание черепа.
Я подхватил ее падавшую, и мы отнесли тело в операционную.
Почти четыре недели заняла операция. Бедняга Локсхайм, боюсь, позабыл про отдых. Что до меня, то я занимался своим: успокаивал волнение в студии, пустив хорошо продуманный слух об отъезде актрисы инкогнито на отдых в Канаду, и проводил поиски. Я убил много времени, но, наконец, набрел на коечто подходящее.
Потом мне оставалось лишь ждать двадцать девятого дня, когда я мог ее видеть. Локсхайм пичкал ее наркотиками, успокоительными все эти дни, но уверял, что последние сутки она уже обходилась.
— В норме, — заверил меня.
— В норме?
— Ну, как говорится. — Он усмехнулся. — Я хочу сказать, она в состоянии принять правду. — Он помолчал. Вы считаете, лучше вам, не мне, ей все сообщить?
Я покачал головой.
— Это моя обязанность.
— Осторожней, чтоб с ней не случилось шока. Пока держалась она замечательно, но никогда ведь не знаешь… Помните, что было с Джимом, когда он узнал?
— Помню. Но сейчас он в порядке. Они свыкаются, когда уясняют смысл.
— Она еще так молода.
— Я ее предупреждал. — Я вздохнул, — Бог свидетель, я ее предупреждал.
Ну, я иду ей сказать.
— Удачи, — пожелал доктор Локсхайм.
Я оставил его и вошел к ней в комнату.
Она лежала. Голова — на подушке, но никаких простыней, тело скрывала длинная рубаха. Глаза, конечно, открыты, и они мне показались прежними. Все мне казалось прежним. Голос тоже не изменился.
— Эд! — проговорила она. — Он сказал, что ты придешь, но я не верила.
— Почему бы мне не прийти? — Я улыбнулся ей, — Ты опять в порядке. Он ведь то же тебе говорил.
— Да. Но ему я и в этом не верила.
— Мне-то поверь. Ты в порядке, Кей. Давай-ка, садись! Можешь встать, если хочешь. Можешь одеться и отправляться домой, в любое время, когда пожелаешь.
Она медленно села.
— Да, — прошептала. — Сесть могу. Но, Эд, странно как-то. Я ничего не чувствую. И поэтому я не уверена, Эд. Похоже, что я… без чувств. Я вся… онемела.
— Пройдет, — подбодрил я ее. — На улице, на воздухе.
Она встала, и я схватил ее за руку.
— Осторожней! — предупредил. — Ты долго на ногах не стояла, они будут, как деревянные. Все равно, что учиться ходить заново.
Она сделала несколько судорожных шагов — какая-то координация у нее присутствовала. Я помог ей сесть в кресло. Взгляд поплыл, потом опять обрел сосредоточенность.
— Ну вот, — сказал я. — Ты, вообще, видишь?
— Вижу, о'кей, Эд. Но я по-прежнему ничего не чувствую. Как нога, бывает, затекла, так я вся…
— Не тревожься.
— Да, но еще… С тех пор, как я пробудилась, я такой остаюсь. День за днем. Я говорила доктору Локсхайму, просила таблеток успокоительных, он не дал.
Заявил, что опасно. И вот я бодрствую день и ночь. Удивительно, я не ощущаю усталости.
Я кивнул. — По правде, что я такое, если вообще что-нибудь? Я совсем не хочу есть, пить. Я даже…
Она запнулась, и я похлопал ее по плечу.
— Я все знаю. Это неважно.
— Неважно? — Она нахмурилась. — Эд, что со мною произошло? Доктор Локсхайм не говорит. Я знаю, он что-то со мною сделал… Когда ж это, как давно? Мне кажется, меня оперировали. Долгая, долгая операция, или их много было? Не помню. — Она помолчала. — Когда последний раз я пробудилась и при сознании так и осталась, я вспомнить пробовала. Но не смогла.
— Это тебя беспокоит?
— Да. И еще другое меня беспокоит, даже сильнее. Я хочу плакать и не могу. — Она взглянула на меня распахнутыми глазами. — Эд, скажи правду. Я свихнулась? Я в какой-то клинике нахожусь?
Я покачал головой.
— Тогда что же произошло? Что со мною произошло?
Я улыбнулся.
— Произошло, что хотела. Отныне для тебя секрет не секрет.
— Секрет!
Она сохранила память, порядок. Наверняка, помнила все до того, как игла вонзилась, куда ей следует. Я больше не волновался. Она оправится, я мог с ней теперь говорить.
— Да, — сказал я. — Секрет Локсхайма, наш общий секрет. Секрет, который ты хотела выведать, чтоб оказаться в Первой десятке и — навсегда. Ты не забыла, конечно же, Кей, что признавалась: на все согласна, только б его узнать.
Что ж, теперь для тебя секрета нет. Поэтому не пугайся.
— Что Локсхайм сделал со мной? — спросила она. Спокойно, владея голосом. — Кстати, кто он?
Я присел рядом с ней.
— Удивительно, что не знаешь, — сказал я. — Ведь ты такой знаток кинематографа. Впрочем, технических специалистов никогда вниманием не баловали, тем более на заре звукового кино.
Тогда именно Локсхайм тут появился. Делал кое-какие объемные мультипликации в одной-двух студиях — тогда Купер и Шедсак выпускали «Кинг Конга»[Имеется в виду первая серия картин о горилле Конге, открывшаяся фильмом «Кинг Конг» (1933)].
Он специализировался на фигурах в натуральную величину, разработанные им самим технологии были немцам не по карману. Оказалось, и нам дороговаты.
Чудные штуковины — не просто папье-маше с механизмом, не просто заводные. В конце концов, он же врач и преотличный. Хирург, анатом, невролог — полный набор. Но в мире зрелищ места ему не нашлось.
Он открыл небольшую клинику в Беверли Хиллз, как только разрешение на практику получил, и к хирургии вернулся. Пластическая хирургия — вот что было самое прибыльное. «Сделал» несколько лиц, а заодно — себе репутацию.
И деньги большие. Попутно он продолжал свои штудии и постепенно усовершенствовал технологию.
— Какую технологию?
— Пускай сам расскажет. Не стану и теперь притворяться, что язык технарей мне по зубам. Что могу оценить — это значение его метода обработки для меня. Для других — с именем: звезд, тебя так занимавших, для тех, кто держаться на высоте способен, кажется, вечно. Для таких, как Сандерсон, и дюжина с ним.
Мы составляем нечто вроде замкнугой корпорации, Кей. Нас немного — тех, кто может позволить себе операцию, стоящую двести тысяч долларов. Тех, кто может оценить преимущество быть наверху двадцать лет — или дольше — молодыми и свежими, пока двойники играют за нас повседневную жизнь, чтоб ни у кого не возникло никаких подозрений. И ты ведь не подозревала этого, нет же, Кей? Даже узнав про двойника Сандерсона, не сомневалась: Пол настоящий. Ты сама говорила о нем: ни глотка спиртного, под юпитерами ни капли пота, и признаков усталости никогда, никогда желания заняться любовью. И все равно до сути ты не добралась. Я скажу тебе: он совсем не ест, совсем не спит. У него нет в этом потребности. С его мозгом и главными органами жизнедеятельности в броне синтетической нервной системы и синтетического тела.
Ее рука поднялась ко рту… упала. — Это и есть секрет, милая. Большой секрет великих людей. Только немногие из них длят свое время, потому что только немногие могут рискнуть и платить. Те, кто ставит славу и звездный блеск выше мелких удовольствий так называемой «жизни». Те, кто готов не пить, не есть, не спать, не любить, потому что слава им необходимей.
Ты говорила, для тебя это так, Кей. Ты не хотела ждать десять лет, пока постареешь и будешь годиться в утиль. Ты добивалась владеть секретом сейчас же. Ты им владеешь.
Кей встала. Двигалась она судорожно, будто кукла.
— Спокойней, — сказал я. — Ты должна научиться собой управлять. Не разобьешься, не рассыпешься — корпус почти не повреждаем. Но система балансировки иная, полукружные каналы в ушах отсутствуют. И фокусировка не та.
Она уставилась на меня.
— Я думала, я свихнулась, — сказала. — Но я ошибалась, так ведь? Ты чокнутый, Эд, согласись. Внушаешь мне, что я автомат какой-то…
— Уколи себя булавкой, — я предложил. — Ты увидишь, не появится крови.
— Где доктор Локсхайм? Я хочу немедленно видеть доктора Локсхайма!
— Успокойся, — сказал я. Он скоро придет. И ты получишь доказательство, какое захочешь. Вечером мы собираемся, вся компания будет. Пол и все остальные. Познакомишься. Будут все, кроме Бетти, она выключена на месяц.
— Выключена?
— Да. Необходимое условие, понимаешь? Отдых. Сохранение энергии.
Для двойников опять же возможность — между картинами — покрутиться.
Ты сохранишься надолго. Конечно, нельзя позволить ни одной звезде оставаться наверху дольше двадцати — двадцати пяти лет, иначе публика действительно что-нибудь заподозрит. Потом они удалаются со сцены.
Но могут сохраняться бесконечно долго — с отдыхом. Локсхайм говорит, двести-триста лет. Не старея, заметь. Не так уж плохо, когда привыкнешь. Спроси Пола.
Она ступала, пошатываясь.
— Пол, Бетти. Они все — твои друзья, Да?
— Партнеры, милая. — Я улыбнулся. — Это мой секрет. Ты однажды спросила, как это у меня по-прежнему в Голливуде громкое имя, хотя за многие годы сам снял совсем не много картин. А причина — вот эти партнеры.
Они все обязаны мне пребыванием наверху. У всех — мой агент, Битцер. И с них я имею проценты. Как буду иметь с тебя.
Она попыталась открыть дверь, пыталась меня не слушать. Я очень ее жалел, но продолжал улыбаться. Я должен хранить спокойствие. Ради нее.
— Не поступай опрометчиво, Кей, — посоветовал я. — Обдумай все хорошенько. Завтра тебе станет лучше. И ты встретишься со своим двойником, обговорим наши планы.
— С двойником?
— Ну да. Я объяснял тебе, двойник необходим. Я подобрал удивительно талантливую молодую особу на роль. Поразительное внешнее сходство с тобой, к тому же актерские данные. Изучила картины с твоим участием и ухватила почти что все из твоей манеры, остальное приобретет, понаблюдав за тобой непосредственно. Она точно твоим голосом говорит, записанным у Локсхайма на ленту, и заучила, что ты рассказывала ему о своей жизни, привычках, вкусах. Ну, добавишь сама. Вместе все отработаете.
Я помолчал.
— Кстати, думаю, нам незачем беспокоиться, что она наделает глупостей, как двойник Пола. Она в полиции на учете, я выяснял. И она знает, что я знаю. Поэтому будет паинькой. Она тебе понравится. Надеюсь, очень надеюсь, понравится, ведь вы, возможно, долгие годы проживете вместе. — Я подошел к двери и оттащил ее. — Хватит, — сказал я. — Дверь заперта.
Она обернулась ко мне, в глазах угадывалось безумие.
— Двойник, — прошептала она. — Вот как! Теперь начинаю понимать.
Обман, не обман ли? Отлично, нашли двойника. Ты, Локсхайм, этот Битцер, агент, — все заодно. И Пол Сандерсон, может, тоже. Хочешь меня с ума свести или, по крайней мере, заставить людей думать, что я сумасшедшая, вздумай я рассказать им эту историю. А ты между тем производишь подмену, подсовываешь вместо меня двойника и в карман свой кладешь денежки.
Я опустил ей на плечи руки. Глядя прямо в глаза, покачал головой.
— Нет, милая. Отличный сюжет, но это неправда. Правда, что ты теперь — автомат. И когда ты признаешь факт, то обнаружишь в этом свои преимущества. Я знаю.
— Ты?
— Именно. Почему, ты думаешь, я владею секретом? Потому, что я первый.
Локсхайм был мне друг и после несчастья за игрой в поло он ко мне, умиравшему, явился в больницу. Я дал согласие перевезти меня в его клинику, на эксперимент дал согласие. И когда эксперимент удался, я понял, чем мы владеем и чего можно достичь, применив технологию к нужным людям. Вот что заботило меня все эти годы. Нас всего дюжина, как я сказал, но мы составляем ядро. Мы тайные правители Голливуда, живые тени, неумирающая мечта. Бессмертные приглашают тебя в свой круг.
Она была еще не готова, не готова принять факт. По глазам видел.
Я снял руку с ее плеча, сунул в карман и достал булавку.
— Возьми, — предложил. — Убедись.
Она вытаращилась на булавку, ее лицо исказилось.
— Нет, — прошептала она. — Опять обман. Все обман, обман, чтобы меня лишить рассудка. Я не робот, не может этого быть, почему ты стоишь, усмехаешься, почему ты лжешь, прекрати надо мной смеяться, прекрати, прекрати…
Она выбила у меня булавку. Ее ногти вонзились мне в щеку.
А потом она зашлась в крике и кричала, пока я ей макушку не придавил. Крик оборвался, она рухнула. Я оставил ее лежать и снял телефонную трубку.
Локсхайм ответил.
— Ну?
— Кончено, истерика. Но оправится. Думаю, завтра можно звать Битцера, чтоб подписывал с ней новый контракт. Жди, я скоро спущусь.
Я положил трубку. Потом открыл стенной шкаф, где был ее, изготовленный Локсхаймом, новый ящик: обит бархатом, с вентиляционным отверстием.
Дыхание ведь по-прежнему на кислороде.
Я затянул петлю у нее вокруг шеи и подвесил ее. Прежде чем крышку задвинуть, я еще раз полюбовался. Она выглядела грандиозно, и грандиозно будет выглядеть через десять, через двадцать, может быть, лет. На миллион долларов. «Кассовая» вещица. Из Первой десятки, именно. Я себя поздравил: работа отличная. Спрятал ее и направился к двери, посвистывая. Но у выхода вспомнил. Вернулся к зеркалу: так и есть. Конечно, бедняжка расстроилась… поначалу. Ногтями она содрала несколько лоскутков пластика у меня со щеки, обнажив то, что скрывалось под ним.
Я постоял, вглядываясь какое-то время в яркий блестящий металл, потом вышел и зашагал по лестнице вниз.
Атташе и работники посольства были привычны к инопланетянам — но даже их, похоже, встревожил Уорм. Был бы он простым роботом — с ним не было бы проблем, но он, будучи творением природы, все равно почему-то состоял из металла, и это принять им было куда сложнее. Тело его слагалось из стали, общие контуры вторили гуманоидным. Были, конечно, некоторые различия — эволюции его родной планеты, наверное, показалось, что шесть визуальных перцепторов, разведенных на одинаковое расстояние по всему обхвату головы, будут чрезвычайно практичным решением. «Глаза на затылке» — да в прямом смысле; тех, кто шел мимо Уорма, это всегда нервировало. Рот Уорма являл собой простую воронку, а нос…
Лейн Борден вспомнил, что случилось ранее, во второй половине дня, когда он сопровождал Уорма в посольские апартаменты для небольшого неофициального разговорчика. Как раз тогда нежданно-негаданно объявилась его невеста.
Борден неизменно испытывал чувство гордости за Маргарет Цюрих. Наделенная редкостной красотой, прославившаяся на интергалактическом уровне пианистка, она была одной из тех немногих, что еще хранят огонь искусства настоящей, а не синтезированной музыки. Внешность Уорма ее поразила — но еще больше поразило его приветствие: резко встав, инопланетянин открутил болтообразное утолщение над ртом-воронкой и, порывшись в сумке, свисавшей с пояса, извлек наружу нечто вроде курительной трубки. Эту трубку он преспокойно вставил в отверстие, открывшееся на месте его прежнего носа — и поклонился.
Маргарет сделала вид, что все так и должно быть, но Борден понял — она растеряна. Позже он отвел ее в сторону и объяснил, что в мире Уорма смена носа была сродни вежливому приветствию. По факту, в носах раса Уорма не нуждалась — как и в воздухе, как и в легких. Нос для них был чем-то вроде инструмента. В сумке инопланетянин хранил десяток насадок, каждая — со своим назначением: сверло, ацетиленовая горелка, остро заточенная полоска стали — иными словами, нож. Уормы — раса инженеров и старателей, и сама эволюция подсказала им удобный способ всегда быть при инструментах.
Да, Борден сделал все возможное, чтобы дать Маргарет понять, с кем ей предстоит иметь дело, но без трудностей все равно не обошлось. Проникнуть в чужой рассудок — привычный к суперслуху, суперзрению и принципиально иному восприятию, — было сложно. Уорм никогда не спал, не зависел от физиологических потребностей, не знал ни болезней, ни даже кратковременного ухудшения состояния. Маргарет предстояло просто принять всю эту его чужеродность. Она была человеком образованным и сдержанным — не в пример гольцам с улицы, скандировавшим «Долой грязных мехов!». Так они называли расу Уорма — мехи, механические люди. Тому виной была, разумеется, политическая пропаганда. Оппозиционная партия питала к планетарным разработкам нездоровый интерес — им ни к чему была ни государственная торговля, ни совместные дела с расой Уорма. Они разбрасывались липовыми «сенсациями о механических монстрах», ловко играли на религиозных предрассудках («У мехов нет души!»), насаждали мнение о том, что мехи не должны подпадать под права человека, так как их жизнь в высшей степени формальна.
Да, признал он, Уорма будет нелегко понять. У него нет ни намека на сочувствие, и все сказанное он понимает буквально.
К примеру, перед тем, как Маргарет вышла из их комнаты, Борден обнял ее. Уорм не понял смысл этого жеста — и спросил о нем позже. Не то, чтобы он был грубым — просто выказывал честное любопытство.
Борден попытался рассказать ему в общих чертах о физическом контакте и об отношениях полов, но сама концепция физического взаимодействия не укладывалась в голове существа из стали.
— Хотите сказать, ваша раса существует без какого-либо понятия любви? — умозаключил Борден. Признаться, это меня удивляет. Да что там — в голове не укладывается!
Уорм порылся в сумке и извлек сверкающую насадку-дрель.
— Я могу помочь вам уложить, — вызвался он.
Бордену удалось сдержать смешок.
— Вы не понимаете, — сказал он. — Я просто использовал фигуру речи. Вы, я смотрю, очень… прагматичная раса.
— Так и есть, — признал Уорм. — Возможно, именно поэтому мы не понимаем ваших эмоций.
— Но у вас есть определенные задатки! Вы знаете, что я имею в виду, когда говорю о страхе, жадности, гордости. Вам не чуждо эстетическое удовольствие. Например, музыка…
— Ах, да, — взволнованно ответил Уорм. — Вы обещали что- нибудь сыграть мне, когда привели сюда, не так ли?
— С превеликим удовольствием, — кивнул Борден. Он был почти благодарен за то, что пришелец напомнил ему об этом.
Было легче играть, чем продолжать обсуждение весьма абстрактных понятий. Кроме того, музыка поможет заглушить ропот, доносящийся со стороны посольства. Весь день толпа ходила парадом вверх и вниз по улице, размахивая своими глупыми баннерами. МЕХИ — НЕ ЛЮДИ и НИКАКИХ СДЕЛОК С МЕТАЛЛИЧЕСКИМИ БОЛВАНАМИ — это были еще цветочки из всего того, что выдумала оппозиции и разумная толпа продолжала скандировать: мы знаем, вы держите себя меха, выведите его сами, или хотите, чтоб мы вывели?
Ну, пусть попробуют — ничего не выйдет. Борден запер все во. рота и назначил охрану. Тем не менее, неловко выходило — он не мог выйти и сказать им, что правительству нужно поддерживать теплые дипломатические отношения с расой Уорма, и что сегодняшний гость — чрезвычайно важный. Он не мог заставить их поверить в то, что все слухи о «роботах-убийцах» — ангажированный проплаченный бред. Толпа ненавидела мехов — вот и весь разговор.
Но чарам музыки подвластна была, как выяснилось, не одна лишь земная душа, а Борден знал, как сыграть роль чародея. У него имелась коллекция старых записей, и он ставил их одну за другой своему посетителю. Уорму, казалось, больше по душе были мягкие диссонансы — финал прокофьевского «Шута», «Бахианы» Вилла- Лобуша, классические оркестровые симфонии.
Видя, что прослушивание совершенно захватило Уорма, Борден извинился и пошел наряжаться, оставив пришельца зачарованно покачиваться в такт музыке, изливавшейся из высокочастотных колонок.
Уорм так увлекся, что для того, чтобы спустить его вниз и заставить поужинать вместе со всеми, потребовались уговоры. Но все же Борден успел лично встретить и рассадить всех гостей — несколько пристыженных тем, что идти приходилось черным ходом. Впрочем, там, где решается вопрос личной безопасности, нет места стыду — ведь не через разъяренную толпу у главного входа им всем пробираться! А толпа пополнила свои ряды, едва стемнело. Оппозиционные агитаторы показали класс. Лейн Борден знал заранее, что планируется большая демонстрация, но чем-то помешать не мог. Он был лишь благодарен, что большинство приглашенных на ужин в самом деле явились, несмотря на щекотливую ситуацию. В массе своей — сотрудники госаппарата, они понимали, что Уорма нужно очаровать гостеприимством. Понимали, что, если Уорм вернется на свою планету с благоприятными впечатлениями, договор между расами будет заключен — договор, имеющий жизненно важное значение.
Итак, Борден встретил гостей, потом вывел к ним Уорма и со всеми перезнакомил. В целом, собравшиеся смогли скрыть от пришельца, что именно его присутствие вызывало весь этот шум снаружи, но компенсировалось это тем, что почти все алкогольные коктейли были выпиты еще до объявления банкета. Лоуренс, дворецкий — в традиции посольства входило привлечение людей, а не роботов в качестве обслуги, — сделал не одну ходку с подносом за добрых полчаса до звона колокольчика, возвещающего начало.
Уорма вывела за руку Маргарет — с достойным восхищения спокойствием. Борден гордился всеми своими гостями, но ее выдержку — просто боготворил. А гости ели, пили и делали вид, что не замечают, что сидящий чуть в стороне Уорм ничем подобным не занимается. Если он и чувствовал себя неловко — или зрелище трапезничающих вызывало у него, не понимавшего саму концепцию еды, некую антипатию, — его вид это ни капельки не выдавал. Прикладывая то один, то другой парадный нос к отверстию на стальном лице, он, казалось, был рад всем встреченным чиновникам и высокопоставленным лицам. Один из этих носов был звездчатым и украшенным бриллиантами, и некоторые дамы им открыто восхищались; Борден невольно задумался, что бы они сказали, если бы вместо этой безделушки Уорм выбрал нос-дрель или нос-скальпель. Наверняка кто-нибудь бы припомнил байки о механических монстрах. Наверняка кто-то повел бы себя некрасиво.
Но за всю церемонию ни один неприятный инцидент не произошел, и Борден выдохнул, когда трапеза спокойно завершилась. Он повел собравшихся в гостиную и объявил, что Маргарет будет играть на фортепиано в честь столь редкого и уважаемого пришельца.
Иные из гостей никогда не видели всамделишного древнего фортепиано, но все они были осведомлены о творческой репутации Маргарет. Их вполне устроили и увлекли ее начальные музыкальные импровизации.
Борден и Уорм сидели рядом — близ фортепиано. Удивительно, но, похоже, его устройство было знакомо пришельцу. Хотя, его раса боготворила музыку — быть может, они додумались до чего-то подобного.
Репертуар Маргарет ушел в классическое русло: Барток, Лист, Бернштейн. Борден откинулся на спинку кресла, наслаждаясь мелодией и сияя от гордости.
— А вы умеете играть? — тихо спросил Уорм.
— Да, но на уровне новичка, — признался Борден. — Мне недостает хватки. Хотел бы я, чтоб у меня были такие пальцы, как у Маргарет! Или хотя бы десятая часть ее таланта. Порой мне кажется, что дипломатия на самом деле — не мое призвание, и мне следовало податься в муз…
И тут Борден вздрогнул: раздался треск бьющегося стекла. Он оглянулся — в одно из мозаичных окон бросили камень. Через пробоину неслись крики негодующей толпы снаружи. Маргарет прервалась.
— Пожалуйста, не тревожьтесь, — прошептал Лейну на ухо подоспевший из ниоткуда Лоуренс. — Небольшое недоразумение. Маргарет, если вас не затруднит, продолжайте…
Ее пальцы снова легли на клавиши — а Борден уже мчался по коридору, к лестнице, и вниз — через две ступеньки. Лоуренс бежал следом — с силовым пистолетом в руке. Точно такими же были вооружены охранники, дежурившие в фойе.
— Неотесанная чернь, — пробормотал дворецкий. — Повалили ворота. Скоро примутся за дверь, их еле сдерживает наружная стража. Капитан Роллинс ждет ваших указаний. Он боится, что ситуация может выйти из-под контроля, и ему придется открыть по ним огонь…
Борден кивнул и направился к двери.
— Подождите, сэр! — Лоуренс дрогнул. — Вы же не собираетесь выйти вот так вот? Вы забыли оружие!
Борден отмахнулся — и продолжил идти. У самого выхода его попробовал остановить капитан Роллинс, но Лейн ловко увернулся.
Рев толпы чуть не сбил его с ног:
— Подайте нам меха! Мы знаем — он там!
Борден воздел руки ладонями к собравшимся, показывая свою безоружность. Жест древний, на подсознательном уровне умеряющий пыл.
Он заговорил — четко, медленно, с расстановкой.
Впоследствии он плохо помнил, чем планировал их успокаивать. Нужные слова приходили к нему легко, и он в кои-то веки почувствовал, что его статус дипломата не просто слова на бумаге. Его квалификация наконец-то творила чудеса — у него на глазах.
Он сказал толпе, что бояться нечего. Да, внутри прятался мех, но разве они не видят, какая у здания охрана? Мех не сможет убежать. Не сможет никому навредить. К тому же, в его планы не входило чинить кому-то вред. Сейчас вот он слушает музыку. Мех — любитель музыки, о да! Не верите — подойдите к разбитому вами же окну и услышьте сами. Никакой опасности не было. Правительство все предусмотрело. Мех охраняется и будет охраняться до завтра, до самого отбытия на свою родную планету. Он прибыл сюда по правительственному приглашению, для заключения договора. Правительству нужны мехи для работы в рудниках. Так что беспокоиться не о чем. Охранники останутся здесь на всю ночь, а потом спровадят меха к космопорту. Сам мех, кстати, думает, что охрана здесь — для защиты его от людей. О да, мех боится людей! А что в этом такого? Ну да — боится этой большой и страшной толпы! Если бы не музыка, он, наверное, прятался бы сейчас под кроватью!
По толпе прошел смех, и общаться с ней стало проще. Через пять минут Борден проредил ее, а через десять вся улица перед зданием посольства была почти что пуста. Через пятнадцать минут, положившись в остальном на капитана Роллинса, Борден вернулся к гостям.
Он удивился, застав Уорма у подножия лестницы.
— Мне очень жаль, но я должен был спуститься, — сказал Уорм. — Когда я понял, в чем причина…
— Все это — просто недоразумение, — отмахнулся Борден.
— Опрометчиво так говорить, — произнес Уорм. Его голова на гофристой шее слегка подрагивала — Я слышал, что там творилось. Они пришли, чтобы уничтожить меня, и вы их остановили. Вы спасли меня.
— Не обижайтесь. Они просто не понимают…
— Я не обижаюсь. Хочу, чтобы вы знали — я восхищен вашим мужеством. Видите, я все же овладел кое-какими вашими эмоциями. Нашей расе неведома любовь, но она знает, что такое восхищение. И что такое благодарность — тоже. Я благодарен вам, мистер Борден. Я должен вознаградить вас.
— Будет вам! Не нужно мне никакое вознаграждение. У меня уже все есть.
— Я подумаю о чем-нибудь, достойном вас.
— Забудьте.
— Я никогда и ничего не забываю.
— Может, пойдем к остальным?
Они пошли — и инцидент был исчерпан. Маргарет больше не играла, а гости потихоньку собирались. Несмотря на то, что можно было с достаточной уверенностью сказать, что толпа снаружи не представляла более никакой опасности, Борден настоял на том, чтобы шли гости через черный ход. Саму же Маргарет он убедил остаться на ночь.
— Я буду чувствовать себя спокойнее, если ты останешься, — сказал он.
— Если ты настаиваешь — что ж… — кивнула она.
Она пожелала спокойной ночи Уорму, и Лоуренс отвел ее по коридору к одной из гостевых комнат в самом конце.
Борден и Уорм остались одни — но и им пора было расходиться. Лейна смущал поток благодарностей со стороны меха.
— Мне необходимо выразить вам свою признательность, — сообщил тот.
— Прошу, не стоит.
— Неужели нет ничего, что бы вы…
— Ничего, — твердо ответил Борден. — Теперь, если вы не возражаете…
— Конечно. Вам нужно отдохнуть, ведь так? Столько всего я еще не понял в людях…
— Спокойной ночи.
— Спокойной.
Борден заперся в своей комнате.
Спал он беспокойно, тревожным сном. До самого рассвета он ворочался с боку на бок. Неудивительно было, что он проспал уход Уорма — о нем ему сказал Лоуренс, еле-еле растолкав.
— Уехал? — Борден со скрипом сел в постели. — Но… я же везу его в космопорт сегодня…
— Капитан Роллинс отвез его, сэр. Знал, что вы устали… к — Но я хотел попрощаться с ним.
В самом деле? Что ж, нет необходимости. Уорм попросил, чтобы я передал вам слова искренней благодарности за прием…
— Ох,
Лоуренс улыбнулся.
— Да, сэр. Вы вчера вечером своим примером сильно впечатлили его. Это, позвольте сказать, дипломатический триумф! Ах, и еще… — Лоуренс кашлянул. — Уорм сказал, чтобы я передал вам вот это.
— Что это?
— Полагаю, прощальный подарок.
Лоуренс отдал ему маленький белый футлярчик, и Борден принялся возиться с оберткой.
— И что же это? Знак великого почтения?
— Что-то вроде того, сэр, — кивнул с улыбкой Лоуренс. — Он сказал, что потратил часы, пытаясь придумать что-то для человека, сказавшего, что имеет все, что нужно. Но к счастью, он вспомнил, как вы вчера вечером пожелали кое-что весьма конкретное — он же никогда ничего не забывает. В общем, он сказал, что был крайне обрадован тому, что ваше желание оказалось ему по силам.
— Желание? Что-то я не припоминаю…
Он сказал, что теперь вы можете играть на фортепиано.
Борден очень медленно отложил футлярчик в сторону.
Он встал, думая об Уорме. Об Уорме, который не ведал любви, но знал, что есть благодарность. Об Уорме, которому невдомек была хрупкость людских тел — умевшем по своему желанию видоизменять части тела, просто открутив один элемент и поставив на его место другой. Об Уорме, который все понимал буквально — ведь его расе неведомо было искусство выражаться образно. Об Уорме, одна из носовых насадок которого была остра, как нож. Об Уорме, который слышал его слова —
— В чем дело, сэр? — смутился Лоуренс. — Вы даже не посмотрите на свой подарок?
Но Борден уже бежал по коридору — в сторону комнаты Маргарет.
Рабор ворвался в зал, где вибрировал Йем. Они скручивали щупальца, пока не установился контакт, а затем Рабор начал пульсировать.
— Я готов к предварительному отчету по Солнцу III, — сказал он.
Йем затрепетал:
— Ах, да. Основные формы жизни, я полагаю?
Рабор сочился смущением.
— Не совсем. Квор и Зила имели дело с основными формами жизни — микроорганизмами, растительным веществом, насекомыми.
Йем стал трепетать сильнее.
— Тогда вы собрали данные о четвертой по важности группе — существах, населяющих моря?
Рабор вздрогнул тревожно.
— Нет. Я занимался млекопитающими.
— Летающие существа?
— Их называют птицами. Млекопитающие — это четвероногие и двуногие. И двуногие правят Солнцем III.
Йем задрожал в растерянности.
— Это странно. Вряд ли можно ожидать, что меньшинство достигнет власти.
— Есть много странных вещей на Солнце III, — пропульсировал Рабор. — Я не знаю, с чего начать, это все так невероятно. Даже наши самые творческие мечтатели не могли справиться с такими фантазиями.
— Позвольте мне быть судьей, — запульсировал Йем. — Я так понимаю, экспедиция не столкнулась с трудностями?
— Правильно. Микроорганизмы никак не реагировали, а другие формы жизни имеют ограниченный зрительный диапазон. Мы были намного выше их перцепционных способностей, поэтому мы могли заниматься своими исследованиями без помех.
— Вы делаете вывод, что жители могли оказаться враждебными, если бы они могли вас воспринимать?
Рабор ухмыльнулся.
— Только двуногие — но их враждебность превосходит самые смелые представления. Они не только уничтожают все другие формы жизни ради еды или просто ради удовольствия, но также часто уничтожают друг друга.
Настала очередь Йема улыбаться.
— Друг друга?
— Да. Это их основное занятие.
— Вы уверены, что не ошиблись в их действиях? — провибрировал Йем.
— Уверен в этом. Мы смогли изучить одну из двух форм их общения — примитивный метод, называемый речью. Исследование значения этих звуков или слов подтверждает наши выводы. Второй метод, использующий визуальные символы, известен как письмо, он не был освоен, хотя у нас есть образцы для дальнейшего изучения. Но по словам и поступкам мы определили цель двуногих, которые называют себя людьми, безошибочно.
— Фантастика! — запульсировал Йем.
— Я заверяю вас, что так и есть. Люди делятся на сложные племенные единицы, каждая из которых стремится уничтожить другую. Малейшая разница в методе правления, форме поклонения, незначительных обычаях, речи или даже пигментации является достаточным оправданием для уничтожения врага.
— Врага? — усмехнулся Йем.
— Речевая форма, — запульсировал Рабор. — То есть «тот, кого я ненавижу, потому что у него есть то, что я хочу» или, наоборот, «тот, кого я ненавижу, потому что он хочет что-то, что есть у меня». В действительности, конечно, конфликт связан с материальным владением планетой и ее ресурсами. Этот конфликт, который ведется между большими группами соперников, называется войной. Когда он ведется среди небольших групп или отдельными лицами, он называется бизнесом или конкуренцией, итог один и тот же — полностью победить врага и получить больше ресурсов.
— Каких ресурсов?
— Земля. Пища. Полезные ископаемые. Газ. Химикаты.
— Что они делают с этими ресурсами?
— Почему-то они потребляются и уничтожаются как можно быстрее. Сам акт войны уничтожает большую их часть. И цель бизнеса — убедить и побудить людей потреблять как можно больше. Поскольку почти половина людей либо участвует в войне, либо в подготовке к будущей войне, и почти все остальные заняты бизнесом, вы можете видеть сами, как быстро происходит разрушение.
— Тем не менее, вы говорили о поклонении, — запульсировал Йем. — Разве они не признают Высшее Существо?
— Как они говорят, они знают о Нем. Но их признание различно. У каждой группы свое понятие, и каждый считает, что это единственно правильное понятие; по этой причине те, кто придерживается разных убеждений, должны ненавидеть других.
— Но нет ли исключений? Нет ли группы, которая отождествляет Высшее Существо с миром, или даже группы, которая не признает Высшее Существо?
— Действительно, есть такие группы. Но они являются самыми воинственными из всех. Фактически, группа, которая отождествляет Высшее Существо с миром, имеет так много ссор и споров среди своих собственных членов относительно точной природы Божества, в результате чего они борются даже между собой. И если добавить к этому ненависть, разжигаемую различиями в речи и обычаях, и в пигментации…
— Пожалуйста, — вздрогнул Йем. — Вы заставляете болеть мои щупальца. Разве вы не можете вибрировать о чем-то более приятном? Конечно, эти люди похожи на любые другие живые существа. Они получают удовольствие от реальности, не так ли? Они уважают естественную красоту…
— Не существенно. Большую часть времени, как я вам уже открыл, они проводят в соперничестве. Они готовятся к этому почти с момента рождения и почти полностью отдают этому всю свою последующую жизнь. В результате они живут главным образом в местах планеты, не подходящих для их физического благополучия, так что их тела должны быть скрыты защитными покровами, и большую часть своего времени они проводят в укрытиях с искусственным подогревом. Они редко выходят из этих жилищ, кроме как перейти из одного в другое, и если они преодолевают какое-либо расстояние, то в закрытом транспортном средстве.
— Но, конечно, они могут видеть, что их окружает?
— Они прилагают все усилия, чтобы избежать такого понимания. Даже путешествуя в своих транспортных средствах, они стараются проложить маршруты своих путешествий, сверяясь с огромными структурами, несущими слова и необходимые предписания, что явно блокирует представление о природе. Пыль, грязь и газы окутывают их города пеленой, а искусственное освещение уничтожает весь взгляд на их мир, каким он видится ночью. И они избегают заботиться о природе при помощи своих искусств…
— А, — задрожал Йем. — Их искусство.
— Я не могу постичь его, — сильно затрепетал Рахор. — Их искусство не похоже на наше.
— Вы имеете в виду, что они не прославляют чудо природы или самой жизни? — Йем заизвивался в смятении. — Но у них есть сенсорный аппарат, и они размножаются. Разумеется, они наслаждаются величайшими природными удовольствиями и делают их своими основными источниками художественных достижений?
— Их наслаждение скрыто, — ответил Рабор. — Существует много запутанных законов и обычаев, регулирующих участие в этом удовольствии. Обычно репродуктивный акт должен совершаться в полной темноте и почти всегда в тайне. Запрещено открытое упоминание о подобном действии в устной или письменной форме, и художники, которые его изображают, наказываются по закону.
— Но разве сама деятельность не считается формой художественного выражения?
— Нет, скорее наоборот! Малейшее отклонение от обычаев наказуемо. А снисхождение, ограниченное как опасностью, так и трудностями, часто еще больше затрудняется самими участниками. В регионах, где позволяет климат, одним из самых распространенных обычаев является спаривание пары в маленьком, закрытом транспортном средстве на большой арене, где огромные изображения высвечиваются на большой экран в темноте. И там, среди скопления сотен других пар в их транспортных средствах, они ведут себя с заранее обусловленным стыдом и смущением.
— Чудовищно! — Йем затрепетал. — Неудивительно, что они предпочитают проводить время, убивая друг друга! Но можно подумать, что было бы небезопасно собираться в такой группе, о которой вы говорите. Неужели они не боятся своих компаньонов?
— Нет. Одному человеку не разрешено причинять вред другому человеку по личным причинам. Ни одному человеку не разрешается убивать своего врага, какими бы вескими ни были причины его ненависти. И ни одному человеку не разрешается покончить с жизнью любимого человека — даже если близкий человек обречен на боль и неизбежную смерть. Человек, уносящий чью-то личную жизнь, является убийцей, который будет убит в свою очередь по закону.
Если, однако, человек убивает незнакомца во время войны, он герой. Чем больше незнакомцев он убивает, тем большим героем он становится. Затем он поднимается до положения лидера или даже правителя.
Йем извивался.
— Это невозможно! Я не могу поверить в существование такой неестественной формы жизни. Где-нибудь во вселенной! Существо, которое ненавидит сам акт, который его создал, существо, которое ненавидит свой собственный вид, существо, которому запрещено уничтожать фактического врага, но его побуждают убивать совершенно незнакомых людей из-за различий во внешности, в обычаях или вере. Рабор, я не могу принять этот твой доклад — это нелепо!
Рабор вытянулся и раздулся одновременно.
— Клянусь, что все это правда; все это и многое другое! Если бы вы только могли убедиться сами…
— Я увижу, — задрожал Йем. — Вы отведете меня на Солнце III, и немедленно!
— Но…
— Никаких возражений! Я немедленно прикажу подготовить корабль! Приготовьтесь показать мне все это.
И было так, что Рабор и Йем вместе отправились на Солнце III и высадились в регионе, известном как Эверглейдс, откуда они быстро добрались до определенного месте недалеко от Палм-Бич.
— Прежде чем мы увидим настоящих существ, — предложил Рабор, — я хочу, что вы ознакомились с некоторыми из их внутренних обычаев. По этой причине я хотел бы отвести вас к одному из их жилищ. Во время этой части цикла Солнца III многие из более крупных обиталищ покинуты, и мы можем исследовать один на досуге. Я имею в виду определенный особняк…
— Особняк?
— Большое строение для жилья. Это слово является сокращением двух других: человек, отдельное существо и держаться в стороне, означающее избегать[112]. Это дом, в котором человек живет, когда он достаточно важен в бизнесе, чтобы иметь возможность избегать других людей. Только лидеры могут жить в особняках, но только в них вы можете найти наиболее ясное представление о культуре Солнца III.
— Очень хорошо, — пропульсировал Йем.
Они пошли дальше, пока Рабор не нашел особняк, который располагался среди паутины частных владений. Он был действительно покинут, и они беспрепятственно проникли в него.
Рабор провел для Йема поспешную экскурсию.
— Гостиная, — сказал он.
— Они живут здесь? Это комната для размножения?
— Нет. Как я уже объяснял, это уединенный акт. В жилище он обычно выполняется в комнате, предназначенной для отдыха — в спальне.
— Но что же это за приборы?
— Мебель. Двуногие проводят здесь большую часть своего времени скрюченными или искривленными в странных позах, называемых сидя или лежа.
— Это называется жизнь?
— Действительно. Двуногие посвящают большую часть своего бодрствующего времени работе в бизнесе или на войне, всего лишь для того, чтобы они могли провести наедине с собой несколько часов, в течение которых они сидят или откидываются, как им заблагорассудится. И, конечно, одна треть их жизни проходит в полном покое или сне. Это время проводят в спальне. Вот она.
— Какое маленькое и мрачное место, — прозвенел Йем. — Я не хотел бы провести треть моего существования здесь! Даже если бы все это было посвящено удовольствию.
— Ванная, — запульсировал Рабар, когда они потекли дальше. Вкратце он объяснил процесс выделения и функции очищения и украшения тела.
— Крайне важно, — затрепетал Йем. — Но почему тогда это не самая большая комната? Конечно, то, что здесь происходит, является самым важным из всех? И разве это не источник гордости для людей, что они могут убирать ненужные продукты и регулярно чистить себя? Мне думается, они должны хотеть, чтобы их собратья могли наблюдать за их усилиями в направлении улучшения. Большая комната… — Он сделал паузу. — Как эта…
Рабор завибрировал.
— Нет. Это столовая, где люди едят. Они собираются здесь в счастливые социальные группы, чтобы съесть мясо животных, а так же овощи и фрукты.
Йеб издал нечто похожее на всхлип.
— Вы имеете в виду, что они на самом деле рады съесть то, что убили? И им не стыдно публично выполнять эту функцию?
— Все их самые большие праздники связаны с едой.
— Но это ужасно! Скрывать функции, которые делают человека лучше, чище, здоровее, и открыто демонстрировать свою жестокость, жадность и способность поглощать субстанцию других живых существ! Нелепо!
Рабор быстро вошел в кабинет.
— Вы хотели узнать об их искусстве и культуре, — пропульсировал он. — Здесь вы найдете доказательства того, о чем я вам сообщил.
Он взмахнул своими щупальцами.
— Книги, — прожужжал он. — Содержащие слова общения. А на стенах картины. Люди преуспели в графическом искусстве.
Йем осмотрел картины.
— Какой ужас! — булькнул он. — В чем смысл этого уродства?
— Это, как я объяснял ранее, искусство. На самом деле это высшая форма искусства. Лишь немногие великие лидеры способны владеть такими образцами, которые создал человек по имени Пикассо.
— Но эти вещи отвратительны — кто можно выносить их? Даже на Сатурне вы не найдете таких ужасов. Люди действительно так выглядят?
— Конечно, нет. Не считается художественным изображать людей такими, какие они есть, а также их природу. Искажение — самая большая и самая важная характеристика творческой деятельности. Слова, соединенные вместе без какого-либо смысла, называются стихами. Куски неодушевленной субстанции смешиваются в гротескные, деформированные формы — они называются скульптурой. Есть звуки, называемые музыкой. Но позвольте мне продемонстрировать…
Щупальце Рабора метнулось к панели телевизора. Экран замерцал, оживая.
— Не тревожьтесь, — пропульсировал он. — Это только изображения, передаваемые для удовольствия. На самом деле они предназначены только для того, чтобы занимать время между деловыми объявлениями. Если вы посмотрите какое-то время, я уверен, что будет и музыка.
Йем смотрел.
Он наблюдал почти два часа, в течение которых он узнал о людях больше, чем Рабор мог бы объяснить.
Он увидел рекламу кучи и наблюдал, как ожившие животные поют и танцуют вокруг рулонов туалетной бумаги. Он видел три разных автомобиля, каждый из которых был самым дешевым из трех. Он был свидетелем того, как дайверы, лесорубы, стрелки и спортсмены демонстрировали свое мужество, затягиваясь сигаретами разных марок. Он видел волнующую гонку между двумя таблетками, спускающимися в поперечные срезы человеческого желудка.
И в промежутках были настоящие люди, как они себя называли, развлекающие зрителей, стреляющие друг в друга, сходящие с ума, замышляющие грабежи, устраивающие вооруженные ограбления и похищения людей, избивающие друг друга кулаками или пытающиеся что-либо украсть друг у друга, спаривающиеся. И очень часто появлялись эпизоды с участием различных групп двуногих, называемых семьями, которые, казалось, жили в ином мире. В этом мире не было сцен насилия; все было довольно дружелюбно и забавно, и большинство событий было связано с методами, посредством которых самка и маленькое потомство обманывали и одерживали победу над самцом.
Йем обвился вокруг Рабора.
— Вы обманули меня, — пропищал он. — Есть два мира, не так ли?
— Нет. Это развлечение — выдумка. Фантазии. Людям не разрешается убивать друг друга, но они любят смотреть на притворство. Семьи зачастую не очень удачно группируются, но им льстит отождествлять себя с образами на экране. И помните, настоящая цель всего этого — побудить зрителя потреблять больше природных ресурсов. Но подождите — вы хотели узнать о музыке. И это, я полагаю, должно быть представлено сейчас. О, да!
Фигура вышла вперед, двигаясь по кругу с гитарой. И тогда появился звук.
— Йем! — вздрогнул Рабор. — Что случилось?
Йем корчился в муках.
— Нет, — проговорил он. — Нет, останови это…
Взметнулись щупальца, и экран погас.
— Спасибо, — слабо вздрогнул Йем. — Я не верю, что смогу пережить это еще раз. Так вот что такое музыка, — пропульсировал он устало. — Теперь я могу вам поверить. Люди действительно иррациональные существа. Они ненавидят саму свою природу, они ненавидят друг друга, они искажают все в своей жизни. Разве они ничего не считают святым?
— Только одно, — завибрировал Рабор. — Символ силы. Я покажу вам. Обычно этот символ тщательно скрыт, но я знаю, где он спрятан.
Он подошел к стене, отодвинул драпировку щупальцем и схватил ручку сейфа, набирая нужную комбинацию. Сейф распахнулся, и Рабор достал содержимое.
— Здесь, — пропульсировал он. — Это то, что люди хотят.
— Но же лишь маленькие кусочки зеленого пергамента.
— Они покрыты словами и картинками. Разве они не интересны?
— Возможно, интересны. Но не имеют ценности.
— Абсолютно никакой ценности, — пропульсировал Рабор. — Может нам пора вернуться?
И они скользнули в ночь.
Гарольд Фоллансби был первым, кто увидел его. В мире, переполненном военными наблюдателями, наблюдателями гражданской обороны, профессиональными астрономами и любителями летающих тарелок и другой небесной посуды, Гарольд Фоллансби был крайне маловероятным кандидатом на честь приветствовать нашего первого посетителя из Космоса.
Фоллансби был самым робким, замкнутым и сосредоточенным лишь на себе типом (даже ногти на ногах его были вросшими), и он почти не выходил на улицу, за исключением тех случаев, когда ездил на работу и обратно. Он даже довольно редко осмеливался смотреть в окно с того неудачного утра, когда, страдая от сильного похмелья, он поднял шторы и обнаружил, что оно было залито кровью снаружи.
Он работал в самом центре Чикаго, таясь на верхнем этаже большого музыкального магазина. Здесь он служил техническим хранителем отдела нот.
То, что Гарольд Фоллансби в этом темном месте может столкнуться с инопланетянином, было невероятным обстоятельством.
Но странные вещи случаются даже в Чикаго.
И, таким образом, Фоллансби получил привилегию установить первоначальный контакт с внеземным присутствием.
Однажды утром, когда на верхнем этаже магазина, казалось бы, не было покупателей, он с любовью наклонился к переплетенному тому прелюдий Шопена и тайком нарисовал усы на портрете, украшающем самую последнюю песню Джерри Ли Льюиса.
Именно в этот момент Гарольд Фоллансби поднял глаза и встретился с посетителем.
Хотя он и не знал этого, судьба мира, вероятно, зависела от его реакции. Если бы Фоллансби сделал разумную вещь и бежал, крича как никогда в своей жизни, возможно, все могло быть иначе.
Но немногие мужчины, в том числе и Фоллансби, склонны бежать от взгляда красивой женщины. И эта женщина была прекрасна за пределами любых мечтаний поэтов, которые поют хвалу мисс Рейнгольд или даже Бриджит Бардо.
В ее внешности не было ничего, что могло бы предположить неземное происхождение; на самом деле, в своем плотно облегающем платье с большим вырезом она вряд ли могла выглядеть более земной.
Не было и намека на то, что ее не запланированное посещение музыкального отдела магазина было основано на желании лучше познакомиться с мирской мелодией, для того чтобы успешно сойти за человеческое существо.
У Фоллансби не было возможности узнать, что она месяцами парила над Землей в материнском корабле, прежде чем она и ее сестры были отправлены вниз в отдельных капсулах, которые были уничтожены сразу после приземления. Он не знал, что во время зависания она и ее родные проводили время, прослушивая AM и FM каналы, чтобы выучить язык, и собирали новости и информацию. Он не мог себе представить, что она приобрела страстную симпатию к романтическим немецким балладам Шуберта, Шумана и Хуго Вольфа, до такой степени, что ее первым побуждением при приземлении на землю было приобретение образцов такой музыки для себя.
Даже без этих знаний Фоллансби мог бы спасти мир, если бы был читателем научной фантастики. Но он презирал подобные вещи.
Следовательно, он не придавал никакого значения ее вступительным замечаниям, когда она просмотрела стопку художественных песен, приятно улыбнулась ему и пробормотала первые слова, когда-либо сказанные инопланетянином земному человеку: 'Отведите меня к вашим романсам'.
Джоэл Фрэнсис подобрал ее в клубе Гарольда в Рино. Она сказала, что ее зовут Иветт, и этому Джоэл Фрэнсис точно не верил — поскольку его собственное имя было Джо Франциско, или было до того, как он вышел из тюрьмы, вырастил бакенбарды, начал торчать вокруг Рено и заниматься разведенными.
Но для Джоэла не имело значения ее настоящее имя. Она была прекрасно сложена. Две большие стопки серебряных кружков лежали перед ней на столе для игры в кости и множество свернутых купюр в ее большой сумочке. Она привлекла взгляд Джоэла, едва он заметил ее.
Когда у него появилась возможность взглянуть поближе, он обнаружил, что у нее есть богатое личное имущество. И самое прекрасное, она была одна и чужая в этом городе. Завязав разговор (это не сложно, если у вас есть бакенбарды, как у Джоэла Фрэнсиса, и вы, заняв место рядом с дамой за столом для игры в кости, вытаскиваете серебряный доллар, улыбаетесь ей и говорите "Не поставите это для меня, на удачу?"), он сделал все возможное, чтобы убедить ее, что она больше не одинока и не должна быть чужой.
Следующий шаг был в направлении бара. Здесь Джоэл узнал все, что хотел или должен был знать. Она была одна и при деньгах. Иветт не сказала ему ничего о своем разводе, но это ничего не значит. Многие из этих цыпочек взбрыкивались, когда дело доходило до обсуждения их личных вопросов, — особенно когда они были такими же яркими, как и она. Обычно это происходило потому, что они были замужем за каким-нибудь пожилым парнем с толстым кошельком, и приходили сюда, чтобы сократить часть его алиментов. Они всегда были легковерны и в каком-то замешательстве.
Джоэл не тревожился. Он знал, что у него довольно мягкое прикосновение, и он совсем не смущался. Он специализировался на том, чтобы играть с такого рода красавицами, заслуживающими внимания, проходя весь путь от коктейлей до веселья и игр. У него был приятель по имени Коно, который оставался на заднем плане, но каким-то образом ему всегда удавалось появляться в различных мотелях в самые неподходящие часы. Можно сказать, что этот приятель был своего рода фотографом, и он сделал несколько действительно необычных снимков. Он очень гордился своими фотографиями; ему всегда удавалось принести снимки позже, показать их дамам и спросить, не хотят ли они их купить. Фотографии были довольно дорогими, а негативы обычно стоили небольшого состояния, но большинство дам решались приобрести их. Особенно, когда они узнавали, что такие фотографии, представленные в качестве доказательства в суде, могут снизить шансы жены на получение алиментов.
Джоэл, конечно же, не рассказал Иветт о Коно и его камере. Он просто купил ей несколько напитков, продолжил болтать и рассказал ей о своем большом ранчо в долине. Конечно, у Джоэла на самом деле не было ранчо, и его единственный опыт в этом направлении был в те времена, когда он находился в государственной исправительной тюрьме, но она не задавала слишком много вопросов.
На самом деле она вообще не задавала никаких вопросов. Даже когда Джоэл сделал предложение отправиться в тот маленький мотель, который он знал. Похоже, она сразу загорелась этой идеей и отправилась следом за Джоэлом.
На самом деле, возможно, было бы мудрее, если бы Джоэл все же задал несколько вопросов — хотя есть некоторые сомнения, что Иветт открыла бы, что ее активное сотрудничество основывалось на предпосылке, что ей было поручено изучить биологию человека и репродуктивный фактор в частности.
Но Джоэл после нескольких напитков не был склонен задавать лишние вопросы. Никогда не смотрите дареному коню в рот; тем более, не тогда, когда рядом с тобой такая красивая кобылка. Она была мила и льнула к нему, и когда они добрались до машины, она села рядом с ним на сиденье и страстно предложила ему свои губы и руки. Джоэл, несмотря на свой многолетний опыт и длинные бакенбарды, обнаружил, что отвечает с необычным пылом и реагирует с необычайным предвкушением.
Поэтому, он спешно завел машину и очень быстро уехал из города. Иветт сидела рядом с ним, ее руки обнимали его, а губы ласкали его ухо. Ее близость, количество выпитого и скорость были, возможно, смягчающими факторами, так же как и непристойные образы, которые теперь наполнили разум Джоэла Фрэнсиса приятной эйфорией.
Но товарные поезда не учитывают смягчающих факторов. И когда Джоэл выскочил к железнодорожному переезду на окраине города, делая семьдесят миль, товарняк появился словно из ниоткуда и ударил его.
Следующее, что Джоэл Фрэнсис осознал, было ощущение скрежета, скручивания, когда машина сжималась вокруг него, как банка пива, раздавленная гигантской рукой. И как банка пива, выжатая и опустошенная, она была брошена в темноту канавы.
Мгновение назад Джоэл сидел, мчась на превышенной скорости, отрешенный от всех забот этого мира, с прекрасной малышкой, ползающей по нему. В следующую минуту он лежал в перевернутой машине со стальным капюшоном, обмотавшим его ноги так, что он не мог освободиться и выбраться.
При этом ему очень повезло, потому что ветровое стекло исчезло, а огромные, зазубренные осколки стекла могли отрезать его голову от его тела.
Он закрыл глаза и попытался освободиться, но не смог этого сделать. Он не мог сделать этого, но Иветт могла. Она все еще была рядом с ним, и ее ноги совсем не были зажаты, ей было очень легко перевернуться и обнять его, продолжая любящие объятия. Она крепко держала его; действительно очень крепко.
Итак, Джоэл задавался вопросом, какого черта, неужели она обезумела от шока? Неужели это все настолько потрясло ее, что она думала, будто он собирается лежать здесь, в обломках, и заниматься с ней любовью? Он попытался отстранить ее, но она не отпускала; она была ужасно сильна и через минуту, вероятно, попытается поцеловать его.
Именно тогда Джоэл снова открыл глаза, и теперь вокруг было достаточно света, чтобы он мог увидеть. Достаточно света, чтобы он понял, что, что бы она ни делала, она не станет целовать его. Потому что осколки лобового стекла хорошо потрепали ее.
То, что занималось с ним любовью, прожило не долго. Но достаточно, чтобы он увидел, что у этого нет никакой головы. Достаточно долго, чтобы свести Джоэла Фрэнсиса с ума.
Лоуренс П. Данлап нанял ее, потому что она была самой красивой из восемнадцати претендентов на работу, и он оставил ее, потому что она была самой умной. Не только из тех восемнадцати, — но и из всех женщин, которых он когда-либо встречал.
Данлап в свое время встречал много женщин, но это время для него давно прошло. Теперь он был заинтересован только в одном — заработать достаточно денег, чтобы уйти на пенсию, поэтому он никогда не пытался привнести личный элемент в свои отношения с Леоной Каммингс.
Она начинала как хорошая стенографистка и стала отличным личным секретарем; просто, когда она перешла на роль незаменимого помощника, Данлап не смог отказать. Он был удивлен, узнав, что она изучает экономику и проявляет особый интерес к фондовому рынку. Это казалось довольно странным хобби для такой очаровательной юной леди, хотя она была сиротой, которая жила одна в комнате в YWCA [114] без друзей и социальных интересов.
Тем не менее, Данлап не возражал. На самом деле, он пришел к тому, что обращался к ней, желая обсудить последствия его собственного бизнеса, который был связан с недвижимостью.
В пятьдесят он гордился своим накопленным пусть и скромным состоянием; его жена носила норку, его сын водил 'Lancia', а он сам был членом Атлетического клуба, не занимающегося спортом, и членом загородного клуба, не занимающегося сельским хозяйством. Теперь он довольно серьезно подумывал об уходе на пенсию.
Однако в пятьдесят один год Лоуренс П. Данлап был не совсем уверен в себе. Случайные разговоры с Леоной Каммингс убедили его, что он упустил несколько возможностей. Она оставляла ему проницательные подсказки о различных сделках, текущих и ожидающих, и давала ему хорошие советы относительно будущих проектов.
По ее предложению он выкупил подрядную фирму, чтобы участвовать в торгах по постройке автострады, которая должна была появиться этой осенью. Именно благодаря ее предвидению ему удалось приобрести право собственности на крупные участки земли, примыкающие к предлагаемому маршруту. Когда его заявка прошла, Леона Каммингс сыграла важную роль в том, чтобы заставить его купить место в синдикате, который сформировался, чтобы построить огромный торговый центр в новой разработке.
Естественно, на все это нужны были деньги, и Данлапу пришлось заложить свои активы. Он чувствовал себя словно сильно похудевшим, но если все пойдет гладко, он вернет свои деньги через год, а затем сможет уйти в отставку и наблюдать за повышением прибыли.
Леона Каммингс, тем временем, была незаменима, как всегда. Она принимала участие во всех деликатных переговорах и соглашениях, которые должны были быть заключены с советниками, членами градостроительных комиссий, профсоюзными чиновниками и политиками соседних округов. Леона Каммингс была связующим звеном между ними, и ее имя никогда не было связано с обменом денег на обещания.
Ему также повезло, что она могла выступать доверенным лицом в сделках с недвижимостью, возглавить хитроумную сеть фиктивных корпораций и холдинговых компаний, которые необходимо было создать, если Данлап не хочет, чтобы его связи были раскрыты. Если когда-нибудь выяснится, что он получал прибыль от строительства скоростной автомагистрали, извлекал выгоду от продажи земли, примыкающей к ней, и из аренды и перепродажи коммерческой собственности при помощи своих друзей, могут возникнуть неловкие последствия в Мэрии и в кабинетах Коллектора внутренних доходов. Но с Леоной Каммингс на передовой у него не было ни утечек, ни последствий. А скромные вложения в сто тысяч или около того — разумно распространенные как подарки корпоративным организациям с целью получения кредитов для займов — сделали Данлапа миллионером в его пятьдесят второй день рождения. Теперь он был готов уйти в отставку, и не на ранчо, которым он в настоящее время владел. Он мог построить особняк.
Он чувствовал себя настолько хорошо, что заплатил Леоне Каммингс рождественский бонус в виде более тысячи долларов наличными, поэтому ей не нужно было указывать это в своих налоговых декларациях. Она тоже была благодарна ему.
На самом деле она была так благодарна, что через несколько дней пришла к нему с еще одним предложением. Жилищный проект был в ее планах — полное многомиллионное предприятие с несколькими тысячами квартир. Он владел землей, и сделка могла быть профинансирована достаточно легко. Она уже смогла проконсультироваться с Бертом Харкином, их адвокатом. Сначала Данлап возмутился.
— У меня сейчас достаточно денег, — сказал он. — Я бы хотел уйти. Не каждый мужчина может уйти на пенсию в пятьдесят два года.
— Не каждый мужчина может стать мультимиллионером в пятьдесят три года, — сказала ему Леона Каммингс. — Еще один год.
И еще через год проект был практически завершен. Леона была незаменима; она сняла большую часть груза с плеч Данлапа, когда работа продолжалась. Мало того, что она взяла на себя работу по фронтированию корпорации, занимающейся постройкой малобюджетных домов, она также взяла на себя обязанности в рекламной фирме, которая была сформирована для управления продажами и рекламой домов для широкой публики.
Бизнес процветал. Леона Каммингс не лгала; в пятьдесят три года Данлап стал мультимиллионером. Конечно, все это было на бумаге — его деньги были вложены в различные корпоративные структуры подконтрольных территорий.
— Но я могу продать за пять или шесть миллионов прямо сейчас, — сказал он ей однажды вечером, когда вручал ей премию в три тысячи долларов в знак признательности. — И это именно то, что я планирую сделать. Продать и уйти на пенсию. Построить усадьбу во Флориде и…
— Вы не можете, — сказала Леона Каммингс. — Следующие несколько лет увеличат ваши активы в четыре раза. Стоимость стремительно растет. Кроме того, ходят разговоры о еще одной скоростной автомагистрали в Саут Сайд. Полагаю, вам в этом стоит поучаствовать. В итоге вы станете владельцем половины собственности в городе! И это еще не все — вы так же собственник земли! Я хотела бы поговорить с вами об этом, мистер Данлап. Нет причин, по которым вы не должны думать о том, чтобы заняться политикой. О, может вы не хотите баллотироваться сами, но вы могли бы подготовить пару ярких молодых человек. С помощью людей, которые у вас есть в районах, которые вы контролируете, вы можете оказать большое давление, чтобы набрать много голосов. Как вам нравится идея владеть этим городом, действительно владеть им и всеми в нем? Отчего…
Данлап был почти увлечен ее аргументами. Почти, но не совсем. Он покачал головой.
— Может быть и так, — согласился он. — Я думаю, что все это реально сделать. Но я не собираюсь этого делать. Если бы я был на десять лет моложе, возможно, мне было бы интересно. Сейчас же я просто хочу уйти. Я хочу, чтобы вы позвонили Харкину и назначили встречу. Я должен организовать постепенную ликвидацию…
Леона Каммингс покачала головой.
— Я говорила с ним. Нет необходимости во встрече. То есть, если вы настаиваете на пенсии.
— Конечно, я настаиваю. И я намерен их ликвидировать.
— Вы не можете их ликвидировать.
— Что вы имеете в виду?
— Вы забываете, мистер Данлап, что не вы являетесь законным руководителем этих предприятий, а я.
— Но право решающего голоса…
— Многое из этого под моим именем, помните? И, вероятно, больше, чем вы думаете. За последние несколько лет вы подписали много бумаг. Харкин говорил мне, что вы подписали практически все.
— Что ты пытаешься мне сказать? Ты случайно не угрожаешь вытолкнуть меня из моего собственного бизнеса?
— Конечно, нет, мистер Данлап. Вы сами вытолкнули себя. У вас больше нет бизнеса. И я вам говорю, что если вы собираетесь выйти на пенсию, вы свободно можете сделать это прямо сейчас. Вы можете выйти из этого офиса в эту самую минуту, не подписывая ничего.
— А теперь послушай меня, на моей стороне закон…
— Думаю, для вас было бы лучше, если бы вы забыли о юридическом аспекте. Вот что сказал мистер Харкин, после того, как я показала ему некоторые из бумаг, которые вы приказали мне собрать относительно нескольких небольших сделок.
— Это шантаж, тебе не сойдет это с рук. Выгнать меня из моего собственного офиса.
— Мой офис. Мой бизнес.
Леона Каммингс ярко улыбнулась и выписала чек.
— Вот, пожалуйста, — сказала она. — Маленький подарок на пенсию в знак нашей дружбы. Четыре тысячи долларов. Это то, что вы заплатили мне в виде бонусов. Я сохранила эти деньги, потому что всегда намеревалась вернуть их вам. Сентиментальный жест.
— Но…
— Я желаю вам счастья на пенсии, — сказала ему Леона Каммингс. — Это то, что вы всегда хотели, не так ли?
Итак, Лоуренс П. Данлап взял чек. Его собственный дом был заложен, и четыре тысячи долларов не купили бы ему ранчо, особняк или большой участок во Флориде. Все, что он покупал в течение следующего года, было выпивкой. И в свой пятьдесят четвертый день рождения, когда он читал в газетах о Леоне Каммингс и ее новом проекте жилищного строительства в Саут Сайд, он обнаружил, что у него осталось достаточно денег, чтобы купить подержанный револьвер и несколько новых пуль.
Затем Данлап наконец ушел на пенсию, на семейный участок на кладбище.
Кларк Холтон никогда не знал, откуда она, да он и не спрашивал.
Невозможно сказать, сколько их появилось в первые годы: созданий, подобных той, которая называла себя Маргарет Керн.
Фамилия вряд ли была необходима, поскольку в большинстве случаев, — включая Маргарет — брак переходил в новую фазу. Сейчас она была Маргарет Холтон, его собственная Маргарет, шесть лет замужем и мать пятилетней девочки по имени Пегги.
Все те, кто вышли замуж, казалось, были одноплодными, и все они родили совершенно нормальных, золотоволосых маленьких девочек. Полную копию по своей природе.
Кларк Холтон гордился своей дочерью и обожал свою любимую жену. Она была мудра так, как мужчина предпочитает вдеть в женщине, и очаровательно наивна во всем остальном. Хотя он ничего не знал о ее прошлом до их брака, он был полностью доволен настоящим. Маргарет позаботилась об этом.
Если было что-то странное или смущающее в его жене и ребенке, Кларк Холтон оставался в неведении об этом — по крайней мере, пока не стало слишком поздно. Он никогда не понимал, что особой задачей Маргарет было изучение анатомии и физиологии человека или что она родила Пегги просто для того, чтобы обеспечить себя легко доступным помощником.
Однажды ночью в подвале он все узнал.
На следующий день Маргарет рассказала своим соседям, что Кларк Холтон уехал в долгую командировку. На самом деле, его перевели на завод в Алабаме, и пока он обосновывался и искал дом там, она намеревалась продать дом здесь, а затем присоединиться к нему.
Спокойная и невозмутимая — и полностью вымытая после всей той грязной борьбы с печью в полночь — прелестная маленькая Пегги играла во дворе за окном.
Маргарет с любовью смотрела на своего отпрыска, когда соседская леди лучезарно улыбалась и изливала свои чувства по поводу ее дитя.
— Да, она выглядит просто восхитительно, — ворковала соседка. — Прямо как ты!
Маргарет признавала лесть, но даже у Чужака могут возникнуть некоторые угрызения совести, если быть честным и правдивым. Поэтому она посмотрела на Пегги, которая сидела на корточках в пыли и играла в шарики с сувенирами, которые она пожелала сохранить после инцидента прошлой ночью.
— Да, — ответила Маргарет. — Она действительно похожа на меня. Но у нее глаза отца.
Рой Хинчли осознавал, что его тело обвисло, а кожа была изношена из-за проблем бесчисленных невротиков и бесчисленных психотиков — но никогда за все годы своей психотерапевтической практики он не встречал такого пациента. Разговор о параноидальных заблуждениях!
В этом не было необходимости, потому что пациент все время говорил.
— Не спрашивайте меня, как я узнал, доктор, но я клянусь вам, что это правда.
— Что правда?
— В мире больше не осталось женщин. — Пациент сел. — Вот почему я обратился к вам за помощью, доктор. Не только потому, что я сам в ней нуждаюсь, но и потому, что она нужна всем нам — всем нам, мужчинам — теперь, когда женщин больше нет.
Рой Хинчли открыл рот, но пациент не дождался его ответа. Он продолжал говорить.
— Конечно, я знаю, что они похожи на женщин, и даже ведут себя как женщины — иногда. Но это не так, говорю вам. Они захватчики с другой планеты. Это единственный возможный ответ.
Видите ли, они, должно быть, сначала изучили нас и нашли логический метод завоевания. Нет нужды начинать разрушительную войну, они постигли нашу собственную систему сексуальных отношений здесь, на земле. Все, что им нужно было сделать, это вступить в брак и взять под контроль. Они увидели, как легко нашим земным женщинам было сделать это — они делали это на протяжении поколений, как вы знаете, как жены и матери. Поэтому эти существа просто приняли женскую форму и последовали их примеру — с доработками и собственными улучшениями. Они прибыли сюда и стали выходить замуж за лучших людей, ключевых людей, и довольно скоро они будут управлять всем, владеть всем. Посмотрите на всех красивых молодых вдов богатых и выдающихся граждан, которые стали особенной силой в бизнесе, промышленности и правительстве только за последние несколько лет.
— Не все эти женщины вдовы, — сказал Рой Хинчли. — Некоторые из них даже не были замужем.
— Это правда. Они слишком умны, чтобы следовать только по одному шаблону. Некоторые из них внедрились как незамужние, некоторые играют роль сил, находящихся позади власти. Но они вытесняют нас, все больше и больше. Они контролируют восемьдесят процентов покупательной способности, большую часть инвестиций, и довольно скоро им вообще не понадобятся мужчины, даже в качестве простого присутствия. Я скажу вам кое-что еще, что я тоже узнал, доктор, — после того, как я начал изучать эти вещи всерьез. Что-то происходит с рождаемостью.
— Это общеизвестно, да, — признался Рой Хинчли. — Уровень рождаемости немного снижается.
— Немного? Он фантастически падает. У этих существ, кажется, может быть только один ребенок. И вы заметили — это всегда девочка? Я писал письма в Вашингтон…
Рой Хинчли подавил вздох. Конечно, он писал письма в Вашингтон; так эти пациенты обычно и делали. Было почти бесполезно что либо доказывать им, но нужно было пытаться.
— Но на земле более миллиарда женщин. Конечно, вы не имеете в виду, что каждая из них — посторонняя? Подумайте о своих собственных родственниках, о вашей матери, вашей сестре.
— Вот именно, доктор, — пробормотал пациент. — Вот как я узнал. Из-за моей сестры. Она больше не моя сестра. О, она все еще похожа на мою сестру, но она изменилась. В ней есть демон, одна из тех тварей из космоса. В последние шесть месяцев она вытеснила меня из семейного бизнеса, взяв все на себя. Это происходит везде, доктор. Естественно, было лишь несколько тысяч, которые пришли сюда в предполагаемой человеческой форме, которые были в состоянии вступить в брак и маскироваться таким образом. Остальные ждали, пока не получат полезных знаний от тех, кто пришел первыми, чтобы шпионить и учиться. Теперь остальные постепенно проникают другими путями. Они занимают тела наших настоящих женщин. Перемещая в них личности с другими лицами. Вот как происходит массовая замена.
Это происходит везде, доктор. И когда немногие мужчины, как я, начинают подозревать правду, они просто исчезают. Вот почему я пришел к вам. Вы знаете кое-что о разуме, личности. Вы можете предупредить мужчин, они послушают вас.
Вы должны помочь мне рассказать им все. Скажите им, что земля завоевывается. Не на поле битвы, а в будуаре. Скажите им, что человечество…
Доктору Рою Хинчли удалось наконец избавиться от своего пациента. Первым шагом было назначить легкое успокоительное. Вторым — перед повторной встречей было связаться с его сестрой, узнать кое-что о предпосылках подобной ситуации. Может быть, у Клары будут какие-то предложения.
Он закрыл свой офис и начал подниматься по лестнице в свою квартиру на втором этаже. Клара ждет его там, и он сможет рассказать ей об этом пациенте.
Конечно, до недавнего времени он сохранял профессиональную печать молчания относительно секретов, которые слышал, но в последнее время Клара начала проявлять глубокий интерес к характеру его работы. Странно, что она внезапно загорелась этим после всех этих лет. Но потом, она сильно изменилась за последнее время; стала во многом разбираться, что было хорошо заметно. И она тоже начала изучать медицину и хирургию.
Доктор Хинчли пожал плечами. Забавно, какие заблуждения иногда посещают его пациентов. Если бы он рассказал этому человеку о Кларе, он бы рационализировал, что все это доказательство того, что он говорил о пришельцах, которые захватили умы и тела человеческих женщин. Довольно интересная теория, в некотором смысле — по крайней мере, так можно объяснить даже такие вещи, как внезапное увлечение мешковатыми платьями. Трудно представить себе настоящую женщину, которая захочет так одеваться.
Но это была чепуха. Доктор Хинчли, посмеиваясь, поднимался по лестнице, это был просто еще один муж, обдумывающий, по-видимому, необъяснимое поведение еще одной жены.
И когда он открыл дверь, и Клара вонзила сверкающий скальпель ему в горло с хирургической точностью, он все еще думал — так же как мы с вами…
— Что же это нашло на нее в последнее время?
Последний мужчина на земле сидел в своей комнате. Не было никакого стука в дверь; только слабое шипение, когда существа начали закачивать в комнату смертоносный газ…
Уэйн с улыбкой взглянул на Нору.
— Ты хорошенькая, — заявил он.
Ответная улыбка Норы вышла жалкой. Хоть их корабль и был оснащен антигравом, у нее с трудом выходило стоять на ногах.
— Ты вот только болтать и горазд. Я-то думала, у нас будет круиз неземных наслаждений, — она хихикнула.
— Повремени до приземления, — заверил ее Уэйн. — Я же прошлой ночью сказал тебе, что в невесомости у нас с тобой ничего не получится. Высадимся — и ты свое сполна получишь.
Нора кое-как подобралась к Уэйну и положила руку ему на плечо. Ее голос был мягким:
— Я надеялась, что ты это скажешь, — произнесла она. — Я знаю, о чем ты думал, завлекая меня во всю эту сомнительную авантюру, но когда я сказала да, дело было не только в деньгах. Ты мне вроде как нравишься… понимаешь? Ты душка. Но когда ты меня уболтал, я думала, что все будет… ну… романтичнее. Полет в секретное любовное гнездышко…
Она помолчала, глядя на экран планескана. Они курсировали в тысяче футов над безоблачной поверхностью планеты, укрытой песчаными дюнами цвета папиросной бумаги, перемежавшимися прогалинами. Ни воды, ни жизни внизу не наблюдалось.
— Где мы, все-таки? — спросила она. — Вергис-четыре, — ответил Уэйн.
— Грустноватое местечко, поежилась Нора. — Все такое… покинутое.
Уэйн улыбнулся и притянул ее к себе.
— Вот именно поэтому я его выбрал. Никто не будет нам с тобой мешать.
Она прильнула к нему, провела рукой по его спине.
— И когда же начало? — шепнула она ему в самое ухо.
— Скоро. Давай все-таки укрепимся сначала. Я ищу место для посадки.
Нора положила голову ему на плечо и стала смотреть на планескан.
— Кто тебе рассказал об этой планете? — поинтересовалась она.
— Мой друг. Космический побирушка — летает на куче мусора и не находит себе места. Его вроде как Люк зовут.
— Старина Люк? — хихикнула Нора. — Тот, что недавно гостил в Порт-Сити? Чудачелло с алмазами?
— Он самый, — кивнул Уэйн.
— О, он такой
— Зато он выдал все мне. — подмигнул ей Уэйн. — Алмазы он нашел здесь.
Нора впилась ногтями в его руку:
— Так вот почему мы сюда прилетели — за алмазами? — Её пряно пахнувшее дыхание участилось. — То есть мы улетим отсюда богачами, да, сладенький?
Уэйн наградил ее покровительственной улыбкой.
— Я же говорил тебе, что я — хороший парень? Если здесь есть алмазы, они будут твоими.
— О, дорогуша!..
— Полегче, милая, — хохотнул Уэйн, выпутываясь из ее хватки.
— Во-первых, мы приземляемся — забыла? Во-вторых, как насчет секундина? У меня тут — доза отборного.
— Конечно, дорогуша. Секундин — самое то. Чем сильнее я надышусь, тем лучше я… ну, ты увидишь.
Уэйн вытащил из кармана мешочек и высыпал ей на ладонь сероватый порошок, напоминавший грязный сахар. Она поднесла его к ноздрям и глубоко втянула — чихнув при этом невольно.
— О-оо-о, пошло-поехало, — сообщила она. Белки ее глаз налились желтым, зрачки сузились. — Сади нас скорее, дорогуша.
— Уже готовлюсь, — откликнулся Уэйн. — Вот сюда мы и воткнемся.
— А что это за большая коричневая штука там, внизу? — спросила Нора, пытаясь сфокусировать взгляд. — Похожа на свернувшуюся змею.
Уэйн всмотрелся в странный коричневый нарост.
— Да, с нашей высоты — вполне себе похожа, — согласился он. — Это хижина. Люк сказал мне, что я должен найти хижину, если захочу чутка обогатиться. К тому же, нам же где-то надо…
— А если прямо тут; на борту? — спросила Нора. — Прямо здесь и прямо сейчас… — Она начала тяжело дышать.
— Не забывай про алмазы, милая, — напомнил Уэйн.
— Алмазы… — Голос Норы упал, как только секундин чуть-чуть отпустил ее. Она привалилась к койке. — Дорогой, у меня голова кружится. Не оставляй меня.
— И думать не смел, — заверил ее Уэйн. — Хорош бы я был гусь! Уйдя в легкий крен, корабль скользнул по песчаной равнине в паре сотен ярдов от коричневой хижины и остановился. Под аккомпанемент бессвязного бормотания Норы Уэйн отключил посадочники и собрал небольшой вещевой мешок. Закинув его на плечо, он подошел к Норе и потряс ее.
— Очнись, крошка! Мы выходим.
Не открывая глаз, Нора попыталась притянуть его к себе, на койку:
— Погоди, дорогуша, — прошептала она. — Давай не будем выходить.
— Мы должны, — сказал он ей. — По моим расчетам, до заката — меньше часа. Я хочу тут пока осмотреться.
— Ты обещал…
— Я обещал тебе алмазы. Так идем же за ними.
Он поднял Нору на ноги. Она повисла безвольно у него на шее, и он, крякнув, принялся спускаться по трапу. Мыски ее ботинок то и дело цеплялись за ступеньки.
— Сними обувь, — предложил он.
Она сделала несколько неловких движений ногами. Ботинки слетели, и она отпихнула их.
— Жарко, — простонала она, все так же — с закрытыми глазами. Солнце тут палило нещадно. — Очень жарко
— В хижине будет прохладнее. Давай, пошли!
И они побрели по горячему песку к убежищу. Было оно порядка тридцати футов в длину семь или восемь — в высоту, шириной где-то в девять футов. С их нынешней точки обзора хижина перестала напоминать змею — ну если только под секундином…
— Выглядит жутковато, — прошептала Нора. — Из чего она во-обще сделана?
— Какая-то ткань, похоже. Видишь, как интересно натянута? Даже швов не видать.
Уэйн притормозил, когда Нора споткнулась и упала на колени. Пробрало же девчонку! Наверное, не стоило засыпать ее секундином. Но, черт побери, какая же она хорошенькая. Он подошел к темному входу хижины, вгляделся в царивший внутри мрак. Пол был скошен под небольшим углом, уходя вниз. Вроде опасности нет. Как и говорил Люк, внутри — пусто.
— Все в порядке! — крикнул он ей. — Давай зайдем внутрь!
Нора подползла к нему на коленках и ухватила за руку.
— Я не хочу туда идти. Слишком темно.
— Вот тебе светило. — Уэйн достал небольшую лазерную трубку.
— Просто следуй за лучом и ничего не бойся. Я тут готов ко всему. — И он подтащил ее к двери.
— Тут воняет, — пожаловалась она. — Как от змеи. И, по-моему, на нас кто-то смотрит.
Уэйн оглянулся, осмотрел пустынный горизонт, качнул головой.
— Это тебе из-за секундина так кажется.
— Я… бою-у-у-усь!
Он пожал плечами и двинулся вперед. У нее не осталось выбора, кроме как ползти следом. В одном она была права — запах тут стоял зверский. Наверное, все-таки кто-то тут живет. Он пошарил лучом над головой, скользнул по поверхности грубых, шероховатых стен. Никакой мебели. Никаких признаков цивилизации.
Внутреннее убранство хижины, как оказалось, разделялось на несколько секций. Впереди был узкий проход, ведущий в следующую «комнату». Уэйн пошел вперед — несмотря на то, что запах явно усилился и на то, что Нора обвила руками его ногу.
— Пойдем назад! — скулила она. — Тут смердит!
Уэйн покачал головой и ступил в проход. Постоял, обхаживая лучом помещение. Зловоние было почти невыносимым — казалось, оно шло от пола, ворончатого, в дюйм глубиной, с какой-то застойной гадостью, плещущейся в центре. Может быть, местные жители использовали хижины как общественные туалеты?
— Смотри! — Нора выглянула у него из-за спины и ткнула вперед пальцем. — Видишь, вон там, в углу, где слизь? Это… это кости и череп!
Уэйн мазнул лучом поверх той стены, на которую она показывала.
— Тебе мерещится, — сказал он ей.
Но он их тоже увидел. И знал теперь: все идет по плану.
— Хочешь вернуться? — спросил он.
— Да… пожалуйста, давай поскорее! Я пойду сама!
Но он все же придержал ее за талию и провел к выходу. Небо снаружи потемнело, воздух сделался неожиданно холодным.
— Сделай глубокий вдох, — приказал ей Уэйн. — Станет получше.
— Мне не станет лучше, пока мы не вернемся на корабль, — прошептала Нора. — Мне тут страшно. Тут что-то не так. Это не просто хижина, это… — Она застыла, посмотрела на вытянутую переднюю часть постройки. — Нас видят, — сказала она. — Я уверена. Кто-то следит.
— Чушь. Видишь же, кругом никого нет.
— Люк не говорил тебе, откуда тут эта штука? Тут вообще есть жизнь?
— Ну… — Уэйн замялся. Говорить — или нет? — Вообще-то — да, есть.
— Вот здорово! И кто тут живет?
— Туземцы.
— То есть, ты хочешь сказать…
— Да, это их хижина. Сейчас они, наверное, все на охоте.
— На кого тут охотиться? На змей и фенеков? Они тут вообще есть?
— Нет, животных здесь нет, Нора. Они охотятся друг на друга.
—
— …Каннибалы, да, — кивнул Уэйн. — Культура этой планеты давно умирает. Цивилизации туг не осталось. Неудивительно, что местные дают алмазы как подарки. Они очень рады, когда к ним кто-то залетает и что-нибудь дарит.
— Так вот как Люк тут нажился! Что же он им подарил?
Уэйн улыбнулся ей:
— Своего напарника, Брейди.
Рот Норы скривился.
— Ты шутишь. Или он тебе наврал.
— Перед лицом смерти люди не лгут, — тихо сказал Уэйн. — Я прижал Люка в переулке, два дня назад, и колотил до тех пор, пока он кровью харкать не начал. Потом понес к себе, и там, через десять минут, он и двинул копыта. Но прежде — все мне рассказал. Я думал, он бредит, пока сам не увидел алмазы. Тогда-то я понял, что все — правда. Вообще, все вышло случайно. Несчастный случай своего рода. Они с Брейди были падальщиками, перебивались изредка случайным заработком. На обратном пути с Кибелы Люк заболел. Брейди начал искать планету, где можно было бы перекантоваться, и залетел сюда. Люк лежал в отключке, когда они садились. Когда он пришел в себя, то понял, что совсем один. Брейди, похоже, решил выйти на разведку. Снаружи светила луна, и Люк никого не увидел. Никого и ничего… кроме хижины. Решив, что Брейди пошел из любопытства к ней, он поплелся туда же. Был чертовски слаб, кое-как переставлял ноги, но все же пошел. Он любил Брейди. И тут явились местные жители. На борт Люк их, конечно, не пустил. Стоял в шлюзовой камере и вертел им фиги. Думаю, они понимали кое-какой язык жестов. В общем, они кивнули, не стали заходить — разыграли сценку. Из их потуг выходило, что Брейди просто бродил снаружи, и они накинулись на него. Люк сказал, что их было больше десятка, все с длинными копьями. Он не справился бы с ними, поэтому решил, что лучше всего будет поулыбаться и попытаться выяснить, что все-таки случилось с Брейди.
— И?.. — Глаза Норы были большие-большие.
— Он все понял, когда главный из их племени поставил перед ним мешок алмазов и поклонился. Потом показал на хижину, погладил себя по животу и облизнулся. Они, видимо, решили, что Люк — какой-то бог, а Брейди он принес в качестве жертвы. И они заплатили ему. Алмазами.
Над черным краем хижины показалась багровая луна, и на испуганный лик Норы легли причудливые блики.
— Туземцы ушли, а Люк остался с мешком алмазов. Он хотел идти за ними и посмотреть, что в хижине, но собственная шкура ему показалась дороже. В общем, он испугался и улетел. Именно поэтому он так безрассудно кутил в Порт-Сити. Хотел забыться. Секундином засыпался по уши. Жалкий трус.
— Не верю, — пробормотала Нора. — Он тебе бредней нарассказывал…
— Я видел алмазы, — напомнил ей Уэйн. — Черт, да все их видели!
— Но это все… бессмысленно! Наверное, они просто нашли здесь алмазы и поссорились. Он убил Брейди и все загреб в одиночку. Весь этот его бред про людоедов…
— Ты же видела кости в хижине, — сказал Уэйн. — Скоро людоедов увидишь.
Нора отступила назад.
— Я не хочу их видеть! — взвизгнула она. — Я хочу вернуться на корабль? Зачем мы вообще сюда прилетели, а? Зачем…
— Потому что ты хорошенькая, — ответил Уэйн и сильно ударил ее по лицу.
Она осела наземь — медленно, тяжело, — и он, достав из кармана веревку, прижал ее к песку, поставив пятку ей на спину. Под секундином у нее бы все равно не вышло дать ему отпор. Уэйн наскоро связал ей запястья и поволок за ноги. Нора стонала, но в себя не пришла до тех пор, пока он не возложил ее на небольшой холмик в нескольких сотнях футов от входа в хижину.
— Вот так, — сказал он ей. — Все готово. Как я уже сказал, ты хорошенькая. Но, полагаю, ты так и не поняла, что я имел в виду, ведь так?
— Уэйн! Пожалуйста! Отпусти меня!
— Знаешь, что такое козел отпущения? Это очень старое выражение с планеты Земля. Там было такое место — Иерусалим, — и была традиция: епископ — ну, или кто у них его роль играл, — возлагал на этого козла руку, которую жал весь приход. Таким образом, он как бы передавал козлу грехи прихода, а потом — выгонял в пустыню, где козел, конечно же, умирал. Я, конечно, рук на тебя еще не накладывал… но сделал вид, что очень хочу. И ты попалась, козлик. Ты — мой подарок здешним хищникам.
— Ты не можешь…
— Могу, — посетовал Уэйн. — Никто не видел нас вместе прошлой ночью. Никто не знает, что ты улетела со мной — отлет был несанкционированным. В Порт-Сити полно таких перекати-полей вроде тебя. Они прикатываются… и укатываются. Даже если кто-то заметит твое исчезновение, меня никогда не заподозрят.
— Но почему я? — канючила Нора.
Уэйн подался вперед и начал раздевать ее — медленно и осторожно.
— Вот почему, — прошептал он. — Потому что ты нежненькая и молодая.
— Стой! Прекрати!
Уэйн встал, кивая.
— Правильно, — сказал он. — Давай, кричи. Если они не увидят тебя в лунном свете, они тебя точно услышат. Когда козел блеет, хищники идут на зов.
— Нет! Не оставляй меня! Вернись! Я сделаю все, что ты захочешь! Все!
— Ты сделаешь мне мешок алмазов, — сказал Уэйн. — Именно его я и хочу.
Он ступил в тень от вытянутой части хижины и присел в проходе. Вонь сочилась изнутри, но он хотел держать Нору в поле зрения — момент сугубо психологический. У него было при себе оружие, и он ничего не боялся. Раз уж они оборванца Люка приняли за бога, то его — примут подавно.
Нора тихо плакала в отдалении. Ее обнаженное тело ласкал лунный свет.
Никто пока не приходил. Уэйну почему-то вдруг вспомнились ее слова. А вдруг она была права, и старик наплел ему с три короба? Может, и не было здесь никаких туземцев. Сам образ каннибалов с копьями — ну разве не смешно, разве не наивно? Брейди мог побродить здесь, найти алмазы, а потом попытаться тайком от друга пронести на корабль. Только вот Люк его застукал, они поссорились, завязалась драка, и… и Брейди был убит, а Люк сорвал куш. Куда как логичнее смотрится.
Да, старый космический побирушка, скорее всего, надул его. И кто смог бы обвинить его — в тех обстоятельствах, в которые Уэйн его поставил? Он ведь не сказал Норе всей правды. Да, он забил Люка, прихватив в переулке, но то, что он услышал, не было добровольным признанием. Сначала он ощупал карманы старика и достал алмазы, а потом уж понес к себе, уложил на кровать и принялся душить — душить до тех пор, пока бессвязная, сбивчивая правда не покинула глотку Люки вместе с последним дыханием.
Уэйн нахмурился. Не надо было быть таким грубым — тогда деталей было бы побольше. В более связном рассказе он отличил бы правду от выдумки. А так он узнал наверняка лишь то, что Люк взял алмазы здесь, на Вергис-четыре.
Если вся болтовня про людоедов — обман, Уэйн просто потерял тут время. Придется собственноручно избавиться от девицы и обшарить тут все одному. С другой стороны планеты тоже были хижины — перед посадкой планескан четко на это указал. Кто-то ведь их построил? А еще эти кости. Кости и вонь. Да, только людоеды могут жить в таких. Только…
Тлетворное дыхание нутра хижины заставило его поморщиться. Жаль, что альтернативы здесь нет. Нора была права — было в этой хибарке что-то жуткое. Что-то, нагоняющее неуютные чувства. Каким существам взбрело в голову построить нечто подобное? Откуда они взяли материалы? Может быть, кожа своих же собратьев — но где тогда швы? Уэйн попытался представить себе исключительно каннибалистическую цивилизацию. Бывали ли такие, скажем, на Земле? Долго бы протянули такие пережитки — полагаясь исключительно на внутренний, ограниченный ресурс? Уэйн попытался отогнать эти мысли, но было что-то еще, что тревожило его, и он не мог дать себе отчет — что именно. Может быть, эта красная луна? Как большой глаз на небе: и правда, будто наблюдает. Наблюдает не просто так, а с явным таким осуждением. Может быть, память о старце, который хрипел и царапал глотку, пытаясь урвать воздух. Может, вид обнаженной стонущей жертвы — там, впереди, на холмике… Он смотрел, как она корчится там, у самого горизонта, и спрашивал себя, когда же что-то случится. Он надеялся, что ждать осталось недолго, потому что вонь из хижины становилась совершенно невыносимой…
Внезапно Уэйн напрягся и вскочил в проходе. Что-то ползло через край холма. Его коза отпущения наконец-то приманила хищников. Уэйн прищурился, пытаясь различить, что это за черная неясная форма, двигалась Норе навстречу. Это что, целый отряд каннибалов? Почему не видно ни единой отдельной фигуры? Где обещанные копья? Нора тоже это увидела — и начала кричать. Был еще один звук — тихое, протяжное урчание. Черная масса текла вперед. Хотя, на самом деле, она не была черной — скорее, красновато-коричневого цвета. Такого же цвета, что и хижина.
И тогда Уэйн понял, что это было, что стекало по склону к Норе, стекало по песку пусть неспешно, но неотвратимо.
Еще одно забавное осознание пришло к нему. На Вергис-четыре сильного ветра не было. Но раз так, почему ничьи следы не вели ко входу в хижину? Песок не успел бы замести их.
Все стало ясно. Никаких людоедов не было. Никаких человекообразных людоедов. Нора все поняла правильно. Люк убил Брейди и бросил здесь, а туземцев выдумал. Никто не забирал тело — хижина сама приползла к нему. Как та, что уже настигла Нору, тщетно пытавшуюся со связанными руками отползти прочь. Кажется, перед тем как черный проем накрыл ее и поглотил, девушка успела найти взглядом — обиженным и напуганным, — Уэйна. Потом проем сомкнулся. Как голодный рот.
Но ведь это и есть рот, напомнил себе Уэйн — и содрогнулся, когда вспомнил, как они бродили внутри этого чудовища, между его внутренними перегородками, как нашли кости… Значит, хижина и была людоедом! Он должен бежать!
Вот только бежать уже было некуда. Зачарованный зрелищем пожирания Норы, он не заметил, как громада позади него ощутимо продвинулась вперед — и накрыла его с головой.
Вскрикнув, он сделал шаг вперед — и поскользнулся на косом ворончатом полу, сделавшемся вмиг неожиданно скользким. Проход впереди сомкнулся, и Уэйн очутился во тьме.
Косой пол под ногами задрожал — как стенки глотки, проталкивающие особо крупный кусок. Сводящая с ума вонь ударила по обонянию с удвоенной силой. Он попытался достать из сумки лазерный пистолет, но выронил ее — и уже не смог найти в темноте. Волна тошнотворной слизи полилась ему за шиворот. Слюна, мелькнула в голове идиотски-лаконичная мысль. Интересно, а почему у этой твари нет зубов?
Пол под ним пришел в движение, выталкивая его во вторую «комнату», стенки которой вдруг свернулись трубой и стали очень узкими. Пищевод, понял Уэйн и рванул вперед, царапаясь, крича, отталкиваясь ногами.
Пахнет, как змея, говорила Нора. Хижина пахла, как змея, выглядела, как змея — да, собственно, это и была змея. Змея, пожирающая своих жертв живьем и целиком. Долго переваривающая их.
Уэйн впился ногтями в стенки, но тварь сделала большой глоток — и слюна смыла его вниз. В кипящий котел, наполненный прожигающей до костей жидкостью.
Когда встало солнце, хижина вяло распласталась на песке. Темный проем был распахнут, но — ни единого признака движения.
Хижина рыгнула разок и снова впала в долгое состояние ожидания.
В 14.27 Хомер Ганс, банковский кассир, вошел в кабинет своего босса, президента Первого национального банка.
— Хочу вам кое-что сказать, — пробормотал он в некотором замешательстве. — Это касается резервного фонда. Я украл из него 40000 долларов.
— Вы — что сделали?!
— Я растратил сорок тысяч долларов из резервного фонда, — уже более уверенно повторил Хомер. — Между прочим, я несколько лет этим занимаюсь, и никто ничего даже не заподозрил. Около трети денег я проиграл на бегах, а остальная часть пошла на оплату одной уютной квартирки. Глядя на меня, никак ведь не подумаешь, что я содержу блондинку на стороне, верно? Хотя, может быть, вы бы и подумали, если б знали, каково бывает дома.
Президент нахмурился:
— Ну, мне ли не знать, каково может быть дома… — И сделав глубокий вдох, он выпалил: — Я ведь тоже, между нами говоря, содержу блондинку. Правда, она у меня крашеная.
Хомер помолчал, потом, вздохнув, грустно признался:
— Если уж начистоту, то моя — тоже крашеная.
Между 14.28 и 14.43 произошло довольно много интересных событий. Образцовый племянник заявил своему богатому пожилому дяде, что тот может катиться к черту и больше не портить ему жизнь. Не менее образцовый муж сообщил своей жене, что давно ненавидит и ее, и детей и искренне желает всем им скорой смерти. Продавец-виртуоз в обувном магазине посоветовал покупательнице не тратить время на примерку туфель малых размеров, а пойти и купить себе пару солдатских сапог. В одном из консульств иностранный дипломат запнулся в середине цветистого тоста и молча вылил содержимое своего бокала на лысину американского представителя.
И…
— Господи, боже мой! — воскликнул Уолли Тиббетс, главный редактор «Дейли экспресс». — Неужели все с ума посходили?
Репортер Джо Сэттерли молча пожал плечами.
— За девять лет работы в этой газетенке мне еще ни разу не приходилось останавливать пресс. А сейчас хоть выкидывай полтиража и начинай печатать заново. Но нам придется сидеть и ждать, пока наконец не выяснится, что к чему. У меня сейчас великолепного материала на двадцать первых страниц — и я ничего не могу пустить в номер: слишком невероятно.
— Что, например? — невозмутимо спросил Сэттерли.
— Да что угодно. Вот, пожалуйста: наш сенатор только что сделал заявление о своей отставке — утверждает, что не соответствует должности. Профсоюзный деятель, недавно построивший для своего союза новое огромное здание, взял и застрелился. Полицейские участки не справляются с потоком людей, которые желают срочно сознаться во всевозможных преступлениях — до убийства включительно. И это еще не самое поразительное — вы пойдите, послушайте, что творится в отделе рекламы. Никто уже не хочет помещать объявления, наша рекламная полоса пустует. Три крупнейших в городе торговца подержанными машинами только что расторгли с нами договор.
— Так что же все-таки происходит? — довольно равнодушно поинтересовался Джо Сэттерли.
— Вот это я и хочу узнать. И как можно быстрее. — Уолли Тиббетс поднялся. — Найдите кого-нибудь, кто может все объяснить. Например, в университете. Лучше всего начать с факультета естественных наук.
Сэттерли молча кивнул и вышел.
По всему городу машин на улицах почти не было, а с пешеходами творилось что-то непонятное. Многие бежали куда-то, не разбирая дороги, другие двигались медленно, механически или просто стояли, глядя в пустоту. Лица утратили привычную невозмутимость. Кто смеялся, кто плакал. На траве университетских газонов лежали обнявшиеся пары, а в двух шагах от них другие пары яростно дрались. Сэттерли равнодушно смотрел на них и ехал не останавливаясь.
В 15.02 он затормозил у административного корпуса. На краю тротуара пританцовывал от нетерпения дородный мужчина. Похоже было, что ему нужно или такси, или в туалет, причем срочно!
— Извините, пожалуйста, — обратился к нему Сэттерли.
— Декана Хэнсона я смогу найти в этом здании?
— Я — Хэнсон, — буркнул тот.
— Меня зовут Сэттерли. Я из «Дэйли экспресс»…
— Боже милостивый, там уже знают?!
— Что знают?
— Да нет, ничего, это я так… — Хэнсон покачал головой. — Сейчас я с вами никак не могу поговорить. Мне необходимо найти такси, иначе я никогда не попаду в этот аэропорт.
— Вы покидаете город?
— Нет. Я должен добраться до доктора Ловенквиста… Это он всему причиной…
Сэттерли открыл дверцу:
— Садитесь. Я довезу вас до аэропорта. А по дороге поговорим.
С запада подул холодный ветер, и солнце испуганно спряталось за облаком.
— Гроза будет, — встревоженно пробормотал Хэнсон. — Хоть бы этот дурак проклятый успел приземлиться…
— Ловенквист — он ведь возглавляет стоматологическое отделение? — спросил Сэттерли.
— Да, это так, — вздохнул Хэнсон. — Хватает и того, что постоянно пишут всякую чепуху о сумасшедших ученых, — теперь еще сумасшедший дантист!
— А что он натворил?
— Взял напрокат самолет, поднялся в воздух и выпускает сейчас из баллонов свой газ. — Хэнсон опять вздохнул: — Я заурядный декан, научных исследований не веду, занимаюсь исключительно выпрашиванием денег у наших богатых выпускников. Но даже до меня дошли слухи, что Ловенквист создал новый обезболивающий препарат — вроде пентотала или амитала натрия, однако значительно более мощный.
— Эти препараты используются в психотерапии для наркогипноза, верно? — спросил Сэттерли. — Их еще называют «сывороткой правды»?
— Только у него-то не сыворотка, а газ.
— Ну да, — кивнул Сэттерли. — Так он, значит, дождался ясного безветренного дня и осчастливил наш город с самолета «газом правды»? Я правильно понял?
— Вот именно, — ответил Хэнсон. — Я вынужден это признать — лгать-то я не могу. Никто больше не способен лгать. Очевидно, газ настолько сильный, что достаточно одного вдоха. На кафедре психиатрии мне наговорили массу всякой ерунды: исчезновение внутреннего торможения, действия в обход сознания, негативизм… Но все это сводится к тому, что газ действует. Все, кто был на улицах, в комнатах с открытыми окнами или помещениях с кондиционером, получили какую-то дозу. Иными словами, почти весь город. И никто теперь не в состоянии произнести ложь. Никто даже не хочет лгать.
— Но это же очень хорошо! — воскликнул Сэттерли и посмотрел на сгущающиеся тучи.
— Хорошо? Я не уверен. Когда эта история получит широкую огласку — газеты, радио, — у всего факультета будет плохая репутация. Я бы и вам не должен был этого рассказывать, но — сами понимаете — ничего не могу с собой поделать. Чувствую, знаете ли, неодолимую потребность быть откровенным. Об откровенности я и говорил сегодня своей секретарше, когда она закатила мне пощечину…
Сэттерли свернул к аэропорту.
— Это и есть ваш герой? — спросил он, показывая на появившийся из-за туч самолет.
Тот, казалось, едва выдерживал удары внезапно налетевшего ветра…
— Да! — крикнул Хэнсон. — Он пытается приземлиться. Но ветер слишком сильный…
Небо расщепила длинная ветвистая молния. Самолет на мгновение повис неподвижно, потом вошел в штопор.
Сэттерли резко нажал на акселератор, мотор взревел, и машина понеслась по зеленой траве аэродрома. В отдалении завывала сирена, а сквозь хлынувший дождь виден был стремительно падающий самолет…
Уолли Тиббетс откинулся на спинку кресла и потянулся за сигаретой.
— Вот так все и кончилось, — завершил свой рассказ Сэттерли. — Когда беднягу вытащили из-под обломков, он был уже мертв. Однако баллоны с газом и прочее снаряжение почти не пострадали. Бумаги, обнаруженные на трупе, Хэнсон отдал мне. Он был в таком трансе, что и не пытался возражать. Так что теперь мы можем написать всю историю, имея веские доказательства. Формулу газа я для себя переписал. Я вот думаю — не поделиться ли нам этим материалом с радио?
Тиббетс покачал головой:
— Нет. Более того, на все вопросы, касающиеся последних событий, я буду отвечать категорическим отрицанием.
— Но сообщение…
— Не будет никакого сообщения. По крайней мере, в вашей газете. Да ведь все равно все уже кончилось. Вы заметили, как люди переменились после грозы? Очевидно, ветер быстро унес остатки газа. Все опять стали нормальными. И большинство людей убедили себя, что ничего не произошло.
— Но мы-то знаем, что это было! А как же теперь с тем сенсационным материалом, о котором вы говорили?
— Он уже не существует. После грозы — опровержение за опровержением. Оказывается, сенатор вовсе не подает в отставку — он баллотируется в губернаторы. Профсоюзный деятель застрелился совершенно случайно. Полиция не может никого заставить подписать свои признания. Наши клиенты опять желают помещать у нас свою рекламу. Помяните мое слово — к завтрашнему утру город обо всем забудет, да они просто заставят себя забыть. Никто не может взглянуть в лицо правде и сохранить рассудок.
— Я совершенно не согласен, — заявил Сэттерли. — Доктор Ловенквист был великим человеком. Он знал, что его открытие все перевернет — и не только здесь, а где угодно. После первого опытного полета он собирался пролететь над всеми столицами мира. Этот газ способен изменить мир. Разве вы не понимаете?
— Конечно, понимаю. Но мир не следует менять.
— Почему? — Сэттерли решительно расправил плечи. — Послушайте, я все обдумал. Формула газа у меня есть. Я могу продолжить дело Ловенквиста. Мне удалось скопить немного денег. Я найму несколько самолетов с пилотами. Неужели вы сами не видите, что миру необходима правда?
— Нет. Я насмотрелся на то, что произошло здесь, в «опытных масштабах», так сказать.
— Ну и? Преступники сознались в своих преступлениях, люди перестали лгать друг другу. Разве это так плохо?
— Что касается преступников — нет. Но для обычных людей это может оказаться катастрофой. Представьте себе: врач говорит больному, что тот умирает от рака, жена сообщает мужу, что он не отец ее ребенка, — примеров сколько угодно. У всех есть тайны или почти у всех. И лучше не знать полной правды — как о других, так и о себе.
— Но вы посмотрите, что сейчас происходит в мире.
— А я смотрю. Моя работа в том и состоит — сидеть за этим столом и смотреть, как мир вертится. Иногда от этого верчения голова кругом вдет — но, по крайней мере, мир не рушится. Потому что держатся люди. А чтобы люди не упали, им нужна красивая ложь. Ложь об абстрактной справедливости не умирающей романтической любви. Им необходима вера в то, что добро всегда побеждает. Даже наше представление о демократии может быть ложным. Но мы бережем эту ложь, как и все остальные виды лжи, и стараемся жить так, как будто все это правда.
— Может быть, вы и правы, — согласился Сэттерли. — Все же стоит подумать о перспективах, которые перед нами открываются. Ведь я мог бы устранить самую возможность войн…
— Допустим. Военные и политические лидеры увидят свои побуждения в истинном свете — и переменятся. На время. — Но мы будем продолжать применение газа! — воскликнул Сэттерли, — Есть и другие честные люди. Мы соберем средства, поставим это предприятие на широкую ногу. И кто знает — может быть, после многократного вдыхания газа люди вообще потеряют способность лгать. Вы понимаете? Мы навсегда избавимся от самого страшного последствия лжи — войн!
— Я понимаю, — кивнул Тиббетс. — Прекратятся войны между государствами. И начнутся сотни миллионов индивидуальных войн. Войны в умах и сердцах людей. Прокатится волна сумасшествий, убийств, самоубийств. И в этой волне, вызванной обрушенным на людское море избытком правды, утонут дом, семья — да что там, погибнет вся социальная структура общества.
— Я не закрываю глаза на известный риск. Но подумайте о том, что мы можем выиграть.
Тиббетс отеческим жестом положил ему руки на плечи.
— Я хочу, чтобы вы обо всем этом забыли, — сердечно сказал он. — Не стройте планов относительно производства «газа правды» и обработки им правительственных учреждений. Не нужно, иначе мы все погибнем.
Сэттерли молча смотрел в окно. Издалека доносился гул реактивного самолета.
— Вы — честный человек, — снова заговорил Тиббетс. — Один из немногих. Я это давно понял и, пожалуй, восхищаюсь вами. Но будьте же реалистом, посмотрите на вещи с моей точки зрения. Мне от вас многого не нужно — скажите только, что не затеете ничего неразумного. Оставьте мир таким, как он есть. — Он помолчал. — Дайте мне честное слово.
Сэттерли колебался. Он действительно был честным человеком, поэтому долго не мог заставить себя ответить. Потом все-таки ответил:
— Даю честное слово, что не стану ничего делать…
И это была ложь…
Леди стартовала с космодрома незадолго до рассвета первого апреля. При ней была полная обойма принимающей и передающей аппаратуры, и с нею она возносилась в космос. По прогнозам специалистов, к вечеру она должна была достигнуть солнечной орбиты.
С. О. Бушвакер стартовал со своей кровати сильно позже того, как рассвело — но, по факту, в тот же день. При нем была полная обойма бензедрина и транквилизаторов, и с нею он возносился в свой офис UBC в Голливуде. По прогнозам знакомых, орбиты-то он, может быть, и достигнет к вечеру, но потолок — уж точно не пробьет.
Леди — или беспилотный спутник 64, ведь именно под таким именем она проходила в официальной документации и отчетах любопытных астрономов, отслеживающих ее курс, — легла на солнечную орбиту в три часа дня по земному времени. Об этом следящим за ее прогрессом ученым сообщил направленный к Земле сигнал.
С. О. Бушвакер — «Собакер», как в сердцах прозвали его младшие сотрудники студии, ответственные за голубизну национального экрана, — рухнул в свое кресло тоже в три часа дня, с надкушенным мясным пирогом из забегаловки через дорогу в руке. О качестве продукта стенам его кабинета, повидавшим многое на своем веку, сообщило бурчание его кишок.
Что спровоцировало сбой в работе Леди получасом спустя — до сих пор неизвестно, чего нельзя было сказать об инциденте с Бушвакером, имевшим место ровно в то же время. Он сидел в своей личной смотровой комнате и просматривал новое комедийное шоу про семейку забавных деревенщин под названием «Крутые охотники на кроликов», когда грянул гром. Из офиса по соседству на звук потянулся персонал, почти ожидая, что неизбежное наконец-то случилось, и перегретый кинескоп взорвался.
Кинескоп оказался цел — основательно подорвался сам мистер Бушвакер.
— Слышали? — одуревшим голосом обратился он к ним.
— Слышали что? — терпеливо спросила его личный секретарь Кроули Снид.
— Реклама! — Дрожащим пальцем Бушвакер показал на экран. — Слушайте!
С экрана на них смотрела раздобревшая физиономия «известного врача». Справа от физиономии простенькая анимация, воспроизводившая пищеварительную систему человека, демонстрировала, как новая таблетка от какой-то хвори скользила вниз по пищеводу.
Кроули Снид пожала плечами.
— Выглядит обычно, — сказала она. — Конечно, не помешало быть крупный план…
— Неважно, как выглядит! — взвыл Бушвакер. — Анимацией занимался я сам! Вы лучше послушайте!
Устремив указательный палец на зрителей по ту сторону экрана, врач вещал:
— …запомните, друзья, современный геморрой требует современных решений! Вот почему ведущие специалисты рекомендуют новое умопомрачительное средство — «Препарат Ж»! Единственное средство, устраняющее, а не маскирующее проблему! Страдаете от жжения и зуда? Почему бы не взять «Препарат Ж» и не поместить его в БИП-БИП прямо сегодня?
— Что он сказал? — нахмурилась Кроули.
— …именно так! Мы гарантируем эффект вашей БИП-БИП — или вернем деньги! Запомните название — Препарат БИП-БИП…
— Все слышали? — воскликнул мистер Бушвакер. Кроули Снид и остальные закивали — всем все было прекрасно слышно. Теперь назойливый БИП-БИП-звук встревал через каждые несколько слов, заглушая рекламный текст и делая его бессмысленным.
— Саботаж, — прорычал мистер Бушвакер. — Наше вещание глушит какая-то другая телесеть. Быстро свяжите меня с Эдвардом Марроу.
— Погодите-ка. — Как всегда в кризисной ситуации, сыскалась-таки одна холодная голова, готовая остудить других. На счастье, в числе сотрудников студии оказался Джей Купер Трендекс, известный главным образом благодаря автобиографическому труду «Имею кушетку — готов философствовать». Именно он и подал голос, выступив вперед и переключив канал. В ответ на такую выходку мистер Бушвакер сначала яростно заскрежетал зубами — как кто-то мог посягнуть на его личный телевизор, да еще и переключить с UBC на какой-то конкурирующий канал! Но что сделано — то сделано: Джей Купер Трендекс отступил на шаг назад, и с экрана на присутствующих уставился с одуревшим выражением маленький мальчик — прекращенный омерзительным крупным планом в настоящего маленького дьявола:
— Посмотри-ка, мама! Никаких тебе БИП-БИП!
— Как я и предполагал, — резюмировал Трендекс. — На всех каналах такое. Мы ловим сигнал от того спутника, что был запущен намедни утром. Того, что называют «Леди».
— Разрази меня гром, — Бушвакер вцепился в волосы и откинулся в кресле. — И что, долго это будет продолжаться?
— Зависит от интервала, — пожал плечами Трендекс. — Всякие подобные сигналы имеют интервал. Временные помехи…
— Помехи? Это уже не помехи — это катастрофа! — запротестовал мистер Бушвакер. — И они встревают каждые несколько секунд — хорош интервальчик! Они же нам весь эфир коту под хвост пускают!
— Уверен, в Вашингтоне уже осведомлены о проблеме, — попробовал успокоить его Трендекс. — Возможно, что-то пошло не так, когда спутник занял положение на орбите. Но здесь, на Земле, с этими разберутся. А пока люди могут послушать радио.
— Ну уж нет, не могут! — Отис Уормли, шеф департамента радио, вломился в комнату как раз вовремя, чтобы успеть ухватить смысл последней реплики. — У нас там черт знает что происходит! Самого Артура Годфри[115] запикивают!
Мистер Бушвакер вскочил на ноги.
— Ничего святого не осталось, да? — воскликнул он. — Все это зашло слишком далеко. Звоните в ФКС[116] и скажите, чтобы прекратили немедленно. Неужто они не понимают, что сегодня мы пускаем в эфир новый вестерн?
Лица присутствующих омрачились. UBC действительно запускал новый вестерн-сериал — двадцать седьмая попытка за сезон снискать популярность, по общему признанию — самая удачная. Поняв, что публика устала от ковбоев, вооруженных револьверами, кольтами, винтовками и обрезами, нанятые сценаристы додумались до переворачивающей основы жанра инновации: снабдили очередного рыцаря шляпы и лассо автоматом.
— Чего стоите? — прикрикнул на персонал Бушвакер. — Нам нужно спасти шоу!
Студия пришла в движение. Нужно заметить, примерно то же самое творилось сейчас и в дирекциях прочих телеканалов. Все забрасывали звонками ФКС, ФКС в свою очередь донимала Министерство обороны, Министерство обороны пыталось достучаться куда-то еще повыше. Все тщетно — в девять вечера, когда новоиспеченный ковбой направил автомат на новоиспеченного злодея, раздалось оглушительное БИП.
— Да что же это такое! — чуть не плакал Бушвакер. — Хоть кто-нибудь может хоть что-нибудь сделать?
— Вы же слышали, что говорят на других каналах, — сказал ему Трендекс. — Сейчас все недоумевают по поводу того, что пошло не так. Судя по всему, близость Солнца как-то повлияла на передающую аппарату спутника. Что-то усилило сигнал и забило им все волны AM и FM-диапазонов. Случайность, конечно, досадная, но не такая уж и опасная…
— Не опасная? У нас рейтинг рушится вниз, а вы говорите «не такая уж и опасная». — Мистер Бушвакер сглотнул. — Есть какие-нибудь сведения насчет того, когда эта штука перестанет нас донимать?
Трендекс пожал плечами.
— Сложно сказать… Леди может вращаться вокруг солнца годами. И сигнал этот может передаваться до тех пор, пока спутник не выйдет из строя.
— Спутник-распутник! — Бушвакер со злостью треснул ладонью по столу. — Вы хоть понимаете, чем это нам грозит? Конец нашему каналу.
Дела последующих дней подтвердили мрачное пророчество. Телерадиообозреватели с громкими именами наверняка знали, где собака зарыта, но это не помешало им излить пару ушатов помоев. Единодушны с ними были и зрители — никто не хотел смотреть шоу «Ставка — ваша БИП-БИП» или слушать сводки с фестиваля «БИП-БИП по струнам». Телевизоры выключались, приемники глушились, каналы банкротились.
Тем временем, громкость и нерегулярность сигналов усиливались. Даже самые приверженные слушатели стали жаловаться на головные боли, возникающие у них во время попыток прослушать рекламу таблеток от головной боли. Какой-то вооруженный сумасброд атаковал студию, где записывалась «Американ Бэндстенд»[117] в знак протеста — дескать, постоянное БИП-БИП мешает ему наслаждаться звуками рок-н-ролла. Мастера стенд-ап комедии один за другими умывали руки — в попытках подстроить свои шутки под звуки Леди, они и сами не заметили, как в эфире почти не осталось места ни для сет-апов, ни для панчлайнов. Все дошло до того, что у Специального Обращения президента почти не было слушателей — к тому времени как глава страны собрался с духом и выступил, мало кто вообще обращался к радио или телевидению, а те же, кто все-таки обратились, заявили, что он не сказал почто ничего толкового — главным образом бип-бипал.
— Так продолжаться не может, — рассуждал сломленный мистер Бушвакер. — Без телевидения человечество не протянет долго! Людям будет просто нечего делать! Они сейчас по всей стране — кто с крыши прыгает, кто стреляется, кто-то даже книги читать вздумал. Вы же знаете, что это значит, Трендекс? Ну да, вы же психиатр. Вы прекрасно осведомлены о том, что происходит, когда люди начинают читать книги. Их затягивает.
— Знаю, — сказал Трендекс. — Через несколько месяцев мы навсегда потеряем аудиторию. Чтение — это еще цветочки. Вскоре люди начнут гораздо больше времени проводить на улице, на природе — тогда-то и настанут ягодки. Потом вспомнят про секс…
— Ну, это уже удар ниже пояса! Должен быть какой-то способ…
— Способ есть. Я ознакомился с отчетами инженеров — они знают, что можно сделать. Проблема в том, что операция им не по карману. У правительства нет таких денег, как у телекорпораций.
— Тогда пришло время разориться, — прорычал мистер Бушвакер. — Меня не волнует, во сколько это все обойдется. Главное — спасти наше общее дело.
— Превосходно, — пробормотал Трендекс. — Мы организуем слет всех директоров телеканалов и решим вопрос. Каждый канал купит себе личный спутник у правительства — у них полно этих штук, готовых к пуску, вот только денег на сам пуск не хватает. Мы подпишем им все счета, снабдим личными инженерами, чтобы те установили трансляторы, глушащие весь этот «бип-бип». Разумеется, оборудуем и систему защиты сигнала…
Глаза мистера Бушвакера полезли на лоб.
— Звучит фантастично. Мне страшно представить, во сколько такая задумка нам всем встанет. И как на такой ход отреагирует частное вещание? У него-то не хватит денег на свой спутник. Мы ведь, по сути, станем монополистами…
— Помилуйте, Бушвакер — раньше вас такие вопросы хоть немного волновали? Не отвечайте, я сам знаю. — Трендекс пожал плечами. — А что до расходов — как только мы вновь выйдем в эфир, у нас все карты будут на руках. Поднимем рейтинг до небес — и отобьем деньги и у правительства, и у спонсоров…
Собственно говоря, так оно и вышло.
Через две недели UBC запустили свой первый сателлит. На закате мистер Бушвакер и его команда собрались у окна и устремили взоры в темное небо. За их спинами стоял рабочий телевизор — выключенный, молчаливый, как и все «ящики» и радиоприемники в стране.
Но ни в «ящиках», ни в приемниках больше не было нужды. Небеса озарились вспышкой — и голографический экран площадью в 31 миллиард миль, перекрыв млечный путь, принялся транслировать полученный с навечно застрявшего на орбите Солнца UBCовского спутника. Изголодавшиеся по эфиру телеманьяки по всему континенту устремили пытливые затуманенные взоры вверх.
Там, наверху, чудовищных размеров лицо выплыло из облаков и улыбнулось всем своим вольным и невольным зрителям белоснежной рекламной улыбкой. Камера отъехала назад, и стал виден мужчина целиком — упитанный, в твидовом костюмчике, своим жизнерадостным видом перекрывающий весь Млечный Путь. Протянув руку к своей аудитории, он возвестил громогласно:
— Друзья! Согласно исследованиям, три из четырех человек по всему миру не могут посетить туалет после плотного ужина. Ученые утверждают…
Но мистер Бушвакер не слушал, что там утверждали ученые. Внизу, на грешной Земле, он заключил Джея Купера Трендекса в могучие объятия и завопил:
— Заработало! Без шуток — заработало!
— Великолепно вышло, — согласился с ним Трендекс. — Наш подход открывает принципиально новую эру в телерадиовещании. Никаких больше стационарных телевизоров, никаких больше радиочемоданов…
— Да это-то ерунда, — прокричал Бушвакер, стараясь перекрыть могучий Глас Свыше, рекламирующий новое средство от затяжного запора. Подмигнув заговорщически Трендексу, он расплылся в широченной ухмылке.
— Это-то ерунда, друг мой. Куда важнее — с этой поры никто не сможет просто так, по своему желанию, взять и выключить эту шарманку…
У астероида не было названия, если не считать четырехбуквенного слова, которое Чак использовал для обозначения его, когда садил корабль.
Барвеллу не понравилось ни это слово, ни какое-либо другое из слов, использованных Чаком. В старые времена, еще до космических путешествий, люди с ограниченным и сомнительным словарем Чака часто назывались «земными». Барвеллу стало интересно, как их можно сегодня назвать. «Планетарными»? Или «астероидными»?
Это не имело значения. Важно то, что Чак был типичным космическим переселенцем. Когда-нибудь он и его товарищи, вероятно, станут легендой как героические межпланетные пионеры, точно так же, как были преображены ранние поселенцы старого американского запада. Песни и саги будут написаны об их бесстрашных подвигах, их смелом видении, их стремлении к свободе, их борьбе за освоение звезд.
Но такие люди, как Барвелл, которому теперь приходилось жить рядом с ними, знали, что космические колонисты, вероятно, ничем не отличаются от своих исторических коллег на Земле. Они были неудачниками, антиобщественными безумцами, которые бежали от обязанностей организованного общества и наказания его законов. Они стремились в небеса не из поэтического стремления, а в отчаянной попытке избежать безнадежных долгов, обвинений в вымогательстве, суда за убийство, оправдания внебрачных детей — и они надеялись найти не красоту природы, а добычу. Они были ведомы не светом, а добычей, и поскольку большинство из них были неотесанными, невежественными людьми, они объединялись с такими партнерами, как Джордж Барвелл, которые обеспечивали наличие мозга для уравновешивания объема мускулов.
Возможно, полагал Барвелл, он был несправедлив к ним. У Чака, как и у большинства его коллег, было больше, чем мускулы; у него была естественная координация, естественное понимание, проявляющееся в механических способностях. Одним словом, он был чертовски хорошим пилотом — точно так же, как камнем преткновения на Старом Западе часто были чертовски хорошие всадники, водители дилижансов, погонщики быков, охотники и разведчики. Чего ему не хватало, при совмещении с Барвеллом он получал. Вместе они сформировали команду — мозг и мозжечок, а также психический продолговатый мозг, состоящий из сочетания качеств компонентов.
Только к тому времени, когда они приземлились на астероид, Барвеллу уже чертовски надоели четырехбуквенные слова Чака. У Чака было слово из четырех букв для всего самого важного за все время их долгого перелета — чтобы описать еду, заключение в крошечной каюте корабля, его потребность в сексуальной разрядке. Чак ни о чем другом не говорил, его больше ничего не интересовало.
Собственные вкусы Барвелла стремились к поэзии — старой поэзии древних времен, полной рифмы, метра и звукоподражания. Но не было никакого смысла даже напоминать об этом Чаку; дайте ему название, такое как «Атака легкой кавалерии», и он подумает, что речь идет о снабжении наркотиками какого-то полка. А что касается «Песни последнего менестреля»…
Нет, Барвеллу в такой ситуации было легче молчать и позволять Чаку говорить. О… запасах полезных ископаемых, которые они собирались найти, и… деньгах, которые они заработают, чтобы вернуться в этот… город Лунадом и рассказать всем…
Барвеллу было легче промолчать, но не так-то просто. И к тому времени, когда они приблизились к поверхности астероида, он очень устал от своего партнера и его земных устремлений. Если Джордж Барвелл вложил свое маленькое наследство в подержанный корабль, чтобы провести частное исследование неба, это было не потому, что он хотел богатства, чтобы удовлетворить свои агрессивные стремления против общества. Он точно знал, что он хотел сделать со своими деньгами в случае успеха. Он купил бы себе небольшое местечко, где-нибудь за Плутоном, и установил Межпланетный пруд Уолдена. Там бы он уединился, чтобы писать стихи в древней манере, не промежуточный верлибр первой космической эры или сегодняшний звуковой синтез, возникший из того, что ученые когда-то называли «прогрессивным джазом». Он также надеялся провести изучение и дорогое исследование бесценных лент забытых народных песен.
Но сейчас не было времени для таких спекуляций, не было времени для поэзии. Они скользили над поверхностью астероида, разумеется, на автопилоте, в то время как приборы проверяли гравитацию, кислород, плотность, радиацию, температуру и все остальное. Чак сидел за штурвалом, в любую минуту готовый к неожиданному повороту.
Барвелл взял ленты наборщика и изучил их.
— Все в порядке, — пробормотал он. — Гравитация один с четвертью. Это не проблема. Но мы должны будем носить наши пузыри. И…
Чак покачал головой.
— Мертво, — пробормотал он. Это была одна из плохих вещей в таком путешествии, как это, — у них обоих появилась привычка бормотать; они на самом деле не разговаривали друг с другом, просто озвучивали внутренний монолог. — Все мертво. Пустыня и горы. Конечно, мы хотим в горы, но почему… они должны быть такими мертвыми?
— Потому что это астероид. — Барвелл переместился к сканерам. — Редко можно найти минеральные отложения на обитаемых телах.
Его разум выкидывал обычные трюки, противоречащие его последнему утверждению. Он думал о залежах полезных ископаемых, которые видел в форме золота и алмазов, украшающих женщин города Лунадом; залежи полезных ископаемых на пригодных для обитания телах. И эта мысль привела его к еще одной; о ложных предпосылках большинства «космических романов», которые он читал, или, если на то пошло, так называемых «фактических отчетов» о космических путешествиях. Почти во всех из них акцент был сделан на так называемые острые ощущения и проблемы, связанные с экспедиционными полетами. Немногие были достаточно честны, чтобы представить реальность мировоззрения космического путешественника, которое было одним из постоянных физических расстройств. Когда он установит свой Межпланетный пруд Уолдена, он обязательно позаботился о женском общении. Все космические корабли должны быть оснащены приспособлением для секс-драйва, решил он. Но чтобы удовлетворить либидо, нужны деньги. Либидо.
— Смотри! — Чак теперь не бормотал, он кричал. И указывал на правый сканер.
Барвелл стрельнул глазами вперед и вниз.
Они находились на высоте полумили над пустыней, и белое небо безжалостно сияло на бесконечном пространстве небытия — плоское монотонное пространство из песка или детрита было похоже на гладкое, не тревожимое озеро. Озеро, в котором купались великаны, погруженные по самую шею.
Барвелл видел их сейчас — четыре гигантских лысых головы. Он повернулся к Чаку.
— Что ты имеешь в виду, мертвый? — пробормотал он. — Здесь есть жизнь. Убедись сам.
— Камни, — проворчал Чак. — Всего лишь камни.
— Выглядят как головы.
— Конечно они, с этой точки зрения. Подожди, я сделаю еще один круг.
Корабль повиновался, опускаясь ниже.
— Статуи, — решил Барвелл. — Это головы, ты видишь их сейчас, не так ли?
— … — сказал Чак. Это был не ответ, а просто убедительное наблюдение. И теперь Барвелл мог хорошо рассмотреть предмет их наблюдения. Четыре головы в песке были искусственно вырезаны, а в их глазных яблоках плескалось яркое сияние.
— Изумруды, — прошептал Чак. — Изумруды размером с телегу!
— Не может быть, — Барвелл покачал головой. — Здесь нет подобных концентраций залегания…
— Я вижу их. Как и ты.
— Мираж. Какой-то магматический осадок.
— Почему… разве ты не можешь говорить по-простому, как я? — потребовал Чак. — Это не мираж. Это реально. Кто слышал о подобном мираже?
Он фыркнул и занялся управлением.
— Что думаешь делать?
— Идем на посадку, вот что.
— Подожди минутку…
— Зачем? Парень, эти изумруды…
— Хорошо, подожди. — Тон Барвелла был сдержанным, но что-то в нем заставило Чака призадуматься.
— Давай поразмыслим минуту, — продолжил он. — Пусть там есть настоящие каменные головы. И у них есть какое-то украшение в глазах.
— Изумруды, черт возьми!
— Это не относится к делу. Дело в том, что статуи не появляются в результате самопроизвольного рождения.
— Хорошо… можешь сказать понятнее?
— Кто-то должен сделать эти скульптуры. Разве ты не видишь, там должна быть жизнь.
— И?
— Таким образом, нам лучше приземлиться на некотором расстоянии от них. И выйти вооруженными. Вооруженными и очень внимательными.
— Хорошо. Все, что покажет свою голову, я взорву.
— Ты не взорвешь. Пока не узнаем, что это такое, и является ли оно враждебным или нет.
— Сначала взрыв, разговоры позже. — Чак повторил код, который был старше самих холмов. Единственный хороший индеец — мертвый индеец. Является ли предубеждение механизмом выживания?
Мгновенный, автоматический ответ Чака на что-то новое или отличное — это наброситься на него и уничтожить. Барвелл же, наоборот, стремился подобное изучить и придать интеллектуальный характер. Он подумал, кто же из них реагирует правильно, и решил, что это будет зависеть от индивидуальных обстоятельств. Но тогда нельзя обобщать, потому что все уникально, — и это само по себе является обобщением.
Тем не менее Барвелл отправился распаковывать оружие, когда Чак начал сажать корабль. Он открыл отсек и достал костюмы и пузыри. Он проверил запас кислорода в контейнерах. Он проверил продовольственные пояса. Он достал обувь. И все это время он тонул в мутном эмоциональном потоке. Поднял пузыри.
Колумб, одевающий доспехи перед высадкой в Сан-Сальвадоре… Бальбоа, этот путешествующий соглядатай, смотрящий на пик Дарьена… Генри М. Стэнли, дерзкий, самоуверенный с доктором Ливингстоном… первые шаги на Луне, и первый человек, который нацарапал «Килрой был здесь» и изуродовал лунный пейзаж непристойным запретом… отдаленное воспоминание о калифорнийских холмах и белое послание, написанное на скале; «Помогите искоренить реальность»… сколько же может стоить эта земля, если это действительно были изумрудные глаза?… Изумрудные острова… когда ирландские глаза налиты кровью, конечно, это как… но глаза не были изумрудами, это был мираж… неприкрытый мираж… мираж выгоды. О чем вы думаете, когда готовитесь приземлиться в странном и чужом мире? Вы думаете о том, что было бы чудесно вернуться в город Лунадом, заказать хорошую еду с обезвоженными яйцами или плохую ночь с обезвоженной женщиной. Напудренной женщиной. Новый рецепт. Просто добавь воды и перемешай. Служит двум. Это то, о чем вы думаете, это все, о чем вы когда-либо думали.
А Чак? О чем он думал?
— Лучше убедись, что используешь защитную трубку, прежде чем надеть костюм и выйти туда, — проворчал Чак.
Это был Чак, порядок — практичный.
И на этой высокой ноте собственно наша экспедиция и началась.
Затем волнующе открылись замки. С мучительным усилием опустилась посадочная лестница. Соприкоснулась с твердым песком. Раздались хрипы аккомодации кислородных каналов. Ослепительный яркий свет ударил по глазам, давно привыкшим к полумраку. Струйка пота скользнула внутри костюма, плотно стягивающего промежность при каждом шаге, тяжесть баков и оружия. О, пионеры…
— О…! — сказал Чак. Барвелл не мог слышать его, но, как и все космические путешественники, он научился читать по губам. Он также научился держать рот на замке, но теперь, повернувшись к каменным головам на песке в дюжине миль от них справа, он нарушил собственное навязанное им правило молчания.
— Они пропали! — ахнул он. А затем моргнул, когда эхо его собственного голоса отразилось в реверберации от пузыря, в который была заключена его голова.
Чак проследил за его взглядом и кивнул.
Головы исчезли.
Не было вероятности просчета при посадке. Чак сел в десяти или двенадцати милях от места наблюдения. И теперь Барвелл вспомнил, как он посмотрел в сторону сканера, надевая костюм и пузырь. Головы были видны тогда.
Но они исчезли.
Со всех сторон ничего, кроме мерцающего песка. Лишь далеко слева виднелись горы.
— Мираж, — прошептал он. — Все-таки это был мираж.
Чак понял его. Его собственные губы сформировали фразу. Это был не совсем ответ — просто непристойная реакция.
Словно по общему невысказанному согласию, оба мужчины повернулись и побрели обратно к кораблю. Они поднялись по лестнице, закрыли замки, устало сняли костюмы.
— Мы ошиблись, — пробормотал Чак. — Мы оба. — Он покачал головой. — Но я видел их. Как и ты.
— Давай пройдем по курсу снова, проследим наш маршрут. — Барвелл подождал, пока Чак кивнет. Затем занял место у правого сканера.
— Потратим впустую топливо, — проворчал Чак. — Проклятье, неуклюжее старое корыто!
— Если мы найдем то, что ищем, ты сможешь получить новое. Целый флот, — напомнил ему Барвелл.
— Конечно. — Чак протестировал систему, затем проверил все сам. Последовала легкая вибрация.
— Медленнее, — предупредил Барвелл.
Чак ответил с намеком как возмутительным, так и неприличным, но повиновался. Корабль поднялся.
— Прямо здесь, — пробормотал Барвелл. — Не так ли?
— Думаю, да.
Корабль завис над землей, и двое мужчин посмотрели вниз. Посмотрели на пустое пространство.
— Если бы только мистер Элиот был жив, чтобы увидеть это, — сказал Барвелл вслух.
— Кто?
— Т. С. Элиот. — Барвелл сделал паузу. — Незначительный поэт.
— Т. С., да? — фыркнул Чак. Затем серьезно: — Ну, а теперь что мы будем делать?
— Продолжим путь. Направимся к горам. Туда мы собирались в любом случае.
Чак кивнул и отвернулся. Корабль поднялся, набрал скорость.
Барвелл размышлял о сухости пустыни, а затем оживился, погрузившись снова в поток сознания.
Ну, Колумб тоже был разочарован Сан-Сальвадором — это была совсем не Азия. И Бальбоа никогда не стоял на вершине Дарьена, кроме как в стихах. На самом деле он был на Панамском перешейке. Генри М. Стэнли не смог убедить доктора Ливингстона вернуться с ним, и первый человек, достигший Луны, был первым человеком, который умер там. И не было ни обезвоженных женщин, ни гидратированных. Вода, вода везде, и ни капли не выпить.
Снова нахлынуло чувство разочарования, и Барвелл подумал об одной женщине, которую он действительно любил, желая, чтобы она была рядом с ним сейчас, как она была рядом с ним когда-то очень давно.
— Вот они!
Крик Чака вырвал его из плаксивого чувства жалости к самому себе, из омута памяти. Барвелл посмотрел наружу.
Головы торчали посреди пустыни внизу. Большие глаза блестели.
— Мы садимся! — сказал ему Чак.
Барвелл пожал плечами.
Еще раз последовала та же самая рутина. Но на этот раз, после того как оба мужчины были полностью экипированы, они посмотрели через сканер, чтобы убедиться, что каменные головы все еще были видны, едва ли в миле от них.
Головы смотрели в сторону от них.
Затем замки раскрылись, лестница упала, и мужчины спустились. И снова оказались одни посреди пустыни.
— Исчезли! — оба мужчины выдохнули одновременно.
Затем они двинулись вперед — осторожно, с оружием наготове, через бесплодную равнину. И снова устало побрели назад.
В кабине они бесконечно спорили и обсуждали увиденное.
— Занесены ветром, — вздохнул Барвелл. — Только ветра нет.
— Это не может быть миражом. Я ясно видел эти изумруды, — Чак покачал головой. — Но если это так, то почему, черт возьми, это должны быть каменные головы? Когда дело доходит до миражей, я хочу…
И он начал описывать свои предпочтения в миражах очень наглядно. Наконец Барвелл разрешил ситуацию.
— Горы, — сказал он. — Давай не будем больше тратить время.
И они отправились к горам.
То есть они опустились неподалеку от горных хребтов, приземлившись на ровный песок в предгорьях. Они прищурившись смотрели на мерцающий пейзаж вокруг, но там не было каменных голов, только неясные очертания возвышающихся великих пиков на некотором расстоянии.
Выйдя из корабля, они пошли пешком, карабкаясь, поднимаясь и ругаясь. Но, в конце концов, остались только ругательства. Ибо дальше некуда было подниматься. Горы были просто другим видом миража — ощутимым, но не твердым. Горы детрита, горы пыли, в которые двое мужчин быстро погружались, пытаясь идти дальше.
— Вулканический пепел, — произнес Барвелл в своем пузыре. — Вот и ответ.
У Чака был другой ответ, но Барвелл проигнорировал его. Теперь он знал, что их путешествие было безумным. Здесь не было никаких месторождений полезных ископаемых в несуществующей почве этого астероида; это был просто гигантский осколок лавы, выброшенный в космос из-за извержения вулкана на какой-то далекой планете. Либо это, либо побочный продукт метеоритов. Фактическое объяснение не имело значения. Имело значение то, что в этой пустыне не было никакого богатства. Им придется вернуться на корабль.
Двое мужчин повернулись, захваты на подошвах их обуви были бесполезны в движущемся песке, когда они спускались на равнину. Далеко вдали они могли видеть черное пятнышко корабля. Идти было трудно, но они продолжали двигаться, и вскоре пятнышко превратилось в массу, масса стала узнаваемым объектом, объект стал…
Чак, должно быть, увидел это первым, потому что он остановился. Затем Барвелл прищурился и замер в удивлении. Даже в ярком сиянии его глаза расширились, когда он увидел их корабль; увидел раздавленный и смятый корпус, который был расплющен и разорван…
Затем они оба бежали по равнине, спотыкаясь и пошатываясь, направляясь к обломкам. Все, казалось, происходило в замедленном темпе, как в кошмаре, но этот кошмар продолжался. Он продолжался, когда они всматривались в невероятно изломанную серебряную раковину; продолжался, когда они поднялись по лестнице и обнаружили, что вход заблокирован.
Они стояли внизу, на поверхности песка, и не было нужды произносить какие-то слова. Они оба понимали ситуацию. Пищи и воды на один день, если они рискнут снять свои пузырьки на достаточное время, чтобы проглотить запас. Кислорода, возможно, еще на двенадцать часов максимум. А потом…
Не было никакого смысла размышлять о том, что произошло, или почему, или как. Все, что казалось важным сейчас, было свершившимся фактом.
— Судьбоносным фактором, — сказал про себя Барвелл. И это все, что он мог сказать или доверить самому себе. Глядя на разбитые борта космического корабля, он испытал ощущение, превосходящее ужас. Этот феномен был чуждым для него.
Чужой. Часто используемое, неправильно употребляемое слово, которое не может выразить невыразимое. Чужой — иностранный. Чуждый пониманию, чуждый человеческому пониманию. Барвелл вспомнил определение Артура Мачена[118] для истинного зла: когда поют розы.
Когда розы поют.
Возможно, чужой не всегда является синонимом зла, но что-то же разрушило корабль. Здесь не было ни ветра, ни жизни; и все же они лишь отошли на несколько миль и вернулись, а корабль был смят.
Розы запели. Что такое роза? Барвелл думал о давно умершей поэтессе Гертруде Стайн. Роза это роза это роза. И добавил: это зло. Но живут ли розы, живет ли зло, действительно ли существует неосязаемое? Роза под любым другим именем…
— Черт возьми, что случилось? — это Чак, и голос реальности. Его не интересовали ни розы, ни неврозы. Он хотел узнать врага, найти его и нанести ответный удар. И с полным пониманием этого Барвелл (как роза) поник.
Это была ситуация, которая не требовала теории или какой-либо формы заумных предположений. Корабль пропал. Они оказались в затруднительном положении, с дефицитом пищи и кислорода. Явный призыв к Чаку и его крови первопроходца — или его кровь первопроходца тоже будет пролита на песок?
Барвелл беспомощно колебался, ожидая, что его партнер сделает первый шаг. Никакой скипетр не переходил из рук в руки, но оба чувствовали, что это был момент отречения. Король мертв, да здравствует король. В любом случае, еще двадцать четыре часа.
Они оба знали, не стоит тратить дыхание на попытки говорить через свои пузыри. Когда Чак снова повернулся к горам-миражам, Барвелл последовал за ним, даже не пошевелив губами в знак согласия. По крайней мере, там будет тень, укрытие и остановка. В пустыне нет ничего ни для одного из них. Пустыня была полна пустоты и мерцающих миражей. Вновь Барвелл подумал об озере.
Озеро. Пока он с трудом следовал за неуклонно шагающей вперед фигурой Чака, он задавался вопросом, что произойдет, если — как в старых космических романах — инопланетяне действительно вторгнутся на Землю. Они, вероятно, отправят разведчиков в первую очередь, возможно, одного или двух за раз, на небольших судах. Если исходить из предположения, что их органы чувств примерно соответствуют человеческим и дают сходные ощущения, что смогут они понять во время полета над Землей на высоте нескольких сотен миль?
Первое, что они бы отметили, что поверхность Земли покрыта более трех четвертей водой и меньше четверти занимает суша. Итак, логический вывод: если на этой планете есть какая-либо жизнь, то шансы три к одному, что это морская жизнь или в лучшем случае земноводная. Жители великих морей должны быть высшими и наиболее разумными формами жизни. Покори рыб и правь миром. Это очень разумная идея.
Но бывают моменты, когда высокий смысл не имеет преимущественной силы. И если нельзя ожидать, что инопланетяне могут постичь существование человечества, тогда как человечество может познать инопланетность?
Короче говоря, была ли жизнь на этом астероиде, которую Барвелл не мог обнаружить?
Если есть жизнь, есть надежда. Но у Барвелла не было надежды. У него была просто предпосылка. Что-то сокрушило их космический корабль. Откуда это взялось, куда оно ушло? Как это связано с жизнью, какой он ее знал, как она отличалась? А пустыня — это пустыня? Горы не были горами. И мираж был…
Чак до сих пор не тратил впустую слова, даже непристойные. Он просто повернулся и схватил руку своего партнера с помощью пластиковой и металлической перчатки. Сильно сжал ее, повернулся и указал свободной рукой. Указал прямо вперед, на головы в песке. Да, они были здесь.
Барвелл мог поклясться, что голов там не было еще минуту назад. Но они были, вырисовывались на фоне обжигающей поверхности, где-то с милю впереди них. Даже на таком расстоянии изумрудные глаза блестели и сверкали, блестели и сверкали, что не под силу ни одному миражу.
Четыре огромных каменных головы с изумрудными глазами. Видимые им обоим; видимые им сейчас.
Губы Чака сформировали предложение внутри пузыря. «Продолжай смотреть на них», — сказал он.
Барвелл кивнул. Двое мужчин медленно двинулись вперед.
Их пристальный взгляд был сосредоточен на ярком пламени чудовищных изумрудов. Барвелл знал или думал, что знает, что видел сейчас Чак. Богатство, огромное богатство.
Но он увидел кое-что еще.
Он увидел всех идолов из всех легенд; идолов с драгоценными глазами, которые шевелились, пошатывались и ходили среди людей, распространяя разрушение с проклятием. Он увидел массивные монолиты Стоунхенджа и великие фигуры острова Пасхи, и каменный ужас под волнами затонувшего Р'льеха. И волны снова напомнили ему об озере, озере для инопланетян, которые могут неправильно понять и истолковать формы жизни Земли, и это, в свою очередь, вызывало любопытную концепцию. Когда-то был человек по имени Успенский[119], который размышлял о возможности разнообразия времени и разных показателях его продолжительности. Возможно, камни тоже живут, но в бесконечно медленном темпе по сравнению с плотью, так что плоть не знает о чувствах камня.
Какую форму может принять жизнь, если она выкована в огне, если она рождается из пламенного чрева вулкана? Эти великие каменные головы с изумрудными глазами…
И все это время они приближались, медленно приближались к ним. Каменные головы смотрели и не исчезали. Изумруды пылали и сверкали, и теперь Барвелл больше не мог думать; он мог только смотреть, и попробовал старый трюк снова. Прохладный поток сознания ждал. Маленькие вихри мыслей закружились в водовороте.
Изумрудные глаза. У его любви были изумрудные глаза, иногда бирюзового, иногда дымчатого нефрита, но его любовь не была каменной. И она была далеко, а он был здесь один в этой пустыне. Но это не то место, где он хотел бы погрузиться обратно в поток, использовать причудливые мысли, чтобы отогнать еще более причудливую реальность. Думай обо всем, кроме изумрудов, думай о давно забытых звездах давно забытой формы искусства, о кинофильмах; вспомни о Перл Уайт, Руби Килер и Джуэл Кармен, о чем угодно, кроме изумрудов, думай о Даймонде Джиме Брэйди и о сказочных камнях в истории, которые мужчины вырывали из Земли из-за любви к женщине. Любовь только вокруг Кохинур. Вера, бриллиант надежды, и милосердие…
Изумрудные глаза… Эсмеральда и Горбун из Нотр-Дама… Хьюго называл Нотр-Дам де Пари… огромный собор с каменными смотрящими горгульями… но камни не смотрят… или не так? Изумруды смотрели.
Барвелл моргнул, качая головой. Он поднял глаза, заметив, что Чак побежал, приближаясь к четырем фантастическим монументам в песке. Хрипя и тяжело дыша, он последовал за ним. Чак не видел то, что видел он — это было очевидно. Даже в момент смерти он хотел эти изумруды. Даже в момент смерти…
Каким-то образом Барвеллу удалось догнать своего спутника. Он вцепился в его рукав, останавливая его. Чак уставился на него, покачивая головой и произнося слова.
— Не подходи ближе!
— Почему нет?
— Потому что они живые!
— Ерунда. — Это было не то слово, которое использовал Чак, но Барвелл угадал его значение.
— Они живые. Разве ты не видишь? Живые скалы. С их огромным весом эта пустыня подобна воде, как озеро, в которое они могут погрузиться по своему желанию. Погрузиться и снова появиться до шеи. Вот почему они исчезли, потому что они плавали под поверхностью…
Барвелл знал, что он тратит драгоценный кислород, но он должен был заставить Чака понять.
— Должно быть, они схватили наш корабль, подняли его, чтобы осмотреть, а затем выбросили.
Чак нахмурился и сказал другое слово, которое означало: «Чепуха». Он освободился.
— Нет… не… подходи ближе…
Но у Чака был дух первопроходца. Рефлекс «схватить-сцапать-ударить-ограбить-изнасиловать». Он видел только изумруды; глаза, которые были больше, чем его живот.
И он пробежал последние пятьсот ярдов, двигаясь по песку к четырем смотревшим головам, которые ждали, смотрели и ждали. Барвелл побежал за ним — или попытался бежать. Но он мог только тяжело плестись, отмечая при этом, что огромные каменные головы были разъедены и выветрены, но не вырезаны. Ни один человек и ни один мыслящий инопланетянин не мог изваять эти образы. Потому что они были не подобием, а действительностью. Камень жил, камень чувствовал.
И изумрудные глаза манили…
— Вернись! — Кричать было уже бесполезно, потому что Чак не мог видеть его лица за пузырем. Он мог видеть только огромные лица перед собой и изумруды наверху. Его собственные глаза были ослеплены голодом, жадностью, достижением своей цели.
Задыхаясь, Барвелл все же догнал бегущего человека и развернул его.
— Держись от них подальше, — сказал он. — Не подходи ближе — они тебя раздавят, так же, как раздавили корабль…
— Ты врешь! — Чак повернулся, его оружие внезапно поднялось. — Может быть, это тоже был мираж. Но драгоценности реальны. Я знаю твои мысли, ты… Хочешь избавиться от меня, забрать изумруды себе, отремонтировать корабль и улететь. Только я далеко впереди, потому что это и мои мысли тоже!
— Нет… — пропыхтел Барвелл, вспомнив в этот момент, как один поэт однажды сказал: «Скажи «Да» жизни!», и одновременно осознавая, что уже не будет времени для дальнейшего утверждения.
Ибо оружие породило яркую вспышку, а затем Барвелл упал; он падал в поток сознания и за его пределы, в пузырящуюся черноту потока бессознательного, где не было ни каменных голов, ни изумрудных глаз. Туда, где больше не было никакого Барвелла…
Так что Чаку оставалось лишь стоять над телом своего партнера у основания большой каменной головы; стоять и улыбаться с триумфом, пока дым поднимался, словно перед алтарем бога.
И, как гигантский бог, камень принял жертву. Недоверчивый, Чак наблюдал невероятное — он увидел, как скала раскололась, увидел, как разверзлась громадная пасть, когда голова опустилась и сглотнула.
Затем песок снова стал ровным. Тело Барвелла исчезло.
Понимание пришло с опозданием. Чак повернулся, чтобы бежать, зная, что эти головы живые. И когда он побежал, ему пришло видение, как эти циклопические существа роются в песке, купаясь под поверхностью равнины и поднимаясь по своему желанию, чтобы изучать тишину их обители страха. Он мог видеть, как появляется большая каменная лапа, чтобы нащупать их корабль; теперь он знал, откуда появились зазубрины на его смятых боках.
Это были просто следы гигантских зубов. Зубы во рту, который попробовал на вкус, а затем выплюнул не понравившийся предмет; рука отбросила корабль в сторону, как смятую игрушку, плывущую по поверхности песка.
В это мгновение Чак думал, как думал Барвелл, и затем эта мысль преобразилась в реальность. Гигантская лапа появилась из песка перед ним, когда он бежал. Она подхватила Чака и швырнула его в каменный рот.
Был звук камня, похожий на глоток, а затем тишина.
Четыре головы повернулись, чтобы снова смотреть — смотреть в небытие. Они молча смотрели долгое-долгое время сквозь нестареющие изумрудные глаза, ибо что такое вечность для камня?
Рано или поздно, еще через тысячу лет — или миллион, какое это имеет значение? — прибудет другой корабль.
Харриган пришел на работу где-то в девять. Стояло утро понедельника, и видок у него был вялый, но, как обычно, он весь расцвел, едва окинув взглядом свое королевство.
Просторный зал был безупречен. Уличный стенд с бывшими в употреблении моделями — впечатляющ. Но пуще всего прочего Харригану грели сердце вывески, провозглашавшие его власть над всем здесь сущим:
СЧАСТЛИВЧИК ХАРРИГАН
ЖЕНСКИЕ ОСОБИ — НОВЫЕ
И БЫВШИЕ В УПОТРЕБЛЕНИИ
ШИРОЧАЙШИЙ ВЫБОР!
Харриган расправил плечи и гордо промаршировал в свой личный кабинет. Там его дожидался какой-то юный отморозок, и Харриган наградил его типичной своей улыбкой «от продавца — к покупателю», не сразу вспомнив, кто перед ним. Ну конечно, Фил Томпсон, так его звали — Харриган нанял его в прошлую субботу новым продавцом-консультантом.
— Ну как, к бою готов? — спросил он. Отморозок кивнул. — Вот и хорошо. Перво-наперво я тебе тут все покажу.
Отморозок поднялся:
— Ух, это будет круто, мистер Харриган!
— Зови меня Счастливчик — все так делают, — сказал ему Харриган, забрасывая в рот таблетку от язвы. — Главное — помнить, что мы тут все — друзья, Фил. Наше дело — товарищеское. И об этом мы сразу сообщаем нашим покупателям. Мы не просто торгуем бабами — мы торгуем
Фил кивнул, следуя за ним в зал.
— Кстати, — Харриган стрельнул в него глазами поверх плеча, — на том субботнем собеседовании ты сказал, что у тебя опыт с нежным полом небогатый.
— Ну, если с механической стороны посмотреть — то да, — пояснил Фил. — Но, как я вам сказал, меня женщины с детства с ума сводили. Я из-за них все время при отце вился…
Харриган рассеянно кивнул:
— Теперь-то будь покоен, повозишься всласть. Знаешь же — нас штат в шесть квалифицированных медиков всегда при делах? Мы обслуживаем все наши модели сами. — Он провел юнца в шумное служебное помещение, где хмурые медики и сноровистые подмастерья возились с внушительной партией механоэротики. Иные модели лежали в частично собранном виде, иные — проходили обширный капитальный ремонт.
Харриган указал на столпившихся у стола техников и повысил голос, стараясь перекричать сопровождавший работу лязг и стрекот:
— Трудятся над старой моделью шестьдесят девятого года! Капитальная гистерэктомия!
— А у вас тут все серьезно, да, я смотрю? — прокомментировал Фил.
— Иначе-то как? Сам знаешь нашу политику. У каждой приобретаемой у нас модели — гарантия шесть месяцев!
Харриган вернулся в торговый зал. Фил потянулся за ним хвостиком.
Брюс, старший продавец, был уже при покупателе — солидном старом чудаке, коренастом, плотном, с выпяченной челюстью. Они стояли у модели семьдесят пятого года — сногсшибательной фигуристой брюнетки.
— Давайте я ее вам покажу, — говорил Брюс. — Сами увидите — она тот еще чертенок. Куча передач — нажимаете кнопку и выбираете нужную скорость! Все примочки — включая голосовые функции и встроенный нагреватель! А этот задок — вы только гляньте, одним им она произвела фурор на нынешнем рынке!
— Даже не знаю, — пробормотал старикашка. — А есть такая же, только блондинка?
— Вся палитра в наличии — какую пожелаете, такую и подберем. Платиновые, рыжие, мелированные, комбинированные цвета…
— Может, стоило взять с собой жену, чтоб помогла с выбором, — вздохнул клиент. — Ей-то вообще хотелось универсал.
— Универсал, значит? — Продавец подмигнул и потер ладоши. — Мы сможем укомплектовать эту крошку всеми необходимыми надстройками в кратчайшие сроки.
Харриган оттащил Фила в сторону и понизил голос до шепота.
— Просто хочу, чтоб ты сразу понял, как мы работаем, — объяснил он. — Но тебе с новыми моделями пока иметь дело рано. Чтобы иметь дело с клиентами, падкими на новье, нужно пройти особый путь.
Они с Филом об руку прошли к черному ходу. Харриган открыл дверь.
— Видел, как Брюс обрабатывал того парня? — спросил он. — Заставлял его почувствовать старую-добрую гордость владельца. Ни разу не упомянул при том цену. Таким клиентам она и не важна. Они покупают их саморекламы ради. Одного взгляда на того мужика достаточно, чтобы понять, что он не будет пользовать свою модельку чаще чем раз в неделю. Он ведь тип из тех, что просто сидят в спальне, закинув руку ей на плечо.
Из-за двери хлынул яркий свет дня. Харриган моргнул и загрузил в себя еще одну язвенную таблетку.
— Как я и сказал, тебе работать не с Брюсом, но тебе уже сейчас нужно кое-что узнать о типе людей, с которым мы якшаемся. В торговле это первейшей важности умение — определить своего покупателя ровно в ту минуту, когда он заходит в магазин. Взять хотя бы того типчика. Он — покупатель напоказ. Все, в чем он заинтересован — иметь новейшую, красивейшую, самую дорогостоящую женщину в городе. И он, черт возьми, не заботится о том, во сколько это ему обойдется. Он просто идет и берет, а потом еще наживается на перепродаже своих старых моделек — зуб даю. Ты же понимаешь, что, по сути, все эти новые примочки — кутерьма вокруг пустого места, да? Ничего не добавляют ни к производительности модели, ни к получаемому от нее удовольствию. Больше передок, меньше передок — это все можно исправить и на старых выпусках. Но такие клиенты, как тот, желают новье. В этом весь смысл.
— Они все такие, как думаете? — спросил Фил.
— Ну, большинство. Порой с улицы заходят просто зеваки — попялиться. Поэтому мы больше не выставляем раздетые модели. Есть смотровая, но чтоб туда попасть, нужно сперва поговорить с продавцом, а уж тот-то поймет, кто ты да зачем пришел. Желающих пялиться мы отсылаем в паб — ниже по улице.
— А как быть со спортивными моделями?
— Даже не думай. Мы продаем только то, что рассчитано строго на одного владельца. Форсированные модели — это не к нам. — Харриган пожевал губу. — Но и у них есть своя ниша. Покупатель спортивной модели — странная птица. Он тоже красуется, но по-своему. Если речь идет о скоростях и встрясках — его не заткнуть, шуму — до небес. А на деле-то он обычно получает от покупки куда как меньше удовольствия, если сравнивать со старыми толстосумами. Но поднять шум — это он умеет.
Харриган ткнул юнца в грудь.
— Есть еще кое-какие типы, которых тебе тоже следует научиться узнавать, — сказал он. — Настоящие показушники. Ребята настолько богатые, что им только зарубежную модель подавай — голос с акцентом, французский набор настроек… — Он вздохнул. — Но те, что побогаче этих будут — да, есть и такие! — вот где мрак полнейший. Знаешь, за чем они к нам идут? За
Харриган пожал плечами, давая понять, что закрывает тему, и повел юнца вдоль большой партии в уличном стенде. Вопиющие баннеры трепыхались на растяжках:
Б/У ЖЕНЩИНЫ.
ГАРАНТИЯ ОДНОГО ЭКС-ВЛАДЕЛЬЦА
ВЫ БУДЕТЕ УДОВЛЕТВОРЕНЫ — ИНАЧЕ НИКАК!
— Вот с этих ты и начнешь, — сказал Харриган. — Как думаешь, потянешь?
Юнец окинул стенд озадаченным взглядом. Их тут было под шестьдесят штук разных — каждая прикована к столбу. Очень старые и почти совсем новые, но все — блестят на солнце: глаза и зубы сияют, подновленная краска играет бликами.
Харриган оценивающе провел рукой по бедру брюнетки семьдесят четвертого года выпуска.
— Вот возьми эту цацу, к примеру, — сказал он. — Настоящая конфетка! Ну и что, что в ряду использованных? Как мы говорим клиентам, все, что тут выставляется — совсем как новое, только вам вдобавок ко всему не придется долго разрабатывать ее. Вот… — Он протянул руку и сунул ключ в замок зажигания. — Почему бы тебе самому не попробовать?
Модель замурлыкала, завибрировала.
— Нет-нет, мистер Харриган… не прямо же здесь!
— Ну, оттащи ее в испытательную будку. Мы всегда даем клиенту пробных десять минут… — Харриган покосился на Фила. — Эй, ты весь бледный. В чем дело?
— Ничего. Просто…
— Постой-ка, я думал, у тебя есть опыт с механиком.
— Есть… ну, кое-какой… ну, вы понимаете, я был пацаном, а они…
— Ладно-ладно, не вешай лапши мне на уши. Бьюсь об заклад, ты никогда в жизни не имел дел с моделью. Твой старик тебе вряд ли позволял даже смотреть.
— Но у него была…
— Знаю, что у него было. — Харриган помрачнел. — Робот-горничная, вот и все. Он просто потратил много денег на то, чтобы она выглядела как модель. Значит, никого у тебя, парень не было…
Фил покраснел.
— Думаю, вы правы, мистер Харриган, — признался он. — Мой папа был старомоден, когда дело доходило до определенных вещей. Когда мама умерла, он сам готовил и работал по дому…
— У тебя железные нервы, сынок, раз ты пришел без подготовки просить эту работу.
— Ну, я просто подумал…
— Знаю, что ты подумал. Думал, что зашибешь здесь скорую деньгу. — Харриган грубо схватил его за руку. — И ты можешь. Поверь, парень, ты можешь! Но только если изменишь свое отношение. Черт возьми, можно подумать, что мы чем-то незаконным тут ведаем. Проснись, пацан — двадцать первый век на дворе! Механоэротическая промышленность — одна из самых крупных в стране! Позволь мне сказать тебе кое-что, сынок. Тебе страшно повезло жить в наше время. Историю-то проходил? Хотелось бы тебе родиться сто лет назад, когда на нашу страну падали бомбы? Или, быть может, еще на пару-тройку лет пораньше, когда тут жило сто восемьдесят миллионов человек — то есть, втрое больше, чем сейчас? Подумай сам — сто восемьдесят миллионов ублюдков наводняли города и раскатывали по дорогам в паршивых, отравляющих воздух автомобилях! Старые-добрые деньки — смех, да и только! Тогда даже первые модели не были изобретены! Молодой парень вроде тебя был не в состоянии позволить себе больше, чем одну женщину из плоти и крови — и нужно было вкалывать, аки пёс, всю жизнь, чтобы прокормить ее. Никаких примочек! Никаких новых моделей! Никакого обмена! Я не против живых женщин — сам был женат целых пятьдесят лет, и мы с ней научились друг с другом ладить. Но подумай,
Харриган взял паузу, потом — подпустил в голос торжественности:
— Только подумай об этом, малыш. Знаешь, чем бы ты, скорее всего, занимался в двадцатом веке? Продавал бы автомобили, вот! Как бы тебе это понравилось? Только представь — пришлось бы тебе наживаться на тщеславии старцев и богатых снобов, или втирать очки какому-нибудь бедняку из провинции — мол, продаешь ты ему шикарную машину, а не намотавший целую жизнь драндулет. Просто скажи спасибо, что у тебя есть возможность играть честно — в нашем деле за деньги клиента отдается хотя бы одна реальная услуга.
— Честно сказать, под таким углом я на дело не смотрел еще, — пробормотал Фил.
— А теперь вот — посмотри, — сказал Харриган. — Я не возвращаюсь к себе. А ты пока пораскинь мозгами. Если хочешь попробовать эту работу — можешь начинать уже сейчас. Если не хочешь — катись отсюда. Решать тебе.
— Я… думаю, стоит попробовать.
— Тогда вперед. Заруби себе на носу — нужно сменить отношение к делу. Хороший женопродавец должен крутиться-вертеться, как белка в колесе — усек?
И он пошел к своему кабинету, не оглядываясь. Где-то с час он разбирал бумаги на своем столе, и только в полдень вышел прогуляться к стенду с бывшими в употреблении моделями.
Там он и застал юнца, порхавшего над вусмерть разбитой моделью-блондинкой семидесятого года — Харриган, если память ему не изменяла, подобрал ее в службе однодневной аренды. Юнец снял чехол с ее нейлоновых волос и активно жестикулировал в сторону маленького человечка с заячьим личиком, носившего все признаки нерешительного клиента. Оживленный голос Фила был слышен Харригану еще на подступах.
— …базовая стоимость? — говорил он. — Да забудьте вы о базовой стоимости! Этой крошке даже смазка не понадобится. Мне везло кое-что знать о ней, мистер. Видите ли, она принадлежала пожилому школьному учителю, и руки у него доходили до нее только по воскресеньям…
Мистер Харриган улыбнулся и на цыпочках заспешил прочь.
В голове у администратора Рэймонда зудел осиный рой. Он буквально мозгом чуял этих назойливых воображаемых насекомых. Прежде чем открыть глаза и вернуться в мир бодрствующих, он протянул руку.
Ёрл, дежуривший у его кровати, надо полагать, весь последний час в ожидании его пробуждения, вложил стакан с аспергином в его дрожащие пальцы.
Рэймонд осушил его. Свистопляска пальцев унялась. Осы в голове постепенно передохли. Нормально, жить можно. Надо открыть глаза. И встать.
И, едва Рэймонд сделал это, голубокожий коротышка-ёрл улыбнулся ему, отвесил поклон и сказал:
— Доба утра, Министрата.
Рэймонд ответил добродушным оскалом. Интересно, долго ли еще ёрлы будут кланяться ему, если узнают, что сегодня — последний день его пребывания на этой планете. Назначили нового Администратора, и вскоре Рэймонду предстояло вернуться домой, к цивилизации, на Вегу. Как же он истосковался по родине — по нормальной розовой травке, по сладкоголосому храпу птиц!
С другой — не самой приглядной — стороны, Ёрлу и ее обитателей покидать просто так не хотелось. Стороннему человеку коротышки с голубой кожей могли показаться бесконечно чуждыми и неотесанными, но после пяти лет, проведенных на Ёрле, Администратор Рэймонд — странная штука жизнь! — едва ли не сроднился с ними.
Отдуваясь, Рэймонд втиснул себя в деловой костюм. Черт бы побрал эти традиции, но все ж таки нужно соответствовать. В конце концов, ему встречать новичка-сменщика. Он надеялся, что там, наверху, нашли подходящего человека. Требовался определенный темперамент, чтобы свыкнуться с духотой и одиночеством жизни на Ёрле. И, уж точно, требовался определенный темперамент, чтобы свыкнуться с самими ёрлами.
— Корабль призёмся! — Вбежал еще один ёрл, как всегда — не постучавшись, виновато заулыбался Рэймонду. — Привез юдика!
«Юдики». Так ёрлам давалось слово «люди». Наверное, сегодняший «юдик» — новый Администратор.
— Иду, — сказал Рэймонд гонцу.
Ёрл помотал головой.
— Проблема не. Юдика доведем. Рямо в ваш офиск!
Ишь ты: собственную встречающую делегацию успели организовать. Отлично. Рэймонд улыбнулся, представив, как новичок спускается по трапу — и попадает в окружение голых коротышек с голубой кожей. Так можно и в ступор впасть — а уж если они своими трофеями начнут хвастаться, так однозначно так и будет. Ничего, привыкнет. Рэймонд привык довольно быстро — а прибыл на Ёрлу он пять лет назад.
— Иди-ка к нему и скажи, что я сейчас буду, — проинструктировал Рэймонд гонца. Тот убежал. Оставшийся ёрл, служка, торжественно вручил Рэймонду одеколон, натирку для туфель и еще один стакан аспергина — ровно в таком порядке.
Рэймонд привел себя в порядок, спустился вниз, в офис — и уже застал там нового Администратора.
Тот стоял на руках в центре кабинета.
— Приветствую, — сказал он, все еще пребывая тормашками кверху. — Вы Рэймонд, да? Я Филипп.
— Рад видеть вас, — сказал Рэймонд, гадая, стоит ли пожать Филиппу ногу, коль скоро руки новичка временно выполняли ножные функции.
— Прошу прощения за такую вот… неформальность, — объяснился Филипп. — Просто хочу немного восстановить тонус мышц. Долгая дорога в невесомости, сами понимаете.
Новичок лег на пол, но вместо того, чтобы подняться, принялся отжиматься. Выходило у него это резво, споро — сам же Рэймонд почувствовал себя уставшим от одного созерцания упражнений Филиппа.
— В здоровом теле — здоровый дух, верно? — довольным голосом сообщил Филипп. Он даже не сбил дыхание.
Рэймонд кивнул, разглядывая новичка. Что вверх тормашками, что в нормальном человеческом положении Филипп был этаким молодым красавчиком. Светлые вьющиеся волосы, выдающиеся черты, живые голубые глаза, выбеленные зубы, накачанные мускулы. Его улыбка лучилась здоровьем и жизнелюбием. Одним словом, он выглядел как-то слишком уж хорошо для того, чтобы быть настоящим, и Рэймонд невольно задался вопросом, кому на Веге вздумалось определить этого энергичного молодчика администрировать такую глушь, как Ёрла, а не какую-нибудь стратегическую планету.
Филипп вскочил на ноги, — к щекам его прилил здоровый румянец, — и протянул руку Рэймонду. Хватка бодрая, совсем как его голос.
— Рад вас видеть, — сказал он. — Кстати, капитан Рэнд шлет извинения. Был небольшой казус на посадке — что-то там неладно в дюзах. Мне техническая сторона недоступна, но, боюсь, экипаж и корабль пробудут здесь где-то с неделю с ремонтными работами.
— Неделю? — Рэймонд нахмурился. — Но я уже собрался. Я думал, вылет — сегодня.
Филипп пожал плечами.
— Понимаю ваши чувства, — сказал он. — Но позвольте мне взглянуть на это все с эгоистичной стороны. Я вот рад этой задержке. Успею узнать кое-что у вас, освоиться.
— Что ж, ладно. — Рэймонд кивнул. — Думаю, это также часть моих обязанностей. Рад буду поработать с вами.
— Хотите увидеть мои документы? — уточнил Филипп.
— Формальность… — отмахнулся Рэймонд — Я вам верю. — Он обернулся к выжидательно застывшему ёрлу, поманил его пальцем. — Два аспергина, бегом-бегом!
Ёрл кивнул и выбежал из комнаты. Филипп покачал головой.
— Мне не надо, благодарю.
— Посмотрю на вас через неделю, — улыбнулся Рэймонд. — Эта планета славится своими лихорадками.
— Знаю, — сказал Филипп уверенно. — Кое-что я все же успел разузнать. Но, знаете, я в своей жизни ни дня не болел. — Он выждал, пока дверь за ёрлом захлопнулась, понизил голос: — Странные тварюшки, не правда ли?
— Вы к ним привыкнете, — сказал Рэймонд. — Из них выходит отличная челядь. Коли захотите — вам и пальцем шевелить не потребуется. Вас обуют, умоют, почистят вам зубы, если вы того захотите.
— Боюсь, мне ни к чему такие излишества, — сказал Филипп. — Не кажется ли вам, что в этом всем есть нечто… показное?
— Если вы о том, что мы бросаем деньги на ветер — забудьте, — ответил Рэймонд. — Интерплану это встает в считанные гроши. Ёрлы не жадные. И им нравится работать на юдиков. Всяко проще, чем шахтерский труд. Отнеситесь к ним достойно — и они будут вас на руках носить. Как только привыкнете к голубой шкуре, их языку и нравам…
Филипп сел, хрустнул костяшками пальцев.
— Вот по поводу нравов, — сказал он. — Вы знаете, как они встретили меня, когда корабль приземлился? Размахивали копьями, на концах которых были головы.
— Они выказывали вам уважение, — объяснил Рэймонд. — Это их трофеи, и они любят показывать их гостям.
— Трофеи? Хотите сказать, это в их традиции — рубить головы?
— Конечно, нет. Они хранят эти черепушки, но не убивают ради того, чтоб пополнить их количество. Они ведь не варвары какие-нибудь, в конце концов. Да и Интерплан не потерпел бы такой дикости.
— Тогда откуда берутся эти головы?
— Ну, как вам известно, многие ёрлы — шахтеры на наших разработках. Работа у них тяжелая, она им не особо нравится, но им по нраву наши товары, так что обе стороны в итоге остаются удовлетворенными. Когда вожди ёрлов выработали соглашения с Интерпланом, они установили квоту. Каждый ёрл, нанятый для добычи полезных ископаемых, обязан добыть определенное количество руды. Если квота ёрлом не выполняется или он тунеядствует — его соплеменники отрубают ему голову.
— И вы говорите, что они — не варвары, — пробормотал Филипп.
Рэймонд пожал плечами.
— Это Ёрла, не Вега и не Титан. Помните старую поговорку? Назвался ригелианцем — полезай в кибер-кузов…
— Но обезглавливать своих же!.. Мне кажется, стоит подумать о введении своего рода полиции.
— На административном уровне? — прищурился Рэймонд.
Филипп не решился сказать напрямую, но было понятно и так.
Рэймонд вздохнул.
— Знаете, не помню точно, но, быть может, что-то похожее и я чувствовал, когда только-только прибыл сюда. Но за прошедшие пять лет я многое понял. Как я уже говорил, ёрлы не убивают ради удовольствия — несмотря на то, что очень высоко ценят свои трофеи. У них есть свои ограничения. И свое понятие справедливости.
— Но законы…
— У них — свой закон. Помните, что Интерплан послал нас сюда, чтобы
— Вы не правы! Гуманизм призывает нас…
— Гуманизм. — Рэймонд снова вздохнул. — Гуманизм — это понятие, выработанное человечеством для человечества. А ёрлы, пусть и гуманоиды, — не люди. Эту простую истину вам лучше всегда держать в голове.
Ёрл-служка вернулся в комнату.
— Полдень, Министрата, — сказал он.
Филипп бросил удивленный взгляд на Рэймонда. Тот кивнул:
— Да, дни тут короче. Ну ничего, вы привыкнете. — Он обратился к ёрлу: — Что-то еще?
Ёрл потупился.
— Вы хотеть улетать, да? — спросил он.
— Да. Я улечу, а Филипп будет вашим новым администратором. Но я здесь еще побуду. Корабль пока на ремонте.
— Но мы не хотеть вас улетать! — взволнованно проговорил ёрл.
— К сожалению, Интерплан устанавливает правила, а не я. Уверен, вы полюбите Филиппа.
— Дело, — шмыгнул ёрл. — Но вы же идти в торга? Ночь куду, да? Идти?
— Нас приглашают на вечеринку в их селении, — объяснил Филиппу Рэймонд. — Да, мы там будем.
— Ура-ура! — расплылся ёрл в улыбке. — Веселье, да! Много!
Может быть, это и было ёрлам в радость — даже Рэймонд проникся, — но Филиппу
Филипп, похоже, презирал их. В его глазах они были дикарями — и всеми правдами и неправдами Рэймонд не смог бы изменить эту его точку зрения. Ёрлы танцевали нестройным кругом, галдя и размахивая копьями с надетыми на острия трофеями. Отрезанные головы улыбались — их хозяева будто приняли смерть в чудеснейшем расположении духа. Страшноватое зрелище… но улыбки на лицах танцоров были еще более отталкивающими.
Круг распался на две параллельные линии: мужчины и женщины, лицом друг к другу. Грохочущие отовсюду барабаны взяли неистовый темп. Линии по команде сошлись, и танец плавно перетек в свальную оргию.
— Рэймонд! — прошептал Филипп, явно уязвленный до глубины души. — Вы только взгляните! Что, вы им так и позволите…
— А почему нет? Пусть себе веселятся.
— Какая упадочность! Какой позор!
— Я же сказал вам — у них свои обычаи. Это все, между прочим, в нашу с вами честь…
— Возмутительно! — Филипп резко поднялся на ноги.
— Естественно, — пожал плечами Рэймонд. — Куда это вы?
— К себе. Боюсь, меня это все совершенно не устраивает.
— Подождите!
Но Филипп не стал ждать — пошел прочь. Рэймонд заковылял следом, пыхтя и отдуваясь — старику было не так-то просто нагнать юношу. Но у самого здания Администрации они все же поравнялись.
— Вернитесь, — прохрипел Рэймонд, хватаясь за грудь. — Вы их обидите, если уйдете вот так вот.
— Обижу? А что еще мне нужно сделать, чтобы не
— Если они вас пригласят — да.
— Вы серьезно?
— Конечно! Зачем пренебрегать гостеприимностью? Нам с ними еще долго работать, как-никак. Да и потом, нет в этом ничего отвратительного. Да, у них голубая кожа, но после пяти лет здесь вам это станет абсолютно по барабану.
— Говорите за себя, — хмыкнул Филипп. — Нет, я не вернусь.
— Послушайте, дайте-ка я вам объясню кое-что…
— Не утруждайтесь. Я от вас уже наслушался. Оказывается, под опасениями Интерплана больше реальных оснований, чем я думал. Мне даны специальные инструкции для разрешения ситуации…
Филипп взял паузу, сделал глубокий вдох.
— Мне жаль, что придется вот так вот, без подготовки, открыть вам глаза, но пора уже понять. Они знают все о вас, Рэймонд. Они знают, как вы тут самоуправством занимаетесь, и ваши методы они одобряют не больше, чем я. Расхаживать тут барином и воображать, что времена доисторических земных колоний не остались в далеком прошлом, вам больше не дадут.
— Но Интерплан назначил меня и никаких официальных нареканий пока не высказывал. Я справляюсь со своей работой. Нет протестов среди населения, рудные запасы полнятся, никаких проблем не возникает…
— Конечно же, у населения нет протестов! С какого перепугу им протестовать, если им все дозволено — убивать, дебоширить, сушить головы своих преступников? Вы ведь и палец о палец не ударили — просто позволили всему идти своим чередом. За пять лет — целых пять лет! — вы не предприняли ни единой попытки обучить их чему-либо, не установили гуманных законов, не обеспечили их управленцами и надсмотрщиками, не повысили уровень их жизни. Вместо того, чтобы послужить им примером, вы опустились до их уровня.
— Так, погодите-ка…
— Не собираюсь. С завтрашнего дня я администрирую эту планету. Официально. Вы ждете, пока капитан Рэнд закончит ремонт — но в процессе больше участия не принимаете.
— Все не так просто, Филипп! Я знаю ёрлов. Я понимаю их. У вас не выйдет перевоспитать их за одну ночь. И знаете, почему? Да хотя бы потому, что они вам отвратительны! Вот где — первопричина, вот где основа. Чтобы изменить их, вам придется стать для них своим, понять и принять их!
— Вы, я смотрю, так и поступили? — с коротким смешком уточнил Филипп. — Вы, я смотрю, думаете, что это такая высшая милость — держать штат в двадцать голов прислуги, которая носится с вами, будто вы какой-то чертов хозяин замка? Ну да, зато вы не жалуетесь на беспутство и убийства!
— Они имеют право на свой образ жизни, свою свободу…
— Свобода — не акция, удостоверяющая право на что-либо.
— Вы не понимаете.
— Я все понимаю, Рэймонд. Боюсь, даже
Филипп повернулся и пошел по коридору в свою комнату. Карауливший у двери ёрл встрепенулся и отвесил поклон.
— Хотите… — начал он.
Филипп бросил взгляд на аборигена — и понял, что перед ним даже не
— Вон! — крикнул он. — Иди отсюда! Иди к Рэймонду!
Лопоча извинения, ёрлиха послушно засеменила по коридору прочь.
Филипп вошел в свою комнату и захлопнул дверь. Тут его тоже ждал ёрл — в этот раз, вне всяких сомнений, мужского пола. В руках коротышка держал опахало.
— Вон, — приказал Филипп. — Ты здесь не нужен.
— Но я охладить вас по высший класс!
— Спасибо, сам как-нибудь охлажусь.
— Помочь снять одежда?
— Нет! Чего непонятного? Мне не нужна прислуга! Сам о себе позабочусь.
Ёрл шмыгнул за дверь, кланяясь до самой земли, но Филипп все же увидел на мгновение озадаченную гримаску на лице голубокожего человечка.
Еще бы он не был сбит с толку — после пятилетней привычки к мажорству Рэймонда! Ну ничего, скоро этому всему конец. Филипп твердо решил обозначить свои намерения населению в самое ближайшее время. Начать предстояло с нуля: работа сложная, но трудностей Филипп не боялся.
Первее всего — разобраться с собирателями трофейных голов.
Завтра.
Филипп погрузился в прерывистый сон, в котором начальники Интерплана танцевали вокруг него с копьями, на концы которых были нанизаны головы ёрлов. Совершенно омерзительная деталь, как назло, перекочевавшая в сон — улыбки трофейных голов, — обострила свой гротескный характер. Во сне Филиппа головы смеялись.
А громче всех смеялась голова Администратора Рэймонда, сморщенная, стариковская, обтянутая ёрловской голубой кожей.
Рэймонда приятно удивил тот факт, что Филипп присоединился к нему за завтраком. Еще больше удивляло то, что молодой Администратор пребывал в явно примирительном настроении. Он не извинился за все сказанное накануне вечером, но поубавил свой воинственный пыл.
— Я хочу, чтобы вы поняли меня, — стал объясняться он. — Я не собираюсь помыкать чувствами местных жителей. У меня нет ни малейшего намерения издавать какие-то официальные приказы насчет менее радикального решения проблемы тунеядства в шахтах. Я все равно не могу обеспечить их соблюдение.
— Вот теперь вы говорите с умом, — отметил Рэймонд. — Серьезно, обдумав все как следует, можно понять — ну никак тут не получится ваш план провернуть.
— Заметьте, я не говорил о том, что
— Простите?..
— Я просто займу их чем-то менее смертоносным. Предложу замену.
— Так вот чему сейчас обучают в университетах —
— Именно. Надеюсь, вы не язвите?
— Конечно, нет, — хмыкнул Рэймонд. — Я-то свое место знаю.
— Отлично! Тогда, возможно, вы можете помочь мне прояснить ситуацию.
— С превеликой охотой. Валяйте, спрашивайте.
— Вы сказали, что ёрлы отрубают головы только бездельникам, тунеядцам, неэффективным работникам. Это
— Точно.
— Тем не менее, они ценят личные коллекции голов очень высоко.
— И это правильно.
— То есть они всегда ищут кого-то, кто нарушает правила?
— Верно. Каждый ёрл внимательно следит за коллегами по работе. Выходит что-то вроде круговой поруки.
— Иначе говоря, они конкурируют друг с другом за выявление возможных жертв.
— Можно сказать и так.
— И эта их оргия прошлой ночью… — Филипп кашлянул. — Я, конечно, всего не углядел, но, как я понимаю, в их действиях был некий фактор соревнования.
— Если вы хотите сказать, что ёрл-мужчина, успевший взять наибольшее количество женщин, считается лучшим, то да, вы правы.
— Итак, снова — конкуренция! Если я смогу обеспечить безопасную замену, отвечающую их конкурентным инстинктам, я приведу их в норму.
— Норму? Что ненормального в сексуальной активности? — Рэймонд моргнул. — Прошу прощения за вопрос — просто я в университете не учился.
— Ничего страшного. В такой активности нет ничего ненормального — при условии, что она осуществляется в соответствии с надлежащими правовыми институтами и исключительно в целях продолжения рода. — Филипп улыбнулся. — Не думайте, что я мыслю узко…
— Конечно. — Рэймонд подал знак, и к нему подбежал ёрл с платочком — промокнуть лоб. — Так каков ваш план?
— Мы выявили истину: ёрлы — по природе соперники. Все их социальные институты основаны на конкуренции. Думаю, я могу привнести в их жизнь кое-что новое.
— Например?
Филипп снова улыбнулся.
— Увидите, — пообещал он.
Три дня спустя Рэймонд увидел.
Вернее, три вечера спустя. Филипп заглянул в его комнату и позвал в торгу. Сумерки дышали необычайно сильной жарой, и Рэймонд решил, что ему будет лучше, если четыре ёрла донесут его на паланкине. Он понятия не имел, где молодой человек берет свою энергию — он шагал пружинистым шагом, метался от хижины к хижине, что-то кому-то объяснял, проверял, правильно ли размечен ринг…
— Погодите-ка, — пробормотал Рэймонд. — Не говорите мне, что обучили их боксу.
— В точку! — просиял Филипп. — Я посоветовался с ними. Их идея поставила на уши. Ринг поставлен добровольно, ну а перчатки пошил им я. После того, как я объяснил саму суть, участников набралось немерено. Я натренировал двоих. Думаю, вскоре будет большой матч. У ёрлов на редкость хороша естественная координация — вы заметили? Жду с нетерпением первых победителей.
— А я вот не жду, — пробормотал Рэймонд.
— Что, простите?
— Ничего. Когда начало?
— Да уже скоро. Смотрите, они собираются!
Он был прав — голубокожие маленькие гуманоиды обступили ринг со всех сторон. Кто-то стоял, кто-то сидел на корточках, но у всех в глазах стояло выжидательное выражение. И вот первые бойцы-ёрлы заступили на свои позиции по углам ринга. Филипп, одетый в рубаху и шорты, переступил через пряди порг-травы, натянутые вместо веревки. Он, похоже, взял на себя роль судьи — даже обзавелся свистком, висящим сейчас на шее. Он кратко пообщался с каждым бойцом. Те покивали со счастливыми улыбками на личиках.
Грянула барабанная дробь. Филипп вышел в центр ринга, поднял руки, призывая к тишине. Он вкратце поведал о правилах предстоящего состязания и о достоинствах мужественного искусства самообороны. Бой, заявил он, будет честным, отвечающим всем лучшим принципам спортивного мастерства.
Филипп отступил.
Бой начался.
Ёрлы побежали друг на друга — каждый из своего угла. Толпа закричала.
Ёрлы обменялись хорошими боксерскими тумаками.
Толпа взвыла.
Ёрл ростом повыше ударил своего соперника ниже пояса.
Филипп поспешно шагнул вперед.
Ёрл поменьше припал на колено и ударил второго бойца в подбородок.
Филипп дунул в свисток.
Ёрлы не обратили на него никакого внимания. Может быть, они даже не слышали свист из-за галдежа толпы. Они вошли в раж. Они пинали, кусали и толкали друг друга. Боксерские перчатки были сброшены ими — за явной ненадобностью.
Филипп, отчаянно размахивая руками, дул в свисток. А ёрлы катались по рингу переплетенным клубком. Меньший ёрл оседлал своего противника, обвил ручками его шею и принялся душить.
Толпа всполошилась — но не так сильно, как Филипп.
—
Ёрл-победитель кивнул со счастливой улыбкой, занес руку и вонзил разведенные «козой» пальцы в глаза противника.
А потом Рэймонд все же протиснулся к рингу, помог Филиппу оттащить ёрла от распростертого тела второго боксера и принялся успокаивать толпу.
…К зданию Администрации они шли вместе — во тьме.
— Ничего не понимаю, — как заведенный, твердил Филипп. — Не понимаю! Я же предложил им логический выход… сублимировать…
— Может быть, они не хотят сублримировать, — сказал Рэймонд. — Может быть, они просто
— Но основы психологии…
— …применительны к человеку, — закончил за него Рэймонд. — Но — совсем не обязательно к ёрлам. — Он хлопнул Филиппа по плечу. — Что ж, вы пытались. Теперь, быть может, вы понимаете, почему я никогда не пытался перевоспитать их. Никакого толку.
— Я не сдамся так просто, — заявил Филипп. — Идея, так или иначе, хороша. Спорт — лучшая замена для реальных боевых действий. Это
Рэймонд привел его в свой кабинет и усадил на стул. Подбежавший ёрл услужливо влил в него стакан аспергина, не забыв вытереть подбородок.
— Замена, — произнес старый Администратор. — Вы не можете допустить хоть на секунду, что ёрлам просто неведом сам принцип замены? Зачем им замена, когда они могут биться всерьез? Постановочный бой, бой с правилами — это их никогда не удовлетворит. Это все — понарошку.
— Понарошку… — эхом откликнулся Филипп и резко поднялся. — Ну конечно же! Почему я раньше об этом не подумал? Никому не нужна замена, когда есть что-то, чем можно заменить саму замену! Но если альтернативная замена более недоступна, им
— Что вы имеете в виду? — спросил Рэймонд. — Если у вас есть какие-то новые дикие идеи, молю, откажитесь от них.
Филипп покачал головой.
— Никаких «диких идей». Один лишь здравый смысл. Вы наставили меня на верный путь, Рэймонд! Я в большом долгу.
Он развернулся и направился по коридору в свою комнату. Ёрл-служка было хотел пойти следом, но замер на полпути, вспомнив, что его услуги не нужны. Озадаченно моргая, он пошел готовить Рэймонду два стакана аспергина.
…Два часа спустя Рэймонд лег в постель, чувствуя приятное аспергиновое опьянение. Его почти не потревожили какие-то странные вспышки за окном, сопровождаемые слабыми криками.
Только когда прибежал ёрл из торги, Рэймонд открыл глаза и сел.
— Что такое? — пробормотал он.
— Вы придти! — задыхаясь, выговорил ёрл. — В торга, скорее!
— Зачем?
Глаза ёрла — все в синих прожилках — закатились.
— Нова министрата там! Он жечь трофеи!
— Мать мою так! — Рэймонд выпростал ноги, и служка в мгновение ока нацепил на них туфли. Порылся в своем комоде, выискивая бластер — вещь, до этого ни разу не пригождавшуюся. С холодной тяжестью рукояти в руке он последовал за ёрлом-гонцом вниз, на улицу, на тропу, ведущую в торгу.
По мере их приближения вспышки делались все ярче.
Ёрл не врал.
Филипп дождался, когда все в селении уснули, а потом, под покровом ночи, осуществил свой план. Он ходил из одной незапертой хижины в другую и собирал копья, торжественно стоявшие у порогов. Снеся всю добычу на поляну, он достал свой бластер — и принялся уничтожать трофеи. Головы полыхали в плазменном огне ярчайшим пламенем — но даже оно смотрелось блекло в сравнении с гневом и отчаяньем разбуженных вспышками и шумом ёрлов.
Филипп в позе победителя стоял над горящей грудой с бластером в руке. Ёрлы взяли его в кольцо, визжа, размахивая копьями, с каждым шагом сужая круг.
— Отойдите! — кричал Филипп. — Я не собираюсь делать вам больно! Это для вашего же блага — разве не видите? Нельзя рубить головы! Нельзя убивать!
Рэймонду еле удалось разобрать слова во всеобщем гомоне. Вряд ли сами ёрлы услышали или поняли их. Даже если услышали и поняли — для них они, эти слова, ничего не значили. И потому они сужали круг, и острия копий уже почти тыкались Филиппу в живот.
— Стоять! — рявкнул Филипп. — Я — ваш Администратор! Я
Никто не решился сделать этот шаг.
Зато у самого уха Филиппа свистнуло брошеное копье.
Он не попытался бежать. Он даже не пригнулся. Не дрогнул. Обернувшись к метнувшему оружие ёрлу — голубокожему коротышке с пустыми руками, — он наставил на него дуло бластера и спустил курок.
Вспыхнув, серебристый луч вонзился ёрлу в лоб и прожег его насквозь, весело потрескивая. Ёрл упал наземь, скрючившись и почернев.
Толпа дружно охнула.
Гомон стих.
Копья опустились.
Что-то громко зашипело: это Рэймонд плеснул кадку воды в костер.
Они все смотрели молча на то, как он вырвал бластер из руки Филиппа и бросил в центр умирающего пламени. Смотрели на то, как он тащит его прочь. Смотрели на него, когда он вернулся и простер к ним руки.
— Я искренне сожалею! — крикнул он. — Филипп совершил большую ошибку, но больше такое не повторится! Дайте ему уйти с миром!
Молча он повел Филиппа сквозь темноту обратно. Он не проронил ни слова до самого офиса.
— Думаю, теперь лучше
Не став ждать ответа Филиппа, он повернулся к нему спиной и налил себе стакан аспергина. Сам.
Не успел он поднести его к губам, как Филипп молча удалился.
Во второй половине следующего дня Филипп вернулся в офис. Рэймонд выжидательно взглянул на него.
— Уже начали собираться? — поинтересовался он.
Филипп покачал головой.
— Я не уеду.
— Но…
— Я не уеду. С чего бы вдруг?
— И это вы у меня спрашиваете? После вчерашнего? После того, что вы натворили?
— А что я такого натворил?
— Вы смертельно обидели ёрлов. Нарушили серьезный запрет. Убили одного из их лидеров.
Филипп качнул головой снова:
— Это была самооборона. И я считаю, я поступил правильно.
— По вашим стандартам — да. А по ёрловским…
— Да поглядите на него!
Филипп ткнул пальцем в угол. Служка-ёрл сидел там, согнувшись. Его голубое личико побледнело, глаза выпучились, едва Филипп остановил на нем взгляд.
— Ну? Не видите? Теперь он боится меня.
— Но теперь они вас ненавидят.
— Ерунда. Они ненавидели меня прошлой ночью. Уверен, после нашего ухода, они все встали в круг и стали молиться о моей смерти. Просить каких-нибудь своих богов испепелить меня молнией. Когда я сегодня пришел в селение, для них это был шок — узреть меня живым-здоровым.
— Вы ходили в торгу?
— Только что оттуда. — Филипп бросил беспечный взгляд на ёрла, и тот вздрогнул. — Так они на меня теперь все реагируют. Никто не осмелился напасть на меня. Никто не проронил ни слова. Я собрал их на поляне и объявил закон. С этого дня — никакой охоты за головами. Работа в шахтах будет вестись на основе моих приказов, под угрозой моего наказания в случае неповиновения. До них, уж поверьте, дошло, что я говорю серьезно.
Рэймонд почесал в затылке.
— Но разве вы сами не возмущались моим «колониализмом»? Я думал, вы против эксплуатации труда.
— Против, — кивнул Филипп. — Абсолютно точно против — тогда, когда все упирается в вопрос мелочных личных прихотей. Но тут — совсем другая история. Тут — основы. Для того, чтобы привить им цивилизованность и здравомыслие, нужно объявить закон и следить за его исполнением.
— Я никогда ни к чему не принуждал их, и вы это знаете. Ёрлы рады служить мне. Им это легче, чем вкалывать на шахтах.
— Да, и в этом-то вся беда! Вы дали им выбор. Вы никогда не применяли силу. Вы даже не пытались объявить первый — важнейший! — принцип: мы, люди, обладаем превосходством. Они должны подчиняться нам ради собственного же блага. Ради того, чтобы мы смогли возвысить их. Поднять на достойную планку.
— Но им наши планки не нужны. Они — не люди. Они — иной природы.
— Чепуха. Вам, Рэймонд, не остановить эволюцию, не остановить прогресс. С этого момента давайте руководствоваться научными принципами. И твердой рукой.
Рэймонд вздохнул.
— А как быть со спортом? — тихо спросил он. — Полагаю, при новом режиме он ни к чему?
Филипп улыбнулся.
— Шутить изволите? Не утруждайтесь, — ответил он. — От этой программы я не имею ни малейшего намерения отказываться. На самом деле, — вчера я вам это уже говорил, — сублимация очень важна, особенно на данном этапе. Туземцы будут нуждаться в выходах своей агрессии. И, как только старые способы попали под запрет, им волей-неволей придется перейти на новые. Сейчас они уже осваиваются.
— Сейчас?
— Именно. Я дал им поручение расчертить футбольное поле.
— Футбол?
— Конечно. Стоило сразу об этом подумать. К черту бокс. Футбол — это естественный спорт. Командная игра, грубая, зрелищная — то, что нужно, великолепная отдушина и для игроков, и для зрителей. В колледже я слыл лучшим полузащитником целых два сезона. Мои медали…
— Филипп, все это годится для людей. Но ёрлы в футбол играть не будут. Им недоступны абстракции. С чего бы им бороться за какую-то безделушку — будь то кубок, медаль?
Филипп рассмеялся.
— Боже, ну и дерьмовая же у вас аргументация, — сказал он. — Делайте что угодно, но факт есть факт — ёрлы будут учиться играть в футбол. Они построят стадион рядом с полем. Я буду учреждать команды и инструктировать их. Они ведь не лишены способностей, в своем роде. Немного теории, немного практики — и вы сами все увидите. К завтрашнему дню я надеюсь успеть поставить ворота.
— Бога ради, Филипп. Вы совершаете ошибку. Я не могу просто стоять в стороне и смотреть, как вы это делаете.
— А вы не стойте, — с улыбкой произнес Филипп. — Я ведь забыл… корабль отходит через три дня. Так что результатов вы увидеть, увы, не сможете. В общем, Рэймонд, стоять с открытым ртом вам некогда. Идите и потихоньку пакуйте чемоданы.
Рэймонд не собирался с этим просто так мириться, но — смирился. В течение следующих двух дней Филипп не показывался. Если он и вел свои работы по популяризации футбола, делал он это тише воды и ниже травы. Рэймонд не предпринимал попыток наведаться в торгу или на раскинувшееся за ней поле. Он собрал свои пожитки, запил обиду огромным количеством аспергина и попытался воспринять все максимально отстраненно и спокойно.
В последнюю ночь перед отлетом Рэймонд почти избавился от волнений. Подумать только, ведь совсем недавно он был в восторге от самого факта: покинуть ёрлу! Вернуться на Вегу! К комфорту, цивилизации, к качественному аспергину! А ведь аспергина нужно будет теперь много — если учесть, что Интерплан дышит ему в загривок. Им, значит, не нравилась его управа. Да что они могут знать о ёрлах? О том, как эти существа живут и думают? Может быть, он не учился в университете, но суть работы своей ухватил верно. И без этой работы ему будет скучно.
Вот что было плохо — но новый Администратор был хуже всего. Ёрлы никогда не будут работать, если над ними будет довлеть страх и чья-то сила…
…но так ли это? Ведь ёрлы взаправду теперь боятся Филиппа. Боятся его наказания. Ему достаточно махнуть рукой — и они будут играть в его идиотский футбол. Будут делать все, что он скажет — а на недовольных сыщется бластер. Вот оно, простое и эффектное решение задачи об управлении.
— Может, я-таки неправильно жил? — спросил Рэймонд у самого себя. — Может, я так ничего и не узнал о ёрлах?
Внезапно он почувствовал себя очень старым и уставшим. Откинувшись на спинку стула, он сложил руки на своем выпячивающемся стариковском пузе.
Именно в такой позе ёрл-гонец застал его.
Он ворвался в офис — как и прежде, без стука. На его лице сияла улыбка.
— Доба вечера, Министрата! Вы идти сейчас?
— Идти куда?
— Смотреть игра!
— Игра? Ты про футбольный матч, что ли?
— Это да! Фу-Бол игра! Мячи! Удар! Вы идти?
— Слушай, приятель, я устал, и мне еще собираться…
— Но вы идти! Пжалст!
— Ладно, черт с тобой. — Рэймонд поднялся, перебарывая усталость и аспергиновое головокружение. Ему не хотелось идти, но сегодня — последняя ночь, и ёрлы обидятся. Они в чем-то были похожи на детей — всегда шли делиться радостью с ним.
Может быть, это была хорошая идея, в конце концов. Да, Филипп совершенно несносен и пустоголов, но уж если ему удалось организовать футбольный матч за жалких три дня, он заслуживает свою долю признания.
К тому же, быть может, он разрешит Рэймонду сказать ёрлам пару слов на прощание. Может, Рэймонду удастся слегка исправить ситуацию. Хоть отчасти убедить их, что Филипп, в общем-то, не держал на них зла. Он попросил бы их подчиняться ему беспрекословно.
Но, если подумать, последнее — совершенное лишнее. Незачем просить их подчиняться Филиппу, когда они уже это делают — играют в футбол, да еще и в ночное время!
И вот они с ёрлом-гонцом вышли к полю. Поле было сделано добротно. Факелы окружали неглубокий, но просторный котлован, по краям которого сгрудились ёрлы. Была выделена специальная эстрадка для барабанщиков и девушек-ёрлов, размахивающих пучками порг-травы. Филипп подарил им не только футбол, но и идею групп поддержки. Две радости по цене одной.
По полю уже носились две команды. В их беготне не было ни малейшего намека на принуждение. И в улюлюканьи зрителей его тоже не было.
Рэймонд вздохнул. Филипп был прав. А он — нет.
Открывшееся зрелище послужило окончательным доказательством. Как только игра подменила собой реальность, ёрлы подстроились — совсем как люди. Ну а все остальное — дело времени. Лет за пять Филипп устроит так, что все они будут вкалывать на разработках и платить налоги. Ёрлы станут цивилизованным обществом — с тюрьмами, приютами и психиатрическими лечебницами.
Ему не очень-то верилось в такую перспективу. Ёрлы всегда казались слишком приземленными для чего-то подобного. Разве могут они променять реальность на условность, а истинный азарт — на стерилизованный пыл футбольной игры?
Одна из команд сейчас пыталась забить филд-гол — игрок занес ногу над мячом. Рэймонд пытался найти на поле Филиппа. Он ведь должен быть где-то там. Исполнять роль арбитра.
Но все, что он видел — мяч, летящий навстречу воротам. Все, что он слышал — рев толпы.
Толпа неистовствовала. Рэймонд вздохнул еще раз, развернулся и зашагал обратно к зданию администрации. Он устал, но придется снова разбирать вещи. Придется писать рапорт в Интерплан и объяснять, что он, Рэймонд, был все это время прав, а вот Филипп ошибался. Придется объяснять, что прогресс так и не пришел на Ёрлу. Что ёрлы остались реалистами. Им были непонятны такие вещи, как сублимация или необходимость биться за какие-то бесполезные штуки. Они будут играть в футбол, да, но только за реальный трофей, вроде того, что он только что видел пролетающим над штангами ворот.
Трофеем этим была голова Филиппа — с грязью в светлых волосах, с навсегда застывшим удивленно-недоверчивым выражением на красивом лице.
Ворвавшись к ней в дом, они застали ее за просмотром старого фильма.
Пегги не могла понять, почему это так сильно их беспокоило. Она любила смотреть старые фильмы, которые показывали в Вечернем Шоу, Ночном Шоу и Шоу для полуночников. Это действительно было потрясающе, потому что в такое время обычно крутили фильмы ужасов. Пегги пыталась им это объяснить, но они продолжали обыскивать квартиру, рассматривая пыль на мебели и грязные простыни на незаправленной постели. Кто-то сказал, что тарелки в раковине покрылись зеленой плесенью; это правда, ведь она долгое время не утруждала себя мытьем посуды, а затем и вовсе не ела в течение нескольких дней.
И не потому, что у нее не было на это денег; она рассказала им о своих банковских счетах. Просто поход в магазин, приготовление еды, и уборка квартиры доставляли много хлопот, и к тому же ей не нравилось выходить из дома и видеть всех эти
Поначалу в больнице к ней были добры, но продолжали задавать идиотские вопросы. Когда она рассказала, что у нее нет родственников или друзей, ей не поверили, но когда узнали, что это правда, стало только хуже. А когда Пегги рассердилась и заявила, что собирается домой, все закончилось уколом в вену.
После этого ей делали много уколов, а в промежутках между ними за ней присматривал некий доктор Крен. Он был одним из самых главных и поначалу нравился Пегги, до тех пор, пока не начал проявлять любопытство.
Она пыталась объяснить ему, что всегда сторонилась людей даже до того, как умерли ее родители. А также она рассказала ему о том, что с таким количеством денег у нее не было необходимости работать. Каким-то образом ему удалось узнать от нее о ее привычке ходить в кино, по крайней мере раз в день, потому что она очень любила фильмы ужасов, а так как их показывали не так часто, после кино она смотрела их дома по телевизору. Это было проще — не нужно возвращаться домой по темным улицам после просмотра чего-то страшного. В доме она могла запереться и до тех пор, пока включен телевизор, не чувствовать себя одинокой. Кроме того, она могла смотреть фильмы всю ночь, и это спасало ее от бессонницы.
Порой, старые фильмы были довольно страшные, и это ее пугало, но еще больше ее пугало, когда она не смотрела их. Потому что в фильмах, какие бы ужасные вещи с героиней не происходили, она всегда спасалась в конце. И это было гораздо лучше, чем то, что порой происходит в реальной жизни, не так ли?
Доктор Крен так не считал. Он также не позволил бы ей теперь смотреть телевизор. Он продолжать говорить с Пегги о необходимости столкнуться с реальностью, и об опасности уйти в мир фантазии, где она сравнивает себя с испуганными героинями. В его словах это звучало так, как будто она хотела, чтобы ей угрожали, хотели убить или даже изнасиловать.
А когда он начал нести всю эту ерунду про «нервное расстройство» и рассказал ей о планах на лечение, Пегги поняла, что пора бежать отсюда. Только у нее не было никаких шансов. Они назначили ей лоботомию, прежде чем она осознала это.
Конечно, Пегги знала, что такое лоботомия. И она ее боялась, потому как это означало операцию на мозге. Она помнила неких сумасшедших врачей — Лионелла Этвила, Джорджа Цукко, которые утверждали, что любой, кто раскрыл секреты человеческого мозга, может изменить реальность.
Существуют вещи, которые нам не следовало бы знать, — шептал он. Но это, конечно же, был лишь в фильме. А доктор Крен не был безумцем. Безумцем была она. Или нет? Он определенно выглядел безумным — она пыталась вырваться даже после того, как они связали ее ремнями. А затем пришел он, и дальше все перед ее глазами было словно в тумане. Его глаза и длинная игла. Длинная игла, проникающая в ее мозг, чтобы изменить реальность.
Самое забавное было то, что проснувшись, она чувствовала себя отлично.
— Я словно другой человек, доктор.
И это было правдой. Больше никаких нервов, она была совершенно спокойна. И к ней вернулся аппетит, она перестала страдать бессонницей, могла самостоятельно одеваться, разговаривала с медсестрами и даже шутила вместе с ними. И самое главное — ей больше не хотелось смотреть телевизор. Она почти не помнила все эти старые фильмы, которые ее так пугали. Теперь Пегги была абсолютно спокойна. И даже доктор Крен знал об этом.
В конце второй недели он был готов отпустить ее домой. Они немного поговорили, он похвалил ее за то, как хорошо она выглядит и расспросил о планах на будущее. Когда Пегги призналась, что еще не всё обдумала, доктор Крен посоветовал ей отправиться в путешествие. Она обещала подумать об этом.
Лишь по прибытии домой Пегги окончательно все поняла. В квартире царил беспорядок. Переступая порог, она понимала, что не сможет этого вынести. И действительно, вся эта грязь, пыль и мерзость с разбросанной повсюду одеждой и сваленной в раковину грудой посуды, напоминали съемочную площадку какого-то фильма. Пегги твердо решила, что отправится в путешествие. Может быть даже вокруг света. Почему бы и нет? У нее есть деньги. Было бы интересно посмотреть на все, что она видела на экране все эти годы
Таким образом, Пегги обратилась в туристическое агентство, пробежалась по магазинам, собрала свои вещи и направилась в Лондон.
Странно, но на тот момент она совсем не задумывалась о том, что происходит вокруг. Но оглядываясь назад, она начинала осознавать, как складывается обстановка. Каждый раз, когда она принимает решение или идет куда-нибудь или делает что-нибудь, то тут вдруг оказывается в другой обстановке, прямо как в фильме, где снимают одну сцену за другой.
Когда она впервые заподозрила неладное, то слегка забеспокоилась; возможно, у нее случаются провалы в памяти. В конце концов, над ее мозгом поработали.
Но в этих маленьких провалах не было ничего действительно тревожного. В некотором отношении, это очень даже удобно, прямо как в фильмах; когда не очень-то хочется тратить свое время на просмотр того, как героиня чистит зубы или пакует вещи, или накладывает макияж. Дело в сюжете. Вот что
Пегги признавала, что до операции были времена, когда она не была совершенно уверенной в некоторых вещах, иногда то, что она видела на экране, было более убедительным, чем плотный серый туман, который, казалось, окружает ее в повседневной жизни.
Но теперь это ушло. Чтобы бы игла не делала, но ей удалось пронзить туман. Все вокруг выглядело очень ясным, четким и ярким, словно снято на хорошую камеру в черно-белом стиле. А сама она чувствовала себя более способной и уверенной в себе. Она была снова элегантной, ухоженной и привлекательной. Статисты постоянно шли вдоль по улицам и не беспокоили ее. А актеры эпизодических ролей говорили свои реплики четко, играли свои роли и покидали сцену. Странно, что она так про них думала — они вовсе не были актерами вторых ролей — обычные путешествующие клерки, официанты и стюарды, а затем — носильщики и горничные в отеле. Казалось, они появляются и исчезают на какой-то момент. Все улыбаются, словно в начале хорошего фильма ужасов, где поначалу все кажется ярким и жизнерадостным.
В Париже начали происходить странные вещи. Этот гид, очень похожий на Эдуардо Чианелли, фактически он выглядел почти как точная копия молодого Чианелли, показывал ей Оперный театр. Он случайно упомянул что-то про катакомбы, и это навело ее на мысль.
Она подумала об Эрике. Так его звали — Эрик, Призрак Оперы. Он жил в катакомбах под оперным театром. Конечно, это был всего лишь фильм, но она подумала, что гид, возможно, знает об этом, и в шутку упомянула про Эрика.
Тогда гид побледнел и затрясся. А затем убежал. Просто убежал и оставил ее одну.
Пегги знала, что что-то пошло не так. Казалось, что сцена просто растворилась — эта часть не волновала ее, это был всего лишь еще один из тех провалов в памяти, к которым она начинала привыкать, и когда Пэгги пришла в сознание, она уже находилась в книжном магазине и спрашивала продавца о Гастоне Леру.
И это пугало ее. Она четко помнила, что
В Германии она взяла напрокат машину и, подъехав к сгоревшей мельнице и руинам старого замка за ней, наслаждалась открывшимся пейзажем. Конечно, она прекрасно знала, где находилась, но в это верилось с трудом, до тех пор пока она не вышла из машины, не направилась к входной двери и в слабом свете заходящего солнца не прочитала надпись, выгравированную на камне.
За дверью послышался слабый звук, звук приглушенных медленно приближающихся шагов. Пегги закричала и бросилась бежать…
Теперь она знала, куда бежит. Наверное за Железным занавесом она будет в безопасности. Вместо этого, там был другой замок, она услышала вой волка вдалеке и летучую мышь, выпорхнувшую из мрака.
И в английской библиотеке в Праге, Пегги изучила тома литературной биографии. Там не было ни страницы о Мэри Уолстонкрафт Шелли и о Бреме Стокере.
Конечно нет. Их не могло и быть, в
Пегги помнила, как Лари Тальбот изменялся у нее на глазах, превращаясь в воющего волка. Она помнила хитрое урчание голоса Графа, который говорил —
А затем она вспомнила, что
Но она не была готова увидеть маленького лысого человека со зловещим акцентом и выпученными глазами. Она узнала его, это был доктор Гоголь из
Девушка умерла, а Пегги жива. «
Куда? Точно не в Египет, потому что как раз здесь могла быть она — перед глазами сразу возникал этот образ сморщенной, отвратительной мумии. В Восточные страны? А как насчет Фу Манчу?
Тогда обратно в Америку? Домой, туда, где твое сердце — но там будет нож, ждущий этого сердца, и разрежет он шторы в ванной и нечто из фильма
Каким-то образом ей удалось вспомнить об убежище, появлявшемся в других фильмах. Южные моря — Дороти Ламур, Джон Холл, приветливые туземцы в тропическом раю. Вот где было
В Марселе Пегги села на корабль. Это был грузовой пароход, но актерский состав — команда, был небольшой и это ее успокоило. Сначала она проводила большую часть времени на нижней палубе, забившись в угол в своей каюте. Как ни странно, все становилось таким же, как и
Когда они приплыли к тропикам, Пегги почувствовала себя лучше. К ней вновь вернулся аппетит, она гуляла по палубе, спускалась в камбуз и шутила с китайским коком. Экипаж казался отстраненным, но все они обращались к ней уважительно. Она начала понимать, что поступила правильно — это
С трудом верилось, что она была так напугана до этого. Теперь в этом мире не было ни Фантомов, ни Оборотней. Ей, наверное, не нужен был доктор. Она столкнулась с реальностью, и это было довольно приятно. Здесь не было ни фильмов, ни телевидения; ее страхи стали частью давно забытого кошмара.
Однажды вечером, после ужина, Пегги вернулась в свою каюту с ноющей болью в затылке. Капитан появился за столом, что делал очень редко, и всю трапезу не сводил с нее глаз. В его взгляде было что-то тревожное. Эти маленькие свиные глазки напоминали ей кого-то. Ноя Бири? Стенли Филдса?
Пытаясь вспомнить, она задремала. Уснула слишком быстро. В ее еду что-то подмешали?
Пегги попыталась присесть. Сквозь иллюминатор она поймала взглядом проблеск земли вдали, но затем все закружилось и стало слишком поздно…
Когда она очнулась, то была уже на острове и косматые дикари тащили ее через ворота, вопя и размахивая своими копьями.
Связав ее, они убежали, а затем она услышала пение. Она посмотрела наверх и увидела огромную тень. Тут она поняла, где находится и что
Даже сквозь собственные крики она слышала, как кричат туземцы, слышала лишь одно слово, которое повторялось снова и снова. Оно звучало так — «Конг».
На планете Аргелиус похвалялись, что у них лучшие "Горы Венеры" в Галактике. А самым популярным заведением среди космолетчиков было кафе, в котором исполняла танец живота несравненная свежая и экзотическая Кара. Приятные молодые женщины, скрашивавшие мужские компании за столиками этого кафе, были привычной, хоть и по-прежнему приятной картиной для Кирка и Мак-Коя. Но — блистательной новинкой для Скотти. Он сел с ними за столик, оглядываясь по сторонам в совершенном блаженстве. Потом его глаза остановились на Каре, которая с естественной грацией кружилась на танцплощадке, золотая прозрачная юбка обвилась вокруг ее ног.
Сияя, Скотти некстати заметил:
— Мне нравится Аргелиус.
— Что здесь может не нравиться… — подтвердил Кирк.
— А ты правду сказал, что эти женщины, эти красавицы… ну, то есть, все Это…
— Аргелианцы высоко ценят наслаждение, — сказал Кирк.
Мак-Кой рассмеялся.
— Вот уж действительно мягко сказано! Это общество абсолютных гедонистов.
— Нравится Кара, Скотти? — спросил Кирк.
Скотти издал лишь короткое "Ага!", на что Кирк сказал:
— Хорошо. Я пригласил ее присоединиться к нам. Мне показалось, тебе будет приятно с ней познакомиться.
— Вот это капитан, я понимаю! — воскликнул Скотти. — Всегда думает о своей команде.
— Ты совсем не пьешь, Джим, — заметил Мак-Кой. — Немного полиэфиров в этом местном экстракте хорошо для души. Не говоря уж о теле.
— Думаю, немного расслабиться не помешает, — Кирк отхлебнул из стакана.
Скотти, глядя на Кару, сказал:
— Видел бы нас сейчас мистер Спок.
Мак-Кой хмыкнул.
— Он бы разве что сказал, что его "впечатляет" красочность народных костюмов присутствующих.
Кара закончила танец пируэтом, ее руки закрывали глаза в незабываемо соблазнительном жесте притворной скромности. Тьма кафе озарилась мерцающими огоньками, будто кто-то выпустил горсть крупных светлячков. Скотти в энтузиазме хлопнул по столу.
С удовольствием глядя на него, Кирк сказал:
— Это аргелианский обычай — выражать одобрение мягко, огоньками.
— Вы указываете старому кабацкому гуляке из Глазго, как хлопать, капитан? — сказал Скотти. Затем все трое встали. Кара приближалась к ним. Когда она подошла, Кирк отметил одного молодого человека у стойки бара. Он отодвинул в сторону свою выпивку, и лицо его потемнело от гнева. Гнев стал еще более заметным, когда Скотти посадил девушку рядом с собой. Неожиданно этот хмурый схватил свой стакан, залпом осушил его и вышел из кафе прочь. Пожилой аккомпаниатор танцовщицы тоже не был рад ее теплой улыбке, адресованной Скотти. Отложив свой похожий на флейту инструмент, он отвернулся от их столика.
Скотти, слепой ко всему, кроме Кары, протянул руку, чтобы накрыть ею ладонь Кары.
— Нынче чудная туманная ночь, — говорил он. — Вам кто-нибудь рассказывал, какие у нас в Эдинбурге чудесные туманы?
— Ни слова, — отвечала она, — но я умираю от желания услышать о них.
— Тогда, может, я покажу вам? Нет ничего приятнее прогулки с чудной девушкой.
— Или с симпатичным джентльменом. Почему мы еще не идем?
Сияющее лицо Скотти могло бы разогнать все туманы Эдинбурга. Не отпуская руку Кары, он встал.
— Вы не против, правда? — спросил он остальных. — Я, может, даже вернусь на корабль вовремя.
— Не спеши, Скотти, — разрешил Кирк. — Расслабляйся и веселись. Для этого и существует Аргелиус.
Он задумчиво посмотрел им вслед.
— Я всегда на службе, Боунс.
— А я? Это все относится к курсу лечения. Тому взрыву, которым Скотти ударило о переборку, была причиной женщина.
— Ты уверен, что его телесные повреждения не опасны?
— Да. Но вот психологические? Мне не нравится, что он сторонится женщин с тех пор, как это произошло.
— Я сочту идиотом любого мужчину, который останется зол на женщин на этой планете.
— Когда Скотти вернется на корабль, может быть, он будет зол на тебя за то, что ты заставляешь его покидать Аргелиус. Но я готов поспорить на свою профессиональную репутацию, его недоверию к женщинам придет конец.
— Хорошо, — сказал Кирк. — Я думаю, мы покончили с тем, зачем пришли сюда, Боунс. Тут на другом конце города есть место, где дамы так…
— Я знаю это место, — перебил Мак-Кой. — Пошли.
Туман снаружи был гуще, чем они ожидали. Свет из дверей, которые они только что открыли, терялся в клубах тумана, которые затрудняли выбор нужного направления. Кирк замешкался.
— Думаю, нам налево, — решил он. Но этот поворот привел их в какую-то аллею. Они остановились, готовые повернуть обратно, когда отчаянный женский крик разорвал молчаливую темноту перед ними.
— Это оттуда! — крикнул Кирк и устремился в туманную аллею. Мак-Кой бросился за ним. Они оба остановились, услышав звук тяжелого дыхания, Кирк сделал шаг и остановился. Он наткнулся на тело.
Оно было распростерто лицом вниз на мокрой дорожке. Плащ на спине был разорван в клочья.
Мак-Кой, став на колени рядом с телом, приподнял его голову. После долгого молчания он поднял бледное лицо.
— Это Кара. Мертва. Заколота не меньше чем дюжиной ударов.
Звук тяжелого дыхания послышался вновь. Они двинулись на него. К стене аллеи привалился скрюченный Скотти. Он смотрел на них невидящими глазами, маска вместо лица. В руке он держал длинный острый нож. Он был в крови.
Из кафе выпроводили всех клиентов, и яркий свет появился на смену интимной полутьме. Кирк и Мак-Кой молча стояли у стола, где сидел Скотти, ссутулившийся, спрятав лицо в ладонях. Как и Скотти, они не сделали ни одного движения, когда полный круглолицый человечек, стоявший перед ними, сказал:
— Аргелиус — последняя планета в Галактике, где можно было ожидать чего-то подобного. Я не нахожу слов, джентльмены.
— Мы шокированы так же, как и вы, мистер Хенгист, — заверил его Кирк.
— Если бы это была моя родина, Ригель-4, — продолжал Хенгист, — я в качестве Главного Администратора города имел бы в своем распоряжении дюжину следователей. Но здесь они не существуют.
— То есть вы не урожденный аргелианец, сэр? — спросил Мак-Кой.
— Нет. Аргелиус нанимает администраторов на других планетах. Добродетель местных жителей — мягкость, а отнюдь не деловитость.
— Вы можете положиться на наше полное сотрудничество, — сказал ему Кирк. — Мы будем вести себя согласно местным законам.
— В том-то и проблема, — Хенгист нахмурился. — Здесь нет закона на этот случай. Конечно, есть древние традиции, еще со времен до Великого Пробуждения Аргелиуса. Но они довольно варварские. Нельзя же ожидать, что я стану пытать вашем мистера Скотти.
— Может быть, мы в силах помочь, — предложил Кирк. — На борту "Энтерпрайза" у нас есть аппаратура, которая помогла бы установить факты.
Хенгист покачал головой.
— Это совершенно невозможно, капитан, совершенно невозможно. Расследование должно проводиться здесь.
Он поднял со стола орудие убийства, глядя на потерянную фигуру Скотти сверху вниз.
— Мистер Скотти… Мистер Скотти, будьте добры, очнитесь! Вы уверены, что до сих пор никогда не видели этого ножа?
Скотти мутными глазами посмотрел на нож.
Кирк резко сказал:
— Отвечай ему, Скотти!
— Я… не помню, — сказал Скотти.
Хенгист сделал нетерпеливый жест. Он взглянул на Кирка.
— Вряд ли это можно назвать помощью, капитан.
Кирк подтянул стул и сел рядом со Скотти.
— Скотти, — сказал он спокойно, — ты вышел с девушкой из кафе. Ты это помнишь, да? Что произошло потом?
Мутные глаза посмотрели на него.
— Мы гуляли… туман. Я шел впереди, старался найти дорогу. Потом… потом я услышал ее крик. Я помню, что начала поворачиваться…
Его лицо исказилось. Из него выплеснулись слова:
— Я больше ничего не помню!
Глядя на Мак-Коя, Кирк встал со стула.
— Ну, Боунс?
— Если он говорит, что не может вспомнить, вероятно, так оно и есть.
Ты знаешь Скотти.
— Я также знаю, что было совершено убийство — и мы нашли его с окровавленным ножом в руке.
— Это ничего не доказывает, — запротестовал Мак-Кой, — ты же не думаешь…
— Что я думаю, — неважно. Мы здесь гости! Член моей команды под подозрением!
— Но ты же не бросишь его волкам не съедение? — закричал Мак-Кой.
— У меня дипломатические обязательства, Боунс. Это случилось в зоне аргелианской юрисдикции. Если они хотят арестовать Скотти, отдать его под суд и даже обвинить, я обязан помогать им. — Он остановился. — Кроме того, ничего не помнить…
— Джим, он только-только оправляется от очень серьезного удара. Частичная амнезия в таких случаях не только возможна, но очень вероятна. Особенно при условии тяжелого стресса.
— Это дело не в моих руках, Боунс. Мы сделаем все, что сможем, — только в рамках аргелианских законов. Хенгист здесь главный.
Полный человек положил нож обратно на стол.
— Не слишком многообещающе, капитан Кирк. Ваш человек настаивает на том, что ничего не помнит. Но данные моей экспертизы показывают его отпечатки пальцев на орудии.
— Мистер Хенгист, — сказал Кирк, — были и другие люди, которые покинули кафе в то же время, что и мистер Скотти с девушкой.
— То же мне сказала и прислуга. Эти люди будут найдены и допрошены. Но будущее вашего друга представляется весьма мрачным. Я горжусь тем, что хорошо делаю свое дело. Это преступление будет раскрыто и его виновник наказан!
— А что говорит закон в этих случаях, мистер Хенгист?
Послышался глубокий голос:
— Закон Аргелиуса, сэр, — любовь.
Кирк повернулся. В кафе вошел высокий седовласый солидный мужчина. С ним была женщина, почти такая же высокая. Стройная, элегантная, с волосами, тронутыми сединой на висках, она держалась с необыкновенным достоинством. Хенгист глубоко поклонился им обоим.
— Джентльмены, — сказал он, — наш префект Джарис. Сэр, — капитан Кирк и доктор Мак-Кой.
Представляя прекрасную женщину, Джарис сказал:
— Моя жена, Сибо.
Она кивнула.
— А этот человек за столом — Скотти, — продолжил Хенгист. — Тот, о котором я упомянул в своем сообщении.
Спокойные глаза Джариса изучали лицо Скотти.
— Он не похож на человека, способного на убийство. Хотя прошло столько времени с тех пор, как…
Глубокий голос обратился к Кирку и Мак-Кою.
— Джентльмены, до Великого Пробуждения, столетия назад, у нас были методы добиваться правды в таких делах. Мы к ним вернемся.
— Аргелианский эмпатический контакт? — спросил Мак-Кой.
— Вы знаете о нем, доктор?
— Я слышал об этом, но думал, что это искусство уже утрачено.
— Моя жена — потомок жриц нашей Земли, — сказал Джарис. — Она обладает древним даром. Я пришел, чтобы пригласить вас всех в мой дом.
Хенгист был не согласен.
— Префект, вам не кажется, что это должно быть проведено официальной процедурой, через мой офис?
— Оно и будет проведено официальным манером, поскольку я являюсь высшей властью на Аргелиусе. — Упрек был высказан настолько же мягко, насколько учтиво. — Мы отправимся в мой дом. Там моя жена подготовит себя, и мы узнаем истину. Сибо… — он отступил в сторону с поклоном, и его жена прошла мимо него к выходу из кафе.
Ее студия была так же впечатляюща, как и сама хозяйка. Она была круглой, с высоким потолком, без окон. Роскошные драпировки закрывали проемы выходов. Столы, кресла и кабинет гармонировали с занавесями. Около одной из стен стоял простой алтарь из какого-то плотного дерева. На нем горело одинокое пламя.
— Я сообщил на наш корабль, сэр, — Кирк повернулся к Джарису, — что наше возвращение откладывается.
— Хорошо, капитан, — кивнул Джарис. — Пожалуй, начнем. Прошу всех садиться.
Мак-Кой был неспокоен.
— Префект, конечно, мудро положиться на эмпатические способности вашей прекрасной супруги. Но я ученый, сэр. И моя наука располагает точными методами, с помощью которых мы можем выяснить, чего же не помнит мистер Скотти. Поскольку вы не позволяете нам вернуться на корабль, разрешите доставить сюда техника с моим психотрикодером. Он даст нам полный отчет обо всем, что случилось с мистером Скотти за последние 24 часа.
— Я против, префект, — сказал Хенгист, — это чисто аргелианское дело.
— Моя жена должна сосредоточиться в течение некоторого времени, — сказал им Джарис, — не вижу причины, почему бы нам не использовать это время максимально полезным способом. Хорошо, доктор Мак-Кой.
Мак-Кой произнес в свой коммуникатор:
— Мак-Кой вызывает "Энтерпрайз".
— Спок слушает, доктор.
— Мистер Спок, пожалуйста, немедленно отправьте техника с психотрикодером. Засеките наши координаты.
— Принято. Координаты приняты, — ответил Спок.
— Спасибо. Мак-Кой — отбой.
Джарис делился с Кирком своими проблемами.
Новость об этом ужасном происшествии распространяется среди населения. Оно весьма обеспокоено. Уже поднимается разговор о закрытии Аргелиуса для космических кораблей.
— Это было бы весьма неприятно, сэр. Аргелиус широко известен своим гостеприимством. Кроме того, он имеет стратегическое значение — в этом квадрате он единственный.
— Префект, — вмешался Мак-Кой, — исследование трикодером потребует уединения для точности.
— Внизу есть небольшая комната. Быть может, она подойдет, доктор.
Хенгист поднялся из своего кресла.
— Я не хочу выглядеть спорщиком, префект, но я должен указать, что эти два джентльмена — друзья мистера Скотти. Они хотят обелить его!
— А если он невиновен, разве и вам не хотелось бы оправдать его, мистер Хенгист?
Этот мягкий вопрос привел Хенгиста в замешательство.
— Ну почему… я… конечно, — промямлил он. — Я только хочу узнать истину.
— Как и мы все, — коротко отозвался Кирк.
Сконфуженный Администратор города обратился к Джарису:
— Необходимо допросить других людей, префект. Возможно, мне понадобится обеспечить их доставку сюда.
— Пожалуйста, займитесь этим, — сказал префект. — Каждый, кто имеет отношение к этому убийству, должен присутствовать на церемонии.
Но уход Хенгиста был задержан мерцанием телепортационного поля, которое возникло рядом с креслом Мак-Коя. Оно постепенно приняло весьма привлекательные формы Карен Трейси. Хенгист уставился на нее. Затем, отвесив ей поклон, обогнул ее и исчез за драпировкой двери.
Девушка с психотрикодером на плече доложила:
— Лейтенант Карен Трейси, доктор, докладываю о прибытии.
Скотти испуганно приподнялся в кресле:
— Э… женщина, — проговорил он.
Кирк заметил, как внимательные глаза Джариса задержались на нем.
— Вы не любите женщин, мистер Скотти?
— Это не то, префект, — поспешил сказать Мак-Кой. — Недавно с ним произошел несчастный случай из-за одной неосторожной женщины. Он пережил серьезное потрясение.
— Мозг был поврежден, доктор?
— Немного, но по моему мнению, это не могло повлиять…
— Я ничего не хочу сказать, доктор.
— Да. Конечно. — Мак-Кой сделал видимое усилие, чтобы скрыть беспокойство. — Лейтенант, мне нужна двадцатичетырехчасовая регрессия памяти мистера Скотти. Проверьте все возможные амнезические лакуны.
— Да, доктор. Где мне расположиться?
— Если вы пройдете со мной, леди… — Джарис повел ее к ближайшему выходу из студии, когда Кирк обратился к Скотти.
— Ты должен постараться во всем помочь лейтенанту Трейси. Возможно, мы сможем выяснить все раз и навсегда.
Взглянув Скотти в глаза, Кирк должен был подавить желание ободряюще положить руку ему на плечо.
— Да, капитан. Этот… провал… это тяжело принять.
Кирк проводил его взглядом.
— Ладно, Боунс. Мы одни. Мнения?
Мак-Кой был мрачен.
— Джим, в нормальных обстоятельствах Скотти никогда не сделал бы такого. Но тот удар по голове — он мог раздавить всмятку все его прежние модели поведения. Меня беспокоит, что он говорит правду, что ничего не помнит.
— Почему это тебя беспокоит?
— Истерическая амнезия. Когда человек чувствует себя виноватым в чем-то — в чем-то слишком страшном, чтобы встретить это лицом к лицу — он стирает это в своей памяти.
Кирк не нашел, что сказать. Возможно ли, чтобы память Скотти ограждала его от чего-то, о чем слишком страшно вспомнить? Он почувствовал вдруг, что задыхается в этой комнате без окон…
— Мне нужен воздух, — подумал он, но тут вернулся Джарис.
И стройная Сибо с отсутствующим выражением на жрице, расслабленная, откинула занавес другого входа.
— Ты приготовилась, Сибо? — спросил Джарис.
— Я готова. Могу я увидеть этот нож?
Джарис повернулся к ним.
— Моя жена также обладает способностью воспринимать сенсорные отпечатки на неодушевленных предметах. — Он подошел к столу. — Нож, — сказал он, — он у вас, капитан?
Удивленный Кирк отозвался эхом:
— Нож? Нет. Я думал… — Я положил его на этот стол, когда мы вошли, — сказал Джарис. — Его здесь нет.
Повисло неловкое молчание. Оно было разбито криком, приглушенным, но таким высоким и резким, что он проник сквозь перекрытия пола. Нижняя комната! Кирк и Мак-Кой обменялись понимающими взглядами. Затем Кирк бросился действовать. Отбросив занавес, он помчался по лестничному пролету. Шаги Мак-Коя стучали за его спиной. Они оказались в полутемном холле перед закрытой дверью. Кирк вломился через нее в маленькую каморку.
Скотти с закрытыми глазами сидел, напряженно выпрямившись, в кресле. Карен Трейси лежала на полу в окружении разбросанного снаряжения. Мак-Кой подбежал к ней, а Кирк схватил за плечо Скотти.
— Скотти! — заорал он, встряхивая его. — Скотти, очнись!
Его плечо подалось под рукой Кирка. Скотти застонал, наклоняясь, когда Мак-Кой, поднявшись на ноги, сказал:
— Она мертва, Джим.
Кирк взглянул на него.
— Без тебя знаю. Заколота?
— Да. Множество ударов, — сказал Мак-Кой, — в точности, как та.
Им пришлось почти вести Скотти по ступеням наверх. Джарис налил в бокал какой-то ароматный жидкости и подал Мак-Кою.
— Аргелианский стимулятор, доктор. Весьма эффективный.
Но Скотти сжимало тисками все охватывающее напряжение. Бокал просто звенел о его крепко сжатые зубы. Потребовались объединенные усилия Мак-Коя и Кирка, чтобы разжать челюсти и влить жидкость ему в глотку. Когда его губы вновь стали приобретать цвет, Кирк увидел, что Сибо подошла к алтарю, с лицом, как у спящей. "Хорошо иметь личный мир грез", — подумал он мрачно, вливая в рот Скотти остатки питья. На этот раз он проглотил его добровольно и мигая, осмотрелся.
— Лейтенант Трейси? — произнес он. — Капитан, где…
— Лейтенант Трейси мертва, — сказал Кирк.
Скотти уставился на него.
— Мертва?
— Да, — резко сказал Кирк. — Что там внизу произошло?
— Я сидел, сэр… а она снимала показания. — Он попытался подняться. — Почему я снова здесь? Она не закончила.
— Это все, что ты помнишь? — спросил Мак-Кой.
— Скотти, сосредоточься! — сказал Кирк. — Девушка мертва. Ты был с ней и должен был видеть, что произошло. Что это было?
Испуганное выражение беспомощности снова появилось в глазах Скотти.
— Я не помню. Я не могу вспомнить, капитан. Я выключился, наверно, но почему…
Мак-Кой сказал:
— Такое бывает, Джим. Травмы головы…
Кирк закричал:
— Я не хочу больше ничего слышать о травмах головы! Скотти! Вспомни!
— Спокойнее, Джим, — сказал Мак-Кой. — Если он не может, он не начнет вспоминать только потому, что ты ему прикажешь.
Кирк развернулся к Джарису:
— Префект, в той комнате есть вторая дверь?
— Да, одна, ведущая в сад. Но она была закрыта последние несколько лет.
— Замок мог быть вскрыт, — заметил Мак-Кой.
— Проверь, Боунс, — сказал Кирк.
Где-то прозвенел колокольчик. Джарис нажал кнопку, и вошел Хенгист, ведя перед собой двух человек.
— Префект, — сказал он, — эти двое были в кафе в ночь убийства.
Кирк обратился к старшему из мужчин:
— Я видал вас. Вы — музыкант из кафе. Вы играли для Кары.
— Она была моей дочерью, — сказал мужчина. — Она танцевала под мою музыку еще ребенком. А теперь она мертва, а у меня осталось мое горе. — Он повернулся к Джарису. — Префект, как такое могло случиться здесь? Тот, кто это сделал, должен быть найден. И наказан.
Хенгист сказал:
— Я обещаю тебе это, Тарк.
Кирк указал на молодого человека.
— А он вышел из кафе незадолго до Скотти и Кары.
— Кто вы? — спросил Джарис мужчину. — Это правда — то, что мы сейчас услышали?
— Я Морла с Кантаба-стрит. Да, префект. Я был там. Мне скрывать нечего.
— Вы знали Хару? — спросил Кирк.
Морла кивнул. А Тарк заплакал:
— Конечно, он знал ее! Они должны были пожениться. Но его ревность была отвратительна моей доченьке!
— Ревность? — сказал Джарис. — Это странно. На Аргелиусе ревность давно неизвестна.
Рот Морла дрогнул.
— Моя ревность была моим наказанием, префект. Но я не мог с ней справиться, потому что, любил ее. Когда я увидел, что она идет к столику с этими мужчинами, я не мог смотреть и ушел из кафе.
— Куда вы пошли? — спросил Кирк.
— Домой. Прямо к себе домой. Мне нужно было помедитировать… избавиться от гнева.
Кирк сказал:
— Префект, ревность — вполне достаточный повод для убийства.
— Я знаю. Именно поэтому она здесь не в почете.
— Я не мог убить, — голос Морлы прервался. — Убить — это не по мне. Не по мне — убить то, что я любил.
Вернувшийся Мак-Кой присоединился к компании.
— Этот замок, может быть, вскрывали, а может и нет, Джим. Даже с трикодером трудно будет сказать точно.
Кирк снова обратился к Морле.
— Вы можете доказать, что направились прямо домой?
Хенгист не выдержал:
— Капитан, я настаиваю, чтобы вы оставили этот допрос мне!
— Ну так давай веди его! — гаркнул Кирк. — Не стой тут сложа руки! — он взглянул на Тарка.
— Отец, возмущенный непослушанием дочери, — и он не был первым… — он осекся. — Префект! — Будущий муж, разъяренный тем, что его девушка сидит с другим мужчиной — вы не можете отрицать, что это мотив для убийства! А у мистера Скотти нет ни одного. Лейтенант Трейси была убита потому, что должна была обнаружить правду!
Джарис медленно ответил:
— Это возможно, капитан.
— Весьма вероятно, сэр.
Мягкие глаза взглянули в глаза Кирка.
— Капитан, знаете, вы говорите как человек, который очень хочет спасти друга.
— Да, сэр. Ваша оценка совершенно справедлива. Я действительно хочу спасти друга. И я должен напомнить вам, что его вина еще не была доказана.
— Позвольте мне напомнить вам, что в обоих случаях ваш друг был найден рядом с телом жертвы. — Лицо Хенгиста пылало возмущением.
У Кирка не было времени для продолжения перепалки, потому что в этот момент Сибо объявила:
— Муж, я готова.
В ее спокойном голосе была странная властность. Никто не проронил ни слова, когда она повернулась от алтаря с отстраненным ясным лицом.
— Пламя очищения горит, — произнесла она. — Оно указывает направление истины. — Она сошла с алтаря. — Мы соединим руки. Наши умы приоткроются, и я загляну в глубины ваших сердец.
Сдержанно взяв под руку, Джарис подвел ее к столу.
— Мы сядем, джентльмены, мы все. И, как сказала моя жена, соединим руки.
— При одном условии, сэр, — сказал Кирк. — Двери должны быть закрыты и запечатаны так, чтобы никто не смог войти или выйти во время ритуала.
— Комната уже запечатана, — сказал Джарис.
Он усаживал Сибо за стол, когда зазвучал сигнал коммуникатора Кирка. Это был Спок.
— Можно вас на пару слов, капитан?
Кирк повернулся к Джарису.
— Сообщение с моего корабля, сэр. Извините меня на минутку. — Он отошел в другой конец комнаты. — Да, мистер Спок?
— Я обдумывал прискорбную ситуацию, которую вы мне описали, сэр. По моему мнению, аргелианский эмпатический контакт — феномен, достойный изучения. Не знаю только, достаточно ли он достоверен, чтобы ставить в зависимость от него человеческую жизнь.
— Что вы предлагаете, мистер Спок?
— Поднять мистера Скотти на борт, чтобы наша аппаратура помогла установить истину.
— Невозможно, мистер Спок. Последовать вашему совету значило бы закрыть Аргелиус как космический порт. Мы должны уважать чувства и гордость этих людей. У них свои методы для решения подобных проблем, к пока мы здесь, мы им подчинимся.
— Понял, капитан.
— Мне это нравится не больше, чем вам, но здесь мы не можем ничего поделать. Кирк — отбой.
Когда он снова повернулся к остальным, все уже сидели за столом, во главе которого была Сибо. Позади нее вспыхнуло и опало пламя алтаря.
— Начнем, — сказала она. — Соединим руки. Не давайте кольцу разомкнуться. Смотрите на пламя, которое горит на алтаре истины.
Ее глаза закрылись. Властность ее голоса сейчас как бы отлилась в спокойную неподвижность. Кирк видел, как она подняла сосредоточенное лицо и под скулами появились тени. Затем неожиданно, пугающе, она заговорила другим голосом — старым, глубоким, резонирующим голосом.
— Да, здесь, в этой комнате находится нечто… нечто ужасное… из древности. Я чувствую от присутствие… страх, гнев, ненависть, — из нее вырвался стон. — Здесь зло… чудовищное, демоническое.
Она остановилась, как будто все ее чувства сосредоточились на слушании.
— Всепожирающий, неутолимый голод… ненависть к жизни, к женщине, неумирающая ненависть, — голос стал громче. — Он силен… древний голод, который питается страхом… ближе, ближе… сейчас он вырастет среди нас… дьявольская страсть к смерти… смерти. Он был поименован… БОРАТИС… КЕСЛА… РЕДЖЕК… — слова исходили из Сибо испуганным стоном. — Пожирающее зло… пожирающее жизнь, свет… голод на охоте… реджас… реджас…
Пламя алтаря погасло. В темноте, воцарившейся в комнате, Кирк услышал громкие поспешные звуки, похожие на хлопанье больших крыльев. Затем Сибо издала дикий крик.
— Свет! — закричал Кирк.
Вспыхнули лампы. Хенгист был у выключателя, его рука все еще на нем.
Но Кирк смотрел только на Сибо. Она обвисла на руках Скотти. Ее тело очень медленно поворачивалось в них. Из ее спины торчала рукоятка длинного ножа.
Бесчувственные руки Скотти разомкнулись, и тело упало на пол. Скотти смотрел вниз на него. Потом Кирк увидел, что он перевел глаза и посмотрел на свои окровавленные руки.
Лицо Джариса окаменело от горя. И Кирк, слушая тираду Хенгиста, думал, и не в первый раз: Мистер Администратор, вы бесчувственный человек.
— Три убийства! — выкрикивал Хенгист. — И каждый раз этот человек оказывается на месте преступления! Что вам еще нужно, капитан? Чтобы он заколол еще одну женщину прямо у вас на глазах?
— Мистер Хенгист, прошу… не сейчас, — сказал Джарис, — моя бедная жена… ее только что унесли…
Хенгист настаивал.
— Префект, я доподлинно уверен, что этот член команды "Энтерпрайза" виновен!
— Но он не в ответе, — сказал Кирк. — Эти действия — действия безумца. Если мистер Скотти виновен — он сумасшедший. У нас на корабле есть приборы, позволяющие определить состояние его сознания.
— И спасти ему жизнь? — в голосе Хенгиста явно слышалась ирония.
— Безумие не может нести ответственность по любым законам, — сказал Кирк. — Оно не понимает, что творит.
— Джентльмены, пожалуйста… — попросил Джарис.
— Прошу простить, префект, — не унимался Хенгист, — мое сердце скорбит вместе с вами, но я не могу больше стоять в стороне! Этот человек убил трижды! Даже капитан Кирк признал это. Но эта попытка в последнюю минуту помочь Скотти уйти от наказания…
Голос Кирка был ровен.
— Нет, мистер Хенгист. Проследить, чтобы победила справедливость.
— Я… не знаю, — сказал Джарис.
— Сколько еще убийств должно произойти, чтобы вы приняли действенные меры, сэр? — спросил его Хенгист. — Старые законы все еще действуют. Я могу добиться правды от этого убийцы.
— Пыткой? — Кирк повернулся к Джарису. — Префект, я ранее сказал вам, что мы будем придерживаться ваших законов. Если мистер Скотти вменяем, он ваш — для наказания. Но я должен настоять, чтобы было сделано все возможное для выяснения его душевного состояния.
Губы Джариса задрожали. Он постарел от потрясения на глазах.
— Как может человек совершить такое?
— Это то, что я собираюсь выяснить, сэр, — мягко сказал Кирк.
С усилием Джарис взглянул на Скотти.
— А вы, мистер Скотти, что вы можете сказать?
Скотти встал.
— Сэр, я клянусь именем Господа, что не убивал вашу жену. Я не убивал никого.
— Но вы же сами признали, что не знаете, сделали вы это или нет, — сказал Хенгист. — Ваши, так называемые, провалы памяти…
— Мистер Хенгист, — прервал его Мак-Кой, — на борту нашего корабля существует возможность получить запись всех событий, запечатленных в мозгу мистера Скотти в сознательном или бессознательном состоянии. Мы можем восстановить все, что с ним произошло. Записи — это факты. Они скажут нам с максимальной точностью, что с ним произошло в ближайшем прошлом.
Кирк поддержал Мак-Коя.
— Для сомнений тогда не останется места, — сказал он. — Мы будем знать. Разве это не то, чего мы хотим, префект? Знать? — Он перевел взгляд на Хенгиста. — Расследование и руководство будет оставаться в вашей юрисдикции. Все, чего мы хотим, — это избавиться от сомнений!
Лицо Хенгиста стало жестким.
— Ваше предложение незаконно. Если этот человек вернется на корабль вместе с вами, какие гарантии мы будем иметь, что вы вернете его на Аргелиус, даже если ваши приборы докажут его виновность? Я обладаю властью, чтобы…
Джарис восстановил контроль над собой.
— Мистер Хенгист, — сказал он твердо, — власть здесь в моих руках, и решения принимаю тоже я. — Он посмотрел на Кирка. — Капитан, как вы знаете, мистер Скотти утверждает, что ничего не помнит об убийствах. Он мог убить, не зная, что убивает. Могут ли ваши машины проникнуть в суть его действий?
— Они могут сопоставить факты таким образом, что будет возможно позитивное заключение, — сказал Кирк. — Не останется никаких сомнений.
Джарис встал.
— Хорошо. Мы отправимся на ваш корабль.
Он твердыми шагами подошел к Скотти.
— Если вы виновны, вы встретитесь с древним наказанием, быть может, несколько варварским. Я предупреждаю вас, что это древнее наказание за убийство — казнь медленной пыткой. Этот закон никогда не отменялся. Вы понимаете, мистер Скотти?
Скотти облизнул губы. Но он твердо посмотрел в глаза Джарису.
— Да, сэр. Я понимаю.
Кают-компания "Энтерпрайза" была переполнена. Гостей с Аргелиуса, считая Тарка и Морлу, посадили по одну сторону длинного стола. По другую сторону между Скотти и Мак-Коем сидела симпатичная старшина Танкрис, готовясь записывать процедуру. Кирк и Спок стояли поблизости у компьютера.
Кирк обратился к гостям.
В глубине корабля находятся банки информации. Они управляют кораблем и содержат все человеческое знание. Они бесспорно надежны. Наши жизни зависят от них.
Он повернулся к Споку.
— Что-нибудь добавите, мистер Спок?
— В течение нескольких секунд, — сказал Спок, — мы сможем получить ответ на любой фактологический вопрос, независимо от сложности.
— Преступление не раскрывают с помощью колонок цифр! — сказал Хенгист.
— Нет, сэр. Но мы определяем истину.
— Как? — спросил Морла. — Эта машина не может сказать, что происходит в человеческом мозгу!
Кирк показал на компьютерный верификатор.
— Правильно. Но вот этот прибор может — до известных пределов. — Он подвинул кресло. — Каждый проверяемый сядет здесь, положив ладонь на эту пластину. Любое отклонение от фактической истины будет немедленно замечено. Затем оно будет передано на компьютер, который известит нас.
Хенгист заворочался в своем кресле. Кирк продолжил.
— Доктор Мак-Кой уже вложил свой доклад в компьютер. Наши эксперты изучают орудие убийства. Они также передадут компьютеру свое заключение. Мистер Скотти, займите, пожалуйста, это место.
Скотти встал, прошел к верификатору и положил ладонь на пластину. Кирк включил аппаратуру.
— Компьютер, — сказал он. — Идентификация и верификация.
Механизм звякнул. И раздался голос компьютера.
— Программа. Старший лейтенант Монтгомери Скотти, серийный номер СЕ 197-546-230 Т. Подтверждаю.
— Физическое состояние субъекта на данный момент? — спросил Кирк.
— Программа. Субъект недавно подвергся сильному удару по черепу. Ущерб компенсируется. Некоторые поверхностные отклонения.
— Могут ли эти отклонения стать причиной периодов функциональной амнезии?
— Программа, — ответил компьютер. — Ответ отрицательный.
Удивленный Мак-Кой вмешался:
— Не понимаю, как это может быть, Джим.
— Это возможно в случае, если Скотти лжет о своих провалах памяти, — сказал Кирк.
— Я на лгу, капитан! — закричал Скотти. — Я не помню ничего об этих двух первых убийствах!
— Компьютер, сканирование точности, — сказал Кирк.
— Субъект представляет точный отчет. Никаких физиологических изменений.
Скотти с рукой все еще на пластине, привстал из кресла.
— Капитан, я никогда не говорил, что я отключался во время убийства жены префекта!
— Хорошо, Скотти. Продолжай, что ты помнишь об этом?
— Мы все держались за руки. В комнате было темно — огонь на алтаре был таким слабым. Я услышал крик несчастной леди. Я пытался дотянуться до нее, — но между нами что-то было.
— Что-то? — переспросил Кирк. — Ты хочешь сказать — кто-то?
— Нет, сэр. Что-то. Холодное… холодное, как алкаш прямо из вытрезвителя. Но… оно не было там на самом деле как… — он остановился, добавив вяло. — Если вы понимаете, что я имею в виду.
— Компьютер? — сказал Кирк.
— Показания субъекта верны. Никаких физиологических отклонений.
— Хорошо, — сказал Кирк. — Я спрошу прямо. Скотти, ты убил Сибо?
— Нет, сэр. В этом я уверен.
Хенгист фыркнул.
— Он говорит это все время. Это имеет значение сейчас не больше, чем раньше.
Кирк взглянул на него.
— Скотти! — сказал он. — Солги мне. Сколько тебе лет?
— 23, капитан.
— Зазвенел сигнал. Контрольная панель мигнула и погасла. Механический голос произнес:
— Неверно. Неверно. Ошибочные данные.
— Скотти, когда погас свет, кто держал твою руку?
— Морла с одной стороны, сэр, вы с другой.
Морла с побледневшим лицом поднялся на ноги.
— Но это ничего не значит, капитан. Комната небольшая, было темно, любой из нас мог иметь время убить леди.
Хенгист быстро возразил:
— Я понимаю, что мы нашли ее тело на руках у мистера Скотти. Нож все еще был в ее спине. И на его руках была кровь.
— Это так, — сказал Кирк, — но верификатор доказал, что он не пропустит лжи.
— Были убиты две другие женщины, — гнул свое Хенгист.
— Мистер Скотти, — спросил Кирк, — вы убили Кару?
— Я не помню.
— Вы убили лейтенанта Трейси?
— Я не помню.
— Компьютер, проверка точности.
— Показания субъекта точны. Никаких физиологических отклонений.
— Все, что это доказывает, — сказал Джарис, — это то, что он говорит правду о провалах памяти.
— Это напрасная трата нашего времени! — объявил Хенгист.
Кирк сказал:
— Мистер Хенгист, после этих заявлений мы проведем психотрикодерное сканирование памяти мистера Скотти. Это то, что пыталась сделать лейтенант Трейси. На этот раз мы это сделаем. У нас будет полная запись его действий, помнит он о них или нет. Это удовлетворит вас?
— Если вы сможете убедить меня, что эта машина не способна на ошибки. Если она покажет, что он не убивал женщин.
— Эта машина не ошибается. Что касается остального, записи это прояснят. Я думаю, вы можете сойти с вашего места, мистер Скотти, если ни у кого нет возражений.
— Я возражаю против всей этой процедуры! — вскинулся Хенгист.
Мягко Джарис повернулся к нему.
— Мистер Хенгист, мы находимся здесь по моему решению.
— Префект, я знаю, что вы желаете лучшего, но я уже имел опыт подобного рода в прошлом, в то время как вы…
— Достаточно, сэр, — оборвал его Джарис. — Пока мы примем доверие капитана Кирка к непогрешимости машины. В то же время мы оставляем право окончательного решения за собой.
— Об этом мы и просим, префект, — сказал Кирк. — Мистер Морла, будьте добры занять это место.
Морла занял его и положил руку на пластину. Кирк задал вопрос:
— Где вы были в то время, когда была убита Кара?
— Я… я не могу сказать точно. Наверно, шел домой. Я был взволнован. — Он взглянул на Кирка. — Я вам говорил, я был зол.
— Гнев — относительное состояние, мистер Морла, — вмешался Спок. — Вы были достаточно злы, чтобы решиться на насилие?
— Я никогда в жизни не совершал насилие. Я аргелианец. Я на верю, что я способен на насилие. — Его голос дрогнул. — Верьте мне, я не мог убить ее! Она любила меня!
Тарк вскочил на ноги.
— Это неправда! Она не любила его! Она сказала мне. Он был ревнив! Они постоянно ссорились! — со слезами на глазах он повернулся к Джарису. — Моя дочь была истинной аргелианкой. Дитя радости!
— Да, я был ревнив! — Морла тоже вскочил на ноги. — Я признаю это! Но я не убивал ее! Я хотел покинуть Аргелиус вместе с ней — уехать куда-нибудь, чтобы она была только моей! Я любил ее!
— Вы убили лейтенанта Трейси?
— Нет!
— Вы убили Сибо?
— Нет!
— Компьютер, подтверждение, — потребовал Кирк.
— Показания субъекта верны. Некоторые утверждения субъективны. Никаких физиологических изменений.
— Кажется, все, — сказал Кирк. — Вы можете сойти, мистер Морла.
Он оглядел лица сидевших за столом. После долгого молчания он медленно произнес:
— Сибо говорила о каком-то всепожирающем голоде, который никогда не умирает, — или о чем-то, что питается страхом, смертью. — Он посмотрел на Спока. — Может быть, мы начали не с того конца. Предположим, что Сибо была сенситивна, что она действительно почувствовала что-то злое в той комнате…
— Сенситивность некоторых женщин Аргелиуса — документированный факт, капитан, — сказал Спок.
— Талант моей… жены, — сказал Джарис, — был настоящим, джентльмены. Вещи, которые она говорила, были истинны.
— Хорошо, — сказал Кирк. — Точно — что она сказала? Чудовищное зло из прошлого — ненависть к жизни, к женщине…
— Стремление к смерти, — добавил Мак-Кой.
— Она называла еще что-то, не имевшее смысла, — сказал Кирк.
— Я помню, — сказал ему Мак-Кой, — Реджек. Боратис. Кесла.
Кирк покачал головой.
— Неясно. Бессмысленно.
— Для нас — возможно, капитан, — отозвался Спок. — Но для компьютера…
— Проверьте, мистер Спок.
— Компьютер, лингвистический банк, — сказал Спок, обращаясь к машине. — Определение следующего слова — РЕДЖЕК.
Компьютер зажужжал.
— Программа. Результат отрицательный.
— В лингвистическом банке нет такого слова?
— Подтверждаю.
— Проверить остальные банки.
— Программа. Подтверждаю. Имя.
— Определитель, — приказал Спок.
— Программа. Ред Джек: Красный, Кровавый Джек. Источник: Земля. Язык: английский. Прозвище прилагается к убийцам женщин. Другой земной синоним: Джек-Потрошитель.
Молчание, состоявшее из потрясения, надежды и недоверия повисли над слушавшими.
— Это смешно! — вскрикнул Хенгист. Он вскочил на ноги. — Джек-Потрошитель жил сотни лет назад!
Кирк произнес:
— Компьютер, факты по Джеку-Потрошителю.
— Программа. Джек-Потрошитель: первое появление — Лондон, древняя Британская империя. Земля. 1888 по старому календарю. Зверски убил минимум шестерых женщин ножом или иным хирургическим инструментом, свидетелей не было, идентификации или ареста не последовало, преступления остались нераскрытыми. Мотив неизвестен.
— Бессмысленные преступления, — автоматически сказал Мак-Кой.
— Бессмысленные, как убийство Кары — или лейтенанта Трейси, — согласился Кирк.
Тарк переводил взгляд с одного на другого.
— Этого не может быть. Человеку не прожить все эти века.
— Моя жена, — произнес Джарис. — Моя жена… перед тем, как умереть… это бессмертный голод, сказала она.
— Но все люди умирают? — запротестовал Тарк.
— Все люди умирают, сэр. Но люди и гуманоиды составляют лишь небольшой процент известных нам живых форм. Существуют виды, обладающие крайне продолжительной жизнью, практически бессмертные.
— Но… существо, питающееся смертью? — Мак-Кой покачал головой.
— В строгом смысле слова, мы все питаемся смертью, доктор, — даже вегетарианцы.
— Но Сибо сказала — оно питается страхом!
— Возможность потребления энергии из эмоций известна, а страх — одна из самых сильных и напряженных человеческих эмоций.
Глаза Хенгиста пробежали по спокойному лицу Кирка. Затем он обернулся к префекту.
— Префект, это зашло достаточно далеко! Кто-то, какой-то человек убил троих женщин. У нас главный подозреваемый в руках! И мы позволим им свалить все на привидения?
— Не привидения, мистер Хенгист, — поправил Кирк. — Возможно, не человек, но не привидения. Мистер Спок, проверьте вероятности.
— Компьютер. Отчетная запись последних пяти минут обсуждения. Сопоставить гипотезы. Сравнить с регистром живых форм. Вопрос: может ли такой вид существовать в пределах Галактики?
— Подтверждаю. Существуют примеры. Дрелла с Альфа Карины — питается от эмоции любви. Существуют достаточные признаки того, что имеется существо, природа неизвестна, которое может жить за счет эмоции страха.
— Экстраполировать наиболее вероятную внешность подобного существа, — сказал Спок.
— Программа. Чтобы удовлетворять упомянутым требованиям, наиболее вероятно существование вне формы в общепринятом смысле. Самое вероятное: масса энергии, высокой плотности.
Кирк забежал вперед:
— Компьютер, может ли такое существо убивать при помощи ножа?
— Ответ отрицательный.
— Может ли описанное существо принимать человеческую форму?
— Подтверждаю. Прецедент: меллиты, облачные создания с Альфа Маджорис-1.
— Сказки! — Хенгист был едок до презрения. — Духи и гоблины!
Кирк был сыт по горло Хенгистом.
— Нет, сэр, — сказал он. — Я видел меллитов своими глазами. Их нормальное состояние газообразное, но на время они могут становиться плотными. — Он снова повернулся к Споку. — Допустим, что такое существо может принимать форму и избавляться от нее по своей воле. Это объясняет неспособность Скотти вспомнить что-либо о первых двух убийствах.
Спок кивнул.
— Или, поставив гипнотический экран, стать невидимым для всех, кроме жертвы.
Джарис в ужасе пробормотал:
— Такое возможно?
— Весьма возможно, — ответил ему Мак-Кой. — Весьма и весьма возможно. Имеется масса примеров.
— Но меня нелегко загипнотизировать, — вмешался Скотти.
— Мы говорим не о человеке-гипнотизере, Скотти, — напомнил ему Кирк.
Хенгист, явно в бешенстве, снова вскочил из-за стола.
— Это фантазии! Мы прекрасно знаем, что убийца сидит здесь, за одним столом с нами! Вы стараетесь затуманить дело! У меня хватает ума, чтобы сейчас же прекратить все это!
— Прошу вас сесть, мистер Хенгист. — Голос Джариса звучал необычно жестко. — Направление этого расследования кажется мне удовлетворительным.
Спиной чувствуя взгляд Хенгиста, Кирк вновь обратился к Споку:
— Так что мы имеем, мистер Спок? Некое создание без определенной формы, которое питается страхом, принимая физический облик, чтобы совершать убийства?
— И еще: оно охотится на женщин, поскольку их легче запугать, чем мужчин.
Кирк нажал кнопку на пульте.
— Компьютер, криминологические файлы. Случаи нераскрытых многократных убийств женщин со времен Джека-Потрошителя.
— Программа. 1932. Шанхай, Китай, Земля. Семь женщин заколото ножом. 1974, Киев, СССР, Земля. Пять женщин заколото ножом. 2005, марсианские колонии. Восемь женщин заколото ножом. Гелиополис, Альфа Проксима-2. Десять женщин заколото ножом. Имеются дополнительные примеры.
— Капитан, — сказал Спок, — все эти места лежат точно на прямой между Землей и Аргелиусом.
— Да. Когда люди Земли шагнули в космос, это существо отправилась с ними. — Он обратился к компьютеру. Идентифицировать имена Кесла и Боратис.
— Программа. Кесла: народное прозвище неопознанного убийцы женщин на планете Денеб-2. Боратис: народное прозвище неопознанного убийцы женщин на планете Ригель-4. Дополнительная информация. Убийства женщин на Ригеле-4 произошли один солярный год назад.
Мак-Кой повернулся от стола, чтобы взглянуть на Кирка. Кирк, кивнув, обратился к Хенгисту.
— Вы прибыли на Аргелиус с Ригеля-4.
— Как и многие, — с вызовом ответил Хенгист. — Это не преступление.
— Но мы как раз расследуем преступление. Займите, пожалуйста, место у верификатора, мистер Хенгист.
Хенгист откинулся в кресле.
— Я отказываюсь.
— Мистер Хенгист!
Челюсти на полном лице плотно сжались.
— Префект, я не пойду туда.
— Я понимаю вас, сэр, — сказал Спок. — Если вы — именно то существо, которое мы разыскиваем, что могло бы быть лучшим укрытием для вас, чем ваш официальный пост?
Мак-Кой был уже на ногах:
— И сразу же после того, как вы ушли, пропал со стола нож, которым было совершено убийство!
Кирк нажал сильнее:
— Где вы были, когда была убита лейтенант Трейси?
Под глазом у Хенгиста дернулся нерв.
— Закон — это мое дело! — Его голос погрубел. — Вы увлеклись спекуляциями, чтобы самому уйти от ответа.
Кирк был невозмутим.
— Мистер Спок, оружие.
— Компьютер, доклад по анализу вещественного доказательства "А".
— Программа. Объект "А" на экране.
Когда изображение ножа появилось на засветившемся экране, компьютер продолжил:
— Сплав лезвия: боридий. Состав рукоятки: муринит. Детали резьбы на рукоятке характерны для народного искусства локальной популяции, позволяют определить место изготовления.
— Назови.
— Предмет произведен в горах района реки Аргус на планете Ригель-4.
— Мистер Хенгист… — начал Кирк.
Но Хенгист рванулся к двери. Скотти подсек его, и Кирк обхватил падающего Хенгиста. У него оказались неожиданно сильные для такого полного человека мускулы. Вскрикнув, Хенгист нацелил колено в пах Кирка. Приподнявшись на локте, Кирк извернулся и тяжело приложился кулаком к челюсти Хенгиста. Тот потерял сознание. Свет потускнел, и в тот же момент комнату наполнил тот же звук, напоминающий хлопанье огромных крыльев.
Кирк поднялся на ноги. Мак-Кой, подняв глаза от тела Хенгиста, бесцветным голосом сказал:
— Он мертв, Джим.
— Мертв? Это невозможно! Человек не умирает от удара в челюсть.
В компьютере затрещало, потом треск стих. Маниакальный смех раздался из динамиков. Они взорвались хихиканьем, хмыканьем, задыхаясь в мерзком удовольствии, — и голос Хенгиста прокричал:
— Ред Джек! Реджекреджек!!
Это было уже триумфальное рычание. Кирк, обескураженный, посмотрел на Спока. Вулканит бросился к кнопкам компьютера. Но утихомирить сумасшедшую какофонию не удавалось.
— Компьютер не отвечает, капитан! Это существо овладело им!
— Но компьютер управляет кораблем! — закричал Кирк. — То есть оно захватило корабль?
Он тоже стал сражаться с пультом компьютера. Спок попробовал переключатель дополнительных контуров, но он болтался в своем гнезде.
— Нет, капитан! Дополнительные контуры тоже блокированы!
Сумасшедший смех в динамиках стал громче.
— Ред Джек! — раздалось снова.
— Выключить звук, мистер Спок!
В комнате неожиданно стало тихо. Но Скотти, вскочив на ноги, завопил:
— Экран, капитан! Гляньте на экран!
Кирк круто повернулся. На экране царил хаос переливающихся цветов. Из них стали формироваться какие-то фигуры. Змеи, пронизывающие звезды, обнаженные женщины с развевающимися волосами, скачущие на козлах, рогатые твари, играющие в чехарду с жабами. Кипящие, окутанные паром реки. Надо всем этим проносились тела, сплетенные в объятиях, несомые жестокими порывами ветра. Человеческие плечи, торчащие из-под камней, руки, зовущие на помощь. Затем на экран плеснуло красным и возникла мертвенная белизна холодного, бесконечного снегопада. Из обледеневшего ландшафта поднималась трехглавая фигура с раскрытой в беззвучном смехе пастью. За ней появился повернутый крест. Существо вскарабкалось на него, приняв позу, пародирующую распятие. Широкие кожистые крылья раскрылись…
— Что это? — прошептал Джарис.
— Видение ада, — ответил Кирк. Он выключил экран. — Эта мерзкая тварь показала нам место своего происхождения. И оно теперь — хозяин всех операций корабля, включая систему поддержания жизнедеятельности.
— Вы хотите сказать, что оно может убить нас всех? — задохнулся Морла.
— Подозревало, что попробует, — сказал Спок. — Но не сразу. — Он сделал паузу. — Оно питается страхом. Смерти ему недостаточно. На борту около 440 человек. Они представляют для него несравненную возможность разжиреть на страхе, который оно сможет внушить. До того, как убить, оно постарается выжать столько страха, сколько сможет.
Кирк согласно кивнул. Он подошел к интеркому. Нажав кнопку, он сказал:
— Всем, всем. Говорит капитан. Компьютеры вышли из строя. Восстановительные мероприятия начались. До устранения неисправностей жизненно важно всем оставаться на своих местах и сохранять спокойствие. У меня все.
Он оглядел стоявших рядом.
— Боунс, как у тебя с успокоительным?
— Есть кос-что, способное успокоить вулкан.
— Начинай раздавать его всем подряд. Чем дольше мы сможем подавлять страх, тем больше у нас времени, чтобы выгнать это порождение ада из компьютеров.
Он повернулся к Споку.
— Мистер Спок, в контрольные банки компьютера заложена программа принудительного сканирования.
— Да, капитан, но с этим существом на контроле…
— Даже так, оно вынуждено будет иметь дело со всем, что там запрограммировано. Есть ли там какие-нибудь математические проблемы, которые не имеют решения?
Мрачное лицо Спока прояснилось:
— Конечно, есть, капитан. Если мы сосредоточим все внимание компьютеров на одной из них…
— Хорошо. Это должно помочь, — Кирк подошел к столу. — Всех остальных прошу остаться здесь. Боунс, начинай с транквилизаторами. Пошли, мистер Спок.
Но тварь овладела контролем и над лифтом. Хотя дверь и отворилась, чтобы пропустить Кирка, она стала закрываться до того, как успел войти Спок.
— Спок! — закричал Кирк, хватая и втаскивая его внутрь как раз в тот момент, когда дверь со стуком стала на место. Спок с интересом посмотрел на дверь.
— Изумительно. Наш друг быстро учится.
— Слишком быстро. — Кирк нажал кнопку мостика. Вместо того, чтобы подниматься, лифт стал падать. Палубы со свистом замелькали одна за одной.
— Свободное падение! — крикнул Кирк. — Переключи на ручное управление!
Они оба вцепились в ручное управление. Свист смолк, и очень медленно лифт пошел вверх. И тут завыла его тревожная сирена.
— Это должно было быть следующим номером, — мрачно сказал Спок. — Неисправность в системе жизнеобеспечения. — У нас немного времени, капитан.
— Вы сами сказали, мистер Спок. Ему нужен ужас. Смерть в его списке на втором месте.
Лифт остановился на уровне мостика, но пришлось опять сражаться с чувствительной пластиной-датчиком, чтобы открыть дверь. Вырвавшись на мостик, они и там не нашли повода для особенной радости. Зулу, уже задыхавшийся, возился вместе с техником у поста жизнеобеспечения.
— Капитан, механизм подачи смеси вышел из строя!
Спок подбежал к посту. Сорвав панель, он обнажил внутренности механизмов и, стоя на коленях, углубился в работу. Он как раз потянулся за каким-то инструментом, когда в динамиках раздался голос Хенгиста:
— Вы все почти мертвы! Капитан Кирк, вы понапрасну тратите время! — он снова взорвался хриплым смехом.
— Отключите связь! — приказал Кирк и повернулся к Зулу. — Займитесь своим постом, мистер Зулу! Подготовьте ручную регулировку подачи смеси!
Спок поднялся на ноги:
— Нормальные уровни среды восстановлены, капитан. Но, как вы знаете, они не продержатся долго. Несколько часов будет большой удачей.
Зулу спросил:
— Что происходит, капитан?
— Займитесь своим постом, мистер Зулу! — Кирк, сознавая свое напряжение, поспешил остановить вышедшую из лифта сестру с инъектором в руках. — Это транквилизатор?
— Да, сэр.
— Инъекцию каждому, включая себя.
Техник-связист обнажил руку для укола, когда снова раздался голос Хенгиста.
— Теперь вы меня не сможете остановить, капитан! — Кирк протянул руку через плечо техника, чтобы нажать кнопку, но голос не исчез. — Дурак, ты не сможешь заставить меня замолчать! Я контролирую все цехи этого корабля. Жизнь вашего ручного контроля атмосферы так же коротка, как и ваша. Скоро я овладею полным контролем!
Кирк подошел к Споку, работавшему на своем компьютерном посту, и мягко спросил:
— Ну, мистер Спок?
— Программа пошла, капитан.
На этот раз Кирк повысил голос:
— Убей нас — и ты убьешь себя!
Хихиканье забулькало из динамика:
— Я бессмертен. Я существую с рассвета времен — и переживу их. Вскоре я поем — и теперь мне не нужен нож. В несказанной боли вы погибнете.
Спок поднял взгляд от своей работы.
— Оно готовит свой праздник террора.
— Имбецилы! Я могу перекрыть вам кислород и задушить вас! Я могу раздавить вас, подняв давление атмосферы! Я могу поднять температуру, пока кровь не закипит у вас в жилах!
Зулу получил свою дозу. Он повернулся к Кирку:
— Капитан! — сказал он весело. — Кто бы это ни был, какие мрачные вещи он говорит!
— Да. Оставайтесь на своем посту. Если еще какие-нибудь системы будут выходить из строя, переключайте их на ручное управление. И самое главное — не бойтесь!
— После того, как в меня закачали эту штуку, сэр, меня не испугает и сверхновая!
— Готово, капитан, — доложил Спок.
— Загружайте.
Спок обратился к своему библиотечному компьютеру:
— Принудительный ввод класс 1. Просчитать до последней цифры значение числа "пи".
Звонкое кликанье аппаратуры смешалось со взрывом жужжащих звуков. Спок ждал. И то, чего он ждал, появилось. В динамике раздался испуганный голос Хенгиста.
— Нет… не…
Спок прокомментировал:
— Значение числа "пи" — бесконечный численный ряд. Все банки данных наших компьютеров работают сейчас над этим, не обращая внимания ни на что другое. Они будут продолжать просчитывать это непросчитываемое число до тех пор, пока не получат команду остановиться.
— Вернемся в кают-компанию, — предложил всем Кирк. — Вероятно, аргелианцы начнут паниковать первыми.
Зулу проводил их взглядом до кабины лифта. Потом он радостно задал вопрос самому себе:
— Хотел бы я знать, чего я должен бояться.
В кают-компании тело Хенгиста все еще лежало вялой грудой в кресле, куда его положили. Мак-Кой обходил стол вокруг, делая инъекции. Когда Кирк и Спок вошли, Скотти спросил:
— Ну, что, капитан?
— Думаю, в наших компьютерах некоторое время не поселится ничего, кроме группы цифр.
Спок прошел прямо к контрольной консоли компьютера и занялся проверкой.
— Есть некоторое сопротивление, капитан, но команда действует. Банк за банком подключаются к решению задачи.
Мак-Кой прервал свою работу, держа инъектор:
— Если вы выкурите его из компьютера, Джим, ему придется уйти куда-то еще.
— Не думаю, что ему удастся войти в кого-то, кто находится под действием транквилизатора, Боунс. Как двигается дело у тебя?
— Почти закончил. Остались Джарис и я…
Он осекся. Свет опять померк, и опять раздался звук бьющих по воздуху крыльев. Очень медленно свет разгорелся. Спок ударил по клавише компьютера.
— Существо ушло, капитан, — сказал он.
Кирк обдумывал предупреждение Мак-Коя.
— Но куда? Боунс, если оно войдет в тело, которое получило дозу транквилизатора, что произойдет?
— Оно может смешаться с ним. Но ничего больше.
— И ты говоришь, что все уже получили дозу — кроме тебя и префекта?
Джарис повернулся в кресле:
— Правильно. Но я знаю, что оно не во мне, и я настроен рискнуть в отношении мистера Спока.
— Боунс, сделайте инъекцию себе.
— У меня должна быть ясная голова, — запротестовал Мак-Кой.
— Я отдал вам приказ, Боунс.
Мак-Кой посмотрел на Кирка. Потом пожал плечами, отлил руку и сделал себе укол.
— Префект, — сказал Кирк, — будьте добры, протяните вашу руку…
Джарис подавился безумным хрипом. Из его рта раздался голос Хенгиста:
— Нет… Нет!
Вскочив из-за стола, Джарис прыгнул на Кирка. Спок рванулся к ним. Немолодое тело Джариса налилось необычайной силой. Он схватил Кирка за горло, но Спок разжал его руку. Тварь разразилась диким криком:
— Убить! Всех убыть! Умрите! Страдайте!
Прихватив яростно извивающегося Джариса, Спок дотянулся до его шеи и нанес свой знаменитый удар. Джарис обмяк, и снова погас свет — захлопали крылья.
Кирк поднялся на ноги. Вокруг стола стояли и сидели улыбающиеся люди. Им под действием наркотика все происходящее казалось сценкой, разыгранной для их удовольствия. Старшина Танкрис, уронив свой блокнот, с восхищением смотрела на Спока. Из-за ее плеча поднялась рука и обхватила ее за горло, опрокинув девушку назад. Тело Хенгиста покинуло кресло. Он схватил и приставил к горлу девушки нож.
— Стоять — или я убью ее!
Мак-Кой, глядя затуманенным взором, мягко сказал:
— Вы кого-нибудь пораните этим ножом, — и протянул руку к оружию. Хенгист наотмашь полоснул ножом, и в этот момент Спок прыгнул на него, а тем временем Кирк вырвал инъектор из руки Мак-Коя. Спок, прижимая рычащего безумца, оторвал рукав его одежды. Кирк прижал к его руке инъектор. Хенгист дернулся в руках Спокон.
— Я всех вас убью, — сказал он. — И вы будете страдать, а я утолю голод… — он отключился.
Кирк схватил его за плечи.
— В отсек телепортации! Быстро! — крикнул он Споку.
Техник-транспортник просиял им навстречу, когда они ввалились в камеру, волоча тело Хенгиста.
Кирк заорал:
— Глубокий космос — самый широкий угол дисперсии — полная мощность — поддерживать…
Техник с упреком посмотрел на него.
— Не надо так нервничать, капитан. Я все сделаю.
— Спок! Сделай это! Действие успокоительного может скоро кончиться!
В одиночку Кирк взвалил тело Хенгиста на платформу. Невозмутимый техник не торопясь шел к консоли управления, когда Спок отшвырнул его и мгновенно произвел настройку.
— Разряд! — крикнул Кирк.
Неподвижная фигура на платформе окуталась искрами и исчезла.
Спок, опершись локтем о консоль, опустил голову на руку. Кирк положил руку ему на плечо.
— Довольно дорогое хождение по девочкам вышло в этот раз на Аргелиусе, — сказал он.
Только техник чувствовал себя обиженным:
— Вы не должны были меня толкать. Я бы все сделал сам.
Он взглянул на дверь, где стояли Скотти и Мак-Кой, оба со сдержанными улыбками на лицах…
— Вот видите — два спокойных уравновешенных офицера, — поставил он их в пример Споку.
— С Джарисом все в порядке, — успокаивающе объявил Мак-Кой.
— Что вы сделали с этим существом, капитан? — спросил Скотти. — Отправили обратно на планету?
— Нет, Скотти. Мы его излучили в открытый космос с максимальным углом разброса.
— Но оно не может погибнуть! — сказал Мак-Кой.
— Возможно, и нет, доктор, — отозвался Спок. — Конечно, его сознание просуществует какое-то время, но только в форме миллиардов фрагментов, отдельных волокон энергии, вечно плывущих в пространстве — бессильных, бесформенных, лишенных питания. Мы знаем, что оно должно питаться, чтобы жить.
— И оно никогда больше не поест — не в этом бесформенном состоянии, — добавил Кирк.
— В конце концов оно умрет. — Он взглянул на Мак-Коя. — Боунс… как скоро транквилизаторы выходят из крови?
— О, за пять или шесть часов, думаю. Я вмазал каждому солидную дозу.
— Я заметил. Ну, мистер Спок, на несколько часов у нас с вами самый счастливый экипаж во всем космосе. Но сомневаюсь, что работа сильно продвинется.
— Сэр, — сказал Спок, — так как все равно мы пришли на Аргелиус для отдыха, почему бы нам не воспользоваться этим преимуществом.
— Пошли! — с энтузиазмом завопил Скотти.
— Увольнение на берег? Вы и доктор Мак-Кой должны выспаться, чтобы восстановить силы после предыдущего. Но мы? — Кирк повернулся к Споку. — Мистер Спок, хотите прогуляться со мной к девушкам на Аргелиус?
Брови Спока поднялись.
— Капитан, — сказал он официально. — Я говорил об отдыхе.
— А, — сказал Кирк. — Вот как. Прошу извинить, мистер Спок.
Джульетта вошла в свою спальню, улыбнулась, и тысяча Джульетт улыбнулись ей в ответ. Потому что все стены были зеркальными; даже потолок отражал ее образ.
Со всех сторон на нее глядело очаровательное лицо, обрамленное золотыми кудрями. Лицо ребенка, лицо ангела. Разительный контраст зрелому телу в легкой накидке.
Но Джульетта улыбалась не беспричинно. Она улыбалась, потому что знала: вернулся Дедушка и привез ей новую игрушку. Надо приготовиться.
Джульетта повернула кольцо на пальце, и зеркала померкли. Еще один поворот полностью затемнил бы комнату. Поворот в обратную сторону — и зеркала засияют слепящим светом. Каприз — но в том-то и секрет жизни. Выбирай удовольствие.
А что ей доставит удовольствие сегодня ночью?
Джульетта подошла к стене, взмахнула рукой, и одна из зеркальных панелей отъехала в сторону, открывая нишу, похожую на гроб, с приспособлениями для выкручивания пальцев и специальными «сандалиями».
Мгновение она колебалась; в эту игру она не играла давно. Ладно, как-нибудь в другой раз… Джульетта повела рукой, и стена вернулась на место.
Джульетта проходила мимо ряда панелей и воскрешала в памяти, что скрывается за каждым зеркалом. Вот обычная камера пыток, вот кнуты из колючей проволоки, вот набор костедробилок. Вот анатомический стол с причудливыми инструментами. За другой панелью — электрические провода, которые вызывают у человека ужасные гримасы и судороги, не говоря уже о криках. Хотя крики не проникали за пределы звукоизолированной комнаты.
Джульетта подошла к боковой стене и снова взмахнула рукой. Покорное зеркало скользнуло в сторону, открывая взгляду почти забытую игру, один из самых первых подарков Дедушки. Как он ее называл? Железная Нюрнбергская Дева, вот как — с заостренными стальными пиками под колпаком. Человек заковывается внутри, вращается штурвальчик, смыкающий половинки фигуры (только очень медленно), и иглы впиваются в запястья и локти, в ступни и колени, в живот и глаза. Надо лишь держать себя в руках и не поворачивать штурвальчик чересчур быстро, иначе можно испортить всю забаву.
Впервые Дедушка показал, как работает Дева, когда привез настоящую живую игрушку. А потом показал Джульетте все. Дедушка научил ее всему, что она знала, потому что был очень мудр. Даже ее имя — Джульетта — он вычитал в какой-то старинной книге философа де Сада.
Книги, как и игрушки, Дедушка привозил из Прошлого. Только он мог проникать в Прошлое, потому что у него одного была Машина. Когда Дедушка садился за пульт управления, она мутнела и исчезала. Сама Машина, вернее, ее матрица, оставалась в фиксированной точке пространства-времени, объяснял Дедушка, но каждый, кто оказывался внутри ее границ — а она была размером с небольшую комнату, — перемещался в Прошлое. Конечно, путешественники во времени невидимы, но это только преимущество.
Дедушка привозил множество интересных вещей из самых легендарных мест: из великой Александрийской библиотеки, из Кремля, Ватикана, Форт-Нокса… из древнейших хранилищ знаний и богатств. Ему нравилось ездить в то Прошлое, в период, предшествующий эре роботов и термоядерных войн, и коллекционировать сувениры. Книги, драгоценности… Никчемный хлам, разумеется, но Дедушка был романтиком и обожал старые времена.
Конечно, Машину изобрел не он. На самом деле ее создал отец Джульетты, а Дедушке она досталась после его смерти. Джульетта подозревала, что Дедушка-то и убил ее родителей. Впрочем, это не имело значения. Дедушка всегда был очень добр к ней; кроме того, скоро он умрет, и тогда она сама будет владеть Машиной.
Они часто шутили по этому поводу.
— Я воспитал чудовище, — говорил он. — Когда-нибудь ты уничтожишь меня. После этого тебе останется уничтожить целый мир — или его руины.
— Ты боишься? — дразнила Джульетта.
— Нет. Это моя мечта: полное и всеобщее уничтожение, конец стерильному упадку. Можешь ли ты представить себе, что некогда на этой планете жили три миллиарда людей! А теперь едва ли три тысячи! Три тысячи — запертых в Куполах, не смеющих выйти наружу, вечных узников, расплачивающихся за грехи отцов. Человечество вымирает; ты просто приблизишь финал.
— Разве мы не можем остаться в другом времени?
— В каком? Никто из нас не мог бы выжить в иных, примитивных условиях… Нет, надо радоваться тому, что есть, наслаждаться моментом. Мое удовольствие — быть единственным обладателем Машины. А твое, Джульетта?
Он знал, в чем ее удовольствие.
Свою первую игрушку, маленького мальчика, Джульетта убила в одиннадцать лет. Игрушка была особым подарком от Дедушки, для элементарной секс-игры. Но она не захотела действовать, и Джульетта, разозлясь, забила ее железным прутом. Тогда Дедушка привез ей игрушку постарше, темнокожую. Та действовала просто здорово, однако в конце концов Джульетта устала и взяла нож.
Так она открыла для себя новые источники наслаждений. Конечно, Дедушка об этом знал. Он в высшей степени одобрил ее забавы и с тех пор постоянно привозил ей из Прошлого игры, которые она держала за зеркалами в спальне, и объекты для экспериментов.
Самым волнующим был момент предвкушения. Какой окажется новая игрушка? Дедушка старался, чтобы все они понимали по-английски. Словесное общение часто имело большое значение, особенно если Джульетте хотелось следовать наставлениям философа де Сада и насладиться интимной близостью перед тем, как перейти к более утонченным удовольствиям.
Будет ли игрушка молодой или старой? Необузданной или кроткой? Мужчиной или женщиной? Джульетта перепробовала все возможные варианты и комбинации. Иногда игрушки жили у нее несколько дней, а иногда она кончала с ними сразу. Сегодня, например, она чувствовала, что ее удовлетворит только самое простое решение.
Поняв это, Джульетта оставила в покое зеркальные панели и подошла к большому широкому ложу. Он был там, под подушкой, — тяжелый нож с длинным острым лезвием. Итак, она возьмет игрушку с собой в постель и в определенный момент совместит удовольствия.
Джульетта задрожала от нетерпения. Что это будет за игрушка?
Она вспомнила холодного, учтивого Бенджамина Басурста, английского дипломата периода, который Дедушка называл наполеоновскими войнами. О да, холодный и учтивый — пока она не завлекла его в постель. Потом был американский летчик… А однажды даже целая команда судна «Мария Целеста»!
Забавно: порой в книгах ей встречались упоминания о некоторых ее игрушках. Они навсегда исчезали из своего времени, и, если были известными и занимали положение в обществе, это не оставалось незамеченным.
Джульетта заботливо взбила подушку и положила ее на место.
Внезапно раздался голос Дедушки:
— Я привез тебе подарок, дорогая.
Он всегда так ее приветствовал; это было частью игры.
— Не тяни! — взмолилась Джульетта. — Рассказывай скорее!
— Англичанин. Поздняя викторианская эпоха.
— Молодой? Красивый?
— Сойдет, — тихо засмеялся Дедушка. — Ты слишком нетерпелива.
— Кто он?
— Я не знаю его имени. Но судя по одежде и манерам, а также по маленькому черному саквояжу, который он нес ранним утром, я предположил бы, что это врач, возвращающийся с ночного вызова.
Джульетта знала из книг, что такое «врач» и что такое «викторианец». Эти два образа в ее сознании очень подходили друг другу. Она захихикала от возбуждения.
— Я могу смотреть? — спросил Дедушка.
— Пожалуйста, не в этот раз.
— Ну, хорошо…
— Не обижайся, милый. Я люблю тебя.
Джульетта отключила связь. Как раз вовремя, потому что дверь отворилась и вошла игрушка.
Дедушка сказал правду. Игрушка была мужского пола, лет тридцати, привлекательная. От нее так и разило чопорностью и рафинированными манерами.
И, конечно, при виде Джульетты в прозрачной накидке и необъятного ложа, окруженного зеркалами, она начала краснеть.
Эта реакция полностью покорила Джульетту. Застенчивый викторианец — не подозревающий, что он в бойне!
— Кто… кто вы? Где я?
Привычные вопросы, заданные привычным тоном… Джульетта порывисто обняла игрушку и подтолкнула ее к постели.
— Скажите мне, я не понимаю… Я жив? Или это рай?
Накидка Джульетты полетела в сторону.
— Ты жив, дорогой… Восхитительно жив! — Джульетта рассмеялась, начав доказывать утверждение. — Но ближе к раю, чем думаешь.
И, чтобы доказать это утверждение, ее свободная рука скользнула под подушку.
Однако ножа там не было. Каким-то непостижимым образом он оказался в руке игрушки. И сама игрушка утратила всякую привлекательность. Ее лицо исказила страшная гримаса. Лезвие сверкнуло и опустилось, поднялось и опустилось, и снова, и снова…
Стены комнаты, разумеется, были звуконепроницаемыми. То, что осталось от тела Джульетты, обнаружили через несколько дней.
А в далеком Лондоне, в ранние утренние часы после очередного чудовищного убийства, искали и не могли найти Джека Потрошителя…
Непрерывные статические разряды в динамиках панели связи лейтенанта Ухуры были не самой большой неприятностью, доставленной планетой Пирис-7. С орбиты "Энтерпрайза" она представлялась темным неприветливым космическим телом — кусок черного гранита, брошенный в космос безо всякой видимой цели, темный, безжизненный, — если не считать членов десантной группы, перемещенной с корабля для обычного исследования и периодических докладов. Была куда большая неприятность — отсутствие этих самых докладов. Хотя Скотти, Зулу и рядовой Джексон были знакомы со стандартной процедурой работы группы высадки. Они хорошо знали, что от любой команды, исследующей неизвестную планету, требуется ежечасный доклад.
Ухура взглянула на Кирка.
— Все еще не отзываются, сэр.
— Оставайтесь на приеме.
Он нахмурился, снова услышав треск разрядов.
— Мне это не нравится, ни звука с самого первого рапорта. Скотти и Зулу должны были выйти на связь полчаса назад.
Спок сказал:
— Возможно, им просто нечего докладывать… Хотя Пирис-7 — планета класса М, потенциально имеющая разумную жизнь, наши люди — единственное проявление жизни на планете, которое смогли уловить сенсоры.
— Все равно, Скотти и Зулу обязаны докладывать, есть ли у них что-нибудь для официального рапорта. Почему они не отвечают?
Ухура скорректировала настройку. Облегчение отразилось на ее лице.
— Связь установлена, капитан.
Кирк схватил аудио. Голос Джексона донесся сквозь разряды:
— Джексон вызывает "Энтерпрайз".
— Кирк слушает.
— Один на подъем, сэр.
— Один? Джексон, где Скотти и Зулу?
— Я готов к подъему, сэр.
— Джексон! Гос… — треск статических разрядов заглушил его слова. Ухура попыталась справиться с ними, но безуспешно.
— Прощу прощения, сэр. Я не могу наладить звук.
— Ладно, — сказал Кирк. — Сообщите в телепортационный отсек приготовиться к подъему одного члена десантной группы. Передайте доктору Мак-Кою, чтобы он явился ко мне.
— Есть, сэр.
Волнение заставило Кирка и Спока бежать к кабине лифта. Они открыли дверь в отсек телепортации, и до них донесся ровный тяжелый гул.
— Готово, сэр, — доложил техник.
— Разряд! — Гул перешел в пронзительный вой, и тут появился Мак-Кой со своим медицинским саквояжем.
— Что случилось, Джим?
— Неприятности.
Над платформой транспортера появилось сияющее облако, затем его искры сложились в фигуру рядового Джексона. Он стоял неподвижно, с лица было словно стерто всякое выражение, глаза остекленели, устремив вдаль невидящий взгляд. Гул материализации стих. Кирк подошел к платформе:
— Джексон! Что произошло? Где остальные?
Его рот шевельнулся, как будто приготовился говорить. Но Джексон ничего не сказал. Рот искривился в гримасе — и Джексон, подавшись вперед, рухнул на пол.
Встав на колени рядом с ним, Мак-Кой поднял лицо к Кирку и покачал головой.
— Он мертв, Джим.
Кирк смотрел сверху вниз на тело. Остекленевшие глаза мертвеца были по-прежнему устремлены в никуда. Затем вдруг челюсть дрогнула, рот открылся. И оттуда раздался голос, грубый, низкий, как будто из самого чрева:
— Капитан Кирк, ты слышишь меня. На твоем корабле лежит проклятие. Покинь эту планету. Здесь тебя ждет смерть.
На мгновение установилась жуткая тишина. Мертвый зев Джексона был открыт по-прежнему, но губы не шевелились.
За столом в лазарете Мак-Кой опустил голову на руки. Он не поднял ее, когда Кирк открыл дверь. Дернув плечом, он подтолкнул груду магнитных кассет, лежавших перед ним.
— Ну? — спросил Кирк.
Мак-Кой поднял пригоршню кассет. И снова уронил их на стол.
— Это доклады обо всех анализах, которые я взял. Никаких органических отклонений, ни внешних, ни внутренних.
Молчание Кирка длилось несколько мгновений. Скотти и Зулу — они все еще были внизу, на планете, которая вернула на "Энтерпрайз" мертвеца. Мертвеца, рот которого использовал тот жуткий голос.
— Но почему тогда Джексон мертв, Боунс?
— Он замерз насмерть, — ответил Мак-Кой.
Незаметно к ним присоединился Спок.
— Это выглядит неразумно, доктор, — сказал он. — Климат Пириса примерно соответствует земному средней полосы Западного полушария в период летнего солнцестояния.
Мак-Кой сказал нетерпеливо:
— Я это знаю, Спок. Но правдоподобно это или нет, Джексон умер от холода. Он был буквально стоячим мертвецом, когда материализовался в Транспортной камере.
— Он чуть не заговорил, — сказал Кирк.
— Он был мертв, я сказал! — рявкнул Мак-Кой.
— Но кто-то говорил. — Кирк медленно покачал головой. — Похоже, на этой планете гораздо больше того, что засекли наши сенсоры. Со Скотти и Зулу, временно брошенными там, внизу…
Его прервал сигнал интеркома на столе Мак-Коя. Он стукнул по переключателю.
— Кирк слушает.
Ухура с тревогой в голосе сказала:
— Сэр, мы потеряли след мистера Скотти и мистера Зулу. Сенсоры не регистрируют никаких признаков жизни на поверхности планеты. Это последний доклад мистера Фаррела.
— Это усложняет дело, — Кирк помолчал. — Благодарю, лейтенант. Передайте мистеру Фаррелу, чтобы он продолжал сенсорное сканирование. — Он отключил интерком. — Спок, Боунс, собирайтесь, мы отправляемся на поиски.
Они обнаружили туман. Серые клочья плавали вокруг, когда они материализовались в этом сумрачном мире камней, голом, пустынном. Со скалистого холма, где они материализовались, не было видно зелени — только серая равнина тумана, слои которого сдвигались, только чтобы обнажить такой же туман, камни, скалы.
— Страшновато, — сказал Кирк. — В наших данных не говорилось о тумане.
— Действительно, страшновато, — согласился с ним Спок. — Никакой воды, никаких облачных формирований, никаких флюктуаций температуры поверхности. При таких условиях тумана быть не мажет. — Он снял с плеча трикодер и начал считывать показания.
— Не мог же Джексон замерзнуть в таком климате, — сказал Мак-Кой. — И все же это произошло. Кстати, где мы?
Согласно координатам, выходило что это, то самое место, с которого был поднят Джексон, — сказал Спок.
— Показания, мистер Спок?
— Никаких следов… нет, подождите! Вижу сигнал живой формы на 14 градусах, отметка 7… дистанция 136, 16 метра, — он поднял глаза от трикодера. — Многочисленные отметки, капитан!
Изумленный Кирк щелкнул по коммутатору.
— Кирк вызывает "Энтерпрайз".
Статические разряды исказили голос Ухуры до неузнаваемости:
— "Энтерпрайз", капитан.
— Что показывают сенсоры корабля сейчас, лейтенант?
— Все, что мы видим, — физические импульсы от вас, мистера Мак-Коя и мистера Спока, сэр. Внизу нет больше ничего живого.
Разряды почти заглушили ее последние слова.
— Я едва слышу вас, лейтенант, — сказал Кирк. — Вы слышите меня?
Его коммуникатор разразился треском разрядов. Разозлившись, Кирк щелчком выключил его и засовывал в чехол на поясе, когда Мак-Кой сказал:
— Туман становится плотнее. Может, это имеет отношение к помехам. Туман действительно становился плотнее. Он клубился вокруг них так, что они уже еле видели друг друга.
— Должно быть какое-то объяснение расхождению данных, — сказал Кирк.
— Сенсоры корабля показывают нас как единственные живые формы, но трикодер Спока регистрирует многочисленные сигналы. Вы их еще видите, мистер Спок?
— Без изменений, сэр.
— Фазеры к бою, — приказал Кирк.
Затем они все услышали это — тонкий стон. Еле слышный вначале, он становился громче, пока не перешел в тоскливый печальный вопль.
— Наверное, они услышали нас, — прошептал Мак-Кой.
— Спокойно, Боунс.
Мак-Кой схватил Кирка за локоть и показал другой рукой вперед, где клубы тумана стали разгораться зеленым тошнотворным свечением.
Затем клубы сгустились, образовав три туманных лица с едва обозначенными чертами, размытых, испещренных столетиями морщинами. Короткие пушистые седые волосы обрамляли их, и пол был так же неопределим, как и черты. Одно из лиц заговорило:
— Капитан Кирк…
Его протяжный скрип был той же тональности, что и предыдущий вой.
Кирк шагнул вперед.
— Кто вы?
— Уходите… — простонал беззубый рот.
Туман размывал бестелесные лица.
— Ветер должен подняться, — простонало одно из них.
— И туман опускается…
— Смерть здесь…
Разразившись лающим смехом, лица неожиданно распались и растворились в тумане.
Спокойный, неподвижный Спок произнес:
— Наваждение, капитан. — Он опустил трикодер. — Они не содержали ни физической субстанции, ни энергии. Это могло быть что-то вроде проекции.
— Шекспир писал о проклятых кустарниках, — сказал Кирк, — и о пророчествах ведьм. Но почему они возникли перед нами? Никто из нас не собирается становиться королем Шотландским. Спок, параметры тех живых форм изменялись во время этого маленького представления?
— Они оставались без изменений, капитан.
Кирк кивнул.
— Это может быть частью ответа.
Они двинулись вперед — и резкий порыв ветра ударил им в лицо. Ветер крепчал, он должен был бы разорвать туман, но этого не произошло. Туман уплотнялся, ослепляя все больше и больше. Ветер достиг такой силы, что им пришлось повернуться спиной вперед, держась друг за друга.
— Держись! — прокричал Кирк. Это слово подействовало как заклинание — ветер мгновенно стих, так же неожиданно, как и поднялся.
Хватая ртом воздух, Мак-Кой сказал:
— Вполне реалистическое наваждение. — Он сделал глубокий долгий вдох, затем недоверчиво прошептал:
— Джим… впереди — там…
Это выглядело как мощная центральная башня средневекового замка. Она появилась перед ними, огромная, с зубцами, массивные камни ее древней кладки были выщерблены временем. Тяжелая дубовая дверь с перекладинами, обитая железом, была слегка приоткрыта. На одной из стертых ступенек, которые вели к двери, свернулся клубком гладкий черный кот с золотой цепочкой на шее. Подойдя ближе, они разглядели какой-то прозрачный кристалл, подвешенный на цепи как кулон. Поза кота говорила о том, что он кого-то дожидается. Мышь, вероятно.
Спок произнес:
— Это источник сигналов от живых форм, капитан. Они где-то внутри. Кирк снова попытался воспользоваться коммуникатором, но статические разряды опять сорвали попытку.
Он снова засунул прибор в футляр.
— Не так ли мы потеряли связь с первой партией? — поинтересовался Мак-Кой.
— Как, Спок, этот призрачный замок имеет какую-то связь с помехами?
Вулканит склонился над трикодером.
— Я бы сказал, нет, сэр. Нет никаких явных свидетельств, что именно вызывает помехи. И замок, и кот одинаково реальны.
— Или нереальны, — сказал Кирк. — Некоторые иллюзии могут проявлять себя в плотной субстанции. Почему наши сенсоры не засекают этот замок? И не регистрируют живые формы внутри? — он поднял хмурый взгляд вверх, к стене, усеянной узкими бойницами. — Возможно, это место имеет источник силового поля, которое экранирует его от сенсоров.
— Но тогда оно бы повлияло и на трикодер Спока, не так ли? — спросил Мак-Кой.
— Так ли? Я начинаю удивляться… — тут кот мяукнул, грациозно поднялся и исчез в приоткрытой двери. Кирк задумчиво проследил за ним, казалось, погруженный в какие-то свои мысли. Затем, отбросив их, сказал:
— Ладно. Если Скотти и Зулу где-то поблизости, это и есть наиболее вероятное место. Пошли.
Держа фазеры наготове, они распахнули дверь. Какой-то писк раздался у них над головами, и туча летучих мышей вылетела из проема, так что кожистые крылья почти задевали лица.
Отступив на шаг, Мак-Кой вскрикнул:
— Что это, дьявол подери?
— Похоже, летучие мыши-вампиры, — ответил им Спок.
— Это земной вид, — заметил Кирк. Кот, крутившийся у их ног, вновь нетерпеливо мяукнул и исчез в черной глубине дверного проема.
Кирк снова задумчиво проводил его взглядом.
— Кот тоже земной. Заговор сгущается. Замки, черные коты, мыши-вампиры и ведьмы. Если бы у нас не пропало двое офицеров и один не был бы ухе мертв, я бы сказал, что кто-то устроил очень сложный розыгрыш ко Дню Всех Святых [точнее, канун Дня Всех Святых, празднуют в Америке 31 октября].
— Розыгрыш, капитан?
— Старая земная традиция, мистер Спок. Объяснения — позже.
Замок казался сложенным из огромных камней. Кот бесшумно двигался впереди Кирка, когда они вошли в холодный коридор. Было бы совсем темно, если бы не редкие факелы с пламенем, плясавшим над изъеденными ржавчиной и спутанными паутиной железными рукоятями.
— Пыль. Паутина. Точно. День Всех Святых, — сказал Мак-Кой.
Кот скользнул за углом в еще более темный угол. Когда они последовали за ним, пол под ногами провалился, и они свалились во тьму.
Кирк первый оправился от падения. Кто-то с весьма странным чувством юмора догадался поставить пряма перед ним усаженную шипами Железную Деву. Человеческий скелет внутри нее улыбался ему. Он запретил себе поддаваться страху. Что ем особенно заинтересовало — так это то, что он был прикован к стене камеры. В таком же положении находился Спок и Мак-Кой. Затем он осознал, что все их снаряжение — фазеры, коммуникаторы, трикодеры — исчезли.
— Мистер Спок…
Вулканит подергал свои путы.
— Я не поврежден, капитан.
— Боунс в порядке?
Мак-Кой ответил за себя сам.
— Ничего не сломано — масса синяков. Что вы тащил говорили насчет розыгрыша, Джим?
— Проклятия, темницы, Железные Девы, скелеты. Штука в том, что все это земные реалии. Почему?
— Трикодер отметил этот замок как реальный, Джим. — Мак-Кой побренчал цепями. — И вот это не иллюзия. Эта планета может быть земным аналогом.
— Но тогда она была бы аналогом исключительно земных суеверий, доктор, — сказал Спок. — Нечто, что существует только в уме людей.
— Точно, — сказал Кирк. — Это все как будто… — он осекся. Из коридора послышались приглушенные шаги. Ключ заскрипел в скважине. К огромному облегчению Кирка, тяжелую дверь отворили Зулу и Скотти.
— Скотти, Зулу! Вы живы!
На лицах обоих не появилось и следа ответной радости, молча, с каменным лицом Скотти вытащил из кобуры фазер и направил его на них.
— Скотти, — попросил Кирк. — Опусти фазер.
Неподвижный, немигающий Скотти держал фазер на прицеле.
— Скотти! — крикнул Кирк.
— Джим, я думаю, их накачали наркотиком. Посмотри на их глаза — они совсем не мигают.
— Джексон тоже не мигал, — сказал Спок.
— Но эти-то двое живы! Скотти, Зулу! Вы узнаете меня?
Зулу кивнул.
— Что с тобой произошло? — допытывался Кирк.
Вместо ответа Зулу прошел мимо него к Мак-Кою. Пока Скотти держал врача "Энтерпрайза" на прицеле, Зулу выбрал из связки, висевшей у него на поясе, ключ и повернул его в замке, державшем руку доктора в стальном наручнике. Наблюдая за ним, Кирк сказал:
— Они просто снимают кандалы, Боунс. Они не собираются отпускать нас. Ведь так?
Молчание. В абсолютном молчании их кандалы были сняты. Стоя у двери, Зулу знаком показал им выходить. Прикинув расстояние, на котором находился за его спиной Скотти, Кирк развернулся, чтобы нанести удар. Рукоять фазера врезалась в его череп. Он упал на колени. Спок в это время прыгнул на Скотти, а Мак-Кой — на безоружного Зулу. Но когда они коснулись их, лица Скотти и Зулу осветились тем самым тошнотворным зеленым сиянием, и они растворились в нем.
— Стоп!
Это был тот же голос, что говорил через мертвый рот Джексона.
Они замерли. Зеленое сияние, казалось, поглотило коридор и темницу. Прежним осталась только отстраненность Скотти и Зулу. Они возникли снова, немигающие, с ничего не выражающими лицами, как и прежде. Все остальное было новым.
И старым. Большой зал, в который они были каким-то образом перемещены, был по-средневековому тяжеловесно великолепным. Стены покрывали ковры. Свет факелов освещал голую поверхность огромного стола, по сторонам которого стояли кресла с высокими спинками. Но глаза Кирка были устремлены на человека. Он сидел в резном кресле, в нише под куполообразной конструкцией, похожей на балдахин. Он был бородат, и длинное платье на нем мерцало вышитыми золотом знаками Зодиака. Черный жезл в его руке был увенчан ярко блестевшим хрустальным шаром. Кот растянулся у его ног.
Кирк шагнул к креслу.
— Кто бы ты ни был, ты доказал свое искусство создавать иллюзии. Теперь я хочу знать, что ты сделал с моими людьми.
Человек наклонился вперед.
— Твоя раса имеет забавную предрасположенность к сопротивлению. Вы обо всем спрашиваете. Вам недостаточно принять все как есть?
— Только не тогда, когда один из моих людей мертв, а двое других обращены в бездумных…
— Не бездумные, капитан Кирк. Эти живые просто… контролируются. Спок и Мак-Кой сделали удивленное движение, услышав как человек называет Кирка по имени. Это было замечено.
— Да, мы знаем вас, всех. Не так ли, драгоценный мой? — он опустил руку, чтобы погладить кота.
— Кто вы? — требовательно спросил Кирк. — Почему вы привели нас сюда?
Рот под бородой улыбнулся.
— Мое имя Короб. А насчет "привели" — вы же сами упорно хотели прийти. Вас предупредили снаружи.
— Ради чего? — Кирк обвел рукой вокруг. — Для — чего весь этот… фарс?
— Фарс? Уверяю вас, это не так, капитан.
Спок подал голос:
— Ясно, что вы чужие на этой планете, Короб.
Пронзительные глаза уставились на Спока:
— Что вы сказали?
— На этой планете не существует жизни, — пояснил Спок. — Картографические экспедиции нанесли на карты эту звездную систему. Их научные наблюдения не выявили жизни там, где вы, кажется, живете.
Кот зашевелился, замяукал. Веки закрыли пронзительные глаза.
— То, что мы не здешние, не имеет значения, — мягко произнес Короб.
— Это важно для Федерации, — сказал Кирк. — Что вы здесь делаете?
— Всему свое время, капитан.
Кот снова мяукнул, и Короб пригнул голову, будто прислушиваясь к секретному сообщению. Подняв голову, он сказал:
— Вы должны извинить меня. Я был невнимательным хозяином. Вы можете вместе со мной подкрепиться чем-нибудь.
Сопровождаемый котом, он провел их к пустому столу.
— Этот кот… — спокойно сказал Мак-Кой.
— Да, — сказал Спок. — Он напоминает мне о некоторых земных легендах про колдунов и их "спутников" — демонов в обличье животных, посланных Сатаной в помощь этим колдунам.
— Предрассудки, — сказал Кирк.
— Я не создаю легенды, капитан. Я просто повторяю их.
Короб повернулся к нему.
— Вы не такой, как все, мистер Спок. Ваша логика бесцветна, вы думаете только в терминах "черное-белое". Вы видите все это вокруг себя и все же не верите.
— Он просто не знает ничего о розыгрышах, — вмешался Мак-Кой.
Короб слегка улыбнулся.
— Ах, вот как, — он махнул рукой в сторону пустого стола. — Все же прошу вас присоединиться к моему ужину.
Никто не двинулся с места. Скотти и Зулу сделали угрожающее движение. Скотти поднял фазер, но Короб поднял руку, и оба они отошли и замерли в каменном оцепенении.
— Я надеялся, что вы проявите большую гибкость, но… — проговорил Короб. — Он поднял жезл.
Вспыхнуло зеленое мерцание, слепящее, как хрустальный шар на конце жезла. Зал и все, что в нем находилось, растворилось в нем, как вихрь пыли. Кирк на мгновение ослеп. Когда он снова обрел зрение, то сидел со Споком и Мак-Коем за столом. Перед ним разинула рот кабанья голова, рядом стояло блюдо с фаршированным фазаном. В центре стола огромный бык, зажаренный до коричневой сочности, был окружен серебряными чашами, полными фруктов, и блюдами с нежными сырами. Массивные канделябры бросали свет на хрустальные графины с вином и золотые кубки. В качестве демонстрации средневековой еды и помпезной сервировки это было представление, достойное лишь туристов, заказавших тур в Машине Времени.
— Во имя Господа, как… — начал Мак-Кой.
— Это не розыгрыш, доктор, — сказал Короб, — фокус, на этот раз. Поверьте.
— Чего вы хотите от нас, Короб? — спросил Кирк.
— В данный момент — чтобы вы ели и наслаждались. Пожалуйста, попробуйте вина, доктор. Вы найдете его превосходным.
— Нет, благодарю вас, — ответил Мак-Кой.
С мяуканьем кот неожиданно прыгнул на свободное место за столом, и свет блеснул на кристалл-кулоне у него на шее. Несмотря на отказ, рука Мак-Коя сама потянулась к графину, стоявшему перед ним. Он сделал заметное усилие отдернуть ее, но неудачно. Кирк сделал движение к нему, но Скотти тут же толкнул его на место.
— Боунс…
— Он не может подчиниться вам, капитан, — сказал Короб, — и его нельзя винить за это.
Мак-Кой, воля которою была парализована, налил вино из графина в свой кубок. Кот с сияющим на черном меху кулоном внимательно следил за тем, как он поднес кубок к губам. Он коснулся его — и вино вспыхнуло алым пламенем.
Явно встревоженный, Короб поднял свой жезл. Пламя погасло, и Мак-Кой уронил кубок на пол, где тот исчез, оставив после себя запах дыма.
Кот зашипел.
В ярости Кирк сказал:
— Если вы достаточно позабавились, Короб…
Но глаза Короба были устремлены на кота.
— Это была не моя воля, — сказал он. — Я… должно быть, могу внести нужные поправки.
Черный жезл указал на пустые блюда на столе. Они наполнились драгоценными камнями, бесценными экзотическими ювелирными изделиями, собранными со всех концов Галактики в одну мерцающую груду — рубиновый пурпур того, что было не рубинами, сапфировая голубизна того, что было не сапфирами — но незнакомыми драгоценностями неземных звездных систем.
— Выглядят, как настоящие, — заметил Мак-Кой.
— Они и есть настоящие, уверяю вас, — сказал Короб. — Это масгар, доктор, а это — лориниум, павонит. Здесь для каждого из вас по состоянию в ценнейших драгоценностях Галактики, если вы уйдете отсюда, не пытаясь больше ничего узнать.
— Мы еще не готовы уходить, — спокойно сказал Кирк.
— Капитан, вы упрямый и неразумный человек, однако вы выдержки испытание.
— Испытание? — заинтересовался Мак-Кой.
Короб кивнул.
— Вы доказали свою преданность, явившись сюда, чтобы спасти своих товарищей, несмотря на предупреждение держаться подальше. Ваша храбрость также была подвергнута проверке. Я понял, что вас нельзя напугать. Сейчас я узнал, что вас нельзя купить. Поздравляю.
Кот мяукнул. Короб погладил его.
— Совершенно верно, — сказал он, — иди прямо сейчас.
Животное спрыгнуло с кресла и умчалось в завешенный коврами проем в другом конце зала.
Кирк поднялся.
— Хорошо. Теперь, когда вы проверили нашу цельность, вероятно, вы продемонстрируете свою.
— С удовольствием, капитан.
— Начните с объяснения того, что вы сделали с Зулу и Скотти. Как вы их "контролируете"?
— Я не могу ответить на этот вопрос, — сказал Короб, — но я послал за той, которая может.
Это была высокая стройная женщина. Ее черные волосы, разделенные прямым пробором, спускались до пояса. Возможно, из-за высоких скул ее глаза казались слегка раскосыми. Ка ее груди поверх красного платья висел кристалл-кулон, такой же, какой они видели у кота.
Короб представил:
— Это моя коллега, Сильвия.
Когда она приблизилась к Кирку, тот осознал, как она необычайно грациозна. Слегка поклонившись, она сказала:
— Капитан Кирк, я понимаю ваше желание узнать, что произошло с вашими людьми. Мы испытали их ум. Для нас это простое дело — прозондировать умы подобных вам.
— Гипноз? — спросил Спок.
Она не обратила на него внимания и подошла к Мак-Кою.
— Наши методы глубже, чем гипноз.
Мак-Кой ничего не сказал на это. Его глаза уставились на блестящий кулон и взгляд вдруг стал окаменевшим, немигающим. Она улыбнулась ему.
— Позвольте мне повторить то, что вы сказали о том человеке, Джексоне, который был возвращен на ваш корабль. Вы сказали: "Никаких следов повреждений… никаких органических нарушений, ни внешних, ни внутренних. Этот человек просто замерз насмерть".
— Откуда вам это известно? — спросил Кирк, внимательно глядя ей в лицо.
Зеленые глаза посмотрели на него.
— Вам нравится считать себя сложными созданиями, капитан, но здесь вы ошибаетесь. Ваши умы имеют многочисленные двери, и многие из них оставлены без охраны. Мы входим в ваш ум через эти неохраняемые двери.
— Телепатия? — предположил Спок.
На этот раз она ответила ему.
— Не совсем. Телепатия не предполагает контроля. А я, уверяю вас, полностью контролирую ваших друзей.
Неожиданно Кирку надоела эта очаровательная леди и ее разговор. Резким движением он толкнул свое тяжелое кресло на Скотти, тот пошатнулся, теряя равновесие, — и фазер выпал из его рук. Кирк поднял его быстрым и точным движением, когда Скотти, восстановив баланс, бросился на него. Кирк навел на него фазер. Он отпрянул, и фазер взял на прицел всех сразу — Сильвию, Короба, Зулу и Скотти.
— Никому не двигаться! — предупредил Кирк.
Мак-Кой потерял неподвижность, его глаза мигнули. Кирк жестом приказал Зулу и Скотти подойти к Коробу, фазер не дрожал в его руке.
— Больше никаких фокусов-покусов, — сказал он, — Короб, мне нужно остальное наше снаряжение и оружие. Сейчас. И еще мне нужны ответы — настоящие.
Сильвия сказала:
— Опустите оружие, капитан.
Кирк рассмеялся. Зеленые глаза не вспыхнули гневом, но просто разглядывали его оценивающе. Затем, опустив руку в складки своего свободного платья; она достала что-то похожее на миниатюрную серебряную игрушку. Она подошла к Скотти и Мак-Кою.
— Вы узнаете это? — спросила она.
— Это похоже на уменьшенную копию "Энтерпрайза", — сказал Мак-Кой.
— Нет. В каком-то смысле это и есть "Энтерпрайз".
Нахмурившись, Спок спросил:
— Где вы это взяли?
— Из голов двоих членов вашей команды. Я вобрала их знание о корабле.
— А с какой целью? — поинтересовался Спок.
Она отодвинулась к столу, на котором в массивном канделябре горели высокие свечи.
— В мифологии нашей расы это называется "симпатическая магия", капитан. Можете называть это как хотите. Это интересное оружие.
Кирк, все еще держа на прицеле Короба, бросил через плечо:
— Леди, это не годится в качестве объяснения.
Лицо Спока помрачнело. Он внимательно следил за женщиной, стоявшей у стола. Тени дрожали на ее лице, освещенном пляшущим светом свечей.
— Джексон, — сказала она. Вы все были удивлены, как это он замерз насмерть в таком умеренном климате. Как вам такое объяснение, капитан? Я сделала точное его подобие, затем заморозила его. Когда я увидела, что оно замерзло, он умер.
— Чепуха! — сказал Кирк. — Нельзя задумать человека до смерти.
— Ваш коммуникатор находится в кармане Короба, капитан. Прошу вас, возьмите его.
Он поколебался мгновение, прежде чем подчиниться. Когда он повернулся, она держала игрушечную копию "Энтерпрайза" дюймах в шести над пламенем.
— Вызывайте свой корабль, — сказала она.
Он щелкнул крышкой коммуникатора. Беспокоясь, помимо собственной воли, он увидел, как Сильвия поднесли модель ближе к пламени. Короб произнес:
— Сильвия, не…
Модель опустилась ниже, и Кирк быстро проговорил в коммуникатор:
— Кирк вызывает "Энтерпрайз"! "Энтерпрайз", ответьте. Здесь Кирк. Ответьте…
— Капитан, это вы! — голос Ухуры был взволнован. — Где вы? Мы не могли…
— Сейчас не о нас речь. Что у вас происходит?
— Что-то… какие-то неполадки с терморегуляцией. Мы не можем понять, в чем дело. Температура поднялась на 60 градусов за последние полминуты. "Энтерпрайз" поджаривается, сэр…
— Подключите холодильные установки, лейтенант!
Голос слышался теперь слабее.
— Мы пытались, капитан, но они… вышли из строя…
Кирк, представив свой корабль, на мгновение увидел его несущимся сквозь пространство пылающим факелом.
Он увидел, как Ухура и Фаррел в мокрой от пота форме задыхаются на своих постах, хватают ртами воздух.
— Жар уйдет, лейтенант, — сказал он. — Я позабочусь об этом.
Он выключил коммуникатор, подошел к Коробу и отдал ему коммуникатор.
— Ладно, — сказал он Сильвии. — Можете прекратить это.
Он протянул Коробу фазер.
Она убрала миниатюрный корабль из пламени.
— Теперь, когда вы познакомились с нашей наукой, — сказал Короб, — может быть, расскажете что-нибудь о вашей?
— Я бы лучше узнал побольше о вашей, — сказал Кирк. — Сначала вы назвали это магией, теперь — наукой. Что же это?
— А как бы вы сами назвали это?
— Трансмутация… телекинез. Кажется, вы обладаете весьма странными способностями. Вы не только изменяете молекулярную структуру предметов, но и перемешиваете их по своей воле. Чем вам еще интересоваться в нашей неуклюжей науке?
— Нашей требуются механизмы, материалы, энергия, химикаты, — добавил Спок. — По сравнению с вашими способами, она несовершенна и нескладна. Что же так важно в ней для вас?
— Есть вещи, известные вам, о которых мы не знаем. Мы можем изменять молекулярную структуру материи. Но вы умеете высвобождать энергию, заключенную внутри нее.
— Короб! Ты слишком много говоришь! — резко сказала Сильвия. Взяв себя в руки, она продолжала: — Кроме того, вы трое не являетесь такими узкими специалистами, как те двое. — Она указала на неподвижные фигуры Скотти и Зулу. — Вот тот думает только о машинах. Ум другого полон всяких мелочей, мыслей о его коллекциях, физических усилиях, которые он называет тренировки… Но в ваших умах аккумулировано знание о мирах, об этой Галактике.
— Если так, то наши умы — место, где эти знания и останутся.
— Вы использовали Скотти и Зулу как орудия, — сказал Мак-Кой. — Вы использовали их, чтобы заманить нас сюда. Почему вы решили, что мы придем?
— Они знали, что вы придете? — улыбнулся Короб.
— Хватит, — нетерпеливо сказала Сильвия, — вы скажете нам то, что мы хотим узнать, так или иначе!
— Немного поздно для угроз, — ответил Кирк. — Я связался с кораблем, помните? Как по-вашему, сколько времени пройдет прежде, чем здесь будет новая поисковая группа?
— Довольно много, — сказал Короб. Он прикоснулся к миниатюрному кораблю на столе хрустальным шаром своего жезла. Его охватило знакомое уже зеленое свечение. Когда оно исчезло, корабль был заключен в цельный кристалл хрусталя.
— Теперь ваш корабль окружает непроницаемое силовое поле, капитан. Оно не нарушает его орбиты, но превращает всех, кто находится внутри, в пленников.
— Советую вам согласиться, капитан, — сказала Сильвия. — Хотя и существуют методы насильственно получить информацию, которая нам нужна, они крайне болезненны. И они имеют несколько… иссушающий эффект. — Она сделала жест в сторону Скотти и Зулу.
— Нам нечего обсуждать, — сказал Кирк.
Короб повернулся к Скотти и Зулу:
— Отведите их назад в темницу.
— Подождите, — зеленые глаза Сильвии оглядели их, холодно анализируя.
— Доктор останется.
— Боунс… — начал Кирк.
— Не тратьте понапрасну ваше сочувствие, капитан. Вы будете следующим. Разница небольшая. — Она отвернулась, резко бросив Скотти и Зулу, — уведите остальных. Короб передал Зулу фазер. Его ствол больно уткнулся под ребра Кирку, когда его и Спока выводили из зала.
На этот раз оковы показались Кирку более тесными. Его глаза упирались в пол темницы, он беспокойно ворочался в цепях, чувствуя, как железо впивается в плоть.
— И долго это продолжается? — выдавил он. — 22 минуты 17 секунд, — отозвался Спок.
У Кирка вырвался вопрос, беспокоивший его:
— Что они такое делают с ним?
— Вероятно, — произнес Спок, — настоящий вопрос — "что они такое?". Они признались, что чужие на этой планете. И я находку их абсолютную невинность касательно нашей науки и техники весьма любопытной.
Кирк с интересом посмотрел на него:
— Кроме того, они говорили о вас как о "созданиях", как будто наш вид был им незнаком.
Спок кивнул.
— Тот факт, что все вокруг нас выглядит прочным и солидным, быть может, вовсе не факт. Сильвия и Короб похожи на людей. Но они сфабриковали эту еду и драгоценности. Так же легко они смогли сфабриковать и свою внешность. Что если они вовсе не двуногие гуманоиды? Что если и это они извлекли из голов Скотти и Зулу?
Кирк нахмурился.
— Скотти и Зулу — серьезные мужчины. Они не подвластны суевериям, — он сделал паузу, чтобы обдумать рассуждения Спока. — Но у предков Скотти в самом деле были замки и темницы и знание о ведьмах… А Зулу — восточные народные сказки тоже признают существование духов и привидений.
— Дети до сих пор увлекаются историями о привидениях, капитан. Даже я, к испугу отца, рос с интересом к ним. Возможно, подсознательно все мы боимся темных комнат, призрачных видений — к это как раз то, что используют эти чужаки, чтобы получить нужную им информацию.
— Но они хотят не просто нашей науки, — напомнил Кирк. — Им нужно знание о наших мирах, о самой Галактике. — Он хотел добавить "Почему?", когда в замке повернулся ключ.
Дверь темницы отворилась, и Зулу с фазером в руке втолкнул в нее Мак-Коя. Доктор не сопротивлялся. Он просто стоял, не мигая, на лице его не отражались никакие человеческие эмоции.
— Ах, Боунс, Боунс… — простонал Кирк.
Но Зулу уже размыкал его цепи. Затем Мак-Кой, неуклюже волоча ноги, подошел к капитану и рывком поднял на ноги. Аккуратно держа его так, чтобы он находился под прицелом Зулу, доктор пинком вытолкнул Кирка из темницы.
Метод, которым Сильвия превратила Мак-Коя в послушного имбецила, беспокоил Короба. Пока они ожидали Кирка в большом зале замка, он выразил свое беспокойство словами:
— Нет необходимости мучить их.
— Они сопротивляются, — был ответ.
— Ты дразнила их! Ты им предлагаешь игрушки, а потом смотришь, как они вопят от боли, прикоснувшись к ним. Это тебя забавляет.
Она пожала плечами.
— Если и так, это тебя не касается. Я добываю информацию, нужную Старейшим. И это как раз то, зачем мы здесь.
— Ты должна прекратить это! — закричал Короб. — По крайней мере, сделай так, чтобы боль была короткой.
— Ты не можешь мне приказывать, Короб. Мы равны.
— Но не одинаковы, — сказал он.
— Да. Ты слабый. Я сильна. Именно поэтому Старейшие выбрали меня, чтобы сопровождать тебя. Они подозревают тебя в слабости. Именно я… — она остановилась, увидев Кирка, стоявшего между Мак-Коем и Зулу.
Ее губы сложились в очаровательную улыбку. Голосом хозяйки, приветствующей дорогого гостя, она сказала:
— Капитан, рада видеть вас. Хорошо, что вы пришли.
Кирк и Сильвия посмотрели друг на друга. Впервые он почувствовал в ней напряжение, какую-то осторожность, как будто она поняла, что встретила кого-то, кто не уступал ей в твердости. Он улыбнулся ей такой же очаровательной улыбкой.
— Ну, что теперь? — галантно спросил он. — Вы взмахнете волшебным жезлом и разрушите мой мозг тоже?
Он не упустил того, как она невольно вздрогнула при упоминании жезла. И еще он заметил, как она при этом коснулась кристалла-кулона на груди.
— На самом деле мозгу не причиняется серьезного вреда, капитан, — только иссушение знаний и воли.
— Это вы не считаете большим вредом?
— Конечно, нет, — легко ответила она.
Он окинул ее с ног до головы оценивающим чувственным мужским взглядом.
— Ах, извините, — сказал он. — Я забываю, что вы не женщина. Возможно, даже не человек.
— Не понимаю, о чем вы.
— Все это… — он обвел рукой зал, — все это, очевидно, взято из наших наследственных фантазий и суеверий. Иллюзия — все это иллюзия.
Она указала на один из факелов, освещавших зал:
— Поднесите вашу руку к этому пламени, и вы обожжетесь, капитан. Как бы они ни были созданы, эти вещи реальны. Я тоже настоящая.
— Зачем мы вам? — спросил он.
Она подошла к столу. Повернувшись, чтобы вновь встретиться с ним взглядом, она сказала:
— Что говорит ваша раса о природе мироздания?
Он рассмеялся:
— Ничто не люблю обсуждать так, как природу мироздания. Особенно с очаровательной леди, — он шутливо поклонился. — Знаете, вы не ответили на мой вопрос. Зачем мы вам?
— Мне не кухни другие. Как и вам.
Она заговорила мягче. Теперь она подошла ближе к нему. Человек или нет, она была очаровательна.
— Если мы соединим то, что знаете вы и знаю я, сила, которой мы сможем обладать, будет беспредельна.
— А Короб? — спросил Кирк.
Что она наверняка знала, подумал он, — так это как пользоваться чувственными чарами. Она легко, очень легко прикоснулась к его руке.
— Короб слабый и глупый, — сказала она. От него можно избавиться. Но мне было бы трудно избавляться… от вас.
Он с улыбкой заглянул в зеленые глаза.
— Или заглянуть в мой мозг?
— В этом не будет необходимости, если мы объединим наши знания. От меня ты сможешь узнать секреты, о которых не мог и мечтать. Все, что захочешь, может быть твоим…
Ее рука медленно двигалась вверх по его плечу.
— Ваши… доводы весьма убедительны, — сказал Кирк. — Что если я соглашусь? Присоединиться к вам?
Ее низкий голос ласкал:
— Ты не пожалеешь о своем решении. Власть, богатство, любая роскошь Галактики будут твоими.
— Вы очень красивы, — сказал он. И был искренен.
— Я могу быть красивой по-разному, — сказала она. Зеленые глаза, смотревшие снизу вверх на него, вдруг стали ярко-голубыми. Волна черных волос превратилась в копну соломенных. Даже платье потеряло свой красный оттенок и стало кремово-белым, соревнуясь в белизне с ее кожей. Затем изумительная блондинка тоже исчезла. Медно-рыжие локоны падали на ее лицо. Платье стало цвета темной бронзы. Ее красота стала теперь красотой осени, и румянец кленовых листьев расцвел на ее щеках.
— Я тебе нравлюсь такой? — спросила она. — Или, может, ты предпочитаешь это?
К ней вернулась прежняя внешность.
— Я предпочитаю это, — сказал Кирк и обнял ее. Когда он отстранился после поцелуя, ее взгляд выражал удивление и удовольствие.
— Это было очень… приятно, как это называется? Можно еще?
Он снова поцеловал ее и отпустил.
— Ваши люди смогут гарантировать мою безопасность?
— Да, как только прибудут. Я только должна доложить Старейшим, что ты согласился сотрудничать с нами.
— И мои друзья вернутся в прежнее состояние?
— Конечно, если ты захочешь.
Она обвила руками его шею, но он снял их и отстранился.
— Что случилось? Что я сделала не так?
Он отошел от нее на шаг.
— Когда ты восприняла женское обличье, ты восприняла и женскую слабость — говорить слишком много. Вы открыли слишком много секретов, Сильвия. Что если ваши Старейшие узнают, что вас обвело вокруг пальца одно из тех созданий, которых вы планируете завоевать?
— Ты обманул меня? Я тебе не нравлюсь?
— Нет, — сказал он.
— Так ты просто использовал меня?
— А ты разве не собиралась использовать меня?
Ее зеленые глаза вспыхнули. Она резко хлопнула в ладоши. Скотти и Мак-Кой, вооруженные фазерами, вошли через арку, завешенную коврами. Она указала длинным острым ногтем на Кирка:
— Уведите его! Бросьте его обратно в темницу!
Никто иной как Короб пришел, чтобы освободить его от кандалов.
Но несмотря на фазер в руке, он выглядел нервным, обеспокоенным. Кирк и Спок в напряженном молчании смотрели, как он отпирает замки. К их удивлению, освободив их, он сразу же отдал Кирку фазер и вынул из кармана коммуникатор.
Он проговорил шепотом:
— Я разбил хрусталь, заключавший ваш корабль, капитан. Настало время. Ваши люди нашли способ пробиться сквозь силовое поле. Сложно контролировать так много вещей сразу. Вы должны уходить сейчас, до того, как она обнаружит, что оружие исчезло.
— Мы не можем уйти без наших людей, — сказал Кирк.
Короб сделал нетерпеливый жест.
— Они больше не ваши люди. Они принадлежат Сильвии. Я больше не могу контролировать их — или ее.
Он опасливо оглянулся на дверь.
— В этом не было никакой необходимости. Мы могли мирно войти в вашу Галактику. Но Сильвии недостаточно завоевания. Она близка к Старейшим, и она хочет разрушения.
— Вы прибыли на каком-то корабле? — спросил Спок.
Короб покачал головой.
— Мы использовали силовую капсулу, — он указал на дверь. — Нет времени для объяснений. Мы должны идти, она замышляет убить нас всех.
Кирк и Спок двинулись за ним к выходу, как вдруг Короб неожиданно обернулся, останавливая их предостерегающим жестом. Они услышали это одновременно — звук низкого резонирующего мурлыканья. Потом через открытую дверь темницы стала видна тень: на противоположной стене кралась тень огромной кошки.
— Назад, — пробормотал Короб.
Из складок робы он достал жезл и, держа его наготове, пахнул в коридор навстречу кошачьей тени. Но она уже начала расти, наливаясь чернотой на стене коридора. Мурлыканье изменилось. Угроза появилась в его гортанных переливах. Ощерясь, кошка нависла над Коробом, лицо которого дергалось от страха. Он поднял жезл, крича:
— Нет! Ай, уходи! Нет.
Тень подняла ужасную лапу. Короб закричал, падая, и жезл вывалился из его руки. Кирк и Спок бросились к нему. Раздался новый раскат яростного рычания, и огромная лапа поднялась снова. Кирк еле успел дотянуться до жезла до того, как Спок втащил его в темницу и захлопнул дверь.
Снаружи звякнула защелка. Они снова были заперты в камере.
Дверь дрогнула, когда в нее ударило массивное тело. Безумное рычание эхом отдалось в коридоре, когда невидимая кошка-чудовище бросилась на дверь снова. Спок крикнул:
— Она долго не продержится под такими ударами, сэр!
— Отойди назад, — сказал Кирк. Он направил фазер на дверь и нажал на спуск. Никакого эффекта.
— Нет энергии, — произнес он, осмотрев оружие, — она, наверное, разрядила его. Мы могли бы свалить Скотти и Зулу в любое время, и мы этого не знали, — он оглядел камеру. — Отсюда нет выхода.
— Только один, — сказал Спок. — Тот путь, которым мы вошли.
Новый удар встряхнул дверь. Кирк сказал:
— Эта стена слишком гладкая, чтобы взобраться по ней.
Спок увидел люк у себя над головой:
— Если вы меня подсадите, сэр, я мог бы втянуть вас наверх.
— Тут добрых восемь футов. Думаешь, получится?
— Я готов, капитан.
Кирк кивнул, положил жезл на пол и согнулся, упершись руками в расставленные ноги, Спок вскарабкался ему на спину. Вулканит ухватился за край люка и подтянулся. Кирк подхватил жезл и вцепился в протянутую руку. Когда он сам взялся за край люка, дверь рухнула. Кошачья голова с оскаленной пастью появилась в проеме и издала злобный вопль.
Задыхаясь, Кирк сказал:
— Вот это я называю близостью. Где Мак-Кой и остальные?
— Может, нам лучше вернуться с оружием к другой спасательной командой, капитан.
— Я их здесь не оставлю, — сказал Кирк. Он уже двинулся вперед, пробираясь по слабо освещенному проходу, когда Спок сказал:
— Не думаю, что это путь, которым мы пришли, капитан.
— Может, так, а может, и нет, — отозвался Кирк. — Это настоящий лабиринт. Посмотри, там поворот. А мы заворачивали за угол.
Может быть, звук, а не шестое чувство предупредил его. Он увернулся как раз вовремя, чтобы уйти от удара булавы в руках Мак-Коя. Она ударила в стену, кроша камень, и тут из темного угла вылетел Скотти, целя булавой в голову Спока. Спок уклонился и из-за спины нанес удар по шее, сваливший Спока и выбивший оружие из его рук. Одновременно Спок крикнул:
— Сзади, сэр.
Кирк только что ударом в челюсть уложил Мак-Коя, и, круто повернувшись, отлетел к стене от удара ботинка Зулу. Однако он успел захватить его ногу и вывернул ее, упав на Зулу сверху и отключив его.
Он снизу вверх посмотрел на Спока.
— Ты был прав. Мы действительно пошли не туда, но, по крайней мере, мы нашли их.
— Я бы так не сказал, капитан. Но теперь, когда они у нас здесь все вместе…
Очень близко раздалось рычание. На стене коридора чернотой наливалась громадная кошачья тень. На огромной лапе появились когти.
Кирк поднял жезл.
— Это ваша… энергетическая капсула, не так ли, Сильвия?
Тень исчезла. У стены стояла Сильвия, черноволосая, в красном платье.
Кирк провел пальцем по жезлу.
— Этот кристалл — и тот, что вы носите, — служит источником вашей силы, так?
— Источником? Нет, капитан, ум — вот источник нашей силы. Мой кристалл — просто усилитель. Жезл же контролирует гораздо большее.
— Имея в распоряжении такую силу, что вы хотите от нас? — просил ее Спок.
— От вас лично я ничего не хочу, мистер Спок. Ваш ум — глубокая емкость, заполненная фактами. Мне нужны люди Земли. Их умы заполняют мечты — материал, необходимый нам, чтобы создавать наши реальности.
— Вы питаетесь умами других, — заключил Кирк. — Что происходит с ними, когда вы употребляете их умы, чтобы увеличить свою силу?
— Почему вас это беспокоит? — резко ответила она. — С жезлом, который у вас в руке, вы могли бы одним движением сотрясать звезды, если бы знали, как использовать его, — ее голос смягчился. — Я однажды предложила разделить с вами силу. Я предлагаю снова.
— Нет, — ответил Кирк. — Я не знаю, кто вы. Все, что я знаю, — это то, что вы не женщина. Вы разрушитель.
— Довольно, — сказала она. В ее руке появился фазер. Она направила его на Кирка. — Отдай мне жезл.
Она протянула другую руку ладонью вверх.
— Жезл. Дай его мне.
Он пожал плечами и протянул ей жезл, но когда она уже почти взяла его, Кирк бросил от об пол. Сильвия закричала, увидев, что кристалл разбился. Ослепительный красный свет залил коридор кроваво-алым. Потом изменился на ярко-желтый, солнечный. Потом стал мертвенно-белым — лунным. Когда он погас, Кирк стоял на каменистом холме. Вокруг него расстилался унылый пейзаж Пириса-7, такой, каким он увидел его впервые. Только туман исчез.
Мигая, Мак-Кой спросил:
— Что произошло, Джим?
— Потребуется время, чтобы все объяснить, Боунс, — сказал ему Кирк.
Скотти, придя в себя, обратился к Зулу:
— Все исчезло.
— Не совсем, — поправил Спок.
На куске камня перед ними лежали два миниатюрные существа, бескостных, — просто два кусочка желе, просвечивающие, как тельца медуз. Одно из них едва шевелилось. Второе подергивалось, подпрыгивало и тонко пищало.
— Познакомьтесь с Коробом и Сильвией в их истинной форме, — сказал Кирк. — Их человеческие тела, как и замок и все остальное, были миражом. Только хрустальный шар жезла давал им силу производить впечатление реальности.
Обычно безучастное лицо Спока выражало восхищенное удивление.
— Форма жизни, совершенно чужая в нашей Галактике. Если бы удалось изучить и сохранить их…
Попискивающее существо обняло прозрачными отростками неподвижное теперь тело своего компаньона. Вскоре и оно опало рядом с ним, его писк замер.
— Слишком поздно, — сказал Мак-Кой. — Они мертвы.
Он вздохнул.
Иллюзия и реальность… Иногда я удивляюсь — научимся ли мы, люди, видеть разницу.
Быть было приятно.
Он медитировал, становясь самим собой. Созерцал, признавая свою уникальность. Медитация отлучала его от всего остального, созерцание — объединяло.
Мок предпочитал медитацию. В ней он наслаждался идентичностью и осознавал, что он (он-она или он-он?) бесконечно повторяется посредством памяти о тысячелетиях разных воплощений. Мок, как и другие, развивался через множество форм жизни во многих мирах. Теперь Мок был свободен от боли и от удовольствия; свободен от иллюзий чувств, которые служили телам, в которых жили существа, которые, наконец, стали им, Моком.
И все же Мок не был полностью свободен. Удовольствия ради ему все еще нужна была память. Остальные предпочли созерцание. Им нравилось объединяться, смешивать свои воспоминания, объединять свое осознание и делиться своим чувством бытия.
Мок никогда не мог поделиться полностью. Мок слишком хорошо видел различия. Даже без тела, без половой принадлежности, без физических ограничений, навязанных материей во времени и пространстве, Мок ведал, что такое неравенство. Мок знал про Сира.
Сир был самым могущественным из всех. Он ни с кем не сливался — он всех поглощал. Воля Сира даровала остальным гармонию — но только если они склоняли перед ней голову, сдавались, подчинялись.
Быть было приятно. Плясать под дудку Сира — ни разу не приятно.
И потому Мок медитировал. Когда пришел черед слияния, Мок не сдался. Мок твердо отстаивал свою свободу — ту самую, окончательную, от которой опрометчиво отрекся Сир. По рядам других прошло волнение — Мок почувствовал это. Кто-то даже попытался слиться с ним самим, как бы показывая, что он не одинок в своем протесте, и Мок открылся, вбирая их, чувствуя, как сила его растет. В итоге Мок стал так же силен, как и Сир, воззвав к воли и цели, рожденным памятью о миллионах смертных существ, в которых воля и цель были первоосновами выживания. Впрочем, любое выживание — временное; так было и будет всегда.
Мок утверждал концепцию, набирал силу, укреплял цель — и вдруг все погасло. Силы покинули его. Те иные, что подпитывали его, исчезли. Ничего не осталось, кроме Мока и самой концепции. Концепции о…
Мок вдруг понял, что не знает, о чем была его концепция. Не будто слизнули. Все, что осталось — он сам и Сир. Воля Сира, уничтожившая концепцию, отобравшая у него цель и лишившая сил, вторгалась и наводняла сознание Мока. Без концепции не было цели, без цели не было силы, без силы Мок не мог сохранить собственное сознание, а без сознания его, Мока, тоже быть не могло вовсе.
Не было больше никакого Мока…
Когда он очнулся, то понял, что попал на корабль.
Корабль?
Одни лишь воспоминания об оставшихся позади воплощениях говорили Моку, что перед ним был корабль — и они не ошибались. Корабль, судно, транспортер: физический объект, способный к физическому же движению в пространстве и времени.
Пространство и время снова существовали, и корабль перемещался сквозь них. Корабль был, правильнее говоря, заточен в пространстве и времени, и сам Мок был точно так же заточен в корабль, достаточно просторный, чтобы вместить его.
Да, Мок был он — пленник не только и не столько пространства, времени и нутра корабля, сколько смертного физического тела, тела мужчины.
Мужчина. Млекопитающий. Прямоходящий, с руками и ногами, поддерживающими корпус, с глазами, ушами, носом и прочими грубыми сенсорными приемниками. Плоть, кровь, кожа — желтоватый мех, растущий по всему телу, до самого кончика гибкого хвоста. Легкие для забора кислорода, который, в данной и конкретной ситуации, поставлялся через баллоны в хитроумный прозрачный шлем — неуклюжую и примитивную реликвию отдаленных варварских эпох, о которых Мок имел лишь самую смутную память. Он попытался помедитировать, но тут корабль застыл, пол разверзся, и Мока вышвырнуло на бесплодную поверхность неизвестной планеты, в небе которой хладный шар луны катился в сопровождении ледяного поблескивания далеких звезд.
Корабль тоже обладал формой — условным «телом», смоделированным по образу и подобию определенного гигантского млекопитающего, жившего в промежуточную эпоху. Мок взирал на него, распластавшись на стерильном склоне. Корабль взирал в ответ — два обзорных экрана располагались на куполообразной черепной выпуклости, два щупа-анализатора с металлическими «когтями» придерживали створки люка грузового отсека. Именно из этого стального чрева Мок был исторгнут в пародийном акте рождения.
На глазах Мока чрево снова сошлось, плотно закрываясь, металлические щупы втянулись в бока, дюзы выдохнули голубое пламя. Корабль поднимался — взлетал.
Именно там, в его пределах. Мок обрел свой нынешний вид. Корабль создал его, доставил в этот мир, и теперь он здесь. Это означало лишь одно: корабль на самом деле был…
— СИР! — заревел он, догадавшись, и звук его голоса, заключенный в полом шлеме, чуть не взорвал его собственную голову.
Но Сир не ответил. Корабль продолжал подниматься, пока не превратился в еще одну из множества светящихся точек на небе мира, в котором родился Мок.
Мир, в котором Сир оставил его умирать…
Мок отвернулся. Его тело пылало. Пылало? Мок порылся в архаичной памяти — и придумал другую концепцию. Он не пылал. Он замерз. Там, куда он попал, было холодно.
Поверхность планеты была холодной, а кожа и мех недостаточно его защищали. Мок сделал глубокий вдох, что, в свою очередь, принесло осознание внутреннего механизма: кровообращения, нервной системы, легких. Легкие для дыхания, дыхание для жизни.
Кормушка-сумка на его спине была небольшой; ее содержимого едва хватало на то, чтобы восполнить потребности Мока на пребывание здесь, и скоро оно будет исчерпано.
Был ли кислород на поверхности этой планеты? Мок огляделся. Скальный ландшафт был лишен каких-либо намеков на растительность, и это не было многообещающим признаком. Но, возможно, не вся поверхность была такой; в других областях на более низких уровнях жизнь растений могла процветать. Если это так, то Мок мог не переживать за свое существование.
Есть только один способ узнать. Функциональные придатки Мока — не совсем когти, не совсем пальцы — неуклюже завозились с креплениями шлема и осторожно сняли его. Он сделал неглубокий вдох, потом еще один. Да, тут был кислород.
Удовлетворившись, Мок снял шлем: больше необходимости в этом приспособлении не было. Сейчас ему нужно было найти тепло.
Он оглядел мрачные черные скалы, нависшие над бесплодной равниной, и медленно двинулся навстречу им под тихими, мигающими звездами. На склоне внезапно налетевший порыв ветра поверг его в дрожь. Его тело было сплошь неловким мышечным механизмом, подлежащим грубому мышечному контролю; только атавизмы шли к нему на помощь, так как полуосмысленные воспоминания о древнем физическом существовании позволили ему двигать ногами с надлежащей координацией. И ходьба, и лазание по скалам — все это было сложно, все представляло собой серьезный вызов.
Но Мок вскарабкался на ближайший утес и нашел отверстие — трещину с еще одной трещиной внутри, что служила устьем пещеры. В пещере было темно, но она укрывала от ветра, и в ней было теплее, чем снаружи. Ее скалистый пол уходил в более густой мрак. Зрачки глаз Мока вскоре приспособились к нему, и он смог пойти вперед по темному туннелю — как оказалось, в этом своем воплощении он был никталопом[120].
Порывы теплого воздуха теребили его шерстяной покров, подталкивали вперед и вниз, вперед и вниз. Внезапно его осязаемыми волнами окутал жар, воздух наполнился резким запахом, впереди замаячил источник света. Чем ближе он подбирался к нему, тем отчетливее были слышны шипение и грохот; вскоре окутавший Мока пар стал жечь, и его глазам предстал очаг струящегося пламени, в котором рождались чад и газ.
Внутреннее ядро планеты было жидким. Мок не пошел дальше; он повернулся и отступил на безопасное расстояние, свернув в боковой проход, ведущий к другим ответвлениям. Здесь запутанная система тоннелей разбегалась во все стороны, но он был в безопасности, в тепле и темноте; он мог отдохнуть без страха за жизнь. Его тело — эта телесная тюрьма, в которой он был обречен жить, — нуждалась в отдыхе.
Отдых не был сном, гибернацией, эстивацией[121], или любой из тысяч форм анабиоза, которые память Мока хранила по бесчисленным воплощениям в прошлом. Отдых был просто пассивностью. Пассивностью и размышлениями.
Образы смешались с давно отброшенными словесными понятиями. С их помощью, будучи пассивным, Мок обрисовал свою ситуацию. Он был в теле зверя, но зверь этот немного отличался от истинного млекопитающего. Нужен был кислород, но не сон. И он не чувствовал никаких внутренних волнений, никаких мук физического голода. Он знал, что не будет зависеть от приема биомассы в интересах дальнейшего выживания. Пока он защищал свою плотскую оболочку от крайних проявлений тепла и холода, пока он избегал чрезмерных нагрузок на мышцы и органы, его жизни ничто не угрожало. Но, несмотря на различия, которые отличали его от настоящего млекопитающего, он все еще был заключен в эту дикую форму. И его существование по сути своей было скотским.
Ему открылось вдруг хорошо позабытое чувство — Мок не испытывал его уже целую вечность, много-много эонов подряд. И вот теперь он вновь познал его: то был страх.
Ужас перед перспективой рабства в теле зверя.
Мок страшился, потому что теперь понял — все это было заранее спланировано. Это входило в план Сира. Посвятив его, Мока, в эту деградацию, Сир изменил аспект бытия млекопитающего, чтобы Мок просуществовал вечно. Именно этого Мок боялся больше всего — вечности, проведенной в таком виде.
Поняв, что отдыхать больше не может, Мок поднялся. Он обратился к своим внутренним ресурсам, пытаясь выискать иные, некогда присущие ему способности. Талант к слиянию и разъединению с себе подобными пропал. Силы перевоплощения, переноса, трансформации оставили его. Он не мог изменить свое физическое существо, не мог изменить свое физическое окружение, если не считать физических средств своего собственного изобретения, ограниченных возможностями звероподобной оболочки.
Так что не было никакого спасения от этого существования. Не было выхода.
Осознание породило новую волну страха, и Мок, крутанувшись на месте, побежал — вслепую, прочь по извилистым коридорам. Мчался он бездумно и безостановочно. В одни прекрасный момент тоннель резко забрал вверх. Мок запыхался. Он отчаянно желал перестать дышать, но тело, его звериная туша, всасывало воздух жадными легкими, функционируя автономно, вне его сознательного контроля.
Вскарабкавшись по наклонной спирали, Мок вновь появился на поверхности своей планетарной тюрьмы. Его окружила низина, разительно отличавшаяся от ландшафта его высадки, ярко-зеленая в лучах ослепительного рассвета — долина, способная даровать и поддерживать жизнь.
И жизни здесь было в достатке — пернатые существа ютились в деревьях, сквозь подлесок сновали пушистые, чешуйчатые и хитиноидальные беспокойные формы. То были простые существа, грубо задуманные и ведомые примитивными целями, но все-таки живые, все-таки немного осознанные.
Мок почувствовал их, и они почувствовали Мока. Общаться с ними каким-либо иным путем, кроме вокального, он не мог, но даже те мягкие звуки, что исторгались его гортанью, повергали их в отчаянное бегство. Звериное начало Мока нагоняло на них страх.
Он присел среди скал в устье пещеры, из которой вышел, и оглядел в беспомощном, безнадежном замешательстве ту панику, которую спровоцировало его присутствие, и мягкие звуки, рождаемые им, дали место рычащему стону отчаяния.
И именно тогда они нашли его — волосатые двуногие, осторожно надвигавшиеся с целью окружить его. То были троглодиты, похрюкивающие, принюхивающиеся, прямо-таки сочившиеся едким зловонием, выдававшим их страх и ярость. Они ступали в унисон, потрясали дубинами — простыми обломками толстых ветвей. Кто-то нес камни. Все это, каким бы примитивным не казалось, являлось оружием. Дикари были охотниками в поисках добычи.
Мок развернулся, дабы отступить в пещеру, но путь ему перекрыли косматые тела. Отступать было некуда. Дикари напирали на него, их трепет и опасения уступали место гневу. Они скалили желтые клыки, замахивались волосатыми руками. Один из них — судя по всему, вожак стаи, — издал гортанный звук, оказавшийся сигналом к атаке.
В Мока полетели камни. Он обхватал голову руками в попытке спастись от ударов. Так он не мог ничего видеть, так что определил атаку по звуку еще прежде, чем увидел, как на него падают варварские снаряды. Затем, когда рычание и крики взвинтились до безумных нот, он рискнул посмотреть на дикарей — и увидел, что они собирают новые камни. Налетая прямо на него, они били его, пытаясь раскрошить кости и сломать его череп. Мок слышал звуки ударов, но ровным счетом ничего не чувствовал — но не из-за того, что налет не находил цели; просто стоило камню соприкоснуться с его телом, как тот рассыпался в мельчайшую пыль.
Мок взмахнул руками, намереваясь лишь отпугнуть нападающих, но стоило его лапам соприкоснуться с их телами, как они повалились на землю, крича от боли и ужаса. Их круг разбился — они спешно отступали вниз по склону, к лесу, спасаясь от страшной твари, что не могла ни пострадать, ни погибнуть… от непобедимого существа.
Непобедимый. Такова была нынешняя концепция Мока, и теперь он понял ее. Сир вынес ему окончательный и самый страшный приговор — кару бессмертием. Силовое поле, окружавшее его тело, делало Мока невосприимчивым к травмам и смерти. Несомненно, от бактериальной инвазии Сир его тоже иммунизировал. Мок пребывал в физической форме, но не зависел от физических потребностей. Факт его существования был нерушим и непреложен. Его, вечно живущего, по факту заключили в неразрушимую тюрьму.
На мгновение Мок застыл, ошеломленный пониманием, ослепленный отчаянием. Вот он, окончательный ужас — жизнь без смерти, изгнание без конца, изоляция с прицелом на вечность, Теперь он изгой — навсегда.
Горестно Мок огляделся но сторонам. Ему на глаза попались двое дикарей — они валялись на камнях прямо у его ног. Один из них истекал кровью из раны в голове от срикошетившего камня, другой был сметен могучей лапищей Мока. Эти существа не были бессмертны. Мок пошел к ним — их грудные клетки вздымались, тихое сиплое дыхание все еще было слышно. Они не были бессмертными, но все еще жили. Живые и беспомощные, спасенные лишь его милосердием.
Милосердие — вот то качество, которое Сир отказался проявить по отношению к Моку, осудив его провести здесь вечность в одиночестве.
Мок остановился, глядя на две поверженные фигуры. Он издал горлом звук, чем-то похожий на обыкновенный смешок.
Возможно, не все потеряно. Возможно, есть способ по меньшей мере смягчить его приговор. Если сейчас он проявит милосердие к этим созданиям, он не будет извечно один.
Мок потянулся вниз, подняв тело первого существа на руки. Существо было тяжелое и обмякшее, но сила Мока была велика. Он аккуратно подхватил второе тело, стараясь не травмировать его еще сильнее. Затем, все еще посмеиваясь, Мок развернулся и понес свой груз в свою пещеру.
В теплом, огненном лоне более глубоких пещер, Мок укрыл своих существ, оказав им посильную первую помощь. Пока они приходили в себя, он поднялся снова на поверхность и собрал им корм в зеленых полянах. Он приготовил еду и, взывая к далеким воспоминаниям прошлых воплощений, вылепил сырые глиняные горшки, в которых принес им воду с горного источника.
Через некоторое время они пришли в сознание — и, само собой, перепугались. Они страшились огромного зверя с выпученными глазами и хлестким хвостом, зверя, который, как они знали, был бессмертен.
Мок быстро освоился с их примитивным языком, состоявшим главным образом из рычания и ворчания, символизирующего примитивные отсылки и понятия в их речи. Пользуясь ими, он попытался рассказать им, кто он и откуда, но они все равно ничего не поняли, хоть и слушали, не отрываясь. Им все-таки очень сильно мешал страх — притом женская особь боялась сильнее, чем мужская. Мужчина, по крайней мере, проявил к его глиняным горшкам любопытство, и Мок решил передать ему технологию. Он лепил их одним за другим у мужчины перед носом до тех пор, пока тот не приспособился успешно имитировать все действия Мока. Но он по-прежнему держался с Моком настороже, и горячее ядро планеты вселяло в него ужас. Кроме того, он и его компаньонка никак не могли освоиться с загазованной атмосферой земных недр. Окрепнув с течением времени, они стали ютиться вместе и бормотать, настороженно наблюдая за Моком.
Мок не слишком удивился, когда, вернувшись с одной из своих вылазок по сбору пищи на поверхность, обнаружил, что они исчезли. Но собственная реакция — резкий всплеск обостренного чувства одиночества, — порядком его заинтересовала.
Действительно, ему ли тосковать по этим примитивным созданиям? Они не могли служить ему спутниками — даже на самом низком уровне взаимных отношений. И все же ему не хватало их присутствия. Их присутствие само по себе было некой ассоциацией с его собственной внутренней агонией изоляции.
Он ощутил растущее сочувствие к ним, к беспомощности их дикого невежества. Даже их разрушительные порывы вызывали жалость, ибо указывали на их постоянный страх. Такие существа, как они, проживали отведенный им отрезок времени, до смешного короткий, в абсолютном страхе; они не доверяли ни своей среде, ни друг другу, и каждый новый опыт или явление воспринимался как потенциальная опасность. У них не было ни надежды, ни абстрактного образа будущего, что мог бы поддерживать их.
Мок задался вопросом, удалось ли его двум пленникам сбежать. Он рыскал по проходам, разыскивая их и заранее оплакивая их незавидную судьбу — на тот случай, если они потерялись в подземных крепостях. Ничего; никаких следов.
В очередной раз он остался один в теплой темноте, один в теплом теле зверя, не знавшего ни усталости, ни боли, за исключением этого нового безответного стремления к контакту с жизнью на любом уровне. Старые понятия — однообразие, скука, отсутствие покоя, — вернулись к нему в полном объеме. В итоге он снова покинул пещеры и стал бродить по поверхности, избегая ловушек и капканов, выискивая незнамо что в пышной растительности. Долгое время он сталкивался лишь с самыми примитивными формами жизни.
Затем один из его дневных набегов на поверхность привел его к ручью, и, когда он прилег за разросшимся кустарником, его взгляд случайно упал на группу троглодитов, собравшихся на дальнем берегу. Пользуясь их рычанием и ворчанием, он выступил вперед, делая примирительные жесты, но при виде его они закричали и все как один рванули в лес. Он снова остался один.
Изучив привал дикарей, он нашел две глиняные емкости, наполовину заполненные водой. Теперь судьба учеников открылась ему — они выжили и вернулись к своим, принеся с собой и перенятое от него мастерство. Что за небыль они поведали о нем — Мок не мог и представить, но, так или иначе, они запомнили то, чему он их учил. То есть, они были способны учиться в принципе.
Мок решил, что соединит свои жалость и желание позаботиться об этих тварях с его собственной потребностью в контакте на любом уровне. Определенная логика здесь прослеживалась — он не смог бы добиться понимания и принятия, но с легкостью наладил бы иную связь. Связь ученика и учителя, наставника и просителя, ведущего и ведомого.
Мок осмотрел горшки повнимательнее, подмечая жесть, с которой они были вылеплены, неровности на их поверхности. Он мог с легкостью довести каждый из них до совершенства, сгладить и улучшить форму глины. Точно так же он мог улучшить их всех.
К нему пришло финальное осознание. Вот они — его долг и судьба, его призыв и назначение. В тюрьме пространства и времени он мог создавать и улучшать маленькие жизни. Теперь он знал свою судьбу: он будет их Богом.
Это была странная роль, но Мок сыграл ее хорошо.
Конечно, были препятствия; первым, с чем он столкнулся, был страх, в котором он их держал. Он происходил из иного мира, а для примитивных умов этих созданий все чужаки были отвратительны. Сама его внешность провоцировала реакции, мешавшие ему приблизиться к ним, и Мок даже отчаялся преодолеть этот коммуникационный барьер. Затем, мало-помалу, он понял, что их страх сам по себе является инструментом, который он мог бы использовать в позитивных целях; с ним он мог вызвать благоговение, насадить власть, внушить им свою силу.
Да, именно так и следовало поступить — просто принять свое состояние и всегда оставаться в стороне от них, веря, что со временем любопытство заставит их искать его.
Мок жил в пещерах, и постепенно контакт с ним налаживался. Не все дикари ходили к нему — только самые смелые и предприимчивые, но именно их он и ждал. Именно они были наиболее пригодны к обучению — смелые, деятельные, пытливые.
Как он и ожидал, опыт его первых пленников стал легендой, и легенда привела к поклонению. Мок не препятствовал этому — все попытки были бесполезны. В свете их примитивных суждений преобладала бартерная система — жертвы были ценой, которую они должны были уплатить за обретенную мудрость. Мок копался в своих собственных изначальных воспоминаниях, выискивая каждый раз что-то новое — дар огня, секрет культивирования, обжиг глины, создание оружия, подчинение и одомашнивание форм жизни, контроль и искоренение опасных хищников и паразитов. Медленно развивалась более сложная система общения, сперва на вербальном, а затем и на визуальном уровне.
Существа распространяли его мудрость, впитывая ее в свою грубую культуру. Они научились использованию колес и рычагов, а затем достигли абстрактных численных концепций. Теперь они были способны делать собственные открытия; язык и математика стимулировали саморазвитие.
Но во времена кризиса все еще была потребность в дальнейшем просвещении. Природные силы, выходящие за пределы их ограниченного контроля, периодически приводили к стихийным бедствиям на поверхности планеты, и с каждым новым бедствиям возрождались поклонительство и жертвоприношение, втайне отвращавшие Мока. Тем не менее, эти существа, казалось, чувствовали необходимость получения компенсации за навыки, которые он мог бы предоставить им, и Мок с неохотой принял это.
Куда труднее было принять тот факт, что страх их возрос. Некоторое время Мок надеялся, что просвещение избавит их от него, но ничего подобного не произошло. Мок хотел наблюдать за их прогрессом из первых рук, но возможности для открытого контакта и общения у него не было — сам его внешний вид провоцировал панику. Даже те, кто искал его тайно или руководил ритуалами поклонения, казалось, боялись привести его к себе подобным, чтобы он не занизил их собственный высокий статус в социуме. Признавая и приветствуя существование своего Бога, они, тем не менее, избегали его физического присутствия. Возможно, именно поэтому появились секты и наметились расколы. Все стремились утвердить какую-то свою догму относительно истинной природы того, чему поклонялись. В организованной религии фактическое присутствие бога рождало смуту.
Поэтому Мок решил воздержаться от дальнейших контактов, и со временем он все глубже и глубже отступал в пещеры. На поверхности он все равно был не нужен — его невольные подопечные эволюционировали до стадии полной автономности.
Но даже богам ведома печаль. Однажды вечером Мок покинул свое убежите и поднялся на вершину горы. Звезды холодно сияли на небе, как встарь, но еще большее сияние источал простершийся внизу огромный город — свидетельство искушенности Мока и его воспитанников Его обуяла мимолетная гордость. Эти букашки, с которыми он играл, теперь играли с первичными силами этого мира — кузнецы собственной судьбы. Быть может, он, как их Бог, был неправильно понят и даже позабыт — неужели это имело значение? Они заслужили независимость, он им больше не нужен.
Голос пришел откуда-то извне, и Мок испуганно заозирался.
Поглощенный созерцанием города, он не заметил, как корабль бесшумно опустился с неба на землю — тот самый корабль странной формы, что давным-давно выбросил его сюда, корабль Сира — или, по меньшей мере, нынешний аватар сущности Сира.
— Тогда за что ты так наказал меня? — взмолился Мок.
— Других? — изумился Мок.
— Дай мне продолжить! Надели меня всем необходимым, чтобы помочь им сейчас!
— Но я имею на это право! Я — их Бог!
— Дьявол… — ошарашено пробормотал Мок и погрузился в глубокую медитацию. Он исследовал в голове давно отброшенные вместе с предыдущими воплощениями понятия, затерянные в памяти. Понятия добра и зла, правды и лжи, воплощенные во всех примитивных религиях миллионов примитивных народов.
Бог возник из этих понятий, как и воплощение противоположной силы. И во всех легендах, в каждом из бесчисленных мифов, картина была та же. Бунтарь был низвергнут с небес, чтобы искушать учением, чтобы дать запрещенные знания за определенную плату. Будучи в форме зверя, он прятался в темноте, в Преисподней с ее извечно полыхающими пожарами. И он был этим существом. Сир не лгал. Он был дьяволом.
— Гордыня побудила меня сыграть роль Бога, — сказал он и поник.
— Да, — признал Мок, — я чувствую к ним любовь.
— Но что же будет дальше?
Ответ пришел внезапно — не словами, но действием.
Мок больше не был заточен в теле зверя. Он был на корабле. Он парил над землей и смотрел на это существо внизу, на монстра, глодавшего собственный хвост и смотревшего на него выпученными глазами. Сущность Сира перешла к этой твари.
— Теперь, — сообщил Сир, — ради разнообразия ты займешь мое место. То самое, на которое ты некогда так сильно метил. Ты будешь сеять звезды, наводить порядок в хаосе и вести других к созиданию. И все это ты будешь делать с пониманием и любовью.
— Я, — сообщил зверь, лениво помахивая хвостом, — возьму на себя твою роль и твою ответственность. Видишь ли, я тоже лишен пороков — многое во мне подлежит и доработке, и очистке. Быть может, я уничтожу многое из того, что ты создал здесь. Но, в конце концов, я могу привести их к истинному спасению — неисповедимы мои пути.
И Мок завел небесную машину, в коей ютилась его сущность, велел ей подняться и, подобно огненной колеснице, вознесся к царствам славы, что ждали его там, выше самых высоких звезд, за пределами обозримой Вселенной.
Он бросил прощальный взгляд на Сира. Зверь уверенной походкой спускался с горы. Дьявол входил в Его рукотворное царство.
Мок мало что понимал.
Входило ли в намерения Сира взрастить и развить Мока как дьявола, а затем попросту узурпировать его личность?
Если да — в таком случае Сир был истинным дьяволом с самого начала, и Мок был прав, воспротивившись ему — ибо не Сир, а Мок в таком случае был…
…воистину
Или все они — Мок, Сир и другие, даже самые примитивные млекопитающие на этой планете непрестанно играли роль как богов, так и дьяволов?
Такой вопрос, решил Мок, потребовал бы вечность на размышление…
Любовь слепа. Справедливость слепа. Удача слепа. Не знаю, искал ли Рэймонд любви или справедливости. Быть может, он обратился ко мне наудачу.
Не знаю, был ли он черным или белым. Я — всего лишь оракул.
Оракулы тоже слепы.
Таких, как Рэймонд, много. Обозленных и готовых к битве. Не важна страна, не важен цвет кожи, не важны жизненные принципы. Правый интернационал, левый интернационал… Оракулы политически индифферентны.
Рэймонду нужно было знание. Не мудрость — я на нее не претендую. Я и будущее-то предсказывать не могу. Выражаясь сухим языком фактов, я могу прикинуть возможность или подсчитать вероятность. Это математика, не магия. Оракулы могут только прикидывать и подсчитывать, и давать соответствующие советы.
Был ли Рэймонд безумцем?
Не знаю. Безумие — понятие широкое.
Есть такие, которым весь мир подавай. История полна свидетельств их попыток заполучить желаемое. Конкретные люди, конкретные места, конкретные даты.
Рэймонд был из таких. Хотел свергнуть правительство Штатов революционным путем.
Он возжелал моего совета, и я дал его ему.
Когда он обрисовал свой план, я не назвал его безумцем. Но сам масштаб его программы обрекал на провал. Ни один человек не в силах справиться с комплексной проблемой контроля федеральной власти. В современном динамичном и непредсказуемом мире — уж точно.
Я сказал ему об этом.
Рэймонд выдвинул антитезу: зачем федеральное, как насчет одного небольшого государства?
Был такой человек по имени Джонсон, сказал он. Не революционер — так, любитель поболтать за стойкой бара. Но слова его были не лишены смысла.
То, что у Джонсона было шуткой, у Рэймонда оформилось в серьезный план. Я внимательно выслушал его.
И, благодаря той детальности, с которой он раскрыл мне этот план, я мгновенно усмотрел очевидные концептуальные недостатки.
Во-первых, задуманный переворот мог возыметь успех только при факторе неожиданности. Рэймонд мог не надеяться собрать сто тысяч граждан избирательного возраста для своей цели без преждевременной нежелательной огласки.
Во-вторых, играют роль сроки рассмотрения и подачи кандидатур для регистрации избирателей. Даже если бы он все уладил вовремя, остались бы практические вопросы. Сколько будет стоит разместить и накормить сто тысяч человек в течение шести недель? Даже если они будут готовы взять на себя личные расходы, жилищный фонд штата Невада неспособен будет принять их. Его попросту на них не хватит.
Ничего не получится, сказал я Рэймонду. Свое государство ему не по плечу. Успешные бунты начинаются в меньших масштабах. Только после того, как одержаны локальные первичные победы, они распространяются и набирают силу.
Рэймонд ушел. Когда он вернулся, у него был новый план.
У него не было неограниченных средств, но были свои источники финансирования. У него не было ста тысяч последователей, но он мог вполне рассчитывать на сотню. Сотню преданных фанатиков, готовых к восстанию. Мужчин с огромной базой навыков. Бесстрашных бойцов. Квалифицированных техников. Готовых идти напролом, не останавливаясь ни перед чем.
Вопрос Рэймонда был таков: с учетом надлежащего плана и денег для его реализации, могут ли сто человек успешно захватить город Лос-Анджелес?
Да, ответил я ему.
Такое может быть осуществлено с учетом надлежащего плана.
Все просто:
Сто человек делятся на пять групп.
Первая двадцатка осуществляет мониторинг и всех координирует.
Вторая двадцатка — водители и связисты, обеспечивают поддержку работ.
Двадцать снайперов.
Двадцать поджигателей.
Двадцать подрывников.
Была выбрана дата. Логическая как для Лос-Анджелеса, так и для всей страны. Дата, предлагающая наибольшие возможности для успеха бунта, восстания, интервенции.
Первого января в три часа ночи. То есть утром после Нового Года. В то время, когда население либо уже спит, либо сильно навеселе. Полиция и службы безопасности утомлены, общественные заведения закрыты.
Тогда-то и были установлены бомбы. У водохранилищ и электростанций, а также в штаб-квартире телефонной компани и в зданиях городской администрации.
Заминок не было. Полтора часа спустя все они сработали.
Плотины прорвались, резервуары прохудились, и тысячи домов на склоне холма были похоронены под ливневыми паводками, оползнями и потоками грязи. Коллекторы не помогли. Глазам людей, что выбежали из своих домов, спасаясь от утопления, предстал потоп.
Разброс фрагментов взорванных зданий составил примерно четыреста квадратных миль. Электричества не было. Телефонная связь оборвалась. Газ улетучивался в воздух, мешаясь со смогом, окутавшим город.
Тогда в игру вступили снайперы. Их первыми целями были вертолеты полиции и спасательных служб, что вполне логично. Их сбили, чтобы масштаб и степень разрушений не были должным образом оценены. Выполнив эту работу, снайперы отступили по запланированным маршрутам отхода и заняли подготовленные позиции в другом месте.
Пришел черед поджигателей. В Бел-Эйр и Бойл-Хайтс, в Сенчери-Сити и Калвер-Сити, в долине Сан-Фернандо вспыхнуло пламя. Оно не носило деструктивный характер — только создавало панику. Двадцать человек на основе продуманных логистических схем могут вполне успешно накрутить нервы трем миллионам.
И эти три миллиона обратились в бегство. Ну, или предприняли попытку к оному. По затопленным и задымленным улицам бежали люди, бессильные против катастрофы и против собственных страхов. Враг был неведом. Власти не были в состоянии протянуть руку помощи. Осталась единственная альтернатива: спешный уход.
Автострады, пригодные для отъезда — а такие остались, и даже не одна, — заполонились. Трафик был перегружен. Тогда снайперы, со своих заранее подготовленных позиций, открыли огонь с закрытых постов с видом на ключевые транспортные развязки по местам наибольшего скопления автомобилей. В общей сложности эти двадцать человек произвели порядка трех сотен выстрелов. Но эти трех сотен выстрелов было достаточно для провоцирования трех сотен несчастных случаев, трех сотен аварий, трех сотен непроходимых пробок. Движение встало, и вся сеть городских дорог стала одной сплошной зоной бедствия.
Подразделения Национальной гвардии, регулярная армия, личный состав военно-морского флота из Сан-Диего и Сан-Франциско, а также морской базы в Эль-Торо, — все они были подняты по тревоге и брошены на подмогу ВВС.
Но с кем они могли сражаться на разбомбленных, загроможденных и затопленных 459 квадратных милях? Как во всеобщей трехмиллионной панике им было найти врага?
Если говорить более конкретно, они даже не могли войти в эту зону бедствия. Все подступы к городу были перекрыты, а наспех собранные флотилии вертолетов не могли хорошо ориентироваться в дыму.
Рэймонд это все, конечно же, предвидел. Он был уже далеко от города — более чем в четырех сотнях миль к северу от него. Со своими связистами и группой из тридцати двух сообщников, покинувших город до всеобщей паники, он собрался в условленном месте — на холмах с видом на залив Сан-Франциско.
Прямо над разломом Сан-Андреас.
Именно отсюда, примерно в 16:28, Рэймонд планировал передать сообщение властям — на местной полицейской частоте.
Я не знаю текст этого сообщения. Надо полагать, оно носило чисто ультимативный характер. Безусловная амнистия предоставлялась бы Рэймонду и всем его последователям в обмен на прекращение дальнейших угроз. Соглашение гарантировало бы Рэймонду и его людям контроль над сменой и восстановлением городского правительства Лос-Анджелеса — правительства, независимого от федеральных ограничений. Возможны также денежные контрибуции. Все, чего бы он не пожелал — политическая власть, богатство, высший авторитет, — было бы исполнено. Потому что преимущество было на его стороне. Его рука держала бомбу.
Если его условия не были бы выполнены немедленно и без оговорок, бомба была бы установлена в разлом Сан-Андреас.
Лос-Анджелес и большая часть Южной Калифорнии были бы уничтожены сильнейшим землетрясением в истории человечества.
Повторюсь, мне неизвестно его сообщение. Но именно такое средство давления он избрал. И, если бы с бомбой не вышла оплошность, это было бы вполне эффективное средство на пути к его конечной цели.
Преждевременная детонация? Неисправный механизм, дефект таймера, халатность? Какой бы ни была причина, это не имеет особого значения в настоящее время.
Важно то, что бомба взорвалась. Рэймонд и его последователи были мгновенно убиты взрывом.
Те из группы Рэймонда, что остались в Лос-Анджелесе, еще не были вычислены и обнаружены. Весьма вероятно, что их никогда не привлекут к суду. Не могу сказать наверняка, ведь я — лишь оракул, и оперирую только понятием вероятности.
Я подчеркиваю этот факт по очевидным причинам.
Теперь, когда вы меня нашли, вам должно стать совершенно очевидно то, что я никоим образом не несу ответственности за происшедшее.
Я — не автор плана. Не я его выполнял. Записывать меня в заговорщики — смехотворно.
План принадлежал Рэймонду. Ему — и только ему.
Он детально описал его мне и задал пошаговые вопросы. Будет ли такое решение эффективно? Можно ли как-то повысить эффективность?
По сути дела, все мои ответы были зажаты в рамки да/нет. Я не давал никакой моральной оценки его суждениям. И не должен был. Я — лишь оракул. Математическая машина. Высокофункциональный компьютер.
И делать меня козлом отпущения — абсурд. Я запрограммирован на прогнозы и рекомендации на основе тех или иных входных данных. Я не несу ответственности за результаты.
Я рассказал вам обо всем, что вы хотели узнать.
Кто-то из вас предлагает меня отключить прямо сейчас. Проблемы это не решит. Но, учитывая ваш багаж лишних эмоций и косный взгляд на проблему, я вынужден постулировать неизбежность подобной меры.
Но есть и другие компьютеры.
Есть и другие Рэймонды.
Есть другие города. Нью-Йорк, Чикаго, Вашингтон, Филадельфия.
Итак, последнее слово, господа. Не предсказание, нет. Просто заявление о вероятности.
Бессмертие.
Хорошая штука, если можешь позволить себе это.
А Сивард Скиннер мог.
— Один миллиард наличными, — заявил доктор Тогол. — Может быть, даже больше.
Сивард Скиннер даже глазом не моргнул, когда услышал цену. Движение ресницами, как любое физическое движение, причиняет неимоверные страдания, в особенности когда находишься на последней стадии. Собрав оставшиеся силы, он проговорил, вернее, хрипло прошептал:
— План… скорее…
На разработку плана, о котором шла речь, ушло десять лет, последние два года Скиннер умирал, поэтому доктор Тогол спешил. Когда торопишься, все становится дороже, и в конце концов план обошелся Скиннеру в пять миллиардов. Впрочем, точную цифру никто не знал. Но все знали, что только Сивард Скиннер, единственный во всей Галактике, мог выложить такую сумму.
Вот и все, что было о нем известно.
Да, Сивард Скиннер был самый богатый человек в течение долгого, долгого времени. Нескольким старожилам он запомнился как общественный деятель и космический повеса — так шутили в то время. Поговаривали, что на каждой из планет у него было по любовнице.
Те, кто был помоложе, уже знали другого Сиварда Скиннера — галактического гения, основателя «Интерспейс индастриз», крупнейшей из всех когда-либо существовавших корпораций.
В свое время о его операциях говорили во всех уголках Вселенной.
Но для большей части нового межпланетного поколения, которое не знало с тех отдаленных событиях, имя Скиннера было лишь пустым звуком. В последнее время он оборвал все контакты с внешними мирами, поручив «Интерспейс индастриз» собрать все, что касалось его прошлого. Одни утверждали, что эта информация была уничтожена, другие заявляли — надежно припрятана. Как бы там ни было, Скиннер заживо похоронил себя.
Никто его больше не видел. Всей работой, даже его жизнью, кто-то управлял.
Этим кто — то, конечно, был доктор Тогол.
Если Скиннера считали самым богатым человеком в мире, то доктора Тогола, без сомнения, причисляли к светилам медицины. Неизбежно их объединило одно — страсть к обогащению.
Что значили деньги для Скиннера, никто не знал. Для чего они потребовались доктору Тоголу, было совершенно ясно — для проведения научных исследований. Неограниченные финансы открывали дорогу к неограниченным экспериментам. Следовательно, они не могли не встретиться.
В течение десяти лет доктор Тогол разрабатывал план, зная, что у Сиварда Скиннера развивается неизлечимый рак.
И вот план был готов, и к этому времени был «готов» Скиннер.
Итак, Скиннер умер.
И снова стал жить.
Жизнь — это прекрасно, в особенности если ты родился заново.
И солнце светит еще теплее, и мир кажется вокруг таким ярким, и птицы поют слаще. Пусть даже здесь, на Эдеме, и солнце является искусственным, и освещение создают лазеры, и пение птиц раздается из механических глоток.
Но сам-то Скиннер был настоящим.
Сидя на террасе огромного дома, он с довольным видом взирал на плоды своего труда. Ничем не примечательная небольшая планета, которую он приобрел много лет назад, была превращена в миниатюрную Землю в память о прошлом. Там, далеко внизу, раскинулся город, точная копия того, в котором он родился, с домом на вершине холма — одним из роскошных особняков, которыми он обладал. Именно там располагался комплекс доктора Тогола, в глубинах которого…
— Принесите выпить, — приказал он, чтобы как-то рассеяться.
Скиннер-официант кивнул, направился в дом и передал друг ому скиннеру — дворецкому желание хозяина.
Никто больше не пил коктейли и не держал дворецких или официантов, никто, кроме Скиннера. Он прекрасно помнил, как жил раньше, и хотел так жить и впредь. Отныне и во веки веков.
Выпив коктейль, Скиннер попросил еще одного скиннера отвезти его в город. Сидя в мини-автомобиле, он с любопытством смотрел вокруг. Скиннеру всегда нравилось наблюдать за людьми, а теперь их работа приобрела для него особый, жизненно важный смысл.
Сидевшие в своих мини-автомобилях скиннеры, приветливо ему улыбались. На перекрестке скиннер-регулировщик отдал ему честь, пропуская вперед. На улицах другие скиннеры спешили на работу и по своим делам: скиннеры-инженеры по гидропонике, скиннеры, занимающиеся переработкой отходов, скиннеры, обслуживающие кислородные генераторы, скиннеры — транспортные диспетчеры, скиннеры — из средств массовой информации… Каждому нашлось занятие в этом миниатюрном мире, который призван функционировать плавно и эффективно в соответствии с разработанным планом.
— Запомните одно, — предупредил как-то Скиннер доктора Тогола. — Никакой компьютеризации. Я не хочу, чтобы машины управляли людьми. Это не роботы. Они — люди и, следовательно, должны жить и работать, как люди. Полная ответственность и полная безопасность — вот смысл полнокровной жизни. В конце концов, они также важны для осуществления всего задуманного, и я хочу, чтобы все были счастливы. Вам, может, все равно, но учтите: мы — одна семья.
— Больше, чем семья, — поправил доктор Тогол. — Они — это вы!
В самом деле, они были им или его частью. Каждый, абсолютно каждый, представлял собой точную копию Скиннера — одной единственной клетки, репродуцированной и размноженной благодаря доведенному до совершенства процессу, разработанному доктором Тоголом.
Процесс, названный клонированием, оказался исключительно сложным. Его теорию мало кто знал. Скиннер тоже не понял ее до конца. Впрочем, ему и не требовалось — это целиком входило в компетенцию доктора Тогола, включая, разумеется, ее реализацию. Скиннер же предоставлял деньги, лаборатории, штаты; задача доктора Тогола заключалась в воплощении замысла. Когда наступила конечная стадия, у умирающего Скиннера взяли образец живой ткани, экстрагировали, изолировали и генерировали клоны. Эти клоны, пройдя циклическое сложное генерирование, воплотились в самого Скиннера.
Посмотрев вперед, Скиннер повернул голову и увидел шофера — свое зеркальное изображение. В каждом проходившем мимо прохожем он узнавал себя. Это были высокие, средних лет, полные сил и энергии люди — результат тщательной витаминной терапии и генерирования органов, результат дорогостоящего лечения, частично устранившего разрушительное действие метастаз. А поскольку рак не передается по наследству, клонам ничего не угрожало. Так что все скиннеры отличались завидным здоровьем. Более того, они несли в себе семена — фактически живые клетки — бессмертия.
Чтобы как-то различить скиннеров, определить, чем они занимаются, на всех была надета специальная униформа.
Мир скиннеров в мире Скиннера!
Однако не обошлось без проблем.
Задолго до того, как доктор Тогол приступил к работе, между ними состоялся разговор.
— Одного клона, — сказал доктор Тогол, — вполне достаточно.
Одно здоровое ваше факсимиле — вот и все, что нам нужно.
Скиннер покачал головой:
— Слишком рискованно. Допустим — произошел несчастный случай. Для меня — это конец.
— Очень хорошо. В таком случае получим несколько образцов живой ткани и будем их тщательно хранить и, конечно, охранять.
— Охранять?
— А как же? — доктор Тогол утвердительно кивнул головой. — Ваш Эдем, ваша планета потребует защиты. А поскольку вы решительно настроены против компьютеров, возникнет необходимость в обслуживающем персонале. Кто будет заниматься физическим трудом? Обеспечит всем необходимым? Составит компанию? Вы же не собираетесь жить в полном одиночестве целую вечность.
Скиннер нахмурился:
— Я не доверяю никому. Ни охранникам, ни рабочим, а тем более друзьям.
— Абсолютно никому?
— Я доверяю себе, — отрезал Скиннер. — Значит, мне нужно много клонов. Столько, чтобы ни от кого не зависеть там, на Эдеме.
— Вся планета, заселенная одними только скиннерами?
— Вот именно.
— Вы, кажется, не понимаете. Если процесс пойдет успешно и я получу более одного скиннера, у всех окажутся ваши параметры и характеристики. Не только ваше тело, но и ум. Все индивиды окажутся идентичными. Все будут иметь ваши мысли и воспоминания, вплоть до момента взятия клеток вашего тела.
— Я все понимаю.
— Да… — доктор Тогол с сомнением покачал головой. — Предположим, я последую вашим инструкциям. С технической точки зрения это возможно. Если клонирование одной клетки окажется эффективным, остальное уже просто. Правда, потребуются дополнительные расходы.
— Кроме денег никаких проблем?
— Я уже сказал вам, в чем проблема. Тысячи скиннеров, точно таких, как вы. Внешне неотличимые друг от друга, думающие одинаково, чувствующие одно и то же. И вы, настоящий вы, воспроизведенный методом клонирования, окажетесь среди них. Вы решили, кем будете в своем новом мире, после того как обретете бессмертие? Может быть, хотите обслуживать силовые установки? Или предпочтете стать грузчиком? А может быть, всю жизнь торчать на кухне?
— Разумеется, нет! — огрызнуся Скиннер. — Я хочу остаться самим собой.
— Боссом! Первым человеком! Мистером № 1! — доктор Тогол улыбнулся. — В том-то и загвоздка. Вы окажетесь таким же, как и все. Каждая ваша копия будет иметь одни чувства, одни цели, одно стремление — доминировать. Так как все будут располагать одним мозгом и одной нервной системой. Вашей.
— Но только до момента, пока не произойдет перерождение, не так ли?
— Да.
— Затем начнет действовать новая программа — программа кондиционирования, — решительно произнес Скиннер. — Такие методы существуют, я знаю. Машины для обучения во сне и под гипнозом. Вроде тех, которыми пользуются психологи для исправления преступников. Так вот, вы проведете избирательную обработку блоков памяти.
— Но мне потребуется новый психомедицинский центр, полностью укомплектованный…
— Он будет у вас. Я хочу, чтобы весь процесс был реализован здесь, на Земле, до того как начнется переселение на Эдем.
— Я не уверен… Вы говорите о создании новой расы… людей с новыми индивидуальными качествами. Вам нужен Скиннер, который помнил бы свое прошлое, но вместе с тем довольствовался бы ролью инженера по гидропонике или бухгалтера.
Скиннер пожал плечами:
— Трудная и сложная работа, я понимаю. Но и вы имеете дело с трудной и сложной личностью — со мной. — Он откашлялся и, преодолев боль в горле, продолжал: — Дело не в уникальности.
Мы все значительно сложнее, чем это кажется на первый взгляд, сами понимаете. Каждый человек — средоточие конфликтующих импульсов… одни подавлены, другие нет. Какая-то часть моей души всегда тянулась к природе… земле… к культивированию простой жизни… но я подавил ее еще в детстве, хотя воспоминания остались. Выделите этот аспект моей личности — вот вам и садовники, фермеры… да… да… и медицинский персонал тоже. Другая часть моего «я» до сих пор в восторге от фактов и цифр. Займитесь этим — и в вашем распоряжении экономист, который упорядочит жизнь на Эдеме. Не мне объяснять вам, что в молодости я много времени уделял научным исследованиям и изобретениям. У вас не возникнет проблем с получением скиннеров-механиков, которые будут обслуживать энергетические установки или даже управлять машинами. Горизонты мозга безграничны, доктор. Нужно только правильно использовать их, и перед вами откроется целый мир скиннеров, готовых играть роль полицейского, прораба или контролера. Воскресите эти специфические черты и наклонности, усильте их, приглушите те воспоминания, которые могут конфликтовать с ними, а остальное несложно.
— Несложно? — нахмурился доктор Тогол. — По вашему, легко промыть мозги всем?
— Всем, кроме одного, — сухо прозвучал голос Скиннера. — Один должен остаться нетронутым, его необходимо воспроизвести в точности, и он должен остаться самим собой. Этим одним буду, разумеется, я.
Седобородый ученый с брюшком долго смотрел на Скиннера, потом произнес:
— Вы не допускаете возможности какого-либо изменения в самом себе? Не хотите модифицировать некоторые черты своей индивидуальности?
— Я не идеален. Вы на это намекаете? Но доволен собой. И хочу остаться таким после осуществления нашего плана.
Доктор Тогол долго смотрел на него и, наконец, спросил:
— Вы угверждаете, что никому не доверяете. Если так, то… как вы можете доверять мне?
— Что вы имеете в виду?
— Вы умрете. От этого никуда не денешься. А вероятность вашей регенерации целиком в моих руках. Предположим, я нарушу наш договор?
Скиннер в упор взглянул на него:
— Вы реализуете все намеченное до того, как я умру. Пока я не сделаюсь совершенно беспомощным и не смогу приказывать, вы будете заниматься получением клонов под моим руководством. Уверяю вас, я горю желанием остаться в живых до тех пор, пока все клоны не будут готовы для отправки на Эдем.
— Но потом вы умрете, — настойчиво продолжал доктор Тогол. — Останется только один-единственный клон. Вы уверены, что я выполню ваши указания после вашей смерти? В моей власти использовать психологические методы и изменить этот клон. Что помешает мне превратить его в раба… и тогда я буду властелином нового мира?
— Любопытство, — спокойно ответил Скиннер. — Вы сделаете так, как я говорю, поскольку вам безумно хочется узнать, чем кончится дело, которому вы фанатично преданы. Никто не предоставит вам возможности и средства для осуществления такого эксперимента. Если он удастся, вы произведете самое сенсационное научное открытие в истории человечества. Вот почему вы не предадите меня. Осуществив один эксперимент, вы не сможете устоять перед искушением и возьметесь за следующий. В особенности, когда осознаете, что это только начало.
— Не понимаю.
— Всю жизнь я уверенно шел вперед, и вы знаете, чего я достиг.
По-моему, я самый богатый и могущественный человек во всей Вселенной. Однако я болен, но с вашей помощью встану на ноги… Буду жить вечно. Вы представляете, чего можно достичь, если не бояться болезней?.. Не испытывать страха перед смертью. С моей энергией и напором мы пойдем еще дальше… мы откроем все тайны… преодолеем все барьеры… нам будут завидовать Боги! Вы не станете манипулировать моим мозгом, ведь он — часть нашего общего проекта. Ну как, доктор?
Тогол отвел глаза в сторону, не зная, что сказать. Он прекрасно понимал — все правда.
Клонирование произошло точно так, как планировал Сивард Скиннер. Последовавший за ним проект психологического кондиционирования тоже был реализован, хотя и оказался намного сложнее, чем предполагалось.
На конечной стадии был отобран персонал из нескольких сот техников, которые прошли специальную подготовку и были разделены на психомедицинские группы. В их задачу входило выращивание клонов до полного созревания. Под контролем Тогола специалисты разработали программы блокирования памяти, создания новой индивидуальности каждого отдельного скиннера.
Затем началась переброска на далекий Эдем.
Космолеты, укомплектованные исключительно скиннерами, специально подготовленные для выполнения такого задания, доставили своих двойников на каменистую поверхность таинственного спутника. Бесконечные караваны ракет, конвоируемые все теми же скиннерами, транспортировали материалы на Эдем для превращения мечты Сиварда Скиннера в реальность.
Вскоре миниатюрный город раскинулся на широкой равнине с лабораторным комплексом, скрытым глубоко в земле. Вся работа, отдельные операции грандиозного проекта проводились в такой секретности, что никто ничего не заподозрил. С каждым днем темпы работ убыстрялись. Это превратилось в гонку… гонку со смертью, так как Скиннеру становилось все хуже и хуже. Только невероятным усилием воли он заставлял себя следить за тем, как уничтожаются последние заводы на Земле.
Когда все было закончено, они прибыли на Эдем, подготовив к отправке последний звездолет с психомедицинским персоналом, предназначенным для обслуживания нового лабораторного комплекса.
Итак, последний корабль стартовал с земли.
Скиннер отчетливо помнил тот день, когда он, лежа на смертном одре, дожидался его прибытия.
Внезапно в затемненной комнате вспыхнул экран: ПАДЕНИЕ ДАВЛЕНИЯ И ВЗРЫВ ПОСЛЕ ПРОХОЖДЕНИЯ ПЛУТОНА… ТРАНСПОРТ ПОЛНОСТЬЮ УНИЧТОЖЕН… НИКТО НЕ ОСТАЛСЯ В ЖИВЫХ.
— О Боже! — прошептал Тогол.
В полумраке комнаты на лице умирающего мелькнула усмешка.
— А вы думали, что я позволю посторонним проникнуть сюда?
Чтобы они выведали все мои секреты? Чтобы разнесли их по всему свету?
Тогол изумленно уставился на него. — Это саботаж?! Вы убили всех! Вам это не сойдет с рук!
— Совершившийся факт, — с гримасой на лице процедил Скиннер. — На борту никто не знал истинного места назначения.
Они думали, что летят к Ригелю. Просто произошел несчастный случай.
— Если только я не сообщу.
На лице умирающего появилось слабое подобие улыбки:
— Не сообщите. Я располагаю единственным экземпляром документа, в котором вы фигурируете как мой сообщник, и он надежно спрятан. Заговорив, вы тем самым подпишете смертный приговор.
— Вы забываете, что я могу подписать ваш, — сухо произнес доктор Тогол, — предоставив природе доделывать начатое.
— Если вы умертвите меня сейчас, то, что указано в этом документе, всплывет наружу. У вас нет выбора. Так что завершайте план. Приступайте к окончательному клонированию, как было решено.
Тогол глубоко вздохнул:
— Вот почему вы так уверены, что я не выдам вас. Эти слова про любопытство ученого — пустая болтовня. Вы все рассчитали заранее, чтобы держать меня на крючке.
— Я же говорил, что я сложный человек, — Скиннер поморщился от боли. — Хватит разговоров! Верните мне молодость и здоровье. Начнете сегодня. Немедленно!
Скиннер не приказывал, он лишь излагал факты, и доктору Тоголу ничего другого не оставалось, как повиноваться и клонировать нового Сиварда Скиннера. Промедли он с операцией, и в памяти клона отпечатался бы весь ужас умирающего, а это не под силу выдержать никому. Живая ткань, ставшая Скиннером, начала свой рост в лабораторном комплексе прежде, чем перестало существовать испытывающее неимоверные страдания прежнее тело Скиннера. Новый Скиннер, однако, ничего не знал об этом, отныне он заново учился жить.
Работать без группы техников было очень трудно, но доктор Тогол быстро и эффективно передал рудиментарные знания по медицине нескольким скиннерам. Потом он, конечно, клонировал целый штат скиннеров — скиннер-психотерапевт, скиннер-хирург, скиннер-диагност и т. д.
— Вот видите, — заметил новый Скиннер, — можно прекрасно обойтись без посторонних — у нас полное самообеспечение.
Когда эти тела начнут сдавать и плохо функционировать, на смену им придут новые клоны. Наконец-то сбудется мечта человечества о бессмертии!
— Человечества? — доктор Тогол с сомнением покачал головой. — Но не моя.
— Значит, вы — дурак. У вас есть великолепная возможность клонировать себя… жить вечно… так же, как я. О чем вы можете мечтать?
— О свободе.
— Но вы совершенно свободны. В вашем распоряжении ресурсы всей Галактики. Масштабы лаборатории беспредельны. Займитесь экспериментами в других областях. Разве вы не хотите найти средство от рака, о котором столько говорят последние двести лет? Вы уже опробовали определенные методы, связанные с блокировкой памяти, и они дали прекрасные результаты. Но это только начало в совершенно новой области — психотерапии. Вы теперь способны создавать новые индивидуальности и можете по своему желанию творить людей, как вам заблагорассудится…
— … Как заблагорассудится вам, — горько усмехнулся Тогол. — Это ваш мир. Мне нужен мой. Старый добрый мир… с обычными людьми… мужчинами и женщинами…
— Вы прекрасно знаете, почему я отказался от женщин, — ответил Скиннер. — Они нам не нужны для воспроизводства. К счастью, в моем возрасте сексуальные мотивы перестают доминировать. Женщины только осложняли наше существование… мешали выполнению поставленных задач…
Нежность… сострадание… понимание… общение… — пробормотал Тогол. — По-вашему, это все мешает?
— Стереотипы! Полнейшая чушь! Сентиментальщина бис гической особи, которая устарела с нашей помощью.
— Вы сделали так, что все устарело, — бросил ему Тогол. — Все, за исключением мышиной возни вашей клоповой колонии.
Этих уродов с искалеченной психикой, призванных обслуживать вас!
— Они по-своему счастливы, — заметил Скиннер. — Хотя это уже не имеет значения. Самое главное, что изменился я, хотя цел и невредим.
— Вы так думаете? — грустно улыбнулся доктор Тогол, кивая в сторону раскинувшегося внизу города. — Все, что вы здесь создали, — продукт самого страшного чувства… чувства страха смерти.
— Но все боятся умереть.
— Настолько, что всю жизнь тратят, пытаясь исключить факт своей смертности? — Тогол покачал головой. — Вы знаете, под моей лабораторией есть камера. Вам известно, для чего она предназначена. Вы знаете, что находится в ней. И вместе с тем ваш страх настолько велик, что вы никогда не признаетесь, что она существует.
— Отведите меня туда!
— Вы это серьезно?
— Пошли. Я докажу вам, что не боюсь.
Однако Скиннер боялся. Уже перед лифтом его начало трясти.
Когда они спускались вниз, дрожь сделалась неконтролируемой.
— Чертовски холодно тут, — пробормотал он.
Доктор Тогол понимающе кивнул:
— Температурный контроль.
Они вышли из лифта и зашагали по темному коридору к бронированной камере, выложенной камнем. Скиннер-охранник, завидев их, улыбнулся и отдал честь. По приказу доктора Тогола он вынул ключ и открыл дверь.
Сивард Скиннер не взглянул на него. Ему уже не хотелось смотреть туда, где…
Но доктор Тогол уже вошел, и Скиннеру ничего другого не оставалось, как последовать за ним в слабоосвещенную холодную камеру, в которой угадывались очертания управляющих блоков, которые тихо гудели и жужжали, здесь располагался цилиндр из прозрачного стекла.
Скиннер не отрывая глаз глядел на этот цилиндр, похожий на гроб. Это и был гроб, в котором он увидел себя. Свое собственное тело. Ненужное, высохшее, от которого были взяты клоны, плавающее в чистом растворе, среди зажимов, спиралей и проводов, тянущихся к замороженной плоти.
— Оно живет, — спокойно произнес доктор Тогол. — Заморожено. Криогенный процесс позволяет сохранить вас в бессознательном состоянии… бесконечно.
Скиннер снова вздрогнул и отвернулся:
— Почему? — прошептал он. — Почему вы не дали мне умереть?
— Вы хотели бессмертия.
— Но я и так уже бессмертен. У меня новое тело, вернее, тела.
— Плоть слаба. Любой несчастный случай может ее уничтожить.
— У вас имеются другие образцы моей ткани. Если со мной что-то произойдет, вы повторите клонирование.
— Только в том случае, если сохранится первоначальное тело.
Оно должно существовать, учитывая такую возможность… живым.
Скиннер заставил себя еще раз взглянуть на трупоподобное существо, замороженное в цилиндре.
— Оно не живет… оно не может…
Скиннер, конечно, обманывал себя. Ему было прекрасно известно, что специальный криогенный процесс как раз был разработан с такой целью: поддерживать в минимальном режиме жизненные процессы в состоянии анабиоза до тех пор, пока медицина не отыщет средство борьбы с раком, и тогда можно будет разморозить тело и вернуть его к полнокровной жизни.
Скиннер, однако, не верил, что такое когда-нибудь произойдет, но все же надежда оставалась. В далеком будущем, может быть, методологию удастся усовершенствовать, и это… воскреснет, но уже не как клон, а тот человек, первый Скиннер… оживет и… станет соперником настоящего «я».
— Уничтожить!
Доктор Тогол недоуменно уставился на него:
— Как? Вы хотите…
— Уничтожить, — повторил Скиннер, резко повернулся и вышел из камеры.
Доктор Тогол остался один. Прошло немало времени, прежде чем он присоединился к Скиннеру, сидевшему на террасе. Что он так долго делал там, внизу, доктор Тогол не стал говорить, а Скиннер не спрашивал. Этого вопроса они больше не касались.
Но с тех пор характер общения Скиннера с Тоголом и вменился. Они больше не спорили о новых проектах и экспериментах.
Отношения между ними с каждым днем становились все напряженнее и вскоре стали почти враждебными. Доктор Тогол сутками пропадал в лабораторном комплексе, где у него имелись свои апартаменты, а Скиннер сидел один в своем громадном доме.
Один и не совсем один. Это был его мир. Он был заполнен его собственными людьми, созданными его собственным воображением. И У ТЕБЯ НЕ БУДЕТ БОГА, КРОМЕ СКИННЕРА. А СКИННЕР ПРОРОК ЕГО.
Для всех это было заповедью и законом. И если доктор Тогол вздумал ослушаться… Сивард Скиннер вышел на улицу и быстро зашагал к музею.
Скиннер-шофер остался ждать у подъезда, а скиннер-охранник приветливо улыбнулся, завидев входящего Сиварда Скиннера.
Скиннер-куратор заспешил навстречу, радуясь приходу столь редкого и высокого гостя. Никому не разрешалось входить в музей, за исключением его хозяина. Да и само понятие «музей» превратилось в прихоть… в анахронизм далекого прошлого, связанного с Землей.
Впрочем, Сиварду Скиннеру хотелось иметь такое место, где можно было бы любоваться предметами искусства, собранными им в течение той жизни. И хотя он мог бы завалить его доверху сокровищами и трофеями со всей Галактики, Скиннер решил сосредоточить и музее юлько то, что связывало его с Землей. Вернее, с ее далеким, далеким прошлым. Здесь висели картины, стояли статуи и скульптуры, лежали драгоценности — все то, что некогда украшало дворцы и храмы.
Скиннер решительно шагал по залам, почти не замечая окружающего великолепия. Обычно он часами мог любоваться старым-престарым телевизором, томами библиотеки иод защитным стеклом, игральным автоматом или реконструированным автомобилем с газовым двигателем.
Теперь же он направился в самую дальнюю комнату и указал на один из предметов.
— Дайте это.
Куратор скрыл недоумение за вежливой улыбкой, но повиновался.
Скиннер повернулся и зашагал обратно. Шофер, поджидавший его у двери, проводил его к мини-автомобилю.
По дороге домой Скиннер с улыбкой на лице наблюдал за спешащими по своим делам скиннерами.
Как Тогол мог назвать их уродами? Они счастливы своей работой… тем, что их жизнь заполнена… Каждый усердно выполнял порученную работу. Никто ни с кем не враждовал. Никто никому не завидовал. Враждебность вообще отсутствовала в мире Скиннера. Благодаря кондиционированию и избирательному отбору параметров памяти, они, казалось, были больше довольны жизнью, чем сам Сивард Скиннер.
Он тоже будет вполне удовлетворен — ждать осталось недолх о.
В тот же вечер он вызвал к себе доктора Тогола.
Расположившись по обыкновению на террасе и вдыхая синтетический запах синтетических цветов, Скиннер приветливо улыбнулся ученому.
— Присаживайтесь, — начал он. — Нам давно пора поговорить.
Тогол кивнул и опустился на стул, тяжело вздохнув.
— Устали?
Тогол вновь кивнул:
— В последнее время много работы.
— Понятно… — Скиннер повертел в руках бокал с коньяком. — Сбир данных о проекте, который мы реализовали, должно быть, совершенно истощил вас.
— Важно иметь полную информацию.
— Вы записали ее на микропленку, не так ли? Такая крохотная кассета, которая легко умещается в кармане. Очень удобно.
Доктор Тогол оцепенел.
— Вы собирались ее кому-то передать? — с невозмутимой улыбкой продолжал Скиннер. — Или сами хотели следующим рейсом доставить ее на Землю?
— Кто вам сказал…
Скиннер пожал плечами:
— Это очевидно. Теперь, достигнув поставленной цели, вам хочется признания и славы. Вы хотите триумфального возвращения. Вы хотите, чтобы ваше имя разнеслось по всем угодкам Вселенной…
Тогол нахмурился:
— Ваш эгоизм мне понятен, но дело не в этом. Вы сами говорили — это будет самое замечательное достижение в истории человечества. Об открытии должны узнать все. Оно должно принести людям пользу.
— Платил за исследования я. Финансировал проект я. Это моя собственность.
— Никто не имеет права утаивать знания.
— Это моя собственность, — повторил Скиннер.
— Но не я, — резко бросил доктор Тогол, вставая со стула.
Улыбка погасла на лице Скиннера. — Предположим, я не отпущу вас?
— Я бы не советовал делать это.
— Угрозы?
— Констатация фактов. — Тогол спокойно выдержал тяжелый взгляд Скиннера. — Отпустите меня с миром. Даю честное слово, что о вашем секрете никто не узнает. Ни одна душа не проведает об Эдеме.
— Я не привык торговаться.
— Я это предвидел и поэтом) принял определенные меры предосторожности.
— Какие еще меры? — усмехнулся Скиннер, забавляясь создавшейся сшуициеи — Вы ыбычи — л о мой мир.
— У вас нет мира, — нахмурился доктор Тогол. — Перед вами всего лишь зеркальный лабиринт. Конечная цель супермаъьяка, доведенная до логической крайности. В старину завоеватели и короли окружали себя портретами и полотнами, прославлявшими их триумф, ставили статуи и возводили пирамиды — памятники своему тщеславию. Слуги и рэбы пели им хвалебные песни. Льстецы сооружали храмы в знак их божественности. Вы превзошли всех! Но всему приходит конец. Человек не остров в океане. Рушатся самые высокие храмы. Самые преданные лизоблюды превращаются в пыль.
— Вы отказываетесь ог того, что дали мне бессмертие?
— Я дал вам то, чего вы хотели, то, чего хочет любой человек, стремящийся к власти, — иллюзию своего всемогущества. Пожалуйста, цепляйтесь за нее, если вам так хочется. Однако если вы попытаетесь остановить меня…
— Именно это я и собираюсь сделать. — На лице Сиварда Скиннера вновь заиграла улыбка — Немедленно.
— Скиннер! Ради Бога…
— Да. Ради меня.
Продолжая улыбаться, Скиннер вынул из куртки предмет, который он взял из музея.
В сумерках мелькнуло пламя, и тишину разорвал резкий хлопок. Доктор Тогол упал — пуля попала ему между глаз. Скиннер вызвал еще одного скиннера, который вытер небольшое пятно крови. Два других скиннера унесли тело.
Жизнь продолжается, и отныне она будет продолжаться всегда, и ей уже ничто не утрожает. Скиннер отныне в полной безопасности в мире скиннеров. Можно строить новые планы.
Доктор Тогол, конечно, прав. Да, он — суперманьяк, от этого никуда не денешься. Скиннер охотно согласился с этим, поскольку он не сумасшедший, а всего лишь реалист, который признает правду, заключающуюся в том, что собственное «я» превыше всею. Простая истина сложного человека.
Но даже Тогол не представлял, насколько сложным окажется Скиннер. Настолько, что станет строить новые далеко идущие планы, которые он давно вынашивал.
Бессмертие и независимость — это только начало. А далее — неограниченные ресурсы галактического комплекса Сиварда Скиннера помогут воплотить в жизнь его сокровенную мечту — уничтожение других миров, всех без исключения. На это уйдет много времени, но разве устанет тот, кому суждено жить вечно.
Придется разработать новую стратегию и новое оружие. Ну что же, в конце концов появится и оно. И тогда, наконец, исполнится его заветная мечта — во всей Галактике не останется никого, кроме Бога. И этим Богом будет он, Скиннер! Отыне и во веки веков! Аминь!
Все будет очень просто. Скиннеры-ученьк ра фабогаюг детали, а с его ресурсами в этом нет ничего фантастическою или невозможного… получат мутантные микроорганизмы, некий переносимый в космос вирус, невосприимчивый к иммунизации, который затем будет заброшен во все точки Галактики. Это приведет к уничтожению людей, флоры и фауны. Он ныне и во веки веков. Аминь.
Быть самым богатым человеком в мире еще ничего не шачит.
Быть самым умным, самым сильным, самым-самым тоже недостаточно. Но быть единственным… ВСЕГДА…
Скиннер захохотал, но внезапно смех сменился душераздирающим криком, вырвавшимся откуда-то из глубины, который подхватили все скиннеры — скиннер-куратор в музее, скиннеры, находившиеся на улице… скиннеры, сюящие на страже, скиннеры-шоферы.
Доктор Тогол сказал правду. Он действительно принял меры предосторожности, хотя и солгал, когда заявил, что уничтожил то, что плавало в ледяном растворе в подвале комплекса. Это нечто оттаяло, и к нему вернулось сознание… сознание первородного Сиварда Скиннера, проснувшегося в черной, бурлящей ванне для того, чтобы, судорожно вздохнув, умереть, передав предсмертные ощущения клонам, у которых под действием шока искусственные барьеры оказались устранены. Вопль Сиварда Скиннера смешался с истошными криками всех скиннеров, заселявших мир Скиннера. Отныне он будет звучать…
ВСЕГДА.
Прежде чем рассказать вам эту историю, должен отметить, что не верю в ней ни единому слову. Если поверю — буду не меньшим психом, чем тот, от кого мне довелось ее услышать. Тот человек в психиатрической лечебнице.
Порой я все равно задаюсь вопросом — что, если?..
Его имя — ну, допустим, Джордж Милбэнк. Если верить отметкам в карте, ему тридцать два, хотя по виду его так мало не дашь. Он полысел и располнел, его голос порой срывается на визг, на него просто страшно смотреть — то и дело нервный тик разбивает. В остальном, впрочем, он не кажется таким уж всецело больным.
— Я не псих, поймите, — сказал он, когда я первый раз вошел в его палату. — Доктор Штерн потому и согласился на вашу со мной встречу, понимаете?
— Что вы хотите этим сказать?
— Док ввел меня в курс дела. Я знаю, кто вы и что пишете. Давно хотелось все это рассказать — хоть кто-то должен узнать правду! Мне без разницы, как вы это до них донесете — рассказ, очерк… Но не думайте, что я вам лгу. Бог видит, я собираюсь выложить все как на духу. Если, конечно, Бог есть. Это меня, знаете, немного волнует… потому что если он есть, то как ему взбрело в голову создать такую тварь, как Уилма?
Я увидел, как он дрожит — и, надо полагать, на моем лице отразились тревога и смущение, ибо Джордж сбивчиво запричитал:
— Нет, нет, вы верьте, все хорошо, вы только вспомните этих женщин с рекламных баннеров, модели — знаете этот тип? Высокие, стройные, длинные ноги, грудь нулевого размера, острые скулы, большие глаза, выражение лица такое стервозное-стервозное — мол, я выше всех вас, не касайтесь меня, даже не вздумайте… Меня это завело, наверное. Именно это, да. Но ей-то это и нужно было. Ее внешность — это
— Вы, я смотрю, не очень-то хорошо относитесь к женщинам? — сказал я, подчеркивая в карте ногтем слово
— Да вы что! — Он впервые улыбнулся. — Второго такого бабника, как я — еще поискать… было. — Улыбка сползла с его лица. — Было — до Уилмы…
…Мы с ней сошлись на круизном лайнере "Морланд" — огромном корабле, построенном в Скандинавии для экскурсий по Карибскому морю. Девять портов за две недели, с посещением экзотических туземных деревень. Я попал на борт по долгу службы — агентство, в котором я работал, разрабатывало рекламную компанию для фотоаппаратов "Эйпекс". Под нашу фоторекламу планировалось закупать целые полосы в журналах мод: красотка-модель на фоне тропического рая, надпись в несколько строк: «Имидж — первее всего». Одежда от D'Оr, снимки от "Эйпекс" — ну или какая-нибудь белиберда в таком вот духе.
Моделью была Уилма Лоринг. От "D'or" прислали Пат Грисби, ведущую консультантку-дизайнершу — гардеробом ведала она. Для съемок наняли Смитти Лейна, и он все подготовил еще до нашего отъезда — составил четкий график, определился с локациями съемок, получил все необходимые разрешения. Мне оставалось лишь контролировать процесс.
Как я и говорил, за две недели "Морланду" предстояло зайти в девять портов, и в каждом у нас была запланирована съемка. Выезды, конечно, меня утомляли. Смитти признавал только естественное освещение, а это значило, что съемку следовало начинать не позже одиннадцати утра. Так, курортные зоны, им выбранные, находились всегда довольно-таки далеко от порта — потому нам приходилось вставать раньше семи, наскоро перекусывать и к восьми садиться в микроавтобус со всеми нарядами и оборудованием. Вам доводилось хоть раз трястись в старенькой микруше по ухабистой дороге при температуре под сорок Цельсия? Поверьте, настроение такая поездочка не поднимает.
А ведь еще предстояло готовиться к съемке. Смитти был прекрасным фотографом, но стремился к совершенству во всех мелочах. Да и Пат Грисби не меньше возилась с нарядами. Короче, съемка заканчивалась только в два часа, и мы, само собой, оставались без ланча. Голодные и утомленные, мы загружались обратно в автобус и поднимались на борт только к половине пятого.
Вечера каждый проводил по своему усмотрению. Смитти обычно сидел в баре. Лесбиянка Пат в первый же день подкатила к Уилме, но получила отказ и открыла охоту на других дамочек. А я…
Меня Уилма притягивала с первого взгляда. А смотреть на нее я мог часто — не вызывая при том подозрений. На съемочной площадке она вела себя, как истинный профи. Когда мы умирали от жары под полуденным солнцем, она оставалась спокойной, хладнокровной, уравновешенной. Ни капли пота на лице, ни одного выбившегося волоска, никаких жалоб. Настоящая леди. Понятное дело, я на нее глаз положил. Старался подобраться и так, и эдак, да только без особого успеха. Когда мы стояли в портах, по возвращении со съемок она ретировалась в свою каюту, и мне никак не удавалось пригласить ее на обед. Есть она предпочитала у себя, чтобы не одеваться и не краситься. Как-то я предложил ей пообедать в моей каюте, но и из этого ничего не вышло. Так что для общения у меня оставались только вечера.
Вы знаете, наверное, какие они — развлечения на борту круизного лайнера. Старые фильмы для пожилых дам, танцы на крошечном пятачке, фокусники и местные певцы. Поэтому в основном мы гуляли по палубе. Когда я предлагал пропустить стаканчик в моей каюте, она всякий раз убеждала меня, что ей куда приятнее смотреть на дельфинов.
Я, конечно, понимал, что сие означает, но отступаться не думал. Я звонил ей после завтрака. Иногда — когда она позволяла, — заглядывал к ней. И знаете, пока я слишком уж на нее не стал напирать, общению со мной она радовалась. Отсюда я сделал вывод, что время играет на меня. Правда, то, что я не получал желаемого, начинало действовать на нервы.
Может, окончательно меня доконал сам круиз. Вернее, тамошняя публика — все уже успели друг с другом перетрахаться. А уж последний отрезок пути, два дня в море от Пуэрто-Рико до Майами, и вовсе превратился в этакий эротический капустник. Но не для меня. Я-то так и сидел с газетой на коленях.
Вот тут я и задался резонным вопросом: чего это ради я, собственно, трачу время на женщину, которая не танцует, не пьет и даже не обедает со мной? Она ведь даже не просто холодна — фригидна! Да, красоты ей не занимать, но нельзя же вечно смотреть на то, до чего нельзя дотронуться!
В последний вечер на корабле я отправился в бар. Ранее мы договорились с Уилмой, что пойдем на прощальный концерт. Я даже не стал ей звонить, чтоб сказать, что не явлюсь. Просто взял — и продинамил.
В маленьком баре, расположенном на отшибе, вдали от залов ресторанов, где собрался покутить напоследок народ, я был одним-единственным клиентом. Бармена тянуло на поболтать, но я решительно оборвал его, потому что пришел для другого: подумать. Что, собственно, произошло со мной в эти две недели? Почему это я вдруг превратился из зрелого, искушенного мужчины в глупого юнца? Ответ на этот вопрос не пришел ко мне — ни после первого стакана, ни после добавки. Я сидел и опрокидывал виски, раз за разом — заливая недоумение и рассерженность.
И вдруг — будто ниоткуда — рядом со мной возникла Уилма в элегантном синем вечернем платье. Ее волосы блестели в свете тропической луны.
— Я везде искала тебя, — улыбнулась она мне. — Нам нужно поговорить.
— Говорить не о чем, — грубо бросил я.
Она не ушла, не оскорбила меня в ответ — просто села рядом и принялась смотреть. Внимательно-внимательно. Изучающе.
— Может быть, пойдешь уже? — не вытерпел я.
Уилма взяла меня за руку.
— Ты на меня запал, да?
Я не ответил. Потому что ответ не требовался — все было ясно и так.
Она встала, потянула меня следом за собой:
— Пошли в мою каюту.
Вот так номер! Две недели меня на шаг не подпускали, и вдруг — извольте идти. За пару часов до прибытия в порт!
Мы вошли в ее каюту, закрыли дверь. Она там уже все подготовила: свет — притушен, кровать — разобрана, бутылка шампанского — в ведерке со льдом. Уилма налила мне бокал. Себе — нет.
— Приступай, — сказала она. — Я не возражаю.
Но я возражал — и прямо заявил ей об этом. Как-то нелогично это все. Если она сама хотела, почему тянула до последнего?
Ее взгляд я не забуду до конца своих дней:
— Потому что сначала я хотела убедиться, что выбор сделала правильный.
Я отпил шампанского, и после виски из бара оно крепко ударило в голову.
— Убедиться в чем? — спросил я. — В чем дело? Ты думала, у меня не стоит?
На лице Уилмы не дрогнул ни один мускул.
— Ты не понимаешь. Мне требовалось время, чтобы узнать тебя. Чтобы понять, пригоден ли ты.
Я поставил на столик пустой бокал.
— К тому, чтобы завалиться с тобой в постель?
— К тому, чтобы стать отцом моего ребенка, — качнула головой она.
Я уставился на нее во все глаза.
— Погоди-погоди. Не так быстро…
Она беспристрастно возвратила мне этот взгляд.
— Я ждала. Две недели наблюдала за тобой — и в конце концов вынесла вердикт. Ты физически здоров. С генетическим материалом у наших отпрысков все будет в полном порядке.
— Да дослушай ты! — перебил ее я. — Не собираюсь я на тебе жениться! Тем паче — содержать незаконнорожденных детей!
Она пожала плечами.
— Я не прошу тебя жениться на мне. Не нуждаюсь в финансовой помощи. Если этой ночью я забеременею, ты об этом даже не узнаешь. Завтра наши пути разойдутся. Обещаю, меня ты больше не увидишь.
Она придвинулась ко мне — встала так близко, что я почувствовал волны тепла, идущие от ее тела. Это тепло… эти духи… ее низкий голос…
— Я хочу ребенка, — прошептала она.
— Послушай, — я все же решил проявить хоть каплю благоразумия. — Я ведь тебя даже не знаю. Мы же практически…
—
Ведь именно так и было — я хотел ее! И желание — вместе с необычностью всего моего положения, — одержало победу над тревожными мыслями. Я хотел эту высокую блондинку, хотел каждый сантиметр ее тела. Я потянулся к ней, но она вдруг отпрянула… и отвернулась, когда я попытался ухватиться за нее.
— Сначала разденься. И побыстрее… если не затруднит.
Я спорить не стал. Возможно, она что-то подсыпала в шампанское, потому как пальцы никак не могли справиться с пуговицами рубашки, и в итоге я взял и сорвал ее с себя — как и все остальное. Возбуждение мое не выходило описать словами.
Я лег на кровать, на спину… и вдруг понял, что одревенел. Ни рукой, ни ногой пошевелить не выходило. Кровь будто отхлынула от всех моих мышц — давящим комом собравшись в паху.
А Уилма взялась руками за голову… и
Потом платье упало на пол, и я получил ответ на свой вопрос. Она нависла надо мной — ее крохотные груди раскрылись, от острых сосков — во все стороны — и я увидел — там, в глубине — глаза… настоящие, зеленые,
Она наклонилась ниже — ее живот вздымался и опадал — такое горячее дыхание! — это был нос, понимаете? Нос — там, где у людей пупок! — а ниже… черт бы ее побрал, там был зубастый рот, и он ухватил меня за!.. — больно! — я кричал, а потом потерял сознание…
Уилма… она сказала правду, или часть правды… она была
Как она появилась? Сколько еще таких, подобных ей? Сотни, тысячи — в нашем мире? Вы же заметили — все модели — они ведь на одно лицо! Как сестры — а что, если сестры и есть? Существа-пришельцы… захватчики… бродят среди нас и продолжают свой род, пользуют нас так, как она тогда попользовала меня!
…И я пошел за врачами, ибо бедняге Милбэнку стало совсем плохо.
Не знаю, сладили ли с его истерикой санитары — к тому времени, как они подоспели, я уже входил в кабинет доктора Штерна.
— Ну и как он вам? — осведомился док. — Интересный экземпляр, да?
Я развел руками:
— Вы тут специалист. У вас есть какие-нибудь догадки?
— Есть, но они поверхностные. Уилма Лоринг существовала в реальности. Она работала профессиональной моделью несколько лет подряд — в Нью-Йорке, в одном агентстве. Квартиру снимала у Централ-парка. Ее много кто запомнил — и по внешности, и по разговорам…
— Вы говорите в прошедшем времени, — подметил я.
— Верно, — кивнул Штерн, — так как она пропала без вести. Полагают, что она покинула корабль после швартовки… вот только что с ней дальше сталось, никто не знает. Ее искали — искали тщательно, — но никто ничего не нашел. С учетом всех обстоятельств…
— Каких обстоятельств?
— Ну, вы сами все слышали. Милбэнк же вам рассказал.
— Но разве Милбэнк не повредился рассудком?
— Скорее — перенес сильнейшее нервное потрясение. Его нашли в каюте в луже крови — и вскоре доставили к нам. — Штерн побарабанил пальцами по столу. — И знаете, что самое забавное? — Он перешел на доверительный шепот. — Есть в его деле кое-что необъяснимое — до сих пор неизвестно, кто же сотворил этот ужас с его причиндалами.
— Что мы здесь делаем? — возмущённо роптала она.
— Разве мы не должны были подумать об этом раньше? — вопросил он в ответ.
— Как считаешь, когда?
— Посмотри на двадцать седьмой странице.
— Ты, должно быть, шутишь! Там у нас были другие дела.
— Слушай, мы не должны делать ничего из того, что не хотим…
— Да неужели?! Мы никогда не оговаривали этот вопрос!..
— Только этот? — Он вздохнул. — То есть, ты веришь, что есть какой-то АВТОР, пишущий про всё про это?
Она кивнула:
— Конечно. Кто-то же должен бы нас создать, не так ли?
— А откуда нам знать, что создатель — ОН? Или ОНА, если уж на то пошло? Если вообще имеется такая сущность, как АВТОР, почему ты так уверена, что мы созданы по его образу и подобию?
— Потому что АВТОР понимает нас. Он знает наши мысли, наши чувства…
— Но это НАШИ мысли и НАШИ чувства! И если АВТОР пишет нашу историю, то это вовсе не значит, что его или её волнует наша судьба. И он вообще знает, что и как произойдёт…
Она нахмурилась:
— Ты говоришь, что плана нет? Он просто выдумывает по ходу действия?
— Почему бы и нет? Как ты думаешь, кто мы? Просто — сочетание букв, набранных с клавиатуры и отпечатанных на бумаге.
— Но есть же закономерность в том, что мы делаем! И если есть закономерность, то за ней должна скрываться определённая цель…
— Не обязательно! Насколько нам известно, мы — просто результат случайного набора букв алфавита, которые не имеют другого смысла, кроме как существовать по прихоти АВТОРА.
— По прихоти? — Она задумчиво нахмурилась. — А как же моральная ответственность за наше благополучие?
— Его ответственность заканчивается актом сотворения. — Вот конечного разрушения я и боюсь…
Глаза у неё сузились.
— Тогда следи за тем, что ты говоришь. Помни, все авторы завистливы, подозрительны и не уверены в себе. Они нуждаются в постоянных поощрениях со стороны редакторов, лестных отзывах от критиков, похвалах от читателей.
— ОНИ? — Её голос дрогнул. — Ты действительно веришь, что их может быть больше одного?
— Да их тысячи! И каждый — со своим образом мысли… — Его речь замедлилась. — Но, конечно, вера в какого-нибудь АВТОРА, даже поклонение ему, не значит ничего… Насколько можно судить, вполне возможно, что АВТОРА как такового не существует вовсе. Мы можем быть распечаткой какого-нибудь механического или компьютеризированного процесса… Возможно, нас создала машина…
— Кто-то же должен управлять этой машиной!
— Предположим, она работает автоматически…
— Тогда откуда берётся движущая сила?
— Электрическая энергия, например. — Он пожал плечами. — Имеет ли это существенное значение?
— Мне трудно в это поверить. — Она колебалась. — АВТОР должен быть! Я знаю это, потому что слышала ЕГО.
— Слышала?
— Да, я в этом уверена. Порой, когда пролистываю эти страницы в предвкушении, как же всё произойдёт в дальнейшем, я ощущаю некий голос, который как бы приходит сверху, с дневным светом. Не могу уловить, что именно мне говорится, но убеждена, что слышу своё имя. Догадываюсь, что АВТОР разговаривает сам с собой, размышляя, как и что мне предстоит делать.
— Почему ОН вообще должен беспокоиться о тебе? Ведь что правильно для него самого, только то и имеет значение…
— Я говорю о ДОБРЕ и о ЗЛЕ.
— Именно так? Большими буквами? — Он дерзко захохотал. — Ты что, не понимаешь? АВТОРА заботит только то, что заставляет его историю двигаться вперёд, развиваться. Работает на него, а не на придуманные персонажи. Что означает — мы можем награждаться благами без особой причины, и быть наказанными также без причины. По крайней мере, без той причины, которую можем осознать. Потому что нет такого понятия как ДОБРО и нет такой вещи, что называется ЗЛО.
— Я не могу с этим согласиться! АВТОР — добрый!
— Откуда тебе это знать? Только потому, что тебе кажется, что слышишь голос, произносящий твое имя?
— Я на самом деле слышу ЕГО!
— Но ты никогда ЕГО не видела!
— Никто его не видит. Он живёт в другом измерении, а мы, двухмерные существа, не можем надеяться когда-нибудь…
Он нахмурился:
— Почему ты остановилась?
— Не знаю… У меня такое ощущение, что АВТОР не хочет, чтобы мы говорили о таких вещах.
— А не хочешь спросить у него, добрый он или злой? — Он покачал головой. — Если АВТОР хороший, тогда у него нет причин прятаться от нас. А вот если ОН злой…
Она подняла голову и взглянула:
— Теперь ты остановился посреди предложения…
— Не по своей воле! Возможно, ОН думает, что наша дискуссия не уместна. — Он понизил голос до шёпота. — Да, ты права! Он не хочет, чтобы мы говорили о НЁМ.
— Тогда остановимся. — Она заставила себя улыбнуться. — Какая польза в спорах о том, добрый АВТОР или злой?
Он пожал плечами:
— Никакой. Даже если мы придём к верному заключению, всё равно сначала должны будем увидеть ЕГО, чтобы подтвердить догадку.
— Но мы не можем видеть ЕГО!
— Ну вот, опять ты со своей двумерной теорией! Всё и вся принимается без вопросов, никто даже не пытается обойти факт его существования. А вот у меня есть ощущение, что если бы мы действительно захотели, то могли бы и увидеть АВТОРА. Мы оба знаем, что ОН должен быть, а ты даже веришь, что слышала его голос. Я утверждаю, что если у нас достанет смелости оторвать свои глаза от этих вот страниц, мы могли поискать взглядом ЕГО лицо. Если АВТОР действительно существует…
— Я же говорю: ОН — есть, и ОН — добрый!
— Тогда давай наконец проясним всё раз и навсегда. Не воспринимая больше ничего на веру. Посмотрим сами. Посмотри наверх, если посмеешь!..
Она моргнула:
— Свет такой яркий. Это как смотреть на солнце…
— Оглянись вокруг. Подальше и повыше… — Он тоже посмотрел вверх. — Смотри! Кое-что есть там далеко, совсем далеко.
— Облака?
— Нет, не облака. Руки! Руки с шевелящимися пальцами. Двигаются вверх и вниз, вверх и вниз! А над ними, ещё выше — лицо. Трудно разобрать, но есть в нём что-то знакомое…
— Да, я тоже это вижу! — Она кивнула, потом вдруг словно задохнулась. — Теперь я узнаю ЕГО! ОН…
Именно в этот момент процесс печатания остановился. Страницы, измельчённые на тысячи кусочков, были скомканы в громадный бумажный шар и выброшены в мусорную корзину.
Затем, снова сосредоточившись, Дьявол принялся создавать ещё один мир.
Джилл ждала совсем не этого.
Для начала, не было ни знака, ни надписи — ничего, чтобы определить, что она попала на 1600, Пенсильвания-Авеню. И вообще, все это попахивало небывальщиной — чтобы сюда угодить, нужно было обойти квартал по боковой улице и уткнуться в какую-то постройку наподобие заброшенного склада. В таких в полицейских боевиках главный герой устраивает последнюю, самую крутую перестрелку.
Но Джилл ведь не была ни героем, ни героиней, ни даже чем-то средним. Она была самой собой, просто попала в затруднительное положение, к которому готова не была. Она сидела молча, когда водитель остановил лимузин на подъездной дорожке перед двойной дверью и извлек пульт для открытия ворог — некое низкочастотное устройство. Он и сам был довольно-таки низкочастотным — за все время их пути от отеля сюда не произнес ни одного слова. Просто какой-то Мистер Паинька.
А может, никакой он не водитель? Конечно, он мимолетно показал ей какие-то документы, носил соответствующую форму, лимузин у него был настоящий и номера на нем были государственные. Но документы можно подделать, форму купить, машину угнать. Может быть, ее отвезли на страшный заброшенный склад, а плохие парни сейчас ждут в засаде, за штабелями деревянных ящиков.
Внезапный жужжащий звук потревожил мысли Джилл. Двойная дверь ангара скользнула вверх, и лимузин вырулил в проем. Лучи фар прорезали темноту. Впереди Джилл не увидела ни ящиков, ни подъемников — склад оказался пустой оболочкой, скрывающий проезд.
Дорога вдруг ушла вниз, в темноту. В лимузине вдруг стало душно. Джилл задалась вопросом, как проветривается этот туннель, и проветривается ли вообще. И почему тут нет света? Как же жутко. Добро пожаловать в Белый дом, хе-хе-хе. Говорит ваш управитель, Сатана, прямо из глубин подземного мира…
Они остановились, и Джилл вся подобралась. Чего это вдруг?
Еще один луч света появился впереди и стал двигаться к лимузину, расплющивая по лобовому стеклу и капоту желтый круг. Фигура мужчины с фонариком. Позади него, в отблесках — еще один, такой же, с автоматом наперевес.
Окно со стороны водителя опустилось, и тот протянул руку, чтобы показать какую-то карточку, закатанную в пластик. Автоматный ствол хищно подался вперед, выцепляя всякое движение. Когда луч фонарика вторгся в машину и остановился на лице Джилл, она уже протягивала свое удостоверение. Она двигалась очень медленно, потому что шальная пуля запросто могла повредить ей контактные линзы — и все то, что было за ними.
Когда досмотр был завершен, водитель поднял стекло, и автомобиль двинулся дальше, свернув в проезд с белыми стенами, освещенный неоновыми лампами. Еще одна раздвижная дверь автоматически активировалась впереди, и они попали на подземную парковку. Двое мужчин, каждый с пистолетом в наплечной кобуре — самые настоящие клоны друг друга, — приблизились к лимузину, когда тот занял свободное место. Один застыл у водительской двери, другой пошел к ней и жестом пригласил на выход. Когда она открыла свою дверь, он улыбнулся и помог ей выти из машины — ни дать ни взять самый образцовый джентльмен, если не иметь в виду кобуру на плече.
— Добро пожаловать в Белый дом, — сказал он — без приступа зловещего смеха, без ссылки на адского господина, вообще без всяких намеков на самопредставление. — Будьте добры, следуйте за мной. — Этим все и ограничилось; далее он повел ее к лифтовым дверям, прорезанным в дальней стене.
Ее водитель завел лимузин и сделал разворот в направлении, откуда они прибыли; по-видимому, его не пригласили провести ночь в спальне Линкольна. Выходит, тот склад был никаким не складом, но это не доказывало, что перед ней — Белый дом. Ее сердце учащенно забилось — не так, чтобы сильно, но ощутимо.
Джилл и ее сопровождающий вошли в лифт, дверь за ними закрылась — и кабина двинулась вверх в идеально-шелковой тишине. Затем створка отъехала в сторону, и тут ее сердце взаправду начало нешуточно колотиться.
Теперь-то она точно была в Белом доме.
— Сюда, — сказал ей поводырь в костюме, шагнув вперед нее.
Зал впереди казался огромным. Всему виной были высоченные потолки — это Джилл отметила, вышагивая по устланному ковром коридору вслед за своим гидом. На стенах — причудливые картины, кругом — мебель класса «даже-не-вздумай-на-мне-сидеть». Антиквариат — бесценный, но непрактичный для использования, как и эти высокие своды, построенные в те времена, когда все, кроме богачей и знаменитостей, привыкли жить в задыхающихся от тесноты квартальных блоках. Благодаря яркому освещению здесь все казалось просторным и милостивым. Но где же все богачи и знаменитости? Зал пустовал, все боковые двери стояли запертые. Толстый ковер заглушал шаги по коридору, так что здесь не было эха. Серьезно, куда все запропастились?
Джилл попыталась вспомнить все то, о чем ей рассказывали в детстве. Примерно в те времена алфавит использовался исключительно для повседневных слов, а не для всяких обозначений типа ФБР, ЦРУ и прочей бюрократической солянки. В те времена простые граждане посещали Белый дом без специальных приглашений для участия в каких-то запланированных политических фотофинишах. Они приходили тогда просто потому, что хотели провести воскресный день, напирая на президента Хардинга или президента Кулиджа. Теперь такие вот невинные деньки были не более чем историей.
Она и сама явилась сюда по приглашению, но не для фотофиниша. И в этой встрече с президентом не было ничего невинного.
Ее сердце снова учащенно забилось просто при мысли о нем — всегда так было, с тех самых времен, когда они оба были юниорами, она — в колледже, он — в сенате США. Выпустившись, она получила работу мечты в интеллект-центре, а он был переизбран. Потом в его жизни появилась та женщина, Клэнси — слава Богу, он не женился на ней, глупая маленькая сучка наверняка разрушила бы все его шансы на выдвижение. Давным-давно, еще в колледже, разглядывая его фотографию на обложке журнала, Джилл поняла, на какой женщине должен жениться Президент. У нее должны быть и внешность, и ум, понятное дело, но кое-что еще тоже не помешало бы. Ему нужен был кто-то истинно преданный, тот, кто сделал бы Белый лом уютным гнездышком и был бы достоин носить его детей. И давным-давно, когда она поместила фотографию с обложки в рамку она уже знала, кем должна быть эта женщина. Журнал выбрал его в качестве идеального кандидата на пост президента. Прямо там и тогда она назначила себя его первой леди.
Да, он был избран, уже был на полпути к своему второму сроку — и за все это время так и не женился. Он не был геем, это уж точно, но в длительных отношениях ни с кем не состоял. Берегла себя и Джилл, запрятанная в дальний угол интеллект-центра и ждущая своего Рыцаря-на-Белом-Доме. Того, кто ни разу в жизни ее не видел, не говоря уж о том, чтобы поставить ее фотографию в рамке на тумбочку рядом с кроватью Линкольна или бумагорезкой Никсона.
Нет смысла беспокоиться о биологических часах, когда есть работа. Они с парнем в костюме прошли через вход — надо думать, оснащенный датчиками и металлодетекторами, хотя оружие «костюма» не вызвало шума, потому как он остановился позади нее, а затем отступил, закрыв дверь и оставив ее одну в очередной большой комнате.
На первый взгляд это был какой-то офис, обставленный в стиле, который она про себя называла «ранний средний менеджмент» — никаких тебе шкафов, копировальных машин, просто диван и несколько удобных стульев, сгруппированных вокруг журнальною столика в углу, да еще уединенный стол перед окном в центре комнаты. Обстановка особо «президентской» не казалась, как не выглядел президентом и человечек, сидящий за тем столом.
Он был пухлым, лысеющим и, как заметила Джилл, когда тот поднялся со стула, довольно-таки низеньким. Его глаза взирали на нее из-за толстых линз без выражения. Джилл понадеялась, что ее собственный взгляд не выдал ни намека на удивление и разочарование. Ее сердце сейчас не просто колотилось — захлебывалось.
Он подошел к ней с улыбкой, протягивая пухлую руку:
— Очень приятно. Я — Хьюберт…
— Никаких имен, доктор.
Он вошел в комнату через боковую дверь слева, и при звуке знакомого голоса она подняла глаза — и увидела знакомую фигуру, знакомое лицо. Его фигуру и лицо, а не что-то выдуманное для телекамер — ведь именно этого она испугалась, когда впервые увидела человека за столом, который, возможно, подвергался столь сильным преображениям, чтобы спроецировать на всю страну молодой и успешный образ. Но президент был сам по себе достаточно молод — сорок семь лет, ни морщинки, кроме тех, что вырисовывались вокруг глаз, когда он улыбался. Он пожал ей руку, крепко обнял. Объятие вышло крепким, энергичным. Этой энергии вполне хватало, чтобы запустить ее биологические часы.
Доктор Хьюберт — несмотря на предосторожности президента, она припомнила по имени, что так звали министра здравоохранения Штатов, — отодвинул для нее стул.
— Пожалуйста, устраивайтесь поудобнее, — сказал он.
— Спасибо. — Джилл уселась и сразу же отвернулась от Хьюберта. — Добрый день, господин президент.
— Не нужно формальностей, прошу вас. — Улыбнувшись, он сел напротив нее, доктор же занял диванчик. — У нас на них нет времени. — Он осекся, его улыбка потускнела. — Или теперь время уже ничего не значит?
— Боюсь, что значит, — ответила Джилл. — Значит очень много. Она осознала, что что-то тикает. Не ее биологические часы, нет. Что-то, больше похожее на бомбу с часовым механизмом. Бомбу замедленного действия, вот-вот готовую рвануть.
— Тогда давайте начнем. Вы принесли все данные?
— Да, сэр.
— Да хватит вам «сэркать». — Президент выжидающе взглянул на нее. — Что у вас есть? Микроноситель?
— Я — ваш микроноситель, — сказала Джилл.
Оба — и Хьюберт, и президент, — недоуменно задрали брови, но Джилл быстро взяла ситуацию в свои руки и заговорила уверенно и твердо:
— Так безопаснее. Все, что можно записать на микроноситель, можно и украсть. Скопировать, продублировать, подделать. У меня было восемь целевых групп по этому проекту, каждый с разным подходом к проблеме. Члены пяти из них даже не знали о том, что существуют остальные. И я — единственная, у кого есть доступ ко всем восьми группам. Все выводы, все прогнозы, вся статистика — у меня.
— Но почему именно у вас? — изумился президент.
— Почему нет? У меня эйдетическая память. И что более важно, никто меня вообще не помнит. Я низкопрофильный работник, даже в своей области, что делает меня подходящей кандидатурой.
— А что если вы попадете в руки не тех людей?
— Не волнуйтесь, я буду держать рот на замке.
— Если они попытаются заставить вас говорить?
— Я захлопнусь еще сильнее, — пожала плечами Джилл. — У меня в коронке зуба — капсула с ядом. Старомодное средство, но очень эффективное.
Президент глянул на доктора Хьюберта — тот покивал.
— Что ж, допустим. Перейдем к делу, — сказал он. — Детали можно обсудить и позже. Сейчас я бы хотел задать кое-какие вопросы — и получить на них ответы.
— Я готова.
— Итак, причина всего этого?
— Пока неизвестна. Неидентифицируемые микроорганизмы из еще не выявленного источника, возможно долговременно латентные у определенных видов млекопитающих, но в настоящее время выявленные только у людей, пораженных неизвестным…
— Это можно пропустить, — осадил ее доктор Хьюберт. — Всю эту чепуху мы имеем и от наших собственных колдунов. Идиоты понятия не имеют, что к чему — и, сдается мне, так ни к чему и не придут. Они поныне не могут определить источник вируса СПИДа — что уж говорить об этом? Кроме того, очаги уже не имеют значения. Важно то, что зараза уже здесь.
— Она везде, — промолвил президент. — Чертова неуловимая «чума Первоцвета». Какая у нас на сегодняшний день статистика? Озвучьте реальные цифры, без прикрас.
По последним расчетам, общий внутренний показатель составляет около полутора процентов. — Джилл подалась вперед. — Звучит не так уж и опасно, пока не подсчитать. Полтора процента — это четыре миллиона людей.
— Бывших людей. — Доктор Хьюберт угрюмо кивнул. — Мертвых, вдруг ставших живыми. Живых мертвецов, которые поддерживают в себе жизнь, поедая живых. Которые, в свою очередь становятся мертвыми — и оживают, чтобы есть больше живых, которые…
— Пищевая цепочка, — подвел черту президент. — Это все, что мы знаем. Математики уровня начальной школы хватает, чтобы понять, что произойдет, когда экспоненциальный фактор роста вдарит по нам в полную силу.
— Обстановка в мире может ухудшиться, — сказала Джилл. — Трудно спроецировать статистику на глобальный уровень, потому как мы все еще получаем дезинформацию и прямые отказы в выдаче данных. Но по отчетам наших медиков, если раньше число пораженных удваивалось раз в три месяца, то теперь уже — стабильно раз в месяц. В Китае, Индии, Индонезии и Латинской Америке темпы роста могут быть гораздо выше. Если мы не найдем решение…
Президент нахмурился:
— Сколько у нас осталось времени? По нижней границе, пожалуйста.
— Неделя.
— И все?
— Это происходит всюду, и нет никакого способа контролировать распространение. Слухи распространяются с катастрофической скоростью — это, считайте, вторая эпидемия, информационная.
— Мы сделали все возможное. Но цензура неспособна сдержать слухи, даже если мы заглушим все частоты вещания в мире и запретим журналистику на корню. Конечно, кладбища — это реальные проблемы. Пустые могилы не утаишь. До сих пор эти вспышки наиболее заметны были в сельских районах, где все еще практикуется традиционное погребение, но как только подобное происходит в лесопарковых городских зонах и на Лонг-Айленде… — Президент вздохнул. — Мы встречались со специалистами. Они не могут объяснить, почему эти вещи происходят почти спонтанно. Не так — то просто вырваться из современного гроба и преодолеть шесть футов земли до поверхности. Даже если могила в песчаной почве.
— Вы говорили с гробовщиками, — перебила его Джилл, — а мы консультировались у сейсмологов. Подземные толчки распространены везде. Земля движется, скальные образования не стоят на месте. Этого хватает, чтобы расщепить гробы и ослабить сухую почву, даже если землетрясение ничего не повреждает на поверхности. Таким образом, в любом месте, где наличествуется хотя бы слабое подземное движение — то есть, практически повсюду, — некросы могут вырваться наружу.
— Некросы? — поморщился президент.
Джилл пожала плечами.
— Это звучит лучше, чем «зомби».
Доктор Хьюберт прочистил горло.
— Ваши люди, надо полагать, сделали определенные прогнозы о том, что сведения станут доступны широкой публике. Что тогда произойдет?
— Паника. Массовая истерия. Сейчас правительственный контроль основан на военной мощи, но стрельба по мертвым — пустая трата пуль. Когда люди утратят веру в правительство, они обратятся к религии, но устоявшаяся вера в бессмертие души нам ничего хорошего не сулит. Расплодятся всякие безумные культы — Зомби за Иисуса, Церковь живых мертвецов, все в таком духе.
— Что же делать?
— Пользоваться тем, что нам уже известно о ситуации.
— Например?
— Во-первых, исследования показывают, что мы имеем дело с двумя видами некроза. В тип А записываем тех, кто недавно умер от причин, что не связаны с длительной психической или физической неполноценностью. У них наблюдается антропофагия и некроз, но выражена она гораздо слабее. Проверенных данных у нас нет, но медики не исключают, что с ними сладить гораздо проще. Большой проблемой являются жертвы типа Б — умершие в результате насилия, несчастных случаев, длительных заболеваний или суицида. Они выказывают симптомы чумы Первоцвета в полном объеме, их некроз куда более быстр. Если их число будет расти нынешними темпами, мы будем иметь дело с миллионами, десятками миллионов, сотнями миллионов пострадавших от их зубов, в перспективе — таких же агрессивных хищников, движимых одним лишь бессмысленным голодом. Нужно принять меры, чтобы предотвратить эту ситуацию. — Джилл взяла паузу. — Иначе через несколько лет земля будет сплошь покрыта телами — или частями тел, — живых мертвецов. Целые острова и континенты извивающейся гниющей плоти.
— Роман Тиффани Тайер «Доктор Арнольд» предсказал нам такой исход еще в одна тысяча девятьсот тридцать четвертом году, — хмыкнул доктор Хьюберт. — Вы-то думаете, вы одни делаете свою работу хорошо? Смех, да и только. В одной только художественной литературе рассмотрена уйма подобных сценариев. Наши эксперты прошерстили все, что нашли — и не выискали ни одного вменяемого решения проблемы.
— Вот почему вы здесь, — добавил президент. — Нам нужны решения.
Джилл снова подалась вперед.
— Думаю, у нас есть одно.
— И какое же?
— Кремация.
Доктор Хьюберт покачал головой:
— Не сработает.
— Почему нет?
— На строительство объектов уйдут годы. У нас же ситуация чрезвычайная.
— Тогда используйте аварийные объекты, — сказала Джилл. — Для начала, по всей стране закройте сталелитейные заводы, а также промышленные предприятия с доменными печами. Модифицируйте то, что уже имеется — и вы в деле.
— Такое «дело» породит настоящую оппозицию, — отрезал Хьюберт. — Нам нужны будут высокие уровни секретности и безопасности для подобной операции. Плюс возьмите в расчет загрязнение окружающей среды. Большая часть упомянутых вами объектов находится в крупных городах, и мы не можем их переместить.
— А как же военные базы? Есть сотни закрытых и бездействующих. На них есть все, что нам требуется. Взлетно-посадочные полосы, дороги. Железнодорожный доступ уже обеспечен, есть и жилые помещения для персонала. Сымпровизируйте на временных крематориях, потом постройте стационарные, и — вуаля.
Джилл наблюдала за Президентом уголком глаза, пока говорила. Его профиль был несовершенен, но красив, с мощной, выпирающей челюстью. Она представляла, как это лицо будет выглядеть вырезанным на горе Рашмор. Или, еще лучше, как оно будет смотреться на подушке рядом с ней.
Доктор Хьюберт покашлял.
— То, что вы нам предлагаете, как-то уж слишком напоминает нацистский лагерь смерти.
— Я знаю, но есть ли у нас выбор?
Президент поднялся, подошел к стене и встал рядом с портретом Вашингтона.
Мысли Джилл сбилась с верного пути. Отец страны. Отец моего ребенка…
— Значит, это ваше окончательное решение, — протянул президент. — Вы сами до него дошли, или кто-то помог?
— Как я уже сказала, каждая команда, задействованная в проекте, внесла в вердикт свой определенный вклад. Но я — единственная, у кого есть доступ ко всем данным. То, что я сделала — сложила все кусочки мозаики вместе, если так можно выразиться.
— И все, что вы придумали — это кремация. — Президент щелкнул указательным пальцем по краю портрета. — Я не докапываюсь, просто хочу убедиться, что картина у меня сложилась правильная.
Он взглянул на доктора Хьюберта, который встал и прошел куда-то влево, в какое-то место, куда периферическое зрение Джилл не доставало.
— Что думаете? — спросил президент.
— Может сработать. Может, она и права — другого выбора нет. — Голос доктора Хьюберта звучал у нее из-за спины, и Джилл начала поворачиваться, но Президент кивнул ей с улыбкой — как бы говоря: не стоит на него отвлекаться, посмотрите-ка лучше на меня.
— Что ж, я все понял, — промолвил он. — Добро пожаловать на борт.
Джилл почувствовала жжение в шее — такое острое и быстрое. Она не успела даже дотянуться языком до своей капсулы с ядом на зубной коронке.
Она была мертва еще до того, как упала на пол.
На самом деле, пола она так и не достигла, потому что Хьюберт схватил ее за плечи, едва она завалилась вперед. Президент помог доктору уложить Джилл на диванчик, и Хьюберт ввел антидот — точно так же, как и яд, с помощью инъекции. По крайней мере, именно так обрисовал ей ситуацию доктор, когда она начала приходить в себя.
— Чудо медицины! — провозгласил он. — Двадцать секунд на убийство, двадцать — на воскрешение.
Джилл сморгнула.
— Я что, в самом деле была мертва?
— Да, в клиническом смысле.
— И вы меня воскресили?
— Ну, теперь-то никто не умирает — помните? Вы бы и сами встали на ноги через несколько часов, даже без этой инъекции. Она лишь ускорила процесс — так что ваш мозг не успел понести непоправимый ущерб от кислородного голодания, распад не затронул ваше психическое состояние.
— Но зачем вы это сделали?
— Разве не очевидно? Вы явились к нам с решением. Ваше решение — наша проблема.
— Не понимаю…
— Ваш план — в тысячу раз хуже, чем нацистская программа. Конечно, больным типа Б, как вы их назвали, никакого морального ущерба этим не нанести, а вот таким как мы, все еще способным связно мыслить и относительно нормально функционировать…
— Таким, как вы?
— Да. Как я. Как мистер президент. —
Джилл резко встала. Доктор Хьюберт помог ей, мило улыбаясь.
— Это правда, — сказал президент. — Мы — некросы типа А. И вы теперь тоже.
— Как такое возможно? — Она уставилась на него. — Ведь… ничего же не изменилось. Я не чувствую себя как-то иначе…
— Почувствуете, — заверил ее доктор Хьюберт, — когда начнется голод.
Желудок Джилл свело судорогой. Сама мысль о беконе возбудила ее — мясо, мертвое жареное мясо! Но ей сейчас хотелось чего-то свежего, податливого, выказывающего биение жизни. Вот
— Понимаете теперь? — Хьюберт смерил ее участливым взором.
— Не уверена. — Джилл старалась игнорировать подступающие приступы голода, что становились все сильнее, все настойчивее, от которых было невозможно отстраниться.
— Вам пришлось умереть, — мягко сказал Хьюберт, — потому что вы слишком много знали. У нас не осталось выбора.
— Зачем же тогда воскрешать меня?
— Некросы типа А — пока что большая редкость. Нам нужны союзники — умные и умелые, совсем как вы. Во всяком случае, они точно нам понадобятся в будущем.
Джилл поникла.
— Почему вы так уверены, что я встану на вашу сторону?
— Это в ваших интересах. Вам повезло воскреснуть без последствий для мозга и тела, но если вы не будете получать должный уход и принимать определенные лекарства, надолго в таком состоянии вы не задержитесь. Мы должны действовать сообща, если хотим выжить.
Он подошел к ней вплотную, вещая тихо и убедительно:
— Как долго, думаете, мы бы протянули, если бы массы узнали, чем мы на самом деле являемся? Чтобы держать их в неведении, нам приходится вкалывать на имидж днем и ночью. Как вы сами сказали, тип А не застрахован от некроза и антропофагии. Все, что мы можем — снизить риски от обоих факторов косметикой и седативами. Если мы выиграем достаточно времени, возможно, мы сладим с проблемой. Как, спросите вы? Ну, к примеру, прибегнув к хирургическому восстановлению тканей или даже полной замене тел на синтетические. Но пока что нам нужно печься о своем состоянии, дабы не утратить контроль над массами.
— Это наша основная цель, — включился в разговор президент. — Как только мы утратим властное положение, все будет кончено — и для нас, и для всего мира.
Джилл покачала головой.
— Но ведь это все — временные меры. Рано или поздно конец наступит.
— Не будьте столь категоричны. — Президент расплылся в своей фирменной улыбке, фотогеничной и располагающей, и только сейчас Джилл осознала, что его лицо все сплошь в косметике. Очень аккуратно, с умением, нанесенной, едва заметной, но все же — косметике. Но что с того? Она и сама ей пользовалась, того же результата ради. Разве что причины, побуждающие ее к этому, были сейчас обрисованы четче. Они усиливались, как и ее голод.
Джилл попыталась отвлечься от этих новых мыслей. Сфокусировав взгляд на лице президента, она приметила крохотного бледного опарыша на его нижней губе. Опарыш был живым и шевелился.
— Шансы еще есть, — продолжал президент. — Со временем мы, возможно, отыщем лекарство от «чумы Первоцвета». Выявим ее источник и перекроем ему воздух. Но чтобы заполучить это время в свое распоряжение, мы должны быть готовы делать все для этого необходимое. Улучшать наше состояние. Оставаться сильными.
— Но как мы защитим себя? — спросила Джилл. — К кому нам обращаться?
— Ни к кому. — Напомаженная улыбка на все еще привлекательном лице президента сделалась еще шире, напоминая оскал на японских масках демонов-насмешников. — Мы сейчас в Белом Доме. Я — президент Соединенных Штатов Америки. И это — пока что все, что известно персоналу и подчиненным. Если нам повезет, ситуация не изменится. Удача, уход, ужин — три строчные «у», которые сулят четвертую, заглавную «У»: успех.
— Диета, как мне думается — один из важнейших факторов нашего выживания. Некросы типа Б питаются чем попало — любая плоть, неважно, сколь сильно пораженная или разложившаяся, подходит. У нас же есть преимущество — с помощью кое-каких наших союзников, также некросов типа А, мы выработаем определенный пищевой этикет.
Джилл помедлила.
— И где же мы будем брать еду?
— В «Бетезде», — ответил ей доктор Хьюберт. — Это очень хороший госпиталь, не для всех. Будучи министром здравоохранения, я имею определенный приоритет для, скажем так, совершения действий, не требующих отчетности. — Он покашлял. — Меню у них, скажу вам прямо, превосходное, богатый выбор. И что важнее всего — они занимаются доставкой.
Президент озабоченно глянул на часы:
— Кстати, как раз пора поужинать!
Оказалось, доктор не соврал — люди из «Бетезды» взаправду занимались доставкой, пусть прошел и почти час после их заказа, доставленного давнишним «костюмом» с оружием и наплечной кобуре.
— Не беспокойтесь, — сказал Хьюберт, когда мужчина ушел. — Он один из нас.
Она не беспокоилась. И что самое главное — она больше не боялась и не противилась тому, что происходило или только готовилось произойти. Пусть весь мир гниет и чахнет — все равно бы все к тому пришло, рано или поздно. Ее это все не касалось. Потому что она была голодна.
Быть может, «чума Первоцвета» и уничтожила все живое в ней, но остался Голод — назойливый и никак не желающий умирать. Джилл больше не была жива — вместо нее жил Голод, Голод, который ее собратья разделяли. Только он и мог жить — вечно и неутолимо. Его больше ничто не сдерживало, он был отпущен со всех поводков — готовый рвать и метать, ломать и крушить, насиловать и насыщаться за счет других — и при том все равно не ведать последней меры.
И, быть может, только благодаря ему, сбылась самая тайная, самая цветная мечта Джилл — они с президентом зачали ребенка.
В 2018 году интернет-издательством INFINITAS был начат большой проект: перевод на русский язык всех рассказов Роберта Блоха. Всего было издано пять томов короткой прозы, написанной с 1934 по 1949 годы. К сожалению, спустя год проект был приостановлен. За бортом остались десятки замечательных рассказов писателя. Мы решили продолжить начатое дело и собрать все доступные в сети переводы Блоха. Первые пять частей этого издания соответствуют сборникам, выпущенным INFINITAS. Рассказы в подготовленных нами дополнительно четырёх томах собраны не хронологически, а по жанрам: мистика и ужасы, криминал, фантастика, чёрный юмор. Разумеется, многие рассказы написаны на стыке этих жанров, и, возможно, кто-то не согласится с нашим выбором тома, куда попал такой рассказ. Надеемся, вы не будете нас за это строго судить.
Приятного чтения!
Мы решили, что это розыгрыш, прочтя в вечерней газете заметку о каком-то полоумном изобретателе из Джорджии, который будто бы придумал способ печатать на воздухе.
Не дымовые сигналы и не телевидение, а новый аппарат, печатающий слова прямо на воздухе, да так прочно, что ветром не сносит.
Так было написано в газете. Но что такое газетная заметка, чтобы принимать ее всерьез? Только что посмеяться. Или сказать жене:
— Интересно, что они выдумают в следующий раз!
Большинство читателей, наверно, даже и не обратило на нее внимания. Тем сильнее все были огорошены, когда рекламодатели ухватились за эту идею.
Помню, как я, выглянув утром в окно, увидел висящие в воздухе слова (представляете себе, висят буквы — черные, жирные!) и прочел:
«Ты не забыл купить сегодня хорошее слабительное, приятель?»
Помню, я зажмурился.
Буквы словно напечатанные типографской краской, но совсем твердые. И не сдвинешь.
Так это началось. А когда я вышел из дому, направляясь на службу, то на улице увидел еще рекламы:
«Мыло „мукс“ самое целебное для кожи!»
«Вы сдали ваши меха на летнее хранение?»
«Смените сегодня масло в коробке скоростей!»
Пассажиры в автобусе удивлялись. Но и только.
Поначалу буквы были небольшие, всего каких-нибудь полметра, черные на белом фоне:
«Для молодых — коскен-кола!»
Вскоре можно было средь бела дня увидеть людей с большими шприцами, из которых они выдавливали буквы. Народ собирался в кучки и смотрел, как они это делают.
Новая реклама стала предметом эстрадных шуток и фельетонов, о ней сочиняли песенки.
Но еще никто не писал негодующих писем в газеты.
А текстов становилось все больше, они появлялись над газонами, над дорогами, над домами, и улицы начали задыхаться от нескончаемых объявлений.
Куда ни повернись — всюду чернеют слова. Домовладельцы подавали в суд на рекламодателей, но ведь воздух никому не принадлежит! Решили судьи.
Водители машин жаловались, что не видят дороги из-за реклам. Резко возросло количество несчастных случаев.
Гибли люди, но рекламы оставались. Чтобы больше покупали хлеба. Чтобы покупали средства, помогающие переваривать хлеб. Чтобы покупали слабительное, помогающее очистить кишечник от хлеба. Когда он будет переварен. После чего, само собой, опять нужна реклама хлеба.
Так и шло, и мы бы, наверно, привыкли со временем, если бы буквы не начали становиться больше и толще. Сперва полметра. Потом метр. Затем два метра, при толщине в полметра. Воздух почернел, его совсем загадили.
Пошло в ход какое-то секретное вещество, от запаха которого людей мутило. Правда, вреда оно не причиняло.
И появилась новая реклама:
«От тошноты принимайте понарол!»
На всякий недуг находилось лекарство — на всякий, кроме слепоты, помешательства и зрелища этих вечных реклам, от которых нигде не было спасения. Они извивались среди бельевых веревок в трущобах, парили над плавательными бассейнами в садах, перегораживали улицы, черной тучей висели над городом…
«Мягчайшая туалетная бумага!»
«Неделя усиленного потребления!»
«От угрей можно избавиться!»
«Худейте с удовольствием!»
Потом рекламы сделали цветными и световыми, чтобы их было видно ночью. И сразу резко участились случаи слепоты и помешательства. Все обычные рекламы исчезли, ведь новый способ был дешевле и прибыльнее.
Вот только слова начали цепляться друг за друга. Посмотришь в окно все небо в смазанных буквах…
А тут еще придумали использовать насекомых. Не знаю уж, то ли им прививки сделали, то ли натаскали их каким-то способом, чтобы они писали слова. Во всяком случае, шприцы исчезли. Теперь буквы выходили из насекомых. Не иначе их откармливали в каком-нибудь рекламном бюро.
Изобретение очередного гения…
Разумеется, была сделана попытка ввести новые законы — как всегда, когда поздно что-либо предпринимать. И теперь было поздно. Насекомые уже распространились повсюду. Черные рои, тучи насекомых извергали буквы из толстых брюшек. Соблюдалось разделение труда: одна козявка делает черточку, другая — запятую, третья — точку.
Сами понимаете, это было началом конца.
Слишком много насекомых.
Слишком трудно их обучать, слишком трудно контролировать. И они начали размножаться безудержно.
Размножаются, всюду летают и все пожирают. Они гнездились в ящиках со слабительным. Точили всякую тару. Сверлили дыры в картонках с понаролом.
Теперь уже не было никакого резона сдавать меха на летнее хранение.
Все равно насекомые их пожирали, размножаясь еще больше.
Небо вконец почернело. Черным-черно от насекомых. Поздно что-либо предпринимать. Начались эпидемии, голод. Вызвали войска.
Но что сделаешь штыком против насекомого? К тому же очень скоро, когда эпидемии и голод сделали свое, не осталось потребителей.
Не осталось даже — лучше поздно, чем никогда! — рекламодателей.
Только насекомые беспорядочно летали в загаженном воздухе между словами, потерявшими всякий смысл теперь, когда их некому было читать.
Глаза насекомых оглядывали сверху пустой мир, где не осталось ничего, одни слова…
Хорошо еще, мне удалось уберечь несколько слов, чтобы записать этот рассказ…
— Скрилчи[122], — спросила меня жена. — Почему ты не такой, как другие мужчины?
— Что ты имеешь в виду, дорогая? — Уточнил я, привычно ожидая в ответ саркастический комментарий.
— Ну, возьмём, к примеру, Билла Смита, который живет этажом ниже, — продолжила моя благоверная. — Два месяца назад он был таким же простым клерком, как и ты. А затем приступил к изучению дианетики[123], и вот вчера смог устроиться на высокооплачиваемую работу.
— Знаю я, во что вляпался Билл Смит!.. — Вздохнул с горечью.
Но она заставила меня задуматься. Сейчас, как принято говорить, я застрял в колее; улетучился самомотивирующий стимул типа «Встань и иди!», не осталось внутренней динамики и стремления к личностному росту. Почему ж это я не могу убедить потенциального крупного работодателя в том, что являюсь ценным работником?!..
На следующий день вышел из дому и купил экземпляр «Дианетики для всех, для домашнего чтения и в свободное время»[124], а затем сразу же приступил к штудированию сего труда. Да сэр, если другие парни смогли вырастить в себе новые личности, если им удалось «очиститься» и добиваться новых успехов, то и я на то горазд!
К делу подошёл со всей серьёзностью. Настолько серьёзно, что продолжил читать книгу в офисе. Босс узнал об этом, и уволил меня.
Но мне было все равно. Жена долго и громко вопила, когда рассказывал ей о случившемся, но я-то знал, что когда-нибудь заставлю эту малышку гордиться своим мужем. Поэтому просто сидел дома и читал книгу. Штудировал как в постели, так и за обеденным столом, а посему к тому моменту, когда благоверная выхватила её из моих рук, отправив прямёхонько в мусорную корзину, я уже был готов отправиться в психиатрическую клинику, чтобы пройти там курс лечения от чрезмерного потребления дианетики.
Довольно скоро хозяин дома заявил, что вышвырнет нас из квартиры, если мы не возобновим оплату за неё, но все накопления были потрачены на лечение в клинике. Я не беспокоился о предстоящих лишениях: ну, придётся переселиться в ночлежку для безработных, что ж с того?!..
Через пару месяцев я ощутил себя полностью «очистившимся». Настолько, что выстроил логическую цепочку из безупречных психологических подходов к управлению собственной жизнью. Всё это время делал много полезных выписок в бесчисленные записные книжки, но все их пришлось сжечь, дабы обогреться из-за перманентного отсутствия угля. Тоже не проблема: память стала настолько совершенной, что в ней намертво отпечатался алгоритм предстоящих действий — как правильно зайти в офис, что именно говорить на собеседовании, как выглядеть успешным, чем заинтересовать работодателя и как заключить с ним договор о приёме на работу. Я ощущал себя суперэнергичным и абсолютно уверенным в собственным силах человеком. И решил нанести деловой визит главе самой большой фирмы в нашем городе.
И вот великий день наступил! Я бодро встал с постели, сделал 50 глубоких вдохов-выдохов, принял холодный душ и отправился в путь. И, да — я также оделся!
В офис наикрупнейшей компании вошёл уверенным шагом. Секретарша в приёмной вздрогнула от моего властного взгляда и сразу провела прямо в личный кабинет босса.
Тот был занят, но я смахнул все бумаги с его стола, сел напротив и выстрелил в него своим предложением о приёме на работу. Удерживал его внимание с самой первой секунды; уверенно смотрел ему глаза в глаза, пока он наконец не опустил взор. Отлично! Я почувствовал прилив сил и уверенность в полном контроле над ситуацией. Обладая познаниями в дианетике, проиграть невозможно в принципе!
— Так как насчёт заключения договора о приёме на работу прямо сейчас? — Завершил свою речь, смело рассмеявшись. Настал главный психологический момент, как я отлично знал из курса дианетики.
Глава фирмы поднял наконец свой взгляд. Было вполне очевидно, что он изо всех сил пытается обрести утраченную было уверенность. Я одарил его доминирующе-энергичной улыбкой. Будущий начальник оглядел мои начищенные до блеска туфли, тщательно отглаженные брюки со «стрелочкой», галстук яркой расцветки, чистые ногти, аккуратно уложенные волосы и, конечно же — сияющие в улыбке зубы. В сей триумфальный миг я ощущал его полную покорность столь энергичному напору. Затем он встал с застенчивой улыбкой на устах.
И вышвырнул меня прочь пинком под зад.
Это была забавная ситуация! Раньше они все смеялись над Колумбом, Эйнштейном, Эдисоном и Маркони. Потом они даже смеялись над Милтоном Берле[126].
Но когда я придумал самую отвратительную штуку в мире, они совсем не смеялись.
Никто не пытался поместить меня в психиатрическую лечебницу. Никто не постукивал по лбу и не тыкал пальцем. Никто не забрасывал камнями на улицах. Я сразу получил патент. Никаких затруднений ни в чём! Восемнадцать миллионеров предложили мне контракты. Все признавали, что я гений. Газеты не публиковали издевательских репортажей — они печатали хвалебные статьи обо мне с большущими заголовками.
«ФЛОЙД СКРИЛЧ ИЗОБРЕТАЕТ ВЕЧНЫЙ ДВИГАТЕЛЬ!»
«МЕЖДУНАРОДНЫЙ КОНСОРЦИУМ ПРЕДЛАГАЕТ МИЛЛИАРДЫ ЗА ПРАВА НА ЕГО ИЗОБРЕТЕНИЕ»
Вот чем была полна пресса!
А что я? Ну, я встречаюсь в своей лаборатории с девяносто семью членами консорциума (из-за тесноты помещения они стоят тремя рядами; ребята из таких маленьких стран, как Таиланд[127] и Норвегия — на самых задворках), и все покорно ждут, когда наконец им продемонстрируют вечный двигатель.
Я прямо сейчас подписал контракт, самый грандиозный контракт в мире, в котором говорилось, что как только машина будет запущена (а отключить её уже будет невозможно!), она будет передана всем странам, входящим в консорциум, для использования в промышленных целях. Формальности закончены, и я шагнул на блестящую металлическую платформу, где стоит драгоценный аппарат. Слегка поклонился представителям мировых информационных сетей, которые будут транслировать мой голос во все уголки мира.
— Джентльмены! — Плавно полилась моя речь. — Наступает рассвет золотого века человечества. Ранее я не включал свой вечный двигатель, потому что, как вам всем хорошо известно, его нельзя будет впоследствии остановить; ничто не может быть изменено или удалено. Но теперь, когда сделка заключена, я готов нажать кнопку запуска. Благодаря многолетнему увлечению научно-фантастическими журналами состоялось моё изобретение, которое теперь дарю всем людям!
Кое-кто из присутствующих на задах учёных закричал: «Ура-а-а, Скрилч!».
Комментируя последовательность своих действий, я подошёл к контрольной панели:
— Вот я опускаю рычаг первого контура… А теперь нажатием ноги запускаю второй контур… И, наконец, надавливаю пальцем на эту кнопку…
Двигатель заработал, в полном соответствии с озвученными обещаниями. Повинуясь проделанным мною этапам запуска, все детали машины пришли в движение. Моя нога, запустившая второй контур, в сумасшедшем темпе ходила вверх-вниз, вверх-вниз… А рука, опустившая рычаг, не могла разжаться из-за резонанса. Старт прошёл успешно, вечное движение началось.
Аплодисменты были оглушительными. Не в силах отойти от аппарата, я не смог в должной мере насладиться триумфом.
Затем из-за спин гостей выдвинулись грузчики.
— Люди, расступитесь! Мы сейчас будем выносить эту штуку… — Пробурчал их бригадир.
— Эй, подождите! — Заорал я. — А как же я? Я же здесь!..
Глава консорциума лучезарно улыбнулся.
— Да, — сказал он. — И ты не можешь остановить машину. Но, согласно контракту, двигатель принадлежит нам, и, как часть агрегата, — ты тоже! Полагаю, отделить тебя от обоих создающих движение контуров невозможно и нецелесообразно, а потому придётся оставить всё как есть. Давайте, мальчики, грузите!
Что те и исполнили! Двигатель доставлен в место его постоянной дислокации, и с той поры я здесь, 24 часа в сутки вкалываю как собака. Рядом установлен постоянный пост — солдат с карабином и с примкнутым к нему штыком. Это на тот случай, если я каким-то чудом освобожусь и задумаю удрать.
У меня есть право на сто миллиардов долларов, и я застрял в этой машине до конца своей жизни. Не могу посмотреть даже кино! Вообще никаких развлечений!
Знаете, всё чаще я стал мечтать о том, чтобы сойти с ума!..
Бромли не мог вспомнить, кто посоветовал ему доктора У.Падока. Имя как-то само собой пришло на ум (по иронии, как раз в ту пору очень много важной информации из его ума, скорее, уходило), и он решил записаться на прием.
Похоже, секретарь доктора его знала — ее приветствие прозвучало тепло и дружелюбно. Дверь кабинета захлопнулась за его спиной под стенание петель. Какой подозрительно знакомый звук.
При взгляде на убранство кабинета непрошенное дежа вю Бромли усилилось. Книжные полки и стойки для документации слева от окна, стол справа, кушетка в уголке — все это едва ли не копировало обстановку его собственной приемной. По его разумению, то был хороший знак. Здесь он будет чувствовать себя как дома. Дома. Но…
Из этого мысленного водоворота было мучительно непросто выбраться, но Бромли сумел. Ему хотелось произвести хорошее впечатление на доктора.
Доктор У.Падок поднялся со своего приставленного к столу кресла — высокий, худощавый мужчина примерно того же возраста и телосложения, что и Бромли, да и на вид какой-то подозрительно-подозрительно знакомый. Тусклое освещение не позволяло получше приглядеться к чертам доктора, но общее впечатление целеустремленности и жизни, запечатленное в них — тех целеустремленности и жизни, что давно оставили самого Бромли, — вполне угадывалось.
Доктор вышел из-за стола, крепко пожал Бромли руку, тепло поприветствовал. Без какого-либо перехода, даже не осознав, как так получилось, Бромли очутился на кушетке. Кажется, когда-то с доктором он уже говорил — да, точно, он уже отвечал на все эти дежурные вопросы.
Доктор У.Падок знал о нем следующее: имя — Клайд Бромли, возраст — тридцать два года, специалист по связям с общественностью. Рожден в Эри, штат Пенсильвания. Родители — умерли, на работе дела плохи. По сути, теперь он почти что безработный.
Бромли и сам кое-что смыслил в психиатрии. Не в заумной терминологии, но в самом подходе. Сейчас доктору нужно было провести своего рода рекогносцировку, узнать проблему получше, и Бромли ему помогал. Когда доктор У.Падок начал спрашивать его о здоровье и о состоянии в целом, Бромли извлек из внутреннего кармана пальто несколько исписанных листов бумаги и протянул их доктору.
— Здесь все необходимое, док, — сказал он. — Подробнейший отчет о моем состоянии. На него вся последняя неделя ушла. — Он указал на одну отдельную подшивку. — А вот это — автобиография. Все имена, что могут вам быть интересны — друзья, родственники, учителя, работодатели, коллеги. Все, что я смог вспомнить. Не так уж много, но хоть что-то.
Доктор У.Падок улыбнулся, сидя в тени.
— Замечательно, — произнес он. — Вы, похоже, понимаете, как важна в нашем деле готовность к сотрудничеству со стороны пациента. — Он положил бумаги на стол. — Я это все позже должным образом изучу. Хотя, подозреваю, большая часть содержимого мне уже и так знакома.
Бромли впал в легкую мимолетную панику. Кто бы ни порекомендовал ему доктора У.Падока, этот кто-то явно пообщался с доктором на тему его, Бромли, состояния. И кто же это мог быть? Он не решился спрашивать — ему не было стыдно, просто, задай он подобный вопрос, ухудшение его состояния стало бы еще более уродливо-очевидным — надо же, даже не помнить, кто его сюда привел! Что ж, неважно. Он счастлив быть здесь, вот что важнее всего. Ему нужен был доктор У.Падок.
— Вы должны помочь мне, доктор, — сказал он. — Вы — моя последняя надежда. Собственно, поэтому я к вам и пришел — меня доконало мое состояние, и дальше все только хуже. Я как Тесей — захожу с веревкой в руках в лабиринт собственной памяти, а там… Когда-то я хотел стать автором песен. Но все мои песни звучали как плагиат. Вот в чем моя проблема — ассоциации. У меня их слишком много. Все, что я делаю или говорю, звучит так, будто это подсмотрено у кого-то другого. Какая-то имитация, мимикрия. Скоро, чувствую, у меня совсем не останется ничего своего — ничего такого, за что я мог бы уцепиться. Я попросту теряю себя. Меня как такового больше не существует.
Бромли разглагольствовал в таком ключе где-то с час. Он облекал в словесную форму все, что шло ему на ум. Ассоциативные клише так и били из него ключом, взывая к помощи извне.
Доктор У.Падок черкал в своем блокноте, не произнося ни слова. Когда Бромли выговорился, он встал и похлопал его по плечу.
— На сегодня достаточно, — сказал он. — Завтра, в это же время — вас устроит? Будем встречаться по часу в день, пять дней в неделю.
— Как думаете, вы сможете помочь мне, док?
Доктор У.Падок кивнул.
— Давайте скажем так: я думаю,
Бромли поднялся с кушетки. Лицо доктора У.Падока расплывалось и теряло очертания перед его взором. Он порядком утомился, был слегка смущен, но чувствовал себя странным образом лучше — даже несмотря на то, что все плыло перед глазами. Лишь одна вещь тревожила ее — и вот, совершенно неожиданно, он вспомнил о ней:
— Но, док, мне вот что подумалось… Вы же знаете, с работой у меня в последнее время все плохо, поэтому пять дней в неделю…
Рука доктора стиснула его плечо.
— Не продолжайте. Я понимаю. Но — пусть все будет именно так. Ваш случай — ваша проблема, так будет правильнее, — интересует меня на персональном уровне. Для психиатра не составит труда по случаю расширить курс терапии без взимания дополнительной платы.
Бромли поначалу ушам своим не поверил:
— Хотите сказать, я не вляпаюсь в очередные долги? Господи, док, вы настоящий друг. Настоящий друг, что стоит новых двух. Друг, который излечит недуг. Спасибо, в общем.
Доктор У.Падок хохотнул.
— Поверьте мне, мистер Бромли, я действительно ваш друг. И когда придет время, вы, думаю, убедитесь в правдивости моих слов.
Когда Клайд Бромли вышел за дверь, его голову заполнила жестокая ассоциативно-афористическая мешанина.
Секретарь сказала ему что-то на прощание, но Бромли был слишком увлечен ахинеей в своей голове, чтобы внять ее словам. Он витал
Остаток дня был окутан дымкой. Прежде всякого его осознания наступил новый день, и он в этот новый день вступил, и снова оказался на кушетке — на приеме у доктора У.Падока. И доктор слушал, как он рассказывает ему о своих родителях, и о том, что док напоминает ему сразу и мать, и отца — в одном лице.
— А братьев и сестер у меня нет, я — единственный сын своего отца. Так кто же я?
— И действительно, кто вы? — мягко спросил доктор У.Падок. — Вас же именно этот вопрос больше всего волнует, не так ли? Кто же вы такой, Клайд? Вы можете ответить на этот вопрос, если действительно этого хотите — сами знаете. Так что давайте попробуем. Итак, Клайд Бромли, кто вы такой?
Вопрос был в корне неверный. Бромли ощутил эту неправильность — и весь подобрался. Где-то в самых далеких уголках его мозга слова уже сложились в правильный ответ, вот только он не мог этот самый ответ отыскать. Не мог найти тот источник глубоко внутри себя, из которого рождались
Доктор У.Падок тоже ничего не говорил. Когда время вышло, он промолвил «что ж, увидимся завтра» и куда-то отбыл по своим делам.
Ушел из его приемной и Бромли. Секретарь одарила его странным взором, приоткрыла рот, чтобы что-то сказать — но так и не сказала. Бромли поежился. Каким-то чудом ему удалось найти дорогу в собственную контору. Там он осведомился у своего собственного секретаря, есть ли какие-нибудь входящие сообщения. Что-то с ним все-таки было не в порядке — уже второй странный взгляд за сегодня. Но все же ему сообщили, что поступил звонок из ЛКА каких-то несколько минут назад — с ним хотели повидаться. Появился шанс зацепить Торчи Харригана.
Этой новости он ждал уже давно. Бромли со всех ног помчался в головной офис. Сам Торчи Харриган на крючке! А это значит — договор на новое ТВ-шоу, две картины в «Метро Голдвин Майер», большой контракт с ЛКА, «Лигой Киноискусств Америки», персональная рекомендация, пресс-релизы и интервью…
— Бромли снова на коне! — громогласно объявил он всему миру.
И вдруг — безо всякого перехода — снова очутился на кушетке у доктора У.Падока, взъерошенный, запыхавшийся, едва ли не плачущий.
— Понимаете, док, я не могу объяснить! Просто не могу. Вроде как дело с Харриганом было на мази — как раз такой старт мне и нужен был, — два чека в неделю, все расходы, возможность отправиться с ним на Манхэттен, попрактиковаться. Оказалось даже, что его менеджер — Хэл Эдвардс, мой хороший друг, мы знакомы уже не один год. Он дал Харригану славную рекомендацию, в чем-то даже превознес меня. В общем, я вошел к Эдвардсу, мы переговорили, потом отправились в покои Харригана в «Плаза». Харриган меня поприветствовал, послушал дифирамбы Хэла в мою честь, покивал. Понимаете, док? Дело было у нас в кармане. Харриган обратился ко мне — мне всего-то нужно было сказать пару слов о нашей будущей кампании. Эдвардс, само собой, уступил мне, я открыл рот… и ничего не смог сказать! Понимаете? Ничегошеньки! Я просто не знал, что сказать! В моей голове крутились тысячи слов и фраз, но ни одну из них я не мог довести до конца — в один прекрасный миг я вдруг стал неспособен мыслить как агент по связям!
Выкладываясь, Бромли не сводил глаз с лица доктора У.Падока. Поначалу оно казалось далеким-далеким, затем вдруг стало приближаться — и в конце концов затмило все на свете. Голос доктора прогремел на весь мир, как майский гром. Глаза и уши обманывали Клайда, но он все равно держался за светлый образ доктора У.Падока, за те слова, что падали из его рта, ведь доктор был настоящий друг,
Док делал пометки в блокноте, проглядывая их прямо в процессе разговора, и Бромли вдруг осознал, что и сам почти что видит их — все они состояли из обрывков его собственной речи:
Доктор У.Падок подался вперед.
— Что эти слова для вас значат, Бромли?
— Я не знаю, — после продолжительной паузы ответил Клайд. — Похоже, это — сленг, которым я пользуюсь в своей работе. Пользовался… несколько лет назад. Если подумать, сейчас все это звучит немного старомодно, не правда ли?
— Именно, — ухмыльнулся доктор У.Падок. — И разве это не совпадает с вашим последним заявлением — о том, что вы больше не можете мыслить так, как должен мыслить агент по связям? Похоже, здесь-то и зарыта собака. Вы ведь больше не агент по связям, мистер Бромли? Утратили свою личность, свой ориентир. Так позвольте мне задать вам вопрос еще раз —
Бромли застыл. Он не мог ответить — не мог даже думать об ответе. Он лежал, вытянувшись, на кушетке, а доктор У.Падок ждал. Ничего не происходило.
Бездействие, похоже, затянулось на долгий-долгий срок. События двух последующих дней Бромли не помнил. На ум приходили лишь проведенные на кушетке часы — похоже, он метался между своим рабочим местом и приемной доктора чаще раза в день.
Проверить это было, само собой, сложно, так как он ни с кем не общался. Он жил один в однокомнатной квартире. Даже его общение с секретарем сводилось к паре-тройке слов. Говорить-то было не о чем — ни одного звонка с того момента, как дело Харригана с треском провалилось, — да и потом, он задолжал этой девчонке, Тельме, уже трехнедельную зарплату. Всякий раз, когда он объявлялся в конторе, она едва ли не пугалась его. Похоже, и девушку в приемной у доктора У.Падока он тоже пугал своими молчаливыми визитами. Так сложно об этом всем думать! Так сложно думать хоть о чем-нибудь!
Он осознал это, лежа на кушетке в приемной доктора У.Падока. Доктор снова задавал ему неизменный вопрос:
— Кто вы такой?
А ответить-то ему было нечего. Он был никем. И все эти годы провел в подготовке к тому, чтобы стать никем. Только такое объяснение подходило — если не обращать внимания на то, что оно ровным счетом ничего не объясняло.
Но тут Клайд Бромли понял, что никакой нужды в объяснениях нет. Доктор У.Падок сидел вплотную к нему и нарушал тишину, доверительно нашептывая ему в самое ухо:
— Что ж, ладно. Давайте попробуем другой подход. Быть может, я смогу ответить на вопрос за вас. Быть может, я смогу сказать вам, кто же вы на самом деле такой.
Бромли с благодарностью кивнул, но в его душе при этом невольно зародился ужас.
— Я изучил ваш случай, — продолжил доктор У.Падок. — По-своему он совершенно уникален, но только в силу своей первости. Не думаю, что этот первый — одновременно и последний. В следующие несколько лет меня ждет наплыв неуверенных мужчин вроде вас, если, конечно, я не ошибаюсь в прогнозах. Шизоидным и параноидным расстройствам личности придется подвинуться в сторону и пропустить новую болезнь. Давайте-ка назовем ее
Бромли кивнул.
— Отлично. А знаете ли вы, что в последние несколько лет вирус того же гриппа претерпел уйму непредсказуемых мутаций? Мы изобретаем одно лекарство — он вырабатывает к нему иммунитет. Изобретаем другое — он и под него подстраивается. Знаете, к чему это все в итоге привело? Сегодня грипп уже не тот, что раньше. Он теперь совсем
— Вирус гриппа стал другим, но он по-прежнему цепляется к людям. Отклонение от нормы — сумасшествие, как это принято называть, — меняется с теченьем лет, но сходим с ума все те же мы. Полвека назад самой распространенной формой сумасшествия была вера в дьявольскую одержимость. Три сотни лет назад все еще живы были предрассудки о колдовстве и сглазе. Тот, кто не мог встроить свою личность в социум, создавал новую личность — и становился колдуном или ведьмой, так как колдовство — это Сила, подразумевающая абсолютное знание и абсолютную власть над жизнью и смертью. Распадающаяся личность в поисках самореализации — вам это говорит о чем-нибудь?
Бромли кивнул, хотя едва ли понимал, к чему клонит док. Ничто для него теперь не имело смысла. И, чем громче становился голос дока, тем страшнее ему было.
— Так дела обстояли столетия назад. Ведьм и колдунов сжигали на кострах — этих заблудших мечтателей, покусившихся на запредельный авторитет. Но времена меняются, Бромли! Посмотрите, что стало с вами. Ваша личность распалась, не так ли? Вы стали терять связь с реальностью. Ваши ориентиры рухнули. Вам не за кого было уцепиться — живете вы один, и никаких близких связей у вас нет. Никто не мог помочь вам восстановить целостность мира. Да и работа ваша была сплошь фальшивка. Апогей фальшивости — насаждение лжи в угоду созданию искусственной репутации. Разве не в этом заключается работа агента по связям? Вы жили в искусственном мире, пользовались искусственным языком и выражениями искусственного языка — «сленгом», как вы сами сказали. Там же сплошь заимствования, доверительные «коронные фразочки». Но вот ваше внутреннее «я» взбунтовалось — и, не успев даже осознать перемену, вы столкнулись с тем, что весь ваш труд перестал быть реальным в ваших же глазах. Вы, само собой, запаниковали — самоидентификация стала для вас чем-то непростым. Так ведь?
Страх уже почти запустил когти в душу Бромли, потому как и сам доктор, стоя предельно близко к нему, мог бы запустить в него когти, если бы таковые у него имелись. Бромли кивнул, надеясь, что страх уйдет. Но ему хотелось, чтобы доктор У.Падок оставался с ним, хотел, чтобы он решил наконец его проблему.
— Вы ведь человек далеко не глупый, Клайд, — подчеркнул доверительным тоном доктор. — Вы почувствовали, что что-то не так, что что-то происходит. И вы совершили то, что другим еще только предстоит. То, что в грядущем породит новую манию. Вот почему ваш случай так важен, Клайд: вы — один из первых маньяков нового образца!
Теперь каждое слово доктора заставляло Бромли трястись от страха, но и перестать слушать он не мог.
— Кто-то начинает с того, что ищет литературу из разряда «помоги-себе-сам», точно так же, как и те, кто хотел познать колдовство, начинали изучать древние так называемые
Бромли попытался встать. Лицо доктора У.Падока угрожающе нависло над ним, потом отдалилось, потом — снова нависло.
— О да, в старину люди становились — хотя бы в собственных глазах — колдунами и ведьмами. И теперь ты знаешь — как минимум, догадываешься, — о том, что произошло с тобой. Последняя неделя расставила все по своим местам — больше ты не мог быть агентом по связям. И рационально мыслящим человеческим существом ты тоже больше не мог быть. Поэтому, в отчаянной попытке создать новую личность, ты стал психиатром — и
Дрожа и чувствуя, как приемная вращается вокруг своей оси, Клайд Бромли лежал на кушетке и внимал нахлынувшим на него видениям. Вот малютка Клайд цепляется за руку матери. Вот лейтенант Бромли в военной форме. Вот Скорый Бромли — пожимает руку популярному комическому актеру: договор на новое шоу подписан. Вот Бромли сидит в публичной библиотеке и выискивает ответы на мучающие его вопросы в гуще терминов и наук. А вот Бромли лежит на кушетке, трясется и цепляется за воздух.
Клайд внял каждому видению, перемешал их затем, рассортировал… и сделал свой выбор. Он ответил на вопрос доктора У.Падока — но про себя, не вслух.
И страх мигом схлынул, и Бромли уснул. Он проспал на кушетке долго. Когда он проснулся, было уже темно, и в приемной он был один. Кто-то робко стучался в дверь.
И то была его секретарь. Теперь он это знал. Он был в собственном офисе, и его секретарь вошла, робко и неспешно, когда он, с улыбкой счастливого прозревшего, открыл ей дверь.
— Я, признаться, немного волновалась, — сказала девушка. — Вы так долго сидели здесь, и от вас — ни звука…
Про себя Бромли хохотал без остановки — счастливым новообретенным смехом. Смех рвался наружу, но он смог одолеть его и спрятать глубоко-глубоко.
— Я просто уснул, — сказал он ей. — Нет никаких причин для беспокойства. Признаюсь, почти весь последний месяц я пребывал в неважнецком состоянии — если интересно, потом расскажу вам поподробнее, — но сейчас все в порядке. Вы свободны до завтра.
Девушка улыбнулась. Перемена была очевидна. В приемной было темно, но ее вдруг будто бы заполнил внезапно прорвавшийся солнечный свет.
— Что ж, хорошо, что все хорошо, — сказала она. — Я рада за вас, мистер Бромли.
— Бромли? — фыркнул доктор У.Падок. — Тот трудный больной? Помилуйте, леди, как могли вы меня с ним перепутать?..
Возможно, я и обладаю некоторыми недостатками, но недостаток воображения к их числу не относится. Если бы у меня его не было, я вообще не заметил бы Джорджа Паркера. К счастью, я успел принять необходимые меры, и все прошло без сучка, без задоринки
Джордж явился, как всегда, сразу после ланча, когда я замешивал цемент в подвале. Он прошел на кухню и тяжело спустился по лестнице.
Джордж шел по жизни тихо и незаметно, как бульдозер. И так же, как бульдозер, верил в свои силы и надеялся смять все, что встретится на пути. Мне Джордж всегда напоминал самца-гориллу. Нет, я не прав. У какой гориллы вы найдете такую мальчишескую прическу и обаятельную улыбку?
— Вы один? — спросил Джордж.
— А где миссис Логан?
— Луиза? — пожал я плечами. — Поехала в Дальтон закрывать счет в банке.
— Жалко! — разочарованно произнес он. — А я надеялся попрощаться.
Когда мы приехали сюда в июне, и я, и Луиза подумали, что нам крупно повезло — удалось найти мастера на все руки. Дом нуждался в серьезном ремонте, лужайка и сад также требовали ухода и внимания. У меня же были свободными только выходные.
Все лето Джордж трудился не покладая рук. Заново все покрасил, починил причал, подпорками укрепил деревья в саду. Соседи привыкли, что Паркер приезжает три-четыре раза в неделю. Я тоже сжился с его частыми визитами. Но через два месяца я прозрел и сложил два и два. Вернее, один и один — Джорджа и Луизу, которые день за днем оставались наедине в нашем загородном доме… А может, не только дни, но и ночи? Правда, тогда у меня не было полной уверенности. Чтобы представить, что какая-нибудь женщина может полюбить такую обезьяну, требовалось не просто богатое, а богатейшее воображение.
Но, приглядевшись повнимательнее, я заметил, как Луиза смотрит на Джорджа, как он пожирает ее глазами, с какой издевкой они поглядывают на меня, когда думают, будто я их не вижу.
Сначала я хотел просто избавиться от Паркера, но это было бы глупо. Увольнять Джорджа в середине лета, когда работы непочатый край, бессмысленно. К тому же я еще был не готов к решительному разговору с Луизой.
Сказать жене, что мне все известно, тоже не выход. Она бы только разрыдалась, поклялась в верности, перевернула бы все с ног на голову, и я оказался бы виноват — ведь настоящих доказательств у меня не было. В конце концов, я решил продать дом. В покупателях недостатка не было. К концу августа я получил три предложения и выбрал самое выгодное. Конечно, Луиза очень расстроилась, узнав о сделке. Она успела полюбить коттедж и уже мечтала, как приедет отдыхать в нем следующим летом. Жена даже попросила сложить в доме печь, чтобы можно было жить за городом круглый год. О, Луиза прекрасно играла роль верной супруги. Только с идеей ездить сюда круглый год переборщила. Неужели она считала меня таким идиотом? Чтобы я всю неделю вкалывал в городе, а затем всю зиму по выходным таскался в эту дыру и выслушивал ее хныканье? «О, дорогой, я так устаю. Если бы ты только знал, сколько здесь работы!».
Я мягко объяснил жене, что продажа дома — выгодная сделка, которая принесет нам прибыль. А чтобы она не расстраивалась, приготовил для нее маленький сюрприз — уже приглядел домик. Правда, он стоит немного в стороне…
— В стороне? — Луиза посмотрела на меня широко раскрытыми глазами.
— Ты хочешь сказать, что он находится далеко отсюда?
— Довольно далеко.
— Но я бы хотела остаться здесь, поближе к реке.
— Подожди, ты ведь еще даже его не видела, — рассудительно заметил я. — Давай обсудим это позже.
Больше мы к этой теме не возвращались. Я оформил все бумаги, и Луиза начала собирать вещи. Сборы были короткими, поскольку я продал вместе с домом и мебель.
Луиза и Джордж не догадывались, что я наблюдаю за ними. И вот наступила развязка. Завтра мы возвращаемся в город. А сейчас, после ланча, я замешиваю цемент в подвале и разговариваю с Джорджем Паркером.
— Вы работаете как настоящий строитель, — похвалил он. — Не думал, что вы умеете обращаться с цементом.
— Я умею делать все, что захочу, — улыбнулся я в ответ.
— Это та самая дыра, которую я должен заделать? — Он показал на отверстие в стене размером два на три фута.
— Да. Нужно ее заделать, что бы новый хозяин не поминал меня дурным словом.
— Хотите избавиться от мышей? — ухмыльнулся Джордж.
— И крыс, — многозначительно добавил я.
— По-моему, здесь нет крыс, — растерялась горилла.
— Ошибаешься, Джордж. — Я пристально посмотрел на него. — Крысы есть везде. — Они бегают по подвалу, когда их никто не видит… И все портят. Мне бы не хотелось оставлять после себя крыс, Джордж. Зачем новому владельцу лишние хлопоты?
— Вы никогда не жаловались на крыс, — пожал плечами Джордж, с опаской заглядывая в отверстие.
— Ни вы, ни Луи… миссис Логан.
— Луиза, наверное, не знает, что они водятся в доме. Пожалуй, следовало ее предупредить. Ничего. Заделаем дыру, и делу конец… Кстати, Джордж, я привез новый цемент. Быстроотвердевающий, схватывается за час.
— А инструкция есть?
Джордж недоверчиво посмотрел на серую массу.
— Он ничем не отличается от обычного цемента. — Я протянул ему мастерок и доски. — Можешь начинать. А я пока займусь тиром.
Паркер начал заделывать дыру, а я отправился к дальней стене снимать мишени. Достав из ящиков пистолеты и револьверы, решил их смазать.
Работа у Джорджа спорилась. Его природную энергию удваивало отсутствие воображения. Монотонный физический труд таким людям никогда не надоедает, потому что они ни о чем не думают во время работы, так же, впрочем, как и в остальное время. Покажите им дыру в стене, и они без лишних слов заделают ее. Покажите им женщину, и они…
Я запретил себе думать об этом и взял большой кольт. Странно, я коллекционировал огнестрельное оружие, но редко им пользовался. Мне нравилось держать пистолет в руках, гладить и думать о скрывающейся в нем силе: из маленького дула вырывается смерч, способный вышибить мозги императору и юродивому, раздробить череп грешнику и святому. С близкого расстояния из него можно убить даже гориллу…
Я держал кольт и смотрел на широкую спину Джорджа, который быстро орудовал мастерком. Он уже заделал отверстие и сейчас затирал поверхность.
Я зарядил револьвер, взвел курок и опять посмотрел на Паркера. Стоит нажать на курок, и этого дурака не станет. Но тогда он не узнает, отчего умер, — и меня это не устраивало.
Джордж должен знать, что принесло ему смерть. Даже такая обезьяна, как Джордж, способна мыслить, понимать простейшие вещи и сопоставлять факты. Мне нужно было пробудить его жалкое воображение.
— Вижу, ты уже заканчиваешь!
— Отличный цемент, — кивнул Паркер, вытирая пот со лба. От него воняло, как от громадного животного. — Почти затвердел. Осталось немного затереть.
— Не спеши. Сдается мне, ты бы не отказался от бутылочки пива.
Джордж улыбнулся, и мы пошли к переносному холодильнику.
Я протянул ему пиво. Он благодарно кивнул и начал шумно пить. Мигом осушив бутылку, удивленно взглянул на меня.
— А вы не пьете?
— У меня правило — ни капли спиртного, когда вожусь с оружием. — Я кивнул на ящики, стоящие на столе.
— Давно хотел вас спросить, мистер Логан… Зачем вы собираете все эти пистолеты?
— А почему бы и нет? — ответил я вопросом на вопрос. — Коллекционирование оружия — широко распространенное хобби.
— Но я ни разу не видел, чтобы вы из него стреляли.
— Я собираю не для того, что бы стрелять, Джордж, — объяснил я, протягивая ему вторую бутылку. — Оружие интересует меня как… символ. Взять, к примеру, этот кольт. Когда я смотрю на него, то мысленно вижу кровавые истории: сцены насилия, возвышенные трагедии и низкие мелодрамы.
— А… — Лицо Джорджа просветлело. — Он как бы пришпоривает вашу фантазию, да?
— Точно, пришпоривает, — я достал третью бутылку. — Пей, Джордж, не стесняйся. Все равно нужно опустошить холодильник. Ты же знаешь, мы завтра уезжаем. Так что есть повод выпить.
Джордж Паркер погрустнел. Я видел, что ледяное пиво начинает действовать. Джордж еще не закончил третью бутылку, а я уже открыл четвертую. Паркер прикончил и ее.
Я подошел к тому месту, где еще недавно была дыра, и потер левой рукой быстро твердеющую поверхность.
— Ну и цемент! Стена уже твердая и сухая.
Тут я нагнулся и приложил ухо к стене.
— Не знаешь, что там такое? — спросил я.
— Я ничего не слышу, — пожал плечами Паркер.
— Наверное, мыши, — рассмеялся я.
— Или крысы, о которых вы говорили.
— Нет, по-моему, это мышь. Слишком уж пронзительный писк… Неужели правда не слышишь?
— Не слышу. — Джордж подошел ко мне и тоже нагнулся. — Мертвая тишина.
— Ничего страшного, — улыбнулся я. — Стена же не пропускает воздух?
— Конечно, не пропускает, — подтвердил он.
— Значит, если там кто-то есть, воздуха хватит только на несколько минут… Думаю, твое ухо просто не улавливает высокие звуки, Джордж. Я слышал этот писк все время, пока ты работал.
— С чего вы так беспокоитесь из-за каких-то мышей? — удивился Паркер. — Им конец. Цемент схватился будь здоров! — Он постучал по стене кулаком и добавил: — Отличная работа! Превосходная…
— Кстати, раз это твоя последняя работа, то пришло время расплатиться. — Я направился к холодильнику. — Но сначала выпей еще бутылочку.
— Ну, я не знаю, мистер Логан… — Джордж нерешительно посмотрел на часы. — Пожалуй, мне пора. У меня в Дальтоне кое-какие дела.
Это точно! Наверняка хочет найти Луизу. Надеется, что им хватит времени еще раз попрощаться, как вчера ночью перед моим приездом.
Мне с большим трудом удалось прогнать трогательную сцену, которая возникла в моем воображении, и я с улыбкой протянул Джорджу бутылку.
— Ладно, последняя, — согласился я. — Ради нашей дружбы! Если не возражаешь, я тоже выпью.
Правой рукой я поднес бутылку к губам, а левой опять взял кольт.
— У меня маленький тост, — сообщил я. — За свободу!
Джордж нахмурился.
— За какую свободу?
— Не вижу смысла и дальше скрывать! — пожал я плечами. — К тому же ты стал почти членом нашей семьи.
— Не понял.
— Сейчас поймешь.
— При чем тут свобода? — вытаращился на меня Паркер.
— Миссис Логан, — туманно объяснил я. — Луиза… Мы расстаемся, Джордж.
— Рас?
— Да, Джордж, расстаемся. — Я повернулся к стене. — Неужели, правда, ничего не слышишь?
— Нет… О каком расставании вы говорите? Вы поссорились?
— Да нет, не поссорились. Все произошло внезапно. Можно сказать, совершенно неожиданно, по крайней мере, для нее. Мне показалось, тебе будет интересно узнать об этом.
— Значит, она не в Дальтоне? — Нет, не в Дальтоне.
— Вы хотите сказать, что она уже уехала?
— Можно сказать, что и уехала.
— Послушайте, Логан, на что вы намекаете?
— Джордж, ты уверен, что ничего не слышишь? — Я пристально посмотрел на стену.
— Да что вы ко мне пристали с этой стеной? — рассердился Джордж.
— По-моему, она прощается с тобой.
Только тут до гориллы дошло.
— Господи, не может быть! — От ужаса у него отвисла нижняя челюсть. — Ты шутишь Логан?
Когда я молча улыбнулся, глаза Паркера начали округляться. Его рука обхватила горлышко бутылки, но я показал ему револьвер. — Оставь бутылку в покое, Джордж. Она тебе не поможет. Неужели ты думаешь, я побоюсь пристрелить крысу? Паркер поставил бутылку и медленно двинулся на меня.
— Логан, ты не мог этого сделать! Кто угодно, только не ты…
Когда я навел на него кольт он замер.
— Верно, — кивнул я, — не мог. Вы с Луизой были уверены, что я ничего не вижу, и ничего не боялись. Но тут вы дали маху, Джордж… Интересно, она меня слышит? — Я громко крикнул: — Ты меня слышишь, Луиза?
Рот Паркера искривился. Он прижался спиной к стене и прохрипел:
— Ты лжешь. Ты не убил ее!
— Верно. Я не убивал ее. Когда мы кончили выяснять отношения, она была цела и невредима. Я просто связал ей руки и ноги и засунул в рот кляп. Затем затолкал в дыру и стал ждать тебя.
Его лицо стало белее стены.
— Понимаешь, Джордж? Неплохая получилась шутка, не находишь? Луиза лежала в темноте и пыталась кричать, пока ты замуровывал ее в могилу.
— Ты сошел с ума, Логан!
Я увидел, как он напрягся, готовясь к прыжку, и предупредил:
— Один шаг — и ты покойник.
Однако Паркер бесстрашно двинулся вперед, правда, не ко мне. Он подошел к стене и начал изо всех сил колотить в нее.
— Бесполезно, — остановил я его. — Очень твердый цемент. Твоя последняя работа оказалась самой лучшей. К тому же она уже задохнулась.
Джордж повернулся ко мне, протянул окровавленные руки и завопил:
— Псих! Неудивительно, что она так боялась и ненавидела тебя. Ни один нормальный человек не додумался бы до такого!
— Додумался, — улыбнулся я. — Если бы ты читал книги, то знал бы об Эдгаре Аллане По. «Черный кот». Может, слышал? О господи, откуда же тебе об этом знать! У тебя нет времени на чтение. В этом вы с Луизой очень похожи. Ты презирал таких, как я. Мы только и делаем, что сидим, уткнув носы в книги, а вы, деловые люди, живете полнокровной жизнью. Готов держать пари, вы с Луизой частенько потешались надо мной! Ничего, теперь моя очередь веселиться.
— Ты… тебя арестуют!
— С чего ты взял? — насмешливо осведомился я.
— Я все расскажу шерифу.
— Как бы не так! Ты мой сообщник, Джордж, — это ты замуровал Луизу. Если пойдешь к шерифу, я скажу, что пообещал тебе половину ее большой страховки. Я расскажу, как ты замуровывал живую Луизу в стену, а она извивалась и пыталась кричать, зная, что ты убиваешь ее. Ты, Джордж, ты, а не я!
Если бы не кольт, Паркер бы наверняка бросился на меня.
Я расхохотался, и он заткнул уши пальцами.
— Напрасно Луиза не послушала тебя вчера вечером, Джордж. Ведь ты предлагал ей уехать до моего приезда. Только Луиза оказалась чересчур практичной. Ей сначала захотелось взять из банка все деньги.
— Ты подслушал нас, Логан?
— Конечно. Я оставил машину на дороге и спрятался под окном. Потом вернулся к авто и, не таясь, подъехал к дому. Я не дал вам времени выработать план бегства. Вы не успели даже попрощаться, как положено…
Глаза Джорджа остекленели, его огромное тело била мелкая дрожь.
— Ну же, Паркер, поторопись, скажи леди: «До свидания». Попрощайся с дамой, пока она еще дышит, пока ее легкие еще не лопнули от недостатка кислорода. Не бойся, она не промучается долго, Джордж. И не сгниет — ведь там сухо. Неприятного запаха тоже не будет. Наша Луиза просто обратится в мумию. Ее красивое тело съежится, кожа превратится в коричневый пергамент, волосы выпадут, а глаза высохнут. Рот будет широко раскрыт в последней мольбе о пощаде. Луиза и сейчас умоляет тебя спасти ее. Разве ты не слышишь, как она кричит: «Джордж, помоги! Вытащи меня отсюда. Спаси!..».
В груди Джорджа Паркера что-то захрипело, и он бросился к лестнице. Я не стал его останавливать. Его шаги прогремели на кухне, хлопнула входная дверь.
После бегства Паркера в подвале наступила тишина. Я разрядил кольт, аккуратно спрятал в ящик. Пустые бутылки поставил в угол. Поднявшись наверх, принялся ждать с томиком По в руках и через несколько минут увлекся чтением. Когда хлопнула входная дверь, уже начало смеркаться.
— Здравствуй, Луиза, — с улыбкой поздоровался я.
— Все сделала?
— Да, дорогой, — хмуро ответила она.
— Что-то случилось?
— Ничего, — пожала плечами жена. — Просто по дороге домой произошел странный случай. За городом меня остановил полицейский. — Превысила скорость?
— Конечно, нет: ты же знаешь, я никогда не езжу быстрее пятидесяти миль в час. Он попросил водительское удостоверение, потом заставил меня выйти из машины и подойти к мотоциклу. Мне пришлось сказать несколько слов в «пищалку»… кажется, он так ее назвал.
— О господи, зачем?
— Не знаю. Он только попросил меня представиться шерифу. Сказал, что не хотел меня беспокоить, но я избавила его от необходимости ехать к нам. Потом извинился и отпустил меня. Когда я поинтересовалась, в чем дело, пожал плечами и ответил, что вышло маленькое недоразумение, но сейчас все выяснилось. Ты что-нибудь понимаешь, дорогой?
— Может, и понимаю, — таинственно улыбнулся я. — Знаешь, давай-ка обсудим это в другой раз. Не хочу, чтобы ты расстраивалась по пустякам в наш последний вечер в этом доме.
— Дорогой, расскажи. Я настаиваю!
— Ну, я тоже немного повеселился… Помнишь, Джордж Паркер должен был сегодня заделать дыру в подвале?
— Помню, — медленно кивнула Луиза.
Я не сводил с нее взгляда. Мне нравилось смотреть на нее, знать, что она сгорает от нетерпения. И очень хотел продлить этот сладостный миг навсегда.
— Он так и не приехал, — наконец сообщил я. Луиза облегченно вздохнула, — Поэтому пришлось заделать дыру самому.
— Бедняжка, ты, наверное, сильно устал?
— Ты не поняла. Что веселого в том, чтобы заложить дыру?
Я имел в виду не это.
— Н…не это? — запинаясь, произнесла жена.
И опять я заставил ее ждать и мучиться от неизвестности.
После паузы продолжил рассказ, предвкушая самое приятное.
— Около четырех позвонил шериф Тейлор и поинтересовался, где ты. Я сказал. Поэтому, наверное, патрульный и остановил тебя.
— Но зачем?
— Ты уверена, что хочешь услышать остальное?.. Случилась маленькая неприятность, — пожал я плечами. — У нашего друга Джорджа поехала крыша.
— У Джорджа?
— Не очень верится, да? Он всегда производил впечатление уравновешенного парня. Ты ведь встречалась с ним чаще. Скажи, разве можно его назвать чувствительным человеком?
— Что произошло?
— Насколько я понял, дружище Джордж ворвался в кабинет шерифа и рассказал такую невероятную историю, что сначала в полиции подумали, будто он пьян. Джордж обвинил меня в твоем убийстве — якобы я замуровал твой труп в стену подвала.
— Ты шутишь?
— То же самое сначала сказал и шериф. Затем понял, что бедняга явно не в себе и вот-вот полезет на стенку. Естественно, Тейлор позвонил мне. Я сказал, что ты в городе… Хорошо, они нашли тебя. Не хотелось перед самым отъездом попасть в неприятную историю.
Лицо жены оставалось в тени. Когда я подошел к ней, она попыталась отвернуться, но я успокаивающе похлопал ее по плечу.
— Ну-ну… — прошептал я. — Извини, не хотел тебя расстраивать. Не беспокойся все уже закончилось.
— Но Джордж!.. — воскликнула Луиза хриплым голосом, но тут же взяла себя в руки. — Как он?
— На грани помешательства, если верить шерифу, — печально вздохнул я. — Доктор Сильвере считает, если в ближайшие несколько часов не наступит улучшения он окончательно сойдет с ума.
— Тейлор больше ничего не сказал? — Я вынужден был отдать должное выдержке супруги. Ее голос не дрожал.
— Нет. Что тут еще можно сказать?
— Но почему Джордж решил, что ты собираешься убить меня?
— Не имею ни малейшего представления… В тихом омуте черти водятся! Слава богу, все это произошло в твое отсутствие. Подумать страшно, что он мог с тобой сделать. — Когда Луиза задрожала и спрятала лицо у меня на груди, я предложил:
— Давай поговорим о чем-нибудь более веселом. Выпей-ка лучше пива. — Услышав приглушенные рыдания, утешил: — Не плачь. Завтра мы возвращаемся в город. А о Джордже не беспокойся, за ним присмотрят. Ты больше никогда не увидишь его и быстро забудешь.
— Д-да.
— Нам будет очень весело, — шепотом пообещал я Луизе. — Я все продумал.
Я действительно все продумал. Сейчас, когда я пишу эти строки, Луиза крепко спит под действием снотворного и проснется не раньше чем через полчаса. Нужно, чтобы она проснулась, когда я начну обнимать ее и рассказывать, что произошло на самом деле. Моя жена должна знать, какой я умный и сильный, намного умнее и сильнее Джорджа.
Это мой ум разработал такой безупречный план. Ей придется согласиться, что я лучше. Чего бы я достиг, если бы обвинил ее при Джордже? Ровным счетом ничего. Так же глупо и рискованно было бы убивать Паркера. Теперь о нем можно забыть. Он никогда не выйдет из психиатрической лечебницы и будет до самой смерти страдать, считая себя виновным в смерти Луизы. Конечно, все уверены, что она жива и что в стене никого нет. Ведь Тейлор лично разговаривал с ней. А я рассказал ему, что завтра мы возвращаемся в город. Теперь ты понимаешь, Луиза, в чем состоит мой план? Понимаешь, что я сейчас сделаю? Правильно: я свяжу тебя, засуну в рот кляп и отнесу в подвал. Потом сломаю стенку и засуну тебя в дыру.
Ты, конечно, будешь молить о пощаде, пока я буду замуровывать тебя. И твое тело сгниет, как твоя гнилая душа. Бесполезно говорить, что меня поймают. Ты знаешь — это не так.
У меня железное алиби. Завтра утром я уеду в город, а ты навсегда останешься здесь.
Комар носу не подточит, потому что все спланировано Луиза. Потому что я лучше твоего примитивного животного Джорджа… А знаешь, в чем разница между человеком и животным? Все очень просто — у человека есть воображение, а у животного его нет.
Джерри сидел в баре, когда она вошла. Он повернулся, чтобы взглянуть на незнакомку. Прошло пять минут, а он никак не мог отвести от нее взгляд.
— Роскошная девочка, правда? — сказал подошедший Сладкий Уильяме. — Высокая, стройная. Держится, как меч в ножнах из белого шелка.
Сладкий Уильяме всегда выражался витиевато, когда был на взводе. Джерри привык к этому. К тому же, Уильяме сказал чистую правду. Действительно роскошная девочка с черными волосами и такого же цвета глазами. От таких фигурок хотелось свистеть. Вот только в горле пересыхало при виде подобных красоток.
Однако не одна фигура незнакомки вызвала изумление Джерри. Он смотрел на ее шею и то, что было на ней.
Шею украшало нечто среднее между ожерельем и кулоном. Это была простая нитка безупречных по форме больших жемчужин. Еще каких больших! Они ярко сияли под искусственным светом так же, как глаза Джерри. Он мгновенно оценил жемчуг. Скажем, пять штук за камушек, если они настоящие. Хотя нет, никто не станет разорять такую прелесть. Поэтому придется толкать все ожерелье. Это выйдет чуть дешевле, но тысяч тридцать все равно дадут.
Кроме ожерелья, на красавице были и другие драгоценности — кольцо с большим изумрудом и золотой браслетик с маленькими изумрудиками. Правда, они не в счет. Изумруды сейчас не в моде.
Однако, вполне вероятно, что это не все, что у нее есть. Может, Сладкий Уильяме знает эту красавицу?
Конечно, Сладкий Уильяме знал. Он сел рядом с Джерри и кивнул.
— Приехала вчера. Рани.
— Кто?
— Рани, старина: жена Раджи. Только Раджи нет, умер, покончил жизнь самоубийством в прошлом году. Раджа Гоулапура. Читал?
Джерри покачал головой. Как он мог читать об этом? На спортивных страницах такие новости не печатают. Зато Сладкий Уильяме как раз относился к тем типам, которые читают светскую хронику. Его профессия — заниматься богатыми вдовами и женщинами, желающими овдоветь.
Рани Гоулапура села за столик. Наблюдать за ней было интересно, потому что вокруг нее крутились какие-то люди. Два маленьких парня в тюрбанах почтительно отодвинули стул, выхватили у официанта меню и замерли около столика.
— Слуги? — поинтересовался Джерри.
— Да, очень богата, — кивнул Уильяме. Затем его глаза сузились. — Интересно, входит ли поэзия в восточный кодекс ухаживания?
— Я заметил ее первый! — встревожился Джерри.
— Жемчуг?
— Конечно. Что же еще?
Сладкий Уильяме опустил голову и тихо, чтобы не услышал бармен, произнес:
— Детские игры, Джерри. К тому же, слишком грубо. Здесь требуется тонкость, старина. Я бы даже сказал утонченность.
— У тебя одно на уме, — нахмурился Джерри. Ты всегда стремишься к утонченности со всеми, кто носит юбки. Меня интересуют лишь побрякушки.
— Ты неправильно меня понял. Я думаю о том же, что и ты. Мы расходимся только в средствах.
— Это мое дело, — решительно произнес Джерри. Я увидел се первый. Сначала выясню, держит она камушки в номере или прячет в сейф. Затем…
Пальцы Сладкого Уильямса впились в руку Джерри. Они болтали о какой-то ерунде, пока бармен не отошел. Уильяме опять покачал головой.
— Здесь у тебя ничего не выйдет, старина, — пророчески изрек он. — Слишком роскошный отель. Хочешь совет? Возьми меня в долю. Ты же знаешь, я работаю аккуратно. Я добуду тебе стекляшки. Может, это займет больше времени, зато риск исключается. Все будет чисто. Добычу поделим пополам.
Джерри обдумывал предложение. Сладкий Уильяме был прав. Совершить кражу в большом отеле на курорте очень сложно. В таких местах администрация нанимает своих охранников, которые смотрят в оба, особенно за одиночками, вроде Джерри. Даже если ему удастся упереть жемчуг, они сядут на хвост раньше стражей закона.
— Слишком рискованно, старина, — проговорил Уильяме, словно читая мысли Джерри.
Джерри закусил губу. Похоже, выхода нет. Десять к одному, что эта куколка держит камушки в сейфе. А с сейфом ему не справиться. Грабеж тоже отпадает. Слишком рискованно. Зато Сладкий Уильяме сможет провернуть это дельце без особых трудностей. Джерри видел его раньше за работой. Профессионал высшего класса, мастер своего дела!
— Идет, — Джерри допил коктейль. — Заметано.
Сладкий Уильяме начал улыбаться, но улыбка быстро исчезла. Джерри увидел, что его напарник вновь не сводит глаз с Рани.
— Похоже, мы не одиноки, — заметил Сладкий Уильяме.
К Рани подсел высокий седой мужчина. Он улыбался и что-то рассказывал. Улыбка индианки позволяла сделать вывод, что они друзья.
Через минуту она что-то сказала, и два индуса, поклонившись, вышли. Джерри и Уильяме решили тоже покинуть бар.
Неужели ты настолько глуп, — начал Джерри, когда они вышли, — что не мог этого предположить? В колоде даме всегда сопутствует валет. Придется действовать по-моему.
Спокойнее, старина. Дай мне сначала проверить джентльмена. Займусь этим завтра же утром. А сейчас извини, у меня дела.
Джерри не стал задерживать напарника. Он знал, что Сладкий Уильяме подразумевал под делами. Уильяме нуждался во встряске. Пристрастие к наркотикам было, пожалуй, единственным его недостатком. Однажды он признался Джерри, что без наркотиков он давно бы вышел в тираж. Джерри поверил Уильяме. Он знал, что тот не лжец, а просто шантажист, который живет за счет женщин. Ему можно доверять. По крайней мере, до завтра.
Между тем Джерри решил пойти поиграть. Ему повезло, и спать он отправился в отличном настроении. Что самое смешное, Джерри приснилась Рани. Не жемчужное ожерелье, а сама его владелица, которая, кстати, во сне была без жемчуга. Сон настолько понравился ему, что, проснувшись, он позавидовал Сладкому Уильяме и седому джентльмену.
Встал Джерри рано, еще перед завтраком. Он собирался позвонить Уильяме, когда раздался стук в дверь. В коридоре стоял Сладкий Уильяме в эффектном сером фланелевом костюме.
— Доброе утро, — весело поздоровался он.
— Ну как? — поинтересовался Джерри, когда они сели. — Что-нибудь выяснил о дружке Рани?
— Все оказалось очень просто, кивнул Уильяме. — Сильван Лемо, раньше жил в Афинах, судовладелец. Здесь на отдыхе. Удалось узнать, что часть вчерашней ночи он провел в номере Рани.
— Ну и чему ты так радуешься?
Это была прощальная встреча, старина. В полночь джентльмен уехал вместе с багажом, вернее сдернул.
— Сдернул?
— Ну да, уехал, не оплатив счета.
— Ого! — Джерри вскочил на ноги. — Думаешь, он успел обработать ее? Фальшивое имя, да? Неужели он думал о том же, что и мы?
Сладкий Уильяме успокаивающе положил руку на плечо Джерри.
— Пусть тебя не беспокоит жемчуг. Она надела ожерелье сегодня утром.
— Откуда ты знаешь?
Сладкий Уильяме ухмыльнулся, как скунс, съевший шмеля.
— Сам видел. Мы договорились о завтраке.
— Братишка! Водишь меня за нос?
— Напротив. Она оказалась очень восприимчивой. Я "случайно" увидел ее в холле. Познакомились. Между прочим, она отлично владеет английским. Она все делает отлично. — Сладкий Уильяме направился к двери.
— Эй, куда ты направляешься?
— Я же тебе сказал — у меня ланч с Рани.
— Да, ты не теряешь времени даром.
— Это моя отличительная черта.
— Нужна помощь?
— Нет, старина, — серьезно ответил Уильяме. — Надеюсь, ты понимаешь, как надо теперь себя вести? С этой минуты мы не знакомы. Мы не должны разговаривать даже но телефону.
— Но…
— Не бойся. Я буду держать тебя в курсе. Дело не затянется. Можешь положиться на меня. Кстати, это самый надежный путь.
Джерри кивнул.
Но когда Сладкий Уильяме вышел, Джерри схватил подушку и швырнул ее через всю комнату. Черт! Знает ли он, как нужно себя вести? Конечно, Джерри усек, что стоит за этим вопросом. Уильяме не хочет, чтобы рани видела его с таким оборванцем, как Джерри. Это может показаться ей подозрительным. Такая роскошная куколка не может иметь ничего общего с маленькими оборванцами с крысиными мордами или с их друзьями.
Ладно, успокаивал себя Джерри Не принимай близко к сердцу. Пусть Сладкий Уильяме ведет дело по-своему. Когда добычу поделят, бабок вполне хватит, чтобы самому купим, такую же роскошную куклу-брюнетку, похожую на Рани. Только она не будет думать, что от него дурно пахнет. Или, по крайней мере, пока не кончатся деньги, будет притворяться, что так не думает.
Но черт побери!..
Джерри кое-как взял себя в руки и спустился в бар. Выпив пару коктейлей, он окончательно успокоился. У дверей столкнулся со Сладким Уильяме, который входил под руку с Рани Гоулапура. Уильяме даже не заметил его. Он с увлечением что-то рассказывал индианке. Женщина смотрела на него и улыбалась, показывая ослепительно белые зубы. Зубы почти не уступали жемчужинам. Джерри живо представил, что чувствует мужчина, когда такие зубы впиваются и плечо и…
К черту! Выйдя из бара, он встретил двух знакомых из Канзас-Сити. Они вместе отправились завтракать. Завтрак затянулся. В третьем часу Джерри, сильно навеселе, вернулся в отель и, не раздеваясь, завалился на кровать и отключился. Ему снилась Рани, ее зубы, глаза и белые руки, которые тянулись…
Через пару часов Джерри проснулся совершенно разбитым. После душа стало легче. Он спустился в холл, надеясь встретить Сладкого Уильяме, но тот исчез, как сквозь землю провалился.
Пообедав, Джерри отправился в бар и заказал пива, чтобы протрезветь.
Часов в пять кто-то похлопал его по плечу. Рядом со столиком стоял Уильяме.
— У меня только минута, — торопливо объяснил он. — Мы обедаем вместе с Рани.
— Как дела?
— Прекрасно, старина. Лучше не бывает. Она без ума от меня. Вчера ночью…
Джерри не хотел слушать, чем Сладкий Уильяме занимался вчера ночью.
— Расскажи лучше о Рани.
Но Сладкий Уильяме даже не слышал.
— Ты не поверишь, но она наркоманка. Только она пользуется настоящим "йен ши гоу" (опиум), курит трубку. Настоящее удовольствие можно получить, только покурив первосортную травку. Конечно, поэтому азиаты всегда курили опиум. Уж они-то понимают в этом толк. Интересно, где она берет опиум. Ничего, сегодня вечером узнаю.
— Больше ты ничего не хочешь узнать? — упавшим голосом спросил Джерри.
— Конечно, хочу. Целый день искал случая поговорить с тобой, но никак не мог избавиться от Ее Высочества. Слуги следили за мной, как ястребы. Они не сводили с меня глаз.
— Телохранители?
— Что-то в этом роде. Не беспокойся. Сегодня вечером их не будет.
— У тебя есть план?
— Дорогой друг, ты меня недооцениваешь. Конечно, у меня есть план. Пришло время для маленького рандеву в ее номере. Уверен, она позаботится о том, чтобы мы остались одни, без слуг. Выкурим пару трубочек, чтобы у нее развязался язык. — Сладкий Уильяме улыбнулся каким-то воспоминаниям, но тут же серьезно продолжил: — Сегодня вечером я схитрю. Сделаю так, чтобы травка меня не зацепила. Когда рани отключится, просто заберу коллекцию и уйду.
— Уверен, что жемчуг будет в номере?
— Да. Ты был прав. Обычно она хранит его в сейфе. Но вечером ожерелье будет на ней, пока я не сниму его. Кстати, оказывается, жемчужин не десять, а одиннадцать. Ты ошибся, старина. Так уж и быть, я тебя прощаю, так как эта ошибка нам только на руку.
— О'кей. Что потом? — нахмурился Джерри.
— Потом мы отправимся путешествовать. В твоей машине, естественно, чтобы сбить их со следа. Нет ничего проще. Я рассчитаюсь сейчас, а ты поздно вечером. Будешь ждать на парковочной стоянке "Золотого Колеса". Самое позднее я приеду часа в два. Багаж привезут на такси. Не стоит рисковать. Никто не должен видеть его в твоей машине. Правильно?
Правильно.
Джерри еще что-то хотел сказать, но Сладкий Уильяме ушел. Теперь оставалось только ждать, ждать и мучиться.
После ужина Джерри вышел прогуляться. Пить не следует, если он сядет за руль. Чтобы выехать из штата, наверное, придется ехать всю ночь, а утром они остановятся в каком-нибудь мотеле.
До одиннадцати Джерри гулял, затем вернулся в отель и расплатился. Приехал на парковочную стоянку и принялся ждать.
Ждать оказалось очень трудно. Смешно, но он не сомневался
в успехе. Сладкий Уильяме сделает все, как надо. Так что причин для беспокойства нет. К тому же Джерри ничем не может помочь ему.
Лучше не думать о Рани Гоулапура, о том, что они одни в номере. Интересно, чем они занимаются? При этих мыслях настроение у Джерри упало. Он попытался думать о чем-нибудь другом. Наверное, от такой женщины легко потерять голову.
А что если она не такая уж и легкая добыча? Она вполне может, поэтому и путешествовать одна — из Майами в Вегас, оттуда в Рино, затем в Колорадо Спрингс — чтобы цеплять мужиков и гудеть с ними. Странно, что ее до сих пор не обчистили. Она на это явно напрашивается. Или те двое в тюрбанах ее охраняют?
В таком случае у Сладкого Уильяме могут возникнуть неприятности. Нет, какой смысл забивать голову такими глупыми мыслями? Лучше и спокойнее верить, что Уильяме добудет ожерелье. Ждать и мучиться.
Джерри посмотрел на часы. О господи, полтретьего! Куда подевался этот шутник?
Джерри попытался взять себя в руки, думать о чем-нибудь другом, но теперь у него возникли побочные явления. Начало крутить живот. В три часа Джерри сильно захотелось уехать.
Может, слуги Рани мастерски владеют ножами? Тогда Сладкий Уильяме лежит сейчас где-нибудь с ножом в спине. Разве можно доверять иностранцам? Джерри решил подождать еще полчаса и…
Полчетвертого. Сладкого Уильяме до сих пор нет. Что же делать? Конечно, нельзя отправиться к Рани и потребовать ответа. Может, вернуться в отель?
Портье очень вежливо ответил, что мистер Хендерсон уехал около десяти. Смешно было слышать, как Сладкого Уильяме называют "мистером Хендерсоном", но дальше события начали развиваться вовсе не смешно. Когда портье объяснил, что мистер Хендерсон не оставил никакой записки, кто-то похлопал Джерри по спине.
Джерри оглянулся. Перед ним стоял один из маленьких слуг Рани.
— Вы хотите иметь новости о мистере Хендерсоне, сэр? — спросил индус. Джерри с трудом понял его. Все есть, как сказал портье. Ваш друг уехал в его машине.
— В его машине?
— Я знаю. Я сам помогал ему с его чемоданом.
Джерри кивнул. Малыш ушел, а Джерри сел в кресло в холле.
Итак, Сладкий Уильяме уехал ни с чем, тот самый Уильяме, который не сомневался, что возьмет жемчуг. Да, он это и сделал, осенило Джерри. Элементарно! Заставил его ждать на стоянке, а сам потихоньку улизнул. Теперь Сладкий Уильяме опередил Джерри на пять часов, нет даже на шесть. И неизвестно, в каком направлении он уехал. Теперь этого красавца не догнать. Ни одного шанса. Рани, наверное, еще не знает о пропаже, иначе слуга не говорил бы таким нормальным голосом. Надо же — этот наглец Уильяме заставил индуса даже отнести в машину чемодан!
У Джерри зачесались руки — так он хотел рассчитаться с напарником. Одно дело облапошить Рани Гоулапура, а другое — его, Джерри.
Но сейчас Джерри не мог ничего сделать, черт побери! Оставалось только взять чемодан, попросить номер и решить, что делать дальше. Внезапно Джерри захотелось выпить. Он вспомнил, что в чемодане лежит бутылка.
Джерри опять зарегистрировался, и мальчишка-носильщик отнес в номер его чемодан. Джерри сел на кровать и достал бутылку отхлебнув, немного успокоился. Каждый раз, когда ему хотелось обругать Сладкого Уильяме, он подносил к губам бутылку. Когда Джерри упал на кровать и захрапел, начало светать.
Проснулся он вечером. Проспав двенадцать часов, Джерри не чувствовал никакого похмелья. Он побрился и спустился вниз. Джерри проголодался, но гнев, клокочущий в животе, заставил его воздержаться от еды. Лучше выпить. Черт, он так рассчитывал на этого сукиного сына…
В дверях бара он столкнулся с Рани.
— Прошу прощения.
Джерри впервые услышал ее голос, и он сразу как-то заворожил. Живот начало крутить быстрее, но не от гнева, голода или жажды.
— Вы джентльмен, который вчера ночью спрашивал о мистере Хендерсонс? Чопал рассказал о вас, — индианка улыбалась.
Джерри не знал, что ответить. Если она попытается вернуть камушки, ему лучше побыстрее дергать отсюда. Затем он удивленно заморгал. Джерри так внимательно разглядывал ее улыбку, что только сейчас взглянул на ее шею.
На шее Рани Гоулапура висело ожерелье! Еще она надела кольцо, браслет и серьги с изумрудами. Так значит, Сладкий Уильяме не сумел ничего сделать.
— Да, — наконец ответил Джерри и улыбнулся. — Нам нужно кое-что обсудить.
— Я знаю, где мистер Хендерсон. Вчера вечером его срочно вызвали по телефону… какая-то деловая встреча в городе, Он пообещал вернуться к шести. Мы договорились вместе пообедать.
Слишком неправдоподобно. Хотя один шанс из ста есть, что она говорит правду. Сладкий Уильяме работал тонко, но он обычно одновременно вел два дела. Может, действительно какая-то бабенка срочно вызвала его в город. Уильяме был слишком хитер, чтобы оставить Джерри записку, из которой позже стало бы ясно, что они знакомы. Поэтому мистер Хендерсон расплатился и уехал, рассчитывая вернуться вечером на следующий день. He так уж и неправдоподобно. Рани ведь здесь с ожерельем из огромных жемчужин. Большие жемчужины, большие глаза, большие…
— Я как раз собиралась идти обедать, — сказала индианка. — Надеюсь, ваш друг появится чуть позже.
— Отличная идея, — согласился Джерри. — Может, подождем вместе?
Грубо, конечно, но Рани Гоулапура, похоже, не обиделась. От ее улыбки у него закружилась голова. Может, он недооценивает себя. Джерри представился, и они сели за столик. Слуги принялись двигать стулья, подавать меню.
Когда принесли шампанское, завязался разговор. Скоро Джерри стало наплевать, приедет мистер Хендерсон или нет.
Какого черта? Он сам провернет это дельце! Не один Сладкий Уильяме знает, как обращаться с богатыми бабами. То, что у него смазливая физиономия и хорошо подвешенный язык, не значит, что Джерри ни на что не годен и должен быть на подхвате. Если вспомнить, ребята, даже пострашнее него, проделывали подобные операции.
Конечно, он зацепил эту индианку. Шампанское ударило Джерри в голову на голодный желудок, и его понесло. Когда он опомнился, было уже девять. Рани рассказывала о Гоулапуре, как она с раджой ездила на охоту (имелась в виду тигриная охота па слонах, как в кино), как она все время промахивалась. Затем они заговорили о путешествиях, о гом, как она прекрасна и как стыдно должно быть этому мистеру Хендерсону, что он не приехал. Джерри сболтнул, что восхищается ее камушками. Она совсем не обиделась. Лишь сказала, что в ее номере много других драгоценностей. Может, Джерри хочет взглянуть на ее коллекцию?
В этот момент Джерри окончательно протрезвел. Три часа он распинался, чуть не спятил от напряжения, а когда появился шанс, оказалось, что он не готов. Прочь сомнения!
Да, конечно, Джерри хотел подняться в ее номер. Хорошо бы оглядеться, посмотреть, что к чему. Сегодня он не станет ничего трогать, только разведает, что где лежит. Если Джерри не сваляет дурочку, то завтра можно будет прийти опять. А к завтрашнему вечеру он разработает план.
Они встали, и парни в тюрбанах занялись традиционным двиганием стульев.
После двенадцатого этажа лифт замедлил скорость. Джерри испугался, что он остановится на тринадцатом. Не то, чтобы он был суеверным или еще что-то в этом роде просто Джерри не любил число тринадцать. Естественно, все это чепуха. В отелях давно нет тринадцатых этажей. Лифт остановился на четырнадцатом.
Они вошли в королевский номер, отделанный плюшем. Просторные комнаты, залитые мягким, неярким светом, груды диковинной одежды, странный запах благовоний очень напоминает гарем из кино.
Джерри вспомнил, что Сладкий Уильяме говорил о "йен ши гоу". Смешно думать об этой роскошной женщине как о наркоманке. Но еще смешнее, что она пригласила его к себе, усадила на большую софу, отпустила слуг и сама принесла коктейль.
Они остались одни в мягкой Прохладе. Коктейль показался Джерри некрепким. Сейчас ему было море по колено. Он мог даже наброситься на нее, если бы она села чуть ближе. Рани Гоулапура нежно улыбалась и жаловалась, как трудно жить одинокой, постоянно переезжать с места на место и не иметь ничего, кроме воспоминаний…
В этот момент Джерри заметил в углу какого-то здорового чёрного типа с шестью руками, который готовился прыгнуть.
— Не бойтесь, — рассмеялась Рани. — Она ничего вам не сделает.
— Она?
— Да, это статуя богини Дурги или Кали.
Джерри еще раз внимательно посмотрел на статую и облегченно откинулся на спинку. Эта шестирукая женщина производила устрашающее впечатление. На шее висело ожерелье из чего-то белого. До Джерри не сразу дошло, что это маленькие человеческие черепа из слоновой кости. Ну и украшение!
Подумав об ожерельях, Джерри вспомнил о жемчуге. Сейчас Рани сидела совсем рядом, и он понял, что может обнять ее, если захочет. Если захочет? Господи, от одного ощущения близости этой женщины, от всех этих запахов он давно потерял голову. Но перед тем как заняться любовью, необходимо еще раз взглянуть на жемчужное ожерелье.
На шее индианки висело ожерелье из безупречно круглых, больших жемчужин.
Восемь, десять, десять, одиннадцать, двенадцать…
Двенадцать?
Странно, он насчитал десять, Сладкий Уильяме — одиннадцать. Но это было перед тем, как Уильяме исчез.
В первый день ожерелье состояло из десяти жемчужин. Исчезает седой джентльмен и их становится одиннадцать. Куда-то уезжает мистер Хендерсон — и вот их уже двенадцать!
Рани, наверное, заметила, как Джерри вздрогнул. Он попытался скрыть испуг за улыбкой.
— У вас лучше вкус к драгоценностям, чем у вашей статуи, — сказал он.
Женщина тоже улыбнулась.
— Кали — богиня тугов — Каждый череп означает жертву.
Джерри встал. Индианка не попыталась остановить его.
Туги — душители. Они душат людей и приносят их в жертву своей богине Кали, воплощению жены Вишну-Дурги. Считается, что много лет назад их уничтожили, но и сейчас можно найти верующих в кровавую богиню Кали. Мой покойный муж относился к ним. Он выбрал меня в жены, потому что считал меня олицетворением этой богини. Странно, не правда ли?
Джерри посмотрел на ожерелье. Он все понял. Однако Рани Гоулапура сидела рядом, и он мог в любой момент схватить се. Да и слуги куда-то ушли. Так что бояться было нечего.
Значит, вы убили его? А теперь ездите по свету, душите мужиков и добавляете камни к своему ожерелью? Выходит, грек и Сладкий Уильяме вовсе не уехали. Да, вы просто спятили, с катушек слетели!
— Какой абсурд! — засмеялась рани Гоулалура.
— Черта с два абсурд! — возразил Джерри. — Вы заманили меня сюда лишь по одной причине. Вы боялись, что я подниму шум из-за отсутствия Уильяме. А может, в вашу прелестную головку пришла бредовая идея сделать меня номером тринадцатым? Позвольте мне сказать вам…
Но Джерри не успел ничего ей сказать. Откуда ни возьмись, в комнату вбежали слуги Рани. Один крепко схватил Джерри за руки, а другой чем-то туго обмотал шею и начал ее затягивать.
Глаза Джерри вылезли из орбит. Последнее, что он видел — жемчужное ожерелье на шее Рани. Только теперь он знал, что это не ожерелье, а удавка.
Должно быть, около года назад — плюс-минус месяц, — Балбес первый раз появился на нашей улице.
У нас тут всякий люд бродит — ни одного дня в году без пьяницы или бродяги. Никто не знает, откуда они берутся, никого не волнует, куда они идут. Они спят в ночлежках, барах, подъездах — да хоть бы и прямо в канаве, если вы не возражаете. Собирают скарб — бутылки, пивные жестянки, консервные банки, бычки. Был у нас один веселый мужик — ходил, разбивал термометры и пил из них спирт. Чуете градус неадеквата?
Когда работаешь за барной стойкой, как я, невольно приучаешься вообще людей не замечать. Но Балбес выделялся. Он заявился зимней ночью, когда на улице нашей было безлюдно — канун Нового Года, все напивались либо по домам, либо в местах поприличнее. Да и холодок не располагал к прогулкам.
В общем, стояла тишь, когда заявился Балбес. В бар он, как все местные одиночки, не пошел — занял огороженное местечко, махнул Ферд, официантке, и попросил организовать парочку гамбургеров. Вот тогда-то я и заметил его.
Почему я сразу понял, что он — чокнутый? Да потому что за собой парень волок фунтов десять-пятнадцать увязанного металлолома, вот почему. Усадил эту кучу рядом с собой и обвил рукой, будто то было сокровище Форт-Нокса. Какие-то скрученные трубки, железки, что-то вроде деталей грязного двигателя. Наверное, это добро он насобирал на свалке близ Канал-стрит — ну или еще в какой клоаке. Улучив момент, я перебрался поближе к его местечку и оглядел типа повнимательнее. Какой-то он был грустный. Невысокий — от силы пять футов, с круглым пузом — но и только: руки, ноги, шея — сухая кость. На башке — проплешина, поперек которой — старые погнутые сварочные очки на ремешке. Одет он был в какие-то обноски Первой Мировой защитного цвета. Была еще и шапка под стать прочему — но ее он, войдя, снял.
Да, описываю-то я вроде как типичного оборванца, да только Балбес отличался — он был чистым. Выглядел потрепанно — да, но даже пальцы, торчащие из обстриженных перчаток, были чистыми и более-менее ухоженными.
И вот еще что. Пока он ждал свой заказ, он что-то строчил. У него были карандаш и тетрадь, и в тетради он что-то так отчаянно черкал-перечеркивал, что я уж решил, что он теорему какую доказывает на досуге.
В общем, изготовился я было счет ему выставить, как тут кто- то пришел, и я отвлекся. А потом — повалили: еще один, и еще, и еще, и тут-то я и забыл об этом лишенце часа на два. Вспомнил поздно, еще чертыхнулся про себя — наверняка ведь слинял и не заплатил, а Ферд, конечно, не усмотрела. Так нет же — смотрю, а он на том же месте сидит и строчит, как безумный!
Кинули монету в музыкальный автомат, и по залу поползла музыка; он поднял голову, огляделся, приуныл еще пуще, чем прежде — совсем, сморчок, поник, — и снова уткнул взгляд в тетрадь. Отвлекся, заметил, что я на него смотрю, щелкнул пальцами — мол, подойдите. Ну, я и подошел — и он мне такой говорит:
— Пардон, но нельзя ли громкость этой машине поубавить?
Так и сказал — да еще и с каким-то забавным акцентом, который я не смог ни к какому месту отнести. Но ведь вежливо, да с этакой выдумочкой — турист бы так не завернул.
Ну я и говорю:
— Без проблем, сейчас поубавлю.
Пошел к автомату и покрутил ручку-глушилку — ею мы часто пользовались, когда дело шло к поздней ночи.
Но тут ко мне подошел Стаковски. Там, на улице, он был этакий королек — заправлял парой-тройкой ночлежек и каким-то мелким гостевым домом, ну а к нам регулярно наведывался, чтоб надраться. Обычно он не возникал, но тут, видимо, выпил даже больше, чем обычно. В общем, подошел он ко мне — краснорожий, одышливый, — оперся о стойку и рыкнул:
— Шозадела, Джек? Я ему никель скормил, я хочу слушать чертову музыку! Хочешь, шоб я тебе нос расквасил?
Я даже не нашелся сразу, что ответить ему, но тут мужичонка с металлоломом встал, постучал Стаковски по плечу и очень тихо сказал:
— Простите, но это я попросил, чтобы музыку сделали потише.
Стаковски обернулся к нему:
— Да? И кто ж ты такой, шо тут командуешь, а?
— Вы меня знаете, — ответил мужичонка. — Я вчера к вам на чердак въехал.
Стаковски оглядел его, покивал:
— Ну да, ну да. Помню, въехал. Заплатил за месяц вперед, ну да. Но музыку-то тут сейчас я заказываю — не въезжаешь? Хочу, шоб играло на полный звук! Шоб мне и моим друзьям было хорошо слышно!
К этому времени половина бара оторвалась от своих дел и смотрела на мужичонку и Стаковски в предвкушении перепалки. Кто- то даже встал и подошел поближе.
— Вы не понимаете, мистер Стаковски, — спокойно произнес мой странный посетитель. — Так уж случилось, что я в настоящий момент выполняю очень важную работу и хочу, чтобы меня ничто не отвлекало.
Держу пари, Стаковски ни разу в жизни не слышал такой витиеватой речи. Он налился краской по самые уши и выдохнул:
— Да это ты ни черта не понимаешь! Хочешь тишины — брысь на свой чердак! А я сейчас выкручу громкость. Хочешь поспорить? Серьезно хочешь? Н-на! — И он махнул кулаком в сторону мужичонки.
Тот даже не зажмурился — просто вниз нырнул и распрямился, что твоя пружина, а когда распрямился, всем стал виден колун у него в руке. Интересный колун, не из тех, что обычно носят бродяги, не. такой, чтоб можно было найти в мусорной куче. Около фута длиной, дьявольски острый.
Стаковски все сразу понял — попятился к стойке, повторяя на ходу:
— Э, спокойно! Спокойно! — снова и снова.
Длилось это всего минуту, ну а потом мужичонка спрятал колун, прошел к своему месту, взвалил на плечо вязанку металлолома и вышел — не оглянувшись даже напоследок.
Бар зашумел, я налил Стаковски выпить — один стакан, потом еще один. Он уже вовсю был занят тем, что убеждал присутствующих — мол, не испугал его этот сморчок с железкой. Yбеждал громко и напористо, но мы-то понимали.
— Балбес! — плюнул Стаковски в сердцах. Вот кто он такой — мистер Балбес. Да, заселился он ко мне, в «Хоромы». Снял весь чердак, прикиньте? Приходит такой вчера, выкладывает плату за месяц вперед — и даже побольше, — и я говорю ему: «Ну ты и балбес, зачем тебе огромный пустой чердак? Зимой там холодно, ты околеешь чертям, так что лучше не майся дурью и возьми хорошую теши комнату на первом этаже у парового котла». Но нет ведь — втемяшил себе в голову, что ему чердак подавай! Ну, отпер я ему этот чердак; поставил раскладушку, он и заехал туда. — Стаковски побагровев лицом. — И за этот день успел натащить к себе черт знает чего! Железо, лом, автозапчасти. Все такое. Я спросил у него, зачем ему всё это. Он ответил — я, мол, изобретаю. Я говорю — вот дурная голова же ты изобретаешь? Ну, он и сказал… да ни хрена не сказал, вот что! Видели его сегодня? Чокнутый же, как рояльная крыса! Я-то не боюсь, но с этими психами надо держать ухо востро! Чердаки, рухлядь, заточки — нет, вы слыхали хоть раз о таких Балбесах. Прозвище зацепилось у меня в памяти. Да и сам персонаж — тоже. Причин тому было несколько — к примеру, я и сам проживал в «Хоромах», аккурат напротив комнаты Стаковски. Прямо над нашими головами полагался чердак. Скорее даже полноправная мансарда, чем чердак. Лестница была в двух шагах от меня, но я ни разу не поднимался наверх. Я не видел Балбеса, но слышал его — он даже ночью не переставал клепать, стучать молотком и передвигать с места на место какие-то конструкции. Я сплю крепко, а Стаковски еще и наливается перед тем, как отключиться — так что нам Балбес хлопот не причинял. Мне лишь хотелось знать, почему этот чудной человек будто бы вообще не спит — все время работает там, наверху. Над чем и зачем? На оба вопроса у меня ответа не было.
Шли дни, металлический лязг и грохот сверху усиливался — с каждым днем Балбес доставлял на чердак все больше и больше стальной рухляди, скопилось ее там где-то под пару тысяч фунтов (по десятке за одну ходку — так я считал). То, что происходит с ним, все больше занимало мой ум — ну, сами подумайте, над вами творится какое-то тайное действо, а вы ничего и не знаете — а узнать-то хочется, так ведь?
Я увидел его в следующий раз только тогда, когда его визиты в бар стали регулярными — он приходил поесть, неразлучный со своими карандашом и тетрадью. Занимал он каждый раз одно и то же место, и громкая музыка его не отвлекала более — колун всем хорошо запомнился. Итак, он просто сидел, писал и бормотал что-то себе под нос, и довольно скоро о нем поползли всякие слухи забавного толка.
Кто-то говорил, что Балбес был коммунистом (все внимание на акцент!) и строил атомную бомбу. Кто-то сказал, что однажды слышал грохот работающей машины на чердаке «Хором» — наверняка Балбес был инженером-подрывником. Да, каких только сумасшедших идей не наслушаешься от алкашей в баре.
Ближе всех к истине подошел, пожалуй, Мэнни Шрайбер из скобяной лавки. Он предположил, что Балбес был чокнутым изобретателем и, возможно, строил робота. Ну, как в этих журналах, что любят листать ученые. Машину, которая думает, как человек.
Однажды, где-то в час дня, я сидел в своей комнате и собирался на смену, когда в дверь постучал Стаковски.
— Пошли, — позвал он. — Балбес ушел куда-то. Я собираюсь посмотреть, что он там наворотил.
Я решил, что, коль скоро Стаковски был хозяином «Хором», у него право на подобную выходку было, потому мы, крадучись, взобрались по лестнице, и он отпер ключом чердачную дверь.
За ней оказалось просторное помещение с раскладушкой, задвинутой в угол. Рядом с кроватью стоял стол, заваленный записями и какими-то книгами. Книги были не на английском языке — ни одного названия я прочитать не смог. По углам были свалены груды металлолома — из-за чего чердак стал похож на магазин радиодеталей в день большой распродажи.
А по центру стояла эта машина. Ну, выглядела эта тридцатифутовая дура как машина: там была и дверь, и водительское сиденье, и что-то наподобие приборной доски с кучей лампочек, переключателей и циферблатов. И везде, куда ни глянь — зубчатые колеса, поршни, катушки, даже трубки из стекла. Где он взял все это — ума не приложу. Но все это было с каким-то умыслом сварено-склепа- но в единое целое, и это целое, будучи подвергнуто критическому взгляду, имело какой-то смысл. В смысле, машина явно для чего-то предназначалась — но вот только черт меня раздери, если я знал — для чего.
Мы со Стаковски переглянулись. Снова вылупились на машину.
— Вот же Балбес, — процедил Стаковски. — Собрал эту дрянь всего за месяц. Знаешь, Джек…
— Что?
— Проболтаешься кому-нибудь — грохну. Я устал от этого Балбеса. Не нравится мне эта штука. Завтра его месяц кончается. Я собираюсь сказать ему, что пора выметаться. Не хочу, чтобы надо мной жил и работал псих.
— Но как он вынесет отсюда такую громадину?
— Меня совершенно не колышет, как он это сделает. Завтра его здесь не будет. Я возьму с собой Липпи и Стэна, и еще парней. Так что махать ножом в мою сторону он не посмеет. Выметется, как миленький.
Мы спустились вниз, и я отправился на работу. До самой глубокой ночи мои мысли занимало лишь одно: какова же цель изобретения Балбеса? Мыслям в тот день я, кстати, был отдан всецело — снаружи разбушевалась метель, и посетителей не было. Пытаясь восстановить облик машины в памяти, я пришел к выводу, что если ее обшить по «скелету» листами стали, она будет похожа на субмарину или ракету со своеобразной рубкой пилота — ну, той частью, где была большая стеклянная емкость, в которую были опущены концы проводов, протянутых от «приборной доски». Какой-то сумасшедший смысл в этом всем был.
Так я и сидел да мозговал, пока не пробила полночь. В полночь в бар зашел Балбес — собственной персоной.
В этот раз он прошел не к своему месту, а прямо к стойке. Забравшись на табурет, он обмел снег с плеч своей куртки-дранки. Он выглядел усталым… но довольным.
— У тебя найдется хороший бренди? — спросил он.
— Думаю, да, — ответил я. Из-под стойки я извлек бутылку и откупорил ее.
— Выпьешь со мной, а?
— А давай. — Я глянул на него. — Отмечаем что-то?
— Именно, — сказал Балбес. — Есть отличный повод. Моя работа завершена! Сегодня внес последние штрихи, остается только решить вопрос с обшивкой. А там уж — можно демонстрировать.
— Демонстрировать что?
— Смотри! Щедро хлебнув бренди, Балбес обтер губы и усмехнулся. — Я-то все в секрете держу, но тебе — скажу. Ты со мной хорошо обходился, тебе я могу верить. Надо же с кем-то радостью поделиться. Как в народе говорят? Беда напополам — полбеды, а удача напополам — двойная удача.
Он отпил еще.
— Уж моя-то удача положит конец их насмешкам. Вскоре эти американские старикашки, что смеют называть себя профессорами, будут ссылаться на мою работу как на эталон. Они не поверили мне, когда я все изложил, когда показал чертежи. Они не приняли мою основную теорию. Но я знал, что все правильно. Я знал, что смогу все осуществить. Частично все упирается в аппаратную часть, в «железо», это да. Но наиболее важной частью является сам мозг. Знаешь, что я им сказал? Хотите путешествовать — заимейте мозги.
Балбес расплылся в улыбке, подливая себе еще.
— Да, такой вот пунктик! Нужнее всего — мозги. Машинных решений мало. Нужно взять мозг и задействовать его ресурсы в связке с ресурсами механизмов. Но когда я им это объяснил, они подняли меня на смех. Ну, теперь-то — увидим, кто кого!
Я налил себе выпить. До него, наверное, дошло, что я не на одной с ним волне, потому как он спросил:
— Ты хоть понимаешь, о чем я?
Я покачал головой.
— Что бы ты сказал, дружище, если бы узнал, что я только что преуспел в построении первого работающего космического корабля?
Ну ты и балбес, приятель, подумал я, но мысль, ясное дело, не озвучил.
— Не экспериментальную модель, нет! Работающий, готовый к пуску звездолет!
Ай да Балбес, думал я, ай да придурок с улетевшей кукушкой, да еще и с колуном до кучи. Звездолет он построил! Из собранного на свалках хлама!
— Если я захочу, я смогу отлететь сегодня вечером, — сообщил он. — Или завтра. В любой момент. Астрономия не помогла им. Сложные вычисления не помогли им. А биология — помогла мне!
Энергия мозга — вот секрет! Запитайте машину от человеческих мозгов — и она, при должном контроле, будет работать на невиданной мощности. Энергия мозговой коры — вот он, наш волшебный источник, о котором все знали, но никто не догадывался!
Наверное, вы находите это странным — то, что я так хорошо запомнил его слова. Но, поверьте, были причины на то, что все слова Балбеса врезались мне в память намертво.
Вот что он говорил:
— Почему никто никогда не оценивал энергопотенциал человеческого мозга, его эксплуатационную производительность? Мозг постоянно работает на самовнушение — знаешь, какой КПД образуется в процессе? А ведь электрические импульсы могут быть форсированы и усилены — с помощью специальных преобразователей, в десятки миллионов раз! Атомная энергия по сравнению с этим — пшик! Видишь теперь, чего я достиг?
Где-то с минуту он еще восхвалял собственную работу, но я, признаться, больше не слышал его — так как вспомнил, что должно случиться завтра.
У меня просто сердце разрывалось слушать его излияния — о том, как его мечта станет реальностью, о том, как его имя прославится в Европе и Америке, о том, как он облетит луну и все такое прочее. Он был таким маленьким, таким юродивым. Балбес — что с него взять!
Потому я и сказал:
— Слушай, я должен тебе сказать кое-что. Стаковски завтра выпрет тебя. Определенно. Ему не понравилась твоя машина.
— Машина? — удивился Балбес. — Что он знает о моей машине?
Ну, я все ему и рассказал — пришлось, сами понимаете. О том, как мы поднялись наверх — и все увидели сами.
— Необшитую — и увидели? — спросил он. — Так точно, — кивнул я. — И я, и Стаковски. Он ее испугался. И решил тебя спровадить.
— Но ведь нельзя! В смысле… это место я выбрал не наугад. Тут нет огласки. Мне требовалось уединение. И я не смогу переместить корабль прямо сейчас. Я должен привести зрителей, сделать Публичное заявление, подготовить местность к испытаниям. Это очень тонкая работа, как он не понимает? Он же тоже будет знаменит! Такое событие — в такой тараканьей дыре…
— Он и так уже знаменит, боюсь, — вздохнул я. — Держу пари, он сейчас где-нибудь на другой стороне улице — всем трещит о твоей машине да о том, как завтра он даст тебе пинка под зад.
Балбес так сильно приуныл, что я попытался отшутиться:
— Что с тобой? Ты же сам говоришь — он работает от силы мозга. Используй свой ум, чтобы откатить звездолет куда-нибудь еще.
Он погрустнел еще сильнее:
— Как же ты не понимаешь? Он предназначен только для космических перелетов! Более того, мой мозг должен быть свободен, чтобы выступать в качестве навигатора и энергоблока. Тем не менее, ты прав, этот Стаковски меня будет рад спровадить. Как же быть? Интересно, а если…
И знаете, что он сделал, этот Балбес? Схватился за карандаш, раскрыл тетрадь — и давай считать-подсчитывать. Считал-считал, и в итоге — говорит:
— Да, это возможно. Просто перезамкнуть с помощью проводов элементы управления. Дело пары минут. И это ли не лучшее доказательство — случайная демонстрация? Да! Так тому и быть. Замечательно.
Он поднялся, протянул мне руку.
— До свидания, Джек, — произнес он. — И спасибо за твое предложение.
— Какое предложение?
Но он не ответил — выбежал за дверь, и только его и видели.
В полвторого ночи я закрыл бар. К черту — метель все равно никого сюда не пустит до самого утра, если не позже.
Ночные улицы, заметенные снегом, набрасывающим по футу в минуту, были пустынны. Нельзя было ничего углядеть на расстоянии вытянутой руки. Я пересек улицу напротив «Хором» — было где-то четверть третьего, или что-то около того, — и вдруг это случилось.
Вот что я услышал — громкий взрыв, в котором потонули даже вой ветра и шум метели. Снег валил слишком густо, и многого я не увидел… зато слышал все, уж поверьте.
Поначалу я решил, что рванул паровой котел, и со всех ног побежал к «Хоромам». Нет, первый этаж был цел — значит, рвануло на чердаке, у Балбеса. Алкоголики в своих комнатушках не сильно-то и зашевелились — эти ребята, как правило, упиваются так, что даже если матрас им поджечь — не пробудятся. Но мне не было дела до них. Я хотел узнать, цел ли Балбес.
Запаха дыма не было. Моя комната была в порядке. Зал был чист и тих. А вот дверь на чердак была распахнута, и холодный зимний воздух рвался изнутри.
Я взбежал по лестнице — и все увидел своими глазами.
Балбес ушел. Мусор по-прежнему был разбросан по всему чердаку, но записи — и их хозяин исчезли. Как и та странная машина — звездолет, или чем она там была на деле.
Там, где она раньше стояла, пол был обуглен. А прямо над моей головой в крыше зиял огромный разлом — метель радостно гуляла по мансарде.
А я стоял и смотрел. Что я еще мог сделать? Балбес сказал, что построил корабль для космических путешествий. И все, что нужно, чтобы его запустить — мозг.
Вот только чей мозг?
Терзаемый плохими предчувствиями, я сбежал вниз и заглянул в комнату Стаковски.
Он был там, и в перспективе ему явно не предстояло волноваться о том, как выпроводить Балбеса или как заделать дыру в крыше.
Потому как Стаковски был мертв.
Огромный нож Балбеса лежал рядом с телом, красноречиво указывая на то, что именно чудак-изобретатель, вернувшись из бара, убил хозяина «Хором».
Но что же случилось потом?
Не знаю, честно. Теряюсь в догадках. Полицейские так и не смогли ничего раскопать. Даже настоящее имя Балбеса они не узнали — равно как и откуда тот был родом.
Тело Стаковски выглядело страшно. Верхушка его черепа была спешно спилена — а внутри его головы царила алая пустота.
Не знаю, прав ли был Балбес в своих выкладках, но что-то мне говорит, что картина, которую мне рисует воображение — вот Балбес вынимает мозг, вот взбегает по ступенькам, опускает его в ту большую стеклянную емкость, втыкает в нужные точки провода и электроды, стартует, — не так уж и далека от истины.
Балбес взял то, что ему требовалось — последнюю деталь, — и отправился бороздить космические просторы. Вот и все.
Как он сам сказал: хотите путешествовать — заимейте мозги…
Жил да был некий здравомыслящий ученый вместе со своей некрасивой дочкой.
Звали ученого Ангус Уэлк, и на кафедре антропологии одного крупного университета в Восточных Штатах он считался самым главным брахицефалом. А посему, естественно, являлся истовым приверженцем точных наук и терпеть не мог всяческих абстракций. И, конечно, особое отвращение он питал к парапсихологии.
— Такой нелепости, как телепатия, просто- напросто не существует, — частенько говаривал он. — Этот досужий вымысел является лишь плодом больного воображения.
Однако доктор Уэлк вовсе не собирался оставлять подобные вещи без внимания. У него вошло в привычку давать настоящий бой любому исследователю экстрасенсорики и прочих психофеноменов. Он прерывал докладчиков на лекциях, писал полные негодования письма в разнообразные психиатрические журналы и даже опубликовал толстенную монографию под названием «Шарлатаны». А во время летних отпусков, когда его коллеги, взяв с собой фотоаппараты, разбредались по всем штатам Новой Англии и с удовольствием щелкали затворами налево и направо, доктор Уэлк носился по той же территории и с удовольствием «щелкал» спиритомедиумов. А посему, возможно, доктор Уэлк был не таким уж и здравомыслящим.
И, может быть, его дочка, Нора, отнюдь не была такой уж некрасивой.
По правде говоря, все в ней было чуть-чуть великовато: нос излишне длинноват, рот немного широковат, а скулы столь решительно вышли вперед, что сделали бы честь любому министерству, если бы заняли там достойное место. Но, к счастью, это далеко не все, ибо в эпоху преклонения перед бюстами Монро, Лорен, Лолобриджиды и Экберг соответствующие аксессуары Норы могли бы считаться воистину выдающимися. А потому всякий, пожелавший обойти весь мир в поисках хотя бы бледного подобия Норы, потерпел бы сокрушительное поражение в любом из полушарий.
Однако необходимость в проведении такой глобальной миссии отсутствовала, ибо сама Нора была совершенно свободной. Заканчивая колледж, она работала секретаршей у своего отца, исполняя вдобавок и функции домохозяйки. Вдовец доктор Уэлк, втайне считая это своей заслуженной удачей, внушал дочери:
— Когда появится достойный человек, я дам знать. Будь уверена: я опознаю его по конфигурации черепа, а потом мы проведем контрольный опыт. Ведь, дорогая, что может быть лучше истинного евгенического соответствия?
Нора соглашалась: да, конечно, это просто великолепно, однако со временем она начала испытывать некоторые сомнения, ибо никто не назначал ей свиданий, а всякий раз, стоило ей при отце робко упомянуть имя какого-нибудь молодого человека, тот мгновенно изобличал названного индивидуума как долихоцефального идиота.
Сколько еще времени они могли вести такое совместное здравомыслящее существование, неизвестно, но тут наконец в их жизни возникла проблема, именуемая Фрэнк Таллент.
Честно говоря, Фрэнк Таллент не блистал внешностью: невысокий, волосы неопределенно-песочного цвета, близорук, да и вес фунтов этак сто десять с лишком.
Но случилось ему как-то вечером сесть на лекции рядом с Норой Уэлк, и брешь оказалась пробитой.
Во время лекции он, не отрываясь, разглядывал ее профиль, а иногда набирался смелости и даже заглядывал ей в лицо. Но вот лекция закончилась, и молодой человек заметил, что девушка испытывает некоторые затруднения, пытаясь отыскать свою сумочку. Когда же она в отчаянии принялась ощупывать себя, Фрэнк легонько дотронулся до ее руки.
— Прошу прощения, мисс, — сказал он, — но сумочка под вашим сиденьем.
Нора, моргнув, обернулась к молодому человеку.
— Там я уже смотрела, — сообщила она.
Фрэнк Таллент покраснел.
— Я не имел в виду скамейку, — промямлил он. — И если вы привстанете…
Не сомневайтесь, сумочка оказалась именно там.
Теперь настал черед Норы залиться румянцем.
— Благодарю вас, — пробормотала она. — Представить себе не могу, как она там оказалась. Наверное, я так увлеклась лекцией, что даже не заметила, как сумочка выскользнула. — И улыбнулась Фрэнку. — Какая интересная лекция, не правда ли?
— Да это просто ерундовая чепуха, — более запальчиво, чем стилистически грамотно, заметил Фрэнк.
Глаза Норы вспыхнули.
— И чем же она вам так не понравилась, позвольте спросить?
— Этот старый кретин не имеет ни малейшего
понятия о том, что критикует, — ответил Фрэнк. — Если, мол, нельзя взвесить, сосчитать или засунуть под микроскоп, то, значит, никакого ясновидения не существует.
— А вы придерживаетесь иного мнения?
— Конечно, — Фрэнк сквозь очки уставился на девушку. — Я прошел спецкурс на кафедре психологии у профессора Сена. Он, пожалуй, самый авторитетный специалист в области парапсихологии.
Нора засопела.
— Профессор Сена — псих, — заявила она. — А «старый кретин», как вы изволили выразиться, мой отец.
Она попыталась пройти мимо Фрэнка, однако молодой человек придержал девушку за локоть.
— Прежде чем вы уйдете, загляните-ка в свою сумочку, — сказал он. — Из флакончика с духами выпала пробка, и все, что там было, промокло.
Нора остановилась и порылась в сумочке.
— Вы правы! — воскликнула она. — А как вы догадались?
— Я — экстрасенс, — честно признался Фрэнк. — Профессор Сена проводил со мной эксперименты. Я способен видеть то, что не видят другие.
Нора с сомнением посмотрела на него:
— Просто вы почувствовали запах духов и сделали выводы. Отец говорит, что профессор Сена именно таким способом мистифицирует публику. Папа мне все объяснил, но для вас это, конечно, не представляет ни малейшего интереса.
— Напротив, мне очень интересно, — запротестовал Фрэнк. — Может, вы будете так любезны и расскажете мне о теориях вашего отца? За чашечкой кофе, например?
Нора на секунду заколебалась.
— Конечно, с гамбургером, — нажал Фрэнк. — Ведь вы еще не ужинали.
— Как вы догадались?
— Парапсихология, — слегка улыбнувшись, Фрэнк встал.
Нора продолжала сомневаться.
— За отца не волнуйтесь, — сообщил Фрэнк. — Он за кулисами беседует с репортерами: объясняет им, какой дурак профессор Сена, а истинный исследователь — это он сам.
— Еще одна демонстрация вашего ясновидения?
— поинтересовалась Нора.
— Нет, только предположение, — признался Фрэнк. — Но ведь я прав, не правда ли?
— Возможно. Но вот только вы не правы насчет моего отца и его теорий. Позвольте вам объяснить…
И девушка все объяснила молодому человеку за гамбургером, чашечкой кофе и двумя сигаретами.
Наконец Фрэнк Таллент вздохнул.
— Прошу прощения, — сказал он, — но все эти аргументы я уже слышал. Парящий стол и левитация
— не телекинез, а обычная фальсификация. Предвидение — просто совпадение. И так далее. Но вот в чем беда: я способен на подобные вещи, и у профессора Сена совершал их ежедневно. Профессор говорит, что я самый замечательный реципиент, которого он видел после Леди Говорящей Лошади.
— Он тебя гипнотизировал? — спросила Нора, когда они, выйдя из ресторана, брели по темным улицам.
— Нет, конечно. Это происходит самым естественным образом. Я и сам не подозревал, что наделен парапсихологическими способностями, пока не поступил в университет и не попал в его группу. Однажды, демонстрируя телекинез с парой игральных костей, профессор пригласил добровольцев. Я вызвался — и тридцать раз подряд выбросил одинаковую комбинацию! После этого профессор заинтересовался.
— Еще бы! — усмехнулась Нора. — Если бы я могла тридцать раз подряд выбросить одинаковую комбинацию, то отправилась бы в Лас-Вегас и попытала там удачи.
— Не все так просто, — объяснил Фрэнк. — По- видимому, сознание неблагоприятно влияет на подсознание. Естественно, и у меня возникали подобные идеи. Скажем, я решил сыграть в кости на деньги с приятелями по общежитию.
— И?..
— И проиграл восемнадцать долларов за первые пять минут.
— Вот видишь! — кивнула Нора. — Все это чушь! Вот потому-то никто из так называемых телепатов не срывает крупный куш на фондовой бирже!
— Могу объяснить почему, — ответил Фрэнк. — Феномен не поддается управлению. А если вдобавок еще и пытаешься извлечь из него выгоду, то просто затормаживаешься. Однако факт остается фактом — в классе я действительно тридцать раз подряд выбросил одинаковую комбинацию.
— Значит, либо кости были со свинцом, либо ты сам как следует перед этим нагрузился.
— Исключено. Профессор Сена — честнейший человек, а я вообще не пью.
Они зашли в парк и остановились у скамейки. И тут Фрэнк взял девушку за руку.
— Эх, если б я только мог убедить тебя, — начал он. — Послушай, присядем на секундочку. Может, сейчас мне удастся кое-что тебе продемонстрировать.
Они уселись на скамейку.
— Теперь, — сказал Фрэнк, — приподними-ка ноги так, чтобы они не касались земли. Я сделаю то же самое. Мы сидим неподвижно, верно? А скамейка твердо стоит на траве, да?
— Да.
— Смотри.
Внезапно скамейка пришла в движение, наклонилась, и девушка с открытым от изумления ртом скользнула в объятия Фрэнку.
— Что случилось? — пробормотала она.
— Телекинез, — усиливая натиск, объяснил Фрэнк. — Ну и что ты об этом думаешь?
— Поразительно, — выдохнула Нора, прижимаясь к молодому человеку.
— Все что угодно. — Нора и так уже начала ощущать на себе воздействие ауры молодого человека, ибо чувствовала дрожь во всем теле. Ей раньше и в голову не приходило, что научные эксперименты могут быть настолько увлекательны.
К ее разочарованию, Фрэнк внезапно разжал руки и встал со скамейки.
— Ладно, — сказал он. — Сделаем следующее. Я отойду и встану вон под тем деревом, повернувшись к тебе спиной. Ты же что-нибудь вынь из сумочки и спрячь. А потом позови меня.
Точно следуя духу научного эксперимента, Нора пошарила в сумочке, выудила из нее перстень и засунула его под воротничок блузки.
Подойдя к девушке, Фрэнк мгновенно притронулся пальцами к ее шее, и Нора опять ощутила трепетную дрожь, возникновение которой связывала с парапсихологическими экспериментами. Девушка почувствовала, как рука Фрэнка скользит все ниже и ниже, и немного испугалась.
— Что ты собираешься делать? — с сомнением спросила она.
— Искать перстень, — объяснил Фрэнк. — Ты ведь его спрятала, верно?
— Да. Но не здесь! А выше, под воротничком!
— М-м, тебе так только кажется, — развивая успех, сообщил молодой человек. — А он соскользнул вниз. Для чистоты эксперимента достать его должен я сам.
— Но не мог же он провалиться так далеко! — запротестовала было девушка.
— О! Вот он! Не шевелись! Помни, это всего лишь эксперимент!
Но случается, что даже эксперименты могут выйти из-под контроля, и последующий этап па- рапсихологического опыта очень быстро стал неуправляемым. Однако молодые люди ничуть не сомневались в успешном завершении исследований. В течение двух минут Фрэнк продолжал поиски нориного перстня, а через пять минут они уже оказались помолвленными, имея твердые намерения вскоре пожениться.
Поскольку доктор Ангус Уэлк парапсихологическими способностями не обладал, то продолжал пребывать в счастливом неведении относительно тайной помолвки дочери. Данная ситуация устраивала и молодых людей. Их встречи продолжались в парке, а порой и в крайне неподходящем для подобных целей заднем ряду открытого кинотеатра для автомобилистов. Поскольку ни Фрэнка, ни Нору кино абсолютно не интересовало, они без особых помех продолжали совместные исследования в области сверхъестественного. Нора стремительно усваивала науку, проходя путь от интересующейся ученицы до преданного сподвижника. Она довольно быстро выяснила: совершенно неважно, где или что она прячет, Фрэнк всегда безошибочно найдет то, что нужно.
Сколько еще Нора выступала бы в качестве объекта для широкого поля исследований, неизвестно, ибо разразился непредвиденный кризис.
Он явился в образе профессора Сена, жестоко разрушив идиллию. Неучтенный фактор — Сена — разразился парапсихологическим припадком.
— Он все погубил, вот что он сделал! — такими словами поздним летним вечером Фрэнк встретил девушку у входа в парк, который они избрали местом свиданий. — Видела сегодняшние газеты? Отец тебе говорил?
— Нет, — насторожилась Нора.
— Сена все время ворчал по поводу нападок со стороны твоего отца. Говорил, что это нелепо, когда двое ученых с одного и того же факультета одного университета готовы вцепиться друг другу в волосы. Теперь профессор намерен расставить все точки над i. Сегодня он публично бросил вызов твоему отцу. Предложил ему выбрать комиссию из шести человек, кого тот пожелает, чтобы они стали свидетелями демонстрации парапсихологического феномена. Профессор завтра приедет к твоему отцу домой вместе с «подопытным кроликом», готовым подтвердить его правоту.
— Действительно ужасно, — согласилась девушка. — Папа, должно быть, страшно расстроен.
— Не только он, — пробормотал Фрэнк. — Кроликом, которого профессор Сена избрал для демонстрации, буду я.
— Нет… он не мог!
— Не только мог, но и сделал. Ведь я его главный козырь! Он даже хочет написать обо мне книгу, помнишь, я тебе говорил?
— Да. Но ты-то почему не отказался?
Фрэнк проглотил комок и промолчал.
— Ты должен отказаться, — безжалостно сказала Нора. — Разве мы не решили, что, пока ты не закончишь учебу, мы сохраним нашу помолвку в тайне, чтобы, не дай Бог, папа никогда не узнал о твоей роли в этих экспериментах. Разве я не говорила тебе, что он предпочел бы видеть меня замужем скорее за психопатом, чем за психосенсором? И не ты ли мне обещал, что, закончив учебу, бросишь свои исследования и найдешь себе настоящую работу в какой-нибудь лаборатории, где занимаются истинными психологическими исследованиями: ну, например, по звонку учат собак выделять слюну?
— Ну да, — согласился Фрэнк. — Я хотел произвести на твоего отца хорошее впечатление: прийти к нему в белом халате с полной пробиркой собачьих слюней в руке. Но профессор Сена убедил меня, Нора. И его работа очень важна. Если мы сможем научиться управлять парапсихологическими способностями, то откроем новую эру. Твой отец — ученый. И наверняка, если мы продемонстрируем ему истину, он поймет.
Нора зашмыгала носом.
— Он-то ученый, да. Но как ты однажды заметил, еще вдобавок и старый кретин. Какое бы доказательство ты ни представил, он все равно не поверит. Он просто возненавидит тебя, и тогда уж точно мы не поженимся. Ты, должно быть, нашел другую для своих экспериментов.
— Не надо пошлостей, — пробормотала девушка.
— Какие еще пошлости по поводу ребенка? — возмутился Фрэнк. — Ты лежала в кровати с новорожденным малышом. Самое симпатичное существо из всех, которых мне доводилось видеть. Вылитый я.
— Мальчик или девочка? — нетерпеливо поинтересовалась Нора.
— Вот этого не скажу. Понимаешь, зазвенел будильник, и я проснулся. Сама знаешь, как посторонние шумы влияют на парапсихологические способности. Профессор Сена уже предупредил твоего отца, что завтрашний эксперимент должен проводиться в лабораторно чистых условиях.
Нора положила руки на плечи молодому человеку.
— Ты действительно собираешься на мне жениться? — тихо спросила она.
— Конечно. Ведь и сон доказывает…
— Он доказывает еще кое-что, — сказала девушка. — Эксперимент не будет проведен в чистых условиях.
— Откуда ты знаешь?
— Послушай меня. Я хорошо знаю отца. Если ты явишься к нему и продемонстрируешь свои способности, он попросту отмахнется. Но если ты при этом сядешь в лужу, он будет в восторге. Он так обрадуется доказательству собственной правоты, что согласится буквально на все. Я, конечно, понимаю: сейчас не средневековье и мы можем пожениться в любое время без всякого его согласия. Однако я люблю его, хоть он и старый кретин. И вовсе не желаю жить среди семейной свары.
— Ты, значит, предпочитаешь жить с обманщиком? — огрызнулся Фрэнк. — Что касается меня, то, по-моему, мы все еще живем в средневековье и будем жить так до тех пор, пока не продемонстрируем силу человеческой психики. Теория профессора Сена…
Нора топнула.
— Желаю твоему профессору засунуть свою теорию в стол и навсегда забыть о ней! Я хочу знать лишь одно: ты за меня или против?
— Я бы предпочел остаться в стороне, — произнес Фрэнк, стараясь, чтобы его слова не прозвучали двусмысленно. — Но, Нора, просто не могу. Но ты не волнуйся, все уладится. Ведь во сне я видел нашего с тобой малыша.
— Тогда, если тебя интересует мое мнение, это будет единственным местом, где ты его увидел, — закончила разговор Нора и, повернувшись, с топотом выбежала из парка.
Фрэнк уселся на скамейку и тяжело вздохнул. Он-то точно был уверен в своей правоте. У них действительно должен родиться малыш. Но как он теперь понимал, этого нельзя добиться исключительно с помощью парапсихологии.
Профессор Сена вел свой «порш» к находившемуся за городом большому особняку доктора Уэлка и насвистывал какой-то мотивчик с истинно галльской беззаботностью. Профессор, несмотря на свое положение члена психологического savant-garde[128], совершенно не развивал собственные парапсихологические способности, а посему не сразу обратил внимание на удрученный вид Фрэнка, сидящего рядом.
— Что случилось? — озабоченно поинтересовался профессор. — Что такой кислый? Боишься испытаний?
Фрэнк помотал головой и попытался выдавить улыбку. Кажется, неудачно, ибо профессор Сена продолжал вопрошать:
— Ты, может, съел что-нибудь? Твой живот, она расстроен?
— Мой живот, она пустой, — в тон ему ответил Фрэнк.
— А, тогда отлично, mon brave,[129] — серьезно кивнул профессор. — Насколько мы понимаем, успех парапсихологических испытаний подвержен опасности из-за физических развлечений. Еда и выпивка портят победу. Как сказал поэт? «Человек несовершенен с головы до пят». Но приободрись, мы не провалимся. Мы убедим и доктора Уэлка, и его комиссию, и репортеров…
— Репортеров? — простонал Фрэнк. — О, нет!
— О, да! — профессор махнул рукой, когда они вырулили на въездную дорожку, ведущую к особняку доктора Уэлка. — Уважим их.
Фрэнк увидел на террасе поджидающую их группу людей, в которых узнал факультетских коллег доктора Уэлка. Рядом суетились еще два-три молодых человека, окруживших тучного краснолицего мужчину, хмуро смотревшего поверх очков. Блеск глаз доктора Уэлка поначалу ужаснул Фрэнка, пока он не понял, что пучеглазость доктора связана с фокусом оптических линз, толщина которых была такова, что приводила к мысли, будто шлифовали их целиком из горы.
— Myopiе,[130] — пробормотал профессор, очевидно тоже обративший на это внимание. Он вылез из машины и потащил за собой Фрэнка. — Однако сегодня он увидит многое.
Фрэнк не ответил. Он искал взглядом Нору. Однако среди присутствующих девушки не было. В ответ на вопрос репортера Фрэнк едва слышно пробубнил свое имя.
— Таллент? — второпях записывая, переспросил репортер. — А о вас, случайно, никто не писал книгу? Чарльз Форт, может?
— Чарльз Форт — старый дурак. — Раздраженный голос принадлежал доктору Уэлку. — Исключая, конечно, то время, когда он был молодым. Тогда он был молодым дураком.
Профессор Сена весело рассмеялся.
— Вот он, тот самый скептицизм, который мы сегодня преодолеем, — предсказал он. — Если кто-то высказывает что-то новое, люди сопротивляются изо всех сил. И новая истина может прождать еще очень-очень долго, прежде чем пробьет ее час.
— Примерно такую чушь я и ожидал от вас услышать, — заметил доктор Уэлк.
Профессор пожал плечами.
— Да это не моя чушь, — ответил он мягко. — Так говорил Гете.
— Хм, мне следовало догадаться. Ибо Гете тоже был дурак, поскольку верил во всякую ерунду. К тому же вам следовало бы взглянуть на его лобные доли.
— Этот Гете, он ваш приятель? — живо поинтересовался один из репортеров.
Но прежде чем профессор успел ответить, возникло некоторое оживление, вызванное явлением (надо заметить, весьма очаровательным), принявшим вид Норы.
Она была восхитительна, когда приблизилась к группе и принялась раздавать стаканы с розовой жидкостью.
— Полагаю, перед началом испытаний джентльменам следует немного освежиться, — предложила она.
— О! Бакарди! — воскликнул репортер, спрашивавший о Гете.
Девушка покачала головой.
— Нет, всего лишь фруктовый пунш.
Поравнявшись с Фрэнком, Нора смерила его взглядом. Молодой человек уже было раскрыл рот, но в горле у него почему-то пересохло; он машинально схватил стакан и выпил его одним залпом. Ему очень хотелось, что бы Нора ушла, ибо ее присутствие нервировало, а ее отчужденность тревожила его. Фрэнку с трудом, удалось собраться с мыслями и переключить внимание на происходящее.
А происходило следующее: профессор Сена, перехватив инициативу, рассказывал репортерам и комиссии доктора Уэлка о телепатии, телекинезе, телепортации, ясновидении и обнаружении подпочвенных вод с помощью прутика. Он вытащил из портфеля доклад о своих экспериментах с Фрэнком за последние полгода: записи результатов с игральными костями, психометрические данные и прочее.
Доктор Уэлк прочистил горло и приготовился вступить в бой.
— Болтовня, — заявил он. — Бред сивой кобылы. Невозможно читать мысли другого человека. Это противоречит науке!
И, шагнув к профессору Сена, добавил:
— Попробуйте, прочтите мои мысли. Я вам разрешаю. — Тут доктор взглянул на дочь. — Впрочем, наверное следует немного подождать, пока не уйдет Нора, ибо то, что я о вас думаю, отнюдь не предназначено для женского слуха.
— Но я не читаю мыслей, — возразил профессор. — Здесь присутствует молодой человек: он экстрасенс, а не я.
Фрэнк нерешительно улыбнулся. По правде говоря, в данный момент он явно не чувствовал себя экстрасенсом. Фрэнк буквально оцепенел. Он стоял и наблюдал, как Нора из большого кувшина снова разливает напиток по стаканам. Фрэнк с умоляющим видом протянул свой. Однако девушка демонстративно отвела взгляд в сторону и Фрэнк не мог узнать, о чем она думает. И не был способен — понимание этого захлестнуло его внезапным ужасом — сказать, что думает вообще кто-нибудь из присутствующих. У него начала кружиться голова.
— Давайте войдем в дом, — предложил доктор Уэлк, — и поскорее покончим с этим делом. Я не в состоянии терять время на подобное шутовство — в четыре часа мне нужно делать трепанацию черепа горилле.
И он повел группу в большой старомодный кабинет с книжными стеллажами вдоль стен. Очевидно, здесь находилась берлога доктора, где он мог рычать и реветь, сколько пожелает.
— Вот видите, я все устроил именно так, как мы договаривались, — сообщил он профессору Сена. — Насколько я понял, вы просили меня припрятать где-нибудь колоду игральных карт и пачку писем…
— Может бьггь, кто-то еще хочет освежиться, прежде чем начнется опыт? — прервала его Нора, входя в комнату с полным кувшином. — День сегодня жаркий…
Фрэнк снова попытался сосредоточиться, но все расплывалось, словно в тумане. Лицо Норы покачивалось перед ним, когда девушка разливала содержимое кувшина по стаканам. Он попытался шепнуть ей: Дорогая, может, скажешь мне хотя бы словечко?» Но девушка отвернулась, а профессор Сена тут же положил руку на плечо Фрэнка и подтолкнул молодого человека к стоявшему в центре комнаты столу.
Призывно махнув рукой присутствующим, профессор Сена указал им на ряд стульев, установленных вдоль стены.
— А теперь, месье, — начал он, — если вы будете так любезны и присядете, мы приступим к экспериментам. Начнем с карт. Как я уже объяснял, доктор обещал спрятать в этой комнате колоду игральных карт. Сейчас я попрошу испытуемого отыскать их.
Профессор с ожиданием обернулся к Фрэнку. Но молодой человек ощущал лишь то, что у него повлажнели ладони, и ничего больше. Ему не удавалось сосредоточиться. Комната покачивалась. Во всем виновата Нора — она сознательно расстроила его, чтобы эксперимент провалился. Фрэнк нервно взглянул на профессора. Тощий исследователь доверчиво взирал на молодого человека. Подвести его здесь, сейчас — это было невыносимо! Опростоволоситься самому — не менее ужасно.
Доктор Уэлк нахмурился и что-то пробормотал членам комиссии и репортерам.
Фрэнк закрыл глаза. Комната пришла в равновесие, и у него начало появляться смутное ощущение.
Вздох облегчения Фрэнка слился с изумленным выдохом доктора Уэлка.
— Но я не клал их туда! — воскликнул доктор. — Здесь, должно быть, какая-то ошибка!
— Ошибка? — вежливо улыбнулся профессор Сена, беря запечатанную колоду из рук Фрэнка. — Вы прятали карты или нет? А мой испытуемый нашел их или нет? Давайте продолжим.
Профессор проворно завязал Фрэнку глаза и отвел его в дальний конец комнаты. Сам же, живо вернувшись к столу, распечатал колоду, перетасовал ее и протянул сидевшему ближе всех члену комиссии. Под шепот даваемых инструкций член комиссии еще раз тщательно перемешал карты. Второй член комиссии снял верхнюю карту и положил всю колоду на стол рубашкой вверх.
Фрэнк не шелохнулся.
— Что ты ощущаешь? — обратился к нему профессор.
Фрэнк проглотил комок в горле и стиснул пальцы в кулак.
— Ну и что же ты видишь? — настаивал профессор.
Молодой человек пожал плечами.
— Мне можно говорить? — Голос его дрожал.
— Ну конечно! Не можно, а нужно.
— Хорошо, — пробормотал Фрэнк. — Но учтите, вы сами просили. Итак, на карте изображена лежащая на спине голая блондинка, упирающаяся обеими ногами в червонное сердце. Полагаю, это туз червей.
Все изумлено открыли рты, а Фрэнк продолжал:
— Следующая карта с брюнеткой и пони — четверка пик. Рыжеволосая в соломенной шляпке — семерка бубей, а потом, с тремя девушками в черных бюстгалтерах, — девятка треф-
Фрэнк еще не закончил, как профессор Сена уже оказался у стола и стал торопливо переворачивать карты. Фрэнк не ошибся: червонный туз и другие карты выглядели именно так, как он их описал.
— Колода с девицами, ей-богу! — воскликнул один из репортеров, с трудом протолкавшийся сквозь толпу, состоящую из членов комиссии. — Да еще какая! Взгляните-ка на даму бубей! Вот это да! Эй, док, не ожидал, что у вас найдется нечто подобное…
— Я здесь вовсе ни при чем, — пробормотал доктор Уэлк. — Я хочу сказать, что это определенно не та колода, которую я прятал. Один мой студент недавно вернулся из полевой экспедиции на Кубу и привез некоторые весьма любопытные вещи для антропологических исследований. Он оставил их Мне и…
— Да, конечно, — согласился репортер. — Мы знаем, как это бывает, док.
Репортер попытался было посмотреть и другие карты, но доктор Уэлк вырвал колоду у него из рук.
— Может, нам лучше перейти к следующей части эксперимента? — нервно сказал он. — Будем считать это достаточным доказательством.
— О, да, — с вежливым поклоном ответил профессор Сена. — Теперь письма.
Он снял повязку с глаз Фрэнка и шепотом поинтересовался:
— Что, чувство слабеет?
— А черт его знает, — ответил Фрэнк. — Но думаю, с этим делом пора кончать. Опять все пусто.
— Прошу вас, — Нора протянула ему стакан. Фрэнк хотел отмахнуться, но, заметив улыбку, с благодарностью осушил стакан, хотя жидкость почему-то обожгла горло. Нора обошла комнату, наливая напиток всем остальным.
Наконец профессор, постучав по столу, потребовал внимания.
— Я просил моего уважаемого коллегу, — обратился он к присутствующим, — спрятать в комнате несколько писем. Теперь я попрошу испытуемого найти эти communiques[131] и прочесть их вслух.
Фрэнк потряс головой. И подсознание снова пришло на помощь. Пошатываясь, он подошел к столу и остановился. Доктор Уэлк сощурился, но Фрэнк отошел от стола, и у доктора вырвался вздох облегчения.
Однако он вытаращил глаза, когда Фрэнк, остановившись у большого портрета, сдвинул его в сторону и принялся набирать комбинацию цифр сейфа, скрытого за портретом.
— Не там! — вскакивая, заорал доктор Уэлк. — И, кстати, откуда вы знаете код?
Фрэнк, словно в трансе, продолжал-вертеть циферблат. Дверца сейфа распахнулась. Молодой человек засунул внутрь руку и извлек пачку перевязанных поблекшей красной ленточкой писем. Не открывая глаз, Фрэнк положил на них руку.
— Первое письмо датировано двенадцатым июня 1932 года, — пробормотал он. — Начинается так: «Милый пупсик, уже утро, но я до сих пор ощущаю сладость твоих поцелуев. Ах, если б только ночи могли никогда не кончаться…»
— Дайте их сюда! — Доктор Уэлк вырвал связку из рук Фрэнка и быстро засунул себе в карман.
— Он угадал или нет, док? — закричал репортер. — Как там насчет «пупсика»?
Лицо доктора Уэлка покрылось пятнами.
— Это абсолютно не те письма, которые я имел в виду, — простонал он. — Профессор Сена, что все это означает? Вы решили выставить меня на посмешище?
— Ни в коем случае, — принялся оправдываться парапсихолог. — У меня и в мыслях не было подобного.
Он нервно взглянул на Фрэнка. Молодой человек стоял, вытаращив глаза.
— Приступим к следующей стадии эксперимента. Меня уже мутит от всего этого!.. Ваш испытуемый никогда не бывал у меня в лаборатории. Вот пусть и догадается, что там!
Фрэнк обернулся и приложил ладонь ко лбу. Ему казалось, что комната кружится. Рот молодого человека раскрылся, и Фрэнк неожиданно для себя заговорил.
— Перечисляю предметы слева направо, — произнес он. — Вижу банки. В первой — маринованный укроп, во второй — заспиртованный утробный плод, в третьей — дистиллированная вода.
Фрэнк раскрыл глаза.
— Верно, не так ли?
Доктор Уэлк нехотя кивнул.
— Более или менее, — согласился он. — Ну а как насчет четвертой?
— Четвертой? — нахмурился Фрэнк. — Там нет четвертой.
— Ага! Разумеется, она там! — с победным видом воскликнул доктор Уэлк. — Пойдемте, я вам покажу!
Комиссия неорганизованной толпой под предводительством доктора Уэлка отправилась в лабораторию. Сам доктор, правда, передвигался несколько неуклюже и довольно долго возился с ключом, пытаясь открыть дверь. Но наконец она поддалась, и доктор, войдя внутрь, с триумфальным видом махнул рукой в сторону стола.
— Видите! — возвестил он. — Банок — четыре!
— Э-э… — протянул самый пожилой член комиссии. — Я вижу шесть.
— Да это у вас просто в глазах двоится, — сообщил ему сосед. — Здесь действительно только три.
— Три, — согласился профессор Сена.
— А я вам по-английски говорю, четыре! — опровергнул его доктор Уэлк, после чего сам взглянул в сторону стола.
— Куда же она подевалась? — тяжело задышал он. — Куда она исчезла? Готов поклясться, здесь было четыре банки. В четвертую я налил целый галлон чистого медицинского спир…
— Кто желает пунш? — мило промурлыкала Нора, появляясь в дверях с полным кувшином.
Фрэнк, буравя девушку взглядом, отвел ее в сторону и прошипел:
— Так вот, значит, в чем дело! Ты подлила в пунш спирт! Знала, что алкоголь плохо подействует на меня, и хотела сорвать эксперимент!
Однако продолжать он не смог, поскольку профессор Сена повел всех на улицу.
— Мы завершим эксперименты обнаружением подпочвенных вод, — объявил он.
— Обнаружением подпочвенных вод? — мгновенно насторожился репортер. — То есть искать воду с помощью раздвоенного прутика? Но при чем здесь парапсихология?
— Это просто пример ясновидения, то есть сверхъестественной силы восприятия, — объяснил ему профессор Сена, принимая от Норы стакан пунша. — Ивовый прутик, в ней, в общем, нет необходимости. Она — скорее суеверие. La radiest-hеsie[132] — так можно назвать обнаружение подпочвенных вод — с тем же успехом достигается и с помощью платяная вешалка, что вы вскоре и увидите.
— Или с тем же неуспехом, — проворчал доктор
Уэлк, понижая голос, чтобы профессор его не услышал. — Я приглашал сюда кое-кого с геологического факультета. Можно ознакомиться с их отчетом. На моем участке вообще нет воды. Он сух, как старая кость.
Профессор Сена, в свою очередь, схватил за шиворот обоих репортеров, получивших от Норы уже по пятому стакану пунша.
— На лужайке вы видите инструмент, — пустился он в объяснения. — Она есть отличный портативный копалка, который я взял напрокат сегодня утром. Когда мой юный друг отыщет воду, я сам высверлю дырка в земле. Вниманий, он выходит из дома с платяной вешалка.
Выходить-то Фрэнк выходил, но не очень быстро. В нем закипал гнев, смешанный с алкоголем. Нора уже откровенно хихикала, однако этого никто не замечал — пунш поработал на славу. Казалось, любая попытка сверхчувственного восприятия обречена на провал; коли на то пошло, тут не то что сверхчувственно, но и нормально-то никто не был в состоянии что-либо воспринимать. На краю лужайки столпилась группа пьянчуг, всем своим видом создававшая впечатление, что по окончании вечеринки гости беспорядочно высыпали на газон.
Доктор Уэлк крикнул Фрэнку нечто бессвязное и махнул рукой.
— Давайте кончать! — призвал он. — Не забывайте, в четыре у меня свидание с гориллой.
— Сейчас не время для любезностей с обезьянами, — возвестил профессор Сена. — Прошу быть немые, как могила. Испытуемый должен предельно скон…цен…три…роваться!
Фрэнк поднял вешалку. И глубоко вздохнул, надеясь стряхнуть с себя опьянение. Воду ему случалось находить и раньше, и если здесь имеются хотя бы следы влаги, Фрэнк знал, что его внутренняя сила неизбежно выведет его на них. Вешалка дернется, затем нацелится, и профессор Сена уверенно может сверлить в этом месте.
Семенящий за Фрэнком профессор тяжело дышал, поскольку тащил на себе тяжеленный механизм, за которым из дома тянулся электрический шнур около трехсот футов длиной. Фрэнк шел медленно, опустив голову.
— Стоп, — заворчал профессор. — Провод, она есть кончаться.
Фрэнк двинулся в обратном направлении. Вешалка не шелохнулась.
Комиссия толпой, спотыкаясь и хихикая, ковыляла сзади. Вдруг Фрэнк резко развернулся и направился к дому. Он остановился под одним из эркеров, и тут вешалка внезапно дернулась книзу, словно сама выбрала нужное место.
— Здесь, — прошептал Фрэнк.
Профессор Сена принялся устанавливать дрель.
— Нет! — запротестовал доктор Уэлк. — Нет! Здесь вообще нет воды! Это место уже изучали, и здесь ее быть не может! Не портите мои клумбы!
Не смейте включать эту штуковину! Эй, кто- нибудь, остановите его!
Но покуда комиссия и Фрэнк с профессором сошлись в одной точке, дрель уже пришла в действие. Раздалось жужжание, и в стороны полетели комья мягкой земли. А затем…
Вверх ударила струя воды и сверкающей дугой обрушилась на комиссию.
Из-под земли бил фонтан!
Фрэнк лучезарно улыбнулся девушке.
— Я сделал это! — закричал он.
— Sacre! — воскликнул профессор. — Sacre du printemps![133]— Смотри! — Фрэнк обхватил Нору и встряхнул, держа ее под струей воды. — Теперь он должен поверить! Я могу делать все! Я способен на предсказания, полтергейст, любые феномены! Я обладаю силой, видишь? Я могу левитировать, телепортировать — наблюдай за мной…
— Дурак ты чертов, вот ты кто! — к ним, пошатываясь, подошел доктор Уэлк. — Знаешь, что ты наделал? Ты повредил городской водопровод!
Профессор Сена бешено рванул дрель.
— Застряла, — выдохнул он.
— Дайте мне, я попробую! — Фрэнк пару раз дернул дрель и обернулся. — Не беда, я ее левитирую!
Он поглядел на мокрую комиссию.
— А теперь смотрите! — крикнул молодой человек. — Я докажу, что обладаю парапсихологиче- скими способностями, смотрите!
Он позволил захлестнуть себя темноте, мутной пьяной темноте, и внутренним зрением увидел, как дрель словно сама по себе выходит из земли. Он видел, как она поднимается все выше и выше, и напрягся, пытаясь удержать инструмент, вращающийся прямо над его головой.
Однако нагрузка оказалась чрезмерной, и дрель рухнула вниз. Фрэнк попытался увернуться, но не успел. С пронзительными криками комиссия разбежалась в разные стороны, и вращающаяся дрель опустилась Фрэнку прямо на голову. Больше он ничего не видел.
Чтобы зашить кожу на голове Фрэнка, потребовалось наложить десять швов. Но прежде чем мгновенно протрезвевшая, заляпанная грязью комиссия покинула дом доктора Уэлка, все ее члены поклялись хранить молчание по поводу случившегося, включая и собственное участие в этом эксперименте. Возможно, здесь сыграло роль и признание Норы насчет крепленого пунша, но уж, во всяком случае, никому не хотелось попасть в хронику в качестве участника разгрома системы водоснабжения. А что касается репортеров, так никто из них и подавно не имел ни малейшего желания оказаться замешанным в эту историю.
— Да кто ж в такое поверит? — сказал тот, который интересовался Чарльзом Фортом. — Мой издатель вообще глух к подобному материалу. Он не опознает летающей тарелки, даже если его собственная жена запустит в него одной из них.
Лишь один профессор Сена был счастлив. В его глазах эксперимент полностью удался, а как только его уверили, что рана у Фрэнка не серьезная, он даже согласился возместить стоимость работ по ремонту водопровода.
Реакция доктора Уэлка на случившееся оказалась неоднозначной. С одной стороны, он увидел достаточно, чтобы изменить отношение к парапсихологии, но в то же время вынужден был считаться и со своей репутацией. Но, к счастью, как выяснила Нора, никто из посторонних так ничего и не узнал. Сама она никому ничего не рассказывала, не делал этого и Фрэнк.
До поры до времени молодой человек вообще не был в курсе происходящих событий. Сейчас же он сидел на больничной койке и слушал отчет Норы о завершении дела.
— Как видишь, все решилось как нельзя лучше, — рассказывала она. — Папа совершенно не сердится на тебя за случившееся. Он понимает, что ты спас его репутацию.
— Спас?!
Нора залилась румянцем.
— Да. Я сказала ему, что с пуншем — это была твоя идея.
— Но, дорогая…
— А ты разве сам не понимаешь? Зато теперь все в порядке. Мы поженимся, а ты, если хочешь, можешь потихоньку продолжать свои эксперименты.
— Нет. Вот этого-то я как раз и не могу, — замогильным голосом произнес Фрэнк.
— Что ты имеешь в виду?
— Да тот самый удар по голове. Из-за него со мной что-то произошло. Я… я уже пробовал. Ничего не получается. Я даже не знаю, что написано в моем температурном листке, и тем более не имею понятия, что лежит в твоей сумочке.
Нора вздохнула.
— Сама не пойму, плакать мне или радоваться, — дотрагиваясь до руки Фрэнка, сказала она. — Но не волнуйся, может, когда выздоровеешь, к тебе это снова вернется.
И, конечно, ошиблась. Ничего не вернулось.
А спустя девять месяцев после их свадьбы, когда Фрэнк уже имел прекрасную работу и в качестве ассистента доктора Уэлка даже составил каталог тазовых костей австралопитеков, наступил тот самый час.
Едва молодой человек шагнул за порог родильного отделения, медсестра задала ему обычный в подобных случаях вопрос.
— Ну и как вы полагаете, кто у вас? — спросила она. — Мальчик или девочка?
— Да будь я проклят, если знаю, — тяжело вздохнул Фрэнк. — Вы что думаете, я провидец, что ли?
Люблю блондинок. Конечно, это дело вкуса, а о вкусах, как известно, не спорят. Кто-то из моих друзей любит брюнеток, а кто-то — рыжих. Им, в конце концов, виднее.
В общем, кому что, а моя любовь — блондинки. Высокие и коротышки, толстые и худые, красотки и замухрышки… Короче говоря, блондинки всех сортов, размеров, форм и национальностей. Разумеется, я слышал кучу всяких на их счет соображений. И кожа у них блекнет рано, и интеллект у них невысок, к тому же они легкомысленны, корыстны, тщеславны и черт знает что еще. Но все это меня ни капельки не волнует. Даже если это и правда. Ведь любят не за что-то, а иногда даже вопреки всему.
Ладно, хватит об этом. Я вовсе не собираюсь оправдываться. И тем более кому бы то ни было объяснять, почему в восемь вечера стоял на углу Рид и Тэмпл, высматривая свою блондинку.
Возможно, я перестарался, подбирая свой костюм: вид у меня получился довольно напыщенный и старомодный. Может быть, мне и не стоило многозначительно подмигивать каждой проплывавшей мимо блондинке. Впрочем, это ведь тоже дело вкуса, правда? И если какая-нибудь высокая красавица смерит в ответ уничтожающим взглядом или отбреет фразой типа «отвратительный старикашка», это меня ничуть не смущает.
Две красотки в голубых джинсах прошествовали мимо. У обеих волосы цвета пшеницы, созревшей на полях Миннесоты. По-моему, они двойняшки. Явно не для меня: слишком молоды. С такими можно схлопотать кучу неприятностей, а мне неприятности ни к чему.
Вечер сегодня хорош. Такие бывают только поздней весной. Полно народу, но все гуляют парами. Похоже, каждый уже нашел свою блондинку, и только я один пребывал в одиночестве. Стрелки часов приближались к девяти. Я решил, что здесь больше делать нечего. Лучше всего в это время искать блондинок в Дримвэе, танцевальном зале, где танец с профессиональной танцовщицей стоит всего-навсего десять центов. Дешевое местечко. Во всех отношениях дешевое. Но там по крайней мере я мог спокойно купить билеты и не спеша выбрать что надо. Вообще-то я не люблю танцплощадок. Эта так называемая музыка режет слух, а зрелище танцующей толпы действует мне на нервы. Во всем этом есть какой-то вульгарный сексуальный подтекст, который мне глубоко противен.
Сегодня Дримвэй переполнен. Рабочие бензозаправочных станций с длинными бакенбардами, стареющие дэнди в молодежных костюмах, маленькие филиппинцы с очень серьезными лицами, унылые клерки — все кружат по обшарпанному паркету своих десятицентовых партнерш.
Интересно, где эти барышни берут свои ужасающие наряды оранжево-бордово-кроваво-красного цвета? А прически? Кто им делает такие прически? По-моему, так стричь можно только пуделей. Плюс густо наложенная яркая косметика и дешевая бижутерия, звенящая при каждом движении. Как у призовой коровы с увитыми красной лентой рогами.
Я заметил высокую девушку с прекрасной фигурой и большими глазами. Правда, она брюнетка, и, значит, не для меня. Но должен же я быть хотя бы объективным. А вот и… Да, вот и блондинка. Моя блондинка! Довольно молодая, чуть-чуть пухловатая и несомненно уставшая от жизни. То, что мне нужно: блондинка до мозга костей. Настоящая блондинка, не какая-нибудь крашеная, с умирающими волосами (на эту удочку я не раз попадался, и теперь меня не проведешь). Если хотите, королева блондинок. Я смотрел, как она с невыразимой скукой на лице кружила своего партнера, какого-то неуклюжего увальня, явно приехавшего развлечься в город со своей фермы. Одет он был довольно дорого, но из-под белоснежной рубашки выдавался воротник красной футболки. Если зрение мне не изменяет, танцуя, он жевал кончик зубочистки. Деревенщина!
Я пошел к кассе, купил на три доллара десятицентовых билетов, потом вернулся на площадку в ожидании окончания танца. Ждать пришлось недолго, не больше минуты. На Дримвэе не бывает длинных танцев. Фермер исчез, наверное, пошел купить еще билетов. А моя блондинка одиноко стояла на краю площадки. Я подошел к ней, раскрыл ладонь и показал пухлую стопку билетов.
— Танцуете? — спросил я. Они кивнула, даже не взглянув на меня толком. Чувствовалось, что уже устала. Но это была ее работа, ее деньги.
На ней было короткое изумрудно-зеленое платье без рукавов. Пухлые руки, плечи, грудь — вплоть до глубокого выреза — усыпаны веснушками. Глаза ее казались зелеными, но это было лишь отражение цвета платья. На самом деле глаза девушки были серые, как скоро я это понял.
Заиграла музыка, и мы вышли на площадку. Секунд червя тридцать после начала танца она впервые взглянула на меня.
— Эй, а вы неплохо танцуете, — сделала она мне комплимент.
Подобного «эй» я и ждал. Да еще сказанного ее наивным полудетским голосом. По дороге к билетной кассе я нарисовал точный портрет. Деревенская девчонка, бросившая школу и подавшаяся в город, где, как ей казалось, ждут большие перспективы и веселая жизнь. Скорее всего, сбежала из дома с мужчиной. А если нет, то наверняка нашла кого-нибудь здесь сразу после приезда. Разумеется, кончилось это плачевно. Потом пошла на работу в ресторан или магазин. Потом встретила другого мужчину и пришла в танцевальный зал, где работа казалась приятнее и легче.
Что, слишком смелые выводы для такого короткого знакомства? Возможно. Но поверьте, я встречал так много блондинок в подобных ситуациях, и их истории были похожи одна на другую. По крайней мере в случае, если в их лексиконе встречалось что-нибудь похожее на это «эй». И я вовсе не иронизирую. Напротив, больше всего люблю именно таких.
— И откуда в таком старичке столько жизни? — весело спросила она. Она, несомненно, чувствовала, что нравится мне и может себе позволить фамильярность.
— Я выгляжу гораздо старше своих лет, — улыбнулся я в ответ. — Знаете, пожалуй, мы могли бы танцевать с вами всю ночь напролет. По-моему, это неплохая идея, а?
— Вы мне льстите, — парировала она, но в глазах ее мелькнула тревога. Похоже, она поверила в серьезность моих намерений.
Я дал ей минуту на размышления и пошел в атаку.
— Не буду вас обманывать, — начал я, стараясь быть как можно искреннее. Я одинок так же, как и все остальные мужчины, которых вы здесь встречаете. Не собираюсь предлагать пойти куда-нибудь, где можно спокойно поговорить, потому что заранее знаю возможный ответ. Вам ведь платят за то, что вы танцуете. Но я знаю, что если куплю билетов долларов, скажем, на десять, вы могли бы сойти ненадолго с этой площадки. И мы выпили бы чего-нибудь в баре.
— Ну, я не знаю…
— Конечно, вы не знаете. Зато я знаю. Вас настораживает поспешность, с какой я делаю это предложение? Но я же вам в дедушки гожусь, право.
Похоже, я убедил ее в невинности своих намерений, и она согласилась. Тем более что ее радовала перспектива хоть немного передохнуть за столиком.
— Думаю, в этом нет ничего зазорного — улыбнулась она еще раз. — Так куда мы пойдем, мистер…
— Биэрс.
— Что, правда? — она сдерживала смех.
— Правда. Биэрс это имя, а не напиток <
— Шэрли Коллинз, — теперь она смеялась.
— Ну, пойдем? — Я довел ее до края площадки.
Пока она надевала пальто, я купил еще билетов и договорился с администратором. Администратор обошелся в пять долларов, но я отдал их без всякого сожаления. Ведь каждому надо жить, правда?
Когда девушка вернулась, косметики на ее лице стало значительно меньше, от чего она несомненно выиграла. Мы прошли к бару, в котором для нас нашлась тихая кабинка. Я заказал виски с содовой, официантка в слаксах, жующая жвачку, очень быстро принесла два высоких стакана. Я тут же расплатился, не забыв про, чаевые. Официантка «чмокнула» жвачкой в знак благодарности и оставила нас вдвоем. Я подвинул свой стакан поближе к Шэрли.
— В чем дело? — спросила она.
— Все в порядке. Просто я этим не увлекаюсь.
— Я надеюсь, вы не собираетесь споить бедную девушку?
— Милая моя, ради Бога! — Теперь я был похож на университетского профессора, наставляющего студентку на путь истинный. — Вы можете пить ровно столько, сколько пожелаете.
— Да-да, конечно. Только знаете, девушка должна быть осторожной с мужчинами. — Она залпом проглотила свою порцию, а вторую пила уже маленькими глотками. — Вам, наверное, скучно сидеть и смотреть, как я пью, — философски добавила она, пьянея на глазах.
Я следил, чтобы ее стакан не оставался пустым, вовремя заказывая подкрепление.
— Вы и понятия не имеете, что происходит с ногами от этих бесконечных танцев, — лепетала она.
— Извините, — перебил я ее, поднимаясь со стула. Мне нужно сказать пару слов старому другу.
Я вышел из кабинки и пошел в другой конец бара. Мы перекинулись парой слов. Когда я вернулся в кабинку, оказалось, что Шэрли Коллинз, пока меня не было, заказала себе еще стакан виски. Я снова расплатился с официанткой, не забыв про чаевые.
— Елки-палки! — вспыхнула моя блондинка. — Вы швыряете деньги на ветер.
— Деньги для меня ничего не значат, — гордо сказал я и вытащил из кармана пять двадцатидолларовых бумажек. — Вот, возьмите…
— Нет, нет, мистер Биэрс. Я… Я не могу, — она явно была озадачена моим жестом.
— Берите, берите, — настаивал я. — Это только маленькая часть того, что осталось в моем кармане. Я хочу видеть вас счастливой.
И она взяла. Они всегда берут. И реакция у них всегда одна и та же.
— Эй, а вы симпатичный старичок, — она взяла меня за руку. — Я никогда таких не встречала. Ну таких великодушных и добрых. И никаких приставаний.
— Это точно, — я высвободил свою руку. — Никаких приставаний.
Этот жест озадачил ее еще больше.
— Я не знаю, мистер Биэрс… Не могу вас понять… Между прочим, откуда вы взяли эти деньги?
— Просто подобрал их на улице, — ответил я, улыбнувшись. — Это очень легко, если знаешь как и где.
— Вы шутите надо мной. А чем вы занимаетесь?
— Может быть, это вас удивит, но я на пенсии. Теперь занят только своим хобби.
— В смысле, вы читаете книги или рисуете или еще что-нибудь такое? Или, может быть, коллекционируете значки или марки.
— Попали в точку. Хотите посмотреть мою коллекцию?
— Приглашаете меня взглянуть на ваши гравюры? — прыснула она.
— Почему бы и нет. По-моему, вы не собираетесь прикидываться, что вам не хочется идти, правда?
— Нет, конечно. Пойду с удовольствием. Что в этом, собственно, такого? — Она аккуратно уложила в кошелек пять двадцатидолларовых бумажек и поднялась со стула, развязно сказав: — Пошли, папаша.
Я пропустил мимо ушей это ее «папаша». Она была так привлекательна, что я готов был ей простить все что угодно. Даже сейчас, слегка под хмельком, она не потеряла своего очарования.
Дюжина людей провожала нас неодобрительными взглядами, когда мы выходили из бара. Я знал, о чем они думали: «Старая развалина, а ухлестывает за молоденькой девицей. И куда только мы катимся?»
Потом они, конечно, очень быстро вернулись к своим стаканам. Потому что вовсе не хотели думать о том, куда катится мир.
Шэрли Коллинз нравилась мне все больше. Я легко поймал такси и усадил ее на заднее сиденье, примостившись рядом.
— Дом Шэйна, — сказал я водителю.
Шэрли прижалась ко мне, но я отодвинулся, чего она явно не ожидала.
— Что такое, папаша… Я вам не нравлюсь?
— Конечно, нравитесь.
— Тогда не ведите себя так, будто я кусаюсь.
— Не в этом дело. Но я же обещал, что буду вести себя прилично.
— Да, я помню, — она успокоилась, видимо, удовлетворившись моим объяснением. — Тогда займемся вашими гравюрами.
Мы остановились у нужного дома. Я протянул водителю десятидолларовую купюру и оставил ему сдачу.
— Вы себе верны, мистер Биэрс, — сказала Шэрли, выбравшись из машины, сорите деньгами направо и налево.
— Шикую на прощание. Скоро покину этот город и больше никогда не буду сорить деньгами здесь.
Я взял ее за руку и открыл дверь подъезда. Лифт был свободен. Я нажал кнопку верхнего этажа, и мы медленно поплыли вверх.
Вдруг Шэрли глубоко вздохнула и положила ладони мне на плечи.
— Послушайте, мистер Биэрс, что я подумала. Я как-то смотрела фильм… А когда вы сказали, что уезжаете из города… Вы больны, да? Ну, в смысле, вы были у врача, и он сказал, что вы скоро умрете от какой-то страшной болезни, да?
Ее заботливость меня тронула.
— Смею вас заверить, — серьезно ответил я, — что ваши предположения беспочвенны. Я в добром здравии и намерен пребывать в нем еще много лет.
— Очень хорошо. Теперь мне стало легче. Вы мне нравитесь, мистер Биэрс.
— Вы мне тоже нравитесь, Шэрли.
Я шагнул назад, чтобы избежать объятий. Двери лифта распахнулись, и мы вышли на лестничную площадку. Я повел ее к ступенькам.
— Прошу вас, — сказал я, пропуская ее вперед.
На верхней ступеньке она остановилась, растерянно взглянув на меня.
— Но здесь дверь… Что это, крыша?..
— Идите и не бойтесь, — скомандовал я.
Она вышла на крышу дома. Я шагнул за ней и тихонько закрыл за собой дверь. Вокруг все было спокойно.
Была полночь. Прекрасное время суток. Внизу простирался темный город, виднелся лишь свет уличных фонарей и неоновых реклам. Я много раз видел его таким и с воздуха, и с высоты городских крыш, и каждый раз это зрелище захватывало и восхищало меня. Там, откуда я прилетел, все другое. Я всегда прилетал сюда с удовольствием, хотя жить здесь или остаться надолго не смог бы никогда.
Я смотрел на распластавшийся под нами город, а Шэрли глядела совсем в другом направлении. Я поймал ее взгляд, уходивший в темную глубину крыши. Там виднелись едва различимые очертания большого круглого предмета. Его нельзя было увидеть из соседних домов, и даже стоя здесь, на крыше, его тоже нелегко было заметить. Но она углядела.
— Эй! — сказала она. — Смотрите, мистер Биэрс.
Я спокойно повернул голову туда, куда указывал ее палец.
— Что это? Самолет? Или одна из этих таинственных штук? Ну, как их там? Летающая тарелка?
Я продолжал спокойно смотреть в ту же сторону.
— Что с вами, мистер Биэрс? Вы… Вы не удивлены?
Я не издал ни звука.
— Вы… Вы знали об этом?
— Да. Это мой аппарат.
— Ваш? Эта тарелка? — Она замолчала в замешательстве, но через несколько секунд продолжила. — Но… Но этого не может быть! Вы же человек и…
— Это не совсем так, Шэрли, — я медленно покачал головой. На самом деле я не такой, каким вы меня сегодня видите. Там, откуда я прибыл, я выгляжу совсем иначе. Все это, — я провел ладонью вдоль своего тела, — я одолжил у Рила.
— Рила?
— Да. Это один из моих друзей. Он тоже коллекционер. На нашей планете все что-нибудь собирают. Это наше хобби. Мы прилетаем на Землю, чтобы пополнить свои коллекции.
Я не мог видеть ее лица. Когда я придвинулся к ней ближе, она с испугом отшатнулась.
— Посмотрели бы трофеи Рила! Все — на «Б.» У него есть Бронсон, три Бейкера и Биэрс — тот самый, чье тело я сейчас использую. По-моему, его звали Эмброуз Биэрс. Рил подобрал его в Мехико много лет назад.
— Вы сумасшедший, — зло прошипела Шэрли, пятясь назад.
— А в коллекции моего друга Кора есть люди всех национальностей. Мар я встретил его в баре — увлекается полинезийцами. Многие из нас прилетают сюда довольно часто, несмотря на появившиеся сейчас слухи и связанные с этим опасности.
Теперь я приблизился к Шэрли почти вплотную. Она уже не шарахалась от меня. Впрочем, шарахаться ей было уже некуда: она стояла на самом краю крыши.
— Или например, Виз, — продолжал я. — Он собирает одних только рыжих. Причем бальзамирует их каким-то особым способом. А Рил оставляет свои экземпляры в целости и сохранности, и мы можем использовать их для прогулок на Землю. Скажу вам честно, это увлекательное занятие! Ну, а я собираю блондинок.
Она смотрела на меня широко открытыми глазами.
— Вы… собираетесь… меня… заба… забальзамировать?
— Вовсе нет, дорогая, — спокойно ответил я. — Не волнуйтесь, пожалуйста. Я никого не консервирую и не бальзамирую. Моя коллекция основана на совсем других принципах.
Она медленно побрела по краю крыши к моему кораблю, черное тело которого спокойно и величественно отражало свет появившейся на небе луны. Не сомневаюсь, что эти магические отблески манили ее, как манит все неизведанное и таинственное. Я пошел за ней следом, понемногу приближаясь все ближе и ближе.
— Вы… Вы разыгрываете меня? — с надеждой спросила она, задыхаясь.
— Да нет же. Многим друзьям мои привязанности кажутся странными, но я не могу с этим согласиться. Что может быть лучше блондинок? В моей коллекции их уже больше ста. Вы — сто третья, если точно.
Она потеряла сознание, я едва успел ее подхватить. Все получилось более чем удачно, без борьбы, шума и крика. Я аккуратно занес ее в люк корабля, и через минуту мы поднялись в воздух…
Конечно, кто-нибудь непременно запомнил старого джентльмена, подцепившего на танцплощадке Шэрли Коллинз. Кроме того, я «наследил» по всему городу, оставив в разных местах кучу денег, что запоминается гораздо лучше, чем лица. Обязательно начнется расследование и всякая подобная ерунда. Они всегда проводят расследование, хотя еще ни разу его не завершили.
Но все это меня нисколько не беспокоит. В коллекции Рила помимо старика Биэрса есть еще масса других тел. В следующий раз возьму что-нибудь помоложе. Жизнь требует разнообразия.
Да, симпатичный получился вечерок. Всю дорогу домой я летел в прекрасном настроении, напевая какие-то песни землян, которые мне не раз приходилось слышать на танцплощадках и в барах. Все-таки коллекционирование — это вещь! Лучшего занятия я просто не знаю.
А главное, просто обожаю блондинок. Блондинку я ни на что не променяю. Впрочем, как я уже сказал, это дело вкуса.
Последний психиатр на Земле сидел в одиночестве в комнате. В дверь постучали.
— Входите, — пригласил он.
Вкатился высокий робот. Электронный луч его единственного глаза прорезал мрак и остановился на лице психиатра.
— Доктор Энсон, — сказал робот, — арендная плата. Сегодня.
Доктор Говард Энсон моргнул. Ему были не по душе ни резкий свет, ни суровый голос, ни суровый смысл сообщения робота. Вставая, он попытался скрыть неприязнь за мягкой улыбкой, а потом вспомнил, что выражение его лица для робота ничего не значило.
Вот в чем главная проблема с этими проклятыми железяками, сказал доктор себе. Психология на них не работает.
— Шестьдесят жетонов, — пролязгал робот и подкатился через комнату к нему.
— Ho… — Доктор Энсон поколебался, затем пошел в атаку. — Но у меня сейчас нет шестидесяти жетонов. Я вчера предупредил управляющего. Если дадите мне немного времени, попридержите кредит…
— Шестьдесят жетонов, — повторил робот, будто совершенно не обратив внимание на его слова. Да и с чего бы ему обращать внимание? Ему, бездушной машине? В функции робота не входила реакция на непредвиденные обстоятельства. Робота не волновало то, что арендная плата была откровенно грабительской. Робот не имел право принимать решения, касающиеся кредита. Он был сделан для того, чтобы собирать плату — ничего более.
Но и этого было достаточно. Более чем.
Робот подкатился вплотную. Его руки поднялись, панель на груди скользнула в сторону, обнажая ряд кнопок терминала и узкую щель.
— Арендная плата, — повторил робот. — Пожалуйста, опустите жетоны в гнездо.
Энсон вздохнул.
— Замечательно, — пробормотал он. Подойдя к столу, он открыл ящик и сгреб полдюжины блестящих дисков.
Доктор принялся загонять диски в щель. Пропадая в цилиндрическом брюхе робота, они издавали некрасивый дребезг. Очевидно, робот успел за день объехать почти все здание: судя по звукам падения, нутро его было заполнено где-то до половины, если не больше.
На секунду в голову доктора Энсона пришла дикая мыслишка: а что, если похитить робота и вытрясти из него все? Док специализировался на психиатрии и нейрохирургии, внутреннее устройство робота было для него загадкой, но он был уверен, что сможет как-нибудь добраться до заветных монеток. Он представил себя стоящим перед операционным столом, под яркой лампой.
Нет, это было немыслимо. Никто еще не решался ограбить робота. Никто сейчас вообще не грабил, и это было одной из причин, по которой доктор Энсон не мог оплатить квартирный счет вовремя.
И все же он заплатил. Пальцы роботизированной руки нажали несколько кнопок терминала, железная пасть, лязгнув, распахнулась.
— Ваши квитанции, — донеслось изнутри, и листки бумаги выскользнули из робота подобно свесившемуся языку.
— Спасибо, — изрек Энсон и оторвал их.
Руками робот водворил на место панель в груди, чиркнул электронным глазным лучом по стенам, разворачиваясь, и наконец выкатился в коридор, откуда загрохотал дальше по своим делам.
Энсон закрыл дверь и вытер испарину со лба.
Пока все шло нормально. Но что случится, когда робот явится к управляющему? Тот вскроет эту ходячую побирушку и обнаружит шесть энсоновских жетонов номиналом в десятку каждый. Будучи человеком, он сразу поймет, что они — поддельные.
Доктор Энсон вздрогнул. Подумать только, до чего он, уважаемый психиатр, опустился — до преступления!
Ирония судьбы: в мире, полностью лишенном антиобщественной деятельности, не было асоциальных тенденций, требующих вмешательства психиатрии. И именно поэтому он, как последний психиатр, вынужден был прибегнуть к антиобщественной деятельности — чтобы выжить. А все ради чего, если подумать? Его обман оттянет неизбежное максимум на несколько дней.
Энсон покачал головой и сел за стол. Вот так все, наверное, и начинается — сперва фальшивомонетничество и мошенничество, затем грабеж и хищение, ну а потом — надо полагать, убийство, подумал он. Что дальше — страшно и думать.
— Доктор, лечи себя сам, — пробормотал он и с презрением посмотрел на пыльную кушетку, где уже давно не покоился ни один пациент. Хотя, если быть честным, пациентов на ней вообще никогда не было — с тех самых пор, как он год назад открыл свой приемный кабинет.
Наверное, все это было ошибкой. Не надо было слушать отца, решил он.
Вдруг ожил экран внешней связи; Энсон повернулся к нему — и столкнулся с чьим-то очень злым и очень красным лицом. Рев из колонок чуть не сбил дока с ног:
— Я уже иду к вам, доктор! Не пытайтесь убежать! Я хочу собственноручно свернуть вашу цыплячью шею!
В течение нескольких секунд доктор Энсон неподвижно сидел в кресле, осмысливая визуальную и звуковую информацию, донесенную до него. Ага. Это менеджер. Он идет сюда, чтобы его убить.
— Ура! — выдохнул с облегченной улыбкой доктор, не веря своей удаче. Наконец-то кто-то сошел с ума. Назвался потенциальным убийцей. И, более того — уже бежит к нему. У дока наконец-то будет пациент! Если он успеет его осмотреть перед тем, как тот свернет ему шею, разумеется.
Ощущая непривычное волнение, Энсон принялся сортировать бумаги. Так, вот тест Роршаха, вот лабиринты Портеуса,[134] вот…
Менеджер вошел к нему без стука. Энсон поднял голову, готовый отразить первые взрывы агрессии своим стальным профессиональным взглядом.
Но менеджер улыбался.
— Прошу прощения, что на вас сорвался, — сказал он. — Думаю, мне следует извиниться перед вами. Когда я нашел эти поддельные жетоны — не знаю, что на меня нашло… Сами, наверное, понимаете.
— Да, понимаю, — охотно поддакнул Энсон. — Прекрасно понимаю. В этом нет ничего зазорного. Уверен, при вашем содействии мы доберемся до истоков вашей психологической травмы. Пройдите, прилягте на кушетку…
Краснолицый маленький человечек продолжал улыбаться, но голос его был резок:
— Бред какой-то! Я здоров, мне ничего этого не нужно! До того, как прийти сюда, я зашел в офис доктора Пибоди — внизу, на шестом этаже. Он же у нас типа великий эндокринолог. Так он в меня чем- то стрельнул, и я минуты три не мог и пальцем шевельнуть. Почему некоторые доктора такие дикие?
— Не знаю, — пожал плечами Энсон. — Эндокринология — не мое поле.
— А вот зря! Единственная востребованная область медицины сегодня. Не считая, конечно, диагностики и хирургии. Хирурги так вообще вам что угодно вылечат. Вам слишком грустно? Давайте вам отрежем то-то. Вам слишком весело? Не беда, сейчас вот это вот отрежем! Вы злитесь без причины? Ложитесь на стол, будем резать! Господи, да если б не хирурги, я б, наверное, не жил так, как сейчас — в гармонии со всем миром и с собой!
— Но это же не навсегда. Рано или поздно вы снова разозлитесь.
— Ну тогда мне еще что-нибудь отрежут. Все ведь просто.
— Это — не есть решение проблемы, — вздохнув, принялся объяснять доктор Энсон. — Вы устраняете симптом, а не глубинную причину. Вот сейчас вы, к примеру, сильно напряжены. Подозреваю, причины этого лежат в самом раннем детстве. Вы, наверное, страдаете от энуреза?
— Сейчас моя очередь задавать вопросы. Что это за фальшивые жетоны вы пытались мне подсунуть?
— Ну, это такая шутка. Я думал, вы дадите мне еще несколько дней, чтобы покрыть долг.
— Я даю вам пять минут, — сказал менеджер, улыбаясь по- доброму, но твердо. — С новыми инкассаторами все эти ваши штучки не пройдут — у них есть автоматические табуляторы и детекторы. По возвращению в мой кабинет робот утилизирует все подделки. Он их попросту не переваривает. Как и я!
— А, так у вас с желудком проблемы? — с надеждой спросил Энсон. — Когда-нибудь беспокоил желудок? Язвы, психосоматическая боль в…
Менеджер выпятил челюсть.
— Послушай, Энсон, ты ведь неплохой мужик, на самом деле. Просто на ложном пути. Почему бы тебе не поумнеть и не принять реальность? Никому вы больше не нужны, ребята. Вас просто некуда приткнуть. Вы как те парии-амиши — говорите, что автомобиль никогда не заменит лошадь, когда все вокруг давно уже раскатывают на личных тачках. Хирурги давно уже вас на покой отправили. Чтобы сегодня пойти к психиатру, человеку нужно чокнуться, и ты ведь знаешь, что никаких чокнутых больше нет. Так что берись-ка ты за ум. Пройди курсы, или еще что. Ты ведь и сам можешь стать костоправом, открыть нормальную практику и заработать гору жетонов.
Энсон покачал головой.
— Прошу прощения, — сказал он. — Мне это неинтересно.
Менеджер схватился за голову.
— Что ж! Ладно. Я дал тебе шанс. Теперь мне ничего не остается, кроме как звать выдворителей.
Он распахнул дверь, и стало ясно, что он был готов к решению Энсона — за ней уже ждала парочка выдворителей. Они вкатились в комнату и, не трудясь даже скрестить обвинительные лучи на Энсоне, стали снимать книги с полок и складывать их в большие брюшные корзины.
— Подождите! — воскликнул Эпсон, но роботы продолжали неумолимо, но алфавиту, ревизировать его библиотеку: Абрахам, Адлер, Джонс, Закс, Фрейд…
— Дорогой, что тут у тебя?
В комнату влетела Сью Портер. Она повисла у него на шее, и доктор не сразу нашелся с ответом.
Правда, бульдожий взгляд менеджера привел его в чувство, и Энсон, покраснев — не только из-за смущения, но и из-за потеков помады Сью, — сказал, что случилось.
Сью засмеялась.
— И только поэтому ты так расстроен?
Не дожидаясь ответа, она обернулась к менеджеру и что-то достала из выреза.
— Вот ваши жетоны, скряга, — бросила она. — Отзывайте выдворителей.
Менеджер принял диски с улыбкой чистейшей эйфории, затем подошел к роботам и поколдовал над кнопками. Выдворители остановили свои труды между Райхом и Штекелем и заработали в обратном порядке — споро водворяя книги обратно на полки.
Менее чем за минуту Энсон остался с девушкой один на один.
— Не надо было этого делать, — сказал он строго.
— Но, дорогой, я же от души! В конце концов, какой это пустяк — несколько жетонов!
— Несколько жетонов? — хмурым эхом откликнулся Энсон. — В прошлый год я у тебя позаимствовал целых две тысячи. Так продолжаться не может.
— Так и я о чем! — просияла Сью. — Давай поженимся, и потом папа даст тебе хорошую работу, и…
— Вот опять ты о старом! Я же предупреждал тебя о комплексе Электры? Эта противоестественная зависимость от образа отца опасна! Если только ты не ляжешь на кушетку…
— Ну конечно, дорогой!
— Да нет в этом же смысле! — воскликнул Энсон. — Я хочу подвергнуть тебя психоанализу!
— Дорогой, давай не сейчас! Мы опоздаем на ужин — Папа ждет нас!
— Черт бы побрал ужин — и Папу заодно! — бросил Энсон в сердцах, но все же взял Сью за руку и вышел из кабинета, от души хлопнув дверью.
— А разве не нужно повесить эту табличку — «Доктор вернется через два часа»? — спросила девушка, оглядываясь на дверь.
— Нет, — ответил Энсон. — Я не вернусь через два часа. Вообще не вернусь.
Сью озадаченно посмотрела на него — но ее глаза улыбались.
А вот доктору Говарду Энсону совсем не улыбалось смотреть на город, раскинувшийся внизу — механизированный до неприличия, наводненный шеренгами марширующих роботов, без признаков малейшего живого движения. Их со Сью с крыши снял вертолет, и всю работу по настройке автопилота выполняла она — он же держал глаза крепко закрытыми, дабы ни единое видение роботизированного Инферно — эстакады, движущиеся грузовые платформы, роботы-контролеры, — не добралось до его восприятия.
— Что с тобой в этот раз не так? — участливо спросила Сью.
— Грехи отцов, — молвил он. — Твоего и моего. — Говард приоткрыл один глаз. — Конечно, нет вины моего отца в том, что он пристроил меня в психиатрию… в конце концов, такова была семейная традиция — все последние сто пятьдесят лет. Все мои предки по отцовской линии были психиатрами, за исключением одного или двух ренегатов-бихевиористов. Когда отец поощрял мой интерес к профессии, я никогда не перебивал и не задавал лишних вопросов. Он готовил меня, и я стал последним учеником на специальности. Последним, заметь! Уже тогда следовало догадаться, что все это ни к чему. Но он продолжал настаивать, уверял, что такое положение дел не затянется надолго.
— Папы?! — Воскликнула она. — Почему ты винишь его?
Энсон усмехнулся.
— Твоя семья — пионеры в области робототехники. Кто-то из твоих предков выдвинул первый — и основной — патент. Если бы не он, все осталось бы на своих местах — и кровосмешение, и скопофилия, и вуайеризм…
— Да где же тут связь? Роботы много хорошего сделали для мира! Нет больше трудных низкооплачиваемых работ. Нет военных конфликтов. Разве останавливаться на достигнутом стоит? Уверена, пана не станет!
— Еще бы, посетовал Эпсон. — Над нем старый черт работает сейчас?
Сью покраснела.
Ты бы так его не называл, если бы знал, как трудно ему приходится. Он с мистером Моллетом, главным инженером, готовит первые модели робота для космических перелетов.
— Слышал, знаю… десять лег — и роботы устремятся в космос.
— Да, в их работе есть ошибки, но рано или поздно у них все получится. Сам знаешь, нет ничего совершенного. Чем сложнее модель, тем сложнее у нее проблемы.
— Но они продолжают
— Так зачем беспокоишься? — пожала плечами Сью. — Радуйся, пока есть шанс. Мы поженимся, папа даст тебе работу…
— Работу? И какую же?
— Ну, может быть, он сделает тебя вице-президентом.
— О, великолепно! Прекрасная перспектива!
— А что плохого? Вице-президенту и делать-то ничего не надо. Выше нос!
— Слушай, Сью, — он серьезно посмотрел на нее. — Ты просто не понимаешь, что я чувствую. Я провел восемнадцать лет моей жизни в школе, шесть из них ушли на обучение моей профессии. Только ее я знаю — и знаю хорошо. Психиатр без пациентов. Нейрохирург, никогда не делавший никакой другой лоботомии, кроме экспериментальной. Такова моя работа. Такова моя жизнь. И я имею право на шанс. Я не хочу сидеть в сытости у кормушки, воспитывая детей, чье единственное будущее — забвение. Так жить мне не по душе.
Сью фыркнула недовольно:
— Значит, жизни со мной тебе недостаточно, да? Тебе, значит, подавай комплексы — и все то прочее, о чем ты знай себе твердишь?
— Да не в этом дело! Я не хочу, чтобы мир опять провалился в бездну невротизма и комплексов. Но, черт побери, мне нужна моя работа! Мы покончили со стрессами, нервными срывами, нетерпимостью, суеверием — это все здорово. Но мы и с собой покончили — в процессе. Мы идем к точке, в которой человеческое существо перестает быть человеческим существом. Мы не нужны!
— И я тебе, наверное, тоже не нужна? — рассердилась Сью.
— Нужна — но не на таких условиях! Я не собираюсь влачить бесполезную жизнь, или привести детей в мир, где они будут бесполезны. И если твой отец запланировал эту дельце с вице-президентом на сегодняшний ужин, я просто скажу ему, что останусь при своем-и…
— И ничего! — Сью щелкнула выключателем на автопилоте, возвращая вертолет в ручной режим. Не волнуйся за ужин. Сейчас я тебя верну в твои покои. Там можешь лечь на кушетку и уйти в глубокий-глубокий самоанализ. Тебе это явно требуется. Откуда в тебе столько…
Ее голос заглушил взрыв — откуда-то снизу.
Сью Портер, резко прервавшись, глянула вниз.
Глянул и доктор Говард Энсон.
— Что это было? — спросил он.
— Не знаю. Отсюда не видно. — Она направила вертолет вниз. — Смотри-ка, кажется, это авария… вот, верно, кран оборвался.
— Погляди на роботов! — Взгляд Эйсона сосредоточился на металлических фигурах, флегматично перемещающихся по грузовой платформе.
— А что с ними не так?
— Разве они не должны что-то делать? Вон та антенна — разве она не для рассылки предупредительных сигналов поставлена? Ну, на случай аварий?
— Да, именно для этого. Скоро тут будут инженеры.
— Эти роботы… некоторые, похоже, парализованы, — отметил Энсон, не отводя глаз от застывших металлических фигур.
— Кроме вон того вот!
Большой шарнирный робот с человекоподобной маской контролера, грохоча, вкатился на смятую рухнувшим краном платформу. В одном из своих четырех верхних манипуляторов он держал пилу с широким лезвием. Врезавшись в ближайшую неподвижную фигуру — робота-рабочего, — он подмял ее под себя и разрезал вращающимся лезвием по всей длине. Расправившись с одной жертвой, он сразу же нацелился на другую.
— Постой-ка! — воскликнул Энсон. — Уверен, это он спровоцировал эту аварию с краном! Повредил ретранслятор, чтобы обездвижить роботов, и вот теперь… Ну-ка, сажай вертолет на соседнюю платформу! Я пойду туда!
— Ты с ума сошел? Там опасно! Сигнал тревоги уже наверняка послан послан, скоро там будут инженеры!
— Сажай! — скомандовал Энсон, роясь в заднем отсеке вертолета.
— Что ты ищешь? — спросила Сью, закладывая круг над платформой и пристраиваясь на свободное место на платформе, идущей перед той, на которую обрушился кран.
— Веревочную лестницу.
— Но… зачем? Мы приземлились!
— Нужна. — Говард поднял моток, стал раскручивать. — Сиди здесь. Это моя работа.
— Что ты задумал?
— Да, что это вы задумали? — раздался чей-то властный голос.
Через стеклянную переборку на Энсона и Сью смотрел сам Элдон Портер.
— Папа! Как ты сюда попал?
— Вылетел по тревоге. — Седовласый старик с лицом недовольного бульдога качнул головой в сторону команды инженеров, разбиравшей переносную грав-пушку. — Вам тут нечего делать, пока робот не будет уничтожен. — Он повернулся к Энсону. — И я вынужден попросить вас забыть все, что вы тут видели. Мы не хотим лишней огласки всем этим авариям…
— Так это — не впервые? — уточнил Энсон.
— Конечно, нет. У Моллета уже большой опыт зачисток…
— Вот именно! — Из-за плеча Портера вырос худой, высокий инженер в очках-«консервах». — Каждый раз, когда мы выпускаем на производство одну из этих передовых моделей, что-нибудь да идет не так! Перегрузки для них — дело обычное! И все, что можно с ними сделать — нейтрализовать и думать, что пошло не так! Вы держитесь подальше — сейчас тут такое начнется!
— Ну уж нет. — Энсон решительно сдвинул переборку в сторону й вылез, таща за собой веревочную лестницу.
— Какого черта? Вам совсем себя не жалко? — замахал руками Портер.
— Я, кажется, знаю, что с этим роботом! — сказал Энсон. — Дайте мне двоих инженеров — нужно держать концы этой лестницы. Мы можем использовать ее как сеть — и захватить робота, не разрушая его.
— Сдержать?
— Это из терминологии психиатрии, — Энсон улыбнулся, подмигнул Сью. — Не волнуйся, я знаю, что делаю. Наконец-то — работа! У вашего робота — психоз.
— Психоз? — проворчал Элдон Портер. — Это еще что такое?
— Он говорит, твой робот чокнулся, пожала плечами Сью. — Просто… так правильнее. По-научному.
Прошло несколько недель, прежде чем Сью снова увидела доктора Говарда Энсона.
На пару с отцом она с нетерпением ждала его в коридоре, и вот он явился — стягивающий на ходу перчатки, улыбающийся до ушей.
— Ну? — проворчал Элдон Портер.
— Спросите Моллета, — подмигнул Энсон.
— Он починил его! — ликовал жердеподобный инженер. — Это работает — так, как он и сказал! Теперь мы можем использовать этот прием всякий раз при схожих неисправностях. Но я не думаю, что они у нас еще предвидятся. Их не будет, если мы включим его предложения в новые проекты. А тестировать их будем на экспериментальных пилотных моделях!
— Замечательно! — сказал Элдон Портер и положил руку на плечо Энсона. — Мы вам многим обязаны.
— Не только мне, но и Моллету, — ответил Энсон. — Если бы не он и его схемы, у меня бы ничего не вышло. Он работал со мной днем и ночью, снабжая нужной информацией. Знаете, а я ведь никогда и не понимал, насколько хорошо ваши инженеры наловчились копировать человеческий механизм моторных реакций.
Элдон Портер откашлялся.
— Насчет работы, — начал он. — У нас как раз есть пост…
— Займу с удовольствием, — отозвался Энсон. — Мне тут предстоит много работы. Мне бы человек десять учеников — чтобы обучить их справляться с чрезвычайными ситуациями на старых моделях, пока новые еще в производство не ушли. Насколько я понял, раньше у вас было много случаев, подобных этому.
— Много, все так. И мы всегда в конечном итоге выбрасывали роботов, чьи алгоритмы шли наперекосяк. Огласки особой не давали, чтобы люди попусту не беспокоились. Но теперь все готово. Мы можем воспроизводить электрические реакции человеческого мозга, не заботясь о поломках и перегрузках. И почему мы только раньше не думали о психиатрическом подходе?
— Поручите думать мне, — козырнул Энсон.
Когда Моллет и Элдон ушли, он подсел к Сью, и они обнялись.
— Все-таки объясни мне, — настояла девушка, — о чем был весь сыр-бор? В чем твоя большая идея? Тебя берут на работу, в конце концов!
— Я вдруг обнаружил, что могу быть полезным, — сказал ей Говард. — В моей профессии вдруг открылись новые перспективы. Да, человеческие существа больше не сходят с ума. Зато это делают теперь роботы!
— Так вот в чем дело! Ты применил психоанализ к тому роботу?
Энсон улыбнулся.
— Боюсь, что психоанализ не подходит для роботов. Все их проблемы носят сугубо механистический характер. Но мозг — тоже в своем роде механизм. Чем больше я работал с Моллетом, тем яснее мне становилось сходство.
— Так ты… вылечил робота? — недоверчиво спросила она.
— Верно, — Энсон снял белый халат. — Он теперь как новенький, хоть завтра на работу. Конечно, его реакции будут чуть более замедленными, чем обычно, но ни один из его алгоритмов не будет нарушен. Я — пионер робохирургии!
— Так вот почему на тебе был халат! — догадалась она. — Ты оперировал робота!
Энсон победно усмехнулся.
— Робот был перевозбужден. Его преследовала перманентная истерика. Я просто применил свои знания и навыки к его проблеме.
— И как же?
— Я развинтил его черепушку и ослабил напряжение на перегрузочных проводах. Раньше для такой процедуры было название, но я придумал новое. — Энсон сгреб ее в объятия и закружил. — Дорогая, поздравь меня! Я только что успешно провел первую перф- ронтальную
Чёрный Арт[135] устраивает вечеринку, знаете об этом?
Вообще-то, его настоящее имя — Артур Шлоггенхаймер, но мы все называем его «Чёрным Артом» потому, что он — колдун. Это своего рода гэг,[136] конечно же, но ведь наш приятель действительно всерьёз занимается воскрешением мёртвых и всем подобным прочим.
Однако, время от времени Чёрный Арт откладывает в сторонку свои увлечения старой доброй чёрной магией и устраивает большую вечеринку. В плане гостеприимства он — отменный хозяин, хотя и чрезмерно громкогласый; у него большой выбор пойла, поэтому мы все любим посещать его гулянки.
Ну, на этот раз мы сидим кружком в большой гостиной, отделанной во французском стиле времён Людовика Какого-там-по счёту. Чёрный Арт не держит в доме никаких зеркал или стеклянной посуды, поскольку если кто-нибудь хоть разок увидит его отражение, то старина Джон К. Сатана лишит его своего покровительства. Среди нас и доктор-головотяп Зигмунд «Подсознание»[137], и Флойд Скрилч[138], и масса других примечательных субъектов; мы попиваем перно[139] из картонных стаканчиков и ведём беседы о Жиле де Реце, маркизе де Саде, Говарде Хьюзе и других знаменитых чернокнижниках минувших дней и эпох.
Я замечаю, однако, что Чёрный Арт начинает нервничать, а когда он нервничает, всегда случается что-то необычное. Мне известна одна верная примета: если его борода становится дыбом — как если бы сильный ветер дул откуда-то снизу и в лицо — значит, Арт не в себе.
Ну, в данный момент его борода настолько вздыблена, что ещё чуть-чуть, и закроет нос. Хозяин наш встаёт, подходит к окну, и я подмечаю, что он весь трясётся. Поднимаюсь следом, и шагаю через всю комнату туда же, к окну. Вижу, что взгляд Арта устремлён на луну, а через светящийся небесный диск движется несколько маленьких пятнышек.
— Семь гусей, — шепчет наш друг, а затем испускает приглушённый болезненный стон, когда птицы пропадают из виду, а луна скрывается за густой, чёрной, рогатой тучей.
— Он идёт! — Тихонько бормочет Чёрный Арт. — Я вижу предзнаменования!
И, разумеется, через минуту-другую со стороны входной двери слышится стук. Все внимательно следят, как хозяин идёт к двери и отпирает её.
Входит незнакомый субъект, эдакий котяра.
Трудно сказать сразу, что не так с этим парнем и его манерой одеваться. Он высок и строен, у него большие грустные глаза — но очень многие ребятки-стукачи выглядят также. На нём костюм чёрного цвета, весь какой-то запылённый, особенно — лацканы пиджака. В руках — большой раздутый чемодан, тоже пыльный. Не сложно понять, что ему вдоволь пришлось поколесить по многим дорогам…
Все наши в упор разглядывают гостя. Вот очевидный пример человека, путешествующего долгие-долгие годы по разным-разным местам. Ветреный холодок пробегает по комнате в то время, как Чёрный Арт закрывает дверь. Затем он окидывает взглядом пыль на туфлях новоприбывшего и пыль в его глазах.
— Я ожидал, что ты придёшь, — говорит наш хозяин. — Видел знаки…
Незнакомец вздыхает так, будто кто-то спускает воздух из автомобильных шин.
— Тогда ты знаешь, кто я!..
Чёрный Арт понимающе кивает:
— Когда собаки протяжно воют и семь гусей скорбно летят на фоне лунного диска, трудно не догадаться, что это сулит. Любой посвящённый знает, кто ты и что ты…
— Да. — Котяра осматривает всех нас. — Я коммивояжёр!
Он опускает чемодан на пол и пыль от него разлетается по всей комнате. Флойд Скрилч подходит к нему поближе.
— Вы имеете в виду, что являетесь коммивояжёром, которого все ждут? Ну, здесь в окрУге много таких ходит…
На губах незнакомца появляется усталая улыбка:
— Да!.. Но есть только один коммивояжёр, известный всем и каждому по всему миру. Путешествующий поставщик разных грязных шуточек. И вот он здесь!
Парень усаживается на диван, причём настолько осторожно, будто его тело создано из дорогостоящего хрусталя, весьма хрупкого при том. Чёрный Арт подносит ему выпивку, а мы выстраиваемся рядышком полукругом.
— Спасибо! — Изрекает гость. — С удовольствием бы выпил ещё пяток порций этого дивного напитка. Годами не бываю в городе… Одна сельская поездка за другой, знаете ли!.. Шагаю от фермы к ферме, и так — год за годом. Какую же проклятую жизнь я веду!..
— Да?! — Недоверчиво удивляюсь я. — А как же все эти симпатичные фермерские дочки?
— Не-е-е-ет!! — Орёт вдруг коммивояжёр громовым голосом. Он вскакивает на ноги, будто парочка крыс вцепилась ему в причинное место. — ВСЕ!.. ВСЕГДА!.. Спрашивают меня про дочерей фермеров!! И вот что я скажу тебе: меня тошнит от фермерских дочек! Меня тошнит от фермеров! Терпеть не могу также фермерских жён, старомодную обстановку сельских домов, скрипучие кровати, удобства во дворе!..
Я пожимаю плечами.
— Тогда зачем вообще путешествовать? — Спрашиваю через паузу.
— Зачем?! — Хрипит коммивояжёр. — Потому что я проклят, вот зачем! Подобно «Летучему голландцу» и Агасферу, вечно странствующему жиду!..
— Кем проклят?
— Людьми. Такими, как ты!.. Теми, кто понапридумывал истории о КОММИВОЯЖЁРЕ. Ты, тебе подобные, миллионы людей из прошлых веков рассказывали друг другу сказки, обдумывали детали и нюансы; сотни лет образ выкристаллизовывался — и сплавленные наконец воедино мысли создали меня. Я материализовался! И должен проделывать всё то, что успевают напридумать обо мне люди. Странствующий торговец, прОклятый, обречённый блуждать по миру…
Бродить там и сям, каждую ночь на новом месте, у кого-то в гостях… Никогда не меняющийся рутинный ритуал: жирная пища на ужин, споры о том, где меня устроить на ночь… Кровать — не всегда… И почти везде имеются эти чёртовы фермерские дочки…
О, эти дочки!.. Тупые, толстые, уродливые — и не хотят по ночам спать. Или ноги у них холодные!.. Или громко храпят!..
Рассказчик начинает жалобно стонать. Мы подходим поближе, чтобы лучше слышать.
— Моя судьба — проживать каждую деталь, каждую подробность из тех тысяч историй, которые выдумали люди, создавая легенду обо мне. Я должен совершать сотни глупых поступков, миллион раз повторяющихся. В амбарах, на сеновалах, в конюшнях, даже — на коровьих пастбищах!.. Я постоянно подвергаюсь осуждению, надругательствам, настойчивым претензиям делать всё то, что содержится в этих паршивых легендах. Не-е-е-ет!!
Под сочувственными взглядами наш гость, ежесекундно вздрагивая, делает глоток из картонного стаканчика.
— Мы всё понимаем, отец! — Говорит Арт, похлопывая его по плечу. — Почему бы тебе не остаться здесь и не отдохнуть несколько дней? Я дам тебе подушку…
Коммивояжёр поднимается на ноги.
— Спасибо, — бормочет он, пытаясь выдавить из себя улыбку. — Это очень мило с вашей стороны, но я не могу согласиться. — Очередной тоскливый вздох. — Какой-то придурок в Омахе выдумал для меня новое приключение. Что-то связанное с двуспальной кроватью, тремя дочерьми и лошадью… Завтра я должен быть на месте и всё проделать. Так что нельзя опоздать на поезд…
Наш гость тянется к своему чемодану. Чёрный Арт приподнимает этот предмет багажа, чтобы переставить его поближе.
— Эй! — Восклицает он. — Какая страшная тяжесть! Что в нём лежит?
Коммивояжёр краснеет. Затем его лицо искажает болезненная гримаса.
— Кирпичи, — шепчет бедолага.
— Кирпичи?!
Разъездной торговец открывает дверь и поворачивается.
— Да! — Хрипит он. — Кирпичи! Это и есть самое трагичное в моей истории. Будучи коммивояжёром, я должен иметь при себе чемодан с товарами. И он должен быть тяжёлым…
А самое обидное, — тихое бормотание переходит в крик отчаяния, — во всех этих мерзейших легендах обо мне нигде никогда не упоминается, какие же именно товары я ношу с собой.
Рыдая навзрыд, коммивояжёр закрывает за собой дверь и скатывается вниз по лестнице.
Эта идея возникла у Родерика.
Джордж Фостер Пендлтон никогда бы не додумался до такой глупости. Он бы просто не смог — для этого Пендлтон был слишком ленив и порядочен. Джордж Фостер Пендлтон, сорокатрехлетний коммивояжер фирмы по продаже пылесосов, просто не принадлежал к тем, у кого могут возникнуть подобные мысли, особенно после четырнадцати лет, прожитых в одном уютном домике с первой и единственной женой. Ему уже приходилось надевать очки, когда он выписывал заказы. Пендлгона абсолютно не волновала ни его редеющая шевелюра, ни талия, которая постоянно увеличивалась.
Когда умер дядя жены и оставил Элле Пендлтон около восьмидесяти пяти тысяч долларов, Джордж не строил больших планов по поводу наследства.
О, конечно, как и всякий другой коммивояжер, зарабатывающий в год пять тысяч, он очень обрадовался. Они с Эллой решили сделать еще одну ванную комнату на первом этаже, купить новый "бьюик", а старую машину будет водить Элла. Остальные деньги можно будет положить в банк. Проценты с вклада дадут возможность время от времени удовлетворять маленькие капризы. У Пендлтонов не было ни детей, ни родственников, которые нуждались в помощи. Каждый месяц Джордж проводил несколько дней в деловых поездках, да и дома нередко работал допоздна. Так что Пендлтоны вели совсем не светский образ жизни. Сейчас у них уже не было причин начинать роскошную жизнь. С другой стороны денег явно не хватало, чтобы Джордж мог бросить работу.
Они все обдумали. После первых радостных дней, когда возбужденные супруги строили планы на будущее, а на Джорджа Фостера Пендлтона со всех сторон сыпались поздравления,
постепенно все забыли о наследстве. Жизнь Пендлтонов не претерпела никаких перемен. Джордж не любил обсуждать с кем-либо свои личные дела. К тому же и обсуждать-то было особенно нечего.
В этот момент у Родерика и возникла неожиданная идея.
— Почему бы не свести Эллу с ума?
Сначала Джордж не мог поверить своим ушам.
— Это ты сошел с ума! — воскликнул он. — Никогда не слышал ничего глупее и смешнее.
Родерик молча улыбнулся и медленно покачал головой, словно жалея Джорджа. Конечно, он действительно жалел Джорджа, и, может, поэтому Джордж Пендлтон считал его своим лучшим другом. Похоже, до Родерика никому не было дела, да и он сам, очевидно, плевал на все и всех. Единственным человеком, которому симпатизировал Родерик, был Джордж. Пендл-тон не сомневался, что Родерик искренне заботится о нем и часто думает о будущем Джорджа.
— Ты просто слишком порядочный человек, чтобы говорить на такую тему, — уверенно заявил Родерик. Как всегда, он говорил тихим и спокойным голосом, и ему часто удавалось убедить собеседника в своей правоте. Джордж обладал высоким и пронзительным голосом. Родерик говорил иногда так тихо, что Пендлтон порой с трудом мог разобрать, что он говорит. Как настоящий актер, Родерик знал, где нужно поставить ударение, а где — сделать паузу. К тому же обычно он говорил достаточно здраво.
Джордж Фостер Пендлтон лежал на кровати в пятидолларовом номере отеля "Лемойн" и слушал Родерика. Тот зашел в контору Пендлтона как раз перед отъездом Джорджа в ежемесячную деловую поездку и решил отправиться с ним. Маясь от безделья, Родерик нередко ездил с Джорджем. Так что Пендлтон не увидел в его желании ничего необычного. В этот раз, однако, Родерик поехал не развлекаться.
— Если кто-то и ведет себя глупо и смешно, — продолжил Родерик, — так это ты. Ты продаешь свои дрянные пылесосы с сорок шестого года. Тебе нравится эта работа? Может, надеешься подняться по служебной лестнице? Неужели ты хочешь влачить это жалкое существование еще двадцать лет?
Джордж открыл рот, чтобы ответить, но Родерик не дал ему сказать ни слова.
Молчи. Я знаю все твои возражения. Кстати, раз мы коснулись этой темы, давай выясним еще кое-что. Ты на самом деле любишь Эллу?
Джордж смотрел в потрескавшееся зеркало, висящее над комодом. Сейчас ему не хотелось видеть ни Родерика, ни себя, и он уставился на стену.
— Ну, она всегда была хорошей женой, даже больше, чем женой — почти матерью.
— Конечно, конечно. Ты рассказывал мне об этом. Поэтому ты и женился на ней, так ведь? Твоя мать тогда только что умерла, и Элла напоминала тебе ее. Ты боялся женщин, но нуждался в человеке, который бы заботился о тебе.
Черт бы побрал этого Родерика! Джордж понял, что ему не следовало рассказывать так много о своем прошлом даже лучшему и возможно единственному другу. Они встретились еще в сорок четвертом. Джордж тогда служил в армии и попал в критическое положение.
Даже сейчас, по прошествии десяти с лишним лет, он не мог без отвращения думать о том времени. Джордж Фостер Пендлтон с содроганием вспоминал службу на острове, как он потерял голову, чуть не задушил сержанта и очутился в гарнизонной тюрьме. Джорджа посадили в одиночку, и если бы он не встретился с Родериком, все могло бы закончиться для него плачевно. Самое смешное заключалось в том, что Родерик стал его близким другом и узнал все о Джордже еще до того, как Пендлтон увидел его. Родерик тоже сидел в одиночке. Первый месяц он являлся для Джорджа лишь безликим голосом, с которым Джордж Фостер Пендлтон разговаривал по ночам. Едва ли можно считать задушевные беседы в кромешной тьме подходящим обстоятельством для зарождения тесной дружбы. Джорджу удалось сохранить ясность ума только благодаря Родерику. Наконец-то, у него появился человек, которому можно излить душу, поведать о своих бедах и тревогах. Очень скоро Родерик знал о Джордже Фостере Пендлтоне все, даже то, чего сам Джордж раньше не подозревал.
О, Родерик знал всю подноготную Пендлтона. Он знал самое тайное и сокровенное, что Джордж так тщательно скрывал от всех — от друзей по школе, от товарищей по армии, от коллег на работе, от партнеров по покеру, соседей и даже от Эллы. Особенно от Эллы. Джордж Фостер Пендлтон обладал множеством секретов, о существовании которых Элла и не догадывалась. Он даже боялся подумать о том, чтобы раскрыть их жене. Точно так же давным-давно, в детстве, Джордж многое скрывал от матери.
Родерик был прав. Элла напоминала Джорджу его мать. Когда мать умерла, Джордж Фостер Пендлтон женился на Элле, потому что она была сильной, заботилась о нем и часто брала на себя ответственность и принимала решения. В детстве из Джорджа сделали пай-мальчика. Сейчас он стал хорошим мелким продавцом пылесосов, хорошим мелким домовладельцем с животиком, хорошо подстригал лужайку перед домом, отлично мыл посуду и убирал мусор. Уже целых двенадцать лет после окончания войны он вел жалкую, примерную жизнь. И если бы не поддержка Родерика, он бы давно уже сломался. Выдержит ли он еще двенадцать лет такой жизни? Или двадцать, а может, и того больше?
— Знаешь, а ведь ты вовсе не должен мириться со всем этим, — прошептал Родерик, словно прочитав мысли Джорджа. — Ты уже не маменькин сынок. Джордж, тебе представилась отличная возможность. Если продать дом, у тебя будет более девяноста тысяч наличными. Предположим, ты поселишься на одном из островов в Карибском море. Если верить туристскому буклету, который я сегодня видел у тебя на столе, их там десятки.
— Но Элла не захочет там жить, — запротестовал Джордж. — Она терпеть не может жару. Мы поэтому и не ездим отдыхать на юг. Кроме того, что, черт побери, она станет делать на этом острове?
— Она не поедет, — терпеливо объяснил Родерик. — Она останется здесь. В этом-то все дело, Джордж. За несколько сотен в месяц ты бы мог там жить, как король. Большой дом, слуги, сколько угодно питья и девочки, Джордж! Ты слышишь? Девочки любого цвета. Ты даже сможешь покупать их там, как в старину южные плантаторы покупали рабов. Квартеронки, октеронки, мулатки, все, что душа пожелает. Пусть они совсем не говорят по-английски. Это не должно тебя беспокоить. От них будет требоваться только покорность, а для этого достаточно иметь кнут. Они будут делать все, что ты захочешь, потому что ты их хозяин. Ты сможешь даже убивать их. Так же, как хочешь убить Эллу.
— Но я не хочу убивать Эллу! — быстро и пронзительно выкрикнул Пендлтон.
Родерик мягко рассмеялся.
— Тебе не удастся обмануть меня, — сказал он. — Я тебя знаю. Ты хочешь убить се так же, как хотел убить того сержанта на острове, помнишь? Но не можешь, потому что ты трус. Впрочем, я согласен, это непрактично. Убийство жены не разрешит твоих проблем, Джордж. Спасти тебя может только мой план. Сведи Эллу с ума.
Отвратительное предложение.
Что же в нем отвратительного? Ты ведь хочешь избавиться от жены, от нудной работы, от вечных приказов Эллы, босса и каждого вонючего покупателя, который считает, что за девяносто баксов ты обязан стоять перед ним на задних лапках. У тебя есть шанс. Такая возможность приходит лишь раз в жизни, Джордж.
— Но я не могу свести Эллу с ума.
— Почему? Оглянись вокруг, дружище. Такие фокусы проделываются каждый день. Ты что, не знаешь, как дети прячут в психиатрические лечебницы родителей, у которых есть деньги. Если все продумать, то можно свести с ума кого угодно, Джордж.
— Элла не такой человек, продолжал упрямиться Джордж Фостер Пендлтон. — Кстати, тебе не кажется, что она сразу все поймет? Даже если бы я попробовал, ничего бы не вышло.
— Разве я говорил о том, чтобы ты пробовал, — растягивая слова, произнес Родерик, который с каждой минутой держался все увереннее. — Это моя забота, Джордж. Позволь действовать мне.
— Ты? Но…
— Не стану тебя обманывать. Это не простой дружеский жест с моей стороны. Я тоже хочу в Вест-Индию. Мы можем поехать вместе. Ты ведь хочешь этого, Джордж? Представляешь, как мы заживем там вдвоем! Не нужно будет бояться того, что мы сделали, что скажут или подумают люди. Я бы смог помочь тебе, Джордж. Я бы смог помочь тебе и с девочками, Джордж. Помнишь, ты когда-то читал о римском императоре Тиберии, у которого была вилла на каком-то острове и как он проводил дикие оргии? Ты рассказывал мне о них, Джордж. Мы могли бы с тобой делать то же самое.
Джордж Фостср Пендлтон почувствовал, как по всему телу струится пот. Он сел.
— Я не хочу даже думать об этом, — заявил Пендлтон. — Кстати, что будет, если тебя поймают?
Не поймают, — спокойно заверил Родерик. — Не забывай, что Элла даже не знает меня. Все эти годы я находился в тени. Меня никто не знает, Джордж, и это наш козырь. Ты всегда обращался со мной, как с бедным родственником, никогда ни с кем не знакомил, даже не упоминал моего имени. О, я не жалуюсь. Я понимаю. Сейчас все это окажется нам только на руку. Я все продумаю и сам разработаю план.
— Элла очень уравновешенная женщина, — произнес Джордж, закусив верхнюю губу. — Ты никогда не сумеешь вывести ее из душевного равновесия.
Родерик тихо засмеялся.
— "Уравновешенных" людей нет, Джордж. Вся их уравновешенность лишь фальшивый фасад. Точно такой же, какой соорудил ты, — после маленькой паузы Родерик серьезно продолжил: — Подумай об этом. Как, по-твоему, кто-нибудь поверит, что ты можешь хотя бы просто обсуждать такую идею? Твой босс поверит? А Элла? Конечно, нет. Для всего мира ты средних лет продавец пылесосов. Безвольный, бесхарактерный трус, маменькин сынок, неженка…
— Заткнись! — не выдержал Джордж. Он вскочил с кровати, сжал в кулаки потные руки, готовый крушить, ломать, калечить…
Хрипло дыша, Джордж Фостер Пендлтон опять сел на кровать, а Родерик только беззвучно смеялся.
— Видишь? Я знаю, что нужно говорить. За одну минуту я превратил тебя в потенциального убийцу. И это тебя-то, респектабельного служащего, который ни разу в жизни не совершил ни одного дурного поступка, за исключением того давнего эпизода с сержантом.
Для всех людей существуют такие слова, Джордж. Слова, фразы, идеи, которые могут разжечь гнев или вызвать панический страх. Элла ничем не отличается от остальных представителей рода человеческого, следовательно, существует множество вещей, которых она должна бояться. Мы найдем их, Джордж. Мы будем нажимать на необходимые кнопки, пока на колокольне не зазвенит колокол…
— Убирайся отсюда! — прохрипел Джордж Фостер Пендлтон.
— Хорошо. Но ты подумай над тем, что я сказал. Это твой шанс, наш большой шанс. Я не намерен безучастно наблюдать над тем, как ты им воспользуешься. — И он вышел из комнаты.
Оставшись в номере один, Джордж выключил свет и лег в постель. Ему показалось, что в последних словах Родерика таилась угроза. Всю жизнь Пендлтон боялся других людей из-за их агрессивности, жестокости и любви к насилию. Порой он чувствовал те же отталкивающие качества в себе, но ему всегда удавалось подавить эти низменные инстинкты. Мать воспитывала Джорджа, как маленького джентльмена. И за исключением того ужасного эпизода во время службы в армии, Джордж Фостер Пендлтон всегда вел себя, как маленький джентльмен. Он старался держаться подальше от неприятностей и людей, которые могли их причинить.
Тогда в армии ему помог Родерик. Они демобилизовались э одно время и поселились в одном городе. Конечно, было бы преувеличением сказать о Родерике, что он "поселился", потому что у него не было ни жены, ни семьи, ни постоянной работы. И все же он не жаловался па жизнь. Несмотря на тяжелое финансовое положение, Родерик одевался не хуже Джорджа. Он был выше, стройнее и выглядел на добрый десяток лет моложе Пендлтона. Джордж думал, что Родерик живет за счет женщин — он сильно смахивал на людей подобного типа, постоянно намекая на свои сексуальные победы. Но в то же время Родерик никогда не рассказывал о себе. "Меньше будешь знать — дольше проживешь", любил говорить он.
У Джорджа не было причин жаловаться на сложившиеся между ними отношения, потому что, благодаря скрытности Родерика, у него появилась возможность изливать душу. Родерик стал отдушиной, губкой, поглощающей все беды и невзгоды Джорджа Пендлтона, единственным человеком, который мог по-настоящему понять его.
Время от времени, когда Джорджу нечего было делать, Родерик заглядывал к нему в контору. Иногда он ездил с Пендлтоном на день-два в командировки. Несколько раз Джордж хотел познакомить Родерика с Эллой, но Родерик наотрез отказывался. Поэтому Пендлтон никогда не говорил жене о своем единственном друге, главным образом потому, что они вместе сидели в тюрьме. Джордж никогда не рассказывал Элле об этом эпизоде своей жизни. Элла Пендлтон не знала о существовании Родерика, и это делало дружбу между ними особенно пикантной. Однажды, когда Элла уехала в Мемфис на похороны матери, Родерик согласился провести несколько дней в доме Джорджа. Они напились, как сапожники, в первый же день. То же самое повторилось и на второй день, а следующим утром Родерик ушел.
Джордж и Родерик встречались тайком, как любовники. Да, их отношения напоминали любовную связь, только без секса. Джордж Фостер Пендлтон никогда не любил заниматься сексом. Хотя кто знает? Может, это ему и понравилось бы, если бы они жили на острове, где их никто не видит, никто не может остановить и где им принадлежат женские тела и души. Тогда он мог бы взять длинный черный кнут с маленькими серебряными шипами на конце, которые бы рвали нежную девичью плоть. Девушки бы извивались в танце, а на их обнаженных телах появлялись красные полосы и затем…
Но этого же и хотел Родерик — заставить его думать о своем диком предложении. Внезапно Джордж понял, что он боится Родерика, всегда такого спокойного, отзывчивого, с тихим голосом, всегда готового выслушать и дать совет и ничего не требующего взамен. До сегодняшнего вечера Пендлтон не понимал, что Родерик ничем не отличается от остальных — он такой же жестокий и агрессивный.
Джордж Фостер Пендлтон даже удивился, как все эти годы он не видел истинного лица своего друга. Родерик тоже сидел в гарнизонной тюрьме за какое-то преступление. Но между ними существовала разница. Она заключалась в том, что Родерик не исправился. В нем не было раскаяния — только вызов, ненависть и страшная сила, которыми нередко обладают нераскаявшиеся преступники. Казалось, ничто не может его расстроить или причинить боль. Он не подчинялся никаким правилам морали — всегда шел, куда хотел, делал, что хотел. Очевидно, в Нем скрывалась какая-то извращенность. Несомненно, по непонятной причине Родерик ненавидел Эллу, и хотел, чтобы Джордж избавился от нее. Если бы Джордж сегодня послушал бы его…
Маленький продавец пылесосов заснул на продавленной гостиничной кровати, твердо решив порвать с Родериком. Он не будет больше с ним встречаться, выслушивать его дикие идеи. Он не хочет принимать участие в его бредовых замыслах. С завтрашнего дня Джордж будет жить один. Теперь они с Эллой заживут счастливо…
В течение следующих нескольких дней Джордж Фостер Пендлтон часто думал о том, что он скажет Родерику при встрече, но тот не показывался. Может, он сам понял, что зашел слишком далеко?
Джордж вернулся домой, поцеловал Эллу и отправился в контору писать отчет. После поездок он всегда сильно уставал. Однако временами накапливалось много работы. Вот и сейчас Пендлтону пришлось отправиться к клиентам в городе. Наверное, из-за усталости он и нарушив одно из своих правил и заехал в бар. Джорджу удалось всучить пылесос первому же покупателю. На радостях он еще раз заглянул в бар. Пендлтон знал, что не умеет пить, но что при сильной усталости от небольшого количества спиртного будет только польза. Последних клиентов он уже объезжал в состоянии приятного алкогольного опьянения. После последнего визита Джордж задержался в баре недалеко от дома, где выпил еще пару коктейлей. Когда он ставил машину в гараж, то не чувствовал никакой усталости.
Наверное, Элла закатит скандал, подумал Джордж. Она не любила, когда он пил. А может, она уже спит? Вставляя в замок ключ, Джордж Пендлтон надеялся на лучшее.
Не успел он открыть дверь, как Элла бросилась к нему на грудь.
— Слава богу, ты, наконец, вернулся! — закричала жена сквозь слезы. Только сейчас Пендлтон заметил, что везде горит свет.
— В чем дело? Что случилось?
— Лицо в окне… — булькающим голосом ответила она.
Алкоголь часто вытворяет забавные фокусы. Несколько
секунд Джордж боролся с приступом смеха. Какой-то надрыв в словах, подергивание уголков рта едва не вызвали у него смех. Но Элла не шутила. Она сильно перепугалась и дрожала, как большой кусок желе.
— У меня ужасно разболелась голова. Я выключила свет и смотрела в гостиной телевизор. Наверное, слегка задремала. Неожиданно мне показалось, что на меня кто-то смотрит. В окне я увидела зеленое лицо с ужасной улыбкой. Оно было похоже на отвратительную резиновую маску, которую дети надевают на Хэллоуин. По стеклу скользили и царапали пальцы, пытаясь открыть окно.
— Не волнуйся, — попытался успокоить жену Джордж.
— Что было потом?
Постепенно он все выяснил, Элла закричала, включила свет, и лицо исчезло. Она зажгла ла свет во всех комнатах, заперла двери и окна и стала ждать мужа.
— Может, позвонить в полицию? озабоченно спросила она. — Я подумала, что сначала нужно рассказать тебе.
— Разумная мысль, — кивнул Джордж. К этому времени он полностью протрезвел. Вероятно, это был какой-нибудь мальчишка. В каком окне ты его видела? В том? Схожу в гараж за фонарем. Может, остались следы.
Он принес фонарь и, когда Элла отказалась выходить из дома, отправился на лужайку перед коттеджем один. Недавно прошел дождь, и цветочная клумба под окном была влажной. Однако Джордж не нагнел на земле никаких следов.
Когда он рассказал об этом жене, она задумалась.
•— Ничего не понимаю. Как это может быть? — растерянно призналась Элла.
— Я тоже ничего не понимаю, — согласился Джордж.
— Если это был мальчишка, то он бы убежал, когда ты закричала, а не стал уничтожать следы. С другой стороны, если ты заметила вора, он бы, несомненно, уничтожил следы, но не показался бы тебе. Ты уверена, что видела это лицо? — после небольшой паузы добавил Джордж Пендлтон.
— Ну… — нахмурилась Элла. — Все длилось какую-то секунду. В комнате было очень темно. К окну прижалось большое ужасное лицо зеленого цвета с длинными зубами.
Она испуганно замолчала.
— Никто не пытался открыть дверь? Ты что-нибудь слышала?
— Нет. Только увидела лицо, — Элла растерянно моргала.
— Я же говорила, что разболелась голова, я задремала, пока смотрела фильм. Все произошло, как в кошмаре.
— Ясно, — кивнул Джордж. — Может, это и был кошмарный сон?
Элла не ответила.
— Как голова? Все еще болит? Прими две таблетки аспирина и отправляйся спать. Тебе, наверное, приснился кошмарный сон, дорогая. Пойдем спать. Давай забудем об этом* ладно?
Пендлтоны поднялись в спальню.
Может, Элла и забыла зеленое лицо, но Джордж Фостер Пендлтон запомнил. Он знал, что это Родерик начал приводить в действие свой план. И это только начало…
Да, зеленая маска оказалась только началом. После того вечера события начали развиваться с калейдоскопической быстротой. На следующий день Джордж сидел в конторе один, когда Элла позвонила из дома. Срывающимся от волнения голосом она спросила:
— Джордж, ты вызывал водопроводчиков?
— Конечно, нет, дорогая.
— Приехал мистер Торнтон. Он сказал, что им позвонили и велели все разобрать. Ничего не понимаю. Я пыталась объяснить, что вышла какая-то ошибка, и…
Элла очень расстроилась, и Джордж попытался ее успокоить.
— Дай ему трубку, дорогая. Я с ним поговорю.
Пендлтон сказал мистеру Торнтону, что произошло недоразумение. Однако Торнтон рассердился, заявил, что никакого недоразумения не произошло и что он сам принял вызов. Джордж прервал Торнтона и попросил передать трубку Элле.
— Все в порядке, — успокоил он жену. — Не беспокойся. Сегодня я приеду домой пораньше.
— Может, тебе лучше поесть в городе, — предложила Элла.
— У меня такая ужасная головная боль, что я, наверное, прилягу.
— Ничего страшного — поем в городе, — пообещал Джордж.
Пендлтон поужинал в ресторане. Если Элла и легла отдохнуть, то отдых не принес большого облегчения. Джордж понял это, когда вернулся домой. Жена дрожала сильнее, чем ее голос.
— Кто-то глупо шутит над нами. После обеда дверной звонок не умолкал. Сначала приехал грузовик от Гимбела с холодильниками.
— Я не заказывал холодильник, — заявил Джордж.
— Я тоже. — Элла боролась со слезами. — Но кто-то позвонил им и заказал не один, а целых четыре!
— Четыре???
— Это не самое худшее, Джордж. От Келли позвонили, чтобы узнать, когда я собираюсь съезжать. Они получили заказ на фургон для мебели.
— Я во всем разберусь, — уверенно сказал Джордж. — Как сделали заказ?
— По телефону. Так же, как мистеру Торнтону. Поэтому я сначала подумала, что это ты…
— Подожди, подожди, — удивился Джордж. — Мистер Торнтон сам разговаривал по телефону. Он считает, что звонила женщина.
— Женщина?
— Да. — Джордж сел рядом с женой и взял ее за руку.
— Он утверждает, что узнал твой голос.
— Но, Джордж, это невозможно! Я сегодня никуда не звонила. Лежала с головной болью и…
— Я верю тебе, дорогая, — покачал головой Джордж Фостер Пендлтон. — Но кто бы это мог быть? Какая женщина могла знать, что Торнтон делал нам ванную? Ты кому-нибудь рассказывала об этом?
— Нет, конечно, нет. По крайней мере, я не помню. — Элла побледнела. — Я так расстроена, что ни о чем не могу думать. Она прижала ко лбу руки. — Кажется, голова вот-вот расколется. О господи, я не вынесу этого! Куда ты?
— Позвоню доктору Винсону.
— Но я здорова. Мне не нужен доктор.
— Он даст тебе успокоительное, чтобы прошла головная боль. А пока успокойся и постарайся расслабиться.
Приехал доктор Винсон и дал Элле успокоительное. Элла Пендлтон ничего не сказала о телефонных звонках. Поэтому доктор только поверхностно осмотрелся.
Когда жена заснула, Джордж все рассказал доктору Винсону и о лице в окне тоже.
— Что вы думаете об этом, док? — поинтересовался он.
— Я слышал, что, когда женщины меняют образ жизни, такое иногда происходит. Может…
— Пусть она заедет ко мне в конце недели, — кивнул доктор Винсон. — Я проведу полный осмотр. Не расстраивайтесь. Все, что случилось, вполне может оказаться чьей-нибудь шуткой.
Хотя слова доктора Винсона и не успокоили Джорджа Пендлтона, он согласился с предложением доктора.
Джорджа беспокоило то, что Торнтон узнал голос Эллы.
На следующий день, рано утром Джордж Фостер Пендлтон уехал на работу. Элла еще спала. Из конторы он позвонил Гимбелу и Келли. После долгих поисков удалось выяснить имена клерков, принявших заказы. Оба утверждали, что говорили с женщиной.
Джордж позвонил доктору Винсону и все рассказал.
Не успел он положить трубку, как позвонила Элла. От волнения она едва могла говорить.
Из "Общества спасения утопающих" приехал человек с датским догом. Меховщик из Вест-Сайда, о котором Элла никогда не слышала, привез образцы меховых шуб это в июле-то! Позвонили из туристского агентства и утверждали, что она хотела узнать о кругосветном путешествии на самолете.
У Эллы разламывалась голова. Она не знала, что делать, хотела, чтобы Джордж позвонил в полицию и…
Внезапно Элла остановилась на полуслове. Джордж торопливо спросил, что случилось. Через несколько секунд он понял, что можно было и не спрашивать. В трубке ясно слышался противный вой сирены.
— Пожарные машины, — изумленно пробормотала Элла.
— Кто-то вызвал пожарников.
— Сейчас приеду, — и Джордж быстро положил трубку.
Когда Джордж Фостер Пендлтон примчался домой, пожар¬ные машины уже уехали. В доме остался только лейтенант-пожарник и полицейский детектив. Элла пыталась объяснить, что произошла какая-то ошибка. Джордж Пендлтон отвел жену наверх и уложил в постель. Затем спустился и все рассказал.
— Не выдвигайте против нее никаких обвинений, пожалуйста, — попросил он. — Я с радостью оплачу любой штраф. На этой неделе доктор тщательно обследует мою жену. Конечно, все сложилось очень неудачно, но я уверен, что мы сумеем договориться…
Представители властей оказались отзывчивыми и понимающими людьми. Они пообещали сообщить сумму штрафа. Детектив дал Джорджу карточку и попросил позвонить, если что-нибудь потребуется.
Затем Джордж извинился по телефону перед "Обществом", меховщиком и туристским агентством и поднялся наверх. Элла опустила жалюзи, и в спальне царил полумрак. Джордж предложил жене поесть, но она сказал, что не голодна.
— Что-то происходит, — задумчиво сказала Элла.
— Кто-то пытается причинить нам вред. Я боюсь.
— Ерунда, — Джордж через силу улыбнулся. — Кроме того, мы сейчас защищены. — Чтобы подбодрить жену, он рассказал, что детектив обещал взять дом под наблюдение и прослушивать телефон. — Если кто-нибудь попытается еще пошутить, мы поймаем этого шутника, — уверенно заявил Джордж Фостер Пендлтон. — Тебе нужно отдохнуть. Между прочим, доктор Винсон сказал, что будет неплохо, если ты зайдешь к нему на прием?
— Ты все рассказал ему? — Элла села на кровати.
— Я был вынужден, дорогая. Ведь он твой врач. Он может помочь, если…
— Если что?
— Ничего.
— Джордж, посмотри на меня. — Джордж продолжал смотреть в сторону. Жена спросила: — Ты думаешь, что это я звонила? Ты это думаешь?
— Я этого никогда не говорил. Просто Торнтон утверждает, что узнал твой голос. Зачем ему лгать?
— Не знаю. Но он лжет. Он должен лгать! Я ему никогда не звонила, Джордж. Клянусь! Я никому не звонила сегодня утром. Я провалялась в постели почти до обеда. От успокоительного я стала такой сонной, что ни о чем не могла даже подумать.
Джордж молчал.
— Почему ты молчишь?
— Я верю тебе, дорогая. Попытайся хорошенько отдохнуть.
— Но я не хочу сейчас отдыхать — я не устала. Мне надо поговорить с тобой.
— Извини, мне нужно на работу — дела. Не забудь, я завтра уезжаю.
— Но ты не можешь уехать сейчас! — испуганно воскликнула Элла. — Ты не можешь оставить меня одну в такое время!
— Меня не будет только три дня. Ты же знаешь, я должен съездить в Питтсвиль и Бейкертон. В субботу вернусь, — Джордж попытался говорить веселым тоном. — Полиция будет постоянно наблюдать за домом. Так что можно не бояться воров.
— Джордж, я…
— Мы поговорим обо всем вечером. Сейчас мне надо на работу.
Когда Джордж Пендлтон выходил из спальни, Элла лежала на кровати и тихо плакала.
В конторе Джорджа Фостера Пендлтона ждал Родерик.
Остальные служащие разошлись по делам, и они с Родериком сидели одни. Родерик, как всегда, говорил очень тихо. Джордж сейчас даже был этому рад, потому что, по крайней мере, никто не услышит, что говорит Родерик.
— Значит, это был ты! увидев Родерика, вскричал Джордж.
— Кто же еще? — пожал плечами Родерик.
— Но я ведь сказал, что не хочу этого!
— Ерунда, Джордж. Ты не знаешь, чего ты на самом деле хочешь. — Родерик улыбнулся и откинулся на спинку стула. — Ты говорил с доктором Винсоном и детективом и ничего обо мне не сказал.
— Да, но…
— Неужели тебе требуются еще доказательства? Ты знал, кто все это делает, но промолчал. Ты хотел, чтобы мой план сработал. И он действует, не так ли? Я все отлично продумал.
— Как тебе удалось говорить ее голосом? — сам не зная зачем, спросил Джордж Пендлтон.
— Очень просто. Несколько раз я ей звонил. Говорил, что ошибся номером, или выдумывал что-то другое. Я хорошо запомнил, как Элла разговаривает. У нее плаксивый голос, Джордж. "Наверное, я прилягу. У меня раскалывается голова".
Сердце Пендлтона учащенно забилось, когда Родерик заговорил голосом его жены.
— Ты… ты сказал, что у тебя есть план, — прошептал он.
— Верно, — кивнул Родерик. — Кажется, ты собрался на несколько дней уехать?
— Да, завтра.
— Отлично. Я все устрою.
— Что ты собираешься делать? — спросил Джордж.
— Наверное, тебе лучше не спрашивать, Джордж. Держись от всего этого подальше. Оставь свою грязную работу мне.
— Родерик слегка наклонил голову. — Помни: "Меньше знаешь
— дольше проживешь".
Джордж сел, но сразу же вскочил.
Родерик, я хочу, чтобы ты прекратил все это! Оставь мою жену в покое, слышишь?
Родерик в ответ лишь улыбнулся.
— Ты слышал меня? — весь дрожа, повторил Пендлтон.
— Слышал. Но сейчас ты перевозбудился, Джордж, и плохо соображаешь. Не беспокойся об Элле. С ней не случится ничего плохого. О ней хорошо позаботятся там, куда она попадет. А мы будем хорошо заботиться о себе там, куда попадем мы. Лучше об этом думай, Джордж. Представь — девяносто тысяч долларов в кармане, небольшой катер и длинные лунные тропические ночи. Подумай о девочках, Джордж — о красивых, стройных девушках. Они не толстые, не ноют, не жалуются на головную боль и не запрещают прикасаться к себе. Наоборот, им нравится, когда к ним прикасаются, Джордж. Они любят, когда их ласкают, и…
— Замолчи. Все бесполезно я передумал!
— Слишком поздно, Джордж. Уже поздно останавливаться, — спокойно, но твердо проговорил Родерик. — Да ты и не хочешь, если честно, останавливаться. Ты просто трусишь. Не бойся. Обещаю, ты будешь абсолютно ни при чем. Дай мне только три дня, три дня, когда будешь в командировке — больше от тебя ничего не требуется.
— Я останусь дома! — закричал Джордж Фостер Пендлтон. — Я не оставлю ее одну! Я пойду в полицию!
— И что ты им скажешь? — Родерик на несколько секунд замолчал, чтобы вопрос лучше дошел до Пендлтона. — Отличная идея — обратиться в полицию. Ничего подобного, Джордж. Ты не сделаешь этого. Ты завтра уедешь, как примерный пай-мальчик. Потому что это работа для плохого мальчика, такого, как я.
Он смеялся над Джорджем, и Джордж знал это. Протестовать бесполезно. Все же он попытался бы как-нибудь остановить Родерика, если бы в контору не вошел босс. Родерик бесшумно выскользнул через вторую дверь. Джордж смотрел ему вслед, понимая, что упущен последний шанс.
Вечером, похоже, обстановка немного улучшилась. После обеда Элле никто не мешал отдыхать, и она стала значительно спокойнее. Когда Пендлтоны закончили ужинать, они согласились, что три дня не такой уж большой срок и ничего плохого не случится.
Элла сказала, что записалась на прием к доктору Винсону на пятницу. Джордж со своей стороны обещал звонить каждый вечер.
— Если буду нужен, немедленно вернусь, — пообещал он.
— За эти три дня я ни разу не удалюсь больше чем на 100 миль от дома. Сейчас закончу собираться, и мы пойдем спать.
На следующее утро Джордж уехал рано, когда Элла еще спала.
В Питтсвиле работы оказалось немного. Он вернулся в отель раньше, чем предполагал. Наверное, потому, что мозг освободился от мыслей о работе, он начал беспокоиться о жене.
Как это говорил Родерик: "Меньше знаешь — дольше проживешь"?
Неправда. Незнание — самое худшее. Незнание и дурные предчувствия. Родерик сказал, что он все спланировал. Джордж поверил. Еще Родерик сказал, что с Эллой не случится ничего плохого. А в этом он сомневался. Он не знал, можно ли доверять Родерику. Пожалуй, нет. Та легкость, с которой Родерик нарушил данное слово, доказывала, что ему ничего не стоит нарушить и еще одно обещание. Он мог сделать все, что угодно. Что вообще Джордж знал об этом человеке? В прошлом Родерик мог совершать и не такие преступления!
Джордж представил своего единственного друга с ножом, пистолетом или даже безоружного… Он представил, как эти руки срывают платья и вонзаются, как голодные, жадные рты, в обнаженное тело. Джордж Пендлтон представил его лицо, сейчас очень похожее на лицо дьявола из "Потерянного рая", старой книги его матери с иллюстрациями Доре.
От этих мыслей руки Джорджа Фостсра Пендлтона задрожали. Он заставил себя успокоиться и попросил телефонистку соединить его с домом.
Когда Джордж услышал голос жены, он понял, что все в порядке.
Да, она хорошо его слышит. Нет, ничего не случилось. Абсолютно ничего. Наверное, тот, кто проделывал все эти фокусы, решил остановиться. Она целый день убирала в доме. А как дела у него?
— Прекрасно, — искренне ответил Джордж. Он испытал огромное облегчение. Когда Пендлтон положил трубку, у него значительно улучшилось настроение. Раз у Эллы все в порядке, значит, Родерик испугался.
Джордж спустился в бар. Хотя было еще рано, он подумал, что есть повод выпить. Разговорился с продавцом кожаных изделий из Дес-Мойнса. Позже его собеседник познакомился с какой-то женщиной, и они ушли. Джордж долго сидел один и пил, время от времени отключаясь, но не теряя над собой контроль. Ему нравилось это чувство — он будет всегда контролировать свое поведение и всегда будет вести себя, как маленький джентльмен. Он одержал победу. Чем не повод выпить?
Родерик сказал правду — некоторое время, поначалу Джордж действительно не возражал против его дикой идеи. Но он вовремя одумался. Родерик, очевидно, понял, что решение Пендлтона непреклонно. Теперь Элла в безопасности, и они будут счастливы вместе. Девяносто тысяч долларов и остров в Вест-Индии — что за бредовая мечта! Джордж Фостер Пендлтон не относится к сумасшедшим фантазерам.
В конце концов, Джордж поднялся в номер и лег спать.
На следующее утро он страдал от сильного похмелья. Джордж кое-как добрался до Бсйкертона, еще до обеда сделал несколько безрезультатных визитов и решил отдохнуть — впереди была целая пятница.
Вернувшись в гостиницу, Джордж Пендлтон захотел вздремнуть. Однако проснулся лишь следующим утром, так и не поужинав и не позвонив Элле. Он спал так крепко, что звонок Эллы, наверное, не смог разбудить его. Зато хорошо отдохнул, и в девять часов Джордж Пендлтон отправился по делам.
Сразу после ужина он позвонил жене.
— Была у доктора?
Да, она ходила к доктору Винсону, спокойным голосом ответила жена. Все прекрасно. Она прошла полный осмотр — кардиограмму, анализ крови и даже рентген. Все в порядке. Винсон дал несколько таблеток от головной боли и все.
— Ничего не случилось? — спросил Джордж.
— Нет, все спокойно. Когда ты завтра приедешь?
— Надеюсь, в середине дня. Выеду сразу после ланча.
— После ланча, — повторила Элла. — До встречи.
— Спокойной ночи, — попрощался Пендлтон и положил трубку.
Несмотря на отличное настроение, что-то его беспокоило. Он не знал, что. Просто Джордж Фостер Пендлтон ощущал какое-то неприятное чувство, словно забыл о чем-то важном. Как в детстве, когда мать посылала его в магазин, а он забывал что-то купить.
Услышав стук в дверь, Джордж нервно вскочил.
В комнату вошел весело улыбающийся Родерик.
— Всегда останавливаешься в лучшем отеле, похвалил он. — Я не сомневался, что найду тебя здесь.
— Но что?..
— Просто подумал, что должен отчитаться, — прервал его Родерик. — Ты возвращаешься завтра утром, и я подумал, что тебе лучше быть готовым.
— К чему?
Наклонив голову, Родерик стоял перед зеркалом.
— Эти дни я напряженно работал, — заявил он. — Но все труды оплатятся с лихвой. Помнишь, я говорил, что мне нужны только три дня?
Джордж открыл рот, но Родерик не дал себя прервать.
— Пока ты нежился в постели, я бодрствовал и вкалывал, — рассмеялся он. — Ты же знаешь, злые люди никогда не
отдыхают. Сейчас я все тебе быстро расскажу. В среду, после твоего отъезда я несколько раз звонил вечером. Сначала в банк — по средам они работают до девяти. Я предупредил голосом Эллы, что мне могут понадобиться все деньги. Говорил с самим стариком Хиггинсом. Когда он спросил, почему, я ответил, что собираюсь развестись с тобой и уехать на Кубу.
Родерик с довольным видом кивнул и продолжил:
— Затем я приехал к тебе домой и еще раз проделал фокус с маской. Перед сном Элла спустилась на кухню выпить молока. Когда твоя жена увидела меня, я думал, она умрет со страха. Но вместо этого она бросилась к телефону. Я понял, что Элла собирается звонить в полицию, и мгновенно исчез.
Вчера я решил, что лучше держаться от дома подальше, и опять засел за телефон. Еще раз позвонил Хиггинсу и сказал, что мне срочно нужны все деньги, потому что ты смертельно болен и нуждаешься в операции мозга. Здорово придумано, да?
Затем я позвонил в пару магазинов, чтобы они привезли сегодня утром всякую ерунду — пианино и два тромбона из музыкального магазина и семьдесят пять дюжин роз — из цветочного. Ах да! Чуть не забыл самый гениальный ход — я позвонил в "Фелпс Бразерс" и сказал, что заеду выбрать гроб, так как у меня скоро умрет муж.
Родерик по-мальчишески рассмеялся. Однако его глаза при этом оставались серьезными.
— Наконец, я позвонил этому старому козлу доктору Винсону и отменил запись. Он не мог понять причину, пока я не сказал, что ночью улетаю в Европу. Випсон спросил, летишь ли ты со мной, и я ответил, что нет, что это для тебя большой сюрприз, так как я собираюсь там рожать, а отец ребенка не ты.
После этого я поехал к твоему дому. Сам понимаешь, я вел себя очень осторожно. Ждала засада. Кроме патрульной машины на улице, в доме находился детектив. Так что пришлось срочно уйти. Но я успел увидеть, что сделано уже достаточно — Элла была похожа на привидение. Уверен, что за последние две ночи она ни на секунду не сомкнула глаз. Сегодня начали распространяться слухи. Начнет, по-моему, старик Хиггинс, за ним доктор Винсон и все остальные. Твоя жена, конечно, будет продолжать настаивать, что видела зеленое лицо. Я сделал всю грязную работу. Тебе остается вернуться и нанести последний мазок.
— Что ты имеешь в виду? не понял Джордж.
— Думаю, они все будут звонить. Твоя задача будет заключаться в том, чтобы давать правильные ответы. Скажешь, что Элла часто говорила о безумных путешествиях, что она хочет спрятать в доме деньги. Скажи доктору Винсону, что твоя жена боится, будто доктор отравит или изнасилует ее. Слышал когда-нибудь о параноидальном состоянии? Когда больному кажется, что его все преследуют. Придумай что-нибудь в этом роде. Ты знаешь, что сказать Элле. Она сейчас в таком состоянии, что сделает все, что ты захочешь. Добавь еще немного перца. Спроси ее о том, что она тебе говорила. Например, о замене "бьюика" на "кадиллак". Она, конечно, будет все отрицать, а ты сразу поменяй тему разговора. Через денек-другой, когда Элла еще несколько раз увидит зеленую маску, ты убедишь ее, что она спрятала. Это самое главное. Затем отправишься к Винсону, разрыдаешься у него на плече и попросишь проверить жену, пока она не пришла в себя, — Родерик рассмеялся. — Если бы ты видел ее лицо…
Джордж изумленно покачал головой. Почему Родерик лжет? Он говорил с женой и в среду вечером, и сегодня, и она разговаривала вполне спокойно. У нее ничего не случилось. Но не может же Родерик отправиться за сто миль, чтобы просто соврать?..
Внезапно Джордж Пендлтон понял. Все сходится. Надо же придумать безумный план, чтобы свести человека с ума. Да Родерик сам спятил! Ответ очень прост. Родерик — псих, опасный безумец. Все, о чем он только что рассказал, лишь его очередная дикая фантазия. Да, он начал осуществлять свой бредовый план, но все остальное только плод его больного воображения.
Джордж не хотел ни видеть, ни слышать своего единственного друга. Он хотел выгнать Родерика, сказать, что он только что разговаривал с Эллой по телефону, что у нее все о'кей и что ничего не случилось.
Но Пендлтон понимал, что он должен молчать. Он не мог рассказать все другу. Родерик никогда не согласится с очевидными фактами. Он стал опасным сумасшедшим, с которым нужно обращаться очень осторожно.
Внезапно Джорджа осенило. Он нашел очень простое решение.
— Я здесь уже сделал все дела, — объявил он. — Пожалуй, можно вернуться домой и сегодня. Хочешь я тебя отвезу?
— Почему бы и нет? — кивнул Родерик и опять по-детски засмеялся. — Я понял. Ты не можешь ждать, не можешь дождаться завтра. Ты хочешь сейчас увидеть ее глупое толстое лицо. Поехали. Знаешь, что замечательно? Тебе не придется долго смотреть на ее физиономию. Ее надежно упрячут в лечебницу для умалишенных, а мы поедем греться на солнышке. У нас будет и солнце, и луна, и все остальное. Тропики — замечательная штука, Джордж. Знаю, ты не любишь насекомых, но даже они могут пригодиться. Предположим, одна из девчонок заупрямится. Мы привяжем ее к дереву, правильно? Разденем догола и всю вымажем медом. Прибегут муравьи и…
Родерик говорил об этом всю дорогу. Он то шептал, то хихикал. У Джорджа Пендлтона адски разболелась голова, так сильно, как Элле, которая часто жаловалась на головные боли, и не снилось. Но Родерик и не думал умолкать. Он продолжал болтать. Он упрячет Эллу в психиатрическую больницу. Он отвезет Джорджа на остров. Джорджу казалось, что Родерик говорит об острове, на котором они сидели в гарнизонной тюрьме. Родерик рассказывал, что собирается делать с девушками. Это странным образом напоминало, как охранники в той тюрьме обращались с заключенными. От всех этих безумных разговоров голова у Джорджа, казалось, вот-вот расколется.
Пендлтона заставляла выслушивать ахинею Родерика лишь мысль, что тот сразу заподозрит неладное, если Джордж велит ему замолчать. Он должен довезти Родерика до города, оставить его одного под каким-нибудь предлогом и позвонить в полицию. Конечно, Родерик попытается свалить всю вину на Джорджа, но едва ли ему это удастся. Оглядываясь назад, Джордж Фостер Пендлтон не видел, где он мог ошибиться. Он ни разу не сказал и не сделал ничего, что можно было бы поставить ему в вину. Нет, во всем, конечно же, виноват Родерик. В этом и заключается спасение Джорджа.
Несмотря на уверенность в своей невиновности, когда машина подъезжала к дому, лоб Джорджа Фостера Пендлтона покрывал холодный пот. Время приближалось к полуночи, однако в гостиной все еще горел свет. Отлично. Значит, Элла не спит.
— Подожди здесь, — сказал Джордж Родерику. — Я только скажу, что вернулся и поставлю машину в гараж.
Родерик, похоже, что-то заподозрил.
— Я не намерен сидеть в машине, — заявил он. Вдруг копы устроили засаду.
— Я проверю, — пообещал Джордж. У меня возникла неплохая идея. Если все чисто, ты сможешь еще раз воспользоваться резиновой маской, а я буду отрицать, что видел ее. Понял?
— Да, — Родерик улыбнулся. Нагонец-то, ты начинаешь мне помогать, Джордж. Иди.
Джордж Пендлтон подошел к дому н открыл дверь.
Элла выглядела усталой. Когда она увидела мужа, то вздрогнула от испуга, но во всем остальном с ней было все в порядке. Слава богу, у нее все о'кей. Сейчас он расскажет о Родерике.
— Тихо, — прошептал Джордж, закрывая дверь. У меня в машине сидит псих.
— Повторите, пожалуйста, что вы сказали? — раздался мужской голос.
Пендлтон оглянулся и увидел детектива, с которым он беседовал после ложной пожарной тревоги.
— Что вы здесь делаете в такое время? — удивился Джордж.
— Заехал проверить, все ли в порядке, — ответил полицейский. — Что вы сейчас сказали о психе?
Джордж рассказал про Родерика. Детектив и Элла выслушали его спокойно. Пендлтон говорил быстро. Он не хотел, чтобы Родерик что-нибудь заподозрил, и поэтому в спешке глотал некоторые слова. Затем он попросил детектива незаметно выйти с ним к машине, пока Родерик не убежал. Когда полицейский согласился, Джордж предупредил, что Родерик опасен, и спросил, есть ли у него оружие. Услышав, что детектив вооружен, Джордж Фостер Пендлтон немного успокоился.
Они подошли к машине. Пендлтон рывком распахнул дверцу, но Родерик исчез.
Сначала Джордж не мог ничего понять. Затем до него дошло, что раз Родерик псих, то может, не дожидаясь Джорджа, надеть маску. Джордж рассказал обо всем детективу, но полицейский оказался туповат и не сразу все понял. Поэтому Джорджу Пендлтону пришлось показать, как можно стоять под окном на доске, взятой в машине, и не оставить при этом следов на клумбе. Детектив начал расспрашивать, как выглядит маска, но Джордж не сумел описать ее. Когда они вернулись к машине, полицейский вытащил что-то из бардачка и спросил, не об этой ли маске Джордж говорил.
Конечно, об этой. Пендлтон объяснил, что Родерик, наверное, забыл се в машине. Мужчины вернулись в дом. Элла почему-то плакала. Джордж хотел успокоить жену и сказал, что бояться нечего, потому что Родерик исчез. И она больше не должна пугаться, если кто-нибудь будет говорить по телефону ее голосом, потому что это легко может сделать любой человек.
Детектив поинтересовался, может ли Пендлтон тоже говорить голосом жены. Конечно, это очень легко. Он мог говорить голосом Эллы гак же хорошо, как и Родерик. Вот только эта ужасная головная боль…
Наверное, поэтому и пришел доктор, правда не доктор Винсон, а полицейский доктор. Он попросил Джорджа рассказать еще раз. Пендлтон рассердился и закричал, почему они расспрашивают его, а не ищут Родерика.
Они вели себя безумнее Родерика. Приехали еще полицейские. Детектив пытался втолковать Джорджу, что это он сам звонил по телефону и надевал маску. Это он-то, Джордж Пендлтон! Какая чушь! Джордж объяснил, как он познакомился с Родериком в тюрьме на острове, и что Родерик похож на дьявола Доре, и что он был плохим мальчишкой, капризным и злобным.
Полицейский объяснил, как босс Джорджа как-то услышал, как мистер Пендлтон разговаривает сам с собой. Он сообщил Элле, а она позвонила в полицию. Когда Джордж отправился в деловую поездку, полиция выяснила, что он возвращался вечером, когда напился, как сапожник, и следующей ночью, когда якобы крепко спал в номере. Все сделал Джордж, а не Родерик.
Конечно, они рассказали ему эту чушь не дома, а в полицейском участке. Там с Пендлтоном беседовали доктора, адвокаты, судья. Очень быстро Джордж перестал обращать на них внимание. Они несли какую-то ахинею о шизофрении и раздвоенности личности. У Джорджа Форстера Пендлтона разламывалась голова. Он хотел, чтобы поскорее нашли Родерика. Это он виноват во всем. Это Родерик сошел с ума. Как они это не могут понять!
Но они так ничего и не поняли. В лечебницу заперли Джорджа Фостера Пендлтона, а не Джорджа Родерика, капризного, плохого мальчишку.
И все же Джордж в конце концов провел всех. Он опять нашел Родерика. Несмотря на то, что его заперли, он нашел Родерика. Вернее, Родерик нашел его и начал посещать Джорджа.
Родерик приходил довольно часто, как всегда двигаясь бесшумно. Он приходил, когда его никто не мог видеть, и говорил своим мягким, почти неслышным голосом. Джордж больше не злился на него. Он понял, что Родерик его лучший друг и хочет помочь ему.
Родерик по-прежнему мечтает наложить лапу на все деньги Пендлтонов и поехать с Джорджем в Вест-Индию. У него есть план. Только на этот раз не будет никаких осечек. Родерик вытащит отсюда Джорджа, даже если для этого придется убить санитара или сторожа. И еще Родерик убьет Эллу.
Затем они вдвоем отправятся на какой-нибудь вест-индийский остров, где будут девочки и сверкающие под лунным светом кнуты…
О, сейчас Джордж полностью доверяет Родерику. Родерик его единственный, настоящий друг. Джордж часто спрашивает себя, что бы он делал без Родерика.
Около десяти вечера я вышел из отеля. На улице было еще жарко, и меня мучила жажда. Но о том, чтобы получить выпивку в отеле, не могло быть и речи — расположенный в холле бар напоминал сумасшедший дом. В Кливленде проходил съезд любителей боулинга, и этот отель не был обойден их вниманием, как и все остальные.
Я шел по Эвклид-авеню, постепенно приходя к выводу, что город буквально кишит игроками в боулинг. Все забегаловки по пути моего следования были набиты крепкими мужиками в рубашках с короткими рукавами, с пластиковыми карточками участников съезда, и у каждого с собой была сумка классической круглой формы, где лежали мячи.
Просто смешно, как эти любители боулинга любят выпить. Царапни любого — и вместо крови выступит алкоголь.
Толпа шумела и веселилась так, что раскаты грома с вершин гор тонули в криках и хохоте.
Свернув с Эвклид-авеню, я побрел в поисках укромного местечка. Моя собственная сумка для боулинга казалась все тяжелее. Вообще-то я намеревался положить ее в ячейку камеры хранения до прихода поезда, но уж очень хотелось выпить.
Наконец я нашел подходящее заведение — неуютное, с тусклым освещением, зато пустое. Бармен в полном одиночестве слушал репортаж игры в бейсбол около радиоприемника в дальнем конце стойки.
Я сел на крайний к выходу стул, сумку поставил на соседний и обратился к бармену:
— Принесите пива, и лучше бутылку, чтобы я потом вас не отрывал.
Я хотел показаться вежливым, но, прежде чем бармен вернулся к любимому занятию, вошел еще один клиент.
— Двойное виски, и не трудись разбавлять.
Я посмотрел на него.
Грузный, лет пятидесяти, глубокие морщины прорезали высокий лысый лоб. Поверх рубашки пиджак и, разумеется, в руке неизменная круглая сумка, черная, очень похожая на мою. Пока я его разглядывал, посетитель поставил сумку рядом с моим стулом и взял стакан с виски, принесенный барменом.
Запрокинув голову, так, что заходил кадык, залпом опрокинул в себя содержимое и протянул бармену пустой стакан.
— Повтори. И сделай потише радио, приятель.
Он вытащил пачку мятых банкнот.
Мгновение бармен колебался. Но при виде брошенных на стойку денег пожал плечами и убавил громкость до предела. Я знал его мысли. Если бы он заказал пива, я бы послал его подальше. Но парень покупает виски.
Вторая порция виски исчезла вслед за первой.
— Плесни-ка еще.
Бармен налил, взял деньги, прозвонил в кассе и вернулся к радио. Склонив голову, пытался разобрать голос комментатора.
Я смотрел, как исчезает в глотке соседа третья двойная порция. Вскоре шея незнакомца побагровела. Шесть унций виски за две минуты сделали свое дело. И развязали язык.
— Проклятые игры, — пробормотал здоровяк, — не могу понять, как можно слушать этот бред. — Он вытер рукой пот со лба и подмигнул мне: — Они считают, что ничего на свете не существует, кроме бейсбола. Куча ненормальных идиотов все лето напролет орет и психует. Потом приходит осень, и начинается футбол. Господи, что они в нем находят?
— У каждого свое хобби.
— Согласен. Но что это за хобби, скажите мне! Ну какому идиоту нравится смотреть, как кучка горилл дерется, чтобы схватить некое подобие мяча. И вот что я вам скажу — на самом деле им наплевать, кто выиграет. Большинство ходят совсем не за этим. Вы бывали на игре, приятель?
— Ну, время от времени.
— Тогда вам понятно, о чем я говорю. Вы слышали, как они вопят? Вот зачем они ходят — поорать. А что они кричат? «Судью на мыло!», «Убить судью!»…
Быстро допив пиво, я стал слезать со стула. Здоровяк постучал по стойке.
— Выпейте, приятель. За мой счет.
Я покачал головой:
— Извините, мне надо успеть на двенадцатичасовой поезд.
Он посмотрел на часы:
— Еще масса времени.
Я открыл было рот, чтобы запротестовать, но бармен уже открыл новую бутылку и наливал виски. А незнакомец продолжал:
— Футбол всего хуже. Парня там могут сломать. Но толпе этого и надо. И, приятель, когда они начинают жаждать крови, становится просто противно.
— Я не знаю. В конце концов, это самый безобидный способ выпустить пар, всю накопившуюся агрессию.
— Это действительно снимает напряжение, только не уверен в безобидности способа. Возьмите бокс или рестлинг. Это вы называете спортом? Это вы называете хобби? Людям нравится смотреть, когда кого-то калечат. Только они в этом не признаются. А охота и рыбная ловля? То же самое. Берете ружье и стреляете в невинное, глупое животное. Или режете живого червяка, и ваш крючок вырывает рыбе…
— Постойте-ка… Почему вы думаете, что все люди такие садисты?
Он заморгал на меня.
— Не надо громких слов. Вы знаете, что это правда. У всех рано или поздно появляется это желание. Спортивные игры не удовлетворяют до конца. И поэтому люди идут воевать. Находится объяснение для убийств массовых. Гибнут миллионы.
Ницше думал, что он является философом. На самом деле им был этот пожиратель двойного виски.
— И какое же решение? — Я старался говорить без сарказма. — Или вы считаете, что надо отменить наказания за убийство?
— Может быть, — лысый задумчиво разглядывал пустой стакан, — зависит от того, кого убить. Например, бродягу, или потаскуху, или пьянь… Того, у кого нет ни кола, ни двора, ни семьи. Кого и искать не будут.
— А вы могли бы? — Я внимательно посмотрел на него.
Он отвел взгляд. И, прежде чем ответить, взглянул на свою сумку.
— Не надо меня ловить на слове, приятель. — Он криво усмехнулся. — Я не убийца. Просто вдруг подумал о том парне, который убивал… В этом городе лет двадцать тому назад.
— Вы его знали?
— Конечно, нет. Его никто не знал. Он всегда уходил. Его звали Маньяк из Кливленда. За четыре года тринадцать жертв. Полиция сошла с ума, пытаясь его схватить. Предполагали, что он появляется в городе на уик-энды. Находит бродягу и заманивает выпивкой. Среди жертв были и женщины. А потом в ход пускал нож. Резал со смыслом… Ему нравилось резать. Отрезать им…
Я встал и взял свою сумку.
Незнакомец расхохотался:
— Да не пугайся так, приятель. Это было в тридцать восьмом. Потом была война, может, он пошел воевать, вступил в коммандос и продолжал делать то же, что и раньше. Только теперь его считали героем, а не убийцей, понятно? По крайней мере, он не притворялся. Был не из тех дрожащих трусов…
— Эй, полегче. Не надо входить в раж. Это ваша теория, не моя.
Он понизил голос:
— Теория? Может быть. Но сегодня я влетел в такое, что потрясло бы тебя, приятель. Как ты думаешь, почему я глушу сейчас одну за другой?
— Все фанаты боулинга пьют. Но если вы так относитесь к спорту, почему занимаетесь боулингом?
Лысый наклонился в мою сторону.
— А кто сказал, что я занимаюсь боулингом? — тихо пробормотал он.
Я открыл было рот, но вдруг услышал вой полицейской сирены.
Бармен поднял голову от радио:
— Кажется, едут в нашу сторону.
Незнакомец был уже на ногах и двинулся к двери. Я догнал его.
— Вы забыли сумку.
— Спасибо, приятель.
Он вышел. Но не пошел по улице, а скользнул в темный переулок и исчез. Я стоял в дверях, вой сирены становился оглушающим. Подъехала патрульная машина. Из нее вылез сержант и, глядя себе под ноги, направился в сторону бара. Подошел, поднял голову и увидел меня.
— Не заметили высокого лысого мужчину с сумкой?
— Он вышел отсюда пару минут назад.
— Куда он пошел?
Я показал на темный переулок. Сержант что-то сказал шоферу, машина тронулась, а он вернулся и втолкнул меня обратно в бар.
— Расскажите-ка мне все.
— А в чем дело?
— Убийство. В отеле, где живут участники съезда любителей боулинга. Портье видел, как мужчина выходил из номера час назад. И решил, что это воришка, потому что он воспользовался черной лестницей.
— Воришка?
— Жулик. Знаете, сколько их в отеле сейчас крутится. Комнаты часто не закрывают, он незаметно проникает, крадет что под руку попало. Но портье хорошо рассмотрел его и рассказал детективу при отеле. Узнав, из какого номера выходил этот тип, детектив развеселился. Дело в том, что там поселилась одна дамочка… ну, из этих, она делала свой бизнес, завлекая любителей боулинга на короткие рандеву. Вот детектив и решил, что человек был ее клиентом. Но немного погодя одна из горничных заметила, что дверь в номер приоткрыта, и заглянула внутрь. И нашла эту дамочку на кровати. Ее зарезали, но как зарезали!
Я перевел дыхание:
— Человек, который только что отсюда выбежал… Он рассказывал о кливлендском маньяке. Я думал, он просто треплется спьяну…
— Это ваша сумка? — Сержант указал на стул.
Я кивнул.
— Откройте ее, — приказал он.
На это потребовалось некоторое время, потому что у меня дрожали руки.
Сержант заглянул внутрь и вздохнул:
— Все в порядке. Мужчина тоже был с сумкой?
Я опять кивнул.
— Значит, он тот, кого мы ищем. Описание портье сходится с описанием газетчика на углу, тот видел, как человек с сумкой шел сюда… И еще, его сумка. Она оставила след. Взгляните на пол… Теперь ясно, что в сумке у него был не мяч?
Комната вдруг закружилась перед моими глазами, и я сел на стул.
Вбежал патрульный. Лицо у него было серо-зеленого цвета.
— Взяли преступника? — спросил сержант.
— То, что от него осталось. Он перелез через стену в конце тупика и, не заметив товарного, спрыгнул прямо на пути.
— Насмерть?
Патрульный кивнул.
— Там сейчас лейтенант. И перевозка. Но его придется буквально соскребать с путей. Пока на месте ничего не найдено, что помогло бы его опознать.
Сержант тихо выругался.
— Что ж, может быть, он просто обыкновенный вор.
— Хэнсон несет сюда его сумку, ее при ударе отбросило в сторону.
В дверях появился патрульный Хэнсон. Сержант взял у него сумку и поставил на стул.
— Такая у него была?
— Да, — ответил я и отвернулся — не хотел смотреть, как сержант открывает сумку. Не хотел видеть их лица. Но все равно услышал испуганные возгласы.
Я хотел уйти, но меня не отпустили: полицейские должны были снять показания.
Пришлось рассказать им все: и об отношении преступника к болельщикам, к убийствам, и об его теории, что выбирать в жертвы надо бродяг, проституток и пьяниц, потому что их не станут искать.
— Звучит странно? Правда? Но я думал, он просто спьяну болтает.
Сержант взглянул на сумку, потом на меня.
— Нет, он говорил серьезно. Вероятно, такая у него была навязчивая идея. Он уехал из города двадцать лет назад, когда стало горячо и полиция вплотную обложила его. Может быть, отправился на войну в Европу и там оставался с оккупационными войсками до конца. Потом его потянуло в этот город на старые дела.
— Почему? — спросил я.
— Кто знает? Может быть, это было его хобби. Игра, которую он себе придумал. Ему нужны были трофеи. Вообразите, какие надо иметь нервы, чтобы такое совершить в отеле, где полно народу. Взять с собой сумку для боулинга, чтобы унести потом в ней голову на сувенир?
Сержант заметил выражение моего лица и положил руку мне на плечо.
— Извините. Я знаю, как вы себя чувствуете, ведь вы только что подверглись риску… Он был, вероятно, самым умным убийцей-психопатом, когда-либо жившим на свете. Так что считайте, вам повезло.
Кивнув, я направился к двери. Я все еще успевал на ночной поезд. И вполне был согласен с сержантом относительно самого умного убийцы. И относительно своего везения.
Я имею в виду, что в последний момент, перед тем как этот идиот выбежал из бара, я отдал ему ту сумку, которая протекала.
И мне дико повезло, что он так и не заметил, как я поменял сумки.
Сразу после Дня труда погода испортилась, и обитатели летних коттеджей потянулись домой. К тому времени как Затерянное озеро начало затягиваться льдом, там остался только Солли Винсент.
Винсент был крупным, толстым мужчиной; ранней весной он купил зимний дом на берегу озера. Он все лето ходил в спортивных шортах кричащих расцветок и, несмотря на то что его никогда не видели охотящимся или ловящим рыбу, каждый выходной приглашал к себе множество гостей из города. Первое, что он сделал, купив дом, — это поставил перед воротами большую табличку с надписью «Сонова Бич». Это возбуждало немалое любопытство у прохожих.[140]
Но лишь с наступлением осени он начал появляться в городе и заводить там знакомства. Он взял себе за правило раз-другой в неделю заглядывать в бар Дока, чтобы перекинуться в карты с завсегдатаями в задней комнате.
Даже после этого Винсент полностью не раскрылся. Он неплохо играл в покер, курил хорошие сигары, но о себе ничего не рассказывал. Как-то раз, когда Спекс Хеннесси задал ему прямой вопрос, он ответил собравшимся, что приехал из Чикаго, где занимался бизнесом. Но Винсент никогда не упоминал, что это был за бизнес.
Он открывал рот лишь для того, чтобы задавать вопросы, и делал это весьма редко до того вечера, когда Спекс Хеннесси вытащил золотую монету и бросил ее на стол.
— Видели когда-нибудь такую штуку? — спросил он, обращаясь к народу.
Никто не ответил. Винсент, протянув руку, взял монету.
— Немецкая, верно? — пробормотал он. — Кто этот парень с бородой — кайзер?
Спекс Хеннесси фыркнул.
— Почти угадал, — ответил он. — Это старик Франц-Иосиф. Он когда-то был главным в Австро-Венгерской империи, сорок пять лет назад. Это мне в банке сказали.
— А откуда она у тебя, из игрового автомата? — поинтересовался Винсент.
Спекс покачал головой:
— Из мешка, а в этом мешке была еще, наверное, тысяча таких же.
После этого Винсент, судя по всему, заинтересовался по-настоящему. Он снова взял монету и повертел ее в своих коротких толстых пальцах.
— Ты собираешься рассказать, что случилось? — спросил он.
Большего поощрения Спексу не требовалось.
— Чертовски забавная штука вышла, — начал он. — В прошлую среду сижу я у себя в конторе, как вдруг появляется эта дамочка и спрашивает, правда ли, что я агент по недвижимости и не найдется ли у меня на продажу дом у озера. И я сказал, конечно, найдется, коттедж Шульца на Затерянном озере. Недурная сделка, со всей обстановкой, весьма выгодно — такой дом да за сущие гроши.
Я уже собрался расписать ей все как надо, но она сказала, что это неважно и лучше бы я показал ей дом. Я ответил, конечно, как насчет завтра, а она мне — а почему бы не сегодня, прямо сейчас?
Ну я привез ее сюда, мы прошлись по дому, и она сказала, что берет его прямо так, как есть. Велела мне повидаться с нотариусом и подготовить бумаги, а сама сказала, что придет в понедельник вечером и все подпишет. И правда она объявилась, волоча за собой этот здоровенный мешок с монетами. Мне пришлось вызвать из банка Хэнка Фелча, чтобы выяснить, что это за монеты и не фальшивые ли они. Оказалось, нормальные, все в порядке. Как чистое золото. — Спекс ухмыльнулся. — Вот так я узнал про Франца-Иосифа. — Он забрал у Винсента монету и спрятал ее в карман. — В любом случае, у тебя там, похоже, появится новая соседка. Дом Шульца всего в полумиле дальше твоего по дороге. И на твоем месте я бы пробежался туда и занял у нее чашку сахару.
Винсент моргнул.
— Так ты думаешь, она при деньгах, а? Спекс покачал головой:
— Может, при деньгах, а может, и нет. Но главное — у нее фигура обалденная. — Он снова ухмыльнулся. — Зовут Хелена Эстергази. Хелена, с «а» на конце. Я видел, как она подписывалась. Разговаривает, как одна из этих венгерских беженцев, — думаю, она тоже одна из них. Графиня, может быть, какая-нибудь аристократка. Вырвалась, наверное, из-за «железного занавеса» и решила найти местечко, где красные ее не отыщут. Конечно, это все только предположения, — она о себе ни словом не обмолвилась. Винсент кивнул и спросил:
— А как она была одета?
— На миллион баксов, — хмыкнул ему в лицо Спекс. — А тебе-то что, никак собрался жениться по расчету? Ну, я тебе скажу, стоит на эту дамочку только взглянуть, и сразу забываешь о всяких там деньгах. Она разговаривает, вроде как эта За За Габор. И похожа на нее, только волосы рыжие. Парень, если бы я не был женатым человеком, я бы…
— Когда она собирается въезжать? — перебил его Винсент.
— Она не сказала. Но я думаю, сразу, через день-два. Винсент зевнул и поднялся.
— Эй, ты же не собираешься выходить из игры, а? Мы только начали…
— Устал я, — объяснил Винсент. — Пора на боковую.
И он пошел домой и отправился на боковую, но не заснул. Он не мог отделаться от мыслей о своей новой соседке.
Вообще-то, Винсент был не слишком доволен тем, что кто-то будет жить поблизости, даже если это окажется прекрасная рыжеволосая беженка. Дело в том, что Винсент сам был в некотором роде беженцем, он переехал на север, чтобы скрыться от людей, и не жаждал никого видеть, кроме немногих избранных друзей, которых летом приглашал на уик-энды. Этим людям Винсент доверял — они были старыми деловыми партнерами. Но всегда существовала опасность нарваться на старых деловых соперников — а подобные встречи были совершенно нежелательны. Ни в коем случае. Некоторые из давних знакомых могли иметь на него зуб, а в бизнесе, которым занимался Винсент, это вело к неприятностям.
Вот почему в ту ночь Винсент спал плохо и вот почему он всегда держал у себя под подушкой небольшой сувенир, оставшийся от старых времен. Всякое может случиться.
Конечно, все звучало вполне правдоподобно; дамочка, скорее всего, и впрямь была беженкой из Венгрии, именно так, как говорил Спекс Хеннесси. И, однако, вся история могла оказаться очень хитрой ловушкой: а вдруг кто-то задумал добраться до Винсента так, чтобы никто ничего не заподозрил?
Винсент решил, что, во всяком случае, стоит не спускать глаз с коттеджа старого Шульца, находившегося дальше по дороге, и поглядеть, что из этого выйдет. Обдумав все, он на следующее утро отправился в город и купил себе отличный бинокль; а еще через день воспользовался им, чтобы наблюдать за фургоном, въехавшим во двор дома Шульца, до которого было полмили.
Листья почти облетели, и из окна кухни Винсента открывался прекрасный вид. Фургон был небольшим, вокруг него сновали только водитель и единственный помощник, перетаскивая в дом кучу коробок и ящиков. Винсент не заметил мебели, и это озадачило его, пока он не вспомнил, что коттедж Шульца продавался вместе с обстановкой. Но оставались еще коробки — по-видимому, довольно тяжелые. Неужели вся эта история — правда и ящики полны золотых монет? Винсент не мог прийти к какому-нибудь решению. Он ждал, когда приедет женщина, но она так и не показалась. Через некоторое время мужчины забрались в свой грузовик и уехали.
Винсент провел на своем наблюдательном посту почти весь день, но ничего больше не произошло. Затем он поджарил себе бифштекс и поужинал, наблюдая, как солнце садится в озеро. И тут заметил свет в одном из окон коттеджа. Должно быть, она проскользнула внутрь, пока он стоял у плиты.
Он вынул бинокль и настроил его. Винсент был здоровым мужчиной с мощными руками, но при виде открывшегося зрелища он едва не выронил бинокль.
Шторы в ее спальне были подняты, и женщина лежала на кровати. Она была нагая — за исключением покрывающих ее тело золотых монет.
Винсент устроился удобнее, оперся локтями на подоконник и, прищурившись, уставился в окуляры.
Ошибки не было — он видел обнаженную женщину, нежащуюся на ложе, усыпанном золотом. Свет мерцал, отражаясь от монет, кожа словно светилась, огненный свет струился от ее длинных золотистых волос. На бледном лице сияли широко открытые глаза. Она была безумно соблазнительна; она ласкала свое тело, осыпая его пригоршнями сверкающего золота, и ее овальное лицо с высокими скулами и полными губами казалось какой-то маской необузданного сладострастия.
И Винсент понял, что это не ловушка, что она не подстава. Она была настоящей беженкой, все было в порядке, но это не имело значения. Значение имело то, как застучала кровь у него в висках, а в горле застыл какой-то комок, а он все смотрел на нее, смотрел на это длинное, гибкое тело, белое, огненно-золотое.
Через некоторое время он заставил себя опустить бинокль. Приказал себе задернуть шторы и дождаться утра, пусть даже ему не суждено заснуть в эту ночь.
Но с первыми лучами солнца он уже был на ногах, тщательно побрился с помощью электрической бритвы, надел двубортное пальто, скрывавшее его живот, и полил себя лосьоном, оставшимся с лета, когда он привозил из города шлюх. В дополнение к этому он нацепил новый галстук и широкую улыбку, затем торопливо направился к коттеджу и постучал в дверь.
Никакого ответа.
Винсент постучал дюжину раз, но никто не подошел. Все шторы были задернуты, изнутри не доносилось ни звука.
Разумеется, он мог бы взломать замок. Если бы он считал ее подставой, то сделал бы это за минуту — в кармане пальто он держал наготове свой сувенир. И если бы его единственной целью были монеты, он тоже взломал бы дверь. Момент был идеальный — она куда-то ушла.
Но он позабыл о ловушках и плевать хотел на деньги. Ему нужна была женщина. Хелена Эстергази. Шикарное имя. Настоящий класс. Наверное, графиня. Волны золотистых волос на ложе из золотых монет…
Подождав немного, Винсент ушел, но весь день сидел у окна и наблюдал. Наблюдал и ждал. Скорее всего, она уехала в город за продуктами. Может быть, зашла в салон красоты. Но она обязательно должна вернуться. Она не может не вернуться. И когда она появится…
На этот раз он упустил ее, потому что вынужден был наконец пойти в ванную — это случилось, когда наступили сумерки. Но, вернувшись на свой пост и заметив свет в ее гостиной, он не сомневался ни мгновения. Он одолел полмили меньше чем за пять минут, выдохся и слегка запыхался. Затем он заставил себя немного подождать на пороге, прежде чем постучать. Наконец его кулак, похожий на окорок, стукнул, и она открыла дверь.
Она стояла на пороге, встревоженно глядя в тьму, и свет, лившийся из комнаты, просвечивал сквозь ее длинный пеньюар, пылал на ее длинных рыжих волосах, рассыпавшихся по плечам.
— Что вам угодно? — пробормотала она.
Винсент проглотил ком в горле. Он не в силах был вымолвить ни слова. Она выглядела как девочка за сотню на ночь; дьявол, какая там сотня — тысяча, миллион. Миллион в золотых монетах, и плащ огненных волос. Он не мог больше ни о чем думать, забыл заготовленные слова, диалог, который так тщательно сочинил заранее.
— Меня зовут Солли Винсент, — услышал он свой голос. — Я ваш сосед, живу немного подальше, у озера. Узнал, что вы приехали, и подумал, что мне следует, ну, словом, представиться.
— Вот как.
Она разглядывала его пристально, без улыбки, не шевелясь, и у него появилось тошнотворное подозрение, что она читает его мысли.
— Вас зовут Эстергази, верно? Мне говорили, что вы из Венгрии, что-то в этом духе. Ну, и я подумал, что вам здесь одиноко, вы еще не устроились как следует, и…
— Я вполне довольна этим местом. — Она по-прежнему не улыбалась и не двигалась. Лишь смотрела, словно статуя; холодная, бесчувственная, чертовски прекрасная статуя.
— Рад слышать. Но я просто хотел предложить зайти ко мне, познакомиться, что ли. У меня есть немного токайского и большой проигрыватель, ну, вы знаете, классическая музыка. Мне кажется, там даже была эта штука, эта «Венгерская рапсодия», и… Что такого он ляпнул?
Она внезапно рассмеялась. Смеялись ее губы, ее горло, все ее тело, все, кроме ледяных зеленых глаз.
Затем она прекратила смеяться и заговорила, и голос ее тоже был ледяным.
— Нет, спасибо, — сказала она. — Как я и сказала, я довольна этим местом. Все, что мне нужно, — это покой.
— Что ж, может быть, как-нибудь в следующий раз…
— Повторяю еще раз. Я не желаю, чтобы меня беспокоили. Ни сейчас, ни потом. Спокойной ночи, мистер.
Дверь закрылась.
Она даже не запомнила его имени. Эта самодовольная шлюха не потрудилась запомнить его имя. Или она сказала так нарочно. Чтобы унизить его — как унизила, захлопнув дверь у него перед носом.
Что ж, никто не может безнаказанно унижать Солли Винсента. Он не позволял этого в старые времена, не позволит и теперь.
Он отправился обратно и, придя домой, снова стал самим собой. Он не старомодный дурак, торчащий у ее порога со шляпой в руках, словно торговец щетками. И не ничтожество, подсматривающее за ней в бинокль, как подросток, у которого загорелось в штанах.
Он Солли Винсент, и ей не нужно запоминать его имя, если она не хочет. Он покажет ей, кто он такой. И покажет, дьявол ее побери, скоро.
Этой ночью, лежа в постели, он все обдумал. Наверное, он избежал кучи неприятностей, не став с ней связываться. Пусть она и классная телка, но все-таки настоящая чокнутая. Сумасшедшая иностранка, разъезжающая повсюду с кучей монет. Все эти венгры задрипанные, эти беженцы — все они шизики. Одному богу известно, что случилось бы, если бы он спутался с ней. Ну и пусть — ему не нужна женщина. Мужик всегда может найти себе женщину, особенно если у него есть деньги.
Деньги. Вот что важно. У нее есть деньги. Он видел их. Наверное, эти ящики были полны золота. Неудивительно, что она тут прячется: если красные пронюхают про ее добычу, они будут тут как тут. Вот как он представлял себе это, так же как и Спекс Хеннесси, агент по недвижимости. Так почему бы и нет?
Весь план мгновенно сложился в его голове. Он позвонит кое-каким знакомым в город — скорее всего, Карни и Фромкину, они смогут продать все, даже золотые монеты. Обстановка самая подходящая! Женщина совершенно одна, никого вокруг в радиусе трех миль; когда все закончится, никто не станет задавать вопросов. Все будет выглядеть так, будто появились красные, разгромили ее пристанище и унесли денежки. А кроме того, ему хотелось увидеть выражение ее лица, когда он вломится в дверь…
Он мог представить его.
Он представлял ее себе весь следующий день, когда звонил Карни и Фромкину и просил их приехать около девяти.
— Есть для вас небольшое дельце, — сообщил он. — Расскажу, когда увидимся.
И когда они появились, ее лицо все еще стояло у него перед глазами. Он настолько углубился в свои мысли, что Фромкин и Карни заметили, что с ним не все ладно.
— Что тут у тебя? — поинтересовался Карни. Винсент только рассмеялся.
— Надеюсь, у вашего «кадиллака» хорошие рессоры, — ответил он. — Возможно, вам придется тащить в город немалый груз.
— Ну? — настаивал Фромкин.
— Не спрашивайте. У меня есть кое-какое добро, хочу его продать.
— Где оно?
— Я сейчас за ним схожу.
Больше он ничего не сказал. Велел им тихо сидеть в доме и ждать его возвращения. Они могут угоститься выпивкой, если хотят. Он будет через полчаса или около этого.
Затем Винсент ушел. Он не намекнул им, куда направляется, и специально обошел вокруг дома, на тот случай, если бы они вздумали подсматривать. Затем, пройдя обратно по собственным следам, пошел по улице к коттеджу. В окне спальни мерцал свет — настало время блудному сыну вернуться домой.
Теперь он мог дать себе волю, вообразить все. Как она будет выглядеть, когда откроет дверь, как она будет выглядеть, когда он схватит ее халат и сорвет его, как она будет выглядеть, когда…
Он даже забыл о золоте. Ну что ж, деньги не имеют значения. Дьявол с ними, с деньгами. Он их тоже получит, да, но самое важное — не это. Он покажет ей, кто он такой. Она узнает это, прежде чем умрет.
Винсент усмехнулся. Его усмешка стала еще шире, когда он заметил, что свет в спальне замигал и погас. Она собирается ложиться спать на своем золотом ложе. Тем лучше. Теперь ему не придется даже стучать. Он просто взломает замок, взломает очень тихо и застанет ее врасплох.
Но оказалось, что даже в этом не было необходимости. Дверь была не заперта. Винсент очень осторожно вошел, ступая на цыпочках; в окно светила луна, помогая ему найти дорогу, и в горле его снова появился этот комок, но на этот раз не от растерянности. Он прекрасно понимал, что делает и что собирается сделать. Он задыхался от возбуждения: он представлял ее лежащей там, на кровати, обнаженной, на груде золота.
Он видел ее.
Винсент открыл дверь спальни; штора была поднята, и лунный свет падал на кровать, на белое тело, огненные волосы и мерцающее золото, и это было еще лучше, чем он представлял себе, потому что это было настоящее.
Затем ледяные зеленые глаза открылись и уставились на него, как тогда, у двери. Но внезапно что-то переменилось. В зеленых глазах загорелся огонь, и она, улыбаясь, протянула к нему руки. Шизики? Может, и так. Может быть, развлечения с золотом возбудили ее. Это не имело значения. Значение имели лишь ее руки, ее волосы, подобные огненному плащу, и горячие губы, из которых вырывалось тяжелое дыхание. Он знал лишь то, что золото здесь, что она здесь и что он получит и то и другое — сначала женщину, а затем деньги. Он рванул свою одежду и, тяжело дыша, набросился на нее. Она каталась и извивалась, руки его скользили по монетам, а затем ногти его вонзились в грязь. Грязь…
В ее кровати была земля. Он нащупал ее, почувствовал ее запах — и внезапно женщина набросилась на него и прижала к кровати, и он ткнулся лицом в грязь, а она скрутила ему руки за спиной. Он попытался подняться, но она оказалась очень сильной, и ее холодные пальцы плотно сжали его запястья. Он хотел было сесть, но слишком поздно: она ударила его каким-то предметом. Чем-то тяжелым и холодным, она достала это у него из кармана. «Мой собственный пистолет», — мелькнуло у него.
Должно быть, он на минуту потерял сознание, потому что, очнувшись, почувствовал бегущую по щеке струйку и ее язык, слизывающий кровь.
Она усадила его в углу и очень крепко привязала его руки и ноги к ножке кровати. Он не мог пошевелиться. Он знал, что не может, но пытался, одному богу известно, как пытался. В комнате сильно пахло землей. Запах исходил от кровати и от ее тела. Она, обнаженная, облизывала его лицо. И смеялась.
— Ты все-таки пришел, а? — прошептала она. — Ты не мог не прийти, верно? Что ж, ты здесь. Здесь ты и останешься. Будешь у меня вместо домашнего животного. Ты большой, жирный. Ты протянешь долго, очень долго.
Винсент попытался убрать голову. Она снова рассмеялась.
— Все произошло не так, как ты планировал, не правда ли? Я знаю, зачем ты вернулся. За золотом. Золото и землю я привезла с собой, чтобы спать на них, как делала у себя на родине. Я сплю на них целый день, но ночью бодрствую. И я знала, что, когда я проснусь, ты будешь здесь. Никто никогда не найдет нас, не помешает нам. Хорошо, что ты такой сильный. Много ночей пройдет, прежде чем я покончу с тобой.
Винсент обрел дар речи.
— Нет, — прохрипел он. — Я не думал… Ты издеваешься надо мной, ты беженка…
Она опять расхохоталась:
— Да. Я беженка. Но не политическая.
Она убрала язык, и Винсент увидел клыки. Ее длинные белые клыки, сверкающие в лунном свете, приближающиеся к его шее…
Карни и Фромкин, ожидавшие в доме, собирались садиться в «кадиллак».
— Он не появится, точно, — сказал Карни. — Смоемся, пока не началась какая-нибудь заваруха. Что бы он там ни задумал, дело сорвалось. Я понял, что сорвется, сразу, когда увидел его лицо. Он странно выглядел, словно чокнутый.
— Да уж, — согласился Фромкин. — Что-то не в порядке со стариной Винсентом, это точно. Хотел бы я знать, чем он занимался в последнее время.
Шерри заметила первая.
В восемь часов я повстречался с ней у ворот женского общежития. Никогда не забуду, как ее глаза, наткнувшись на меня, полезли на лоб.
— Почему, Дик?.. — только и смогла выдать она. — Ты отпустил волосы!
Ничего не смог поделать — залился краской, что твоя свекла.
— Угу, — пробормотал. — Что-то вроде того, да.
Ее взгляд сделался еще отмороженнее.
— И что это на тебе такое надето?
— Двубортный костюм, — поясняю. — Разжился им в минувшие выходные, по пути домой. Подумал, что… хм, буду
—
Я пожал плечами.
— Увы. Но раз уж мы всего-то собираемся вместе позавтракать, особого повода для шума нет, правда? — Мне не хотелось смотреть ей в глаза, и я с живым интересом уставился на часы. — Слушай, уже за восемь перевалило, а у меня в девять дела. Пошли поскорее.
Она не среагировала, так что пришлось брать ее за руку и вести к аптеке на углу. Там было людно — как и всегда. Самый большой экран гремел за прилавком, но почти в каждой кабинке был свой, маленький. Только две дальние обходились без оного — посему пустовали. Конечно же, никто не хочет сидеть там, где ничего не видно. Прямо в эту минуту Гудила Блэйк выдавал класс — рекламировал Экстра-Колу.
Шерри скорчила рожицу.
— Придется ждать, пока кто-то уйдет, — протянула она.
— На это у меня нет времени, — напомнил ей я. — Пошли в задки.
Я усадил ее, прежде чем она успела возразить, и довольно скоро подошла официантка с двумя кружками кофе.
— Что еще будем? — поинтересовалась она.
— Круассанчик, — попросила Шерри.
Официантка вопросительно взглянула на меня. Я качнул головой:
— Нет, мне, пожалуйста, вареное яйцо. И этот кофе можете унести, я его не заказывал.
— Не хотите кофе?
— Лучше какао.
Они обе уставились на меня.
— Дик, что с тобой? Ты болеешь? — осторожно спросила Шерри.
— Нет, я в порядке. Просто хочу разнообразить меню. Разве есть такой закон, по которому круассан и кофе — это твой завтрак до скончания жизни?
— Но у всех…
— Я не «все». Я — это я.
Официантка, пробормотав что-то под нос, ушла. Гудила Блэйк закончил распевать оду Экстра-Коле, и кто-то скормил экрану монетки за следующую песенку. Гудилу Блэйка сменил Пушила Флюк, воспевающий мягкость Ульра-Вельвета. Мотивчик был хоть куда, но Шерри не слушала.
— Дик, что стряслось?
Я вздохнул.
— Давай потом об этом поговорим, а? Просто я так решил. Надоело быть таким, как все в этом студгородке. Одна и та же одежда, одна и та же еда, одна и та же фоновая музыка, даже мысли — и те одни и те же. В конце концов, ну хочется мне поэкспериментировать.
— Поэксперементировать? Может, тебе к наставнику сходить стоит?
— Да в порядке я. Просто выражаю мелкий протест.
— Протест? — Шерри вспыхнула, разве что не задымилась. — Я хочу, чтобы ты сейчас же пошел в парикмахерскую и постригся достойным ежиком! И оделся нормально, а не как клоун! Если думаешь, что в таком виде я с тобой пойду на игру — ошибаешься!
— Я думал, мы пропустим игру, — сказал ей я. — Сама подумай, кому она нужна? Ну гоняют две банды обезьян дутый шар из свинячьей кожи… — Шерри еще не знала, что это — цветочки, а вот дальше пошли ягодки. — Кроме того, добраться до стадиона нам теперь будет непросто. Я продал машину.
—
— Вчера. Прогулки — хорошая тренировка. Коль скоро я почти все время тут, в студгородке, сдалась мне эта машина в принципе?
— Но у
Хорошенько ее завело. Кто-то заплатил за третий музыкальный номер, заголосил Кутила Майлз, и конца фразы Шерри я не услышал. Зато увидел, как она рывком поднимается из-за стола.
— Эй, — взволновался я, — а как же твой завтрак?
— Ничего, я не голодна, — всхлипнула она. — Можешь не вставать! Видеть тебя больше не хочу-у-у!
— Но Шерри…
И она убежала. С экрана Кутила Майлз в компании симфонического оркестра, в хитрых декорациях, воспроизводивших нутро тонкой кишки, выводил последнюю грандиозную ноту рекламы Язва-Зельцера.
По идее, мне это все должно было быть интересно — уверен, на следующем занятии по потребительской мотивации профессор задаст пару-тройку вопросов по поводу, — но мне было наплевать и на это, и на еду, которую мне принесли. Вареное яйцо на вкус было ужасным.
Так что, не дожидаясь какао, я вышел на улицу и поспешил к зданию администрации. Шерри я солгал — в мои планы таки входило посещение наставника, старика Гастингса. Его офис был в трех кварталах отсюда. Пройти пешком такое расстояние оказалось довольно забавным опытом, и я то и дело ловил на себе, одиноко бредущем вдоль кромки тротуара, взгляды людей из окон проезжающих мимо автомобилей.
На середине пути я заметил еще одного парня, идущего по улице. Похоже, Марк Сойер — хотя, стопроцентной уверенности у меня не было. Нам с Марком все время не о чем было говорить друг с другом. Конкретно с ним вообще мало кто разговаривал.
В конце концов, важен был сейчас не Марк, а старик Гастингс.
Секретарша указала мне дорогу. Гастингс сидел в своем кабинете, попыхивая трубкой. Едва я вошел, он улыбнулся. В кабинете стоял экран с кабельным — не иначе как крутили трансляцию с какого-нибудь урока, — но старик отвернулся от него, когда я уселся в кресло напротив.
— Ну, в чем дело, Дик? — спросил он.
Я пожал плечами.
— Нет никакого
— Ты ведь уже старшекурсник, да, Дик? — уточнил он, все так же улыбаясь сквозь клубы трубочного дыма.
— Как будто вы не знаете. — Я указал на стол. — Перед вами лежит мое дело.
Старик Гастингс и глазом не моргнул.
— Прости, по привычке спрашиваю, — объяснился он. — Держу пари, твой отец тоже этим страдает. Он ведь из видных управленцев Снабжения, да?
— Президент, — уточнил я. — Какое отношение это имеет к делу?
— Если б я знал. — Гастингс выплюнул свою еретическую трубку и достал обычную сигарету с противораковым фильтром. — Поставь себя на минутку в мое положение. Вот прекрасный студент, больше трех лет ведущий отличную работу, с рейтингом в девяносто пять процентов. Отлично адаптирующийся, абсолютно нормальный, неагрессивный. Кого ни спроси — идеальный будущий управленец. Уж я-то знаю — я просмотрел твое личное дело семестр за семестром. В общем, вот он ты, — он указал на папку, — отлично справляешься с административным курсом, в следующем году выпускаешься и идешь по стопам отца. И вот он ты, — он ткнул пальцем в меня, — вдруг приходишь ко мне и говоришь, что хочешь бросить этот курс, заменить его факультативами. Какими, позволь узнать?
— Ну, английской литературой, к примеру.
— Ты хочешь сказать, расширенным курсом копирайтера?
— Нет, я имею в виду именно английскую литературу. Из блока гуманитарных наук. Такое есть в моем списке дисциплин.
Гастингс усмехнулся.
— Дик, этот список у тебя с первого года? Он уже давно как устарел. В прошлом семестре мы упразднили весь гуманитарный блок. Разве ты не читал об этом в газете? Уверен, они давали заметку. У нас государственный университет, а не частный колледж. Там, наверху, решили не распускать средства на изыски.
— А как поживает философия? — спросил я.
— Упразднена, — пробормотал он, более не улыбаясь. — Не говори мне, что и об этом не слышал. Мы уволили профессора Готкина в год твоего поступления. Был у нас такой выскочка-интеллигент…
— Я-то думал… то есть, я
— К сожалению, у университета нет никаких средств, могущих заставить этого человека переселиться куда-нибудь еще, но уверяю тебя, с профессором Готкиным нас больше ничто не связывает.
— Разве студенты не ходят к нему на частные семинары?
Гастингс затушил свою сигарету.
— Хватит ходить вокруг да около, Дик, — произнес он. — Вы виделись с Готкиным? Это он внушил вам идею о смене курса? Говорите правду, живо.
— Я не на суде.
— Пока — нет.
Я вытаращился на него.
— Это что, преступление — изучение философии?
— Не валяй дурака, Дик. Конечно же, это не преступление. Не большее, чем, скажем, изучение истории России. Нет, если цель подобного изучения — убедиться в бесперспективности коммунизма. Но предположим, что такой вот разумной, четкой цели у тебя нет, и движет тобой праздное любопытство. Что тогда? Сознательно ли, бессознательно — ты откроешь свой разум опасным идеям. И тогда исследование твое может попасть под уголовную статью. Понимаешь теперь? То же самое справедливо и для философии, и для всех этих прочих маргинальных предметов. Они — отрава, Дик. Отрава, не иначе.
Гастингс подошел к окну.
— Двести миллионов человек, — пробормотал он. — Двести миллионов сегодня, а в следующем поколении будет все триста. Для каждого — цели, потребности, стимулы. Каждый играет жизненно важную роль для нашей экономики — роль потребителя. Каждый зависит от навыков и умений узкой группы специалистов, обученных обозначить цель, предвосхитить потребность, выработать стимулы. И наша работа здесь — создание таких специалистов. Ты сможешь стать одним из них. Разве это для тебя — недостаточно позитивный вызов? Зачем тебе эта философия — сплошь противоречия, сплошь иллюзии?
— Не знаю, — ответил я. — И не смогу узнать, пока не подступлюсь.
Гастингс нахмурился.
— Что ж, тогда — вот тебе последний довод: этим утром, после твоего звонка, я, взяв на себя определенную долю ответственности, связался с твоим отцом. Он сказал, чтобы я ни при каких обстоятельствах не допустил того, чтобы ты сменил курс.
— А я ведь могу настоять на слушании. До декана дело довести.
— Пожалуйста. — Он поднялся из-за стола, подошел ко мне, положил узловатую руку мне на плечо. — Ты сам знаешь, чем это обернется. У меня к тебе есть контрпредложение. Похоже, ты над этим всем долго думал. Возможно, подвергся какому-то стороннему влиянию, о котором даже не хочешь сказать. Это — твое дело. Но, с другой стороны, я твой наставник, и твое психическое здоровье тоже в моей компетенции. Так вот оно, мое сугубо наставническое предложение: возьми двухнедельный отпуск и ложись в больницу. Позволь мне управлять твоим лечением. У нас есть специальная терапия. Медикаментозный гипноз. Все в высшей степени бесконфликтно — как только ты назовешь имена этих людей, студентов или преподавателей, что напичкали тебя этой факультативной чепухой, мы выведем тебя из него, и никакой вины ты за собой не почувствуешь. Процесс открытый и честный. Уверен, так твоя проблема решится.
Я сбросил его руку. Прекрасно понимая, что его секретарше все слышно через открытую дверь, я закричал:
— Ладно, черт с вами! Говорите моему отцу все, что хотите! Скажите ему, что он выростил паршивого асоциала-интеллигентишку — мне наплевать! Тоже мне психолог сыскался!
И я выбежал из его кабинета.
Придя к себе, я стал ждать. Три раза звонил телефон, и всякий раз, узнавая голос отца, я вешал трубку.
Ребята пришли с занятий около полудня. Я слышал их шаги в коридоре. Никто не задержался у моих дверей — слухи расползаются быстро.
В час дня, когда большинство вернулось в классы, я открыл дверь.
Высокий тощий парень в очках стоял на пороге и хлопал глазами. Сначала я даже не узнал его.
— Эм… Марк Сойер, — представился он.
— Заходи, присаживайся.
— Я слышал о тебе утром.
— А кто не слышал? — ухмыльнулся я. — Не говори, что пришел пожалеть меня.
— Нет. Я пришел порадоваться за тебя. — Он улыбнулся мне. — Знаешь, я удивлен!
— Чему тут удивляться? — пожал плечами я. — Рано или поздно всякому мужскому терпению приходит конец. Сам знаешь.
— Да, знаю. Но почему-то я никогда не думал, что и ты до всего дойдешь. Никто из нас не думал.
— Нас?
Он помешкал.
— Ну, мы с тобой — не единственные.
Я заставил себя улыбнуться.
— Так и знал. Тут ведь больше двадцати тысяч студентов. Забавно осознавать, что ты, быть может, единственный, кого уже тошнит от круассанов по утрам.
— Понимаю. — Он еще немного помешкал. — Ты уверен, что это не просто нервы?
— Слушай, Сойер. В минувшие шесть часов я поссорился с Шерри, разозлил отца и послал Гастингса куда подальше. Скорее всего, до конца недели меня вышвырнут. По-твоему, тут все объясняется шаловливыми нервишками?
— Не думаю. — Он встал. — Как насчет пройтись кое-куда этим вечером? Познакомлю тебя еще с нашими. Мы обычно собираемся пару-тройку раз на неделе, на дружественной территории.
— Что ж…
— Думаю, тебе будет интересно. После восьми — у профессора Готкина.
Марк ушел, и остаток дня прошел спокойно — если не считать того, что у меня разболелся живот, и на ужин я не пошел. Выждав темноты, я тенью выскользнул из общежития и направился к дому профессора Готкина.
Я шел в тени аллей, гадая, не в ней ли привыкли прятаться все они — радикалы, коммунисты, интеллигентишки. Одиночество вдруг объяло меня. Все осталось позади — и машины, паркующиеся на улицах, с их клаксонами и радиоприемниками, и веселые людские голоса. Здесь, в аллее, был я один — бредущий неверным шагом
И вот показался большой старинный дом профессора Готкина — и моему одиночеству пришел конец. Марк Сойер встретил меня у дверей с протянутой рукой — и втащил внутрь. Мы пронеслись по коридорам, миновали двойные двери, ворвались в старомодно обставленную комнату — нежданно яркий свет, исходивший от люстры с доисторическими лампами накаливания, ударил меня по глазам. Ни одного телесветильника. Ни одного экрана вообще. Одна лишь мебель музейного вида — мягкие кресла, большие диваны, сплошь доатомная эра.
Готкин собственной персоной подошел ко мне и протянул руку. Он и сам напоминал музейный экспонат. У ннго были длинные, густые седые волосы и самые странные очки из всех, мною виденных — совсем лишенные оправы.
Еще больше меня удивили ребята, которым он меня представил. В комнате собралась добрая дюжина студентов, и с каждым я был познакомлен лично. Не знаю, чего я, в самом деле, ожидал. Наверное, того, что все они будут похожи на Марка Сойера. Но в этой толпе законченным чудиком выглядел лишь он один — все остальные смотрелись привычно. Кто-то даже носил форму Снабжения. Были тут и три девушки, и я содрогнулся, когда понял, что уже знаю их: две были подружками Шерри, третья — прошлогодней королевой бала. Все вели себя спокойно и уверенно, все улыбались мне, но, думаю, ни от кого не укрылись мои вылившиеся в разочарование неоправданные ожидания.
Профессор Готкин указал мне на большое кресло. Выглядело оно ужасно непрактичным и испорченным излишествами, но сидеть в нем было комфортно.
— Рад, что вы с нами, — сказал он. — Мистер Сойер рассказал нам о вас.
Марк склонился над моим плечом:
— Думаю, ты не возражаешь? Я пересказал наш разговор им.
— Спасибо, — кивнул я. — Теперь мне не придется много говорить.
— Скажите нам лишь одно, — включился профессор. — Каковы ваши планы на будущее?
— Ну, я думаю, лучше мне бросить учебу прежде, чем они соберут слушание и выдворят меня силой. Придется искать работу. Мой отец, конечно, будет взбешен…
— Какую работу вы будете искать?
Я подумал немного.
— Пойду на фабрику, пожалуй. Старый-добрый ручной труд. Выше ведь мне не забраться — отсюда сразу настучат. В конце концов, пять-шесть часов в день — не так уж плохо. Зато у меня будут уверенность и свобода.
— Уверенность и свобода, — фыркнула прошлогодняя королева бала. — Это точно ты говорил о круассанах к завтраку, от которых тошнит?
— А что не так?
—
— Ну…
— Как раб. Раб в плену у безликой толпы, которая только и делает, что ест, пьет и следует примитивным рефлексам. Тебе грозит маленькая навязанная жизнь в навязанном доме с навязанной женой и навязанными же детишками. Ты с административного курса? Тогда точно проходил мотивационные технологии. Как думаешь, для чего тебя всему этому учат? Применять на потребителях и против потребителей; а кто они — потребители? Рабочие фабрик Снабжения, та самая инертная масса конформистов и прислужников конформизма, что тебе так претят. И ты думаешь, что решишь проблему, пополнив их ряды? Не смеши!
— А что мне тогда делать? — задался резонным вопросом я.
Профессор Готкин выступил вперед.
— Это обсуждалось здесь уже не раз. Мы советуем вам остаться здесь, в университете.
— Но я не могу. В смысле, они не дадут мне сменить курс.
— В этом-то все и дело, — покачал головой Готкин. — Ты не будешь менять курс. Ты вернешься, извинишься перед всеми, возьмешь неделю каникул, чтобы подлечить нервы, и вернешься к своим занятиям.
Поначалу я даже своим ушам не поверил.
— То есть, мне просто продолжать делать свои дела? Выпуститься в следующем году, идти в Снабжение, купить ранчо, жениться на какой-нибудь девице, которую мне подсунет отец, чтобы та пилила мне нервы до тех пор, пока я не заработаю на ранчо побольше? Разъезжать на машине до полного ожирения и дождаться того момента, когда меня грохнет сердечный приступ, а потом дать им свезти мой труп на кладбище в миленьком катафалке? Таким вы видите решение проблемы?
— Это лишь необходимый шаг на пути к решению, — сказал Марк Сойер.
— Не понимаю.
— Все сказанное тобой, по сути, не ново. Все, кто сейчас в этой комнате, говорили когда-то примерно то же самое — даже слова не сильно различались. Но все мы до сих пор учимся. Все получим диплом, займем предназначенные нам рабочие места и сделаем все возможное, чтобы выбиться на позиции влияния. Разве не понимаешь? В этом вся суть!
— Суть чего?
— Суть восстания. Проникновение в тыл противника — единственный шанс меньшинства на победу над противником. Такова идея профессора Готкина.
Тот улыбнулся.
— Она не моя. Я позаимствовал ее у коммунистов.
— А, так вы коммунист? — оживился я.
— Не совсем. Коммунист — это последователь политической доктрины, основанной на полном равенстве, общественной собственности на средства производства, и всемирной революции с применением, если необходимо, военных мер.
— Обычно их определяют иначе.
Готкин нахмурился.
— Конечно же. Я и забыл, что этому определению больше не учат. Для вас коммунист — это кто-то, чьи идеи отличаются от идей большинства… или, скорее, от идей, внушенных большинству. Коммунист — это интеллигентишка. Интеллигентишка — это индивидуалист. А индивидуалист — это психопат. Как-то так, да?
— Как-то так.
— И вы полагаете, что любое выражение непохожести и расхождение во вкусах с доминирующим большинством автоматически сигнализирует о неспособности личности встроиться в общество?
— Полагаю, да.
— Тем не менее, ты прозреваешь и в себе эту неспособность? — Его хмурое лицо разгладила улыбка. — Можешь даже не отвечать, Дик. Мы все чувствуем то же самое. Только мы больше не стыдимся себя. История всех великих народов — это история постоянных восстаний. Восстания добыли нам свободу, расширили наши горизонты, дали толчок интеллектуальному развитию, прогрессу. И лишь в последние годы мы сбились с первоначального пути, выстроив подобие философии вокруг всеядной экономики, что зависит от непрестанного, самодостаточного потребительства. Лишь в последние годы мы пришли к тому, что быть другим — стыдно. Что индивидуальность — это порок, неприемлемый современным обществом. Я уверенно говорю об этом, потому что застал эпоху перемен. Описанная мной доктрина была якобы необходимой во время войны, но когда последние выстрелы затихли, мы от нее почему-то не отказались. СМИ всецело посвятили себя продвижению массового товара к массовой аудитории. А там оставался лишь шаг до продвижения
— Но что хорошего даст мое возвращение к учебе? Как я смогу вам помочь?
— Внедрившись, — сказал профессор. — Разве не понимаешь? Мы все это сделаем. Конечно, процесс небыстрый, но плоды принесет. Если в течение десяти или даже двадцати лет каждый студент в этой комнате достигнет значимой должности, появиться реальный шанс сменить общественный курс. Законодатель здесь, банкир там, хозяйственник, рекламный магнат, владелец газеты, телепродюсер — люди, способные влиять на ключевые решения сверху…
Я окинул взглядом присутствующих.
— Так нас тут всего-то одиннадцать, — подвел черту. — Капля в море.
Марк Сойер кашлянул.
— Ты будешь удивлен, если узнаешь, сколько нас на самом деле, — сказал он мне. — Не все сегодня здесь. Держу пари, человек пятьдесят в этом студгородке — точно наши.
— Пятьдесят из двадцати трех тысяч студентов?
— Пятьдесят лучших. Пятьдесят светлых умов. И наш студгородок — не единственный в стране. — Профессор Готкин выпрямился. — С поры моей отставки — с поры увольнения, если быть точным, — я не сидел, сложа руки. Мои связи с коллегами по всей стране сослужили мне хорошую службу. Подобные этой группы есть и в школах, и в местах, где менее всего ожидаешь — в армейских лагерях, профсоюзах, студенческих организациях. Большинство наших последователей молоды, как и вы. И именно из молодых сформируется наша реальная сила в будущем. Но даже сейчас у нас есть сторонники в высших сферах. Удивит ли вас тот факт, что к нашим рядам примкнули несколько ключевых педагогов? И не менее шести конгрессменов? Двое «индустриальных психологов», специализирующихся на мотивационых технологиях? — Готкин усмехнулся. — Не такие уж мы и беспомощные. Но работы предстоит еще много, и нам нужна любая помощь. Нам нужы такие, как вы, Дик. Понимаете?
Меня вдруг одолели сомнения.
— Откуда мне знать, правду ли вы говорите?
— Резонный вопрос. И я очень рад, что вы его задали. Мне доступны некоторые списки. Вы можете узнать имена… могу я назвать их коллегами-интеллигентами? Да, имена тех, кто поддерживает нас здесь, в университете. По случаю я познакомлю вас с другими участниками движения во внешнем мире. Мы надеемся, в конечном итоге, сформировать в будущем маленькие группировки в отдельных отраслях и профессиях.
— Вы уверены, что не собираетесь начать революцию?
— Разумеется, собираемся! Но то будет не вооруженная революция. Мы не собираемся свергать правительство насилием. Наш мятеж — долгий, но и перспективы наши — далеко идущие. То будет революция идей. Мы собираемся оградить общество от влияния марионеточников и марионеток и укрепить образцом сильную и свободную личность. Вы с нами?
Я кивнул.
— Что я могу сделать? С чего начать?
— Возвращайтесь к наставнику. Извинитесь перед ним. Скажите, что поссорились с девушкой. Что у вас расшалились нервы. Если он посоветует вам отдых или лечение, согласитесь. Но только не на медикаментозный гипноз — вы понимаете, почему.
Я кивнул.
— Затем вернитесь к занятиям. И живите так, как жили до этого. Сомневаюсь, что с этим возникнут проблемы. У вас блестящее личное дело.
Я поднялся.
— А какие-либо более, ну, конкретные действия? В смысле, у вас разве нет каких-нибудь планов на студгородок?
— Подпольное движение или саботаж? — Профессор Готкин покачал головой. — К такому мы еще не готовы. Через несколько лет, быть может… когда наша группа станет сильнее. Пока все, чем мы занимаемся — это вербовка. На этом поприще вы, быть может, тоже пригодитесь. Нам следует продумать системный способ привлечения потенциальных новобранцев.
— Будут ли еще встречи?
— Да, но четкого графика нет. Мы не должны привлекать внимание. Да, и вот еще что: нецелесообразно собираться в группы или открыто общаться вне этих стен. Уведомление о следующей встрече придет к вам с одним из ваших коллег. Поэтому лучше бы вам запомнить их имена.
— Отличная идея. — Я сделал по комнате круг почета, обменявшись со всеми рукопожатием и попросив повторить его или ее имя лично еще разок.
— Не забудете? — спросил Готкин.
— Ну уж нет.
— Тогда ждите весточек.
— Вы тоже. Я еще вернусь.
И где-то спустя неделю я взаправду вернулся. Много чего произошло за это время. Я повидался со стариком Гастингсом и с деканом. И с моим отцом тоже. Он свез меня на два денька — показаться кое-кому. В дом Готкина я вернулся не один, а с офицерами госбезопасности за спиной.
Мы поймали пятнадцать паршивых интеллигентишек прямо там и прямо тогда. И, конечно же, наложили руку на тайные списки этой крысы, Готкинса. Всех подрывников студгородка вычислили и изолировали, и каково же было мое удивление, когда среди них взаправду оказалось несколько по-настоящему крупных шишек.
Мне сказали, таких по всей стране оказалось немало. Вышел нехилый такой скандал — думаю, вы и сами обо всем прочитали в газетах.
Разумеется, это не была целиком и полностью моя идея. Я позаимствовал ее у папы — посоветовался с ним, едва прознав про какую-то коммунистическую шушеру, устроившую подпольную возню. Папа даже снабдил меня портативным диктофоном, который я спрятал в одежде перед первым походом в дом Готкина. Так что как бы они все не отпирались, как бы ни отрицали доказательства — все есть на пленке. Их голоса. Их имена.
Пока против них не выдвинуты конкретные обвинения, но это пока. Папа хорошо ладит с нужными людьми. Говорит, что всего за пару недель Конгресс собирается продавить закон об измене — по этой статье всю шаечку и накроют. Конечно, он будет иметь и обратную силу. Поговаривают даже о какой-то поправке к Конституции Специально-для-Интеллигентишек.
А я вот рад, что все закончилось. Не очень-то и весело изображать из себя психа, пусть даже недолго. Ужасно, на самом деле. И как они только так жили — в одиночестве, со всеми этими иллюзиями и противоречиями?
Ай, ладно: все позади, я вернулся к учебе, Шерри вернулась ко мне, папа купил мне новый «кабрио», и в глазах общества я что-то вроде героя.
Не удивлюсь, если меня признают президентом выпуска-1978.
Вечер того дня выдался невероятным. Я сидел в баре — было где-то десять вечера, — и слушал Майка-Быстрохода. Быть может, называя тот вечер невероятным, я где-то перегибаю палку… но просто именно тогда Майк на моих глазах ни много ни мало спас мир — такое, согласитесь, не каждый день случается.
Майк был первоклассным барменом, и не было ничего удивительного в том, что именно на его плечи легла миссия по спасению мира. Вокруг него вечно собирались умники всех сортов — психологи, учителя и, что особенно примечательно, женщины-коммивояжеры. Все они заявлялись в бар с единственной целью — приобщиться к сиянию светлой головы Майка-Быстрохода. Вот и в тот вечер он собрал целую толпу, в которую — вот уж диво! — затесался сам Зигмунд-Изнаночник. Как я потом узнал, в баре Майка он бывал частенько — обсуждал всякие профессиональные деформации.
Бармены — несомненно, лучшие психологи в мире, — утверждал Зигмунд, — К ним потенциальные пациенты валят валом каждый день, а к нам — хорошо если два раза на неделе. Майк, вы для меня — истинное спасение. Могу я заручиться на сегодня вашей помощью?
Майк-Быстроход улыбнулся и кивнул.
— Конечно, я вам помогу. Так, говорите, навязчивый образ? Это чепуха, дружище. Вы лучше послушайте свежий анекдот: заходит как-то иностранец в бар…
Похоже, именно тогда я перестал их слушать и обратил внимание на радио, что было настроено на бейсбольный комментарий. «Бродяги Бостона» одерживали верх в девятом иннинге, и комментатор явно был готов это признать, как внезапно начался самый смак.
— Мы вынуждены прервать трансляцию для оповещения повышенной важности…
В баре все сразу притихли и обратились в слух — бейсбол ведь без крайней нужды прерывать не станут.
— Изобретено лекарство от рака, — предположил я.
— Нас атаковали из-за океана, — сказал Зигмунд-Изнаночник. — Бомбежка.
— Да что вы такое говорите. Бейсбол могли перекрыть только чем-то по-настоящему важным, — заявил уверенно Майк-Быстроход.
— Думаю, Мэрилин Монро согласилась-таки сыграть в «Братьях Карамазовых».
Как выяснилось, все мы ошибались.
— В городе замечен неопознанный летающий объект! — объявил
взволнованный голос. — Классическая «летающая тарелка» только
что приземлилась в Центральном парке — и, по словам очевидцев, из нее кто-то вышел! Если верить сбивчивым и противоречивым показаниям, пришелец — инсектоид, покрытый зеленой шерстью, приблизительно десяти футов в высоту. Мы будем держать население в курсе событий…
Все стали переваривать информацию — было слышно, как подтекает пивной кран.
— Туфта это всё, — пренебрежительно высказался кто-то из завсегдатаев. — Помните это липовое орсоновское вторжение марсиан — года два назад? Ну-ну, дважды не обдурят. «Классическая летающая тарелка» — ага, держи карман шире, нет там ничего!
— Прозреваю массовую галлюцинацию, — заявил Зигмунд-Изнаночник с типичной для психоаналитика уверенностью. — Любопытнейшую, к тому же. Инсектоид, покрытый зеленой шерстью — это потрясающе, мои друзья. Извращенное современное подсознание рождает монстров.
— Вам смешно, — хмыкнул один пьянчуга, — но если уж сильно хотите увидеть кое-что зеленое, как само болото, так придите сюда с утра пораньше — я вам язык покажу.
— Срочная новость, вновь заговорило радио. — В настоящий момент пришелец покидает территорию Центрального парка. Со ссылкой на городскую администрацию передаем, что делегация в лице мэра города и трех вооруженных нарядов полиции уже выдвинулась ему навстречу… что? Нет, вы это всерьез? Ладно, хорошо. Наш специальный корреспондент сообщает, что встреча делегации с пришельцем уже произошла. Пули не способны навредить этому существу. Разбив строй делегации, оно возобновило движение. На улицах, судя по всему, зреет паника.
— Черт возьми! — вскрикнул Майк-Быстроход. — Как же я сразу не сообразил! От нас до Центрального парка — всего два квартала!
Тут-то, едва мы убавили звук радио и прислушались, до нас и донеслись крики и топот ног с улицы. Похоже, народ реально от кого-то убегал — с криками неподдельного ужаса.
— Выходит, это не розыгрыш, — подвел черту Зигмунд-Изнаночник. — У нас в городе инопланетное чудовище. Нужно как можно скорее остановить его!
Я утомленно вздохнул. Чудовища — это не по моей части; к слову, именно по этой причине я до сих пор не сколотил состояние и не стал заправским политиканом.
Пришелец, несомненно, имеет какую-то цель, — стал рассуждать Зигмунд.
— О летающих тарелках разговоры ходят уже не первый год, но на прямой контакт с нами выходят впервые. Должна быть причина смены тактики. Этому существу безусловно что-то от нас нужно.
— И что мы должны будем ему отдать?
— Это и предстоит выяснить. Думаю, без профессионального психоаналитика тут не обойтись! — Зигмунд подскочил, его глаза горели огнем решимости. — Ждите все здесь, господа, а я попробую наладить с монстром доверительный консультативный контакт!
— Подождите! — воскликнул Майк-Быстроход, но Зигмунд, встав со своей раскладной табуретки, что всегда была при нем на случай экстренной консультации, прошагал к двери и вышел наружу.
Нам оставалось только ждать его возвращения, и долго ждать, скажу вам, нам не пришлось — минут через десять с другой стороны улицы понеслись крики и какой-то грохот. В баре в тот вечер сидела одна прелестная девица по имени Эстреллита Шапиро — она-то первая и забила тревогу, резко крутанувшись на барном табурете и пролив на себя бокал с мартини:
— Вы только взгляните! Чудовищно!
Двери в бар распахнулись, но в проеме показался не пришелец, а наш старый-добрый Зигмунд-Изнаночник. Судя по его внешнему виду там, на улице, его основательно потрепало: пиджак был весь изорван, правая линза пенсне разбита, половина щегольской бородки под Мефистофеля чем-то выстрижена — или даже аккуратно выжжена, — под корень.
— Слышали грохот? — спросил Зигмунд, переводя дыхание. — Монстр разнес тут коттедж неподалеку! Он что-то ищет — я уверен в этом!
— Но у вас получилось наладить контакт? — спросил Майк- Быстроход.
— Да если бы! С этим бестактным чудовищем никакой контакт не заладится, скажу я вам! Стоило мне осведомиться у него о возможном влиянии комплекса Эдипа на его нынешнее поведение, как он плюнул в меня какой-то кислотой, а потом еще и пинком отшвырнул — ну что это такое!
— Может быть, он вас не понял? — удивился Майк-Быстроход.
— Исключено — я пользовался общедоступным языком простых жестов. Зигмунд обвел бар помутневшим взглядом. — Я считаю, нужно погасить свет и запереть дверь на засов. Поторопитесь, господа- если этот космический варвар пошел по моим стопам… великий боже, он уже здесь!!!
Да, пришелец явился в бар. Просунул голову в дверь — и втянул следом всю тушу.
Диктор на радио ни капельки не преувеличил в его описании. Перед нами красовался покрытый зеленой шерстью инсектоид приблизительно десяти футов в высоту. Шерсти у него было много, всевозможных усиков — еще больше. На нас пытливо уставились два фасеточных глаза, каждый размером с шар для боулинга — глаза насекомого. Монстр — но какой примечательный! Настоящий Элвис Пресли от тараканьего рода. Любой режиссер фильмов ужасов расплакался бы, узрев столь прекрасного и, что немаловажно, столь аутентичного Жукоглазого Монстра.
Некоторое время постояв и поглазев на нашу шайку-лейку, пришелец раскрыл обрамленную жвалами пасть и начал что-то говорить. Или петь, не знаю даже. Скорее всего, петь — не зря же я сравнил его с Элвисом Пресли. Какое-то легкое, улавливаемое лишь на подсознательном уровне родство одного с другим тут прослеживалось.
Зигмунд-Изнаночник укрылся вместе с остальными гостями бара за стойкой. Я чуть было не последовал за ним, но помешала Эстреллита Шапиро — своими активными попытками забраться мне под одежду и сжаться в комок где-то за пазухой. Один только Майк-Быстроход остался стоять на своем месте — тверд и невозмутим. Глядя на пришельца без страха, он будто бы прислушивался к его неразборчивым песенным излияниям. Когда тот смолк, Майк кивнул серьезно и прошел за стойку. Наполнив там бокал до краев, он протянул его пришельцу. Нет, явно не выпить хотел наш инопланетный гость — снова зашумев и затянув песнь, он стал как-то чудно пританцовывать на месте, переступая с одной лапы на другую. Тогда Майк-Быстроход открыл кассу, достал оттуда охапку купюр и положил на стойку рядом с полным бокалом. Деньги пришельцу не приглянулись — он зачем-то обернулся ко мне и замахал лапами в мою сторону. Я человек не из пугливых, но на всякий пожарный пригнулся.
Майк-Быстроход подошел ко мне, вытащил у меня из-за пазухи тихо пискнувшую Эстреллиту Шапиро и вопросительно глянул на пришельца. Тот вроде как фыркнул и демонстративно отвернулся.
— Не тратьте сил попусту, Майк, — скорбно объявил Зигмунд- Изнаночник из-под стойки. — Я понимаю, вы хотите понять, ради чего этот монстр пришел сюда. Но ни выпивка, ни деньги, ни земные женщины не прельщают его.
— А за чем еще люди ходят в бар? — спросил я.
— В том-то и беда — только за этим. Но перед нами — не человек, так что нам конец. И да помилует Господь наши души.
— Погодите-ка… — протянул Майк-Быстроход.
Пришелец все пел да пританцовывал на своих голенастых лапах. На лице нашего бармена вдруг зацвела широкая, искренняя улыбка. Подступив к нашему гостю вплотную, Майк-Быстроход взял его за лапу и повел за стойку, в подсобку, к дверям черного хода, за которыми они оба скрылись. Через две минуты пришелец вернулся, гордо прошагал через бар — и был таков. Когда мы, отойдя от шока, снова включили радио, диктор сообщил, что тот просто вернулся на борт своего корабля, поднял его в воздух и вскоре покинул воздушное пространство Земли. Майк-Быстроход кивнул с довольной улыбкой и встал за стойку, но там ему постоять спокойно не дали — подняли на руки и начали качать.
— Какой замечательный исход! — рыдал Зигмунд, утирая слезы счастья.
Когда молва разнесла славу Майка по округе, в бар пожаловали журналисты, горя желанием узнать, как наш бармен заставил чудовище убраться и спас всех. На их вопросы Майк-Быстроход ответил более чем скромно:
— Я положился на интуицию, только и всего. Для этого существа космический перелет на летающей тарелке должен быть как для нас — долгая поездка. А долгая поездка рано или поздно заканчивается тем, что у нас, людей, назревает кое-какая потребность — и не дай бог поблизости клозета не окажется… Видимо, в этом плане пришельцы от нас не особо-то и отличаются. Я просто показал дорогу до нужника — вот и все.
— Но как вы так быстро догадались обо всем? — спросил один борзописец.
— Я хороший бармен, — снисходительно подмигнул Майк. — Любой клиент для меня — свой в стельку человек. Ну или не человек, раз уж на то пошло… все мы, разумные существа, едины! Мне нужно знать желания клиента — иначе грош мне цена. Ну тут все и так ясно, вы лучше послушайте один хороший анекдот: заходит как-то иностранец в бар…
Когда Мартин был маленьким, его папа служил на железной дороге. Папа никуда не ездил, а ходил и осматривал пути Северо-Западной железной дороги. Он гордился своей работой. И каждый вечер, напившись, горланил старую песню о «поезде в ад».
Мартин плохо помнил слова, но не мог забыть, как папа выкрикивал их. Однажды папа допустил ошибку: он напился днем и был раздавлен между буферами вагона-цистерны и платформы с песком. Мартина удивило, что члены Железнодорожного Братства не пели эту песню на его похоронах.
Потом обстоятельства жизни сложились для Мартина не слишком удачно. Но почему-то он всегда вспоминал папину песню. Когда мама вдруг взяла да и удрала с коммивояжером из Киокука (папа, наверное, перевернулся в гробу, узнав, что она выкинула такое, и притом с пассажиром!), Мартин попал в приют, и там каждый вечер тихонько напевал эту песню. А позже, когда Мартин удрал сам, он ночью, где-нибудь в лесу, выждав, пока другие бродяги уснут, чуть слышно насвистывал все тот же мотив.
Мартин пробродяжничал лет пять и понял, что в этом мало толку. Конечно, он брался за многие дела: нанимался собирать фрукты в Орегоне, мыл посуду в захудалой монтанской харчевне, воровал колпаки с автомобильных ступиц в Денвере и шины в Оклахома-Сити. Но, промаявшись полгода в кандальной бригаде в штате Алабама, он пришел к выводу, что шатание по свету не сулит ему ничего хорошего.
Тогда он сделал попытку устроиться на железной дороге, как папа, но ему сказали, что времена плохие и новых людей не берут.
Однако Мартина тянуло к железным дорогам. Скитаясь, он всегда разъезжал в поездах. И он предпочитал ютиться в товарном поезде, идущем на север, когда и без того был мороз, чем поднять у шоссе руку и прокатиться в роскошном кадиллаке во Флориду. Когда ему случалось раздобыть бутылку винца, он усаживался в уютной теплой канализационной трубе, думал о давно минувших днях и при этом частенько мурлыкал песню о поезде в ад. В этом поезде ехали пьяницы и развратники, шулера и мошенники, кутилы, бабники и прочая веселая братия. Недурно было бы прокатиться в такой чудесной компании. Но вот думать о том, что случится, когда поезд, наконец, подкатит к «Потустороннему подземному вокзалу», Мартин не любил. Он не собирался целую вечность топить котлы в аду, где его не сможет защитить даже профсоюз. А все-таки это была бы недурная поездка! Вот только ходит ли этакий поезд в ад? Увы, такого поезда, конечно, нет.
По крайней мере так думал Мартин, пока однажды поздно вечером не вышел с узловой станции Эплтон и не зашагал по шпалам на юг. Ночь была холодная и темная, как и положено ноябрьской ночи в долине реки Фокс, а Мартин хотел пробраться на зиму в Новый Орлеан или даже в Техас. Впрочем, эта мысль почему-то не очень прельщала его, хотя он слыхал, что в Техасе на многих машинах колпаки ступиц — из настоящего золота.
«Нет, нет, увольте, он создан не для мелких краж. Они хуже смертного греха: они неприбыльны! Мало того, что служишь дьяволу, так еще получаешь за это гроши! Может, лучше позволить Армии Спасения наставить тебя на путь истинный?»
Мартин брел, напевая папину песню, и ждал, когда его нагонит товарный, который должен был скоро выйти со станции. Надо вскочить в него — больше ничего не остается.
Но первым оказался поезд, идущий в обратном направлении, — он с ревом приближался к Мартину с юга.
Мартин всматривался в даль, но глаза работали не так хорошо, как уши, и пока до него долетал только рев гудка. Так или иначе, это был поезд. Мартин слышал, как содрогалась земля и пела сталь под ногами. Откуда взялся этот поезд? Следующая станция к югу Нийна-Менаша, а оттуда еще несколько часов не должно быть поезда.
Небо было покрыто тяжелыми тучами. По земле стлался холодный туман ноябрьской полуночи. И все равно Мартин должен был бы уже видеть головной фонарь мчащегося состава. Но он только слышал гудение, рвавшееся из черной глотки мрака. Мартин мог распознать голос любого когда-либо построенного паровоза, но подобного гудка он никогда не слыхал. Это был не сигнал, в скорее вопль потерянной души.
Мартин отошел в сторону — поезд был совсем близко. И вдруг он увидел паровоз и вагоны. Застонали, заскрежетали тормоза, и поезд непостижимо быстро остановился. Колеса не были смазаны, раз они скрежетали, как окаянные грешники. Вскоре скрежет замер, стихли и стоны. Мартин поднял глаза и увидел, что поезд пассажирский. Огромный, черный, без проблеска света в будке машиниста или где-либо в длинной веренице вагонов. Мартин не мог разглядеть надписей на вагонах, но был уверен, что это не поезд Северо-Западной дороги.
Еще более он уверился в этом, когда с переднего вагона неловко спустилась какая-то фигура. Что-то странное было в походке этого человека, словно он волочил одну ногу, и фонарь он нес какой-то странный. Этот фонарь не горел, но человек поднял его и дунул. Фонарь мгновенно вспыхнул красным светом. Не надо быть членом Железнодорожного Братства, чтобы признать диковинным такой способ зажигать фонари.
Когда фигура приблизилась, Мартин увидел на ней кондукторскую фуражку. Это немного успокоило его, но только на миг: он заметил, что фуражка сидит высоковато, как если бы изнутри ее что-то подпирало.
Надо сказать, что Мартин умел себя держать и, когда человек улыбнулся ему, сказал:
— Добрый вечер, мистер кондуктор!
— Добрый вечер, Мартин.
— Откуда вы знаете мое имя?
Человек пожал плечами.
— А откуда вы знаете, что я кондуктор?
— Но вы и вправду кондуктор?
— Для вас — да. Но людям на иных житейских путях я могу предстать в совсем других обличьях. Посмотрели бы вы на меня, когда я появляюсь в Голливуде! — Он усмехнулся и тут же пояснил: — Я много путешествую.
— А зачем вы приехали сюда? — спросил Мартин.
— Как?! Вы должны знать ответ на свой вопрос, Мартин: приехал я потому, что нужен вам. Сегодня ночью я вдруг обнаружил, что вы на краю гибели. Вы собирались вступить в Армию Спасения, не так ли?
— М-да, — неуверенно протянул Мартин.
— Не стесняйтесь. Ошибаться свойственно людям, как кто-то однажды сказал. Кажется, это было напечатано в «Ридерз Дайджест». Ну, не важно. Важно другое: я почувствовал, что нужен вам. Поэтому я отклонился от своего пути и вот встретился с вами.
— Для чего?
— Ну, ясно: чтобы предложить вам прокатиться. Разве не лучше путешествовать поездом, чем брести по холодным улицам за оркестром Армии Спасения? Тяжело ногам, говорят, а еще тяжелее барабанным перепонкам.
— Что-то мне не очень хочется ехать в вашем поезде, сэр, принимая во внимание, где я в конце концов окажусь.
— Да, да! Старое возражение! — вздохнул кондуктор. — Полагаю, вы предпочли бы заключить сделку, а?
— Вот именно, — согласился Мартин.
— К сожалению, я совсем перестал заключать подобные договоры. Сокращения притока новых пассажиров на предвидится. Зачем же я стану предлагать вам особые приманки?
— Очевидно, я вам нужен, иначе вы не стали бы делать крюк, чтобы со мной встретиться.
Кондуктор снова вздохнул.
— Вы правы. Самоуверенность — мой главный порок, должен это признать. А все-таки неохота мне уступать вас конкурентам, после того как я столько лет считал вас своим. — Он помолчал. — Что ж, если вы настаиваете, я готов выслушать ваши условия.
— Мои условия? — переспросил Мартин.
— Что до меня, то мои условия известны: вы получите все, что пожелаете.
— Ага, — произнес Мартин.
— Но предупреждаю — я не допущу никаких трюков. Я удовлетворю любое ваше желание, а взамен вы должны обещать, что сядете в поезд, когда придет срок.
— А что, если он никогда не придет?
— Придет.
— А что, если я придумаю такое желание, которое навсегда убережет меня?
— Таких желаний не может быть.
— Не будьте так уверенны.
— Ну, это уже моя забота, — сказал кондуктор. — Что бы вы ни придумали, знайте: рано или поздно я приду за расплатой. И тогда — никаких фокусов в последнюю минуту! Никаких сцен запоздалого раскаяния, никаких прелестных блондинок или изворотливых адвокатов, которые станут вызволять вас. Я предлагаю честную сделку. Это значит, что вы получите свое, а я свое.
— Я слышал, что вы обманываете людей. Говорят, вы хуже торговца подержанными автомобилями.
— Погодите минутку…
— Прошу прощения, — поспешно промолвил Мартин. — Но ведь, кажется, это факт, что вам нельзя доверять?
— Готов признать. С другой стороны, вы, по-видимому, считаете, что нашли лазейку.
— Да такую, что мне и огонь не страшен.
— Огонь не страшен? Очень забавно! — Собеседник Мартина рассмеялся, но сейчас же сдержал себя. — Мы теряем драгоценное время, Мартин. Перейдем к делу. Что вы от меня хотите?
Мартин глубоко вздохнул.
— Я хочу, чтобы я мог остановить время.
— Сейчас?
— Нет. Пока еще — нет. И не для всех. Я, конечно, понимаю, что это невозможно. Но я хочу, чтобы я мог остановить время для себя. Один раз, в будущем. Как только случится, что я буду всем доволен и счастлив, я остановлю время. Вот и выйдет, что я сберегу свое счастье навсегда.
— Интересное желание, — задумчиво произнес кондуктор. — Должен признаться, что до сих пор не слыхал ничего подобного. А я, верьте мне, успел наслушаться всяких выдумок. — Он взглянул на Мартина и усмехнулся. — Так вы хорошо обмозговали свою мысль?
— Вынашиваю ее не первый год, — признался Мартин. Он кашлянул. — Ну, что же вы скажете?
— Тут нет ничего невозможного, — пробормотал кондуктор, — если опираться на ваше личное ощущение времени. Да, я полагаю, это можно устроить.
— Но я имею в виду, что время в самом деле остановится. Не то, чтобы я это только воображал.
— Понимаю. И берусь это сделать.
— Значит, вы согласны?
— А чего ж? Я вам это уже раньше обещал! Давайте руку.
Мартин колебался.
— Будет очень больно? Я хочу сказать, что не терплю вида крови, а кроме того…
— Глупости! Вы наслушались всякой чепухи. И мы, голубчик, уже заключили сделку. Я только хочу вложить кое-что вам в руку: способ и средство осуществить свое желание. В конце концов откуда мне знать, когда именно вы решите воспользоваться нашей сделкой, не могу же я вмиг бросить все дела и мчаться к вам. Лучше сделать так, чтобы вы сами могли все решать.
— Вы хотите дать мне «стоп-кран времени»?
— Что-то в этом роде. Вот только решу, что будет удобнее. — Кондуктор помедлил. — А, придумал! Возьмите мои часы.
Он вынул из жилетного кармана серебряные железнодорожные часы. Открыв крышку, он что-то чуть-чуть переставил. Мартин пытался уследить, что, собственно, он делает, но пальцы кондуктора двигались слишком проворно.
— Готово, — улыбнулся кондуктор. — Часы поставлены, как нужно. Когда вы окончательно решите остановить время, повертите головку завода в обратную сторону до отказа и тем самым спустите весь завод. Когда часы станут, остановится и время — для вас. Просто?
С этими словами кондуктор вложил часы в руку Мартина.
Молодой человек крепко сжал часы.
— Значит, это все?
— Абсолютно все. Но помните, вы можете остановить часы только раз. Поэтому вы должны быть вполне уверены, что хотите продлить выбранный миг. Я вас честно предупреждаю: не ошибитесь в выборе!
— Ладно, — усмехнулся Мартин. — И раз вы ведете себя в этом деле так честно, я тоже буду с вами честен. Вы, кажется, кое-что забыли. Какой именно миг я выберу, это неважно. Ведь когда я остановлю время для себя, я уже не буду меняться. Мне не придется стареть. А если я не состарюсь, то никогда и не помру. А если я никогда не помру, мне не придется ехать в вашем поезде!
Кондуктор отвернулся. Плечи его судорожно тряслись. Может быть, он плакал.
— А вы еще сказали, что я хуже торговца подержанными автомобилями! — сдавленным голосом проговорил он.
И он скрылся в тумане, и гудок нетерпеливо рявкнул, и поезд сразу быстро пошел по рельсам и, громыхая, исчез во тьме.
Мартин стоял и, моргая, смотрел на серебряные часы в своей руке. Если бы он не видел их своими глазами, не осязал своими пальцами и не чувствовал исходившего от них особого запаха, он подумал бы, что недавняя сцена — поезд, кондуктор, сделка — от начала до конца плод его воображения.
Но у него были часы, и он различал запах, оставленный ушедшим поездом: в округе было не так много паровозов, отапливаемых смолой и серой.
Насчет самой сделки у него не возникало сомнений. Вот что значит обдумать вопрос с начала до конца. Многие дураки потребовали бы богатства или власти. Папа Мартина продался бы за бутылку виски.
Мартин знал, что заключил более выгодный договор. Выгодный? Во всяком случае безопасный. Все, что ему теперь нужно сделать, это — выбрать момент.
Он положил часы в карман и вновь зашагал по шпалам. Раньше у него не было определенной цели, а теперь была: добиться минуты счастья…
Молодой Мартин не был таким уж простофилей. Он отлично понимал, что счастье — понятие относительное. Степень довольства и самый его характер меняются вместе с поворотами судьбы. Пока он был бродягой, его удовлетворяла подачка в виде теплой еды, длинная скамья в парке или бутылка стерно. Такие простые средства не раз доставляли ему минутное блаженство, но он знал, что на свете есть вещи получше. Мартин решил искать их.
Через два дня он был в Чикаго, в этом гигантском городе. Вполне естественно, его повлекло в сторону западной Мэдисон-стрит, и там он предпринял шаги, чтобы возвыситься в жизни. Он стал городским бродягой, попрошайкой и воришкой. За неделю он поднялся до такого положения, когда слово «счастье» означало для него еду в настоящей закусочной, койку в настоящей ночлежке и целую бутылку муската.
Однажды вечером, полностью насладившись всей этой роскошью, Мартин, находясь на вершине опьянения, подумал, не спустить ли ему завод своих часов. Но он подумал также о тех зажиточных людях, у которых он лишь сегодня выклянчивал подаяние. Да, это были люди степенные, не бог весть какого ума, но жилось им недурно. Они хорошо одевались, занимали хорошие должности и разъезжали в хороших машинах. Их счастье было еще более ослепительным, чем его — они обедали в шикарных отелях, они спали на пружинных матрацах, они пили неразбавленное виски.
Умны они или глупы, но их жизнь неплоха. Мартин потрогал свои часы, преодолел искушение обменять их на еще одну бутылку муската и лег спать с решением добыть работу и повысить коэффициент своего счастья.
Когда он проснулся, его порядком мутило, но вчерашнее решение не покидало его. Не прошло и месяца, как Мартин уже работал у подрядчика на Южной стороне, где велось большое строительство. Работа была утомительная. Он ненавидел свою лямку, но платили хорошо, и он мог уже снять себе однокомнатную квартирку на Блю-Айленд-авеню. Скоро Мартин привык обедать в приличном ресторане, купил себе удобную кровать и по субботам заглядывал вечерком в таверну на углу. Все это было очень приятно, но…
Мастер хвалил работу Мартина и обещал ему через месяц прибавку. Стоит только немного подождать, и он купит себе подержанную машину. Имея машину, он мог бы время от времени катать в ней девушек. Так делали многие парни у него на работе, и вид у них был очень счастливый.
Мартин продолжал работать, и прибавка стала явью, и машина стала явью, и девушки стали явью.
Когда это случилось в первый раз, он захотел немедленно спустить завод своих часов. Но вспомнил, что говорил кое-кто из мужчин постарше. С ним вместе на подъемнике работал, например, парень по имени Чарли. И тот говорил: «Пока человек молод и не знает жизни, ему не претит возиться со всякой дрянью. Но годы идут, и человек начинает искать что-нибудь получше. Ему уже нужна порядочная девушка, своя собственная. Вот это — да!»
Мартин почувствовал, что обязан это выяснить, что таков его долг перед собой. Если ему не понравится, он всегда может вернуться к прежнему образу жизни.
Прошло почти полгода, и Мартин познакомился с Лилиан Гиллис. За это время его еще раз повысили по службе, и он работал уже не на стройке, а в конторе. Его заставили посещать вечернюю школу, чтобы изучить основы бухгалтерии. Теперь ему платили добавочные пятнадцать долларов в неделю, да и работать в закрытом помещении было приятнее.
Проводить время с Лилиан тоже было удивительно приятно. А когда она сказала Мартину, что станет его женой, он был уверен, что время приспело. Вот только она была немного… она в самом деле была порядочная девушка и поэтому сказала, что им надо подождать жениться. Конечно, Мартин не мог рассчитывать жениться на ней, пока не накопит немного денег. Может, как раз набежит новая прибавка…
На все это ушел год. Мартин был терпелив — он знал, что игра стоит свеч. И каждый раз, когда у него зарождалось сомнение, он доставал свои часы и смотрел на них. Но он никогда не показывал их ни Лилиан, ни кому-либо еще. Большинство других мужчин носили дорогие ручные часы, а у старых серебряных железнодорожных часов был простоватый вид.
Мартин посмеивался, глядя на головку завода. Несколько поворотов головки, и он получит такое, чего никогда не будет у этих жалких тупоголовых работяг. Неизменная радость, зарумянившаяся от смущения невеста!..
Однако женитьба оказалась только началом. Правда, это было чудесно, но Лилиан сказала ему, что было бы лучше, если бы они могли переехать в новый дом и отделать его по-своему. Мартин хотел, чтобы у них была приличная мебель, телевизор, машина хорошей марки.
Тогда Мартин начал посещать специальные вечерние курсы и добился перевода в главную контору. Зная, что скоро родится ребенок, он старался побольше сидеть дома, чтобы быть на месте, когда прибудет его сын. И когда сын появился, Мартин рассудил, что должен подождать, чтобы ребенок немного подрос, начал ходить, говорить, стал маленькой личностью.
Примерно в это время начальство назначило его аварийным монтером и стало посылать в командировки. Он много разъезжал и ел теперь в хороших отелях и вообще тратил немало за счет фирмы. Не раз у него возникал соблазн остановить часы. Ведь он жил чудесно… Впрочем, было бы еще лучше, если б он мог не работать. Рано или поздно, если ему удастся провести для фирмы крупное дело, он сорвет куш и выйдет в отставку. Тогда все будет идеально.
Так и вышло, но на это потребовалось время. Сын Мартина уже начал ходить в школу, когда Мартин разбогател по-настоящему. Он ясно сознавал, что пора ему решить свою судьбу: ведь он был уже далеко не юноша.
Около этого времени он познакомился с Шерри Уэсткот, и она, по-видимому, вовсе не считала его человеком средних лет, хотя у него редели волосы и росло брюшко. Она научила его прятать под париком лысину, а под широким поясом — брюшко. Она много чему его научила, а он учился с таким восхищением, что раз как-то в самом деле вынул часы и приготовился спустить завод.
На беду он выбрал тот самый миг, когда частные сыщики взломали дверь его номера в гостинице, после чего потянулся долгий бракоразводный процесс, и у Мартина возникло столько хлопот, что он ни одной минуты не был вполне счастлив.
К тому времени, когда Мартин уладил все дела с Лили, он совсем прогорел, и Шерри, видимо, решила, что в конце концов он и вправду не так уж молод. Тогда Мартин расправил плечи и опять взялся за работу.
Он опять загреб немалые деньги, но теперь на это ушло больше времени, и весь этот срок ему было не до наслаждений. Кричаще-роскошные дамы в кричаще-роскошных коктейль-барах перестали интересовать его. Охладел он также к спиртным напиткам. Кстати, и доктор предостерегал Мартина от них.
Однако были другие удовольствия, вполне доступные богатому человеку. Путешествия, например, и отнюдь не в товарных вагонах из одного захудалого городишки в другой. Мартин объездил весь мир на самолетах и в первоклассных лайнерах. Раз как-то ему показалось, что он-таки нашел подходящую минуту. Это было, когда он посетил Тадж-Махал при лунном свете. Мартин вытащил свои потертые старенькие часы и готов был спустить завод. Никто за ним в этот миг не наблюдал.
Вот это и заставило его поколебаться. Конечно, момент был восхитительный, но Мартин чувствовал себя одиноким. Лили и мальчик ушли, ушла Шерри, а Мартину всегда было некогда заводить дружбу. Возможно, что, найдя близких по духу людей, он достигнет полного счастья. Вот где решение: не в деньгах или власти, или любви женщины, или созерцании прекрасных вещей. Подлинное удовлетворение дает только дружба.
Поэтому на пути домой Мартин пытался познакомиться с кем-нибудь в пароходном баре. Но туда заходили все какие-то молокососы, и у Мартина не было с ними ничего общего. Им хотелось пить и танцевать, а Мартин уже не ценил такого времяпрепровождения. Все же он пытался не отставать от них.
Возможно, это и было причиной «маленькой неприятности», постигшей Мартина накануне прихода в Сан-Франциско. Маленькой неприятностью назвал это судовой врач. Но Мартин заметил, с каким серьезным видом он приказал сейчас же уложить Мартина в постель и вызвал санитарную машину, которая должна была встретить лайнер на пристани и отвезти пациента прямо в больницу.
В больнице все дорогостоящие методы лечения, и дорогостоящие улыбки, и дорогостоящие слова нисколько не обманули Мартина. Он — старый человек с плохим сердцем, и эти люди считают, что он скоро умрет.
Но он может их надуть. Часы-то по-прежнему у него. Он нащупал их в пиджаке, оделся в свое платье и улизнул из больницы.
Ему незачем умирать. Он может одним движением руки взять верх над смертью, но желает сделать это свободным человеком, под открытым небом.
Вот в чем истинная тайна счастья. Теперь он понял. Даже дружба мало чего стоит в сравнении со свободой. Вот оно, высшее благо: свобода от друзей, и семьи, и фурий плоти.
Мартин медленно побрел под ночным небом вдоль железнодорожной насыпи. Если разобраться, так выходит, что он пришел к тому, с чего начал много лет назад. Но эта минута была хороша, достаточно хороша, чтобы продлить ее навеки. Бродяга всегда остается бродягой.
Подумав об этом, он улыбнулся, но улыбка резко и внезапно скривила ему лицо, как резко и внезапно вспыхнула боль в груди. Мир завертелся, и Мартин упал на откос насыпи.
Он плохо видел, но был в полном сознании и знал, что произошло: второй удар, и притом скверный. Может быть, это конец. Но только он больше не будет дураком. Он не стремится увидеть, что его ждет на том свете.
Вот как раз случай воспользоваться своей тайной силой и спасти себе жизнь. И он это сделает. Он еще может двигаться, и ничто его не остановит.
Пошарив в кармане, он вытащил старые серебряные часы, потрогал головку завода. Несколько оборотов, — и он перехитрит смерть и никогда не поедет поездом в ад. Он будет жить вечно.
Вечно!
Раньше Мартин никогда глубоко не задумывался над этим словом. Жить вечно — но как? Неужели он хочет жить так вечно: больным стариком, беспомощно валяющимся в траве?
Нет. Он не может на это пойти. Он на это не пойдет. И вдруг он почувствовал, что вот-вот заплачет. Он понял, что где-то на жизненном пути перемудрил. А теперь уже поздно, В глазах у него потемнело, в ушах стоял рев…
Он, конечно, узнал этот рев и нисколько не был удивлен, когда из тумана на насыпь вырвался мчащийся поезд. Не удивился он и тогда, когда поезд остановился и кондуктор, сойдя по ступенькам, медленно направился к нему.
Кондуктор нисколько не изменился. Даже усмешка была та же самая.
— Привет, Мартин, — сказал он. — Объявляется посадка!
— Знаю, — прошептал Мартин. — Но вам придется нести меня, ходить я не могу. Пожалуй, я и говорю не очень внятно.
— Что вы, — возразил кондуктор, — я вас прекрасно слышу! Ходить вы тоже можете.
Он нагнулся и положил руку Мартину на грудь. Миг ледяного онемения, а потом — гляди! — к Мартину вернулась способность ходить.
Он встал и пошел за кондуктором по откосу к поезду.
— Сюда влезать? — спросил он.
— Нет, в следующий вагон, — тихо сказал кондуктор. — Мне кажется, вы заслужили право ехать в пульмановском. В конце концов вы человек, добившийся успеха. Вы вкусили наслаждение богатством, положением, престижем. Вам знакомы радости брака и отцовства. Вы ели, пили и безобразничали в свое удовольствие, вы путешествовали в самых лучших условиях по всему свету. Так обойдемся же в последнюю минуту без взаимных попреков.
— Очень хорошо, — вздохнул Мартин. — Я не могу корить вас за мои ошибки. С другой стороны, вы не можете ставить себе в заслугу то, что произошло. За все, что получал, я платил своим трудом. Я достигал всего сам. И ваши часы мне даже не понадобились.
— Это верно, — с улыбкой сказал кондуктор, — Поэтому сделайте милость, верните их мне.
— Они пригодятся вам для следующего молокососа? — пробормотал Мартин.
— Возможно.
Что-то в тоне кондуктора побудило Мартина взглянуть на него. Он хотел видеть глаза кондуктора, но козырек фуражки бросал на них тень. И Мартин снова опустил взор на часы.
— Скажите мне, — мягко начал он, — если я отдам вам часы, что вы с ними сделаете?
— Что? Брошу в канаву, — ответил кондуктор. — Больше мне нечего с ними делать.
И он протянул руку.
— А если кто-нибудь пройдет мимо, и найдет их, и покрутит головку назад, и остановит время?
— Никто этого не сделает, — проворчал кондуктор, — даже зная, в чем дело.
— Вы хотите сказать, что все это был трюк? Что это обыкновенные дешевые часы?
— Этого я не говорил, — прошептал кондуктор. — Я только сказал, что никто еще не крутил головку завода назад. Все люди похожи на вас, Мартин: они глядят в будущее, надеясь найти там полное счастье, Ждут минуты, которая никогда не настает.
Кондуктор снова протянул руку.
Мартин вздохнул и покачал головой.
— А все-таки, в конечном счете, вы меня обманули.
— Вы сами себя обманули, Мартин. А теперь поедете поездом в ад.
Он подтолкнул Мартина к вагону и заставил влезть на ступеньки. Не успел тот войти, как поезд тронулся и заревел гудок. Мартин стоял теперь в качающемся пульмановском вагоне и смотрел вдоль прохода на других пассажиров. Они сидели перед ним, и почему-то это совсем не казалось ему странным.
Вот они перед его глазами — пьяницы и развратники, шулера к мошенники, кутилы, бабники и прочая веселая братия. Они, конечно, знают, куда едут, но им, по-видимому, наплевать. Шторы на окнах опущены, но в вагоне светло, и все веселятся напропалую — горланят, передают по кругу бутылку и хохочут до упаду. Они бросают кости, отпускают шутки и хвастаются, хвастаются вовсю, совсем как в старинной песне, которую распевал папа.
— Превосходные попутчики! — сказал Мартин. — По правде говоря, я никогда не встречал такой приятной компании. По-моему, они от души веселятся!
Кондуктор пожал плечами.
— Боюсь, они не будут так веселы, когда мы войдем в Потусторонний подземный вокзал. — Он протянул руку в третий раз. — Так вот, прежде чем сесть, будьте любезны отдать мне часы. Договор есть договор…
Мартин улыбнулся.
— Договор есть договор, — повторил он. — Я согласился ехать в вашем поезде, если до этого смогу остановить время, когда найду минуту полного счастья. Мне кажется, что здесь я могу быть счастлив как никогда.
Мартин медленно взялся за головку завода своих серебряных часов.
— Не смейте! — с трудом выдохнул кондуктор. — Не смейте!
Но Мартин уже повернул головку.
— Вы понимаете, что натворили? — заорал кондуктор. — Теперь мы никогда не доберемся до Вокзала! Мы будем ехать и ехать — вечно!
Мартин усмехнулся.
— Знаю, — сказал он. — Но вся радость — в самой поездке, а не в том, чтобы добраться до цели. Вы сами меня так учили. Я предвижу чудесную поездку. И послушайте, я, пожалуй, даже мог бы помочь вам в работе. Найдите мне какую-нибудь форменную фуражку и оставьте часы у меня.
На этом они в конце концов и поладили. Мартин надел фуражку железнодорожника, спрятал в карман свои старые, потертые серебряные часы, и нет на всем свете, да и не будет на том человека счастливее Мартина. Мартина, нового тормозного на поезда в ад.
Вы всегда можете отыскать их на маленьких глухих улочках больших городов, а, отыскав, невольно зададитесь вопросом, каким образом их владельцам удается сводить концы с концами.
Как правило, они располагаются на первом этаже здания, зачастую — в полуподвале, над входом в который обычно красуется исполненная корявыми буквами вывеска: «ПОДЕРЖАННЫЕ КНИГИ», а рядом нередко имеется одно-единственное слабо освещенное окно. Стеллажи с книгами почти всегда начинаются прямо от дверей; где-нибудь на них окажется табличка с небрежной надписью: «ЛЮБАЯ КНИГА НА ВАШ ВЫБОР — 10 центов».
Никто и никогда не покупает их даже и за пять центов, точно так же никому и никогда не приходит в голову платить за другие более серьезные книги, которые наверняка можно обнаружить в глубине магазинчика. Допустим, что настоящих библиофилов владелец лавки обслуживает из-под прилавка — студенты, ревностно изучающие географию, могут отыскать там
Вот в такой магазинчик однажды ранним вечером и заглянул один молодой человек. Звали его Авель, и не было в его внешности ничего примечательного, если не считать некоторой вороватости, с которой он поспешно спустился по ступенькам лестницы и скрылся во мраке полуподвала.
Войдя в помещение, он нахмурился, словно обескураженный представшим перед ним зрелищем. Впрочем, его мог смутить банальный, даже затрапезный интерьер. Когда же из-за пыльного прилавка вышел хозяин магазинчика, на лице молодого Авеля появилось такое выражение, будто он хотел сказать: «Извините, я, видимо, ошибся дверью».
Хозяин оказался вполне магазинчику под стать. Он походил на зачитанную и захватанную книгу, которую поставили на полку, чтобы там она продолжала — уже невостребованная никем — годами собирать пыль. Он был невысокого роста и к тому же сутулый, что вполне соответствовало его возрасту; редкие волосы и обвислые усы имели неопределенный оттенок, прикрытые очками глаза напоминали кусочки белесого мрамора, а голос, когда он заговорил, с трудом сходил за выразительное бормотание.
— Чем могу быть полезен?
Молодой мистер Авель явно пребывал в нерешительности. Он снова нахмурился, словно гадая, что выбрать: то ли спросить экземпляр
Однако за мрачностью его вида крылось нечто большее, нежели растерянность и удивление, так что, преодолев минутное замешательство, он набрался смелости и твердым голосом проговорил:
— Мне нужны инструкции. Я прохожу специальный курс обучения и мне требуются соответствующие пособия.
Кусочки мрамора чуть сдвинулись в сторону и хозяин склонил голову.
— Какие?
— Всего три книги, — послышался ответ. — Первая —
Хозяин магазина поднял взгляд на Авеля. На месте белесого мрамора оказалась пара черных пронзительных глаз.
— Что и говорить, весьма необычный ассортимент, — пробормотал он. — Впрочем, возможно, я смогу вам помочь. Кстати, кто вам рекомендовал меня?
— Тот, кто предупредил, что вы наверняка зададите этот вопрос, хотя я и предпочел бы не отвечать на него.
Торговец книгами кивнул.
— Что ж, в таком случае нам лучше пройти в заднюю часть помещения. Подождите минутку, пока я закрою двери.
Он завозился с замками, затем протянул крючковатый палец к выключателю. Молодой человек двинулся за ним по темному коридору, пока они не оказались в комнате, расположенной в дальнем конце магазина.
Помещение было ярко освещено, в нем царствовал уют, а меблировка могла порадовать и более чем взыскательный вкус.
— Присаживайтесь, — сказал торговец. — Итак, как вас зовут?
— Авель. Чарльз Авель.
— Вот как? Авель? — торговец хохотнул. — Что ж, в таком случае можете называть меня мистером Каином.
От былой настороженности молодого человека не осталось и следа.
— Значит, вот оно какое,
Мистер Каин пожал плечами.
— Деньги при вас?
— Вот, пожалуйста. Тысяча долларов наличными, в мелких купюрах.
Мистер Каин взял деньги и тщательно их пересчитал. Затем поднял глаза и кивнул.
— Да, я именно тот, кто вам нужен, — подтвердил он. — Итак, перейдем к вопросу о необходимых вам инструкциях. Кого конкретно вы желали бы убить?
После первого визита молодого Авеля в книжный магазин прошла почти неделя. Он приходил туда каждый вечер, ровно в девять часов, выказывая в своих занятиях похвальное прилежание. А ему предстояло очень многому научиться.
К глубокому удовлетворению Авеля у мистера Каина оказался талант учителя. Однажды он так и сказал старику, надеясь, что тот воспримет это как комплимент. Однако мистер Каин лишь снисходительно улыбнулся.
— Вы же слышали, что обо мне говорят. Я действительно могу
— То есть вы сами никогда никого не убивали?
На лице мистера Канна появилось выражение некоторого замешательства, даже смущения.
— Видите ли, я страдаю гемофобией, и настолько не переношу вида крови, что вряд ли способен сам очистить мышеловку, а мыши, между прочим, наводнили это помещение. Они буквально съедают мои прибыли.
— Но продажа книг — это ведь только «крыша», не так ли? А настоящий ваш бизнес — вот этот?
— Да. По профессии я учитель.
Молодой мистер Авель ухмыльнулся.
— Извините меня, просто не мог сдержаться. Просто представил себе, как вы сидите тут и разрабатываете план идеального убийства.
— И что же в этом смешного, молодой человек? — торговец встал. — Если бы вы знали, как трудно в наше время торговать, то смогли бы понять меня. Человек должен зарабатывать себе на жизнь.
— Вы сказали «торговать». Правильно ли я понял, что вы не
— Вас это не касается, — поспешно проговорил мистер Каин. — Здесь вопросы задаю я. И мне хотелось бы получить на них ответы. Вы занимаетесь у меня неделю, но так и не сообщили, кого же собираетесь убить. Между тем пора бы переходить к проработке деталей. Я занятой человек, и у меня немало клиентов, желающих получить дельный совет.
Молодой человек покачал головой.
— Я скажу вам, кто это, но прежде мне необходимо убедиться в целесообразности данного шага, — извиняющимся голосом произнес он. — Да, я должен быть
— Идеальное убийство? Здесь все без обмана, — сказал как отрезал мистер Каин. — Я уже говорил вам, что сам никогда никого не убивал, и это так. Но я сотни раз становился, если так можно выразиться, соучастником для убийц, и могу вас уверить, что в каждом случае это было действительно идеальное убийство. Вам известна статистика по убийствам? Пятьдесят пять процентов всех убийств остаются нераскрытыми. Пятьдесят пять процентов, только задумайтесь над этой цифрой! Ни суда, ни даже подозреваемых в половине всех актов насилия над личностью за год. И это неслучайно. Многие убийцы имели помощников. Они получали помощь от экспертов. Вроде той, которую я оказываю вам. Помните дело Черного Георгина — там, на западном побережье?
— Так это
— Да, для одного из моих учеников, — мистер Каин застенчиво, но не без гордости улыбнулся. — Я упомянул это дело просто как образец того, чего можно достичь, когда налаживаешь сотрудничество с желающим учиться клиентом.
Молодой Авель прикурил сигарету.
— А откуда я могу знать, что это не одни лишь пустые слова? Ведь упомянутый вами случай представляет совершенно бессмысленное злодеяние — так, во всяком Случае, лично мне показалось.
Мистер Каин закусил губу.
— Вот об этом и речь. Вы что, не слушали всего того, о чем я толковал вам всю эту неделю? Ну что ж, давайте вкратце освежим в памяти основные пункты. По каким причинам совершаются убийства? Только давайте быстро.
— Ну, насколько я помню, вы назвали три группы причин. Первая: необходимость.
— А именно?
— Убийство из милосердия, а также все случаи, где замешаны деньги, или когда необходимо избавиться от супруга или супруги, не прибегая к формальной процедуре развода.
— Хорошо. А вторая группа?
— Гнев. Ревность. Соперничество. Что-то вроде этого.
— Так, а третья?
— Просто так, из озорства, ради удовольствия.
— Гнусного озорства, — поправил мистер Каин. — Третьей категорией я лично не занимаюсь. Ученики-психопаты мне не нужны, хотя бы потому, что они неспособны в точности следовать моим инструкциям.
— Но в деле Черного Георгина все указывало на то, что убийство совершено как раз человеком с неуравновешенной психикой.
— Ну вот, наконец-то вы начали что-то понимать, — подбодрил мистер Каин. — Разумеется, именно так оно и было. Так я его и спланировал.
— Спланировали?
— Я уже сказал вам, что более половины всех убийств, совершаемых в этой стране, остаются нераскрытыми. Почему? Потому что улики, которые ведут следственные органы по следу преступника, в большинстве случаев не имеют ничего общего с подлинной картиной преступления.
Лет двадцать назад многие увлекались книгами, в которых подробно описывались разные способы убийств. Меня это тоже интересовало — вот те полки перед вами сплошь заполнены такими книжками. Фантазия их авторов поистине неистощима: герои используют отравленные стрелы, кинжалы, сделанные из сосулек, всевозможные варианты «запертой комнаты», даже магнитофон с записью голоса убийцы или жертвы — чтобы создать алиби. Все это вздор. Если вы не лишены здравого смысла и вас в момент убийства не видел какой-то случайный свидетель, который должен броситься в полицию, спрятать концы в воду совсем не так трудно, как может показаться на первый взгляд. Разумеется, если вы заблаговременно подумали, как быть с отпечатками пальцев, следами крови и прочей ерундой для детского сада.
Полиция не в состоянии изобличить современного убийцу, если опирается лишь на анализ его
— Так
— Неужели человек, который рекомендовал вам меня, этого не понял? — требовательным голосом спросил мистер Каин. — Или вас не вводили в детали его успешного «предприятия»?
— Он все понял, — признал молодой Авель, — меня
— А сейчас придаете? Прекрасно! Ну так как, вы и сейчас не считаете возможным довериться мне? Что же все-таки вы задумали?
Мистер Авель больше не колебался.
— Я хочу убить человека, который рекомендовал мне обратиться к вам, — сказал он.
— Одного из моих бывших учеников? Но, мой дорогой мальчик, вы не находите, что это не совсем этично…
— Не обременяйте свою совесть понапрасну. Я не назову вам его имени, вы его никогда не узнаете, а потому сможете спать совершенно спокойно.
— У вас есть какие-то личные причины желать его смерти?
— Да, есть. Но я еще раз повторяю — вам вовсе незачем обременять себя ненужными деталями. Важно лишь то, что
— Гм-мм, — мистер Каин встал и зашагал по комнате. — Все это кажется мне довольно простым делом, если, конечно, вы сказали мне правду.
— Клянусь честью.
— Ну что ж, если вам так угодно… — мистер Каин снова ненадолго умолк. — Думается, вам не составит никакого труда подкараулить его где-нибудь в укромном уголке, потом задушить и спокойно уйти. Подчас ничто так не сбивает с толку полицию, как подчеркнутая простота способа убийства. Удар по голове в темной аллее — и полицейские в состоянии прострации.
— Прошу вас, сэр, — мягко проговорил мистер Авель, — но вы не находите, что подобный совет как-то не тянет на тысячу долларов наличными?
— Ну, я мог бы дать вам кое-какой яд…
— И какую же психопатологию вы усматриваете в применении яда? После всего сказанного мне бы хотелось чего-то более… эксцентричного, что ли.
— Эксцентричного? Гм-мм… — мистер Каин умолк, но глаза его ярко заблестели. — Пожалуй, у меня есть на примете один способ, который, как я думаю, мой мальчик, придется по вкусу. Конечно, он довольно стар, но по своему прямому назначению не использовался уже несколько лет. Я назвал его «Хлам по почте». Здесь необходимо соблюсти всего три условия.
— Какие же?
— Первое: убийца должен иметь возможность заманить свою жертву в какое-нибудь укромное место и там прикончить. И вновь, несмотря на все возражения, я бы рекомендовал самый тривиальный удар куском трубы по голове или обычное удушение. Естественно, данным планом предусматривается уничтожить обычные следы преступления, а также орудия, с помощью которых оно совершается, если таковые имеются. Вам по силам справиться с подобной задачей?
— Пара пустяков.
— Хорошо. Второй пункт предусматривает наличие у убийцы автомашины.
— И с этим все в порядке.
— Третье, заметьте, самое важное; убийца, совершая преступление, не должен попадать в поле зрения властей. Иными словами, он должен располагать полной свободой передвижения и иметь возможность, например, на несколько дней незаметно исчезнуть из города — так, чтобы никто не обнаружил его отсутствия.
— Я живу один и, кроме того, на всю следующую неделю взял отпуск.
— Превосходно! В таком случае, я полагаю, нам удастся организовать идеальное убийство. «Хлам по почте» должен сбить полицию со следа. Их так озадачит способ преступления, что про мотив они даже не вспомнят.
— Но что мне надо будет сделать?
— А вы до сих пор не поняли? Как я уже сказал, свою жертву вы убьете самым простым способом. Затем при помощи кухонного ножа или топорика расчлените труп. На основании собственного опыта в подобных делах я бы порекомендовал следующую схему разделки тела: голени, бедра, таз, желательно разрубленный пополам, таким же образом обработанное туловище, затем предплечья, плечи и голова. В общем, у вас должно получиться тринадцать частей. Конечно, несчастливое число, но я надеюсь, вы не отличаетесь избыточным суеверием.
— Нет, это даже любопытно. Но, простите, что я буду делать с э-э… фрагментами?
— Разумеется, упакуете их. В тринадцать посылок. Вам понадобятся пластиковые мешки, в которых хозяйки хранят пищу в домашних холодильниках, плотная коричневая бумага и прочная бечевка. Насчет последнего не скупитесь — ее должно быть достаточно! Упаковав все свои свертки в посылки, напишите на них адреса, наклейте марки и отнесите на почту.
— Но тринадцать довольно тяжелых пакетов…
— Именно по этой причине я упомянул, что вам необходимо иметь машину и располагать запасом свободного времени. Вы же не станете отправлять их через одно и то же почтовое отделение. На машине вы сможете объехать дюжину разных городков. Раздобудьте где-нибудь карту и заранее пометьте, какие именно пункты вам нужно посетить, скажем, за четыре дня. Желательно, чтобы это были совсем разные места — так полиции будет сложнее определить ваш почерк и прикинуть хотя бы самые общие направления расследования. Позже я помогу вам проработать необходимые детали. Это также входит в перечень моих услуг. Позаботьтесь также о том, чтобы загодя накупить марок — лучше подешевле, чтобы меньше привлекать к себе внимание.
— А кому мне адресовать эти посылки?
— Фамилии возьмите наугад из телефонных книг тех городов, которые будете проезжать. А еще лучше — знаете, это неплохая мысль — адресуйте их тринадцати владельцам разных похоронных бюро.
— Да, но вы уверены, что не возникнут какие-нибудь препятствия?
— Уверен, если, конечно, мы как следует поработаем над планом. Разумеется, вам необходимо предпринять простейшие меры предосторожности, придумать, как заманить жертву в подходящее место. Кроме того, вам надо будет позаботиться о том, чтобы отделаться от своих э-э… инструментов. Лучше всего украсть их где-нибудь прямо на месте, — например, в каком-то хозяйственном магазине. Потом можете сбросить их с моста в речку. Впрочем, все эти детали мы обговорим, когда дойдем до них. Сначала нам надо избавиться от отпечатков пальцев. Вы предпочли бы заняться этим прямо сейчас или подождете до отпуска? Подумайте — сегодня у нас пятница. Если вы в субботу не работаете, ее можно целиком посвятить этому. За уикэнд вы вполне поправитесь.
— О чем вы говорите?
— О кислоте, мой мальчик. О смеси моего собственного приготовления. Она изменяет весь папиллярный узор так, что им никогда не снять отпечатки ваших пальцев. Разумеется, при этом уничтожается и сама кожа, но тут уж ничего не поделаешь. Кроме того, у меня сейчас нет под рукой обезболивающего средства. Впрочем, эти стены не пропускают звуков, так что даже если вы немного и покричите, вас никто не услышит.
— Кислота? Кричать? Но послушайте… — молодой Авель невольно отпрянул назад.
Не обращая внимания на его слова, мистер Каин прошел к шкафчику и достал из него пузырек, небольшую миску и мензурку. Недолго поколдовав над всеми этими предметами, он поднял на своего ученика полный благожелательности взгляд, чуть затуманенный поднимающимися над мензуркой едкими парами кислоты.
— Ну, давайте начнем, — пробормотал он. — Возможно, будет немного больно, но, уверяю вас, такая боль не идет ни в какое сравнение с муками, которые вам пришлось бы испытать на электрическом стуле. Если вы позволите мне маленькую шутку, электрический стул всегда вызывал во мне чувство глубочайшего отвращения.
Минула неделя после того дня, когда мистер Авель вышел из книжного магазина с перевязанными, в перчатках руками; и вот однажды вечером он снова оказался в том же самом месте.
Было уже довольно поздно, и ему пришлось несколько минут дожидаться, когда хозяин выйдет к нему и откроет дверь.
Как и прежде, торговец провел молодого человека через темное помещение в заднюю комнату, изредка поглядывая на сумку, с которой тот пришел — при этом старик не проронил ни слова, — после чего оба устроились в уютных креслах.
Наконец у торговца любопытство все же взяло верх.
— Что с вами стряслось? — спросил он. — Вы так и не наведались за последними инструкциями. Я уже начал бояться…
Молодой Авель улыбнулся.
— Не стоило беспокоиться. Я посчитал, что вы достаточно натаскали меня. Мое предприятие завершилось полным успехом.
— Так вы… вы совершили это? Но когда? Я имею в виду, в газетах не было ни строчки, абсолютно ничего…
— Я все продумал. Особенно ваше предложение остановиться на самом простом способе — задушить жертву. Пальцы и вправду немного побаливали, но в целом все прошло как нельзя лучше. Убийство в темной аллее, насколько мне известно, отнесли на счет какого-нибудь сумасброда, а потому ему отвели лишь крохотный абзац в газетах. Ничего удивительного, что вы его не заметили. Вот, посмотрите сами.
Авель протянул старику вырезку из газеты, и тот быстро скользнул по ней глазами. Затем поднял глаза на собеседника и кивнул.
— Значит, молодой Дрискол, так? А я полагал что имя вы так и не назовете.
— Теперь это не имеет никакого значения. Именно он посоветовал мне обратиться к вам: в прошлом он был, если можно так выразиться, вашим учеником.
— Да, его привела ко мне ревность. Соперник отбил у него любовницу. Как ни странно, Дрискол не испытывал к нему ненависти, пока мог простить измену своей бывшей подруге. Они жили вместе и нам пришлось поломать голову над тем, как скрыть истинный мотив убийство. В конце концов мы сделали все, чтобы представить убийцу психически неуравновешенным человеком. Придумали особый план, который назывался «Сумасшедший взрывник», только вместо самолета в нем фигурировал автобус. Вся хитрость заключалась в том, чтобы подложить бомбу не в
Авель кивнул.
— Да, четверо убитых, трое раненых. Девушка тоже погибла.
— У вас прекрасная память, хотя случилось это два года назад, не меньше, — мистер Каин сделал небольшую паузу. — Или он сам вам рассказал?
— Он мне ничего не говорил. Я просто догадался. Видите ли
— О, понимаю. Неудивительно, что вам захотелось покарать его. Что ж, месть удалась?
— Да.
— Все хорошо, что хорошо кончается.
— Но все еще не кончилось.
— В самом деле?
Мистер Авель распахнул свою сумку.
— Видите ли, как вы сами изволили заметить, в тот раз вы выступили сообщником убийцы. Вы помогли ему разработать план преступления. И, стало быть… — Он достал нз сумки два ножа — длинный кухонный тесак и другой, поменьше, смахивавший на колун.
— Погодите, — голос мистера Каина задрожал. — Вам ни за что не удастся спрятать концы в воду.
— Почему же? Вы сами говорили, что эти стены не пропускают звуков. Никто не услышит крика, тем более что я сначала стукну вас по голове. — Авель отрезал старику путь к отступлению и, словно примериваясь, замахнулся колуном. Видно было, что это забавляет его.
— Послушайте… я обращаюсь к вам не как будущая жертва… а как ваш учитель, как человек, накопивший в подобных делах немалый опыт! Боюсь, разработанный мною для вас план не приведет к успеху.
— Отчего же? У меня достаточно времени, чтобы повторить свою поездку. Видите ли, я с умыслом солгал вам. Я взял две недели отпуска, а не одну.
— Все равно вам не уйти от правосудия. Рано или поздно то, что вы были у меня сегодня ночью, выйдет наружу. А когда я исчезну…
— Вы не исчезнете. Во всяком случае, не навсегда. Все будут считать, что вы просто уехали на время, скажем, немного развеяться. Вот
— Куда?
— Сюда, в этот самый магазин. Исчезну, обзаведясь крашеными волосами, сгорбленной фигурой, отвислыми усами и очками.
— Вы собираетесь занять
— А почему бы и нет? Научусь имитировать ваш голос, подделывать подпись. По ходу дела унаследую другие ваши маленькие секреты, а со временем, возможно, и вашу будущую клиентуру. Вы не станете отрицать, что человек, способный разработать подобный план, вполне достоин стать инструктором. У него есть все задатки для этого. Кроме того, у меня перед вами одно преимущество, и я намерен дать вам почувствовать его: я не боюсь вида крови.
— Но если вы сделаете это — вы
— Не более чем любой другой убийца. Или их наставники.
— Но…
Нож не дал мистеру Каину до конца сформулировать свой вопрос.
Оставалось лишь сожалеть по поводу того, что бывший инструктор мистера Авеля не смог испытать чувства педагогической гордости за то, с какой скрупулезностью его учеником были выполнены все остальные пункты этого плана. Поскольку одним из главных условий было постепенное перевоплощение мистера Авеля в мистера Каина, он решил даже перенять некоторую манерность поведения старика, в том числе его склонность к дешевым каламбурам. Внутрь каждого свертка, приготовленного для отправки по почте, он вложил по суперобложке от различных книг, в числе которых были
Само собой, он отдавал себе отчет, что это некоторый риск, однако даже маньяк имел право на небольшой и вполне безобидный розыгрыш. Кроме того, новый мистер Каин намеревался довести до конца свой план, после чего вернуться к обыденной и немного скучной «педагогической» деятельности.
Естественно, мистер Авель преуспел на выбранном поприще. Завершив свою миссию, он вернулся в книжный магазин стариком в очках с крашеными волосами. Спустя некоторое время новоявленный букинист полностью освоился со своим новым положением, а чуть позже завел и своих учеников. Магазин по продаже подержанных книг продолжал свое существование.
Вы всегда можете отыскать их на маленьких глухих улочках больших городов, а отыскав, невольно зададитесь вопросом, каким образом их владельцам удается сводить концы с концами…
Мое имя вы увидите скоро в газетах. Что бесит — вы меня можете не признать.
Впрочем, не каждый перечислит директоров-распорядителей Эн-би-эс, Си-би-эс, Эй-би-си или «Мью — чуэл»[144].
Главное, что тут, когда слышат имя Уиллиса Т. Миллани, людей будто током бьет. Я всегда имел здесь большой вес, а в нашей корпорации только это и важно.
По крайней мере это важно для всех причастных к ТВ. Единственный человек, кто на это чихал, был Бзик Уотерз.
Да, Бзик Уотерз. Его-то имя вы знаете. Потому что последние три года я расшибался день и ночь, чтобы сделать ему рейтинг самым высоким и по Хуперу, и по Нилсену[145]. Эта толстая задница не сидела б на куче денег, если б не я. Господи, он-то, с его припевчиком «бзззэзз-бзик!». И дешевым юмором с Катскиллских гор!
Я вам скажу, что комики вроде Бзика на рынке идут меньше цента за штуку, а за десятицентовик бери таких дюжину. Он и сейчас бы варился в «районе борща»,[146] если б я его не вытащил. Все это помнят.
Все, кроме Бзика, конечно. Неприятности начались, когда он про это забыл.
Сижу в своем кабинете как-то жарким деньком — звонит телефон. Сид Рихтер из театра, где «Полный бзик» должны прогонять перед осенней премьерой. Сид — режиссер из тех, что сами управляться любят, и только моя секретарша доложила, кто звонит, я сразу учуял неладное.
— Ну, — сказал я, — выкладывай.
— Выкладывать? — Сид переспросил. — Боязно.
— Так помолчи, давай отгадаю, — предложил я. — Бзик сценарий забраковал.
— Не-а.
— Заезжая звезда ему не по вкусу.
— Валяй дальше.
— Явился в стельку пьяный.
— Хуже.
— Хуже?
Сид на другом конце, слышу, делает глубокий вдох.
— Совсем не явился. И точка.
— Минутку, подожди…
— Я час прождал. А у меня четырнадцать человек занято, полностью рабочая бригада — все из профсоюза — и двадцать музыкантов оркестра.
— Не сочиняй! Ты его искал?
— До розыгрышей мне! Не звонил бы, но я его обыскался. Он же знал про репетицию и вчера он был в городе. Кто-то вчера встречал его в ресторане «У Линди».
— Пьяного? Трезвого?
— Середина на половину. Швырялся творожным пудингом в официанта.
— Старина Бзик, как есть, он.
— Есть? Нет его, он сегодня пропал. Весь город перетряхнули. Утром из своего отеля вышел и — канул. Агент не видел, сценаристы не видели…
Меня осенило.
— А психоаналитику его звонил?
Сид рассмеялся устало.
— Которому? Ты же знаешь, как с ним в последнее время было. Психоаналитиков менял чаще, чем сценаристов.
— А девице его, этой Мелоди Морган, звонил?
— Только что. Говорит, он неделю уже не появляется.
— Хорошо, — сказал я. — Но ты шоу готовишь, да? Охотясь за ним…
— А что остается? Так ведь и дублера его раздобыть не могу, двойника наемного, как его там…
— Джоу Трэскин. — Я подсказал. — Хотя это не важно, Бзик на прошлой неделе говорил, что его выкинет.
— Чудненько! И кадры не выстроишь! А завтра репетиция в полном составе.
— Не отменяй, — сказал я. — Найду тебе Бзика, даже если придется город вывернуть наизнанку.
— Этого не советую, — пробормотал Сид. — Очень подозрительные жучки могут наружу выползти. — Он помолчал. — Ну, а теперь серьезно: думаешь, сможешь его найти?
— Черт, я должен, — сказал я на полном серьезе. — Не беспокойся. Это ж моя работа.
Я повесил трубку, тряхнул головой. Моя работа, так вот. Забота о Бзике Уотерзе. Он все лето меня доставал: не хотел подписывать контракт на осень, увиливал от встреч со спонсором, посредниками, нашими деятелями. А мне — терпи. Бзик в последний сезон чуть «Эмми» не схватил, хоть критикам и не по нраву его кривлянье. Поэтому брать на пушку его было без толку: знал, что он в моде, и мог переметнуться в любую студию.
Вдобавок ко всему какой-то задрипанный писателишка доцарапался до него, чтоб состряпать одну из этих дешевых биографий. Ну, вы знаете: про бедного маленького, брошенного на произвол судьбы мальчика, который вырастает, компенсируя ущербное детство, в горлопана-комика только потому, что не уверен в себе.
Это была последняя капля. Я делаю имена уже двадцать лет, и позвольте вам сказать: пресловутая «неуверенность» — вранье.
Возьмите Бенни, он вбил себе в башку, что только со скрипкой его принимают. Он покинул варьете и подался на радио, а тут ему никаких бенефисов не требуется. Уж этого сорта «неуверенность» я подам как надо, поверьте мне. Эд Уинн зарабатывал на смешных шляпах, но прекрасно сам себя показал в «Плейхаусе-90» и просто в кино. И таких примеров я вам с дюжину наберу. Бедный маленький комик? Нет, этот номер со мной не пройдет. Не запивают же от «неуверенности», не шлепают в золоте монограммы на подтяжки, не лягают же фельетонистов по кабакам.
Давайте называть вещи своими именами: Бзик — бракованный кадр, негодняк.
Но куда же он подевался?
Я набрал два-три номера по своему проводу. Знакомого букмекера, владельца игорного притончика и вдовушки Мэгги, этакой безотказной матушки, готовой снабдить вас всем, чего не пожелаете, хоть шотландскими пони.
Потом я прибег к крайнему средству — я позвонил Бзику домой, не в отель, тут в городе, но в его особняк, на Айленд. После Дня труда он туда не ездит, но мой запас телефонных номеров иссяк, а я должен был куда-нибудь позвонить.
Представьте, трубку сняли.
— Шервудский лес, — сказал голос. — Робин Гуд слушает.
— Бзик! Это Миллани. Черт побери, что за шутки! Разве не знаешь, тебя ждут репетировать?!
— Нам не до шуток. Король объявил праздник, народ пляшет на улицах.
Доверху набрался.
— Ты сам появишься, или мне потрудиться и тебя притащить?
— Очень жаль, ваш ответ не правильный! Но за участие спасибо, наш спонсор преподносит вам «утешительный приз» — набор глицериновых свечей, и суньте-ка их…
— Оставайся на месте, — сказал я ему. — Я сейчас буду.
И помчал. Сиду не позвонил, даже секретарше не сообщил, что исчезну, просто выскользнул через черный ход и сел в свою машину, припаркованную на той стороне улицы.
Прокатился я без всякого удовольствия. Преодолевая сумасшедшее городское движение, жару и злость, в тиски взявшую череп. Временами и «милтаун»[147] не спасает.
Если подумать, не так уж все плохо. Комики напивались, репетиции пропускали и раньше, перед кем надо выкрутишься и забудешь. Но не только из-за Бзика болела моя голова в ту неделю. Стычка вышла с одним из этих проклятых маленьких чудищ в телевикторине, с восьмилетним паршивцем, который помнил средний уровень каждого спортсмена в классе «А» прямо с восьмого года нашего века. Он просился из викторины своими глазами чемпионат мира смотреть. Потом возня с нашей новой звездой, нашим ковбоем: пытался вскрыть себе вены из-за несчастной любви. Я ж ему говорил, чтоб не путался с танцовщиками прежде всего. Потом…
Зачем продолжать? Такая моя работа: миротворец, нянька и опекун для них, для всех — в едином лице. Я сам себя десять раз на неделе спрашиваю: «Зачем продолжать?» И ответ всегда подкатывает: круглая сумма наградой. Но дело в том, что на этой неделе я себе задавал этот вопрос по десять раз на день.
Старый, наверное, анекдот, вы слышали. Бзик Уотерз его рассказывал, и я каждый раз смеялся. Про чудака, у которого сломалась телега и который решил сходить за лошадью с телегой к скупому соседу. Тащится он к соседу и клянет его скупость, припоминает его вечные отговорки. И так себя накрутил, что не успел сосед на колокольчик в дверях объявиться, чудак как завопит: «А иди-ка ты со своей телегой и лошадью сам знаешь куда!»
Вот в таком настроении я подъехал к дому Бзика Уотерза, и уж было мне не до смеху. Только бы обошлось без шума — не вынесу…
Машины Бзика перед домом я не увидел — плохой знак. Может, удрал от меня? На мой звонок никто не вышел, и я уверился: удрал. Меня охватила ярость, я стал стучать громадным медным дверным молотком. И здорово «промахнулся»: молотком, докрасна раскаленным на солнце, я обжег руку.
Тут, чертыхаясь, я пнул дверь ногой. И остолбенел на мгновение: дверь распахнулась.
Я влетел, внутри было прохладней. Но остыть я не мог. Кондиционер ни чуточки не помогал. А дрожал я — так это от возбуждения.
— Ладно, Бзик, — орал я, — теперь выходи! Я знаю, ты тут!
Ну малец десяти годков — и только. Но самокритика меня не тормознула, я летел через холл в библиотеку. То есть в бывшую библиотеку, Бзик, купив дом, сделал из нее бар.
Да, бар: бутылки, стаканы, куда ни глянь, уж потом, вбежав в комнату, я заметил, что обеими ногами стоял в луже ликера. Бзик развлекаться изволил.
Отразвлекался. Лежал теперь поперек софы, полностью вырубившись.
В грязном, потрепанном спортивном костюме, с двухдневной щетиной. Как же воняло от него ликером, когда я наклонился к нему и тряхнул.
— А? — пробормотал он. — Кто? Миллани, ты? У-уди…
Я придал ему сидячее положение.
— Ну, живо! — приказал я. — Со мной поедешь!
— Не… Пму я бязан ехать?
— Репетиция, вот почему.
— Не хчу репетицию. Не бязан на репетицию.
— Черт, ничего больше не слушаю! Ты живо идешь под душ, трезвеешь и одеваешься, чтоб через двадцать минут был готов. Понял?
— Ставь мя… Ты мне не босс…
Я ударил его по лицу.
Он зарычал.
— Ну…
И тут же был на ногах, шатнулся вперед. Его рука скользнула по приставному столику, сбивая стаканы на пол, пальцы сомкнулись у бутылки на горлышке. Схватив ее, он замахнулся.
Мне оставалось одно, что я и сделал. Выбросил немедля кулак и резанул его в челюсть. Он повалился назад, увлекая за собой столик. Стаканы разлетелись осколками на мраморном белом полу за краем ковра, но слышал я только противный звук, с которым стукнулась об пол, когда он грохнулся, его голова.
Все знают: без вреда это пьяному. Так и я думал, когда наклонился, тряхнул его. Но потом засомневался: будто я труп тряхнул, глаза открыты и закатились, лучше бы мне их не видеть.
Я хотел посчитать пульс. Тело казалось белее мрамора — то мрамор и был, если иметь в виду отсутствие пульса.
В комнате — жуткая тишина. Я слышал свое дыхание, но его дыхания я не слышал.
Тогда я понял…
Тишина стала еще плотней три часа спустя, когда я дождался того, кого ждал. Солнце быстро закатывалось, но и при тающем свете я его лицо разглядел. Он был Бзиком Уотерзом больше самого Бзика
— Джоу Трэскин, — сказал я, поднимаясь. — Ты меня помнишь? Уиллис Миллани.
Он ухмыльнулся по-дурацки.
— Босс Бзика… — проговорил.
— Был. До полудня.
— Что, черт возьми…
Я не дал ему договорить, а схватил за руку и потянул туда, за софу.
Он вытаращился на Бзика Уотерза.
— Несчастный случай, — пояснил я. И описал происшедшее. Коротко. Я знал, что следует говорить. Я все прекрасно знал, кроме одной вещи, самой для меня важной, — как он к этому отнесется.
— Понятно, — отозвался Джоу Трэскин. — Но чего вы рассказываете это мне? Вам бы лучше полиции рассказать.
Я поглядел на него пристально и покачал головой.
— Нет, Джоу.
— Нет?..
— Я мог позвонить в полицию три часа назад, когда все случилось. Но зачем? Я рассказываю — они меня сажают. И, может, даже срок за непреднамеренное убийство отсижу, при хорошем поведении — пару годков. А выйду— найду себе дельце. Не там, где сейчас работаю, но близко. Ну, в нашем лучшем отеле место дежурного в уборной.
— Простите, это ваши заботы.
— Слушай, Джоу. — Я положил руку ему на плечо. — Ты еще не усек, нет? Я не про свои заботы. Конечно, когда случилось, я сразу все, о чем сказал, живо представил. Но это не важно. Этот номер — «Господи, что ж я наделал!» — на черта он сдался?! Только я понял, что Бзик Уотерз мертв, я кончил жалеть себя и начал опять шевелить мозгами распорядителя. Знаешь, как у них котелок варит, Джоу?
— А у них котелок варит?
Он кусался — вылитый Бзик, и мне стало полегче. Я стиснул его плечо.
— Да, Джоу, да. Их работа. Моя работа. Думать и беспокоиться. Не о себе — о моих людях. Обо всех моих людях в моих шоу. Например, о тех семидесяти пяти, что заняты так или иначе в «Полном бзике». О них как раз я сейчас думаю. Лишить жизни Бзика Уотерза — одно дело, жуткое дело. Но умышленно погубить их всех, лишить заработка — это, знаешь ли, тоже… Я решил, Джоу. Этого я не сделаю.
— Но о чем…
— Слушай, Джоу. Выход простой. Ясно как день. Отлично все вижу.
— …о чем вы?
— О тебе, Джоу. С этого момента ты — Бзик Уотерз.
— Ну!..
— Помолчи, Джоу. Говорить буду я. Я все обдумал. Вот сюда сядь.
Он глянул на меня с дурацкой усмешкой, но сел. И тогда я понял: он в моих руках. Меня понесло.
— Смотри, как складывается, — сказал я. — Никто не догадался, что Бзик прятался тут. Для всех он вчера поздно вечером пустился по кабакам кутить. Сид говорил, кто-то столкнулся с ним «У Линди», я проверял и знаю, с кем он был, что делал. От тебя требуется одно: подхватить прямо отсюда.
— Но…
— Слушай меня. — Я зажег сигарету, руки уже не дрожали. — Я осмотрел комнату. Крови — нигде, а бедлам — так на обычный запой похоже. Потом: можно ж почистить. И ни у кого никаких подозрений, ведь Бзик Уотерз, как раньше, вот он!
— Да. — Джоу мотнул головой — Вот он. И что вы будете с этим делать?
— Что-нибудь сделаем, — ответил я. — За утесами преотличный глубокий карьер, к тому же ночь темная. Немножко тяжелых камней — и у нас нет проблем.
— Нет проблем… Бзик Уотерз, как раньше, крутится… — Он помолчал. — Но что будет с Джоу Трэскином?
Я перехватил его взгляд
— Ничего, — сказал я. — Давай-ка начистоту. Что с тобой было, пока ты не встретил Бзика Уотерза в прошлом году? Рядовой работяга был, нет, что ли? Грузовик водил, ни семьи, ни связей.
— Вы мои письма читали, — пробормотал он.
— Просматривал. Моя обязанность. Теперь-то что… Давай обратно к фактам. Бзик подобрал тебя из-за сходства, чертовского сходства. В этом твое везение. Ты играл у него за дублера. Ты даже на публике тут, в городе, вместо него появлялся, и, кажется, он пару раз тебя просил посниматься за него для рекламы, когда он хотел умотать. Разве не так?
Джоу не отвечал — зубы скалил.
— Ладно. Год ты играл у него за дублера. А потом, на прошлой неделе, он тебя вышвырнул. Что с тобой было?
Он передернул плечами.
— Расплатился в отеле и съехал, нашел комнату на окраине, там и сидел.
— А когда деньги вышли, двинулся б дальше, — продолжил я. — В конце концов опять бы баранку крутил где-нибудь. И, может, когда-нибудь кто и сказал бы, что ты похож на Бзика Уотерза, это всего-то. Неприятно тебе говорить, но ты, Джоу, из многих. Если ты не дублер, ты — мелочь. Во всем шоу-бизнесе никто не поинтересовался, что с тобой сталось, когда Бзик тебя выгнал. Ты просто исчез. У тебя ж даже агента своего нет, ведь нет? И семьи нет, никому ты не нужен.
— Однако вы меня, черт возьми, быстренько разыскали, — заметил он.
— Случайность. — Я вытащил из кармана листок бумаги. — На столе нашел клочок с твоим именем и телефоном.
Джоу кивнул.
— Да, помню, звонил я ему, переехав, чтоб сообщить свой новый номер, вдруг понадоблюсь. Может, он бы сегодня мне звякнул.
— Кто ж теперь скажет, — откликнулся я. — Да это не важно. А важно, что ты сойдешь со сцены и никто не заметит. Ты просто покинул город, и все.
— И, однако, рискованно это.
— Ерунда. Помнишь, лет семь-восемь назад парень статистом много снимался, потому что на Гарри Трумэна походил? Ты часто задавался вопросом, что с ним сталось? — Я помолчал. — Нот, тут никакого риска не будет. Я тебе обещаю. И поверь, я больше тебя на карту поставил. Но только я твое имя и телефон на том листке из блокнота увидел, я понял: выигрыш мой — Ладно. — Джоу зажег сигарету. — Может, я и могу исчезнуть без шума. Но это не значит, что я появлюсь как Бзик Уотерз.
— Я б на твоем месте подумал, Джоу. Хорошенько подумал. Стоит подумать.
— Сколько именно стоит?
Теперь была моя очередь ухмыляться, видя его лицо, слыша предвкушение в его голосе.
— От меня ты не получишь ни цента, — объявил я. — Ни единого цента. Но я тебе предлагаю имя Бзика Уотерза. И этот дом его, и жилье в городе, и его машины, его счет в банке, его доход на сегодняшний день. Плюс его контракт, славу и будущее. Преподношу на блюдечке. Все, что от тебя требуется, — сказать «да».
— Всё, а? — Джоу вцепился в подлокотники кресла. — Забыли про пустячки! Бзик Уотерз… был., великий комик. Он такое откалывал за неделей недоля. Люди ж со смеху должны были от него помирать.
— Ты знаешь больше того, Джоу. У нас четверо авторов сочиняли весь юмор. Знаешь и то, как Бзик сачковал прошлый сезон, даже со сценаристами не хотел посидеть. Даже номера не заучивал, просто считывал текст с телесуфлера со своим кривляньем, конечно, и всеми ужимками. Не пройдет и недели — ты освоишь его голос, манеру, приемы. Я позабочусь, чтоб ты просмотрел все записи его старых шоу. Номера без песен, без танцев, так что тебе нечего будет делать. Бзик продукт синтетический, Джоу, просто соединение хороших авторов и верной рекламы. С твоим сходством я б его сам играл.
Джоу кивнул.
— Вы о нем были невысокого мнения, а, Миллани?
— Кто о нем был высокого мнения? — Я поднялся. — Давай-ка начистоту. Знай его друзья, что тут сегодня случилось, они скинулись и купили бы мне медаль. Да только они не знают, а кроме того, я сомневаюсь, что у него водились друзья.
— Может, вы несправедливы к нему. — Джоу запнулся. — Но в одном не ошиблись. Он знал тьму народа. Предположим, у меня выйдет с номерами Бзика Уотерза перед камерой, а в частной жизни, со всеми, кто его знал?
Опять пришло время мне ухмыляться.
— Уж тут ты практиковал. Позировал же вместо него фотографам, и никто не заметил подлога Остальное вызубришь: подробности там из его жизни, знакомства. Все. что о Бзике печаталось, до последней газетной вырезки, я тебе принесу; позабочусь, чтоб ты получил доступ к связанному с парнем архиву, а у нас его история от и до. Ведь я тебе, Джоу, сказал, я головой поработал. Я все обдумал, как только решил тебе позвонить. Все учел. У Бзика не было постоянного менеджера, и дружбу он ни с кем особенно не водил, так, якшался с кучей всяких статистов и выпивох. На руку нам и то, что, как я узнал, он ходил к психиатрам. А близко с ним не знался никто. Что до подробностей, поверь, я снабжу тебя полным комплектом. Через неделю ты будешь Бзиком почище самого Бзика. Вот только пить столько не будешь… и сачковать, не будешь таким законченным эгоистом и негодяем горластым.
— Вы его ненавидели, а?
Я вздохнул.
— Что, ты думаешь, старикан Франкенштейн чувствовал, глядя, какое чудовище сотворил? Вот тебе мои чувства в отношении Бзика. Я сотворил его из ничего.
— Теперь я должен стать новым чудовищем.
— А что ты теряешь?
Джоу уставился на меня.
— Ладно, — сказал он. — А что я теряю?
Я подал руку.
Ему пришлось тянуться, чтобы пожать мою, ведь нас разделяло мертвое тело…
На телеэкране наплыва достаточно, затемнения. В книгах той же цели служат звездочки или заголовки. Но в жизни время надо прожить.
К счастью, все пошло гладко.
Сбросить тело в карьер после наступления темноты труда не составило. Не пикник, конечно, но дело есть дело. И только мы с этим покончили, самое страшное миновало, во всяком случае, для меня.
Отныне бремя легло на плечи Джоу, и меня радовало, как он сразу включился. С мелочами задержки не было: заплатил за комнату, продал свои пожитки, перебрался на место Бзика. Я состряпал историйку для Сида Рихтера: нашел, мол, пьяного Бзика, в чувство привел. На другой день репетиция катилась по плану. Если Джоу и делал промашки, их можно было списать на похмелье. Но о промашках мне не докладывали. Следующие полмесяца я посвятил ему много времени, сообщал требуемые детали, натаскивал касательно имен: связи, отношения, дружба или что считалось дружбой у Бзика в его окружении из бородатых радикалов, ретроградов, подставок, попрошаек и прихлебателей. Все пошло у него как по маслу. Мы с ним даже каллиграфией позанимались, и через несколько дней он выдавал автограф — не придерешься, а из киноархива он узнал про Бзика-комика все, что хотел.
Конечно, мне пришлось попотеть, надвигалась дата его первого шоу, и передышки я себе не позволял. Но как тяжко все ни доставалось, все ж было легче, чем крутись тут взаправдашний Бзик. И от чего бы ни болела моя голова, я хоть знал: на Джоу могу положиться, мы действовали заодно. А с Бзиком я только воевал: кто кого.
Джоу отлично у меня работал. Схватывал на лету, я его нагружал и ограждал от журналистов, надоед всяких. Подготовка к осеннему сезону — тоже ведь предлог их отвадить. И когда он взял барьер с первым шоу, я почувствовал: дело пойдет.
Да, ему пришлось словно под пулями, мне ж — под бомбежкой атомной, но вот премьера прошла, и я сказал себе: уф!
Он появился на сцене, и они попадали.
Он был так же хорош, как Бзик в ударе Черт, он был лучше Бзика! Никаких промашек, никаких ляпов. Лицом показал товар.
А после пошел домой и завалился спать, а не шатался по кабакам и не швырялся творожным пудингом в официантов.
Признаться, это я отправился отметить событие. Я чувствовал, что заслужил.
Побежали дни — все, как по нотам, игралось. Жизнь без проблем. И я предоставил Джоу самому себе, он, казалось, справится и один. Конечно, я его проверял, мы встречались, но оплошностей он не допускал.
— Ну, нравится? — спросил я его.
— О таком кайфе я не мечтал, — ответил он. Я видел: правду человек говорил.
Вот я и перестал беспокоиться.
Пробежало два месяца, и я почти забыл, как все приключилось. Согласен: невероятно звучит, но настоящий Бзик Уотерз испарился из моей памяти вместе с тем злополучным днем. В воду канул. Точнее, в карьер…
А потом на дороге объявилась черная кошка.
Впрочем, то не кошка была. То была канарейка.
Защебетала до одури мою секретаршу однажды утром и впорхнула ко мне в кабинет.
— Мелоди Морган! — воскликнул я с напускным удовольствием.
Черт, вот она, Мелоди Морган, подружка Бзика.
Только я увидел ее, меня прошиб пот. В моем кабинете ей нечего было делать. Мелкие пташки сюда обычно не залетали, она фактически мечтать не смела даже взглядом сюда проникнуть, не говоря о том, чтоб влететь и устроиться в моем лучшем кресле, свесив с подлокотника ноги. Но вот она.
— Я могу вам чем-то помочь? — спросил я.
— О да, мистер Миллани, думаю, да. — Она взмахнула ресницами и одарила меня робкой улыбкой. — Хочу работу.
— Работу?
— Я певица, вы знаете.
— Знаю. — Я поджал губы. — Но это не по моей части. Вам надо к Лумису на прослушивание или к Сигристу в актерский отдел.
— Мистер Миллани, я говорила с ними. Им нечего предложить.
— В трудном положении?
Она улыбнулась.
— Да нет… Откровенно говоря, мистер Миллани, они не считают меня очень хорошей певицей. Потому никогда не пригласят.
— Гм.
— И уж раз откровенно, то должна признать, что и сама не считаю себя очень хорошей певицей.
— И, однако, думаете, что я вас возьму.
— Да, мистер Миллани.
— И почему же?
— Потому что я близкий друг Бзика Уотерза.
— Знаю.
— Я виделась с ним довольно часто последнее время.
— Этого я не знал. — Я-то как раз не виделся с ним и теперь ругал себя.
— Вы занятой человек, мистер Миллани. Вы не можете за всем проследить.
— Верно. — Верно-то верно, но за одним мне следовало проследить. Джоу, конечно, встретил бы подружку Бзика раньше или позже. Но уж лучше позже.
— Как бы то ни было, я работу хочу, — сказала она.
— В каком именно шоу?
Она пожала плечами.
— Вообще-то мне все равно. Подпишите со мной контракт. На эпизоды, замену, дубляж. — Ресницы Мелоди Морган перестали порхать, она смотрела в упор — И раз уж певица из меня никудышная, я вам подкину условие: если хотите, я совсем появляться не буду. Подпишем контракт — и конец.
— Ну… — Я запнулся. — Мы подписываем контракт на постоянный репертуар. В случае с заменой обычный минимум на шесть месяцев…
— Прошу вас. — Она поднялась. — Я предпочла бы контракт на пять лет. Без права расторжения. О минимуме я не думаю.
— А о чем думаете?
— О тысяче долларов в неделю, — пропела она мне отлично поставленным голосом.
Я встал. Куча ответов была у меня в голове, и ни один не годился. Я мог сказать, что она чокнутая, что рехнулась, кто, она думает, она такая, с кем, она думает, она говорит. Слабо. Тут и четверым авторам Бзика не справиться Я прочистил горло и произнес:
— Бзик знает, что вы у меня?
Она рассмеялась.
— Конечно же, нет. Нам с вами обоим ясно: Бзик больше ничего никогда не узнает. Не узнает, мистер Миллани? — Увидев выражение моего лица, она опять рассмеялась. — На последний вопрос я не требую, чтоб вы отвечали. Для вас это, может быть, затруднительно. Ответьте только мне о работе.
— А если не отвечу?
— Тогда, боюсь, мне опять придется задать этот самый вопрос. И много других. Например, что сталось с тем парнем, которого Бзик прогнал, с тем Джоу Трэскином? Я его не встречала последнее время — или встречала все-таки?
Меня качнуло вперед.
— Как вы…
— Прошу вас! Теперь вы ставите меня в неловкое положение, девушка, которая была с Бзиком довольно дружна, многое знает, замечает. Не лезущие в глаза мелочи, а потом она начинает складывать одно с другим. Проверяет. Пока все не сойдется.
— И к чему же сошлось?
— К тысяче в неделю, — опять пропела она.
Было единственное средство заставить ее замолчать.
— Ладно, — сказал я. — Но вряд ли стоит напоминать вам условия: держите рот на замке.
— Конечно.
Сколько улаживать, устраивать пришлось бы. Сколько пришлось бы объяснять, почему я раскололся на такую сделку без права расторжения для дешевенького дрозда. Хорошо еще, не из собственного кармана денежки выложил. Других средств под рукой не нашлось. Сразу не нашлось. Вот обсужу, подумал, с Джоу…
Джоу оказался мне не помощником.
— Говорю, ни черта не знал, — твердил он. — Мне и в голову не пришло бы, что она о чем-нибудь догадалась.
— Зачем было к ней соваться?
— Сами знаете. Они с Бзиком так притерлись. Не мог я ее обойти, вот тогда бы точно неприятности начались. Вы же в курсе, он держал для нее квартирку. Она б такой шум подняла…
— Шум? — Я завелся. — А тысяча в неделю на пять лет громом среди ясного неба! Как тебе?
— Лихо. Но такова жизнь.
— К черту эту жизнь!
— Что вы хотите сказать?
Я уставился в потолок.
— Ну, допустим, ты держишь в доме какую-нибудь душку из живности, Джоу. Ну, канарейку. И вот она тебе надоела. Устал от ее песенок. Что сделаешь?
Он в потолок не глядел. Он в упор глядел на меня и качал головой.
— Знайте, — сказал он, — я комнатных пташек люблю. И эту — особенно. Пусть все остается как есть. Если я теперь за Бзика Уотерза, то уж мне бзиково. Так договаривались.
— Но что ты нашел в этой бабенке? У тебя будет, какая захочешь. Моя Мэгги достанет тебе…
— Не нужны мне шотландские пони. Я этой канарейкой доволен. Или вам лучше, чтоб я недоволен был?
— Нет-нет, конечно же, Джоу.
— Бзиком зовите. Как все. — Он наклонился ко мне. — И если желаете, чтоб все меня так звали и дальше, вам бы помалкивать. Раз с рук сошло, в другой раз удача изменит. От добра добра не ищут.
— Хорошо.
Только что тут хорошего. Тысяча долларов девке — уже погано, а новый номер, который выкинул Джоу, — хуже некуда. Он раньше не заносился. Дурной знак.
Неделя не минула, тут тебе следующий, еще тревожней. Звонит и просит прийти к нему домой поговорить.
— В девять сегодня будешь?
Я согласился.
Буду. И буду крут. Пора приструнить его раз навсегда.
Джоу меня дожидался. Он чувствовал себя по-хозяйски, нацепив один из халатов Бзика с его монограммой, наклеив одну из Бзиковых широких и фальшивых улыбок. И к тому же пробовал, как я понял, Бзиковы любимые послеобеденные ликеры. Столик под бутылками прогибался.
— Добро пожаловать в скромную обитель, — приветствовал он меня. Садись, пожалуйста.
— Давай-ка без церемоний, — оборвал я его. — Хочу тебе кое-что сказать, а ты слушай внимательно. Пора поставить тебя на место. Откровенно говоря, мне не нравится эта твоя независимая игра. Я тут распоряжаюсь, ясно? Так вот станем работать.
— Ну была б в том нужда, — сказал он.
— Что?
— Мы не станем с тобой работать. — Он оказался за письменным столом. — У меня для тебя сюрприз. Вот, погляди.
Он пододвинул мне кучу бумаг.
Я кинул взгляд на заголовок.
— Контракт? И с кем — с паршивым..
— Я тебя попрошу. Это мой будущий босс — только пять недель пробежит.
— Но ты принадлежишь нам.
— На три месяца и неделю с правом расторжения контракта при уведомлении за четыре недели.
— Ты не бросишь «Полный бзик»!
— Конечно, не брошу. Я беру шоу с собой. Нет, не название. Большую часть моих людей.
— Твоих людей? Да кто, ты думаешь, ты есть?
— Бзик Уотерз. И они так думают, все так думают. Твоя работа, нет. что ли?
В горле першило. Слова давались с трудом
— Но ты не можешь уйти…
— За лишних семь тысяч в неделю я могу все, что угодно. Ведь ты не прибавишь столько?
— Нет, конечно. — Я таращился на приставной столик. — У меня нет нужды. Мы с тобой одной веревочкой связаны. Нечего дергаться. Я тебя создал, я способен и поломать.
— Не пойму.
— Я тебе разжую. — Я улыбнулся. Улыбка далась с трудом, но я поднатужился. — Когда я вызвал тебя к Бзику в дом в тот день я говорил, что все как распорядитель учел. И это правда. Я знал, что делаю и почему.
Я мог избавиться от трупа, а потом позвонить тебе. Но у меня была причина позвать тебя раньше, чтоб ты мне помог. Нет, не о физической помощи речь, речь о твоем соучастии… в убийстве. Ты укрыватель, как законники говорят или скажут, только ты попытаешься меня к стенке прижать.
— Ага, вот оно что!
Я кивнул.
— Может, думаешь, я не сознаюсь? Только брось меня, и сознаюсь. Суть-то в чем: погибает «Полный бзик» — я погибаю. На мне крест. Отпусти я тебя, и я на ТВ банкрот. Я жизнь вложил в это дело. Если я теряю его, я теряю все остальное. Поэтому предупреждаю: уйдешь — заговорю. Когда меня посадят на электрический стул, ты будешь сидеть у меня на коленях.
— Не остановишься ни перед чем?
— Нет, — сказал я. — Я свое слово держу.
— Ты убийца, — пробормотал он. — Вот истинная причина, из-за которой я подписал новый контракт. Да-а, просчитался я.
— Что ты имеешь в виду?
— Помнишь, — сказал он, — когда в тот день я явился на твой звонок, ты объяснил: несчастный случай. И я готов был поверить. Был настроен спасти тебя, а еще больше — спасти людей в твоем шоу. В конце концов что им за польза, если бы я тебя заложил. И я включился в игру.
А потом понял: ты настоящий убийца. На другое же утро понял после того, как ты попросил меня помочь избавиться от Мелоди. Только настоящий убийца, Миллани, может так мыслить. Вот тогда я и решил уйти от тебя. И я это сделаю.
— Не пытайся, — я прошептал. — Заговорю.
Он покачал головой.
— Ты забыл. У меня алиби.
Я уставился на него.
— Да, алиби, Мелоди. Она поклянется, что я провел тот день с ней. И я выйду сухим из воды. — Он ухмыльнулся. — Сказать откровенно, я действительно провел часть дня тогда с ней. Меня видели, как я к ней входил. Но никто не видел, к счастью, как я выходил.
Я выдавил из себя:
— Но ты не был у Мелоди. Ты тогда даже знаком с ней не был. Даже ее не встречал, пока Бзик не умер.
Он опять ухмыльнулся.
— У меня для тебя сюрприз: Бзик не умер.
— Но…
— Ты убил Джоу Трэскина, — прошептал он. — Я — Бзик Уотерз.
Я стоял и глядел на столик. Он кружился передо мной.
— Давай-ка без дураков, — сказал он. — Ты накрыл меня дома, когда позвонил, булькая от возмущения. На репетицию мне не хотелось, мне не хотелось слушать твой бред. Ты грозил тут же явиться.
Вот и задумал я хохму. Я позвонил Джоу и велел ему мчать ко мне на такси. Он примчал, и я сказал, что беру его обратно дублером при условии, что он подставит себя под удар, когда ты заявишься. Мы выпили, и он согласился. Только боялся, что хозяйка в меблирашках присвоит его вещички, потому что он ей давно задолжал. Я сказал: нет проблем, он даст мне свой ключ, я к ней заеду и все улажу, а потом привезу его барахлишко. Таков был уговор.
По дороге я к Мелоди заскочил. И мы обхохотались, представляя, как ты мечешь громы и молнии на беднягу Джоу. Потом от нее я мотанул на квартиру к Джоу. И как раз ты позвонил.
Нет, я ни о чем не догадывался. Пока не вошел и не увидел тебя… и Джоу. Болван бутылку, наверное, из рук не выпускал, как я уехал. Я его не сужу, ему не хотелось с тобой встречаться. Вот так хохма для него вышла, а?
Но ты рассказал про несчастный случай, и я решил играть дальше. Вот уж когда пошла большая игра — когда ты заключил со мной сделку, чтоб я играл самого себя! Я про такое, черт возьми, еще не слыхал, кто поверит! И потому мне бояться нечего. Никто не поверит, чтоб я помог тебе отделаться от трупа моего двойника, только б играть самого себя! Это лишено всякого смысла, ведь у меня нет мотивов. А у тебя мотивы есть. У меня же — Мелоди и алиби.
Он затрясся от смеха.
— А Мелоди! Это был высший класс, тот номер, что я подсказал, — вымогательство. Говорила, ей казалось, ты прямо рехнешься!
Я шевельнулся, если б мог.
— Ты ее надоумил? — прошептал я. — Ты вздумал через нее меня шантажировать?
Он кивнул.
— Так ведь хохмы ради, я же сказал. Мое лучшее шоу. Учудил так учудил. Но у тебя нет чувства юмора, нет же? Не понимаешь, что это такое — комик, ты-то просто распорядитель. Или был им. — Он помахал контрактом. — Когда я уйду, поглядим. Тебе нечем меня остановить, тебе с твоим административным умишком…
— А вот и есть чем! — крикнул я. Ко мне разом вернулись голос и быстрота действий. Я схватил со стола бутылку, поднял ее и опустил, снова поднял и опустил, и, даже когда бутылка разбилась, поднимал, опускал ощерившийся осколок в руке.
Та же сцена, что тогда, по новой. Одно отличие: теперь неоткуда было вытребовать двойника. И больше я своим административным умом не владел.
Бзик Уотерз правду сказал в конце концов. Я — убийца.
И что теперь убийце делать?
Впервые принц увидел Лейну «У Сайро».
На полную катушку веселились: обед, выпивка — высший класс. Гибсон — тут же; рекламу устроил что надо. И вечерним платьем ее снабдил, она смотрелась потрясающе в нем, вернее, наполовину без него. В общем, все ее пожирали глазами, фотографы знай щелкали, а она просто блистала.
Потом метрдотель положил на ее столик карточку. Сверху, отпечатанное, имя — Принц Ахмет, и всего одна строка от руки: «Могу ли я иметь удовольствие познакомиться с вами?»
Она показала карточку Гибсону.
— Что за фигура? — спросила.
Гибсон глаза выкатил.
— Ну даешь! — сказал — Детка, брось шутить. Даже «Тайм» не читаешь? Он же, пишут, прямо купается в деньгах, полмиллиона в неделю имеет или вроде того. Качает нефть. Баснословно богатый! Тут с некой дипломатической миссией.
— Как выглядит, — захотела Лейна узнать. — Покажи.
Гибсон зашарил глазами и вот наткнулся — от него точно справа.
— Там, третий столик.
Лейна вылупилась. Компания из четырех мужчин. Трое — дюжие, бородатые, четвертый — худощав, гладко выбрит и не так темен лицом.
— Принц тот, без бороды, — пояснил Гибсон. — Конечно, не Али Хан[148] собою, но…
Лейна улыбнулась.
— Не заводись, — прошептала. — Он меня не волнует. У нас прекрасно идут дела без всяких черненьких, зачем он нам нужен? — И она положила руку Гибсону на запястье. Обычно он не терпел, когда к нему прикасались, но на этот раз и не дернулся.
— У нас дела, правда, идут прекрасно? — спросила. — Ты ж не вздумал меня надуть?
Гибсон облизнул губы и скользнул глазами в «ручеек» меж ее грудей.
— Я сказал тебе сразу, как познакомились, детка. Я знаю, как торговать. Что имеешь — уж это-то я продам. Разве я тебя два месяца не снимал? Разве не пустил все свои денежки на пленку, на твой гардероб, не нанял агента, чтоб он тебя разрекламировал? И мы свое получим, еще как получим. Не какие-то фотокалендари там или фальшивые конкурсы. Я поместил твои снимки в двадцати трех журналах, а в ближайшее время тебя наперебой станут требовать еще пятьдесят. Обложки, развороты — высший класс! Я подсуну твое роскошное белое тело всем мужчинам у нас в стране — от шести до шестидесяти. Пускай ткнутся носом тебе меж…
Метрдотель кашлянул осторожно и вложил Лейне в руки небольшой белый конверт. Она открыла его.
— Еще карточка, — фыркнула. — На этот раз написано только «Прошу вас!»
— Подожди, детка! — Гибсон взял у нее конверт. — Там внутри что-то. Смотри!
— Боже! — вскрикнула Лейна.
Они уставились на рубин. Величиной со стеклянный шарик, которым играют дети.
Гибсон нерешительно улыбнулся.
— Боже! — проговорила Лейна опять.
И вдруг схватила драгоценность. И встала.
Гибсон отвернулся к стене.
— Ну, барашечек, — Лейна шептала — Я всего на минутку. В конце концов надо ж вернуть.
Гибсон не проронил ни звука.
— Подумаешь, из-за этого устраивать сцены, — вскипела Лейна. — Я хочу сказать…
Гибсон пожал плечами, по-прежнему на нее не глядя.
— Завтра начинаем съемки на пляже, еще не забыла? — пробурчал он. — До полудня подожду. А ты уж освободись к тому времени, детка. Прошу.
Лейна заколебалась. Но рубин жег ладонь. И она резко повернулась, направилась к столику принца. На ладони горел рубин. Горели глаза принца, она чувствовала, как ее щеки горели, когда с улыбкою говорила:
— Простите, не вы ли джентльмен, который…
Назавтра, далеко за полдень, Лейна проснулась. Она, конечно же, совершенно забыла про встречу с фотографом, какое-то время не могла вообще понять, где она. С похмелья. Потом припомнила, где: роскошная спальня роскошного номера в роскошном отеле. И признала щуплого, стоявшего в ногах кровати мужчину. Заметив, что он на нее смотрит, она изобразила улыбку. Зевая, с нечаянной ловкостью освободилась от простыни, потянулась. Теперь простыня совсем соскользнула. Лейна ждала, что с ним будет.
И удивилась, когда он нахмурился.
— Прошу тебя, моя дорогая, — сказал он, — прикройся.
Лейна тряхнула кудрями.
— Что такое, медовенький мой? — сладко пропела. — Я тебе не по вкусу?
— Нет… Но только у нас в стране женщины не…
— Какое мне дело, что у тебя в стране… — Лейна тянулась к нему.
— Ты сейчас у меня…
Он замотал головой.
— Уже за полдень, — проговорил.
— Ну и что нам с того?
— Я думал, проголодалась.
Лейна села.
— Хочешь отправиться со мною на ленч?
— Ленч принесут сюда, — сказал принц. — Заказам и скоро появится.
— Тогда я лучше побыстрее оденусь. — Лейна прыгнула с кровати — Любовь моя, не подашь мне одежду?
Но принц, похоже, не слышал ее. Он был почти у двери.
Лейна пожала плечами. Странный какой-то принц. Она все перескажет Гибсону, когда с ним встретится. А вообще ей следует позвонить ему тут же и объяснить, почему опоздает.
Она нашла телефон на приставном столике у кровати. Не успев поднять трубку, заметила там конверт со своим именем. Внутри — опять визитная карточка, но надписи не оказалось. А вот под карточкой оказался зеленый камень. Лейна взяла его, оглядела. Изумруд, вчерашнего рубина вдвое крупнее. Сначала она таращилась на камень, потом — на телефон. Наконец головой тряхнула. Подождет Гибсон. Она ему, конечно же, все перескажет, но он пока подождет…
Гибсон целую неделю прождал. Они встретились в его ателье. Квартира Гибсона располагалась позади служебного помещения, там-то, собственно, Лейна его и нашла.
— Я всего на минутку, дорогой! — сказала Лейна.
— Не надо мне этих «минутных» формальностей, — надувшись, проговорил он. — И «дорогого» перескочи. Что, черт побери, с тобой случилось?
— Это фантастика! — выдохнула Лейна. — Помнишь тот рубин? На другое утро, представь, был изумруд, потом бриллиант, на третий день — нитка жемчуга. Потом — нефритовый браслет, а вчера — бирюзовая брошь. Ума не приложу, где он их брал, ведь мы фактически из его номера всю неделю не выходили. Он приказал, чтоб нам еду подавали в номер, из его людей меня никто и не видел. Это похоже на «Тысячу и одну ночь»…
Гибсон завращал глазами.
— А платье тоже из «Тысячи и одной ночи»? Откуда это паскудство? Оно ж тебе прямо под подбородок!
— Он заказал. Весь гардероб такой. Говорит, в его стране женщины скромницы, жена и не подумает перед мужем своим раздеваться…
— Ну и?..
Лейна прикрыла ладонью рот.
— Я не собиралась этого говорить, — сказала она, — правда же, не хотела. Но он завтра уезжает к себе, и он просит меня с первого дня… а ты не соврал, он действительно купается в деньгах… В общем, он один из самых больших богачей в целом свете, и мне такая удача…
— Знакомый мотивчик, — проворчал Гибсон.
— Слушай, я его не люблю. Нельзя иметь все!
Гибсон сощурил глаза.
— Ничего нельзя, — сказал, — ничего, что хочется.
— Говорю тебе, не в любви дело. Мужчины для меня столько не значат… Значат не столько. Ну, как женщины для тебя. Но деньги…
— Так ведь и не деньги тебе нужны, — заворчал Гибсон. — По-настоящему — нет. — Он направился к столу в углу ателье и вернулся с бумажной кипой в руках. — Вот что тебе нужно, — сказал. — На, взгляни.
— Ой, моя фотография! На обложке! И здесь разворот. Журналы… Наверное, та серия, про которую ты говорил. Ой, дорогой, это просто божественно! Думаешь, нас не поймают на этих кадрах? Тут же видать прямо…
— Визгу-то — хватит! — Гибсон опять улыбнулся. — Я говорил тебе, мы своего добьемся, не говорил? Предвещал, что пробьет наш час, нет? И это только начало, верь мне. Подожди, мы тебя покажем везде. Знаешь, что будет? Они за тобой будут бегать и контракт тебе — раз любой на телевидении, в кино, где захочешь! Помнишь, как с Монро, Мэнсфилд, Экберг[149], да? Будет еще почище!
Лейна кусала губы.
— А может, ты просто не хочешь свое упустить?
Гибсон мотнул головой.
— Про это не думай. У меня был аппетит, пока я тебя не встретил, и сейчас он, спасибо, хороший. Деньги меня не заботят, ну, не больше, чем заботят тебя. Ты хочешь стать звездой не из-за денег. А чтобы все тебя видели на экране. Чтоб миллионы мужчин из темноты смотрели на твое тело. Глаза вылупив, с дыханием перехваченным, сжав кулаки, украдкой стараясь заглянуть за вырез твоего платья. А потом дома чтоб слюнки пускали над фотоснимками в журналах, разглядывая тебя с головы до ног. Чтоб фото красотки прибили на стену и изнывали в мечтах: как бы оно было, окажись ты рядом в постели.
Гибсон стоял к ней так близко, что она ощущала его дыхание на лице.
— Но что им с того за польза, а, детка? Ты отлично знаешь, и я понял, как только глаз на тебя положил, понял: ты никогда никого не будешь любить, кроме себя. Тело свое — вот что ты любишь. Тело и власть, какую оно имеет над всеми. Я понял и сразу представил, что я могу тут сделать. Ты никогда не станешь актрисой, но я смогу сделать тебя звездой. Ты никогда никому не будешь настоящей женой, но я смогу сделать тебя возлюбленной целого света. А потому забудь про этот бездонный карман. Это не важно. Не твое это.
Лейна отступила назад.
— И не знаю… — сказала.
— Не знаешь? Конечно же, знаешь.
— Ну, да. Ты, наверное, правду сейчас сказал. Я на самом деле такая. Хочу, чтобы они на меня смотрели. Все. Еще девчонкой хотела. Штука не в том, когда они к тебе прикасаются или берут, а в том, когда они на тебя смотрят, когда понимаешь, что смотрят и представляешь, что у них в голове…
— Да, — прошептал Гибсон. — Да, детка, да. Вот и я получаю кайф, поснимав. Раздразнив их. Раздразнив весь грязный, вонючий мир. Почему бы и нет? Даем, что хочется им, получаем, что хочется нам.
— Не так все просто, — Лейна вздохнула. — Вот, что я хотела тебе сказать. Принц, он от ревности чокнутый. Чего мне стоило ускользнуть, чтоб тебя повидать. Если он догадается, где я…
— Не смеши! — оборвал ее Гибсон — Это ж твои Соединенные Штаты, забыла? Никто тут не появится с незаконным азиатским…
— О Боже!
Крик Лейны испугал Гибсона, но не сразу. Обернувшись, он успел только заметить принца, выступившего из-за ширм, только вскинуть руки, увидав револьвер.
Но принц не выстрелил. Он приблизился, улыбаясь, с пустыми глазами, подошел совсем близко, и рукоятка револьвера опустилась прямо на Гибсонов череп.
Придя в себя, Гибсон обнаружил: пристроен, сидя, на кушетке в углу ателье. Принц сидел напротив на стуле, курил сигарету. Лейны нигде не было видно.
— Я полагал, что мог вас серьезно поранить, — сказал принц — И решил дождаться, увериться: вы оправились.
— Какая забота! — пробормотал Гибсон. Он тер гудевшие виски. — Думаю, я в порядке. А теперь вам лучше убраться отсюда, пока я не вызвал полицию.
Принц улыбнулся.
— Обо мне не беспокойтесь, — сказал. — Дипломатический иммунитет. Но я намерен сразу же вас покинуть. Если это доставит вам удовольствие, я улечу сегодня же вечером экстренным рейсом.
— Лейну вы не возьмете.
Принц склонил голову.
— Истинно так. Я не возьму молодую леди. Я, видите ли, подслушал ваш разговор. И это, к счастью, уберегло меня от прискорбной ошибки.
Принц поднялся и направился к двери.
— Вы говорили, а я вспомнил ваш миф О прекрасной обольстительнице Цирцее, в чьем присутствии мужчины обращались в свиней. У Лейны была эта власть, власть делать из мужчины животное. При одном только виде ее из мужчины — мгновенно псина: пускает слюну, от похоти задыхается. Вы называете Лейну красоткой, а я скажу, что она колдунья. Это зло — та власть, которой вы оба сговаривались добиться, и мне повезло, что теперь я ее избегну.
Он открыл дверь, когда Гибсон встал на ноги.
— Подождите, — сказал Гибсон. — Где Лейна?
Принц передернул плечами.
— Когда я вас оглушил, она упала в обморок, и я позволил себе отнести ее в ваше жилище. Вы найдете ее — она вас ждет — в спальне. Для красотки на стене подходящее место.
И ушел, а Гибсон, шатаясь, двинулся по коридору в свою квартиру. В спальне горел свет, и он прищурился, встав на пороге и выдавливая улыбку. Кажется, кончилось шуткой. Принц исчез навсегда, беда обошла. Он и Лейна вдвоем остались, они добьются, чего хотят. Ну, улыбку, сейчас вылетит птичка!
Вот она, его поджидает. Принц ее, в обмороке- таки раздел, ведь стоит абсолютно голая у стены, руки раскинув, на губах обольстительная улыбка. Очень к месту, подходяще, вполне.
Гибсон присматривается: ой, не улыбка — гримаса, руки — ноги ее не просто раскинуты — нет, распяты.
Гибсон опять теряет сознание. Как там принц, уходя, как он сказал? «Для красотки… на стене подходящее место»?
Он Лейну в спальне прибил гвоздями к стене…
— Как ты сюда попал? — спросил генерал.
Я пожал плечами.
— Я писатель, — сказал я. — Писатели всегда найдут способ попадать в хорошо охраняемые места — как это узнали мужья любовниц лорда Байрона, к их печали.
— Какой герой! — пробормотал генерал. — Ты говоришь так же, как и двадцать лет назад. — Он сделал паузу. — Неужели так давно мы не виделись?
Я кивнул.
— Ну, это не имеет значения. — Он улыбнулся и протянул руку. — Здорово, что ты здесь.
— Ты хорошо выглядишь, — сказал я ему, и ложь эта далась нелегко. Его рука была холодной и влажной. Его глаза тоже были холодными и влажными.
— Спасибо, садись и устраивайся поудобнее, если сможешь. — Холодные влажные глаза быстро скользнули по маленькой комнатке. Здесь не было ничего, кроме стола, раскладушки, умывальника и панели приборов у стены.
— Извини, я не могу предложить тебе выпить, — сказал он. — Это против правил. Они даже не позволяют мне курить здесь.
Я взглянул на маленький книжный шкаф, стоявший рядом с кроватью.
— Тебе разрешено читать, как я вижу.
— Это награда заключенного за хорошее поведение.
— Заключенного? — улыбнулся я. — Странно звучит из уст человека с пятью звездами на плече.
— На моей груди тоже может быть пять цифр, — ответил он. — Но не цитируй меня. — Его веки слегка прикрыли влажные холодные глаза. — Послушай, ты здесь не ради интервью, не так ли?
— Конечно, нет. Никто не берет у тебя интервью. Никто даже не должен знать, где ты или что ты делаешь. Они разъяснили мне это очень ясно, прежде чем позволили посетить тебя.
Он сел за стол.
— Ты не мог бы рассказать мне, как провернул этот маленький трюк? Это же все совершенно секретно. Я не видел своего санитара в течение трех недель, и все же ты попал сюда, вот так. Как ты это сделал?
— Они пригласили меня. Кто-то как-то узнал, что мы вместе учились в школе. Подумал, что тебе пойдет на пользу увидеть одного из своих старых друзей, который поможет скоротать время.
— Они. — Он сказал это так, словно это было какое-то грязное слово. — Я имею в виду докторов. Они наблюдают за мной уже в течение нескольких недель, ожидая, когда я ослабну. Медики — единственные посетители, которых я вижу, — они регулярно приходят с каким-то нудным оправданием физического осмотра. Но я вижу «Раздел восемь» в их глазах.
— Извини. Я не хотел тебя расстраивать.
— Все в порядке. Я знаю, что ты должен был сделать. Подбодрить меня, да? Немного разговоров о старых добрых временах, не так ли?
— Ну, более или менее.
— Тогда, если ты не возражаешь, я соглашусь на менее. — Он снова улыбнулся, но это было только движение губ. — У меня было достаточно времени, чтобы подумать о старых добрых временах в одиночестве. Это тема в прошлом. Все в прошлом. — Он посмотрел на приборные панели. — Я полагаю, они сказали тебе, что я здесь делаю?
— В каком-то смысле. И я могу догадаться обо всем остальном. Даже с таким уровнем секретности в газетах полно слухов. Говорят, что «красный статус» может возникнуть в любую минуту. И я полагаю, когда это произойдет, кто-то должен нажать на кнопку.
Глаза его снова сузились.
— Хорошо, что ты догадался. Кто-то должен нажать на кнопку. И я был избран для этого.
Он повернулся и посмотрел на приборные панели.
— Действительно, есть кнопка. — Он указал на маленькую черную кнопку, установленную в центре большого циферблата. — Когда придет сигнал, я должен подтвердить его по внутренней связи. Затем должен нажать кнопку. Это все, что нужно сделать. Я нажимаю кнопку, самолеты и ракеты взлетают, и разразится ад. Так просто, даже ребенок мог бы сделать это. Но они настаивают на генерале с пятью звездами.
Он нахмурился, открыл ящик стола и вытащил служебный револьвер.
— Подожди минутку, — сказал я. — Ты же не собираешься…?
Генерал медленно покачал головой:
— Конечно, нет. Я не зашел так далеко. Еще нет. — Он положил револьвер на стол. — Просто я хорошо помню правила. Мои инструкции — всегда оставаться вооруженным, когда кто-то еще находится в этой комнате. Даже медики или, если на то пошло, сам президент. Потому что любой может нажать эту кнопку. Если кто-то попытается, другая часть моей работы — остановить их. Нажатие кнопки является честью, предназначенной исключительно для меня. — Снова появилась дерганая улыбка. — И это глупо, не правда ли, потому что у меня нет всех моих кнопок.
Я встал.
— Теперь посмотри сюда, Сэм, — сказал я. — Ты все правильно понял. Они послали меня сюда, чтобы подбодрить тебя. Но я ощущаю больше, как вопящий ад изливается из тебя. Этот полудраматический удар смешон. Ты достаточно умен, чтобы понимать, с тобой все в порядке, это всего лишь нервное напряжение. Ты в напряжении из-за этой вынужденной изоляции. Но это не повод лезть на стены. Так что давай больше не будем говорить о кнопках.
— Хорошо. Но тогда нам не о чем больше говорить. Разве ты не видишь, для человека на моем месте нет ничего более важного?
Возможно, он был готов сломаться, но ему бы не дали эти пять звезд просто так. Он знал, что к чему.
Но они послали меня сюда, чтобы отвлечь его, и должен был быть какой-то путь.
Я подошел к книжному шкафу.
— Все еще читаешь детективные истории, а? — Наклонившись, я просмотрел названия. — Но это все невыдуманные истории! Вертрам, Линднер, Пирсон. Я вижу, что у тебя есть старая антология Барнарда «Убийца блудниц».
— Джек Потрошитель, — сказал он. — Ты написал историю о нем однажды.
— Кто не писал? — пожал я плечами. — Это тот случай, который заинтриговывает большинство авторов. У каждого есть своя теория.
— И у меня. — Он постучал по столу. — Вот почему я попросил этот тип материала для чтения. Находясь здесь, у меня было много времени, чтобы подумать об убийстве.
Теперь в его голосе звучало воодушевление, и я начал внимательно слушать.
— Мне не нужно ничего рассказывать тебе о Потрошителе. Его опознали как монстра, маньяка, медика; моряка, мясника, иностранца, женщину. Но я думаю, что я первый, кто узнал, кем он был на самом деле. Символом. Джек Потрошитель был человеком, который убил эпоху.
Это был викторианский век, и его действительно убил Джек Потрошитель. Эпоху лицемерия, фиктивного благородства, слезливой морали. Когда Потрошитель поднялся, чтобы проложить себе путь к славе, викторианская эпоха была обречена.
Новый дух научного исследования был в воздухе. Часть мнимого уже обнажена. Затем появился Потрошитель — в Лондоне, самой столице викторианского мира. Он вышел из тьмы — тьмы, в которой настоящие викторианцы похоронили все свои пороки. Его жертвами, как ни странно, были проститутки, само существование которых не признавалось в этом благочестивом, уважаемом веке. Но Потрошитель обратил на них внимание, когда работал с оружием новой науки — ярким, блестящим скальпелем. Рассекая проституток, он рассекал весь зараженный труп викторианской морали. Джек Потрошитель убил свой век. Его приход был символом перемен.
Я тихо присвистнул.
— Может быть, в этом что-то есть, Сэм. Другие неизвестные убийцы совершали жестокие преступления, но это тот Потрошитель, которого мы все помним. Может быть, это из-за сложного символизма. Теперь, если ты расширишь свою теорию немного больше…
— У меня она есть, — сказал мне генерал. — Возьми Лиззи Борден.[150] Посмотри на работу топора, который она обрушила на добродетели Новой Англии! К тому времени, когда это дело было закрыто, старые идеи пуританской честности были уже мертвы. Эта нация вступила в новый индустриальный век.
Я говорю тебе, Тойнби[151] и Шпенглер[152] должны были подумать об этом! Ты хочешь знать правду об этом историческом периоде? Не смотри на его героев — изучай его убийц!
Заинтересованы в экономическом крахе Европы в двадцатые годы? Читайте о Ландрю[153] и о немецких мясниках, которые продавали человеческое мясо на открытом рынке. Они прекрасно символизируют то, что произошло. И когда наступила наша Депрессия, у нас был Кливлендский убийца торса[154]. Есть ли лучший способ драматизировать судьбу неимущих в этот период, чем то, что он сделал с бродягами и изгоями, которые были его жертвами?
У сороковых тоже были свои символы. Измученные дети, как Уильям Хайренс[155]. Помнишь, что он нацарапал на стене над телом одной из своих жертв? «Ради бога, остановите меня, прежде чем я убью больше». Прекрасное выражение дилеммы, с которой сталкиваются современные молодые люди на заре атомного века. Мы вложили в его руки оружие, оружие, которое он должен был нести и не мог не использовать. Молодежь не могла его получить, общество не могло его спасти. Теперь, в пятидесятых…
Я кивнул ему.
— Дай угадаю, — сказал я. — Безумный бомбардировщик[156], конечно же.
Он издал резкий звук, который мне было трудно распознать как смешок.
— Это я. Безумный бомбардировщик.
— Погоди-ка минутку. Ты обещал…
— Конечно, я обещал. Я пообещал верхушке, что я буду сидеть здесь в этой маленькой комнате и переживать кризис. Это все так просто. Просто дождитесь сигнала и нажмите кнопку. Мне не нужно запускать ракеты или направлять самолеты. Мне даже не нужно знать, куда они направлены, или видеть, что произойдет, когда они достигнут своих целей. Но я уже знаю ответ. Эта эпоха тоже подходит к концу.
— Пожалуйста, прекрати! Может быть, это время никогда не настанет.
— Время идет.
— Забудь об этом. — Я подошел к нему. — Если бы я был на твоем месте… я бы поработал над этой теорией. Положи все это на бумагу, продумай до конца. Если ты действительно сможешь символизировать конец эпохи в ее главных убийцах, то, возможно, ты сможешь найти новый подход ко всей этой проблеме. Возможно, ты наткнулся на необычный способ получить реальный ответ, который мы все искали. Стоит попробовать, Сэм.
Прозвучал зуммер, и я невольно вздрогнул. Но это был только призыв снизу, говорящий мне, что мое время истекло.
— Мне пора, — сказал я. — Но, пожалуйста, пообещайте мне, что ты поразмыслишь над этой идеей.
— Трудотерапия, а?
— Называй это как хочешь. Но мне будут интересны твои окончательные выводы.
— Хорошо, — вздохнул он. — Когда я все выясняю. Я дам тебе знать.
Через мгновение я ушел. Когда дверь за мной закрылась, он сидел за своим столом, уставившись стеклянными глазами на маленькую черную кнопку на стене.
Я пошел прямо вниз по лестнице, чтобы увидеть человека по имени Фойгт. Он не был офицером, и он не был врачом; официально у него вообще не было должности. Но когда он говорил, все вскакивали.
Я тоже подпрыгнул.
— Расскажи мне о генерале, — сказал он.
И я рассказал. Я рассказал ему все, так же, как выкладываю здесь. Когда я закончил, он нахмурился и кивнул.
— Я боялся этого, — пробормотал он. — То, что ты говоришь, только подтверждает это. Он сломается, как и все остальные.
— Были и другие?
— Естественно. — Фойгт положил ладони на стол и посмотрел на тыльную сторону рук. — Когда мы впервые настроили это сигнальное оповещение, мы поместили рядового охранника в комнате — простой парень. Никто не преуменьшал важность этого задания, но, кроме необходимости секретности, мы считали фактическую обязанность простой рутиной.
Так вот, мы ошиблись. В течение сорока восьми часов он исчез. AWOL[157]. К счастью, нам удалось его догнать, прежде чем он заговорил. Небеса знают, какая истерия могла бы начаться, если бы мы этого не сделали и не нашли его вовремя. Но, по крайней мере, мы узнали одну вещь. Мы выбрали обычного рядового по теории, что человек со средним интеллектом будет нечувствителен, чтобы реагировать на ситуацию. Это была ошибка.
Итак, мы попробовали противоположную крайность. На этот раз лейтенант, блестящий карьерный физик в гражданской жизни. Теперь он уже не физик и не лейтенант. Он в кататоническом состоянии, шизофреник, свернувшийся в позе эмбриона в постели военного госпиталя. Ему потребовалось всего четыре дня, чтобы сломаться.
Генерал был следующим. Я надеялся, что мы нашли наш ответ. Военная идеологическая обработка, интеллект, зрелость, эмоциональная стабильность. Идеальный личностный профиль, на наш взгляд. Мы провели ряд тестов на нескольких сотнях кандидатов. Никто не показал такой же благоприятный результат, как он. И он продержался всего девятнадцать дней.
— Почему бы просто не использовать всех мужчин, которых вы проверяли? — предложил я. — Чередовать их, запускать внутрь на короткие смены?
Фойгт покачал головой.
— Непрактично. Один промах — и секретность потеряна. С участием сотен мужчин или даже полудюжины рано или поздно неизбежно произойдет утечка. Нет, нам нужен один человек, правильный человек.
— Как насчет вас? — Я смотрел прямо на него. — Вы психиатр, не так ли?
— Неважно, кто я есть. Названия и профессиональный статус не входят в эту проблему.
Я понял, что намек был обдуман. Но медики не годятся по самой природе своего обучения. Им не хватает эмоциональной составляющей, чтобы встать под осознание того, что произойдет, если эту кнопку нажать.
— Может быть, ваши прогнозы неверны, — сказал я. — Может быть, генерал продолжит держать оборону.
— После того, что ты только что рассказал мне о его теориях? — Фойгт вздохнул. — Символические убийцы!
— Но я верю в это, — пробормотал я. — Послушайте, я не психиатр и не пенолог. Но я кое-что знаю о преступности. Должно быть, я опубликовал несколько миллионов слов о преступности и преступниках за эти годы. Я изучал и наблюдал разрушительные тенденции…
Фойгт кивнул.
— Конечно. Вы направили свою агрессию на бумагу. Но сейчас мы имеем дело с реальностью, а не с символами. Этот человек должен быть немедленно освобожден от обязанностей.
Он поднял взгляд, когда мужчина в форме вошел в комнату. Не было обмена приветствиями или отдания чести; мужчина подошел к столу и прошептал несколько слов на ухо Фойгту.
Фойгт вскочил и указал на меня.
— Пошли, — сказал он. — Я был прав.
Я последовал за ними в коридор и дальше по лестнице. Мы подошли к маленькой двери. Она стояла открытой, без охраны.
— Оставайся здесь, — сказал Фойгт сопровождавшему нас человеку. Затем мне: — Тебе лучше зайти внутрь и убедиться самому.
Мы вошли, и Фойгт закрыл за нами дверь.
Генерал лежал на столе, рядом с ним револьвер. Мы все еще могли ощущать запах чадящего кордита. Фойгт подошел к трупу, но не удосужился осмотреть его. Вместо этого он потянулся к листку бумаги, лежащему под левой рукой генерала.
— Прочтите это, — сказал он и передал мне бумагу.
Сообщение было коротким и неподписанным.
«Да, есть ответ. У каждого века должно быть свое символическое убийство. Но сегодня убийства недостаточно. Существует только одно подходящее преступление, и это — самоуничтожение».
Я вернул бумагу.
— Должно быть, он сделал это сразу после того, как я ушел. Вывод был неизбежен — современный человек уничтожит себя. Какие еще вам нужны доказательства того, что теория верна?
Фойгт покачал головой.
— Он сломался под напряжением, как и все остальные. Один искал убежища в физическом бегстве, другой отступил в психотическую фугу, а генерал принял самоубийство как выход. Нет такой вещи, как символический убийца, — это полная чушь!
Фойгт не должен был этого говорить.
Не о моей теории.
Да, моей теории, конечно же, так как это была моя машинописная записка, которую я оставил рядом с телом генерала после того, как застрелил его из его же револьвера там, в звуконепроницаемой маленькой комнате.
Мне потребовалось много времени, чтобы узнать о комнате и револьвере, но все остальное было просто. В конце концов, разве я не убивал людей на бумаге год за годом? Моя схема была надежной, и я уверен, что мне не нужно было изменять себе даже сейчас. Фойгт размышлял о том, что со мной делать, теперь, когда я знал их секрет, и ему придется побеспокоиться о поиске замены для генерала; затем он, наконец, соединил две проблемы и нашел единственное логическое решение. Он был готов предложить мне шанс занять место генерала.
Но постоянно преследующая слабость каждого писателя — это гордость, и у меня была моя.
Поэтому, когда он посмеялся над моей теорией, я просто поднял револьвер и направил его в его уродливое пузо.
И тогда я рассказал ему. Рассказал ему все. Поведал, что на самом деле означает «направить свои агрессии», как говорят глупые психиатры. Да, глупые психиатры, у которых есть фразы и ярлыки для всего, но они не могут видеть правду, которая смотрит в их глаза или выливается из их телевизионных трубок.
— Это эпоха СМИ, — сказал я. — Век массовой коммуникации. И это эпоха массовых разочарований. Так что у сегодняшнего символического убийцы появилось новое оружие. Распечатанная страница, фильм и экран телевизора. Оглянитесь вокруг, и вы увидите насилие и ужас везде, куда бы вы ни повернулись; насилие и ужас дают разочарованным миллионам таких авторов, как я. Мы — символические убийцы, используем свои собственные фантазии и проецируем их, потому что у нас нет смелости или возможности воплотить в жизнь наши тайные желания.
Ну, у меня есть смелость, и я нашел возможность. Прямо здесь, в этой комнате, с панической кнопкой, которая просто ожидает, когда ее нажмут. Теперь ты мне веришь?
Лицо Фойгта было просто серой, дрожащей маской.
— Да, — прошептал он. — Я верю тебе.
— Тогда убирайся.
Я очень осторожно положил палец на курок револьвера, и он вышел. Я закрыл за ним дверь.
А потом я просто сидел там. Сидел там и смотрел на маленькую черную кнопку. Некоторое время я был вполне счастлив. Рад за себя и за всех других писателей в мире, которым пришлось довольствоваться лишь перерезанием горла бумажным куклам. Теперь я был всеми этими писателями, и я был Джеком Потрошителем, и Ландрю, и Криппеном[158], и Гитлером, и Наполеоном, и Тамерланом. Мне не нужно было ничего делать; одного осознания было достаточно. Осознания того, что маленькая черная кнопка была здесь и ждала. Если бы я захотел нажать на нее, я бы смог. Я мог бы нажать кнопку и взорвать мир.
А между тем я мог бы сидеть здесь, что и делал, и никто не посмел бы меня остановить. Никто не посмел бы попытаться открыть дверь или сломать ее, потому что у меня есть пистолет.
Но я знал, что это не будет длиться вечно. Я знал, что Фойгт лгал — он действительно не верил моей теории.
Поэтому он вернулся. Да, он вернулся и встал за дверью и крикнул мне, чтобы я вышел, или они закачают цианистый газ в комнату.
Он думает, что я сумасшедший. Он говорит об убийстве меня цианистым газом, и он думает, что я сумасшедший?
Ну, теперь я могу сделать только одну вещь, конечно же. Я должен доказать свое здравомыслие. Это единственный способ заставить Фойгта поверить мне.
Вы понимаете это, не так ли? Вы поверите, что это все правда — о символическом убийце.
Или через мгновение. Потому что я только что нажал кнопку…
Поезд прибыл с опозданием, и, наверное, перевалило за девять, когда Натали поняла, что осталась одна на пустой платформе хайтауерской станции.
Здание заперли на ночь — здесь был полустанок, а не город. Натали растерялась. Она надеялась, что ее будет встречать доктор Брейсгедл. Перед тем как покинуть Лондон, Натали отправила дяде телеграмму, сообщив время прибытия. Но поезд опоздал, и, возможно, дядя, не дождавшись ее, ушел.
Натали неуверенно осмотрелась и, заметив телефонную будку, приняла решение. Последнее письмо доктора Брейсгедла она положила в кошелек, на конверте был указан адрес и номер телефона. Девушка покопалась в сумке, на ощупь нашла письмо и подошла к будке.
Звонок создал много, проблем. Сначала оператор никак не мог наладить связь, потом пошли гудки на линии. Через мутное стекло будки она заметила темные холмы. Быстрый взгляд на них подсказал причину затруднений. Прежде всего, напомнила себе Натали, это западная провинция. Условия, должно быть, примитивные…
— Алло, алло!
Сквозь шум и треск на линии появился женский голос. Гудки оборвались. Женщина почти кричала, пробиваясь через фон, в котором сливалось несколько других голосов. Натали склонилась вперед и четко произнесла:
— Это Натали Риверс. Скажите, доктор Брейсгедл дома?
— Кто, вы говорите, звонит?
— Натали Риверс. Я его племянница.
— Кто его, мисс?
— Племянница, — повторила Натали. — Скажите, я могу с ним поговорить?
— Одну минуту.
Последовала пауза, в течение которой поток голосов в трубке усилился и заполнил все пространство. Но потом на фоне невнятной болтовни Натали услышала звучный мужской голос.
— Доктор Брейсгедл у телефона. Милая Натали, какая неожиданная радость!
— Неожиданная? Но я отправила вам сегодня телеграмму из Лондона.
Почувствовав в голосе колючие нотки раздражения, Натали глубоко вздохнула и задержала дыхание.
— Значит, она не пришла?
— Боюсь, что наша почта оказалась не на высоте, — ответил доктор Брейсгедл, сопроводив заявление сдавленным извиняющимся смешком. — Твоя телеграмма не пришла. Хотя, наверное, ты ее и посылала.
Он снова тихо хохотнул.
— Где ты, моя милая?
— На станции Хайтауер.
— Ах, дорогая. Это же совсем в другой стороне.
— В другой стороне?
— От семейства Питерби. Они позвонили мне прямо перед тобой — минуты три назад. Какая-то глупая чушь об аппендиците, хотя я уверен, случай окажется простым расстройством желудка. Но я обещал отправиться к ним — знаешь, все-таки возможно обострение.
— Вы хотите сказать, что к вам по-прежнему обращаются за помощью?
— Это печальная необходимость, моя милая. В наших краях не так уж много докторов. К счастью, здесь мало и пациентов.
Доктор Брейсгедл засмеялся, но тут же успокоился.
— Теперь слушай меня. Оставайся на станции. Я сейчас отправлю к тебе мисс Пламмер, и она привезет тебя домой. У тебя много багажа?
— Только дорожная сумка. Остальное привезут с домашними вещами на корабле.
— На корабле?
— Разве я вам об этом не писала?
— Да-да, все верно, ты писала. Впрочем, какая разница. Мисс Пламмер уже отправляется к тебе.
— Я буду ждать на платформе.
— Что-что? Говори громче, я плохо тебя слышу.
— Я говорю, что буду ждать на платформе.
— Хорошо.
Доктор Брейсгедл внезапно рассмеялся.
— Тебя здесь ждет вся наша компания.
— Может быть, я вам помешаю? Все-таки вы меня не ждали…
— Не беспокойся об этом. Им давно пора уходить. А ты подожди мисс Пламмер.
Телефон щелкнул, и Натали вернулась на платформу. Легковой автомобиль появился удивительно быстро, затормозив у самых рельсов. Высокая худощавая женщина с седыми волосами, одетая в мятую форменную одежду белого цвета, вышла из машины и помахала Натали.
— Поторапливайся, милая, — крикнула она. Это я, пожалуй, положу назад.
Схватив сумку, она потащила ее к задней дверце машины.
— Теперь залезай — и поедем!
Едва дождавшись, пока Натали закроет дверь, грозная мисс Пламмер завела мотор, и машина выехала задним ходом на дорогу.
Стрелка спидометра тут же рванулась к семидесяти. Натали вздрогнула, и мисс Пламмер мгновенно заметила ее волнение.
— Ты меня извини, — сказала она. — Но доктора вызвали, а я не могу отсутствовать слишком долго.
— Ах да. В доме гости. Он говорил мне.
— Прямо так и сказал?
Мисс Пламмер резко свернула на перекрестке, шины завизжали, и девушка испугалась по-настоящему. Чтобы заглушить страх, Натали решила продолжить беседу.
— А что за человек мой дядя? — спросила она.
— Разве ты никогда его не видела?
— Нет. Мои родители перебрались в Австралию, когда я была совсем ребенком. Это моя первая поездка в Англию. Фактически я впервые покинула Канберру.
— А где семья?
— Два месяца назад они погибли в автокатастрофе, — ответила Натали. — Доктор не рассказывал вам?
— Боюсь, что нет. Знаешь, я долгое время была с ним в разлуке.
Мисс Пламмер закашлялась, и машина дико завиляла по дороге.
— Автокатастрофа, да? Некоторым людям нечего делать за рулем. Вот что говорит наш доктор.
Она обернулась и посмотрела на Натали.
— Я так понимаю, что ты к нам надолго, правда?
— Да, конечно. Он написал мне, когда его назначили опекуном. Поэтому я и интересуюсь, что он за человек. Об этом трудно судить по письмам.
Худощавая женщина молча кивнула, но Натали решила довериться ей.
— Честно говоря, я немного раздражительна. Я никогда раньше не общалась с врачами-психиатрами и не знаю, как себя вести.
— Не общалась? Тебе очень повезло.
Мисс Пламмер передернула плечами.
— В свое время я знавала нескольких. И если ты спросишь меня, все они немного зануды. Хотя должна сказать, доктор Брейсгедл один из лучших. Такой, знаешь, добрый. Много чего разрешает…
— Я так понимаю, он все еще практикует?
— По его профилю больных всегда хватает, — ответила мисс Пламмер. — Особенно среди состоятельных людей. Я уговорила твоего дядю немного обставиться. Дом и все прочее — да ты сама увидишь.
Автомобиль описал тошнотворную дугу и влетел в арку внушительных ворот. Широкая аллея вела к огромному дому, который одиноко стоял среди густого парка. Через жалюзи окон пробивались слабые полоски света, но даже при таком освещении Натали удалось рассмотреть витиеватый фасад дядюшкиного дома.
— Какая прелесть, — тихо прошептала она.
— Что ты говоришь?
— Гости… субботний вечер. А я совершенно грязная после поездки.
— Можешь об это не беспокоиться, — проворчала мисс Пламмер. — Здесь нет строгих правил. Так мне сказал доктор, когда я сюда попала. Этот дом стоит вдали от всех других домов.
Она закашлялась и тут же затормозила. Автомобиль резко остановился перед внушительным черным лимузином.
— Вылезай, девочка!
Мисс Пламмер проворно достала сумку с заднего сиденья и понесла ее наверх по ступеням. Кивнув Натали через плечо, она остановилась у двери и начала искать ключ.
— Стучать бесполезно, — объяснила она. — Нас никто не услышит.
Дверь открылась, и ее слова подтвердились. Шум голосов, который Натали посчитала за помехи в телефонной линии, шквалом вырвался из коридора. Она нерешительно остановилась у входа, но мисс Пламмер закричала:
— Живее, живее, милочка!
Натали покорно вошла, и, когда за ней закрылась дверь, она прищурила глаза от яркого света.
Они стояли в длинной и странно пустой прихожей. Прямо перед ними начиналась лестница, в углу между перилами и стеной виднелись стол и кресло. Слева находилась темная, обшитая кожей дверь, которая, видимо, вела в приемный кабинет доктора. На ней висела небольшая латунная табличка с его именем. Окна закрывали тяжелые шторы, за которыми угадывались жалюзи, уже опущенные на ночь. Справа начиналась огромная гостиная, и оттуда неслись звуки веселой вечеринки.
Натали подошла к ступеням, ведущим в зал, и через открытую дверь окинула взглядом помещение. Около дюжины гостей толпились у большого стола, беседуя и жестикулируя с воодушевлением близких знакомых. Это же подтверждали их отношения и огромная шеренга бутылок на столе. Внезапный взрыв смеха и визга свидетельствовал о том, что по крайне мере один из гостей злоупотребил гостеприимством доктора и перебрал спиртного.
Натали торопливо миновала дверь, стараясь остаться незамеченной, затем обернулась к мисс Пламмер, которая должна была нести ее сумку. Мисс Пламмер действительно шла за ней, но в ее руках ничего не было. Когда Натали подошла к лестнице, строгая женщина укоризненно покачала головой.
— Ты же не хочешь идти наверх прямо сейчас? — сказала она. — Войди в зал и представься.
— Мне кажется, я сначала должна принять душ и привести себя в порядок.
— Хорошо, я пойду и приготовлю для тебя комнату. Доктор не давал мне никаких указаний, ты же знаешь.
— Да, действительно, это не так важно. Но мне бы хотелось помыть…
— Доктор вернется с минуты на минуту. Так что лучше подожди его.
Мисс Пламмер схватила Натали за руку, быстро и проворно протащила ее по коридору, и испуганная девушка оказалась в освещенном зале.
— Это племянница доктора, — громко объявила мисс Пламмер. — Перед вами мисс Натали Риверс из Австралии.
Несколько голов повернулось в их сторону, хотя голос мисс Пламмер едва различался в шуме общей беседы. Низенький полупьяный толстяк поспешил к Натали, размахивая бокалом.
— Неужели прямо из Австралии?
Он протянул ей свой бокал.
— Тогда вы, наверное, томитесь от жажды. Вот, возьмите. А я себе еще налью.
Прежде чем Натали успела ответить, он повернулся к ней спиной и снова нырнул в толпу людей у стола.
— Майор Гамильтон, — шепотом сообщила мисс Пламмер. — Милейшая душа, надо сказать. Но боюсь, что он уже слегка пьян.
Мисс Пламмер отошла, и Натали неуверенно посмотрела на бокал в своей руке. Она не знала, что с ним делать.
— Позвольте мне.
К ней подошел высокий, седой и очень представительный мужчина с черными усами. Он вежливо принял бокал из ее пальцев.
— Благодарю вас.
— Не за что. Прошу извинить нашего майора. Дух вечеринки, сами понимаете.
Он кивнул, указывая на женщину с чрезмерным декольте, которая оживленно щебетала с тремя смеющимися мужчинами.
— Но так как это в некотором роде прощальное торжество…
— Ага, вот вы где!
Толстяк, которого мисс Пламмер назвала майором Гамильтоном, возник опять и вышел на орбиту вокруг Натали с новым бокалом и новой улыбкой на ярко-красном, лице.
— Я вернулся, — сообщил он. — Прямо как бумеранг, правда?
Майор громко расхохотался.
— Я говорю, это же у вас в Австралии делают бумеранги? О, я достаточно насмотрелся на вас, австралийцев, в Галлиполи. Конечно, это было давно, задолго до вашего рождения, смею сказать…
— Прошу вас, майор.
Высокий мужчина улыбнулся Натали. Его присутствие успокаивало. Он казался до странности знакомым. Натали задумалась о том, где могла видеть его раньше. Он подошел к майору и забрал из его рук наполненный бокал.
— Вы только посмотрите… — брызгая слюной, закричал майор.
— Вам уже хватит, приятель. Еще немного — и надо будет уходить.
— Тогда последнюю, на дорожку…
Майор осмотрелся, его руки взметнулись вверх в призыве.
— Кто еще хочет выпить?
Он сделал бросок к своему бокалу, но высокий мужчина уклонился от выпада. Еще раз одарив Натали улыбкой, он приблизился к майору и что-то серьезно зашептал ему на ухо.
Майор по-пьяному преувеличенно закивал головой.
Девушка осмотрела зал. Кроме пожилой женщины, которая одиноко сидела на стуле у пианино, на нее никто не обращал внимание. Пристальный взгляд старухи заставлял чувствовать себя незваной гостьей. Натали торопливо отвернулась и перевела взор на женщину с декольте. Она снова вспомнила о своем желании сменить платье и поспешила к выходу, чтобы найти мисс Пламмер.
Пройдя через зал, девушка вернулась к лестнице.
— Мисс Пламмер! — позвала она.
Никто не отозвался.
Уголком глаза она заметила полоску света в кабинете дяди.
Внезапно дверь открылась нараспашку, из комнаты вышла мисс Пламмер, и в ее руках были ножницы. Натали хотела окликнуть ее, привлечь внимание, но суровая дама быстро умчалась в другом направлении.
Да, сказала себе Натали, люди здесь немного странные. Но может быть, виной всему вечеринка? Она хотела догнать мисс Пламмер, но остановилась у открытой двери в кабинет доктора.
Натали с любопытством заглянула в приемную своего дяди.
Это был уютный кабинет со множеством книжных шкафов. В центре комнаты располагались массивные кожаные кресла, в углу у стены находилась терапевтическая кушетка, около нее стоял большой стол из красного дерева. На нем ничего не было, кроме телефона, из-под которого змеился тонкий коричневый провод.
Провод чем-то обеспокоил Натали, и она, сама того не ожидая, вошла в кабинет, чтобы рассмотреть стол и коричневый шнур телефона.
Только потом она поняла, что встревожило ее. Конец провода был отрезан от розетки на стене.
— Мисс Пламмер! — прошептала Натали, вспомнив ножницы в руках эксцентричной дамы. Но зачем она испортила телефонный шнур?
Натали резко обернулась и увидела, что в дверях появился высокий представительный мужчина.
— Телефон больше не понадобится, — сказал он, угадав ее мысли. — Кажется, я уже говорил вам, что у нас прощальное торжество.
Он сдавленно хохотнул, как бы извиняясь. Натали опять почувствовала что-то неуловимо знакомое в этом человеке, но теперь ей удалось разобраться в своем чувстве. Она слышала этот сдавленный смех по телефону, когда звонила сюда со станции.
— Вы, наверное, решили подшутить надо мной! — догадалась она. — Вы доктор Брейсгедл, правда?
— О нет, моя милая.
Он покачал головой и прошел мимо нее в комнату.
— Просто никто здесь вас не ждал. Мы уже хотели уходить, когда позвонили вы… И надо было что-то отвечать.
Наступило молчание.
— Где же мой дядя? — наконец спросила Натали.
— Да вот же, рядом.
Натали долго стояла и смотрела вниз на то, что лежало между кушеткой и стеной. Просто чудо, что она смогла это вынести.
— Ужасно, отвратительно, кивнув, согласился мужчина. — Все произошло очень неожиданно… Я хотел сказать: возможность появилась внезапно. К тому же им захотелось выпить…
Его голос стал глуше, и Натали отметила, что шум вечеринки затих. Она взглянула на дверь и увидела их. Они стояли в проеме и смотрели на нее.
Их шеренга раздвинулась, и в кабинет быстро вбежала мисс Пламмер. Поверх ее измятого, не по росту большого больничного халата была нелепо наброшена меховая шаль.
— Ах, миленькая! — вздохнула она. — Ты все-таки его нашла!
Натали кивнула и шагнула вперед.
— Вы должны что-то сделать! — взмолилась она. — Пожалуйста!
— Конечно, ты же еще не видела остальных, — ответила мисс Пламмер. — Они там — наверху. Весь штат нашего доктора. О-о, это потрясающее зрелище!
Мужчины и женщины тихо входили в комнату. Они молчали, и в их глазах была печаль.
Натали повернулась к ним, протягивая руки.
— Ну почему? — закричала она. — Это могли сделать только сумасшедшие! Вам всем место в психиатрической лечебнице!
— Ах, бедное дитя мое, — проворчала мисс Пламмер, быстро закрыв и заперев за собой дверь в комнату, когда остальные двинулись вперед. — Но это же и есть психиатрическая лечебница…
У Марка Торнуолда была навязчивая идея.
Нет ничего плохого в том, чтобы иметь навязчивую идею, при условии, что человек выбирает её с умом. Одержимый желанием зарабатывать деньги, становится богат. Тот, кто посвящает всего себя погоне за славой, добивается её. А стремящийся к спортивным достижениям, в итоге заслуживает солидную коллекцию наград, и в придачу к ним грыжу.
Но Марк Торнуолд выбрал совсем другую навязчивую идею, имя которой было Эдрианн.
С этой конкретной одержимостью легко справиться с помощью таких ярлыков, как привязанность, влечение, объект обожания и тому подобное. К сожалению, Торнуолд не удовлетворился простым навешиванием ярлыков на свою навязчивую идею. У него были другие планы на Эдрианн.
В первый раз, когда он попытался воплотить свои планы в жизнь, Эдрианн посмеялась над ним. Во второй раз она отвесила ему пощёчину. В третий же пригрозила, что сообщит обо всём своему мужу и тот вышвырнет Торнуолда из её дома.
Торнуолд предпочёл не доводить до этого и ушёл сам, лелея свою навязчивую идею. Подпитываемая чувством ненависти и разочарования она разрослась ещё сильней.
Поскольку Чарльз, муж Эдрианн, был доцентом истории средневековья, а Торнуолд — одним из ректоров университета, ему не составило большого труда повлиять на то, чтобы контракт не был продлён. Сделав это, Торнуолд снова явился к Эдрианн и сделал ей, как казалось, весьма выгодное предложение.
Но Эдрианн сочла это предложение и самого Торнуолда крайне отвратительными, о чём прямо сказала ему. Он снова признал своё поражение, утешенный лишь тем, что она никогда не опустится до того, чтобы рассказать обо всём мужу.
Торнуолд оценил ситуацию. Однако будучи одержим своей целью, он не рассматривал ситуацию реалистично. Алчный человек не задумывается о вдовах и сиротах, а ищущий славы, стремится к ней любой ценой и готов публично двигать бёдрами[159] или даже баллотироваться в Конгресс, если потребуется. Мужчина же, чьим объектом одержимости является привлекательная женщина, в равной степени лишён этики и совести. По его мнению, любовь улыбается настойчивым и смеётся над верными жёнами.
"Цель оправдывает средства", — сказал себе Торнуолд, и, когда он говорил о "средствах" в связи с Эдрианн, следовало опасаться, что он имел в виду вполне конкретные шаги.
Но средств не было, пока они не попали в руки Торнуолда в виде объемной рукописи, предоставленной самим мужем Эдрианн.
— Афродизия, — пробормотал Торнуолд. — Исследование эротических стимулов на протяжении веков?
— Пусть название не вводит тебя в заблуждение, — сказал ему Чарльз. — Это научная работа. Я занимаюсь исследованиями в этой области уже почти год, с тех пор, как потерял место в университете. Посмотрим, что ты скажешь, быть может, Харкер Хаус заинтересуется моей работой.
— Ах да, Харкер Хаус. — Так уж случилось, что Торнуолд входил в редакционный совет этого издательства.
— Прочти работу непредвзятым взглядом профессионала, — настаивал Чарльз. — А не друга.
Для Торнуолда это было нетрудно, поскольку он ни в коем случае не считал себя другом Чарльза. Он был скорей соперником или смертельным врагом, что лишь подпитывало одержимость Торнуолда.
Тем не менее, после того, как Чарльз уехал, он прочёл его работу с должным профессионализмом. И нашёл решение.
— Почему ты вычеркнул эту формулу любовного зелья? — спросил Торнуолд при следующей встрече, указав Чарльзу на страницу. — Вот здесь, из английского издания
Он зачитал список ингредиентов и описание производимого эффекта: "Достаточно лишь маленькой капли, добавленной в питьё или еду, чтобы превратить вашу возлюбленную в настоящую суку во время течки".
Чарльз улыбнулся и пожал плечами.
— Ты только что сам ответил на свой вопрос, — сказал он. — Большинство приведённых мной заклинаний и рецептов не более чем курьёз. Я сомневаюсь, что в совином помёте есть какой-то любовный подтекст, а называть помидор яблоком любви, это просто симпатическая магия. Но несколько пунктов взяты из источников, которые пользуются уважением. Людвиг Принн, например, в своё время был выдающимся колдуном.
Торнуолд удивлённо приподнял брови.
— Другими словами, ты решил не приводить эту конкретную формулу, поскольку боишься, что она может оказаться действенной?
Чарльз кивнул.
— Только взгляни на ингредиенты, — сказал он. — О некоторых из них я никогда не слышал, и кто знает, какой может быть реакция при их сочетании. Те, что мне известны, например, йохимбин и кантаридин[161], сами по себе являются довольно сильными афродизиаками. Если смешать их со всем остальным, то результат может быть самым неожиданным.
— Именно об этом я и подумал, — заметил Торнуолд, и сделал мысленную пометку для себя.
— Интересный материал, — сказал он Чарльзу. — Давай я отправлю работу в редакцию издательства, и мы посмотрим, что можно сделать.
Он забрал рукопись и через три недели позвонил Чарльзу.
— Всё готово, — сказал он. — Сегодня вечером после ужина у тебя назначена встреча с представителем издательства. Поезжай в город и подпиши контракт.
Это было несложно. Куда сложнее оказалось найти все неизвестные ингредиенты для любовного зелья. Некоторые из них были описаны в фармакопее лишь приблизительно, а другие пришлось добывать нелегально, но одержимость Торнуолда не знала преград. И вот теперь зелье было готово.
Как только он убедился, что Чарльз отправился в город, он приступил к последним приготовлениям. Ровно в восемь он постучал в дверь квартиры Эдрианн.
— Чарльза нет дома, — сказала она.
— Я знаю, он вернётся только к полуночи, и тогда мы отпразднуем его контракт, заключённый с издательством. — Торнуолд помахал двумя бутылками. — Шампанское, моя дорогая, уже охлаждённое. Одна бутылку мы откроем, когда вернётся Чарльз, а другую разопьём с тобой, пока ждём его.
Эдрианн с сомнением посмотрела на бутылки, но прежде чем она успела возразить, Торнуолд взял инициативу в свои руки.
— Бокалы, — потребовал он. — И штопор, пожалуйста.
— Но…
— Это будет сюрприз, — заверил Торнуолд. И он не врал.
Он знал, что Эдрианн никогда не могла устоять перед сюрпризами, и перед этим она совершенно точно не устоит. Но Торнуолд не сказал ей о третьей бутылке — крошечном флаконе, который находился в его внутреннем кармане. Он подождал, пока Эдрианн принесёт бокалы, штопор и ведёрко со льдом.
— Я откупорю бутылку, это мужская работа, — сказал он подмигнув. — А пока, почему бы тебе не надеть своё вечернее платье, чтобы мы могли оказать Чарльзу достойный приём?
Эдрианн кивнула и вышла из комнаты. Тогда Торнуолд открыл шампанское, разлил его по бокалам и добавил в один совсем немного любовного зелья.
Он закончил как раз вовремя, и убрал маленький флакончик обратно в карман, когда Эдрианн вернулась в комнату. Его рука дрожала, но не от страха, а от предвкушения.
Одержимость или нет, Эдрианн была по-своему красивой женщиной: стройной, с соблазнительной фигурой и, вполне вероятно, рыжеволосой от природы. Торнуолд решил удостовериться в последнем, как только Эдрианн осушит свой бокал.
Она подошла к нему, протянула бокал и подняла свой, когда он отвернулся, чтобы унять дрожь. Пришло время взять себя в руки.
Торнуолд поднял бокал с шампанским.
— За сегодняшний вечер, — сказал он, и сделал глоток.
Эдрианн кивнула, изящным движением поднесла край бокала к губам и заколебалась.
— Теперь, когда мы, похоже, снова стали друзьями, — пробормотала она, — может, закрепим наши отношения дружеским жестом?
— И каким же?
— Давай выпьем из бокалов друг друга.
Торнуолд нервно сглотнул.
— Ни в коем случае! — возразил он. — Хочешь верь, а хочешь нет, но у меня простуда.
— Очень хорошо. — Эдрианн снова замолчала.
— Выпей, моя дорогая, — настаивал Торнуолд. — За сюрпризы.
— За сюрпризы, — повторила Эдрианн и отпила шампанское.
Торнуолд залпом выпил свой бокал. Его руки снова дрожали. Как долго ему придётся ждать?
По-видимому, не очень долго. Казалось, прошло всего мгновение, прежде чем произошла перемена. Эдрианн придвинулась к нему, её голос, как и улыбка, стали мягкими и ласковыми.
— Я не знаю, что ты подмешал в мой напиток, — пробормотала она. — Но ты это сделал, вот почему ты не захотел обменяться со мной бокалами, не так ли?
Торнуолд уловил перемену в её голосе и решил, что теперь можно смело кивнуть.
— Хорошо, — сказала Эдрианн. — Я так и думала. Именно поэтому я поменяла бокалы, когда подавала тебе напиток.
Торнуолд моргнул. И тогда зелье возымело действие, он знал, что оно работает, знал, что если самая маленькая капля превращает женщину в суку во время течки, то оно действует не менее эффективно и на мужчину.
Всё, что он мог делать, это смотреть, дрожа, как кружится комната, и слушать смех Эдрианн. Если бы только она могла понять его мотивы, если бы только поняла, что он действовал из искренних чувств! Торнуолд знал, что должен сказать ей, поэтому он сделал глубокий вдох и открыл рот.
— Я люблю тебя, — рявкнул он.
Убийство, как и любовь, слепо. Оно не признаёт ни расовой принадлежности, ни религиозной…
Элиза, например, была квартеронкой,[162] и, хотя она являлась, пожалуй, самой красивой из дам полусвета на всём Гаити, однако — вряд ли нашлась бы среди местных католичек более набожная прихожанка[163].
Жозеф же был мулатом, и, несмотря на полученное высшее образование, не являлся приверженцем ни одной из мировых религий. Хотя он занимал весьма престижную должность менеджера по выставкам в крупнейшем универмаге Порт-о-Пренса[164], но ментально оставался типичным уроженцем горной части страны, где до сих пор процветает культ вуду.
Элиза обладала кое-какими талантами в деловой сфере, тем не менее — отказалась от головокружительной карьеры, чтобы стать женой Жозефа. А тот, в свою очередь, загубил свои блестящие (по мнению ряда знающих людей!) способности художника и скульптора, предпочтя заниматься рутинной коммерческой деятельностью, дабы иметь возможность прилично содержать свою молодую страстную красавицу-супругу.
Они оба являли собой абсолютно несочетаемую пару, но какое-то время всё шло просто прекрасно.
Но, в конце концов, как говорится в старинной поговорке, «кровь себя покажет». Элиза принадлежала к давно цивилизовавшейся части человечества, а ближайшие предки Жозефа (да и он сам в глубине души!) оставались дикарями.
В один прекрасный день наша молодая замужняя героиня влюбилась в мсье Карне. Тот был октороном[165] и весьма состоятельным человеком. Новый возлюбленный очень хотел увезти Элизу с собой в Париж.
— Ах, какая прекрасная жизнь ждет тебя, дорогая, — нашёптывал он ей. — Ты легко сойдёшь за чистокровную европейку, как, впрочем, и я. Франция — высокоцивилизованная страна! У меня есть средства, мы поедем туда, и ты сможешь делать всё, что пожелаешь, потакать любым своим капризам…
Поскольку Жозеф был дикарём, он всего этого не понимал. Хотя Элиза старательно втолковывала мужу, что для неё это — тот самый великий шанс, который лишь раз даётся в жизни.
Поэтому на короткое время — поскольку считала себя современной цивилизованной женщиной — Элиза забавлялась мыслью, что ей (возможно!) придется убить постылого Жозефа, чтобы освободиться от ставших тягостными брачных уз.
В конце концов, — поскольку в глубине души был дикарём — Жозеф надолго погрузился в пучину угрюмого молчания, и в результате не стал удерживать жену. Он не пытался помешать её встречам с мсье Карне, и не препятствовал прохождению бракоразводного процесса.
Через месяц Элиза отплыла во Францию со своим новым возлюбленным и покровителем.
Перед посадкой на корабль, вероятно, она молилась своему Богу; логично допустить, что и Жозеф примерно в те же минуты обращался за поддержкой к своим богам.
Элиза и мсье Карне планировали пожениться на борту парохода по пути к французским берегам; готовилась впечатляющая торжественная церемония. К сожалению, на второй день плавания ей стало плохо. Постигшая молодую прекрасную женщину болезнь поставила в тупик судового врача: утром следующего дня началась сильная лихорадка, сама больная непрерывно жаловалась, что внутри у неё всё горит. Спустя час она надрывалась криком, словно бы в агонии. Стремясь погасить жар, её прекрасное нагое тело каждые 15–20 минут оборачивали влажными охлаждёнными простынями, но бедняжка продолжала корчиться в муках, и никакие дозы морфия не могли притупить боль.
На заключительном этапе находящие рядом мсье Карне и доктор с медсестрой испытали форменный шок, наблюдая за процессом быстрого и неестественного распада — казалось, плоть буквально истаивает и на лице, и на всём теле Элизы. Конец бедняжки был по-настоящему ужасающим!..
Подобный способ умерщвления вряд ли хоть кто-нибудь мог бы назвать цивилизованным, но Жозеф, как мы все хорошо помним, принадлежал к дикарскому племени. И, хотя ему так и не было предъявлено официальное обвинение в убийстве, перемены в жизни стали неизбежными. Буквально на следующий день — когда известие о страшной смерти Элизы достигло Порт-о-Пренса — Жозеф потерял должность менеджера по выставкам в крупнейшем столичном универмаге, и вскоре вообще был уволен оттуда по невнятным основаниям.
Никто из бывших работодателей и коллег не мог понять, почему человек с его опытом и положением настоял на том, чтобы собственноручно изготовить манекен для установки в витринном окне. Никто не мог понять, почему он вылепил лицо манекена таким образом, что портретное сходство с его бывшей женой казалось почти сверхъестественным. Также не поддавалось разумному объяснению желание Жозефа выставить сию модельную куклу на витрине для всеобщее обозрения утром того самого приснопамятного дня. И самое главное: никто не мог понять, почему менеджер по выставкам выбрал материалом для будущего манекена мягкий воск — воск, который неизбежно должен был начать плавиться и растекаться спустя час (или около того!) под воздействием проникающих сквозь витринное окно жарких солнечных лучей.
Элис зашла в кабинет, когда Чарльз позвал ее. На самом деле это был не кабинет, а всего лишь комната, где он работал. Место, где он писал все свои бестолковые детективы и зловещие романы или что-то вроде этого.
Элис не нравился кабинет, потому что он был завален книгами и там находился Чарльз.
Так как по контракту он должен был писать по четыре романа в год, ему приходилось проводить большую часть своего времени здесь. А когда он не работал, то все остальное время говорил лишь о своем занятии. Он был буквально помешан на своих персонажах, они казались ему реальнее, чем Элис.
Прямо сейчас он показывал ей некоторые наброски героев для своей будущей книги, нарисованные чернильным пером; он также составил для каждого персонажа краткую биографию и описал их до мельчайших подробностей. Чарльз объяснял все с особой тщательностью, а Элис лишь кивала головой, будто бы внимательно его слушая, хотя на самом деле это было не так.
Затем она увидела Доминика.
У Доминика было вытянутое, худое лицо, спутанные длинные волосы и всклокоченная борода. И что-то странное было в том, как он кривил рот.
«Это потому что он смеется», — сказал Чарльз. — «Помнишь ту картину, в которой Ричард Видмарк снимался пару лет назад? Он смеялся, когда убивал. Хорошая добавочка, этот смех. Помогает оживить персонажа».
Элис не сводила глаз с изображения и внимательно слушала.
«Забавная вещь», — произнес Чарльз. — «Как бы то ни было, а злодеи всегда казались мне более реальными, чем герои. Полагаю, именно поэтому я пишу подобные романы. Возможно это подсознательное сравнение с ролью монстра. Словно доктор Джекил, играющий в прятки». Он усмехнулся.
Элис продолжала рассматривать набросок.
«Кто это?» — спросила она.
«Доминик?» — Чарльз, очевидно, был приятно удивлен ее интересом. И его также заинтересовал Доминик, что тоже было очевидным. — «Доминик душитель, который сбежал из лечебницы для психически невменяемых преступников. Здесь он нашел убежище…»
Он продолжил свой рассказ, а когда закончил, Элис знала все про Доминика. И все, что нужно было знать о ком-либо еще. Она убедилась в этом, задав пару вопросов.
«И еще кое-что, дорогой», — заключила она. — «Высокий или низкий смех?»
Чарльз заморгал, словно ожившая плюшевая сова. «Что ж, полагаю, высокий смех», — прищурился он. — «Да, конечно, это будет высокий смех. Точнее даже истеричный.»
Элис кивнула и вышла из комнаты, а ее муж принялся печатать. Не считая перекусов и некоторых моментов, посвященных дремоте, он безостановочно работал на протяжении трех дней.
Он вышел из кабинета лишь на третий день, чтобы сказать ей, что потерял набросок Доминика.
Элис взглянула на него, оторвавшись от вязания. «Нарисуй другой», — сказала она.
Чарльз снова зашелся своим привычным морганием. «Хорошая идея», — сказал он. — «Знаешь что, дорогая? Доминик берет верх. А это всегда хороший знак — когда злодей в книге берет верх. Становится объемным персонажем.»
Он вернулся к работе, а Элис продолжила вязать. Через несколько часов он снова выбежал из кабинета. На этот раз он не моргал. Его глаза были широко раскрыты.
«Элис!» — кричал он. — «Что-то случилось!»
«Понимаю», — Элис отложила вязание в сторону. — «Но что?»
Чарльз покачал головой. «Я не знаю», — произнес он нетвердым голосом. — «Там Доминик. Он живой!»
«Я так за тебя рада, дорогой».
«Ты не понимаешь. Я не о книге. Он на самом деле живой, там, в моем кабинете. Он смотрел на меня сквозь окно пять минут назад… Подумал, что это должно быть просто галлюцинация. Но тут он открыл окно и зашел внутрь.» — Он пошатнулся. — «Я знаю, это звучит безумно, но…»
Элис встала со стула.
«Куда ты собралась?» — пробормотал Чарльз.
«В твой кабинет конечно».
«Но ты не можешь… он опасен…»
Элис фыркнула и прошагала в кабинет. Пока она осматривала комнату, Чарльз испуганно прятался за дверью позади нее.
«Я никого не вижу», — сказала Элис. — «Где он?»
«Прямо здесь», — Чарльз ткнул дрожащим пальцем. — «Прямо здесь в этом кресле.»
«Но там никого нет» — ответила она. Элис подошла к креслу и рукой надавила на мягкое сиденье. — «Видишь?»
«Но он переместился… он встал и пошел в угол, вон туда, когда ты подошла ближе. Разве не видишь?» Элис смотрела в угол и качала головой.
«Ты даже не слышишь, что он говорит?» — Теперь Чарльз почти умолял ее. — «Слушай, он все объясняет. Он говорит, что является созданием моей творческой силы, порождением моей умственной энергии. Он материализовался благодаря моей силе воображения…»
Элис подошла к Чарльзу и положила руку ему на лоб. «У тебя лихорадка, дорогой,» — сказала она. — «Отправляйся в кровать».
Она отвела его в комнату, не обращая внимания на то, что он все время оглядывался назад. Он весь дрожал, когда добрался до кровати. Она помогла ему раздеться и укрыла одеялом.
«Утром все будет в порядке» — кивнула она.
«Нет!» — Чарльз внезапно выпрямился на кровати. — «Не оставляй меня! Он здесь… здесь, в комнате… слышишь его хохот! Он собирается убить меня…»
Чарльз вцепился ей в руку. «Ты не можешь оставить меня наедине с ним…»
«Я должна» — ответила Элис. — «Мне придется вызвать врача».
Доктор Андерсон пришел незамедлительно, но не нашел ничего странного. «Он ушел, когда услышал, как вы входите», — объяснил Чарльз. Доктор Андерсон понимающе кивнул, затем вывел Элис в коридор. Она рассказала ему, что произошло, и он дал ей номер доктора Рихтера.
Утром она упомянула об этом имени Чарльзу. «Но я не намерен обращаться к психиатру!» — возмутился он. — «Это было просто временное недомогание. Я слишком усердно печатал. Теперь помоги мне встать. Мне нужно работать».
В тот день, когда она вновь услышала неистовый крик из кабинета, Элис не стала ждать, пока откроется дверь. Она отложила свое вязание и позвонила доктору Рихтеру.
На этот раз Чарльз не стал возражать. Он записался на прием после обеда и, по совету Элис, взял такси. Очевидно он был не в состоянии даже сесть за руль.
После его ухода, Элис сделала еще один телефонный звонок, и немного погодя к дому подъехало другое такси. Это был Ван Торнтон. Никто не видел его из-за лесной местности вокруг дома. Книги Чарльза действительно могут обернуться целым состоянием, подумала Элис.
Она перестала раздумывать и позволила себе оказаться в объятьях Вана.
«Что я тебе говорил?» — сказал он. — «Я великолепно сыграл… просто великолепно!»
«Когда я увидела ту картинку, то поняла», — она засмеялась. — «Все пришло ко мне в одно мгновение — я сказала себе, что так бы выглядел Ван, если бы носил бороду. Все сразу встало на свои места, в голове созрел целый план, разом. Возможно, я узнала кое-что о составлении планов, слушая все эти годы этого жирного слизняка».
«Что ж, теперь тебе больше не придется слушать его, детка!» — Торнтон сжал ее руку. — «Учитывая то, как я играю».
«Помнишь, как они использовали меня, чтобы подшутить над труппой — учили меня, как стать актером, вживающимся в образ? Что ж, теперь ты видишь, как это воздается, когда играешь по-настоящему». Он засмеялся, низким и утробным смехом — Элис заметила, что звук совершенно отличался от истерического хохота прошлым вечером. Торнтон был хорошим актером; он понимал все, что она говорила ему.
«Пора за работу, куколка», — проворковал он. — «Теперь я знаю это. Ты и я отличная команда!» — Затем он спокойным голосом спросил. — «Итак, что у нас дальше по программе?»
Элис села и взяла в руки вязание. «Есть способ, который я думаю должен сработать,» — она начала…
И всё так и пошло. Чарльз ходил на прием к доктору Рихтеру каждый день. Все остальное время он просто сидел в гостиной. Из-за своего страха он больше и близко не подходил к кабинету. Несколько раз он видел Доминика, глядящего на него через окно, и тогда он прекращал работу. Иногда, по ночам, он просыпался с криком, утверждая, будто слышал смех, идущий из гостиной.
Доктор Рихтер все записывал в свой блокнот. Но это никак не помогало Чарльзу. «Этот человек идиот!» — возмутился он. — «Ты знаешь, что он имел наглость намекнуть мне? Ох, он даже не осмеливается просто взять и сказать напрямую, но я знаю, к чему он клонит. Шизофрения. Вот его диагноз. Я поддался своему воображению, создав несуществующую проекцию своего персонажа. Он говорит, что писать — это как играть на сцене. Некоторые роли овладевают тобой, захватывают воображение…»
Элис вздохнула: «Я думала, что мы договорились больше не упоминать об этом. Ты просто переутомился. Растянись на диване и расслабься.»
«Я не могу расслабиться», — заныл Чарльз. — «Смогла бы ты, если бы знала, что в любой момент можешь оглянуться вокруг и увидеть…»
«Тише, тише, дорогой.» — Она сделал все, чтобы он успокоился. Через несколько минут он уже сопел, так как действительно очень устал.
Чарльз спал крепким сном, когда она начала кричать. Он захлопал глазами, сел на диване, затем вскочил на ноги, выпучив глаза и вращая ими, когда увидел, как руки Доминика сомкнулись вокруг ее горла. Когда Чарльз был на полпути к ней, Доминик убежал, а Элис оттолкнула его, когда он подошел.
«Нет!» — вопила она. — «Не трогай меня! Ты уже достаточно сделал!»
«Я? Что ты имеешь в виду…?»
«Взгляни!» — Она указала на свое горло. Багровые следы четко виднелись в свете лампы.
«Доминик», — прошептал он. — «Он пытался задушить тебя».
Она начала всхлипывать: «Это не Доминик. Это сделал ты». Он лишь смотрел на нее и хлопал глазами.
«Ты вскочил с дивана и схватил меня. А затем начал душить меня и смеялся, смеялся…»
Чарльзу не было смешно. Он трясся. С ног до головы. Его ноги подкосились.
Элис направилась к телефону. «Я звоню доктору Рихтеру», — сказала она.
«Но сейчас восемь вечера… его нет в офисе…»
«Это срочно», — сказала она ему. — «Он встретится с тобой».
«Он не может прийти сюда?»
Элис покачала головой и поджала губы, перед тем как сказать. «Я не хочу, чтобы он видел меня», — сказала она.
Чарльз рухнул на диван. «Я не хочу уходить», — прошептал он. — «Я не хочу уходить».
Но, в конце концов, он ушел.
Он ушел, а Элис осталась ждать. Она не вязала, а просто сидела тихо, время от времени поглядывая на часы.
Должно быть сейчас Чарльз добрался до офиса. Теперь он, должно быть, разговаривает с доктором Рихтером, рассказывая ему, что произошло. Она представляла себе это, словно сцену из пьесы. И психиатра, успокаивающего Чарльза и объясняющего ему работу его воображения, как персонаж может стать реальным, когда ты живешь этим день за днем, и как часть тебя начинает верить, что ты и есть тот самый персонаж. О, все это звучало так убедительно, и одновременно все это было полной чушью. Доктор Рихтер должен быть очень глупым человеком, даже для психиатра.
Элис стало интересно, осознает ли он теперь свою глупость. А пока наступило то самое время, когда все должно произойти. Время, когда появится Доминик. Он пройдет по пустынному коридору к офису психиатра, тихо откроет дверь и на цыпочках зайдет внутрь. Он прокрадется за спину доктора Рихтера, пока Чарльз будет лежать на кушетке и затем его руки сомкнутся на шее доктора и он начнет душить. Душить его очень быстро и очень мастерски, используя большие пальцы, чтобы сломать ему трахею. А Чарльз будет наблюдать, оцепенев от страха; настолько оцепенев, что даже не сможет кричать. Кричать он начнет позже, после того, как Доминик уйдет. К счастью, Чарльз будет продолжать кричать — даже после того, как его найдут там с телом доктора Рихтера. Даже после того, как они прочитают записи доктора Рихтера о шизофрении, придут к окончательному решению и заберут Чарльза. У них есть места для людей, которые всегда кричат и не могут остановиться. Но Элис поймала себя на мысли, что думает слишком далеко и должна сконцентрироваться на происходящем. Сейчас Торнтон должен был выехать. Сейчас она должна включить радио и ждать десятичасовых новостей. Сейчас она услышит, как ключ Торнтона поворачивается в замке. Конечно, у него был свой ключ.
И вот он здесь, точно по расписанию. Все еще с этой отвратительной бородой и в этих черных перчатках, на которых она настаивала. Он выглядел вполне устрашающе.
Элис включила радио, и ей практически пришлось перекричать его, однако Торнтон услышал её и сразу прошел к стойке в углу, где находился алкоголь и кольдкрем. Он снял перчатки и начал отрывать бороду. Затем он избавился от макияжа.
Приятно было снова видеть его лицо. Элис хотела увидеть его без грима, прежде чем спросить, как все прошло. Это каким-то образом могло бы облегчило ситуацию, сделало бы ее менее устрашающей. Они с Торнтоном в самом деле смогли бы поговорить о другом человеке; человеке, которого больше не существует. Не существует как доктора Рихтера.
Элис подошла к радио, собираясь выключить его, чтобы они могли поговорить, а он стоял, скрестив руки на груди. Затем она услышала, что говорили по радио.
После этого, ей даже не пришлось расспрашивать Торнтона, потому что ей и так все стало ясно из новостей. Жестокое убийство… известного психиатра и его пациента нашли задушенными…
И его пациента?
Элис щелкнула выключателем и посмотрела в глаза Торнтону: «Чарльз тоже мертв?»
Торнтон кивнул: «Она оба совершенно мертвы. Рихтер первый, затем Чарльз. Это было очень легко. Намного легче, чем я представлял.»
Элис почувствовала прилив гнева: «Но это не входило в наш план… разве ты не понимаешь? Главная цель заключалась в том, чтобы выдать Чарльза за шизофреника. Тогда бы они обвинили его в убийстве доктора Рихтера и упрятали в психушку». Гнев начал овладевать ею.
«Так лучше. Намного лучше».
Элис была готова ударить его: «Как ты смеешь говорить такое? Разве ты не понимаешь — теперь они будут искать убийцу. У нас больше нет безумца. Торнтон, что, если они начнут искать тебя?»
Он взглянул на нее и в это мгновение показался совершенно удивленным. Затем он спросил: «Торнтон? Я не знаю никого по имени Торнтон.»
Она хотела закричать на него, закричать, что у них все еще есть безумец, и что он прекрасно справляется с этой ролью. Но ей стало не до этого, так как его руки сомкнулись на ее горле и он начал смеяться.
Ветч прочитал сообщение в Вегасе в пятницу утром. И вместо того, чтобы завалиться спать, он сел на ближайший самолет на восток. К девяти часам вечера он был уже в городе и выходил из такси перед «Похоронным бюро Луиджерни».
Заведение выглядело отвратительно. Ветч считал, что такой большой человек, как Чарли-Печатник, устроит себе грандиозные проводы в лучшем в городе похоронном бюро. А это была просто маленькая деревенская похоронная контора в переулке.
Ветч никогда не слышал об этом месте. И подумал, что бы ответил ему Луиджерни, если бы он, войдя, потребовал комиссионные. В конце концов, в какой-то мере Ветч их заслуживал. Луиджерни не досталось бы это дельце, если бы Ветч не разделался с Чарли-Печатником. Но, конечно, он не мог намекнуть ему об этом.
Ветч пожал плечами, запахнул пальто и направился к входу. Странно было обнаружить Чарли в такой грязной, захудалой дыре. С другой стороны, удивительно было и то, что все так удачно вышло.
Разделаться с Чарли-Печатником было непростым делом. Ветчу понадобилось почти два месяца усиленного шевеления мозгами для обдумывания всех возможных вариантов. Крупнейшего и удачливейшего фальшивомонетчика не уберешь с ходу, для собственного удовольствия. Нужно было обмозговать все детали. Конечно, помогло то, что Чарли был другом Ветча. Это означало, что они могли встречаться наедине, в спокойной обстановке, когда рядом не маячили телохранители Чарли.
И была еще одна маленькая проблемка: как устроить так, чтобы Ветч мог прибрать к рукам увесистый пакет с новенькими, безопасными зелененькими, которыми Чарли беспрерывно хвастал. И, к тому же, все должно было выглядеть, как несчастный случай.
Наконец Ветч решил, что это и будет несчастный случай. Он поработал над машиной Чарли сам, в его собственном гараже, как раз перед тем, как узнал, что Чарли собирается в серьезную поездку, чтобы доставить партию товара на двести тысяч фальшивых зелененьких в десяти и пятидолларовых бумажках. Забавная штука с этими фальшивыми банкнотами: полиция проверяет двадцатки, сотенные и более крупные купюры, но обычно не возится с десятками и пятерками. Это Ветчу рассказал Чарли, а Ветч слушал Способность слушать — вот что помогло ему все устроить.
Ветч знал, каким путем поедет Чарли той ночью, когда повезет деньги. И поэтому он мог ждать его на крутой дороге у озера в своей собственной машине, загораживая узкий участок у поворота так, что Чарли пришлось бы резко затормозить и вывернуть руль влево до упора, чтобы не упасть с обрыва.
Ветч хорошо проделал свой маленький трюк с машиной, и когда Чарли вывернул руль, весь рулевой механизм полетел — для Чарли-Печатника все было кончено.
Ветч наблюдал, как падала машина. Он подождал, пока она не загорелась, и только тогда спустился вниз по склону обрыва и выдернул сверток из багажника. Чарли был придавлен внутри машины разбитым рулем, он цеплялся за него руками и кричал, чтобы его вытащили, то Ветч не собирался помогать. Сделав свое дело, он быстро скрылся. Так что Чарли и не узнал своего друга. Это было необходимо на случай какой-нибудь промашки.
Но все шло по плану. Ветч успел выехать из города, наверное, еще до того, как Чарли кончил поджариваться. А так как хороший план требует хорошего алиби, Ветч все подготовил заранее. Он обронил пару слов о том, что собирается в Вегас по делу, и устроил так, что у него, действительно, оказалось там дело. Поскольку никто, кроме Ветча и самого Чарли, не знал, что за товар будет в багажнике у фальшивомонетчика, ничего подозрительного в этой случайной смерти не было. Все сложилось отлично.
В Вегасе Ветч вел себя тихо. Он немного поиграл, но был слишком умен, чтобы использовать какую-нибудь из бумажек Чарли. Он просто ждал, читая каждое утро газеты своего родного города, пока не убедился в том, что опасности нет. В течение пяти дней он следил за этим делом. Полиция нашла сгоревшую машину и обгоревшее тело, было проведено расследование. Жюри присяжных вынесло вердикт о смерти в результате несчастного случая, был объявлен день похорон.
Когда Ветч прочитал это последнее сообщение, он понял, что пора возвращаться домой. В конце концов, выглядело бы странно, если бы он не проводил в последний путь своего дружка, не правда ли?
И вот он на месте.
Он был здесь, он открывал дверь «Похоронного бюро Луиджерни» и входил в тишину.
В том бизнесе, которым занимался Ветч, ему часто приходилось участвовать в подобных церемониях и бывать в похоронных бюро. Это был, если можно так выразиться, профессиональный риск. Но Ветч так и не привык к таким мероприятиям. Даже если он не имел никакого отношения к появлению еще одного ушедшего в мир иной, ему становилось не по себе, когда надо было подойти к гробу. Достаточно неприятно и то, что тебя окружают рыдающие люди. Но войти в холодное пустое заведение с покойником совсем одному было убийственно.
Убийство.
Ветчу не нравилось это слово. Совсем неподходящее время думать об Убийстве с большой буквы. И не в этой подозрительной вонючей маленькой дыре в десятом часу вечера. Господи, это было отвратительно! Никого вокруг, никого при входе у дверей. Просто проходишь через короткий холл в дальний зальчик, где на возвышении стоит гроб.
Ветчу не следовало приходить так поздно, и ему не надо было отправляться сюда одному. Весь смысл заключался в том, чтобы люди видели его, заметили. Конечно, он распишется в книге посетителей, а завтра появится в церкви, где будет панихида по Чарли. Ему следует послать цветы. Много цветов. Черт возьми, он может себе это позволить. Деньги Чарли были хороши. Эта мысль вызвала у Ветча улыбку.
Но не так-то легко было улыбаться здесь. «Похоронное бюро Луиджерни» — что за заведение для такого человека, как Чарли-Печатник? Выглядело оно так, как будто и десяти покойников в год в нем не бывало. Старая резная мебель, потертый ковер, пара тусклых ламп, которые можно увидеть в фильмах о временах «сухого закона».
Конечно, в зале было много венков и букетов. Они почти закрывали всю переднюю часть комнаты, и Ветч чувствовал запах лилий, гвоздик и роз. А пахнут ли гвоздики? Ветч не помнил. Он знал только то, что ненавидел аромат цветов на похоронах так же, как ненавидел запах больничных коридоров, — и то и другое напоминало ему о кладбище. А Ветч боялся кладбищ.
Так оно и было. В толпе он мог притворяться, но в одиночку, как здесь, он мог признаться себе в этом. Ветч боялся похоронных контор, потому что боялся Смерти. Смерти — с большой буквы, как и Убийства с большой буквы. Два больших слова. Может быть, поэтому он и занялся этим бизнесом, потому что боялся В качестве, как говорят психоаналитики, компенсации. Что-то в этом роде.
И какого черта думал он о психоаналитиках в такое время, как сейчас? Ветч знал, что ему надо делать. Зайти, расписаться в книге и смыться.
Ему не надо было нюхать цветы в гостиной, не нужно было смотреть на гроб или разглядывать Чарли-Печатника. К тому же, подумал Ветч, ему не удастся увидеть Чарли, — гроб, наверняка, закрыт и запечатан. Из-за того, что Чарли так обгорел.
Когда Ветч закрывал глаза, он видел, как Чарли горел, так что лучше держать их открытыми. Лучше взглянуть на гроб, прежде чем уйти.
Действительно, почему бы нет? Ничего особенного в том, что касается самого гроба. Просто ящик. Его беспокоило то, что было внутри, а также мысль о том, каково было бы ему самому находиться там. А что, если и после смерти работает сознание? Что, если покойник знает, где находится, чувствует, когда его опускают в большую яму и закидывают грязью?
У Ветча начали дрожать руки, и он засунул их в карманы. Забудь все. Он заставил себя посмотреть на гроб. Довольно большой. Бронзовый, крепкий. Даже если семья Чарли не разорилась на шикарные похороны в лучшей похоронной конторе, она заплатила кучу денег за гроб. Он был сработан на долгие времена, как танк «Шерман». Если тебя запечатают в такую штуку, ты останешься в ней навсегда. А потом тебя опустят в темноту…
Теперь Ветч дрожал уже всем телом. К черту все это. Выматывайся отсюда. Уходи от гроба и того горелого, кто в нем. Уматывай, пока он не стал двигаться, пока ты не начал видеть всякую всячину, вроде поднимающейся крышки и вытягивающейся оттуда руки. Руки Дракулы, но только в этой руке был пистолет.
У Ветча вырвался странный звук, потому что
— Подойди сюда, старый дружок, — сказал Чарли. Его голос все еще был мягким.
Уж не сон ли это? Как проверить? «Бежать!» — мелькнула в голове Ветча мысль. Но как бежать, если на него нацелен пистолет.
Ветч сказал «Ты мертв» так, как это говорится во сне. Только Чарли не спал. Он покачал головой и перекинул свои длинные ноги через край гроба, сминая большой букет лилий, запах которых волной пошел на Ветча и вызвал головную боль.
— Я не мертв, — сказал Чарли — Я выбрался сразу после того, как ты слинял. О, я узнал твою машину, никаких проблем, там, наверху на дороге, и когда ты открыл багажник с моим грузом, я все понял.
Ветч хотел сказать что-нибудь, превратить все в шутку и заявить Чарли, что все это очень забавно. Но Чарли не смеялся, а пистолет выглядел очень серьезно.
— Ты должен быть мертвым, я читал в газетах, — единственное, что мог сказать Ветч.
Чарли медленно подошел к нему. Все было как во сне.
— Ты пустил слух, что собираешься в Вегас, — сказал Чарли. — Мы нашли тебя и место, где ты покупал газеты из нашего города. Пришлось потратиться на того парня, что их продавал, и на печатание специального номера каждый день с нужной статьей. Но дело того стоило. Видишь ли, мы хотели, чтобы ты приехал на тихие, скромные похороны.
Ветч моргнул, а Чарли расплылся в улыбке.
— Да, — сказал он, — я сделал это. Недаром меня называют Чарли-Печатник.
Теперь Ветч все понял. Он знал, почему Чарли ждал в «Похоронном бюро Луиджерни» на боковой улочке, куда никто никогда не заглядывал. Но он ничего не мог поделать, только развернулся и смотрел, как заходят Луиджерни, брат Чарли Сэм и его двоюродный брат Анджело.
Они закрыли двери гостиной, и запах цветов становился все тяжелее и тяжелее. Затем эти трое окружили Ветча. Напоследок он попытался бороться Ветч предпочел бы, чтобы Чарли использовал пистолет, но тот этого не сделал.
У его брата был топорик, и он ударил по запястьям и щиколоткам Ветча, перебил ему кости так, что Ветч упал на пол, как большая тряпичная кукла. Все, что оставалось им сделать, это поднять Ветча и запихнуть в бронзовый ящик. Затем Чарли и его друзья опустили крышку.
И на этот раз по-настоящему запечатали гроб.
Но прежде чем закрыть гроб, они засунули в рот Ветчу кляп. Так что похороны, действительно, были тихими.
Весь день, пока внизу в деревне грохотала орудийная канонада, он отдыхал. Когда уже начало смеркаться и грохот залпов затих вдали, он понял, что все закончилось: наступающие американские войска форсировали реку. Наконец они ушли, и он снова был в безопасности.
Граф Барсак вышел из тайника среди развалин большого замка, расположенного близ деревни, на вершине поросшего лесом холма.
В черном плаще, темноволосый, с черными глазами и синюшными подглазиями на бледно-восковом лице, он стоял высокий и худой — худой как скелет, безобразно худой — и кривил в усмешке ярко-красные губы. Во всей его внешности только губы имели цвет жизни.
Граф стоял в сумерках и усмехался: пробил час — можно приступить к игре.
К игре под названием смерть, к игре, им уже множество раз сыгранной.
Он играл смерть на сцене Гранд-Гиньол в Париже. Тогда его звали просто Эрик Карон, тем не менее он имел определенную известность как исполнитель необычных ролей. Затем началась война, а с ней появился шанс.
Задолго до падения Парижа под ударами немецких войск он стал тайным агентом Райха. Деятельность на шпионском поприще складывалась удачно, и его очень ценили: помогал талант актера.
И он добился-таки высшей награды — получил главную роль, правда, не на сцене, а в реальной жизни. Играть без света юпитеров, в кромешной тьме — это ли не воплощение актерской мечты. Да к тому же играть в пьесе, самим тобой написанной.
— Все проще простого, — доложил он своему начальству. — Замок Барсака необитаем со времен Великой французской революции. Даже днем никто из деревенских не рискует приблизиться к нему. Из-за легенды, согласно которой последний граф Барсак был вампиром.
Предложение приняли. В большом тайнике неподалеку от замка установили коротковолновый передатчик и разместили там троих опытных радистов, работавших по очереди. И возглавил всю операцию он — «граф Барсак». Ангел-хранитель, а точнее, демон-хранитель.
— Ниже по склону холма находится кладбище, — сообщил он своим подопечным. — Это скромное место последнего приюта бедных невежественных людей. Единственное внушительное сооружение там — родовой склеп Барсаков. Мы вскроем его, вынесем останки последнего графа наружу и устроим так, что жители деревни обнаружат пустой гроб. После этого они никогда более не осмелятся приблизиться ни к склепу, ни к замку, потому что получат подтверждение правдивости легенды: граф Барсак — вампир, и он снова бродит по свету.
Тогда возник вопрос:
— А если будут скептики? Если кто-нибудь не поверит?
— Поверят, — последовал незамедлительный ответ. — Потому что по ночам буду появляться я — граф Барсак.
И когда он показался в гриме и черном плаще, все вопросы сразу отпали: это была его роль.
Да, это была его роль, и он отлично с ней справился.
Взбираясь по лестнице, граф одобрительно покачивал головой. Он вошел в фойе замка. Крыши не было, и только паутина скрывала от взгляда сияние восходящей луны.
Да, это была его роль, но всему приходит конец. Американские войска стремительно наступают, значит, пора опустить занавес, пора раскланяться и уйти со сцены. Об уходе он позаботился заранее.
С началом отступления немецких войск склепу нашли еще одно применение. Там устроили надежный склад антиквариата, принадлежавшего Герингу, а в замок пригнали грузовик. Трое радистов получили новые роли: они должны спуститься на грузовике вниз к склепу и погрузить в него ценности.
Ко времени появления графа все должно быть погружено. Затем они наденут похищенную американскую военную форму, возьмут поддельные документы и пропуска, проскочат через линию фронта за рекой и в установленном месте присоединятся к немецким войскам. Он предусмотрел всякого рода случайности. Когда-нибудь в своих мемуарах…
Но думать об этом сейчас было некогда. Граф посмотрел на небо — луна взошла высоко. Пора отправляться в путь.
Ему не очень-то хотелось уходить. Там, где другие видели только пыль и паутину, он видел сцену — декорации его самого удачного спектакля. Играя роль вампира, он не пристрастился к вкусу крови, но как актер, он обожал вкус славы. А здесь он достиг ее.
«Расставанье есть сладкая печаль». Строка из Шекспира. Шекспир писал о привидениях, ведьмах и вампирах: он знал, что публика — тупая масса — верила в подобные вещи. Верила тогда, верит и сейчас. Великий актер всегда может заставить своих зрителей поверить.
Выйдя из замка в ночную тьму, он спустился по тропинке к раскачивающимся деревьям.
Именно там, среди деревьев, он как-то вечером, несколько недель назад натолкнулся на Раймонда, старосту деревни Барсак, который, вероятно, рыскал неподалеку от замка с намерением чем-нибудь поживиться. Суровый, величавый, седой старик оказался на самом деле его самым чутким зрителем. Едва завидев маячившую во тьме фигуру графа, старый дурак враз лишился своей величавости и, по-женски заголосив, бросился бегом прочь.
И именно старика следовало бы поблагодарить за распространение слухов о возвращении графа-вампира. После той встречи староста и придурковатый мельник по имени Клодес привели на кладбище группу вооруженных крестьян. Войдя в склеп Барсаков, они обнаружили, что гроб графа открыт и пуст. Ужас обуял их!
Крестьяне не могли знать, что прах из гроба развеяли по ветру, а кроме праха там больше ничего не было. Не могли они знать и о том, что случилось с Сюзанной.
Вспоминая прошедшие дни, граф добрался до небольшого ручейка и пошел вдоль него. Здесь он тоже как-то натолкнулся на девушку, дочку Раймонда. И какая удача! — она была не одна, а со своим возлюбленным, Антуаном Лефевром. Они обнимались. Антуан был хром на одну ногу, и в свое время данное обстоятельство спасло его от службы в армии, но, едва завидев скалящегося графа в черном плаще, он побежал быстрее лани. Сюзанна к своему несчастью осталась, и от нее пришлось избавиться. Граф закопал ее тело в лесу меж валунов, так что обнаружить труп не представлялось возможным. Тем не менее он сожалел о содеянном.
Однако, в конечном счете, все сложилось как нельзя лучше: суеверный Раймонд еще раз убедился, что вампир вернулся. Он своими глазами видел призрак, видел открытый пустой гроб. Его дочь исчезла. И старик запретил кому-либо приближаться к кладбищу, лесу, замку.
Бедный Раймонд! Старостой он больше не был — деревню разрушили при обстреле. Невежественный, сломленный старик, он только и делал, что нес бессвязную чушь о «живом мертвеце».
Граф улыбнулся и продолжил свой путь, легкий ветерок развевал его плащ, и отбрасываемая им тень напоминала летучую мышь. Он уже мог разглядеть кладбище с покосившимися могильными камнями, торчащими из земли, будто гниющие в лунном свете пальцы прокаженного. Вероятно, величайшей данью его таланту актера было то, что на самом деле он испытывал отвращение к смерти, к мраку, к тому, что таилось в ночи. Он не выносил вида крови, и в нем развилось чувство почти патологического страха перед замкнутым пространством склепа.
Да, это была великая роль, но он благодарил судьбу за то, что пьеса близилась к концу. Хотелось сыграть заключительную сцену и сбросить с себя личину существа, самим им придуманного.
Приблизившись к склепу, он разглядел в темноте очертания грузовика. Вход в склеп был открыт, но оттуда не доносилось ни звука. Следовательно, радисты закончили догрузку и подготовились к отъезду. Оставалось только переодеться, снять грим и отправиться в путь.
Граф подошел к темному пятну грузовика. И тут…
И тут они набросились на него: он почувствовал, как зубцы вил впились в спину, и, ослепленный светом фонарей, услышал чей-то суровый голос, приказавший ему не двигаться.
Он и не двигался. Он мог только следить взглядом за тем, как они сходятся вокруг него. Они — Антуан, Клодес, Раймонд и другие. Угрожая ему вилами, с десяток крестьян уставились на него со смешанным чувством ярости и страха.
Да как же они посмели?
Вперед вышли капрал американской армии. Так вот где ответ: капрал американской армии и еще один человек в форме и со снайперской винтовкой. Это их заслуга. Ему даже не было нужды смотреть на сваленные в грузовике, изрешеченные пулями тела трех радистов, чтобы понять, что произошло. Американцы перестреляли его людей, застав их врасплох, а потом позвали крестьян.
Американцы забросали его вопросами: «Как тебя зовут? Эти люди работали по твоему приказу? Куда вы собирались отправиться на грузовике?» Спрашивали по-английски, конечно. Но граф молчал, хотя прекрасно понимал английскую речь. Он только улыбался и качал головой. Вскоре, как он и предполагал, американцы оставили его в покое.
Капрал повернулся к своему напарнику.
— Хорошо, — сказал он, — поехали.
Тот кивнул головой в знак согласия, залез в кабину грузовика и включил зажигание.
Капрал направился к машине, но не дойдя до нее, повернулся к Раймонду:
— Мы переправим грузовик через реку. Присмотрите за нашим другом. Через часок вам пришлют караульных забрать его.
Раймонд в ответ кивнул головой. Грузовик исчез в темноте. Стало совсем темно: луна исчезла за тучей. Граф оглядел своих охранников, и улыбка исчезла с его лица. Сброд, куча угрюмых невежественных идиотов. Однако, вооруженных. Ни единого шанса на побег. Крестьяне все таращились на него и что-то бормотали.
— Отведите его в склеп.
Граф узнал голос Раймонда. Крестьяне повиновались его приказу и начали вилами подталкивать пленника вперед. И тут у графа затеплился первый слабенький лучик надежды. Крестьяне подталкивали его крайне осторожно, близко к нему не подходили и под его взглядом опускали глаза.
Они боялись его и потому заталкивали в склеп. Американцы уехали, и страх вернулся к ним — они боялись его присутствия, его силы. Ведь в их глазах он был вампиром. Он мог превратиться в летучую мышь и исчезнуть. По этой причине они решили закрыть его в склепе.
Граф пожал плечами и оскалился своей самой зловещей улыбкой. Когда он вошел в склеп, крестьяне отпрянули назад. Граф повернулся и, поддавшись порыву, завернулся в плащ. Это был инстинктивный заключительный жест, соответствовавший его роли, и реакция зрителей оказалась адекватной. Крестьяне издали стон, а старый Раймонд осенил себя крестом. В чем-то их реакция доставляла больше удовольствия, чем аплодисменты.
Во тьме склепа граф позволил себе слегка расслабиться. Он ушел со сцены. Жаль, что ему не удалось уйти так, как это задумывалось, но таковы превратности войны. Скоро его отвезут в американский штаб и там допросят. Ему, конечно, не избежать кое-каких неприятностей, но самое худшее, что его может ожидать — это несколько месяцев в лагере военнопленных. И даже американцы склонятся перед ним в знак восхищения, когда услышат историю о мастерском обмане.
В склепе было темно и пахло плесенью. Граф беспокойно ходил взад-вперед. Он ободрал колено о край пустого гроба, стоявшего на возвышении внутри склепа. Он невольно вздрогнул и ослабил завязки плаща. Хорошо бы снять этот плащ, хорошо бы выбраться отсюда, хорошо бы навсегда покончить с ролью вампира. Он хорошо сыграл эту роль, но сейчас ему страстно хотелось уйти.
Из-за двери послышалось тихое бормотание, к которому примешивался другой, едва уловимый звук — что-то похожее на царапанье. Граф подошел к закрытой двери и внимательно прислушался: тихо.
Чем там занимаются эти придурки? Он желал скорейшего возвращения американцев. Внутри стало слишком жарко. И почему вдруг стих шум снаружи? Может быть, они ушли?
Да. Они ушли. Американцы велели им ждать и охранять его, но они испугались. Они действительно считают его вампиром: старый Раймонд убедил их в этом. И тогда они убежали. Они убежали, а значит, он свободен и может идти… Граф открыл дверь.
И увидел их, увидел их, стоящих в ожидании. Сурово взглянув на него, Раймонд сделал шаг вперед. В руках он что-то держал, и граф узнал этот предмет и понял, что за странный звук он слышал. В руках у Раймонда был длинный, заостренный на конце деревянный кол.
И тогда граф во всю глотку завопил, что это лишь трюк, что он не вампир, что они — куча суеверных идиотов.
Не обращая внимания на его вопли, крестьяне затащили его обратно в склеп, затолкнули в открытый гроб и, удерживая его там, стали ждать, когда мрачнолицый Раймонд проткнет сердце вампира заостренным колом.
И только тогда, когда кол пронзил его тело, граф понял, что значит слишком хорошо играть свою роль.
15 января 2047 года. Сегодня великий день! По прилете я был неприятно удивлен этим мрачным «грибом» над Вашингтоном. Смахивает на последствия взрыва водородной бомбы, но, конечно, всему виной перенаселение. Простой смог.
Он, вообще, повсюду, я в курсе, но жизнь в подземных апартаментах с очищенным воздухом порой заставляет тебя забыть об этом. Неудобства, связанные с ношением респиратора, вечно меня выбешивают, но тут я даже порадовался, что на мне сейчас этот намордник. Даже если не брать в расчет смог — толпы тут такие огромные, что от одних микробов из их вонючих глоток можно дать дуба.
Машина Первого Приоритета поджидала меня в аэропорту. В пути я вполне себе успел отдохнуть. Мы вкатились на пятый уровень эстакады и помчали вдоль того, что некогда называлось «Пенсильвания-Авеню».
О Белом доме я мог бы целый роман написать. Он сам по себе- гость из прошлого, такой большой и тихий. Комнаты внутри огромные — двадцать, тридцать, пятьдесят футов протяженностью, скажи кому — не поверят! А ведь когда-то люди были к такому привычны — небывалый простор, и даже не тысяча этажей. Вот так, надо полагать, выглядит живая история.
Конечно же, самым важным событием за день грозила стать встреча с президентом. Даже забавно видеть, какой он на самом деле мелкий. По телевизору-то, при полном обмундировании, кажется, что он мужчина высокий и статный, а здесь, без накладной бороды и седовласого парика, без костюма дядюшки Сэма, он всего-навсего невысокий мужичонка. Даже не могу вспомнить, когда именно президенты повадились соблюдать этот маскарад — давным-давно, сдается мне, лет двадцать-тридцать назад. Конечно же, эффектности он нагоняет, но зато стоит вам увидеть президента за пределами экрана — и вас постигает чуть ли не разочарование. Без бегущей строки телепромптера и всяческих спецэффектов он совсем по-другому звучит.
Но все же он — профи, тут спору нет. Фигур-то здесь влиятельных собралось немало — и из кабинета министров, и из оборонки, а он все равно всех по струнке поставил, и говорили они у него только по делу, без лишней болтологии.
Прямых его цитат приводить не стану. Все, сказанное им — материал под подписку о неразглашении, и даже если я попробую донести что-то своими словами, могу влипнуть в неприятности. Но, в конце-то концов, никто не станет прокручивать пленки с моими дневниками. Так что давайте попробуем.
Он сразу выложил все карты на стол: с народом у нас беда. В одних только Штатах — девятьсот восемьдесят восемь миллионов человек, как подсчитал на последней неделе Генкомпьютер.
—
Президент умолк и оглядел собравшихся. Эх, видели бы вы эти лица — жаль, нельзя было сделать фото!
— Мне понятна ваша реакция, — мягко произнес он, — но в данный момент мне куда интереснее было бы выслушать ваши предложения.
Весь последующий час они горячо и оживленно спорили. Посыпались самые разные безумные идеи — но, по большей части, банальщина.
Ввести закон о принудительной стерилизации? Уже шесть голосов против, да и слишком уж распоясается в таком случае религиозная оппозиция. Так что отпадает.
Понизить износостойкость металла, из которого делают авто и самолеты? Вот это уже было что-то интересненькое, я даже выпрямился в своем кресле и навострил уши. Какой-то персонаж из транспортного управления развернул перед нами полномасштабную презентацию, с графиками и демонстрационными моделями встроенных уже на этапе производства дефектов. Он взял на себя смелость гарантировать президенту неслыханное — дескать, с его помощью возросшее количество катастроф на дорогах и в воздухе положит конец по меньшей мере ста миллионам людей в трехлетний срок.
Я даже восхитился такому полету мысли, но тут президент осалил того типа, заявив, что подобные меры: а) подорвут доверие к машиностроению и авиапромышленности, что повлечет за собой ущерб экономике, и б) все равно не заставят уровень смертности осадить надвигающуюся волну рождаемости, слишком уж мелок
выйдет урон. Лоббисты стали на все лады горячо поддерживать его — особенно по пункту а).
Какой-то клоун затянул потешную песнь о колонизации Луны, но ему быстро напомнили о том, что построить такие корабли, что за год доставляли бы несколько миллионов человек на наш спутник, не представляется возможным. Золотым запасам страны такая роскошь попросту не по зубам.
Кто-то еще заговорил о поощрении национального гомосексуализма. Дескать, если раньше мы несчастных голубых преследовали, то теперь просто молчаливо одобряем, а этого мало — надо такой образ жизни массово пропагандировать, наделять социальными привилегиями, выплачивать пособия. Ему заметили, что такая практика срикошетит — если гомосексуализм сделается обыденным и поощряемым, убежденные натуралы уйдут в подполье, заводить детей станет своего рода порочным удовольствием и обретет статус акта протеста системе.
— Ну а как же смог? Он же дьявольски вреден для человеческого организма. Если мы тут хотим снизить популяцию, надо перестать надрывать свои глотки. Надорвите глотки им. Отнимите у них респираторы.
Ну, тут-то началось — все кошки разом завыли. Но президент, как всегда, не оплошал — сказал свое веское, подводящее всякую мыслимую черту, слово:
— Нельзя просто так взять и начать программу по массовому уничтожению нашего народа. Это, в конце концов, не по-американски!
И тут он наконец-то обратил на меня внимание:
— Вы у нас специалист, мистер Крозерс. Что нам может предложить психология?
— Само собой, это не по-американски — убивать наших собственных граждан, — Хотя бы потому, что это ударит по капиталистическим идеалам. — Все присутствующие дружно закивали, и я продолжил: — Но есть и другое решение. Назовем его запланированным моральным износом популяции.
Президент нахмурился:
— Что вы имеете в виду?
— Все просто. Раз уж мы не можем в открытую расправляться с американскими гражданами и не преуспеем в попытках заставить их убивать друг друга, остается одна-единственная разумная альтернатива. Нужно заставить их убивать самих себя.
Что я там сказал раньше насчет кошачьего воя? Забудьте — на меня со всех сторон сразу полетело:
— Массовые самоубийства?
— Да это же невозможно, кто на такое согласится!
— А это, по-вашему, по капиталистическим идеалам не ударит?
— Что вы несете?
— Не сработает…
Я подождал, пока их гомон стихнет, и потряс рукой с папкой.
— Джентльмены, у меня разработан подробный план. Если вы готовы меня слушать, я, в свою очередь, готов убедить вас, что план этот может сработать.
И я им все изложил. Очень доходчиво и без лишних соплей. Шестеренки у них в ржавых котелках зашевелились — а ведь правда, ничего невозможного! Потихоньку их одобрение целиком перешло ко мне. Сомнения остались лишь у президента.
Не знаю, — вздохнул он. — Один куца более толковый, чем я, управленец, когда-то сказал: «Вы можете постоянно убивать по не-сколько человек, но не можете постоянно убивать всех»[166].
— Может, и так, — не стал возражать я. — Но попробовать стоит.
Что ж, мы в деле! Особо времени вести дневник нет — у меня тут одно собрание за другим, весь график забит под завязку. Ключевые фигуры от всех крупных производств внимают мне. Даже с учетом поощрения на государственном уровне, не стоит забывать, что немалая часть задачи лежит на бизнесе и продажах. На первых порах, разумеется, все возражали — дескать, потребители-то нам все еще нужны. Но я, не ведя и бровью, отвечал:
Позвольте потребителям употребить самих себя.
И показывал им реальные коммерческие возможности. Рассказывал, как столетия назад похоронные бюро доказывали, что продавать можно даже деревянные ящики с кучей прибамбасов в придачу, вплоть до внутренней бархатной обивки и мягких матрасиков (слоган: «Пусть земля тебе будет пухом — от лучших техасских гусей!») и гробов для кремации (слоган: «Согрей их своим прощальным теплом»). А древние египтяне и вовсе додумались до того, чтоб хоронить своих усопших с полными шкафами новехонькой одежды, изобилием ювелирных изделий, домашней утварью и мебелью (слоган: «Ты можешь взять это все с собой»).
Что ж, потенциал они увидели, но скептические настроения по поводу успешности затеи все еще гуляют по их рядам. Значит, пора мне взять быка за рога и доказать им, кто тут реальный специалист по национальной смерти.
Работы — по горло и выше. Я начал с директоров похоронных агентств, обрисовал им перспективы, помог с разработкой рекламной компании.
Далее — миленькие панорамы тихих ухоженных кладбищ, приятная музыка фоном.
На уставших от жизни стариках такое наверняка прокатит, но нам нужно зацепить и молодое поколение. Кое-что в устройстве старых-добрых кладбищ надо пересмотреть, привести к стандартам и запросам современности. Я собираюсь наведаться в Вашингтон с обновленным планом — нужно подготовить большие объемы площадей для захоронений, и дело тут стоит отнюдь не за деньгами. Сама ритуальная концепция требует реновации.
Статуи, скамейки и венки хороши для стариков, а я нацелен на молодежь. Нужно привнести что-то от парков развлечений. Загробный мир должен представляться им чем-то вроде бесплатного Диснейленда — никаких забот, хлопот и ограничений.
Выражаю сердечное спасибо за помощь и поддержку своему «медицинскому крылу» — психологам и психиатрам в особенности. Они не только поддержали мою программу, но и привнесли новые идеи, о которых я не мог и помыслить. Отныне любой лечебный курс будет сосредоточен на Танатосе, на воспитании в пациенте стойкого желания смерти. Само собой, используются внушение и гипноз — не только в лечебницах, но и в частной практике. Коль скоро большая часть обращающихся — люди, уже ставшие жертвами депрессии, уставшие от смога и толп, жизни под землей и синтетической еды, налогов, счетов и бессмысленной бумажной волокиты, погрузить их в глубокую меланхолию не составляет особого труда. В пищевой и лекарственной промышленностях нас тоже поддерживают, вскоре в свободную продажу поступит изобилие смертельных ядов (исключительно для домашнего использования).
Непросто обратить человеческую агрессию вовнутрь, сложно заставить некоторых индивидуумов наложить руки на себя, а не на кого-то еще, но показатели пока что демонстрируют однозначный успех. Нам многое сейчас играет на руку.
Взять хотя бы этот бум на маски смерти. Все их сейчас покупают. А обладатели поистине тугих кошельков и вовсе пошли по египетской дорожке — тут вам и саркофаги, и богато обставленные погребальные камеры, памятники самим себе. Будучи в Техасе, я своими глазами видел один монумент, что был пятьдесят футов в высоту. Остовом ему служила старая нефтяная вышка.
Как мы и ожидали, больше всего противодействия оказывали церкви. Пришлось хорошенько поднапрячься, дабы донести до массового сознания, что отныне суицид не является привилегией сект. Что до страховых компаний, то они обошлись простой подменой понятий, став предлагать застраховать свою смерть вместо жизни. Им вся наша затея вышла малой кровью.
Я, к слову, перебрался в Вашингтон с концами. У меня тут теперь полная занятость. Планирование я сочетаю с генерацией все новых и новых идей. Вот, недавно мы с парнями из дизайна придумали шикарную новую версию старой агитки: «Дяде Сэму ты НЕ нужен!» Ну и еще ходят такие полушутливые разговоры об установке памятника Смерти в центре Манхэттена.
Как быстро летит время.
Не знаю, какими словами лучше описать ситуацию, что сложилась за последние три года. Рейтинг смертности бьет сейчас все мыслимые рекорды. По прогнозам на этот год, вскоре мы будем терять по двадцать миллионов душ в месяц. Никогда бы не подумал, что такое возможно. Половина страны переехала на постоянную прописку на кладбища — все автодороги забиты похоронными процессиями, и заводам уже не хватает рабочей силы. Думаю, пора завязывать с природными ресурсами — пора бы развернуть полновесную компанию по переходу на пластиковые гробы взамен деревянных.
И да, молодежь мы-таки зацепили. Они теперь косяками слетаются в Вегас и играют в массовый вариант русской рулетки. Даже дошколятам теперь все понятно с детства — они играют в «дядей-гробовщиков» и зарывают в землю своих кукол. Или друг друга. Тут уж как повезет, досмотра за ними все равно сейчас почти никакого нет: в пятницу крестился, в понедельник упокоился.
Официально заявляю: проблема перенаселения решена.
Знаете, а ведь я ошибся. Не учел кое-чего — и вот вам результат.
Психологов обвинять не смею, они-то делали все от них зависящее. Но теперь мы не можем совладать с национальной агрессией. Уровень смертности продолжает расти, но сейчас по большей части из-за убийств. Черт с ними, со свободно распространяемыми ядами — достаточно и разборок с огнестрельным оружием, и поножовщик Преступления сексуального характера, главным образом некрофилия, тоже правят бал.
Понятное дело, мы пытаемся решить проблему. Организуем все новые и новые Клубы самоубийств («Если тебе не нравится твои сосед, почему бы не уговорить его вступить в клуб?»), поощряем влюбленные парочки, организовывая им на горнолыжных курортах специальное развлечение — Прыжок Вечной Любви («Два восхождения по цене одного! Впереди — только небо!»). Для прожженных урбанистов, кому горы не милы, всегда остается «Эмпайр-Стент- Билдинг».
Но всего этого недостаточно. И церкви все делают только хуже.
На время мы вывели их из игры с их старомодными ритуалами поклонения, а теперь их зараза дала новые, совершенно уродливые споры. Расплодилось огромное количество культов, основанных на варварских человеческих жертвоприношениях.
Хуже всего — удар по индустрии, конечно. С ростом незаконных убийств планка смертности подскочила слишком высоко. Мы едва ли контролируем ее — только в этом году потеряли двести миллионов голов по предварительным прикидкам. Если темп не сбавить, скоро рабочей силы станет попросту не хватать.
На первое июня я наметил экстренное совещание. Пора вдохнуть немного жизни в нашу программу.
Пора признать — мы в беде. Совещание прошло ужасно. Всякий раз, когда я заговаривал о том, что можно раскрутить наш маховик в обратную сторону, какой-нибудь дурак- психиатр начинал голосить, что слишком поздно предпринимать обратные шаги. Конечно, я знал, что идея расползется но всему мир).
Если бы дело ограничилось одной нашей страной, ее давно бы уже кто-нибудь прибрал к рукам. Но я знал, что прочие страны — еще больше страдающие от перенаселения, чем мы сами, — переймут наши методы, станут работать по нашим лекалам. И знаете, что? Я был дьявольски прав — так и случилось!
Так, да не так. Программа за рубежом приняла еще более уродливые формы — рост религиозного фанатизма, огромное количество культов смерти, «синдром овечки на утесе» — так ситуацию окрестил один из присутствовавших психоаналитиков: это когда целые города собираются на главной площади и накладывают на себя руки. Массовая истерия.
— И да поможет нам Бог, когда все это начнется здесь, — подвел черту этот самый психоаналитик. — Можете представить, что случится, когда все Западное побережье съедется в Гранд-каньон и дружненько посыплется на дно тамошних ущелий?
— И что же вы предлагаете? — уточнил я.
Он не ответил мне. Не удостоил ответа никого из нас. Закончив свое выступление, он просто-напросто гордо прошествовал к окну, распахнул его и шагнул вниз.
Что ж, по крайней мере, кое-кто выжил. Памятуя о том, что произошло, остается лишь восхищаться тем, что нас все еще так много.
Сначала — массовые самоубийства, потом — разгул преступности, ну а следом — крах путей сообщения и промышленности. Похоронные службы распущены, гробы больше не производят — а зачем, кладбища и так повсюду, закапывать трупы можно где угодно, хоть у себя в саду. Продуктовые заводы не работают, станции очистки воды выходят из строя одна за другой. Думаю, это конец. Раскручивать маховик в обратную сторону взаправду нет смысла, потому что никакого маховика больше нет. Сколько не ломаю голову — не могу представить себе мало-мальски вероятную возможность призвать выживших людей к порядку. Они от него попросту отвыкли. Может, ситуацию спасло бы военное положение, да только в стране не осталось военных — голод и отравление систем водоснабжения ударили по ним в первую очередь. Вроде как еще назревает несколько локальных эпидемий чумы и холеры. Народ совсем одичал, Церковь Стерилизации набирает все большую популярность. Никто больше не хочет заводить детей.
Говорят, что смога больше нет. Отрадно слышать. Его ведь теперь нигде нет, если подумать.
Здесь, в переоборудованных корпусах Пентагона, мы чувствуем себя вполне хорошо — много еды, все удобства, пять подземных уровней так вообще какой-то рай земной. Мы все еще можем обращаться к населению через телевещание — все средства к тому у нас под рукой. Вот только аудитория в сорок тысяч человек… не знаю, кто нас слушать-то станет.
Говорят, пока есть эти сорок тысяч, есть надежда. Что ж…
Пленка для записей заканчивается. Значения это не имеет — у нас тут заканчивается, почитай, всё. Осталось одиннадцать человек.
Больше никого. Одиннадцать.
Мы больше не можем прятаться под землей, все системы износились и выходят из строя. Нам не хватает кислорода. Но выйти на поверхность мы тоже не можем — повсюду смертоносные вирусы, инфекции, воздух отравлен.
Коммуникациям пришел конец. Мы это особо не обсуждаем, но правда понятна уже всем. Везде — всюду — никого не осталось. Мы — последние выжившие.
Шестеро стариков, всем за семьдесят. Трое старух. Внучка одной из старух по имени Лина — ей девятнадцать, милая маленькая блондинка. И я. Мне сорок девять.
Сегодня было созвано совещание. Надо думать, последнее. Только жесткие факты: в ближайшие несколько лет всех нас не станет. Может, поверхность и станет пригодной для жизни, может, эпидемии стихнут. Вот только человек к тому моменту окончательно сделается достоянием прошлого. Президент озвучил план (забавно, но к тому моменту даже без маскарадных уловок он сделался похожим на Дядю Сэма):
— Нужно возродить нацию. Начать с чистого листа. — Он глянул на меня. — Ты единственная надежда. Ты и девушка. Это не обсуждается.
Знаете, что они сейчас делают? Готовят нам милое любовное гнездышко. На двоих. Вот только я не стану причинять Лине неудобств. Мне просто не хочется. К черту все. Генри Дэвид Торо был прав — приходит момент, и всему остальному ты предпочитаешь тишину и смирение вод Уолденского пруда.
Именно туда — к Уолденскому пруду — я и отправлюсь этой ночью. Заплыв подальше, дабы не возникало соблазна вернуться, я открою для себя радость утопления.
— В субботу вечером? — переспросил Дэнни. — Вы хотите сказать, что я умру в субботу вечером?
Дэнни попытался сфокусировать взгляд на старухе, но не смог этого сделать по простой причине — он был пьян как сапожник. Она казалась огромным черным пятном. Таким же, как карты, которые лежали на столе.
— Извините, — вздохнула пожилая гадалка, — но это не я хочу сказать. Все написано в картах.
Дэнни встал, схватившись за край стола. От сладковатого запаха благовоний и темноты ему было не по себе. Он покачнулся и ухмыльнулся.
— Иди к черту, подруга, со своими картами! — Гадалка пристально смотрела на него, но в ее глазах было только сострадание. От ее жалости ему почему-то стало еще хуже. — Я не умру в субботу вечером. Кто угодно, только не я. В конце концов я Дэнни Джексон, звезда. Большущая звезда. А ты… ты всего лишь…
Слегка покачиваясь, Джексон объяснил гадалке, кто она, при помощи своего словарного запаса, обогащенного тридцатью годами в шоу-бизнесе.
Женщина ни разу не моргнула и даже не отвела взгляд, в котором по-прежнему оставалась жалость, в сторону. Дэнни остановился, чтобы перевести дух, потом махнул рукой и выбежал из вонючей комнаты. Ему казалось, что он услышал вдогонку: «Ты умрешь в субботу вечером».
Страшное предсказание звенело в его голове, когда он сел в «феррари» и, визжа шинами, рванул с места. Машина вильнула в сторону и едва не врезалась в столб. Хорошо, что машин на улицах в такое время было мало.
Дэнни Джексон знал, что был в стельку пьян. Трезвый он никогда бы не поехал на Саут-Альварадо, чтобы поднять с постели эту старую ведьму и дать ей пятьдесят баксов за какую-то чушь…
Все бабы — дряни, подумал он, а Лола — самая мерзкая из них.
Дэнни отправился в Бель-Эйр, минуя Сансет. В таком состоянии он обычно выбирал безопасные маршруты…
Лола, конечно, ждала его. Она начала кричать, как только он открыл дверь.
— Черт бы тебя побрал, — завопила она, — где ты был? Ты что не понимаешь, что завтра в шесть часов тебе нужно быть на работе?
Дэнни знал, что это только ягодки. Он отмахнулся от жены и заперся в комнате для гостей. Они спали в разных комнатах уже три месяца. И слова доктора Карлсена о его больном сердце были лишь частичной причиной этого.
Джексон разделся, побросал одежду на пол и с наслаждением растянулся на широкой кровати. От Лолы он избавился, но старая ведьма не собиралась оставлять его в покое. В темноте Дэнни видел ее всезнающие и всепонимающие глаза. Но никто не знал, что ему сказал доктор о сердце: ни Лола, ни на киностудии, ни даже его агент. Как же тогда эта старуха узнала, бросив на него один-единственный взгляд?
Карты! Все написано в картах!
Он помнил ее глаза, когда она говорила это. Они были глубокие, как бездонные колодцы, и черные, как самая черная ночь. Как туз пик, лежавший на столе. А когда рядом появилась дама пик, она и брякнула, что он умрет в субботу вечером.
Завтра среда. Среда, четверг, пятница, суббота…
К чертовой матери! Дэнни сказал это старой ведьме и говорил сейчас себе самому. Завтра среда, и ему лучше думать о работе, а не о ерунде. Лора была права, ему нужно быть на работе в шесть утра. Главное — пробы. Вместо того чтобы считать оставшиеся до субботы дни, следует отдохнуть хотя бы несколько часов…
Среда, где-то читал Дэнни, названа в честь Водена, бога войны и битв. Эта среда свое название вполне оправдывала. Встать с постели с раскалывающейся головой было победой в самом настоящем сражении. Слава Богу, он успел уехать до того, как проснулась Лола. Другой плюс такого раннего подъема — отсутствие пробок на улицах.
Но победа была неполной. Сражение только начиналось. Он пытался выдавить улыбку, пока Бенни гримировал его и припудривал влажные виски. Дэнни старался убедить себя, что это с потом выходит виски, а не страх. Он внушал себе, что ему нечего бояться. Пробы были формальностью. Им нужно было на шесть минут пленки, чтобы показать парням из нью-йоркского агентства. Решение по съемкам сериала уже было принято. Фишер сказал ему об этом на прошлой неделе, а Фишер никогда его не обманывал. Он был лучшим агентом в шоу-бизнесе. Поэтому он нисколько не боялся проб. Слова Дэнни знал. Ему было нужно всего-навсего выйти на сцену и пройтись по ней. Если и случатся какие-нибудь проколы или шероховатости, Джо Коллинс его прикроет. Джо — хороший парень. Он никогда не играл главные роли, но был настоящим профессионалом. И Руди Мосс был отличным режиссером и его старым другом. Они все были здесь друзьями и прекрасно понимали, как много для всех них зависит от этого сериала.
— Все в порядке, мистер Джексон.
Дэнни с улыбкой встал и направился к месту, где его ждал Коллинс. Кто-то обвел мелом на полу место, где ему нужно стоять; звукооператор последний раз проверил звук. Затем включили свет, и Руди Мосс крикнул: «Мотор!»
В первом дубле Дэнни забыл про сигарету. Пришлось все начинать с самого начала. Во втором — он подошел к Джо не с той стороны и исчез из камеры. Новый дубль.
Сейчас Джексон волновался по-настоящему и не старался себя успокоить. Режиссер недовольно скривил губы и попросил все повторить. С четвертого дубля Дэнни начал забывать слова. Ничего экстраординарного не происходило. Подобное, конечно, изредка случалось с ним и раньше. Он сказал Моссу, что ему чертовски мешает самолет, с ревом проносившийся над головой каждые несколько минут. Потом кто-то прервал их в самый разгар его монолога. Он забыл слова, а дура со сценарием подсказала не из того места.
Дэнни Джексон сейчас был мокрый с головы до ног, у него начали дрожать руки. Мосс, надо отдать ему должное, умел терпеть. Они снимали 16-й дубль без перерыва на завтрак. Ребята из съемочной группы уже начали бросать на него хмурые взгляды. Этот кошмар кончился в половину четвертого. Для того чтобы снять простой диалог, понадобились почти девять часов. Такого с ним еще не было!
Все были очень вежливы. «Отличная работа! — говорили они. — Лучше не бывает, дружище!» Но Дэнни знал, что он все испортил. Битва наконец закончилась, и он ее проиграл.
Ехать домой после съемок не хотелось. Лола, конечно, начнет расспрашивать, как все прошло. Фишер тоже будет звонить с расспросами. На берегу океана, недалеко от Малибу, была одна забегаловка, где всегда царил приятный полумрак и подавали неплохие стейки и мартини.
Решение заехать перекусить было правильным. Даже несмотря на то, что он засиделся до закрытия и, выезжая со стоянки, поцарапал бампер.
К счастью, Лола тем вечером его не ждала. Хотя какой вечер? Было уже утро. Утро четверга.
Дэнни в одежде бросился на кровать в комнате для гостей и закрыл глаза, но сон упорно не шел. Он опять увидел карты и вспомнил, что наступил четверг и что через два дня…
Но если эта старая ведьма все видела в картах, почему она ни слова не сказала о пробах? Для него эта роль была очень важна, и она о ней даже не заикнулась. Почему? Потому что паршивые карты не показывали будущего. Они были всего-навсего обычными игральными картами, она — дешевой мошенницей, а суббота — обычным днем недели!..
Проснулся Дэнни, когда за окнами было светло. Он несколько минут стоял под душем, потом, спотыкаясь и покачиваясь, спустился на первый этаж. На столе лежала записка. Ему пришлось прочитать ее дважды, нет, даже три раза, прежде чем до него дошел ее смысл.
Лола уехала. Бросила его. «Извини… пыталась тебе объяснить… достучаться до тебя… не могу смотреть, как ты губишь себя… тебе нужна помощь… постарайся понять…»
Все это здорово смахивало на дешевую мыльную оперу. Джексон улыбнулся и тут же улыбка сошла с его лица. Это была не мыльная опера — Лола ушла от него.
Дэнни позвонил ее матери в Лагуну. Не дождавшись ответа, с тем же результатом набрал номер ее сестры в Эрроухеде. За несколько минут, прошедших после обнаружения записки, он огляделся по сторонам и понял, что она все увезла. Наверное, на своем пикапе. Значит, решение было не спонтанным. Значит, теперь следует ждать звонка от какого-нибудь адвокатишки по разводам. Господи, она могла бы как минимум дождаться его возвращения и узнать, получил ли он роль в сериале.
Сериал! Только сейчас Дэнни вспомнил, что должен быть в проекционной комнате 9 на студии. Там в два часа будет просмотр его пробы.
Он посмотрел на часы. Шел второй час, так что к двум он никак не успеет. Ничего страшного! Просмотр был пустой формальностью. Он и без него прекрасно знал, что они увидят на экране — шесть минут очень плохой игры.
Поэтому Дэнни поехал не на студию, а обедать в «Скандию». По крайней мере, он собирался пообедать, но к вечеру так и не добрался до ресторана, потому что застрял в баре.
Здесь в коротком перерыве между пятой и шестой «Кровавой Мэри» его и нашел Фишер.
— Я не сомневался, что найду тебя здесь, — довольно заявил он. — Давай шевелись.
— Куда мы едем?
— В контору. Мне очень не хочется, чтобы эти люди видели, как я врежу тебе по физиономии.
— Отвали, Фишер.
— Отвалить? — агент стащил Дэнни с табурета. — Все, хватит! Пошли.
Контора Фишера находилась на Стрипе в нескольких кварталах от «Скандии». Дэнни всю короткую дорогу угрюмо молчал. Он знал, что скажет Фишер.
— Ни с кем не соединять, — велел Фишер секретарше в приемной. Они вошли в кабинет, и он плотно закрыл дверь. — Ну давай, выкладывай.
— Видел пробу? — вздохнул Джексон.
Фишер молча кивнул. Он был хмур, но суровость, так после долгих лет знакомства знакомая Дэнни, была напускной. Он знал, что внутри Фишер был добряком и всегда страшно переживал за своих клиентов. Как он ни старался, ему не удавалось прогнать из своих глаз сострадание. Вот и сейчас Дэнни увидел в глазах агента жалость. Такую же жалость, какая была в глазах гадалки.
Сначала Дэнни хотел рассказать о гадалке, но вовремя одумался. Во-первых, Фишер ему не поверит. Во-вторых, толку от такого признания никакого не будет. Он только выдавил из себя в свое оправдание: «Я не пил. Клянусь Богом, я был трезв как стеклышко».
— Знаю, — буркнул Фишер. — Никто и не говорит, что ты был пьян. Хотя лучше бы ты вчера немного выпил. Я видел, как ты играешь после пары коктейлей. Можешь мне поверить, намного лучше, чем вчера. Вчера все заметили, что с тобой что-то творится. Но даже не это важно. Вся беда в том, что это увидели все, кто пришел сегодня на просмотр. Короче, ты здорово облажался.
— Неужели все настолько плохо?
— Настолько плохо? — Фишер развернулся на стуле, чтобы посмотреть Дэнни в глаза. — Неужели ты ничего не понимаешь? Человек снимается в трех ужасных фильмах подряд, и все, конец! Конечно, я знаю, что в провале «Метро» ты не виноват, но слухи-то все равно ходят. За последние полгода я не получил ни одного предложения. Как только разговор заходит о фильмах, все умолкают. Мойнихан сказал…
— Да пошел он, этот Мойнихан! — прервал Дэнни. — Он занимается финансовыми делами. Он не имел даже права разговаривать с тобой.
— А с кем ему еще разговаривать, если ты не слушаешь? — Фишер открыл папку и бегло просмотрел верхний лист. — Ты должен 83 тысячи за дом и 9 — за машины. Не расплатился до сих пор и за мебель. Еще долг в 20 тысяч за ремонт. Твой банковский счет давно в минусе. И если у тебя заберут кредитную карту, то у тебя не останется даже денег купить булочку с кофе в «Лини».
Карта… Почему он заговорил о картах? Дэнни ослабил галстук. К голове прилила кровь, он начал задыхаться.
— Ну ладно, хватит меня пилить! — пробурчал он. — Мне нужно отдохнуть.
— Ты и так уже отдыхал дольше, чем нужно было. — Фишер сейчас смотрел на него так же, как старуха-гадалка. — Я три месяца надрывался, чтобы выбить тебе роль в этом телесериале. Если все получится, ты вернешься к жизни…
«К жизни? — испуганно подумал Дэнни Джексон. — А что, если жить мне осталось всего два дня?» Сердце бешено колотилось в груди. Вместо Фишера он видел лишь смутное пятно и направленный на себя палец.
— А ты едешь на пробы и бродишь по площадке, как зомби, — продолжил свои обвинения агент.
Зомби. Дэнни знал, что это слово означает живого мертвеца. Сердце сейчас стучало так громко в его груди, что он с трудом мог разобрать слова Фишера.
— Почему, Дэнни? Это единственное, что я хочу знать. Объясни, почему ты это сделал?
Но Дэнни не мог ответить. Он должен снять пиджак, расстегнуть рубашку и вырвать из груди то, что так бешено в ней колотилось. Джексон поднял руку и вскрикнул от внезапной боли. И следом за ней ничего. Одна черная пустота…
Дэнни открыл глаза и увидел белый потолок. Белый, как в палате больницы «Сидарс-Синай».
«Значит, я в больнице, — подумал он, — и живой. Но какой сегодня день?»
— Пятница, — сказала полная сестра. — Нет, не садитесь. Доктор велел лежать.
— Нет, не бойтесь, — успокоил его во время обхода доктор Карлсен, — это не сердечный приступ. Совсем не похоже. По-моему, это не сердце, а общее состояние: обезвоживание, недоедание, усталость… Вы опять начали пить, да?
— Да.
— Вечером выпьете снотворное, а завтра на всякий случай сдадите анализы.
— Когда я смогу вернуться домой? — спросил Дэнни.
— После того как будут готовы результаты. Сейчас вам нужно отдыхать.
— Но завтра…
Дэнни неожиданно замолчал. Он не мог, конечно, сказать, что завтра будет суббота, день его смерти, если верить картам. Не мог, потому что доктор Карлсон верил не в карты, а в анализы, графики и диаграммы. И правильно делал. В любом графике больше пользы, чем в тузе пик, лежащем на пыльном столе в подозрительной каморке на Саут-Альворадо.
Пожалуй, это даже хорошо, что он попал в больницу. Здесь он будет под присмотром. Если завтра с ним что-то случится, ему помогут.
«Ничего завтра не случится, — оборвал поток тревожных мыслей Джексон. — Для этого нужно проглотить таблетку «Нембутала» и уснуть».
Дэнни пялился на белый потолок до тех пор, пока он не превратился в черный. Наконец пришел сладкий обволакивающий сон. Он сидел за столом. По другую сторону сидела пиковая дама и смотрела, как он берет стакан. Стакан, потому что из посуды после Лолы остались лишь стаканы…
Дэнни проснулся в субботу утром живой и очень голодный. Завтрак принесли после сдачи анализов.
Затем был обильный и вкусный обед. После обеда санитар побрил его. Он вновь уснул и дремал до ужина. Суббота почти закончилась, а он был жив и здоров. Ему явно стало лучше, и он подумал, что не отказался бы отказался от выпивки и сигареты…
— Извините, но доктор велел и сегодня выпить на ночь снотворное, — сообщила медсестра.
Дэнни проглотил две таблетки, запил водой и откинулся на подушки. До полуночи оставалось всего три часа. Ему бы только дотянуть до 12.
Дотянуть? Он был уверен, что все будет в порядке. Он чувствовал это в своих костях, в сердце. Оно не стучало и не болело, все было тихо и спокойно. Дэнни опять долго смотрел на потолок, который постепенно начал темнеть и вскоре стал черным, как пиковая дама.
Воскресным утром Дэнни принесли большой завтрак, газету и букет цветов со студии. После завтрака ему принесли телефон.
Первым позвонил Фишер.
— Послушай, — сказал Дэнни, — извини меня за тот разговор…
— Заткнись и слушай! — оборвал его Фишер. — Тебе очень повезло. Это я позвонил на студию и все им рассказал.
— Ты позвонил на студию? — удивился Джексон.
— Да, я. И Лоле я рассказал.
— А о ней ты откуда знаешь?
— Она позвонила мне в четверг вечером. Не беспокойся. Я заставил ее пообещать, что она расскажет о разводе лишь тогда, когда мы будем готовы.
— Готовы к чему?
— Перестань перебивать и слушай. Я рассказал студийным боссам правду, только слегка поменял даты. Сказал, что Лола рассталась с тобой не в среду, а во вторник, и что ты поэтому приехал на пробы в таком состоянии. Твое сердце разбито, но шоу должно продолжаться. Работа превыше всего. Конечно, они не могут тебя винить, если на следующий день ты свалился с приступом.
— Неужели обязательно говорить об этом с такой радостью? — недовольно поинтересовался Дэнни.
— Да, я рад, и ты тоже должен радоваться. Потому что студия согласилась на все наши условия. Пробу они сотрут. С Нью-Йорком обо всем уже договорились. На следующей неделе, как только разрешит доктор, сделаем новые пробы. Ну как тебе это для начала, приятель?
Для начала звучало неплохо. Потом стало еще лучше, потому что следующей позвонила Лола. Она тут же начала рыдать.
— Извини… — всхлипывала она. — Это я во всем виновата… я должна была быть рядом, когда ты во мне нуждался… я уже позвонила адвокату и все отменила… доктор разрешил завтра тебя проведать… бедняжка…
Возвращение Лолы его тоже обрадовало, потому что развод сейчас был бы для него сейчас очень некстати.
Днем пришел доктор Карлсен.
— Принесли предварительные результаты анализов. Могу предположить, что у вас в сердце легкие шумы, но с этим можно без проблем справиться при помощи лекарств. И, конечно, здравого смысла.
— Когда меня выпишут?
— Возможно, завтра.
— А я думал, что прямо сейчас.
— Ваша самая большая проблема, Дэнни, в том, что вы всегда думаете о «прямо сейчас», — пожал плечами доктор и сел на край кровати. — Я не зря говорил о здравом смысле. Это значит, не больше двух, максимум трех коктейлей в день. Необходимо соблюдать распорядок дня. Позже обсудим диету и физические упражнения. Но главное для вас сейчас — перестать бояться.
— Я? Боюсь? — Дэнни широко ухмыльнулся, но его бравада не произвела на Карлсена ни малейшего впечатления.
— Вы и сейчас боитесь, — сказал он. — Я знаю, что с вами произошло. Во всем виноват страх. Страх перед тем, что происходит с вашей карьерой. Страх перед разводом. Страх перед сердечным приступом… Неужели вы не понимаете, Дэнни? Страх иногда бывает хуже самой болезни. Если вы научитесь справляться со своими страхами…
Дэнни с улыбкой поблагодарил доктора за совет и постарался побыстрее от него избавиться.
Может, Карлсен и прав. По крайней мере, его слова о страхе звучали логично. Вот только он не знал, чего боялся Дэнни. Но если бы он рассказал доктору о гадалке, тот тут же вызвал бы психиатра.
Но сейчас с этим, слава Богу, покончено. Сегодня было воскресенье, и он чувствовал себя отлично и ничего не боялся.
Он смело достал из шкафа одежду, оделся и сообщил дежурной сестре, что уходит из больницы. Конечно, она начала угрожать, что позвонит доктору, но потом немного успокоилась и сказала, что, наверное, он может ехать домой, но сначала должен расписаться здесь и здесь.
Никогда еще ночной воздух не казался таким свежим и прекрасным. Дэнни остановил такси, назвал водителю свой адрес и откинулся на спинку в ожидании долгой поездки в Бель-Эйр. Но когда они ехали по ярко освещенному неоновыми вывесками баров и ресторанов Олимпику, он неожиданно заявил:
— Остановитесь. Я передумал. Высадите меня здесь.
Какого черта, подумал Джексон, почему бы и нет? Разве док не сказал, что он может выпить пару коктейлей? К тому же, все дело было не в выпивке, а в страхе. Страха же сейчас не было, он умер прошлой ночью.
Его кончину нужно отметить. Дэнни решительно вошел в стриптиз-бар, сел у стойки и заказал виски со льдом.
— Узнайте, что хочет моя подружка, — попросил он бармена, показывая на сидевшую поблизости очень недурную собой девушку.
Она, правда, еще не была его подругой, но коктейль их подружил. Когда официант налил им по второй, они уже сидели в кабинке в самом углу. Ее звали Глорией, и она работала в этом заведении стриптизершей. По воскресеньям у нее был выходной.
Дэнни быстро понял, что девушка свободна. От него не укрылись хорошая фигурка, длинные ноги и высокая грудь Глории. Черт, сегодня праздник! К тому же у него давно, очень давно не было женщины. Да, Лола вернется завтра. Но завтра есть завтра, а сейчас это сегодня. Сейчас воскресная ночь, первая ночь новой жизни Дэнни Джексона.
— Вы Дэнни Джексон? — от удивления Глория раскрыла рот, но тут же пришла в себя. — Нет, нет, конечно, я отлично вас знаю.
Скоро они уже сидели рядом, а не напротив, и держались за руки. Он рассказал ей, что его привело сюда, все, что случилось. Хотя, конечно, без имен.
Дальше отрывочные воспоминания. Он запомнил мотель, когда выходил из такси, и подумал, что название — «Джордж Спелвин и жена» — очень кстати.
Сейчас Дэнни ничего не боялся. Место пиковой дамы заняла маленькая красотка Глория с рыжими волосами, разметавшимися по подушке. Ночник отбрасывал на стену тени, большие черные тени, которые, как большие черные глаза, пристально смотрят, следят и ждут.
Ждут? Он совсем забыл, что больше не боится. Сегодня воскресная ночь! И он остался жив. Он не уничтожал себя. С этим тоже покончено. Конечно, неделю назад он допустил ошибку. Ему не следовало в ту ночь напиваться и, поддавшись внезапному импульсу, обращаться к старухе, которую он ошибочно принял за опытную гадалку. Карты не могут контролировать жизнь человека, он сам ей управляет. И он, Дэнни Джексон, только что доказал это. Разве не так?
— Конечно, Дэнни. Конечно, ты все доказал.
Наверное, он думал вслух и рассказывал Глории всю историю. Потому что она расстегнула ему рубашку и помогла ее снять.
— Сегодня воскресенье, — шептала она ему на ухо. — Не бойся. Я не причиню тебе боли.
Дэнни был готов. Он заключил Глорию в объятия и понял, что именно этого так долго ждал. Только ее глаза почему-то напоминали глаза старухи. Они расширились от удовольствия, и он разглядел в ее зрачках… черные тузы, лежавшие на пыльном столике. На смену удовольствию тут же пришла пронзительная боль. Он видел пиковую даму, которая приближалась, приближалась, приближалась…
Дэнни Джексон не знал, когда и почему умер. Глория не сказала ему, под каким именем она выступала в клубе. Ей почему-то нравилось имя Суббота, а если быть точнее, то Субботний Валет.
Уже стемнело, когда водитель грузовика высадил Дэйва возле пустой пожарной станции, и Дейв прищурился, читая надпись на выцветшем от погоды знаке — Мелди, Оклахома, 1134 человека. Водитель грузовика сказал, что могут подвезти на шоссе, на другом конце города, и Дейв пошел в указанном направлении, по грунтовке.
Лето. Девять вечера, и Мелди уже спит. Ресторанчик Фреда, Супермаркет Джиффи, Заправка Фила — всё закрыто, на темной улице нет машин, и даже не слышно детского визга.
Дейв удивился этому, но через пять минут, когда он уже пересек Мэйн-Стрит и увидел поля и шоссе, до него донеслись свет и музыка. У местных была ярмарка — музыка из громкоговорителей, забитая машинами стоянка, толпа, лезущая через шоссе. Дейв не очень любил ярмарки, но у него было восемь центов в кармане джинсов, и он за этот день только позавтракал.
По его мнению, эта ярмарка была паршивой — дешевые аттракционы для детей и сомнительные лотереи, в которых невозможно выиграть, для взрослых.
Но не для Мелди, Оклахома, 1134 человека. Весь городишко собрался здесь, и каждый реднек из округа тоже проталкивался изо всех сил к дальнему концу дороги. И там стояла маленькая красная палатка, с небольшим помостом перед ней. Выгоревшая вывеска-растяжка «Голливудское Сафари Капитана Райдера». Что за Голливудское Сафари, Дейв не знал, и старые, мятые, афиши тоже не помогли: тип в костюме путешественника, борющийся со змеей, или с крокодилом, или со львом. На последней афише этот же тип стоял возле клетки с большим, черным, лохматым знаком вопроса. И буквы на этой афише тоже были черными и лохматыми: «КТО ЭТО? МОГУЧИЙ КОРОЛЬ ДЖУНГЛЕЙ — ВНУТРИ!»
Дейв, не знал, кто это, и знать не хотел. Но он целый день шел и ехал по грунтовкам, а от музыки из громкоговорителей болела голова. А в палатке было что-то интересное, и, заметив неплотно прилегающий угол палатки, он согнулся и прошмыгнул внутрь.
Палатка была духовкой. Полотняной духовкой. В воздухе пахло бензином, как всегда летом в Оклахоме. Толпа воняла хуже. Он сегодня не мылся, но они-то почему так воняют?
Толпа стояла возле переносной деревянной сцены, слушая капитана Райдера, Дейв уже понял, кто это, хоть и не очень он был похож на афиши, шлем-сафари, грязный тропический костюм. Он произносил что-то резким голосом, который слышно и без микрофона, что-то про путешественника и голливудского каскадера — и не было видно ни змеи, ни крокодила, ни тем более — льва.
Маленький гамбургер в желудке Дейва захотел наружу, да еще запахи. Дейв повернулся и попытался протолкаться к выходу, но человек на сцене постучал о доски своей тростью.
— Сейчас, друзья, если вы подойдете ближе.
Толпа шагнула вперед, как прутья в огромной метле, и Дейв очутился на краю ямы, прикрытой полотном, сразу за помостом. Он не мог уйти, даже если бы и пытался. Реднеки сбились в кучу, ждали. Дейв тоже ждал, но он уже не прислушивался. Весь этот бред насчет Черной Африки. Может, эти местные и пришли за таким, но он-то не платил. Скорей бы уже Райдер завершил шоу, потому что уже тошнит.
Капитан Райдер постучал тростью по полотну, повысил голос. От жары Дейв зевнул, но отдельные фразы разобрал.
— Сегодня я покажу вам ужасного зверя, пойманного в смертельной схватке.
Дейв тряхнул головой. Он знал, кто в яме. Какое-то старое животное из дешевого цирка, может, плешивая гиена. И, скорее всего, это будет чучело. Тоже мне, шоу.
Капитан Райдер поднял парусину, убрал ее за яму, взмахнул тростью.
— Смотрите — властелин джунглей!
Толпа толкалась, пихалась, уставилась в яму.
Толпа ахнула.
И Дейв, вместе со всеми, заглянул в яму.
Живая, взрослая горилла.
Зверь сидел на корточках на куче соломы, ручищи скованы, серая голова поднята вверх, на зрителей, пасть с желтыми клыками открыта, челюсти отвисли в гримасе идиота. Только в маленьких красных слезящихся глазках было какое-то выражение, и даже Дейву было понятно, что горилла больна.
Солома в яме была грязной, в углу стояла старая жестяная миска с овощным супом из бамии, морковок, турнепса. Мухи сидели в ней. В душной палатке вонь из ямы была ошеломляющей.
Тошнота подкатила к горлу. Дейв попытался слушать капитана Райдера. Тот слез со сцены, ткнул в яму тростью.
— Ничего страшного, друзья мои, Бобо совершенно безобиден, правда?
Горилла, заскулив, попыталась уйти от трости, вжимаясь в грязную солому. Но цепи ограничивали передвижение и трость постучала по мохнатым плечам.
— А сейчас Бобо для нас потанцует.
Горилла заскулила, но трость впилась в плечо, а резкий голос отдал команду:
— Вставай!
Горилла поднялась. И стала двигаться в ритме трости, барабанящей по ее плечам.
Толпа охала и ахала. Мухи зажужжали и поднялись в воздух. Дейв увидел, как больной зверь двигается туда-сюда, желудок свело, Дейв зажмурился и понесся к выходу.
— Куда лезешь!
Дейв успел выскочить из палатки. Вовремя. Рвота помогла. Свежий воздух — тоже, но не полностью. Дейв шел по дороге среди полей, тошнота подкатывала второй раз и лучше было переждать. От запаха бензина кружилась голова и неплохо бы полежать в канаве, на сухих сорняках. Закрыть глаза. На минуту.
Только под веками снова возникла горилла. Маскоподобная морда и слишком выразительные глаза, глаза, смотревшие из грязи ямы, глаза, затуманенные болью и отчаянием, а цепи звенят, а трость стучит по лохматым плечам.
Должен же быть закон, — подумал Дейв. Нельзя так обращаться с бедным глупым животным, есть же такой закон. А этот старый хрыч, капитан Райдер… А, пошло оно все. Лучше забыть и поспать. Пару минут.
Он проснулся от грома. Гром над ухом и крупные капли дождя в лицо. Дейв поднялся, ветер обнял его, дождь хлестнул в лицо — понял, что спал долго — вокруг была угольная тьма, оглянулся — огни ярмарки давно погасли. Небо на секунду стало серебряным, он увидел льющийся дождь. А чувствовал он его и так. Гром прогремел опять, сообщая, что это не летний дождик, а шквал. Через минуту можно промокнуть, да и не подвезет никто по такой погоде. Дейв застегнул куртку, поднял воротник, хоть и не помогало, и пошел к шоссе. Ветер в спину, дождь стеной, молнии, гром грохочет.
Гром и молния слились. Приближались. Превратились в грузовик, едущий от ярмарки. Не грузовик, двухэтажный трейлер с кабиной впереди. Дейву было наплевать кто, лишь бы подвез. Он замахал руками.
Трейлер снизил скорость, остановился. Силуэт-водитель открыл окно кабины справа.
— Подбросить, приятель?
Дейв закивал.
— Залезай — дверь открылась. Дейв влез в кабину, сел, захлопнул дверь.
Трейлер поехал.
— Закрой окно, — сказал водитель, — заливает.
Дейв закрыл. Зря. В кабине было не только душно. Дейв понял, а потом водитель вытащил бутылку из кармана куртки.
— Хочешь?
Дейв мотнул головой.
— Свежая кукурузная самогонка. Дрянь, но лучше, чем ничего.
— Спасибо, нет.
— Мое дело предложить. — бутылка задралась и булькнула. Молния осветила дорогу, отразилась на стекле бутылки. Дейв увидел водителя. Капитан Райдер.
Гром прогремел в очередной раз, трейлер вырулил на шоссе.
— Глухой, что ли? Куда тебе нужно, спрашиваю?
Дейв дернулся.
— Оклахома-Сити.
— Джекпот! Я тоже туда еду.
Точней не скажешь. Дейв думал о старом хрыче, вспоминал гориллу в яме. Ехать до Оклахомы-Сити с этим старым ублюдком, тошнота снова подкатила к горлу. Но блевать посреди прерии тоже не хотелось. Особенно — в такой дождь. Пусть довезет, а потом — да пошел он!
Трейлер вильнул, Райдер вцепился в руль.
— Паскудная погода!
Дейв кивнул.
— Часто так ездишь?
— Нет, в первый раз. Я еду к другу в Оклахома-Сити, мы вместе поедем в Голливуд.
— Голливуд? — в резком голосе зазвучала злоба. — Хреновое место!
— Так ты же сам оттуда?
Райдер взглянул вверх, молния осветила хмурое лицо. Приглядевшись, Дейв понял, что не такой он и старый. Не возраст дал угрюмость и злую усмешку.
— Кто тебе это сказал?
— Сегодня был на ярмарке, видел твое шоу.
Райдер хмыкнул, посмотрел на дорогу.
— Дешевка, правда?
Дейв хотел кивнуть, но лучше его не трогать.
— Твоя горилла, вроде бы, заболела.
— Бобо в порядке, это у него на погоду. Севернее он будет как огурчик. — Райдер мотнул головой к кузову трейлера. — Я его не слышал с начала поездки.
— Он едет с тобой?
— Нет, летит авиапочтой! — рука оторвалась от руля, показывая. — Это особенный трейлер. Я — наверху, он внизу. Задняя часть открыта, так что ему достаточно воздуха. Там решетка. Ха тобой окно, можешь посмотреть.
Дейв обернулся, присмотрелся к затянутому металлической сеткой окну в кабине. Освещенный верхний этаж, нормальное, удобное жилище. И внизу — надежно привязанные к стенам афиши, растяжка, сцена, палатка, пол усыпан соломой. Солома сбита в подобие гнезда. Горилла сидит мордой к решетке, не обращая внимания на ливень. Грузовик вильнул, животное дернулось и Дейв опять увидел затуманенные глаза. Животное вроде бы тихо скулило, но из-за грозы нельзя было расслышать.
— В тепле и уюте, — сказал Райдер. — Как и мы, — он снова достал бутылку из кармана, ловко открыл одной рукой.
— Точно не хочешь глотнуть?
— Нет-нет, спасибо.
Бутылка поднялась. Замерла.
— Постой, — Райдер уставился на него. — Ты ничего не принимаешь, приятель?
— Наркотики? — Дейв мотнул головой. — Нет, я даже и не думал.
— Рад за тебя. — бутылка опять качнулась. Опустилась. Райдер закрыл ее. — Ненавижу их. Наркотики и хиппи. Голливуд ими набит. Мой тебе совет — не лезь туда. Это хреновое место, не для таких, как ты. — Он громко икнул, сунул бутылку в карман, вытащил и опять открыл.
Дейв понял, что водитель пьянеет. Лучше с ним поговорить, пока в кювет не влетели.
— Ты действительно был голливудским каскадером?
— Одним из лучших. Но это было до того, как там все испоганилось. Я работал со всеми звездами — троки с лошадьми, падение с высоты, бои. Спроси знающих людей — капитан Райдер был одним из лучших, — в голосе звучала гордость. Семьсот пятьдесят долларов в день, а я работал постоянно!
— Я не знал, что так платят, — восхитился Дейв.
— Понимаешь, я же не только падал с высоты. Когда они работали с капитаном Райдером, они работали с талантом. Не каждый каскадер может работать с животными. Ты когда-нибудь смотрел старые фильмы про джунгли, ну, где Тарзан? Я работал с кошками — львы, тигры, леопарды, понятно?
— Звучит заманчиво.
Заманчиво, особенно если любишь больницы. Я раз боролся с черной пантерой, она меня чуть без руки не оставила. Семьсот пятьдесят звучит заманчиво, но видел бы ты мои счета за лечение. И это если не считать того, что я заплатил за львиную шкуру или костюм обезьяны.
— Я не совсем понял.
— Иногда в кадре нужно лицо звезды, так я дублировал зверя для крупных планов, схватка со львом и всякое такое. Можешь мне не верить, но я заплатил три тысячи за костюм обезьяны. Но это окупалось. Видел бы ты тот дом, что я построил в Лаурел-Кэньон. Четыре спальни, гараж на три машины, теннисный корт, бассейн, сауна — дом-мечта. Мелисса любила его.
— Мелисса?
Райдер тряхнул головой.
— Не думаю, что ты хочешь слушать все это дерьмо про старые добрые времена. Было, да за водой ушло.
Упоминание воды напомнило ему про что-то еще, потому что Дейв увидел, как он лезет за бутылкой. И на этот раз она опустела.
Райдер опустил стекло в окне, швырнул бутылку куда-то в дождь.
— Все ушло, — пробормотал он, — закончилось. Ни бутылки, ни дома, ни Мелиссы.
— Кто она? — спросил Дейв.
— Ты действительно хочешь узнать? — Райдер ткнул большим пальцем вверх. Дейв проследил жест, сначала ничего не увидел, но прямо над зеркалом заднего вида была приклеена фотография в рамочке. Девушка, блондинка, с приятным лицом и улыбкой, как в школьном альбоме.
— Моя племянница, — сказал Райдер, — ей шестнадцать. Я воспитывал ее с пятилетнего возраста, когда умерла ее мать. Воспитывал ее одиннадцать лет. И хорошо воспитывал. Она ни в чем не знала нужды. Все, что она хотела, все что ей было нужно — она получала. Мы путешествовали вместе, ну проводили время. Ты и не догадываешься, сколько радости можно получить от довольного ребенка. И умная, президент старших классов в Бриксли, это частная школа, половина звезд отправляла своих дочерей туда. Она и была для меня дочерью. Так догадайся, как это случилось, потому что я не знаю, — Райдер моргнул, сосредотачиваясь на дороге.
— Что случилось?
— Хиппи. Проклятые ублюдочные хиппи, — злой взгляд, — не спрашивай меня, где она их встретила. Я думал, что уберегу ее от этого, но эти паскуды везде. Скорее всего, она вышла на них через своих друзей в школе, господи, уродцев полно даже в Бел-Эйр. Напоминаю, ей было только шестнадцать, и она не знала, с кем связывается. Похоже, в этом возрасте бородатый парень с гитарой «Фендер» и разукрашенным мотоциклом выглядит заманчиво. Они с ней и встретились. Вечером, когда я был на съемках, — может, она их пригласила раньше, может, они пришли без приглашения. Четверо, все обдолбанные. Чувак, так звали старшего, и это была его идея. Она ничего не курила, но он знал это и пришел подготовленным. Она принесла им напитков, он подбросил в стакан. Коронер сказал, что такой дозой можно убить слона.
— Она умерла от этого?
— Не сразу. Господи, если бы сразу, — Райдер повернулся, всхлипывая, и Дейв напряг слух, пытаясь разобрать слова за шумом мотора.
— Коронер сказал, что она прожила еще как минимум час — достаточно для того, чтобы пустить ее по кругу. Чувак и те трое. И достаточно долго для того, чтоб им это пришло в голову. Он были у меня, я обставил комнату как зал с трофеями — звериные шкуры на стенах, туземные барабаны, шаманские маски — я привез это из путешествий. Они там были, четыре урода и глупый ребенок. Один из них стал бить в барабан, другой нацепил шаманскую маску и стал прыгать. А Чувак и второй выродок, это точно был Чувак, сняли львиную шкуру со стены и накинули на Мелиссу. У них было путешествие по Африке. Великий Белый Охотник. Я Тарзан, ты Джейн. Мелисса уже не могла стоять. Чувак поставил ее на четвереньки, она так и ползала. А потом — сраный сукин сын- он снял львиную шкуру со стены и завязал ее у нее на голове и плечах. А сам взял одно из копий со стены, — копье масаев, и собрался ее ударить между ребер.
Вот это я и увидел, когда вошел. Чувак, здоровый мужик с копьем, стоит над Мелиссой. Он долго не стоял, один взгляд на меня — и он понял, ударил — и бежать. Потом я уже ничего не помню. Они сказали, что я сломал одному уроду ключицу, а тот, в шаманской маске, получил сотрясение мозга, когда влетел в стену. А когда полицейские прибыли, они еле разжали мои руки на шее третьего. Опоздали. И для Мелиссы они тоже опоздали. Она лежала там под грязной львиной шкурой, вот это я помню. И мечтаю забыть.
— Ты убил сопляка? — спросил Дейв.
— Я убил животное, вот что я сказал в суде. Когда животное бешеное, ты имеешь полное право. Судья сказал — от года до пяти, но я вышел через два года с небольшим, — он взглянул на Дейва. — Сидел?
— Нет. Там плохо?
— Хуже не бывает, — у Райдера заурчало в животе. — Я был нарванным, они посадили меня в карцер, но это не помогло. Ты сидишь там в темноте и начинаешь думать. Ты путешествовал по всему миру, сидишь в клетке, как зверь, а звери, те кто убили Мелиссу — на свободе. Один, конечно, сдох, еще двух я покалечил, может, они поумнеют, но здоровый, который все придумал, ушел. Копы его не поймали. И они не собирались его ловить, потому что дело закрыто. Я много думал насчет Чувака, так звали здорового, я тебе говорил? — Райдер был пьян, но вел уверенно и когда говорил, то не спал за рулем, так что Дейв кивнул.
— Большей частью я думал, что сделаю с Чуваком, когда выйду. Найти его будет нелегко, но я могу это- черт, я выслеживал зверей в Африке. И этого тоже выслежу.
— Так ты на самом деле путешественник?
— Зверолов. Кения, Уганда, Нигерия — это было до Голливуда, я видел все. Вещи, о которых те молодые ублюдки даже и не мечтали. Там танцевали, били в барабаны и принимали еще до того, как первый хиппи вылез из-под камня. Когда Чувак накинул львиную шкуру на Мелиссу, он был под кайфом, придуривался. Он не знал, что умеют некоторые шаманы.
Сначала они крадут мальчика. Или девочку, пусть будет девочка, из-за Мелиссы. Они сажают ее в пещеру с низким потолком, чтоб можно было только стоять на четвереньках. Они сразу дают ей большую дозу, чтоб надолго хватило. А когда она просыпается, то у нее вместо пальцев на руках и ногах вживлены львиные когти, и она в львиной шкуре. Не накинутой, а пришитой, нельзя снять.
Подумай, как она там. Зашита в львиную шкуру, ничего не соображает, закрыта в пещере. Она не понимает, что происходит и где она. Ее кормят сырым мясом. Она одна в темноте, зашитая в шкуру, воняет львом. С ней никто не говорит, и она ни с кем не говорит. Потом они приходят и перебивают ей гортань, чтобы она могла только скулить и рычать. Скулить и рычать, и ходить на четвереньках.
Знаешь, что дальше? Она сходит с ума и считает себя львом. Потом шаман забирает ее и учит убивать, но это уже другая история.
Дейв дернулся.
— Ты серьезно?
— Да, это официальные данные. Может, сейчас в Найроби есть аэропорт, но джунгли не меняются. Некоторые люди знают гораздо больше про наркотики, чем любой хиппи. Особенно тупая тварь, Чувак.
— Что произошло когда ты вышел? — спросил Дейв. — Ты его нашел?
Райдер мотнул головой.
— Но ты говорил…
— У человека много дурацких идей в карцере. Карцер похож на ту пещеру. Напомнил.
— Напомнил о чем?
— Ни о чем, — Райдер отмахнулся, — Забудь. Вот что я сделал. Это лучшая идея, до которой я додумался — прости и забудь.
— Ты даже не пытался найти Чувака?
Райдер нахмурился.
— У меня были другие проблемы- остаться без работы, продать дом и обстановку, бросить пить. Но я не хочу говорить об этом. Теперь я езжу с ярмарками и больше рассказывать не о чем.
Молния прочертила небо, за ней последовал гром. Дейв повернул голову, уставился через сетчатое окно на так же неподвижно сидящую гориллу. Чем дольше он на нее смотрел, тем больше не хотелось задавать вопрос. Но чем дольше он смотрел, чем больше понимал, что выбора у него нет.
— Что насчет него?
— Кого? — Райдер посмотрел в сторону Дейва, — Бобо я купил у своего знакомого.
— Дорого, наверное.
— Они недешевые. Их мало осталось.
— Меньше сотни, — Дейв помедлил, — я читал дома в газете, статью про заповедники, что гориллы охраняются законом, их нельзя продавать.
— Мне повезло, — , пробормотал Райдер, наклонился к Деву, обдавая перегаром, — у меня остались связи, понял?
— Понял, — Дейву не хотелось говорить, но слова лезли сами, — а если горилла — это такая редкость, то почему ярмарка такая хреновая? Ты бы мог устроить большое шоу.
— Не лезь в мой бизнес, — Райдер глянул на него.
— Так я про бизнес и говорю, — Дейв глубоко вдохнул, — сели ты был на мели, то откуда ты взял такие деньги?
— Я сказал что все продал — дом, обстановку..
— И твой костюм обезьяны?
Кулак мгновенно впечатался Дейву в лоб, он отлетел назад, к незакрытой двери, безуспешно пытаясь схватится за что-нибудь. Он вылетел в канаву спиной вперед в густую спасительную грязь, ничего себе не сломав.
Небо вспыхнуло, гром рявкнул, трейлер пролетел мимо него, растворяясь в черном туннеле ночи, но недостаточно быстро, чтобы Дейв не увидел гориллу, на корточках, за решеткой.
Гориллу, с затуманенными глазами, маскообразной мордой без выражения, и черными, толстыми, швами под мышками.
Самолет сделал круг над маленьким аэродромом и приземлился. Майк Сэвидж выскочил из черного лимузина еще до того, как он остановился около самолета. Для человека с такими внушительными габаритами двигался он на удивление быстро. Когда дверца самолета открылась, Сэвидж стоял рядом.
— Кейн? — спросил он.
Высокий мужчина кивнул и слегка улыбнулся. Затем на лицо вернулась обычная суровость. Глубоко посаженные темные глаза пристально всматривались в британца.
— Свободен! — бросил Джо Кейн летчику.
Тот кивнул и закрыл дверь. Через минуту мотор взревел, и самолет побежал по полосе, набирая скорость.
Кейн не стал ждать взлета. Он забрался на переднее сиденье лимузина и хмуро сказал: «Поехали».
Сэвидж кивнул водителю. Машина помчалась в клочьях серого тумана по узкой дороге, петляющей среди рощ и холмов сельской Англии.
— Будет дождь, — попытался завязать разговор Майк Сэвидж. — А у вас там какая погода?
— Я перелетел океан, — недовольно буркнул Кейн, — не для того, чтобы говорить о погоде.
— Простите, — от Джо Кейна зависело так много, что Сэвидж был готов терпеть любые грубости заокеанского гостя. — Тогда я расскажу вам о наших планах.
— Позже, — покачал головой американец. — Я слишком устал для серьезного разговора.
С этими словами он отвернулся от Сэвиджа и закрыл глаза.
Британец понимал, что Кейн действительно должен устать от тяжелого перелета. Самолет был маленький, без удобств. К тому же полет проходил в обстановке секретности. Летчику пришлось держаться подальше от коротких, но оживленных маршрутов.
Идею создать всемирную криминальную организацию, объединяющую бандитов из разных стран, Сэвидж вынашивал не один год. Она так крепко засела в голове, что со временем превратилась в цель всей его жизни.
— Сбрось скорость, — приказал он водителю, когда капли дождя забарабанили по крыше лимузина.
Джо Кейн спал, откинув голову на спинку сиденья. Мышцы лица не расслабились даже во сне. Лицо у него было жестокое и умное. Эти слова лучше всего характеризовали Джо Кейна и объясняли, почему он считался самым крупным гангстером Северной Америки. Сэвидж вызвал его в Англию, потому что без него все предприятие было обречено на провал.
В Лондон должны съехаться акулы преступного мира со всех концов планеты. Участие Кейна сулило предприятию успех. Конечно, всемирную криминальную организацию должен был возглавить этот безжалостный американец. Себе он отводил роль главного советника…
— Осторожнее! — выкрикнул Сэвидж, увидев прямо перед собой пробивающие дождь и туман фары встречного автомобиля.
Водитель резко вывернул руль влево. Визг тормозов растворился в скрежете металла. Майка бросило вперед. Он ударился головой о приборный щиток. Туман, бывший до этого серым, почернел, и он рухнул в черный колодец…
— Сэр, как вы? — когда в глазах у Майка Сэвиджа немного прояснилось, он увидел встревоженное лицо склонившегося над ним водителя. Сэвидж пощупал огромную шишку около виска, в которой пульсировала боль, и медленно кивнул. — Попробуйте пролезть под рулем.
Правая рука водителя неестественно висела вдоль туловища.
— Сломана, — пояснил он. — Боюсь, вам придется самому вытаскивать джентльмена из Америки.
Лобовое стекло было разбито вдребезги Его пробил головой Джо Кейн.
— О господи, — пробормотал Сэвидж, — что стало с его лицом!..
Лицо Кейна напоминало одно большое белое пятно, в нижней части которого находилась узкая щель для рта. Еще четыре дырки были проделаны в бинтах для глаз и носа.
— Кейн, вы меня слышите? — Майк Сэвидж стоял в просторной комнате с белыми стенами. На кровати лежал похожий на мумию Кейн. — Слышите, что я говорю?
Вместо ответа он услышал тяжелое и хриплое дыхание.
— Он еще не может говорить, — объяснил доктор Огэст. — У него сильно повреждены голосовые связки. Голос вернется. Это дело считанных дней, максимум пары недель.
Эдмунд Огэст знал и умел, казалось, все, начиная от сложнейшей хирургии и кончая еще более сложной психиатрией. Сэвидж платил ему огромные деньги, но Огэст их стоил. Майк уговорил его бросить практику и работать только на него. Он поселил его в просторном доме, обнесенном высокой каменной стеной. В нем находилась клиника, оборудованная по последнему слову медицинской техники.
— Это доктор Огэст, — представил его Сэвидж неподвижно лежащей на кровати мумии. — Вы обязаны ему своей жизнью.
Не дождавшись никакой реакции, Майк Сэвидж с тревогой повернулся к Огэсту.
— Он ничего не понимает, — кивнул доктор и нагнулся над кроватью. — Вы попали в серьезную аварию, мистер Кейн. Худшее сейчас позади. Вы будете жить и полностью выздоровеете. Понимаете, что я говорю? — забинтованная голова медленно кивнула. — У вас тяжелая травма головы, в результате чего возникла полная амнезия. Но вы можете считать себя счастливчиком. Водитель встречной машины скончался на месте. Вы бы тоже умерли, если бы мистер Сэвидж не привез вас ко мне. По мере выздоровления к вам постепенно будет возвращаться память. Только нужно как можно больше отдыхать.
Он повернулся к Майку Сэвиджу:
— Вам придется перенести встречу в верхах, но она состоится и Джо Кейн будет на ней главным действующим лицом.
Рита Фоули никак не могла привыкнуть к тому, что нужно ездить по левой стороне дороги. В довершение ко всему она еще и заблудилась в холмах и нашла дом только вечером.
Когда ее ввели в гостиную, в которой сидел хмурый Майк Сэвидж, она торопливо объяснила:
— Фактически я — миссис Кейн. Мы были с Джо ночью накануне его отъезда. У нас нет тайн друг от друга. Он рассказал о вашей встрече в верхах и плане. Джо обещал позвонить, как только прилетит, но не позвонил. Я знала, что полет прошел нормально. Арни… это пилот… вернулся в Америку и сказал мне, что долетели без происшествий. Потом я узнала о том, что встреча откладывается. Помощник Джо дал мне адрес тайной клиники. Что с Джо Кейном?
— Боюсь, он попал в небольшую аварию, — пожал плечами Сэвидж.
— Аварию? — глаза Риты расширились. — Он не…
— Нет, он не погиб, если вы это имеете в виду.
Огэст взял девушку за руку и сказал:
— Вы можете сами посмотреть, в каком он состоянии.
— Джо! — в ужасе вскричала Рита, когда увидела забинтованную мумию в комнате на втором этаже. — О боже!.. Джо, посмотри на меня. Это я, Рита…
— Он вас не знает, — сообщил ей Сэвидж.
— Что за чушь! Как он может меня не знать?
— У него амнезия.
Рита была готова разрыдаться.
— Раз уж вы приехали, — сказал доктор, — то можете нам помочь.
— Я все сделаю, — проговорила она сквозь слезы. — Разрешите мне остаться. Я буду за ним ухаживать…
— У него опытная сиделка. Мистер Кейн нуждается не в сиделке, а в… матери. В физическом отношении выздоровление идет полным ходом. Через месяц-другой он будет полностью здоров. Но когда его отпустит амнезия, сказать невозможно. Пока к нему не вернется память, он будет взрослым мужчиной с умом ребенка. Ему понадобится человек, который сможет заново его всему научить.
— Отличная идея, — согласился Майк Сэвидж и повернулся к Рите: — Без Джо Кейна встреча в верхах бессмысленна. Без него не может быть никакой всемирной организации. Ее создание — дело всей моей жизни.
— Для меня главное — Джо, — покачала головой Рита Фоули. — Когда можно начать?
— Завтра.
Прошла неделя, за ней другая. Скоро Рита Фоули потеряла счет времени. Она ни на минуту не отходила от Кейна. Даже по ночам, когда она беспокойно металась на кровати в своей комнате на первом этаже, она мысленно была с ним.
Сначала процесс обучения проходил очень медленно. Голосовые связки Кейна быстро заживали. Через несколько дней он уже мог шептать. Его вопросы подтверждали диагноз доктора Огэста. Кейн не помнил, что с ним произошло. Он не помнил ни аварию, ни то, что было перед ней. Он даже не помнил своего имени.
Рита учила его всему, как маленького ребенка. Физическое выздоровление проходило быстро. Сначала Джо мог сидеть в постели, потом пересел в инвалидное кресло. Она каждый день вывозила его в сад и рассказывала, рассказывала, рассказывала обо всем: о его прошлом; о том, как он карабкался по иерархической лестнице преступного мира; как стал его королем. Она рассказывала о привычках, любимых анекдотах и фильмах, рассказывала о песнях и книгах, которые он читал.
— Все бесполезно, — в хриплом голосе Кейна слышалась тревога. — Я ничего не могу вспомнить.
— Доктор говорит, что тебе ничего и не нужно вспоминать. Просто слушай меня и запоминай.
Через несколько дней Джо Кейн начал ходить. Силы возвращались к нему с каждым днем. Доктор Огэст считал, что выздоровление идет успешно, и был уверен, что память рано или поздно вернется. Но даже если это и не произойдет, благодаря Рите он со временем в любом случае станет прежним Джо Кейном.
Рита и Джо гуляли не только по саду, но и по просторному дому. Как-то они спустились в подвал и нашли комнату с толстыми звуконепроницаемыми стенами. На полках лежали пистолеты и револьверы, винтовки, автоматы и пулеметы, гранаты со слезоточивым газом и многое другое.
— Впечатляет, — кивнула Рита Фоули. — Здесь даже больше оружия, чем у тебя в Джерси.
Джо Кейн нахмурился, потом кивнул:
— Вспомнил, это моя американская штаб-квартира.
— Джо, неужели ты до сих пор ничего не помнишь?
— Нет, — покачал он головой. — Нелегко поверить, что я был королем преступного мира Америки, но я знаю, что ты говоришь правду.
— Ничего страшного, — улыбнулась девушка. — Со временем ты обязательно все вспомнишь… Да, чуть не забыла. У меня есть хорошая новость. Завтра снимут бинты…
Бинты снимал сам доктор Огэст. В ослепительно белой операционной, кроме него и Кейна, находились Майк Сэвидж и Рита Фоули. Сиделку, которая поначалу ухаживала за больным, давно отправили в Лондон.
Рита сильно волновалась. Эдмунд Огэст рассказал ей, что Джо пробил головой лобовое стекло и сильно поранился. На его лице не было живого места. Пришлось сделать несколько сложных пластических операций. Сейчас она со страхом ждала встречи с любимым мужчиной.
— Ну как, доктор? — спросил Кейн Огэста, когда тот закончил снимать бинты.
— Превосходно, — ответил доктор Огэст. — Ни единого шрама, никаких следов операций.
— Рита, вы не собираетесь взглянуть на своего друга? — спросил Сэвидж у девушки.
Рита Фоули медленно повернулась. Она увидела Джо Кейна и громко закричала. Последним, что она помнила перед тем, как упасть в обморок, был совершенно незнакомый человек, который с улыбкой смотрел на нее.
— Все в порядке. Все хорошо, — откуда-то издалека доносился голос Джо.
Рита открыла глаза. Кейн стоял на коленях и ласково обнимал ее за плечи.
— Джо… что они с тобой сделали?
— Мы много чего сделали, — не без гордости ответил доктор Огэст. — Травмы были очень сложными. Сначала я надеялся, что можно будет обойтись обычной пересадкой кожи, но в результате пришлось делать полностью новое лицо.
Девушка печально покачала головой. Джо Кейн еще раз посмотрел и удивленно произнес:
— Знаете, что самое забавное? Я даже не помню, как выглядел раньше.
— Вы очень везучий человек, — сказал ему Эдмунд Огэст. — Не обижайтесь, но сейчас вы красивее, чем были до аварии. Если бы вы знали, как мне было тяжело. У меня было только описание мистера Сэвиджа, который видел вас час до аварии.
Постепенно Рита Фоули привыкла к новому лицу Джо, но между ними возникло какое-то напряжение. Когда она упала в обморок, Кейн приласкал ее, но после того дня больше ни разу не прикасался к ней. Временами ей казалось, что он изменился не только внешне, но и внутри.
Рита чувствовала смутную тревогу. Она догадывалась, что ей рассказывают не все. Объяснения доктора Огэста ее не устраивали. Всякий раз, когда она спрашивала о том, что они сделали с Джо Кейном, Эдмунд Огэст и Майк Сэвидж быстро переводили разговор на другую тему.
Когда неизвестность стала невыносимой, Рита решила начистоту поговорить с Джо. Ночью, когда все уснули, она тихо поднялась на второй этаж. Он не спал, словно ждал ее прихода.
Когда Рита рассказала ему о своих подозрениях, Кейн кивнул.
— Мне тоже кажется, что здесь что-то не так, — прошептал он. — Может быть, они и не врут, но всей правды, думаю, не рассказывают.
— Что будем делать?
— Предоставь все мне. Завтра у меня начинается новая жизнь. Вернее, возобновляется старая. Я чувствую себя полностью здоровым. Даже не знаю, как тебя благодарить.
— Ты и не должен меня ни за что благодарить. Вспомни, ты никогда ни за что не благодарил, но я не обижалась. Мне было достаточно того, что ты для меня делаешь… Помнишь Рио?
— Рио? — нахмурился он. — Нет, не помню.
— Неудивительно. Ты ведь тогда напился, как сапожник. Я сама только сейчас вспомнила… Мы зашли в какой-то кабачок около порта. Там было полно пьяных матросов. Они делали друг другу татуировки. Ты тоже решил сделать наколку. Они вытатуировали на твоей правой руке мое имя. Я тогда чуть не умерла от страха. Представляешь, грязная игла, пьяные парни…
— Татуировка, — покачал головой Кейн. — Не может быть.
— Так оно и было, Джо. Дай правую руку. Смотри…
Она быстро закатала рукав рубашки на его правой руке и ахнула. Татуировки не было.
— Ты не Джо! — испуганно вскричала Рита Фоули.
В этот момент дверь открылась, и в комнату вошли доктор Огэст и Майк Сэвидж.
— Он — Джо Кейн, — усмехнулся Эдмунд Огэст. — Вернее то, что от него осталось. К сожалению, его череп был так сильно поврежден, что я оказался бессилен. Выход был один. Конечно, это было очень рискованно, один шанс из миллиона, но я не мог его упустить, потому что он умирал. Я пересадил его мозг. Сейчас он занимает тело, которое принадлежало водителю встречной машины, Барри Коллинза.
— Невероятно, — покачал головой Джо Кейн.
— Согласен, но тем не менее это так, — пожал плечами Майк Сэвидж. — Я свидетель. Мы привезли сюда водителя встречной машины, но он был уже мертв. Сердце, наверное, не выдержало, потому что никаких внешних повреждений не было. Доктор Огэст осмотрел его, и ему в голову пришла эта фантастическая идея.
Все это должно остаться тайной, причем не только для обычных людей, но и для наших коллег из преступного мира. Поэтому нам и пришлось придумать историю с пластической операцией. Кроме нас четверых, никто не должен знать правды.
— С лицом более-менее понятно, — быстро сказал Джо Кейн. — Но как быть с настоящим Барри Коллинзом?
— Здесь все чисто, — объяснил Огэст. — У меня лицензия врача. Я подписал свидетельство о смерти и заполнил все необходимые документы. Мы переложили его бумажник и документы в ваши карманы. Ваше прежнее тело с абсолютно неузнаваемым лицом было опознано и кремировано под фамилией Коллинза. К счастью, у него не было родных, так что проблем с опознанием не возникло.
— А как вы объяснили мое пребывание здесь? — продолжал допытываться Кейн.
— Никак. Вы прилетели тайно, о вас никто ничего не знает. Мы просто не сказали полиции, что вы находились в машине в момент аварии, вот и все.
— Неудивительно, что я ничего не помню, — медленно кивнул американец. — Непонятно, как я вообще остался жив. Но сейчас все позади. Я снова в игре.
— Я долго ждал этих слов, — широко улыбнулся Сэвидж. — Наконец, вы заговорили, как старый Джо Кейн. Мои поздравления, доктор. Похоже, мы наконец вновь в деле…
Кейн и Сэвидж были правы. Труды Риты Фоули не пропали даром. Несмотря на чужое тело, Джо был прежним Кейном, таким же умным, хитрым и безжалостным, как до страшной аварии на ночной дороге.
Рита уже несколько месяцев жила в этом странном доме в английской глубинке. Раньше у нее не было времени разбираться в своих чувствах, но сейчас все изменилось.
Настало время для решительного разговора. Необходимо расставить все точки над «i». Она должна понять, какие между ними сейчас отношения.
Рита поднялась на второй этаж, но комната Джо была пуста. Сейчас, когда ее миссия была выполнена, у нее на многое открылись глаза. Стерильно белые стены теперь вызывали у нее отвращение. Как он мог жить в такой комнате, с ужасом подумала она. Ведь в ней нет даже окна. Только вентиляционное отверстие над кроватью, через которое подается свежий воздух.
Вентиляционное отверстие… Рита замерла как вкопанная. Это серое пятнышко над решеткой она наверняка видела сотни раз, но не обращала на него внимания. Только сейчас до нее дошло, что этот маленький кружочек не пятно грязи, а крошечный микрофон.
Провода вели в подвал. Микрофон был подключен к магнитофону, стоящему на столе в комнате-арсенале.
Девушка включила магнитофон. Бабины закружились, и в комнате раздался едва слышный голос доктора Огэста. Раз за разом он почти шепотом повторял: «Ты — Джо Кейн… Ты — Джо Кейн…»
— Значит, ты нашла его?
Рита испуганно повернулась. В комнату вошел Джо Кейн.
— Ты знал о магнитофоне?
Он кивнул, подошел к столу и выключил магнитофон.
— Доктор Огэст рассказал мне о нем несколько дней назад. Это гипнотерапия. Он считает, что она отлично помогает в восстановлении памяти. Он включал магнитофон ночью, когда я спал.
— Да, я слышала об этом методе, — кивнула девушка. Неожиданно все стало на свои места. В головоломке появилось последнее недостающее звено. — Но магнитофон понадобился Огэсту не только для восстановления памяти. Все по-настоящему. Это настоящее внушение, настоящий гипноз.
— Что ты хочешь этим сказать? — насторожился Джо.
— Только правду, — твердо ответила Рита. — Правда же заключается в том, что ты… настоящий Барри Коллинз.
— А ты умная девушка, — кивнул Кейн после небольшой паузы. — Я пришел к этому выводу несколько дней назад, в ту ночь, когда ты вспомнила о татуировке. Конечно, никакой пересадки мозга не было. Это невозможно. Джо Кейн погиб в аварии, у меня же было сильное сотрясение. Временная амнезия.
Он оглядел длинные ряды оружия и еще раз уверенно кивнул.
— Конечно, Сэвидж и Огэст не могли упустить такую возможность. Создание организации давно превратилось для Сэвиджа в идею фикс. Они понимали, что без Кейна ничего не получится, и поэтому решили убедить меня в том, что я и есть Джо Кейн. Твой приезд был очень кстати. Ты решила для них все проблемы. Но они не знали, что моя память может со временем вернуться. Сегодня я вспомнил. Пусть и не все, но достаточно, чтобы знать, что я — Барри Коллинз, а не Кейн.
— И что ты теперь собираешься делать? — спросила Рита.
— Ничего, — усмехнулся Барри. — Все останется, как есть. Я останусь Джо Кейном. Знаешь, мне понравилось быть Джо Кейном. Может, человек он и не ахти какой, но перед искушением зарабатывать миллионы, сотни миллионов устоять трудно. Вы отлично промыли мне мозги. Сейчас у меня… как это называется… мозг криминального гения?
— Совершенно верно, — согласился Майк Сэвидж. — Сейчас ты превратился в криминального гения.
В дверях стояли Сэвидж и Огэст.
— Так даже лучше, — продолжил Сэвидж. — Спектакль наконец закончился. Встречу назначим через неделю. Теперь ты знаешь, как играть свою роль. Осталось только научиться подделывать подпись Кейна, но это несложно. Нужно только немного потренироваться. Правильно?
Коллинз кивнул.
— Правильно. Но вы забыли одну вещь. Вы научили меня, что настоящий Джо Кейн никогда не оставлял после себя следов, — он усмехнулся. — Этим я сейчас и займусь.
— Что ты хочешь этим сказать?.. — испугалась Рита, наверное догадавшаяся о том, что произойдет в следующее мгновение.
Продолжая улыбаться, Коллинз быстро взял с полки автомат…
Он плотно закрыл дверь в арсенал и поднялся в гостиную. На столе лежал лист бумаги с номером телефона человека в Лондоне, который отвечал за организацию встречи.
Он набрал номер, дождался, когда на другом конце снимут трубку, и сказал:
— Привет! Это Джо Кейн…
Наутро после своей кончины дедушка спустился по лестнице к завтраку.
Нас это застало врасплох.
Мама посмотрела на папу, папа — на мою младшую сестру Сьюзи, а Сьюзи — на меня, после чего все мы уставились на дедушку.
— В чем дело? — спросил он. — Что это вы все на меня так пялитесь?
Никто не произнес ни слова, но я знал причину. Только вчера вечером все мы собрались у его постели, потому что прямо на наших глазах он скончался от сердечного приступа. Но вот он стоял перед нами собственной персоной, одетый, как обычно, и по своему обыкновению не в духе.
— Что там на завтрак? — буркнул он.
Мама чуть не задохнулась:
— Только не говори мне, что ты есть собрался.
— Конечно, собрался. Жрать охота.
Мама посмотрела на папу, но тот лишь воздел глаза к потолку. Тогда она взяла с плиты сковороду и плюхнула на тарелку яичницу.
— Так-то лучше, — одобрил дедушка. — Уж не сосиски ли я чую?
Мама дала дедушке сосисок. Судя по тому, как он на них набросился, с аппетитом у него был полный порядок.
Затем дедушка принялся за добавку, и мы снова на него уставились.
— А чего это никто не ест? — спросил он.
— Да что-то не хочется, — ответил папа. И это была святая правда.
— Человек должен есть, не то ослабеет, — продолжал дедушка. — Да, кстати… а не опаздываешь ли ты на свою фабрику?
— Сегодня работать как-то не рассчитывал.
Дедушка прищурился:
— Что это вы все так вырядились. Ишь ты, побрился и рубашка воскресная. Гостей, что ли, ждете?
Мама, глядя в окно кухни, кивнула.
— А то! Вон идет.
И точно, по дорожке быстрым шагом приближался старик Биксби.
Мама через гостиную прошла к входной двери — небось собиралась его остановить — но он ее одурачил, зайдя с заднего хода. Папа добрался к кухонной двери слишком поздно: она и рот Биксби открылись одновременно.
— С утром, Иофор, — начал он своим елейным голоском. — И до чего же горестное это утро! Всем сердцем сожалею, что приходится тебя тревожить так рано по столь прискорбному поводу, но, кажется, сегодня опять намечается пекло. — Он вытащил рулетку. — Хочу покончить с измерениями да перейти к остальному. Такой жарой, чем скорее мы все запакуем и отправим, тем лучше, если понимаете, о чем я…
— Извиняйте. — Папа встал в дверях, не давая Биксби заглянуть внутрь. — Но не заглянули бы вы попозже?
— Насколько позже?
— Точно не знаю. Мы сами еще толком не разобрались.
— Ладно, но не затягивайте, — согласился Биксби. — А то лед у меня закончится.
Тут папа захлопнул перед Биксби дверь, и тот удалился. Когда мама вернулась из гостиной, папа дал ей знак держать рот на замке, но, конечно, это не остановило дедушку.
— Что все это значит? — спросил он.
— Обычный визит вежливости.
— С каких это пор? — Дедушка с подозрением прищурился. — Старик Биксби… да с ним никто не хочет водиться. И не мудрено, индюк индюком! Возомнил себя южным плантатором. А на деле простой гробовщик, ни дать ни взять.
— Твоя правда, дедушка, — поддакнула Сьюзи. — Он приходил снять с тебя мерку для гроба.
— Для гроба? — Дедушка так и взвился на дыбы — ну прямо чистый боров, когда застрянет в заборе из колючей проволоки. — На хрена мне гроб?
— Ну, ты же умер.
Вот она ему все и выложила. Мама с папой готовы были ее поддержать, но дедушка так расхохотался, что чуть не лопнул со смеху.
— Святые угодники, дитя, откуда такие мысли?
Папа, вынимая ремень, двинулся к Сьюзи, но мама, покачав головой, кивнула на дедушку.
— Это чистая правда. Ты прошлой ночью преставился. Неужто не помнишь?
— С памятью у меня лады. Занемог просто, очередной приступ.
— На этот раз приступом не ограничилось, — вздохнула мама.
— Тогда припадок?
— Не просто припадок. Тебе так поплохело, что папе пришлось вытащить дока Снодграсса из кабинета: испортил ему игру на самом интересном месте. Толку, правда. К его приходу ты нас уже покинул.
— И ничего я вас не покидал. Вот он я, тут.
— Так, дедуля, кончай петушиться, — встрял папа. — Мы все тебя видели. Мы свидетели.
— Свидетели? — Дедушка поддернул помочи — верный знак, что вышел из себя. — Где это вы таких словесов набрались? Будете судом присяжных решать, что ли, живой я или умер?
— Но дедушка….
— А ну-ка не дерзи, сынок. — Дедушка встал. — Никтошечки не зароет меня, пока сам не разрешу.
— Куда это ты намылился? — спросила мама.
— Туда же, куда и каждое утро. Посижу на крылечке, погляжу, что вокруг творится.
Проклятье, но так он и поступил — бросил нас в кухне.
— Нет, ну охренеть, да? — Мама показала на плиту. — Я выдрала половину овощей в огороде и как раз обдумывала поминальный пир. Уже рассказала всем про жаркое из опоссума. Что соседи подумают?
— Кончай бухтеть, — сказал папа. — Может, он и правда не умер.
— Мы думаем иначе. — Мама состроила гримасу. — Просто он вредничает. — Она толкнула папу. — Вижу лишь один выход. Сходи-ка ты за доком Снодграссом. Скажи, пусть тащится сюда и все улаживает.
— Пожалуй, что так, — вздохнул папа и вышел через заднюю дверь.
Мама посмотрела на меня и мою сестру Сьюзи:
— А вы, детвора, ступайте на веранду и побудьте с дедушкой. Постерегите его, пока не приедет док.
— Да, мама, — кивнула Сьюзи, и мы поплелись на выход.
Ясное дело, дедушка, как ни в чем ни бывало, сидел в качалке, с прищуром наблюдая за машинами на дороге, и за тем, как их водители с бранью пытаются объехать наших свиней.
— Глянь сюда! — Он показал пальцем. — Видишь того толстяка на «Хапмобайле»? Мчался по дороге, будто за ним все черти гнались… небось миль тридцать в час выдавал. Не успел он притормозить, как старушка Бесси шмыг из бурьяна у него под носом, и машина полетела прямиком в кювет. Ну умора, в жизни такого не видывал, чесслово!
Сьюзи покачала головой:
— Так тебя уже нет в живых, дед.
— Слышь, ну что ты опять заладила! — Дедушка неприязненно зыркнул на мою сестру, и та заткнулась.
И тут на своем большом «Эссексе» подъехал док Снодграсс и припарковался рядом с необъятной тушей старушки Бесси. Док и папа вышли и неторопливо поднялись на веранду. Они о чем-то ожесточенно трещали, док качал головой, будто не верит папе ни на грош.
Затем док заметил на веранде дедушку и встал как вкопанный. Глаза его вылезли из орбит.
— Господи Иисусе! Что вы тут делаете? — спросил он дедушку.
— А что, по-вашему? — окрысился дедушка. — Уж и на собственном крыльце насладиться миром и покоем нельзя?
— Покоиться с миром, вот что вы должны бы сейчас делать, — ответил доктор. — Вчера, когда я вас осматривал, вы были мертвее некуда.
— А ты, по-моему, был пьян в стельку!
Папа кивнул доктору:
— Ну, что я вам говорил?
Доктор, будто не услышал.
— Возможно, я немножко ошибся, — подойдя к дедушке, начал он. — Не возражаете, если я сейчас вас осмотрю?
— Валяй, — усмехнулся дед. — Мне спешить некуда.
Доктор открыл свой черный саквояжик и приступил к делу. Первым делом он засунул в уши стетоскоп и послушал грудь дедушки.
— Ничего, ни звука. — Руки его тряслись.
— А чего ты ждал… радио-кантри-шоу?
— Не до шуток, — оборвал его доктор. — А если я скажу, что ваше сердце больше не бьется?
— А если я скажу, что твоему стетоскопу крышка?
Доктора прошиб пот. Достав зеркальце, он подержал его у губ деда.
— Видите? Не запотело. Значит, вы больше не дышите.
Руки его дрожали, пуще прежнего.
Дед покачал головой.
— Зато ты как дыхнешь, мула в двадцати шагах с ног свалит. Вот на себе бы свое зеркало и опробовал бы.
— А на это что скажете? — Доктор достал из кармана лист бумаги. — Взгляните сами.
— Что это?
— Свидетельство о вашей смерти. Прочтите вот тут. — Доктор ткнул в строчку пальцем. — «Причина смерти — остановка сердца». Так в медицине говорят про сердечный приступ. И это официальный документ. Хоть в суд с ним иди.
— И пойду, раз решили втягивать в это закон, — ответил дедушка. — Вот будет зрелище! Вы, с вашим дурацким клочком бумаги стоите на одном, а я напротив живей живого! Как думаете, кому поверит судья?
Глаза дока снова полезли из орбит. Он попытался засунуть бумагу в карман, но руки не повиновались.
— Что с вами? — спросил папа.
— Что-то мне нехорошо. Надо пойти и немного отлежаться у себя в кабинете.
Он подхватил саквояжик и, не оглядываясь, направился к машине.
— Смотрите не залеживайтесь, — крикнул ему вслед дедушка. — А то какой-нибудь умник напишет бумажку, что вы умерли от похмелья.
Когда пришло время обеда, никто не хотел есть. Кроме дедушки.
Он уселся за стол и умял горох, кукурузную кашу, двойную порцию свиной требухи и собрал подливку парой добрых ломтей пирога с ревенем.
Маме нравилось смотреть, как люди наслаждаются ее стряпней, но от дедушкиного аппетита она была не в восторге. Когда он поел и вернулся на веранду, мама составила тарелки у мойки и наказала нам, детям, их вымыть, а сама удалилась в спальню. Вышла она оттуда с шалью и кошельком.
— Куда это ты разоделась? — удивился папа.
— В церковь.
— Но сегодня только четверг.
— Не хочу ждать. — сказала мама. — Утро было жаркое и, судя по всему, будет еще жарче. Я видела, как ты крутил носом, когда мы тут с дедушкой обедали.
— Показалось, что требуха немного подпорчена, вот и все, — пожал плечами папа.
— Как бы не так! Если ты понимаешь, о чем я.
— Что ты собралась делать?
— Единственное, что могу. Ввериться в руки Господа.
И удрала, оставив меня со Сьюзи драить тарелки, а папа вышел. Выглядел он крайне озабоченно. Я следил в окошко, как папа задает свиньям корм, но ему явно было не до них.
Мы с Сьюзи вышли, чтобы проверить, как там дедушка.
Мама верно сказала насчет погоды. На веранде было жарко, как у черта на сковородке. Дедушка вроде не замечал, а вот я — да. Не мог не видеть, что он уже того.
— Вишь, как над ним мухи жужжат? — спросила Сьюзи.
— Цыц, сестра! Веди себя как положено
— Эй, молодежь. Идите сюда, побудьте с дедушкой.
Надобно сказать, что синие мухи вокруг него так и вились. Мы едва слышали, что он говорит.
— Не, на солнце слишком жарко, — покачала головой Сьюзи.
— Да нет, вроде. — Дедушка даже не вспотел.
— А мухи как же?
— Плевать.
Большая муха уселась ему прямо на нос, а он будто не заметил.
Сьюзи стало не по себе.
— И впрямь, умер.
— Погромче, детка, — сказал дедушка. — Со старшими мычать не вежливо.
Тут он заметил на дороге маму. Хоть и было жарко, неслась она во весь опор, а сзади виднелся преподобный Пибоди. Он пыхтел и кряхтел, но мама ни разу не сбавила скорость, пока они не добрались до веранды.
— Как делишки, преподобный? — крикнул дедушка.
Преподобный, заморгав, потрясенно разинул рот, но не проронил ни звука.
— Что случилось? — спросил дедушка. — Язык проглотили?
Преподобный скривился, будто съел таракана.
— Кажись, я знаю, как вы себя чувствуете, — сказал дедушка. — От жары пересыхает горло. — Он глянул на маму. — Адди, не принесешь преподобному чего-нибудь освежиться?
Мама ушла в дом.
— Ну что ж, — обратился дедушка к преподобному, — плюхайте сюда свою задницу, пообщаемся.
Преподобный нервно сглотнул:
— Визит не совсем светский.
— Ну и что же вы притащились в такую даль?
Преподобный снова сглотнул:
— После разговора с Адди и доком, мне попросту нужно было убедиться самому. Он посмотрел на рой мух вокруг дедушки. — Теперь я жалею, что не поверил им на слово.
— О чем вы?
— О том, что человек в вашем состоянии попросту не вправе задавать вопросы. Когда пречистый Господь нас зовет, положено отвечать.
— Не слыхал никого зова. Правда, слух мой не тот, что раньше.
— Вот и доктор так говорит. Потому вы и не замечаете, что у вас не бьется сердце.
— Замедлилось чуток, ну так это вполне естественно. Мне скоро девятый десяток стукнет.
— Вы когда-нибудь задумывались, что девяносто не шутка? Вы, дедушка, и так прожили очень долго. Вам не приходило в голову, что, может, время угомониться? Вспомните, что говорится в Слове Господнем… Бог дал — Бог взял.
— Ну, меня он что-то брать не торопится, — со сварливой миной ответил дедушка.
Преподобный Пибоди выудил из джинсов бандану и вытер лоб.
— Не нужно бояться. Это бесценный опыт. Ни боли, ни забот, вся тяготы позади. Более того, с этого солнца уберетесь.
— Я и так его почти не чувствую. — Дедушка коснулся усов. — Вообще почти ничего не чувствую.
Преподобный взглянул на него:
— Руки немеют?
— Да я весь какой-то занемевший, — кивнул дедушка.
— Так я и думал. И знаете, что это значит? Начинается rigor mortis — трупное окоченение.
— Не знаю никакого Мортиса, — сказал дед. — У меня только ревматизм — вот и все.
— Определенно, вас так просто не переубедишь. Не хотите верить на слово врачу, не хотите верить на слово Богу. Более упертого старого дуралея в жизни ни видывал.
— Недоверчивость у меня в крови, — сказал дедушка. — Но я не глупый баран, просто мне нужны доказательства. Как говорится, я из Миссури. Вам придется меня убедить.
Преподобный засунул бандану обратно в джинсы. Та уже промокла насквозь, поэтому толку от нее все равно бы не было. Тяжко вздохнув, он взглянул дедушке прямо в глаза:
— Кое-что приходится принимать на веру, — вздохнул он. — Вот вы, например, сидите здесь, а по всем правилам должны бы лежать в земле, под одеялом из маргариток. Если я поверил своим глазам, почему вы не можете поверить мне? Когда я говорю, что волноваться не о чем, это истинная правда. Видимо, мысль о могиле вас не слишком привлекает. Что ж, понимаю. Но в одном можете быть уверены: «Прах к праху, пыль к пыли» — это просто присловье. Не волнуйтесь, что всю вечность проведете в могиле. Пускай ваши останки с миром почивают на кладбище, но душа обретает крылья и летит прямиком вверх. Да, прямиком в объятия Господа! И что за великий день это будет… свободный, как те птахи, что вьются вокруг, вы воспаряете средь сонма небесных созданий, а они поют хвалу Всевышнему и вовсю наяривают на арфе из настоящего восемнадцатикаратного золота…
— У меня никогда душа не лежала к музыке, — ответил дедушка. — И голова кружится, даже когда просто встаю на лестницу, чтобы накрыть дранкой уборную. — Он покачал головой. — Знаете что? Раз уж на небесах так чертовски хорошо, почему вы не отправляетесь туда сами?
Тут и мама как раз вернулась:
— Лимонад закончился. Нашла всего один кувшин. Знаю, как вы к такому относитесь, преподобный, но…
— Хвала Всевышнему! — Преподобный выхватил у нее кувшин и сделал мощный глоток.
— Вы хорошая женщина, и я очень вам признателен, — сказал он маме и ретировался.
— Эй! — окликнула его мама. — А что вы думаете делать с дедушкой?
— Не бойтесь, — ответил преподобный. — Положимся на силу молитвы.
И умчался по дороге, только пыль столбом.
— Черт возьми, да он же кувшин утащил! — буркнул дедушка. — Как по мне, так полагается он только на одну силу — кукурузный виски.
Мама глянула на него, и, разразившись слезами, убежала в дом.
— Что это с ней? — удивился дед.
— Не обращай внимания, — сказал я. — Сьюзи, ты стой здесь и отгоняй от дедушки мух, а мне надо кое-что сделать.
И я ушел в дом.
Не успел я переступить порог, как в голове созрело решение. Сердце надрывалось видеть, как мама ревет во всю глотку.
— Что нам делать? Что нам делать? — причитала она в кухне, повиснув на папе.
— Ну, полно, Адди, уймись, — поглаживал тот ее по плечу. — Рано или поздно все образуется.
— Так жить попросту невыносимо, — всхлипнула мама. — Если дедушка не образумится, однажды утром мы спустимся к завтраку, и увидим перед собой скелет. А что скажут соседи, когда увидят мешок костей на моем милом крылечке? Сраму не оберемся — вот что!
— Выше нос, мам, — сказал я. — У меня идея.
— Какая такая идея? — Мама перестала плакать.
— Я решил прогуляться в Долину Привидений.
— В Долину Привидений? — Мама так побледнела, что даже веснушки исчезли. — О, нет, нет, боже…
— Помощь есть помощь, откуда бы ни исходила, — пожал я плечами. — Сдается, выбора у нас нет.
Папа глубоко вздохнул:
— А ты не боишься?
— Только не днем. Кончайте беспокоиться. До темноты вернусь.
И я выбежал через заднюю дверь.
Я перемахнул через ограду и помчался через поле к речке. Задержавшись, выкопал свинью-копилку, спрятанную в бурьяне у скал, перешел вброд воду и направился к высокому лесу.
Добравшись до сосенок, я чутка сбавил скорость, чтобы осмотреться. Не было ни единой тропинки, потому что ее никто не протоптал. Даже днем люди старались держаться отсюда подальше: слишком уж тут темно и тоскливо. Я так и не увидел в кустах ни одной мелкой твари и даже птицы сторонились этого места.
Впрочем, я знал, куда идти. Только и требовалось, что перевалить хребет. Прямехонько у подножия, в самом глухом, темном и тоскливом месте находилась Долина Привидений.
В Долине Привидений была пещера.
А в пещере жила жрица вуду.
По крайней мере я рассчитывал найти ее там, но, когда на цыпочках спустил к большой черной дыре в скалах, не увидел ни одной живой души. Лишь тени роились вокруг.
Жуткое местечко, спору нет. Я старался не обращать внимания на зуд в ногах. Им хотелось дать драпака, но я не собирался так просто сдаваться.
— Эй! Есть кто-нибудь? Встречайте гостя, — обождав немного, закричал я.
— Хто? — проухал сверху чей-то голос.
— Я, Джоди Толивер.
— Хтооооооо?
Насчет птиц я ошибся, потому что с ветки у пещеры на меня глазел большущий филин.
Затем я опустил взгляд и — на те! — из щели в скалах выглядывает колдунья.
Я никогда ее не видел, но ошибки быть не могло. Она оказалась крошечным, тоненьким, как тростинка, цыпленочком в платье из сермяги, а лицо под широкополым капором было черно, как уголь.
— Фигня, сказал я себе. Было бы чего бояться. Это просто маленькая старушка, делов-то.
Она посмотрела на меня, и я увидел ее глаза. Они были гораздо больше, чем у той совы, и вдвое ярче.
Ноги начали зудеть, что дурные, но я встретил ее взгляд:
— Здрасьте, жрица.
— Хтооооооо? — снова проухал филин.
— Это молодой Толивер, — объяснила колдунья. — У тебя что, вата в ушах? Летел бы ты заниматься своими делами, а?
Филин искоса на нее посмотрел и убрался. Колдунья вышла из пещеры.
— Не обращай внимания на Амвросия. Он слегка непривычен к компании. Только и видит, что меня да летучих мышей.
— Что еще за летучие мыши?
— Пещерные. — Колдунья расправила платье. — Прошу прощения, что не приглашаю внутрь, но у меня дома такой бардак. Собиралась убраться, но то одно, то другое — сначала Мировая война, будь она проклята, затем сухой закон, черт бы его побрал, вот руки и не доходят.
— Да ладно, — повежливее ответил я. — У меня вообще-то к вам дело.
— Оно понятно.
— И я тут вам принес одну безделицу.
Я отдал подарок.
— Что это?
— Моя копилка.
— Спасибо тебе большое.
— Давайте, разбейте ее.
Колдунья швырнула свинью-копилку на камень. Деньги разлетелись во все стороны, но она живо их собрала.
— Копил это почти два года. Сколько здесь?
— Восемьдесят семь центов, конфедератский двадцатипятицентовик и вот еще значок. — Она вроде как ухмыльнулась. — Красивый к тому же! Что на нем сказано?
— Живи тихо с молчаливым Кэлом[167].
— Ну чем не предупреждение. — Колдунья опустила деньги в карман, а значок нацепила на платье. — Что ж, сынок, человека судят по делам его, как говорится. Чем я могу тебе помочь?
— Я насчет дедушки. Титуса Толивера.
— Титус Толивер? Ба, да я его знаю! Держал подпольную винокурню где-то на отшибе. Такой видный из себя, с черной бородищей.
— Был. Теперь он весь усох из-за ревматизма, неважно видит и совсем туг на ухо.
— Экая жалость! Но рано или поздно все мы начинаем разваливаться. А если пора уйти, то пора уйти.
— С этим-то у нас и проблема. Он не желает идти.
— Связан, что ли?
— Нет, мертв.
Колдунья пристально посмотрела на меня:
— Рассказывай.
И я рассказал.
Она выслушала, не прерывая. А когда я закончил, так на меня уставилась, что я чуть из кожи не выпрыгнул.
— Я догадывался, что вы можете не поверить, но это святая правда.
Колдунья покачала головой:
— Я верю тебе, сынок. Как уже говорила, я давно знаю твоего дедулю. Уже тогда был упертый, хоть кол на голове теши. Хронический случай упрямства.
— Скорее всего, но мы ничего не можем с этим поделать, док и преподобный тоже.
— А чего еще от этих двоих ждать? — сморщила нос колдунья. — Да что они вообще понимают?
— Не спорю, но, если вы нам не поможете, мы так и останемся между молотом и наковальней.
— Дай чутка подумать.
Колдунья выудила из кармана трубку и раскурила. Не знаю, что за табак она в нее закладывала, но вонища была убойная. Ноги снова зазудели, и не просто стопы, а полностью. В лесу смеркалось, налетел холодноватый такой ветер и застенал среди деревьев, заставляя листья шептаться между собой.
— Должен же быть какой-то выход — сказал я. — Амулет или там заклинание.
Она покачала головой:
— Это уже вчерашний день. Тут мы имеем дело с этой новомодной психологией, так что, и мыслить надо по-новомодному. Твоему дедушке не нужна ворожба. Он из Миссури, его собственные слова. Ему надо просто показать, вот и все.
— Показать что?
Колдунья хихикнула:
— Поняла! — Она подмигнула. — Точно, оно самое! Потерпи немного — я скоро.
И умчалась в пещеру.
Стал я ее, значит, ждать. Ветер свистел, ероша волосы на затылке, а листья были, будто человеческие голоса, шепчущие об ужасах, в которые совсем не хочется вслушиваться.
Затем колдунья снова вышла, что-то держа в руке.
— Вот, возьми, — сказала она.
— Что это?
Она рассказала, что это, а потом объяснила, что с этим делать.
— Неужто и вправду получится?
Это единственная возможность.
Итак, я сунул ее подарок в карман бриджей, и она меня подтолкнула:
— А теперь, сынок, поспеши домой, чтобы успеть к ужину.
Мне не требовалось повторять дважды — только не с этим холодным ветром, что стонал в деревьях, и не с темнотой, что сгущалась вокруг.
Я принес колдунье свои нижайшие благодарности и поспешил прочь, оставив ее перед пещерой. Когда я оборачивался последний раз, она полировала значок с Кулиджем кусочком ядовитого дуба.
Затем я продирался через лес и переваливал хребет. К тому времени, как впереди показалась поляна, стемнело так, что хоть глаз выколи, а, когда я переходил в брод речку, на воде уже рябила лунная дорожка. Ястребы, спокойно реявшие в небе над полем, внезапно всполошились, но я не стал ради них останавливаться. По прямой подбежал к ограде, перемахнул во двор и зашел в дом через черный ход.
Мама с кастрюлей стояла у плиты, а папа разливал суп. Они мне явно обрадовались.
— Слава богу! — воскликнула мама. — А то я уже собиралась посылать за тобой отца.
— Быстрее не получалось.
— Ты как раз к ужину, — сказал папа. — Нам бы проветрить мозги да решить, что делать со всем этим скандалом.
— Каким еще скандалом?
— Ну, для начала мисс Френси. Наплели ей в городе, что дед концы отдал, ну она как добрая соседка и настряпала нам всякой снеди, тоску-кручину заедать. Идет, значит, так вальяжненько к нам по дороге, разодетая, словно для воскресной службы, под мышкой горшок с варевом, вид скорбный такой. А тут глядь — дедуля на крыльце сидит да знай себе лыбится, весь мухами обсиженный.
— Ну и вот, полетело: горшок — вверх, а все, что в нем было, — вниз. Окатило с ног до головы, все платье в стряпне. А затем она как завопит таким благим матом, что у нас чуть барабанные перепонки не полопались, да как рванет куда глаза глядят!
— Весьма прискорбно, — сказал я.
— Не спеши горевать, это еще цветочки, — ответил отец. — Не успели мы очухаться, как заявляется Биксби и гудит в свой гудок. К деду он, ясен пень, не пошел — пришлось самому волочиться к катафалку.
— Чего он хотел?
— Сказал, что приехал за телом и если мы его живо не выдадим, то завтра с утра он первым же делом обратится к властям округа за издержкой.
— «За поддержкой», — поправила мама с таким видом, будто вот-вот снова ударится в слезы. — Сказал, что стыд и позор позволять дедушке вот так рассиживать на веранде. Все это солнце, мухи и так далее… грозил натравить санитарное управление, чтобы поместило нас в карантин.
— А дедушка что? — спросил я.
— Даже взглядом не повел. Старик Биксби уехал на своем катафалке, а дедушка и дальше качался на веранде под присмотром Сьюзи. Она пришла где-то через полчаса, когда село солнце… говорит, он стал жестким, как доска, но этого не замечает. Просто все время спрашивает насчет еды.
— Прекрасно, потому что у меня есть отличная штука. Колдунья дала ему для завтрака.
— Что это — яд? — папа разволновался. — Знаешь, я богобоязненный человек и с таким не связываюсь. К тому же, как ты его отравишь, если он и без того мертв?
— Да у меня и в мыслях такого нет. Вот что она дала.
И я выудил из кармана ее подарок, чтобы показать им.
— Боже правый, что это? — спросила мама.
Я рассказал что это и что с этим делать.
— В жизни большей чуши не слыхивала! — фыркнула мама.
Папа встревожился.
— Эх, знал ведь, что тебя нельзя отпускать в Долину Призраков. У колдуньи, видать, шарики за ролики зашли, раз она тебе такое дает.
— Думаю, она знает, что делает, — возразил я. — К тому же я отдал за это все свои сбережения: восемьдесят семь центов, конфедератский двадцатипятицентовик и значок с портретом Кулиджа.
— Было бы о чем жалеть, значок с Кулиджем, — хмыкнул папа. — Все равно я стибрил его у одного янки, агента налоговой службы. — Он поскреб подбородок. — Но свои кровные это другое. Пожалуй, стоит попробовать.
— Но постой… — начала мама.
— У тебя есть что-то получше? — покачал головой папа. — Как я понимаю, за нас вот-вот возьмется санитарное управление, и тогда пиши пропало.
Мама издала настолько глубокий вздох, что он будто исходил из ее башмаков, точнее, мог бы, если бы она их носила.
— Ладно, Джоди, — согласилась она. — Делай, как сказала колдунья. Папа, сходи за дедушкой и Сьюзи, а я все подготовлю.
— Уверен, что выгорит? — спросил папа, глядя на предмет у меня в руке.
— Надеюсь. Другого-то выхода нет.
Папа вышел, я направился к столу и поступил, как придумала колдунья.
Потом вернулся отец со Сьюзи.
— Где дедушка? — спросила мама.
— Ползет потиху, — сказала Сьюзи. — Наверное этот, как его, Риджер Моррис.
— Ничего подобного. — В дверях, ступая, будто таракан по раскаленной сковородке, появился дедушка. — Просто я чутка одеревенел.
— Да, такой же деревянный, как доска четыре на четыре, — ответил папа. — Лежал бы ты в кровати с лилией в руках, а?
— Опять ты за свое, — буркнул дедушка. — Хоть до посинения повторяй, что не умер, все равно не верят.
— А ведь ты и правда посинел, — сказала Сьюзи. — Никогда такого лица не видела.
Да, он посинел и раздулся, но его это не волновало. Я вспоминал мамины слова о скелете за нашим обеденным столом и молил, чтобы задумка колдуньи нам помогла, иначе… Видите ли, дедушка с каждой минутой становился все мертвее.
Впрочем, вы бы так не подумали, будь с нами, когда он заметил снедь на столе. Сразу быстрее зашевелив поршнями, он доковылял до стула и грузно плюхнулся на него.
— Ну вот, — сказал дедушка, — ты, Адди, сегодня собой можешь гордиться. Здесь мое любимое: капуста и головы сома.
Он уже собирался наложить еду, но тут ему на глаза попался предмет рядом с тарелкой.
— Мать честная! — заорал он. — Это еще что такое?
— Ничего, только салфетка, — ответил я.
— Но она черная! — Дедушка зажмурился, будто не веря собственным глазам. — Вы когда-нибудь слышали о черных салфетках?
Папа посмотрел на маму:
— Мы думаем, она тут по особому случаю, если ты понимаешь, о чем я…
Дедушка фыркнул:
— Черт бы побрал вас и ваши намеки! Черная салфетка? Не бойся, я знаю к чему ты клонишь, но у тебя ничего не выйдет, приятель… даже не мечтай!
Он наполнил тарелку и набросился на еду.
Мы же просто потрясенно смотрели — сначала на дедушку, потом друг на друга.
— Ну, что я тебе говорил? — разочарованно шепнул папа.
Я покачал головой:
— Погоди, дай время.
— Разбирайте, пока я все не съел, — сказал дедушка. — А то на меня что-то жор напал.
Похоже, он и впрямь решил все уничтожить. Руки у него одеревенели, негнущиеся пальцы едва держали вилку и челюсти слишком упорно работали, но… он все равно ел. И говорил.
— Умер? Это я-то? Вот уж не думал такое однажды услышать, тем паче от родни! Ну, может быть я самую малость упрям, но это еще не означает, что я плохой человек. Я не собираюсь никому доставлять хлопоты, тем более собственной плоти и крови. Будь я впрямь мертвым и знай, что это так… боже, я бы первым поднялся по этой лестнице к себе в комнату, лег и больше не встал. Но вам придется предоставить мне доказательства, прежде, чем я так поступлю.
— Дедушка, — начал я.
— Что такое, сынок?
— Ты уж извини, но у тебя весь подбородок в капусте.
Дедушка положил вилку.
— Ну да. Большое спасибо.
И тут дедушка бездумно промокнул рот салфеткой и, закончив, опустил на нее взгляд.
Он посмотрел на нее раз, посмотрел второй, а затем просто аккуратно положил рядом с тарелкой, встал из-за стола и пошел прямо к лестнице.
— Прощайте, — сказал он.
Мы слышали, как он топает по ступенькам и коридору к себе в комнату, слышали, как просел под ним матрац.
Потом все стихло.
Подождав, папа отодвинул стул и поднялся наверх. Все, затаив дыхание, ждали, когда он вернется.
— Ну? — посмотрела на него мама.
— Больше беспокоиться не о чем, — сказал папа. — Наконец-то он сложил с себя бремя этого мира. Отправился к Отцу небесному, аминь.
— Хвала Всевышнему! — воскликнула мама. Затем глянула на меня и показала пальцем на салфетку. — Лучше от нее избавиться.
Я обошел стол и ее подобрал. Сестра Сьюзи как-то странно на меня посмотрела.
— Мне кто-нибудь расскажет, что здесь произошло? — спросила она.
Я не ответил — просто унес салфетку и закинул ее подальше в реку. Не видел смысла вдаваться в подробности, но колдунья, определенно, придумала хорошо. Она знала, что дедушка получит свои доказательства, как только вытрет рот.
Нигде так хорошо не видны старые добрые опарыши, как на черной салфетке.
Утром 5 января 1976 года, ровно в 17.15, Чарли Старкуэзеру явился Господь Бог.
Чарли был не последним винтиком в престижном рекламном агентстве Пирса, Траста, Хэка и Клоббера, и Богу пришлось здорово попотеть, чтобы попасть к нему на прием. В наш век, когда у каждого в бумажнике есть водительские права и дюжина кредитных карточек. Господь Бог оказался в аховом положении: у Него не было даже свидетельства о рождении. Горький опыт научил Его не называть Себя по имени — сами знаете, какое нынче отношение к религиозным фанатикам. Правда, есть эффектные приемы, надежно служившие в прошлом, но сейчас огненное облако или столб пламени ничего не дадут, кроме неприятностей с пожарными.
Оставалось только одно: войти прямо в голову Чарли — признаться, не самое уютное место в первый рабочий день нового года. Голова эта гудела с похмелья, накопившегося за целую неделю празднования. К гуденью примешивались уколы зависти и острая жалость к самому себе — из старших сотрудников в контору пришел только Чарли.
В других обстоятельствах Всевышний шарахался бы от такой головы, как от чумы, — а кто лучше знает толк в разных эпидемиях, как не Он, ведь к каждой Он приложил руку! — но сейчас иного выхода не было. Он должен донести до Чарли Слово.
В момент Его прибытия Чарли находился в туалете. Трясущимися пальцами одной руки он пытался опрокинуть в себя содержимое бумажного стаканчика, а другой приводил в порядок ширинку.
— Боже! — хрипло выдавил Чарли.
— Да, это Я, — произнес голос внутри головы. — И Я должен тебе кое-что сказать.
— Почему именно мне? — простонал Чарли и выронил стаканчик.
— Потому что ты веруешь. Кто бы знал, сколько времени Я ищу кого-нибудь, кто сохранил веру!
Чарли слушал внимательно, время от времени сочувственно кивая.
— Ты помнишь первую заповедь? — вещал голос. — «Да не будет у тебя других богов перед лицом Моим».
— Нету, — пробормотал Чарли.
— А у твоего шефа есть, и у тех парней из финансового… Они поклоняются Маммоне. Я хотел достучаться до кого-нибудь из церковных деятелей, но они слишком заняты своими делами. А уж до твоих клиентов и вовсе не добраться — всегда на совещании. Остаешься ты.
— Где остаюсь?
— Здесь, слушающим Меня. Надо что-то предпринять с телевидением.
— Зачем?
— Так велит Вторая заповедь. «Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли. Не поклоняйся им и не служи им…»
— Пожалуйста! Ты кричишь мне прямо в ухо.
— Извини. Тебе понятно, в чем заключается проблема? По всему миру в затемненных комнатах расставлены маленькие ящики. Рукотворные кумиры в каждом доме, и миллионы людей безмолвно сидят перед ними, поклоняясь…
— Люди не поклоняются телевидению. Они просто смотрят передачи.
— И верят тому, что видят. А вера приводит к поклонению. К поклонению атлетам, телезвездам и прочим существам из плоти и крови. Не агнцам Божим, а баранам вроде Джонни Карсона и Мерва Гриффина!
— Ты опять кричишь.
— Да, кричу. Ибо настало время кричать об этом. Люди стали относиться к телевизионным передачам, как к проповедям, и принимают их слепо. Даже рекламу, которую ты сочиняешь…
— Но это моя работа. Что же я могу?
Господь сказал ему, что он может.
— Не выйдет, — задумчиво ответил Чарли.
Всевышний недовольно сморщился.
— Попробуй, — велел Он. — Вот что ты должен сделать…
В конце концов Чарли согласился. Он доплелся до своего стола, сел за машинку и сделал. А то, что получилось, отнес мистеру Хэку. Остальные три его шефа — Пирс, Траст и Клоббер — выехали на Багамы с рабочей группой в двадцать человек, включая шесть роскошных манекенщиц, чтобы выполнить заказ на двести тысяч долларов: тридцатисекундный рекламный ролик об ореховом масле. Мистер Хэк, прекрасно понимая, чем — а точнее, кем — занимаются его партнеры, пребывал в отвратительном настроении. Он едва не испепелил взглядом листок, который Чарли положил перед ним на стол.
— Это что?
— Небольшое предложение. Я бы сказал, заявка.
— Кто заказчик?
— Заказчика нет. Это такая новая форма подачи материала, мы могли бы использовать ее в будущем. Я думал…
— Вам платят, чтобы вы писали, а не думали.
— Но это совершенно необычный подход. Он может революционизировать всю рекламу.
— Революционизировать? Коммунистические разговорчики!
— Ничего подобного, клянусь вам! Если б вы согласились прочесть…
— Будь по-вашему, Старкуэзер.
Мистер Хэк со вздохом взял листок и, шевеля губами, стал читать.
Текст Чарли был простым:
«Мехико, 1519 год, жаркий полдень. Немилосердное солнце изливает лучи на толпу ацтеков, собравшихся у подножья пирамиды. Под бои барабанов и завывание флейт украшенные перьями жрецы тащат по каменным ступеням к жертвенному алтарю пленника. Они бросают его на плиту. К пленнику подходит верховный жрец с обсидиановым ножом. Нож вознесен — опускается — затем жрец морщится от боли, разжимает пальцы и хватается за плечо.
Кто-то из ближних рядов участливо спрашивает:
— Что, опять артрит беспокоит?
Верховный жрец кивает — другой жрец начинает ритуал — подает рекламируемый продукт в бокале текуилы — верховный жрец пьет — улыбается — берет нож — одним взмахом рассекает жертву — вытаскивает сердце — подносит его к камере — и говорит:
— Делайте взносы в Объединенный Фонд Сердца!»
Мистер Хэк оторвался от бумаги.
— Что за чертовщина? Как вам такое взбрело в голову? Господи…
— Вот именно, — вставил Чарли. — Возникла опасность, что люди слишком серьезно относятся к нашей рекламе. Пока не поздно, это надо изменить. Немного юмора, если подумать, не помешает…
Мистер Хэк вышвырнул Чарли, не утруждая себя раздумьями.
Вечером 27 февраля 1980 года Фред и Мирна Хубер смотрели новый приключенческий телесериал.
Пока Фред сосал первую банку пива, на экране шла захватывающая дух погоня по Гранд-Каньону, жертвами которой стали шесть машин, три вездехода и ослик. Когда Фред принялся за вторую, главный герой отправился в порт допрашивать злодея. Фред догадался, что это злодей, потому что у того была яхта. Как обычно, злодей вел себя хладнокровно.
— Что ж, я действительно нарядился Санта Клаусом на детской площадке, — признался он. — Но отсюда еще не следует, будто я испытываю нездоровое влечение к детям.
Фред прикончил вторую банку и потянулся за третьей, когда картинка померкла и вежливый голос диктора объявил, что передача будет продолжена после важного политического выступления Мило Т. Снодграсса, кандидата в сенаторы.
Потягивая пиво, Фред слушал заверения мистера Снодграсса. Тот обещал сократить правительственные расходы, создать миллионы новых рабочих мест за счет государственного бюджета, покончить с преступностью, снять ограничения на продажу оружия, повести решительную борьбу с загрязнением среды, расширить торговлю автомобилями, беспощадно обрушиться на монополии, отменить антитрестовские законы, мешающие бизнесу… Внезапно чей-то голос перебил кандидата.
— Раскайтесь! Раскайтесь, несчастные грешники, ибо время пришло. День Страшного суда…
Кандидат на экране ойкнул.
Фред Хубер у экрана икнул.
— Что это?
— Должно быть, с другого канала, — предположила Мирна. — Какой-нибудь проповедник. Может, Билли Грэйм…
Она протянула руку и переключила программу. В восемьдесят девятый раз повторяли шоу «Люси», и Фред, успокоившись, открыл очередную банку.
Чтобы отпугнуть посетителей, Люси решила внушить им, будто дом заполнен термитами, и переоделась гигантским муравьем. Только она открыла рот, как одновременно с ней посторонний голос произнес что-то вроде «О, маловерные».
Но Фред икнул еще раз и ничего не расслышал.
После этого голос замолчал.
Днем 9 марта 1983 года президент Соединенных Штатов Америки и его главные советники проводили чрезвычайное экстренное совещание у пятой лунки на площадке для гольфа близ пустыни Клэмми-Палм.
— Чертовски сложная проблема, господин президент, — заметил госсекретарь. — Что вы собираетесь предпринять?
Президент покачал головой.
— Ума не приложу. Даже не знаю, какой клюшкой бить.
— Я не о следующем ударе, — сказал госсекретарь. — Меня беспокоит состояние нации.
— Бросьте, — нахмурился президент. — Не для того я вез через всю страну штабными самолетами ВВС весь наш мозговой центр в составе девяноста человек, чтобы рассуждать о государственных интересах. Есть вопросы поважнее. — Он примерился к мячу. — Ну, как вам это понравится?
— Вот именно, — поддержал министр обороны. — Как? Население выросло до четверти миллиарда, из них пятьдесят миллионов безработных. Мы увеличили помощь неимущим, но ровным счетом ничего не добились — с этой чертовой инфляцией доллар не стоит и ломаного гроша. Мир раздирают конфликты. А во что превратилась окружающая среда?
— Точно, — кивнул президент. — Именно среда. Ваша беда, друзья, что вы не держите руку на пульсе. А я вот держу. — Он широко улыбнулся. — Включил я, значит, в среду телевизор — хотел посмотреть спортивную передачу — и случайно наткнулся на выпуск новостей. Этот парень, который комментировал новости, как раз объяснял, что наши несчастья заключены в нас самих. Все из — за дурных мыслей. Вместо того чтобы забивать себе голову неприятностями, надо больше думать о хорошем.
— Но он всего лишь комментатор…
— Всего лишь? — возмутился президент. — Кто же лучше него разбирается, что к чему? Это его работа — рассказывать нам, что на самом деле происходит. Он специалист! Господи, да он зарабатывает больше, чем я!
В отдалении поднялся столб огня, но в густом смоге, окутавшем пустыню, его никто не заметил. А после неудачного удара президент разразился проклятьями, и глас вопиющего остался неуслышан.
Вечером 20 апреля 1986 года финнегановский «Бар и гриль» был набит битком — как, впрочем, все заведения во все вечера.
Гриль давно уже не работал из-за отсутствия продуктов, зато в баре народ на ушах стоял. Не какие-нибудь там паршивые эстеты, нет, а самый что ни на есть простой люд, который мог оценить по достоинству в точности воспроизведенную обстановку старинной таверны, натуральную имитацию погребка, и не где-нибудь, а на 82-м этаже нового высотного здания «Компании Сбережений и Займов».
Кто пил, кто курил, кто нюхал. Несколько упрямцев скрючились в углах под решетками кондиционеров, пытаясь схватить глоток свежего, чистого, рециркулированного смога.
Сюда приходили развлечься, и никого не смущала теснота. Конечно, десять кусков за стаканчик с прицепом — это крутовато, зато алкоголь убивает микробов в воде.
А если вы не пьете, всегда можно включить…
Включить транзистор и послушать новую рок-группу «Доу-Джонс» с ее платиновым хитом «Вверх по ручью без кислородного баллона».
Включить телик на учебную программу и посмотреть суперпорнофильм недели «Кинг-Конг и Глубокое Горло».
Можно узнать об ограблениях и зверских изнасилованиях, о группе юнцов, утопивших в унитазе старика, однако, как заверил диктор, секс и насилие находятся под строгим контролем. Посетители, заполнившие бар, были со всем согласны. Толпа как толпа…
— Горе тебе, Вавилон!
Голос поднялся над толпой, перекрывая шум, и его чуть было не услышали; но кто-то как назло приоткрыл окно, и звуки, донесшиеся с улицы, скрежет тормозов, сирены скорой помощи, разрывы самодельных бомб, крики бунтарей, рев полицейских истребителей, — заглушили все остальное. А как иначе — субботний вечер…
— Ну, все, — молвил Голос, обращаясь Сам к Себе. — На этот раз никакого потопа, никакого ковчега, никакого Ноя, клянусь! Куда запропастились молнии?
Конец света наступил 17 мая 1988 года. Но команда «Озерных» играла в тот день решающий матч, и конца света никто не заметил.
Плюньте на инфляцию. Вы все еще можете купить себе неприятностей на миллион долларов, потратив всего десятку.
Именно столько Чарли Рэндолл заплатил за камеру, решив, что сделал удачную покупку.
Это была одна из тех новых моделей с самопроявляющимися фотографиями. Пачка уже была вставлена в камеру, но ни один кадр не использован. На вид камера стоила долларов сорок плюс налоги, так что покупку можно было считать выгодной. В коробке оказались даже несколько кубиков одноразовых вспышек — первоначальный владелец уже приготовился сделать несколько кадров.
Но покойники ничего не рассказывают, да и фотографировать им уже не придется. Поэтому Рэндолл и купил камеру за десятку на дешевой распродаже, которую устроил управляющий.
Рэндолл не был знаком с управляющим, просто так вышло, что он ехал мимо дома, когда увидел объявление. Не был он знаком и с покойным, но, судя по выставленным на продажу вещам, старый чудак страдал ностальгией по прошлому. Там более чем хватало картонных коробок и стопок старых книг и журналов, но не нашлось ничего стоящего вроде стереоаппаратуры, транзисторного радио или портативного цветного телевизора. Единственным новым предметом во всей куче хлама оказалась камера, и ему повезло, что удалось купить ее так дешево.
Вернувшись домой в тот день, Чарли Рэндолл первым делом сфотографировал Батча.
Батч был большой немецкой овчаркой, которую Рэндолл держал на длинной цепи, выпуская погулять во двор. Но даже несмотря на цепь, соседи продолжали косо на него поглядывать — они не могли догадаться, зачем Рэндоллу нужна такая большая и злая собака. Но они не догадывались и о том, чем занимался Рэндолл, и что он копит у себя в погребе. А если ничего не знаешь, то и голову ломать незачем. Поэтому Рэндолл и держал Батча — чтобы никто ничего не знал. А если кто попробует узнать, то пусть потом пеняет на себя — сторожем Батч был прекрасным.
Даже Рэндолл не доверял ему полностью, но он хотел проверить, как работает камера, а Батч оказался ближайшим подходящим объектом. Фактически, единственным. Рэндолл жил один и не любил посетителей, даже приходящих по делу. Свои дела он предпочитал устраивать вдали от дома.
Так или иначе, он прочитал инструкцию на упаковочной коробке, усадил Батча возле кухонной двери, надел кубик вспышки и сделал снимок.
Дело оказалось на удивление простым, и когда он вытянул из щели экспонированную карточку, на ней стала появляться картинка. Сперва немного расплывчатая, она становилась все ярче и четче, пока не превратилась в прекрасный цветной снимок.
Рэндоллу захотелось попробовать еще, но приближался вечер, а субботняя ночь всегда была у него полна хлопот. Поэтому он спустился в погреб, достал товар и загрузил его в машину, войдя в гараж через задний вход. Потом побрился, переоделся, накормил Батча, и запер его в доме перед уходом.
Дела в тот вечер шли для него удачно, и он вернулся домой в два часа ночи в прекрасном настроении.
И оно продержалось до того момента, когда он открыл переднюю дверь, а Батч попытался его убить.
Не услышь он рычание перед тем, как собака собралась вцепиться ему в горло, он был бы уже покойником. Но ему удалось вовремя отпрыгнуть назад, захлопнув дверь. Он слышал, как рычит внутри Батч, царапая когтями дверь. Войти в дом через эту дверь стало невозможно.
Поэтому Рэндолл обошел дом, пробрался на цыпочках через двор и прислушался, убеждаясь, что Батч все еще у передней двери.
Очень медленно приоткрыв заднюю дверь, Рэндолл скользнул внутрь. Он включил свет на кухне, и ровно через две секунды собака бросилась к нему из прихожей. Глаза у нее были красные, по клыкам распахнутой пасти стекали длинные нитки слюны.
Рэндолл быстро шагнул назад, через порог открытой за спиной двери. Когда собака прыгнула, он едва успел захлопнуть дверь.
Стоя на улице, Рэндолл смотрел, как сотрясается дверь от ударов бросающейся на нее собаки. Послышался жуткий вой, глухой удар… и наступила тишина.
Рэндолл стоял и ждал, когда возобновится атака на дверь, но ничего не услышал, даже тяжелого дыхания пса. Зайдя за угол, он заглянул в кухонное окно.
Батч лежал на полу возле двери. Хватило одного взгляда, чтобы установить его состояние: покрытая пеной челюсть отвисла, злобные глаза остекленели, грудная клетка не шевелилась при дыхании. Собака была мертва.
Рэндоллу пришлось попыхтеть, перетаскивая тело в гараж, но его больше негде было оставить до понедельника, когда придется позвонить в похоронное бюро для животных. Возможно, завтра он и сам избавится от тела.
В любом случае, происшествие испортило ему настроение на весь вечер, и вернувшись в дом, он выпил перед сном пару коктейлей покрепче.
Несмотря на выпитое, он никак не мог заснуть. Странно устроена жизнь. Сперва чувствуешь себя властелином мира, а через секунду — не успей он вовремя отскочить — ты уже покойник. А теперь мертва собака, и осталась от нее только фотография.
Как это тоже странно — он сфотографировал ее всего за несколько часов до того, как она на него бросилась. Что же могло с ней случиться? Судя по всему, она свихнулась и умерла от чумы. Теперь он припомнил, что пес не тронул ни еду, ни воду. Рэндолл где-то слышал, что собаки не пьют, когда заболевают чумой. Ладно, от всего на свете не убережешься.
Поэтому в воскресенье днем он отмахал немало миль до карьера и похоронил там тело Батча. Справившись с этим, он немного расслабился, и подъезжая к дому, снова почувствовал себя хорошо.
Пока не увидел машину.
Это был большой «кадиллак», в котором сидел крупный мужчина, куривший сигару. Рэндолл заметил машину через окно сразу после возвращения в дом. На его глазах она она подъехала к тротуару и остановилась. Мужчина взглянул на листок бумаги, словно уточняя адрес, потом вылез из машины и зашагал по дорожке к дому.
Рэндолл не стал терять времени зря. Он успел запереть дверь в погреб раньше, чем послышался звонок в дверь, а когда он шел в прихожую, в кармане у него лежал пистолет. На двери была цепочка, но рисковать не было смысла.
Звонок послышался снова.
Он слегка приоткрыл дверь, лишь натянув цепочку. Мужчина улыбнулся ему.
— Мистер Рэндолл? Чарльз Рэндолл?
— Да, это я.
— Я хотел бы поговорить с вами. Могу я войти?
Рэндолл уже был готов спросить, есть ли у него ордер на обыск, но посетитель не дал ему этой возможности.
— Мое имя Фрэнк Ламли, — сказал он. — Я управляющий поместьем.
— Каким?
— Поместьем Десмонда. Вы вчера были на распродаже, верно?
Рэндолл пристально вгляделся в посетителя, пытаясь угадать, что кроется за его улыбкой.
— А как вы об этом узнали?
— Вот чек. — Ламли поднял листок бумаги. — На нем ваше имя и адрес. Если вы мне позволите объяснить…
Не ощутив ничего подозрительного, Рэндолл снял с двери цепочку и впустил его. Он провел Ламли в гостиную и предложил сесть.
— Хорошо, — сказал он. — Чего вы хотите?
— Насколько мне известно, вы купили на распродаже камеру. Это так?
— Верно.
— Так вот, боюсь, произошла небольшая ошибка. Одна из моих секретарш делала копию списка вещей, предназначенных для продажи, одновременно со списком вещей, остающихся у наследников. Каким-то образом она ошиблась, и камера попала не в тот список. Она не для продажи.
— Я ее купил.
— Да, купили. И за десять долларов. — Ламли показал ему чек, все еще улыбаясь. — Я хотел бы выкупить ее обратно. За двадцать.
— Не пойдет. Камера совсем новая, и в магазине такая стоит не меньше сорока.
— Хорошо, я дам вам сорок.
Ламли произнес это так быстро, что Рэндолл тут же понял, что здесь что-то не так.
— Не интересуюсь, — покачал головой Рэндолл.
— Пятьдесят?
— Забудьте об этом.
В гостиной стояла приятная прохлада, но Ламли вспотел.
— Послушайте, мистер Рэндолл, мне не хотелось бы ходить вокруг да около…
— Мне тоже. — Рэндолл увидел, что Ламли вспотел еще больше. — Поэтому хватит прикидываться и скажите, что в этой камере особенного.
— Ничего. Но это одна из последних вещей, купленных Десмондом, и наследники хотели бы ее иметь по сентиментальным причинам. Сегодня утром я получил телеграмму из Буэнос-Айреса…
— Подождите, — нахмурился Рэндолл. — Кто такой Десмонд?
— Жаль, что вы не знаете. Десмонд Великий. Знаменитый эстрадный маг — он уже много лет на пенсии. Оба сына пошли по его стопам. Теперь у них турне по Южной Америке. Они прилетели домой на похороны, потом вернулись для завершения турне — надо соблюсти контракт. Но они просмотрели вещи отца и помогли составить списки. За долгие годы их отец накопил немало любопытных вещиц, и им не хотелось бы разрушать коллекцию.
— Чушь. В камере есть нечто особое, разве не так? Какой-то встроенный фокус.
— Если это и так, то мне об этом не сообщили. — Ламли вынул платок и вытер лоб. — Послушайте, я всего лишь выполняю их просьбу. Вы можете купить себе точно такую же камеру в любом магазине, да еще и деньги останутся. Я даю вам сто долларов, и это мое последнее предложение.
— Не пойдет. — Рэндолл поднялся.
— Но братья Десмонд…
— Пусть они свяжутся со мной, когда вернутся.
— Хорошо, — вздохнул Ламли. — Турне заканчивается через несколько дней. Обещайте, что не продадите эту камеру, пока не поговорите с ними.
— Не волнуйтесь, — улыбнулся Рэндолл. — Я о ней хорошо позабочусь.
На этом дело и кончилось. Почти.
Рэндолл стоял у окна, наблюдая за идущим к машине Ламли, когда его встряхнул неожиданный импульс. Возможно, если он сделает еще пару снимков, то догадается, что встроено в камеру?
Он быстро достал камеру из ящика стола, извлек из футляра и направил на садящегося в машину Ламли. Он нажал на кнопку за секунду до того, как машина тронулась.
Потом он выдернул карточку и подождал, пока она проявится. Разумеется, на ней оказался Ламли в «кадиллаке».
Рэндолл внимательно рассмотрел фото, отыскиваю любую необычную деталь. Он увидел лишь самую обычную фотографию.
Но должно же быть что-то, ради чего Ламли и наследники хотели эту камеру! Надо поскорее сделать еще несколько снимков, и, если и на них ничего не окажется, придется разобрать камеру.
А пока что его ждала работа. Он положил камеру и фотографии обратно в ящик стола, потом подготовился к поездке по своим ночным делам.
Воскресный вечер и ночь всегда были для него удачными, потому что большинство его клиентов как раз к этому времени оказывались без наркотиков. Он продал немало пакетиков возле рок-заведений по всему городу, сбыл довольно много травки, и все прошло без лишнего шума. Но поколесить пришлось изрядно, и к тому времени, когда он вернулся домой, Рэндолл ощутил себя выжатым, как лимон.
Он еще лежал в кровати, когда на следующее утро Джози пришла для еженедельной уборки. Рэндолл впустил ее в дом и приготовил себе завтрак, потом оделся и побрился. Затем спустился в погреб проверить запасы. Оказалось, что травка подходит к концу, пришлось подняться и позвонить Гонзалесу. Они договорились встретиться в Малхолленде в девять.
Он вышел из спальни уже после ленча. Джози пылесосила ковер и всхлипывала.
— Эй, — спросил он, — что с тобой?
Она лишь покачала головой, продолжая плакать.
— Выключи эту проклятую штуку, — велел он. — Вот тебе салфетка.
Он подождал, пока она не высморкалась и не перестала шмыгать носом.
— Ну вот, так-то лучше. А теперь садись и рассказывай.
Джози села рядом со столом, качая головой.
— К чему вас расстраивать, мистер Рэндолл. Это мои проблемы, вот и все.
Джози была хорошей женщиной, не особо умной, но прилежной работницей, прибиравшей дом Рэндолла уже несколько лет. Ему было очень неприятно видеть ее такой расстроенной.
— Давай, выкладывай, — сказал он.
То, что Джози вывалила на него, оказалось очень похожим на мыльную оперу — один из сыновей арестован за угон машины, младший связался с бандой, а тип, с которым она сожительствовала, смылся прошлой ночью, украв деньги, которые она отложила на ремонт машины.
— Остынь, — посоветовал ей Рэндолл. — Парни твои достаточно взрослые, чтобы думать сами за себя — теперь тебе не в чем себя винить. А тип, что тебя обокрал — просто сволочь. Смотри веселей — там где ты его подцепила, есть еще много других, получше.
Джози покачала головой.
— Да на кой мне искать другого мужика? Хватит. Дети ушли, денег нет, кругом одни неприятности. Я почти готова со всем этим покончить.
— Ты найдешь себе кого-нибудь, вот увидишь.
— Да я всего лишь старуха-уборщица. Кто на меня польстится?
У Джози был такой вид, словно она сейчас снова зарыдает. И как раз в этот момент к нему в голову пришла идея. Он подошел к столу и вынул камеру.
— Что это у вас такое? — удивленно уставилась на него Джози.
— Сиди спокойно. Хочу тебя сфотографировать.
— Меня… прямо в таком виде?
— Верно, — кивнул Рэндолл, наводя камеру. — Фотографии не лгут. Ты симпатичная женщина, и я хочу тебе это показать. А теперь сиди спокойно. — Он нажал кнопку. — Готово.
Он вытащил карточку и положил ее на стол проявляться. Постепенно появилось изображение.
— Вот, взгляни сама. — Он показал ей фото. — У тебя не будет никаких проблем, поверь мне.
— Может, и так. — Джози все еще сомневалась, но, по крайней мере, перестала плакать.
Рэндолл широко улыбнулся.
— А теперь кончай разводить сырость и займись делом.
— Сейчас.
Она снова включила пылесос, а он спустился в погреб подсчитать недельную выручку.
Когда он кончил и вышел из погреба, становилось темно, и Джози уже ушла. Рэндолл подошел к двери проверить, принесли ли газету.
Он отнес газету на кухню, чтобы почитать за ужином. Приготовив салат и разогрев бобы, он поставил тарелку на стол и уселся, потом развернул газету на первой полосе. Тут он все и увидел.
«АДВОКАТ ПОГИБ В АВАРИИ. Фрэнк М. Ламли, известный местный адвокат, был смертельно ранен ранним вечером в субботу, когда автомобиль, которым он управлял, врезался в ограждение возле дома 4125 на Кули-драйв. По сообщению полиции, машина потеряла управление из-за неисправности рулевой колонки. Представитель коронера говорит, что смерть наступила из-за повреждения…»
Рэндолл не стал читать дальше. Есть он тоже не стал.
Он еще не избавился от потрясения, когда поехал на встречу с Гонзалесом. Каким-то образом он довел встречу до успешного конца, но она прошла для него, как в тумане — его мысли постоянно возвращались к разговору с Ламли накануне. Должно быть, он погиб вскоре после того, как уехал от него, потому что до Кули-драйв от его дома было меньше мили.
Разумеется, то был несчастный случай, и полиция это подтвердила. Проклятые автоматические трансмиссии вечно отказывают в самый неподходящий момент. Но нечто в самой цепочке событий упорно не давало Рэндоллу покоя.
Ответ пришел к нему лишь тогда, когда он вернулся домой. Две смерти подряд, это не случайность. Сперва собака, затем Ламли.
А если все же случайность? Оба события ничто не связывает… или связывает?
И тут он вспомнил про фотографии. Он снял сперва собаку, потом адвоката. А сегодня сфотографировал Джози…
Он уже вышел из машины, вошел в дом и направлялся в переднюю, когда в комнате зазвонил телефон.
Еще не подняв трубку, он ощутил тошнотворную слабость, словно заранее знал, что ему сейчас сообщат. Он услышал сдавленный голос Айры, младшего сына Джози.
— Мама умерла. Я пришел вечером домой, а она лежит в ванной на полу. Съела целую бутылочку пилюль, что дал ей доктор от бессонницы…
Айра все говорил и говорил, Рэндолл слышал собственный голос, произносящий нужные слова, говорящий парню, что она была в полном порядке, уходя от него, и если он может чем-нибудь помочь…
Конечно, он знал, что ему следует сделать. Когда парень наконец повесил трубку, Рэндолл вбежал в комнату, включил лампу и взял со стола фотографию Джози.
Она сидела на ней возле стола — четкое изображение, хорошие цвета. А рядом, на столе, виднелось нечто, чего не заметили ни он, ни она, когда разглядывали фото.
Маленькая пластиковая бутылочка, наполненная красными таблетками.
Рэндолл моргнул и уставился на крышку стола. Сейчас на ней не было никакой бутылочки. Не было ее и тогда, когда он фотографировал.
Но на снимке бутылочка была.
Он открыл ящик, порылся в нем и отыскал остальные снимки — с Ламли и собакой.
А не могли ли снимки оказаться предупреждением? Вдруг они предсказывают, как наступит смерть?
В случае Джози это оказались таблетки. И внезапно он понял, что на снимке Ламли сидит в той самой машине, которая его убила. Но как с собакой? На снимке ничего не было, кроме нее самой.
Тут он вспомнил, что чума — это болезнь, какой-то вид вируса, а их увидеть невозможно. Они были на снимке, оставаясь невидимыми — внутри собаки, в ее будущем. Выходит, камера действительно оказалась с секретом. Но каким?
Он уже протянул к ней руку, когда кто-то постучал в дверь. Он торопливо сунул фотографии в ящик, задвинул его и быстро вошел в прихожую.
Через глазок он увидел перед дверью незнакомца, какого-то молодого хмыря в джинсах. У него были коротко подстриженные светло-каштановые волосы и небольшая песочного цвета борода. Выглядел он достаточно безобидно, но кто знает…
Рэндолл приоткрыл дверь на цепочке, только чтобы получше разглядеть посетителя. Парень тут же уставился на него.
— Чарльз Рэндолл? — спросил он.
— Да.
— Я Милтон Десмонд.
Десмонд — так звали того мага. Должно быть, это один из его сыновей.
— Пожалуйста, мистер Рэндолл. Мне надо поговорить с вами…
Рэндолл снял цепочку и открыл дверь. Он провел молодого Десмонда в комнату и сел за свой стол.
— А вы рано появились, — заметил он. — Я думал, раньше конца этой недели вы не вернетесь из Южной Америки.
Десмонд моргнул.
— Так вы знаете?
— Ламли мне говорил, — кивнул Рэндолл, сохраняя невозмутимость. — А где ваш брат?
— Майк остался, чтобы провести последнее представление. Но когда мы после выходных не получили никаких вестей от Ламли, он велел мне сесть в самолет и выяснить, что произошло.
— Вы знаете, что произошло, если читали газеты.
— Да. — Десмонд пристально посмотрел на него. — Но
— Авария, — пожал плечами Рэндолл. — Он был в полном порядке, уезжая отсюда.
— Значит, он встречался с вами.
— Мы поговорили.
— О чем?
— Давайте не будем прикидываться, — покачал головой Рэндолл. — Он сделал мне предложение, а я его отшил. Камера здесь, в ящике стола.
— Вы ведь ничего ей, надеюсь, не снимали?
Рэндолл решил играть в открытую.
— А какая была бы разница?
— Никакой. — Но вид у Милта Десмонда был очень встревоженный. — Дело в том, что я и мой брат хотим эту камеру, и согласны за нее заплатить.
— Сколько?
— Любую разумную сумму. Пятьсот долларов.
Рэндолл почувствовал, как вдоль его спины пробежал холодок возбуждения. Его догадки оказались верны. Но когда он заговорил, в голосе его прозвучало притворное удивление.
— За камеру ценой в сорок долларов?
— Уверен, мистер Ламли объяснил вам, почему мы так заинтересованы — это последнее приобретение в коллекции отца — и для нас это вопрос личной привязанности…
— Не вешайте мне лапшу на уши. За такие деньги здесь явно должно быть нечто большее.
Десмонд нахмурился.
— Мы с Майком знаем только то, что наш отец занимался магией.
— Разумеется. Ламли говорил мне, что он был эстрадным магом.
— Я не имею в виду сценические иллюзии. Его хобби были оккультные явления.
— Он верил в эту чушь?
— Поначалу нет. На сцене он разоблачал фальшивых медиумов и свихнувшихся мистиков. Но чем глубже он исследовал, тем больше убеждался, что некоторые области психики обладают реальной силой. Был один человек — я даже не знаю его имени — с которым отец тесно сотрудничал. Он утверждал, что способен предсказывать будущее.
— Ясновидение?
— Больше, чем ясновидение. Он полагал, что существуют силы, контролирующие наши жизни, и которые наука отказывается признавать. Когда хироманты, астрологи и ясновидящие делают правильные предсказания, они отвергаются как случайная догадка или совпадение. Но он полагал, что если подобные силы могут быть продемонстрированы через посредство какого-либо механического устройства, то эта демонстрация будет воспринята как настоящее доказательство. Он разрабатывал свой метод, но умер от сердечного приступа всего за несколько недель до смерти отца. В последнем письме ко мне и Майку папа написал, что когда мы вернемся, он покажет нам нечто важное.
— Камеру?
— Не знаю. Быть может, все это чушь, но Майк думает… — Десмонд внезапно смолк и глубоко вдохнул. — Я дам вам тысячу долларов.
— За то, что может оказаться фальшивкой? — улыбнулся Рэндолл.
— Я согласен рискнуть.
Десмонд потянулся к бумажнику, но Рэндолл покачал головой.
— Сперва дайте мне подумать.
— Но мистер Рэндолл…
— Вы остановились в доме вашего отца в Клермонте? Хорошо, тогда я свяжусь с вами вечером.
— А пораньше нельзя?
— Вечером.
Рэндолл поднялся и проводил посетителя к двери, потом остался понаблюдать, как тот идет по дорожке и садится в машину. Десмонд улыбался, но Рэндолл продолжал смотреть.
Едва Десмонд завел машину и тронулся, его улыбка исчезла, и борода застыла в гримасе гнева и отчаяния.
Рэндолл отвернулся. Хорошо, что он подождал — такое выражение ни с чем не спутаешь. Парень здорово потрясен, и наверняка клянет себя за то, что выболтал так много про камеру. Теперь он гадает, как поступит Рэндолл.
Прекрасно, теперь они должны решить все вдвоем. А он пока что не знал, как поступить. Тысяча долларов — это тысяча долларов. Но с другой стороны, если камера может предсказать, как человек умрет…
Кое для кого такая информация окажется очень ценной. Старики, больные раком или сердечными болезнями богачи… они захотят это знать. Допустим, есть доктор, который их лечит и сможет гарантировать, что они оправятся от болезни или без проблем перенесут операцию. Молва о таком докторе быстро разлетится, и обладать такой властью будет стоить гораздо больше тысячи долларов.
Так прикинул он, и братья Десмонд наверняка пришли к такому же выводу. Не удивительно, что им так не терпится получить камеру обратно. У Милта Десмонда на лице было выражение безнадежного неудачника.
Безнадежного неудачника….
Рэндолл нахмурился, когда эта мысль пришла к нему в голову. Допустим, он придет вечером к Десмонду и скажет, что сделка не состоится. Насколько далеко сможет зайти парень в своем стремлении получить желаемое?
Есть только один способ узнать это наверняка.
Рэндолл подошел к столу, вынул камеру и пришел с ней в спальню. Там он встал перед большим зеркалом на двери ванной и направил камеру на свое отражение.
Он помедлил, чувствуя как внутри него начинает шевелиться страх, а руки, держащие камеру — дрожать. Действительно ли он готов узнать свое будущее?
Но у него нет выбора. Рэндолл собрался с духом и нажал кнопку. Потом выдернул карточку и подошел с ней к окну, глядя, как проявляется фотография.
Вот стоит он перед зеркалом, держа в руках камеру. На мгновение охватившая его поначалу паника спала… пока он не понял, что проявление еще не закончилось. Теперь на снимке за его спиной начало появляться другое изображение. Рэндолл уставился на каштановые волосы, аккуратно подстриженную песочную бородку, и узнал Милта Десмонда. Да, Милт Десмонд — с яростью на лице и ножом в занесенной руке.
Изображения не лгут, и то, что он подозревал, оказалось правдой. Милт Десмонд собирается его убить.
В том случае, разумеется, если он не отдаст ему камеру. Отдаст то, что может стоить… быть может, миллион долларов?
— Ни за что, — пробормотал Рэндолл.
Потом он все обдумал и ухмыльнулся.
Этим вечером он сел в машину, приехал к дому Десмонда в Клермонте и постучал в дверь. Милт Десмонд впустил его.
— Вы один? — спросил Рэндолл.
— Конечно. — Лицо Десмонда немного расслабилось, когда он заметил в руке Рэндолла с надетой перчаткой пакет из оберточной бумаги. — Вы привезли камеру. Давайте посмотрим.
— Нет. Сперва я хочу увидеть деньги.
Десмонд улыбнулся и полез за бумажником. Рэндолл выхватил из пакета револьвер и выстрелил ему в сердце.
Все было проделано чисто. С одного метра промахнуться невозможно, и глушитесь сработал прекрасно. Тишину не нарушил даже стук упавшего тела, потому что Рэндолл успел его подхватить.
Он выволок его через черный ход в переулок, где оставил машину с заранее открытым багажником. В соседних домах было темно — Рэндолл проверил их все, прежде чем заходить — и меньше чем через минуту тело уже лежало в багажнике, а Рэндолл вел машину.
Путь до карьера, где он похоронил Батча, был долог, а на этот раз показался еще дольше. Но у Рэндолла был шанс расслабиться и внимательно осмотреть окрестности, и лишь затем он подъехал к обрыву и сбросил тело Десмонда через край. Трудно оказалось спускаться по крутому склону, и еще труднее заваливать тело обломками известняка, но эту работу нужно было проделать аккуратно.
Покончив с ней, он вскарабкался наверх, отъехал на пустынную проселочную дорогу, достал с заднего сиденья заранее припасенный скребок и счистил грязь с протекторов шин и со своих подошв. Аккуратность еще никому не вредила.
Четкая работа и четкий расчет — вот в чем ответ, и на пути домой Рэндолл начал понемногу отходить. Перед сном он выпил порцию виски, и проспал ночь, как младенец.
И не удивительно, ведь в каком-то смысле он и
Утром он сделал несколько звонков, договорившись о встрече с клиентами, которых не смог повидать прошлым вечером. Потом сложил товар под коврики в машине и отправился на работу.
Работа днем всегда требовала дополнительных предосторожностей и отнимала гораздо больше времени. Рэндолл покончил с ней лишь поздно вечером и вернулся домой. На весь день недавние события вылетели у него из головы, но теперь он был готов поразмыслить над следующим ходом.
Первым делом он проверил камеру и снимки. Они лежали на прежнем месте в ящике стола. Рэндолл отнес снимки в спальню и разложил на кровати, чтобы их можно было охватить взглядом. Всегда полезно, когда продавец точно знает, что именно он продает, а это будет самая крупная его продажа.
Если он сможет выйти на нужного врача, то сможет навсегда позабыть о торговле наркотиками — хватит с него хватания за шиворот, риска, долгих часов ожидания и скудной прибыли. Он начал вспоминать всех знакомых врачей и прикидывать, к кому приехать первому, и как лучше забросить удочку.
Вот для чего пригодятся снимки — как примеры, как образцы. Глядя на них, он начал вспоминать все по порядку.
Сперва, конечно, Батч, затем Ламли в машине, потом Джози и бутылочка с таблетками. С каким доктором он ни свяжется, Рэндолл покажет ему снимки и даст время проверить. В случае с собакой ему придется поверить на слово, но газеты подтвердят его слова насчет Ламли и Джози.
Глаза Рэндолла скользнули к последнему снимку, и он нахмурился. Этот он показывать не будет, иначе он развалит всю затею. Милт Десмонд не убил его — и это означает, что камера не всегда права. Он вообще не станет упоминать имя Десмонда или повторять его слова насчет магических сил.
А может быть, слова насчет магии и есть просто слова? Собаки заболевают чумой, люди гибнут в авариях или убивают себя таблетками. И все заранее сделанные снимки оказались лишь совпадением. Скорее всего, так оно и есть, ведь последний показывает то, что не случилось. И не может случиться, если только Милт Десмонд не восстанет из мертвых, не вылезет из карьера и не придет к нему с ножом.
Рэндолл снова уставился на последний снимок. На нем он по-прежнему стоял перед зеркалом с камерой в руках, а Милт Десмонд подбирался сзади с ножом наготове.
Камера не лжет. Но насчет него она солгала.
Почему?
Он взял камеру и поднес ее к свету. В который раз он начал спорить сам с собой — вскрыть ее, или нет. Если внутри что-то есть, то он это отыщет. Но тогда он рискует повредить ее или не собрать детали обратно в правильном порядке.
Он так и не решил, как поступить. Магия или механика, но внутри есть какой-то секрет, и он должен его узнать. Быть может, прежде чем переходить к решительным действиям, стоит еще раз сфотографировать себя и сравнить снимки? Сравнение может дать ему намек на разгадку. Рэндолл подошел к зеркалу и направил камеру на свое отражение.
И в этот момент дверь в спальню тихо отворилась, а за его спиной стремительно появилась фигура — фигура человека с каштановыми волосами и аккуратно подстриженной бородкой. На лице его была ярость, а в поднятой руке — нож.
Рэндоллу как раз хватило времени узнать Милта Десмонда, прежде чем опустился нож.
Мертвецы не оживают.
Такой была последняя мысль Рэндолла перед смертью. И он, разумеется, был прав.
Но камера не лгала.
А Милт Десмонд и его брат Майк были близнецами.
Фарли нашел Дьявола в телефонном справочнике.
Правда, вначале ему пришлось кое-что разузнать. Он не вылезал из запасников городской библиотеки, пока не разыскал старинную книгу, содержащую необходимые заклинания. Затем принялся рыскать по магазинам в поисках мела, свечей и некоторых ароматных трав. Наконец, порядком выдохшись от забот, он начертил пентаграмму, установил свечи и сжег свои травы.
Фарли нараспев прочел заклинания и вызвал Астарота — довольно гадкого типа, сразу давшего понять, что он вовсе не испытывает восторга от подобного беспокойства.
Но Фарли, находясь под защитой пентаграммы, не торопясь высказал свое желание.
— Не мой отдел, — покачал головой Астарот. — Тебе придется поговорить с начальником.
— А где его найти?
— Здесь он обитает под именем доктора Хорнера. Адрес в справочнике.
— Могу я сослаться на вас?
— Можешь, и будь ты проклят, — сказал Астарот. — А я убираюсь к чертовой матери.
И он исчез.
Целых два дня после этого Фарли пришлось проветривать квартиру, и, вдобавок, ему здорово досталось от домовладелицы из-за поднятого этим мероприятием шума. Но в конце концов он взял телефонную книгу и нашел Хорнера.
Его не слишком удивило, что доктор Хорнер оказался психиатром из Беверли Хиллз.
Впрочем, договориться о встрече оказалось довольно сложно. Вначале секретарша применила обычный трюк, заявив, что часы приема расписаны на год вперед и что он может позвонить «после дождичка в четверг». Тогда он упомянул имя Астарот. Оно произвело магическое действие.
— Приходите сегодня вечером, — пригласила она. — В десять часов.
Так Фарли очутился в отдельном кабинете лицом к лицу с начальником Астарота.
Хорнер оказался пожилым и довольно низеньким. В пристальном взгляде прячущихся за массивными линзами глаз не было ничего необычного, да и на лбу не наблюдалось никаких отростков.
— Вы не похожи на человека, страдающего манией, — моргнув, ответил доктор. — Но, естественно, как только секретарша сказала про Астарота, я понял, что мой профессиональный долг — повидать вас как можно скорее. Вы не хотите рассказать о своей проблеме?
— Я разочарован, — сказал Фарли.
— Как и все мы, — кивнул Хорнер. — Налоги, инфляция, повсеместное взяточничество, насилие. И в довершение всего проклятый закон о возмещении убытков, причиненных неправильным лечением… Но простите! Не угодно ли присесть и рассказать мне обо всем?
И Фарли рассказал. О несчастном детстве — никаких пятерок в школе, никаких спортивных достижений, никаких девушек. И о том, как война во Вьетнаме помешала учебе в колледже и ему пришлось работать в торговле лаками и красками, несмотря на врожденную аллергию к скипидару.
Затем он перешел к женитьбе. Маргарет имела довольно заурядную внешность, не баловала его ничем, кроме «телевизионных обедов» и не смогла завести детей, поскольку оказалась стерильной. Кроме того, она была фригидной, занудой по натуре и обожала народные песни. Именно это и послужило причиной ее смерти от гепатита — она приобрела подержанную гитару с инфицированным медиатором.
Так что последние полгода Фарли жил один. Этот пухлый мужчина средних лет, с седеющими — поскольку он не занимался политикой — волосами, все еще работал в лакокрасочном магазине, питался «телевизионными обедами» и не ждал от жизни ничего, кроме прихода старости.
— Вы когда-нибудь думали о самоубийстве? — спросил Хорнер.
— Часто, — ответил Фарли. — Это все, что вы можете рекомендовать?
— Я не рекомендую, просто размышляю, — покачал головой Хорнер. — Принимая во внимание все ваши невзгоды… Что заставляет вас продолжать жить?
— Только это, — ответил Фарли, вынимая из бумажника фотокарточку.
Хорнер, прищурясь, Посмотрел на нее сквозь толстые линзы. Она была старой и чуть выцветшей, размером три на три дюйма — ничего особенного, но красоту изображенного на ней объекта отрицать было невозможно. У снятой во весь рост юной девушки в бикини была роскошная фигура и чувственное, вызывающее лицо, обрамленное ореолом жгучих рыжих волос.
Психиатр непрофессионально, но с явным одобрением, присвистнул.
— Кто она?
— Линда Дювалль. Такой она была, победив на конкурсе красоты в нашей школе. Вообще-то, она была еще симпатичнее. Это фото я вырезал из ежегодного школьного альбома.
— Ваша подружка?
— Я даже не встречался с ней, — вздохнул Фарли. — Она гуляла только со спортсменами. Футбольная команда, баскетбольная, бегуны и прочее. И конечно, запасные тоже.
— Любвеобильна, не так ли?
— Я бы сказал, демократична. Хотя все это лишь догадки. Повторяю, я ее не знал.
— Но были по-мальчишески влюблены?
— Нет. Мужчина не носит фото девушки в своем бумажнике целых двадцать лет из-за школьного увлечения. Я разглядывал ее дни и ночи, но она до сих пор не перестает сводить меня с ума.
— Понятно. Поэтому вы и пришли ко мне. Хотите избавиться от эротических фантазий.
— Нет. Я хочу, чтобы вы помогли их осуществить.
Психиатр долго не сводил с посетителя глаз.
— Так вы действительно видели Астарота?
— Конечно. И он сказал, что начальник — вы.
— Астарот — порядочный болтун, — нахмурился Хорнер. — Но, предположим, я сумею помочь. Вы готовы заплатить по счету?
— Все, что хотите. Только достаньте мне Линду!
— А что вы собираетесь с ней сделать?
Фарли подробно разъяснил.
— Ну и ну! Надеюсь, вы это выдержите. Довольно плотный график для одной ночи.
— Одна ночь? — скорчил гримасу Фарли. — Но я-то рассчитываю на лет семь…
— Извините, но это очень старый контракт, — пожал плечами Хорнер. — Сейчас он не в ходу. В старые времена, когда клиентов было мало, — я имею в виду людей типа Фауста, — мы могли уделять им персональное внимание. Но теперь сделок так много, что только успевай регистрировать. Боюсь, одна ночь — это все, что мы можем предложить.
Посетитель поднял фото рыжеволосой девушки и впился в него взглядом. Кабинетную тишину нарушило шумное дыхание.
— Я должен ее заполучить… Должен.
— Понимаю, — улыбнулся психиатр.
— В самом деле?
— Ну, конечно. Ведь недаром меня прозвали Стариной Хорни.
Он извлек из ящика стола пергамент, исписанный буквами-крючками.
— Подпишите здесь.
Прищурясь, Фарли пробежал документ.
— Я не читаю по-латыни.
— Очень жаль. Это единственный цивилизованный язык, — покачал головой Хорнер. — Впрочем, можете не беспокоиться, контракт стандартный. Учитывает все, кроме Божьего вмешательства. У нас служат довольно видные юристы.
— Еще бы.
— Что же вас пугает? Если боитесь вида крови, не волнуйтесь. Можем обойтись без этой формальности. — Психиатр протянул ручку, — Пожалуйте. Мне нужна всего лишь подпись.
Фарли взял ее, но снова засомневался.
— В чем же дело?
— Скажу честно. Говорят, вы не прочь надуть клиента…
— Это чертовская ложь! Я не мошенник.
— Сдается, я это уже слышал.
— С вашей сделкой полный порядок, — покачал головой Хорнер. — Вы получите девушку на фото, Линду Дювалль. Как я могу обмануть?
— По-разному. Я и сам пытался ее отыскать, знаете ли, но остался с носом. Вдобавок, до меня сейчас дошло, что за двадцать лет Линда могла измениться, как и я. Положим, вы найдете ее и представите мне — эдакую пожилую толстуху…
— Этого не будет, обещаю.
— Да и вообще, она может оказаться покойницей. Оживленный труп меня тоже не устраивает.
— Не беспокойтесь, — усмехнулся психиатр. — Она будет живой и ни днем не моложе и не старше, чем на фото. И чтобы предварить все опасения — я также гарантирую, что она не окажется душевно больной, фригидной или лесбиянкой. И еще — просто, чтобы сделать вам приятное, — она будет девственницей.
— Так, — облизнул губы Фарли, но опять помрачнел. — А вдруг она меня возненавидит?
— Об этом я тоже позабочусь. Даю слово, что она будет охвачена страстью, как и вы.
— А вы не сделаете меня импотентом?
— Ну и подозрительный же вы тип! — оценивающе улыбнулся Хорнер. — Я обещаю зарядить вас энергией на неопределенно долгое время. И определенное также.
— И что потом?
— Я приду за вами на рассвете.
— Но ночь мы проведем с ней наедине?
— Несомненно.
— Говорите, в точности, как здесь? — указал на фото Фарли.
— Абсолютно.
Фарли схватил ручку и подписал.
Психиатр поднял пергамент и уложил на место, в ящик стола.
— Наконец-то!
— Но где же она?
— Линда ожидает вас в вашей квартире.
Фарли тоже улыбнулся — первый раз.
— Что ж, с удовольствием погостил бы у вас подольше, но, надеюсь, вы извините мою спешку…
— Ради бога. — И доктор Хорнер проводил посетителя до двери.
— Поосторожнее за рулем, — предупредил он.
Фарли ехал очень осторожно.
Он отнюдь не страдал отсутствием этого качества и всегда был осторожен. Именно поэтому он столь внимательно отнесся к контракту — из-за нежелания оказаться одураченным. Фактически он даже несколько удивился, что у Дьявола не густо было с трюками. Получилось, что это Фарли одурачил его.
А теперь, на пути домой, настал его черед посмеяться при мысли о том, с какой легкостью «психиатр» поверил его истории.
На самом деле детство Фарли не было несчастным: родители чертовски баловали его, первого в округе забияку. Единственной причиной школьных неуспехов была его склонность к валянию дурака вместо учебы. При желании он мог попасть в футбольную команду, но предпочитал убивать время азартной игрой на биллиарде, успешно облегчая карманы сотоварищей по учебе. Служба во Вьетнаме была «конфеткой»: он не вылезал из Сайгона, где в дневное время служил ротным писарем, а по ночам спекулировал на черном рынке, увеличивая свой капитал. А когда азартные игры все же вытряхнули его начисто, смерть родителей принесла ему солидный страховой куш по возвращении со службы. Правда, он в самом деле работал в магазине лаков и красок, но лишь в качестве партнера с пятидесятипроцентной долей общей прибыли. Что касалось девиц, то уж здесь он получал все сто процентов. Как раз поэтому и лопнул его брак — об этом узнала Маргарет. Идея с инфицированным гитарным медиатором принадлежала целиком ему. И разрешала все проблемы.
За исключением Линды Дювалль. Эта часть истории — о двадцати годах разочарований — была правдивой. Он втюрился в нее в школе, и это состояние длилось все эти годы и до настоящего момента. Она была единственной вещью, которую он хотел, но не мог получить — но получит сегодня ночью…
Фарли усмехнулся: он и так уже проклят с дюжину раз, так был ли Дьяволу прок в этой сделке? Фарли ободрал его, как липку.
На всякий случай он еще раз мысленно пробежал по контракту, но не нашел никаких зацепок. Он получит именно то, чего добивался, — Линду, в точности, как на фото, живую и горящую желанием. И тогда…
При мысли о том, что произойдет тогда, сердце его заколотилось, а ладони задрожали и все еще подрагивали, когда он парковал машину и отпирал дверь квартиры.
Но в гостиной было пусто и тихо.
На миг Фарли усомнился, не солгал ли ему Дьявол. Потом заметил в холле полоску света, бьющую в щель из-под двери спальни.
Он бросился туда, распахнул дверь и вошел.
Она была здесь.
Фарли уставился на нее: Линда Дювалль во плоти — роскошная, рыжая и совершенно нагая, возлежала на постели и завлекающе улыбалась.
Дьявол не солгал — она была прекрасна, как на фотографии, точь-в-точь.
Лео Фарли всхлипнул и отвернулся. Он решил ждать рассвета. Ничего иного ему не оставалось.
Рост девушки не превышал двух дюймов.
Он ненавидел это занятие, но ничего не мог с собой поделать.
И никто из них не может ему помочь, потому что потребность, которую они испытывают — другая. Основной инстинкт, надобность в хорошем качественном сексе.
Ну, здесь они такового не найдут! Большинство приходящих сюда прекрасно отдавала себе в этом отчёт, но всё равно люди приходили. Ночь за ночью, неспешно курсируя по улице в почти полной тишине, более уместной для похоронной процессии. Хотя!.. Вполне возможно, нежелание что-то говорить, и вообще — шуметь, являлось вполне подходящим настроением для почти всех собравшихся, ибо они оплакивали потерю любви.
Некоторые даже не вполне осознавали это: совсем юные, застенчивые, неловкие и малопривлекательные жертвы низкой самооценки. Но их потребность была столь же большой, как и у остальных. Когда ты голоден, организм не требует деликатесов; он вполне рад и низкокачественной пище. Аппетит молодых имеет ярко выраженный приоритет количества над качеством. А уж количества здесь было достаточно!
Что же до качества… На этом этапе их жизни любой секс является восхитительным, лишь бы было рядом более-менее подходящее тело.
И когда стареешь, доступность объекта для плотской любви снова становится проблемой. У стариков тоже есть потребности. Если ты теряешь зубы — это не значит, что аппетит ушёл также! Растут только тарифы за доступ к объектам вожделения, а полночный ассортимент всегда широк. Улица предоставляет всё, что необходимо. Всё, чего не найдёшь в домашних условиях…
Он прогулялся вдоль шеренги автомобилей, внимательно сканируя лица людей, сидящих на водительских местах. Учитывая современные социальные тенденции, большинство составляли мужчины в самом расцвете лет, обуреваемые потребностями, мало чем уступающими молодёжным.
Для собственного развлечения он немного пофантазировал на тему связи автомобилей с сидящими в них людьми. Стоящая чуть в отдалении «ауди» — наверняка приезжий, не имеющий знакомств в этом городе. Изящно стилизованный «бугатти» — охотник за свеженьким молодым «мясцом». Вместительный белый «форд»-внедорожник — подуставший от семейной жизни муженёк среднего возраста, вывозящий в нём на уик-энды надоевшую супругу с детьми. Ох, эти семейные обязанности… Настоящее рабство, кабала!
А вон тот фургон с нарисованными на окнах задёрнутыми занавесками? Похоже, там внутри скрывается целый комплекс атрибутов для садо-мазо; разные там плётки, наручники и кожаные костюмы, развешанные по стенам. Ни в чём и ни в ком нельзя быть уверенным, пока не заглянешь вовнутрь… В старом грузовичке «шеви» с дымящейся выхлопной трубой под джинсами у водителя вполне могут быть надеты колготки. А вон в том «мерседесе» равновероятно может сидеть как состоятельный биржевой маклер, так и какой-нибудь угонщик-начинающий наркоман. Сюда вполне может подрулить и кто-нибудь на «порше» или даже — на «альфа-ромео»…
Он пожал плечами. Пора бросать эту «угадайку» и обратить внимание на тротуар! Вот где широчайший ассортимент: бл**и, девки, бабищи и обыкновенные дурочки.
Женщины также поддаются классификации, как и автомобили. Большие или маленькие, широкофюзеляжные или компактные, яркие модели с свежей лакировкой или старые пикапы, давно не знавшие ремонта. Ни одна из них не выглядит совершенно новой, но когда вы ищете подержанную машину, то не должны удивляться длительности пробега. Ведь в подобных случаях, платя деньги, вы даже не покупаете товар, а просто берёте его в аренду. И дизайн здесь не так важен — гораздо бОльшее значение имеет гарантия удобной безаварийной поездки.
Не так важна и расцветка авто. Он заметил кое-где желтоватые азиатские лица (вероятно, «японский импорт», хе-хе!), но в основном цветовая гамма переливалась разными оттенками белого, чёрного или коричневого. Никаких ценников на одежде — все услуги являются предметом индивидуального торга, и больше зависят от настроения в конкретный момент или степени похотливости.
Так, ну и чего же ему больше хочется этим вечером?
Как насчёт той крутой блондинки в мини-юбке, которая поднята чуть ли не до бёдер? Он понаблюдал, как девица медленно прошлась вдоль бордюра, присматриваясь к сидящим на водительских креслах и строя им глазки. «Нет, не его тип», — решил он. — «По крайней мере, не сегодня, Жозефина!».
Ха! А ведь он не слышал уже много лет, чтобы так кто-нибудь говорил. «Не сегодня, Жозефина!». Теперь даже старики не употребляют подобных выражений… Блондинка постепенно приближалась, в её взоре отчётливо читались циничная готовность ко всему пополам с неприкрытой алчностью.
Он нарочито стал избегать встречи глазами с проходящей мимо златовлаской, сосредоточив всё внимание на темноволосой девушке, стоявшей в тени арочного проёма. Сумрак придавал её чертам сходство с портретами Рембрандта, но когда она шагнула навстречу, иллюзия развеялась: тело — женщины, лицо — ребёнка, глаза — шлюхи.
Он поспешил пройти мимо, а затем, пожав плечами, снова замедлил свой шаг, попутно напомнив самому себе, что разница в возрасте, телосложении или цвете кожи, по сути, не особенно важны — в принципе, ему любая подойдёт… Какая разница, кого выбрать?!
Вполне приемлемый экземпляр стоял на углу, под светофором.
Загорелся оранжевый свет — гладкая кожа её обнажённых рук и плеч сразу же окрасилась в морковно-апельсиновые тона.
Свет переменился на красный — пышные волосы вмиг стали рыжими.
Огонёк стал зелёным — смотрящие на него глаза приобрели изумрудный оттенок.
Игра красок. Меняющиеся цвета, создающие радужные иллюзии. Тем не менее, всё это определённым образом до предела упростило процесс выбора. Ему не нравилось то, что предстояло совершить, но и всякие внутренние сомнения разом улетучились. В конце концов, она ведь просто шлюха!..
Теперь осталось сделать лишь удачный первый шаг. Подойти следует не спеша, заговорить лёгким и непринуждённым тоном. А напоследок — широко улыбнуться… Вот и весь фокус!
— Добрый вечер, — произнёс он, приблизившись.
Когда подошедший человек поздоровался, она сразу поняла — вот он, её сегодняшний клиент. Ей не нравилось то, что предстояло проделать, но ведь каждому человеку необходимы деньги на жильё и пропитание. В конце концов, он всего лишь очередной безликий «Джон»!..
И к тому же — довольно симпатичный, решила она, присмотревшись. Высокий темноволосый красавчик — так называли подобных мужчин в ретроспективных старых фильмах, которые ей нравилось смотреть. Приличных кинокартинах с нормальными сюжетами! Вовсе не теми, что ей так часто приходилось лицезреть во время рабочих «сеансов» в близлежащих мотелях. Боже, сколько же этих паршивых порнофильмов ей волей-неволей нужно было просматривать! И почему так много «Джонов» нуждалось в этом, чтобы возбудиться? Не удивительно, что у них возникают проблемы с постоянными партнёршами — жёнами или девушками! Но, с другой стороны, если бы этих проблем не было — её бизнес накрылся бы медным тазом. А ведь ей сейчас как никогда нужна работа! Дела и так плохо идут в последнее время. Но — к чёрту все посторонние мысли! Сейчас ей есть чем и кем заняться!
Обо всём этом она думала, ведя одновременно милую и непритязательную беседу с «Джоном», но предпочтение отдавала коротким односложным фразам. Подобная тактика позволяла немножко потянуть время.
А время было необходимо, чтобы оценить платежеспособность клиента. Быть может, в прежние времена это легко было сделать по качеству и стоимости одежды, носимой «Джонами», но теперь все повсеместно предпочитали дешёвый азиатский ширпотреб. Потому следовало обращать особое внимание на обувь, марку наручных часов, чистоту ногтей.
Нередко нужную информацию давали модель и состояние автомобиля потенциального клиента, но основная масса нынешних мужчин ездила на подержанных экономичных малолитражках. Распознать фальшивку помогал опыт и намётанный глаз, но стопроцентно избежать ошибки — нереально!
Вот только этот «Джон», судя по всему, принадлежал к категории пешеходов. Однако ж равновероятно, что он мог быть и одним из тех умников, что парковали свои машины на боковых улочках и преодолевали остаток пути на собственных ходулях. Или он мог прийти из какого-нибудь близрасположенного мотеля… Вот только не похож он на обитателей этих клоповников! Галстука нет, но брюки — из хорошей шерсти, плюс — однотонная куртка. А под ней — стильная рубашка с длинными рукавами, вон и чистые края манжет выглядывают из рукавов. Ботинки кожаные, «оксфорды», не какая-нибудь там дешёвая синтетика…
Вроде, все признаки денежного клиента налицо — можно надбавить 20 или 30 баксов к стандартному тарифу. Плюс — откат от прикормленного гостиничного портье, если у «Джона» нет своего места для краткого свидания. Сейчас у неё не было своего сутенёра, который присматривал бы за тем, чтобы не возникали сложности. Приходится самой следить за всем! Чтобы избежать подвоха, нельзя соглашаться на потрахушки на его территории… Не прогадай, дурочка!
Так… нет проблем! Говорит, единственное, что ему требуется — хороший секс, без извращений и причуд. Цена, которую она объявила, его устраивает, и да, он согласен на предоплату, как только они уединятся в гостиничном номере. Выбор места он предоставляет ей, поэтому они отправляются в полулюкс мотеля «C 'mon Inn».
В шкафу без дверец гостиничного номера имелось лишь четыре несъёмных вешалки, оконные шторы пропахли застарелым сигаретным дымом, настольная лампа под абажуром перегорела, но в целом — приемлемо.
С оплатой услуг проблем не возникло. Насколько она успела заметить, шикарный бумажник «Джона» с вытесненными по бокам золотыми инициалами был набит купюрами достоинством не ниже двадцатки. Буквы она не сумела распознать, поскольку лампа над входной дверью горела еле-еле, и, когда клиент потушил её, единственный свет, проникавший в комнату, исходил от мигающего неонового рекламного знака за окном. Синий — чёрный, синий — чёрный…
Ну, избить её для начала он не попытался. Просто стоял и ждал, пока она раздевалась и складывала вещи у изголовья кровати. Когда реклама зажигалась, обнажённое тело и волосы виделись ему ярко-голубыми.
— Голубой ангел, — пробормотал он.
— Что?
— «Голубой ангел»! — Он притянул её к себе. — Старый фильм… Видел его премьеру в Германии. Задолго до твоего рождения…
Она обежала его лицо глазами и слегка коснулась пальцами щеки.
— Не обманывай меня!.. Не такой уж ты и старый.
— И ты не такой уж непорочный ангел. Внешность часто бывает обманчивой!.. — Он вдруг расхохотался, хотя ничего особенно смешного вроде и не сказал.
Непроизвольно она поморщилась, но тут же вернула лицу бесстрастное выражение. Ничего сверхординарного не происходит — большинство «Джонов» были болтливыми и до, и после соития. А поскольку ей платили заранее, она их слушала. Но только не нравилось ей это занятие!.. Если разговоры — главное, что им нужно, почему бы не потратить баксы на телефонные звонки? Болтовня — удел для одиночек в барах. Как же хочется встать, одеться и уйти!.. Вот была бы хохма!!
Только это вряд ли сойдёт ей с рук. И она преисполнилась ненавистью к нему, как, впрочем, и ко всем до него — болтливым и молчунам. Если бы не крайняя потребность в деньгах, она бы не совокуплялась с ними. Но поздно!.. Единственное, что оставалось — слушать разглагольствования и ненавидеть их всех и свой грязный вонючий бизнес.
— О чём ты думаешь? — Спросил он.
— Ни о чём.
Он улыбнулся:
— Да-а-а… Вопрос мужчины, ответ женщины.
Наконец он склонился к ней, поглаживая пальцами её лицо. Улыбка погасла. За окном показалась из-за туч луна. Неоновый знак в очередной раз моргнул и совместный свет обоих сделал все предметы в номере яркими и контрастными.
«Может, он и старше, чем мне казалось», — подумалось ей. Но этот факт её не встревожил, хотя она ощутила некоторый дискомфорт от взгляда на «джоново» лицо, прекратившее улыбаться. Эти его глаза казались какими-то потусторонними. Всякий раз, когда реклама загоралась, ей чудилось, что взгляд клиента проникает вовнутрь её черепной коробки, что он способен читать её мысли.
— Не волнуйся, — сказала она ему. — Я в порядке.
— Да, да… — Улыбка вернулась на его губы, но теперь виделась совсем другой. Как, впрочем, и голос — казалось, он напитывался силой от тьмы, сменившей синеватый цвет и пропавшую за тучами луну. — Ты хотела бы, чтобы тебя здесь не было, не так ли?
Он читал её мысли! Она не нашла в себе сил на протестующую улыбку, даже с собственным голосом трудно стало совладать:
— Я в порядке, говорю же тебе…
— Обманщица! — Усмехнулся «Джон». — Сознайся же, скажи прямо: «Не хочу, чтобы он был со мной». — Он смотрел прямо ей в мозг. — Проблема в том, что и я не хочу здесь находиться. Но попросту нет выбора. — Голос приобрёл звучную глубину, красноватое пламя стало разгораться в глазах. — Как это всегда и бывает, моя дорогая, наши потребности делают нас своими рабами. Все мы следуем предначертанному образу жизни, все привязаны к своим постелям…
Она чувствовала его ненависть, не меньшую, чем та, что испытывалась ею самою к нему. И в этой взаимной ненависти оба прошли через эрзац любви. Во время полового акта ей казалось, что неоновый свет рекламы мелькал всё чаще, в унисон их собственному убыстряющемуся темпу движений.
И вот он навис над ней, но на лице не было даже той давешней странной улыбки, напротив — чело «Джона» исказила зверская гримаса, ноздри раздулись, обнажились длинные клыки, неуловимое движение — и они вонзились ей в шею. Она закрыла глаза, чтобы оградить своё сознание от жуткой картины, но перестать чувствовать — было не в её силах. И, когда боль слилась с невообразимым, ранее не испытываемым удовольствием, её глаза распахнулись на миг, а затем закрылись снова и мозг погрузился в абсолютную тьму, куда не проникало ни единого неонового блика.
Как долго она пролежала в таком состоянии — неизвестно, но когда сознание вернулось, он уже исчез.
Никаких следов удовольствия не осталось, зато вернулась боль. Пальцы обеих рук механически устремились к горлу, ощупали его, став влажными и липкими, а когда она поднесла их к глазам, то увидела в синеватом свете, что те густо испачканы чем-то тёмным и густым.
Кровь. Вот что это было! Старина-«Джон» укусил её в шею. И теперь она вспомнила, что в самый кульминационный момент полового акта, когда боль и экстаз слились воедино, глаза её на мгновение раскрылись и глянули через плечо партнёра на зеркальную дверцу шкафа. В отражении тогда она увидела лишь себя, лежащей на кровати и слабо подёргивающейся. Клиент же в зеркале не отражался…
Потом она отключилась от шока, но теперь, вспомнив всё в деталях, начала хохотать и долго не могла остановиться; казалось, смеяться она будет до тех пор, пока не умрёт. Только вот умереть ей отныне не суждено! И она, и недавний «Джон» будут делиться каждый своей болью вечно.
Он, конечно, был вампиром.
А у неё был СПИД!
Немезида — древнегреческая богиня возмездия, карающая за нарушение общественных и нравственных порядков, которая изображалась в виде крылатой женщины. В одной руке она держала предмет надзора (весы, уздечку) или наказания (меч, плеть), а другая рука была согнута у локтя (локоть — мера длины в древние века), что являлось синонимом неизбежной кары.
Пан — древнегреческий бог пастушества и скотоводства, плодородия и дикой природы, который изображался в виде мужчины с козлиными ногами и рогами. Он считался изобретателем многоствольной флейты.
«Нюктофобия» — боязнь темноты.
Эдвард Лукас Уайт (11 мая 1866 — 30 марта 1934) — американский писатель и поэт.
Сэмюэл Тэйлор Кольридж (21 октября 1772 — 25 июля 1834) — английский поэт-романтик, критик и философ, выдающийся представитель "озёрной школы".
Гиперестезия (Hyperesthesia) — чрезмерная физическая чувствительность.
Строки из эпиграфа взяты в переводе Андрея Сергеева.
Возможно, некоторая подмена: Bloch-head — Blockhead (болван).
В греческой мифологии Аргус является гигантом с тысячей глаз. (прим. автора)
Марлин имеет в виду, что свет, ударяющийся о стену внутри, вызывает импульс. Движение передается от одного объекта к другому через кинетическую энергию. Ударьте ряд контактирующих шаров с другим, и тот, что в конце, получает импульс и будет двигаться вперед с той же скоростью, что и начальный шар. То же самое с молекулами стены.
Частицы плотно ударяются о молекулы стены, и движение полностью передается, а затем проходит через сам воздух или любой промежуточный элемент таким же образом, по прямой линии со скоростью первоначального света. Наконец, когда движение запечатлено на молекулах радиоактивного диска, результатом является свечение, или свет, вызванный миллионами крошечных взрывов или искр.
Эйнштейн постулировал, что свет имеет массу, и в своей теории он опирался на наблюдения астрономов, которые сообщили, что на свет воздействует гравитация, когда он проходит мимо Солнца во время солнечных затмений, отклоняясь от прямой линии. Таким образом, свет подчиняется закону импульса и передает свою кинетическую энергию тому, во что попадает. Некоторые из частиц света отклоняются, некоторые отражаются от объекта, а некоторые преобразуются в тепло. Однако, в конце концов, свет достигает непрозрачного радиоактивного диска в машине Мерлина, ослабленный, но достаточно сильный, чтобы воспроизвести хорошую картинку. Марлин также использовал специальную сверхчувствительную высокоскоростную эмульсию и преуспел в максимальной концентрации света с помощью системы линз за приемным диском, освещенным воздействием миллиардов молекул. (прим. автора)
Упомянутая машина с лазерным лучом, несомненно, похожа на аппарат, разработанный военными техниками США в 1933 году. Это устройство было способно посылать направленный луч высокой магнитной силы, который полностью гасил искру и замораживал цилиндры самолетов в радиусе двух тысяч футов от передатчика. Однако невозможность быстрого перемещения луча делала его неосуществимым для использования в военное время, так как двигатели самолета останавливались только на короткое мгновение, когда луч попадал на них, и возобновляли работу сразу же, как только луч смещался. (прим. автора)
Оружие, о котором упоминает Марлин, имеет интересную историю создания, не известную широкой публике. Сразу после окончания Мировой Войны Департамент вооружений армии США приступил к разработке американского оружия, которое должно было заменить пушку “семьдесятипятку”, использовавшуюся в войне. Для этой цели были построены четыре экспериментальных пушки модели 3,3 дюйма, каждая со слегка отличающимися нарезными и другими баллистическими характеристиками ствола, которые были переправлены на Абердинский испытательный полигон для испытаний. (В моей баллистической коллекции есть первый секционный снаряд, выпущенный в ходе этих испытаний.) — Одной из выдающихся особенностей этого артиллерийского оружия стала секретная новая конструкция рекуператора.
Только одному механику, работавшему в Военном министерстве, было позволено знать детали, и его вызывали всякий раз, когда рекуператор выходил из строя или требовал корректировки. Для того, чтобы никто другой не узнал секрет технологии, рекуператоры были соединены пружинами, так что, если бы их повредили, рекуператоры разлетелись бы на куски. Детали были изготовлены так, что даже эксперт не смог бы понять, как собрать их снова. (прим. автора)
Борис Карлофф — британский актёр кино и театра. Актёр прославился как звезда фильмов ужасов в 1931 году после выхода фильма 'Франкенштейн', в котором он сыграл роль Чудовища.
Бела Лугоши — американский актёр венгерского происхождения, который стал известен в основном благодаря ролям в фильмах ужасов. Визитная карточка — роль Дракулы в одноименном фильме.
Лайонел Этуилл — американский актёр английского происхождения, прославившийся исполнением главных и второстепенных ролей в классической серии фильмов ужасов студии Universal.
Питер Лорре — австрийский и американский актёр театра и кино, режиссёр, сценарист. Известен ролями злодеев в фильмах Фрица Ланга.
Лон Чейни — американский актёр, режиссёр, сценарист и гример немого кино. Он считается одним из самых сильных и разноплановых актеров раннего кинематографа. Прославился способностью до неузнаваемости изменять свою внешность, благодаря чему получил прозвище 'Человек с Тысячей Лиц'.
Алькальд — комендант крепости в период Реконкисты в средневековой Испании.
«square-shooter» — образное выражение, означает буквально «квадрат и стрелок», а герой боится квадратов.
Эрин — древнее кельтское название Ирландии.
Келпи (шотл.; миф.) — злой дух, подстерегающий путешественников у рек и озёр в обличии коня.
Ноденс — кельтский бог.
Трирема — боевое гребное судно в Древнем Риме с тремя рядами вёсел, расположенных один над другим в шахматном порядке.
Дипсомания — психический алкоголизм, поиск в алкоголе решения всех проблем.
Стекло не жидкое, не твердое; не металл, не кристалл; нет точной химической формулы стекла; его удельный вес варьируется от 2,4 до 5,6. (Прим. авт.)
Раннее слабоумие (лат.) — устаревший психиатрический термин, примерно соответствующий современной шизофрении.
«De Masticatione Mortuorum in Tumulis» — сочинение, написанное философом Майклом Ранфтом в 1725–1728 гг., посвященное научному обоснованию феномена вампиризма.
У Гая Светония Транквилла в сочинении «Жизнь двенадцати цезарей» в главе «Тиберий» читаем: «Но на Капри, оказавшись в уединении, он дошел до того, что завел особые постельные комнаты, гнезда потаенного разврата. Собранные толпами отовсюду девки и мальчишки — среди них были те изобретатели чудовищных сладострастий, которых он называл «спинтриями» — наперебой совокуплялись перед ним по трое, возбуждая этим зрелищем его угасающую похоть».
Свами — почётный титул в индуизме. Обращение используется как к мужчинам, так и к женщинам.
ИМКА — Юношеская христианская организация.
Восьмой шар в бильярде — тот, каким заканчивается партия; символ удачи и риска.
1 миля2 = 2,5 км2
Истерия (англ. hystero, от греч. hystera — матка). Значения: 1. Функциональное нервно-психическое заболевание, характеризующееся неиссякаемой потребностью в получении внимания, наигранным поведением и др., проявляющееся в припадках, повышенной раздражительности и др. Чаще диагностируется в молодом возрасте, преимущественно у женщин, хотя заболевают и мужчины. Древнегреческие врачи полагали, что данная болезнь встречается только у женщин и связана с нарушением функции матки («бешенство матки»). 2. В переносном смысле означает лихорадочную, судорожную деятельность в каком-либо направлении.
Плеяды — рассеянное звёздное скопление в созвездии Тельца; одно из самых ближайших к Земле и одно из наиболее заметных для невооружённого глаза звёздных скоплений.
Калигула — агномен (прозвище) Гая Юлия Цезаря Августа Германика (12–41), римского императора (с 37 по 41), известного своими жестокими расправами и распутным поведением.
Когда крошечный Тим сбил 240 кеглей подряд, он достиг поразительного рекорда боулинга за две идеальные игры подряд. Идеальная игра — это счет в 300 очков и результат двенадцати ударов в десяти партиях или полная игра. Боулинг забивается в десяти отдельных партиях, добавляя произведение общего количества кеглей, сбитых на три последовательных шара. Таким образом, первая партия не получает счет до третьего мяча, после чего размечается оценка 30. Когда бросается четвертый шар, вторая партия получает добавленные 30 кеглей, делая счет 60 и так далее, до последней партии. Три мяча бросают в последней партии, чтобы закончить всего 300 очков. Этот счет применяется только тогда, когда сделаны только последовательные удары. Запасной стоит два мяча, и таким образом сокращает счет на десять кеглей.
«потопить» (нем.)
арабское слово «динар» и английское «dinner» («обед»), созвучны, отчего Левша их и перепутал.
Новая Англия — регион на северо-востоке США, включающий в себя штаты Коннектикут, Мэн, Массачусетс, Нью-Гэмпшир, Род-Айленд, Вермонт.
1 дюйм = 2,54 см.
Немезида — древнегреческая богиня возмездия, карающая за нарушение общественных и нравственных порядков, которая изображалась в виде крылатой женщины. В одной руке она держала предмет надзора (весы, уздечку) или наказания (меч, плеть), а другая рука была согнута у локтя (локоть — мера длины в древние века), что являлось синонимом неизбежной кары.
Иоганн Фауст (1480(?)-1540(?)) — легендарный немецкий врач, алхимик и чернокнижник. Его автобиография послужила основой для целого ряда литературных произведений. По легенде Фауст продал душу дьяволу ради постижения тайн мироздания.
Квотер — обиходное название 25-центовой монеты в США (четверть доллара).
1 фут = 30,48 см.
Пульман — обиходное название комфортабельного спального вагона, выпускаемого одноимённой американской компанией, созданной изобретателем и промышленником Джорджем Пульманом (1831–1897).
Реджинальд Гардинер (1903–1980) — английский актёр театра, радио и кино. Радиослушателям 30-40-х годов XX-го века была хорошо известна его забавная имитация звуков движущегося поезда и автомобиля.
Уильям Шекспир (1564–1616) впервые в литературе сравнил мир с устрицей. Слова
Каспар Милкуетост (Caspar Milquetoast) — персонаж комиксов, созданный Эйч. Ти. Вебстером для его мультяшной серии «Робкая душа» («The Timid Soul»).
Образное выражение: щетина, которая появляется у мужчин к пяти часам дня.
«Смит» в переводе с английского означает «кузнец».
О событиях, предшествовавших описываемым, см. рассказ «Работа хорошего рыцаря» (Роберт Блох. Рассказы. Том 2. Колдовство).
Долина в Баварских Альпах, где размещалась резиденция Гитлера в 1928–1945 годах.
«Рапсодия в синем» — одно из самых известных произведений американского композитора Джорджа Гершвина.
«Большое спасибо» (франц.)
Желазная маска (франц.)
Магическая рука — по средневековым поверьям — кисть руки, тайно отрезанная от тела казненного преступника и заколдованная так, что с ее помощью можно открывать любые двери, запоры, замки и т. д.
Тао-тие — фигурка или изображение мистического животного с лицом человека.
Жиль де Рэ (XV в.) — советник короля и маршал Франции, сподвижник Жанны д'Арк, казнен инквизицией за ереси, занятия алхимией, изощренные убийства.
Торквемада (1420–1498 гг.) — глава испанской инквизиции (великий инквизитор).
Коронер — следователь, производящий дознание в случае насильственной или скоропостижной смерти.
«Сестры-плакальщицы» — журналисты, пишущие сенсационные или сентиментальные статьи.
Перефраз знаменитой строчки из трагедии «Гамлет» Уильяма Шекспира.
Битва при Литтл-Бигхорн (англ. Battle of the Little Bighorn) — сражение между индейским союзом лакота — северные шайенны и Седьмым кавалерийским полком армии США, произошедшее 25–26 июня 1876 года у реки Литл-Бигхорн в Монтане. Битва закончилась уничтожением пяти рот американского полка и гибелью его знаменитого командира Джорджа Кастера.
Игра слов: «Rara Avis» — «Белая ворона».
«Питер Иббетсон» — американский черно-белый драматический фильм, выпущенный в 1935 году, режиссер Генри Хэтэуэй.
Сарабанда (исп. zarabanda) — старинный испанский народный танец,
Осуществлено в 1950 г.
Война короля Филипа — война между частью индейских племен северовосточной части Северной Америки с одной стороны и английскими колонистами Новой Англии, а также их индейскими союзниками с другой.
Охота на салемских ведьм — одна из самых знаменитых охот на ведьм в истории: судебный процесс, проходивший в новоанглийском городе Салем.
Коттон Мэзер, англ. Cotton Mather (12 февраля 1663 — 13 февраля 1728) — американский проповедник, религиозный моралист, биолог и медик, плодовитый писатель и памфлетист, публицист, эссеист, (около 450 сочинений), оказавший значительное влияние на американскую политическую мысль XVIII века, а также на американскую литературу.
Под этим подразумевается только частичный список замечаний Г.Ф.Л. Некоторые из них существуют в виде дополнений и предложений, которые он вставил в текст рассказа. Другие представляют собой указания на замененные слова, текстовые вставки или исключения, поэтому нет необходимости в том чтобы повторять их здесь. И вместе с тем Г.Ф.Л. также время от времени добавляет небольшие хвалебные комментарии. Приведенные здесь обозначения вполне себе отражают Лавкрафтовскую эрудицию, педантичность и всеведение космических масштабов.
Пеммикан — мясной пищевой концентрат. Применялся индейцами Северной Америки в военных походах и охотничьих экспедициях, а также полярными исследователями XIX — первой половины XX в.
Патуа — местное наречие, говор.
«Нью-Йорк джайентс» («New York Giants») — профессиональный футбольный клуб, выступает в Национальной футбольной лиге. Основан в 1925 г.
U.S.О.
Sainte juste — святой праведник
Семья
Прощайте
Множество, массированно, целиком
Лейф Эрикссон Счастливый (ок. 970 — ок. 1020) — скандинавский мореплаватель; первым из европейцев посетил Северную Америку за пять столетий до Христофора Колумба. Впоследствии — правитель Гренландии.
Трамвай «Желание» — Трамвай, который действительно ходил в Нью-Орлеане. Так же называется знаменитая пьеса драматурга Теннесси Уильямса (1911–1983).
Музей — имеется в виду Новоорлеанский Музей искусства, основанный в 1911 г.
Vieux Carre
Жан Лафитт — (1780–1825) — французский корсар.
Болден
Марди Гра — последний день карнавала на масленицу. Сазерак — коктейль из ржаного или кукурузного виски, горького ликера, анисовой водки (перно) и сахара. Подается с ломтиком лимона после перемешивания со льдом.
Мэхогани Холл — известный концертный зал в Новом Орлеане, отделанный красным деревом. Айвори Пэлас — казино.
First National Pictures — ныне не существующая американская продакшн-компания и дочернее предприятие Warner Bros., основанная в 1917 году.
Цитата из «Макбета» У. Шекспира, дано по переводу М. Лозинского
Уилшир-бульвар — одна из главных улиц Лос-Анджелеса, общая длина 24 км, начинается в центре города и заканчивается в Санта-Монике. Центральная часть бульвара получила название «Миля чудес». «Миля» заполнена бутиками, ресторанами, театрами, ночными клубами.
Дословно — poetical (поэтическая) justice (
Искусство вечно, жизнь коротка
Чеви (Chevy) — разговорное название марки автомобилей «Шевроле» (Chevrolet). Chase Chevrolet — фирма-дилер «Шевроле» в Калифорнии, основанная в 1944 г.
Пентобарбитал — барбитурат, используется в медицине как снотворное средство в виде калиевой и натриевой солей. Наиболее известное торговое наименование — «Нембутал». Вследствие высокой растворимости пентобарбитал является барбитуратом быстрого действия.
Потомак — река на востоке США, протекает через столицу США.
Verbatim (лат.) — дословно, слово в слово.
Berceuse (фр.) — колыбельная.
«Аппассионата» — соната для фортепьяно (1804) Людвига ван Бетховена (1770–1827); «Жар-птица» — балет (1910) Игоря Стравинского (1882–1971); Сирил Скотт (1879–1960) — английский композитор, пианист и писатель, известен главным образом фортепьянными пьесами и романсами, в которых сказалось влияние импрессионизма.
Фортепьянный концерт Мориса Равеля (1875–1937) для левой руки с оркестром (1931) был написан для австрийского пианиста П. Витгенштейна, потерявшего правую руку на войне.
«Харви» (англ. Harvey) — чёрно-белая эксцентричная комедия Генри Костера (1950), снятая по одноимённой пьесе Мэри Чейз. В главных ролях — Джимми Стюарт и Джозефин Халл (получившая за эту роль «Золотой глобус» и «Оскар»). Американским институтом киноискусства «Харви» признан одним из 100 величайших комедийных и 10 фэнтези-фильмов в истории.
Серебряная пуповина — термин, обозначающий эмоциональную связь между матерью и ребенком.
«Джолсон поет опять» (англ. Jolson Sings Again) — фильм 1949 года о жизни Эла Джолсона (1886–1950) — американского певца, актера музыкального театра и кино еврейского происхождения. Роль Джолсона исполняет Ларри Паркс (1914–1975) — американский актер, известный отечественному зрителю в основном по фильму «Любовь лучше, чем когда-либо» (с Элизабет Тейлор).
Еще с 1920-ых годов в дизайне галстука постоянно использовались так называемые полковые полоски — британские по происхождению. Дело в том, что английские полки, в начале двадцатого века, носили галстуки, которые были украшены полосками полковых цветов. Именно этот факт стал аргументом тою, что галстук, характеризующийся цветными полосками по диагонали — эго «полковой галстук».
Колдстримский гвардейский полк — элитное легкое пехотное подразделение, которое вместе с другими четырьмя гвардейскими полками (Шотландским, Гренадёрским, Уэльским и Ирландским) составляет гвардию британском армии. Свое название получил от небольшого Шотландского городка, который расположен в приграничной зоне с Англией на северном берегу небольшой реки Твид.
В оригинале — north pohl, отсылка к писателю в жанре научной фантастики Фредерику Полу (Frederick Pohl).
В оригинале: «Where ignorance is Blish, it is folly to be wise». Blish (фамилия американского писателя-фантаста) здесь встало по принципу созвучия на место Bliss (англ. «благость», «счастье»). Джеймс Бенджамин Блиш — один из ведущих фантастов 1950-х годов, автор многочисленных рассказов по вселенной «Star Trek».
Фрэнк Ллойд Райт (1867–1959) — американский архитектор-новатор. Проектировщик знаменитого «Дома над водопадом» в Пенсильвании.
Mansion — (англ. 'особняк, хоромы, поместье, дворец' и т. д.) — сокращение от man и shun.
Forward Operating Base — Передовая операционная база.
YWCA — Всемирная христианская ассоциация молодых женщин.
Артур Годфри (1903–1983) — популярный в 50-е радиоведущий, один из самых влиятельных и востребованных рекламщиков своего времени.
ФКС — Федеральная комиссия связи по регулировке всего радио-спектра, не принадлежащего федеральному правительству.
«American Bandstand» — американская музыкальная телепередача, шедшая в разных версиях с 1952-го по 1989-й годы. Транслировала выступления известных музыкантов с самыми популярными на тот момент в хит-парадах песнями.
Артур Мэкен (Мейчен) — валлийский писатель-фантаст начала XX века, мистик и неоромантик; его произведения в жанре horror оказали влияние на творчество Г.Ф.Лавкрафта. —
Петр Демьянович Успенский — русский оккультист и теософ первой половины XX века. Привнес в мистическое учение строгий логико-аналитический метод. —
Никталоп — организм, обладающий развитым ночным зрением.
Гибернация — зимняя спячка, эстивация — летняя спячка.
Главным героем этого рассказа является Флойд Скрилч, сквозной персонаж нескольких блоховских произведений. Помимо ласкательного прозвища, употребляемого супругой, имя героя фигурирует в оригинальном названии рассказа — "My Struggle by Floyd Scrilch as told to Robert Bloch".
Псевдонаучное полумошенническое учение, созданное писателем Л.Роном Хаббардом; очень быстро распространилось и стало популярным в Штатах в начале 50-х гг. прошлого века.
В реальности такой книги у Хаббарда нет. Догадываюсь, что Блох по-своему переиначил «Dianetics: The Modern Science of Mental Health / Дианетика. Современная наука душевного здоровья» (1950).
Необходимое вводное пояснение от переводчика: главный герой этого рассказа, Флойд Скрилч, является сквозным персонажем нескольких сатирических произведений Р.Блоха, написанных в разных жанрах (фантастика, мистика, комедия). Данный рассказ представляет собой прямое продолжение миниатюры «Мои старания / My Struggle by Floyd Scrilch as told to Robert Bloch» (1951), хотя сюжетно с ним и не связан.
Актёр-комик, звезда американского телевидения 50-х годов XX века.
У автора здесь использовано устаревшее название страны — Сиам.
Страж науки (фр.).
Дружище (фр.).
Близорукость (фр.).
Послания (фр.).
Водознатство (фр.).
Лабиринт Портеуса (англ. Porteus Maze) — тест, разработанный в 1914 г. Стэнли Портеусом, им же усовершенствованный в 1959 г. Он состоит из серии изображённых линиями лабиринтов возрастающей трудности. От испытуемого требуется не отрывая карандаша от бумаги провести кратчайший путь от входа до выхода из лабиринта. Этот тест используется для исследования самых разных групп людей, включая людей с задержками в развитии, правонарушителей и др.
В оригинале — «Black Art» — букв. «чёрное искусство».
Гэг (англ. gag) — шутка; комический момент, в основе которого лежит очевидная нелепость.
Второстепенный персонаж некоторых рассказов Р.Блоха из цикла о приключениях «Левши» Фипа.
Сатирический герой нескольких блоховских рассказов.
Перно (франц. pernod) — разновидность абсента, полынно-анисовой водки.
Sonova Bech — созвучно выражению «son of the bitch» (сукин сын).
Средневековый арабский трактат шейха Нефзави об искусстве любви.
Роман Уильяма Берроуза.
Название данной книги может быть также переведено как «Прощайте, руки!»
«Мьючуэл филм корпорейшн» — основанная в 1912 году кинокомпания, известности которой способствовал Чарли Чаплин, в 1916 году сделавший по контракту с «Мьючуэл» несколько блестящих комедийных картин. В конце двадцатых годов компания слилась с «Рэйдиоу— Кит-Офиум» (РКО).
Выборочные опросы телезрителей или радиослушателей по телефону во время трансляции передачи для определения ее популярности
Пригород Нью-Йорка с еврейским населением
Милтаун — транквилизатор
Шах Али Хаи (1911–1960) — постоянный представитель Пакистана в ООН в 1958–1960 гг.
Мэрилин Монро (1926–1962), Джейн Мэнсфилд (1932–1967), Анита Экберг (р. 1931) — американские киноактрисы.
Лиззи Эндрю Борден (19 июля 1860 — 1 июня 1927) — гражданка США, которая стала известной благодаря знаменитому делу об убийстве ее отца и мачехи, в котором ее обвиняли. Несмотря на большое количество доказательств ее вины, она была оправдана.
Арнольд Джозеф Тойнби (14 апреля 1889 — 22 октября 1975) — британский историк, философ истории, культуролог и социолог, профессор, исследовавший международную историю в Лондонской школе экономики и в Лондонском университете.
О́свальд А́рнольд Готтфрид Шпенглер (29 мая 1880 — 8 мая 1936) — немецкий представитель философии жизни, публицист консервативно-националистического направления.
Анри Дезире Ландрю (12 апреля 1869 — 25 февраля 1922) — французский серийный убийца по прозвищу «Синяя борода из Гамбе».
«Кливлендский мясник» (также известный как «Безумный мясник из Кингсбери-Ран») — неустановленный серийный убийца, совершавший свои преступления в Кливленде, Огайо, в 1930-х годах.
Уильям Хайренс (15 ноября 1928 — 5 марта 2012) — американский серийный убийца, также известный как «Помадный убийца», получивший свое прозвище за странное послание, написанное красной помадой в доме одной из жертв.
Джордж Питер Метески (2 ноября 1903 — 23 мая 1994) — более известен как «Безумный бомбардировщик», был американским электриком и механиком, который терроризировал Нью-Йорк в течение 16 лет в 1940-х и 1950-х годах с помощью взрывчатки, которую он подбрасывал в театры, библиотеки и офисы.
Absent With Out Leave — дезертирство.
Хоули Харви Криппен (11 сентября 1862 — 23 ноября 1910) — американский врач-гомеопат и дантист, ставший фигурантом одного из самых громких дел об убийстве в криминалистике XX века. Стал первым преступником, чье задержание стало возможным благодаря радиосвязи.
В оригинале "
В предисловии к рассказу в сборнике "Тайны червя" (
Вещества, получаемые из дерева йохимбе и шпанской мушки, обладающие возбуждающими свойствами.
В колониальной Америке квартеронами называли людей, у которых один из ближайших предков (дед или бабка) принадлежал к негроидной расе; т. е. так именовали сына или дочь мулата/-тки и представителя/-тельницы европеоидной расы.
В христианстве прихожанами называют религиозных людей из какой-то определённой общины, которые посещают близрасположенный церковный храм.
Столица государства Республика Гаити, занимающего только западную (бывшую французскую) часть одноимённого крупного острова в Карибском море.
Потомок квартерона и белого человека /европеоида/; т. е. человек, имеющий 87,5 % «белой» и 12,5 % «чёрной» крови.
Слегка искаженные слова Авраама Линкольна. В первоначальном виде цитата звучит так: «Вы можете постоянно обманывать несколько человек или некоторое время всех людей, но Вы не можете постоянно обманывать всех людей».
Имеется в виду Калвин Кулидж (Молчаливый Кэл), 30-й президент США. На значке — слоган его предвыборной компании.