С утренней корреспонденцией на стол начальнику IV Управления РСХА Генриху Мюллеру легло не распечатанное секретарем письмо с грифом «Вручить лично». Обратный адрес и имя отправителя на конверте отсутствовали.

У Мюллера болела голова и тянуло в области печени, вероятно, после румынского коньяка, испробованного им накануне в обществе вернувшихся с Балкан двух перевербованных агентов «Сигуранцы». Коньяк был дрянной, явно из какой-нибудь сельской винокурни, но Мюллер настолько вымотался за день, что осознал это только поутру, опрометчиво поверив этикетке с чеканным профилем Александра Македонского. «Проклятые цыгане, — мрачно думал он, — за пару лишних леев они черту натянут рога».

Не сдвигая с места лежавшие на столе локти, Мюллер повертел конверт в пальцах, зачем-то понюхал его, прищурившись, вгляделся в написанный от руки адрес и только потом вскрыл с помощью металлической линейки. Развернув выпавший из конверта лист, он быстро пробежал текст. Затем, после небольшой заминки, нацепил маленькие, круглые, в тонкой металлической оправе армейские очки и перечитал написанное медленно и внимательно.

В письме говорилось: «Группенфюрер! Имею Вам сообщить, что 20 июля в ставке «Вольфшанце» будет совершено покушение на Адольфа Гитлера. Хочу также уведомить, что три дня назад уже была предпринята такая попытка, но она сорвалась по не зависящим от заговорщиков причинам. Группенфюрер! Еще есть время, чтобы предотвратить это чудовищное преступление. Верный член партии, патриот Германии. Пилигрим».

Первая книга трилогии «Берлинская жара» опубликована в «Роман-газете» №№ 1, 2 за 2024 год.

Мюллер уронил письмо на стол. В задумчивости он стал снимать очки, потянул зацепившуюся за ухо дужку и раздраженно сдернул их, повредив крепление в оправе.

Подобные депеши приходили на Принц-Альбрехтштрассе в изобилии, чаще всего на них просто не обращали внимания. Предупреждали о разном: о подозрительном соседе, все время что-то пишущем в своем углу, не исключено, антиправительственные листовки; о преступных ошибках генералов с подробным изложением путей исправления их просчетов; о том, что карточки пора отменить, так как все можно купить на черном рынке в Панкове; что фрау Зильде смеялась над ужимками Геббельса в киножурнале «Вохеншау», а герр Браун назвал его доводы идиотскими и высморкался в газету с портретом фюрера. Не было ни времени, ни ресурсов разбираться с подобной чепухой.

Это письмо не распечатали и не передали референтам лишь потому, что на конверте стоял гриф «Вручить лично» в виде штемпеля, принятого в системе РСХА.

Анонимки неравнодушных граждан о готовящемся покушении на фюрера поступали в гестапо всегда, а в последнее время их стало даже слишком много. Поначалу их пытались тщательно проверять, но ни одна так и не получила подтверждения. И хотя имелось распоряжение Гиммлера уделять такого рода доносам самое пристальное внимание, постепенно к ним стали относиться формально, в основном с целью подстраховаться на случай проверки.

Но в этом послании присутствовало что-то, мимо чего Мюллер не мог пройти. И в первую очередь — бумага. Бумагу такого, чуть голубоватого оттенка использовали исключительно в аппарате Главного управления имперской безопасности, точнее, с третьего по шестое управление: внутреннее СД, гестапо, крипо и СД Шелленберга. То есть человек, написавший письмо и поставивший штемпель на конверте, очевидно, работал в РСХА и, следовательно, мог владеть информацией исключительной достоверности.

Чутье полицейского подсказывало Мюллеру, что на сей раз все может оказаться по-настоящему серьезно. А если так, то действовать полагалось незамедлительно.

Он нажал кнопку коммутатора.

— Слушаю, группенфюрер, — раздался голос секретаря.

— Шольца ко мне, — бросил Мюллер.

Закурив, он поднялся, подошел к окну, открыл створку и присел на подоконник. С улицы внутрь душного кабинета вместе с птичьим трезвоном ворвался поток свежего воздуха, насыщенного ароматом роз, цветущих в садах напротив. Лето перевалило за экватор и устало катилось к августу с его пряной сыростью и долгожданной прохладой. Молодая женщина в темной шляпке с заброшенной кверху вуалькой умиротворенно катила перед собой детскую коляску. С мягким урчанием по улице друг за другом проплыли одинаковые служебные «мерседесы». Против здания тайной полиции в немом карауле выстроились грузные каштаны, помнящие кайзера Вильгельма. За одним из них, самым старым, Мюллер наблюдал весь год, усматривая в его сезонных переменах высокий смысл течения жизни, состоящей из воодушевляющих взлетов и обескураживающих падений.

По логике сейчас надо было немедленно доложить о полученном сигнале руководству. Вообще говоря, о том, что против фюрера вызревает какое-то преступление, было известно давно. Уже два года гестапо наблюдало за действиями заговорщиков в среде военных, были известны имена, места встреч, кого-то из них время от времени допрашивали, отстраняли от дел, кто-то даже сидел на предварительном следствии, но вся эта история тянулась вяло, осторожно, без огонька, в первую очередь, видимо, потому, что Гиммлер, имевший серьезные виды на армейское руководство, не хотел вносить еще больший разлад и в без того натянутые отношения с вермахтом. Мюллер четко осознавал, что рейхсфюрер не заинтересован в педалировании расследования, и как умный служака следовал хоть и не оформленной в прямое указание, но верно угаданной им линии непосредственного начальства.

Но теперь, когда до покушения, если верить сигналу, оставалось всего четыре дня, начальство следовало поставить в известность. Пепел с почти догоревшей сигареты, крепко зажатой в пальцах, посыпался на костюм, Мюллер с досадой выбросил ее в окно и стал отряхивать брюки. «Но какое начальство?» — задался он вопросом.

Ясно, что речь не шла о Кальтенбруннере — этот поднимет трезвон, а потом, когда ничего не произойдет, спустит собак на Мюллера. Докладывать надо было либо Гиммлеру, либо кому-то из окружения фюрера, с кем у Мюллера сложились доверительные отношения. Это мог быть начальник партийной канцелярии Борман или начальник рейхсканцелярии Ламмерс — с обоими шеф гестапо вел тонкую игру, поставляя им важную информацию из недр РСХА.

«Допустим, Гитлер будет убит, — размышлял Мюллер. — В этом случае Ламмерс теряет влияние. Борман — нет. Борман — партия. А Гиммлер — полиция, гестапо, Ваффен-СС. Они поладят. Потому что есть вермахт, который имеет свой интерес». От Гитлера устали, его смерть была бы благом для всех. Мюллера занимало одно: что будет после Гитлера? Он, как никто, понимал, что в политике правит тот, кто контролирует аппарат насилия. Именно он — позвоночник любого государства. И значит, идти через голову Гиммлера в данной ситуации было смертельно опасно.

А если покушения не будет? Если удастся его сорвать? Тогда Мюллер будет осыпан наградами — и можно забыть о послевоенной лояльности победителей. Он будет нужен только Гитлеру — покойнику, ведущему рейх в могилу.

Дверь бесшумно открылась, в проеме появился штурмбаннфюрер Шольц, одетый в неброский серый костюм с партийным значком на лацкане. Шольц был одним из немногих людей, кому шеф гестапо доверял практически всецело. Душа технократа — все-таки тоже душа. Несмотря на корректногрубоватое отношение к подчиненным, Мюллер умел быть верным, и Шольц ценил это в нем.

Мюллер жестом указал место за боковым столом и сам уселся напротив.

— Он заговорил, — сказал Шольц.

— М-м?

— Лемке, радист, которого мы взяли. Обошлось без интенсивного допроса. Достаточно было намекнуть. Он сам все понял. И если верить его словам…

— Об этом позже, — оборвал его Мюллер и выложил перед ним письмо. — Взгляни-ка на это.

Он сунул в рот сигарету и, пока Шольц читал текст, сквозь пелену дыма напряженно изучал его лицо, которое ничего, кроме ровного интереса, так и не выразило. Единственным эмоциональным всплеском было задумчивое почесывание носа.

— Что скажешь? — спросил Мюллер, когда Шольц отложил письмо. Тот поднял на него голубые глаза:

— Это же через четыре дня.

— Да. Так что ты скажешь?

— Очевидно, писано кем-то из наших. Бумагу такого цвета можно встретить только у нас.

— Верно. — Мюллер взял с письменного стола конверт и перекинул его Шольцу: — Вот еще.

— Угу, — согласился Шольц, разглядывая штемпель. — Тогда определенно РСХА. — Он вновь всмотрелся в текст и добавил: — Писал мужчина. Вероятнее всего, левой рукой, если, разумеется, он правша. И наоборот.

— Пожалуй. Твои действия?

Шольц помялся и заметил:

— Я думаю, надо доложить рейхсфюреру.

Повисла угрюмая пауза. Мюллер сел боком, навалился локтем на стол и тихо спросил, уставив на Шольца тяжелый, немигающий взгляд, пригвоздивший того к стулу:

— А зачем?

— Но это не обычная кляуза.

— Да, не обычная, — согласился Мюллер. — Но я спрашиваю — зачем? Что это даст?

— Я не понимаю, Генрих.

— А что тут понимать? Рейхсфюрер никогда не стремился вмешиваться в дела заговорщиков настолько, чтобы пресечь эту историю. А если он этого вообще не хочет? Если в его планы не входит им помешать? М-м?.. Думаешь, его обрадует вынужденная необходимость перейти к решительным действиям?

— Но мы ставим себя под удар.

— Мы подставляемся в любом случае. Но не это главное. Мой дед, простой мельник из Цвизеля, говорил: «Пусть лучше взбесится стая, чем вожак». Понимаешь меня? — Мюллер с силой выпустил дым из ноздрей и тяжело засопел, крепко сжав тонкие губы. Затем метнул в портрет Гитлера на стене пронзительный взгляд и продолжил: — Сейчас не тридцать пятый год, Кристиан. Нас бьют. И будут бить до тех пор, пока тут что-то не переменится в сторону здравого смысла. Мой мудрый старик учил меня: «Не лезь в драку вожаков, если не хочешь стать одним из них». Очень скоро по нашим вожакам будут палить картечью. И у меня нет амбиций попасть в их число.

Уловив заминку, Шольц неуверенно спросил:

— Так что же делать?

— Ждать. И наблюдать. — Они посмотрели друг на друга и отвели глаза, как бывает, когда слова проникают вглубь и оставляют впечатление полного взаимопонимания. Вдруг Мюллер улыбнулся, как он умел, одними губами: — Отступим пока. И посмотрим из зала, кто возьмет на себя роль спасителя Германии. Тем более что ждать, если верить этой бумажке, осталось совсем недолго. А полиция, мой дорогой друг, нужна всем и всегда.

«А если это провокация? — вдруг подумал Мюллер и сразу ответил: — Чушь. Покушение сорвется — и я спрошу, хоть бы и у Ламмерса: почему те, кто устроил проверку, не предотвратили его? А в случае удачи — за мою лояльность будут платить все, даже военные». В архиве тайной полиции велись компрометирующие досье практически на каждого из бонз рейха, и они находились под полным и прямым контролем шефа гестапо. Мюллер не стал произносить этого вслух.

— Я понял, — сказал Шольц. — Уверен, что вы выберете лучшую стратегию. А что делать с этим? — Он указал на письмо.

— Возьми себе. — Мюллер встал, ладонью провел по лбу, словно хотел стереть боль в висках. Поднялся и Шольц.

— Бумагу эту надо списать, как будто ее и не было. Конверт пришел пустой, — распорядился Мюллер. — И постарайся выяснить, кто этот доброжелатель. Мне бы очень хотелось пожать его мужественную руку и посмотреть в глаза. Привлеки Земана и Броха. Но только так, чтобы ни тот, ни другой не узнали содержимого письма. Если вычислишь его в ближайшие сорок часов, дам тебе отпуск.

— Спасибо, Генрих. Я сделаю что смогу, без поощрения. Вы же знаете, я не бываю в отпусках.

— Напрасно. Мозгам, штурмбаннфюрер, надо время от времени давать отдых. Даже таким, как твои. Ну, да ладно, обойдемся ужином в «Энгельгарде». — Мюллер умолк. Веки его были воспалены и мелко подрагивали. Потом он сказал: — Найди мне его. Он либо дурак из партийной массовки, либо это осознанный намек на то, что он может сообщить нечто большее. Только поторопись. Как бы не было поздно. У меня к нему назрела пара насущных вопросов.

Они направились к двери.

— Минуту, — вдруг замер на месте Шольц, — у меня мелькнула идея. А что, если подбросить то же самое в почту Кальтенбру… нет, лучше кому-то, кто близок рейхсфюреру?

— Ты имеешь в виду Шелленберга?

— А почему нет? Шелленберга, Вольфа. Только не Брандта, конечно. Оставить печать на конверте, а письмо переадресовать. И посмотреть, какая будет реакция?

— Ну, что ж, подумай об этом, Кристиан. — Мюллер мгновенно оценил преимущества предложенной Шольцем схемы: тот же Шелленберг обязательно доложит Гиммлеру, и можно будет понять, каковы намерения шефа СД, сколь велико его влияние на рейхсфюрера и каким сам рейхсфюрер видит свое будущее. — Только бумага должна быть обычная, нет, лучше школьная, в клеточку. Подумай об этом. Но — быстро. Времени нет. А пока будем считать, что все изложенное в анонимке — чистой воды бред жертвы барабанщиков Геббельса. — Мюллер вновь провел рукой по лбу, встряхнул головой. — Кстати, что там за переполох в четвертом отделе? — поинтересовался он.

— Да вот, гауптштурмфюреру Штельмахеру из «оккупационного» дурной сон приснился. Вскочил среди ночи, выхватил из-под подушки пистолет и, видимо, ничего не соображая, всадил пулю в ягодицу своей любовнице, которая копошилась в темноте. Одевалась, наверное.

— Да? И что, жива любовница?

— Ничего страшного, сквозное, пустяки. Беда в том, что она, это жена Вайнеманна.

— О! Он же его начальник! — хмыкнул Мюллер. — Да-а, сюжет не для слабонервных. Казарменный водевиль какой-то.

— Вайнеманн желает выслать его в Варшаву.

— По мне, это мелко. Мог бы вызвать на дуэль. Впрочем, пусть разбирается сам, как хочет. Его жена. Как бы теперь он ее не подстрелил. — Мюллер замер, словно о чем-то внезапно вспомнил. — Ладно, так что ты там говорил про Лемке? Лемке сказал, что-то сказал.

— Ах, да, Лемке, связист. Мы его допросили. Он потёк. Ему мало что известно. Его держали в максимальном неведении, брали на сеанс, выдавали шифровку — и всё. Стучал, как дятел, получал деньги. Похоже на правду. Во всяком случае, я ему верю. Он даже не знает, на кого работает сеть. Но кое-что он все-таки сообщил.

— Ну? — Шольц посмотрел в глаза Мюллеру.

— Он сказал, что в нашем ведомстве роется крот.

Москва, Октябрьское Поле, южнее деревни Щукино, Лаборатория № 2, 10 мая

В среду, накануне совещания у Сталина, начальник 1-го управления НКГБ Павел Ванин решил съездить к Курчатову на место его непосредственной работы или, как говорили между собой, «на объект». Он вызвал служебную «эмку», но от водителя отказался — за руль сел сам, прихватив Валюшкина в качестве сопровождающего. Несмотря на возникшую путаницу в донесениях разведки по поводу предстоящей высадки союзников во Франции, настроение у Ванина приближалось к степени безотчетной радости, и он ничего не мог с этим поделать.

С самого утра солнце заливало все вокруг ослепительным светом с такой избыточной щедростью, что казалось, вот-вот, и в мире исчезнут тени. Распустившаяся лишь в начале мая черемуха приукрасила бедный пейзаж оживающего после третьей военной зимы города. Пьяный дух белоснежных цветков, усыпавших жидкие, чудом уцелевшие кустарники московских дворов, проникал в окна затхлых, перенаселенных квартир как знак выздоровления и надежды. Даже очереди, вечные, серые барельефы вдоль облупленных стен, тянувшиеся за хлебом, продуктами, карточками, к молочным бидонам и водоразборным колонкам, даже они как будто повеселели, словно с солнечными лучами и новым гимном Александрова, гремевшим из уличных репродукторов, к ним вновь вернулось нечто важное, крепко подзабытое из того, что почти уже скрылось в туманном прошлом.

Курчатов, отличавшийся педантичной пунктуальностью, точно рассчитал, сколько времени потребуется, чтобы доехать от площади Дзержинского до Щукино, и вышел к шлагбауму на проходной ровно тогда, когда автомобиль Ванина показался из-за поворота. Его долговязая фигура в просторной толстовке и легких льняных брюках довоенного фасона была видна издалека, точно маяк, обозначающий путь на самый засекреченный объект страны под нейтральным названием Лаборатория № 2. Рядом с Курчатовым стоял молодой ассистент в наброшенном на плечи белом халате.

Предъявив документы, Ванин отогнал машину на стоянку, передал ключи Валюшкину и направился к Курчатову, приветливо раскинув руки.

— Здравствуй, Игорь Васильевич, здравствуй, дорогой. Вот посмотреть приехал, как ты тут с фашизмом воюешь.

— Давно пора, — просиял тот, пожимая руки Ванину. — А то ведь ты у нас такой редкий гость, Павел Михайлович. Падаешь, аки сокол с небес, внезапно. А мы тебя ждем. Сам знаешь, без твоей огневой поддержки нам в атаку ходить трудно.

— Поддержим, — заверил Ванин. — Из шкуры выпрыгнем, а поддержим.

Курчатов слегка приобнял Ванина и указал ему на дорожку вдоль рядка цветущих юных яблонь, ведущую к невзрачному трехэтажному корпусу с облезлым флигелем, именуемому сотрудниками «красным домом».

— Ну, идем, Павел. Покажу тебе наши позиции. В этом году ты у нас, считай, ни разу не бывал.

Они пошли к «красному дому», неспешно, тихо переговариваясь. Ассистент следовал за ними на деликатном расстоянии. Задержались возле сетки, натянутой между шестами.

— А это что у вас? — удивился Ванин.

— Ребята площадку сделали. Мы здесь в волейбол играем. А ты подумал?

— А я подумал, в футбол.

Оба рассмеялись. В глазах Курчатова вдруг загорелся азартный огонек.

— А давай сыграем? — предложил он. — Минут за десять я тебя общёлкаю.

— Да я для этой игры, кажись, ростом не вышел, — как бы нехотя отозвался Ванин, уже сбросивший ремень и закатывающий рукав гимнастерки. — Ты-то вон какой вымахал. К тому же я в сапогах, а у тебя вон ботиночки парусиновые. Фору давай!

— Ладно, раз так. Гасить не буду. Саша, — обратился Курчатов к ассистенту, — айда со мной! — И Ванину: — Дать тебе кого-нибудь из моих?

— Не надо. — Ванин повернулся к стоянке, на которой маялся бездельем Валюшкин, высматривая что-то под колесами «эмки», втянул нижнюю губу и свистнул. Валюшкин вскочил и обернулся. — Эй, Серега, давай сюда! — крикнул он. — Вторым будешь!

Края волейбольного поля были отмечены битым кирпичом. Курчатов подхватил забытый в траве видавший виды кожаный мяч, отошел на заднюю линию и легким взмахом прямой ладони отправил его на половину Ванина. Ванин взял мяч с обеих рук и мягким ударом передал Валюшкину, который засуетился и пропустил его между растопыренных пальцев. Последовала новая подача. Потом еще. Валюшкин, если и принимал пас, отправлял мяч в любом направлении, кроме как в сторону соперника. Наконец Ванину удалось блокировать резкий удар Саши и перехватить инициативу. Его подача удивила Курчатова: пытаясь принять слишком низкий пас, Саша кувыркнулся в траву. Валюшкин взвизгнул от восторга. «Да ты прямо Анатолий Чинилин!» — воскликнул Курчатов. Мяч вернулся к Ванину. Курчатов указал партнеру на край поля и сосредоточился. Удар — и принятый «на манжет» мяч взмыл ввысь. Курчатову страшно хотелось «погасить», но он сдержал себя, помня о форе, обещанной Ванину. Валюш-кин опять пропустил подачу, и Ванин не смог сдержать ироничную улыбку.

Еще минут десять они взбивали пыль на волейбольной площадке, пока с досады на свою неловкость Валюшкин не саданул сапогом по мячу, отправив его под сетку прямиком на половину противника. Саша принял летящий мяч на внутреннюю часть стопы, отпасовал Курчатову, тот грудью остановил его и сильным ударом ноги вернул Ванину. Волейбол плавно перетек в футбол то на той, то на другой стороне поля. А когда, взмокшие, веселые, они бросили гонять мяч, то увидели в окнах «красного дома» множество лиц, с интересом наблюдающих за ними.

— Ну вот, — подвел черту Курчатов, — теперь бороду надо стирать.

— Будем считать, победила дружба, — улыбнулся Ванин, одергивая гимнастерку под ремнем. — Верно, Валюшкин? Давай к машине. — Резкими ударами ладоней Курчатов выбил пыль из штанин. Лицо его преобразилось, стало спокойно-собранным.

— Ладно, Павел Михайлович, идем уже, — сказал он. — Займемся делом.

За год, прошедший с момента учреждения Лаборатории № 2 — сверхсекретного института, экстренно созданного исключительно для разработки урановой бомбы, на пустыре бывшего Ходынского поля, когда-то служившего армейским стрельбищем для военных лагерей, внешне мало что изменилось. Ванин почему-то думал увидеть здесь какие-то заметные перемены. Но нет, всё та же усеянная старыми гильзами, разрезанная надвое оврагом пустошь с примыкающим массивом соснового леса; всё та же палатка из выцветшего, задубевшего на ветру армейского брезента, приспособленная под испытательную лабораторию; всё тот же недостроенный красный корпус Института экспериментальной медицины, избранный Курчатовым для головного здания своей организации, к которому приладили второй флигель, а в апреле наконец-то соорудили над ним крышу. Среднюю часть здания заняли лаборатории, там же разместили кабинет Курчатова, в крыльях поселились сотрудники, подвал оборудовали под мастерские.

Всё, что смогла дать истекающая кровью страна.

Сцепив руки за спиной, Курчатов шагал впереди Ванина своей размеренной, слегка заплетающейся походкой и почти восторженно демонстрировал ему свои владения, словно это были не кирпичный барак с брезентовой палаткой, а, по крайней мере, научный зал Лондонского Королевского общества.

— Ты думаешь, у нас тут одни старики? Академические крысы вроде меня? А вот и нет. Посмотри, какие орлы! Посмотри. Молодые, веселые, злые! Они у меня молодцы. Работают по двадцать часов в сутки. Здесь и спят. Да я тоже, признаться, частенько до дома не добираюсь.

— Спи у нас. Мы же тебе кабинет дали.

— Нет уж, у вас не очень-то и уснешь. Я лучше здесь, со своми. Кстати, вот познакомься, — подпихнул он худого парнишку лет тринадцати в коротком халате, измазанном углем, — наш сын полка, Кузьмич. Лаборант от Бога! Нет такой колбы, которая сбежит от него немытой.

Курчатов подобрал его на вокзале. Кузьмич стянул у него бумажник, но был схвачен. Мальчишку хотели сдать в милицию, однако Курчатов, узнав, что тот круглый сирота, потерявший родителей в первые месяцы войны, решил оставить его у себя.

Люди здоровались, Ванин пожимал протянутые руки и думал о том, как их мало, ничтожно мало. Семьдесят четыре человека, из которых лишь треть — научные сотрудники.

И тем не менее он был удивлен, сколько всего вместилось в столь незначительное пространство. Со слов Курчатова, эта горстка людей умудрялась одновременно вести не меньше пяти-шести направлений, каждое из которых было сопряжено с другими единой задачей — созданием действующего ураново-графитового котла для наработки «взрывчатки» будущей бомбы — оружейного плутония.

«Через пару недель приступим к опытам по выработке надкритических масс в системах на быстрых нейтронах», — похвастался кто-то из сотрудников, на что Ванин отреагировал значительным кивком головы, показав, что такая абракадабра для него не пустой звук, хотя это было не так.

Значительно большее впечатление на него произвел стенд на втором этаже здания с двумя боевыми винтовками, повернутыми дулами друг к другу. Чтобы понять физику «пушечного» подрыва бомбы, производился встречный выстрел, и в момент столкновения двух пуль, по специально разработанной методике, осуществлялось высокоскоростное фотографирование, разбивающее этот процесс на множество кадров. Для Ванина повторили опыт, и он ясно услышал, как с треском разряжались электрические конденсаторы скоростной фотографии. «Мы пришлем тебе карточки», — пообещал Курчатов.

В армейской палатке проводили испытания по определению чистоты поступавшего с Московского электродного завода графита. Работа велась круглосуточно. Днем разгружали грузовики с графитом, выкладывали из крупных брусков кубы и призмы с нейтронным источником в центре, а ночью, когда было меньше помех, вели измерения. Вот и теперь сотрудники лаборатории сооружали тяжелую пирамиду, которая должна была дотянуться до самого верха палатки. Ванин вспомнил Хартмана, своего агента в Берлине, который в прошлом году передал информацию о том, что немецкие физики переориентировались с тяжелой воды на сверхочищенный графит в качестве замедлителя нейтронов. Он не стал напоминать об этом Курчатову, но тот заговорил сам:

— Вовремя тогда пришел намек на графит. Побольше бы такой информации. Я говорил Васину: пусть завод займется очисткой. Он распорядился. Пришло четыре тонны. Смотрим — ну, не то! Грязный. Зольность и примеси бора в их графите увеличивают сечение захвата нейтронов на порядки. Я им говорю: убирайте примеси. А они — это невозможно, не понимаем, чего ты хочешь. Вот и приходится самим отбирать, поштучно. Глядишь, с партии один-два бруска подойдут более-менее, остальное — шлак. А надо, видишь ли, сотни тонн идеально чистого. Идеально.

— А там что? — Ванин кивнул на небольшой холмик с крышкой на петлях.

— Идем, покажу.

С загадочным видом Курчатов откинул крышку, и по крутой лестнице они спустились в погреб. Зажгли свет. В центре просторного помещения стояла большая бочка, наполненная водой.

— Хозяйство моего брата Бориса, — пояснил Курчатов. — Попробуем здесь, в этой вот штуке, извлечь плутоний. Смешно? Вот и мне смешно. А только — чем богаты…

Помогая себе руками, чтобы быть понятым, Курчатов постарался доходчиво изложить Ванину суть метода. Получилось, что в бочку с водой будет погружена колба, содержащая около десяти килограммов раствора солей урана, с нейтронным источником в центре. Пойдет излучение. Вода замедлит быстрые нейтроны источника до тепловой энергии, при которой они наиболее эффективно взаимодействуют с атомами урана. При благоприятном исходе промежуточный продукт накопится до насыщения уже через пару недель.

Ванин вежливо слушал его, следя не столько за ходом мысли, сколько за одержимостью ученого.

Скамейка была врыта в землю в ста метрах от «красного дома». Они сидели на ней и смотрели на овраг, покрытый ярко-зеленой травой с полянами из желтых цветов одуванчиков, под линзой бледноголубого неба. Над одуванчиками мелькали крылья бабочек и мотались, точно спросонья, тяжеловесные шмели, жужжание которых, то усиливаясь, то, отдаляясь, разносилось по всей округе.

— Река где-то там? — спросил Ванин.

— Да, — махнул рукой Курчатов, — в той стороне. Закуришь?

— У тебя какие?

— «Казбек».

— Давай.

Курчатов достал коробок, чиркнул спичкой и дал прикурить Ванину. Тот затянулся и заметил:

— А ты седеешь.

— Это ничего. — Курчатов невесело усмехнулся. — Это даже красиво.

Они замолчали. Ванин сидел, уперевшись локтями в колени, и вертел на пальцах фуражку, удерживая ее изнутри за околыш.

— И что скажешь, комиссар? — спросил Курчатов. — Видал наши достижения? — Ванин молчал, зажав в зубах папиросу.

— Ты знаешь, Павел, я оптимист. Наукой вообще должны заниматься только оптимисты. Только дух, устремленный ввысь, способен воспринимать хаос как поприще. Но буду с тобой откровенен: год прошел, а мы мало чем можем похвастаться. На одном оптимизме далеко не уедешь. При одинаковых задачах условия, в которых трудятся физики Германии и США, заметно отличаются от наших… мягко говоря. Лос-Аламос, институт кайзера Вильгельма. Я не говорю о бытовых проблемах, это чепуха. И за мозги наших ученых я абсолютно спокоен. Те же Гуревич и Померанчук, как говорится, на кульмане раскатали теорию гетерогенной сборки котла. — Его пальцы непроизвольно стали мять папиросу. — Но вот материально-техническая база, возможности… они должны быть усилены в десятки, нет, в сотни раз. С этой кустарщиной пора кончать. Такими темпами мы ничего не успеем. Я докладывал Молотову, но он, как мне кажется, занят другими вопросами. Если бы немцы, американцы увидели это. — Он кивнул в сторону «красного дома».

— Всё так, всё так, — устало согласился Ванин. — Не буду скрывать, они нас в расчет не берут. У них ведь тоже агентура. Гонятся друг за другом.

— Может, оно и к лучшему?

— Может быть. По всему выходит, что мы здорово отстаем. А, Игорь Васильевич?

Папироса в пальцах Курчатова посыпалась, он достал из пачки другую. Лицо его потемнело.

— Так.

— И что будем делать?

— Возражать будем. Все, что идет из разведупра и от вас, жизненно важно. Но у нас зачастую даже нет технической возможности проверить полученные данные, только одна теория. У меня много полномочий, но мало возможностей. Отозвал вот с фронта шестьдесят специалистов, а получил только двадцать шесть — остальные или погибли, или пропали без вести. Идет война, бойня, и люди не понимают, не могут понять: чего мы от них хотим? Делают, конечно, выполняют приказ, но не понимают. Надо делать танки, самолеты, пушки — всё для фронта, всё для победы. А я к ним с какими-то трубами, электроустановками, графитом, с опытами какими-то непонятными — чепухой, одним словом. Как назойливая муха. И не скажешь им… — Он смолк и ударил себя кулаком по колену: — Это не катастрофа. Разруха — вот что это такое! Не так надо, Павел, не так. Что-то раз-нылся я сегодня, не находишь?

— Это ничего. Можешь. — Ванин выпустил дым через ноздри и загасил окурок. — Ты вот что, будь осторожнее. Поберегись. Народу у тебя мало, а сигналы наверх идут.

— Да знаю я. И кто доносы пишет, тоже знаю.

— Так чего ж ты его не уберешь?

— Зачем? Работает он хорошо, с отдачей. Толк от него есть. А пишет, так заставили, наверно. Да и пишет, думаю, так, вполсилы, чтоб отвязались. Парень-то дельный.

— Ну-ну, тебе видней. — Ванин сделал глубокий вдох. — А вид отсюда — как у нас в Ожогино. Просторы.

— Ожогино, это где?

— Село такое. Шатровская волость Ялуторовского уезда Тобольской губернии. Село Ожогино. Я ж деревенский, там родился.

— А я — в городке Сим Челябинской области. Слыхал?

— Знаю. Отец — лесник, мать — учительница. Беспартийный. Женат. Сорок лет.

— Сорок один.

Они рассмеялись.

— Поеду, пожалуй, — вздохнул Ванин. — Хорошо у тебя тут, но… дел невпроворот. Завтра у Верховного встретимся?

— Погоди, — встрепенулся Курчатов, — у нас же вон там огороды. Выращиваем сами, что растет. Я скажу ребятам пакет картошечки нашей тебе насыпать.

— Спасибо, не откажусь. — Прошла секунда, другая, минута. Ванин не пошевелился.

— Забавно, — тихо сказал Курчатов, задрав подбородок. — Я им выдаю гипотезы на основании ваших донесений, пытаюсь их применить к нашим исследованиям, а они как зачарованные смотрят мне в рот, будто я гений какой-то.

Молчание — лишь тонкое цвирканье какой-то невидимой птички.

— Они смотрят мне в рот, — еще тише добавил он. — А я смотрю в их глаза. И вот я думаю: это — Бетховен? Чайковский? Бах? — Курчатов покачал головой. — Нет. Это — Равель. Да, Равель. «Болеро».

Колокольчик над входной дверью в «Черную жабу» глухо звякнул. Рыжий Ломми, владелец пивной, даже не посмотрел в ту сторону, занятый подсчетом дневной выручки. В зале, несмотря на участившиеся за последнее время бомбежки, было довольно оживленно. За пеленой табачного дыма в глубине угадывался пустой стол. Припадая на больную ногу, Гес-слиц пересек зал и уселся на свободное место. Он достал платок, протер взмокшее лицо, щелчком пальца выбил из пачки сигарету, поймал ее губами и принялся хлопать себя по карманам в поисках зажигалки.

Ломми молча поставил перед ним кружку с пивом и дал прикурить от своей зажигалки. Потом перекинул через плечо полотенце, чиркнул мелом по грифельной доске над столом и присел напротив.

— Извини, — сказал он, — литровые все разобрали. Посуду бьют, а новой взять негде.

Одним глотком Гесслиц ополовинил кружку, вытер губы и, выдохнув, в два глотка допил оставшееся. Отодвинул и затянулся сигаретой.

— Говорят, какие-то спецталоны хотят ввести для пивных: со второй бочки — налог, а по талонам — с третьей. Слыхал? — поинтересовался Лом-ми, нагнувшись к столу. Гесслиц не взглянул на него и хмуро проворчал:

— Слыхал. Про спецталоны на тот свет. Если что, отложу тебе парочку.

— У вас, быков, там все такие шутники? — фыркнул Ломми, вставая, чтобы принести свежую кружку. Налил, сунул ее Гесслицу и сел обратно, прихватив рюмку вермута.

— Вчера был на Принценштрассе. Там «томми» квартал снесли, еще в апреле, чтоб этим сукам яйца повыдирали. Одного сбили, — мстительно улыбнулся Ломми, — хвост торчит до сих пор. В руинах люди копошатся, как муравьи. Прямо там и живут, если у соседей нет места. Полдома стоит, и ладно. Детей-то из города увезли, а старики остались. Да уж, высшая раса ютится в развалинах и готовит себе еду на утюге! Не видел? Переворачивают утюг, врубают в розетку и жарят на нем картошку. Я им ведро яиц отнес, так что сегодня у нас без омлета. — По небритым скулам Ломми прокатились желваки. — Бомбили бы заводы, суки, заводы все в пригородах, так нет, на жилые дома сбрасывают, чтоб запугать. — Ломми умолк, потом заговорил опять: — И что любопытно, погибла куча пленных. Своих. Они там с прошлого налета разгребали. Вот их первым делом и накрыло. Сейчас опять расчищают. Говорят, от Курфюрстен-дамм осталось одно воспоминание.

Из кухни его позвали.

— Да сейчас, иду! — махнул он рукой и пояснил: — Чеха взял на работу. Хотел французика, но он запросил, как лейтенант вермахта. А этот готов работать хоть за еду. Но я плачу ему пятьдесят марок, и, по-моему, все довольны… Если спецталоны на пиво введут, брошу всё к чертовой матери.

— Тебе чего надо? — оборвал его Гесслиц.

Ломми поджал губы, словно собирался с духом, чтобы открыть рот; повозил рюмку по столу.

— Ты же видишь, Вилли, я скоро сено буду подавать вместо капусты. За деньги ничего не купить. С карточками-то набегаешься, да и по ним нормы снижают. Вот и выкручиваюсь. Пару банок сосисок — за шнапс, свинину — за сигареты. Ну, ты и сам знаешь… А дело вот какое. У меня брат живет в Ген-тине, двоюродный. У него мастерская по ремонту сельхозтехники. Ну, и хозяйство кое-какое. Пропуск мне нужен. Я тут договорился с одним снабженцем. Раз в неделю он ездит в Бранденбург за продуктами, там до Гентина километров двадцать. Маленький крюк, никто не заметит. Я бы с ним и мотался. А брат картошки, мяса, капусты для «Жабы» даст. Ты же — крипо. Можешь помочь с пропуском?

— Гентин, говоришь? — буркнул Гесслиц.

— Ну, да, Гентин.

— Родина Моделя.

— Чего?

— У тебя же машина есть.

— А бензин?

— Ладно. Подумаю, что можно сделать. Гесслиц отхлебнул пива, посидел молча и спросил: — Чего еще?

Ломми осушил свою рюмку с вермутом и забрал пустую кружку у Гесслица. Почесал рыжую щетину на щеке.

— Да вот, заходил тут один тип. Много вопросов задавал. Не иначе, из ваших. Но он почему-то спрашивал про тебя.

— И что ты ему сказал?

— Ну, что? Самое главное… Что в жилах у тебя течет пиво, а не кровь. Что ты любишь айсбайн и можешь сожрать сразу два, но в основном употребляешь баночные сосиски в похлебке из рубца, потому что айсбайн сегодня трескают только генералы. Еще — что в последнее время ты пьешь как хряк, сбежавший от мясника. Может, ты и правда сбежал от мясника, Вилли?

— Как он выглядел?

— Как все ваши шпики — обыкновенно. Такой плотный, среднего роста, нос картошкой. Пиджак у него кожаный. И шляпу не снял.

Минул час. Потом еще полчаса. Гесслиц сидел один, навалившись локтями на стол, положив лицо на ладонь, окутанный сигаретным дымом. Он опять перебрал с выпивкой.

Потом он тяжело поднялся, рукавом смазал черточки на грифельной доске и, сунув в пустую кружку купюру, нетвердой походкой направился к выходу.

Путь до дома оказался долгим. Он останавливался возле каждого темного фонаря, чтобы подумать о важном, но у него не получалось. Два дня он провел в засадах, которые полиция устроила бандитам, обчищавшим квартиры во время налетов авиации, когда хозяева находились в бомбоубежище. Неделю назад грабители застали жильцов дома — те, вероятно, решили переждать бомбежку у себя, не спускаясь в подвал, — и застрелили стариков и молодую женщину. Глава крипо Артур Небе распорядился арестовать убийц во что бы то ни стало и ответственным за операцию назначил его, Гесслица.

С помощью своей агентуры Гесслиц взял под контроль всех известных ему барыг. Им предложили альтернативу: либо они сдают тех, кто придет к ним с перечисленными вещами, либо — концлагерь. Без исключения все согласились помочь: они хорошо помнили, как накануне войны, по личному распоряжению Гиммлера, всех числящихся в картотеке крипо рецидивистов без суда и следствия бросили в Зак-сенхаузен, Лихтенбург и Дахау, на что потребовались сутки, и не было никаких сомнений в том, что этот опыт может быть мгновенно повторен.

«Сбежал от мясника…» Губы Гесслица дрогнули в пьяной ухмылке.

На сей раз у него была весомая причина, чтобы надраться. Два месяца назад оперативная группа крипо, куда вошел и Гесслиц, по приказу Небе была направлена в Амстердам с заданием выследить преступников, которые расклеивали антинацистские листовки, резали колеса германской техники, засыпали всякую дрянь в бензобаки. Гестапо не хватало людей, и все чаще они привлекали к своей работе сотрудников криминальной полиции. Довольно быстро быки из крипо вычислили тех, кто бесчинствовал на улицах. Ими оказались старшеклассники одной из школ в Пейпе. Было решено произвести аресты по месту проживания каждого в полночь.

Поздно вечером насквозь промокший под дождем Гесслиц отыскал в Пейпе подвал, где они собирались. Могучим ударом плеча он выбил дверь и ввалился внутрь. На него в ужасе уставились двое парней и три девчонки, что-то обсуждавшие за столом. Гесслицу особенно запомнились глаза одной — круглые, изумленно-наивные. Такие бывают у котят, которые только знакомятся с окружающим их миром.

— Кто из вас понимает немецкий? — рявкнул он. Парень и девушка, как в школьном классе, подняли руки.

— Переводите! Немедленно собирайтесь и бегите прочь из города. К бабушкам, тетям, дядям. В деревню. Куда хотите. Но чтобы через час никого тут не было! Домой нельзя — там вас арестуют. Уходите поодиночке. Быстро!

Их взяли, когда они выводили из соседнего здания трех одноклассниц-евреек, которые прятались там от полиции. Каждого подростка Небе, срочно примчавшийся в Амстердам, допрашивал самолично — безжалостно, жестко, — при чём Гесслиц вынужден был присутствовать, и никто из них, даже та, с беспомощными глазами, ни тогда, ни потом — а допросы были разные — не выдал его, безуспешно попытавшегося их спасти.

Позже за успешную операцию Небе вручили Золотой рыцарский крест Военных заслуг. Опергруппа также получила поощрения. А вчера пришло известие, что двоих арестованных ребят казнили — судя по принятой в Нидерландах практике, через повешение. Остальных сослали в лагерь…

Наконец он добрался до дома. Оглашая гулкое пространство свистящей одышкой, Гесслиц поднялся на свой этаж, долго рылся в ключах, выбирая нужный, а потом столько же тыкал им в замок. Дверь поддалась. Шаркая подошвами, он ввалился внутрь, закрыл дверь, смахнул с головы шляпу, на ощупь, хватаясь за стены, прошел в столовую и нашарил на стене выключатель. Вспыхнула лампа, и в ту же секунду слух его пронзил исполненный ужаса и отчаяния крик. Хмель тотчас слетел с него. Ударом ладони Гесслиц погасил свет. Постоял секунду, чувствуя, как закипает на лбу испарина. Потом осторожно, на цыпочках, приблизился к креслу, стоявшему перед плотно закрытыми шторами, в котором, еле заметная в темноте, свернулась маленькая фигурка Норы.

— Что ты, малышка, что ты? — тихо, очень тихо спросил он, нагибаясь к жене. Она словно окаменела, прижав ладони к лицу, и только когда его рука осторожно легла ей на плечо, он почувствовал мелкую, ровную дрожь, сотрясавшую ее тело, как у перепуганной кошки.

— Это же я. Я пришел, милая.

Нора неуверенно отняла ладони от лица, подняла голову. Пальцы Гесслица коснулись ее мокрой от слез щеки.

— Это я, — повторил он как можно мягче. Она взяла его широкую ладонь и прижалась к ней.

— Вилли, Вилли, я ждала тебя весь день, а тебя все не было, не было.

— Прости, малышка, я не знал. Я так устал, что решил зайти к Ломми. Прости меня.

— Ничего. Главное, что ты дома, дома, дома. Главное, что ты дома.

Ее слабый голос звучал так беспомощно, что у Гесслица защемило сердце.

— Давай я включу свет?

— Конечно. Почему мы сидим в темноте? Странно, что ты его не включил.

— Я забыл.

Он осторожно отнял руку и вернулся к выключателю. Ему потребовалось усилие воли, чтобы нажать на него. Он повернулся к жене и наткнулся на огромные голубые глаза, полные печали и недоумения.

— А я спала. — удивленно сказала Нора. — Кажется, я спала?

— Да, — подтвердил он, — ты спала.

Она вскочила на ноги. Стала озираться, словно что-то искала.

— Странно. Ты будешь ужинать? Я сделала макароны, сделала макароны.

— Нет, милая, нет. Я не голоден.

— Ладно. — рассеянно сказала она, замерев в дверях кухни. — Ладно. Тогда я пойду в церковь. Я не была в церкви. Ты проводишь меня?

— Куда, малышка? Уже поздно. Церковь закрыта. Завтра.

— Правда? Вот уж не подумала бы. А впрочем, впрочем.

Она потеряла мысль и в растерянности уставилась на него. Гесслиц с медвежьей нежностью обнял ее и прошептал на ухо:

— Пора спать. Идем спать?

Она встрепенулась:

— Спать. Да, спать. Конечно, я пойду спать. А ты?

— Иди, милая, и я тоже. Скоро. Через пару минут.

Нора кивнула и покорно удалилась, кутаясь в домашний халат. С выражением физической боли на лице Гесслиц сел за стол и замер, обхватив голову руками. Две недели, проведенные в гестапо, не прошли для нее бесследно. Избили ее только раз — у дознавателя сдали нервы от усталости; в основном заставляли присутствовать при допросах других, где применяли так называемые устрашающие меры. Все эти месяцы Гесслиц старался стереть из ее памяти ужасные переживания, но травма была слишком глубока. Он умолял ее перебраться к сестре в Квед-линбург, хотя бы на время, хотя бы для того, чтобы ненадолго сменить обстановку, забыть про ужасы гестаповских подвалов, не слышать бомбежек, — Нора не хотела слышать об этом. Гесслиц был истощен. Он не знал, что еще предпринять, чтобы оградить ее от терзающих душу химер…

На столе лежала стопка газет и квитанций, извлеченных Норой из почтового ящика. Взгляд Гесслица упал на серый лист плотной бумаги в самом низу. Машинально он вытащил его. Это была обычная агитационная листовка с изображением Гитлера и лозунгом «Фюрер, мы следуем за тобой!», какими Имперское министерство народного просвещения и пропаганды заваливало дома и квартиры города. Левый верхний угол был слегка испачкан синими чернилами.

Спустя девять месяцев глухого молчания Гесслиц получил сигнал из московского Центра. Он означал, что начиная с этого дня на протяжении двух недель по средам и субботам с полудня до часа в парке перед Тропической оранжереей Ботанического сада в Да-леме его будет ждать связной.

Сталин появился в полукруглом зале, когда все расселись за длинным столом. Курчатов не видел его больше года. Ему показалось, что Сталин стал меньше ростом, ссутулился, но вместе с тем немного пополнел и, в общем, выглядел вполне здоровым, хоть и усталым, человеком, чему способствовало, возможно, известие о том, что двое суток назад был взят Севастополь, не сегодня-завтра Крым будет полностью освобожден. Спокойным жестом он остановил начавших вставать с места собравшихся, и все подчинились. Здесь были Молотов, Берия, Ванин, руководитель военной разведки Кузнецов и Курчатов.

Еще при входе на дачу вытянувшийся в струнку дежурный офицер вполголоса доложил каждому, что это рабочая встреча и протокол вестись не будет.

Сталин занял кресло рядом с Молотовым, некоторое время сидел неподвижно, сосредоточив взгляд на сложенных перед собой руках. Все молча ждали. Потом он вынул из нагрудного кармана френча изогнутую трубку «бент», зажал ее в руке и, ткнув мундштуком в сторону сидевших напротив Кузнецова и Ванина, сказал:

— Наша разведка умеет испортить праздник. Не так ли, товарищ Кузнецов? Я ознакомился с вашим докладом. Мне бы хотелось услышать соображения товарища Ванина, который, насколько я понимаю, согласен с вашими выводами.

Ванин встал, одернул рукава кителя. Над переносицей пролегла напряженная борозда.

— Так точно, товарищ Сталин, выводы военной разведки я поддерживаю. По нашим данным, работа немцев над урановой бомбой выходит на финишную прямую. Пока нам не удается разглядеть всю картину, в основном мы опираемся на косвенные факты. Это вызвано крайней засекреченностью германской программы, ее, так сказать, компактностью, что ли, и одновременно — рассредоточенностью: лаборатории разбросаны по всей стране, каждое звено работает над своей узкой задачей. А полную картину видят только несколько физиков. Например, сегодня — и это нам известно — они бьются уже над проблемой веса будущего изделия. Иными словами, тема доставки.

— Сколько времени, по-вашему, потребуется немцам, чтобы сделать бомбу? — перебил его Сталин.

— Мы думаем, год-полтора.

— Хорошо. Продолжайте.

— Ясно одно: немцы преодолели фазу наработки уранового заряда, провели испытание безоболочного устройства в Полесье и приступили к изготовлению боеприпаса. При этом никто из крупных немецких физиков пока не готов пойти на контакт со своими коллегами из третьих стран, в том числе нейтральных. А именно к этому стремятся наши англоамериканские союзники.

— Союзники, — презрительно фыркнул Сталин. Он достал из кармана коробку «Герцеговины Флор», вынул из нее несколько папирос и принялся ломать их, ссыпая табак в трубку. — Союзники, — повторил он с той же презрительной интонацией, чиркнул спичкой, раскурил трубку и, выпустив дым через нос, сказал: — Вон, Кузнецов говорит, они уже испытывают бомбардировщик для урановой бомбы. «Сверхкрепость», кажется?

— Б-29, товарищ Сталин, — подтвердил Кузнецов. — Испытания ведутся на авиабазе Мурок в Калифорнии. Его модифицировали: расширили бомбовые отсеки, убрали оборонительное вооружение, чтобы повысить грузоподъемность, усилили замки бомбодержателей и так, по мелочи. Потолок — одиннадцать километров. Немцы, в принципе, могут достать. Они отрабатывают выход на цель, сброс, быстрый разворот и уход от воздушных потоков, вызванных взрывом.

— Вот. А узнаём мы об этом от кого? От союзников по антигитлеровской коалиции? Нет. Мы узнаем об этом от нашей разведки.

Сталин поднялся и стал медленно, бесшумно прохаживаться по ковру вдоль стола, попыхивая трубкой. Он остановился возле Ванина, задержал на нем острый взгляд:

— Я перебил вас, Ванин. Прошу простить. Продолжайте.

— Да. Так вот, — собрался с мыслями Ванин и посмотрел на Курчатова, не понимая, до какой степени откровенности можно доходить в его присутствии. — По предварительным данным, в Хэнфорде у американцев уже работают один или два котла, которые нарабатывают плутоний. На заводе в ОкРидже его обогащают и доводят до оружейного качества. Если так пойдет, скоро они выйдут на промышленный уровень в производстве плутониевой взрывчатки. Мы предоставили эти данные товарищу Курчатову, он согласился с нашими выводами. Более того, поступили донесения, что в США, возможно, начались исследования по имплозивной схеме в разработке конструкции бомбы.

Неожиданно слова Ванина дополнил Берия:

— С ураном у них вроде возникли проблемы при проектировании мембран газовых диффузионных установок. Но это чисто технологическая сложность, а с этим в США всё благополучно — и мозги, и руки, и деньги есть в избытке.

— Короче говоря, всё говорит о том, — подытожил Ванин, — что американцы на прямой дороге к бомбе — урановой или плутониевой. Полтора, может, два года — и они её сделают. Хотя пока немцы их серьезно опережают, и американцы это понимают.

Повисло угрюмое молчание. Сталин задержался возле окна. На улице садовник ловил забежавшую откуда-то собаку, которая, поджав хвост, ловко уворачивалась от его нападений.

— Я никогда им не доверял до конца, — медленно произнес Сталин. — С Рузвельтом еще можно говорить. Но Черчилль, у него все карты крапленые. Я думаю, уже через месяц наши доблестные союзники высадятся во Франции и откроют Второй фронт. У нас не должно быть иллюзий: помощь наших союзников — это помощь не нам, а своим интересам из страха, что успехи Красной армии могут стать привлекательными для народов Европы. Они боятся, что мы первыми возьмем Берлин и можем на нем не остановиться. Есть такой сенатор в США — Трумэн, так вот он на второй день после нападения Гитлера на Советский Союз открыто заявил какой-то газете: «Если мы увидим, что выигрывают русские, мы будем помогать немцам. Если мы увидим, что выигрывают немцы, мы будем помогать русским. Пусть они убивают друг друга, а мы станем смотреть». Такая у них доктрина по отношению к нашей стране, к нашему народу. И она не поменялась. Она всегда была и будет такой. Понимаете меня? Не дай бог нам иметь дело с этим Трумэном.

Он нажал кнопку звонка. Вошел майор.

— Там собака прибежала, — сказал Сталин. — Покормите ее… У нас также не должно быть иллюзий, зачем англичанам и американцам понадобилась эта сверхмощная бомба, — продолжил он. — Разбить Гитлера? Нет. Доктрина не поменялась. Эта бомба предназначена нам. И только одно заставляет их спешить — то, что Гитлер может сделать эту бомбу первым и обрушить ее на них. В любом случае и бомба Гитлера, и бомба наших друзей, обе эти бомбы предназначены для нас. Они вонзят нам нож в спину, как только нашими руками уберут Гитлера с карты Европы. Вот с этой мыслью и должны работать наши физики, наши разведчики и наши руководители.

Он пристально посмотрел на Молотова, который сидел за столом удивительно неподвижно, глядя куда-то в стекла своих очков, и который, словно спиной почувствовав его взгляд, вдруг ожил, снял очки и двумя пальцами размял переносицу. Именно на него было возложено общее руководство советским урановым проектом.

Обремененный множеством обязанностей в качестве заместителя председателя ГКО, Молотов явно тяготился не совсем понятной ему задачей, к которой он относился с недоумением, формально. Сейчас, например, его больше волновала очередная реорганизация руководящих органов, затеянная Сталиным исключительно в целях упрочения своей личной власти: на протяжении всей войны он постоянно манипулировал крупными политическими фигурами, то ослаблял их, то усиливал, чтобы сбалансировать сферы влияния и не дать ни одному центру силы обрести самостоятельность. Молотов знал, что через неделю его лишат поста председателя Оперативного бюро ГКО и передадут его Берии. Молотов был занят выводом из войны Финляндии и Румынии, которые не вняли советскому ультиматуму и теперь должны были за это поплатиться. Ему было не до урановых котлов Курчатова. Он плохо в них разбирался.

— Работа лаборатории обеспечена государством в той мере, в какой позволяют возможности нашей экономики. Установлены производственные связи. Налажено устойчивое взаимодействие между лабораторией Игоря Васильевича, отраслевиками, профильными заводами и научными институтами. — Крупная, похожая на кувалду голова Молотова, казалось, с трудом поворачивалась на короткой шее. Можно было подумать, что он обессилен, даже истощен. Нарком иностранных дел был великолепным дипломатом. Говорил он ровно, обстоятельно, безэмоционально: — Проблема у нас с урановой рудой. Пока результаты неутешительные. Геологи ищут. По всей стране ищут. Залежи урана найдены в Киргизии, правда, в небольших количествах. Координация разведывательных работ возложена на академиков Вернадского и Хлопина. Вернадский жалуется в Управление геологии, но они ищут. Все силы брошены. Мало ее у нас. Не могут найти. Ищут.

— Хочу показать вам один документ, подписанный товарищем Курчатовым, — перебил его Сталин и протянул Молотову телеграмму. — В нем Курчатов официально обращается к Кафтанову с просьбой помочь получить пять килограммов прутьев из красной меди на Дорогомиловском заводе.

— Это не злой умысел, — заметил Молотов, прочитав телеграмму. — Такой порядок, форма.

— Порядок? — Сталин вернулся в кресло рядом с Молотовым, сел к нему вполоборота. — Если из-за этого вашего порядка мы плетемся в хвосте, теряем время, подвергаем угрозе страну, то надо менять порядок. Нам что важнее — страна или эта ваша форма? Порядок создают люди, а не Господь Бог. И если от работы Курчатова зависит судьба страны, дай ему такую форму, чтобы у всех от зубов отскакивало. Если не хотят их потерять. — Он вынул телеграмму из рук Молотова и сказал: — Давайте послушаем теперь, что скажет сам Игорь Васильевич. — Ладонь Сталина слегка покачнулась над столом: — Не надо вставать, товарищ Курчатов. С вашим ростом я буду ощущать себя пигмеем.

Губы Курчатова растянулись в вынужденной улыбке. Лицо побледнело.

— Я постараюсь быть кратким, товарищ Сталин. Не стану перечислять наши достижения: они есть, они существенные. За год мы смогли совершить прорыв в развитии работ по урану. Я подробно изложил это в докладе, который направил товарищу Молотову. Поэтому сейчас, здесь, пользуясь возможностью говорить прямо, хочу остановиться на трудностях, так как их устранение является условием успеха нашей программы. — Он отложил в сторону карандаш, который крутил в руках, словно хотел отбросить всё лишнее. — Главная проблема — это темп работы над проектом. Если темп не будет ускорен, наша работа обречена.

Лицо Сталина потемнело. В голосе прозвучало раздражение:

— Мы дали вам, товарищ Курчатов, много полномочий. Не меньше, чем Жукову на фронте. Результаты работы Жукова мы видим. Что мешает вам, с вашими полномочиями, добиваться таких же результатов на своем фронте?

Курчатов выпрямил спину, помедлил, прежде чем ответить:

— У Георгия Константиновича помимо полномочий есть несколько десятков дивизий, обеспеченных необходимой техникой и поддержкой тыла. Нам же приходится опираться в основном на свои полномочия. А этого слишком мало…

— Вы получаете всё, что требуете, — уточнил Молотов.

— В математике, Вячеслав Михайлович, о таких ситуациях говорят — условие необходимое, но недостаточное. Чтобы прямоугольник был квадратом, все углы должны быть равны девяноста градусам — это условие необходимое. Но его недостаточно — должно соблюдаться ещё и равенство сторон. Да, сегодня мы располагаем необходимой материальнотехнической базой, пригодной для решения проблемы урана. Но она недостаточна для ее решения в те сроки, о которых мы говорим. В Лос-Аламосе построены десятки лабораторий, в которых работают тысячи специалистов. А у нас? Я дорожу своими сотрудниками, их потенциал достаточен для выполнения поставленной задачи. Но это все равно что хорошо обученный солдат без оружия. Мы не требуем, Вячеслав Михайлович, мы постоянно просим — и наши просьбы не всегда находят быстрый отклик в смежных организациях, которые недооценивают значения проблемы. Неблагополучно обстоит дело с сырьем и вопросами разделения. Мы просили Институт редких и драгметаллов снабдить нас разными соединениями урана и металлическим ураном, но воз и ныне там. Я не стану перечислять все проблемные сферы — от чистого графита до строительства циклотрона в Москве, — их много. Отмечу другое. Мне дали возможность прочитать сотни страниц донесений нашей разведки по теме урановых исследований за рубежом, которые были получены, я думаю, с немалым трудом. Это очень ценные донесения. Но у меня нет технологических возможностей, чтобы проверить их хотя бы на подлинность.

— Что вы предлагаете? — спросил Сталин.

— Нужно менять схему организации работ на государственном уровне. Полномочия Лаборатории номер два должны подкрепляться незамедлительным обеспечением в полной мере ее потребностей на любых отраслевых уровнях. Требуется рывок. Его надо готовить.

— Хорошо. Мы подумаем об этом. Какой резерв времени у нас есть, по-вашему?

— Нам не известно, как далеко продвинулась Германия, но если исходить из донесений по США, то год. Много — полтора.

Сталин долго молчал, и все ждали. Потом он поднялся, медленно подошел к столу возле стены, вытряхнул трубку в круглую пепельницу, но закуривать не стал и тихо, словно про себя, произнес:

— Исходя из ваших заявлений, у меня складывается впечатление, что все наши сражения — это игра. А настоящая война нам только еще предстоит. Пока мы деремся, несем потери, где-то в тихих лабораториях выращивают зверя, который одним ударом сметет и наши армии, и наши города. Выходит, артиллерия — больше не бог войны?.. Должен ли я понимать это именно так?

Он обвел собравшихся хмурым взглядом. Все молчали. Встал Берия.

— Да, товарищ Сталин, — ответил он, — вы правильно понимаете.

Помолчав, Сталин сказал:

— Я думаю, теперь мы отпустим товарища Курчатова. Идите, Игорь Васильевич, работайте.

Когда Курчатов вышел, Сталин спросил, обращаясь к Ванину и Кузнецову:

— Как вы считаете, продолжит Гиммлер выторговывать себе послевоенную неприкосновенность путем сдачи нашим союзникам секретов немецкой бомбы?

— Всё зависит от скорости нашего наступления и наступления союзников во Франции, товарищ Сталин, — ответил Кузнецов. — Если Гиммлер увидит, что армия несет катастрофические потери, что территории уходят, то он вернется к торгу. Пока же он пытается поссорить нас с союзниками.

— Согласен с товарищем Кузнецовым частично, — поднялся Ванин. — Наши источники в нейтральных странах фиксируют активность эмиссаров Гиммлера не только по дипломатическим каналам, но и по линии разведки. Можно предположить, что прошлогодний провал переговоров Шелленберга с «Интеллидженс Сервис» в Берлине, которые мы контролировали, привел к скандалу внутри ведомства, и они притихли. Но время работает против них. И значит, им придется возобновить контакты с людьми Даллеса и Мензиса.

После долгой паузы Сталин сказал:

— Мы предоставляем разведке полную свободу действий. Любая информация будет приветствоваться. Любая. Вторая, не менее важная задача — воспрепятствовать установлению контактов между немцами и англосаксами по обмену информацией, связанной с урановой программой Гитлера. Такие контакты следует пресекать безоговорочно. Пресечь или оттянуть возможность передачи США урановых секретов немцев. Любой ценой.

Через полчаса на дачу должны были приехать члены Политбюро, и Сталин отпустил Ванина и Кузнецова, объявив для Молотова и Берии перерыв.

Берия вышел в сад. Предстоящее вступление в должности зампреда ГКО и председателя Оперативного бюро означало, что круг его обязанностей существенно увеличится: придется плотно заниматься наркоматами оборонного комплекса, тяжелой промышленности и транспорта. Он понимал: это отвлечет его от контроля за работой госбезопасности в целом и разведки в частности.

Попрощавшись с Кузнецовым, Берия удержал Ванина.

— Слышал, ты решил вернуть в игру Рихтера? — спросил Берия.

— Три группы, которые мы забросили в Берлин, были уничтожены. У нас нет и не может быть людей в аппарате РСХА. Кроме Рихтера. Его информация насчет испытаний в Белоруссии подтвердилась. Немцы бомбу взорвали. Позже, чем он передал. Но информация подтвердилась же.

— Рихтер был арестован гестапо и вышел сухим из воды, даже не потеряв в должности. Это требует убедительных объяснений. Знай, что Меркулов не приветствует его возвращение. Он не говорит нет, не говорит да, но скорее все-таки против. У меня лежит его рапорт. Я его не поддержал. Пока.

— Спасибо, Лаврентий Павлович.

— Ну, что ж, не промахнись, бригадир. — Взгляд Берии испытующе впился в Ванина, отчего тот невольно поежился. — Я не всегда смогу тебя прикрыть. Не промахнись.

В этот раз на встречу с Юнасом Виклундом пришла Мари Свенссон — рослая, голубоглазая блондинка из отдела политических связей, с недавних пор привлеченная к делам высшей степени секретности ГСБ — Генеральной службы безопасности Швеции. Ее аккуратный, вздернутый носик был усеян веснушками, на губах плавала загадочная полуулыбка, а узкие бедра, обтянутые клетчатой юбкой с умопомрачительным разрезом сзади, могли спутать речь у самого стойкого женоненавистника. Несмотря на свою легкомысленную внешность, Мари Свенссон была известна железным характером кадрового майора ГСБ и склонностью к нестандартным решениям. К тому же ей было свойственно редкое для миловидных девушек качество — полная самоотдача в работе. Не располагая досугом для выстраивания серьезных отношений, Мари имела сразу двух тайных любовников (самцов, по ее определению), с которыми встречалась раз в неделю строго по расписанию для быстрой, техничной, как она выражалась, «ликвидации физиологической обузы». Ви-клунд видел ее впервые. Будучи ценителем женских прелестей, он приосанился, набросил на себя личину сердцееда и со всей доступной ему галантностью предложил Мари придерживаться версии, будто влюбленная пара заглянула в музей насладиться великой живописью.

В последнее время «Интеллидженс Сервис», высокопоставленным агентом которой числился Ви-клунд, заметно активизировалась в Стокгольме, и поэтому встречаться с ним приходилось на нейтральной территории, дабы случайно не раскрыть тот факт, что — одновременно и в первую очередь — Виклунд был штатным сотрудником службы безопасности Швеции.

Оказалось, музей полон посетителей. Чтобы спокойно поговорить, надо было найти такое место, где было бы не столь людно. Слегка придерживаясь за локоть, галантно подставленный ей Виклундом, Мари переходила из зала в зал и с нескрываемым восхищением рассматривала полотна.

— Я не была здесь года четыре, но очень хорошо всё помню, — сказала она. — Вот на этом месте висела картина Кранаха. Где же она? А! Вон там. Они ее перевесили. Идемте посмотрим.

Они подошли к небольшому полотну, на котором за столом, уставленном яствами, была изображена молодая девушка, вложившая свою руку в ладонь богатого старца.

— «Неподходящая пара», — указал Виклунд на табличку. — Это не про нас?

— Вы не такой старый, а я не такая юная, — улыбнулась Мари.

— Кранахов было два.

— Это Старший.

— Не лучший. — покачал головой Виклунд.

— Как сказать. Мне этот больше нравится. Между прочим, — тонкий палец Мари дотронулся до виска, — я даже помню, что эта картина захвачена нами в ходе Тридцатилетней войны как трофей. Идемте наверх, там поспокойнее.

По широкой парадной лестнице, окруженной гипсовыми копиями знаменитых греческих статуй, они поднялись на второй этаж. Виклунду очень хотелось прижать руку девушки к своему боку, но не получалось — Мари едва касалась его локтя. В залах шведского искусства и правда почти никого не было.

— Никогда не понимала, почему наша живопись ценится меньше, чем французские импрессионисты или тот же Гойя? По мне, так Валландере и Линдман колоритнее Ренуара с Мане, а портреты Рослина ничем не хуже — а даже ярче, выразительнее! — какого-нибудь Пуссена с его тусклой манерностью.

— Зачем сравнивать портрет и пейзаж? — улыбнулся Виклунд.

— Я сравниваю экспрессию и страсть.

— Есть искусство всечеловеческого объема, а есть созвучное какой-то определенной нации. Уверяю вас, даже эвенки задаются такими вопросами. Ответ очевиден. В вас говорит шведский патриотизм.

— А это совсем не плохо. — Мари говорила быстро, энергично, внезапно останавливалась, словно домысливала сказанное, и продолжала с большей уверенностью. — Нас винят в холодности, потому что мы северные, но посмотрите на Амалию Линдгрен. Как просто, ясно и вместе с тем глубоко! Какая гармония в деталях! Какая легкая кисть! И где тут холод, я спрашиваю? Только ни слова о том, что женщинам нечего делать в искусстве и наше место — Kinder, Kirche, Kuche. Я вижу ироничный блеск в ваших глазах. — Она повернула к нему лицо: — Поговорим о деле?

— Конечно. Ведь мы с вами для этого встретились. К сожалению.

— Юнас, — тихим голосом сказала она, осмотревшись, — вы, конечно, знаете, что в «Интеллид-женс Сервис» не прочь восстановить диалог с Шел-ленбергом по урановой программе рейха.

Виклунд поднял брови в знак согласия.

— Наши боссы посовещались и пришли к такому выводу, — продолжила она. — СИС может выйти на Шелленберга по-разному. Есть сложный путь — через его доверенных лиц в нейтральных странах, включая нашу. Тем более что сам Шелленберг делал такие попытки. Это чревато оглаской: подобные контакты трудно будет скрыть. Пойдемте, не будем стоять на месте.

На этот раз Мари взялась за локоть Виклунда покрепче.

— С другой стороны, Шелленберг — это Гиммлер, а с Гиммлером говорить никто не хочет. Конечно, англичане сумеют преодолеть любое моральное препятствие, если увидят выгоду, тем более если выгода связана с урановой гонкой, однако секретность таких переговоров будет беспрецедентной. Да и для Шелленберга участие в них представляет собой смертельную опасность. Они опять остановились.

— Понимаете, наши очень не хотят, чтобы тема германской урановой бомбы оказалась вне поля внимания ГСБ Швеции. Мы не против, чтобы эта информация попадала к англичанам или американцам, но хотим как минимум ознакомиться с ней — и лучше всего заранее.

— Понимаю, — кивнул Виклунд. — А еще лучше, если эта информация придет к англосаксам от нас, так? Швеция думает о будущем. Понимаю.

— Но есть и другой путь, насколько мне известно.

— Вам? — Виклунд не мог оторвать глаз от ее губ. Девушка была не столько красива, сколько чарующе привлекательна, а это зачастую действует посильнее красоты.

— Нам. Не придирайтесь к словам, Юнас. Я просто пытаюсь собраться с мыслями. К сложившейся ситуации неприменимы стандартные методы. Нам было бы выгодно, чтобы Шелленберг воспользовался контактом, который уже начал действовать через сеть, связанную с отелем «Адлерхоф». Идемте, идемте.

— Вы с ума сошли, — шепотом воскликнул Ви-клунд. — Контакт с Шелленбергом был утрачен из-за провала Хартмана. Да, ему удалось предупредить СИС — радиста, связных, — но все они лежат на дне. Там голову поднять никто не смеет, и бог знает, сколько это продлится. Да и Шелленберг, я думаю, вряд ли решится на новую попытку. Судя по всему, их раскрыло гестапо, а с этими ребятами и Шеллен-берг шутить не станет.

— И тем не менее. Поймите, это не моя прихоть. Простая логика. И для СИС, и для Шелленберга самый короткий путь — вновь обратиться к услугам Хартмана, который по-прежнему находится в Германии. Но главное, этот путь — единственный, позволяющий нам полностью быть в курсе переговоров Шелленберга и СИС. А лучше — наших переговоров под вывеской СИС. Так лучше. Хартман должен найти возможность возобновить контакты с людьми Шелленберга.

— О чем вы говорите? С Хартманом нет прямой связи.

— Знаем, Юнас. Поэтому я здесь, с вами.

— Нет, нет, дорогая моя. Нет, это исключено.

Я едва избежал ареста. В Хартмана стреляли. Я не могу поехать в рейх. Меня сразу заберут в гестапо. Я и здесь-то не чувствую себя в безопасности.

— Вы зря опасаетесь. «Адлерхоф» — шведский. Он по-прежнему открыт. Вам гарантирована дипломатическая неприкосновенность.

— Плохо вы знаете гестапо. Да и с Хартманом после всего, что произошло, никто, кроме Мюллера, разговаривать не станет.

— Но вы эмиссар СИС. Вы. Вам надо ехать, чтобы разобраться на месте.

— Даже не думайте.

— Насколько нам известно, и СИС рассчитывает на вас.

— Нет, нет и нет. Именно это я скажу своим друзьям в СИС. И то же самое передайте в ГСБ. Я не самоубийца. К тому же у меня и здесь дел невпроворот.

— Ну, что ж, так и передам… Я вас понимаю.

— Вот и замечательно. Попробуйте вытащить Шелленберга в Цюрих. И там я готов встретиться с ним от имени СИС хоть завтра. Вот так.

— Как бы там ни было, мы просим вас сообщить в СИС о целесообразности именно такой схемы взаимодействия с Шелленбергом.

Некоторое время они прогуливались по залам музея, переговариваясь о том о сем. Задержались возле окна, в котором за пеленой снегопада были видны Королевский дворец и белые льды залива. Звонко хлопнула дверь, кто-то рассмеялся. Виклунд схватил Мари за плечи.

— Спокойно, — прошептал он, — не оборачивайтесь. Какая-то подозрительная группа сзади. — Он привлек ее к себе: — Раз уж мы влюбленная пара.

И Виклунд впился губами в сочные губы Мари, которая позволила ему проникнуть в рот с поцелуем. Но через секунду ее зубы намертво стиснули его язык. Глаза Виклунда полезли из орбит. Он что-то невнятно промычал. Мари разжала зубы. Виклунд отступил на шаг, выхватил из нагрудного кармана носовой платок и стал промокать кровоточащий язык, не сводя изумленного взора с девушки, которая с ласковой улыбкой расправляла складки на своей кофточке.

— А вообще, цена любой картины зависит от аукционного оценщика, — пробормотал Виклунд, с трудом ворочая языком. — Всего хорошего, фрёкен Свенссон.

Ночью Майеру снились танки, почему-то свои, «тигры». Их гусеницы медленно и неотвратимо наползали на его ноги, вдавливали их в землю, ломали грудь, приближались к лицу. Он вывалился из кошмара, мокрый от пота, задыхающийся, когда часы показывали начало пятого. Долго сидел на краю кровати, курил, смахивая липкие капли с кончика носа. Постепенно пульсирующая боль в затылке сменилась головокружением. Майер скрыл от Шел-ленберга обстоятельства своего ранения в полевом штабе под Москвой, когда разрыв танкового снаряда русских отправил его в госпиталь с тяжелой контузией. По правде говоря, тогда он не посчитал это серьезным увечьем, но последствия сказались уже через год.

Секундная стрелка на часах стучала все сильнее и сильнее. Майер зажал уши ладонями, но ее маршевый шаг никуда не пропал и только усилился, заполнив голову гулким, ритмичным звоном.

Больше он не уснет. Уже под утро он пройдет в кухню и выпьет две рюмки водки. Затем сварит крепкий кофе и будет неподвижно сидеть за столом, дожидаясь, когда в заиндевевших окнах соседнего дома забрезжат огоньки свечей. Тогда он встанет перед зеркалом, сделает пару глубоких вдохов и возьмет себя в руки. Медленно, вдумчиво побреется, осторожно проводя лезвием по шраму на подбородке, умоется ледяной водой, зачешет назад влажные, светло-русые волосы, одернет мундир с красной лентой Железного креста 2-й степени в петлице и, натянув сапоги, крепко притопнет ими по полу. Ровно в половине седьмого он выйдет из дома.

По раскинутой на всю улицу снежной шкуре, с яблочным хрустом проминавшейся под ногами, уверенным, твердым шагом Майер шагал к гаражу, где стоял его служебный «опель». Полы плаща хлопали по коленям. Было еще темно, но по всему ощущалось, что рассвет уже близок. Утренний холод кусал щеки, в морозном воздухе витали ароматы остывших очагов и свежеиспеченного хлеба. Вчерашние бомбардировки не задели его квартал.

Из тени полуобвалившейся арки навстречу Майеру вышел офицер в зимнем пальто с меховым воротом, с тростью в руке. Майер приложил руку к фуражке и прошел мимо.

— Оберштурмбаннфюрер?

Майер остановился, секунду помедлил и обернулся.

— Оказывается, мы с вами в одном звании. Я знаю вас как Грубера. Но вы Майер. Я не ошибся?

Майер не поверил своим глазам. Прямо перед ним, живой и, очевидно, здоровый, разве что заметно похудел, стоял Франсиско Хартман, о котором в ведомстве Шелленберга вслух не вспоминали. Рука Майера сама потянулась к кобуре.

— Не надо, — покачал головой Хартман и указал глазами на противоположную сторону улицы, где на обочине замер старый фургон с красным крестом на крыльях. Фары машины мигнули, из водительского окна высунулось дуло автомата. Майер опустил руку.

— Будьте благоразумны, — сказал Хартман, — не стоит делать резких движений.

В глазах Майера полыхнул гнев.

— Вы сумасшедший или идиот, Хартман, — процедил он сквозь зубы. — Как вам хватило наглости объявиться здесь? Вам, русскому агенту. Надеюсь, для вас не будет новостью, что все донесения, которые мы вам предоставили, были продублированы советской пианисткой в Нойкельне? Вас раскрыли, и что я вижу? Вместо того чтобы сидеть в погребе, вы разгуливаете по Берлину! — Ни теперь, ни после Майер так и не дал себе отчета в том, что сболтнул лишнее. Но Хартман его услышал. Ему несказанно повезло: он получил несколько секунд, чтобы проанализировать сказанное Майером.

— Сумасшедший и идиот — это одно и то же, — задумчиво уточнил он. — Что касается советской радистки, то вы не забыли, что «Интеллидженс Сервис» — британская организация, а Британия — пока еще союзница СССР? Конечно, не все наши интересы совпадают, но обмен информацией между разведслужбами — не такая уж редкость. Будем справедливы, ваши донесения не имели высокой ценности, да вы и сами это прекрасно понимаете, поэтому мы обменивали их на что-то более существенное из того, что могли предоставить русские. А русские, в свою очередь, получали вашу полупустышку. Или вы хотели, чтобы СИС полностью прекратила работу на этот период?

— Но нам об этом не было известно.

— Даже в минуты откровений разведки делятся не всеми подробностями своих интимных похождений. И давайте прервем этот стон о продажной любви, тем более что в наших делах, как вам должно быть известно, другой не бывает. У нас мало времени. Чтобы не задубеть здесь от холода, я буду краток.

— Вы будете кратки? — ошеломленно повторил Майер, и пар изо рта на мгновение окутал его лицо.

— По возможности. — Хартман будто не замечал возмущения, душившего Майера. — Еще летом мы установили ваш адрес, поэтому мое появление не должно вас удивлять. Да, гестапо смешало нам карты. Но прошло много времени, и мое руководство поручило обратиться к господину Шелленбергу с предложением возобновить наш разговор по известному направлению. Он вправе не доверять мне лично, но СИС, за которой стоят Англия и, в известном смысле, американцы, — единственная пригодная для переговоров сила, когда речь заходит о шефе СД. Особенно после провала покушения на «тройку» в Тегеране. Передайте это оберфюреру. И добавьте, что моя персона в качестве контактного лица утверждена высшей инстанцией СИС. Слишком много мы знаем друг о друге. Нам будет трудно разойтись. — В голосе Хартмана прозвучали нотки угрозы. — Не думаю, что мой арест гестапо — в интересах господина Шелленберга и тех, с кем он согласовывает свои действия. Так ему и скажите. И вот еще. Завтра я буду ждать вас здесь в это же время, в шесть тридцать три. Вы принесете мне ответ Шелленберга. Если ответ будет «да», то встретиться мы предлагаем не в Берлине, а в Цюрихе — либо с самим оберфюрером, если такое возможно, либо с его доверенным лицом. Например, с вами. Это деликатная тема, поэтому люди вроде фон Гогенлоэ, засветившие ваши намерения во всех салонах Берна и Стокгольма, сюда не подходят. — Его рука в черной перчатке описала круг возле носа. — Говорят, в Цюрихе мало что изменилось — подают отличные устрицы с холодным мозельским. Детали обсудим позже. Хайль, оберштурм-баннфюрер.

Хартман быстро пересек улицу, запрыгнул в кабину фургона, и машина исчезла за поворотом.

Новость, принесенная Майером, вогнала Шел-ленберга в глубокую задумчивость. О Хартмане к этому моменту все как будто забыли. События на Восточном фронте развивались столь стремительно, что заниматься сбежавшим шпионом, который не то умер, не то остался жив, у гестапо не было ни сил, ни желания — тем более что русская сеть, судя по эфиру, была ликвидирована. В полицейских участках по-прежнему пылились его фото, но на них все реже задерживали взгляд.

Утром за завтраком жена вдруг сказала, глядя, с каким раздражением он пытается срезать верхушку яйца: «Милый, чтобы скорлупа не попала внутрь, требуется резолюция высших сил. Всё будет так, как должно быть. Не трать свой гнев понапрасну». Посмеиваясь над окружением Гиммлера, потакавшим его мистицизму, сам Шелленберг верил в готовность Судьбы соответствовать его намерениям. Поэтому то, что сообщил Майер, было воспринято им как, возможно, недостающее звено в цепи решений, способных обеспечить спасение либо Германии, либо системы, либо его лично.

Шелленберг размышлял. Конечно, можно было бы проигнорировать предложение Хартмана — правда, тогда придется его ликвидировать (с этим легко справится Майер), — и продолжить свой путь к гильотине. Русские вот-вот выйдут на границы рейха и вряд ли на них остановятся. Англосаксы подгрызают вермахт с юга, но так будет не всегда — им придется в полной мере войти в игру. Пока этого не произошло, руководство Великобритании и США оказалось атаковано многочисленными посланниками рейха с предложением всевозможных вариантов сепаратного мира, которые если и рассматривались, то без особого интереса. Шелленберг внимательно ознакомился с итогами Тегеранской встречи лидеров «Большой тройки», на которой они кое-как поделили послевоенный мир, а Рузвельт предложил разделить Германию на пять государств. Но главное: Сталин, Рузвельт и Черчилль договорились об открытии Второго фронта в течение мая будущего года. Фиаско Гитлера стало для Шелленбер-га очевидным.

В этой связи отбросить Хартмана было бы недальновидно. Единственным упреком к нему следовало считать обвинение в сотрудничестве с русской разведкой. Однако можно было временно принять его объяснение, и если все, что сказал Хартман, правда — а это похоже на правду, — то тогда апробированный канал связи с западными союзниками мог быть задействован вновь.

С Шелленбергом, ассоциировавшимся с Гиммлером, и так не желали договариваться — помимо работы в высшем эшелоне СС ему не забыли инцидент в голландском Венло, когда в ноябре 1939-го при его прямом содействии были захвачены и вывезены в рейх два агента СИС. Теперь к этому добавилось провальное покушение на «тройку» в Тегеране, о котором упомянул Хартман. Координацию операции «Длинный прыжок» поручили шефу Главного управления имперской безопасности Кальтенбруннеру. Он привлек к ней оберштурмбаннфюрера Скорце-ни, начальника секретной службы в VI отделе РСХА, который возглавлял Шелленберг. Судя по словам Хартмана, никому в СИС дела не было до того, что Шелленберг имел весьма косвенное отношение к диверсионной деятельности — покушения на премьер-министра не простят никому, пусть и косвенного. Они взяли радистов, готовивших плацдарм для высадки диверсионной группы, затем и всю вскормленную Канарисом агентурную сеть в Тегеране, и бог знает, что им там наболтали.

Не говоря уж о том, что с каждым днем закулисные шашни с противником в принципе становились все более проблематичными. Еще в августе, после высадки союзников на Сицилии, в Сантандере, при посредничестве испанских дипломатов, тайно встретились шеф абвера Канарис, директор «Интеллид-женс Сервис» Мензис и глава Управления стратегических служб США Донован, чтобы обсудить три вопроса: условия перемирия на западе, продолжение войны на востоке, устранение Гитлера. Подробная информация о прошедшей встрече легла на стол Шелленбергу. Это сильно задело его самолюбие. Правда, последствий переговоров в Сантандере не было. Разведка донесла: Донован получил резкий окрик от самого Рузвельта, что стало сигналом и для Мензиса — ведь Черчилль уж тем более не погладит его по голове. Это был полноценный крах. Шеф СД не дал хода этой информации и положил ее под сукно, рассчитывая воспользоваться ею впоследствии.

Шелленберг понимал: его веса недостаточно для контактов с англосаксами. С ним, ближайшим сотрудником Гиммлера (а Гиммлер — это лагеря, истребление евреев, гестапо), станут говорить лишь в том случае, если круг предложенных тем будет уникальным. Исключительно уникальным. Это значило, что торговаться возможно, имея в портфеле только одно — урановую программу рейха, на которую они уже клюнули. Единственное, что заставит считаться с ним и даст право выдвигать условия, сыграв на противоречиях союзников. И следовательно, отмахиваться от услуг Хартмана — нецелесообразно.

Шелленберг нажал кнопку вызова секретаря. Тот проник в кабинет столь бесшумно, что Шелленберг вздрогнул, обнаружив его возле себя.

— Пригласите ко мне Майера, — раздраженно бросил он.

Несмотря на ночные бомбардировки прошедших двух дней, на разрушенный Шарлоттенбург и сметённые кварталы Трептов, Тиргартен, Кёпеник, несмотря на острую нехватку самых простых продуктов и выгребание из-под завалов погибших и раненых, в городе тем не менее ощущалась предрождественская суета. Людям хотелось праздника даже в такой, бумерангом к ним вернувшейся катастрофе, даже в общественных домах, госпиталях, на дымящихся развалинах.

Вот уже битый час Мари Свенссон кружила по Берлину на стареньком «БМВ-320», принадлежавшем отелю «Адлерхоф», пытаясь пробиться к озеру Литцензее, что на западе города, через улицы, заваленные грудами кирпича от рухнувших стен и перекрытые полицией порядка. Серые, укутанные грязными шинелями фигуры пленных сонно копошились в руинах, окоченевшими руками они растаскивали камни в стороны, что-то выкрикивали простуженными голосами на непонятных языках, грелись возле бочек с горящим в них мусором. Раз за разом Мари перенаправляли в объезд, пока пожилой шуцман не посоветовал ей обойти пострадавший район вдоль Ландвер-канала.

Когда наконец она добралась до Нойе Кант-штрассе, которая вывела ее к Литцензее и примыкавшему к нему парку, часы показывали четверть пятого, то есть она опоздала на сорок минут. Мари дважды обогнула парк и с облегчением разглядела из окна автомобиля сидевшего на третьей скамейке от входа мужчину в военной форме.

Хартман готов был ждать ее еще столько же и даже больше. Спустя три месяца после бегства совладельца «Адлерхофа» и по совместительству агента «Интеллидженс Сервис» Юнаса Виклунда, которому, по правде говоря, ничего серьезно не угрожало, появление в Берлине эмиссара шведской службы безопасности было воспринято Хартманом как манна небесная. Все это время после тяжелого ранения он приходил в себя на ферме, принадлежавшей дяде Андреаса, единственного оставшегося в живых участника советской группы нелегалов. Единственного, кроме самого Хартмана, который не только остался без связи с Москвой, но, в результате возникшего к нему интереса со стороны гестапо, очевидно, утратил и доверие Центра. Что касается взаимоотношений с СИС, с которой он сотрудничал под контролем Виклунда и, следовательно, шведской ГСБ, здесь также установилось глубокое затишье. Остатки британской агентурной сети затаились и ждали хоть каких-то указаний с острова, а их всё не поступало, словно про них совсем забыли.

Припорошенная свежим снегом тропинка в парке была усеяна звездочками птичьих ног. Внезапно в серо-синих облаках проглянуло холодное солнце, и голые кроны деревьев окрасились золотистым блеском. Стояла удивительная тишина, изредка нарушаемая хриплым карканьем ворон в вышине да плотным хрустом снега под ногами.

— Майер сообщил Шелленбергу о нашем предложении. Как я и предполагал, Шелленберг за него ухватился.

Хартман медленно шел по тропинке, оставляя за собой следы сапог с круглой ямкой от наконечника трости.

— Насколько велика вероятность, что он сохранит интерес к нашему каналу и к вам в качестве контактного лица? — спросила Мари, которая шла рядом, кутаясь в демисезонное пальто, ошибочно выбранное ею не по погоде.

— Шелленберг самонадеян, осторожен, но у него нет иного выхода. Получается этакий спасительный шантаж. Как умный человек он, конечно, понимает, что колесо истории покатилось вспять и надо что-то делать, чтобы не угодить под него. Это с одной стороны. С другой — он боится. Если в рейхе прознают о его миротворчестве, он не проживет и часа. А с третьей — он понимает: мне известны такие подробности его прошлых усилий, за которые ему снесут голову в пять раз скорее. Наконец, это шанс. Для разведчика шанс — уже полдела. Так что предложенный ему вариант, по-моему, идеальный.

— Боюсь, Франс, наша беседа не может быть долгой. Давайте по существу.

— По существу… — Хартман остановился, закурил. Протянул пачку Мари. — Хотите? Нет?.. По существу, Шелленберг согласится на контакт в Цюрихе. Однако не сейчас, а когда решит, что это возможно. А пока он готов держать связь через Майера. Обозначил места встреч с его людьми, если понадобится, и систему знаков. О готовности к контакту в Цюрихе нам станет известно по откинутой занавеске в кухонном окне квартиры Майера. Тогда и будем договариваться. Вот так пока. Вот так.

Мари смахнула снег с еловой ветки и сказала:

— Хочу еще раз обратить ваше внимание: местная ячейка СИС не должна знать об игре с Шеллен-бергом. Шелленберг, в свою очередь, должен быть уверен, что имеет дело с СИС. А место СИС займет наша Служба безопасности. Разумеется, мы поделимся с ними, когда придет время извиняться за дружбу с нацистами.

— Конечно, — понимающе склонил голову Хартман. Для него было очевидным, что по нынешним временам такая информация может стоить дороже золотого запаса страны.

Накануне отъезда в Берлин с Мари встретились шеф ГСБ Хальгрен и начальник контрразведки Лундквист. Похожий на лемура и такой же медлительный, Хальгрен тогда сказал: «Сейчас все охотятся за урановой бомбой Гейзенберга. Видимо, в Лос-Аламосе не всё идет гладко. Для нас важно, чтобы информация Шелленберга раньше времени не попала в руки американцев. Ее источником для них должны стать мы, а не «Интеллидженс Сервис». В нужное время и в нужных для нас объемах».

Помня это, Мари посчитала важным заметить:

— А СИС, между прочим, колеблется. Черчилль категорически не желает контактировать с немцами. Тем более — с людьми из СС.

— Замечательно. — практически безразлично отреагировал Хартман. Он понял, что информация от шефа СД пока будет концентрироваться в Стокгольме. «И это хорошо, — подумал он. — Это даст нам фору по времени».

Мари мягко дотронулась до его руки. Ей определенно нравился этот уравновешенный, умный, сильный человек.

— А вам идет форма оберфельдарцта.

— Звание, конечно, преувеличено, — улыбнулся Хартман, — зато и вопросов меньше. Я ведь, знаете, врач по первому образованию. Терапевт второй категории. Такое совпадение. — Он протянул ей руку. — Сколько вы пробудете в Берлине, фрёкен Мари?

— Неделю. Нужно разобраться с делами отеля вместо Виклунда. Все-таки теперь я его заместительница не только по линии СИС.

— Жаль, очень жаль, что мы не сможем с вами хотя бы поужинать.

Мари осторожно, чтобы не обидеть, вынула руку из его ладони.

— Жаль, — согласилась она. — Надеюсь, это — предложение, от которого я не захочу отказаться. Увидимся, Франс, обязательно увидимся.

Машина Мари пронеслась вдоль ограды и скрылась за поворотом, а Хартман долго еще сидел на скамейке, осмысливая произошедшее. Иногда ожидание требует от человека не меньше мужества, чем поступок. Хартман устал от существования в вате бездействия, когда страна, приютившая его сына, в одиночку билась с объединенными германской свастикой армиями Европы. В октябре был взят Смоленск. Войска Красной армии освободили Киев. Месяц назад — Гомель. А он ворошил сено на ферме родственника Андреаса.

Получив задание от шведов, Хартман задумался: как поступить в отсутствие связи с Москвой, которая всегда настороженно относилась к несогласованным действиям?

В итоге он пришел к выводу, что, если он устранится, сверхценная информация по урановой бомбе рейха пойдет в любом случае, но тогда — мимо него, а следовательно, и мимо советской разведки. Он должен быть внутри процесса — только так можно владеть данными досье Шелленберга, ближе всех в руководстве СС стоящего к урановым разработкам, а также, возможно, и влиять на их распространение.

Ясно одно — необходимо восстановить связь с Москвой. Но как?

Шелленберга с души воротило от назидательного аскетизма Гиммлера, с этим его «Мое величайшее желание — умереть бедным», с тоскливой рыбной похлебкой на обеденном столе, с мелочным анализом расходов на общественный транспорт посыльного, с голыми стенами в рабочем кабинете и стремлением видеть в скромности доблесть, а в доблести — безымянный героизм самодостаточного арийца. Само собой разумеется, Шелленберг, как актер, в тысячный раз играющий одну и ту же роль, изображал абсолютное понимание моральных пристрастий своего шефа и тщательно скрывал беззаветную любовь к ресторанам с изысканной кухней и роскошным апартаментам.

Вот и этот шестидесятиметровый барак в селе По-сессерм, что в окрестностях ставки рейхсфюрера «Хох-вальд», высокопарно именуемый полевой штаб-квартирой, казалось, должен был стать для всех его посещающих немым укором в нескромности и мотовстве.

В кабинете врач-мануальщик рейхсфюрера Феликс Керстен проводил лечебный сеанс страдающему желудочными коликами Гиммлеру. Шелленберг мерял шагами скрипучий коридор, останавливался, нетерпеливо тряс коленом, бросал взгляд на часы и, вздохнув, продолжал свой бессмысленный путь из одного конца коридора в другой.

Наконец, спустя час посвежевший рейхсфюрер бодрой походкой вышел из кабинета. За ним показался взмокший толстяк Керстен, на ходу вытирающий руки полотенцем.

— А, оберфюрер! — воскликнул Гиммлер. — Я ждал вас вечером.

— Простите, рейхсфюрер, вечером мне надо быть в Берлине. Самолет через три часа.

— Хорошо. Проходите в кабинет. Я буду через одиннадцать минут. — Он направился в ванную комнату, на ходу завершая разговор с доктором: — В современной терапии, мой дорогой Керстен, все глубже укореняются натуральные методы лечения. Это естественно, ведь мы часть природы. В омовении колен Кнейппа есть что-то раннехристианское. Сам ритуал способствует выздоровлению. Я пользуюсь его методом, хотя не люблю холодной воды. Закончим наш разговор в другой раз.

Шелленберг молча поздоровался с Керстеном и вошел в комнату, больше напоминающую казенное присутствие, чем кабинет второго человека в рейхе. Врач последовал за ним, чтобы забрать свои вещи.

— Рейхсфюрер хорошо выглядит, — сказал Шел-ленберг, усаживаясь в кресло. — Ваше искусство творит чудеса. Не могли бы вы посмотреть мою супругу? У нее часто болит голова.

— Конечно, господин Шелленберг. Возможно, это мигрень. Сейчас это распространенное явление. Нервы, бомбежки. Плохое питание. Да и вам бы поменьше курить.

— А, — махнул рукой Шелленберг, доставший сигареты, но вовремя вспомнивший, что Гиммлер категорически не приемлет курение, кроме послеобеденной сигары. — По мне, так это лучшее лекарство от мигрени. Что нам осталось? Сигарета, рюмка коньяка. Боюсь сказать об этом своей жене.

Ровно через одиннадцать минут Гиммлер появился в дверях в зимнем мундире и сапогах. Шелленберг встал.

— Сидите, оберфюрер, — сказал Гиммлер и сел в кресло напротив. — Так что привело вас в Ангербург?

Шелленберг украдкой взглянул на часы.

— Здесь рядом разведшкола абвера. Хочу выбрать пару человек для заброски в Англию и кого-то — за линию фронта к русским. А заодно прибрать к рукам это заведение.

— Канарис согласится?

— Адмирал деморализован. У него возникло много свободного времени. На Тирпицуфер его видят все реже. Он постоянно торчит в своем особняке на Бетацайле. Молится в церкви.

— В церкви? Молится?

— Да, он греческий католик. Чуть что, едет в Испанию. Там, в Альхесирасе, у абвера филиал. Говорят, он много времени проводит на кухне. Готовит. Он хорошо готовит, между прочим… Зачем ему эта школа?

— Вермахт держится за военную разведку зубами.

— Но он не умеет ею распорядиться, — возразил Шелленберг. — Дивизию «Бранденбург» бросают в бой как обычное воинское соединение. Вмешайтесь, рейхсфюрер.

Гиммлер задумчиво постучал ногтем указательного пальца по передним зубам.

— Вы на верном пути, Шелленберг. Вся военная разведка представляет собой дублирующий орган СС. Смысла в ней мало. Настало время предельной концентрации физических и моральных сил. Только крепкий кулак сможет противостоять натиску врага. Ведомство Канариса решительно обветшало. Мы вдохнем в него дух СС.

Мысленно Шелленберг поморщился от барабанных фраз, указывающих не столько на решимость, сколько на растерянность перед надвигающейся угрозой. Он посчитал, что сейчас самое время перейти к делу, которое привело его в Посессерм.

— Вы помните, я вам говорил, рейхсфюрер, о предложении СИС продолжить разговор, прерванный прошлым летом, — осторожно начал Шеллен-берг.

— Ах, вы об этом, — флегматично фыркнул Гиммлер. — Я мог бы догадаться.

— Позволю себе напомнить, что, проанализировав наше положение, мы согласились с целесообразностью принять это предложение.

— И что же?

— Прошло два месяца. Мы молчим, рейхсфюрер.

— Вы знаете мою позицию. Через две недели пройдет испытание установки Гейзенберга. Взорвем ее и после посмотрим. Если рейх получит эту бомбу, не понадобятся никакие переговоры.

— Но согласитесь, нам надо быть готовыми к любому развитию событий, — мягко возразил Шел-ленберг. — Самое дорогое, что сейчас есть, — время. Начав разговор с англичанами, мы получим резерв времени. И распорядимся им по своему усмотрению.

— Вы готовы рисковать головой, Шелленберг? — резко оборвал его Гиммлер.

— Только ради спасения Германии.

— Будьте скромнее. Не ассоциируйте свою голову с Германией.

— О своей голове я даже не думал, рейхсфюрер.

Гиммлер поерзал в кресле. Сменил позу, положил ногу на ногу.

— Не знаю, Вальтер, по-моему, это слишком рискованная игра.

— Видите ли, рейхсфюрер, — Шелленберг машинально вынул и сразу убрал обратно в карман пачку сигарет, — с каждым днем у нас остается меньше возможностей быть услышанными. В ближайшее время, вероятнее всего в июне, на севере Франции союзники начнут наступление, и мы окажемся зажатыми между двух фронтов. С нашим стремительно тающим потенциалом сколько мы сможем продержаться? При этом ни Черчилль, ни Рузвельт не горят желанием вести диалог с Германией, тем более — с нами.

— А чем мы хуже какого-нибудь Канариса?

— Буду с вами предельно откровенен. Они не простят СС лагерей и решения еврейского вопроса в том виде, в каком мы его осуществляем. У них идея — судить.

На последних словах Гиммлер вскочил и стал кружить по кабинету, размахивая руками. Он был в гневе.

— Вот это мне нравится! — вскрикнул он. — Нас собираются судить! Кто? Кто собирается нас судить? Англичане? Уж не те ли самые англичане, которые перебили всех индейцев на континенте, захватили их земли, после чего назвали себя американцами и объявили благочестие высшей добродетелью? В Тасмании они подчистую истребили племена дикарей! А буры? Почему никто не говорит о бурах? Двести тысяч женщин и детей согнали в лагеря и уморили голодом! Эти англичане собрались нас судить? А почему не поляки с кучей трупов русских военнопленных в своих лагерях? Мы не забыли им резню мирных немцев в Бромберге! Может, еще и французы, которые устроили такую бойню в Алжире, что волосы встают дыбом? Вы знаете, что они вытворяли? Они наполняли людей водой и прыгали на них, чтобы вода вышла изо всех отверстий. А еще сажали на стекло, снимали скальпы, катали по ковру из шипов. Вот чем они занимались! Да уж если на то пошло, это мы должны устроить им суд! — Внезапно он успокоился, точно сдулся, и сел за стол. — Им не нравятся наши исправительные лагеря. Евреи, между прочим, живут в них на всем готовом. Их кормят, им выдают одежду. Мы над ними не измываемся просто так, как французы над алжирцами. Если бы не упорство фюрера, я дал бы им работать. Мне никогда не нравилась программа уничтожения еврейского народа. Помните, мы были готовы отдать их любой стране, которая пожелает их принять. Отказали все! Англия, Франция, Бельгия, США, Австралия! Все! Поляки запретили въезд евреям с польскими паспортами! А Бонне? Предложил рассмотреть меры для предотвращения их прибытия во Францию! Тогда мы захотели переселить их всех на Мадагаскар. Но фюрер был неумолим. Он сделал свои выводы, к которым его подвели все эти праведники. Нет, мы не лучше — но и не хуже их. Мне не в чем оправдываться. Я солдат, и приказ для меня не пустой звук.

— Вы правы, рейхсфюрер, — согласился Шеллен-берг. — Но ни один вор не станет ловить себя за руку. А вот заклеймить другого, чтобы отвести от себя…

Гиммлер отрицательно покачал головой:

— Нет, Шелленберг, нет, нет. Воздержимся пока от ваших контактов. Слишком рискованно. Слишком преждевременно. Не всё потеряно, не всё. Вчера наша авиация нанесла грандиозный удар по Лондону. Послушаем Гейзенберга. Сделаем выводы. Я приказываю остановиться.

Зазвонил телефон. Гиммлер снял трубку. Лицо его просветлело.

— Гудрун? Да, девочка моя, я не в Берлине. Работа, милая. Ты получила брошь, которую я тебе выслал? Нет? Разве ты не видела дядю Альберта? Сходи к нему, он остановился у Брюхнеров. Брошь у него. Что? Математика? Девочка моя, математика очень важная наука. Я хочу гордиться тобой. Ничего страшного. Мы разберемся вместе.

Шелленберг встал, поднял руку, прошептал: «Хайль», — и пальцами показал, что уходит. Гиммлер, не отрываясь от телефона, махнул ему на прощание.

Всё время перелёта из щелей видавшего виды «юнкерса» отчаянно дуло. Шелленберг, как ни кутался в генеральское пальто, основательно простыл. На аэродроме ему доложили, что некий капеллан, которого вызывает в Берлин военный викарий, просит взять его на борт. Шелленберг удивился и разрешил (капелланов в войсках почти не осталось, а в СС не было никогда) и, пока летели, с дремотным любопытством развлекался излишне словоохотливой болтовней немолодого, коренастого священника в мешковатой, застиранной форме гауптмана с католическим крестом на цепочке. Французский коньяк, предложенный Шелленбергом, чрезмерно развязал ему язык.

— А теперь, господин оберфюрер, положение сильно изменилось. В эти выходные с позволения нашего командира Вернера Курца я провел три мессы в польской церкви — и одну с причастием, вот так. И знаете, сколько пришло военных? Почти все, кто узнал. Год назад многие смеялись надо мной, спорили. Меня, видите ли, даже побили. А теперь? Через грязь и кровь Восточного фронта они все-таки пришли к Богу. Они очистились. Вот так. Им стало тяжело нести этот груз в темноте и одиночестве. Видите ли, когда я отпевал их товарищей на краю братской могилы, никто не остался равнодушен к Всевышнему. — Его пальцы с въевшейся под ногтями чернотой возбужденно шевелились, словно ему не хватало слов.

— Разве идея национал-социализма не светит им, как путеводная звезда? — удивился Шелленберг.

— Конечно, мой господин. Но это здесь, на земле. А там, в бесконечном пространстве посмертного существования?.. Когда смерть близко, люди припадают к стопам Господним. Вот так, видите ли.

— Но что они могут знать, простые солдаты?

— Человеческая мудрость, — лицо капеллана на мгновение озарилось краской безумия, — определяется не количеством знаний, а масштабом понимания.

— Вы отпускаете грехи всем? А как быть с теми из них, кто, скажем так, исполняет преступные приказы?

— Я отпускаю грехи всем, кто раскаялся. Но им надо понимать, что никогда и нигде преступные приказы не оправдывали их исполнителей. Вот… Как там в Писании-то? — Слезящиеся глазки уставились в потолок. — «Не следуй за большинством на зло и не решай тяжбы, отступая по большинству от правды». — Очередная рюмка с коньяком отправилась в рот. — Чего уж тут скажешь-то? — развел руками капеллан.

Когда самолет приземлился, Шелленберг был мрачнее тучи. Спускаясь по трапу, он обернулся к стоящему за его спиной смущенному капеллану и холодно бросил:

— Вы много выпили, любезный. Вам приснился дурной и опасный сон. Мой вам совет: забудьте его как можно скорее.

Прямо из аэропорта Шелленберг поехал в Далем на Больцманнштрассе, где в сером трехэтажном здании, построенном в стиле скупого берлинского модерна, расположилась дирекция Института физики Общества кайзера Вильгельма. Промчавшись сквозь шлюзы гестаповской охраны, приветствовавшей его звонким щелканием каблуков, он прошел под арку с горельефом в виде головы римлянина в шлеме и попросил дежурного связать его с директором института Вернером Гейзенбергом. Оказалось, тот находится в некоем бункере неподалеку. Он обещал скоро вернуться, но Шелленберг решил не ждать и пошел к нему сам.

Обогнув холодильную лабораторию, он увидел низкое, похожее на КПП сооружение без опознавательных знаков. Звонка не было, Шелленберг кулаком ударил в металлическую дверь, которая сразу открылась. На пороге вырос крепкий унтерштурмфюрер.

— Гейзенберг здесь?

— Так точно.

Шелленберг шагнул внутрь и увидел узкую лестницу, полого убегающую вниз.

— Господин Гейзенберг там, — деревянным голосом доложил унтерштурмфюрер.

— Хорошо.

Внутри было холодно. Шелленберг поднял воротник пальто и начал спускаться по высоким ступеням. Навстречу из глубины подземелья, давясь от смеха, поднимались двое. Их веселые голоса были слышны издали.

— И тут он говорит: «Профессор, вы только что съели весь наш запас урана». «Ладно, — говорит профессор, — тащите пурген, обогащение произведем в клозете». О, Вальтер, рад вас видеть!

Неистребимая жизнерадостность всегда поражала Шелленберга в этом немецком гении. Взъерошенный, курносый, сияющий белозубой улыбкой Вернер Гейзенберг возник из-за поворота, перепачканный с ног до головы цементной пылью. Вместе с ним был белобрысый, в отличие от него, высокий и худой и такой же пропыленный Карл Вайцзеккер, больше похожий на студента, чем на авторитетного физика.

— Я ждал вас к вечеру, — воскликнул Гейзенберг. — Идемте, я покажу вам чудо.

И он увлек Шелленберга на пятиметровую глубину. Пройдя комнату администрации с заваленными бумагами столами, чертежными кульманами и блоками управления по стенам, они спустились еще ниже и оказались в тускло освещенном коридоре.

— Там у нас тяжеловодный котел монтируют, — махнул рукой в сторону уходящей вниз лестницы Гейзенберг. — Вы его уже видели. Скоро закончим. А там, идемте.

Пока они шли по коридору, Гейзенберг возбужденно говорил:

— Понимаете, это прорыв! Беспрецедентный прорыв в ядерной физике! По сути, мы на пороге полного укрощения цепной реакции, образно выражаясь! — Он даже рассмеялся.

В неуютном, холодном боксе, отделенном от лаборатории двухметровой железобетонной стеной, за столом сидел и что-то писал молодой человек в очках с широкими линзами и в клетчатом английском пиджаке. При появлении Шелленберга он вскочил, опрокинув стул, и замер в неловкой позе, явно не зная, куда девать руки.

— Багге, — представил его Гейзенберг, поднимая стул. — Эрих Багге. Вы не знакомы?

Шелленберг пожал Багге руку.

— Я о вас много слышал.

— Спасибо, — почему-то выпалил Багге и окончательно смешался. — То есть я.

Гейзенберг подвел Шелленберга к маленькому окну со свинцовым стеклом, в мутных разводах которого просматривалось довольно громоздкое сооружение, напоминавшее спину кита.

— Вот смотрите, знаменитый изотопный шлюз, плод научной мысли нашего Эриха. В этом герметичном кожухе вращается ротор… Давай-ка, Эрих, расскажи сам.

— Ротор. — повторил Багге и, заикаясь, продолжил, как на экзамене. — В него подается гексафторид урана. За счет центробежной силы газ разделяется на тяжелую и легкую фракции, которые группируются в разных зонах ротора. Вот. Они разбегаются в разные стороны, как одноименные полюса магнита, и группируются в двух заборниках. В нижний попадает обедненная смесь, а в верхний — смесь с концентрацией атомов урана-235. Потом ее пропускают через систему вращающихся конусовидных заслонок. Скорость вращения подбирается так, чтобы более легкие изотопы урана-235 успели проскочить в отстойник, а оставшиеся после разделения изотопы урана-238 — нет.

Багге умолк. Шелленберг извлек из кармана носовой платок и высморкался.

— Так, — сказал он. — И что?

— Как что? — изумился Гейзенберг. — На выходе получается обогащенный уран-235! Понимаете? Полтора года мы не могли завести эту машину. И вот завели! Подобрали оптимальную скорость! Да ведь этим целый город можно отапливать!

— И сколько урана она может, м-м-м, извлечь? — спросил Шелленберг у Багге.

— Производительность, конечно, невелика — пара граммов за сутки. Но если десятки таких устройств соединить в каскад, то наработка урана возрастет в разы, если не на порядок.

— Понятно. — Шелленберг почувствовал, что, того и гляди, чихнет. — Пойдемте куда-нибудь, где потеплее, Вернер. А вас, Багге, ждет поощрение от фюрера.

В камине директорского кабинета тлел огонь. Шелленберг плюхнулся в кресло перед ним, вытянул ноги и длинной кочергой поворошил угли. Пламя вспыхнуло ярче, осветив затененное помещение.

— Отопить город — это, конечно, хорошо. А в военном, что дает в военном плане? — спросил он у Гейзенберга, который нервно расхаживал по кабинету.

— В военном. — потускневшим голосом отозвался Гейзенберг. — В военном плане на выходе получается оружейный уран, годный для заряда урановой бомбы. Конечно, его еще нужно наработать в достаточном количестве, но это уже дело техники. Для нас, физиков, все перешло в завершающую стадию. Через десять дней взорвем установку под Гомелем, сами всё увидите. Возьмем ли мы схему Багге или ультрацентрифуги Арденне, предпочтем выработку урана или плутония — принципиально вопрос решен. Больше урановой руды — больше 235-го — быстрее бомба. Организационно мы движемся в разных направлениях одновременно, не мешая друг другу, вам это хорошо известно.

— И каковы сроки?

Гейзенберг присел на подлокотник кресла напротив.

— В такой обстановке, в какой мы работаем, постоянные бомбежки, налеты все чаще, все разрушительнее. Люди трудятся круглосуточно, и все равно, задержки с подвозом необходимых материалов, трагедии в семьях. И потом, нам приходится постоянно переезжать. А это значит — разбирать аппараты, грузить, перевозить, монтировать заново. Последовательность процесса нарушена, и все приходится начинать сначала.

— И все-таки, Вернер?

— Но как я могу сказать?.. При таких обстоятельствах, если мы получим условия, пригодные для спокойной работы, возможно, год. Да, год, пожалуй. Может, меньше. Теперь многое зависит от схемы детонации, от способа доставки. А это уже не наше дело.

— Год — это много. Год не устроит фюрера.

— Но что я могу сделать? Силы природы имеют свои законы.

— Придется заставить их поторопиться. Вы великий физик, на вас все надежды.

— Не надо лести. Боте, Ган, Арденне — имена не менее звонкие.

— Бомбардировщик, — резко сменил тему Шел-ленберг. — Каким вы видите бомбардировщик?

— Никаким. Меня это не касается. Пусть этим занимаются конструкторы фон Брауна. Послушайте, Вальтер, — Гейзенберг наклонился к Шелленбер-гу, приняв доверительную позу, — пройдут годы, и мои дети спросят меня, что сделал я в этой жизни? Что я скажу? Бомбу?

— Опять вы за свое, — поморщился Шеллен-берг. — Хорошо, что здесь нет прослушки. А хотелось бы знать, задаются такими вопросами ваши конкуренты? Оппенгеймер? Курчатов? Сомневаюсь, что у них есть время предаваться моральным терзаниям. Ну, положим, русские не в счет. У них там, по их собственному смешному выражению, конь не валялся, то есть чистое поле, на котором сидит дюжина теоретиков и думает. А вот Оппенгеймер, этот может. Не он сам, конечно. Но не думаю, что у кого-то из них хоть на секунду палец задержится над кнопкой, открывающей бомболюк над Берлином. Кстати, три дня назад в палате общин Черчилль уже поделил Германию. Он предложил нашими территориями компенсировать потерю Польшей восточных земель, которые отошли Советам. У нас нет времени, Вернер. И его становится все меньше.

— Да-да, вы это уже говорили когда-то. Мой предшественник на этом посту, возможно, нашел бы ответ.

— Сомневаюсь. Мудрость всегда кажется более мудрой, чем она есть на самом деле, особенно в отсутствие мудреца. Не думаете же вы, что Эйнштейн остался в стороне от работы над бомбой? А вот Курчатов, что вы можете сказать о Курчатове?

— Это сильный ученый. В тридцатом году Эрен-фест рассказывал мне о его исследованиях по сегне-тоэлектрикам. Я, правда, думал, что русские выберут Иоффе или Капицу, но они выбрали Курчатова. Не стоит недооценивать русских, Вальтер.

Шелленберг откинулся на спинку кресла, задумчиво пустил кольцо дыма вверх и прикрыл глаза.

— Если американцы убьют нас, то потом они убьют русских, но нас не будет. Если мы убьем американцев, то и русским не жить, но что делать с остальными? Если русские убьют нас, американцы будут с ними договариваться. А вот если мы и американцы окажемся в паритете, то общим усилием мы отправим на тот свет всех большевиков. Не того ли желают лидеры свободного мира?

Гейзенберг встал, подошел к буфету, достал бутылку коньяка, налил себе полную рюмку и залпом выпил ее.

По пути к выходу Шелленберг заглянул в неприметную комнату, где его дожидался доктор Шпаан, ответственный за контакты с кураторами СС.

— Вот что, доктор, — сказал Шелленберг вскочившему навстречу Шпаану, — будете докладывать лично мне, и только мне, обо всех серьезных прорывах в урановом проекте документально, а также обо всех контактах господина Гейзенберга вне научной среды. Вы, кстати, включены в ведущий состав и сможете присутствовать на конференциях.

— Понял, господин оберфюрер.

Выйдя из дверей института, Шелленберг поспешил к своей машине, возле которой стоял эсэсовский «Опель». Снаружи рваными хлопьями валил густой, мокрый снег, уже покрывший всё вокруг непроницаемым белым панцирем. Из «Опеля» шустро выскочил советник Гейзенберга, штурмбаннфюрер доктор фон Краббе.

— Значит, так, штурмбаннфюрер, — сказал Шел-ленберг, усаживаясь на заднее сиденье своего автомобиля, — ваша задача — пристально наблюдать за Шпааном. Важно, чтобы его связи не выходили за рамки нашего круга. Чуть что — сразу ко мне. Вам всё ясно?

— Так точно, оберфюрер.

От Института физики Шелленберг поехал к себе на Беркаерштрассе, где располагалось VI Управление СД (внешняя разведка). Еще находясь в институте, он позвонил Майеру, чтобы тот ждал в приемной его кабинета. Когда Шелленберг практически вбежал в двери VI Управления, то с него пот катил градом.

— Майер, заходите, — бросил он на ходу, не обращая внимание на секретаря Краузе, что-то пытавшегося ему сообщить. Майер проследовал за ним и вытянулся на пороге. Как был в пальто, Шелленберг упал в кресло, закурил и, изнемогая, отбарабанил:

— Во-первых, ознакомьтесь с последними донесениями нашей агентуры из США и Англии по Лос-Аламосу и лаборатории Ок-Ридж. Там есть много интересного, но не всему можно верить. Во-вторых, свяжитесь с Остензакеном, бароном. Слышали о нем? Важно определить детали беседы с ним в Цюрихе. Передайте, что в ближайшие дни к нему прибудет человек от меня. Это срочно. В-третьих, этим человеком будете вы, Майер. И в-четвертых — отбросьте занавеску на своей кухне.

На лице Майера не отобразилось никаких эмоций.

Оставшись один, Шелленберг долго сидел за столом, то и дело переворачивая песочные часы в малахитовом корпусе, подаренные ему в Москве, где он побывал в мае 41-го под видом представителя германской химической промышленности, чтобы оценить состояние коммуникаций, связывающих центр СССР с Уралом и Сибирью.

«Банально. — подумал он. — Истина всегда банальна».

Через два часа, добравшись наконец до своей виллы в Далеме, он буквально рухнул на руки встревоженной супруги с температурой 38 градусов.

Спустя три дня в Ваксхольм от имени Греты Бюхнер, шведки, недавно потерявшей жилище и ночующей рямо в госпитале, в котором работала, была направлена адресованная ее дяде, капитану парома Эйвинду Фредрикссону открытка с текстом следующего содержания: «Дорогой дядя, на днях я присмотрела комнату на окраине Берлина. Она мне понравилась. Дети живут у друзей, но теперь они смогут поехать в дом Гунара, если будет машина. Пришли теплые вещи как можно скорее. Твоя Грета».

Открытка была отправлена из отделения телеграфа в квартале от «Шарите». Грета довольно регулярно писала своему родственнику и получала от него ответ. В службе перлюстрации гестапо знали ее корреспонденцию, следили за ней, неоднократно проверяли, и потому открытка улетела в Швецию, не вызвав особых подозрений.

Через пять дней на Польхемсгатан в Стогкольме, где располагалась штаб-квартира Службы безопасности, прочитали: «Шелленберг согласился на продолжение переговоров. Просим санкционировать переезд Хартмана в Швейцарию. Ждем документы и маршрут отхода».

— Если мы забираем Хартмана, надо согласовать это с «Интеллидженс Сервис», он ведь все-таки их агент, — сказал Хальгрен на закрытом совещании для узкого круга лиц. — Кроме того, нужно обосновать необходимость его присутствия в Цюрихе. Мы можем в виде услуги забрать связного, но с радистом пусть возятся сами, тем более что он немец. Под крышей СИС Хартман находится в компетенции Виклунда. Переложим эти проблемы на его плечи. Уж с этим-то он сможет справиться, не опасаясь за свою жизнь? Полагаю, можно намекнуть им на возможность продолжения контактов с СД по урану в ближайшей перспективе, а они завязаны на Виклун-да, что соответствует реальности. — Хальгрен скрестил пальцы и выгнул руки, огласив комнату хрустом суставов, отчего по спинам собравшихся пробежали мурашки. — Полагаю, будет правильно, если эвакуацией Хартмана займется Мари Свенссон: они знакомы, у нее дипломатический статус, она хорошо говорит по-немецки и была в Берлине. Хочу вновь напомнить — вся операция имеет гриф высшей степени секретности. Любое упоминание о ней вне этих стен приравнивается к государственной измене со всеми вытекающими отсюда последствиями. Также заранее хочу развеять иллюзии: не стоит рассчитывать на то, что смертная казнь у нас отменена. Никто, конечно, не станет новым Альфредом Андером.

Но в нашей ситуации действуют законы военного времени, и в случае чего уж если не гильотину, то тихую пулю болтунам я могу уверенно гарантировать.

Хальгрен задержал тяжелый взгляд на начальнике контрразведки Лундквисте, и тот без слов понял, о чем выразительно промолчал шеф ГСБ. Для Хальгре-на не было большим секретом сотрудничество Лундквиста с руководителем резидентуры германской военной разведки в Швеции полковником Гансом Вагнером, известным под фамилией Шнайдер, занимавшим в посольстве Германии должность экономиста при аппарате военного атташе. С ним Лундквист, с согласия высшего руководства, координировал действия в Скандинавии, блокирующие работу советской и британской разведок, и охотно сдавал гестапо известных ему большевистских агентов и немцев-иммигрантов, которые интересовали Берлин.

Однако после катастрофы под Сталинградом и особенно после перелома на Орловско-Курской дуге шведское руководство взяло курс на медленный дрейф в сторону от слабеющего рейха. Были забыты двухлетней давности восторги короля Густава V по поводу успехов вермахта на Восточном фронте. Все чаще Стокгольм, «по не зависящим от него обстоятельствам», блокировал морские пути, по которым через шведские территориальные воды следовали немецкие военные корабли и транспортные суда. Все реже интересовался мнением стратегического партнера насчет своих внешнеполитических предпочтений. А недавно даже предусмотрительно позволил гражданам еврейской национальности вернуться в Объединенное Королевство.

Вальтеру Лундквисту не надо было лишний раз объяснять, что отныне тема урановых контактов Стокгольма и Берлина — абсолютное табу в его взаимоотношениях и с полковником абвера Вагнером, и с шефом гестапо Мюллером. Лундквист отчетливо почувствовал ледяной ветерок из могилы: пуля — не пуля, а автомобильная катастрофа или случайное падение с верхнего этажа постепенно делались вполне вероятной перспективой.

В сыром мартовском воздухе попахивало весной, совсем чуть-чуть, каким-то пронзительным оттенком воспоминания о теплых, солнечных днях. Бурые сугробы на склонах вглядывались в самое сердце пустыми проталинами, будто спрашивали: «Скоро? скоро?» Им вторили стаи ворон, черным облаком кружившие над спутанной проволокой крон и гулким карканьем возмущавшиеся надоевшими холодами: «Пора! Пора! Пора!»

— Хотите остановимся? — спросила Мари. — У вас усталый вид.

— Не нужно, — улыбнулся Хартман. — Я ведь должен изображать больного человека. Мой усталый вид будет весьма кстати.

В Нюрнберг он приехал поездом. Там его подхватила Мари на мощном посольском «Хорьхе». Ему пришлось расстаться с формой оберфельдарцта, сбрить усы и переодеться в серый костюм из твида в «пастушью клетку», пошитый в дорогом стокгольмском ателье, став Георгом Лофгреном, северогерманским консультантом Риксбанка Швеции.

Миновали Штутгарт. До пограничного пункта Вальдсхут оставалось сто семьдесят километров — два с половиной часа пути.

— Давайте я поведу, Мари, — предложил Хартман. — Все-таки логичнее, если за рулем будет мужчина.

— Хорошо. Только перед границей поменяемся обратно.

Чистенькие, уютные фахверковые домишки с дымящимися трубами; пивнушки, в мелких окошках которых видны степенные бюргеры, попыхивающие расписными фарфоровыми трубками; величественные замки, словно парящие среди перламутровых облаков; убегающие вдаль безмятежные долины в зигзагах заячьих следов, покрытые тающими, голубыми снегами, — здесь, в Южной Германии, о войне, казалось, знали лишь понаслышке.

— Где-то тут родился Гиммлер, — сказала Мари.

— Нет. Он родился в Баварии, в Мюнхене. Это восточнее.

— Даже не верится, что такая красота могла породить такое чудовище. Не представляю, что бы я сделала, если бы увидела его.

— Шелленберг и есть Гиммлер, — заметил Хартман.

Мари помолчала, нахмурилась.

— А вам не противно? — спросила она.

— Я солдат. Как, впрочем, и вы, Мари. А солдат руководствуется приказом и целесообразностью.

Мари приоткрыла окно и закурила.

— Вам идет сигарета, — улыбнулся Хартман. — Так вы похожи на Ольгу Чехову.

— Вы ее видели? Она действительно такая красотка?

— Да, видел. На одном приеме. Если бы там были вы, ее красота слегка бы померкла.

— О, да вы умеете делать комплименты!

— Это профессиональное.

— Когда-то я тоже хотела стать актрисой. — Мари выпустила дым в окно. — Все глупые, смазливые девушки хотят быть актрисами.

— Что ж, вам не откажешь в рассудительности.

Они рассмеялись. Через полчаса Мари задремала, а Хартман продолжил обдумывать свое положение. Гесслиц знал подход к швейцарской резидентуре Москвы. Но он, как считал Хартман, погиб, а самому Хартману были известны только адрес одной из явок в Берне и имя «спящего» агента НКВД с несколько опереточной фамилией Кушаков-Листовский, потомка старого купеческого рода из Петербурга, завербованного советской разведкой задолго до событий в Гляйвице. Располагая столь зыбкими зацепками, Хартман посчитал разумным заручиться еще одним, резервным контактом в Швейцарии, как говорится, на всякий случай. Оставив условный знак в потсдамском пансионе «Длинный хвост», он стал ждать отклика, который не замедлил появиться. Встреча была назначена там же. Человек, которого Хартман знал как Жана и который, со своей стороны, звал его Иваном, приехал один, что являлось свидетельством доверия.

— Бог мой, Иван, куда вы пропали? Я уж не чаял увидеть вас живым! — воскликнул Жан, протягивая Хартману сигару. — Судя по трости, приобретенной вами, очевидно, не для изящества походки, порвалась дней связующая нить?

— Порвалась, — не стал отрицать Хартман. — Датскому принцу этот парадокс стоил головы. Рассчитываю на вас. Поможете обрывки их соединить?

— Гамлет был неудачником. Одиночка. К тому же он не умел торговаться.

— Вот и ладно. Тогда обсудим детали.

Хартман не сомневался, что в лице Жана он имеет дело с американской разведкой. А Жан пока еще гадал, с каким зверем он заигрывает. Но в любом случае ему было интересно. Разговор получился коротким и плодотворным. Хартман не стал скрывать, что скоро окажется в Швейцарии, где ему предстоят беседы по вопросу урановых вооружений. С кем и когда, он не позволил себе распространяться.

— Я продам вам что-то из этой информации, — пообещал он. — В Цюрихе.

— В чем слабое место большевиков? — ухмыльнулся Жан. — Они недооценивают могущества рынка. Идеалисты. Вы тоже идеалист, Иван. Но вы небезнадежны. Рынок помогает мозгам работать здраво, практично, с обоюдной выгодой. Заслуга вашего Маркса перед человечеством в том, что он этого не понял.

Договорились, что каждые две недели в четверг на главном почтамте Берна можно будет ожидать телеграмму на имя Жоржа Готье, в которой, соответственно принятой кодировке, Хартман назначит встречу в одном из трех заранее обозначенных мест города. Также обсудили пароль и условия контакта. Таким образом при неблагоприятном развитии ситуации у Хартмана появлялась возможность маневра. Кроме того, теоретически он мог встроиться в игру Управления стратегических служб США вокруг германской урановой бомбы. Хартман рассудил, что, если предотвратить подобные контакты будет не в его силах, то оказаться в курсе происходящего — уже немалое достижение.

— Господи, я заснула, — встрепенулась Мари. — Долго я спала?

— Нет. — Хартман посмотрел на часы. — Всего сорок три минуты.

— Где мы?

— Проехали Эггинген. До границы меньше часа.

— Давайте меняться, — вздохнула Мари. — Вы полуляжете сзади как человек, которому нездоровится. И наденьте шляпу. Придется немного полицедействовать.

— Вот чего я никогда не хотел, так это быть актером.

— Почему? Это так романтично, особенно в юном возрасте.

— Наверное, потому, что самая желанная и самая недопустимая роскошь в нашей жизни — это быть собой. Просто быть собой. Я предвзято отношусь ко всему, что создает видимость правды.

Они поменялись местами. Мари села за руль, глядя в зеркало заднего вида, подкрасила губы, взбила прическу и надавила педаль газа. По радио официальный военный комментатор генерал Дитмар вдруг заявил, что следует готовиться к серьезным поражениям, поскольку на Восточном фронте германские войска столкнулись с «сезоном грязи».

— Надо поторопиться, — заметила Мари. — Иначе всё решится без нас. Русские придут не только в Германию.

Хартман промолчал.

На пограничном пункте Вальдсхут было на удивление пустынно. Перед шлагбаумом стояли только две машины. К «Хорьху» Мари подошел оберлейтенант жандармерии в теплых наушниках. Он явно сильно мерз.

— Попрошу документы, — сказал он простуженным голосом. — Цель вашей поездки?

— Мы едем в Цюрих. Наш сотрудник, господин Лофгрен, серьезно болен. — Мари повернулась к Хартману, который забился в угол машины и тяжело дышал. — Ему предстоит операция в госпитале Хайлиггайст. К сожалению, в Германии таких специалистов не нашлось. Вот наши паспорта. Вот документы из Хайлиггайст, подтверждающие запись на обследование. А это резолюция господина Риббентропа на разрешении покинуть Германию через Вальдсхут.

— Подождите несколько минут, фрау. — Оберлейтенант заглянул в паспорт, — фрау Свенссон.

— Фру, — с улыбкой поправила его Мари, — если позволите, фру Свенссон, господин офицер.

— Так точно, фру Свенссон. Простите.

Забрав документы, обер-лейтенант подошел к тучному майору, который что-то возбужденно объяснял впереди стоявшему водителю. Прервавшись, майор повертел в руках бумаги, особенно внимательно изучил факсимиле Риббентропа и махнул рукой. Обер-лейтенант вернулся к «Хорьху».

— Всё в порядке, господа, — сказал он, передавая документы Мари. — Можете ехать.

Начальник отдела C1, занимавшегося обработкой информации, полицайрат Пауль Мацке, изнывая от изжоги, допивал второй стакан воды с содой, когда секретарь принес ему обзор событий по секторам: картотека, справочная служба, наблюдение за иностранцами, визовый отдел и прочее. Мацке нацепил на нос очки и, вздыхая и чертыхаясь, погрузился в чтение. Спустя полчаса он вызвал к себе начальника визового отдела Швайдера.

— По поводу Майера. Почему так долго? — сурово спросил Мацке.

— В соответствии с распоряжением номер восемьдесят семь дробь шесть полагается десять суток на ответ: необходимо согласовать с инстанциями, запротоколировать, но из-за бомбежек подзатяну-лось, — с невозмутимым видом одетого в латы регламентов и инструкций чиновника отрапортовал Швайдер. — Майер оформлялся у нас в центральном аппарате, а бумаги запустил через Фронау, округ Райниккендорф, где он проживает. Пока запросили, пока они отреагировали, пока согласовали, провели по цепочке.

— С ума можно сойти! Идите.

Помявшись в нерешительности, Мацке направился в кабинет Шольца. Все в гестапо знали, что Шольц ходит в любимчиках Мюллера, и относились к нему с осторожностью. Просьбы Шольца, как правило, исполнялись досконально, особенно те, которые передавались на ухо. Мацке помнил о желании Шольца знать обо всем, что происходит в ведомстве Шелленберга.

— Привет, Кристиан, — как можно беспечнее бросил Мацке, входя в кабинет Шольца, и замер перед шкафом, заполненным куклами в национальных нарядах. — О, у тебя пополнение! Эти откуда?

— Это польские. Прислали коллеги из Кракова. Я там был до войны. Ты же знаешь, я собираю кукол только из тех стран, в которых побывал. Симпатичные, правда?

— Да. Сестра моей жены живет в Венгрии. Если хочешь, попрошу ее прислать оттуда какую-нибудь веселенькую парочку.

— Я не был в Венгрии, — отрезал Шольц и сел за стол. — Что привело тебя ко мне?

— Да вот, — Мацке сунул ему тонкую папку, — завалялась тут одна чепуховина. Я бы не обратил внимание, но ты говорил, что тебя интересует любая информация из конюшни полуфранцуза. Вот и решил закинуть ее тебе. — Мацке ткнул пальцем в нужную строчку. — Тут, видишь? Норберт Майер, обер-штурмбаннфюрер. Он из Шестого управления. Как говорят, близок к Шелленбергу. Формально он числится в группе VIA — общие заграничные и разведывательные дела, но это так, для виду, а работает он напрямую с полуфранцузом. Вот. Где-то с двадцать второго февраля начал оформление выездных документов: райзепаспорт, партийная характеристика, ну и все такое.

— Черт тебя побери, Пауль! — воскликнул Шольц. — Двадцать второго февраля! А ты только сейчас притащил мне это!

— Бюрократия, Кристиан, ты же сам знаешь. Зарылись в согласованиях, инструкциях, регламентах. Без официальной подачи уже и «здрасьте» не скажешь. Я сам только сейчас получил. Невозможно работать, честное слово!

— Куда он оформляется?

— Швейцария. Цюрих.

— С какой целью?

— А черт его знает. Цель не обозначена.

— Надолго?

— На месяц. Сначала на месяц — с правом пролонгации.

— Ну, и где он сейчас?

— Да уже там, полагаю.

— Всё!! Иди, Пауль. Иди от греха подальше. Чепуховину он мне принес! А то я за себя не отвечаю.

Подумав, Шольц достал из стола формуляр и аккуратным почерком заполнил его, после чего вызвал к себе гауптштурмфюрера Штелльмахера из отдела Е (контрразведка), невзрачного блондина с соломенными усами.

— Возьмите, — протянул он заполненный формуляр Штелльмахеру. — Установите за этим человеком непрерывное наблюдение. Сейчас он в Цюрихе. Свяжетесь с нашей резидентурой. Оформите выездные документы. Докладывать будете лично мне, минуя все инстанции, день в день. Каждый шаг, слышите? Каждый. С кем, куда, когда? О своей миссии не распространяйтесь, даже своему непосредственному начальству. С Хуппенкотеном я договорюсь. Помните, это задание группенфюрера. Официальное распоряжение получите чуть позже. — Шольц выложил на стол карточку. — Вот его фото. Запомните. Оберштурмбаннфюрер Норберт Майер.

На небольшой площади перед кинотеатром «Макс Вальтер», вымощенной отполированным миллионами ног булыжником, тучный фельдфебель, преодолевая одышку и то и дело расправляя старомодные усы a la Бисмарк, муштровал подростков из Гитлер-югенда, привлеченных к службе в зенитных расчетах. Одетые в коричневые рубашки со свастикой на рукаве, в касках, несмотря на теплый день, парни напряженно маршировали на глазах фельдфебеля и дурачились у него за спиной, изображая идиотов. Свисток в усах фельдфебеля, сопровождаемый одиноким барабаном, прерывался отрывистыми командами: «Стоять! Кругом! Марш! Балбесы!»

Гесслиц пересек площадь и вошел в кинотеатр, на фасаде которого висела красочная афиша «Венского вальса» с Мартой Харелль и Гансом Хольтом в главных ролях. Там он купил билет и прошел в фойе. Побродив среди редкой публики, Гесслиц постоял перед эстрадой, где маленький горбун, одетый как провинциальный денди, мягким тенором исполнял подзабытую «Так больше никогда не будет», после чего по тесному коридору направился к туалету и, не дойдя до него, шагнул в дверь, ведущую в служебное помещение. Темная, петляющая лестница вывела его на верхний этаж, где располагалась будка киномеханика, в которую можно было попасть из фойе, через служебный вход и из соседнего здания через внутренний двор. Именно здесь, в сопровождении тихого треска проектора, он встречался с вышедшим на него месяц назад сотрудником аналитической службы Верховного штаба сухопутных сил (ОКХ) Лео Дальвигом, переведенным в тыл после тяжелого ранения в Италии. Немолодой уже, седовласый Дальвиг имел звание майора, служил в Цессене, южнее столицы, что не мешало ему два-три раза в неделю бывать в Берлине по оперативной надобности, страдал чудовищным тремором кисти правой руки, при этом курил как паровоз и любил выпить, впрочем, в меру; в общении был мягок, прост и циничен. В 40-м его внезапно призвали в действующую армию — сначала в Северную Африку, а затем, в 43-м, в Италию, — к большому разочарованию советского руководства, которое рассчитывало на Льва Ильича Куртова, известного в рейхе под именем Лео Дальви-га аж с 1933 года, именно в качестве кадрового сотрудника германского штаба. Сражающийся на западных рубежах театра военных действий офицер вермахта не мог принести советской разведке столько пользы, сколько «штабная крыса» в Берлине.

После разгрома группы Гесслица Центр трижды пытался внедрить в столицу рейха свежих агентов, но гестапо работало безупречно. Людей брали при устройстве на работу, при переходе границы, при проверке документов, при попытке выйти на контакт с кем-то из «спящих». Но вдруг случилось то, на что никто не рассчитывал, — Дальвиг угодил под массированную бомбардировку в Монте-Кассино, был комиссован и переведен в Берлин. Тотчас к нему направились трое сотрудников НКГБ, но двое из них, в том числе и радист, практически сразу погибли в перестрелке на проваленной явке. Спаслась и сумела кое-как социализироваться только одна девушка, русская, по документам Мод Ребрих. Она устроилась на работу в кинотеатр «Макс Вагнер» киномехаником — мужчин для работы в Берлине оставалось все меньше, — а теперь ей пришлось выполнять также и несвойственные женщине обязанности связного.

Они вынуждены были найти парня, который за хороший куш согласился работать на рации, полагая, что помогает американцам. Ему пообещали гарантии безопасности на будущих руинах рейха. С коммунистами Москва контактировать запретила, ибо, если кто из них и оставался на свободе, то в основном под жестким контролем гестапо. В ситуации острой нехватки агентуры решено было рискнуть и возобновить контакт с Гесслицем.

— Вот смотри, Вилли, — Дальвиг передал Гесс-лицу фотографию, — вот этот парень — видишь? В кителе, капитан — это Ганс Штайнкоттен, единственный сын Гуго Штайнкоттена, профессора из Института физики. Это здесь, в Далеме.

— Знаю, — буркнул Гесслиц.

— Отец работает непосредственно с Гейзенбергом уже несколько лет.

— Для Ганса, надо понимать, война уже кончилась?

— Да. Попал в плен, как видишь. Под Псковом.

Воевал в составе восемнадцатой армии группы армий «Центр». Это важно, отец может знать. Много любопытного рассказал про своего papa.

— Но институт, кажется, эвакуировали?

— Так точно. Но Гуго Штайнкоттен пока тут, мы проверили. Живет там же, в Далеме. Сын сообщил и адрес его, и место работы, и даже номер автомобиля.

— Не спрашиваю, о чем пойдет речь.

— Ну, да, Центр заинтересован в какой угодно информации по урановой бомбе. Хорошо бы также узнать, куда перебрались люди Гейзенберга и где он сам? Если Штайнкоттена хорошенько тряхнуть, глядишь, из него что-нибудь да посыплется, м-м? Судьба парня теперь в его руках. Расстрелять, конечно, не расстреляют, но откуда ему знать? Можно и припугнуть: большевики — зверье, пришлют ему пальцы сына в конверте на годовщину «Пивного путча».

— М-да, это ход. Это ход, — согласился Гесс-лиц. — Это сработает.

В подсобке, где они сидели, появилась Мод. Ей было около тридцати, внешность — самая обыкновенная, неброская, но не лишенная миловидности — идеальная для разведчика. В руках она держала поднос с двумя чашками дымящегося кофе.

— Ого! — удивился Гесслиц. — Да вы тут в роскоши купаетесь.

— Лео где-то раздобыл банку «Нестле», — пояснила Мод, протягивая ему чашку. — Даже странно, что в таком дыму ты уловил запах кофе. Гасите ваши папиросы, ребята. Фильм кончится через двадцать минут. Так что скорее пейте и катитесь отсюда.

Чашка Лео была размером больше и полна лишь наполовину. Он нагнулся к столу и подтянул ее к губам левой рукой, подверженной тремору не настолько, как правая.

— Главное, вместе с кофе не отхватить кусок фарфора, — мрачно пошутил он.

За пять минут до финальных титров Гесслиц спустился в зал, чтобы вместе со зрителями выйти из кинотеатра.

На площади был объявлен перерыв. Фельдфебель отдувался в скверике на скамейке, обмахиваясь фуражкой. Его подопечные поснимали каски и сбились в кучу, о чем-то оживленно шушукаясь и смеясь. Один из призывников, белобрысый парнишка лет пятнадцати, развязно крикнул проходившему мимо Гесслицу:

— Эй, дядя, закурить не найдется?

— Сопли вытри, — бросил Гесслиц, не останавливаясь. — Закурить ему!..

Уже битый час Ли-2, на котором Ванин должен был лететь в Тернополь, стоял на взлетной полосе. При опробовании правого двигателя на крыло вылетало слишком много масляных брызг, и бортмеханик вновь и вновь сверял показания температуры головок цилиндров и масла при разных режимах работы двигателя, в то время как один из техников, взобравшись на крыло, осматривал масломерную линейку. Другого самолета не было, и Ванин вынужден был ждать.

Проводить его до аэропорта вызвался начальник 3-го, англо-американского, отдела Гайк Овакимян, возглавлявший в 1-м управлении НКГБ агентурное направление под кодовым названием «Энормоз», в рамках которого советским физикам, работавшим над созданием урановой бомбы, передавались тщательно отобранные данные разведки, полученные из научно-технических центров — в первую очередь в США.

Накануне ночью Ванин и Овакимян заглянули в так называемый кабинет «И», выделенный персонально Курчатову в здании НКГБ, где он мог знакомиться с документами научно-технического характера, добытыми советской агентурой по всему миру.

При свете двух бакелитовых ламп Игорь Курчатов и его брат Борис, тихо переговариваясь, изучали содержимое увесистых папок с грифом «Совершенно секретно», дополненных только что полученными материалами от разведгруппы Квасникова в Нью-Йорке, а также и от работавшего в национальной лаборатории в Лос-Аламосе физика-коммуниста Клауса Фукса. Это были разрозненные — и по структуре, и по содержанию — документы, усилиями Ова-кимяна сгруппированные в более-менее схожие по смыслу блоки.

До недавнего времени имена источников информации, по соображениям секретности, оставались скрытыми, их тщательно замазывали чернилами. Однако когда, в очередной раз просматривая испещренными формулами страницы, Курчатов, обращаясь к Юлию Харитону, сказал: «Ну, это, без сомнений, Ферми, его рука», а Харитон, указав на другую страницу, заметил: «Оказывается, Теллер тоже у Оппенгеймера?», глава группы «С» по координации разведданных по урановой бомбе Судоплатов распорядился более не заштриховывать источники в донесениях, которые показывают ученым.

— Ну, как, дорогие Курчатовы, есть что-то интересное? — поинтересовался Ванин.

— У вас тут, как в пещере Аладдина, всегда что-нибудь да найдешь, — отреагировал Борис Васильевич. — Вот, американцы строят завод по производству плутония. И собираются открыть еще несколько для разделения изотопов. Вам, Гайк Бадалович, как кандидату химических наук, это может быть интересно.

Внешне братья были не похожи, а окладистая борода Игоря делала различие еще более разительным, но стоило кому-то из них заговорить, как в манере речи, в паузах, в подборе слов, в жестикуляции открывалось поразительное сходство, ясно указывающее на близкое родство этих людей.

— Да, американцы. — задумчиво повторил Ова-кимян. — А скажите, Игорь Васильевич, как, по-вашему, скоро они войдут в завершающую стадию?

Курчатов выпрямился, хрустнули позвонки, взглянул на брата и покачал головой:

— Не думаю. Дорого — не значит быстро. А нужно быстро. Судя по этим документам, они не чувствуют себя стабильно. Суетятся. Стараются сделать всё и сразу. Как говорится, идут широким бреднем. Да, заводы. Да, котлы. Множество гипотез, решений. И результат обязательно будет. Но в какие сроки? Очевидно, им критично не хватает 235-го урана. Складывается впечатление, что где-то они увязли. То ли запутались в центрифугах, то ли мембраны плохи, то ли сбоит система обогащения, то ли еще что-то. Они схватились сразу за всё, занялись одновременно и ураном, и плутонием, и имплозивной схемой, и пушечной. И теперь им трудно собрать это всё в кулак. Такое у меня впечатление.

— Так где же сейчас сердце Кощея? — спросил Ванин.

— Боюсь, в Берлине. Там собран цвет ядерной физики. И насколько я понимаю, они усердно работают. Но по ним у нас слишком мало информации.

— А мы?

— Мы отстаем. — Курчатов вздохнул и отбросил карандаш. — Мы отстаем. И от тех, и от других здорово отстаем. Да чего уж — проблемой урана у нас занимаются около семидесяти научных сотрудников, а в Америке — тысяча. О немцах я и не говорю. Видите ли, с научной точки зрения, всем всё понятно с начала сороковых. Теоретически цепная реакция исследована вдоль и поперек. Все знают, что нужен обогащенный уран-235. Или плутоний, для производства которого опять же требуется уран-235. Проблема в одном — в научно-технологическом решении. Как наработать обогащенный уран-235 в количестве, достаточном для производства бомбы? Вот кто успеет сделать это первым, тот и снимет банк, простите за буржуазную терминологию. — Курчатов нахмурился, взял новую папку и, глядя куда-то мимо, добавил: — Собственно говоря, это и есть суть того, что мы называем сегодня ядерной гонкой.

По пути в аэропорт Овакимян заговорил о бескорыстном сотрудничестве с учеными первого звена — как в США, так и в других странах, — причастными к разработке уранового оружия. Овакимян говорил по-русски без акцента, с еле заметным, внушительным аканьем, характерным для армян.

— Пора признать, Павел Михайлович, что опираться на идейных друзей, безусловно, надо, но их не так много в интересующей нас сфере. В основном там трудятся аполитичные люди, для которых социализм — не больше, чем красивое слово. Чем ближе создание оружия массового поражения, тем глубже сомнения умных, совестливых людей в своем выборе. Тем крепче осознание, что обладание таким оружием только одной стороной ведет мир к катастрофе. Политики, военные — люди особого замеса. Они не остановятся перед соблазном решить все проблемы одним ударом. Это понимают крупные ученые. Они видят, что их гений служит бомбе. И дипломаты наши, и разведка отмечают рост таких настроений в научной среде. По-моему, это тот крючок, за который надо ухватиться и осторожно-осторожно, как запал из мины, потянуть на себя.

— Да, пожалуй, ты прав, Гайк Бадалович, — согласился Ванин. — Тут хорошо было бы как-то донести пошире, что союзнички наши весьма двуличны. Как только Гитлеру свернут шею, мы сразу увидим их зубы. Это пока все играют в доверие, сотрудничество. Помнишь, попросили мы по лендлизу поделиться десятью кило урана и что-то там по сотне окиси, что ли, и нитрата. Чесался Гровс, чесался да и выдал от всех буржуйских щедрот аж целый килограмм. Правда, не металлического, а загрязненного. Лишь бы внимание от «Манхэттена» отвести. Вот и вся дружба.

— Да-да, это тихо-тихо понимают люди. И начинают делать выводы. Вот психологическая платформа для аккуратного разговора — без подкупа, без угроз, без пропаганды. Надо помнить, что они сами видят, как наши союзники нас игнорируют. Твой пример неплохо бы им в уши.

— А Курчатов что?

— А Курчатов тоже думает об этом, конечно. И тоже сомневается. Но еще он думает о том, как спасти Родину, как ни высокопарно это звучит. Ему трудно, Курчатову. Он такой один. Ему очень трудно, Павел Михайлович. Но он точно — думает…

На летном поле Ванина ждал Сергей Чуешев, майор из германского отдела, улыбчивый, легкий парень, в 42-м чудом избежавший ареста гестапо в Таллине после разгрома разведгруппы, связным в которой он был. С ним Ванин летел в Тернополь, где планировал на месте проконтролировать работу разведки по дезинформации вермахта насчет места и обстоятельств предстоящего массированного наступления советских войск в направлении Польши.

С прошлого дня Ванин был не в духе из-за неприятного случая на стадионе «Сталинец» после матча между ЦДКА и «Торпедо». Все только и говорили о предстоящем в конце июня розыгрыше Кубка СССР по футболу, и команды выкладывались так, словно от их победы зависела судьба страны. Возбужденные, Ванин и Чуешев вместе с толпой болельщиков выходили со стадиона, как вдруг дорогу им преградил жёваного вида инвалид с костылем, на засаленном лацкане пиджака криво висела потускневшая медаль «За отвагу». Распространяя вокруг себя смесь перегара и немытого тела, он шагнул к Ванину.

— Дай закурить! — требовательно прохрипел он.

Ванин выбил папиросу из пачки и протянул инвалиду, но тот сграбастал всю пачку.

— Ты чего делаешь, дядя? Спятил? — вскинулся Чуешев.

— Шта-а? — неожиданно заорал инвалид, выламывая челюсть, и рванул на груди рубаху, так что отлетели пуговицы. — Ты? Мне? Са-апляк!! Я на фронте вшей корми-ил! Я зубами фашиста грыз! А ты, штабная моль, в тылу отсиживался! Тушенку жра-ал! Глядитя, люди, морды гладкия! Пока нас танк «Ти-гар» гусеницей давил, они тут бабу ма-ацали! Водку кушали! Шта, суки, зассали? Мало вас, вертухаев, на фронте побили! Ма-ала!

Внезапно Ванин, побелев, схватил его за ворот и крепко припер к стене. Достал из кармана купюру, сунул ему за пазуху. Сквозь зубы выдавил:

— Опохмелись, папаша. Купола на грудь тоже на фронте набили?

Чуешев подал упавший костыль.

На обратном пути Ванин молчал, мрачно дымя папиросой, а Чуешев рассказывал, что в Москве участились квартирные разбои: помяукают под дверью, человек откроет — и всё. А промышляют этим как будто мальцы и комиссованные с фронта инвалиды.

Бортмеханик опять завел двигатель самолета. Что-то ему не нравилось.

— Ну, ладно, пока они возятся, пойду, что ли, с девчонками побалакаю? — Чуешев кивнул в сторону сидевших на чемоданах неподалеку медсестер.

— Давай, иди, побалакай, — разрешил Ванин.

— Чего-то боязно, — поежился Чуешев, сгоняя складки на гимнастерке за спину. — Отвык я от женского общества, Пал Михалыч.

— Иди, не бойся. Если что — кричи.

Ванин задумался. На недавнем совещании Берия объявил главной стратегической задачей разведки — максимально полный сбор информации по работам над оружием массового поражения, а кроме того — недопущение разведок союзников к секретам урановой программы рейха. Эти постулаты были преобразованы в задание и разосланы в большинство зарубежных резидентур. Ванина беспокоило германское направление, где не хватало агентов, имеющих доступ к важным информационным источникам. Тем не менее задание включило требование Сталина воспрепятствовать любым попыткам физического устранения Гитлера. Сталин сказал: «Теперь нам невыгодна смена власти в Германии. Если убьют Гитлера, его место займет лицо, подотчетное нашим англоамериканским друзьям, которые сохранят нацистский режим для дальнейшей борьбы с нами. Все переговоры германского сопротивления с нашими союзниками направлены на заключение сепаратного мира против нас. Замена Гитлера даст им повод для заключения такого мира. Пока Гитлер жив, переговоры будут пробуксовывать, а мы будем побеждать».

Техник опять полез на крыло.

— Ну, скоро вы там? — нетерпеливо крикнул Ванин, приложив ладонь к бровям.

— Сей момент, товарищ комиссар! — Перепачканный в масле техник попытался вытянуться на скользком крыле и с грохотом навернулся, чуть не скатившись с него. — Еще разочек опробуем, и — баста. Техдокументацию уже заполнили. Щас полетим!

Месяц назад профессор Штайнкоттен потерял жену.

Она тихо скончалась во сне от сердечного приступа, пока он работал в кабинете. Потерявший голову профессор, человек широко образованный, около часа пытался ее разбудить, сидел рядом, расправлял одеяло, возмущался, и потом, когда приехал доктор, подчеркнуто спокойным голосом уверял всех, что не всё потеряно, что надо что-то делать, что еще есть надежда. А когда осознал наконец, что ее больше нет и не будет, на него обрушилась пустота, какой он не знал всю свою жизнь.

Дабы сохранить самообладание и рассудок, профессор замкнулся на работе, сковав себя жестким, поминутным распорядком. Проснувшись утром, он досконально знал, как, когда и чем закончится день. На его довольно-таки безвольном лице с обвислыми усами и усталым взглядом сенбернара обозначилась загадочная решимость, как будто он концентрировал в себе волю для какого-то важного поступка. Он перебрался жить в свой кабинет, там же и спал на неудобном, скользком диване. С женой он буднично переговаривался через комнату: ему хотелось думать, что она его слышит и даже отзывается.

Штайнкоттен проснулся без четверти шесть, но встал только через пятнадцать минут по звонку будильника. У него было полчаса, чтобы привести себя в порядок: умыться, почистить зубы, побриться. Еще двадцать минут он обжаривал гренки, резал консервированную ветчину и варил кофе.

— Ты слышала, Анхен, срок карточек на одежду истек, — крикнул он, выкладывая завтрак на тарелку. — Говорят, что из-за дефицита текстиля новых карточек не будет. Все-таки хорошо, что ты купила то летнее платье в горошек, когда была в Веймаре.

Ровно в четверть восьмого Штайнкоттен вышел из дома. Он посмотрел на небо — не ждать ли дождя? — сунул зонт под мышку, запер дверь и по хрустящей гальке направился к калитке. До Института физики было пятнадцать минут ровной ходьбы. На улице царило безлюдное спокойствие, только на обочине притулился серый «Опель» с откинутым капотом, под которым копошился водитель. Опираясь на зонт, как на трость, профессор направился в сторону института. Когда он поравнялся с «Опелем», водитель вынырнул из-под капота и, смахнув тыльной стороной ладони пот со лба, обратился к нему:

— Уважаемый, не окажете услугу? Будьте так любезны, сядьте за руль и включите зажигание.

Штайнкоттен посмотрел на часы, чтобы показать, что у него мало времени, кивнул в знак согласия и, прислонив зонт к корпусу автомобиля, занял водительское кресло.

Через минуту водитель выглянул из-за капота. Он молча уставился на Штайнкоттена. Белый как мел тот неподвижно сидел за рулем, губы его мелко тряслись, он неотрывно смотрел на прикрепленную к рулю фотографию, на которой его сын Ганс в кителе без ремня стоял окруженный смеющимися красноармейцами.

Гесслиц захлопнул капот. Вытирая тряпкой руки, приблизился к Штайнкоттену.

— Да, господин профессор, вы правильно понимаете, — сказал он. — Нам срочно надо поговорить.

В маленьком пансионе на соседней улице завтрак начинался в шесть утра. Девочка лет двенадцати, высунув язычок от напряжения, осторожно, чтобы не расплескать, принесла на подносе две миниатюрные чашечки кофе с тостами. Гесслиц помог ей выставить их на стол.

— Благодарю вас, — сказал Штайнкоттен, положил перед собой и сразу убрал сжатые в кулаки руки и, не притронувшись к кофе, поднял на Гесслица перепуганные глаза. — Знаете, а ведь я совсем не тот, кто вам нужен.

— Почему? — Гесслиц выдержал его взгляд.

— Видите ли, как бы это вам объяснить, я действительно работаю в Институте физики с профессором Гейзенбергом. Но сфера моих интересов, обязанностей, так сказать, это совсем не то, что вам нужно.

— А что нам нужно?

— Я догадываюсь, я догадываюсь, что вам нужно. Но вы ошибаетесь, если думаете, что я обладаю каким-либо объемом секретных сведений, связанных с военными вопросами. Совсем нет. Мое направление — чистая теория. Так сказать, сопутствующая дисциплина, простая наука. Понимаете? Нет?.. Ну, как вам сказать? Вот уже полгода я не участвую в практической работе Гейзенберга. Круг моих интересов — это проблемы ядерных взаимодействий, происходящих в результате обмена легкими частицами между нуклонами. Старая тема. Ее выдвинули еще, кстати, советские физики — Тамм, Иваненко. Что-нибудь вам говорит?.. Помимо легких мы ищем иные частицы, например мезоны и еще более тяжелые… Это не связано с урановыми исследованиями. Отнюдь. Я ведь даже в эвакуацию с институтом не уехал. Остался здесь. Иногда консультирую по отдельным аспектам научных задач — и всё.

— Скажите, а куда переехала лаборатория Гейзенберга?

Профессор опять положил руки на стол и повесил голову. После некоторой борьбы внутри себя он с явным усилием выдавил:

— Раскидали по разным землям. Гейзенберг обосновался в Хехингене, это в Баден-Вюртенберге. Там построили урановые котлы. Там многие наши коллеги работают теперь.

— Вы бывали там?

— Да. Я иногда выезжаю к ним, как я вам уже сказал, для консультаций. В принципе, в моих услугах они уже не нуждаются. Так, общие вопросы… Там такой прогресс.

— Прогресс?

— Конечно. Чудо-оружие — это не сказка, знаете ли.

— Ну, хорошо. А где они работают?

— Где-то в горах. Я не знаю, честное слово. Встречаемся мы обычно в городе, прямо на квартирах, где живут мои коллеги. Мы обсуждаем разные научные вопросы, спорим. И всё, я уезжаю. Но где-то неподалеку, знаете ли. Где-то в горах. Там везде горы, много гор… Очень серьезный контроль, гестапо, СС.

— А что, ученые живут в отдельных квартирах прямо в городе?

— Конечно. Все получили квартиры. Правда, без семей. Живут там без семей.

— Ну, а материалы?

— Я вас понимаю. Нет, все материалы остаются в сейфах по месту работы. Но никто не запрещает продолжать работать дома. Думать, искать решение, делать наброски. Это, конечно, можно и дома. Да, разумеется, можно. Люди же работают круглосуточно. Мыслят, обсуждают. Следить за каждым карандашным наброском не может ни одна полицейская служба. Это процесс. У многих столы забиты исписанными бумагами. Я видел. Чертежи, наброски. Кто-то установил дома сейф.

Гесслиц положил перед профессором блокнот и ручку.

— Прошу вас, профессор, напишите имена физиков, с которыми вы встречались, и адреса их проживания в Хехингене.

Штайнкоттен неуверенно взял ручку и перекинул очки на лоб.

— Гейзенберга я не видел с февраля. Ни его самого, ни близких к нему людей. Пожалуй, я могу кое-кого вспомнить. Но это не первое звено. Это хорошие ученые, они работают, они в курсе. Но не первое звено. Нет, не первое… — Он написал в блокнот три фамилии и вспомнил два адреса. — Вот. Других я не видел. Вы напрасно думаете, что встретиться с ними так же легко, как со мной. Нет, их хорошо охраняют, имейте это в виду… А здесь, в Берлине, ничего нет, ничего, вывезли всё подчистую.

— Неужто подчистую? — усомнился Гесслинг.

— У нас — да. Но есть еще Арденне, лаборатория профессора Арденне. Это в пригороде Берлина, да. В Лихтерфельде. У них там частное финансирование. Они отдельно.

— Но кого-то вы наверняка знаете?

— Блюма. Да, Клауса Блюма. Он работает у Арденне, с циклотроном… Знаете, что это такое?

— Он живет в Берлине? Вы у него бывали? Помните адрес?

— Да, бывал. — Голос его упал. — У Блюма дом в пригороде. Я покажу на карте. — Штайнкоттен на минуту замер и вдруг произнес жалобным голосом: — Мой Ганс, мой мальчик, он очень хороший математик, очень. Знаете, однажды — я сам не видел, но мне рассказывали, из него же никогда слова не вытянешь — однажды кто-то спросил, какова высота здания Лейпцигского университета, в котором он учился? Ганс сказал: «Подождите немного» — выбежал наружу, измерил на земле длину тени от здания, затем — длину своей тени, составил пропорцию, вернулся и сообщил: «Двадцать три метра!» В этом он весь. У него талант к нестандартным решениям. — Губы профессора скривились в робкой, заискивающей улыбке. — Я был против, чтобы он шел в армию. Он мог избежать, но эта пропаганда. Геббельс его убедил. Он никакой не солдат. Мальчишка. Талантливый мальчишка, попавший в переплет. Что с ним будет?

— Ничего плохого с ним не случится, если о нашей встрече никто не узнает. — Гесслиц задержал выразительный взгляд на растерянном лице профессора. — Никто, слышите? Но если вам откажет здравый смысл, парня расстреляют.

На Штайнкоттена больно было смотреть, и Гес-слиц на секунду пожалел о том, что взял такой непримиримый тон. Но лишь на секунду.

— Мне неприятно вам это говорить, но идет война. И только от вас зависит судьба вашего сына. Поймите это. — Гесслиц подозвал девочку, чтобы заплатить ей за кофе. — Ладно, у нас мало времени. Поговорим теперь о структуре исследовательских работ вашего института в той части, которая относится к урановой программе.

— Что вас интересует?

— Всё. Нас интересует абсолютно всё.

Через полчаса Штайнкоттен поднялся и, чуть не забыв зонт, направился в институт. Впервые он опоздал, но на это никто не обратил внимания. Он закрылся в своем кабинете и на протяжении шести часов напряженно работал за письменным столом, продолжив то, на чем прервался днем ранее. Как только секундная стрелка на настенных часах коснулась цифры «шесть», Штайнкоттен отложил бумаги, собрал ручки и карандаши в стакан, стряхнул со стола крошки от стирательной резинки, надел шляпу, запер дверь в кабинет и, попрощавшись с эсэсовцем на проходной, пошел домой. Моросил дождь, профессор раскрыл зонт. Ровно в семь часов он вставил ключ в замок своего дома.

Он тщательно помыл руки. Затем перешел в кухню, где пожарил свиной шницель, порезал помидор и огурец, разложил это все на тарелке и сел ужинать, на что потребовалось двадцать минут. Как обычно, он тщательно пережевывал мелкие кусочки мяса и запивал легким траминером с мозельского виноградника тестя. Потом вымыл посуду, вытер ее и убрал в шкаф.

Далее Штайнкоттен переоделся в домашнюю пижаму и прошел в ванную комнату. Там он умылся, почистил зубы пастой с мылом, неспешно побрился старой бритвой «Золинген», которой пользовался еще его отец, и опрыскал посвежевший подбородок одеколоном Мюльгенса. Затем он вернулся в кухню, взял ручку и на салфетке произвел расчет смертельной дозы снотворного. Налил немного воды в стакан, достал из шкафчика флаконы с морфием и атропином, смешал капли в нужной пропорции и залпом их выпил. Затем выключил свет и впервые после смерти жены вошел в спальню. Там, не зажигая света, он лег на свою половину кровати, сложил на груди руки и, улыбнувшись, еле слышно спросил:

— Ты здесь, Анхен? Я уже близко.

С Сизым Фрицем Гесслиц встретился на окраине Панкова, в грязном баре, который работал прямо в руинах осевшего после бомбежки жилого дома с чудом уцелевшим электроснабжением. Сидя над кружкой «Берлинер Киндл», они переговаривались как старые знакомые, одинаково уважающие и презирающие друг друга. Имеющий липовый статус тяжело контуженного, Фриц не мог преодолеть в себе тягу к дорогостоящим модным вещам, органично сочетавшуюся в нем с удивительной безвкусицей. Замшевые туфли, широченные брюки и зауженный пиджак с хлястиком, на голове — кожаное кепи, которое он не снимал даже в помещении, скрывая под ним обширную лысину.

Гесслиц глядел на него тяжелым глазом сторожевого пса, нос к носу столкнувшегося с одомашненным волком. И на то были весомые основания, ибо Сизый Фриц был вор, а Гесслиц — полицейский.

— Бывало времечко, в «Адлоне» я омары кушал. С белым мозельским и девочкой на подхвате. — Серое лицо Фрица сморщилось в сладкой гримасе. — А теперь вот в гадюшнике с тобой пиво пью. Падение. Я мирный человек, Вилли. Мне не нужны проблемы. Ты же знаешь, замкнутое пространство вызывает во мне душевное страдание. Добро я помню: ты меня не упёк в тридцать девятом, я тебя не подставил в сороковом. — Он достал из кармана длинную дорогую сигару, понюхал ее, откусил и выплюнул кончик и неторопливо раскурил. — Что нам делить? Не первый год на одной грядке копаем, пора уже и привыкнуть. «Крысой» я не был, а что, куда — то не мое собачье дело. Ведь ты такой же, как мы, Вилли. У барыг колбасу тягаешь и не морщишься.

— Послушай, Сизый, — перебил его Гесслиц (он перегнулся через стол, вынул сигару изо рта Фрица, пламенем зажигалки опалил мокрый конец и, затянувшись, сунул ее себе в зубы), — я не брататься с тобой пришел. Да и грядки у нас разные. И пока ты мне тут заливаешь про омары и белое вино, часики тикают все быстрее. — Он достал из бумажника оттиск отпечатков пальцев и выложил его перед Сизым. — Твои?

Сизый Фриц послюнявил палец, провел им по подошве своей испачканной копотью туфли, приложил его к пустому месту на оттиске, внимательно сравнил отпечатки и лишь тогда ответил:

— Ну, похоже, что мои.

— Знаешь, откуда?

Фриц недоуменно выгнул пальцы на руках. Гесслиц со вздохом забрал карточку.

— Эти, — он ткнул в отпечатки, — квартира инженера Штудница на Фридрихштрассе. Коллекция часов, золото, костюмы. А эти — Кулергассе, пятого мая, квартира Герсдорфов. Жаль, они не спустились в бомбоубежище. Это стоило им жизни.

— Э-э-э, нет, — поспешно замотал головой Фриц, — тут перегиб. Фридрихштрассе — ладно, пусть, мое, каюсь. Но Кулергассе! Ты меня знаешь, Вилли. Я вор. Вор! Но не убийца. В биографии Фрица Краубе нет ни одного трупа.

— А какая разница? — Гесслиц разом допил пиво. — Кому до этого есть дело? Кроме меня, конечно. Грабежи были? Были. Твои — были? Были. Это даже не лагерь, Сизый, это гильотина.

— Я не знаю, кто поработал на Кулергассе. Это не наши.

— Ваши, не ваши — кто станет разбираться? Как запишем, так и будет. Грабежи во время налетов — гиблое дело, тухлое. Небе разрешил мочить вас без суда и следствия.

— Да чего ты, Вилли, в самом деле? Я ж мирный человек.

— Мирный? А зачем пистолет таскаешь?

— Какой пистолет?

— А вон тот, что в кармане. Отвисает.

— Ах, этот? — Брови Сизого простодушно взметнулись кверху. — Так это ж подарок. Друзья подарили. Время-то военное. Бандитов, сам знаешь, сколько развелось.

— Знаю. Много. Ну-ка покажи.

— А чего на него смотреть? Люди же кругом.

— Покажи, покажи.

— Ну, ладно, вот, гляди.

Оглянувшись по сторонам, Фриц выложил на стол маузер М с отделанной роговой костью рукояткой, к которой была прикреплена табличка с памятной надписью. Гесслиц взял его в руку и прочитал — «Дорогому Сизому от верных партнеров».

— Сентиментальный вы народец, блатные, — хмыкнул Гесслиц. — Дай пострелять.

— Ты чего, не настрелялся, что ли?

— Ну, из такого не доводилось. — Гесслиц сунул пистолет в боковой карман. — Пусть у меня побудет пока. Заодно и проверю, не из этого ли ствола убили Герсдорфов.

Повисла угрюмая пауза. Наконец Сизый не выдержал:

— Чего ты хочешь?

Гесслиц ответил не сразу. Пыхнул зажатой в углу рта сигарой и загасил ее в кружке Сизого.

— Обнесешь пару точек. Возьмешь то, что скажу.

— Каких точек?

— Позже узнаешь. Возможно, и не в Берлине.

И вот еще что: если не хочешь, чтобы жена с дочерью на летнем отдыхе не очутились в Дахау, будешь помалкивать как рыба. Понял?

Фриц отодвинул недопитое пиво и бросил на стол купюру. Выгнул верхнюю губу:

— Видать, плохи дела у быков, коль без домушников обойтись не можете.

Когда вечером, по темной улице Кройцберга Гесс-лиц, устало хромая, возвращался домой, завыли сирены. Из репродукторов предупредили: «Воздушная тревога Пятнадцать — высшая степень опасности».

Это означало, что с минуты на минуту будет массированный налет. Гесслиц прибавил ходу. Из подворотни под ноги ему выскочил кот, по-видимому, домашний, и посеменил рядом, взволнованно мяукая. По небу забегали желтые щупальца зенитных прожекторов. Перед входной дверью Гесслиц на секунду замешкался. Кот сел возле ног, задрал морду и уставился на него, точно спрашивал: что будем делать дальше? В сторону бомбоубежища по улице бежали люди. Махнув рукой, Гесслиц подхватил кота и поспешил в свою квартиру.

Нора стояла возле распахнутого окна и смотрела на блуждающие по черному небу лучи. Снаружи неслись возбужденные крики, вой сирен, гудки автомобилей, прорезаемые холодным речитативом громкоговорителей.

— Милая, что ты? Быстрее в убежище! — задыхаясь, крикнул Гесслиц.

Нора повернулась к нему. Лицо ее было абсолютно спокойно, даже умиротворенно.

— Зачем? — тихо спросила она. — Так лучше, чем в тишине.

— Но это воздушный налёт, милая. Мы можем погибнуть. — Гесслиц старался говорить как можно мягче. — Все спешат в убежище. Это же ненадолго.

Он как-то сразу сник, осознав, что она никуда не пойдет и что, как и в прошлый раз, им придется остаться, надеясь, что бомба не упадет на их дом. Помедлив, он улыбнулся и шагнул к ней:

— Ты только взгляни, кого я тебе принес.

— Боже мой, Вилли! — Глаза Норы восхищенно расширились. — Боже мой! — Она бережно, чуть ли не трепеща, взяла перепуганного кота на руки. А Гесслиц обнял ее своей медвежьей хваткой.

Когда воздух наполнился зловещим гулом летящих британских «москито» и глухо ухнули первые орудия на зенитных башнях Тиргартена, а следом забили расчеты, размещенные на крышах, и рванули первые сброшенные на город бомбы, окрасив всполохи в небе розовым отсветом пожаров, Гесслиц с закрытыми глазами неподвижно сидел в кресле, обнимая, как обнимают испуганного ребенка, притихшую у него на коленях Нору. А Нора нежно прижимала к себе дрожащее кошачье тело, и умиротворенная улыбка не сходила с ее губ.

В этот день в районе Бобруйска командующий 1-м Белорусским фронтом Рокоссовский мощными артиллерийскими и авиабомбовыми ударами по огневым точкам и артбатареям немцев начал операцию, получившую название «Багратион». Советские войска силами 1-го, 2-го и 3-го Белорусских фронтов и 1-го Прибалтийского фронта приступили к массированному наступлению в Белоруссии, имевшему целью фланговыми ударами с северо-востока и с юго-востока восточнее Минска взять в котлы дивизии группы армий «Центр», обескровить их и выдавить части вермахта, которые уцелеют, на территорию Польши, полностью освободив Белоруссию и обеспечив выход на юго-восточное побережье Балтики.

Одновременно высадившиеся в Нормандии войска союзников продолжили расширять плацдарм протяженностью до 80 километров в ширину и до 17 — в глубину. 25 дивизиям союзников противостояли 23 германские дивизии командующего группы армий «В» Роммеля. Войска 7-го корпуса 1-й американской армии, наступая к западному побережью полуострова Котантен, форсировали реку Мердер и отрезали находящиеся на полуострове немецкие части. Велись упорные бои за глубоководный порт Шербур, имевший стратегическое значение в вопросе снабжения войск.

На эти события Гитлер отреагировал с неожиданным воодушевлением. На оперативном совещании, проходившем в штаб-квартире начальника рейхсканцелярии Ламмерса «Вендула» — бункере вблизи Розенгартена, — фюрер прервал начальника штаба Верховного командования Кейтеля, докладывавшего обстановку на фронтах:

— В вашем голосе, генерал, звучит обреченность, пессимизм. Между тем ни к тому, ни к другому я не вижу оснований. Вспомните, после скольких побед Фридрих Великий потерпел поражение в Ко-линской битве. Его жизнь вступила в черную полосу, его генералы проигрывали сражения на всех фронтах, его завоевания таяли на глазах. И даже Берлин был ненадолго захвачен противником. И что? — Губы фюрера растянулись в мечтательной улыбке, отчего многим стало не по себе. — Король сконцентрировался и нашел в себе силы для контрудара. При Росбахе и Лейтене он в пух и прах разгромил врага! Вот о чем должен помнить каждый из нас.

Гитлер поднялся из кресла, обошел его и облокотился на спинку, точно профессор на кафедре перед полной аудиторией. Вид его являл признаки сильного нервного истощения: сказывались годы бесплодного сопротивления неизбежному. Он вынужден был придерживать правой рукой левую, чтобы не было заметно, как она дрожит вследствие приступа паркинсонизма. Глаза покраснели и слезились. Но он был абсолютно спокоен.

— Понимаю, — продолжил Гитлер, — легко впасть в пессимизм, когда на Германию сыплются бомбы и приходится драться и на западе, и на востоке. Но я верю в Рундштедта, и я верю в Буша. Буш отлично показал себя под Оршей и Витебском, отразив наступление русских. Я верю, он остановит их и сейчас. Благодаря разведке рейхсфюрера Гиммлера мы ждали этого удара, мы к нему готовы. Да, пришлось перебросить танковый корпус СС в Нормандию. Но чем сложнее задача, тем выше подъем несокрушимого тевтонского духа, не правда ли?

Генералы понуро слушали фюрера, очевидно, понимая, что группа армий «Центр» приносится в жертву сопротивлению наступающим войскам союзников в Нормандии. Тем паче что Гитлер забыл упомянуть о переброске во Францию и большей части люфтваффе, что делало положение Буша фатально безнадежным. Даже Гиммлер заметно приуныл, несмотря на похвалу фюрера. Действительно, еще в конце апреля агент Шелленберга сообщил, что в Москве обсудили два варианта наступления: в районе Львова и через Белоруссию. Буш предлагал заблаговременно отвести группу армий «Центр» к Бугу, но Гитлер не пожелал одномоментного трехсоткилометрового приближения Красной армии к столице рейха.

— Как и Фридриху Великому, о котором я упомянул, нам нужно сконцентрироваться на возможности нанесения контрудара, причем там, где противник ожидает его меньше всего. — Гитлер обвел собравшихся вызывающим взглядом. — Это будет асимметричный, в высшей степени сокрушительный удар. Вам известно, что мы начали серийное производство летающих бомб. Тринадцатого июня первые образцы были запущены в направлении Лондона, а спустя три дня сразу двести пятьдесят крылатых боезарядов обрушилось на Лондон и южное побережье Англии. Во время вторжения Черчилль самонадеянно заявил, что война будет окончена до Нового года. После нашего налета мы его почему-то больше не слышим. Как гласит старая немецкая поговорка: не хвали день, пока не наступил вечер. Мне понравилось, как журналист Шварц ван Берк назвал наше новое оружие — Фау-1. Так и будем его называть впредь. Но это только начало! — воскликнул фюрер, постепенно возбуждаясь. — В закрытых лабораториях немецких ученых уже практически готово то самое чудо-оружие, о котором мы твердим с начала войны. Мы провели первые испытания — они успешны! Это будет бомба невероятно сокрушительной силы! Это будет немецкая бомба! Бомба возмездия! Когда мы получим ее, война окончится через сутки! Вот где наш будущий контрудар, господа!

Гитлер умолк. В бункере витало чувство недоверия; лишь стоявший рядом с фюрером обергруппен-фюрер Ламмерс взирал на него с восторгом, и даже стеклянный глаз, заменивший потерянный им в боях за Силезию в 17-м году, казалось, сиял одушевлением.

— Я нигде не ошибся, рейхсфюрер? — обратился Гитлер к Гиммлеру.

— Никак нет, мой фюрер, — ответил тот и сделал шаг вперед. — В настоящий момент уже ведется наработка обогащенного урана. Конструкторские бюро заняты компонентами бомбы и способами ее доставки.

— Полагаю, с помощью Фау-1?

— Они бьются над этой задачей. Пока потенциально она еще слишком тяжела. Скорее всего понадобится новый тип бомбардировщика.

— Сколько времени потребуется, чтобы работа была закончена?

Гиммлер помялся и без уверенности в голосе сказал:

— Около года, мой фюрер.

Гитлер выдержал внушительную паузу и раздраженно отчеканил:

— Полгода. Я даю полгода. Любыми средствами, но к Рождеству оружие возмездия должно лежать вот на этом столе.

Расходились молча, действующие командиры вермахта — в подавленном настроении, будто с поминок. В приемной Гиммлер приказал своему адъютанту срочно вызвать к нему Шелленберга. На улице уже стемнело. С Мазурских озер доносились утробные лягушачьи рулады. То и дело где-то вдали ухала ночная птица. Намучившиеся за время совещания без курева генералы столпились перед входом в бункер. Защелкали зажигалки. Гудериан никак не мог справиться со своей. К его сигаре поднес огонь фон Клюге. Оба затянулись.

— Как настроение, Гейнц-Ураган? — спросил фон Клюге, отмахиваясь от комаров.

— Как в горящем танке, — мрачно усмехнулся Гудериан. — И люк заклинило к чертовой матери.

— Чудо-оружие. Веришь?

Гудериан пожал плечами.

— Ну что, пошли к машинам? Еще пара минут, и комары нас сожрут до костей.

По еле заметной тропинке они углубились в лес.

— Напрасно он приплел к себе Фридриха, — проворчал Гудериан. — После Росбаха и Лейтена, как ты знаешь, было Кунерсдорфское сражение, которое Фридрих, несмотря на свое величие, бездарно просрал, и Берлин был занят вновь. Но только на этот раз русскими.

Если бы 1 апреля эскадрилья американских бомбардировщиков B-24 «Либерейтор», невзирая на квадраты с белыми крестами на крышах домов, не разнесла в щепки несколько кварталов Шаффхаузена, что в 43 километрах от Цюриха, отправив на тот свет десятки мирных швейцарцев и сотни — в лазарет, миссия Майера, возможно, увенчалась бы более впечатляющим результатом. Трудно сказать, что это было: ошибка в навигации, месть за недавно сбитый швейцарскими ВВС американский бомбардировщик, намек на необходимость сворачивать сотрудничество с Гитлером — так или иначе, но реакция последовала самая жесткая. Ошарашенные таким пренебрежением к нейтральному статусу своей страны, власти конфедерации вздыбили все силовые службы, обязав их усилить не только порядок на улицах, но и контроль за неформальными контактами тех иностранных представителей, которые предпочитали держаться в тени. А таких было немало.

Пришлось на какое-то время прижать уши и ждать. Это понял и Хартман, и те, кто за ним стоял. В означенный час он видел Майера сидящим на террасе в кафе «Ля Мон» и «Кройцберг» и читающим свежую газету за чашкой кофе. Но Майер так и не выложил на стол портсигар, и это означало, что встреча переносится еще на две недели, что в общем-то было логично, если учесть возбужденное состояние отвыкших от насилия швейцарцев.

Между тем сам Майер не сидел сложа руки. Все поручения Шелленберга он исполнял с педантизмом часового механизма и рвением машины для чистки обуви. Он прекрасно понимал опасную суть задания, но относился к нему как солдат, не привыкший раздумывать над приказом. К тому же впечатление от взрыва урановой установки под Гомелем крепко засело в его голове, он не мог от него отделаться и не думать, к каким последствиям всё это может привести. К тому же и Шелленберг, которому он безоговорочно доверял, доходчиво объяснил ему опасную сущность изобретений немецких физиков, умолчав при этом о работах, ведущихся в Лос-Аламосе и Москве.

Первый разговор с бароном Остензакеном, порученцем Шелленберга в контактах с западными союзниками, безвылазно проживающим в Швейцарии, получился взволнованно-неопределенным. Поначалу Остензакен даже не поверил, что Майер принес ему послание от всегда предельно осторожного начальника VI Управления РСХА, которого он знал много лет.

— Послушайте… как вас там?.. Майер, одно дело договариваться о перемирии, и тогда тебя все любят, и совсем другое — торговать государственными секретами, тем более такими, — всплеснул длинными, как у танцовщика балета, руками Остензакен. — Да одно только упоминание этой темы привяжет к тебе свору охотников, от которых так просто — я пошутил! я ошибся! — уже не отделаешься. Тебя будут пасти до тех пор, пока не окажешься в подвале либо нашего родного гестапо, либо Ми-5, либо НКВД — что, по сути, одно и то же.

Шелленберг предусмотрел такую реакцию своего друга, поэтому Майер, не смущаясь, парировал:

— Нельзя, невозможно все время договариваться о перемирии, тем более теперь, когда конец войны очевиден. У нас больше нет привлекательных аргументов, способных заставить их разорвать союз со Сталиным. Зачем тигру отказываться от кролика, сидящего у него в клетке? (Этот образ Шелленберг оттачивал на глазах у Майера.) Как только они откроют второй фронт, останется только ждать, когда на нас наденут наручники.

— Вот пусть сперва откроют, а после поговорим.

— Но вы же знаете, что откроют, иначе весь куш достанется русским. И что после говорить будет уже не с кем.

— А если Гитлер будет убит? — встрепенулся Остензакен. — Если Гитлер будет убит, разве это не аргумент, чтобы прервать военные действия? Войну развязал Гитлер. Появится новый канцлер, с ним пойдет другой разговор. Война остановится, в Германии сменится политический ландшафт. И тогда Сталин не поладит с союзниками. Нет, не поладит.

— А если Гитлер не будет убит? А если Черчилль поладит со Сталиным? Вы имеете в виду заговор горстки офицеров в вермахте? О нем знают даже в гестапо. Когда русские начнут свое широкое наступление, жизнь Гитлера не будет иметь никакого значения, поверьте мне. И никакой преемник не сможет его остановить. Согласитесь, это не тот аргумент, который заставит англосаксов порвать тегеранские соглашения.

Остензакен развалился в кресле, откинул голову и уставился в потолок. Размял губы. Затянулся сигарой и выпустил дым через нос.

— Так вы говорите, англичане, «Интеллидженс Сервис», стремятся к разговору? — спросил он.

— Так точно.

— Но повестку определяют они? — Остензакен медленно выставил ноги на журнальный столик. — И повестка эта известна заранее.

Майер загасил недокуренную сигарету в пепельнице и поднялся:

— Окажем услугу британцам — получим право выдвигать условия. В пользу Германии, разумеется. В пользу нашей Германии.

Далее, следуя указаниям Шелленберга, Майер отыскал некоего Анри Бума, стоматолога из Ризба-ха, и поручил ему арендовать дом в пригороде Цюриха, обязательно с садом, желательно в Рапперсвиле, но еще лучше в Винтертуре, где размещались филиал и штаб-квартира небольшого Банка взаимных расчетов (БВЗ), с которым Шелленберг решал деликатные вопросы относительно гарантий финансового благополучия ряда важных персон с верхнего этажа рейха. Анонимные бенефициары номинальных счетов получали доход от регулярно поступающих золотых слитков, которые либо хранились в сейфе, либо переводились в твердую валюту, оседавшую на других счетах того или иного банка. Майер мог только догадываться, кем на самом деле является незаметный стоматолог из Цюриха, но предпочел этого не делать.

Кроме того, Майер забронировал номер в небольшом отеле возле озера с показавшейся ему неотразимой, идеально ухоженной администраторшей, а также снял квартиру в центре города, использовав второй паспорт на имя Купендорфа. Квартира располагалась в торцевой части старого здания, общих стен с соседями не было. Попасть можно было как с пешеходной улицы, так и из внутреннего двора. Все окна, кроме кухонных, выходили в парк. Имелась небольшая терраса.

— А кто в квартире напротив? — поинтересовался Майер у консьержа.

— Никого, — заверил тот. — Там жила еврейская семья. С началом войны они уехали, кажется, в Америку. Даже ключи мне не оставили. С тех пор их жилье пустует.

Осмотрев обстановку, солидную, с оттенком роскоши, Майер остался доволен.

Когда он вышел наружу, то боковым зрением отметил человека, которого уже не раз встречал на протяжении последних двух недель. Среднего роста, в сером костюме, из-под надвинутой на лоб шляпы топорщатся соломенного цвета усы. Майер деловито зашагал в сторону вокзала. Человек в сером костюме перешел на другую сторону улицы и последовал за ним. Майер посмотрел на часы и ускорил шаг. Он вышел на бульвар и практически сразу свернул в переулок. Пройдя сто метров, он убедился в том, что преследователь, чуть выждав, свернул туда же, и замер перед аркой, ведущей в проходной двор. Изучил табличку с названием переулка и уверенно шагнул внутрь.

Человек в сером костюме ускорил шаг, почти добежал до арки и осторожно заглянул в нее. Полутемный двор был пуст, в конце светился выход на противоположную улицу. Он сдвинул шляпу на затылок, огляделся и неуверенно зашел под арку. Стояла странная тишина, лишь в сплетениях виноградной лозы, вьющейся по глухим стенам, слабо копошились какие-то пичуги. Человек медленно направился к дальнему выходу. Сзади хрустнула галька. Он резко обернулся. Прямо перед ним стоял Майер. В полумраке его светлые глаза обрели стальной цвет. Он поскреб ногтем шрам на подбородке и сделал шаг навстречу. Их глаза впились друг в друга. Плечо Майера слегка двинулось кверху, словно на вздохе; в то же мгновение прозвучал сухой щелчок пистолетного выстрела.

Шорох оседающего тела, стук удаляющихся шагов, и — тишина, как будто ничего не произошло. Только бесформенный ком серой ткани в тени измазанной влажным мохом старой ограды.

Голова у Шелленберга шла кругом. По злой иронии судьбы, именно в Швейцарии ночной истребитель люфтваффе Ме-110, преследуя английский бомбардировщик, в боевом азарте случайно пересек границу, над Боденским озером получил пробоины в топливных баках и совершил аварийную посадку на авиабазе Дюбендорф. Как на грех, самолет был оснащен новейшим радаром «Лихтенштейн» и размещенной под углом к горизонту пушечной установкой, о наличии которой противник еще не догадывался. Хуже, на борту «мессершмитта» находился планшет с секретными радиокодами немецкой системы ПВО. О таком букете сверхзакрытой технической информации, в буквальном смысле упавшем с небес, страна, кишащая шпионской агентурой со всего мира, и помыслить не могла.

После долгих колебаний о случившемся доложили Гитлеру. И гром грянул. Измотанный военными неудачами последнего времени (а тут еще это!), фюрер потребовал у Гиммлера любой ценой не допустить попадания истребителя и документов на борту в руки врага — а такое могло случиться, если учесть виляние швейцарцев между противоборствующими сторонами. По приказу Кальтенбруннера была сформирована диверсионная группа под командованием Отто Скорцени. В ее задачи входило силами бомбардировщиков подавить зенитную артиллерию вокруг Дюбендорфа, посадить транспортный самолет с головорезами Скорцени на аэродроме и либо обеспечить взлет Ме-110, либо уничтожить его на месте. В свою очередь, рейхсмаршал Геринг вызвался ударом с воздуха не только ликвидировать сам самолет, но и разнести весь Дюбендорф в щепки.

Когда Шелленберг узнал о готовящейся РСХА акции, у него волосы встали дыбом. Швейцария всегда входила в орбиту интересов внешней разведки, а ныне с ней были связаны и его личные манипуляции. Он не мог допустить ссоры с конфедерацией в столь ответственный момент. Шелленберг истратил целый вагон красноречия, пытаясь объяснить Гиммлеру недопустимость топорного решения возникшей проблемы. В конце концов ему пришлось перейти к прямолинейным доводам:

— Если в дальнейшем нам понадобится, во имя высших целей, рейхсфюрер, установить негласный контакт с противником, к примеру с американцами, то нет более короткого пути, чем через Берн.

— Хорошо, — после продолжительного раздумья согласился Гиммлер, — я даю вам карт-бланш. Действуйте, Шелленберг, но имейте в виду, что в случае провала вам придется объясняться с Кальтенбрунне-ром, а не со мной.

Шелленберг немедленно связался со старым другом, шефом швейцарской разведки бригадиром Массеном, который время от времени делился с ним информацией о намерениях союзников, и, употребив всю свою изворотливость, убедил его, не привлекая Министерства иностранных дел обеих стран, начать тайные консультации. При посредничестве швейцарского военного атташе в Берлине Массен согласился на встречу в Берне с агентом Шелленбер-га. Гарантия неприкосновенности секретного оборудования на Ме-110 со стороны Берна была оценена Берлином в передачу Швейцарии нескольких истребителей Бф-109 вместе с лицензией на их производство. Группа Скорцени пока осталась на земле.

Одновременно из Швеции по линии агентуры, контролируемой лично Шелленбергом, пришло донесение, что в Стокгольме прошла тайная встреча представителя Гиммлера с людьми из Управления стратегических служб США. Сообщалось буквально следующее: «Представитель Гиммлера предложил обсудить вопросы взаимодействия по выходу Германии из состояния войны с англо-американскими союзниками, установления дружественного режима внутри рейха с последующей ревизией европейских границ. Стало известно, что представители УСС выслушали его и сообщили, что уполномочены уклониться от контактов с любым посланником высшего руководства СС». Шелленберг попросил уточнить личность переговорщика. Ответ пришел через сутки: доктор Франц Зикс.

В тот же день Шелленберг встретил Зикса в коридоре штаб-квартиры РСХА. Он пожал ему руку и заметил, что глаза начальника культурно-политического отдела МИДа в звании штандартенфюрера всячески избегают его взгляда.

— О, Франц, — воскликнул Шелленберг, — куда вы пропали? Я не видел вас больше месяца, с того вечера в опере, на премьере «Тангейзера», кажется.

— Да-да, в опере. да, в опере, — нервно засуетился Зикс, то снимая, то надевая очки в круглой оправе. — Я уезжал в командировку.

— Далеко? — поинтересовался Шелленберг и прихватил Зикса под руку. — Сотрудники МИДа не вылезают из-за границы на зависть нам, кабинетным тараканам.

— Нет, Вальтер. Всего лишь в Круммхюбель. Я выступил на конференции специалистов по еврейскому вопросу и консультантов по ариизации.

— О, интересно. И своевременно. Так каков главный посыл? Так сказать, квинтэссенция вашего взгляда на этот животрепещущий вопрос?

— Вас это не заинтересует. — Зикс криво улыбнулся. — Хотя. я считаю, что физическая ликвидация восточного еврейства лишила иудаизм биологических резервов.

В итоге всех перипетий Шелленберг сделал для себя два вывода. Во-первых, запретив ему, Шелленбер-гу, вести переговоры с Западом, Гиммлер самостоятельно предпринял попытку такого контакта. И провалился. Что хорошо, поскольку рейхсфюрер будет вынужден вновь обратиться к его услугам. Только когда? И во-вторых, ему стало окончательно ясно: ни о чем другом, кроме как об урановой программе, ни англичане, ни американцы, ни русские, ни любые другие их скрытые и открытые союзники, число коих множилось по мере наступления большевиков, с СС, а значит, и с ним, главой VI Управления РСХА, разговаривать не будут. По всему выходило, что, только опираясь на урановую бомбу, гарантирован торг.

И наконец, Цюрих. Его неприятно взволновало известие, что Майер обнаружил за собой слежку. Он задумался: откуда это? зачем? местные?.. Маловероятно. Федеральная военная секретная служба Швейцарии использовала другие методы, чтобы держать под надзором активность иностранных агентур. Не было никакого смысла следить за человеком, прибывшим из рейха с документами сотрудника Внешнеполитического управления НСДАП, хотя на всякий случай нужно будет поинтересоваться у Массена.

Но если не швейцарцы, то кто? Майер не был той фигурой, которая могла привлечь к себе внимание вражеских разведслужб. А вот своих. об этом следовало поразмыслить. Ведь узнай Гиммлер о его активности «в нейтральных водах», и можно лишиться не только погон, но и головы. Впрочем, не стоит сбрасывать со счетов и абвер, сохранивший свои резидентуры за рубежом, и гестапо, плавающее в Швейцарии, как акула в море, и Бормана, просьбы которого сломя голову кидались выполнять все, и даже МИД с давно ненавидящим его Риббентропом. Как бы там ни было, но если сведения о миссии Майера попадут к любому из перечисленных субъектов, Гиммлеру не останется ничего иного, как пристрелить его собственноручно.

Всё остановить и потерять драгоценный контакт с СИС? Или на свой страх и риск продолжить? Шел-ленберг просидел перед угасающим камином до глубокой ночи.

Через два дня в Цюрихе во время завтрака в кафе «Ля Мон» Майер положил шляпу на стол рядом с газетой. Это значило, что Шелленберг по-прежнему готов к началу переговоров, но просит очередную отсрочку…

Тем временем на Принц-Альбрехтштрассе референт принес Шольцу запечатанный конверт с грифом «Вручить лично». Шольц подождал, пока за ним закроется дверь, и бумажным ножом вскрыл конверт. В нем была небольшая пачка фотографий. Шольц принялся их рассматривать. Вот Майер заходит в отель, вот сидит на веранде в кафе «Кройц-берг», вот идет по парку, вот что-то спрашивает у полицейского.

Дойдя до последней фотографии, Шольц обомлел. На ней в какой-то подворотне, скорчившийся в нелепой позе, лежал гауптштурмфюрер Штелльма-хер, его агент, направленный в Цюрих, чтобы следить за Майером. Столь безобидное задание окончилось гибелью, такое не могло остаться без серьезных последствий.

Спустя час Шольц, заручившись резолюцией Мюллера, пригласил к себе работавшего со Штелль-махером гауптштурмфюрера Клауса.

— Итак, в Цюрихе свяжетесь с нашими. Пусть дадут двоих. Вести будете с передачей, осторожно, так, чтобы не запомнил лиц. Каждый раз меняйте одежду — пиджак, головной убор. Фиксируйте всех, с кем будет контактировать, вплоть до официанта и уличной девки. — Он передал Клаусу фото Майера. — И помните, объект опасен. Чрезвычайно опасен.

Улица Миттенквай тянется между узким парком при Цюрихском озере и железнодорожными путями в виде нескончаемо длинной ломаной линии многоквартирных домов с неизменной красной геранью под каждым окошком. Томные крики чаек мешаются здесь со скрипом рессор и медленным лязгом вагонных сцепок. Людей всегда немного, они выгуливают собак и вяло спешат по своим делам. С утра на покрытых гравием тропинках парка загорелые старики, засучив рукава, поочередно бросают металлические шары. Флегматичные бонны обсуждают погоду, пока их юные подопечные гоняют кольца по запутанным дорожкам, мешая игрокам в петанк. По спокойной глади озера белыми флажками разбросаны паруса яхт. Кажется, будто всё замерло, как на картине импрессиониста, как в забытой тихой жизни, когда война — только в газетах, на второй полосе.

Здесь, в синем доме на Миттенквай, 20, снимал квартиру Дмитрий Вадимович Кушаков-Листов-ский, тот самый «спящий» советский агент, о котором Хартману в свое время поведал Гесслиц. Адрес Хартман получил в справочном бюро: благо, что человек с такой фамилией на весь Цюрих мог быть только один.

Выждав некоторое время, Хартман решился его навестить. Он взял такси и поехал в Миттенквай. Там прогулялся по парку, покормил хлебными корками лебедей, посмотрел, как старики выбивают шары, затем узким проулком вышел на соседнюю улицу и вернулся через двор на Миттенквай. Убедившись, что «хвоста» за ним нет, Хартман толкнул дверь в парадное 20-го дома.

Навстречу ему поднялся сухой, чрезвычайно опрятный консьерж в бабочке вместо галстука. До этой секунды он мирно сидел за стойкой и, закрыв глаза, подперев ладонью щеку, слушал радио.

— Держу пари, это голос Джильи Беньямино, — заметил Хартман, снимая шляпу. — И если не ошибаюсь, ария Рудольфа из «Богемы».

— О, месье ценитель оперного искусства? — Учтивая улыбка осветила морщинистое лицо консьержа.

— Как все мы, как все мы, — ответил приветливой улыбкой Хартман. — Увы, но теперь он поет только для итальянцев.

— Вы знаете, а я его видел, — оживился консьерж.

— Неужели? Это большое счастье услышать великого Беньямино вживую.

— Нет, я видел его в сосисочной возле вокзала Штадельхофен. На моих глазах он в одиночку справился с бараньей ногой и выпил двухлитровый кувшин «Пино нуар». Представляете?

Они деликатно посмеялись. Успокоившись, консьерж вежливо спросил:

— Так чем могу служить, месье?

— Рядовое мероприятие, — вздохнул Хартман и достал из портфеля разлинованный бланк. — Я из службы городского страхования. Мне нужно подтвердить присутствие в городе жителей домов по четной стороне Миттенквай, чтобы уточнить списки пожелавших застраховать свое жилище на случай какой-нибудь катастрофы.

Консьерж деловито натянул на глаза очки и пробормотал, покачивая головой:

— Господи, эти ужасные бомбежки нашей бедной Швейцарии.

— В вашем доме проживают несколько человек, с которыми мы разговаривали. Мадам Бехер, месье Струччи, месье Либенхабер. ну, и дальше по списку. Можете посмотреть.

— Да, но сейчас почти никого нет дома.

— А мадам Гиро?

— Ее тоже нет. Она на работе.

— Или вот этот поляк?

— А, Кушаков-Листовский. Он не поляк. Он русский.

— Русский?

— Да, представьте себе, русский. Милый человек. Живет здесь уже пять лет. Он из каких-то там старых дворян, очень гордится своим родом. Но его тоже нет.

— Неужели и дворянам приходится работать?

— Нет, он уехал отдыхать.

— Отдыхать? — невольно вырвалось у Хартмана.

— Да, куда-то на Женевское озеро. Там у него домик. Вернется через две недели.

— Ну, хорошо. А как быть с месье Либенхабе-ром? Он в городе?..

Через пять минут они распрощались, и Хартман удалился. Фраза о том, что Кушаков-Листовский отправился на отдых, особенно поразила его. В мае 1944 года в центре Европы кто-то поехал отдыхать… домик. Почти невероятная история.

Хартман искал связь. В том, что переговоры с Шелленбергом то и дело откладывались, он видел хороший знак: у Москвы будет время оценить выгоду в его позиции между молотом и наковальней, если, конечно, удастся вовремя донести, что он вернулся. Пока он один, ему трудно принимать выверенные решения вне общего контекста. А главное — нет возможности передавать донесения в Центр.

Сразу по прибытии в Цюрих из отделения Швейцарской почты им была отправлена открытка в

Стокгольм, текст которой в расшифрованном виде гласил: агент с псевдонимом Баварец вернулся к работе и просит предоставить связь. С этого момента раз в неделю по определенным дням и часам Хартман прохаживался по залам Кунстхауса, задерживаясь возле картин Клода Моне. Но до сих пор никто к нему так и не подошел. Он не знал, что осенью прошлого года советская агентура в Стокгольме была раскрыта, а резидент тайно выдан шведской службой безопасности коллегам из гестапо; оттого открытка Хартмана так и осталась лежать в недрах почтамта на Васагатан невостребованной.

В небольшом юридическом бюро на Баденер-штрассе Хартман получил пост второго директора. Бюро являлось «крышей» Генеральной службы безопасности Швеции и по совместительству филиалом адвокатской конторы с представительством в Мальмё. В сферу его коммерческой деятельности входило правовое сопровождение торговых поставок из Швеции в другие страны.

По правде говоря, в кабинете у Хартмана было не очень много дел. Большую часть рабочего времени он проводил в переговорах с клиентами, а свой обширный досуг отдавал казино, автогонкам в Брем-гартене, игре в крикет и светской болтовне по клубам и ресторанам.

Арендовав на станции яхт-клуба в Цолликоне

двухместный прогулочный швертбот, Хартман ловко вывел его на середину озера и там, погоняв лодку

по ветру, свернул парус, чтобы передохнуть. Он поудобнее уселся на скамье, расслабленно свесил кисти рук и задержал улыбающийся взгляд на влажном от брызг, раскрасневшемся лице Мари, которая не ожидала столь бурного катания на воде.

— А ты хорошо управляешься с этой посудиной, — заметила она. Хартман усмехнулся:

— Еще пара месяцев ожидания, пока Шеллен-берг решится на разговор, и я научусь водить самолет. Между прочим, Майер дал знать, что уедет ненадолго. Видимо, в рейх.

— Ну что ж, если учесть, что в Европе бушует

война, мы неплохо устроились.

— Война — разная, — вздохнул он. — Шеллен-берг сильно рискует, вот и крутится, как кот перед сметаной. Стоит кому-нибудь проболтаться, и мы увидим войну, о какой и думать забыли.

— Ну, пока и пробалтываться не о чем, — отрезала Мари. — Он нужен нам не меньше, чем мы ему. Ничего не остается, кроме как ждать.

В желтом платье-рубашке, перетянутом ремнем, с трепещущими на ветру льняными волосами, она словно сошла с обложки довоенного журнала, и веснушки на ее вздернутом носике смотрелись особенно пикантно под лучами ласкового майского солнца.

Как ни старался, Хартман не мог не поглядывать

на узкие, изящно отведенные вбок колени, бесстыже выставленные из задравшегося платья, которое она

почему-то упорно забывала одернуть.

— Как думаешь, в СИС заподозрили Виклунда в

неискренности? — спросил Хартман. Он пытался нахмурить брови, но глаза не могли сдержать беспечную улыбку. — Ему ведь пришлось им что-то сказать — зачем мы здесь, к чему готовимся? И потом, какие гарантии СС может дать Швеция?

Мари склонила голову к плечу, взглянула на него, прикрывшись ладонью от бьющего в глаза солнца, и вдруг сообщила:

— А вот британский журнал «Мейк энд Менд»

дает советы, как своими руками сделать украшения из бутылочных крышек, пробок и кассетных катушек. Свежий номер.

— Что? — не понял Хартман. — Какие советы?

— Ты с интересными женщинами всегда только о делах говоришь? — Она решительно перескочила на его скамью и, оказавшись совсем близко, показала кулон, висевший у нее на шее. — Смотри, что можно сделать из обычной пивной пробки.

Лодку мягко покачивало на спокойной волне. Солнце ощутимо припекало. От Мари исходило тепло распаленного от жары крепкого, молодого тела.

— Сегодня постыдно носить дорогие ювелирные украшения, не время, — сказала она, глядя ему в глаза. — Нравится?

Он повертел пробку в пальцах и утвердительно кивнул. Мари придвинулась к нему еще ближе, настолько, что ее губы оказались возле его губ.

У Хартмана не было шанса улизнуть. Кругом была вода.

Хартман выждал более двух недель и вновь поехал в Миттенквай. Накануне он побывал в Берне, где на

Марктштрассе, насколько он знал, была явочная квартира советской разведки. Понаблюдав за окнами

из соседнего подъезда и не заметив ничего подозрительного, он решился пойти туда и позвонил в дверь. Но никто не открыл. Тогда он позвонил в квартиру напротив. Сосед, не отпирая, сказал, что хозяина нет

уже два месяца — и больше он ничего не знает.

Хартману пришлось провести на скамейке в сквере на Миттенквай не менее полутора часов, прежде чем дверь в 20-м доме открылась и оттуда вышел

мужчина с палевым лабрадором на поводке, по описанию Гесслица похожий на Кушакова-Листовского.

Он притянул собаку ближе к себе, быстро пересек

улицу и направился в парк. Хартман сунул опостылевшую газету в урну, с облегчением поднялся и пошел следом.

Еще минут двадцать он издали наблюдал, как мужчина играл со своей собакой, которую спустил с поводка, и теперь она радостно носилась по лужайкам, то кидаясь к нему, то отпрыгивая в сторону, то убегая за брошенной палкой, и глядя на них, трудно было решить, кому сейчас веселей. Поравнявшись с мужчиной, Хартман отпрянул от пролетевшего мимо лабрадора.

— Не бойтесь, — крикнул хозяин собаки, — она совсем безобидная.

— Но очень большая, — с любезной улыбкой приподнял шляпу Хартман. — У моего приятеля был лабрадор, так он однажды сшиб лося, когда мчался за вальдшнепом.

Мужчина охотно рассмеялся.

— Да, они увлекаются, — признал он, шлепая себя поводком по голени. — Моя просто голову теряет, стоит уткам покрякать на озере. Однажды пришлось вытаскивать ее из воды. Погналась за уткой и потеряла ориентацию.

— Что вы говорите! И как же вы ее спасли?

— Схватил лодку — и за ней. Но она же тяжелая, к тому же мокрая. Тянул ее, тянул — да чуть сам не вывалился. Пришлось вести за ошейник. Прицепил поводок, закрепил его на корме и вот так, осторожненько, на веслах, подтащил к берегу.

Он показал, как грёб, и прыснул жизнерадостным смехом. По всему было видно, что это милый, декоративно приветливый человек и что смех для него так же органичен, как дыхание.

Собака подбежала к ним. Хартман нагнулся и потрепал ее по загривку.

— Какая все-таки она у вас красотка. Говорят, что собаки — это вернувшиеся на землю хорошие люди. Чтобы мы стали чище, добрей.

Продолжая вести легкую болтовню, он незаметно изучал внешность нового знакомого, чтобы составить о нем какое-то представление. С виду это был рыхлой комплекции мужчина среднего возраста с лицом пожилого ребенка, не лишенный самолюбования, с небрежно разбросанными седыми волосами a la Альберт Швейцер. Стоял он, широко расставив ноги, сведя носки внутрь, заложив руки за спину, — оттого, очевидно, что так ему казалось мужественно и симпатично.

— Боже мой, а вы правы! — Он мелко перекрестился по-православному справа налево. — Знаете, моя собака — ее, кстати, зовут Ванда. по-моему, она даже удерживает меня от дурных поступков. Нет, правда, вот посмотрит на меня таким долгим, серьезным взглядом, и словно скажет: держи себя в руках, не оступись. И я ей верю.

— Сразу видно, эта собачка хорошо разбирается в жизни. Кстати, — Хартман протянул руку, — позвольте представиться — Георг Лофгрен.

— А я Кушаков-Листовский, Дмитрий, — откликнулся тот на рукопожатие. — Судя по вашей фамилии, вы швед?

— О да. Работаю в шведском агентстве, здесь, в Цюрихе.

— У вас прекрасный немецкий, господин, э-э-э.

— Лофгрен.

— Да, конечно, Лофгрен. С тихим саксонским прононсом.

— Спасибо. А вы, вероятно, русский?

— Дворянин в шестом поколении, представьте себе. — Горделивая улыбка тронула его губы. — В Москве на Никитском бульваре мой прадед построил доходный дом. И мы в нем жили, занимали этаж, с каминами, с прислугой, пока не пришлось бежать сюда после переворота большевиков. А теперь — кто там живет, а? По какому праву? — Обвислые щеки его возбужденно подрагивали. — Отца моего выбрали гласным в городскую Думу, по нынешним понятиям, депутатом. И мне суждено было стать гласным, если бы. Но! будем реалистами. У истории не бывает сослагательного наклонения, не правда ли?.. А род наш уходит корнями в краткое царствование императора Павла Петровича, убитого заговорщиками в тысяча восемьсот первом году от Рождества Христова.

— Вам есть чем гордиться, господин Кушаков-Листовский. — Хартман выдержал сочувственную паузу. — Мы в Швеции не пережили и капли тех испытаний, которые выпали на вашу долю.

— Ах, что теперь говорить! Провидение ведет нас, как несмышленых детей, лишь одному Господу известными тропами. А наш удел — следовать Его воле безропотно, с благодарностью и молиться, молиться.

— Да, да. — кивнул Хартман и вдруг тихо, отчетливо произнес по-русски: — Я где-то потерял портмоне. Вы случайно не находили?

Сказать, что Кушаков-Листовский на мгновение утратил дар речи, не сказать ничего. Он остолбенел. Его пухлое лицо как-то сразу осунулось. В глазах появилось детское, беспомощно-растерянное выражение. Понадобилось время, чтобы осмысленно отреагировать на вопросительный взгляд Хартмана.

— Ах. ну, да. конечно. — так же по-русски забормотал он, зачем-то роясь в карманах, словно в поисках спичек. — Значит, так. Пожилая женщина отнесла его в бюро находок. Так?

Лицо Хартмана осветилось радушной улыбкой.

— Так, — подтвердил он. — Теперь мы можем вернуться к немецкому. — Он достал сигареты, предложил Кушакову-Листовскому, они закурили. — У вас такое испуганное лицо. А я думал, вы мне обрадуетесь.

— Просто неожиданно, — затряс головой Кушаков-Листовский и усмехнулся. — К тому же наболтал тут про большевиков.

— Это ничего. В порядке вещей. Нам сейчас не о большевиках нужно думать. У нас с вами есть дела поважнее идеологических споров.

— Дела? — насторожился Кушаков-Листовский. — Какие дела?

— Важные, Дмитрий. Самые важные на земле. Поговорим о них позже. Скажите, вы сохранили связь с Центром?

— Связь? Конечно.

— А шифровальщик?

— Да, есть. Есть шифровальщик.

— Хорошо. Это хорошо. — Он увлек Кушакова-Листовского на вымощенную дорожку, и они пошли вдоль кромки воды. — Тогда я попрошу передать следущий текст. Запомните?

— Разумеется.

— «Переговоры по «Локи» будут продолжены в Цюрихе. Формат участников прежний. Баварец в игре. Положение стабильное. Ждет указаний в Цюрихе». Запомнили?

Кушаков-Листовский повторил текст. Он был взволнован.

— Это срочно. — Хартман успокаивающе улыбнулся. — Вы чем занимаетесь в Цюрихе, Дмитрий?

— Я флейтист в опере. Но это так, больше для души. Родители оставили небольшой капиталец. Мне хватает… Ванда! — крикнул он. — Ко мне! Ванда!.. В гости зайдете?

— Непременно. Но в другой раз. Мы с вами еще наговоримся. У вас есть телефон?

— Нет. Тут ни у кого нету.

— Ладно. О том, как будем связываться, подумаем позже. А пока, если я вам понадоблюсь, сбросьте на Центральный телеграф до востребования. скажем: «Оплату ваших услуг гарантирую. Лора». Пока так.

Хартман проводил взглядом Кушакова-Листов-ского, который, удерживая собаку за ошейник, поспешил к своему дому. На душе у него было светло. «Есть повод пропустить стаканчик кальвадоса», — удовлетворенно подумал он.

Спустя час Кушаков-Листовский вышел из своего подъезда и, озираясь по сторонам, направился к ближайшей телефонной будке. Там он набрал номер, но абонент не ответил. Он вышел, выкурил сигарету. Потом вернулся в будку, помедлил и набрал другой номер. В трубке послышался женский голос. Прикрыв микрофон, Кушаков-Листовский сказал:

— Мадам, передайте, пожалуйста, Клаусу, чтобы он связался с Ольгертом.

— Вы не должны сюда звонить.

— Это важно, мадам. Очень важно. Благодарю вас.

Вечером Хартман сидел на берегу Лиммата один прямо на траве, пил из горлышка нормандский кальвадос и глядел, как по слюдяным водам реки проплывают баржи и прогулочные баркасы. Теперь он был не один. Теперь всё будет так, как должно быть.

Он не знал и не мог знать, что флейтист Кушаков-Листовский, дворянин в шестом поколении, вот уже год как был перевербован абвером, получив псевдоним Ольгерт. Им занимался лично второй вицеконсул в Цюрихе, полковник Макс Георг Гелариус, правая рука ныне опального адмирала Канариса. Их отношения были выстроены напрямую, без ненужных свидетелей и посредников. Гелариус понимал, что «спящий» агент может только ждать, когда на него выйдет связной из Центра, и поэтому лишний раз его не трогал, хотя и не доложил начальству о его существовании. Он не сообщил о нем и своим новым хозяевам ни в Ватикане, ни в Управлении стратегических служб США, установившим с ним прямую вербовочную связь. Кушаков-Листовский входил в пул особо ценных личных контактов Гелариуса, необходимых ему, чтобы лавировать между разными центрами силы, ибо никто не забыл его довоенную работу в прусском гестапо.

Хартман поднялся, пошатываясь, спустился книзу, отыскал в прибрежной гальке плоский камень и, прицелившись, пустил его по поверхности воды. С тихим плеском камень запрыгал по реке — один, три, пять — и пропал в мерцающей темноте. Тогда Хартман сунул два пальца в рот и что было сил свистнул ему вслед.

С судна, проходящего где-то вдали, ему ответил басовитый гудок.

— Фундаментальную, фундаментальную ошибку в управлении допускает Гиммлер — он опирается на личности, которым поручает решение новых задач, а не на уже функционирующие институты, — поскольку привык спрашивать персонально, иметь дело с людьми, а не с органами управления. При этом критерии каждого такого назначения понятны лишь ему одному. А ведь зачастую это случайные люди, не способные сотрудничать со специалистами, они творят с аппаратом всё, что им вздумается, без опасения быть уличенными в некомпетентности. Отсюда хаос, бюрократическая неразбериха. Между тем внутренний порядок обеспечивается взаимодействием всех государственных органов, собранных в кулак. Не так ли? А у нас функция управления распылена между множеством ответственных лиц, раздувшихся от собственного величия. Этот стиль Гиммлер перенял у фюрера, который всегда с подозрением относился к государственным институтам, предпочитая иметь дело с персонами, которым он доверяет. Кадровая политика — вот что погубит Германию. Когда во главе угла стоит личная преданность, жди беды. Столько прохвостов отдает бессмысленные команды!

Олендорф выразительно посмотрел на Шеллен-берга, надеясь увидеть в нем отклик. Из-за своей интеллигентности тот и другой смотрелись белыми воронами среди руководства РСХА, где в почете были баварская простота и незамутненная ясность суждений. Оба считались интеллектуалами, что не прибавляло им очков, а от Олендорфа, возглавлявшего III Управление (внутренняя политика), с его пессимистичными докладами о положении внутри страны так и вовсе шарахались все — от Гиммлера до Бормана: никому не хотелось еще больше портить себе и без того не самое радужное настроение.

Решив вместе поужинать, они отправились в городок Штраусберг, что в тридцати километрах от Берлина, где вероятность угодить под внезапную бомбежку была меньше. Здесь, на берегу зеркально спокойного озера, в тени развесистых ив, им накрыли пышный стол с устрицами и белым эльзасским вином. Солнце клонилось к закату, оставляя оранжевый след на водной глади. Неподалеку замерли лимузины СД с вымуштрованными водителями, оставшимися за рулем.

— А вам не кажется, что все это постепенно теряет смысл? — спросил Шелленберг.

— Что именно? — не понял Олендорф.

— Ну, как что? Союзники высадились в Нормандии, плацдарм неуклонно расширяется. Наш Атлантический вал не сбросил их в море, и теперь, даже если мы сдержим их натиск, дело этим не закончится. Нам придется воевать на два фронта с весьма туманной стратегией, о которой, вероятно, что-то знает тот же Рундштедт, но — тс-с-с — он держит рот на замке. А где резервы? Шагреневая кожа с каждым днем сжимается все больше, время уходит. Отто, вы видите перспективу?

Жестко-красивое лицо Олендорфа помрачнело. Он провел двумя пальцами по лбу, будто хотел стереть это выражение. Ему, три года назад командовавшему айнзацгруппой Д на Украине, в Крыму, на Кавказе, было о чем задуматься. Тысячи коммунистов, евреев, цыган, расстрелянных по-джентльменски корректно, на максимальном удалении, без издевательств, со строгим запретом присваивать их вещи. В чем его вина? Эта мысль мешала ему спать.

— Вы помните картину Брейгеля «Слепой ведет незрячих»? Помните? Так вот, одной идеи мало — нужно видеть путь. Нам повезло с идеей, но мы просчитались с поводырем. Не так ли? Рейх — не инкубатор национал-социализма. Рейх — его почва, в которую до самых глубин немецкой истории уходят корни. А значит, при любой форме государственного устройства национал-социализм будет востребован как наилучший способ взаимодействия между властью и естественными сообществами людей в единстве общей цели. Немецкий народ никогда не забудет пройденного пути и найдет в себе силы, чтобы начать его сначала. Этот опыт будет интересен всем народам. Всем, кроме русских. Они отравлены большевизмом. Вот перспектива, которую я вижу. Вас это не греет, Вальтер?

— Греет. Конечно, греет. Однако мы с вами, согласитесь, работаем в специфическом секторе. Знаете, как в вермахте называют солдат СС? Покойничками. Потому что русские не берут их в плен. И если в войсковом подразделении оказываются наши ребята, уничтожают всех скопом. Кстати, союзники относятся к СС не лучше. Разве что не столь кровожадно.

— При чем здесь СС? У войны своя логика. Скажем, раньше нам были нужны гении наступления, и все восторгались успехами Роммеля и Манштейна. Не так ли? А теперь. теперь в цене виртуозы отступления: Кессельринг, Модель. Отступать продуманно, планомерно, с большими потерями для противника — вот к чему мы стремимся. У меня нет иллюзий, Вальтер. — Олендорф механически крутил на безымянном пальце кольцо «Мертвая голова». — Но я смотрю в будущее. Мы жили, мы дрались во имя идеи. Только идея оправдывает наши жертвы. Нас ждет возрождение, в этом я уверен. К тому же и лучшей альтернативы большевистской экспансии, чем национал-социализм, право же, не существует.

— Почему на гербе этого Штраусберга изображен страус? — внезапно спросил Шелленберг в своей манере резко и внешне немотивированно менять тему разговора.

Олендорф слегка замешкался, но, собравшись с

мыслями, посмотрел на флажок с гербом города и ответил:

— В геральдике страус — символ стойкости.

— Не очень понимаю, почему? — удивился Шел-ленберг и хмыкнул: — Впрочем, если третьей опорой

считать голову в песке.

Над озером с громким кряканьем пронеслась стая уток.

На обратном пути, сидя на заднем сиденье своего «Мерседеса», Шелленберг медленно курил и думал: «Если самые умные все свои надежды возлагают на идею, значит, дело дрянь, значит, времени осталось

мало».

На следующий день он встретился с Майером и Шпааном в конспиративной квартире на Пренцлау-эраллее. Шпаан, сотрудничавший с ним более полутора лет, так и не сумел преодолеть в себе подобострастного ужаса маленького человека перед большим боссом и смотрел на Шелленберга глазами усердно внемлющего ничтожества, хоть и был на двадцать лет его старше. Тем не менее он набрался смелости, чтобы душевно поздравить того с присвоением звания бригадефюрера.

— Спасибо, Шпаан, вы очень внимательны. — Смахнув со своей шляпы невидимые пылинки, Шел-ленберг повесил ее на крючок. — А с учетом того, что вы разглядели погоны на плечах моего гражданского костюма, так даже подозрительно внимательны.

Шпаан не понял шутки и смутился. Шелленберг легко приземлился в кресло, закинул ногу на ногу.

— Давайте, Шпаан, рассказывайте, как там дела в Хайгерлохе? — спросил он, жестом предложив им сесть. — Хоть тут у нас есть успехи.

Шпаан рванулся, чтобы вскочить, но Шеллен-берг удержал его на месте.

После получасового доклада о положении дел в недавно отстроенной лаборатории возле баварской деревушки Хайгерлох, полного технических подробностей, связанных с детищем Гейзенберга — урановым котлом В-VIII, Шпаан, увлекшись, перешел к обобщениям:

— И Гейзенберг, и Багге, и Вайцзеккер — молодые ребята. Оно поглощены научным поиском, их влечет азарт. Видите ли, господа, бомба для них — побочный результат эксперимента. А главное — это управляемая цепная реакция. Открытие, которое перевернет мир. Вот почему их усилия — во всяком случае, Гейзенберга и Вайцзеккера — сосредоточены на строительстве котла В-VIII. Они хотят подарить миру урановую машину, устойчивый метод получения цепной реакции для любых нужд, не только военных.

— Самое время, — мрачно заметил Шелленберг.

— Что? А. ну, да. конечно. — Шпаан почесал нос и встрепенулся. — Но это не означает, что всё остановилось, нет. Изотопные шлюзы Багге действуют, уран, пусть помаленьку, но нарабатывают… Какие-то вопросы со взрывателем, не знаю, к этому привлечены конструкторские бюро. Да, и говорят, хорошие результаты у фон Арденне в Лихтерфельде. Я там, увы, не бывал, и подробности мне не известны, Арденне работает изолированно от нас, лаборатория частная, но его центрифуга, так называемый электромагнитный сепаратор, по слухам, тоже может накапливать обогащенный уран для бомбы.

— А где сейчас Гейзенберг? — спросил Майер.

— Курсирует между Хайгерлохом и Берлином. Ему трудно обходиться без здешней высоковольтной установки, но бомбежки. вы понимаете.

— Доктор, вот вы умный, опытный человек. — Шелленберг говорил ровным голосом, при этом разглядывал свои ухоженные ногти. — Приступая к какому-то эксперименту, вы обычно направляете в Министерство финансов бюджет, соответствующий этапам его реализации, вплоть до результата. Так почему, черт возьми, никто не может дать внятный ответ: в какие сроки урановая бомба будет готова к применению?

Шпаан вынул платок и протер им лоб.

— Видите ли, в урановой бомбе половинки ядра посылают навстречу друг другу путем направленного взрыва. Важно, чтобы взрыв с нужной скоростью соединил точно изготовленные полусферы, а не раздробил их до момента, когда цепная реакция запустится. С подбором химической взрывчатки, расположением ее блоков, синхронизацией подрыва придется повозиться — сколько, сказать трудно. Отсюда и некоторая неопределенность.

— Ну, вот, разъяснили же, — сыронизировал Шелленберг. — Как говорится, все точки над i расставлены.

— Бомба когда будет? — мотнул головой Майер. Шпаан растерянно пожал плечами.

— Хорошо, ступайте с богом, — сжалился Шел-ленберг.

Когда Шпаан ушел, он въедливо, подробно, с особо пристальным вниманием к нюансам, обсудил с Майером его миссию в Цюрихе. Прежде чем распрощаться с ним, тоном, каким отдаются приказы, Шелленберг сказал:

— Помните, Норберт, на первом этапе мы только определяем предмет разговора — о чем пойдет речь. С нашей стороны для них есть три морковки. Первая — спасение определенного количества евреев из концлагерей. Вторая — сохранение и последующая передача культурных и иных ценностей, оказавшихся на территории рейха. И лишь потом третья — наша урановая программа, о которой мы не станем говорить без гарантий. Причем о передаче урановых секретов не может быть речи. Только о координации в режиме свободного, уважительного диалога. Намекните на растущее досье Шелленбер-га. Скажите о достижениях наших физиков — в общих чертах. Пусть сравнят. Через неделю отправляйтесь в Цюрих. Через две недели разговор должен начаться. — Он выдержал паузу и заключил: — И помните, всё время помните: если даже намек на вашу миссию просочится за пределы узкого круга, ампула с ядом станет единственной альтернативой гильотине.

Отказавшись от совместного обеда со своей любовницей Хейде из-за загруженности на службе, шеф крипо Артур Небе все-таки выкроил минуту, чтобы заскочить в отель «Эден», где обычно останавливался, приезжая в Берлин, Гелариус после того, как его дом взлетел на воздух от британской бомбы. Небе хотелось повидать старого друга, прежде чем тот вернется в Швейцарию. Он понимал, что осторожный Гелариус уезжает не просто так — он бежит, чтобы быть вдали от рейха в преддверии неких серьезных событий, очевидно, связанных с фрондой высших офицеров вермахта, к которой Гелариус примыкал самым непосредственным образом.

Небе застал его затягивающим ремни на дорожном саквояже.

— Как хорошо, что ты забежал, Артур, — обрадовался Гелариус. — Мне хотелось тебе кое-что сказать. Давай присядем на полчасика. Дольше не могу — поезд. Коньячка?

Он выставил на журнальный столик две флотские чарки из армейского несессера и серебряную фляжку, уже спрятанную в саквояж. Разлил коньяк.

— Говорят, что под действием серебра алкоголь улучшает вкус и обретает целебный эффект, — назидательным тоном сообщил он и поднял свою чарку: — Прозит.

Они были знакомы с тех времен, когда внутри прусской полиции Геринг создал отдел 1А, занимавшийся политическими преступлениями, впоследствии получивший название «гестапо». Небе был начальником и покровителем молодого Гелариуса. Именно тогда и зародилась их дружба. Впоследствии Гелариус перешел в абвер, под крыло адмирала Ка-нариса, но старого друга он никогда не забывал. Примкнув к группе оппозиционеров фюреру в высшем звене абвера, Гелариус привлек к работе и Небе, посулив ему высокую позицию в будущем правительстве, но главное — гарантию неприкосновенности. Время от времени шеф крипо снабжал его секретной информацией из недр РСХА, однако в последний год из-за постоянного отсутствия Гелариуса в Берлине эта ниточка совсем истончилась. Теперь Небе контактировал с заговорщиками в вермахте главным образом через своего сотрудника, инспектора крипо Вилли Гесслица, которому полностью доверял.

— Вот что, Артур, — Гелариус поправил галстук и откинулся на спинку кресла, — я хочу, чтобы ты меня услышал. В ближайшие дни тут кое-что случится. Кое-что важное.

— Неужели… — Небе поднес указательный палец к виску и с вопросительным видом изобразил выстрел.

Гелариус покачал головой, развел пальцы в стороны и шепотом произнес:

— Бу-ум… Тебе надо быть к этому готовым. В прошлый раз я говорил с Гёрделером, но он сейчас скрывается от гестапо, и я не знаю где. Важную роль играет Штауффенберг, полковник, с ним можно иметь дело, однако он тянет в правительство коммунистов и даже готов говорить с Советами. Это никуда не годится. Остер в Дрездене под надзором СС, ты сам знаешь. А с армейскими у меня слабый контакт. Но Остер о тебе помнит, знает, да ведь и я быстро вернусь. А пока держись подальше, где-нибудь в стороне, лучше всего на виду у Мюллера.

— Снесут голову первым, — помрачнев, заметил Небе. — У меня есть сомнения в том, что я успею что-то сказать.

— Брось. Полиция нужна всем.

— Полиция-то нужна. Но не всегда нужен полицейский.

Гелариус вновь наполнил чарки и чокнулся с Небе.

— Скажи, — спросил он, — тебе случайно не попадалось такое слово — «Локи»? Помимо того что это бог огня и коварства? В каких-нибудь документах, донесениях? Наши любят прикрывать свои дела всякими нибелунгами, одинами, валькириями…

Немного помявшись, Небе нагнулся к Гелариусу.

— Бомба, — одними губами прошептал он. — Так называют нашу урановую программу — объект «Локи».

— Ах, во-от оно что… — Гелариус сунул руку во внутренний карман и передал Небе лист бумаги. Небе развернул его и прочитал: «Переговоры по «Локи» будут продолжены в Цюрихе. Формат участников прежний. Баварец в игре. Положение стабильное. Ждет указаний в Цюрихе».

Это было донесение Хартмана, продиктованное им Кушакову-Листовскому.

— У меня есть русский агент в Цюрихе, — совсем тихо сказал Гелариус. — Перевербованный. О нем никто, кроме меня, не знает. Ни там, ни тут. Месяц назад на него вышел гость — вот с таким посланием. Просил передать это в Москву.

— И что?

— А ты не догадываешься? Кто-то из наших бонз затеял игру с русскими. И в виде джокера приберег, судя по всему, того самого бога огня и коварства.

— Черт нас подери, Макси!

— Ты пораскинь тут мозгами. А я тем временем постараюсь понять, кто это там шурует. Понятно, что Баварец — кодовое имя русского агента. Скорее всего сам он и вышел на моего человека. — Гелариус ободряюще похлопал Небе по колену. — В канун всех этих передряг у нас с тобой на руках будет хороший козырь, мой друг… Не-ет, — покачал он головой, чокаясь, — у нас будет лучший козырь… Лучшего и быть не может.

К вечеру Небе был пьян. Он никак не мог унять охватившее его нервное возбуждение. То, что долетало до него в виде слухов и недомолвок, внезапно обрело ясные очертания. Если покушение на фюрера увенчается успехом, важно не угодить в жернова дерущихся за власть победителей. Гелариус отбыл в Швейцарию, Небе остался без поддержки и без выхода на тех заговорщиков, кого до сих пор не обложило гестапо. Он никак не мог решить, нужно ли ему быть полезным в ответственный момент или лучше затаиться, как посоветовал Гелариус.

Ясно одно — надо вызнать подробности. Сказав адъютанту, что будет только завтра, он заперся в своей тайной квартире на Эрепштрассе, куда вызвал Гесслица.

Тот явился, когда Небе уже отупело смотрел в несуществующую стену перед собой. Все деликатные темы Гесслиц обсуждал со своим шефом по этому адресу. Сюда же Небе водил девиц из ближайшего борделя, никогда не имевшего проблем с полицией.

— Вилли, вы мне нужны, — заплетающимся языком лепетал Небе, усаживая Гесслица в кресло. — Какой алкогольный напиток предпочтете, инспектор?

Гесслиц подумал и согласился на водку.

— Отлично. Любимый напиток врага. — Небе плюхнулся на диван. — Как вы можете пить эту гадость? Впрочем, возьмите. Там, на тележке. А мне оформите рюмочку коньяка.

Гесслиц вылез из кресла, куда его затолкал Небе, налил водки себе и, видя, в каком состоянии начальник, совсем немного бренди — в рюмку.

— Прошу вас, группенфюрер.

— Мне пятьдесят лет! Гесслиц, вы старше меня. Вам не скучно? Вам не страшно? — Небе закинул в себя бренди. — Я спрашиваю вас потому, что вши в мозгу способны вызывать зуд мысли. Вы никогда не задумывались о том, что мы исповедуем низкие добродетели — низкие! — с которыми нас не пустят не то что в какой-то там рай, — нас в церковь с ними не пустят! Да мы и забыли, что это такое, церковь, — махнул он рукой. — «Хайль!» заменило нам крестное знамение. Хайль. это ведь значит — благодать? Выходит, «Хайль Гитлер» вместо — «Благодать Богу»? Благонравный бюргер увидел в Гитлере нечто более важное, чем в Боге. И кому от этого хуже? Христу, Гитлеру или бюргеру? Сменили крестное знамение на что-то другое, на «Хайль», и предали себя. Потому что покушение на Бога ведет к гибели души… А покушение на Гитлера? — Небе вскинул голову, нахмурился. — К очищению?.. Да, к очищению от всех этих низких, гнусных добродетелей, в которых мы с вами запутались.

— Мне страшно вас слушать, группенфюрер, — сказал Гесслиц. — Хотя с чисто умозрительной точки зрения в ваших словах сквозит тень истины.

— Да, сквозит, — согласился Небе. — Сквозит. Тем более что покушение на фюрера, — он прижал палец к губам, — дело ближайших дней.

— Что вы говорите? — На лице Гесслица сохранилось туповатое выражение исполнительного служаки.

— Не надо изображать удивление, mon ami. Вы сами всё прекрасно понимаете. Пойдите, узнайте у ваших друзей из вермахта, что они там задумали. Мне об этом сказал старый друг. Но он уехал. О-очень информированный человек. А чтобы наши заговорщики легче пошли на откровенность, намекните им, что очень скоро я получу уникальную информацию. Только аккуратно намекните, Гесслиц, аккуратно.

— Они захотят конкретики, — заметил Гесслиц.

— Никакой конкретики! — отмахнулся Небе. — Но вам скажу. В Цюрихе есть агент. большевистский. А теперь — наш. Он действует под «крышей» моего друга, того самого. но это не важно. Так вот, этот агент сказал, что другой большевистский агент, то есть другой. которого мы пока не знаем. но он тоже не знает, что тот теперь наш. что он просит сообщить в Москву, что кто-то из наших шишек снюхался с кем-то из русских и готов передать им данные по «Локи», затеяв переговоры в Цюрихе. Знаете, что такое «Локи»? — Он опять прижал палец к губам. — Это наша урановая бомба. Возьмем его, узнаем, кто эта крыса. Передайте, что я им ее подарю. Потом. Ну, вы понимаете.

Гесслиц весь обратился в слух, но Небе умолк. Затем, шатаясь, поднялся, налил себе еще бренди и выпил.

— Да, — спохватился он, — там, на столике, возьмите папку. Там список объектов, который запросили люди Бека. Отдайте им и скажите, что это от меня. Теперь же, mon ami, я вынужден просить вас удалиться. Ровно через четырнадцать минут у меня свидание с одной «закованной в броню воительницей» из тюремного надзора. А мне еще надо успеть побриться.

Прямо с Эрепштрассе Гесслиц поехал к кинотеатру «Макс Вальтер». Поставил машину за пару кварталов, прошел через проходной двор и с черного хода поднялся в будку киномеханика, где его ждала Мод.

— Вот, — он протянул ей папку, полученную от Небе, — список объектов, связанных с урановым проектом, в охране которых принимает участие кри-по. Там немного. Перепиши. Оригинал я отдам заговорщикам из вермахта через три-четыре дня.

— Кофе будешь? — спросила Мод.

— Не откажусь. От водки Небе голова идет кругом.

— Ты пил водку?

— Польскую. Дрянь.

— Тогда поешь фасоли. Я только что разогрела.

— Не надо. Нора покормит. Сегодня у нас тушеная капуста с сосиской.

— Ого, богато живете.

— Занесу тебе парочку.

— Оставь. Наживу еще пузо, как у тебя.

— Это от пива, девочка. Пива я тебе не дам.

Гесслиц задержал на ней встревоженный взгляд:

— Милая, ты как-то дышишь. торопливо.

— Пустяки, — махнула она рукой. — Небольшая одышка. У меня бывает.

Мод улыбнулась и поставила перед ним чашку с горячим кофе. Она падала с ног от усталости, поскольку ночью выезжала с рацией за город, откуда смогла выбраться только с первым поездом утром. А теперь, как она поняла, ей с радистом придется вести сеанс прямо из Лихтенберга.

— Передай еще вот что, — сказал Гесслиц. — Небе кто-то сказал, кто-то авторитетный, что в ближайшие дни будет покушение на Гитлера.

Мод отвела волосы за ухо и оторвалась от бумаги:

— Вот как?

— Не знаю. Больше он ничего не сказал. Попробую что-то выяснить у военных. Но боюсь, ничего они мне не скажут.

Гесслиц в два глотка проглотил кофе. Вытер усы. Хотел закурить, но передумал.

— И еще. Слушай меня внимательно, Мод. Небе сказал, что в Цюрихе кто-то из его друзей, полагаю, из абвера, смог перевербовать русского агента, который донес, что к нему обратился другой советский агент, видимо, ему не знакомый, и попросил его передать в Центр донесение о намерении кого-то из высшего руководства рейха начать в Цюрихе переговоры с русскими. Разменной монетой якобы должна стать урановая программа рейха под кодовым названием «Локи». — Гесслиц помолчал. Потом добавил: — Этот агент, очевидно, не догадывается, что имеет дело с предателем. Надо срочно предупредить Центр. Они хотят взять его в ближайшее время.

Полученная из Берлина шифровка вызвала глубокое недоумение в 1-м (разведывательном) Управлении

НКГБ.

— Какие переговоры? Какой агент? Ничего не понимаю. — Ванин поднял глаза на вытянувшегося перед ним референта. Тот пожал плечами. Ванин снова перечитал текст. — Так, вот что, вызовите ко мне Яковлева из второго. Затем — Короткова. И Грушко. — Он посмотрел на часы. — Через тридцать минут.

Оказалось, что никто — ни глава 2-го отдела (Западная Европа) комиссар Яковлев, ни начальник 1-го отдела (Германия) полковник Коротков, ни майор Грушко из 7-го отдела (нелегальная разведка), курирующий агентурную сеть в Швейцарии, — не может сказать ничего внятного о загадочном разведчике в Цюрихе, над которым нависла угроза разоблачения со стороны столь же загадочного предателя.

— Переговоры по урану — это серьезно. — Яковлев снял очки и платком протер воспаленные, слезящиеся глаза. — Если бы кто-то из наших, где бы то ни было, с какого бы ни было боку оказался причастным к урановому вопросу, тем более к переговорам, — пусть самую маленькую малость, — мы бы об этом знали в первую голову.

— А может, это дезинформация? — предположил Грушко. Он говорил, беспрестанно смаргивая из-за контузии, полученной еще в Испании.

— Всё может быть. — Ванин выпустил дым через нос. — Но зачем Небе дезинформировать Рихтера? И какой смысл дезинформировать о событиях в Цюрихе начальника криминальной полиции?

— Но если от Небе к Рихтеру идет дезинформация, значит, Рихтер раскрыт? — Брови Яковлева вызывающе приподнялись. У него разболелась голова, он попросил у вошедшего секретаря, чтобы ему сделали кофе покрепче.

— Как вы помните, год назад что-то в таком роде, связанном с урановыми разработками, пытался устроить Шелленберг, — сказал Коротков. — Тогда торговались с «Интеллидженс Сервис». А мы влезли в переговоры через Баварца, Франса Хартмана.

— Но Хартман погиб. Это видел Рихтер. — Ванин затушил окурок и сразу взял новую папиросу. — Баварца больше нет.

— Да, Хартман погиб, — вздохнул Коротков. — Хороший был парень. Так что с Шелленбергом нас больше ничего не связывает.

— Может быть, Шелленберг решил возобновить контакты? — предположил Яковлев.

— Может. Но не с нами же.

— М-да. это навряд ли. — Яковлев тоже закурил. — Как бы там ни было, вести такие переговоры могут только высшие чины СС.

— Но ведь он заявляет, что переговоры будут с нами. С нами! — Коротков, крепкий, длиннолицый, с хищным разрезом глаз, внешне простоватый, на самом деле тонкий профессионал, прошедший путь от простого электромонтера до куратора советской разведсети в Германии, склонялся к правдоподобности донесения Рихтера.

— Один русский агент передает другому русскому агенту информацию о начале переговоров с русскими, а мы ничего не знаем? — с сомнением покачал головой Яковлев.

— Одним словом, всё упирается в этого агента.

— Я уже говорил: в Швейцарии у нас такого нет, — отрезал Грушко. — Ну неужто вы думаете, что кто-то мог втравиться в подобную историю, не проинформировав Центр, не получив разрешения от нас? Я уже всех перебрал. Да ведь их и не так много. Вы же знаете, сеть была провалена, что-то удалось сохранить, что-то добавили. Все — вот они, как на ладони. К тому же гестапо по-прежнему хозяйничает в Швейцарии, как у себя в чулане. Да и местная контрразведка не дремлет.

— Ну, хорошо. — Ванин подошел к окну и открыл форточку: сигаретный дым уже ел глаза. — Пока оставим его в покое. А предатель? Наш человек, перевербованный абвером? Это кто?

— Вообще говоря, абвер сдулся. Полный развал, — вставил Коротков.

— Но люди-то остались.

— Кого они могли там перевербовать? — спросил Ванин, не поворачиваясь от окна.

— Трудно сказать, — вздохнул Грушко. — В Швейцарии у нас всё довольно фрагментарно, несмотря на то, что резидентура в каждом регионе — старая, частично засвеченная. Есть «спящие». Есть автономные. Текучка опять же. Не как в Германии, конечно, но имеется. Поднять резидентуру на поиск того, не знаю кого, очень рискованно. Можем провалить и резидентуру, и ее агентурную сеть.

— Но раз он обратился к этому. перевербованному, то это означает, что у него нет связи, — сказал Коротков. — Он же просил передать шифровку в Центр. Тот не передал, но мы-то теперь об этом знаем. Значит, парень остался один.

— Если он вообще есть, — проворчал Яковлев.

— Есть. Вот чувствую я, что есть. Как говорится, нутром чую.

Валюшкин внес поднос с кофе, установил его на стол и замер на месте, ожидая, видимо, указаний. Ванин окинул его суровым взглядом и сдержанно бросил:

— Идите, Валюшкин, идите. Чего встал?

Валюшкин мгновенно исчез.

— У римских риторов есть такое понятие: Argumentum ad hominem, «аргумент к человеку». Смысл в том, что при условии, когда всем известно, что некто Икс дискредитирован, любое его утверждение, вероятнее всего, ложно. — Яковлев прихлопнул ладонью по столу; он любил козырнуть своими познаниями в античной культуре, к которой оставался неравнодушен со времени учебы в Политехническом институте, еще дореволюционном.

— Это не про нас, Василий Терентьевич, — мягко возразил Коротков. — В нашем деле туда-сюда дискредитированы все.

— А если нас и правда водят за нос? — вновь предположил Грушко, но ему никто не ответил. Ванин подошел к карте Европы, висящей на стене.

— Цюрих совсем близко от границы с Германией. Может, кто-то оттуда?

— В любом случае он должен был знать пароль, — заметил Коротков.

— Значит, знал. Надо понять, кому из наших в Германии известен пароль в Цюрихе?

— Понял, Павел Михайлович. Сделаем.

— Нам не известно, когда начнутся эти переговоры, — устало произнес Яковлев. — До того момента он вряд ли вернется к изменнику. Слишком большой риск. Можно предположить, что он ему вообще нужен только ради рации.

— Возможно, у нас есть временная фора. — Грушко вынул из папки лист бумаги:

— Я подготовил список наших людей в Цюрихе, товарищ комиссар. Их совсем немного. В Берне погуще, но тоже. К тому же многие сейчас на дне после совместных облав швейцарской СБ и гестапо. Явки приморожены.

— Да, — подтвердил Яковлев, — обстановка там, прямо скажем, напряженная. Местные расстарались. Унюхали, что Гитлеру капут. Многих посадили.

— Конечно, если Швейцария, то это в основном Берн, — подхватил Грушко. — Цюрих используют как место встреч, контактов, переговоров. Приехали — уехали. Стабильной агентуры у нас там практически нет. Две явки провалены. Есть запасная.

— В Берне Даллес, СИС, японцы — все в Берне. А Цюрих. там гестапо сильное.

— Но раз этот некто обратился к нашему человеку в Цюрихе, значит, он знал, что тот на месте, — вмешался Коротков. — И значит, этот, наш, он там постоянно. Он либо из местной агентуры, либо «спящий». А тот скорее всего одиночка.

— Вот это верно. Но кому верить?

— И все-таки я бы не сбрасывал со счетов «прикормку», — скептически поджал губы Яковлев.

Спустя полчаса Ванин подвел черту:

— Итак, что мы имеем? Первое. Есть некий человек, который вышел на нашего сотрудника в Цюрихе, использовав действующий пароль и представившись советским агентом. Он просит передать сюда, в Центр, донесение, что в скором времени пройдут переговоры советской стороны с кем-то из бонз рейха, ядром которых станет германская урановая программа. Нам ничего не известно об этом человеке. Мы ничего не знаем о подобных переговорах.

На листе бумаги Ванин нарисовал человеческий контур и отметил его знаком вопроса.

— Второе, — продолжил он. — Мы не можем сказать, к кому из наших агентов в Цюрихе он обратился. Но мы знаем, что агент этот был перевербован абвером. Мы также знаем, что шифровку, о которой его просили, он отправлять не стал, а передал ее немцам.

Второй контур также был отмечен знаком вопроса.

— Информация поступила от начальника крипо Небе. Небе имеет доступ к урановой программе «Локи» и, следовательно, может быть в игре. Вопросы. Либо против нас разрабатывается операция по дезинформации. Либо все происходящее соответствует действительности. Либо это частичная правда, так как информация имеет несколько источников. Нам нужно ответить на каждый из этих вопросов как можно быстрее — с учетом особой важности любых сведений по немецкому урану. — Он помолчал. Затем свел оба контура вместе, сложил листы и бросил их в мусорную корзину.

— Но если этот парень — наш, — сказал Ванин, — надо его вытаскивать.

Если бы не конверт, вернее, штемпель на конверте, Шелленберг скорее всего перекинул бы письмо с отсутствующим обратным адресом своему референту, не распечатывая. Однако гриф «Вручить лично» заставил его отнестись к нему с повышенным вниманием: такой оттиск использовался в аппарате РСХА, и, значит, письмо, доставленное с утренней почтой, попало к нему не случайно.

Содержание послания не на шутку взбудоражило шефа СД. «Бригадефюрер! Имею Вам сообщить, что 20 июля в ставке фюрера «Вольфшанце» будет совершено покушение на Адольфа Гитлера. Хочу также уведомить, что пять дней назад уже была предпринята такая попытка, но она сорвалась по не зависящим от заговорщиков причинам. Бригадефюрер! Еще есть время, чтобы предотвратить чудовищное преступление. Верный член партии, патриот Германии».

Шольц собственноручно скопировал анонимное письмо, два дня назад полученное Мюллером, переадресовав его Шелленбергу.

Удивила вырванная из школьной тетради страница, в клетку. Удивил цвет чернил — сиреневый. Насторожил почерк — неуверенный, спотыкающийся на соединениях. «Чепуха какая-то, — задумался Шелленберг. — Почему об этом доносят мне, а не в гестапо?» Допустить, что неведомый доброжелатель «с улицы» надумал обратиться к начальнику внешней разведки, имя которого было известно лишь узкому кругу лиц, Шелленберг, конечно, не мог. Смущала суть послания. Провокация, решил он. Вот только есть ли в ней правда? Потому что такая правда не могла остаться без внимания. «Они хотят посмотреть, что я стану делать».

Шелленберг развернулся в кресле спиной к столу, вытянул ноги. Кальтенбруннер? Мюллер? Брандт? Какая разница? Бежать к Мюллеру, держа в зубах анонимку из детской тетрадки? И выглядеть посмешищем. Сколько таких «предупреждений» гестапо получает каждый день?

А если это все-таки правда? Заговор в высшем эшелоне вермахта давно не составлял большой тайны для службы безопасности. Шелленберг взял лежавшие на столе четки, привезенные им из Турции, подарок посла фон Папена, и принялся бездумно перебирать сандаловые бусины. Тогда надо видеть две линии. Устроить переполох и быть героем угасающего режима. Или промолчать, что чревато расправой, если это послание попало еще к кому-нибудь и если этот кто-нибудь забьет тревогу. Промолчать — и не мешать? Соблазн велик, но рисковать собственной шкурой?..

Кто-то решил подстраховаться за его счет. Такой вывод представился ему наиболее вероятным. И тогда единственно возможным действием с его стороны, единственно верным, практически беспроигрышным, было. пойти к Гиммлеру.

Он вызвал секретаря. Худой, выхоленный, точно манекен из салона мод, подчеркнуто безэмоциональный штурмфюрер замер на корректном удалении от начальника.

— Краузе, — сказал Шелленберг и на мгновение задумался. — Вот что, Краузе, узнайте график работы рейхсфюрера на ближайшие три дня… Быстрее.

Спустя пятнадцать минут Краузе докладывал:

— Сегодня рейхсфюрер в Берлине. Вечером у него совещание в Генеральном штабе. Завтра он вылетает в свою ставку «Хохвальд», чтобы послезавтра, двадцатого июля, быть на оперативном совещании в ставке фюрера «Вольфшанце». Днем двадцать первого июля рейхсфюрер возвращается в Берлин, на вечер у него запланирована встреча с Ласло Эндри, заместителем министра внутренних дел Венгрии.

— А что за совещание в «Вольфшанце»? Тема?

— Положение на Восточном фронте.

— Это окончательная информация? Может что-то измениться?

— Всякое бывает, бригадефюрер.

— Всякое бывает? — Голос Шелленберга резко взметнулся вверх. — Нет, Крузе, бывает только то, что должно быть. А всякое бывает в будуаре у проститутки. Вот там бывает всякое.

Краузе вытянулся в струнку:

— Так точно, бригадефюрер.

Нацепив на лицо выражение глубочайшей озабоченности, Шелленберг влетел в кабинет рейхсфюрера, не преминув плотно прикрыть за собой дверь. Внешний вид Гиммлера говорил о бессонных ночах. В течение недели он побывал в Нормандии, где инспектировал изрядно потрепанную в боях, но еще больше обескровленную морально, 2-ю танковую дивизию СС «Дас Райх», а затем вылетел в Бреслау, где из остатков разгромленного в районе Бобруйска 35-го армейского корпуса вермахта спешно формировался 13-й армейский корпус СС. «Похоже, наш Хайни Гиммлер проснулся и ощутил себя Наполеоном», — злословили генералы, наблюдая за его перемещениями.

— Рейхсфюрер, не сочтите меня паникером, но я считаю своим долгом обратить ваше внимание на это. — И Шелленберг передал Гиммлеру письмо.

Настроение Гиммлера, и без того отвратительное — сказались встречи с бьющимися на передовой солдатами, — не обещало легкости в общении. К тому же вновь возникли желудочные спазмы, а его врач Феликс Керстен отбыл в Швецию и мог вернуться только через пару дней. Настороженно взяв письмо, Гиммлер поправил очки и пробежал глазами текст.

— Что это? — помолчав, мрачно спросил он.

— Анонимка. Я получил ее час назад по почте.

— Вам присылают такие письма?

— Именно это меня и настораживает, рейхсфюрер. Вы позволите? — Гиммлер коротко кивнул. Шелленберг отодвинул кресло и сел. — Как бы там ни было, но содержание сей заметки наводит на мысль: а нет ли в ней доли правды?

— Доли? — Гиммлер поднялся с места. — Вы говорите доли? Да если в ней содержится хоть мизерная капля правды, то. Это же послезавтра! Надо вызвать Мюллера.

Шелленберг тоже вскочил, предостерегающе вытянул руку:

— Не надо, рейхсфюрер. Если он сам не придет к вам, не надо.

— О чем вы?

— Зачем Мюллер? Зачем? Придет — значит, получил то же самое. Тогда и разгребать ему. А также, может быть, Борману, Ламмерсу — к кому он там бегает? Но спасителем всё равно станете вы. А если не получил?..

— Получил, не получил. Что вы заладили? —

Гиммлер возбужденно бродил по кабинету. — Вам бы

только интриговать. — И вдруг спросил: — О какой

попытке он пишет?

— Не могу знать. Но что бы там ни было, это не поможет. Союзники капризничают. Им нужна полная капитуляция. Или твердая рука на штурвале. Они будут считаться только с тем, у кого в колоде

джокер.

— Не знаю, не знаю. Все это дурно пахнет.

— Прошу вас, рейхсфюрер, прошу, давайте поговорим на холодную голову. — Шелленберг дождался, пока Гиммлер подавит в себе волнение и вернется за

стол, и лишь тогда сел сам. — Поверьте, меня тоже ошарашил этот неожиданный донос, — продолжил он и тут же задал вопрос: — Но такой ли он неожиданный? Что, если посмотреть на ситуацию с другой стороны?

— С какой же, боюсь узнать? — Гиммлер скрестил руки на груди и замер, провалившись в свое обширное кресло. Уж что-что, а слушать он умел.

— Представим, что письма не было. Тем более что формально его и не было. В журнале учета корреспонденции на сегодняшней странице разлились чернила. Пришлось восстановить все поступления. Кроме одного, как вы понимаете.

— Не вижу, что это меняет? — буркнул Гиммлер. — Слушаю вас, Шелленберг, только потому, что не исчерпан резерв времени, чтобы поднять тревогу.

Фраза была брошена на всякий случай, дабы установить барьер между собой и тем, что могло быть тут сказано: на самом деле рейхсфюрер был весь напряженное внимание. Он почти скрылся в тени кресла, откуда холодно поблескивали круглые стекла очков.

— Я возвращаюсь к нашим беседам о будущем Германии. Мне всегда казалось, что мы с вами говорим на одном языке. — Шелленберг тщательно подбирал слова. Сколько у него, минут пятнадцать? Но отступать было уже невозможно. — Вы говорили: не надо мешать богине Фригг прясти нити людских судеб. Да, не надо. Не надо пытаться переломить перст судьбы, ибо что предначертано, то и свершится. Письма не было. Но мы понимаем: либо исполнится то, что в нем сказано, либо это ложь, либо они попытаются, но у них не получится. Проблематично только последнее. И значит, вам нужно быть близко, но не там. Я ознакомился с вашим расписанием, рейхсфюрер. Есть сотня причин задержаться в «Хохваль-де». От него до «Вольфшанце» полчаса езды.

— Вы отдаете себе отчет, к чему вы меня призываете? — сухо спросил Гиммлер.

После некоторого замешательства Шелленберг перегнулся через стол и очень тихо, одними губами произнес:

— Рейхсфюрер, у вас в руках двадцать три дивизии Ваффен СС, вы держите в кулаке весь карательный и полицейский аппарат рейха, вы руководите самой мощной, самой действенной и всеобъемлющей организацией, которая, по сути, является становым хребтом государства. Рейхсфюрер, вы, именно вы и есть государство. Только вам, с вашим опытом, характером, с вашей стальной волей, суждено остановить катастрофу и спасти идущий ко дну рейх. — Шелленберг почувствовал, как пот выступает у него на лбу. Он перевел дыхание и продолжил: — Что будет, то будет. Если час пробил, отойдем в сторону, дадим событиям развиваться так, как им предопределено всевидящим роком.

Гиммлер все отлично понимал, он был готов к аргументам Шелленберга и, слушая его, он пытался совладать со своей нерешительностью, найти в себе силы выступить из-за спины Гитлера и совершить наконец поступок, оправданный исключительно собственным, а не заёмным мужеством. Жить в тени Гитлера, берущего на себя всё самое немыслимое и чудовищное, было так же комфортно, как сидеть в тени своего глубокого кресла и из него наблюдать за происходящим вокруг. Но срок вышел. Не признавать этого мог только самоубийца. Будучи существом сумеречным, Гиммлер боялся выступить на свет, остаться один на один с окружающим миром, когда не на кого больше кивнуть и сказать: я просто выполнял приказ.

— Я вас не слышал, бригадефюрер, — подвел

черту Гиммлер и резко встал. Следом поднялся Шел-

ленберг. Гиммлер походил взад-вперед, заложив руки за спину. Потом остановился перед Шелленбер-гом и сказал: — Надеюсь на ваше благоразумие,

Вальтер. Завтра я отправляюсь в «Хохвальд». Вы остаетесь здесь. Вы и Брандт. — Он выдержал паузу и

с нажимом подчеркнул: — И больше — никто.

Шелленберг с облегчением осознал, что приказ

получен. Рудольф Брандт — наиболее близкий человек к Гиммлеру, его личный референт. Он вскинул руку:

— Хайль Гитлер.

— Да-да, конечно.

Когда Шелленберг был уже в дверях, Гиммлер

остановил его:

— Скажите, бригадефюрер, ваш контакт в Цюрихе еще дышит?

Это было неожиданно, хоть и ожидаемо. Рейхсфюрер ничего никогда не забывал.

— Так точно, — кивнул Шелленберг.

— Не трогайте его. Я запрещаю. Сейчас не время начинать игру.

Шелленберг вернулся на Беркаерштрассе, полный какой-то фатальной энергии. Он даже Краузе сделал комплимент, правда, весьма сомнительный: «Ваш мундир пахнет казарменной поркой. Не вашей, разумеется, а наших разболтанных референтов… Майера ко мне!»

Майер явился немедленно. Шелленберг окинул его оценивающим взглядом.

— Вот видите, мой друг, у вас пятно на плече, — сказал он. — Берите пример с Краузе. Отутюжен вместе с костюмом. Впрочем, переоденьтесь. У вас есть хороший пиджак. Сегодня вы едете в Цюрих. Я уже связался с Остензакеном. Завтра у вас первый выход.

Поезд из Копенгагена прибыл в Цюрих с вопиющим опозданием на девятнадцать минут из-за задержки на границе — долго проверяли документы, кого-то ссадили. Часы на фронтоне Центрального вокзала показывали семь нежных часов утреннего Цюриха. Под теплыми лучами недавно взошедшего солнца медной улыбкой сиял железнодорожный филантроп Альфред Эшер, величественно взирающий с гранитного постамента на сонную привокзальную площадь. На голову ему уселась жирная чайка, которая что-то гневно выкрикивала в пространство. Вопли ее гулко разносились по пустынным окрестностям. Несмотря на ранний час, то там, то тут возникали фигуры куда-то спешащих людей; лениво клацая копытами по блёсткой мостовой, площадь пересек пустой кабриолет с горбатым возничим на козлах; уличные музыканты молча настраивали свои гармоники; вдоль тротуара вытянулась шеренга утробно урчащих таксомоторов.

Чуешев прошел мимо них, пересек Банхоф-штрассе и остановил такси, выезжающее из переулка. Доехав до Паппельштрассе в западном районе Видикон, он отпустил машину, пешком дошел до Маргаритенвег и там отыскал небольшой пансион «Гумберт Берг».

Из-за стойки навстречу ему поднялся, кряхтя, старенький портье со свисающими, как водоросли, печальными усами, которые надежно скрыли приветливую улыбку.

— Чем могу служить, мой господин?

Чуешев предъявил паспорт на имя Конрада Хоппе, поставщика обуви из Хельсинки с пропиской в люксембургском Эхтернахе. Он попросил номер с видом на улицу не выше третьего этажа. Портье медленно переписал данные паспорта в специальный бланк, который полагалось отправить в полицию, и выдал ключ в двухкомнатный номер на втором этаже, что вполне устраивало Чуешева — Хоппе. «О, что вы, месье, я сам», — остановил он портье, который направился к его багажу. Подхватив саквояж, Чуе-шев по скрипучей деревянной лестнице поднялся наверх.

Прежде чем зайти в свой номер, он прошел по коридору, остановился возле двери запасного выхода. Подергал за ручку, затем присел на корточки и осмотрел замок. Вынул из кармана отмычку — замок легко поддался. Чуешев выглянул во внутренний двор. Дверь выводила на пожарную лестницу. Он закрыл ее и запер замок.

Комнаты были обставлены в духе сельского романтизма: олеографические пейзажи на стенах, салфетки аппенцелльской вышивки, пузатый резной комод, фаянсовый кувшин с крышкой, шерстяные ковровые дорожки. Чуешев осмотрелся, поставил саквояж на стул, подошел к окну, сдвинул занавеску, открыл балконную дверь и вышел наружу. Улица была пуста. Вдоль домов тянулась липовая аллея. Отсутствовали кафе и магазины. Чуешев закурил. «Это, хорошо, — подумал он. — Значит, и вечером тут ни души».

Узкий балкон сплошной линией опоясывал здание на манер парижской архитектуры в стиле барона Османа. Пространство между номерами разделялось увитыми зеленью высокими оградами, не позволяющими соседям видеть друг друга.

Чуешев посмотрел на часы, загасил окурок и чуть не бросил его на тротуар, но вовремя спохватился и сунул окурок в пепельницу. Затем подошел к ограде справа и, перегнувшись, заглянул на соседний участок балкона. Дверь была закрыта, окна зашторены, в углу стояло плетеное кресло, присыпанное листвой.

Вернувшись в комнату, он какое-то время сидел на диване с закрытыми глазами, но не дремал, а мысленно распределял свои дела на предстоящий день. Времени у него было в обрез.

После тщательного анализа майор Грушко ограничился тремя фамилиями. Все трое относились к разряду «спящих». В Цюрихе о них знал резидент, арестованный в январе, а также один связной, который вынужден был залечь на дно. Напрямую Центр обращался к «спящим» редко, так как их положение в обществе не было существенным, но такое случалось. Вместе с тем они являлись коренными жителями страны, имели связи, контакты, отношения, поэтому какие-то, не очень значительные, услуги они могли оказывать. Было известно два адреса. Третий сменил место жительства, и его адрес следовало узнать.

Задание, с которым Чуешев прибыл в Цюрих, было до неприличия туманным. Ему надлежало разобраться, кто из советских агентов оказался предателем, а также найти загадочного одиночку и понять, можно ли ему доверять. В русских сказках подобное поручение выражается формулой «пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что». При этом нужно было спешить, поскольку человек, за которым Чуешев приехал, мог быть арестован в любую минуту, если, конечно, его уже не взяли. И Ванин, и Коротков, и Грушко, разумеется, осознавали непредсказуемую сложность поставленной задачи, поэтому ему была дана полная свобода действий, ибо согласовывать с Центром каждый свой шаг не было ни времени, ни возможности.

Чуешев побрился, освежил щеки одеколоном, сменил сорочку, оглядел себя в зеркале и остался доволен, щелкнул по носу фарфорового кота, сидящего на этажерке, и бодро спустился вниз.

— У меня такое впечатление, что, кроме меня, на этаже никого нет, — сказал он, протянул было ключи портье, но в последний момент, как бы машинально, заметив, что портье отвлекся, сунул их в нагрудный карман.

— Вы совершенно правы, — подтвердил тот. — Раньше, да еще в июле, мест в наших отелях было не сыскать. А теперь война, знаете ли. Какой уж тут туризм! Всё по карточкам: сыр, кофе, мясо, мыло. Недавно вот даже шоколад — представьте себе, шоколад! — и тот стали выдавать по карточкам. Ужасно! Так и стоим полупустые. Сейчас в «Гумберте» вместе с вами всего семь постояльцев! Так что, если вам не нравится номер, можете взять любой другой. Кстати, обед у нас в час, а ужин в шесть вечера.

— Спасибо. Боюсь, не успею.

Водянистые глаза портье внимательно глянули на розовощекого, улыбчивого крепыша с зачесанной назад волной хорошо постриженных светлых волос, одетого в неброский, табачного цвета костюм, ладно сидящий на его плотной фигуре.

— Напрасно, господин Хоппе. Кухня у нас хорошая.

— А не подскажете, где тут можно одолжить автомобиль?

— Прямо по улице через два квартала — гараж. Спросите там. С ними можно договориться, по-моему.

Поблагодарив портье, Чуешев надел шляпу со слегка расширенными полями и вышел на улицу. В гараже, на который указал старик, ему предложили — не в качестве аренды, а как бы для долгосрочной апробации — на выбор «Ситроен трекшн авант» 38-го года выпуска и «Опель Олимпия» 36-го года.

— Что бы вы взяли сами? — спросил Чуешев.

— «Ситроен», — отрезал механик. — Все, что надо, здесь есть: передний привод, скорость до сотни, мотор сильный. Он поновее. К тому же мы его недавно довели. А с «Опелем» надо еще повозиться. Но кто-то любит немцев.

Чуешев отсчитал сумму залога и взял малиновый «Ситроен». Там же, в мастерской по соседству, он сделал дубликат ключа от своего гостиничного номера.

Первым делом он поехал в адресное бюро в Трим-ли. Назвав имя третьего «спящего» и его прежнее место жительства, он стал ждать, когда девушка вернется из картотеки с результатом. Сидевшая рядом с ним хрупкая старушка, прикрывшая лицо темной вуалью на шляпке, вдруг уставилась на него.

— Боже мой, молодой человек, — всплеснула она ручками, — как вы удивительно похожи на мою покойную сестру! Она была старше меня на два года, бедняжка. Всего на два года. Манера говорить, жесты. Невероятное сходство. Жаль, вы не видели, как хороша она была в гробу, моя Марта. Вот в профиль, — старушка подняла вуаль и отодвинулась, чтобы лучше его разглядеть, — одно лицо! Может быть, у нас с вами общие корни? Вы не знаете Роже Шлеппеншнайдера? У него винокурня под Берном. Хотя, нет, со Шлеппеншнайдером у нас, слава богу, нет кровной связи. Он просто ухажер моей кузины. Ужасный человек, ужасный. Склонен к пьянству, к чревовещанию. Что она в нем нашла, я не понимаю? Вам бы он не понравился.

— Мадам, помилуйте. — взмолился Чуешев, но его спасла вышедшая из картотеки девушка, держа в руке формуляр.

— Господин Хоппе?

Он поднялся ей навстречу.

— Вы разыскиваете Томаса Вайля? Вынуждена вас огорчить. К сожалению, господин Вайль не сменил адрес. Он скончался два месяца назад. А по его адресу теперь живут другие люди, может быть, родственники. Вам нужна карточка?

Некоторое время Чуешев сидел за рулем «Ситроена», не заводя двигатель. «Минус один, — думал он. — Минус один. Остались двое: Кушаков-Лис-товский, флейтист, русский, и Леон Каспер. Ладно. Теперь проще».

Днем он побывал в обувном магазине на Бан-хофштрассе, чтобы обсудить поставки финской обуви, о чем было условлено заранее. Толстый, усатый управляющий, натужно сопя, рассматривал фотографии ботинок и женских туфель, отмечая понравившиеся модели желтыми чернилами. Чуешев обнаружил в себе квалифицированные познания в укреплении берцов, формировании каблука и выборе материала для жесткого задника. Подробно обговорив условия поставок, они условились подписать соглашение через пять дней. На прощание управляющий даже угостил его маленькой рюмкой кирша, что для прижимистых швейцарцев дорогого стоит. Таким образом, с деловой точки зрения появление Конрада Хоппе в Цюрихе было оправданно.

Затем он забежал на вокзал, абонировал ячейку в камере хранения, в которой оставил небольшой бумажник.

Пообедал он поздно, в уютном ресторанчике на

Хельветиаплац, расположившись на террасе в окружении молодых спортсменок, съехавшихся сюда,

чтобы отдохнуть после велопробега. Он даже полюбезничал с одной из них, загорелой красоткой Ингрид, которая не отвела своих голубых глаз от его прямого взгляда. Поболтали о спорте, о летнем отдыхе на озерах.

«А если «чистые» оба?» — вдруг подумал он. Тогда — тупик. Тогда затянется надолго. И на третьего

не свалишь. Если, конечно, информация свежая. А если — нет?..

Адрес Леона Каспера был ближе к его гостинице, в районе Ауссерзиль, между рекой Зиль и железной дорогой. Чуешев решил оставить машину возле «Гумберта» и пойти туда пешком, предварительно забежав в отель, чтобы с тысячью извинений вернуть ключ от своего номера, который он якобы забыл отдать, когда уходил.

Уже темнело. Каспер работал в районной администрации и скорее всего мог быть дома. По пути

ему встретился военный патруль, который проверил его документы. Фонари не зажигались, улицы освещены были лишь горящими окнами, отчего всё кругом обрело привкус таинственной недосказанности. Попахивало речной тиной. Звенели цикады. В синеющем небе беззвучно чертили зигзаги летучие мыши.

Каспер занимал половину небольшого дома с отдельным входом через палисадник, густо засаженный кустарником и цветами. Оплачен дом был отчасти деньгами, полученными от советского резидента в бытность службы Каспера поездным диспетчером на железной дороге, что, по понятным причинам, интересно любой разведке.

В окнах первого этажа горел свет. Просунув руку между штакетинами, Чуешев открыл калитку и по вымощенной розовым камнем дорожке прошел к дому. Тихо постучал в дверь.

Открыл Каспер — он узнал его по фотографии, увиденной в Москве. В жизни Каспер выглядел моложе, никак не дашь пятидесяти четырех. На нем был стеганый халат, надетый прямо на сорочку с повязанным галстуком. Аккуратная прическа, явно подкрашенные волосы. Под носом — выходящая из моды щеточка усов a la Гитлер. Слегка надменное выражение лица от высоко поставленных бровей и оттопыренной нижней губы. В руке он держал венчик для взбивания яиц: будучи убежденным холостяком, Каспер готовил сам.

Он удивленно уставился на Чуешева:

— Вы кто? Что вам угодно?

Чуешев снял шляпу.

— Если не ошибаюсь, господин Каспер?

Каспер сделал шаг наружу и посмотрел в стороны.

— Да, — ответил он. — А что вам нужно?

— Не пугайтесь, — приветливо улыбнулся Чуе-шев. — Дело в том, что я где-то потерял портмоне. Вы случайно не находили?

Каспер нахмурился. Он сразу узнал пароль и без заминки тихо ответил:

— Пожилая женщина отнесла его в бюро находок. Проходите. Давненько от вас никого не было. Сюда, пожалуйста.

Они прошли в просторную кухню. Каспер сдвинул занавески. По стенам были развешаны всевозможных размеров и форм термометры. Каких тут только не было: и в виде венецианской гондолы; и средневекового замка; и различных существ — от змеи до спящей кошки; и зонта, раскрывающегося на «тепло» и сворачивающегося на «холод»; и с маятником, и с часами.

— Есть будете? — спросил Каспер. — Готовлю омлет с беконом.

— Нет, спасибо, я на минуту. — Чуешев заинтересованно разглядывал термометры. — С таким арсеналом вы никогда не замерзнете.

— Хобби, — пояснил Каспер. — Все швейцарцы что-нибудь коллекционируют: жуков, марки, открытки, бабочек. Я собираю термометры.

— Коллекционирование — большая роскошь в наше время.

— Что вы имеете в виду?

— Мне кажется, война и собственность суть вещи несовместные.

— Ошибаетесь, уважаемый, — Каспер снял халат, — как раз война-то и создает самые крупные и дорогие собрания. Войны проходят, а коллекции остаются. Но на термометры, к счастью, это не распространяется. Слушаю вас.

Чуешев не стал садиться, тем самым показав, что времени у него мало. Он засунул руки в карманы и повернулся к Касперу.

— Собственно говоря, у меня к вам совсем небольшое поручение, — сказал он и приблизился к хозяину. — Возможно (это не обязательно, но возможно), завтра или даже сегодня ночью к вам обратится человек. Его зовут Кох. Людвиг Кох. Он назовет пароль. И добавит: я ищу Хоппе. Хоппе — это я. Конрад Хоппе. Я остановился в отеле «Гумберт Берг». Это недалеко от вас, в Ведиконе на Маргари-тенвег. Восьмой номер. Так вот, направьте его ко мне. Дайте адрес. Скажите, что речь идет о новейшей разработке самолета-снаряда Фау. Запомнили или повторить?

— Не надо. Я запомнил. «Гумберт Берг». Восьмой номер. Фау.

— Очень хорошо. Проблема в том, что завтра я уеду. И буду ждать в течение часа: с десяти до одиннадцати вечера. Потом — всё. Ключ будет у портье, это ничего не значит, я буду в номере. Если Кох не придет (запомните — только Кох), просто забудьте наш разговор и нашу встречу. Договорились?

— Конечно. Это не сложно.

— Да вы не напрягайтесь, — ободряюще улыбнулся Чуешев. — Дело-то пустяковое.

— А я и не напрягаюсь. Просто. — Каспер поджал губу и сделался слегка похож на французского бульдога. — Не знаю, известно ли вам, но у меня нет никаких отношений с местными. здесь. то есть — с вашими. Давно уже нет. Я отвык. — Он поднял голову: — Но я всё сделаю, как вы сказали. Не беспокойтесь. — Прикрыл глаза и повторил еще раз: — «Гумберт Берг». Восьмой номер. Завтра. С десяти до одиннадцати вечера.

Поскольку инициатива возобновления переговоров исходила, как полагал Шелленберг, от «Интеллид-женс Сервис», место первой встречи определил Майер. Это был особняк, арендованный им в пригороде Цюриха с помощью стоматолога из Ризбаха Анри Бума. Старый, вместительный дом ничем не выделялся среди окружающей застройки, разве что своей обыкновенностью и заросшим, скрытым от посторонних глаз, неухоженнным садом. К преимуществам относился просторный задний двор, где могло разместиться до четырех автомобилей. Хозяева эмигрировали, дом сдавался через третьи руки.

Несколько дней в особняке жил Теодор Остенза-кен, чтобы соседи привыкли к тому, что дом обитаем, и появление в нем гостей не выглядело подозрительным. Барону здесь не нравилось. Он откровенно скучал: слонялся без дела по комнатам, жег камин, пытался читать, слушал радио. Пару раз даже напился.

В полдень «Мерседес» Хартмана свернул в распахнутые ворота особняка в Винтертуре. Поставив машину возле красного кабриолета «Хорьх-853», принадлежащего Остензакену, Хартман и Мари направились к входу, на пороге которого их ожидал долговязый, сутулый дворецкий в сером в полоску пиджаке с торчащим из него воротничком «виндзор» под виндзорский узел черного галстука. Согнувшись еще больше, он с учтивым видом пригласил гостей внутрь. Из каминных кресел к ним поднялись Остен-закен и только что прилетевший из Берлина Майер, который, дабы не распалять себя изнутри, делал вид, что видит Хартмана в первый раз.

— Господа могут пройти в сад, — провозгласил дворецкий.

Это устроило всех, в первую очередь потому, что гарантировало отсутствие «прослушки» и, значит, можно было рассчитывать на более доверительную интонацию.

В эту минуту на двор вкатился «Мерседес» Вик-лунда. Он не взял с собой карту и вынужден был поплутать по окрестностям.

Расположились в тени яблоневых деревьев, одичавших без заботливой руки садовника. Дворецкий принес и выставил на стол чай, кофе, печенье. Хартман представил сперва Мари («Госпожа Свенссен переняла функции господина Виклунда в Берлине»), затем Виклунда («О господине Виклунде вам, господа, я уверен, хорошо известно»). Майер в свою очередь указал на барона и отделался коротким: «Барон Остензакен».

В самом начале разговора Виклунд решительно обозначил приоритет своей позиции по отношению к немцам. Обменявшись незначительными фразами о погоде и спокойствии швейцарского бытия, Остен-закен, несколько развалившись в кресле, заявил:

— Нам бы хотелось понимать уровень вашего представительства, господа, и в том числе в предоставлении гарантий, об условиях которых мы хотим договариваться.

На что, не снимая с губ вежливую улыбку, Вик-лунд отреагировал на удивление жестко:

— Конечно, мы располагаем полномочиями давать некоторые гарантии, но говорить об этом преждевременно. Согласитесь, сегодня Германия не в том положении, чтобы ставить условия. Нас интересуют определенные темы. Вот на них мы и предлагаем сосредоточиться. А заодно хотелось бы увидеть, какие гарантии могут исходить от вас? И в какой мере вы, господа, полномочны представлять интересы сил, существенных в политической системе рейха?.. Вы позволите? — Виклунд показал трубку, вопросительно посмотрел на собравшихся и принялся набивать ее табаком. Не ожидавший такого афронта, Остензакен тихо кашлянул и подтянулся в кресле.

— За нами стоит, не побоюсь этого слова, самая эффективная не только в Германии, но, думаю, и во всей Европе политическая организация, — сказал он.

— Вчера — да, — с ноткой сомнения парировал Виклунд. — Но сегодня это уже спорное утверждение. Причем чем дальше, тем больше. Скажите, представляете вы интересы лидера этой организации? Я спрашиваю потому, что, если вы представляете интересы главы СС, то наша беседа закончится, не начавшись.

Остензакен с Майером переглянулись. Остенза-кен вновь кашлянул.

— Нет, — ответил он. — Наш уровень ограничен фигурами, которые расположены на несколько ступеней ниже, однако их влияние и возможности позволяют вести наш разговор. Это истинные патриоты Германии, которые желают остановить военные действия на Западном фронте на услови. при соблюдении стратегических целей всех сторон.

— Что ж, замечательно. В таком случае пока мы не видим препятствий для диалога.

— В чем, по-вашему, состоят эти цели? — решила уточнить Мари.

— Главным образом в том, чтобы предотвратить расползание коммунизма в Европе. Наши противники на Западе должны понять, что наступление большевиков уже грозит не только нам, но и всему западному миру. Если так пойдет дальше, то в близкой перспективе ни одна пушка на континенте не выстрелит без разрешения Сталина. Экспансионистская политика Гитлера должна уйти в прошлое. Новые силы смогут гармонизировать отношения внутри единой Европы с учетом интересов всех и каждого по отдельности.

— Как вы это представляете себе, когда Гитлер стоит во главе рейха?

Остензакен залпом выпил чашку крепкого кофе и сразу налил себе еще одну, с утра седьмую. Сердце металось в груди как бешеное. Барон любил это состояние, оно помогало ему сконцентрироваться.

— Судьба Гитлера предрешена. Он будет отдан под суд. Либо, — он запнулся, — будет нейтрализован каким-то иным способом. В любом случае его влиянию на политику Германии приходит конец.

— Вы имеете в виду физическую ликвидацию? — уточнила Мари.

— Я имею в виду любой метод отстранения его от власти.

— Люди, которых вы представляете, взаимодействуют ли они с военной оппозицией Гитлеру? Например, с адмиралом Канарисом? Генералом Беком? Или с кем-то из группы генерала Ханса Остера?

— Не думаю, что их взаимоотношения связаны с устранением Гитлера, но, конечно, все они являются людьми одного круга.

— Тогда на что рассчитывают ваши поручители?

— Изменения должны быть быстрыми. Все, кого вы назвали, исчерпаны как лидеры. Канарис отстранен, Остер под домашним арестом, Бек в отставке. В нынешней ситуации никакая подпольная группа не сможет справиться с аппаратом, не разрушив его. Система должна быть переориентирована, но не снесена. Мои поручители, как вы понимаете, держат в руках рычаги управления. Именно от них зависит жизнеспособность Германии.

— То есть, если я вас правильно понимаю, ваши поручители намереваются сохранить аппарат СС в новой Германии? — как бы между прочим спросил Виклунд, слегка откинув голову и выпустив струю сладко-ароматного дыма.

— Аппарат. Только аппарат, устранив идеологическую надстройку, — заверил барон, чувствуя, как в нем иссякает уверенность. — И, разумеется, проведя кадровую чистку.

— Но при этом сами они не планируют устранения Гитлера?

— Почему? Как раз планируют. Только. — барон метнул в Майера настороженный взгляд, — более технично, что ли. Более цивилизованно.

— Вы задумывались о судьбе Гиммлера? — спросила Мари.

Ей вдруг ответил Майер, сидевший в напряженной позе из-за возникшего головокружения:

— Если наш разговор получит продуктивное продолжение, можно будет поговорить и об этом. Как бы там ни было, положение рейхсфюрера куда как сложнее, чем положение Гитлера.

Ему стоило серьезных усилий, чтобы собраться с мыслями. К тому же из головы не шла администраторша отеля — холодная, учтивая, красивая, всегда безукоризненно опрятная. Он любовался ею на расстоянии, не решаясь подойти, чтобы завязать разговор.

— А как на всё это посмотрит Сталин? — спросила Мари.

Остензакен нервно закурил и сменил позу:

— Как только он увидит непреодолимую стену, он отступит. В большей степени это проблема его союзников.

— Готовы ли ваши патроны вернуться к теме, которая обсуждалась год назад в Берлине? — неожиданно поставил вопрос ребром Хартман.

— Безусловно. Но это одна из тем. Мы также готовы обсуждать судьбу заключенных в концлагерях. А это десятки тысяч. Возможно, вы знаете, что несколько групп евреев при нашем участии уже были тайно переправлены в Швецию.

— Да-да, мы знаем, — согласно кивнул Вик-лунд. — Это обнадеживает.

— Кроме того, предметом нашего разговора может стать система управления в Германии, формирование правительства, политические партии. Возможно, надо будет возродить в прежнем виде рейхстаг. Реформировать судебную систему.

— Интересно, интересно, — продолжил задумчиво кивать Виклунд.

— Мы могли бы обсудить пакет законов, которые нужно будет принять незамедлительно. Здесь у нас имеются серьезные соображения. Также есть решения по перемещенным культурным ценностям.

— Да, всё это важно и актуально. Но для начала мы все-таки предлагаем сосредоточиться на одном вопросе. Самом первом.

— Вы имеете в виду?..

— Урановую программу. Иначе говоря, продолжим наш прерванный диалог. Что касается гарантий, обоюдных гарантий, то о них поговорим позже.

— У вас хороший табак, — выдавил из себя Остензакен и вялым движением ладони откинул назад длинную челку. — Вкусный запах.

— Голландский, — улыбнулся Виклунд. — На нашу следующую встречу, так и быть, принесу специально для вас пачечку «Амертсфорта». Это что-то!

Шаркая по асфальту подошвами туфель, дворецкий принес холодные закуски.

Решено было продолжить диалог через неделю, после того как будут согласованы позиции с высшими боссами. Гости распрощались и уехали.

Майер и Остензакен вернулись в каминную, где их дожидался Анри Бум, странный стоматолог из Ризбаха, пользовавшийся особым доверием Шел-ленберга. Остензакен в изнеможении бросился в кресло, плеснул коньяк в винный фужер, свесил ноги через подлокотник.

— Черт возьми, как всё вывернулось! — раздраженно фыркнул он и отхватил добрую половину фужера. — Я выглядел полным идиотом! Сами же хотели продлить контакт, а вышло так, что они спрашивали, а мы отвечали. Как на допросе!

Бум забрал у него коньяк.

— Хватит пить, Тео, — сказал он. — Ты и так ополовинил бар. Давайте-ка подробно, ребята, ничего не пропуская, перескажите все, что там произошло.

Голова у Майера неслась по кругу. Он сел на стул, положил локти на колени и сцепил руки в замок.

— Если коротко, — хмуро сказал он, — их не интересует политика, музейное барахло и реформы. Их не интересуют даже евреи. Им интересно только одно — бомба.

Без четверти десять Чуешев спустился вниз, одетый элегантно, как на прогулку. Он передал портье ключ от номера и направился к выходу, но по пути замешкался, надумав салфеткой протереть ботинок. Обернувшись, он заметил, что портье склонился за стойкой, видимо, над бумагами, и быстро свернул в параллельный коридор, ведущий во внутренний двор отеля. Там он подошел к пожарной лестнице, поднялся по ней на второй этаж и отмычкой отворил дверь. Войдя внутрь, защелкнул замок обратно. Затем дубликатом ключа отпер свой номер и тихо прикрыл за собой дверь.

Посреди комнаты стоял полностью собранный саквояж.

Не включая свет, он подошел к окну и немного отодвинул занавеску. Отсюда улица была видна в оба конца. Чуешев неподвижно замер перед балконной дверью. В голове, как в заевшем патефоне, проматывался один и тот же поднадоевший мотивчик «Помнишь эту встречу с тобой / В прекрасном тёплом Артеле». В этот час улица была особенно пустынна. На протяжении получаса по ней проехал всего один фургон. Людей тоже было мало: три пары, одинокий старик, куда-то спешащий парень. Толстяк с сигарой во рту зашел в отель. Через пятнадцать минут, держась за руки и смеясь, в двери «Гумберта» вбежали две девушки, подъехавшие на такси. Потом наступило полное затишье.

Звонко отщелкивал секунды пузатый будильник на комоде. Чуешев вдруг начинал их считать и считал, пока не сбивался. И тогда начиналось опять «Помнишь эту встречу с тобой / В прекрасном тёплом Ар-теле». Он старался не думать, но мысль то и дело возвращалась то к миловидной девушке, с которой он познакомился в очереди за молоком накануне своего отъезда, то к безногому соседу, свихнувшемуся от водки и орущему на весь дом, что он, Чуешев, его внебрачный сын. А Чуешев не знал своих родителей, поскольку вырос в детской колонии, куда свозили беспризорников со всей Москвы. Ему не нравился этот безногий «родственник», и, чтобы тот не вопил, он старался не попадаться ему на глаза, а если попадался, то затыкал ему рот куском хлеба, сала или стаканом.

Девушку звали Варя, у нее были длинные, черные, приятно лоснящиеся косы, худые руки и робкие, беспомощные глаза. Он сразу проникся к ней какой-то остро-сочувственной симпатией. Ему захотелось обрадовать эти глаза. Он пригласил ее в кино, и она согласилась, но он не смог купить билеты на только что выпущенную в прокат «Серенаду Солнечной долины» из-за дикой очереди в кассу, и им пришлось пойти на знакомого до последнего кадра «Воздушного извозчика», но именно в этот раз фильм понравился ему больше всего. Теперь он с удовольствием вспоминал сцены с Жаровым и Целиковской, как будто то были не Жаров с Целиковской, а они с Варей. Потом он проводил ее до дома и опоздал на последний трамвай. Шел через весь город пешком и думал, думал, думал… Жаль, что попрощаться с ней он не успел.

Без пяти одиннадцать он понял, что можно разобрать саквояж и ложиться спать, но на всякий случай простоял перед окном еще полчаса. Глаза у него слипались. Он еле добрался до кровати.

Сегодня днем в фойе Цюрихской оперы на Фаль-кенштрассе он два часа дожидался, когда закончится репетиция оркестра, выдав себя за приехавшего из Стокгольма импресарио.

Наконец, из репетиционного зала, переговариваясь, стали выходить музыканты. С флейтой под мышкой появился Кушаков-Листовский. Вместо галстука на нем был повязан шелковый бант. Рядом семенила миловидная девушка, такая миниатюрная, что скрипка в ее руках смотрелась как альт. «Там заминка на втором такте, — высоким тенором говорил Кушаков, нагибаясь к ней. — Постоянно. Вспомни-ка на верхней ноте: та-ри-рам и — пам-м! Откуда она?» «Не могу понять, чего он от нас хочет? — пожимала плечиками девушка. — По-моему, он и сам не знает».

Когда Кушаков-Листовский распрощался наконец со скрипачкой, многозначительно удержав ее руку в своей ладони, дорогу ему преградил невысокого роста, хорошо одетый молодой мужчина с веселым блеском в карих глазах.

— Простите, вы ведь из этого оркестра? — спросил он.

— Да, конечно. — Кушаков-Листовский бодро потряс флейтой.

— О, в таком случае не могли бы вы меня проконсультировать? Дело в том, что мне поручено пригласить музыкантов на благотворительный вечер памяти Рихарда Вагнера в Женеве.

— С этим вам, пожалуй, следует обратиться к дирижеру. Мой инструмент — не главный. Он, — Кушаков-Листовский доверительно подмигнул и указал в сторону мраморного бюста композитора, — не был большим лириком. У него даже «Полет Валькирии» окрашен флейтой с какой-то несвойственной ей экспрессией. — Круглые, как у ребенка, глаза его закатились кверху. — Женева — это хорошо. Я играл там в Большом. Давно это было, в довоенной еще жизни. Квартет «Карамболь», не слыхали? Скрипичные — и флейта. Увы, мы мало гастролировали. Но здесь, в Цюрихе, афишами «Карамболь» были обклеены все стены. Меня даже на улицах узнавали. Однажды спросил один: неужели я, как простой народ, езжу в автобусе? И знаете, что я ответил? А я и есть народ!.. Кстати, разрешите представиться, Кушаков-Листовский, Дмитрий. Дворянин в шестом поколении.

Чуешев пожал мягкую, как теплая буханка, ладонь:

— А меня зовут Конрад Хоппе.

— Очень приятно. Любите музыку?

— Всегда завидовал людям, владеющим музыкальными инструментами. Словно обретаешь другую речь. Вот и вам завидую. Флейта — очень красивый звук.

— И очень сложный! — горячо подхватил Куша-ков-Листовский. — Видите ли, игра на флейте подобна пению птиц. Но не только пению — нужно уметь парить, как птица, легко и свободно. Дышать этим звуком, петь вместе с ним. Такому учишься всю жизнь. А еще — нужно чувствовать. Вот это самое тонкое — чувствовать.

— А с виду — простой инструмент.

— С виду! Помните, в «Гамлете»? «Вот флейта. В этом маленьком снаряде — много музыки, отличный голос. Однако вы не можете сделать так, чтобы он заговорил». У меня, знаете, случай был. Вот представьте себе: концерт, полный зал, Сороковая симфония Моцарта. И… о, боги! я забыл дома ноты… Что делать? До начала — десять минут! Скандал! Беда!.. Я сел. Успокоился. Вытер со лба испарину. Взял себя в руки — вот так — и!.. сыграл всю партию без нот! Даже не помню, как это было! По памяти, на эмоциональном подъеме! И так чисто провел, что никто ничего не заметил… Здра-авствуйте, Иван Александрович. — Кушаков-Листовский прервал себя на полуслове и потянулся к низкорослому, лысоватому человеку с бородкой-эспаньолкой и измученными ястребиными глазами на очень бледном лице, твердым шагом спускавшемуся по широкой парадной лестнице. — Как ваше здоровье?

— Вашими молитвами, голубчик, — сухо бросил тот на чистом русском языке, пройдя мимо.

— Знаете, кто это? — обратился Кушаков-

Листовский к Чуешеву. — Видный наш публицист,

философ, не побоюсь этого слова, мудрец Иван Александрович Ильин. Живет в Цолликоне. Я — на одной стороне озера, а он — на другой. Можем ручкой друг дружке помахать. — Он залился жизнерадостным смехом и сразу огорчился: — Вот она, неистребимая сила русского народа. Как он пишет! Как пишет! Господи, спаси и помилуй! Не читали?

— Не доводилось, — соврал Чуешев, читавший, конечно, сочинения Ивана Ильина в библиотеке НКГБ по спецдопуску. Он с любопытством смотрел вслед удаляющейся прямой фигуре.

— Не любит большевиков, ох, не любит, — вздохнул Кушаков-Листовский. — Но ведь и Гитлера разлюбил, путаник этакий. Аки Диоген, ищет путь к русскому человеку. «Ищу человека!» — помните? А чего его искать? Выдумают себе. М-да уж. Ну, вот, уважаемый, так что обратитесь к нашему дирижеру. А еще лучше — к администратору. Его кабинет на втором этаже, прямо напротив портрета Родольфа Тёпфера. При чем тут Тёпфер, в опере? Не понимаю. Всего вам хорошего.

— Еще один вопрос, господин музыкант, — удержал его Чуешев.

— Да-да?

— Понимаете, я где-то потерял портмоне. Вы случайно не находили?

— Что вы говорите? — не разобрал Кушаков-Листовский, слегка приблизив к нему ухо, и, внезапно осознав, очевидно, смысл сказанного, вытянул лицо. — Ах, вот оно что, — промямлил он и растерянно замолк.

— Портмоне, — повторил Чуешев с нажимом.

— Ох, простите. Да-да, конечно, значит, так: женщина отнесла его в бюро находок. Пожилая.

Чуешев ласково прихватил флейтиста за локоть.

— Небольшая, Дмитрий Вадимович, практически пустяковая просьба, — успокоил он его. — Я не отниму у вас много времени. Вы способны запомнить то, что я вам скажу?

— Я легко запоминаю целые симфонии, молодой человек. — Безотчетным движением кистей рук он взбил бант на груди.

— Давайте отойдем к окну. — Кушаков-Листов-ский неуверенно последовал за ним. — Скажите, вечером сегодня вы будете дома?

— Да, собирался быть дома. У меня собака болеет. Нужно за ней ухаживать. У нее, знаете, что-то с пищеварением.

— Сочувствую. — Чуешев нахмурил брови. — Сегодня к вам должен прийти человек. Его зовут Людвиг Кох. Очень легко запомнить. После того как он назовет пароль, вы передадите ему следующее. Завтра вечером с десяти до одиннадцати я буду ждать его в отеле «Гумберт Берг». Это в Ведиконе на Мар-гаритенвег. Запомните, пожалуйста. «Гумберт Берг».

Восьмой номер. Второй этаж. Меня зовут Конрад Хоппе.

— Да, вы говорили. Разумеется, я всё запомнил.

— Передайте ему, что у меня есть информация по новейшим разработкам реактивного снаряда Фау. Я буду ждать его с десяти до одиннадцати вечера. Ровно в одиннадцать я уеду. До десяти меня также не будет.

— Я всё передам. Слово в слово.

— И еще. Я жду Коха и никого другого. Только Коха. Пожалуйста, запомните. Если он не придет, мы просто забудем о нашей встрече. Наличие у портье ключа от моего номера ничего не значит. У меня есть дубликат, и я буду у себя в номере. Уточню еще раз: никто, кроме Коха, не должен обо мне знать.

В круглых глазах Кушакова-Листовского сияла такая простодушная решимость, что Чуешев невольно улыбнулся. К тому же флейтист замер перед ним в своей излюбленной, «публичной» позе, видимо, казавшейся ему мужественной: ноги расставлены, таз подтянут вперед, мыски внутрь, — что выглядело комично. «И как можно было связаться с такой побрякушкой?» — добродушно подумал Чуешев, сжимая увлажнившуюся «буханку».

— А русская кукла у тебя есть? — спросил Мюллер, разглядывая коллекцию в кабинете Шольца. Шольц вежливо держался у него за плечом.

— Увы, нет. Я собираю кукол только оттуда, где был сам. В Смоленске, когда я туда ездил, все сувенирные лавки были закрыты.

— Остроумно, — без улыбки заметил Мюллер. — Может статься, что лавки опять открылись. Не хочешь побывать?

— Навряд ли теперь там ждут таких туристов, как я.

— Опять остроумно. Ты остроумный малый, Кристиан. — Мюллер повертел в руках куклу в голландском костюме и поставил на место. — Много пессимизма. Это хорошо. Это значит, что у тебя трезвая голова. А нам с тобой сейчас нужна трезвая голова. Пусть резвится Бабельсбергский осеменитель. Ему за это деньги платят.

Таким прозвищем наградили Геббельса за его увлечение актрисами с киностудии в Бабельсберге. До войны он пасся там, как бык на выгуле, не пропуская ни одной смазливой мордашки. Из-за одной из них, чешки Лиды Бааровой, Геббельс едва не наложил на себя руки и даже развелся с женой Магдой. Правда, потом, по настоянию фюрера, вернулся в семью и стал в глазах общества образцовым мужем. Но прозвище так и зацепилось.

— Пошли в сад. — Мюллер покрутил пальцем над головой, намекнув на возможность прослушки в кабинете.

— Во вторую камеру привели радиста. Лемке. Вы же хотели взглянуть на него.

— Это по пути. Идем.

Молодой парень, почти еще мальчишка, сидел, поджав ноги, на металлическом табурете в центре комнаты и жадно ел бутерброд с салом, выданный ему по распоряжению Шольца, запивая горячим чаем, когда в камеру вошел Мюллер. При виде мрачного человека в генеральском мундире парень вскочил на ноги, не решаясь проглотить кусок во рту. Ему некуда было деть кружку с чаем, и он поставил ее на табурет.

— Сядь назад, — приказал Мюллер.

Парень плюхнулся обратно, кружка с грохотом покатилась по каменному полу.

Мюллер обошел его кругом, остановился и запустил свою широкую пятерню в густую, каштановую шевелюру парня. Притянул к себе.

— Что, перья на жопе проклюнулись? — спросил он. — Так ведь это не всегда к полёту. В иных случаях их выщипывают для хорошего жаркого.

Перепуганный парень так и сидел с полным ртом, не в силах дожевать сало. Взгляд Мюллера прожигал до трясущихся поджилок.

— Где твоя мать? — Мюллер выпустил его волосы из своего кулака.

Не разжевывая, Лемке проглотил кусок и, давясь, ответил:

— В лагере. На нее донесли соседи. Она продавала сахар.

— Отец?

— Пропал без вести в Сталинграде.

— Кем ты работаешь?

— Электротехник в Земельном управлении.

Мюллер нагнулся, поднял кружку и поставил ее на подоконник.

— Какая рация? — с той же жесткой интонацией спросил он.

— Не могу сказать. Там три блока: питание, приемник и коротковолновый передатчик. На передатчике шильдик — «Кристалл».

Мюллер вопросительно посмотрел на Шольца.

— Вероятно, СЕ, — предположил тот. — Абверовская. Сотка или сто восьмая.

— Кто встречал? — спросил Мюллер взмокшего от страха Лемке.

— Женщина. Которая приходила. Ханна. Фамилии я не знаю.

— Ладно. — Мюллер направился к выходу. В дверях бросил охраннику: — Дайте ему еще бутерброд. Съест — назад в камеру.

Прежде чем выйти, Шольц подошел к Лемке, глянул ему в глаза и поощрительно похлопал по щеке.

— Вот что, — сказал он, — сегодня к тебе придет художник. Попробуешь с ним нарисовать словесный портрет этой бабы. Сейчас закрой глаза и вспомни ее лицо — в мельчайших подробностях. Глаза, нос, губы. Понял?

В обширном, заполненном светом проходе веяло казенным холодом: с украшенных легкомысленными лепнинами арочных сводов на тонком шнуре одиноко свисали белые колбы безвкусных круглых плафонов; в пролетах под растянутыми полотнищами со свастикой на черных постаментах стояли черные головы лидеров германской нации; меж ними разместились прямые деревянные скамьи, как в судебном присутствии, на которых никто не сидел.

Стук каблуков Мюллера, чеканный, с железным скрежетом по камню, казалось, забивал собой все другие звуки. Встречавшиеся сотрудники торопливо вытягивались перед ними с поднятой рукой. Мюллер, не отвечая, проходил мимо.

— Майер уже трижды побывал в Цюрихе, — вполголоса докладывал Шольц. — Из заметных фигур он контактировал с бароном Остензакеном.

— И что? — пожал плечами Мюллер. — Человек Шелленберга. Сидит себе в Швейцарии, как вбитый гвоздь, надувает щеки. По-моему, ты перекручиваешь с этим Майером.

— Не знаю. Что-то тут не так. Кто-то же убил Штелльмахера? Майер, думаю, и убил. А зачем? Кстати, он вчера опять спешно вылетел в Цюрих.

— Почему спешно?

— Только вернулся — и сразу назад.

«Хайль Гитлер!» — чуть не подпрыгнул охранник в черной форме, занимавший пост перед дверью в сад, располагавшийся во внутреннем дворе здания. «Открыть!» — коротко приказал Мюллер. В саду звонко щебетали птицы. Их специально прикармливали, чтобы они прилетали сюда и наполняли каменный колодец живыми трелями. Заботливой рукой присыпанные светлой галькой дорожки были усажены благоухающими розовыми кустами всех цветов и оттенков. Детство Мюллера прошло среди роз: мать любила и разводила эти цветы — то немногое, что своими шипами сумело проколоть толстую кожу шефа гестапо, оставив на ней капельку сентиментальности. Все окна, выходящие в сад, были плотно закрыты рольставнями.

Заложив руки за спину, Мюллер медленно шагал по дорожке. Полуобернувшись к Шольцу, он говорил:

— Знаешь, когда все пошло наперекосяк? Когда мы стали гонять евреев. Если бы не эта нацистская глупость, мы смогли бы сейчас договориться с американцами. Они не стали бы привередничать из-за славян и коммунистов. Будь «Аушвиц» забит русскими, сербами, цыганами, комиссарами всех мастей, никто бы не пикнул. Но евреи… Суета рейхсфюрера безосновательна. Куда бы он ни сунулся, отовсюду вылезет мурло еврейского лобби. А это сильные ребята. Они ничего не простят. Но притвориться, что слушают, что это им важно, они умеют. Пока в один момент не сожрут с потрохами, когда все расслабятся.

Сам Мюллер всегда старался хотя бы внешне дистанцироваться от скользких проблем, дабы по возможности избежать личной ответственности. Играя на амбициях своего окружения, он вовремя пропускал вперед честолюбивых коллег там, где тонкий нюх сыскаря улавливал запах жареного. В 39-м он ловко переложил работу по делопроизводству под литерой «е» («евреи») на подотдел своего Управления В4, переданный под юрисдикцию его начальника Рейнхарда Гейдриха. Подотдел возглавил штурм-баннфюрер Адольф Эйхман. И впоследствии, несмотря на то, что общий контроль оставался за шефом гестапо, главным ответственным лицом в вопросе решения еврейского вопроса всегда был именно Эйхман, а Мюллер курировал его деятельность как бы со стороны, обсуждая с ним приказы, завизированные Гиммлером и Кальтенбруннером. Впрочем, особых иллюзий относительно положения своей персоны в этом деле Мюллер не испытывал, особенно в работе с концлагерями, однако, оставаясь в тени, он видел шанс заретушировать свою роль, прикрывшись исполнителями.

По правде сказать, у него, как и у большинства серых бюрократов рейха, не было той безрассудной ненависти, которая испепеляла воспаленный разум фюрера. Профессионал до мозга костей, Мюллер просто решал поставленную перед ним задачу на соответствующем его квалификации уровне, будь то «решение еврейского вопроса», ликвидация большевистского подполья или радиоигры. В принципе, ему было все равно, и возникни вдруг приказ преследовать французов или домохозяек, он взялся бы за его исполнение с той же исчерпывающей аккуратностью. Чужая смерть для него, как и для многих тысяч немецких функционеров, стала рутинным бюрократическим актом, сухой строкой в отчете.

Единственная мораль, которой он всегда безоглядно следовал, — мораль полицейской овчарки.

— Тем более, Генрих, пора «вычислить» Шеллен-берга, — гнул свою линию Шольц. — У Майера здесь своя нота, я в этом просто уверен.

— Оставим это, — отмахнулся Мюллер. — Сейчас есть дела поважней. Я так понимаю, тебе не удалось найти автора письма, этого, черт бы его побрал, Пилигрима?

— Нет. Но я узнал, откуда оно прилетело. — Шольц выдержал паузу. — Из крипо.

— Крипо? Вот как? — удивился Мюллер. — Надо будет поговорить с Небе.

— Шелленберг тоже получил такое письмо. Результат налицо — полная тишина.

— Значит, он получил, но не дал ему хода. Или все-таки показал Гиммлеру, но тогда Гиммлер не дал ему хода. Любопытная диспозиция. Подумаем об этом завтра. — Мюллер остановился, погрузил в свою огромную ладонь распустившийся бутон чайной розы, понюхал его. — Хочешь — верь, хочешь — нет, но у меня твердое ощущение, что это не чепуха. Что завтра обязательно случится какая-то. история. Я это чую — вот как запах этой розы. Нужно быть начеку. Они обопрутся на резервную армию, вся гниль там. Усиль наблюдение за Ольбрихтом и его людьми. И поставь на запасном выезде серый «Опель», старенький такой, с полным баком. Водитель пусть ждет в кабине. Машина сопровождения — снаружи. Весь день… Письмо, надеюсь, цело? (Шольц кивнул.) Оно может нам очень пригодиться. Очень. Следить нужно за Гиммлером. Он ведь должен быть там?

— Да. Он уже у себя в «Хохвальде».

— Сколько там до «Вольфшанце», минут три

дцать? — Мюллер задрал голову: в небе с глухим рокотом проплыла эскадрилья «мессершмиттов». — Вот и посмотрим, уложится он в эти тридцать минут или нет?

Чтобы не лишиться, надо не иметь. За окнами машины трепетали солнечные блики вечернего озера, мелькали перелески, маленькие церкви, аккуратные домики, пасущиеся за оградой овцы. Всё удивительно спокойное, целое, умиротворенное, как высшая несправедливость, как наглый вызов всеобщему року — с пикирующими бомбардировщиками, с пылающими городами, с кровавыми битвами, торпедированными кораблями, коптящими печами концлагерей, миллионами беженцев. «Оазис ошеломительной тишины и прочного житейского покоя — это ваш шанс не сойти с ума», — сказал недавно популярный швейцарский журналист, угощая Хартмана дорогой сигарой.

Видно было, что он упоен своим привилегированным по отношению к взбесившемуся миру положением, словно в том имелась толика и его заслуг.

Дорога петляла вдоль озера: то отскакивала от него, то приближалась почти к воде, то взмывала ввысь по холму, то летела вниз.

Мари коснулась его руки, щеки. Ей нравилось дотрагиваться до него, словно хотелось убедиться, что он здесь, рядом. И вдруг повисла у него на шее, осыпая поцелуями его лицо.

— Сумасшедшая! — смеясь, отстранился он. — Я же за рулем!

Он сбросил скорость. Машина медленно скатилась на обочину и остановилась. Они долго целовались.

Из проезжающих автомобилей на них поглядывали с любопытством и завистью.

В крохотной прибрежной таверне, глядя на заходящее солнце, они провели остаток дня. Похожий на списанного на берег боцмана, со шкиперской бородой, в бескозырке с красным помпоном, хмурый, необщительный хозяин принес жареного судака, самолично выловленного им в озере два часа назад, а также выставил бутылку простенького домашнего вина, которое делал сосед из винограда шасла, выращенного здесь же, на сбегающем к озеру склоне. На зеленой бутылке не было этикетки, но горлышко опоясывал бумажный воротничок с выведенными копировальным карандашом именем и адресом винодела.

Хартман и Мари облюбовали это местечко недавно. С одной стороны, здесь всегда было малолюдно. С другой — таверна располагалась по дороге к дому, где жила Мари. Да и хозяин, не стремившийся завязать беседу с посетителями, их очень даже устраивал. Меню, правда, не отличалось разнообразием: в основном там присутствовало то, что могли дать окрестности, всё довольно простое: рыба, яйца, спаржа, хлеб, — но и в этом был свой шарм.

Темнело. От воды повеяло свежей, сырой прохладой. На противоположном берегу загорелись огни. Казалось, они чуть мерцают в сгущающихся сумерках. По ультрамарину озера пролегла трепещущая лунная тропа. Покашливая в кулак, хозяин молча поставил на стол огарок свечи в винном стакане. Отчетливо, будто совсем близко, послышался тучный всплеск выскочившей из воды рыбы. Издали донесся лай собаки и следом — тонкий крик паровозного гудка.

— У нас был домик на шхерах, — сказала Мари, разглядывая Франса сквозь стенки бокала. — Я провела там все детство. А вдали от нас, на другой стороне фьорда, стоял другой домик. Мы никогда не узнали, кто там живет. Но по вечерам, когда всё стихало, я иногда кричала в ту сторону. Голос разносился по воде далеко-далеко. И знаешь, мне всегда отвечал детский голос. Может, мы и познакомились, когда стали взрослыми, — где-то, при каких-то условиях, но так никогда и не узнаем, что тогда, в детстве, это были мы. Странно, правда?

— Миллионы встреч, дорогая, не оставляют никакого следа. Хотя бывают исключения. Знавал я одного полосатого кота с буквой «м» на лбу. Я повстречал его в доме одного моего знакомого в Хельсинки. Оказалось, что это мой кот. Он сбежал от меня, когда мы жили в Мадриде. А этот мой приятель приютил его, не зная, что он мой. И вот кот вырос и уехал жить в Хельсинки, где я его и нашел.

— Придумал? — улыбнулась Мари.

— Придумал, — признался он, отмахиваясь от комаров. — Хотя.

С тихим, сухим треском над ними незримо метались ночные бабочки. Совсем чуть-чуть кружило голову вино. Пламя на затухающей свече то содрогалось, то замирало, то вскидывалось, точно из последних сил, покрывая их лица вуалью трепещущих теней.

— Мне очень спокойно с тобой, Хартман. — Она положила ладонь на его руку. — Как будто на свете есть только мы и те, кто нам нужен.

— А кто нам нужен?

— В данный момент — вот этот тип в матросской бескозырке. И самое замечательное, что он — есть.

— Пора, милая, — вздохнул он. — Нам пора уходить.

Мари удержала его руку и, не отрывая от него блестящих глаз, прошептала:

— Подожди. еще одну секунду.

Хартман клял себя за связь с Мари. Эти отношения тяготили его главным образом оттого, что чувства девушки внезапно оказались более сильными, чем можно было предположить. После гибели Дори ему не хотелось, чтобы любовная интрижка переросла в нечто более серьезное. К тому же напористый, мужественный нрав Мари несколько противоречил представлениям Хартмана о женской натуре, но великолепная фигура и очарование молодости все-таки примиряли его с этим «несовершенством». Он отнесся к ней, как к спелому, румяному яблоку, упавшему ему в руки, — и отчего бы не съесть?

А Мари и сама не поняла, как так случилось, что легкомысленное увлечение переросло в страсть. Избалованная мужским вниманием, она привыкла решать сама, с кем ей быть, когда и как долго это продлится, игнорируя чувства любовников и бросая их мгновенно, без сожаления, когда вздумается. Но неожиданно для себя, для своего опыта и самолюбия, она открыла в себе ту нежную преданность, о которой до сих пор только читала в душещипательных романах, которым никогда не верила. Что нашла она, что увидела в этом усталом, с ранней сединой в висках, уравновешенном человеке? С его рассудительным умом, с его напускной веселостью? Мари замечала это в нем, но каждый его жест, каждое слово, сказанное им, воспринимались ею с каким-то неосознанным любованием. Радость близости открылась для нее словно впервые. Это нельзя назвать просто удовольствием, как оно было раньше: она испытывала мучительную неприкаянность, когда его не было рядом, и ничто не могло его заслонить.

Потом, в темноте, тускло освещенной лунным светом, в душной спальне Мари, они лежали, повернувшись лицом к лицу, и глядели друг другу в темные, блестящие глаза.

— Что же будет дальше? — тихо спросила Мари.

— Война кончится, — так же тихо сказал Хартман. — Придут новые люди. Они станут жить чисто. Их мысли не будут запятнаны ненавистью. Эти люди проложат светлую дорогу к добру и справедливости.

— А мы? Что будет с нами?

— А мы пойдем за ними. Нам ведь больше нечего терять, кроме своих иллюзий.

— Ты в это веришь?

— Верю.

— И мы будем вместе?

— Спи, милая, уже поздно.

Ночью по темно-синему небу низко плыли серые клочья облаков, заслоняемые дымом от сигареты Хартмана. Сквозь дыры в них проглядывали звезды.

Как обычно, в половине шестого утра Хартман был уже на ногах. Не зажигая свет, он потратил сорок минут на силовую гимнастику, к которой приучил себя на протяжении многих лет. Затем облился холодной водой, задумчиво, не спеша побрился. Робкие лучи восходящего солнца незаметно проникли внутрь, многообещающе подкрасив тихим золотом все находящиеся в доме предметы. Гулкую тишину прорезали протяжные крики чаек, безнадежно жалующиеся на кого-то. Постепенно розоватый, сияющий свет заполнил собой всё пространство.

Хартман оделся. Оглядел себя в зеркале. Сорочка с накрахмаленным воротничком еще не утратила свежесть, и светло-серые брюки не сильно измялись за прошедшие сутки. Он повязал галстук, о чем-то напряженно размышляя. Затем подсушил хлеб, положил на него ломтик сыра, дал ему немного под-плавиться и залил яйцом. В старой алюминиевой турке сварил крепкий кофе по индийскому рецепту с добавлением ложки рома и гвоздики. Все это поставил на поднос и направился в спальню.

Когда он вошел, Мари еще спала, но тем уже зыбким сном, когда неотвратимость пробуждения потихоньку становится явью. Услышав его, она открыла глаза и села, откинувшись на спинку кровати, растрепанная и растерянная.

— Привет, — улыбнулся он и поставил поднос на край кровати.

— Привет, — сладко потянулась Мари.

Они позавтракали, болтая о пустяках. Мари удивилась вкусу кофе.

— Нужна еще измельченная апельсиновая цедра, тогда был бы настоящий бомбейский. Но увы. — Хартман допил кофе.

— Пусть будет полубомбейский. Все равно замечательно. — Мари прижала блюдце с чашкой к груди, чтобы не пролить. — Я уже хочу прыгать.

Хартман поднялся.

— Ну, всё, — он с жалостью посмотрел на нее, —

пожалуй, побегу.

Чмокнул ее в нос. Счастливая улыбка осветила ее лицо. Она удержала его руку:

— Подожди. еще одну секунду.

«Чтобы не лишиться, надо не иметь», — подумал Хартман, нежно высвобождая руку. И еще подумал: «О чем это я?..»

В 12 часов 42 минуты в летнем бараке ставки Гитлера

«Вольфшанце», расположенном в лесу Гёрлиц возле Растенбурга, куда из-за невыносимой жары перенесли совещание о положении на Восточном фронте, прогремел взрыв. Удар был такой силы, что сдвинулись стены бревенчатого здания, вынесло ставни, полностью разворотило крышу. Из окон повалил густой, темно-сизый дым.

Оправившись от первого шока, дежурные офицеры и охранники кинулись в зал заседаний. Взвыли

сирены. Внутри творилось невообразимое. Воздух

заволокло завесой из едкого дыма и пыли — такой плотной, что невозможно было увидеть что-либо

дальше вытянутой руки: из мутной глубины вырывались лишь огненные всполохи пылающих перекрытий. Отовсюду неслись крики и стоны раненых. Огромный дубовый стол вздыбился, разметав вокруг себя людей и мебель. Из-под упавшей балки торчали чьи-то дрожащие ноги в сапогах. В сизом мареве, откуда, словно осыпанные мукой, на руки вбежавших падали оборванные, задыхающиеся люди, слышны были хриплые проклятия и мольбы о помощи. Кто-то натужно, безостановочно кашлял. «Фюрер! Где фюрер?» — слышны были встревоженные голоса.

В вихре бешеной толкотни никто не обратил внимания на удаляющуюся прочь от дымящегося барака пару военных: однорукого полковника и оберлейтенанта с портфелем в руке. Год назад в результате налета английских штурмовиков в Тунисе граф Клаус Шенк фон Штауффенберг потерял не только кисть правой руки, но и два пальца на другой, левый глаз, был ранен в голову и в колено. Он должен был погибнуть, но фронтовой врач, отнявший у него руку и пальцы, приказал ему жить, а доктора в мюнхенской клинике сумели поднять на ноги. Предприняв неимоверные усилия, он вернулся на службу, но отныне лишь с одной мыслью — убить Гитлера.

Дождавшись момента взрыва от пронесенной им в портфеле килограммовой гексогеновой бомбы, которую он оставил в зале заседаний под столом в трех метрах от Гитлера, полковник Штауффенберг, сопровождаемый своим адъютантом Вернером фон Гефтеном, спешно покинул территорию ставки и вылетел в Берлин. По пути на аэродром Гефтен выбросил в окно автомобиля вторую бомбу, которую Штауффенберг искалеченной рукой не сумел привести в действие.

Полковник не мог и представить, что в разрушенном взрывом зале, среди обломков мебели и рухнувших опор, из удушающего тумана вдруг возникнет, пошатываясь, фигура Гитлера. Фюрер с головы до ног был покрыт серой пылью, лишь темнобордовыми струйками из ушей стекала кровь. Правая рука плетью повисла вдоль тела, волосы были опалены, изорванные брюки оголили обожженные голени. Он сделал шаг вперед и был сбит сорвавшейся балкой. Его подхватили на руки, осторожно повели в соседнее помещение, где уже находился лейб-врач Брандт. Он констатировал повреждение барабанных перепонок, ожоги ног, царапины на теле. и только. Жизни Гитлера ничто не угрожало.

Из комнаты, где фюреру оказывали помощь, выскочил Гиммлер, примчавшийся из своей ставки «Хохвальд» через полчаса после взрыва. Он собрал охрану, потребовал предельной мобилизации сил и немедленного расследования. Лицо его покрывали пылающие красные пятна.

Увидев Гитлера живым и практически невредимым, начальник службы связи вермахта генерал Фельгибель, который должен был сообщить о гибели фюрера в штаб армии резерва на Бендлерштрассе в Берлине, где собралась верхушка заговорщиков, впал в глубокое смятение и звонить не решился. Кроме того, в его задачу входило вывести из строя систему связи в Растенбурге, взорвав ее, чего, разумеется, он делать также не стал.

О том, что в кабинет заместителя командующего армии резерва генерала Ольбрихта съехались генерал-полковник в отставке Бек, полковник фон Квирнхайм, генерал Тиле, граф фон Шваненфельд, граф фон Вартенбург и другие персоны, давно состоящие на учете в гестапо как активные противники режима, Мюллер знал с первой минуты. Все сомнения в достоверности доноса улетучились. Оставалось ждать развития событий. К полудню Мюллер выкурил пачку папирос, нервно расхаживая по своему кабинету. В половине второго раздался звонок адъютанта Гиммлера, который передал приказ срочно, без объяснения причин, отправить самолетом в Растенбург команду следователей.

«Каша заварилась», — понял Мюллер. И еще понял, что Гиммлер в игре, а это значит, что рвение должно быть ограничено неукоснительным исполнением приказов — без признаков инициативы. Уже через пару часов группа под командованием штурмбаннфюрера Капкова вылетела в Растенбург. В последний момент к ней присоединился Кальтен-бруннер. Убит ли Гитлер? Оставаясь существенным, этот вопрос уже не был первостепенным. На передний план выходила проблема личного выживания, ибо при любом варианте, очевидно, менялось всё, а это очень опасно для высшего чиновника репрессивного ведомства. Мюллер распорядился усилить охрану здания на Принц-Альбрехтштрассе и установить непрерывную связь со всеми филиалами гестапо в рейхе.

Прямо в помещение, где Браун занимался ранами фюрера, Борман привел сержанта Адама, который доложил, что видел, как полковник Штауф-фенберг покидает территорию ставки сразу после

взрыва.

Гитлер был зловеще спокоен и даже пытался шутить: «Брюки, мои бедные брюки, я так их любил». Он категорически отверг предложение о госпитализации. Более того, отправился на станцию встречать приезжающего сегодня Муссолини. Вместе с дуче они осмотрели то, что осталось от зала совещаний в летнем бараке. «Теперь я абсолютно спокоен, — сказал Муссолини. — Вы — в руках Провидения».

Пока в генштабе армии резерва на Бендлер-штрассе не появился Штауффенберг (на часах было уже 16.30), заговорщики топтались на месте, опасаясь предпринять какие-либо действия по перехвату управления в стране из-за противоречивых сведений, поступавших из Растенбурга.

«Гитлер мертв! Я видел своими глазами!» — крик Штауффенберга вывел Ольбрихта из оцепенения. Вместе они пошли к командующему армией резерва генерал-полковнику Фромму и предложили ему подписать приказ о начале операции «Валькирия». Извинившись, Фромм вышел в соседнюю комнату, откуда позвонил в Растенбург Кейтелю. «Да, — холодно подтвердил Кейтель, — покушение на фюрера было, но, слава Всевышнему, он остался жив. Кстати, вы не знаете, где сейчас находится начальник вашего штаба полковник Штауффенберг?» После этого разговора Фромм ответил пришедшим отказом, передав им слова Кейтеля, и был ими арестован. «Кейтель лжет!» — твердил Штауффенберг. «Это уже не имеет значения», — фаталистически бросил Бек.

Тогда же Мерц фон Квирнхайм встретился с высшими чинами вермахта и сообщил, что в результате госпереворота генерал Людвиг Бек назначен новым начальником Генерального штаба, а маршал Вицле-бен будет исполнять обязанности Верховного главнокомандующего. Он также передал приказ о начале операции «Валькирия» во всех военных округах, училищах военно-морских сил и берлинском гарнизоне. Но телефонная связь с Растенбургом действовала, и оттуда в войсковые части летели приказы, отменяющие распоряжения мятежников.

Около шести вечера участвующий в мятеже комендант Берлина Хазе приказал командиру батальона охраны «Великая Германия» майору Ремеру оцепить правительственный квартал. На всякий случай, чтобы подтвердить достоверность информации Хазе о гибели фюрера, Ремер отправился к Геббельсу, прикрывшись намерением арестовать министра пропаганды. Геббельс молча набрал номер на телефоне и передал трубку Ремеру. Голос Гитлера нельзя было спутать ни с каким другим. «Я приказываю вам, майор, арестовать мятежников и подавить заговор», — тихо сказал фюрер и повесил трубку. Судьба путча была решена.

Тем временем Мюллеру донесли, что в Париже по приказу генерала Штюльпнагеля арестовано всё руководство СС и гестапо, о чем Мюллер в свою очередь немедленно доложил в Растенбург. Его сообщение попало в руки Гиммлера практически одновременно с аналогичным сообщением Шелленберга, который также изнывал в неизвестности, сидя в своем кабинете на Беркаерштрассе.

Скорее в порыве отчаяния, нежели следуя рациональному плану, Бек и Штауффенберг все продолжали требовать от различных штабов, чтобы те присоединились к восстанию, но впустую. Захваченная было главная радиостанция Берлина была оставлена. Учебные танковые части, выдвинувшиеся из Крампница для поддержки заговорщиков, получили приказ повернуть против мятежников — и подчинились. Охранный батальон майора Ремера, уже произведенного в полковники, взял под контроль комендатуру на Унтер-ден-Линден.

К восьми часам большинству участников заговора стало отчетливо видно, что путч провалился. Неудобные, растерянные вопросы больше не вызывали у членов «временного правительства» раздражения. Им тоже все было ясно. Как-то незаметно рассосался арест Фромма. Он снова получил доступ к телефону и тотчас позвонил в Растенбург, чтобы доложить: командование армией резерва восстановлено и сохраняет верность фюреру. Получив необходимые инструкции, Фромм поочередно отменил все приказы заговорщиков и направил группу офицеров, чтобы арестовать Ольбрихта. В возникшей перестрелке Штауффенберг был ранен в плечо и взят под стражу вместе с остальными.

В это время Фромм получил телеграмму: рейхсфюрер Гиммлер уже на пути в Берлин. Понимая, что ему не удастся скрыть свою осведомленность о планах мятежников накануне покушения, Фромм принял решение под предлогом фиктивного приговора военного трибунала ликвидировать опасных свидетелей до приезда Гиммлера.

В полночь во дворе штаба армии резерва на Бенд-лерштрассе Ольбрихт, его начальник штаба Мерц фон Квирнхайм, Штауффенберг и его адъютант Геф-тен были расстреляны. Людвигу Беку великодушно позволили застрелиться собственноручно. У него, правда, не получилось, и ему помогли.

Спустя десять минут Кейтелю вручили телеграмму Фромма: «Провалившийся путч генералов-изменников подавлен силой. Все вожаки мертвы».

— Аристократы, дерьма им в глотку. Слюнтяи, — презрительно проворчал Мюллер, готовясь встречать прибывшего из Растенбурга Гиммлера. — Я бы им курицу не доверил зарезать, не то чтоб целого быка.

Полдня Чуешев мотался по обувным складам в пригородах, подписывал протоколы, обсуждал технические детали будущих поставок, дабы в случае, если возникнут вопросы, можно было оправдать свое появление в Цюрихе. Днем он встретился с Ингрид, девушкой, с которой познакомился накануне, в том же ресторанчике на Хельветиаплатц. Ингрид оказалась хохотушкой, она заливалась искренним смехом на каждую реплику Чуешева, который распустил хвост и сыпал шутками, как эстрадный балагур, следя лишь за тем, чтобы не сморозить чего-нибудь из советского «репертуара».

— И вот он хватает меня за рукав и кричит: «Господа, приглашаю вас на спектакль молодежной студии при нашем театре». Я спрашиваю: «Бесплатно?» А он: «Приглашаю бесплатно, а билеты — за деньги».

Ингрид рассмеялась — парень ей нравился.

— А бывает наоборот. Не верите? Однажды меня с подружками пригласили на дегустацию в одну винодельню. Входной билет стоил франк. А пробовать разрешалось сколько угодно — совершенно бесплатно.

— Вот это уже интересно. Дадите адресок? Или, может, вместе туда съездим?

— Так это только в октябре, когда весь виноград соберут.

— А, ну все равно это скоро. Значит, бронируем октябрь. А пока давайте чокнемся с вами тем, что имеем.

Потом они дошли до ее дома, он поцеловал ей руку, прощаясь, и предложил в субботу ехать на озеро гулять и купаться. Ингрид была не против.

В «Гумберт Берг» Чуешев вернулся, когда ужин в пансионе уже заканчивался.

— Сегодня у нас спаржа с луком, запеченная в яйце, в томатном соусе, — с видом заговорщика сообщил портье.

— Ну что ж, — вздохнул Чуешев, — отступать некуда, сдаюсь. Где у вас ресторан?

Управившись со спаржей, он некоторое время пил чай и слушал болтовню двух тетушек за соседним столом, которые увлеченно спорили, как лучше выпекать печенье, чтобы глазурь с корицей была гладкой и блестящей.

— Я добавляю тыквенное пюре и долго перемешиваю. Плюс один яичный белок.

— Нет-нет, не выношу запаха тыквы. Проще добавить лимонного сока в сахарную пудру, пару столовых ложек. И такая возникает кислинка — пальчики оближешь.

В половине девятого Чуешев пришел в свой номер и, не разуваясь, лег на диван, закинул руки за голову и прикрыл глаза. Вновь вспомнилась ему девушка Варя, ее черные косы и васильковые, круглые, как у беспомощного котенка, глаза. «Ты уйдешь на фронт, и мы уже не увидимся», — грустно сказала она ему. «Я ловкий, умею уворачиваться от пуль», — пошутил он. Она пояснила: «Да нет, ты просто про меня забудешь». «Я буду писать», — не очень уверенно обнадежил он. У нее была обожжена рука от зажигательной бомбы, когда, растерявшись, она схватила ее, чтобы сбросить с чердака на землю. На ней было платье с длинным рукавом, чтобы скрыть шрамы, но он заметил и спросил. Она позволила себя поцеловать в теплые, мягкие губы. «Ингрид, конечно, красотка, но Варя, она все-таки такая. трогательная», — подумал он и улыбнулся.

Как и в прошлый раз, без четверти десять Чуешев спустился вниз. Он передал ключ от своего номера портье и сказал, что в холле бродит кошка. Портье нацепил на нос очки и пошел посмотреть. Чуешев свернул во внутренний двор, поднялся по пожарной лестнице на свой этаж и вернулся в номер. Свет он не включал. На всякий случай переставил собранный саквояж на балкон и замер возле окна, наблюдая за улицей.

Прошло десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Двадцать пять. Погода вдруг испортилась. Подул ветерок. Воздух насытился дождевой пылью, и брусчатка тротуара тотчас покрылась мерцающим слюдяным блеском. Мутной, желтеющей губкой сквозь сизую пелену проглядывала с небес полная луна. За все время по темной улице, прикрываясь раскрытыми зонтами, стуча каблуками по мостовой, торопливо прошли трое прохожих. Пивной фургон, медленно покачиваясь, прополз мимо. Больше никакого движения на Маргаритенвег не наблюдалось.

Когда стрелка на часах показала пол-одиннадцатого, из темноты вынырнул черный автомобиль с погашенными фарами. Мягко тарахтя, он подкатил к отелю, проехал немного дальше от входа и встал прямо под балконом Чуешева, что дало тому возможность выступить подальше и осторожно посмотреть на него сверху. Двигатель заглох. Из машины вылезли двое мужчин. Один из них снял шляпу и бросил ее на сиденье. Потом возник третий: растрепанные седые волосы колыхались на ветру. Он явно нервничал. Чуешев сразу узнал этот возбужденный тенор.

Двое направились в отель, а седовласый залез обратно в машину. Чуешев взял саквояж и перекинул его на соседский балкон. Затем, ухватившись за перила, перелез через них, аккуратно, стараясь не задевать цветочные ящики, продвинулся вперед и мягко перемахнул за ограждение, разделяющее номера. Там он задвинул саквояж в угол, вплотную к стене, сел на него и прижался к ограде, густо увитой лианами актинидии. Слегка раздвинув ветви растения, он смог через узкую щелку видеть свой балкон.

Прошло минут десять. В дверь тихо постучали. Потом еще. Щелкнул замок, скрипнула входная дверь. Они вошли в его номер, он слышал, как осторожно они осматривают помещение. Чуешев медленно вынул из подмышечной кобуры браунинг, который взял из ячейки на железнодорожном вокзале по известному ему коду, снял с предохранителя, тихонечко выдохнул.

Они не зажигали свет, но, судя по звукам, обшарили все вокруг. Потом один из них вышел на балкон. Это был плотный человек с выбритым затылком, в руке у него тускло отсвечивал ствол оружия. Он осмотрелся, заглянул на соседние балконы. Чуе-шева он не увидел: для этого надо было перелезть через ограду. Потом вернулся в комнату. Чиркнула спичка. Очевидно, они закурили. Из глубины донеслись глухие голоса — несколько слов, фраз. Различить можно было только «нет», дважды. Затем дверь захлопнулась.

Сверху Чуешев видел, как они, отбросив окурки, сели в машину, заработал двигатель, вспыхнули фары. Автомобиль сорвался с места и исчез в темноте. Чуешев засунул пистолет в кобуру, смахнул со лба пот и сквозь зубы процедил:

— Попалась птичка.

Если бы не близкие, почти что дружеские отношения с вальяжным, обаятельным, гениальным бароном фон Арденне, доктор Блюм давно перебежал бы к Гейзенбергу в Институт физики и работал бы сейчас вдали от бомбежек где-нибудь в горах. Другой причиной, удерживавшей его в Берлине, были женщины, которые являлись для Блюма чем-то вроде топлива для «мессершмитта». Волочиться за одной, проводить ночь с другой, мечтать о третьей — тридцатитрехлетний ученый был увлечен этой игрой не меньше, чем физикой. Правда, за последнее время из-за налетов большинство женщин было эвакуировано из Берлина, что не могло не удручать любвеобильного доктора. Последней страстью на возникшем безрыбье стала пресная связь с сорокалетней женой соседа, дородной домохозяйкой с удушающе могучей грудью, визгливые стоны которой были слышны далеко за пределами спальни, о чем Вилли Гесслицу поведал сам сосед. Гесслиц побывал у него с расспросами насчет краж в округе, прикрывшись удостоверением инспектора крипо, выписанным на другую фамилию. Сосед ненавидел и боялся Блюма, он замечал, что к нему на автомобилях приезжают какие-то люди, сидят у него ночи напролет, а после они исчезают, порой на несколько дней, но главное — его охраняют.

Вот уже месяц Блюм, порвав с соседкой, вынужден был коротать редкие свободные вечера в одиночестве в своем просторном, пустом, скучном доме в десяти километрах от Лихтерфельде, где на территории родового поместья фон Арденне в огромной подземной лаборатории были установлены сверхмощный электростатический генератор на два миллиона вольт и действующий циклотрон. Дом, раньше принадлежавший какому-то еврейскому коммерсанту, был предоставлен Блюму службой обеспечения СС с готовой обстановкой по просьбе Арденне. Блюму здесь не нравилось, он догадывался о судьбе бывших хозяев, ему казалось, что их тени неприкаянно бродят по комнатам.

Несмотря на запрет выносить любые документы, связанные с работой лаборатории, за ее пределы, безалаберный от природы Блюм частенько забирал какие-то бумаги с собой, чтобы поработать дома, тем более что к лету 44-го штабная дисциплина заметно ослабела. Кроме того, у него иногда собирались коллеги из других научных инстанций, чтобы в неформальной обстановке обсудить спорные темы, поругаться, нащупать пути решений.

Арденне не бывал у него, а вот Блюм неоднократно обедал на вилле фон Арденне в Лихтерфельде, где чопорная обстановка роскоши и аристократизма странно контрастировала с простотой нравов, культивируемых бароном. При входе гостя встречали огромные, суетливые, лоснящиеся доги и сам хозяин, взирающий с портрета кисти Генриха Книрра, на котором Гитлер вешает ему на грудь Рыцарский крест с дубовыми листьями. Широкая беломраморная лестница вела в залу, посредине которой был уже накрыт чересчур большой для скромной компании обеденный стол. Появлялся Арденне, развалистой походкой шел к столу, приветствовал гостей и, забрав из рук слуги супницу, принимался самостоятельно разливать суп по тарелкам, подшучивая над собой и собравшимися: «Вы служите моим прихотям — дайте же я послужу вашему голоду».

Фриц Хаген, в узких кругах известный под кличкой Сизый Фриц, покрутил на голове кожаное кепи, высморкался в мятый, давно несвежий платок и, вытирая им нос, посмотрел через лобовое стекло своего старого «Опеля» на небо, как смотрит охотник, гадая, какую погоду ожидать. Сизый ждал воздушного налета. Каким-то седьмым чувством он понимал, что бомбардировка уже не за горами. Во всяком случае, именно сегодня, на третий вечер стояния в переулке против дома Блюма, он был почему-то уверен в скором появлении авиации англосаксов. И не ошибся.

Густой, низкий, словно затягивающий в себя, подобно водовороту, рокот сотен моторов «летающих крепостей» В-12 и «Либерейторов» возник в вышине практически одновременно с резким воем сирен воздушной тревоги. И сразу откуда-то издали докатилась канонада зенитной артиллерии, темные небеса окрасились вспышками фосфоресцирующих зарниц, выхватывающих зловещие контуры бесстрастно плывущих бомбардировщиков. Последовала череда взрывов; с форсированным ревом потянулся к земле пылающий «Либерейтор». На улице почти не было людей: все, кто сидел дома, попрятались в собственные погреба и подвалы. Армада бомбардировщиков уже прошла над поселком и направилась в сторону города, когда на землю стали ложиться сброшенные на парашютах фугасы, попарно связанные цепями. Выплевывая во все стороны фонтаны шипящих искр, вспыхнула хлебная лавка. Послышались отчаянные крики людей.

Сизый вылез из машины, запер дверцу и, пригибаясь, засеменил к дому Блюма. Он видел, как с первыми звуками сирены Блюм выскочил наружу, сел в ожидавший его перед забором «Хорьх» и умчался прочь. Калитка была не заперта. Сизый, не оглядываясь, точно в собственное жилище, прошел в нее, поднялся на крыльцо, откуда с улицы его не могли увидеть, и лишь тогда огляделся. Пустынная лужайка, разбросанные по траве шезлонги, стол, гараж. Никого. Он повозил пальцем по замочной скважине, достал связку отмычек, нацепил маленькие, круглые очки и принялся прикладывать расплющенные кончики к губам. Затем, отобрав нужные, попробовал одну, другую, прижался к двери, прислушиваясь к скрежету в замке, затем поднял плечи, словно боялся кого-то спугнуть, задержал дыхание, легонько нажал на рычаг и аккуратно, абсолютно неслышно отвел в замке язычок защелки. Дверь со скрипом открылась. Сизый разочарованно хмыкнул и вошел внутрь.

Доставив Блюма в расположенное рядом с виллой Арденне бомбоубежище, охранявший его унтерштурмфюрер погнал «Хорьх» в гараж, чтобы пересидеть бомбежку с сослуживцами за игрой в карты: вчера ему повезло — выигрыш составил дыню и двадцать рейхсмарок. По дороге он вспомнил, что впопыхах забыл в доме Блюма график с завизированными отметками дежурств, плюнул в сердцах, повернул в сторону поселка и вдавил педаль газа.

Тем временем Сизый в перчатках и с фонариком в руке обследовал жилище Блюма. Чувствуя, что его толкают на что-то мутное, нестандартно опасное, Сизый постарался как можно скорее отыскать в лабиринте комнат кабинет. В кухне ноздри Сизого затрепетали. Он замедлился возле плиты. Снял крышку со сковороды, склонился над ней и втянул в себя аромат теплого еще бифштекса. Не в силах сдержаться, Сизый схватил со стола нож, отсек внушительный кусок мяса и сунул в рот. Рука невольно потянулась к початой бутылке с бурбоном. «Черт возьми, откуда это у них?» — но воля придавила безрассудство, и Сизый двинулся дальше, с замиранием пережевывая мягкую, жирную, слегка подзабытую на вкус свинину. «Должно быть, окорок. Если не грудинка», — подумал он, закатывая глаза, и сама эта мысль показалась ему сочной, тающе вкусной, с дымком.

Наконец он добрался до комнаты, где стеллажи с книгами, узкий диван в углу, камин и обстоятельный письменный стол, заваленный бумагами, указывали на то, что это и есть кабинет. Помня инструкции Гес-слица, Сизый не стал ничего трогать, а сразу вскрыл все шесть ящиков письменного стола. Приказано было искать только документы с грифами «Для служебного использования», «Не для распространения», «Секретно» — и тому подобное. В двух ящиках он нашел нечто с соответствующими резолюциями и отложил их в сторону. Затем изучил стол, но на нем были набросаны только испещренные формулами листы бумаги. Сизый их не взял. Он огляделся: сейфа в кабинете Блюма не было. Сложил отобранные папки в матерчатую сумку через плечо и направился к выходу.

Проходя через кухню, он все же хлебнул бурбона и смолотил еще один кусок бифштекса, оправдав себя тем, что «заслужил». В прихожей с сожалением погладил висящий на вешалке отличный велюровый пиджак, который ему очень хотелось стащить, но он сумел пересилить себя, не взял. Сизый снял очки и убрал их в нагрудный карман, стянул с рук перчатки, засунул их в сумку, осторожно отвел защелку, открыл дверь, сделал шаг наружу и лоб в лоб столкнулся с только что приехавшим унтерштурмфюрером, который в эту секунду рылся в карманах в поисках ключа.

— О! — только и воскликнул опешивший унтерштурмфюрер и даже отступил на шаг.

— Вы ко мне? — севшим голосом спросил Сизый, уповая на чудо.

— Стоять, — шепотом приказал унтерштурмфюрер, продолжая пятиться.

Вместо ключей он вытащил из кобуры пистолет и направил его на Фрица.

— Стоять. Вы кто такой?

«Хорьх» с включенными фарами тихо тарахтел перед калиткой.

— А-э-э. я?.. Как вам сказать?.. Я заходил в гости. Никого не застал. И вот иду обратно, к себе. домой. Потом зайду.

— Так. — Унтерштурмфюрер глянул в стороны. — Повернуться к стене, руки за спину.

— То есть?

— К стене, я сказал! Сейчас разберемся, какой вы гость. Что в сумке?

— В сумке — ничего… — Сизый ткнулся лбом в дверной косяк и брякнул первое, что пришло в голову: — Я сосед, живу через три дома, вон там. Хотел одолжить это. грабли хотел одолжить. Траву покосил, а граблей нету — сено собрать. просушить.

— Грабли, говоришь? Самое время, — съязвил унтерштурмфюрер, прикидывая, чем бы связать Сизому руки. — Под бомбами сено, оно как-то особенно хорошо сушится. Сейчас поедем в гестапо, там и увидим, что ты за гусь.

В грохоте рвущихся бомб, в ответных залпах зенитных батарей, в реве падающих самолетов и непрекращающемся вое сирен воздушной тревоги пистолетный выстрел прозвучал не громче, чем щелчок пальцев. Унтерштурмфюрер дернулся и стал заваливаться на стоящего к нему спиной Сизого, который, ничего не понимая, развернулся, машинально пытаясь поддержать обмякшее тело, и замер на месте при виде крупной фигуры Гесслица, стоявшего в воротах гаража с пистолетом в руке.

— Это что? Это что? — дребезжащим голосом заверещал Сизый, схватившись за голову. — Ты с ума сошел? Он же из гестапо! Мать моя! Посмотри, на нем же форма!

— Ну, да, из гестапо, — согласился Гесслиц и подошел к крыльцу, держа пистолет за спусковую скобу. — Дрянное дело, Фриц, ох, дрянное. Зачем ты его застрелил?

— Я?!

— Конечно. А кто? Это же твой «Маузер М»? Я его честно зарегистрировал в крипо как принадлежащий тебе. И вот что из этого вышло.

— Брось свои фараонские штучки, Вилли. Этого парня угробил ты.

— Но пуля в нем из твоего пистолета.

Губы Сизого нервно задергались. Он злобно засопел, стараясь испепелить Гесслица уничижительным взглядом.

— Вообще говоря, я тебя спас, Сизый. Беседы в гестапо редко заканчиваются чаепитием с пирожными. А этот малый уже руки тебе крутил. Еще час, и тобой занялись бы всерьез.

— Ты-то откуда взялся? Спас он меня!.. Мы договаривались на уголовку, а ты втравил меня в какую-то политику. Знать не желаю, в какие игры ты тут играешь! Что мне теперь делать?

Гесслиц протянул руку:

— Давай сюда, что нашел. — И, получив бумаги, распорядился: — Сейчас ты занесешь его в этот «Хорьх», отвезешь к лесу, там вытащишь из машины и оставишь на обочине. На живот положи, спиной кверху. Посвети-ка мне сюда.

Гесслиц присел на корточки, пошарил в траве, отыскал гильзу и передал ее Сизому, который фонариком освещал место поиска:

— Вот, бросишь ее на землю где-нибудь у него за спиной. Понял? Ну, а я, со своей стороны, может, и уберу из картотеки сведения о принадлежности редкого «Маузера М» Фрицу Хагену.

Прежде чем зайти в гараж, Гесслиц крикнул Сизому, который, отдуваясь и бормоча проклятия, волок труп унтерштурмфюрера к «Хорьху»:

— Смотри, чтобы тебя никто не увидел. Фары не гаси. И не забудь оставить дверцу с водительской стороны открытой. Сделаешь дело — сразу возвращайся.

— Пешком?

— Бегом. Дай-ка мне свой фонарик.

В гараже на верстаке при свете двух фонарей Гес-слиц переснял на микрокамеру все добытые Сизым служебные документы. Он не понял ничего из того, что было в них начертано, но гриф «Исключительно для служебного пользования» сам по себе говорил о многом.

Вскоре из темноты улицы, озаряемой всполохами далеких пожаров, вынырнул измученный, взмыленный, деморализованный Сизый Фриц. Гесслиц уже закрывал ворота гаража.

— Возьми бумаги назад. Вернись и положи их туда, откуда достал. Понял? Все замки запри, чтоб комар носа не подточил. Потом закрой входную дверь — и можешь ехать домой, если, конечно, у тебя все еще есть дом. Да только не расслабляйся, Сизый, не расслабляйся. У нас еще много дел впереди.

Тот метнул в него испепеляющий взгляд:

— Сукин же ты сын, Вилли.

Гесслиц впихнул ему в руки папки:

— Оставь хорошие манеры для налоговых инспекторов.

— Возможно, господин Гесслиц, в результате какого-то большого потрясения ваша жена перенесла реактивный психоз, отголоски которого мы наблюдаем сейчас. Достоверно утверждать, что это состояние пройдёт, никто не может. В нашем случае: время, терпение, щадящий режим. Если сможете, уезжайте с ней туда, где климат мягче, где ничто не будет напоминать ей о пережитом. Однако вы должны быть готовы к тому, что прежней она уже не будет. К сожалению, такой вариант также вероятен.

Жилистый, крепкий, как высохший корень, врач-психиатр из частной клиники доктора Вайля являл собой абсолютную предупредительность и внимание. Он не просто вынес свой вердикт в самых мягких, обтекаемых выражениях, он проводил Гес-слица до дверей и долго тряс ему руку, словно сожалея о том, что вынужден с ним расстаться.

— Если у вас возникнет желание, мы можем показать вашу жену в Институте мозга Общества кайзера Вильгельма. Это здесь рядом, на Линденбергер-вег. У меня там много друзей, специалистов самой высокой квалификации. Подумайте.

— Хорошо, господин Гаузе, я подумаю.

— Если решите, вот мой телефон. — Он протянул визитную карточку.

Гесслиц вышел в полутемный, тускло блестевший чистотой свежевымытого пола коридор, тянущийся от окна до окна по всей длине клиники. Остановился, закурил. Над столом дежурной медсестры замигала лампочка. Девушка вскочила, оправила юбку и поспешила в кабинет, из которого только что вышел Гесслиц. Дверь она оставила чуть приоткрытой, и Вилли видел, как психиатр, заполнив какую-то карту, передал ее медсестре. Лицо у него было уже другим, хмурым, собранно-деловитым. Он что-то коротко сказал, и медсестра, кивнув, быстро пошла к выходу.

— Минуточку, фройляйн, — остановил ее Гес-слиц, как только закрылась дверь в кабинет врача. — Дайте мне посмотреть эту карту.

Брови девушки возмущенно дернулись кверху:

— Что вы! Нам не разрешено. Что вы!

— Я никому не скажу.

— Не говорите глупостей. Мы блюдем медицинскую тайну.

— Я только посмотрю.

— Послушайте, если вы не отстанете, я вызову полицию.

Гесслиц отвел полу пиджака, приоткрыв висящий на ремне номерной жетон криминальной полиции.

— Дайте, — жестко потребовал он и протянул руку.

Это была только что оформленная медицинская карта Норы. Небрежным почерком описывалось ее состояние и сделан пространный вывод, завершающийся кратким диагнозом: «замаскированное слабоумие».

Гесслиц знал, что это означает. Еще в 20-х годах психиатр Эрнст Рюдин увенчал идею социал-дарвинизма программой расовой гигиены, придав ей наукообразие в виде теории так называемой психиатрической евгеники. Согласно ей, понятие естественного выживания наиболее сильных и приспособленных расширялось до физического искоренения душевнобольных. Когда нацисты получили власть, сотни тысяч людей из категории «обременяющих общество» были направлены на стерилизацию, которую постепенно сменило «гуманное» умерщвление — либо через истощающую диету, либо с помощью безболезненной инъекции или угарного газа.

«Один душевнобольной стоит обществу 60 тысяч рейхсмарок в течение своей жизни!» — гласил плакат Управления расовой политикой НСДАП. Настольной книгой немецких психиатров стал труд профессора Альфреда Хохе и юриста Карла Биндинга из Фрайбургского университета с говорящим названием «Право на уничтожение жизни, недостойной жизни». Красной строкой в ней провозглашалось следующее: «Возможно, когда-нибудь мы созреем до понимания, что устранение духовных мертвецов — не преступление, не безнравственное действие, не бесчувственная черствость, а дозволенный полезный акт».

Люди с диагнозом «замаскированное слабоумие» были отнесены к категории лиц и групп, считавшихся «биологически угрожающими здоровью страны», и подлежали контролю со стороны психиатрических клиник, как правило, завершавшемуся «милосердной эвтаназией из гуманных соображений».

— Куда вы это несете? — спросил Гесслиц перепуганную медсестру.

— Мне поручено передать карту нашим соседям в Институт мозга, мой господин.

Гесслиц молча свернул карту вдвое, сунул в карман пиджака, щелчком отбросил в сторону недокуренную сигарету и толкнул дверь в кабинет доктора. Тот уставил на него приветливые, излучавшие благожелательность, совсем не удивленные глаза.

— Что-то забыли? — Мягкая улыбка раздвинула глубокие складки на его гладко выбритых щеках. Гесслиц уселся в кресло напротив, сложил руки на животе.

— Простите, я не представился, — сказал он.

— Ну, как же, — Гаузе открыл журнал посещений, заглянул в него, — господин Гесслиц. Мы с вами разговаривали тринадцать минут назад. — Улыбка сделалась еще шире. — Я хоть и психиатр, но все-таки еще не псих.

Гесслиц вынул пачку сигарет, щелкнул зажигалкой и закурил.

— Мне очень жаль, господин Гесслиц, но здесь запрещено курить, — не теряя улыбки, предупредил Гаузе.

Перегнувшись через стол, Гесслиц выдернул журнал из рук врача и плюхнулся обратно в кресло. Лицо Гаузе вытянулось:

— Что вы делаете?

— Я не представился, — повторил Гесслиц, просматривая журнал, и кинул на стол свое служебное удостоверение. — Криминальная полиция, реги-рунгсрат Гесслиц.

— О! — удивленно вскрикнул Гаузе, и выражение деловой сосредоточенности овладело его лицом. — Что вас привело к нам, господин регирунгсрат?

— Не что, а кто. Моя жена. Да ведь вы ее только что осматривали.

— Конечно. Я же всё вам сказал.

— Да, сказали. Но написали вы другое. — Гес-слиц вытащил из кармана отобранную у медсестры карту Норы. — «Замаскированное слабоумие».

— Это медицинский термин. Он не содержит глубокого смысла.

— Кроме того, что с таким диагнозом обычно отправляют на принудительную эвтаназию. Мне вы сказали: «Реактивный психоз», — а ей выписали путевку на тот свет?

— Ну что вы такое говорите, господин регирунг-срат? — обескураженно развел руками Гаузе. — Неужели вы думаете, что наши врачи только и делают, что расправляются с больными?

— Я не думаю. Я знаю. Институт мозга, говорите? Кстати, в графе «Рекомендации» стоит плюс. Ваши рекомендации, доктор. Что это значит?

— Это?.. Это профессиональная этика. Я не могу вам сказать так сразу.

— Ну, тогда я вам скажу — на человеческом, а не на птичьем языке. Плюс в этой строке означает смерть. Именно ее рекомендуете вы своим друзьям-специалистам самой высокой квалификации в Институте мозга. Вы полагаете, мне неизвестно, чем там занимаются ваши коллеги? Чьи мозги они изучают? У нас ведь очень здоровое общество, сумасшедшего днем с огнем не сыщешь. Получается, я бы пошел домой — а вы тут уже всё решили?

— Поверьте мне, господин регирунгсрат, вы сейчас заблуждаетесь. всё не совсем так. Вы должны понимать, есть инструкции, установки, которые нельзя нарушать.

Медленно, чтобы звук был отчетливо слышен, Гесслиц вырвал страницу из журнала посещений. Смял ее и сунул в карман. Бросил журнал доктору. Потом тихо спросил:

— Хотите что-то узнать? Уточнить, проверить? Нет? И это правильно. — Он стряхнул сигаретный пепел на ковер. — Поверьте, мне не понадобятся ни Уголовный кодекс, ни юридическая мотивация, чтобы свернуть вам шею. Я работаю с группенфюрером Небе. — Его взгляд уткнулся в побледневшего Гау-зе. — Слышали такую фамилию? И мне не составит труда отправить ваши мозги на серебряном подносе в институт к соседям для пересчета извилин — или что там они вынюхивают. — Он встал, перегнулся через стол и, ухватив Гаузе за галстук, прорычал сквозь зубы: — Советую навсегда забыть о том, что Нора Гесслиц была в этом кабинете. Надеюсь, доктор, у вас хороший слух и вы меня поняли?

— Д-да. да, господин регирунгсрат, — придушенно пролепетал Гаузе, пытаясь распустить затянутый на шее железной рукой Гесслица узел галстука, — я даже имени такого не слышал.

— А вот ваше имя я, пожалуй, запомню. — Тлеющий окурок Гесслица прожег зеленое сукно письменного стола Гаузе.

В старом яблоневом саду, разбитом перед клиникой Вайля еще в прошлом веке, на самом краю скамейки, прижав сцепленные руки к груди, очень прямая, неподвижно сидела Нора, дожидаясь Вилли. Он подошел к ней и ласково обнял за худые плечи. Она подняла на него глаза, в которых дрожали слезы.

— Все в порядке, милая, — присев рядом, сказал он. — Доктор сказал, что ты устала, переутомилась. Посоветовал уехать подальше от бомбежек куда-нибудь, где поспокойнее. А что? Я и сам тебе говорил, давно говорил. Но ведь ты и слушать не хочешь.

Нора погладила его по небритой щеке.

— Давай уедем, Вилли, — прошептала она. — Давай уедем.

— Я не могу, — вздохнул Гесслиц. — Меня попросту не отпустят.

Зажатым в кулаке платком Нора промокнула глаза.

— Как ты думаешь, почему вон те воробьи не улетают из Берлина? — спросила она. — Ведь здесь плохо, такие налеты, грохот, пожары. А они не улетают. Прыгают себе, чирикают. Верно, не помнят. Прячутся где-нибудь, а потом всё забывают. Как хорошо, Вилли, забывать. Научи меня. Каждый день заново. Нет ни вчера, ни завтра. Нет беды, нет смерти. Как научиться забывать? Знать только то, что сейчас. Какой покой — знать только то, что сейчас. Если я уеду одна, то и дня не вытяну. Нет, придется тебе меня потерпеть. еще немного.

— Что ты, старушка? — пробормотал Гесслиц. — Что ты?

Уже шестой раз за год, едва не ругаясь вслух, ехал Курчатов на противоположный конец Москвы, практически за город, к невзрачному зданию без вывески, расположенному между Окружной железной дорогой и Парком имени Сталина, в котором разместилось головное предприятие по выпуску графитовых изделий «Московский электродный завод». Отсюда, как и с других заводов, производивших графитовые электроды для электрохимической промышленности, по распоряжению министра цветной металлургии Лома-ко, в Лабораторию № 2 поставлялись большие объемы графита, необходимого для запуска уранового котла. Об истинном назначении этих поставок директора не догадывались и воспринимали их как обузу на и без того перегретом производстве. А Курчатов, по соображениям секретности, не мог им ничего объяснить. Для убедительности был даже запущен слух, будто графит нужен для изготовления алмазов.

Между тем почти неразрешимой проблемой для курчатовцев являлась степень чистоты поставляемого материала, который рассматривался в качестве замедлителя скорости быстрых нейтронов при распространении цепной реакции в делящемся изотопе. Графит должен был быть не просто чистым, а сверхчистым — примесей допускалось менее миллионных долей. Этого производственники понять уже никак не могли и за глаза считали подобные требования блажью академических умников.

Разумеется, Курчатов мог вызвать к себе директора «Графитэла», полномочий хватало, и тот бы приехал, но для него важны были неформальные отношения с людьми, от которых зависело качество нужных ему работ. Потому он сам мотался по производствам, чтобы лично просить и лично ругаться, памятуя о вечном принципе российского бытия: с разгильдяйством надо уметь жить — исправить его невозможно.

Директора на месте не оказалось, срочно вызвали в наркомат. Его зам — маленький, круглый, с седым пухом на голове — встретил Курчатова хмуро. Фамилия его была Сегель. Он протянул для приветствия

левую руку, поскольку вместо правой из рукава торчал протез в черной перчатке.

— Изнемогаем, товагищ Ку-угчатов, изнемогаем, — предсказуемо жаловался Сегель, который заметно картавил, к тому же еще и заикался. — Военный заказ пгевышает наши возможности. А не выполнишь — т-тгибунал. Мы же вам и так от-отггу-жаем ггафит в пгомышленных, можно сказать, масштабах.

— Да нам чистый нужен, — устало настаивал Курчатов. — Совсем чистый, Яков Самуилович. То есть без при-ме-сей. Совсем без примесей, понимаете вы?

— Понимаю. Но чтоб без п-пгимесей, чистый, такой, как вы хотите, товагищ Ку-угчатов, то нам только им и заниматься. А фгонт пускай подождет, пока ученые свой экспегимент закончат. Так, что ли? Будь моя воля, я бы и этого вам не давал. Но нагком Ломако га-гаспогядился, значит, видать, надо. Что можем, то и делаем, так вот.

— Нет, не так, товарищ Сегель. Не так. — Курчатов сделал над собой усилие, чтобы не повысить голос. — Эксперименты наши, как вы выразились, мы будем продолжать, хотите вы того или не хотите. И воевать с вами я больше не стану, времени нет. Под суд ведь пойдете.

— Под суд? Это ничего, это можно. У меня два сына на фгонте, Миша и Яша. Миша летчик, а Яша в пехоте. Мишу убило под Витебском, а Яшу в госпитале уж полгода по кусочкам со-собигают. Вы меня стгашно на-напугали. Это то же, что па-покойнику уггожать виселицей.

— Да не угрожаю я вам, — сердито отмахнулся Курчатов. — Хочу, чтобы вы прониклись, осознали важность, так сказать, нашего заказа. Вы же всё понимаете и знаете сами, Яков Самуилович. Ваши же инженеры Зайцев и Банников разработали метод промышленного получения ультрачистого графита. И что?

— Газгаботали, да. На кулегах. А технически, сколько нам надо сил сюда пегебгосить? За-замешать смесь с хлогом, наггеть — да так, чтоб п-пгимеси с хлогом улетучились, да чтоб на десятки тонн пгодук-ции. Тут целый па-пгоизводственный цикл создавать надо! А фгонту чего? Ггафит, он же везде нужен: и в бгонетанковой сфеге, и в мотогостгоении, и как смазочный матегиал, и для взгывчатки. С этим-то что делать бу-будем?

— Что и делали, Яков Самуилович, что и делали. И плюс еще и сверхчистый производить станем. Это приказ. Не мой приказ. Не Наркомцветмета. И даже не Верховного. Жизнь приказывает. Такое вот тупое, свинцовое «или — или». Или — мы победим, или — нас победят. Как в сорок первом, дорогой мой.

— Хогошо, па-попгобуем, — недовольно проворчал Сегель и почесал протезом нос. — Отггузим вам ггузовик чегез неделю. Посмотрите, подойдет ли?

— Нет, три дня, — отрезал Курчатов. — Все равно нам его вручную перебирать.

— Тги дня и тги ночи, выходит. Как в сказке про Ивана-дугака. И кто здесь дугак? — кисло пошутил Сегель и, приуныв, добавил: — Военный за-заказ вы нам не отмените.

— Не отменим.

— Вот именно. Ка-абы еще от товагища Вознесенского, а еще лу-учше от Молотова указание, бумажечку с подписью, да пожестче. В дополнение к

«или — или».

Серая «эмка» Курчатова неслась на Октябрьское Поле, где располагалась Лаборатория № 2. По пути, в районе Таганки, он подхватил товарища по учебе в Крымском университете Сашу Крупова, которого переманил к себе в команду из химпрома. «Чего приуныл, Игорь?» — спросил Крупов. Курчатов усмехнулся: «В прошлой жизни я был мечтателем, это с меня Достоевский писал «Белые ночи», но в будущей — постараюсь стать волком вот с такими железными зубищами». Крупов похлопал его по плечу: «Овечья шкура тебе к лицу, но сбрось ее, она давно прохудилась». Курчатов рассмеялся: «Кто научил тебя льстить, Саша?»

Машина свернула на Пушкинскую улицу, поскольку проезд на улицу Горького был перекрыт военной техникой.

— Немцы лупят по Лондону беспилотными снарядами Фау, — хмуро сказал Курчатов, — а мы не можем наладить жесткое администрирование сверху.

— Но Молотов.

— У Молотова слишком много других забот, важных и неотложных, — со скрытым раздражением отмахнулся Курчатов. — А нам надо немедленно, сию секунду, без лишних объяснений и просьб. Вот где разрыв в цепи. Можно сколько угодно включать рубильник, толку будет, как от чечетки на капоте заглохшего автомобиля. Погоди, — вдруг воскликнул он, — глазам не верю! Это не мираж? Мороженое, что ли?

— Да уж месяц как опять торгуют.

Курчатов опустил стекло, отделявшее его от водителя и охранника.

— Ваня, притормози на минуточку.

Они с Круповым вылезли из машины и подошли к облезлой тележке с надписью на боку «Мороженое. Мосхладокомбинат имени А. И. Микояна». При тележке скучала молоденькая продавщица в косынке с круглым, мокрым от пота лицом, густо усыпанным веснушками как продолжение солнечной погоды. В двух шагах от нее кучка мальчишек играла в «пристенок», то и дело поглядывая на тележку. Из распахнутого окна за спиной доносился стон гармоники.

— Почем товар, девушка? — спросил Курчатов.

— Цена коммерческая — тридцать пять рубликов пломбирчик.

— Ого! Дороговато. Но что делать, приготовь нам парочку.

Девушка подняла крышку. В тележке, среди колотого льда, стоял бидон с мороженым. Открыв его, продавщица ложкой выскребла порцию и вмазала ее в жестяную форму, на дне которой был уложен вафельный кружок. Затем она покрыла мороженое таким же кружком, выдавила готовый цилиндрик и протянула Курчатову. Аромат пломбира окутал окрестности. Мальчишки бросили игру, и все, как один, повернули свои по-летнему, наголо, но с коротким чубчиком стриженные головы в направлении тележки. Ноздри их трепетали.

— А чего ты халат наизнанку вывернула? — поинтересовался Курчатов.

— Так грязный, — ласково улыбнулась продавщица. — Стирать — мыла не напасешься. А так вроде опять беленький.

— Остроумно, — оценил Курчатов и посмотрел на мальчишек. — Вот что, душенька, давай устроим кутеж вон с той бандой. — И позвал: — Эй, шантрапа, айда сюда! (Второго приглашения не понадобилось.) Каждой голове — по одному пломбиру. Вот деньги. Сдачу себе оставь.

Мальчишки, толкаясь, кинулись разбирать мороженое, даже забыв поблагодарить. Курчатов с Круповым отошли в сторону.

Курчатов посмотрел на свой вафельный кружок, на котором было выдавлено имя. Спросил:

— У тебя кто?

— У меня Женя, — показал свой пломбир Крупов. — А у тебя?

— А я Таня. Таня с бородой.

Держа большим и указательным пальцами за круглые вафельки, они принялись торопливо слизывать быстро тающее мороженое.

Неожиданно за спиной продавщицы Курчатов разглядел человека, неподвижно сидящего на асфальте возле стены. На нем была засаленная гимнастерка с криво приколотой медалью «За отвагу», и брюки, подвернутые под два неравных обрубка вместо ног. Левой руки тоже не было: грязный рукав свисал на землю. Уцелевшая рука, похожая на вырванный из земли корень, упиралась в асфальт. Таких, передвигающихся на доске с колесиками, в народе бессердечно звали «танкистами» или, еще хуже, «самоварами». На заросшем, черном лице отсутствовало осмысленное выражение. Курчатов уперся в его белые глаза и понял, что человек смотрит не на него, — он смотрит в себя, как в черный зев бездонного колодца, и именно от этого становилось не по себе.

Крупов тоже мазнул взглядом по сидящему в тени человеку, болезненно нахмурился, потом вдруг замер и, глядя в глаза Курчатову, сказал:

— Давно хочу спросить тебя, Игорь, да вот как-то не решался.

— А что такое?

Крупов покраснел, замялся, но продолжил:

— Я всё понимаю, война, разруха, трудности. но иногда… задумываешься. Скажи, все наши усилия, вся эта огромная наша работа… она для чего? Мы же физики, ученые, а готовим не энергетический прорыв, не какую-то там установку, способную осчастливить человечество, — бомбу строим. Бомбу! Которая, если ее сбросить, в одно мгновение сметет город. города. вместе с домами. с людьми. матерями, отцами. женщинами, мужчинами. с такими вот мальчишками. Что ты думаешь об этом?

Мороженое выскользнуло из вафельных половинок и шмякнулось под ноги Курчатову, забрызгав ботинки. Он достал носовой платок и стал вытирать испачканный пиджак, бороду, пальцы. Потом ответил:

— Если бы мы лидировали, Саша, если бы мы были первыми, я разделил бы твои чувства. Но мы отстаем, и, значит, наш народ, включая этих мальцов, в прицеле врага. Мы непременно подумаем об этом, вместе подумаем. Но потом, позже. А сейчас надо спешить, спешить. Это единственное, о чем сейчас нам с тобой надо думать.

Приехав на место, Курчатов первым делом побывал в лаборатории, где группа физиков, опекаемых его братом Борисом, исследовала возможность извлечения плутония из растворов солей урана. Предполагалось, что именно он, химическим путем выделяемый из облученного нейтронами урана, загадочный экаосмий-239, наряду с ураном-235, может послужить зарядом для ядерной бомбы. Работа велась круглосуточно, хвост удачи маячил где-то уже близко, по крайней мере, в воспаленных надеждах энтузиастов, но поиск критерия выбора, не допускающего ошибки, лишал покоя, путал мозги и гасил самые смелые амбиции. «Два месяца, Игорь Васильевич, два месяца — и пойдет накопление, я точно говорю, — возбужденно заверил двадцатисемилетний Сергей Сошин, которого забрали из Института химической физики. — По средней пробе скорость накопления девяносто третьего, а значит, и девяносто четвертого, — чуть меньше трех месяцев, я думаю». «И сколько желаете получить, юноша?» — поинтересовался Курчатов. Сошин неопределенно покрутил пальцами в воздухе: «Ну, хотя бы несколько пиктограмм». «Ого! Это обнадеживает. Но давай, Сережа, все-таки будем искать свое. Обгонять, как говорится, не догоняя».

93-й и 94-й — так Мак Миллан и Абельсон в 1940 году идентифицировали соответственно нептуний и плутоний, и курчатовцы невольно возвращались к старым обозначениям, хотя, по соображениям секретности, их названия даже в бытовой речи должны были быть зашифрованы. Не успел Сошин насладиться одобрением Бороды, как отовсюду посыпались возражения. Потухший было спор разгорелся с новой энергией. Заглянувшая в дверь секретарша вызвала Курчатова в коридор:

— Игорь Васильевич, звонили с площади Дзержинского. Просят вас приехать. Лучше прямо сейчас.

Шло оперативное совещание по поводу донесений советской агентуры из Англии о подготовке группой Штауффенберга покушения на Гитлера, когда Ванину сообщили, что Курчатов уже здесь, знакомится с документами. Докладывал майор из 2-го отдела, недавно эвакуированный из Лондона: «В Берх-тесгадене у них ничего не вышло: Гитлер на совещание не прибыл. Со слов полковника Коллингвуда, Крез сообщает, что операция «Валькирия» будет продолжена: уже двадцатого июля, то есть через семь дней, Штауффенберг попытается взорвать бомбу в «Волчьем логове». Повлиять на это решение через английскую резидентуру не представляется возможным». Выдержав паузу, Ванин сказал: «Надо срочно подключить всех, особенно в рейхе. Хочу вновь обратить внимание на директиву Верховного: сегодня нам крайне невыгодна смена режима в Германии. Устранение Гитлера может привести к расколу в коалиции: наши союзники выйдут из войны и установят полный контроль над новым германским руководством. Мы столкнемся с обновленным вермахтом, у которого будет только один фронт — наш. Задача: силами разведки, насколько это возможно, помешать заговору и пресечь его реализацию».

Затем Ванин извинился, попросил продолжить без него, кивнул Овакимяну и вместе с ним вышел из кабинета. Они не торопились, чтобы дать Курчатову время спокойно просмотреть документы, добытые Гесслицем в доме Блюма и доставленные в Москву с дипломатической почтой из Стокгольма.

— Слушай, Гайк Бадалович, а чего ты всегда в штатском? — спросил Ванин. — Ты тут как белая ворона. Гляди — кругом одни погоны.

— Мне не идет, — ответил Овакимян. — К тому же, когда в погонах я возвращаюсь домой, жена хватается сперва за сердце, потом за чемодан.

— Почему?

— За сердце — от близорукости: кто там пришел? А чемодан — сам понимаешь: с вещами — на выход.

Кабинет «И» располагался этажом выше. Подойдя к нему, Ванин постучал в дверь, прислушался: никто не ответил, тогда они вошли.

Курчатов сидел за столом, перед горящей настольной лампой. На звук открывшейся двери он повернулся. Даже в полутьме было заметно, как покраснели его глаза.

— Ну, что, Игорь, дорогой, что? Посмотрел? — тихо, как-то даже слегка заискивающе спросил Ванин. — Что скажешь?

Курчатов грузно откинулся в кресле. Помолчал.

— Судя по этим бумагам, — он снял очки и устало помассировал переносицу, — газовая центрифуга в лаборатории фон Арденне заработала и уже идет обогащение урана.

Овакимян приложил руку ко лбу, сокрушенно покачал головой, беззвучно чертыхнулся и спросил:

— Вы уверены, Игорь Васильевич?

Тот неопределенно пожал плечами и ткнул очками в документы.

Ванин медленно присел за стол, взял со стола бумаги и, держа их перед собой, заглянул в потемневшее лицо Курчатова.

— Что это означает, Игорь?

В лице Курчатова проступила угрюмая собранность, какая появлялась у него в минуты серьезных, небезопасных решений. Вздохнув, он ответил:

— Это означает, Паша, что немцы приступили к изготовлению бомбы.

Лео Дальвиг опаздывал, как обычно, что давало Гесс-лицу повод иронично вопрошать: «С твоей пунктуальностью, как это тебя до сих пор не раскрыли при нашем-то “порядок должен быть”?» В ответ Дальвиг разводил руками: «Инвалидам прощается». В будке механика кинотеатра «Макс Вальтер» стояла невыносимая духота, окна наружу в ней отсутствовали. Тучный Гесслиц ощущал себя выброшенной на берег медузой. Мод предложила ему кофе, он отмахнулся: «В такую жару?»

— Ну, хочешь тогда яйцо? Я выменяла пяток яиц на рынке.

— На что?

— На шерстяные носки.

Гесслиц встрепенулся:

— О, я же принес тебе молока и кусок буженины. Совсем память отбило.

— Да ладно, зачем? Ты все время меня подкармливаешь.

— Как ни крути, а СС снабжают получше грудных младенцев. Нам с Норой столько не надо. Там на столике два пакета. Забери. Если молоко скисло, получится отличная простокваша. — Он вздохнул. Потом опять вздохнул. — Возьми там еще таблетки.

— Какие таблетки?

— От одышки. Один доктор в гестапо посоветовал. Хорошо помогают.

Мод ничего не сказала. В зале послышался смех.

— Что крутишь? — без интереса спросил Гесслиц.

— Старье, — ответила Мод. — «Двое в одном городе». Ты такое не любишь. Легкая, безмозглая комедия.

— А мне, видимо, надо заумную, угрюмую трагедию?

Мод рассмеялась:

— Давай помассирую тебе шею. Только сиди прямо.

И пока Гесслиц рассказывал ей о допросах спекулянтов, которые казались ему забавными, Мод думала о том, что неплохо бы вступить в Службу народного благополучия, чтобы не угодить под эвакуацию из Берлина. В широких спортивных штанах на резинках, с зачесанными под гребенку волосами она была похожа больше на парнишку из массовки на спортивном параде, чем на молодую женщину.

Наконец явился Дальвиг. Вид у него был озабоченный. Он молча прошел в комнату, сел на табурет, быстро съел яйцо, сваренное Мод для Гесслица, и только тогда заговорил:

— Вот что, ребята, из Центра пришло кое-какое пожелание.

— Пожелание? — удивился Гесслиц.

— Хорошо, приказ. Но я рассматриваю его как пожелание. Приказ от пожелания отличается хотя бы теоретической перспективой выполнимости. Одним словом, там стало известно, что твои приятели из вермахта — те самые, Ольбрихт, Штауффенберг из армии резерва — через пять дней намереваются ни много ни мало взорвать нашего драгоценного фюрера в «Вольфшанце». Центр хочет помешать этой справедливой затее, резонно считая, что Гитлера мы прихлопнем сами, наверняка и очень скоро, а вот с теми, кто может прийти ему на замену, придется повозиться, потому что англосаксы скорее всего будут с ними договариваться, и тогда про всю эту кутерьму в Нормандии придется забыть. Предлагают подумать, что можем сделать мы?

— Пять дней?

— Пять дней.

— А что мы можем сделать за пять дней?

— Вот и я о том же. — Дальвиг вытер пот со лба. — Мод, милая, заваришь кофейку?

— Конечно. — Мод отошла к плитке.

Гесслиц сунул в губы сигарету, но зажигать не стал, понимая, что в дыму они попросту задохнутся. Однако сигарета во рту помогала ему сосредоточиться.

— Ладно, с пожеланиями пока обождем, — продолжил Дальвиг. — Теперь о приказе. Центр крайне заинтересован в дальнейшей разработке Блюма с последующим выходом на фон Арденне. Благодарят за присланные материалы. Это тебе, Вилли. Документы исключительной ценности. Но хотят еще, еще и еще. Надо подумать, как это сделать поаккуратнее? Что вообще можно сказать об этом Блюме?

— Ну, что. — Гесслиц закатил глаза и принялся докладывать с лаконичной обстоятельностью полицейского: — Сравнительно молод. Сибарит. Из юнкеров. Из прусских юнкеров, разумеется. Сирота, с приличным состоянием. То есть может содержать себя сам, но без роскоши. Видимо, хороший ученый. У него есть охрана из гестаповцев, без сопровождения. Легкомысленный: бумаги с грифом «Секретно» таскает домой, что, очевидно, запрещено. Принимает гостей, что тоже весьма странно. Живет один. Прислуга приходящая. Любит женщин. Просто помешан на женщинах. Последняя связь была месяц назад, с соседкой старше его лет на десять. Можно предположить, что в настоящий момент он на стену лезет от вожделения. Но проституток избегает.

— Бабу бы ему подсунуть, — задумчиво произнес Дальвиг.

— Бабу! — хмыкнул Гесслиц. — Да где ж ее взять?

Мод поставила на стол чашку с дымящимся кофе.

— А во мне бабу вы совсем не видите? — спросила она. Дальвиг с Гесслицем заговорили одновременно:

— Но, Мод, старушка, Мод, он же избалованный малый. Ему, знаешь, какая нужна?

— Какая?

— Ну, такая, понимаешь, чтобы. с блеском. Расфуфыренная. Кошка такая, понимаешь? Сногсшибательная. Дешевка, одним словом. Чтоб сразу рухнул!

— Да ладно, — пожала плечами Мод, смахнула на ладонь скорлупу от яйца и понесла ее в соседнее помещение.

— Не очень деликатно получилось, — пробормотал Дальвиг.

— Да уж. — согласился Гесслиц.

Дальвиг смущенно кашлянул и добавил:

— Спрашивают еще, кто, кроме тебя, знал пароль в Цюрихе?

— Пароль? — Гесслиц нахмурился. — Хартман. Он знал. Больше никто. Но Франс погиб…

— Надо будет передать.

— Ладно.

— Значит, так, — Дальвиг повысил голос, чтобы слышала Мод, — в общих чертах я вам все рассказал. Есть детали, но о них после. Через час я должен быть в Цессене. Думаю, с Блюмом придется поговорить. Припугнуть его — мол, бумаги его у нас, а ему за такую халатность — трибунал, по нынешним временам. Но если сорвется, пиши пропало. Топорная работа. Мы об этом уже говорили. Завтра еще покатаем, но ничего другого я пока не вижу.

Дальвиг собрался уходить. Его удержал Гесслиц.

— Насчет покушения, — поглаживая подбородок, сказал он. — Можно просто донести. Не называя фимилий.

— Куда?

— Например, в гестапо.

— Знаешь, сколько таких доносов в гестапо? Пока примут, пока рассортируют, пока проведут по инстанциям — время уйдет. Пять дней, Вилли, пять. Анонимки там не быстро рассматривают.

— А если прямо из РСХА? На бланке, со служебным штемпелем? И сразу — Мюллеру. Такое мимо не проскочит. Поднимут тревогу. Совещание перенесут.

— А что? Хорошая мысль! Я сейчас должен бежать, а ты напиши текст. Завтра сеанс, Мод скинет в Центр и запросит разрешение. Хорошая идея, Вилли! Отличная! Мод, дорогуша, — крикнул он, — я ухожу.

Из соседней комнаты донесся медленный стук

каблуков, и в проеме двери, как на обложке модного

журнала, возникла Мод. Это была совершенно другая Мод — стройная, элегантная, в черно-желтом платье из парашютного шелка с буфами на плечах, в туфлях из черного кожзаменителя. Тонкую талию стягивал широкий пояс. Темные, с пепельным оттенком волосы были слегка взбиты и стянуты с обеих сторон перламутровыми заколками. Чуть подведенные глаза и подрумяненные светлой помадой губы придавали ей лоск, следов которого прежде в ней не замечалось.

Мод остановилась, припала плечом к дверному косяку, уронив руки, скрестив загорелые ноги, уткнув мысок туфли в пол, и загадочно уставилась в пространство.

Гесслиц и Дальвиг, как по команде, поднялись на ноги. Незажженная сигарета беспомощно повисла на губе Вилли.

— Матерь Божья, вот так номер. Арийская красотка.

— Сногсшибательно.

Казино, как, впрочем, и вся территория отеля «Ритц Палас» с роскошными по меркам военного времени ресторанами, уютным лобби-баром, сигарами, эстрадой и бильярдом, давно стало местом притяжения высокопоставленных чиновников, дипломатов, журналистов, творческой богемы, а также, само собой разумеется, любопытствующих всех мастей и званий — благо, швейцарский нейтралитет давал простор для бурной торговли информацией; к тому же все знали, что отель не прослушивается: в этом чуть ли не вслух заверяла Федеральная военная секретная служба. Всю войну Швейцария занималась тем, что лавировала между военнополитическими блоками. Давая простор службам безопасности Германии, местная тайная полиция закрывала глаза на активность их противников, зарабатывая очки и тут, и там и снимая сливки, где только можно.

Когда Гелариус в дорогом светло-сером костюме с галстуком из плотного сиреневого шелка вошел в

казино «Ритц», жизнь игорного заведения била

ключом: зал был полон, взгляды притягивали фланирующие меж столов красотки в вечерних платьях, небольшой оркестр тихонько наигрывал соул, мешавшийся с постукиванием шариков о колеса рулеток и приглушенными репликами крупье: «Делайте ваши ставки», «Ставки сделаны, господа. Ставок

больше нет».

На входе Гелариус столкнулся с советником из германского посольства, молодым парнем, пьяным

вдрызг, который, завидев его, помахал рукой и с мятой улыбкой на пляшущих губах игриво промурлыкал: «Хайль Гитлер».

Сделав вид, что не заметил идиотской выходки, Гелариус прошел в казино, поигрывая фишками в руке и озираясь. Задержался возле барной стойки, взял бокал красного вина и продолжил прохаживаться по залам, пока за дальним столом не разглядел того, кого искал. Постояв понемногу там и тут, Гелариус замер в ряду зевак, наблюдающих за игрой, прямо за спиной Хартмана.

Крупье раздал всем по одной карте. «Баккара, господа», — произнес дежурным тоном и раздал еще по одной. Пошел прикуп. Дилер предложил вскрыть карты. Все выдохнули. Выиграла девушка, впервые оказавшаяся за карточным столом. Она взвизгнула и схватилась за щеки.

Хартману осточертело сидеть в казино, он не испытывал трепета перед азартными играми. Здесь была назначена встреча со вторым секретарем дипмиссии Великобритании, являвшимся одновременно представителем «Интеллидженс Сервис» в Швейцарии, но тот не пришел — по всей видимости, застрял в Берне, и Хартман, взглянув на часы, посчитал себя свободным отправиться домой.

Он загасил сигарету, поблагодарил соседей, поднялся с места и, повернувшись, зацепил бокал с вином, которое выплеснулось на костюм Гелариуса.

— О, простите великодушно мою неловкость! — воскликнул Хартман.

— Это я виноват, это я виноват, — возразил Гела-риус, пытаясь промокнуть пятно носовым платком. — Стою как истукан. Засмотрелся.

— Идемте, я помогу вам. И не трите так. Нужно присыпать солью как можно скорее. Соль вытянет вино. У меня есть отличный специалист по выведению пятен на одежде. Со мной такое случалось. Он справится, уверяю вас.

Гелариус придерживался того мнения, что чувство вины помогает закрепить первое знакомство. Впрочем, лишь тогда, когда не навязывается насильно, как это произошло при очередной истерике Кушакова-Листовского, возникшей накануне. У капризного ребенка вспышки гнева случаются внезапно и совершенно непредсказуемо. Так и здесь: Гелариус всего-то и заметил, что сильно утомился за последнее время, но флейтист вдруг обиженно надулся.

— Ну, почему, почему все говорят только о себе и никто не думает о других? — ломая пальцы, вскричал он. — Вы знаете, как рискую я? В каком ужасном напряжении мои нервы? Какая опасность угрожает мне каждую минуту? Каждую минуту, Гелариус! Каждую минуту!

— Не преувеличивайте, Листовский, — поморщился Гелариус. Он расслабленно сидел в кресле, полуприкрыв веки, выставив ноги. Могло показаться, что у него в глазах рябит от переполненной вещами и вещицами обстановки вместительной квартиры флейтиста, но дело, конечно, было не в этом: Ге-лариус напряженно ждал развязки с покушением на Гитлера в рейхе.

— Ах, вот как? — Кушаков-Листовский вскочил как ошпаренный. Щеки его дрожали от возмущения. — Вот как? Вы отлично знаете, на что они способны! Слава богу, что я пока не раскрыт, что они мне верят! Но как долго это продлится? А вы!.. А я?.. А?.. Очень удобно прятаться за мою спину!

— Что вы несете? — примирительно уговаривал Гелариус. — Вам решительно ничего не угрожает. Вы находитесь под полной нашей защитой. Один сигнал — и мы здесь. Никто не станет рисковать вашей жизнью. Вы очень, очень ценны для нас.

— Ценны! Ценны! Вы говорите как о каком-то предмете… о собаке или об этом рояле! — Кушаков-Листовский не мог устоять на месте и принялся метаться по комнате. — Конечно, я передал вам практически всю цюрихскую сеть Советов. Даже резидента! Валтари, Фабрициус. Где они? Они у вас! Вы даже перевезли Валтари в Германию. И что же? Что получил я? Жалкие подачки! — Глаза его заблестели горьким отчаянием. — Большевики лишили меня поместья, квартиры на Невском. А что дали мне вы?! Моя ненависть к Советам жаждет отмщения. И я утоляю эту жажду, как умею… Но у меня траты. Траты! Понимаете вы? Я живу уже себе в убыток. Я даже питаюсь по карточкам. Разве так выражается уважение к человеку, столько сделавшему для разгрома сталинского шпионского гнезда — в вашу пользу?

— Чего же вы хотите?

— Для начала погасите остаток моего займа на яхту хотя бы. Только остаток.

— Это большие деньги.

— А как вы хотели? Как вы хотели? Я дважды вызывал этого шведа. Дважды! Меня могли убить! Это не шутки! Мне пришлось ходить на телеграф, два раза отправлять телеграмму, а он не реагировал. Но наверняка следил за мной! И потом, неужели вы думаете, что я ничего не понимаю? «Переговоры по «Локи». Баварец в Цюрихе». Это важный человек, и он вам нужен. Нужен!

— Не отрицаю. Нужен.

— Ну, вот. Я встречался с ним, чтобы вы его опознали, увидели. А если бы что-то пошло не так? Он мог меня убить!

— Исключено, Дмитрий. Мы контролировали каждое его движение.

— Всё бывает. Всё. И потом, надо все-таки понимать, вы имеете дело не с каким-то там уличным филёром без роду и племени, а с представителем старой дворянской фамилии. Мои предки — вы можете их видеть. — Кушаков-Листовский трепетным жестом обвел стену, увешанную старыми портретами родственников. Отметив равнодушие на лице Ге-лариуса, он презрительно бросил: — Вам не понять русской души, русского аристократизма! Да с такой фамилией, как у меня, мне более пристало возглавлять какое-нибудь старинное родовое имение. Такое, чтоб крестьянских душ тыщ на десять, чтоб десятины пахотной земли и охотничьи угодья, чтоб выезд богатый на тройке с бубенцами к ресторану «Яр», да с цыганками, с дрессированными медведями. Вот вы всё жалеете на яхту, на мой дом. А того не понимаете, что, как истинно русский человек, всё это я отдам не какому-нибудь племяннику или тетке в пятом поколении. Всё, всё, что накопил за свою жизнь, я завещаю — Церкви. — Он широко перекрестился на угол, сверху донизу увешанный иконами. — Да-да, Русской православной церкви! Вот так! Мои предки.

— Да хватит уже про своих предков, идиот несчастный! — взорвался Гелариус. — Я ими сыт по горло! И сядьте, сядьте, хватит бегать!

— Конечно, конечно. — Кушаков-Листовский мгновенно очутился в кресле напротив и торопливо пробормотал: — Да ведь и яхта, право слово, одно название — простая лодка с парусом. — В глазах у него пылала внемлющая озабоченность. — Я слушаю, Максимилиан, внимательно вас слушаю.

— Вот и ладно, — успокоенно сказал Гелариус и, нахмурившись, добавил: — Мы поладим с вашим шведом. А вы перестаньте трусить. Когда он появится у вас — а он очень скоро появится, — скажете ему, что ответ из Центра пришел к вам. Приказ — информировать о происходящем и ждать. Скажете: они проверяют.

Разговор шел о Хартмане, который, так и не получив отклика из Центра, в преддверии переговоров с людьми Шелленберга решился вновь встретиться с Листовским, чтобы повторить свою просьбу. Гелари-ус не упустил шанса: за Хартманом установили наблюдение.

И вот теперь, как добрые приятели, они сидели в баре отеля «Ритц», где Хартман (в Цюрихе — шведский юрист Георг Лофгрен) в знак возмещения за нанесенный ущерб угощал Гелариуса коньяком. Оба испытывали друг к другу возрастающую симпатию. Обменялись анекдотами («Голландцы приветствуют друг друга: “Хайль Рембрандт!”, “Хайль Рубенс!” Спрашивают: “Почему не «Хайль Гитлер!»”?» «А у нас, — говорят, — свои великие художники»), посмеялись. («Тогда в Англии следует кричать «Хайль Черчилль!»), выпили («Прозит»), обсудили скачки, особенности управления яхтой в бурю. Гелариус признался, что устал от войны, но не видит выхода из сложившегося положения в Европе.

— Когда-то мы начинали свой путь словами хорошего писателя на устах: «Настоящий немецкий мужчина убивает разбойника прежде, чем тот успевает размахнуться», — грустно говорил Гелариус. — А сегодня, признаться, я затрудняюсь сказать, кто из нас разбойник, а кто жертва. Знаете, в посольстве так думают многие. Но дипломатия, как вы понимаете, — это всего лишь лайковая перчатка на волосатой руке политической власти. Герман Лёнс писал также: «Жизнь означает смерть. Быть — равно погибать». Истины-перевертыши, не находите? С ними можно — как в бой, так и в кабак.

— О, да, вы правы. «Вервольф». Волк-оборотень. Вы помните книгу Лёнса! Я не думал об этом в таком ключе. Нам предстоит многое переосмыслить. Очень многие истины будут сброшены с весов истории. Сегодня это необходимо, как никогда раньше. Знаете, Георг, есть такое финское слово — мюётяхяпея. Оно означает «чувство стыда, испытываемое человеком за дурные поступки других людей». Хоть сам ты ничего плохого и не сделал, но тебе мучительно стыдно, когда смотришь на то, что вытворяют другие. В нашем языке такого слова нет. — Гелариус тяжко вздохнул. — Знаете, Георг, всё чаще это финское слово жжет мое немецкое сердце.

— Конечно, война — это коллективная ответственность. Но солдат все-таки не может нести ответственность за решения генерала, — попытался утешить его Хартман. — Был у меня друг, он любил повторять: что бы ни делалось вокруг, моя задача — сохранить в себе лучшее. Он был отличный парень.

— Был? И где он теперь?

— Он утонул. Подвела навигация. И капитан был ни к черту — смелый дурак.

Расставаясь, они обнялись, пообещав друг другу в ближайшее воскресенье поехать на пикник. По дороге в свой отель Хартман размышлял, насколько случайным было появление рядом с ним этого совестливого немецкого дипломата. А Гелариус до глубокой ночи ворочался в постели: он никак не мог решить, кому будет лучше продать этого русского шведа — американцам или Ватикану?

Мод шла на встречу с радистом. По договоренности ему полагалось быть на привокзальной площади и ждать, когда она появится на противоположной улице. Увидев ее, он должен был одновременно с нею идти вперед по своей стороне до второго поворота налево. Там они встречались, и Мод вела его к только ей известному месту, где находилась рация.

День был белый. Небо затянуло тонким облачным кружевом, в воздухе попахивало озоном, будто перед грозой. Мод задрала голову: погода не предвещала дождя, по крайней мере, в ближайшее время.

Вырвавшись из вагона электрички «С-бан», битком набитого военными, на станции «Рейхсспорт-фельд» (со вчерашнего дня особым декретом на пригородных поездах запрещалось ездить штатским лицам, и Мод опасалась проверок), она направилась к вокзалу Шпандау пешком. Оделась она как серая мышь — в старенькое, свободное в талии платье и перештопанную кофточку; сделанный неделю назад у знакомой парикмахерши перманент убрала под косынку.

В самом начале Зегефельдерштрассе ночная бомбардировка вдребезги разнесла целый квартал жилых зданий. От некоторых остались лишь фасады, которые в любую минуту могли обрушиться. В дымящихся развалинах копошились пожарные, сотрудники Технической аварийной службы с принтом эмблемы Те№ на нарукавных повязках и военнопленные. Посреди улицы зияло несколько обширных воронок, затопленных из лопнувших водопроводных труб. Сильно пахло газом. Из заваленных битым кирпичом подвалов выводили белых от пыли, ошалевших от ужаса людей. Многие были окровавлены. «Вы не видели кошечку, беленькую с рыжими подпалинами?» — взволнованно спрашивала у каждого встречного старуха в обгоревшем зимнем пальто, прихваченном ею, вероятно, когда она собиралась в бомбоубежище. Какая-то женщина с растрепанными волосами сидела на груде обломков, беспомощно озираясь, рот ее был раскрыт в беззвучном крике. Повсюду спасатели накачивали воздух в дыры и щели, полагая, что под обломками еще есть живые. Пожилой, приземистый вахмистр из оцепления, размахивая руками, сорванным голосом кричал охранникам, гнавшим пленных к завалам на другой стороне улицы:

— Куда? Обратно давай! Нету там никого! Здесь, здесь ищите! — и пояснил собравшейся вокруг толпе: — Бомба сквозь пять этажей — прямо в подвал! Душ триста там… Чего искать?

Судя по бессмысленным, хаотичным разрушениям, это был так называемый нецеленаправленный авианалет, когда бомбы сбрасываются наобум — куда попало.

— Что с этой женщиной? — спросил кто-то.

— Ребенок. у нее пропал ребенок.

Глядя на ставшую такой обыденной человеческую трагедию, Мод испытывала одновременно чувство и мучительного сострадания, и глубинного, мстительного торжества.

Коренной ленинградке, выросшей на почве двух культур — русской и германской (дед происходил из обрусевших немцев; отец его был часовщиком, сам он стал архитектором; в доме, наряду с русской речью, всегда звучал немецкий язык), одинаково обожающей стихи Пушкина и фуги Баха, ей в 41-м довелось пережить внезапный налёт «хейнкелей» люфтваффе на Гродно, где она, беременная, гостила у матери мужа, жившей возле дворца Радзивиллов. Бомбы накрыли дворец, превратив его в груду камней, вместе с примыкавшими к нему жилыми кварталами. В поезде, вывозившем людей из пылающего города, у нее случился выкидыш. Тогда она еще не знала, что в тот же день в Польше был убит ее муж, дипкурьер, с которым она прожила всего полгода. Отец ее, служивший хирургом в больнице имени Чуднов-ского, отправил дочь с супругой в Москву, а сам остался в заблокированном Ленинграде. Он сорвался с крыши, когда тушил зажигательные бомбы, сброшенные на больницу.

Мод (Маша Маркова) была шокирована варварством потомков Гёте и Шиллера. Сталинград, Минск, Севастополь, Мурманск — она не простила им ничего. Ее сердце оделось в каменную броню. Всякий раз, когда она видела последствия бомбардировки в Берлине, перед глазами вставала запечатленная в памяти картина: разорванные в клочья тела детей на разбомбленной площади в Гродно.

— Проходите! Не стойте тут! — хрипел вахмистр. — Проходите, не задерживайтесь!

Чтобы выйти к вокзалу в условленное время, пришлось почти что бежать. Мод не успела бы: путь в обход разрушенного квартала был внушительным. Но ей повезло: на параллельной улице она успела запрыгнуть в отходящий автобус и остановку проехала. Вернулась на уцелевший отрезок Зегефельдер-штрассе за семь минут до встречи с радистом, что позволило ей не спешить.

Вот и Шпандау. Спокойной, ровной походкой Мод приближалась к суетливой толпе, рассыпанной по привокзальной площади. Простая, немного усталая женщина, идущая по своим делам, погруженная в свои мысли, не замечающая никого вокруг. Краем глаза Мод посматривала влево, стараясь не только увидеть радиста, но также угадать, почувствовать, насколько органично выглядит поведение окружающих.

Наконец она заметила в толпе знакомую белобрысую голову. Лемке стоял на месте, неподвижно, даже, показалось Мод, как-то остолбенело. Это ей не понравилось, и пока он не увидел ее, она на ходу присматривалась к тем, кто находился вокруг. Секунда-другая, и взгляды их встретились. Лемке нелепо дернулся, губы его зашевелились, он зачем-то попытался улыбнуться, схватился за подбородок.

В ту же минуту Мод уловила какое-то «нелогично» поспешное движение сбоку от него, несколько «выпадающее» из естественного колебания привокзальной толпы. Походка ее, выражение лица нисколько не изменились даже тогда, когда она увидела выступивших из переулка и идущих ей навстречу двоих мужчин в одинаковых шляпах. Мод быстро обернулась — позади на приличном удалении за ней шагала еще одна пара не сильно отличавшихся друг от друга спутников. Она ощутила пульсирующий ток крови в висках, сердце билось ровно, но ей показалось, будто удары его слышны отовсюду. С площади кто-то направился в ее сторону, требовательным жестом останавливая машины.

Впереди был модный магазин, торгующий женским платьем. Дверь с тихим звоном открылась, в ней возникла дама с бумажным свертком, замешкавшаяся на пороге. Недолго думая, Мод грубо отпихнула ее и бросилась внутрь.

— Где запасной выход? — крикнула она оцепеневшей продавщице.

Девушка указала на боковую штору. Мод откинула ее, вбежала в примерочную и с грохотом распахнула дверь, ведущую в лабиринт внутренних дворов.

Через несколько секунд в магазин ворвались гестаповцы. Один из них схватил продавщицу за локоть:

— Где она?!

— Выбежала туда!

Двое кинулись во двор. Двое других принялись обыскивать магазин.

Снаружи завыли сирены воздушной тревоги. Это был дневной налет американской авиации, частенько дополнявший ночные вылазки англичан. Гестаповец оглядел крохотную примерочную, уставленную зеркалами с таким расчетом, чтобы визуально расширить пространство: отражение множилось во все стороны до бесконечности. Сунулся в кладовку, на склад, в туалет… Искать было негде.

Продавщица замерла в стороне, вжавшись в прилавок, и растерянно наблюдала за действиями сыщиков, как вдруг взгляд ее упал на узкую щель, образованную между зеркалами. Она открыла рот, но не издала ни звука. Из темноты на нее смотрели ледяные глаза Мод и черное дуло пистолета.

— Поди ж ты к дьяволу! Сбежала, сука! — выругался гестаповец, утирая шляпой пот с лица. — Теперь Шольц башку нам в задницу запихнет.

«Либерейторы» появились в небе настолько внезапно, что никто не успел даже помыслить о бомбоубежище; первые удары орудий ПВО совпали с разрывами тяжелых фугасных бомб. Снаружи началась паника.

— Сэр, фельдмаршал Смэтс и генерал-майор Мензис уже восемнадцать минут ожидают вас в приемной, — сухо доложил похожий на дога камердинер, затем достал из кармана жилета часы, взглянул на них и добавил: — Прошу простить: девятнадцать минут.

Черчилль опустил свежий выпуск «Дейли мир-рор» и вопросительно посмотрел на него. Он лежал в постели, усыпанный пеплом от торчащей в углу рта догорающей сигары, в съехавших на кончик носа, маленьких, круглых очках для чтения, не вполне пришедший в себя ото сна.

— Ах, да, я же просил их зайти поутру, — вспомнил он. — Ну, хорошо…

Он, кряхтя, сел, сунул ногу в шлепанец, второй ногой принялся искать другой, не нашел, да так и остался в одном.

— Ваш перфекционизм, Джозеф, проистекает от несварения желудка. Попробуйте перед сном пить соду, — пробурчал он недовольно.

Камердинер подошел к окну и откинул портьеру. В окно заглянуло серое, дождливое утро. Черчилль поморщился:

— Дайте халат. И налейте шерри. Пора уже размять мысли в голове.

Получив стакан, он взял из хьюмидора на прикроватной тумбочке сигару, увлажнил ее кончик в вине, специальной палочкой проткнул и продул с противоположного конца. Затем поднялся. Камердинер помог ему надеть вишневого цвета халат поверх пижамы. Черчилль вынул изо рта окурок и раскурил новую сигару от предусмотрительно зажженной Джозефом спички.

— Отдайте садовнику, — сказал он, протягивая камердинеру жеваный окурок. — Это настоящая «La Aroma de Cuba». Пригодится для удобрения чайных роз.

Садовник и в самом деле брал остатки сигар Черчилля. Табаком из них он набивал свою трубку.

Как был, в одном шлепанце и домашнем халате, Черчилль проследовал в комнату приемов, где мирно беседовали его старый друг Ян Смэтс и шеф «Ин-теллидженс Сервис» (Ми-6) Стюарт Мензис. При его появлении оба встали, но поздоровались просто, без воинского приветствия. Черчилль уселся в кресло, закинул ногу на ногу. На столе, отделявшем его от посетителей, появились тосты, масло, кофе, серебряная пепельница в виде пагоды, графин с виски.

— Я ознакомился с вашим докладом, Мензис, — после продолжительного молчания сказал Черчилль. — Вы правы. Я уже говорил об этом с Рузвельтом и буду говорить еще. В наших интересах думать на несколько шагов вперед. Скажу больше: нам нужно думать на несколько десятилетий вперед. Только тогда мы избежим ошибок в настоящем. Свою задачу премьер-министра и министра обороны я вижу в том, чтобы разобраться в приоритетах. Поэтому я рассчитываю на вас. Дипломатия — слишком тонкая ткань для наших американских друзей. Они в ней путаются или делают вид, что не понимают, о чем мы с ними говорим. Именно по этой причине я не стал отрывать от дел мистера Идена. Будете виски?

— О, нет, нет, что вы? — замотал головой Мензис. Его уважение к премьер-министру было огромным, но в настоящий момент он никак не мог отвлечься от подрагивающей на весу голой ступни. Виски в такую рань были подвластны только великому человеку, каковым Мензис себя не считал.

— А ты, Ян? — обратился Черчилль к Смэтсу.

— Прости, но нет, — твердо ответил тот. — Лучше кофе. Слишком много работы.

— Ну, хорошо. В таком случае я тоже ограничусь шерри. Так вот, о чем то бишь я? Ах, да, приоритеты. — Черчилль глубоко затянулся сигарой, чтобы собраться с мыслями. — Давайте посмотрим на происходящее в ракурсе перспективы. Мы бьемся во Франции, мы бьемся в Италии. Когда я говорю «мы», то имею в виду британских солдат, поскольку их судьба должна волновать меня в первую очередь, хотя и с американцами, и с канадцами у нас одно дело. Во Франции мне все более-менее понятно. А вот в Италии. мы недооцениваем этот маршрут и оттого преступно топчемся на месте. То, в чем наши союзники почему-то не видят приоритета, для нас, для Англии, как, впрочем, и для всей Европы, является жизненно важным вопросом. Я имею в виду более широкое наступление со средиземноморского театра на оккупированные немцами земли. Почему генерал Александер до сих пор не осуществил прорыв в долину По — через Триест и Люблянский проход, чтобы, опередив красных, как можно скорее войти в Югославию? Так мы дождемся, что и Вену освободят русские. А между тем Советы не сегодня-завтра возьмут Прибалтику. — Его нога описала в воздухе полукруг и ткнулась в пол; Черчилль уперся локтями в колени; палец, удерживающий сигару, слегка дрожал. — К чему это я вам говорю? А к тому, что быстрое продвижение советских войск на запад будет иметь политические последствия, в первую очередь в Польше и на Балканах. Я был противником высадки в Нормандии. Я не желал сухопутной операции. Как бы цинично это ни звучало, но каждая сотня жизней красноармейцев сохраняла жизнь одного британского солдата. И меня это устраивало, потому что самая главная цель — сберечь свой народ, оградив его от большевизма непреодолимой стеной. У Франклина с дядей Джо, судя по всему, медовый месяц. Военная бухгалтерия превалирует над здравым смыслом. Почему, кроме меня, никто не думает о том, что сделает Сталин с трофейными странами, в которые мы позволим ему войти, черт побери?! — громогласно рявкнул он, обрушив груду пепла на ковер.

Повисло тяжелое молчание. Смэтс, как никто другой, понимал чувства своего друга. Давняя Галлиполийская катастрофа, в которой, безусловно, повинен был первый лорд Адмиралтейства Уинстон Черчилль и которая стоила Великобритании ста двадцати тысяч душ, породила в нем болезненное отношение к любым, даже самым небольшим, потерям англичан. Если бы ему было предложено сжечь немецкие города вместе с жителями в обмен на сохранность пары британских деревень, он, вероятно, подумав, взял бы такой грех на душу.

— Несомненно, Уинстон, — прервал молчание Смэтс, — твои прогнозы внушают тревогу. Если мы не встряхнемся, Сталин насадит коммунизм по всему континенту. Но Александер, как ты понимаешь, несмотря на свое высокое положение, вынужден считаться с мнением Эйзенхауэра, американских советников, даже Кларка. А оно уже не во всем совпадает с нашим, причем чем дальше, тем меньше. Посмотрим правде в глаза: наши друзья начали вести свою игру. В каком-то смысле доклад мистера Мензиса отражает это положение.

— Да что доклад, об этом пишет уже «Дейли мир-рор», — фыркнул Черчилль. — Выигрывая у Гитлера, мы проигрываем американцам. Повторяю: все заняты войной, и никто не думает о политике. Поэтому я прошу вас, Мензис, взбодрить вашу резидентуру в США. Отныне нас интересует не только политическая разведка. Больше не следует рассчитывать на благосклонность янки. Всё, что творится в Лос-Аламосе, должно тщательно анализироваться в режиме полной секретности, в том числе и, увы, в первую очередь по отношению к нашим союзникам. Есть такая возможность?

Как только прозвучал вопрос премьер-министра, в лице Мензиса, обычно безэмоционально-отре-шенном, похожем больше на лицо клерка из статистического управления, чем руководителя мощнейшей разведслужбы мира, проступило выражение жесткой, холодной сосредоточенности. Он поставил чашку с кофе на стол, сплел пальцы и, закатив глаза, уверенно заговорил:

— Безусловно. В манхэттенских лабораториях работает много наших ученых, кто-то закрепился среди технического персонала. Периодически кое-что удается получать. Как правило, это разрозненные данные, мы передаем их в Институт физики. Выводы отражаются в сводках, с которыми у вас есть возможность ознакомиться.

— Звучит не слишком оптимистично.

— Американцы засекретили каждый шаг, ввели жесткую ответственность, вплоть до электрического стула. Это касается всех, в том числе и британцев.

— В том числе и британцев, — с мрачной задумчивостью повторил Черчилль. — Всё, что связано с урановой бомбой: люди, мощности, наработки — всё переехало в Лос-Аламос. А ведь исследования начинались на британской земле. И теперь нам пытаются ограничить доступ к информации, на которую мы имеем право. Иной раз складывается впечатление, что Рузвельт если и поделится урановыми тайнами, то скорее с русскими, чем с нами. У вас там парой строк что-то по Швейцарии.

— Да, сэр, судя по всему, кое-кто из высокопоставленных чинов СС, причастных к реализации урановой программы, ищет возможность выйти на контакт с западными союзниками. На кону урановая бомба рейха и судьба немецких физиков после капитуляции. По некоторым данным, представители Даллеса в Швейцарии проявляют к этому интерес. Переговоры уже ведутся, судя по поступающим донесениям, со шведами, которые, вероятно, готовы выступить посредниками.

— А заодно получить доступ к информации.

— Очевидно.

— Этого следовало ожидать. Насколько надежен источник?

— Источников несколько, — слегка запнувшись, ответил Мензис. — В Швейцарии, в Цюрихе, — вам, несомненно, я могу сказать — это Франс Хартман, наш старый, проверенный агент, бывший управляющий берлинского отеля «Адлерхоф». Если помните, в прошлом году у него был уже диалог с Шелленбер-гом на эту тему. Я вам докладывал. Также переговорный процесс пытается наладить личный врач Гиммлера Феликс Керстен. И тоже через шведов.

— Мое мнение, Уинстон, если тебе интересно, — вмешался Смэтс. — Нам не следует игнорировать контакты, связанные с урановым оружием, дабы однажды не очутиться на обочине. После покушения на Гитлера единственная реальная сила в Германии — СС, как ни противно это признать. Больше там говорить не с кем. Вермахт деморализован, оппозиция, абвер разгромлены, внутренний террор становится только крепче. Если мы будем с гордым видом стоять в стороне, американцы тихо снимут пенки, и тогда голос Британии заметно осипнет. Бомба, Уильям, бомба. Как видишь, в этом направлении работают все, даже шведы. Надо снять белые перчатки и засучить рукава. Надо идти на переговоры, если они принесут нам ключ к урановому оружию.

— Перестань! Ты предлагаешь мне вырядиться чертом, чтобы понравиться дьяволу. Нет, ни при каких обстоятельствах я не желаю договариваться с Гиммлером. Никаких переговоров не будет! Запомните это, Мензис.

Широкой пятерней Черчилль пригладил свои редкие, желтовато-седые волосы, загасил сигару, нажал кнопку в подлокотнике кресла и поднялся. Вошел камердинер.

— Пожалуй, настало время переодеться, — хмуро произнес Черчилль, запахнув халат.

— Какой костюм выберете, сэр? — спросил Джозеф.

— Морской, — подумав, решил Черчилль. — Подождите меня, — бросил он и удалился, чуть ли не с вызовом шлепая голой ступней по паркету.

Оставшись один на один, Смэтс ободряюще потряс за плечо Мензиса, который искренне не понимал щепетильности премьер-министра в таком исключительно важном вопросе, тем более что методы работы СИС не составляли для него тайны: вплоть до начала войны «Интеллидженс Сервис» вовсю сотрудничала с гестапо в рамках обмена информацией о коммунистах — и ничего.

— Надеюсь, он услышал, — вполголоса сказал Смэтс. — Но и его можно понять. Все меньше желающих считаться с его мнением. Даже наши военные смотрят в рот американцам, а Уилли всего лишь вежливо выслушивают. Он хотел Средиземноморье считать приоритетным — Средиземноморье, Грецию, Италию, но Рузвельт встал на сторону Сталина. Он до последнего противился «Оверлорду» — его отодвинули, как назойливого мальчишку. Монтгомери попросту проигнорировал его, и высадка состоялась. Если так пойдет дальше, Уильяма ждет хорошая охота в Чарт-велле, водопад почестей и — воспоминания.

Тем временем, стоя перед зеркалом, Черчилль расправлял бабочку под своим морским кителем. Внезапно он замер — на него смотрел в общем-то старый, одутловатый человек с нездорового цвета лицом в паутине выступивших кровеносных сосудов. В какой-то миг зеркало точно пропало, он вдруг не узнал себя. Черчилль неуверенно провел пальцами по щеке. В голове всплыло: «Humana non sunt turpia» — да-да, не так-то просто сбить его с ног.

— Ветер и волны всегда на стороне более умелого мореплавателя. Знаешь, кто это сказал, Джозеф? — спросил он.

— Вероятно, Шекспир, сэр? — предположил камердинер, привыкший к постоянному цитированию великого драматурга.

— Нет. — Черчилль надел на голову фуражку. — Но мог бы.

От резиденции премьер-министра на Даунинг-стрит, где он, несмотря на опасность вражеских бомбардировок, предпочитал оставаться на ночь, до построенного глубоко под землей, разветвленного бункера Ситуационного центра, в котором круглосуточно трудились Кабинет министров и начальники армейских штабов, рукой подать, но Черчилль любил совершать переход от Даунинг-стрит до Грейт-Джордж прогулочным шагом, растягивая удовольствие побыть на свежем воздухе. Опираясь на трость, он с важным видом шествовал впереди, тогда как Смэтс и Мензис держались чуть сзади, что смотрелось немного комично, ибо тот и другой были на голову выше премьера и в два раза уже в талии. Всю дорогу Черчилль сквозь зубы ругал ненастную погоду: «Стоит посмотреть на небо — сразу насморк. В мундире бобби заметен оттенок лондонского дождя. Обычный зонт делает из британца философа».

Уже приближаясь ко входу в Центр, он вернулся к прерванному разговору:

— Хочу еще раз подчеркнуть, друзья мои: я категорически против любых переговоров с СС. Я никогда не видел Гиммлера, и если и хотел бы его увидеть, то только болтающимся на виселице, желательно в Тауэре. Но я хочу знать, о чем договариваются с этим сукиным сыном наши друзья. Только здесь я вижу железное основание к тому, чтобы мистер Мензис не сворачивал паруса. Вы меня слышите, Мензис?

— Конечно, сэр, — отозвался тот. — Я весь внимание.

— Если для достижения поставленной цели вам понадобится встретиться с кем-то из людей того же Шелленберга, то я возражать не буду. Разумеется, при условии сохранения полной конфиденциальности. Помните: задача «Интеллид-женс Сервис» — контролировать активность и информированность УСС в вопросе уранового вооружения — в том числе и в Швейцарии. Вот в этом направлении и ройте.

Смэтс с трудом сдержал торжествующую улыбку, а Мензис машинально приложил раскрытую ладонь к котелку. Когда они спустились в бункер, Черчиллю на входе передали последнюю сводку.

— Ну вот, чего, собственно, и следовало ожидать: русские взяли Бухарест! — заглянув в бумагу, воскликнул он и решительным шагом двинулся к замаскированной под личную уборную комнате, в которой размещался пункт прямой связи с президентом Рузвельтом.

Расхожая мысль, что случайность — лишь разновидность закономерности, как всякий парадокс, тонизирует живость ума, но не всегда применима к практической стороне бытия, ибо можно продумать каждый шаг, просчитать и согласовать все вероятные и даже невероятные обстоятельства, способные повлиять на ожидаемый результат, — и в какое-то мгновение всё смешает непредсказуемый случай. Разумеется, бывает он и счастливым, но на войне — во всех ее проявлениях — чаще всего добра от него не ждут.

Даже зная о предстоящем покушении на Гитлера, Гесслиц не мог представить размаха обрушившихся на Германию репрессий и уж тем более его последствий для себя.

Однако все пошло как раз так, как быть не должно, казалось, ни при каких обстоятельствах. К началу сентября Молох отмщения только вошел во вкус — уже подорвал себя ручной гранатой, избегая ареста, генерал-майор фон Тресков, отравился цианистым калием генерал-фельдмаршал фон Клюге, повешены в Плетцензее командующий оккупационными войсками во Франции Штюльпнагель, начальник полиции Берлина фон Хелльдорф, генерал-полковник Гепнер, приговорены к смертной казни генерал-фельдмаршал Вицлебен, генерал Фельгибель, военный комендант Берлина фон Хазе, арестованы десятки, сотни виновных и невиновных, в том числе их близкие родственники; детей, даже грудных, отдали либо в приют, либо в приемные семьи.

Гитлер запретил казнить мятежников как гражданских лиц на гильотине и расстреливать как военных: им предназначалась исключительно виселица. Чтобы казнь выглядела более устрашающе, специалисты тюрьмы Плетцензее предложили вешать осужденных на струнах от рояля, которые прикреплялись на потолке к крюку для подвешивания мясных туш. Так мучения могли тянуться до получаса, в то время как обычная петля или ломала шею, или удушала за несколько секунд. На всякий случай, чтобы агония не прервалась раньше времени, осужденным кололи сердечные стимуляторы. Конвульсии в металлической петле снимались на кинопленку при освещении софитов, как будто на подмостках уличного балагана разворачивалось жуткое представление. Пострадавший от взрыва в «Вольфшанце» группенфюрер Фегеляйн, муж младшей сестры Евы Браун, показал Гитлеру фотографии казни. Тот поморщился и вернул их ему со словами: «Мне неприятно на это смотреть. Но что делать? Возмездие должно быть суровым».

Когда дым от провального покушения Штауф-фенберга рассеялся, настало горячее время демонстрации бескомпромиссной верности фюреру. Вместо того чтобы затаиться, Небе ринулся в атаку, полагая, что, будучи на виду, он меньше рискует оказаться в прицеле внимания следователей гестапо. В первый же день он выдал ордер на арест нескольких малозначимых сотрудников своего ведомства, о которых ходили слухи в сочувствии заговорщикам. Кроме того, ему пришлось принять участие в задержании начальника полиции Берлина графа фон Хелльдорфа. Для Небе этот человек представлял серьезную опасность. Ветеран национал-социалистического движения, организатор еврейских погромов еще во времена Веймарской республики, балагур, повеса, карточный игрок, промотавший отцовское поместье Вольмир-штедт и вернувший себе состояние через вымогательство денег за спасение у богатых евреев, которых сам же и преследовал, не брезговавший присваивать предметы роскоши после того, как носители желтой звезды отправлялись в лагерь, обергруппенфюрер Хелльдорф связался с заговорщиками скуки ради — его привлекали таинственность, авантюризм и звонкие титулы участников. Фон Хелльдорф мог знать об обещании Небе распустить криминальную полицию, дабы она не воспрепятствовала перевороту, которое тот дал и не выполнил.

На четвертые сутки после покушения, ближе к ночи, в дверь секретной квартиры Небе на Эреп-штрассе, куда он втайне ото всех и в первую очередь от своей изнывавшей от ревности многолетней любовницы, инспектора крипо Найди Гоббин, таскал женщин всякого сословия и званий, раздался тихий, но настойчивый стук. Как раз в эту минуту шеф кри-по, чтобы хоть немного расслабиться, лихорадочно раздевал жену своего соседа по дому — молодую, дородную, как лимузинская корова, волоокую учетчицу со склада военной амуниции, которая томно сопротивлялась, задыхалась и призывно твердила: «Зачем это? ну, зачем это? ну, зачем это?»

Вцепившись в неподдающиеся застежки бюст-галтера, Небе пригнулся, как от подзатыльника, и замер в скрюченной позе. Кровь отхлынула с лица.

— Что такое? Кто это? — с изумленным испугом прошептал он.

На цыпочках, стараясь ничего не задеть, чтобы не произвести шума, в трусах и кителе, он подлетел к двери и встал перед ней, прислушиваясь. Стук повторился. На дверную ручку с кончика носа Небе шлепнулась жирная капля пота. Ему показалось, что звук ее падения был слышен даже снаружи. Раскрытой рукой он смахнул струящийся пот с лица. Приложил ладонь к груди, ощутив, как бешено колотится под ней сердце. Осторожно вынул из висевшей на вешалке кобуры вальтер. После небольшой паузы за дверью послышался отдающий гулким эхом голос Мюллера:

— Артур, не валяй дурака. Открывай. Я один.

Лицо Небе вытянулось. Никто, кроме пары доверенных лиц, не знал этого адреса. Мюллера здесь никогда не бывало. Неуверенным движением Небе повернул в замке ключ. Одетый в неброский костюм, в фетровой шляпе с шелковым кантом, похожий на страхового агента, перед ним стоял шеф гестапо — действительно один.

— Боже мой, Генрих, как ты меня нашел? — выдавил из себя Небе.

— Это было несложно. — Мюллер удивленно посмотрел на него и прошел внутрь. — У тебя бравый вид, — заметил он. — С таким, пожалуй, не повоюешь. Убери оружие, а то наделаешь шума.

Пока Небе натягивал брюки, Мюллер сунулся в спальню, где на кровати, прижав одеяло к подбородку, сидела насмерть перепуганная учетчица.

— Пошла отсюда. Быстро, — приказал он, задев ее леденящим взглядом своих тяжелых, немигающих глаз, затем прошел в кабинет и уселся в кресло, заложив ногу на ногу. Девица выскочила вон, не успев до конца одеться. Небе очумело посмотрел ей вслед и нерешительно направился в кабинет.

— Что-то случилось? — осторожно поинтересовался он.

— А покушения на Гитлера тебе уже мало? — язвительно отреагировал Мюллер. Ему претила театральщина (поэтому он всегда тяготился партийными сборищами): дабы избежать лишнего пафоса, он, перегнувшись через подлокотник, дотянулся до бутылки с водкой, плеснул в стакан изрядную порцию и проглотил ее одним глотком. Закурил.

Все это время Небе, поеживаясь, сидел на краю стола и ждал развязки: внезапный визит такого гостя не обещал ничего хорошего. Наконец Мюллер снял шляпу и повесил ее на свое колено.

— Мы с тобой сыщики, Артур. Грубо говоря, полицейские ищейки. Наше дело — вынюхивать, хватать, рвать. Иного от нас не требуется, — начал он, помолчал, словно вникая в содержание сказанного, затем продолжил: — Не все ли равно, какая фуражка на голове у тех, кто отдает команды? Мы ловили коммунистов, социалистов, пидорасов, наркоманов, убийц. Сменится кокарда, и мы станем ловить нацистов, фашистов, пидорасов, наркоманов, убийц. Велика ли разница? Если тебе платят деньги и дают полномочия, нет смысла забивать голову вопросами морали. Для этого существуют лидеры нации, светлые люди, у них договор с дьяволом покрывает все издержки. Единственное, о чем стоит подумать, — это личная безопасность. Потому что, когда в политике что-то не клеится, нет лучшего выхода, чем спустить собак на полицейских.

— Я тебя не понимаю, Генрих. — Небе, стараясь скрыть волнение, тоже налил себе водки и выпил. Неуверенно поинтересовался: — Что-то сказал Хелльдорф?

— Пока нет. Но обязательно скажет. Ты чего-то опасаешься?

— Нет, конечно. Чего мне опасаться?

— Действительно, чего? Хелльдорф дурак. Своими долгами загнал себя в угол. Думал списать их, примазавшись к заговору. Пока надувает щеки, пижон. К нему не применяли методов устрашения. Но не сегодня-завтра... Хочешь допросить?

— Н-нет... Твои ребята справятся лучше.

Мюллер глубоко затянулся. Выдержал длинную паузу, с любопытством рассматривая старого приятеля, который никак не мог принять непринужденную позу под его угнетающе-пристальным взглядом. Потом он сказал:

— Всё, Артур, всё, эта затянувшаяся эпопея окончилась практически фарсом. Такая долгая мышиная возня, и — voila! — Гитлер контужен! Триумфальный марш! — Он хмыкнул, склонил свою крупную, тяжелую голову и мрачно произнес: — Война просрана. Теперь уж наверняка. Вопрос один: как больно нас будут резать. Вот что выходит, когда ефрейторы начинают таскать за бороды генералов. И что самое досадное: они-то уцелеют, вывернутся, а резать будут нас, простых исполнителей безумных приказов, от которых нам и самим тошно. Тухлыми помидорами всегда забрасывают артистов, а импресарио подсчитывают барыши.

Заметив, как Небе настороженно огляделся, Мюллер успокоил:

— Не волнуйся. У стен, конечно, есть уши. Но эти уши — мои. Где у тебя пепельница?

Небе торопливо передал пепельницу Мюллеру и нерешительно возразил:

— Вообще-то криминальная полиция везде занимается уголовщиной.

Мюллер саркастически улыбнулся:

— Это ты Сталину объясни. А заодно сохрани копию приказа рейхсфюрера о твоем назначении руководителем айнзатцгруппы «В», чтобы не подумали, будто ты добровольно отправился в Белоруссию убивать евреев и комиссаров. Не хочется вспоминать? Я тебя понимаю. Но не это сейчас важно.

— А что? Что сейчас важно? — вскинулся Небе.

— Не угодить под гусеницы танка, в котором сидят психопаты.

— Конечно. да. Но нам с тобой нечего опасаться.

— М-да, не ценят у нас умных людей. Да их и нигде не ценят. Оно же как: есть у тебя von или zu перед фамилией — и довольно. А что под фуражкой? Что? Гитлер? Идея? Верность? Тупость?.. Дрянная у тебя водка. Пей русскую. На худой конец, польскую. Хотя от нее изжога. Русская лучше. — Мюллер поставил стакан на стол и еле слышно спросил: — Скажи мне, Артур, зачем?

— Что?

— Зачем тебе это? Захотелось новых впечатлений? Бабы, власть, президент Интерпола. Чего тебе не хватало? — спросил он почти ласково. И внезапно заорал: — Что, черт возьми, ты устроил, Артур?!

Небе съежился в своем углу. Он всё понял.

— Я рассчитывал на тебя, а ты снюхался с идиотами Остера! Что они тебе обещали — место Гиммлера? Или мое? Бутерброд с английским джемом? Кругосветное путешествие? Ночь с Ритой Хейворт?! Ведь мы друзья, но ты ничего не сказал мне. Ни слова!

— Прости, Генрих, прости. Я запутался. Я просто хотел обезопасить себя. нас.

Мюллер снял шляпу с колена, выправил тулью и поднялся, намереваясь уходить.

— Многие считают, — спокойным голосом произнес он, — что тот, кто не способен на жестокость, гораздо благороднее того, кто способен. Но это не так. Если ты не способен на жестокость, то рано или поздно станешь жертвой того, кто способен. Я придерживаюсь такой точки зрения. — Он прикусил свою исчезающе тонкую губу и похлопал широкой, как лопата, ладонью Небе по щеке. — Хансен, — сказал он, — тебя помянул Георг Хансен из абвера, когда ему сломали челюсть. Так что — всё. День. Может быть, два. У тебя немного времени. Беги, Артур. Спрячься где-нибудь. Или придумай что-нибудь позабористей, чтобы убедительно исчезнуть.

После этих слов Мюллер надел шляпу и направился к выходу, в дверях обернулся:

— Я тут много наговорил лишнего, так что постарайся не угодить мне в лапы.

На другой день в квартире на Эрепштрассе прогремел взрыв. Как впоследствии показала экспертиза, взорвалась ручная граната М-39, в просторечии именуемая «яйцо». В квартире был обнаружен труп сухопарого мужчины в форме группенфюрера СС с кровавым месивом вместо лица. В нагрудном кармане лежали документы на имя Артура Небе. Одновременно в кабинете шефа крипо была найдена невнятная записка: «Ухожу из жизни добровольно. Устал. Нет сил переносить напряжение последних лет. Хайль Гитлер. Небе». Криминалистам понадобились сутки, чтобы установить: взрыв гранаты в той точке, где он был зафиксирован, не мог нанести столь значительных увечий лицу погибшего; более того, ранения лицевой части скорее всего произошли дня на три ранее. Небе был объявлен в розыск, исключен из НСДАП и СС, разжалован в рядовые, за его поимку было объявлено вознаграждение 50 тысяч рейхсмарок. Гитлер потребовал у Мюллера лично найти изменника и содрать с него кожу.

Все это время Гесслиц старался не высовываться, погрузившись в рутинную работу. То, что людей Небе еще не просеяли сквозь сито подозрений, говорило скорее о нехватке ресурсов, чем о равнодушии со стороны гестапо. Однако, казнив Хелльдорфа и изобличив Небе, в гестапо и впрямь поостыли к коллегам из криминальной полиции. На всякий случай Гесслиц предупредил Дальвига о сложившейся в РСХА ситуации, и в какой-то момент они даже слегка успокоились.

Гром грянул внезапно и как-то вызывающе глупо. То ли совсем уже потеряв голову и чувство реальности, то ли будучи беспробудно пьяным, на служебный номер Гесслица позвонил неизвестно где скрывающийся Небе и, когда тот снял трубку, попросил позвать к телефону Найди Гоббин. Гесслиц, узнавший голос своего шефа, коротко ответил, что фрау Гоббин работает в другом здании, и повесил трубку. Спустя сорок пять минут к нему в кабинет в сопровождении двух конвоиров явился гауптштурмфюрер — прямо с Принц-Альбрехтштрассе. Пока автозак вез его в Плетцензее, Гесслиц тщательно обдумывал свое положение. Несомненно, арест был спровоцирован идиотским звонком Небе. Вряд ли у них есть на него что-то еще, иначе он бы давно сидел в камере. Однако теперь, когда в связи с Небе он попал в поле зрения гестапо, следователи могут им крепко заняться: Гесслиц хорошо знал, как работает их нюх.

Долговязый следователь в звании криминалько-миссара, страдающий одновременно от простуды и жары в непроветриваемом кабинете без окон, засыпающим голосом более часа выспрашивал Гесслица: почему Небе позвонил именно ему? где он может прятаться? кто входит в круг его друзей? почему он позвонил именно ему? что связывает его с Небе? какие задания Небе он выполнял? зачем Небе квартира на Эрепштрассе? почему он позвонил именно ему?.. На столе криминалькомиссара Гесслиц заметил пухлое досье, в которое тот то и дело заглядывал. Это было его досье, Гесслиц удивился, как быстро его доставили в Плетцензее.

Для стимулирования искренности у допрашиваемого к стене примыкал столик на колесиках, едва прикрытый полотенцем, из-под которого высовывались хромированные части щипцов, плоскогубцев, скальпелей, молоточков, шприцев, как в ординаторской медицинского учреждения.

Следователь чихнул, высморкался и с тихим, изнуренным стоном втянул воздух.

— Рекомендую вам, коллега, прекратить запираться, — продолжил он, вытирая слезы на глазах. — Мне доложили, что вы были очень близки с изменником Небе. Он вас выделял. Вы входили в близкий, как говорится, круг и не могли не замечать его настроений. Может быть, он и вас втянул в свои делишки с заговорщиками?

— Послушайте, я такой же, как вы, следователь, у которого есть начальник. Начальнику, как вы понимаете, следует подчиняться, выполнять все его поручения.

— А вас не настораживали какие-либо из его поручений? Вы слышали имена Гизевиус, Бек, Остер?

— Имена я, конечно, слышал, как, думаю, и вы. Но поручений, связанных с ними, от Небе мне никогда не поступало. Я занимался делами исключительно криминального свойства: убийства, кражи, разбой, спекуляция. Вероятнее всего, Небе позвонил мне по ошибке. Он наизусть помнит все телефонные номера нашего ведомства, мог и перепутать. Допросите фрау Гоббин.

— Уже допросили. — Криминалькомиссар поднял на него осоловевшие от простуды глаза. — Небе соблазнил ее. Так сказать, воспользовался своим служебным положением. А вы не знали?

— Знал, — признался Гесслиц. — Но кто там разберет: соблазнил — не соблазнил?

— Это правда, — вздохнув, согласился следователь. — Но у фрау Гоббин кристально чистая биография. Национал-социализм у нее в крови. Ее отец, доктор Гоббин, был рядом с фюрером во время Национальной революции в Мюнхене. Дочь унаследовала его лучшие качества.

— Возможно. Я мало ее знаю.

Следователь сделал какую-то пометку в своих бумагах, затем, лизнув палец, перевернул несколько страниц в досье Гесслица, положил закладку в нужном месте и, крепко высморкавшись, в своей унылой, задыхающейся манере произнес:

— Да, про вас она говорит то же самое. Но оставим фрау Гоббин в покое. Тем более что она уже приступила к своим обязанностям, вопросов к ней больше нет пока. Давайте вернемся к вам. Вот что смущает, коллега, вот что мешает подписать ваш пропуск на выход. — Он нацепил очки и погрузился в чтение. — Вот смотрите, — произнес он, ткнув пальцем в бумаги, — «Адлерхоф». — Последовала напряженная пауза. — Внимание мое привлек странный эпизод годичной давности. Помните? Вы невольно, как сказано в отчете, вмешались в операцию по задержанию особо опасного преступника возле отеля «Ад-лерхоф», в результате чего он сумел скрыться, а вы с пулевыми ранениями оказались в «Шарите». Я ничего не перепутал?

«Всё. Похоже, провал, — подумал Гесслиц. — Теперь не слезут. Если останусь здесь, они выпотрошат меня, как кабана на охоте».

— Ничего. Но вы не упомянули одну деталь, — ответил он. — Я не вмешивался в операцию по задержанию вашего преступника. У нас была своя операция — как раз в это время и именно в этом месте готовилось ограбление ювелирного магазина, расположенного в «Адлерхофе». Я заранее известил об этом начальство и разместил своих людей в конце улицы. Они всё видели и подтвердили. Кто бы мог подумать, что гестапо приедет на автомобилях без опознавательных знаков и даже без полицейской сирены?

— Всё так, коллега, всё так. — Измученное болезнью лицо следователя стало еще более кислым. — Но из «Шарите» вас вызволил Небе. Лично. Используя свой генеральский статус и не считаясь с доводами следствия. И вот это, именно это наводит на очень нехорошие подозрения. — Он опять схватился за платок и с треском высморкался. — Предлагаю начать наш разговор с этого места, если не возражаете.

Сидевший на металлическом табурете Гесслиц выпрямился, сочувственно покачал головой:

— Плохая простуда. Слушайте, криминалько-миссар, могу дать вам совет, как за одну ночь справиться с напастью.

— Да? — оживился следователь. — Какой же?

— Мекленбургский народный рецепт. Возьмите таз, разведите в нем соль, побольше. Замочите в нем носки, кальсоны, майку. Потом наденьте все это, плотно укутайтесь в перину и дайте одежде высохнуть, прямо на себе. За ночь соль вытянет все патогены. Утром встанете как новенький.

— Любопытно. — Улыбка впервые тронула сухие губы следователя. — Не знаю, решусь ли я на такой эксперимент, но в любом случае спасибо. — Он устало осел на локти. Было видно, что ему неприятно топить человека из своего профессионального цеха. — Скажу честно, мне не хотелось бы передавать вас инстанциям, где допрос предполагает методы устрашения. Ну, вы понимаете, о чем я говорю. Поэтому давайте уж как-то договариваться, коллега. А то мы тут засиделись.

— Давайте, — поддержал его Гесслиц, растирая кисти рук под наручниками. — И для начала свяжитесь с группенфюрером Мюллером. Скажите, что с ним хочет встретиться и поговорить Пилигрим.

— Пилигрим? — фыркнул криминалькомис-сар. — Вы смеетесь? Так и сказать — Пилигрим? А может быть, сразу к фюреру? Чего мелочиться?

— Нет, — покачал головой Гесслиц, — с Мюллером. Вот увидите, он непременно захочет со мной поговорить. Просто позвоните в приемную группен-фюрера и скажите, что здесь Пилигрим.

Следователь задумался. Если бы Гесслиц упомянул любое имя из аппарата РСХА, это не вызвало бы никаких эмоций, ибо каждый, кто попадал в комнату допросов тюрьмы Плетцензее, старался припомнить покровителя повыше, но Мюллер... к нему никто никогда не апеллировал. Одна только мысль о гневе шефа гестапо вызывала оторопь. Лучше подстраховаться, чтобы избежать лишних вопросов. После бесцельного пролистывания досье крими-налькомиссар захлопнул его:

— Ну, хорошо. Сейчас вас отведут в камеру, а я, так и быть, попробую выполнить ваши, гм. указания. — Он усмехнулся, второй раз за вечер.

— Поедем в Берн?

— В Берн? Зачем?

— Какой прозаичный вопрос. В Берн! Просто так, прошвырнуться!

— Гм. А знаешь, я никогда не была в Берне. Говорят, красивый город.

— Я тоже, — солгал он. — Сейчас там лучший сезон. Тепло, не жарко. Солнце желтое, тени долгие. Придумаем какой-нибудь повод. Есть у меня приятель, коннозаводчик, у него имение в пригороде. Там и остановимся. Можно покататься на лошадях. Ты умеешь?

— Ни разу не пробовала. Но готова рискнуть.

— Замечательно.

— Я скажу Виклунду, что у нас встреча со страховщиком. Он, конечно, не поверит, но согласится. Главное, чтобы не догадался о наших отношениях.

— Да, для профессионального разведчика это большая шарада.

— Виклунд умеет создавать проблемы.

— А с чего ему создавать нам проблемы?

— Ты это серьезно? Мог бы заметить как профессиональный разведчик, что он глаз с меня не сводит. Еще со Стокгольма, когда лез ко мне с поцелуями.

— О, вы целовались?

— Целовался он. А я ему чуть язык не вырвала.

— Звучит грозно. Но я почему-то верю. С такими-то клыками.

— Вот ты шутишь, а меня, между прочим, боятся даже собаки. Могу одним взглядом остановить немецкую овчарку. Веришь?

— Взглядом — нет, не верю. Но загрызть ее — в

это очень даже...

— Болтун. Мой милый болтун.

— Отойди от окна. Тебя видят с улицы. Там сейчас будет авария.

— Ну и пусть. Голых женщин они не видели?

— Говорят, самые стройные ножки в мире — у шведок.

— Что, у всех?

— Нет, не у всех. Но у одной — без сомнения.

— А это всё потому, что она любит одного испанца и его щеголеватые усики.

— Так, значит, едем в Берн?

— С тобой — хоть на край света, дорогой.

— Ну, пока ограничимся Берном, а там посмотрим.

Хартман был в смятении. Вот уже два месяца он не мог связаться с Москвой. Между тем контроль за

ним со стороны и шведов, и «Интеллидженс Сервис» заметно усилился, он это почувствовал: теперь приходилось согласовывать чуть ли не каждый шаг, особенно это относилось к переговорам с Шеллен-бергом, которые после покушения на Гитлера постепенно возобновились. Вряд ли это было признаком недоверия, скорее бюрократическим решением, свойственным всем разведслужбам мира. Однако еженедельные посещения музея Кунстхаус, где Хартман все-таки надеялся увидеть советского связного, могли вызвать подозрения. Но что оставалось делать? Кушаков-Листовский заверял, что все запросы от его имени ушли в Москву, однако ответа почему-то так и не последовало. Хартман еще раз отправил открытку с закодированным текстом в Стокгольм — тишина. Вместе с тем растущая ценность накапливающейся информации и уникальная позиция в переговорном процессе срочно требовали прямого контакта с Центром.

Ко всему прочему куда-то пропал Кушаков-Листовский — единственное звено связи со своими. Хартман несколько раз пытался с ним встретиться — безрезультатно. Тогда он решился пойти в дом флейтиста, чтобы поговорить с консьержем. Вспомнив Хартмана как страхового агента, тот поведал, что Ку-шаков-Листовский уже две недели как не появлялся дома, а это весьма странно, поскольку всегда, когда он куда-либо надолго уезжал, консьерж получал у него ключи от квартиры, чтобы поливать растения.

— А собака? — спросил Хартман. — У него, кажется, есть собака.

— Собака куда-то делась, — развел руками консьерж. — Дома ее точно нет. Она шумная, мы бы услышали.

Теперь оставалось одно — вновь побывать в Берне. Возможно, явочная квартира советской разведки на Марктштрассе ожила?

В последнее время Хартман часто бывал в старой церкви Святого Петра. Приходил днем, когда службы уже не было и своды оглашались лишь неуверенными пробами органа, усаживался в дальнем углу и сидел на скамье долго, мысленно разыгрывая незнакомую шахматную партию. Так он приучил себя размышлять.

Одиночество разведчика сродни одиночеству альпиниста, без надежного контакта с могущественным Центром оно ведет к растерянности, и, чтобы не впасть в отчаяние, нужно держаться, пусть без надежды, без срока, но — держаться изо всех сил...

Тем временем новая встреча с людьми Шеллен-берга наконец обрела предметность. Там же, в заросшем саду особняка в Винтертуре, арендованном Майером, после долгого и по большей части бессмысленного обсуждения политической ситуации в связи с покушением на Гитлера, когда, казалось, ничего конкретного уже не будет, Анри Бум, стоматолог из Ризбаха, представившийся «сотрудником сочувствующей финансовой компании», задумчиво протирая очки, произнес:

— Мне поручено проинформировать вас, господа, о предстоящем в ближайшее время испытании уранового взрывного устройства. — Он обвел собравшихся каким-то торжественным взглядом. — Иными словами, будет осуществлен подрыв установки.

Виклунд с Хартманом переглянулись.

— Где? — спросил Виклунд.

— На территории рейха, насколько мне известно. Конкретно о месте мы узнаем тогда, когда всё будет готово. Скажу одно: оружие испытывают в разных природных средах.

— Этот подрыв, он будет отличаться от того, что был в Белоруссии?

— По некоторым параметрам — несомненно. Не стоит напоминать, что Германия лидирует в этом вопросе. Лучшие физики мира — немцы, и они — в рейхе.

— Нам недостаточно этой информации, — сказал Хартман. — Нужна конкретика.

— Да, конечно, — согласился Бум. Он обернулся к Майеру, державшему на коленях бумажную папку. — Мы подготовили некоторые данные по предстоящим испытаниям, которые дадут вам представление о прогрессе в разработке бомбы. Господин Майер?

Майер поднялся, и, хоть и был в штатском, по выправке, одергиванию пиджака, по задержке, прежде чем сделать шаг, создавалось впечатление, будто военную форму он не снимал. Сидевший к нему ближе других, Хартман протянул руку, чтобы принять документы, но Майер с заметным вызовом обошел его и передал их Виклунду. Смахнув с губ чуть заметную улыбку, Хартман сказал, обращаясь к Буму:

— Кстати, о физиках. Хотелось бы вновь акцентировать внимание на нашей заинтересованности в их послевоенной судьбе. Мы настаиваем на том, что плеяда ваших ученых не должна пострадать. И конечно, они не должны попасть в руки большевиков. Вы можете это гарантировать?

— Безусловно. Их охраной занимаются войска СС.

— И гестапо, — вставил Виклунд.

— Гестапо входит в состав СС и подчиняется непосредственно рейхсфюреру Гиммлеру.

— Вы все время пытаетесь завести Гиммлера в орбиту наших переговоров, заранее зная, что нам сложно говорить об этой фигуре.

— И тем не менее. Объективность такова, что только Гиммлер способен удерживать в повиновении весь аппарат СС. После покушения он подмял под себя даже абвер. К тому же работы по созданию бомбы ведутся под контролем СС. В этом вы, надеюсь, не сомневаетесь?

— Хочу отметить, — вмешался Майер, — что благодаря усилиям рейхсфюрера из лагерей освобождены большие группы евреев. Это серьезный риск. Их тайно переправляют в третьи страны, в том числе в Швецию. Можно обсудить и этот вопрос.

— Похвально, — кивнул Виклунд. — Правда,

группы совсем небольшие. Но все равно... Однако евреи не являются предметом нашего разговора. И персону Гиммлера давайте оставим пока за рамками, так сказать. Гейзенберг, Вайцзеккер, Ган, Баг-ге — нас интересует безопасность ваших физиков.

— Они в безопасности, — заверил Бум. — Большинство эвакуированы из крупных городов, которые подвергаются бомбардировкам, и продолжают работать. В случае наступления союзников мы сможем контролировать их местонахождение в южных и западных землях рейха. Главное, заранее согласовать наши усилия... И наши условия, — добавил он, коротко подумав.

Это была та информация, которую можно было продать «Интеллидженс Сервис».

В остальном дни Хартмана протекали в потоке встреч, улыбок, визитных карточек и рукопожатий, что для него, закаленного подобной суетой в берлинском «Адлерхофе», не являлось особенным обременением. Много людей, много знакомств — именно то, что было нужно его хозяевам. Пару раз его узнали, но общение было мимолетным, и он выкрутился.

Среди новых знакомых внимание Хартмана привлек некто Феликс Цауэр, полноватый, смешливый, обремененный всеми видами неуверенности повеса, робкий любитель скрытного разврата и застольного балагурства. Во время кутежа в ресторане «Ритца» Цауэр на ухо поведал, что служит в базельском Банке международных расчетов. Хартман знал, что БМР был создан усилиями крупнейших мировых банков в 1930 году, в том числе нью-йоркским Федеральным резервным банком и германским «Рейхсбанком». На недавней конференции в Бреттон-Вудсе было выражено прямое нежелание сотрудничать со странами «оси», что привело к решению о ликвидации БМР. Однако банк продолжал функционировать как ни в чем не бывало и обслуживать самые разные компании, невзирая на их государственную принадлежность.

Цауэру нравился Хартман, спокойный, уверенный, доброжелательно ироничный, в нем он видел опору в преодолении своих мнимых недостатков.

— Странные дела творятся у нас в БМР, — доверительным шепотом поведал он, стараясь удержать на тупеющем от алкоголя лице загадочное выражение. — Знаете, куда уходят платежи? В космос. Они уходят в космос. Но! Гитлеру нужны доллары. А янки хотят золота. Я видел график поступлений за полгода. только, тсс! Золото едет к нам эшелонами. Прямо из рейха. А мы переводим доллары — прямо в космос. Но кто-то же там их принимает, а? Товар — деньги — товар. Так, кажется, у Маркса?

— Но откуда у немцев столько золота? — наивно поинтересовался Хартман.

— А вы догадайтесь. Если подумать, люди в массе своей прямо-таки увешаны золотом.

— М-да-а. значит, ваши подвалы полны золотом?

— Не знаю, — мотнул головой Цауэр. — У нас в Швейцарии — копи царя Соломона, это точно. Но по секрету могу сказать, что хорошая доля немецкого металла уже пересекла Ла-Манш. А куда там дальше — бог весть.

— Слушайте, Феликс, тут имеется роскошный «Джонни Уокер». В меню его нет. Но нам принесут. Будете?

— Конечно!

Хартман решил приблизить его и для начала предложил обучить игре в бридж.

— Из Цюриха, штурмбаннфюрер.

Референт положил на стол Шольца папку и удалился. Шольц был погружен в изучение допросов арестованного накануне радиста Лемке, поэтому к донесениям из Цюриха приступил далеко не сразу.

Работе мешала головная боль, она сжимала виски, мешала сосредоточиться. Дело в том, что почти всю ночь Шольц просидел возле маленькой собачонки, которую подобрал на дымящихся развалинах соседнего дома. Белый шпиц — у него был сильно обожжен бок, а также сломана лапа — жалобно повизгивал и смотрел на него блестящими бусинами глаз, словно спрашивал: «Видишь, как мне плохо?» Лишь ближе к утру, когда уже светало, собака уснула вместе с сидящим рядом с ней на полу Шольцем.

Будильник не понадобился: сколько бы ни спал, он всегда вставал ровно в семь.

Несмотря на усталость, Шольц был взволнован и обескуражен, ибо никогда раньше ему не приходилось иметь дело с созданием, всецело зависящим от его заботы и усердия. У него никогда не было жены, соответственно — и детей. Родители умерли. И даже с любовницей Шольцу не везло: чаще всего его ухаживания оканчивались пугливым бегством. По правде говоря, одиночество не тяготило его; вся энергия, все силы этого человека концентрировались вокруг работы в полиции. Шольц был отличным специалистом, его высоко ценили, у него была репутация крепкого профессионала. И все-таки он не мог не завидовать людям, имеющим счастливую возможность погреться возле семейного очага. Когда, усталый, он возвращался домой, то светящиеся окна манили заглянуть в них, чтобы разглядеть, как уютно живут благополучные пары, у которых есть общие заботы.

Шольц позвонил криминалисту Ульриху Рупрех-ту в канцелярию.

— Слушай, Ули, у тебя ведь, кажется, есть собака?

— Да, ризеншнауцер. А что?

— Чем ты его кормишь?

— Ох, Кристиан, это больной вопрос. А что?

— Ну, собака, она чем питается?

— Да чем придется. Отрываю от себя понемногу. А так, мясом, конечно.

— Вареным?

— Да любым. Сейчас такая голодуха. И кость сойдет. А в чем дело-то?

— Ни в чем. Потом скажу.

Он повесил трубку и подумал: «В спецпайке есть

фарш. Если его подогреть...» Повздыхав, вернулся к чтению допроса Лемке.

Позвонили от Мюллера, попросили зайти. Шольц поправил галстук, провел щеткой по мундиру. Коридоры управления были, как всегда, пустынны. Стук каблуков гулко отдавался в сводах. Навстречу попалась девушка, которая давно и как-то безнадежно нравилась Шольцу. Он слегка покраснел, поздоровался, а пройдя мимо, оглянулся.

— Не хотел говорить по телефону, — сказал Мюллер, не предложив ему сесть. — Завтра в восемь жду тебя здесь. Привезут Пилигрима.

— Того самого? — удивился Шольц.

— Того, которого ты не смог найти. — Мюллер надел очки и погрузился в чтение документов. — Иди, Кристиан. У меня дел невпроворот.

Спустя час Шольц сбил документы в аккуратную стопку, положил их на угол стола и собрался уже идти домой, как вдруг взгляд его упал на папку с донесением из Цюриха. Он знал — в ней стандартный отчет гауптштурмфюрера Клауса, приставленного следить за посланцем Шелленберга Майером. Можно было бы отложить на завтра. Шольц неуверенно помялся, потом махнул рукой: «Завтра много дел» — и вернулся за стол.

Он открыл папку, пробежал сухой текст Клауса и стал быстро просматривать фотографии. Камера зафиксировала Майера входящим в особняк Остенза-кена, вылезающим из автомобиля, прогуливающимся по бульвару, сидящим в летнем кафе. Помимо портретов Майера, здесь были фото людей, которые, хоть и не пересекались с ним, но оказались поблизости. Механически переворачивая снимки, Шольц, зевая, думал о собачке — как она там?

Внезапно он замер.

— Что?.. — ошеломленно вырвалось у него. — Минуточку. — Он схватил со стола лупу и навел ее на фото. — Матерь Божья, да ведь это. Не может быть. никак невозможно. Это же.

На террасе летнего кафе, в нескольких метрах от Майера, с сигаретой в зубах, развернув перед собой газету, сидел Франс Хартман.

Оскар Блюм являл собой редкий экземпляр германца — он напрочь был лишен такого краеугольного национального качества, как пунктуальность. Время в его мироощущении представляло из себя некое подобие мысли, иногда важной, иногда пустой, способной возникать и размываться, возбуждать и погружать в сонливость, запутывать и раздражать; он не придавал большого значения мотивации, больше полагаясь на интуицию, чем на математически обоснованный расчет. Оттого и в своей неприспособленности к общепринятой дисциплине он не видел ничего ненормального: время существовало как бы отдельно от него, он забывал о нем или поддавался в зависимости от важности предстоящих событий. Опоздания, забывчивость, рассеянность — не каждый готов был терпеть такое. Человек-порядок, по которому можно было сверять часы, фон Арденне терпел. Он вообще на многое смотрел сквозь пальцы, когда дело касалось группы физиков, которых он годами подбирал, как ювелир подбирает драгоценные камни в задуманное им колье. Блюм относился к категории ученых с так называемым проблеском озарения, его идеи, сами по себе парадоксальные, открывали путь к неожиданным научным решениям. Фон Арденне ценил такие мозги.

Собираясь на работу, Блюм насвистывал мелодию старого марша «Эрика»: «На лугу цветочек маленький расцвел, / То цветок вереска. / И вокруг него кружатся сотни пчел, / Сладкого вереска».

Эсэсовца из охраны он вытурил еще вечером, указав на прописанную в инструкции необязательность сторожить дом по ночам. Тот охотно ушел, оставив в прихожей ключи от служебного «Опеля». По радио все утро крутили старые шлягеры, перемежая их краткими сводками новостей. Диктор резким голосом сообщал: «Лондон шокирован непрекращающимися бомбардировками нашими крылатыми бомбами Фау-1, которые непрерывным потоком обрушиваются на Англию. Британское правительство не в состоянии обеспечить населению надлежащую защиту, поскольку такой способ бомбардировок сводит на нет существующие системы ПВО. Черчилль подвергается жесткой критике во всех английских газетах. Его упрекают в нарушении долга перед нацией. Чрезвычайно высокий прирост наблюдается в сфере производства истребительной авиации.» Далее Геббельс на протяжении двадцати минут развивал свою теорию о тотальной войне, мобилизации ресурсов, реорганизации всех ведомств рейха.

Утро стояло хмурое, воздух пропитан сыростью. Где-то вдали надрывно кричал петух. Подхватив ключи от «Опеля», бодрой походкой Блюм выскочил из дома. Забросил на заднее сиденье зонт и запустил двигатель. Мысленно он был уже в лаборатории. Предстоял экспериментальный запуск модифицированной центрифуги из сплава, созданного по специальной технологии, под названием «бондур». Беда была в том, что при центрифугировании крайне активные газообразные соединения урана — гексафторид урана — быстро разрушали материал, из которого была сделана установка. Об эту казавшуюся тупиковой проблему, в частности, расшибли лоб американцы в Ок-Ридже. Если сегодня в ходе запуска центрифуга выдержит, путь к наработке оружейного урана с ее использованием будет открыт уже в августе. А она выдержит, Блюм в этом не сомневался, поскольку ее уже запускали, и не один раз, а нынешняя демонстрация была запланирована исключительно для военных.

Дорога до поместья Арденне занимала десять— двенадцать минут. Выехав из поселка, нужно было пересечь небольшой лес и пару деревень. Шоссе было абсолютно пустым, мир словно внезапно обезлюдел. Блюму нравилось такое утро, он вел машину не спеша, с наслаждением вдыхая свежий ветер через приоткрытое окошко. Свернул на дорогу, ведущую через лес, и вдали увидел одинокую фигурку, бредущую по обочине. Это была девушка, стройная, в элегантном сиреневом платье и широкополой шляпке, на локте у нее висела маленькая йоркширская собачка. Очевидно, что-то случилось, девушка была явно растерянна. Увидев машину, она замерла на месте, но не предприняла попытки ее остановить — просто смотрела на приближающийся «Опель» Блюма.

— Фройляйн, — затормозив, Блюм пригнулся к противоположной дверце, — у вас всё в порядке?

Девушка беспомощно огляделась по сторонам, словно надеялась увидеть еще кого-нибудь. Но никого не было, и тогда она, приподняв верх шляпы, заглянула в машину.

— Представляете, заблудилась. Глупо, конечно... в лесу. Не могли бы вы подвезти меня до ближайшей автобусной остановки?

— Да, конечно. — Он поспешно распахнул дверцу. — Я бы с удовольствием доставил вас до вашего дома, но, к сожалению, уже сильно опаздываю.

— Ах, это ничего. — Она уселась рядом с ним, и машина тронулась. — Все равно сегодня воскресенье, я никуда не тороплюсь. Если не будет налета, можно даже выспаться.

— Как это вас угораздило заблудиться?

— А, — она легкомысленно махнула рукой, — со мной и не такое может случиться. В поселке, там, откуда вы появились, есть пансион. Мне посоветовали снять номер, чтобы немного развеяться. Места тут красивые. Опять же природа, тишина. Есть пруд. Как будто и не город вовсе. Вот с моим дружочком, — она погладила собачку, — мы и приехали. Оказалось, ни воды, ни электричества. Еда — просто ужас. Людей — никого. Даже патефона нет. В общем, мы сбежали. Собрали вещички, оставили ключи на столе и — улизнули. Да только сюда приехали на такси, а назад решили добираться автобусом. Вот и заплутали в этом лесу.

Заинтересованный взгляд Блюма осторожно облетел ладную фигурку девушки, ее правильный, несколько строгий, но вместе с тем одухотворенный профиль.

— В Берлине все меньше женщин, — сказал Блюм. — Что вас удерживает здесь?

— Работа.

— Где же, если не секрет?

— Как ни странно, в Службе народного благополучия. Хотя всегда хотела танцевать в балете.

— О, вы балерина?

— Была какое-то время. Теперь даже уже не верится.

— Знаете, я всегда любил балет. Но в основном слушал его по радио.

— Чтобы любить балет по радио, надо обладать очень богатой фантазией, — улыбнулась девушка. — Я участвовала в постановках выразительного танца, но не была примой.

— Выразительный танец. Не знаю, что это такое.

— Увы, кажется, я уже тоже. Сейчас не до развлечений.

— Наверное, можно танцевать в кино.

— Что я и делаю, когда смотрю фильмы с Марикой Рёкк, — усмехнулась она.

— Не сочтите за лесть, но Марика Рёкк вам в подметки не годится. Не знаю, как вы танцуете, но выглядите куда стройней и привлекательнее. Против вас Марика Рёкк просто манерная кукла.

— Вы вгоняете меня в краску. Вон, смотрите, у Томми даже нос покраснел.

— Что вы, что вы, это мне впору краснеть. Мы тут одичали в нашей деревне, отвыкли от красивых фройляйн. Остались одни старухи. Как вас зовут, простите?

— Эрна.

— Эрна, — повторил он, словно пробуя имя на вкус.

— Да, Эрна. А вас?

— А я Оскар.

— Вы служите, Оскар?

— Да, работаю... в одном институте, связанном. с электричеством.

— Которого я была лишена?

— Уж простите. Бомбежки. Если бы я знал, зубами соединил бы контакты.

На виллу фон Арденне в Целендорфе съехались очень разные люди. Прибыл Шпеер, рейхсминистр вооружения и боеприпасов. Он скептически относился к работе физиков по созданию чудо-оружия, уверенный в том, что, в условиях прекратившихся поставок вольфрама из Португалии, урановое сырье следует направить на оснащение определенных видов боеприпасов. Шпеер заранее был настроен на противоречие, независимо от результата. Приехал фон Браун: именно его люди занимались разработкой сплава для центрифуги «бондур». На роскошном лимузине доставил себя в Целендорф генерал Крей-пе, представлявший верховное командование люфтваффе. В отличие от Шпеера, Крейпе готов был поддержать любой исход — оно и понятно: две недели назад Гитлер со скандалом отстранил от дел и едва не отдал под суд фельдмаршала Мильха, заместителя Геринга, за срыв производства реактивных бомбардировщиков. Разумеется, присутствовал и рейхсминистр почты Онезорге — все финансирование уранового проекта Арденне шло через его ведомство, в то время как по дипломатическим каналам была пропущена информация, что Гитлер посадил своих ядерных физиков на голодный паек. От Гейзенберга прислали Багге. Он скромно стоял в сторонке, не решаясь открыть рот и вообще как-либо обнаружить себя в присутствии столь высокопоставленных господ. С Гейзенбергом Арденне пребывал в состоянии тщательно завуалированного соперничества: оба относились друг к другу с холодным, вынужденным уважением, как два боксера, бьющие партнеров на разных рингах и не решающиеся на матч-реванш. Был среди наблюдателей и Шелленберг, который вел себя так, словно оказался на светском рауте, он непрерывно шутил, ругал англосаксов, перемещался от группы к группе, курил дорогие сигары.

Одетый по такому случаю в парадную черную форму штандартенфюрера, высокий, широкоплечий, движения плавные, изящные, чем-то неуловимо напоминающий холеного ольденбургского скакуна, фон Арденне пригласил собравшихся в свою лабораторию.

По завершении экспериментального запуска, показавшего, как происходит расщепление атомного ядра и при этом сама центрифуга осталась в целости — материал устоял перед агрессивным воздействием гексафторида урана, все собрались в зале приемов. Пожав руку Арденне, Шпеер быстро удалился.

Оставшиеся говорили обо всем, кроме увиденного, ибо эксперимент был лишен зрелищности. Когда ассистент Арденне включил верхний свет и произнес: «Всё», — многие испытали легкое недоумение. Впрочем, за ужином, при свете свечей и зашторенных окнах, было разъяснено главное — работа по сборке урановой бомбы входит в решающую стадию; если чудо-оружие появится к Новому году, можно рассчитывать на перелом в войне, что стало поводом к первому тосту. Все взбодрились, зашумели. Фон Браун о чем-то тихо, не обращая внимания на окружающих, переговаривался с фон Арденне.

— Вам не кажется, что Гейзенберг топчется на месте? — спросил Онезорге у Шелленберга.

Шелленберг знал, что Институт физики и лично Гейзенберг отказали в сотрудничестве Онезорге, посчитав, что в науку лезут профаны, поэтому ответил уклончиво:

— Мне трудно судить. Но я думаю, что пусть. Как там у древних китайцев: муравей в движении делает больше, чем дремлющий вол.

— Муравей, — рассмеялся Онезорге. — Это точно сказано. Надо бы записать.

— А я слышал, что русские ловят атомы сачками и расщепляют их, как орехи, с помощью кирпича, — пошутил подвыпивший полковник из ОКВ, на что Шелленберг вполголоса, без тени иронии, заметил:

— Возможно. Но если это так, полковник, то нам крышка.

Что касается Блюма, то для него день прошел как в тумане. Он дежурно реагировал на вопросы и делал все, что от него требовалось, но все мысли его, все желания летели в завтрашний день, туда, на Алек-сандерплатц, где в пока еще работающем кафе «Роза» он назначил свидание Эрне.

Эрна было вторым именем Мод.

В своей просторной и вместе с тем уютной, богато и плотно обставленной сотнями вещей и вещичек квартире на Миттенквай, в халате, надетом на пижаму, всклокоченный после сна, Кушаков-Листов-ский самозабвенно занимался любимым хобби — клеил модель очередного самолета для заботливо выставленной в отдельном шкафу коллекции, которая насчитывала уже два десятка блестяще выполненных, аутентичных экземпляров крылатых машин, когда в дверь позвонили. Светлые брови Ку-шакова-Листовского удивленно взметнулись кверху. Кто бы это мог быть? В такую рань он никого не ждал в гости.

Сунув босые ноги в шлепанцы, с кисточкой и клеем в руках, он подошел к входной двери. Помялся немного, прислушиваясь, накинул цепочку и отпер замок.

На пороге стоял Чуешев. Широкая улыбка буквально заливала его круглое, простовато-добродушное лицо.

— Утро доброе, Дмитрий Вадимович, — на чистом русском языке произнес он. — Не ждали?

Потребовалось усилие воли, чтобы справиться с замешательством, однако детская растерянность в выражении лица Кушакова-Листовского сразу выдала его чувства.

— По правде сказать, не надеялся вас увидеть, — смущенно пробормотал он, снимая цепочку с петли. — Вы же сами сказали, что уезжаете. Проходите, пожалуйста.

— Благодарю. — Чуешев прошел внутрь, озираясь по сторонам. — Ого, да у вас, как в музее: картины, бронза. А это что на стене висит, лапти?

Пухлые губы Кушакова-Листовского дрогнули в горделивом изгибе.

— Да так, милые пустяки из семейного прошлого, — бросил он, приподняв подбородок. — Не помню, говорил ли я вам, что я дворянин в шестом поколении? Вот этот штабс-офицер Преображенского полка в каске из желтой меди с серебряной Андреевской звездой, — он торжественным жестом указал кисточкой на акварельный портрет, — мой прадед, храбрый участник войны с турками. А это, — он перешел к рыжему фото, на котором разместилась семейная группа, — наша фамилия в полном, так сказать, составе: дед, отец, бабушка — старый купеческий род. Кожевенная фабрика в Ораниенбауме — не слышали? — верфи, текстиль — все это мы, Кушако-вы-Листовские. У нас и в Москве было, да. Фамильный дом. Дача в Мацесте, имение под Вязьмой. Так и слышу: скрипят ступеньки, пахнет корицей — ах! У нас все это отобрали после восстания... Нет, я не жалею, — спохватился он, бросив быстрый взгляд в затылок Чуешева. — Ход истории неумолим. Меня радует, что дела моих предков служат новой России, что они востребованы, так сказать, в новом мире... А я думал, что вы уехали, господин. м-м... Хоппе.

— Обстоятельства изменились, — вздохнул Чуе-шев. — Пришлось вернуться.

— Так вам удалось встретиться с этим. с Кохом?

— Ну, Дмитрий Вадимович, — укоризненно покачал головой Чуешев.

— Молчу, молчу.

— А это что же вы, самолётики клеите? — Чуе-шев заинтересованно нагнулся к столу, на котором были разложены деревянные части фюзеляжа, металлические детали, наждачная бумага. — «Дуглас С-47», если не ошибаюсь?

Губы Кушакова-Листовского невольно растянулись в застенчивой улыбке.

— Да, знаете ли, балуюсь помаленьку. Видите, сколько уже собрал? Англичане придумали. «Скай-бирдс», не слышали? Хорошая фирма. Выпускает такие бумажные пакеты с деталями и инструкцией, как собирать. Занимательная история, я вам доложу, кучу времени забирает. Но я пошел дальше. Вот посмотрите.

Он снял с полки и осторожно выставил на стол модель советского истребителя И-16. Чуешев просиял:

— О, «ишачок».

— «Ишачок»? — удивился Кушаков-Листовский.

— Так мы его называем. Любовно.

— Забавно. Так вот, я сделал его сам, вот этими руками. И «Скайбирдс» здесь ни при чем. Они не выпускают советские модели. Представьте себе, сам выпилил части фюзеляжа, крылья. А сколько возни было с пропеллером, Боже мой!

— Замечательно, — похвалил Чуешев.

Кушаков-Листовский отступил на шаг и с посерьезневшим лицом тихо молвил:

— Мой скромный вклад в нашу победу.

Чуешев вежливо помолчал, глядя на модель истребителя, затем продолжил прогулку по квартире. Спросил между прочим:

— А где же ваша собачка?

В голове мелькнул и сразу улетучился вопрос: «Откуда он знает про собаку?»

— У соседа, — потупив взгляд, ответил Кушаков-Листовский. — Я, видите ли, сегодня вечером уезжаю на Женевское озеро. Хочу недельку побездельничать. Устал. Чувствую, пора, пора проветриться, расфасовать, так сказать, мысли по полочкам. Оно очень холодное, озеро, но если в нем искупаться, зиму проживешь без насморка. Я пробовал, действует. К тому же хочу отстоять вечерю в Крестовоздвижен-ском соборе. Это такая в общем-то небольшая церковь в самом центре города, возле озера. Я всегда, когда бываю в Женеве, непременно захожу в Кре-стовоздвиженский собор. Что-то вроде паломничества, да-а. Монастырей нет. Там у меня и батюшка знакомый.

Говоря это, Кушаков-Листовский размашисто перекрестился с поклоном на стену, сплошь увешанную православными иконами.

Чуешев понимающе покивал.

— Собственно, я к вам зачем. да вы садитесь, в ногах правды нет, — предложил он, удовлетворившись осмотром квартиры. — И я тоже сяду.

— Ах, да! Спасибо. — Кушаков-Листовский с преувеличенной поспешностью занял место в кресле и выжидающе уставился на Чуешева, губы которого не покидала любезная улыбка.

— Скажите, Дмитрий Вадимович, тот человек, который приходил к вам пару месяцев назад. как то бишь его?..

— Какой человек? — Пухлые щеки флейтиста покрылись слабым румянцем.

— Наш. — Во взгляде Чуешева проступил холодок, который на своей спине ощутил флейтист. — Наш человек.

— Я не знаю никакого человека. Ко мне никто не приходил.

— Полноте, Дмитрий Вадимович, не появился бы я у вас, если бы не срочная необходимость встретиться с ним. Постарайтесь вспомнить: он просил вас передать шифровку... да, точно, он просил вас передать шифровку, связанную с переговорами по проекту «Локи». Кстати, почему вы ее не передали?

— Я?.. — встрепенулся Кушаков-Листовский; под прямым взглядом ясных глаз Чуешева он смешался окончательно и раскис. — А как бы я ее передал? Радиста же нет. Исчез радист, арестован. Представляете, как я тут рискую?

— Вот в том-то и дело. Потому-то я и у вас. — Чу-ешев доверительно придвинулся ближе. — Нам небезразлична судьба наших друзей. Безопасность и еще раз безопасность. Ваш гость, он назвал пароль?

— Да, конечно.

— Как он вам представился?

— Лофгрен. Он представился Георг Лофгрен. Швед. Но в шифровке речь шла о ком-то по имени Баварец. Кличка, наверное. Он говорит по-русски, но с заметным акцентом.

Чуешев нахмурился, улыбка сошла с его губ. Немного помешкав, он спросил:

— Сможете воспроизвести текст шифровки?

— Смогу... Значит, так: «Переговоры по «Локи» будут продолжены в Цюрихе. Формат участников прежний. Баварец в игре. Положение стабильное. Ждет указаний». И всё.

— А еще, вы встречались с ним еще?

— Дважды. Он спрашивал насчет шифровки. Но что я мог ему ответить?

— Каким образом вы встречались?

— Один раз он сам пришел в парк, где я гуляю с собакой. Здесь, напротив дома. Там мы с ним и познакомились. По правде сказать, я просто был ошарашен — ведь давно никого не было. Я же тут, так сказать, совершенно один, наедине, так сказать, с гестапо. А второй.

— Да-да?..

— Еще при первой встрече он предложил на Центральном телеграфе оставить телеграмму «Оплату ваших услуг гарантирую. Лора» — до востребования. Он сам решит, как встретиться. Вот я и воспользовался.

— Зачем?

— Ну-у. как русский интеллигент, я волновался за него. Он очень подавлен. Хотелось его взбодрить — понимаете? — обнадежить как-нибудь.

— И это хорошо, Дмитрий Вадимович. Очень хорошо. Вам, конечно, известно, где он живет?

— Нет-нет, что вы, не знаю.

— А я по глазам вижу, что знаете.

— Ей-богу, где живет, не знаю. Вот вам крест. А вот где служит.

Чуешев энергично вскочил на ноги, взглянул на

часы.

— Вот что, — сказал он, — внизу у меня машина. Поедемте, покажете его место работы. А заодно по дороге расскажете, как он выглядит. Для вас, художника, это не составит большого труда. А я запомню.

— Что вы, что вы, — всполошился Кушаков-Листовский и тоже вскочил с места. — Я не могу. Никак не могу. Мне уезжать завтра, собираться надо. Вы уж как-нибудь без меня, товарищ. Хоппе.

— Господин, — поправил его Чуешев, подмигнув. — Господин Хоппе. Тут товарищей нет. Не правда ли?

— Поймите меня правильно, — не унимался Ку-шаков-Листовский, тоскливо заглядывая Чуешеву в лицо, — мне надо завершить кое-какие дела. Вечером ко мне зайдет дама, у нас репетиция.

— Поедемте, Дмитрий Вадимович, — твердо, так, что сопротивляться более не имело смысла, отрезал Чуешев, — это не надолго. К тому же собачку вы сдали, а вещички соберете вечером, вместе с дамой вашей. Переодевайтесь.

С видом провинившегося школьника Кушаков-Листовский обреченно поплелся в другую комнату, где стоял платяной шкаф.

В каком-то испуганном возбуждении он без умолку трещал всю дорогу: то вспоминал свое детство, проведенное в Москве, на Никитском бульваре, и какими вкусными были бублики в Филиппов-ской булочной, и как снег скрипел под ботинками, и как пел бас Шаляпина из окон музыкального училища Зограф-Плаксиной в Мерзляковском, и как славно было сушить грибы на даче в Немчиново напротив дома архитектора Шехтеля и имения шоколадного магната Форштрема; то пускался в рассуждения о седой древности своего рода, о предках и их заслугах и о том, как всё это важно для историков будущей России; то заливался смехом насчет творческих промахов главного дирижера Цюрихской оперы, о которых судачили все, вплоть до рабочих сцены, и только сам он считал себя едва ли не гением, то рассказывал об улицах и зданиях, встречавшихся им по пути.

Вполуха слушая беспорядочную болтовню Куша-кова-Листовского, Чуешев напряженно размышлял о том, что тот ему сказал. Баварец, Баварец. Что за чертовщина? Баварец — это оперативный псевдоним Франса Хартмана, который, как следовало из донесений, в прошлом году погиб в перестрелке возле отеля «Адлерхоф». Позже это подтвердил Вилли Гесслиц, которого в Центре знали как Рихтера. Правда, ему до сих пор доверяли с оговорками: агенту, побывавшему в гестапо и вышедшему оттуда, трудно верить — однако Чуешев помнил, как упорно за доброе имя и Баварца, и Рихтера боролся Ванин. Описание, которое дал флейтист, в принципе, могло соответствовать внешности Хартмана, которого Чуешев видел только на фото, да и то — больше года назад. Представить себе, что Баварец ожил, было довольно сложно, хотя ведь именно Хартман вел переговоры с Шелленбергом по поводу урановой бомбы. Чуешев склонялся к версии, что, прикрываясь Баварцем, кто-то (вероятнее всего, гестапо) пытается затеять игру с советской разведкой, выставив в качестве наживки то, что гарантированно не может не заинтересовать.

Когда они прибыли на Баденерштрассе, деловая суета в квартале «белых воротничков» была в самом разгаре: улицы переполнены рокотом моторов и автомобильными гудками, мельтешащий поток черносерых котелков и шляп, хлопание дверей и стук пишущих машинок из распахнутых окон. Остановились поодаль от входа в неброское здание, в котором размещались многочисленные конторы.

— Вон там, дверь сбоку, — показал Кушаков-Листовский. — Вывески нет, но это его бюро. Юридическое. Лофгрен работает там вторым директором. Бывает он здесь часто, но не каждый день и не по часам. Во всяком случае, встретить его здесь можно.

— Ну, что ж, — Чуешев повернул ключ в замке зажигания, — ждать его мы не станем. Теперь с вашей помощью я его точно найду.

Он сунул в рот сигарету, но флейтист замахал на него руками:

— Прошу вас, не надо! Я не курю и дыма не переношу. У меня от них головокружение и — сердце. Не надо.

— О, прошу простить. — Чуешев убрал сигарету в пачку. — Тогда — поехали.

— Куда? — насторожился Кушаков-Листовский.

— Да так, одно маленькое дельце. Здесь недалеко. А потом я отвезу вас обратно.

— Да я и сам могу добраться, господин Хоппе! Отсюда трамвай ходит прямо до моего дома. Вы помните, что завтра мне уезжать?

— Помню, помню. Но не откажите в удовольствии оказать вам услугу. Мы всё с вами успеем.

«Ситроен» Чуешева проехал Бернштрассе, выскочил за черту города и свернул на проселочную дорогу, ведущую к лесу. Какое-то темное, глубоко спрятанное чувство тревожно зашевелилось в груди флейтиста. Он хотел сказать ему «Цыц!» — и не мог. Несмотря на возраст, при нынешних обстоятельствах легко причисляемый к преклонному, на богатую событиями жизнь и шесть поколений дворян за плечами, Кушаков-Листовский сумел сохранить в себе удивительную, прямо-таки невероятную инфантильность, которую трудно было предположить при взгляде на его тяжеловатую фигуру, пухлое лицо и всклокоченные седые волосы. Подобно ребенку, он не заглядывал вперед; поступки и решения были импульсивными, здесь и сейчас; его легко было убедить, обвести вокруг пальца, запугать; он прятался в свой мирок, как ребенок прячется под одеяло, и тени тех, кто стал жервой его легковесности, не беспокоили его по ночам — он не думал о них как о живых людях, в каком-то удивительном вывихе сознания он видел в них лишь персонажи своих летучих фантазий. А главное — он всегда и во всем был абсолютно искренен.

— Ой, смотрите, косуля! — не удержался он, тыча пальцем в стекло.

— А откуда вам известно место работы Лофгре-на, да к тому же с такими подробностями? — неожиданно резко спросил Чуешев. — Может быть, от того господина — высокого, худощавого, в маленьких темных очках, — с которым вы встречаетесь в кафе «Маргарита» рядом с оперой?

Будто солнце брызнуло в глаза флейтисту. Неожиданно он предельно ясно осознал, в какую угодил передрягу, смешался и испуганно пролепетал:

— О каком господине вы говорите? Я не знаю никакого господина.

«Ситроен» круто свернул с дороги в глубь леса и остановился. Чуешев откинулся на спинку кресла и пристально посмотрел на Кушакова-Листовского.

— Вы не в первый раз пытаетесь утаить от меня информацию, которой располагаете и которая мне нужна, — сказал он. — У меня очень мало времени, поскольку благодаря вам Лофгрен может пострадать в любую минуту, а мне бы этого не хотелось допустить. Да-да, благодаря вам, господин хороший. — Заметив, что пот буквально заливает раскрасневшееся лицо флейтиста, Чуешев достал из нагрудного кармана платок и протянул, чтобы тот вытерся. — Ну, давайте, давайте начистоту.

Обессилевшей рукой Кушаков-Листовский принял платок и медленно, точно во сне, промокнул им лицо. Чуешев зажал зубами сигарету и закурил, энергично выпустив через ноздри дым. Флейтист не возражал.

Он выложил всё, до последнего эпизода: рассказал, как, пойманный на банковских махинациях, был перевербован абвером; как была выявлена советская агентурная сеть в Цюрихе, резидента при этом вывезли в Германию; как вывел Гелариуса, сотрудника абвера под дипломатическим прикрытием, на Лофгрена, с которым тот познакомился и затеял какую-то свою игру.

— Этот Гелариус, он больше не появляется в посольстве? — спросил Чуешев.

— Да, после покушения на Гитлера он уволился и теперь скрывается. Я не знаю подробностей. Мы встречаемся в «Маргарите» или в зоопарке возле вольера с зебрами. Сигнал для встречи — черта мелом на правом углу здания номер восемь на Театр-платц. — Кушаков-Листовский говорил тихим, плачущим голосом, теребя уголок шарфа, намотанного вокруг шеи. — Это когда нужно мне. А так он сам меня находит. Вы. вы отвезете меня домой?

Вопрос повис в воздухе. Чуешев молчал, медленно докуривая вторую сигарету.

Кушаков-Листовский тоже умолк. Плечи его непроизвольно встряхивались от судорожной дрожи. Он облизал пересохшие губы, вновь протер платком лоб, усыпанный каплями пота, бросил робкий, умоляющий взгляд на Чуешева — вдруг резко распахнул дверцу автомобиля и вывалился наружу. Вскочил на ноги и бросился в глубь леса, по-женски откидывая ноги в стороны, продираясь через густые ветки и рвущимся, тонким тенором выкрикивая: «Спасите! Спасите! Ма-ма!»

Несколько секунд Чуешев сидел на месте, опустив голову. Затем вышел из машины, отбросил окурок, прижался бедром к капоту, вынул из-за пояса браунинг, спокойно, заложив руку за спину, будто на стрельбище, прицелился и мягко нажал на спусковой крючок.

С верхушек деревьев взметнулась стайка испуганных птиц.

Берлин насквозь пропах сырой гарью тлеющих пожарищ, машинным маслом, затхлым дыханием разбитых коммуникаций, потом тысяч военнопленных, разбирающих завалы, кирпичной пылью, газом, картофельным паром из полевых кухонь. Мрачный, кислый запах проникал сквозь все щели, разносился сухими ветрами по улицам. Он стал до того привычным, что люди не замечали его, и только выбравшись за город, вдруг осознавали, каким тяжелым воздухом они дышат. Постоянным звуком, заполнившим собой пространство, — то близким, то далеким, то отсутствующим, но ожидаемым в любую минуту — сделался нестройный марш солдатских колонн, передвигающихся по городу во всех направлениях.

Удивительно, насколько быстро на этот блистательный, живой, многоцветный город был наброшен серый драп разрухи и запустения. Казалось бы, еще недавно сиявшие свежей краской стены уцелевших домов облезли и потрескались. Заклеенные бумажными полосками стекла сохранились не везде, там и тут выбитые окна были закрыты одеялами и подушками. Всё говорило о войне, о приближающемся Судном дне, о битве, которая так или иначе затронет всех и каждого. Из уличных громкоговорителей лились мелодии Вагнера, Штрауса, Шумана, перемежавшиеся со сводками новостей, передаваемых неизменно бодрыми, жизнерадостными голосами известных дикторов. Надежда — вот что хотели сказать они берлинцам: надежда на люфтваффе, на доблесть вермахта, на слабость вражеской коалиции, на несгибаемость немецких женщин, на секретное супероружие, которое, того и гляди, появится из недр научных лабораторий рейха.

Как ни странно, но это действовало. То ли по привычке безоглядно доверять авторитету власти, то ли от усталости, то ли из-за возрастающего гнева против англосаксов с их разрушительными налетами, но отчаяния, пораженчества у берлинцев в массе своей не наблюдалось. Напротив, люди изо всех сил старались надеяться на благополучный исход, тем более что мощные бомбардировки редко достигали своей главной цели — уничтожения производственных объектов — и все чаще воспринимались как обычная месть за атаки люфтваффе на английские города. Громоздкая немецкая бюрократическая машина, притча во языцех, тут оказалась на высоте, все службы, сопряженные друг с другом, работали со слаженностью часового механизма: расчистка завалов, тушение пожаров, медицинская помощь, транспорт, страховка, учет. Несколько часов напряженного труда — и по нарисованным стариками художниками прямо на тротуарах крышам домов, мимо огороженных руин и дымящихся развалин, мимо покачивающихся на волнах Шпрее муляжей зданий и очередей за бесплатным супом для потерявших жилье, уже шагали люди.

Привыкший к тому, что шеф всегда требует гнать машину (он и пешком не ходил, всё — бегом), водитель восьмицилиндрового «Хорьха» Шелленберга ехал настолько быстро, насколько позволяли разбитые улицы города, пока не выбрался наконец на северный автобан. Здесь уже можно было разогнаться. «Нет ли во мне русской крови? — шутил иногда Шелленберг. — Говорят, что все русские любят быструю езду». Он ехал в санаторий СС Хоэнлихен, что в девяноста километрах от Берлина, где ему была назначена встреча с Гиммлером.

Моральное состояние Шелленберга оставляло желать лучшего. Довольно того, что он не спал всю ночь. Ему не хотелось, но пришлось отправиться на ужин к Кальтенбруннеру, а ведь накануне он работал до пяти утра. Ужин был ожидаемо дрянным, с большим количеством спиртного. Когда собрались откланяться, завыли сирены воздушной тревоги. Начался налет, и все гости вынуждены были спуститься в бомбоубежище, где просидели до трех ночи. Только к четырем утра Шелленберг с женой добрались до дома. Ирэн уже была на взводе, вместо того чтобы лечь спать, она закатила ему истерику, как будто это он был повинен в том, что война никак не заканчивалась. «Я больше так не могу! — кричала она, разбрасывая вещи. — Этому нет предела! Где платья? Танцы? Я хочу, чтобы всё было как раньше! Мне надоело! Я устала, устала! Эти бомбежки! Что с нами будет, когда придут русские?!»

Двадцатитрехлетняя девушка могла позволить себе не соглашаться с происходящим. Только на рассвете она затихла, свернувшись на диване, словно кошка, подтянув ноги к груди. Шелленберг сидел рядом и ждал, когда она уснет.

Но не только участившиеся проблемы с женой тяготили его.

После 20 июля жизнь военно-политической верхушки рейха стала другой. На некоторое время самыми важными сделались две вещи: объяснить всем и каждому, что общение с заговорщиками являлось делом несущественным, служебным, что недоверие к ним присутствовало всегда, а также выразить крайнюю преданность фюреру в столь трудную для него и для всей нации минуту.

Спустя два дня после покушения в перерыве экстренного совещания у Кальтенбруннера на Вильгельм-штрассе, где размещалась штаб-квартира РСХА, Шелленберг вышел в сад дворца принца Альбрехта, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Классический венский сад с его опрятной пышностью вполне соответствовал вкусам шефа СД. Возле розария к нему подошел Мюллер.

— У вас усталый вид, Генрих, — заметил Шел-ленберг.

— Да, — мрачно кивнул Мюллер, — забот прибавилось.

— Если так пойдет дальше, можно сломаться. Здоровье не железное. Скажите обергруппенфюре-ру — он даст вам пару часов на отдых.

— Отдохнем в могиле. Да и вообще, знаете, если хочешь порадовать людей, расскажи им, как тебе плохо. Так что лучше помолчу.

— А вот я с удовольствием потратил бы денек-другой, чтобы позагорать где-нибудь в Альпах.

— Да? Это возможно, — оживился Мюллер. — Если ответите на один вопрос. Уж не обессудьте, Вальтер, но мне поручено вести расследование по событиям двадцатого июля, и поэтому я вынужден закрывать все бреши.

— Конечно. Спрашивайте.

— Скажите, письмо от некоего доброжелателя по прозвищу Пилигрим — я знаю, что вы его получили накануне событий... В нем содержалось предупреждение о предстоящем покушении на фюрера. Думаю, вы понимаете, о чем я говорю. Какова судьба этого послания? Вы не предприняли никаких действий, чтобы воспрепятствовать катастрофе?

Темные глаза Мюллера впились в лицо Шеллен-берга.

— Курить хочется, — сказал тот.

— Вы же не курите.

— Почти не курю. Поэтому предпочитаю французские. В них нет крепости, как будто балуешься пустяком.

Шелленберг замолчал и молчал долго, прямо глядя в глаза Мюллеру. Потом тихо, с расстановкой, выдерживая паузы, заговорил:

— Когда бы я получил такое письмо, то немедленно передал бы его рейхсфюреру. Когда бы я его получил... Коль скоро вы считаете, что я его получил, вам следует поинтересоваться у рейхсфюрера, передавал ли я ему это письмо? Но если вы думаете, что я утаил его с какими-то коварными намерениями, вам все равно необходимо доложить об этом рейхсфюреру, поскольку именно он отвечает за ход расследования перед фюрером. Второй вопрос. Когда вам стало известно, что я якобы получил это письмо? Если после трагических событий, то необходимо указать источник этой информации. А вот если до произошедшего, то важно ответить: почему сами вы не предприняли нужных действий, чтобы предотвратить преступление? — Шелленберг с подчеркнутой озабоченностью огляделся и добавил: — Группенфюрер, ваше рвение мне абсолютно понятно. Как соратник по партии, как коллега, как друг, в конце концов, могу обещать, что о ваших вопросах никто не узнает. Потому что я отношусь к вам с большим уважением. Ну и, конечно, еще потому, что это повредит нашему общему делу.

— Вы оказываете мне услугу?

— А как бы вам хотелось?

Мюллер понял, что полуфранцуз уложил его на обе лопатки. Идти с этим к Гиммлеру было равносильно самоубийству. С трудом скрывая досаду, он произнес:

— Хорошо, Вальтер, будем считать, что все ответы приняты, тема закрыта. — Он повернулся, чтобы уйти, но задержался, словно вспомнил о чем-то. — Да, и вот еще. Чтобы закрепить это решение, я попрошу вас не позже завтрашнего утра произвести арест адмирала Канариса. Во имя нашего общего дела. Надеюсь, как патриота фюрера, вас не затруднит такая миссия?

Это не был апперкот, но грубый джеб — быстрый, прямой удар в голову. Шелленберг даже не сразу нашелся, что ответить. С Канарисом они были в хороших, можно сказать, приятельских отношениях, много встречались, совершали конные прогулки, но ведь и Мюллеру доводилось музицировать в доме адмирала. Подумав, Шелленберг решил не задавать лишних вопросов.

Всё, на что он решился, — это приехать в особняк Канариса на Бетацайле не утром, как того хотел Мюллер, а во второй половине дня. Оставив сопровождавшего его гауптштурмфюрера возле машины, он поднялся по лестнице и позвонил в дверь, из-за которой доносились звуки рояля.

У Канариса были гости. При виде Шелленберга он попросил их покинуть комнату.

— Не думал, Вальтер, что это будете вы, — тихо и смиренно произнес он.

С их последней встречи Канарис сильно изменился, высох, сгорбился, сделался мелочно суетлив. Всегда аккуратно уложенная седая шевелюра распушилась на затылке, как у глубокого старика. И взгляд — смирный, затравленный.

— Что-то сболтнул полковник Хансен? Всегда держал его за клинического идиота.

Шелленберг снял фуражку, пригладил волосы. Медленно обошел комнату и приоткрыл дверь в соседнее помещение.

— Вы можете переодеться, адмирал, — сказал он. — Никто вам не помешает.

— Не надейтесь. Я не стану стрелять себе в висок. Мне нечего опасаться, я чист перед фюрером и рейхом.

«Хитрый лис, — подумал Шелленберг. — Всех перехитрил, и самого себя тоже». Ему трудно было в эту минуту не думать о наследии адмирала, военной разведке, которая отныне переходила в ведение его Управления. Случись такое год, даже полгода назад, и он бы ликовал. Но теперь, когда, после сокрушительного разгрома Жуковым и Василевским группы армий «Центр», потерявшей треть своего состава, Красная армия, по сути, вышла на границу Восточной Пруссии, а миллионная армия Эйзенхауэра захватывала все новые земли Франции, когда сокрушительные удары сыпались непрерывно, а ресурсы убывали, как шагреневая кожа, теперь говорить о будущем могуществе немецкой внешней разведки было по меньшей мере наивно (что, впрочем, не помешало ожесточенной грызне с Мюллером за контроль над подотделом абвера IIIF — контрразведка).

Когда, одетый в темно-синий адмиральский китель, Канарис вышел к Шелленбергу, тот вполголоса заметил:

— Если хотите что-то сказать, говорите сейчас. В машине мы будем не одни.

Немного подумав, Канарис проговорил:

— Дорогой мой Вальтер, я всегда ценил ваш ум. При иных обстоятельствах вы могли бы стать светилом юриспруденции. Или крупным дипломатом. Но, увы, не мы выбираем Судьбу, а Судьба выбирает нас. Вы верите в Бога? Нет? Жаль. Знаете, о чем я думал сейчас, пока собирался? Уже несколько дней в моем доме звучит Бах. Только Бах. Что за чудо! Возьмите хотя бы эту его Сюиту ре мажор, третью. Ну, вы, конечно, знаете. Проигрыватель — это, конечно, не то, но если закрыть глаза... Меня всегда поражало свойственное Баху совмещение интеллектуальной работы и интуиции, какой-то нервической взрывчатости. Я много размышлял над этим феноменом и вдруг осознал, что хотел донести нам великий музыкант. Мысль его проста, как истина. Дело в том, дорогой мой, что все думают о собственном бессмертии, а надо думать о бессмертии Бога. Печально, что понимание чаще всего приходит поздно.

По дороге он говорил об Испании, об оливковых садах, о терпком, позднем вине, о сиесте в знойный полдень. Шелленберг отметил про себя, что адмирал стал слезливо-сентиментальным, как чувствительная барышня.

Прощаясь, Канарис притянул Шелленберга за руку и прошептал ему на ухо:

— Жизнь должна быть разной, мой дорогой. Каждый день — разный. А она какая-то одинаковая. Страх, страх, страх.

Этот день лёг грязным пятном на и без того неспокойную совесть шефа СД.

Похожую на церковный шпиль, башню лечебницы санатория Хоэнлихен видно было за несколько километров, с высоты летящего по холмам автобана. Здесь, в окружении озер и сосновых лесов, восстанавливали силы служащие СС, причем любого звания — от рядового до генерала. Гиммлер и сам часто приезжал сюда, чтобы отдохнуть и по возможности подлечиться. Мало кто знал, что неподалеку, возле деревни Равенсбрюк, размещался женский концентрационный лагерь, где те же врачи, что пользовали пациентов лечебницы, проводили медицинские эксперименты над заключенными. Под руководством румяного, как пекарь, смешливого, добродушного профессора Гебхардта, который одновременно являлся главврачом Хоэнлихена, решалось несколько научных задач, условно сгруппированных вокруг следующих тем: эффективность сульфамиламидных препаратов при обработке огнестрельных ранений, когда узницам вводили стафилококки, возбудители газовой гангрены и столбняка, а также — изучение трансплантации костной ткани, восстановления костей, мышц и нервов: здесь приходилось калечить здоровых людей, ампутировать конечности, удалять куски мяса, обнажать кости, даже замораживать, чтобы затем пытаться реанимировать функции в той степени, в какой это было возможно. Впрочем, подробности этой деятельности в стенах Хоэнлихена не обсуждались.

В холле главного здания лечебницы о чем-то тихо разговаривали недавно прибывший из Швеции доктор Керстен и юного вида, худой, длинношеий личный референт Гиммлера Руди Брандт, с которым у Керстена сложились неформально дружеские отношения.

Легкой походкой к ним подлетел только что приехавший Шелленберг.

— Слышали новость? — весело спросил он. — Геббельс объявил мобилизацию иллюзионистов.

— Всё шутите? — скривился в вынужденной улыбке Брандт. — А между тем настроение у рейхсфюрера чуть яснее грозовой тучи. Сейчас у него профессор Гебхардт. Когда он закончит, за дело возьмется господин Керстен, но в перерыве рейхсфюрер примет вас.

— Отлично. Как вы считаете, Феликс, — обратился Шелленберг к Керстену, — первитин, которым пичкают наших солдат, говорят, он воздействует не только на бесстрашие?

— Если вы имеете в виду половую функцию, могу разочаровать — никакого особенного смысла от первитина не будет, — отрезал Керстен. — Лучшее средство для постели — ваш возраст.

— Я, собственно, имел в виду психику, — лукаво усмехнулся Шелленберг. — Но спасибо за бесплатную консультацию.

— Вы гениальный провокатор, Вальтер, — рассмеялся Керстен. — Ваше место не будет вакантным, уж поверьте.

— Надеюсь. — Шелленберг понизил голос: — Вы уже говорили с ним о переговорах с Мюзи?

— Я у него еще не был. — Керстен кивнул на Брандта. — Рудольф говорил.

— И что он?

— Сделал вид, что не услышал, — пожал плечами Брандт. — Хорошо уже то, что не приказал заткнуться. Вчера сказал, что устал от еврейской темы. Сейчас всё зависит от вас, Феликс. Вам он доверяет больше всех.

Из кабинета Гиммлера, в белом халате поверх мундира, поскрипывая начищенными до блеска сапогами, энергичным шагом вышел профессор Гебхардт. Завидев Шелленберга, он поспешил к нему, чтобы пожать руку.

— Рейхсфюрер ждет вас, бригадефюрер, — сказал он; маленькие глаза под круглыми очками светились искренней радостью встречи. — Загляните потом ко мне, проверим вашу печень. Я ждал вас еще месяц назад. Нехорошо, друг мой, нехорошо так наплевательски относиться к своему здоровью. Ай-яй-яй.

Гиммлер был бледен. Он сидел в кресле, обессиленно свесив кисти рук с подлокотников, в полутьме из-за приспущенных на окнах плотных гардин. Несмотря на теплую погоду, в камине, потрескивая, горел огонь; его всполохи плясали в стеклах очков рейхсфюрера.

— Хайль Гитлер, — вытянулся на пороге Шел-ленберг.

— Проходите, бригадефюрер, садитесь рядом.

Шелленберг с деликатным видом устроился в соседнем кресле и, чтобы не терять времени, сразу заговорил о главном:

— Рейхсфюрер, в первую очередь хочу доложить: мне удалось установить контакт с доктором Мюзи в Берне, чтобы подготовить, как мы это уже обсуждали, его негласную встречу с вами.

— Я всё знаю заранее. Опять станут просить вытащить из лагерей побольше евреев. Их больше ничего не интересует. Они торгуются, как на рынке. Этот Мюзи, он что же, на самом деле влиятельный человек?

— У него исключительно тесные связи с раввинатом США.

— Ну, что тут сказать? Кому, как не политической разведке, совать нос куда не следует? — в своей обычной манере, туманно, но, по сути, не противореча, отреагировал Гиммлер. Он поморщился, смазал испарину со лба и спросил: — Керстен уже там?

Памятуя о том, что Гиммлер страдает желудочными коликами и что только мануальщик Керстен способен облегчить его страдания, Шелленберг вскочил со словами:

— Да. Ждет, когда вы его примете.

— Впрочем, я пригласил вас по другому поводу, — как ни в чем не бывало продолжил Гиммлер. — На письменном столе лежит папка. Ознакомьтесь с ее содержимым.

Это было медицинское заключение о состоянии здоровья Гитлера после покушения под грифом «Совершенно секретно», сделанное доктором Гизингом, вероятно, по личному распоряжению рейхсфюрера.

Шелленберг бегло пробежал текст. Данные кардиограммы показали склероз коронарных сосудов сердца. Нарушение равновесия, Гитлер падает на бок во время прогулок. Постоянные головные боли. Тремор всей левой стороны тела. Головокружения, которые доктор Морелль лечит кокаином. Зафиксирован обморок. Сильные спазмы желудка. Жажда. Очевидны симптомы развития болезни Паркинсона.

— Все мы люди не совсем здоровые, — произнес Гиммлер. — Как вы думаете, можно верить выводам Гизинга?

Старательно подбирая слова, Шелленберг ответил:

— Конечно, я не врач. И все то, что здесь написано, удручает. Но, рейхсфюрер, вы и сами можете видеть: процесс нарастает, и нарастает стремительно... Фюрер болен, серьезно болен. Вряд ли он сам отдает себе отчет в своем положении. Возможно, следует как-то открыть ему глаза, чтобы он хотя бы на время отпустил бразды правления.

— Вы предлагаете осуществить это мне? Первое, что он сделает, — влепит мне пулю между глаз. Или, может быть, вы возьмете данную миссию на себя?

Гиммлер умолк. Молчал и Шелленберг.

— Скажите, бригадефюрер, — сказал Гиммлер, — вы сами-то верите, что мы получим это оружие возмездия?

— Получим. Несомненно, — заверил Шеллен-берг и добавил со вздохом: — Но может так статься, что к моменту, когда мы его получим, у нас уже не будет Германии.

Гиммлер вновь погрузился в задумчивость.

— Вот что, — сказал он наконец, — ваш контакт с людьми из «Интеллидженс Сервис» еще сохранился?

— Вы имеете в виду переговоры по урановому проекту?

— Да. Со шведами, кажется?

— Так точно. Его еще можно оживить.

— Будем считать, что я одобрил эту работу. Подробности обсудим вечером. А сейчас зовите сюда Керстена.

Гесслица доставили на Принц-Альбрехтштрассе непосредственно в кабинет Мюллера, поскольку там гарантированно отсутствовало прослушивающее оборудование. Мюллер сидел за столом с выражением мрачной озабоченности на лице: всю последнюю неделю он был занят эвакуацией архивов гестапо из Болгарии и Румынии, куда стремительно вошли войска Красной армии, а спешно созданное правительство Отечественного фронта в Софии обратилось к советскому правительству с просьбой о перемирии и даже объявило войну Германии. В кресле возле стены, заложив ногу на ногу, расположился Шольц.

— Снимите наручники, — бросил Мюллер сопровождавшему Гесслица унтер-офицеру. С поспешной старательностью тот выполнил приказание. — И можете идти. А вы, — обратился он к Гесслицу, растиравшему кисти рук, — садитесь за стол. Вон туда.

Гесслиц тяжело опустился в кресло, застонавшее под тяжестью его тела.

— Вы инспектор. Криминальрат в крипо. Так? Не надо вставать. Просто отвечайте.

— Так точно, группенфюрер. Вот уже тридцать лет.

— Где служили?

— Здесь. Всю жизнь в Берлине. Сперва шупо, потом крипо.

— У вас было много разных начальников.

— Я всегда следовал должностной инструкции.

— Ответ настоящего пруссака. Похвально.

— Благодарю вас, группенфюрер.

— А вот мы в Баварии опираемся на интуицию и здравый смысл.

— В наших инструкциях об этом ни слова.

— Пилигрим... Странный выбор для псевдонима. Пилигрим — это же странник, путешественник, скиталец. — В холодных глазах Мюллера появился гипнотический блеск. — В первоначальном значении peregrinus понимали как «чужестранец», «человек вне отечества».

— Я не силен в латыни.

— Напрасно. Служитель закона должен знать основы хотя бы римского права. А оно изложено именно на этом языке. — Мюллер пожевал губами. — Ну, да ладно. Оставим вежливость дипломатам. Мы с вами, коллега, мыслим категориями сыска, нам ни к чему прятать свои эмоции за пустопорожней болтовней. Вы хотели меня видеть. Зачем?

— Чтобы спасти свою шкуру.

— Полагаете, это в моих силах? Вас ведь задержали не просто так?

— Я всего лишь имел неосторожность снять трубку, когда позвонил Небе.

— Это я знаю. — Мюллер пролистнул протокол допроса Гесслица в Плетцензее.

— Гарантией моей благонадежности может служить письмо.

— Письмо.

— Подписанное псевдонимом Пилигрим.

— Да-да, письмо. — Мюллер встал, сунул руки в карманы брюк, обошел стол и уселся напротив Гес-слица. — Между прочим, в этом письме содержалась опасная информация. Вы решили сделать ее еще более опасной.

— Я решил исполнить свой долг.

— Долг? Почему?

— Потому что при сложившихся обстоятельствах мне понадобился покровитель.

— А Артур Небе вас не устраивал?

— Группенфюрер шел к своему концу.

— Откуда у вас эта информация? — спросил Шольц из своего угла. — Вы имели контакт с заговорщиками?

Гесслиц повернулся к нему:

— От Небе, конечно. За годы службы у меня сложились с ним доверительные отношения. Небе пил, а когда напивался, говорил лишнее. Мы встречались на конспиративной квартире на Эрепштрассе.

— Это его личная квартира, — с нажимом произнес Мюллер. — Квартира для тайных встреч с бабами.

— О, я не знал.

— Всё вы знали. — Мюллер откинулся на спинку кресла. Гесслиц с трудом выдержал его прямой взгляд. — Боюсь, вопросов к вам у нас больше, чем у вас ответов.

— Я готов к любым вопросам, группенфюрер.

— Письмо токсично, — заметил Шольц. — Но не менее токсичен сам отправитель.

— У меня нет доказательств, достигло это письмо адресата или нет, — с невозмутимым видом возразил Гесслиц. — Я выразил свою преданность, которая только укрепится, если меня избавят от преследования.

— То есть вы видите какую-то свою надобность для нас?

— Конечно. Я полезен на своем месте, поскольку лично знаю многих людей, с которыми работал Небе и которые станут говорить и со мной.

Мюллер поднялся. Неуклюже вскочил и Гесслиц.

— Хорошо, криминальрат, — сказал Мюллер, — сейчас вас проводят в другую комнату, где вы продолжите разговор со штурмбаннфюрером Шольцем после того, как он освободится.

Он вызвал дежурного офицера и приказал увести Гесслица в кабинет этажом ниже. Когда за ними закрылась дверь, Мюллер подтянул полы кителя, уселся на стол, закурил и вопросительно посмотрел на Шольца.

— Нет, — помотал головой Шольц, — он не провокатор. Сейчас он выкручивается, но понятно, ему нужна какая-то опора. Разумеется, любые формы альтруизма исключены.

— Вот скажи мне, Кристиан, разумно ли в разгар кампании возмездия искать опору в гестапо?

— А где еще ему искать опору? — вопросом на вопрос ответил Шольц. — Он умный человек, этот Гес-слиц. Он прав. Многие затаились, прижали уши. А ведь это влиятельные люди с хорошими связями. Небе был свой. Своими будут и его доверенные лица. У Гесслица и правда нет рычагов для шантажа. Кто знает про письмо, кроме нас двоих? Он хочет выкрутиться и одновременно укрепить свои позиции. Это очевидно.

— В таком случае ценность его не столь высока, как ему кажется.

Шольц поежился, словно от холода, поднялся, подошел к Мюллеру и протянул ему несколько фотографий.

— Тут другое, — задумчиво произнес он. — Вот, взгляните.

Зажав сигарету в зубах, Мюллер быстро просмотрел фото.

— И что?

— Я получил их вчера вечером из Цюриха. Вот это Майер, я говорил вам, эмиссар Шелленберга. А этот. не узнаете? Прошлый год. Перестрелка возле «Адлерхофа».

— Перестань говорить загадками.

— Это Франсиско Хартман, управляющий «Ад-лерхофа». Предположительно, агент, связанный с теми русскими радистами, которых подстрелили в Нойкельне.

— Он ведь, кажется, был убит?

— Мы так думали. Я своими глазами видел, как в него угодили пули. Но видите, он цел и даже, кажется, вполне здоров. Интересно то, что его засекли рядом с Майером. Тот кофейничал в уличном ресторане, а Хартман сидел неподалеку и читал газету.

— Интересно, Шольц, другое — почему его до сих пор не вывезли?

— Это первое, что мне пришло в голову. Но потом, когда к нам попал Гесслиц, я подумал, что ситуацию можно использовать с большим эффектом.

— При чем здесь Гесслиц?

— Генрих, вы же, как и я, тоже не верите в случайности. Вспомните, там же, возле «Адлерхофа», был ранен и Гесслиц, который по смутным причинам ввязался в перестрелку. Впоследствии он утверждал, что в ювелирном магазине отеля в это же время планировалось ограбление. Мы проверили: да, люди крипо были задействованы в предполагаемой операции, но не участвовали в стрельбе. Из «Шарите» Гес-слица вытащил Небе. Возможно, он не хотел, чтобы тот выдал какие-то подробности о его связях.

— Ты хочешь сказать, что Гесслиц знал Хартмана.

— Я хочу сказать, что он его знает. И еще, груп-пенфюрер, я хочу сказать, что меня не оставляет подозрение, что тот крот в РСХА, о котором говорил радист Лемке, — он-то и есть, Вилли Гесслиц. Для нас, баварцев, интуиция важнее служебных норм!

Зажав горящую сигарету в зубах, Мюллер взял досье Гесслица и, щурясь от лезущего в глаза дыма, пробежал пару страниц, отмеченных закладками. Затем протянул досье Шольцу:

— Хм. Что ты задумал, Кристиан?

В бесцветном лице Шольца промелькнула искорка азарта. Он сунул досье Гесслица под мышку и задумчиво произнес:

— У нас есть возможность накрыть их всех. И Шелленберга в придачу.

Покинув кабинет Мюллера, Шольц поспешил в конец здания, где в подвале располагались камеры внутренней тюрьмы гестапо. Там до сих пор держали бледного, изможденного радиста Лемке. Шольц показал ему фотографию Гесслица. Лемке не опознал этого человека. «Что будет со мной?» — простонал он в спину Шольцу. «Ждите», — был ответ, и дверь обреченно захлопнулась.

В узком боксе комнаты для допросов Гесслиц промаялся больше часа. Все мысли его были только о Норе. Она провела ночь, не имея никаких сведений о нем. Как же она, должно быть, напугана! Приступ страха мог попросту раздавить ее больное сердце! А у него не было возможности предупредить хотя бы соседей, они бы помогли ей в трудную минуту. К моменту, когда появился Шольц, Гесслиц готов был грызть каменные стены от беспокойства за жену.

— Господин Гесслиц, мы вас отпускаем, — с улыбкой облегчения на губах провозгласил Шольц. — Вы можете работать дальше, как если бы ничего не произошло. Все подозрения с вас сняты. Так что давайте, как страшный сон, забудем этот неприятный для всех нас инцидент. Но вы и сами виноваты, — погрозил он пальцем, как грозят детям. — Пришли бы к нам раньше, рассказали бы об отношениях с изменником Небе. Ничего бы такого и не было. Да, вот еще, вам надо подписать кое-какие бумаги. Что делать, бюрократия нас когда-нибудь всех прихлопнет, вот увидите. — И пока Гесслиц расписывался на ворохе регламентирующих каждый чих документов, Шольц в своей мягкой, успокаивающей манере продолжал говорить: — Сегодня отдохните, успокойте супругу. Она, наверное, испереживалась, бедняжка. А завтра прошу вас к себе, скажем, в десять утра. Вас устроит? Кабинет мой сорок пятый. Запомните? Это здесь, по коридору и — направо. Обсудим нюансы нашего дальнейшего сотрудничества. Уверен, что оно будет плодотворным и взаимно удовлетворительным.

Слежку за Гесслицем решено было не устанавливать, вернее, сделать ее стационарной: за домом, за местом работы. Профессионал высшей категории, Гесслиц быстро обнаружил бы за собой хвост и насторожился. Шольц не стал также допытываться, знаком ли ему Хартман, тем более что на допросах год назад он уже сказал, что Хартмана никогда не встречал.

После того как Гесслиц покинул комнату для допросов (из окна было видно, как он чуть не бегом пересекает улицу), Шольц спустился этажом ниже, в отдел С1, который отвечал в гестапо за визовый режим, и распорядился срочно оформить ему и еще двум сотрудникам РСХА выездные документы в Швейцарию, Цюрих.

Положение, в котором оказался Хартман, с каждым днем становилось все более отчаянным: события стремительно развивались, а связи с Москвой по-прежнему не было — то есть произошло худшее, что могло случиться с разведчиком. Внешне Хартман оставался уравновешенным, слегка легкомысленным человеком с хорошим чувством юмора, но за этой маской скрывалось смятение, лихорадочный поиск верного решения. Более того, ситуация постоянно усложнялась. Кушаков-Листовский и так не производил впечатления многогранной личности, а теперь он попросту исчез, и Хартман легко мог предположить, что он взял и без всякого предупреждения отправился куда-нибудь отдыхать.

Переговоры с людьми Шелленберга неожиданно получили свежий импульс, сделавшись доверительнее и несравненно информативнее, чем вначале. Было ясно, что Шелленберг, а следовательно и Гиммлер, готов к сепаратной сделке, и хотя сведения выдавались дозированно, с бдительностью канатоходца, можно было считать, что платформа для доверительного взаимодействия сложилась. Хартман отдавал себе отчет, что сорвать эти переговоры не представляется возможным: тема была настолько горячая, что на нее, отбросив брезгливость, слетелись бы разведслужбы со всех концов мира, и если разомкнуть контакт здесь, он неизбежно проклюнется в другом месте, с другими игроками, но только тогда возможности контролировать его у Хартмана уже не будет. Нет, эту связь следовало беречь сколько возможно.

Информация множилась, передать ее было некуда. Успокаивало лишь то, что шведы не торопились делиться ею с англосаксами, сбрасывая СИС крохи, лишь бы у тех не взыграла подозрительность. Однако Хартман понимал, так не может продолжаться долго, рано или поздно американцы выйдут на эмиссаров Гиммлера, и тогда мгновенно и безоговорочно всё утечет в Лос-Аламос.

Между тем возникла новая проблема. Всё случилось в бильярдной офицерского клуба, куда Хартман время от времени заглядывал, чтобы за неспешной игрой поболтать с нужными ему людьми. Тем вечером он гонял шары в одиночестве, их ленивое движение по голубому сукну, глухой костяной стук друг о дружку помогали ему собраться с мыслями, сосредоточиться, просчитать свои шаги на время предстоящей поездки в Берн, дабы не допустить ошибок, когда в зале появился Гелариус с сигарой в зубах. В руках он держал два бокала с коньяком. Следом за ним вошел широкоплечий субъект в светло-серой тройке. Развалистой походкой он обогнул бильярдные столы и уселся в кресло, стоящее в дальнем углу.

— А я вас искал! — воскликнул Гелариус, кивая на бокалы. — Взбодримся?

Хартман уткнул кий в пол.

— И как же нашли?

— Очень просто. — Гелариус поставил бокал на борт стола. — Вас выдал Александер, метрдотель, этот толстяк с вороватыми глазами. От него так пахнет старостью, я вам доложу, что самому хочется подкрасить виски.

— Отберу у него свои чаевые.

— Не отдаст. Скажет, что я обманул. Сыграем партию?

— Валяйте.

— Снукер? Американка? — Голос Гелариуса слегка дрогнул. Он заглянул Хартману в глаза. — Или, может, вы предпочтете русскую пирамиду?

— Как вам будет угодно. — Хартман сделал вид, что не обратил внимания на смысловой акцент, который допустил Гелариус, и собрал шары в треугольник. — Ну? Решайте.

— А, — махнул рукой Гелариус, — пусть будет старый, добрый пул.

— Отличный выбор. Разбивайте. Уступаю без раската.

Гелариус снял с полки кий, положил его на плечо, медленно приблизился к столу, оглядел поле, нагнулся и резким ударом по битку разбил пирамиду. Шары разбежались во все стороны, ни один не упал в лузу. В свою очередь Хартман обошел вокруг стола, накатом легко сыграл прицельный и без перерыва дал от борта с попаданием сразу обоих.

— После нашей прогулки под парусом меня руки не слушаются, — словно в оправдание сказал Гела-риус и посмотрел на неподвижно сидевшего в углу мужчину. — Я никогда не управлял лодкой — только своей женой, да и то без особого успеха.

— Я вас понимаю. Вмешательство в законы природы редко бывает успешным.

— Нет, что вы, матриархат давно в прошлом.

— Это нам так хочется думать. Женщины охотно удерживают нас в этом заблуждении, тогда как всё, что мы делаем, как одеваемся, какого мнения придерживаемся, незаметно навязано именно слабой половиной человечества. В самом деле, зачем вам эти золотые запонки, если не для того, чтобы нравиться женщине? К чему ваши шутки, когда вы не сможете пересказать их жене, чтобы заслужить ее восхищение? А война? Война! Абсолютный триумф гамадрила перед оробевшей самкой.

— Какие страшные истины. У нас в посольстве придерживаются иного мнения.

Не поворачиваясь, Хартман отправил очередной шар в лузу и тихо обронил:

— Да ведь вы больше не служите в посольстве.

— Откуда вам это известно?

— Слухами, как говорят русские, земля полнится. Вы же прячетесь.

Последнюю фразу Гелариус пропустил мимо ушей, но тень легкомыслия с его лица слетела. Выдержав небольшую паузу, совсем другим, уже жестким тоном он сказал:

— Кстати, о русских... Поверьте, Георг, мне неприятно об этом говорить, но. Как это в Писании? «Все тайны будут известны».

— Не так, Макс. «Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не обнаружилось бы». Вот точные слова Евангелия от Луки.

— Боже мой, какая разница? Смысл тот же. — Он прижал пальцы ко лбу, пытаясь сосредоточиться. — Так вот, о русских. Надеюсь, Лофгрен, у вас хватит мужества принять тот факт, что и мне о вас кое-что известно. Например, о вашей миссии. Здесь, в Цюрихе. О вашей основной миссии. Кстати, цитата из Библии более чем уместна. Мы знаем, что вы — советский агент. Вы ведете переговоры с моими соотечественниками. И главная тема переговоров — урановая бомба рейха.

Выжидательное молчание Гелариуса никак не отразилось на поведении Хартмана, который продолжил спокойно просчитывать траекторию шара. Тогда Гелариус подошел ближе и с нажимом добавил:

— Вас раскусили, Георг. Ваша юридическая контора — ширма. Шведы — тоже ширма. Вы работаете на Советы. А это не одно и то же, как если бы вы работали на СИС или испанскую разведку. Вы провалились. Мы видим вас, ваши контакты. Мы можем скомпрометировать вас.

— Кто это «мы»? — так же не оборачиваясь, спросил Хартман.

— Мы — это те, кому есть что терять.

Хартман нагнулся и сказал:

— От двух бортов бью в середину.

Комбинация была выполнена почти идеально.

— И чего вы хотите от меня? — спросил Хартман.

— Отчета. Никто вас не тронет, никакого влияния вы не почувствуете, нас не интересует русская разведка, но мы хотим получать исчерпывающую информацию о ходе ваших переговоров. В конце концов, национал-социализм изжил себя, новый мир будут создавать союзники, то есть мы с вами. Давайте сотрудничать. Что скажете?

Хартман медленно повернулся, секунду помедлил, опираясь на кий, уткнувшись взглядом куда-то в область подбородка Гелариуса, и внезапно нанес ему короткий, сильный удар в солнечное сплетение. Бокал с коньяком полетел на пол. Долговязый Гела-риус, охнув, сложился, как перочинный нож. Горящая сигара последовала за коньяком. Тип в углу сорвался с места, выхватив из-за пояса оружие, но Ге-лариус предостерегающе выставил в его сторону ладонь с судорожно растопыренными пальцами.

— Сядь! — сдавленно выкрикнул он. — Сядь! Ничего!

Побледневший Хартман положил кий на стол и направился к выходу, попутно бросив корчащемуся от боли Гелариусу:

— Я подумаю.

В любом случае он дал им понять, что занервничал, сорвался, дал слабину, что они его дожали, и теперь у него было время осмыслить случившееся с учетом того, что повод к победному ликованию он им предоставил.

Он, разумеется, не мог знать, что решение идти ва-банк созрело у Гелариуса вследствие подозрительного исчезновения Кушакова-Листовского, на которого, собственно, и возлагался груз взаимоотношений с Хартманом. При этом Гелариус, после покушения на Гитлера из опасений преследования со стороны гестапо перешедший на нелегальное положение, до сих пор не сообщил о советском агенте ни информслужбе Ватикана, ни американской разведке, с которыми — на всякий случай, и с теми, и с другими — он вел свою игру. В положении «использованного» крота внутри германской верхушки он никому не был интересен, и, чтобы доказать свою важность, ему надо было принести нечто сногсшибательное, нечто такое, до чего мог дотянуться только он один. Время играло против него. Довольно того, что он неделю не мог добиться аудиенции у советника апостольской нунциатуры в Берне, а когда наконец встретился с ним на набережной Ааре, то услышал умиротворительную проповедь: «Вам надо быть осторожным. Поезжайте куда-нибудь на озера. Там вы будете в безопасности. Ваши заслуги достойно оценены Святым Престолом. Мы будем молиться за вас» — как будто Информационное бюро, в котором на самом деле служил советник, являлось не разновидностью разведки, а католической богадельней, раздающей благословение всем нуждающимся, причем абсолютно бесплатно.

Теперь, приехав с Мари в Берн, Хартман предельно остро ощутил свою уязвимость. Его не очень интересовало, для кого старается Гелариус, — важно, что его «пасли». И это при том, что он остался в опасном одиночестве, тем более тяжелом в свете очевидной перевербовки Кушакова-Листовского, который только один и мог выдать его врагу, а значит, выдал и всех других, с кем имел дело, включая радистов.

В первый же день, воспользовавшись тем, что Мари с дороги решила отдохнуть в номере отеля, Хартман отправился на Марктштрассе, где располагалась явочная квартира советской разведки. Как в прошлый раз, он убедился, что в окне не выставлена свеча, знак, предупреждающий об опасности, поднялся наверх и нажал кнопку звонка. В квартире по-прежнему было тихо. Хартман вышел на улицу и на всякий случай свернул в узкий переулок, чтобы убедиться в отсутствии хвоста.

Впереди были еще три дня и шанс застать кого-нибудь по этому адресу, но он уже не надеялся.

День был ветреный, необыкновенно прохладный для сентября. По покрытой солнечными пятнами Марктштрассе с тихим шорохом перекатывалась сухая листва. Одинокий дворник безуспешно сметал ее на край тротуара. На обочине стояли две машины, казалось, они никогда не сдвинутся с места. Рыжий пес с ввалившимися боками, как изваяние, неподвижно сидел перед воротами, ведущими в пустой двор. Он ничего не ждал, у него не было друга.

— Кабы я владел достаточным объемом знаний в сфере обсценной лексики, выдал бы такой боцманский загиб — стекла бы треснули!

Раскрасневшийся от возмущения Курчатов выскочил из аудитории Академии наук, где, по его просьбе, собрались руководители производств, продукция которых была жизненно необходима Лаборатории № 2. Устав от бесконечных заседаний с управленцами из Наркомхимпрома, Наркомцвета, Гиредмета, Комитета по делам геологии и пр., циркулярные письма которых воспринимались на предприятиях как блажь и досадная нагрузка, он решил напрямую поговорить с директоратом. Ничего толком не получилось.

— Словно в вату! — негодовал он, шагая по коридору в сопровождении Крупова и Юлия Харитона, с которым столкнулся на лестнице: Харитон как раз освободился после ученого совета. — Не хотят, не могут вникать в наши потребности! Просто не понимают, к чему это всё, когда — война, и наркомат их прибьет, если военный заказ не будет выполнен. Я им говорю: братцы, алюминиевые сплавы нужны исключительной чистоты! А они мне: у нас весь алюминий на самолеты идет, и то закупаем его у Америки — а вы хотите еще и сверхчистый! Измерительная техника — это же безопасность! Мы, говорят, только в вашей бумаге прочитали про какие-то измерительные датчики, а вы требуете у нас целого производства того, чего мы не знаем. Что это такое — измерительные датчики? Смотрят на меня, кивают и ждут, когда я их отпущу, понимаешь, делом заниматься.

— Ну, а чего ты хочешь? — перебил его Харитон. — Люди думают, что ты тут наукой развлекаешься, когда у них производство трещит от напряжения. Ведь ты не можешь им объяснить, на кой черт тебе понадобился сверхчистый графит?

— Не могу, — согласился Курчатов, — но что это меняет, Юлик?

— Ничего не меняет. Просто проясняет некоторые несуразности. Вот танк, вот снаряд, вот выстрел. А тут — ни вкуса, ни запаха. Рванет — не успеешь «мама» сказать. Кому такое расскажешь?

— Вот у меня недавно случай был, — вмешался Крупов. — Главный инженер на Графитэле мне говорит: «Я догадываюсь, товарищ, зачем вам такая дьявольская чистота графита. Это же для алмазов! Но по какой методике вы их делать собираетесь? Я всю литературу перекопал. Не пойму! Из килограмма графита вы сколько алмаза планируете получить? Как создаете давление?»

Курчатов невесело хмыкнул.

— Ну, а ты?

— Я? Попросил его соблюдать военную тайну. Он поклялся.

— Выкрутился, значит.

Навстречу им, покаянно разведя в стороны портфель и шляпу, семенил взмыленный, растерзанный от спешки и собственной тучности замдиректора Актюбинского химкомбината Сумской.

— Игорь Васильевич, — пронзительным тенором закричал он, — виноват. Уж простите великодушно, самолет, ить его, запоздал.

— Да не спешите вы, — остановил его Курчатов. — Всё уж закончилось.

Сумской надел на голову шляпу, сунул портфель под мышку, достал платок и принялся вытирать им распаренное лицо и шею.

— Ох, ты ж, батюшки, а я-то бежал. Машина еще, ить ее, сломалась, так я — транваем. Зря, выходит, приехал?

— Ну, почему зря. Мы ведь встретились?

На щеках Сумского проступил румянец. Он посмотрел на Харитона, Крупова и поинтересовался вкрадчиво:

— А что-то стряслось, Игорь Васильевич? Я ж ведь не понял. Меня директор дернул, в охапку — и сюда, к вам. У нас там аврал. Специалистов мало, старики да женщины. Что с них возьмешь? Производство дюже вредное. А куда денешься? Москва требует, сами понимаете. Время такое, эх-эх. Какие будут распоряжения?

— Распоряжения будут самые категоричные, Спиридон Данилович. — Курчатов тоже выразительно взглянул на Харитона и Крупова. — Мне по-прежнему и в самом что ни на есть наисрочнейшем порядке нужны от вас несколько сотен реактивов.

— Реактивов? Это тех, что вы нам.

— Да-да, именно тех. Не сомневайтесь.

— Так это, по вашему списку. — Платок последовал в карман, но, не засунутый до конца, остался свисать белым пятном. Сумской подтянул пухлые губы и вскинул брови, что означало серьезную озабоченность. — Сложно, товарищ Игорь Васильевич, — сказал он со вздохом. — Когда? Все мощности забиты. Старики, женщины. Да ведь у нас даже технология до сих пор не разработана. Откуда ж мы возьмем, это самое, не зная технологическую цепочку? Это ж надо еще исследовательские работы провести. Организовать производство нескольких сотен химических веществ с нуля. Наша промышленность реактивов нужной вам степени чистоты вообще не производит, вот ведь какое дело.

— И что вы предлагаете? — прищурив глаз, спросил Курчатов. Сумской ответил мгновенно, без запинки:

— Все, что сможем. Мобилизуем силы. Постараемся.

— Слыхали? — Курчатов досадно хлопнул себя по колену. — Что и требовалось доказать. И так везде!

— Что, Игорь Васильевич? — насторожился Сумской.

— Еж косматый, вот что! — буркнул Курчатов. — Пошли отсюда. — И обернулся, удаляясь: — Против шерсти волосатой, Спиридон Данилович! Так и передайте вашему директору!

В машине Крупов сумрачно заметил:

— Сумскому этому на полтавском рынке место, а не заводом управлять.

— Зря ты так, Саша, — устало не согласился Курчатов. — Спиридон как раз на своем месте. Оберегает завод, изворачивается. Для него приоритет — воен-пром, фронт. А что не слушает нас, так это понятно. Ресурс у него один: там убыло, а тут не прибыло. Вот и выбирает, что важнее. Мы требуем, кулаком стучим, а объяснить, зачем, не можем. Не имеем права.

В лаборатории на Октябрьском Поле две группы специалистов сотый раз перед запуском перепроверяли новенький циклотрон: одни занимались чертежами, другие обеспечивали наладку оборудования в зале, где монтировались основные части ускорителя.

Курчатов забежал в свое двухкомнатное жилище в новом здании, чтобы переодеться. Марина подала ему свежую сорочку, помогла повязать галстук и принесла отутюженный халат. От обеда он отказался: «Поем с ребятами». Курчатов все время о чем-то сосредоточенно думал. Лишь перед уходом, удержав жену за руку, он вдруг сказал:

— Знаешь, в чем моя беда? В том, что от меня никто ничего не требует. Все только ждут. — Помолчал и добавил: — А хорошо бы, если бы требовали.

Появление Курчатова в комнате, где его сотрудники обсуждали чертежи, совпало с глухим ударом: молодой физик прямо во время дискуссии упал лбом на стол, уснув, как говорится, в полете. Никто не стал его будить — напротив, все переместились на другой край стола и заговорили вполголоса.

— Четвертую ночь не спим. Круглосуточно, — пояснил грузин Дзимцеишвили, у которого самого глаза раскраснелись не только от табачного дыма. —

Пусть отдохнет немного. — Он подвел Курчатова к кульману. — Мы тут несколько конструктивных блох наковыряли. Не фатально, конечно, но все-таки. Вот взгляните, Игорь Васильевич.

Циклотрон — первое детище Лаборатории № 2 — уже запускали в пробном режиме, но пучок дейтронов не возник. Работали день и ночь, без перерыва, вот уже несколько месяцев. Год назад, основываясь на донесениях разведки, Курчатов сделал вывод: уран-235 — не единственный выход на бомбу. Продукты сгорания ядерного топлива в урановом котле также могут быть использованы в качестве основы: в частности, элемент 93, названный эка-рением-238, и элемент 94, названный эка-осмием-239. Дальнейшие эксперименты показали, что первый для бомбы непригоден, а вот трансурановый элемент 94, впоследствии получивший название плутония, очень даже подходит.

Первые опыты по выделению элемента 94, которые братья Курчатовы начали осуществлять в бочке с водой, давали столь микроскопические дозы, что их едва хватало для физико-химических исследований. Требовался циклотрон, где объемы получения элемента 94 были бы существенно выше. Приняли решение построить прямо на территории Лаборатории № 2 ускоритель тяжелых заряженных частиц. В теории пучок дейтронов должен был ударять в ли-биевую мишень, та в свою очередь испускала нейтроны, которые замедлялись в парафине и вступали во взаимодействие с солями урана, образуя новые трансурановые элементы.

Из Ленинграда забрали высокочастотный генератор от недостроенного циклотрона Физико-технического института. Магнит изготовили в Ново-Крама-торске на трансформаторном заводе. Запуск циклотрона был запланирован на 25 сентября. Хотели раньше, но обнаружились проблемы в системе питания электромагнита, с которыми пришлось повозиться.

— На вас грязный халат, Вахтанг, — неожиданно заметил Курчатов. Дзимцеишвили смутился:

— Как-то не заметил, Игорь Васильевич. Жены нету.

— Жена тут ни при чем. Мой учитель любил повторять: порядок в голове начинается с внешнего вида. И не только в вашей, Вахтанг, а и в головах тех, кто с вами работает. Запомните эту полезную мысль. Ладно, идемте к Неменову.

— Сегодня же постираю, — поспешно заверил Вахтанг. — Сам!

С охапкой чертежей в руках Курчатов, сопровождаемый Дзимцеишвили, появился в зале на первом этаже основного здания, где руководитель проекта Леонид Неменов, валясь с ног от усталости, вместе с рабочими тестировал узлы ускорителя.

— Обратите внимание, Леонид Михайлович, тут ребята несогласованность обнаружили в высокочастотной схеме. — Курчатов разложил чертежи на столе. — По-моему, здесь рассинхрон.

— И еще тут, — ткнул пальцем Дзимцеишвили. — Но если мы поменяем в звене генерации, вот тут и тут, должно наладиться. Видите? Сейчас покажу.

Подошли другие сотрудники. Понеслась перебранка. Курчатов слушал, хмурился, посреди шума вдруг спрашивал своим сильным высоким баритоном:

— А где же тут овес?

На пару секунд все смолкали (в переводе с курчатовского фраза означала «Не говорите ерунды!») и начинали сызнова. Через полтора часа в зал вбежала секретарша.

— Игорь Васильевич, Игорь Васильевич, — позвала она Курчатова, который с увлечением следил за спором своих сотрудников. — Игорь Васи-и-ильевич!

— Что такое? — обернулся Курчатов.

— Вас к телефону.

— Потом, Светочка, после.

Он развернулся обратно к спорщикам, но секретарша не унималась:

— Игорь Васильевич, это важно. Первухин на проводе.

— А? Первухин? — встрепенулся Курчатов. — Ладно, братцы, вы тут не увлекайтесь. Споры спорами, а время не ждет.

Поднявшись в свой кабинет, Курчатов взял трубку. Михаил Первухин, куратор создания бомбы от Совнаркома, хотел знать, как идут работы по монтажу циклотрона.

— Нормально идут, Михаил Георгиевич, — нехотя ответил Курчатов. — Еще бы качество и объемы продукции, которую мы выпрашиваем у производства, не оставляли желать лучшего — совсем было бы хорошо.

В трубке послышались вздохи.

— В ГКО уже доложили, — сообщил Первухин. — Уложитесь?

— Уложимся. Думаю, уложимся.

— Надо уложиться, Игорь Васильевич, очень надо. Пора уже от кустарщины переходить к технически оснащенному научному процессу.

— Так и доложу в ГКО, — с нескрываемой иронией заметил Курчатов. — От кустарщины, скажу, мы переходим к технически оснащенному процессу. Оснащенность, правда, хромает. На обе ноги.

— Я вас слышу. — Первухин замялся. — Поверьте мне, Игорь Васильевич, от запуска вашего циклотрона многое зависит... Практически — всё.

— Скажите, Гесслиц, вы бывали в Швейцарии?

— Нет, дальше Саксонии не выезжал. Всю жизнь в Берлине.

— О, как много вы потеряли! Это восхитительная страна. Чудесный климат. Воздух. Горы. А кухня! Раклетт не пробовали? Ну-у! Представьте себе, расплавленный сыр с овощами и кусочками тушеной говядины. С ума можно сойти! Или рёшти! Типичное блюдо Цюриха. Жареный картофель, раскатанный в такую промасленную лепешку, с беконом и сыром. Очень вкусно. Господи, мы уже забыли, что такое хорошая, вкусная еда.

— Нет, штурмбаннфюрер, я о таком даже не слышал.

— Ничего. У вас будет возможность не только услышать, но и попробовать. Вы едете в Цюрих.

— То есть как?

— А вот так. Там небольшое дельце, и вы можете помочь. Мы же отныне сотрудники, не так ли? Как говорится, товарищи по оружию. Получите внеплановый отдых в виде служебной командировки. Разве плохо? С вашим начальством мы договоримся. Кто там у вас теперь? Панцингер? Вам даже не надо будет объяснять, где вы были.

— Но когда?

— Прямо завтра. Завтра вас устроит? Выездные документы на вас уже оформлены. Завтра вечером поезд. Кстати, мы едем вместе.

— Но моя жена.

— А что жена? Привезете ей хорошего сыра, ветчины. Она будет довольна.

— И что же я буду делать?

— В общем-то ничего. Совсем мало. Обсудим все это по пути, в поезде. У вас есть время, чтобы собраться.

Шольц с Гесслицем вышли из особняка гестапо на Принц-Альбрехтштрассе. Пронесшаяся мимо машина вспугнула стаю голубей, которые, шумно хлопая крыльями, рванулись с тротуара ввысь. Шольц попридержал фуражку за козырек, словно опасался, что от кутерьмы, устроенной голубями, она слетит с головы.

— Завтра утром вам доставят железнодорожный билет и выездную карточку, — сказал он, прощаясь. — Мы с вами сработаемся, Гесслиц. Я в это верю.

План Шольца, который после некоторых сомнений одобрил Мюллер, базировался на утверждении: Гесслиц лжет, что не знает Хартмана. Необходимо было в этом убедиться, но так, чтобы ни тот, ни другой не ожидали встречи. Накануне Шольц получил донесение из Цюриха, где говорилось, что сотрудникам гестапо удалось выйти на Хартмана, сменившего фамилию на Лофгрен, и установить, что в настоящий момент он проживает в отеле «Цюрих Вест». Если встреча покажет, что они знакомы, ловушка захлопнется; тогда можно быть уверенным, что крот в аппарате РСХА, о котором говорил Лемке, — Гесслиц.

— Не люблю я эти ваши психологические трюки, — поморщился Мюллер. — По мне, так взять того и другого да и вытрясти из них всё в нашем подземном санатории.

— Не рационально, Генрих, — парировал Шольц. — Получим только их. А между тем Хартман в Цюрихе не в одиночестве. Кто-то его ведет. А главное — каким-то образом он связан с миссией Майера, то есть Шелленберга. Заберем Гесслица, но оставим Хартмана. В крайнем случае завербуем. Попробуем разобраться, что там происходит.

Мюллер задумался: а ведь он прав. Если Шеллен-берг возобновил свой торг с союзниками, достаточно шепнуть Ламмерсу или Борману — и полетят головы. Но можно ведь и по-другому. Можно с фактами на руках поговорить с Шелленбергом, чтобы он намекнул Гиммлеру, а тот подумал, не стоит ли учесть интересы и шефа гестапо в своей тайной игре? Или положить все это под сукно до лучших времен. Вслед за Болгарией два дня назад Финляндия объявила войну Германии, Советы захватили район Плоешти, отрезав рейх от нефти, англосаксы взяли Брюссель и Люксембург, севернее Трира вышли на границу Германии, сталинская армия вошла в Софию, в то время как в рейхе таяли квалифицированные кадры, причем не только военные. Ситуация изменилась в корне, а вслед за ней и цена головы захваченного шпиона получала добавочную стоимость в виде шкурных целей наиболее трезвомыслящих функционеров из нацистской верхушки.

— Ладно. Делай, как считаешь нужным, — нехотя согласился Мюллер. — Только не увлекайся. Помни, у тебя только один шанс. Награды за поимку вражеских агентов тоже никто не отменял.

Шольц пожал руку Гесслицу и пошел в главное здание РСХА, думая только о том, как его, когда он вернется, встретит на удивление быстро выздоравливающий, маленький, белый шпиц, который уже любил его, Шольца и только Шольца, всем своим ничтожным существом. Больше его никто не ждал.

А Гесслиц поспешил домой, где его ждала Нора. По дороге он придирчиво анализировал каждое слово, сказанное Шольцем. В благодушной болтовне гестаповца Гесслиц почувствовал сознательно скрытую угрозу, смысла которой пока не улавливал. Понятно, они что-то там задумали. Эта поездка в Цюрих. Зачем? Какого черта ему, инспектору крипо, делать в Цюрихе? Тут было что-то не то. Гесслиц насторожился, как зверь, оказавшийся в кольце еще не начавшейся, но уже смутно ощущаемой облавы. И настороженность эту он заботливо в себе сохранил.

Открыв дверь в квартиру, Гесслиц услышал, как Нора тихо напевает старую колыбельную песенку, занимаясь тушением капусты на кухне. Он переобулся, осторожно ступая, подошел к жене и обнял ее за худенькие плечи. Нора вздрогнула, и тотчас радостная улыбка осветила ее усталое лицо:

— Господи, Вилли, ты меня напугал.

В ответ Гесслиц замурлыкал «Мы танцуем на небеса, на небеса, на небеса», прихватил Нору за талию, прижав передником к своему животу, и неуклюже повел ее на три такта от плиты — в прихожую до горки угля, оттуда — в столовую, вокруг кресла, поворот — и обратно. Нора податливо вырывалась и хихикала:

— Увалень, какой же ты увалень, Вилли. Пусти меня. Капуста же подгорит!

— Плева-ать, — пропел он. — Она мне в глотку уже не лезет.

— Раньше ты хорошо танцевал. А сейчас. все ноги мне отдавил, медведь ты эдакий! С чего такое развеселое настроение?

— А так, ни с чего. Тебя увидел — и настроение.

Внезапно он замер:

— Постой, почему опять капуста? А хлеб, колбаса? Я же оставил тебе карточки.

— Я отдала хлеб этим, в полосатых пижамах, рабочим «Ост». И колбасу тоже. Там был старик. Ты бы видел его глаза. Худой, страшный. Щеки ввалились. Он так кашлял, видимо, давно не ел. Ему и отдала, пока охранник отвернулся.

Нора одарила его таким ясным, по-детски простым и искренним взглядом, что ему стало не по себе. Он только и смог, что покачать головой:

— Милая, а ведь это были последние карточки в этом месяце. — Гесслиц почесал затылок: — Ну, да ладно, что-нибудь придумаю.

Впрочем, придумывать особенно было нечего: разве что встряхнуть пару знакомых барыг — может, что-то к рукам да прилипнет. Однако в последнее время с этим стало туго.

— Видишь ли, старушка, успею ли я достать тебе продукты?

— Почему мне? Мне ничего не надо.

— Да дело в том, милая, — замялся Гесслиц, — что завтра мне придется уехать. Совсем ненадолго. Дней на пять, не дольше. В командировку.

В глазах Норы вспыхнул испуг. Она принялась бесцельно перебирать предметы на кухонном столе.

— В командировку? Но. ты не говорил мне.

— Ну, это же обычное дело, — скривился Гес-слиц. — Служба. Надо срочно. только сегодня сказали. — Он погладил ее волосы. — Ну, чего ты?.. Если что, Магда рядом, поможет. А я привезу чего-нибудь вкусненького. А?

Пальцы Норы судорожно вцепились в собственные плечи, которые съежились, как от холода, и заметно дрожали.

— Я боюсь, — тихо сказала она. — Всё, что у меня есть, это ты, Вилли. Ты моя Родина, которая дороже всего на свете, дороже даже самой Германии. Потому что ты и есть моя Германия, где я могу жить и дышать. Если ты уедешь, уедет мой мир, а я останусь одна. Одна. Что мне делать, Вилли? Что делать? Мне так страшно.

— Да о чем ты говоришь? — взмолился он. — Меня не будет всего-то пять дней. Разве я не уезжал раньше? Это же не навсегда, старушка. Ты и глазом не успеешь моргнуть, как я уже буду дома.

— Ты не понимаешь, — обреченно твердила она. — Ты не понимаешь.

В ногах крутился кот, обнадеженный запахами готовки. Гесслиц подхватил его и сунул в руки Норы.

— Вот, на время моего отсутствия этот парень заменит меня в постели. Он теплый, глупый и серьезный. Я ему башку отверну, если он тебя обидит.

Зажмурив полные слез глаза, она прижалась щекой к мягкому загривку кота и еле слышно повторила с трепещущей полуулыбкой на губах:

— Ты не понимаешь. не понимаешь.

Гесслиц готов был своими руками раздавить индюшачью шею штурмбаннфюрера Шольца.

Берн провожал Хартмана и Мари стойким, выматывающим душу дождем. В окнах такси мелькали мокрые стены серых домов и редкие пешеходы, которые, распустив над собой зонты, торопились спрятаться от ненастья. Машин на улицах почти не было. До отправления поезда оставалось не менее часа: они рано покинули отель — скука вокзала все-таки лучше скуки гостиницы в день выписки.

Накануне они полдня провели сперва на манеже, а потом в близлежащих полях, катаясь на лошадях знакомого коннозаводчика. Достались им две очень сноровистые кобылы: коренастая рыжая и белая в яблоках. Стоило одной взять в галоп, как другая отчего-то переходила на рысь, и лишь усердное понукание заставляло ее последовать примеру своей подруги.

— У меня ощущение, будто подо мной не лошадь, а упрямый осел, — сердилась Мари.

— А всё ваша бабья ревность. Соперничество, — со смехом отвечал Хартман, обходя Мари кругом на белой. — Она же видит, какой красавец гарцует на ее товарке. Надо было брать коня. — Он вскинул руку. — Держи выше, выше держи! И не дергай так! Умница!

В лесу, перейдя на мерный шаг, он рассказывал ей про Испанию, в которой она не бывала, про красные пустоши Консуэгра, где Дон Кихот бился с ветряными мельницами, про загадочный танец матадора в желтом абрисе мадридской арены, про коричневых стариков, пьющих вино в сельской таверне, и затянутых в черные шерстяные платья женщин в иссушенных палящим солнцем каталонских деревушках, про надрезанные в форме креста коврижки пан де крус с ароматной хрустящей корочкой, про пышную кавалькаду царей-волхвов, когда все города завалены рождественскими сладостями, про оливковые рощи Андалусии и виноградники Валенсии, про франкистов капитана Криадо, в одной Севилье истребивших тысячи мирных жителей за симпатию к республиканцам, чему невольным свидетелем он стал, про бомбардировки Мадрида и Барселоны, про свирепо изнасилованных и брезгливо расстрелянных женщин, девушек и девочек.

Вечером, в сумерках, на открытую террасу старой фахверковой виллы Пьетро Реци, владелец конюшни и прилегающих к ней окрестностей, вынес приготовленный им глинтвейн и передал стакан закутанной в тонкий плед Мари, которая почти задремала в широком плетёном кресле. В глубине комнаты сидевший за роялем Хартман перебирал клавиши в поисках какой-то мелодии. Пьетро, рослый, сухой старик с седой бетховенской шевелюрой и крупными морщинами, рассекающими лицо, уселся возле Мари и стал раскуривать сигару.

— М-м, какой запах. — Держа горячий стакан обеими руками, Мари вдохнула аромат глинтвейна.

— Я добавил туда кое-какие травки вон с того луга, — мягким, приятным басом пояснил Пьетро. — А вообще хороший глинтвейн — это яблоко и корица. Очень просто.

— У вас тут райское место. Как островок тишины внутри бушующего пожара.

— Ах, Мари, Мари, это иллюзия. Мираж в пустыне. Галлюцинация исчезнет, если пожар не будет потушен.

— Но он будет потушен, и очень скоро, — заверила Мари. — И ничто не будет грозить вашей идиллии. Да и о чем беспокоиться в этом раю? Вот вас, Пьетро, что беспокоит?

Пьетро выпустил дым через ноздри и положил сигару на пепельницу. Немного подумав, он ответил:

— Ложь, в которой мы все растворились. Нас ждут времена еще большего лицемерия, чем то, которое привело к нынешней войне. Вот увидите, расправа над Гитлером и его шайкой будет более похожа на заметание следов, чем на правосудие, дабы у всех сложилось впечатление, будто он есть абсолютное зло, возникшее само по себе из какой-то природной грязи. А те, кто развел эту грязь, тщательно вымоют руки и займут место обличителя или, что еще хуже, жертвы. Вскормить тиранию, даже своим бездействием, и полагать, что она не заденет тебя, — все равно что сперва построить дом, потом поджечь его, а после спрятаться в нем, рассчитывая переждать пожар. С каждым учинившим зверство солдатом на скамье подсудимых должен сидеть политик, сунувший ему в руки оружие. А каждого политика следует привлечь вместе с банкиром, для которого существует единственный вид целесообразности — солидарность денежных мешков. Именно они платят за ту подлость, в которой мы, обычные люди, почему-то видим прогресс. Да только нет на свете суда, способного вцепиться в руку дающего. — Он взял сигару и, прежде чем затянуться, глубокомысленно заметил: — И это только начало. Самое печальное, что мы привыкаем к абсурду, постепенно принимаем его за норму. Франс, — крикнул он обернувшись, — ты обещал мне партию в шахматы!

— Да, да, обязательно, — последовал ответ.

Хартман наконец уловил музыкальную тему и теперь пытался развить ее по своему усмотрению. Музыка всегда помогала ему думать.

Положение было отчаянным. Он еще раз побывал на явочной квартире советской разведки: результат был прежний — глухая тишина. Заранее учтя вариант окончательного тупика, Хартман решил воспользоваться контактом в Берне, предоставленным человеком, которого он называл Жаном, о котором знали в Центре и который, вероятнее всего, представлял интересы американской УСС. У него не было возможности согласовать свои действия с советским командованием, а время утекало. Появление Гелариуса означало одно: отныне всё может рухнуть в любой момент. «Отчего не возобновить обмен информацией с ведомством Жана?» — подумал Хартман, и в Берн, на Главный почтамт, ушла телеграмма «Фундамент готов. Приступаем к сооружению внешних стен. Цвет салатовый. Густав».

Телеграмма адресовалась некоему Жоржу Готье и была отправлена 10 сентября — по договоренности, дата должна была второй цифрой содержать пятерку или ноль, что подтверждало бы ее подлинность.

Встреча произошла, как было предложено в телеграмме, в четыре часа пополудни в пустынном парке Штайнхёльцли на окраине Берна. Назвавшим пароль оказался скромного вида господин лет шестидесяти, сутулый, худой, с какой-то задумчивой журавлиной пластикой; из-под шляпы выбивались пучки покрашенных в пего-рыжий цвет волос; на руках, несмотря на сравнительно теплую погоду, — кожаные перчатки.

Хартман представился Йоганом, незнакомец — Акселем, и они медленно двинулись по узкой аллее в глубь парка.

Поболтав о пустяках — о погоде, ценах, транспорте, о том, когда наконец восстановят телефон, поврежденный грозой, они некоторое время шагали молча, словно уступая друг другу право перейти к делу. Хартман заговорил первым:

— Полагаю, мы можем опустить обстоятельства, предшествующие моему визиту в Берн. Думаю, они не составляют для вас тайны. — Брови Акселя неопределенно пошевелились, но он ничего не сказал, и Хартман продолжил: — Как вам, конечно, известно, я и мои друзья заинтересованы в том, чтобы наши отношения возобновились.

— А почему вы уехали из Берлина? — поинтересовался Аксель.

— Тому было несколько причин, но главная в том, что источник интересующей всех нас информации переместился в Швейцарию.

— Угу... — Аксель задумчиво опустил голову. — Вы же понимаете, Йоган, для того, чтобы наши отношения, как вы сказали, возобновились — а перерыв был долгий, — необходимо предоставить подтверждение весомости информации, которой вы располагаете или же будете располагать в ближайшее время.

— Разумеется.

Без лишних прелюдий Хартман сообщил, что в течение месяца в рейхе будет осуществлен подрыв урановой установки, аналогичный тому, какой в начале марта был произведен на территории Белоруссии. На сей раз испытания пройдут в водной среде, вероятнее всего, в Северном море, возможно, в районе Рюгена. Ответственное лицо со стороны науки — Гейзенберг, со стороны СС — Кальтенбруннер.

Аксель выслушал его с непроницаемым видом. Он знал об этих намерениях немцев, хотя и не в таких подробностях; полученная информация укрепила в нем доверие к Хартману, но он не подал виду. Чтобы показать широту своих возможностей, Хартман намекнул на некоторую осведомленность в деликатной сфере, о которой и упоминать-то небезопасно, а именно — скрытное сотрудничество базельского, а по сути американского, Банка международных расчетов с Германией, в частности, легализация золота, доставляемого из рейха, перевод его в доллары, с которыми нацисты могли делать все, что им заблагорассудится, о чем ему поведал пьяный, болтливый, доверчивый Феликс Цауэр (пикантность ситуации состояла еще и в том, что участники июльской бреттон-вудской конференции приняли решение банк закрыть). А также пунктиром прошелся по концерну «Интернэшнл телефон энд телеграф», до сих пор не прервавшему сотрудничество с финансовыми структурами, контролируемыми СС, в правление которого по-прежнему входили Вальтер Шеллен-берг и бригадефюрер Курт фон Шрёдер. И не ошибся. Отставший на полшага Аксель с удивленным интересом посмотрел ему в затылок.

В итоге решили попробовать.

— Допустим, вы будете делать закладки в месте, которое мы с вами определим, — предложил Аксель.

— Нет, — покачал головой Хартман, — мы будем встречаться, причем только с вами. Я не являюсь вашим агентом. Более того, в ответ на нашу, скажем так, откровенность мы рассчитываем видеть соразмерную откровенность с вашей стороны. Важно найти взаимоприемлемый баланс.

— Вы меня неправильно поняли, — спохватился Аксель. — Я пытаюсь найти наилучший вариант нашего сотрудничества, не более того. Допустим, форма отношений, аналогичная той, что сложилась у вас с Жаном, вас устроит?

Он назвал своего берлинского агента Жаном, хотя так его звал только Хартман.

— Думаю, да. Такая форма отношений будет наилучшей. И вот еще что, возможно, мне понадобится защита. Могу я рассчитывать?

— Несомненно, — без раздумий ответил Аксель. Стал накрапывать дождь, и они направились к выходу из парка.

Хартман прервался на полуфразе, вздохнув, закрыл крышку рояля, поднялся и, подойдя к Пьетро Реци, положил ему руки на плечи.

— Вообще говоря, история человечества — удручающий урок. Хуже всего, что забываются простые человеческие ценности.

— Что случилось с твоим оптимизмом, Франс? — удивился Реци, похлопывая Хартмана по руке. — Ты стал поклонником Новалиса? «Тот будет величайшим волшебником, кто себя заколдует так, что и свои иллюзии примет за явления действительности».

Хартман медленно отошел на край поляны и замер, глядя вдаль. Пышные облака, будто уложенные на хлебную полку булки, покоились над ровной линией горизонта, подсвеченные матовым сиянием гаснущих небес.

— Ах, мой старый, добрый друг, ты глядишь в будущее сквозь черные очки. А я вот вижу грядущее таким, каким его хотел видеть Чехов. Люди, Пьетро, люди, страсти, чувства. Когда нет гармонии, возникает конфликт. Будущий человек — гармоничный человек. Нацизм научил народы любить войну, то есть любить убийство. А любить надо жизнь. У Чехова серость будней — лишь подгнившая ступень к светлому, прекрасному будущему, где человек, прошедший все круги низменного и осознавший свое падение, станет жить чисто, радостно и разумно. Тогда и наша жизнь, жизнь наших несчастных поколений обретет высокий смысл. И не напрасны окажутся наши страдания, слезы, унижение, жертвы. Будущий человек принесет цветы на наши могилы и благодарно улыбнется нам.

— Как бы я хотел с тобой согласиться, Франс. — Пьетро дружелюбно похлопал его по руке. — Но, увы, будущее Чехова уже наступило. Разве мы не живем в нем?

Хартман подмигнул Мари и уселся в соседнее кресло.

— Нет, — весело сказал он, — будущее Чехова — это линия горизонта, к которой нужно стремиться, чтобы не превратиться в зверя.

Утром Мод зашла в подземку на Хорст-Вессель-платц и, доехав до «Франкфуртераллее», решила, как обычно по дороге на работу, подняться наверх, чтобы купить на обед булку в знакомой пекарне: хлеб в ней начинали выпекать еще до рассвета, он всегда был свежий, ароматный и недорогой. Когда с пакетом под мышкой она вернулась на станцию, чтобы ехать дальше до Лихтенберга, к ней подошел пожилой шуцман с измятым лицом и ввалившимися щеками и, приложив руку к кокарде на шлеме, попросил проследовать за ним. Мод отметила стоявшего поблизости другого шуцмана, покрепче, и покорно пошла в полицейское отделение на станции.

В казенном помещении на скамье сидели три девушки — брюнетки, с примерно одинаковой прической, равной комплекции, но главное — все они были слегка похожи на Мод. На стене, слева от них, приколотый к доске, висел карандашный рисунок женского лица анфас. Очевидно, именно с ним было связано их присутствие в участке. Мод сразу догадалась: это она, ее словесный портрет, и сделать его мог только один человек — ее радист Лемке.

— Присаживайтесь, фройляйн, — сказал шуцман и заглянул в соседнюю комнату. — Сейчас вас сфотографируют. Потом придется подождать некоторое время, и мы вас отпустим.

— Но как же моя служба? — спросила Мод.

— Мы напишем вам объяснительную записку. Проблем не будет. А пока прошу вас подождать. И дайте ваши документы.

— И сколько придется ждать?

— Не могу сказать, фройляйн. Часа три, не меньше.

— Как же! — возмутилась одна из задержанных и сердито забросила ногу на ногу. — Я тут уже пятый час торчу, а у меня магазин, очередь собралась, молоко скиснет! Но кому до этого дело?

— Что вообще вы от нас хотите? — загалдели другие. — Столько времени теряем!

— Успокойтесь, дамы. Обычная проверка. Скоро все разъяснится, и вы пойдете по своим делам.

Вздохнув, шуцман устало проковылял к столу, сел за него, вытащил, лизнув палец, бланк учета и, подслеповато морщась, принялся переписывать в него данные с кенкарты Мод.

Из комнаты вышла еще одна девушка и села рядом с остальными. Шуцман карандашом указал Мод на дверь.

— Идите туда, фройляйн, — сказал он.

В тесном помещении без окон распаренный, лысый фотограф в мокрой от пота рубахе с закатанными рукавами усадил Мод на придвинутый к белой стене стул, направил на нее лампы, подолгу примерялся, изучал ракурс, глядел в видоискатель.

— Такая старая модель, знаете, — жаловался он. — Никогда не уверен, что получится. Я им говорил: дайте «Контакс», полиция же. Селеновый экспонометр — совсем другое дело. Что, у полиции денег нет, что ли? А им все нужно быстрее, быстрее. Вот и приходится возиться. И все равно не знаешь, что получится.

Наконец он щелкнул затвором, и Мод вернулась обратно. Фотограф задернул штору перед дверью, погасил свет, надел рукав и принялся за проявку фотопленки.

Зазвонил телефон. Шуцман закончил регистрировать данные, прикрепил скрепкой бланк учета к кенкарте Мод, убрал ее в стол и только тогда снял

трубку.

— Да, господин унтерштурмфюрер. Где? Но мы там выставили пост. Видимо, что-то случилось. Не могу знать. Хорошо, я сейчас проверю. — Он повесил трубку, секунду подумал, затем встал и подошел к выходу. Выглянув наружу, сказал: — Карл, побудь тут. Я схожу на другой конец станции. Генрих куда-то пропал, унтер беснуется. В прошлый раз я нашел его в пивной напротив. Мне, говорит, отсюда всё видно. А сегодня обход. Если унтер накапает, влетит всем.

— Гнать его надо. Пусть идет воевать. Не такой уж он и больной. Подумаешь, печень. Пил бы меньше, и печень вздохнула бы. А там кто?

— Ольфсен, фотограф. Ну, и очередная порция девиц. Как напечатает фото, нужно будет отвезти.

— Угу. Я здесь побуду. Внутри дышать нечем.

— Ладно, побегу. Я скоро.

В приоткрытую дверь было видно полицейского, стоящего перед входом. Он о чем-то увлеченно шептался с мужчиной в гетрах и кепи, заинтересованно разглядывая что-то в приоткрытом портфеле. В фотолаборатории то и дело погромыхивали жестяные тазы. Девушки тихо переговаривались, обмахиваясь платками. Под потолком со скучным жужжанием сходились и расходились две жирные мухи.

Выждав пару минут, Мод решительно шлепнула себя по коленям и встала.

— Так, девочки, вы уж как хотите, а я пойду. — И в ответ на вопросительные взгляды пояснила: — У меня ребенок дома один, грудной младенец, его кормить надо. Фото я сделала, так что.

Она быстро подошла к столу, выдвинула ящик, нагнулась, нашла свою кенкарту с бланком и сунула ее в сумочку. Осмотрелась. Полицейский снаружи крикнул: «Куда с собаками?», погрозил кому-то кулаком, сунул свисток в губы и приготовился дунуть.

Не касаясь двери, она осторожно протиснулась в щель и с уверенным видом направилась в сторону перрона. За спиной раздался свисток. Мод замерла и медленно обернулась. Полицейский, размахивая руками, прогонял человека с двумя овчарками, который хотел пройти в подземку...

Мод доехала до Лихтенберга, поднялась наверх. Несколько минут она стояла в потоке людей, прижав ладонь к подбородку, пытаясь рассчитать алгоритм своих действий. Сколько у нее времени? Часа четыре? Пять? Идти в кинотеатр не было смысла. Кроме отпечатков пальцев, от нее там ничего не осталось. Значит, с кинотеатром покончено.

Мод бросилась домой. Ничего не сказав домохозяйке, она переоделась, быстро собрала вещи и с чемоданом вышла на улицу, положив ключ в почтовый ящик. Чемодан она оставила в камере хранения на вокзале Лихтенберг. Теперь нужно было как можно скорее сообщить о произошедшем Дальвигу. Но это можно было сделать только вечером: Дальвиг работал в подразделении ОКВ в Цессине, позвонить туда не представлялось возможным, однако сегодня он должен был приехать в Берлин.

Сунув руки в карманы жакета, Мод медленно шла по улице. Остановилась перед решеткой дождевой канализации, огляделась, достала из кармана порезанную кенкарту на свое имя, присела и бросила ее кусочки в черный поток ливневки.

В сырых сумерках, среди облупившихся серых зданий, казалось, будто воздух пропитан кирпичной пылью разрухи, хотя Лихтенберг до сей поры не подвергался серьезным налетам. Людей на улицах было совсем мало, почти все они имели усталый, подавленный вид; беда каждого стала общей бедой. Старухи в давно не стиранных платьях, рабочие с суровыми, сосредоточенными лицами, женщины с тяжелыми сумками в руках, изредка — дети, отчего-то не уехавшие из города, как того требовало распоряжение Гитлера полугодовой давности. Там и тут попадались калеки на костылях и без них: им некуда было идти, многие сидели прямо на тротуаре, попрошайничали. И только военные выглядели сравнительно бодро: гауптман и обер-лейтенант люфтваффе, невзирая на автомобили, шагали посредине шоссе и хохотали; громко стуча сапогами, улицу пересекло подразделение армии резерва в свежей, не тронутой боями форме; зенитчики, задрав ноги, лениво покуривали на позиции ПВО.

Неожиданно Мод задержалась возле витрины платяной лавки, за треснувшим стеклом которой виднелось широкое зеркало. Глядя в него, она коснулась рукой своих растрепавшихся волос. «Господи, а ведь неплохо бы перекраситься», — мелькнуло в голове. Секунду подумав, Мод решительно пошла к знакомой парикмахерше, которая принимала на дому. Ее звали Гудрун. Она работала без регистрации, убежденная, что ничего не должна государству, отнявшему у нее мужа и сына.

Тем временем шуцман, вернувшись в участок с очередной девушкой, не сразу заметил исчезновение Мод. О том, что она сбежала, ему сообщила одна из задержанных — в порядке бдительности. Шуцман, потерявший счет проверенным брюнеткам, не посчитал это событие достойным внимания, тем более что сфотографировать ее успели, и, получив от фотографа новую порцию еще сырых карточек, вызвал водителя, чтобы тот отвез их в главное здание гестапо на Принц-Альбрехтштрассе. Оттуда должны были позвонить, после чего задержанные могли быть свободны.

Голова у Лемке шла кругом. Несколько раз за день к нему в камеру заходил гауптштурмфюрер Ге-реке и выкладывал перед ним фотографии женщин, напоминающих Ханну (под этим именем он знал Мод). Лемке внимательно изучал каждое фото, надеясь, что его усердие будет учтено и приведет к снисходительности.

Плотный, упругий, как баклажан, Гереке, шевеля

маленькими усиками a la фюрер, передал Лемке только что доставленные карточки. Лемке взлохматил волосы, поджал ноги в старых, полуразвалившихся башмаках под табурет и, почесываясь, принялся разглядывать лица девушек. Внезапно он замер. Поднес к глазам фотографию Мод и щелкнул по ней пальцами.

— Так вот же она! — торжествующе воскликнул

он. — Это Ханна!

Гереке сразу подошел к нему.

— Ты уверен?

— Да! Да! Это она приносила рацию! Я ее узнал!

— Ладно. Молодец.

Держа перед собой карточку, Гереке твердым шагом направился к выходу.

— Господин гауптштурмфюрер. — Жалобный голос Лемке задержал его в дверях. — Господин гаупт-штурмфюрер, скажите, но теперь-то меня отпустят?

Широкая улыбка обнажила ряд рафинадно-белых, ровных, волчьи крупных зубов. В глазах Гереке царило холодное административное спокойствие.

— Конечно, малыш, — ответил он.

Спустя полчаса к станции «Франкфуртераллее» подъехали два черных автомобиля. Оттуда вылезли пятеро гестаповцев и, возглавляемые Гереке, бросились к полицейскому отделению.

Гереке приблизился к вскочившему из-за стола шуцману, выставил перед ним фото Мод и ткнул в него пальцем.

— Где она?

Шуцман растерянно уставился на фото. Гереке оглядел задержанных. Спросил еще раз, указывая на карточку:

— Где эта женщина?

Шуцман потерял дар речи и задергался.

— Сбежала она, — вмешалась сидевшая на скамье девушка. — И документы стащила.

Взгляд Гереке стал похож на приговор. Он остановил свои светлые глаза на исхудавшем лице насмерть перепуганного шуцмана.

— Под суд пойдете, — утробным рыком выдавил

он. — В кандалы! В окопы!

К ночи пошел дождь. Мелкие капли дробно колотили по жестяным отливам на окнах дома Блюма в Целендорфе. Плотные шторы были задернуты только в кабинете, в других комнатах свет не горел. Сидевший за письменным столом Блюм насторожился: что-то похожее на стук. Никого в столь поздний час он не ждал. Блюм сунул ноги в шлепанцы и пошел к входной двери. Стук повторился. Блюм нерешительно отворил дверь. На пороге стояла насквозь мокрая Мод, державшая над головой сумку.

— Святые угодники, Эрна! Откуда ты? — воскликнул Блюм.

— А ты не знал, что я Ундина? Вынырнула из Шпрее. — Мод улыбнулась. — Может, пустишь подсохнуть?

— Проходи скорее, — засуетился он. — Сейчас дам тебе сухое полотенце.

— Да, лучше, конечно, сухое.

Они прошли в кабинет, и только тогда, при свете лампы, Блюм разглядел девушку.

— Ба! — всплеснул он руками. — Эрна, да ты стала блондинкой!

Три тесных номера в паршивой гостинице с тараканами на западе Цюриха — всё, на что расщедрилась бухгалтерия гестапо. Возмущаться было бессмысленно: Мюллер поощрял прижимистость финансистов в своем ведомстве. Отличавшийся особой щепетильностью в вопросе гигиены Шольц занял отдельный номер. Испытывая почти физическое отвращение, он через носовой платок повернул водопроводный кран, чтобы убедиться в наличии теплой воды, исследовал пятна на скатерти и на гардинах, заглянул под кровать, сел на нее, отметив отвратительный скрип пружин, принюхался, наморщил нос на затхлый запах, пропитавший мебель и стены, и распахнул окно. Сколько перебывало тут разных людей! «В крайнем случае спать можно одетым», — подумал он, успокаивая себя. В соседнем номере разместились двое сотрудников гестапо из местных. Далее Гесслиц, который с момента отъезда из Берлина ни на секунду не оставался один. С ним безотрывно находился гауптштурмфюрер Ревель, свирепого вида молчаливый крепыш с вечными островками плохо выбритой рыжей щетины на подбородке.

Шольца устроило то, что все номера соединялись внутренними дверями, которые без особых трудностей были отворены. Днем он побывал в холле отеля «Цюрих Вест», где, по сведениям гестапо, остановился Хартман, и внимательно, как говорится, «под

лупой» изучил все особенности вестибюльных помещений. Ему понравилось гулкое, полное воздуха пространство, пересеченное толстыми мраморными колоннами. Стойка администратора располагалась сбоку от широкой, изогнутой лестницы, ведущей к номерам вдоль расходящихся в разные стороны балюстрад. Вокруг были расставлены кресла с кофейными столиками, на которых стопками лежала свежая пресса. Их расположение в холле вызвало у Шольца особенный интерес: сидя в кресле, удобно было разглядывать спускающихся по лестнице постояльцев (он попробовал посидеть в разных местах, выбирая лучшую позицию), но также можно было укрыться за колонной, так чтобы со стороны лестницы тебя было не разглядеть.

Довольный осмотром, Шольц вернулся в свою гостиницу и вызвал двоих гестаповцев в свой номер (Хевель остался с Гесслицем), чтобы проинструктировать их насчет завтрашней операции. Смысл ее состоял в том, чтобы организовать максимально естественную, но неожиданную встречу Гесслица и Хартмана. Самое важное, считал Шольц, — увидеть их лица, глаза. Рассчитывать на то, что они кинутся друг другу в объятия, разумеется, не приходилось, но любое проявление эмоций, узнавания можно было считать удачей: тогда факт их знакомства был бы окончательно установлен и, значит, появилось бы доказательство того, что Гесслиц лжет и, значит, скорее всего все-таки связан с разведкой либо русских, либо союзников, то есть в итоге является кротом в аппарате РСХА. Задача людей Шольца заключалась только в одном: следить за Хартманом и Гесслицем в момент их встречи, не предпринимая никаких действий при любом развитии событий.

Еще вечером Шольцу доложили, что Хартман вернулся в отель. Удовлетворенный, он с отвращением улегся на кровать, предварительно отодвинув ее от стены.

В семь утра Гесслиц, сопровождаемый Шольцем и двумя его сотрудниками, вошел в холл отеля «Цюрих Вест». Шольц подошел к стойке администратора и о чем-то там пошептался. Затем вернулся к Гесслицу и предложил ему сесть в кресло, стоящее прямо перед парадной лестницей. К этому моменту один гестаповец по имени Вернер занял место чуть в стороне позади кресла Гесслица; другой, Курт, уселся так, чтобы видеть тех, кто будет спускаться сверху. Хевель остался на улице; он курил и лениво болтал со швейцаром. Сам Шольц расположился совсем близко от Гессли-ца, возле колонны, с таким расчетом, чтобы его не было видно с лестницы, но чтобы в лице Гесслица он имел возможность разглядеть каждую черточку.

Не понимая, чего от него хотят, Гесслиц все же догадывался, что его притащили в Цюрих именно для сегодняшнего визита в «Цюрих Вест», где должно было произойти нечто для них важное. «Не спрашивайте, зачем мы туда идем, — развел руками Шольц. — Я и сам толком не знаю. Какая-то прихоть начальства. Поймем на месте».

Официант принес кофе Гесслицу, Вернеру и Курту. Шольц отказался. Гесслиц отхлебнул из чашки и закурил. Откуда-то появилась миловидная девушка, которая села рядом с Вернером, они стали вполголоса переговариваться, посмеиваясь, как хорошие знакомые. Вернер щелкнул пальцами, чтобы девушке принесли чай.

Спустя полчаса первые заспанные постояльцы вяло потянулись в ресторан завтракать. Шольц посмотрел на часы: без четверти восемь, — встряхнул газету, чтобы продолжить просмотр новостей, и в эту минуту сидевший за спиной Гесслица Курт кивнул головой, что означало «приготовиться».

Сияющий матовой свежестью гладко выбритого подбородка, одетый в легкий, все еще летний, светло-серый костюм, Хартман появился с левой стороны верхнего коридора, неспешно прошел вдоль балюстрады и так же неспешно начал спускаться вниз по довольно-таки уже оживленной парадной лестнице. Шольц впился глазами в лицо Гес-слица, стараясь уловить в нем любую перемену, тогда как Вернер и Курт, напряженно наблюдали за Хартманом.

Вот он поклонился кому-то, улыбнулся: «Ах, ну что вы», бросил рассеянный взгляд на вестибюль, по которому уже сновали люди. Гесслиц сидел прямо напротив лестницы. Конечно, они сразу увидели друг друга. На какую-то неуловимую долю секунды их взгляды столкнулись и высекли в сердцах горячую искру изумления, радости, смятения. Но все это вспыхнуло внутри, в душе, в сердце, нисколько не выразившись на их лицах. Гесслиц не пошевелился; он так и сидел истуканом, скрестив на груди руки, равнодушно посматривая по сторонам, — Хартмана он будто и не заметил. А Хартман расслабленно спустился по лестнице, подошел к стойке, чтобы сдать ключ.

— Вы не будете завтракать, господин Лоф-грен? — спросил администратор.

— Нет, — ответил он с благодушной улыбкой, — кофе я выпью на работе.

Затем той же неспешной походкой он направился к выходу. Проходя мимо Гесслица, боковым зрением он увидел, как тот поправил завернувшийся ворот пиджака. Это был сигнал, означавший крайнюю степень опасности. Гесслиц рисковал, но он не мог не предупредить старого друга. Хартман отметил как минимум двух типов, сидевших в соседних креслах, которые могли быть из гестапо. скорее всего из гестапо: один хоть и болтал с девицей, но явно смотрел на него, причем довольно неумело, — и пока он шел к своей машине, мысль о судьбе Гесслица, который каким-то чудом оказался жив, волновала его все сильнее.

Какое-то время после ухода Хартмана Шольц молча пялился на Гесслица, продолжавшего делать вид, что исправно выполняет его задание, хоть и не понимает смысла; затем он резко поднялся и плавным жестом увлек своих сотрудников в комнату за стойкой администратора, оставив Гесслица одного.

— Нет, — покачал головой Вернер, — он не обратил на Гесслица никакого внимания. Я не отрывал от него глаз. Он посмотрел на меня, на Ханну, на всех, ну, так. безразлично. Он никого не узнал. Я бы заметил.

Поникший Шольц обреченно махнул рукой:

— Ладно. Я отведу Гесслица в отель. А вы, Курт и Хевель, езжайте за ним. Смените Рашке и Хольта: они у него на хвосте, скорее всего по месту работы. Возьмёте его и отвезёте на Винштрассе. Ключи от квартиры у Хевеля. Будет сопротивляться, двиньте его по башке и свяжите покрепче. Только аккуратно, без пыли. Всё.

Таково было распоряжение Мюллера, который и так довольно скептически отнесся к инициативе Шольца: если знакомство Гесслица и Хартмана не подтвердится, последнего без промедления вывезти в Берлин.

В годину бедствий любовная страсть вспыхивает молниеносно, точно в поезде, летящем к обрыву. Истосковавшийся по женскому теплу, Блюм воспринял появление рядом с ним Мод как манну небесную и практически сразу потерял голову. Двух встреч оказалось довольно, чтобы отношения обрели вид устойчивой близости. Но Блюму вдруг, необычно и неожиданно, к его собственному удивлению, этого сделалось мало. Он захотел видеть и слышать ее чаще и чаще, постоянно. Оказалось, что, помимо внешнего очарования, девушка располагала двумя пленительными качествами: она была остроумна, и следовательно умна, и обладала умением тонко оттенять его превосходство без ущерба для собственной привлекательности. Несмотря на свой совсем не юный возраст и приличный авторитет в науке, Блюм сохранил удивительную житейскую инфантильность, и для Мод, приученной контролировать каждое свое и чужое движение, не составило труда сгладить некоторые бытовые шероховатости, заняв пустующее место любовницы и одновременно заботливой матери, в которой Блюм, очевидно, нуждался. Как-то незаметно жизнь его обрела равновесие и упорядоченность, а вместе с тем усилилась и зависимость от опытной, симпатичной подруги: ему это все более нравилось. Между тем Мод хоть и бывала у него довольно часто, но от предложения перебраться к нему мягко отказывалась, опасаясь, что тогда он перестанет собирать у себя своих коллег для полуночных споров вокруг проблем ядерной физики и работать с документами на дому.

Разумеется, гестапо проявило интерес к новой пассии Блюма. Запросили карточку учета в ячейке Кройцберг Службы народной благотворительности партийного округа гау Большой Берлин, где под именем Эрны Байбах была зарегистрирована Мод; она там, собственно, и подрабатывала в свободное время, распределяя вещи среди нуждающихся. В Бюро перемещенных лиц подняли запись о регистрации фрау Байбах в качестве беженки, в первых числах июня прибывшей в Берлин после разрушительной бомбардировки Лейпцига в мае. Пытались отыскать ее родственников, но, как выяснилось, они погибли в бомбоубежище во время налета. Пробили адрес проживания в Берлине — Майергассе, 7: там под именем Эрны Байбах Мод снимала комнату и время от времени ночевала. Поскольку Архив государственного учета в Лейпциге сильно пострадал и часть документов сгорела, удовлетворились выпиской из домового управления по месту фактического проживания фрау Байбах. В итоге все доступные документы были собраны, проштампованы и подшиты, и Блюму негласно дозволялось, при формальном контроле со стороны гестапо, встречаться с Эрной Байбах столько, сколько ему заблагорассудится. «Чудо-оружие? Чего там изобретать? Просто загляните в штаны этому парню! Думали, угомонился — и вот опять. Второй год бегаем за его бабами, как сутенеры, честное слово, — ворчал начальник службы безопасности группы Арденне, убирая в сейф досье Эрны Байбах. — Хорошо бы приглядеться к этой девице. В Целендор-фе два месяца назад застрелили нашего сотрудника, а он, между прочим, следил и за домом Блюма. Ну, да ладно, пока ограничимся тем, чего накопали».

В четверг, как было заведено, на ужин к Арденне в Лихтерфельде пригласили трех-четырех сотрудников лаборатории, из числа «любимчиков», включая Блюма. Обычно все были с супругами. Блюм, который всегда приходил один, на сей раз решил взять с собой Мод.

Когда ее представляли Арденне, тот, с интересом разглядывая лицо девушки, спросил:

— Вы немка?

— Да. У вас возникли сомнения?

С не меньшим любопытством Мод присматривалась к фон Арденне: молодой, высокий, с какой-то матёрой изысканностью в каждой мелочи, его вальяжные манеры очаровывали не меньше, чем неподдельное гостеприимство. Арденне усмехнулся:

— Боюсь, наши идиоты из «Лебенсборн» отказали бы вам в нордическом происхождении. У вас славянские черты, фройляйн. Прекрасные черты Настасьи Филипповны. Кто-то из ваших предков согрешил с чешкой. Или с поляком.

— Разве что в своем воображении, — мягко парировала Мод. — Настасья Филипповна дышит книжной пылью старого Петербурга. Можно вообразить все что угодно.

— О, вы знаете Достоевского! Похвально. В высшей степени! Фройляйн Эрна знает Достоевского. Великолепно!

Слышавшая их разговор супруга фон Арденне приблизилась к ним и, положив руку на широкое плечо мужа, улыбнулась Мод и вкрадчиво заметила:

— Дорогой, если бы ты всерьез занялся евгеникой, то, возможно, удивился бы идеально арийским черепом Эйзенхауэра. Это я к тому, что в учении о чистоте расы спрятана горькая ирония, о которой мы и не догадывались.

— Верно. Служить надобно не черепу, а идее. Вы согласны со мной, фройляйн?

— В подобных суждениях, господин Арденне, я полагаюсь на мнение моего мужчины, — ответила Мод, посмотрев на Блюма, который сразу расцвел.

— По правде говоря, я плохо разбираюсь в измерении черепов, — подхватил Блюм. — Мне ближе измерение изотопов.

— Отличный ответ, Оскар, — воскликнул фон Арденне. — Надо бы записать.

Удар в старый китайский гонг, произведенный Арденне, призвал гостей усаживаться за стол. Слуги внесли суповые тарелки и медные кастрюли с бобовым айнтопфом — густым супом, заменяющим собой первое и второе блюдо, — а также несколько бутылок мозельского.

— Что ж, друзья мои, — торжественно произнес Арденне, — будем сохранять добрую немецкую традицию: «Все мы едим только то, что скромно сварено в одном горшке, и все мы едим из одного и того же горшка». Наполним бокалы и поблагодарим Господа Бога за счастливую возможность смотреть на мир через призму науки, которая спасает наш разум от разрушительного безумия, охватившего человечество. Аминь.

Только Беттина, жена Арденне, видела, что муж подавлен. Нет, внешне он был безупречен: шутил, подхватывал любой разговор, раздавал комплименты, поднимал тосты. Но утром они были на службе в маленькой кирхе на окраине Лихтерфельде. В своей проповеди пастор затронул тему расплаты, которая неожиданно произвела на Арденне ошеломляющее впечатление. «Нет греха оправданного, как нет судьбы безгрешной. В силах человеческих сдержать грех, не дать ему свершиться. Расплата будет по покаянию. Но покаяние без поступка есть тот же грех, причем тяжелее, ибо спасти душу свою доступно лишь смиренным недопущением зла не только в свое сердце, но и в душу ближнего своего. А в земной жизни все души — ближние». В словах пастора не было ничего выдающегося, он говорил то, что священники всех христианских конфессий твердят перед своей паствой ежедневно, да и Арденне особенно не прислушивался к проповеди — но что-то неуловимое, это «нет греха оправданного», тихий, убежденный голос дряхлого пастора, не допускающий тени сомнения, а после, словно рухнувшие со сводов, тревожные струи органа. Арденне вышел из кирхи в удрученном расположении духа. Не покидавшее его в последнее время гнетущее предчувствие близкой катастрофы и, как следствие, обесценивания труда всей его жизни, обострилось. Недавно он имел короткий разговор со Шпеером. Тот прямо сказал, что скоро с войной придется заканчивать, поскольку заводы по производству пороха и взрывчатых веществ разрушены, а возместить их потерю не представляется возможным. Одновременно со слухами об ужасном состоянии здоровья Гитлера, вплоть до нервных припадков, до него дошел свежий доклад Олендорфа, из которого следовало, что настроение населения неотвратимо ухудшается наряду с обвальным падением уровня достатка. При этом центрифуги Арденне денно и нощно нарабатывали обогащенный уран, и атомная бомба — он знал это доподлинно — при определенных условиях могла появиться уже в начале будущего года.

Но к этому моменту где будет находиться Германия? Кто воспользуется их достижениями? В чьих руках окажется новое супероружие, которому отдано столько сил?

Спустя час общение за столом высвободилось из пут вежливой сдержанности. Заговорили все разом, охотно и непринужденно. На таких посиделках, в присутствии посторонних, принято было тщательно избегать тем, связанных с работой лаборатории, поэтому всё вертелось вокруг вещей бытовых и мировоззренческих. Беттина рассказала Мод и супруге одного из физиков, как готовить имбирное печенье из муки пумперникель, что продают в жестяных банках, а мужчины, рассевшись перед камином вокруг коробки с гаванскими сигарами, расслабленно рассуждали об общественном прогрессе и влиянии на него различных социальных групп.

— И все-таки я настаиваю, что именно образованные, культурные люди должны составлять ядро нации, — говорил доктор Хегель, молодой, тучный парень с белыми, как лен, короткими волосами, разделенными пробором посредине. — Без этого мы не продвинемся ни на полшага к благополучию, о котором говорил фюрер. Мы даже войну не выиграем без развитых личностей, от которых зависят великие решения.

— А как же быть с остальными: пекарями, сапожниками, солдатами, медсестрами? — с вызовом возразил Блюм. — Какое место ты отводишь тем, кто называет себя народом?

— Вполне себе благородное место. Зачем пекарю или сапожнику думать о судьбе нации? Зачем? У них есть куча мелких забот. Задача благородного слоя — обеспечить им в полной мере возможность заниматься своими делами свободно и безмятежно. Напомню тебе слова Ницше: «Народ есть окольный путь природы, чтобы прийти к шести-семи великим личностям».

— Ты это серьезно? Ты правда думаешь, что такие вот интеллектуалы вытянут войну? Через месяц-другой от Берлина останется груда щебня! И все надежды — на наших зенитчиков и летчиков истребительной авиации, чтобы этого не произошло. Мне, например, глубоко плевать, читают ли они Гёте и Ницше перед очередным налетом. Важны их мастерство, выдержка и меткость. Много ли зависит от твоих образованных, культурных людей, когда рвутся бомбы и идет воздушный бой?

— В локальной схватке — ничего, — с торжественным видом ответил Хегель. — А вот в глобальном смысле. ты и сам знаешь, что решит исход нынешнего катаклизма. Победу принесут не летчики, а высокообразованные специалисты, работающие в тылу. От них и только от них зависит, какой город превратится в груду щебня — Берлин или, может, Лондон.

— Друзья мои, — вмешался фон Арденне, — ваш спор, по-моему, лишен опоры. Это как рассуждать, какая из четырех ножек стола нужнее. Простой человек столь же важен и необходим, как и те шесть-семь великих личностей. Нация живет и побеждает в единстве, как человеческий организм, в котором нет ничего лишнего. Голова заставляет двигаться ноги и руки, но не руководит пищеварением и не управляет болью. Так и в обществе.

— Но вы же не станете отрицать значение образованных людей в судьбе нации, — не унимался Хегель.

— Нет. — Арденне помолчал с минуту, подыскивая точное слово, и наконец сказал: — Но я бы не подменял ими совесть... Знаете, из двенадцати апостолов — учеников Христа — самым образованным был Иуда. Другие — кто? Рыбаки, мытари — обычные трудяги. А этот, по нынешним временам, интеллектуал. Начитанный, потомственный чтец, разбирался в финансах, казначей как-никак — он как белая ворона среди остальных. Они просто верили, а он анализировал, сомневался, оценивал. Тридцать сребреников взял и отказался. А после и вовсе повесился. Вот так... Образованный класс, говорите? — Арденне загасил в пепельнице недокуренную сигару. — Ну-ну. А по мне, так нет для нации худшего врага, чем высококультурные обормоты, путаники, безнравственные болтуны, вечные реформаторы с браздами правления в слабых ручонках. Таким что Родину потерять, что бумажник с тридцатью марками, всё — досадное недоразумение. В котором кто виноват? Разумеется, народ. Всегда и во всем виноват народ, а не изощренный ум, которому он доверился. Беттина, дорогая, — обратился он к жене, — не поиграешь для нас?

— Конечно.

Беттина тотчас же присела за рояль, на котором были развернуты ноты Шуберта.

Расходились затемно. Арденне уговаривал остаться на ночь, но Блюм с Мод решили ехать домой. Чтобы покинуть виллу, им пришлось вновь пройти через кордон охраны, и каждый следующий эсэсовец, как в первый раз, дотошно исследовал их документы, сверяясь с записью в журнале посещений. Когда автомобиль Блюма выкатился на шоссе, где-то на северной стороне забили зенитки.

— Они очень милая пара, — сказала Мод, кутаясь в шаль. — Но мне показалось, что у господина фон Арденне как-то неладно на душе. Ты заметил, какие грустные у него глаза, даже когда он смеется.

Правой рукой Блюм погладил ее по щеке.

— Ты наблюдательна. — Он вздохнул. — В последнее время с шефом происходит что-то непонятное. Я бы списал на усталость, но работа для него — всё, да и раньше он, хоть и работал на износ, всегда оставался бодр, жизнерадостен. Нет, ему тяжело видеть, как погибает Германия. У меня с ним был разговор. Он сказал, что не понимает этой войны. Для него невыносимо видеть, как работа, направленная на мирную жизнь, теряет свой смысл. А для войны работать хочется все меньше. Манфред хороший человек. Ему трудно справиться с разладом, который у него внутри.

— А у тебя? У тебя такого разлада нет?

— Я пока не выкроил время, чтобы разобраться с этим.

— Ну, когда выкроишь, скажи. Если что, я спою тебе колыбельную.

Блюм улыбнулся:

— Ты всегда знаешь, чего мне не хватает.

Мод сделала вид, что задремала.

Сказать, что Хартман был взволнован, — не сказать ничего: он был потрясен. Гесслиц, которого он давно похоронил и оплакал, жив! И не просто жив — он в Цюрихе, в холле отеля, где он, Хартман, остановился. От его глаз не ускользнул сигнал, поданный другом. По дороге в контору на Баденерштрассе перед мысленным взором он вновь и вновь прокручивал случившееся, стараясь анализировать каждую деталь мизансцены, построенной, очевидно, персонально для него. К тому же позади неотрывно маячил синий «Опель», он определенно следовал за ним, стараясь выдерживать приличную дистанцию.

— Господин Лофгрен, мы получили счета из адвокатской палаты. — Пожилая секретарша вручила ему стопку бумаг.

— Спасибо, Эльза, посмотрю их позже.

— Они просили поторопиться. У них отчет каждые три месяца. А сейчас уже конец сентября. Они просили.

— Тогда займусь этим немедленно.

Хартман закрылся в своем кабинете. Из головы не шла хлипкая фигура, ссутулившаяся за колонной, которую он зацепил мимолетным взглядом: что-то неуловимо узнаваемое показалось ему в этом отвернувшемся в сторону человеке. Вероятно, он контролировал Гесслица. Но зачем он отвернулся? Не хотел, чтобы Хартман увидел его лицо?

Он подошел к окну, слегка отодвинул штору. Вместо «Опеля» против входа теперь стоял «Мерседес», в котором сидели трое.

«Так-так. а не конец ли это?» — подумал Хартман. Он налил рюмку коньяка, закурил сигарету и лег на диван, подложив под голову стопку бумажных папок. Прикрыв глаза, он представил, как может сейчас выглядеть Санька, его сын. Он помнил его совсем маленьким, а год назад видел на фото из Ивановского детского дома. Лопоухий, курносый, с легкой, безмятежной улыбкой, удивительно похожий на него. Что он знает о своем отце? Перед мысленным взором возникло море, блистающее мириадами ослепительных искр. По желтому песку навстречу бежит жена, в густых волосах запуталось солнце, за ней, отставая и спотыкаясь, усердно торопится Санька. Вот они ближе, ближе. «Э-ге-гей!» Он раскидывает руки, чтобы обнять их. В бездонной голубой выси недвижно висят белые чайки, точно бумажные фигурки, пришпиленные к тонкой занавеске. У нее были редкого цвета глаза — светло-зеленые.

Спустя двадцать минут Хартман поднялся, подошел к сейфу, достал оттуда «Вальтер П38» и сунул его за пояс. Повертел в пальцах рюмку и, решительно закинув коньяк в горло, вышел из кабинета.

— Значит, так, Эльза, — сказал он, направляясь к выходу, — в двух счетах реквизиты с ошибкой в последних цифрах. Я отложил их в сторону. Возьмите на моем столе.

— Хорошо, господин Лофгрен. Я попрошу исправить. Вы уходите?

— Да. Через три часа буду обратно.

Легкой походкой Хартман сбежал с лестницы и, не глянув в сторону «Мерседеса», уселся в весьма потрепанный «Ситроен Траксьон аван», приписанный к его юридической конторе. Он повернул ключ в замке зажигания, машина угрюмо заурчала. Хартман закурил. Опустил стекло, чтобы дым выходил наружу. Стало слышно, как в «Мерседесе» тоже заработал мотор. Неспешно, вдумчиво он докурил сигарету, пока огонь не обжег пальцы, затем тщательно загасил окурок в пепельнице, вмонтированной в дверцу, и только тогда выжал педаль сцепления. «Ситроен» неспешно выкатился на дорогу.

Около получаса он плутал по главным улицам города, чтобы убедиться в верности своих опасений. «Мерседес» следовал за ним, как на привязи, особо не прячась. Пару раз Хартман останавливался на обочине — «Мерседес» замирал буквально впритык. При такой открытости Хартману стало понятно: они приняли решение и теперь не отстанут. Если это гестапо, они возьмут его, лишь только он выйдет из машины, невзирая на то, сколько людей будет вокруг.

«Ладно, — решил Хартман, — пора выбираться».

Он вынул из-за пояса пистолет и положил его на соседнее сиденье, после чего вдавил педаль газа. «Ситроен» сорвался с места и, взвизгнув тормозами, занырнул в узкий переулок. «Мерседес» повторил маневр и устремился за ним. Хартман решил гнать на запад города, туда, где можно было затеряться в лабиринте промзон, в которых он неплохо ориентировался.

Промчавшись через жилой квартал, он выскочил на пустынную площадь, пересек ее и ушел влево: там начиналась территория природного парка, испещренная паутиной развязок. Преследователи немного отстали, но, стоило ему заехать внутрь лесного массива, как «Мерседес» резко увеличил скорость. Встречные машины с возмущенным гудением шарахались в сторону.

Помотавшись по лесу, автомобиль Хартмана вылетел на шоссе и ринулся в направлении старой рабочей окраины. Позади надрывно ревел, медленно нарастая, шестицилиндровый немецкий мотор. Стрелка спидометра «Ситроена» дрожала на крайней отметке 100, но на прямой трассе более мощная машина уверенно настигала его: Хартман вынужден был вилять перед бампером преследователей, чтобы не дать им вырваться вперед и прижать его к обочине. Пару раз на обгоне он едва не задел идущий впереди транспорт, а вот «Мерседесу» не повезло: обходя сельский грузовичок, он зацепил его, сбив зеркало, и вынужден был притормозить, что дало Хартману возможность оторваться и первому влететь внутрь тесного квартала, где жили рабочие ближайших фабрик.

Поскольку рабочий день еще не закончился, на улицах было пустынно. Хартман не знал этого района и гнал машину наобум. «Мерседес» опять пристроился сзади, но теперь в его преследовании ощущалась напористая агрессивность. Машины неслись по улицам с бешеной скоростью. Редкие прохожие с удивлением смотрели им вслед. На счастье, перекрестки в этих местах не регулировались.

Впереди телега с сонным возчиком на козлах поравнялась с рейсовым автобусом, Хартман вынужденно затормозил. В «Мерседесе» уже приоткрыли дверцы, чтобы бежать к остановившемуся «Ситроену», но в этот миг автобус тронулся, и Хартману удалось проскочить в образовавшуюся щель.

Гонка возобновилась. Хартман погладил лежащий рядом «вальтер», словно хотел ощутить дружескую надежность оружия. Смахнул со лба заливавший глаза пот и удовлетворенно отметил, что рука была твердой. «Если к промзоне, то левее», — прикинул он.

Но как только его машина свернула на тесную улочку, он понял, вернее, почувствовал, что ошибся. По каким-то мимолетным, невнятным признакам ему стало ясно, что улица эта непроезжая и надо уйти в сторону, чтобы не упереться в тупик. Первый же переулок вывел его на более-менее понятную улицу, которая теоретически могла тянуться к промзоне. Хартман перешел на максимальную скорость.

В какой-то момент у него появилась уверенность в правильности взятого направления, как вдруг улица сделал колено, и «Ситроен» Хартмана с визгом замер перед перегородившими проезд «ежами», обозначившими рубеж дорожных работ.

Он успел переключить скорость и дернуться назад, когда «Мерседес» преследователей резко затормозил перед задним бампером его автомобиля. Хартман схватился за пистолет. В ту же секунду из узкого проезда, увешанного сушившимся на протянутых между домами бельем, с диким ревом вылетел малиновый «Ситроен» и, не сбрасывая скорости, врезался в бок «Мерседеса», отшвырнув его к кирпичной ограде. Из «Ситроена» выскочил коренастый парень — лицо его испачкала кровь, сочившаяся из рваной раны возле виска, — и, пошатываясь, кинулся к «Мерседесу», на ходу вытаскивая из подмышечной кобуры пистолет. Двумя выстрелами в упор он уложил пытавшихся выбраться из машины гестаповцев. Уже хотел добить третьего, который с разбитой головой полулежал на руле, но в это мгновение взгляд его уткнулся в дуло «вальтера», направленного прямо на него. Тяжело дыша, парень выпрямился. Внезапно губы его тронула улыбка, он сунул пистолет обратно в кобуру и приподнял руки.

— Что это вы такой неприветливый? — задыхаясь, спросил он Хартмана, который застыл возле своей машины, держа в руке «вальтер».

Хартман молчал. Парень пригладил растрепавшиеся волосы и с доброжелательной иронией в голосе произнес:

— А я вот, между прочим, где-то потерял портмоне. Вы случайно не находили?

Медленно опустив руку с пистолетом, Хартман сел на скамью возле ограды, сдвинул дулом шляпу на затылок и, все еще с недоверием глядя на незнакомца, ответил:

— Пожилая женщина отнесла его в бюро находок.

Парень вытащил из кармана платок и прижал его к ране на голове.

— В таком случае, — сказал он, — давайте выбираться отсюда на вашей машине. От моей, как видите, мало что осталось.

Вечер, вечер. Черный, страшный, пустой. Что ни шорох, незримая угроза. В звенящей тишине слышны смутные голоса. Ближе, ближе. Различимы уже резкие, как удары хлыста, ошметки невнятных лающих команд. Где это? Показалось? Но кто-то отчетливо произнес: «Nevermore», как будто в проржавевшем замке с трудом провернули засов. Ох, эти глупые литературные фантазии, бессмысленные аллюзии. Ничего нет! Ничего. В зыбком трепете лунного света темно-синие, тревожно фосфоресцирующие по краям облака несутся по ночному небу, то открывая, то закрывая собой мерцающие звезды. Забыть. Отмахнуться. Забыть. Забыть. Как прекрасно забвение, когда ничего из того, что было, не знаешь, словно ничего никогда и не было. Что там за дверью? Опять?.. Кто-то возится с замком. Нет, нет, нет, показалось. Но кто-то смотрит из окна соседнего дома. Следит, наблюдает. Там блеснули окуляры бинокля. Нет никаких сомнений! Если приглядеться, можно различить темный контур человека. Чем отвлечься? Занять себя, чтобы не думать, не слышать? Вторые сутки в доме нет света. И свечи все догорели. Надо вспомнить, надо что-то такое вспомнить, что-то хорошее, доброе... Но в ушах крики, ужасные крики, которые надо забыть. Если выйти в подъезд, на улицу, будет ли правильным такой поступок? Что, если там только и ждут, когда откроется дверь?..

Крики, крики — их нет! Они были, но теперь их нет. Фантом, иллюзия. Вот же, если открыть уши, то нет никаких звуков. Никто никого не мучает. Никто не кричит. Но что это? Он вопит прямо в лицо! Его желтые зубы, рыжие, тараканьи усы, в вытаращенных глазах плещется безумие! Остановитесь!! А если опять? Опять?.. Не разобрать ни слова. Чего он хочет?.. Нет, от этого не избавиться. Никак, никак. Надо закрыть окна. Опустить шторы. Съежиться в углу дивана — там тише, покойнее, там как в норе, тревога не так жадно ест мозг. Боже, боже! Всё это бред, несуществующие фобии. Надо увидеть, что их попросту не существует!.. Но как страшно. Нет, не страшно. Не страшно. Как страшно.

Кот, кот, кот, где ты, мурлыка? Иди сюда. Спаси меня, мягкий комочек покоя.

Где же Вилли?

Когда, поглаживая ее волосы, Гесслиц сказал, что должен уехать, Нора приняла это известие покорно. Так бывало, Вилли отсутствовал и день, и два. Но чтобы так невыносимо долго.

Она не ела третьи сутки. Не выходила из дома. Дни напролет сидела на диване, забившись в угол, и гладила кота, которого откуда-то притащил Гесслиц. Она ждала. Вилли уехал. Да, уехал. Но почему он до сих пор не вернулся? Тысячи страхов острыми иглами осаждали ее сознание. Она устала. Боже, как же она устала. Ожидание превратилось для нее в почти физическое действие. Всеми силами своего измученного сердца она ждала Вилли, проживая каждый час как безнадежное движение в бесконечность.

Сон ее был забытьем, мертвым и кратким. Пробуждение вспыхивало как бьющий в глаза свет настольной лампы в кабинете следователя. Если бы было возможно, она не просыпалась бы до той минуты, когда в доме появится Вилли.

В предрассветных сумерках Нора отчетливо услышала резкий вой сирены воздушной тревоги. Она вздрогнула и проснулась. Одновременно ей показалось, что в дверь позвонили. Нора вскочила на ноги. Должно быть, это Вилли! Нора быстро натянула старую кофту и бросилась к выходу. На самом деле не было никакой воздушной тревоги, как не было и звонка в дверь: все это ей только почудилось, осталось иллюзией воспаленного сознания. Однако к тому моменту разум женщины до того спутался, что грань между явью и бредом совершенно растворилась.

Дрожащими руками Нора отперла замок, распахнула дверь — за порогом никого не было. Пустая лестничная клетка, укутанная темнотой. Разочарованная, она хотела уже закрыть дверь, как под ногами у нее проскочил кот и, выставив хвост трубой, устремился по лестнице вниз. Нора вскрикнула:

— Господи! Кот! Кот! Куда ты?

Всплеснув руками, она быстро переобулась и, не прикрыв за собой дверь, побежала вслед за котом.

На улице было еще темно, хотя небо уже просветлело. Моросил мелкий, еле заметный и оттого особенно выматывающий душу дождь, он тихо шелестел в мокрой траве.

Среди черных деревьев угадывалась дорожка с сидящим на ней котом, о чем можно было догадаться по сверкающим в темноте круглым глазам. Нора принялась осторожно, чтобы не спугнуть, приближаться к нему, ласково уговаривая его пойти к ней на руки. Однако, повертев головой, кот, не желая расставаться со свободой, решительно засеменил прочь со двора. Нора последовала за ним. Страхи незаметно отступили; лишь одно желание владело ею — получить обратно своего любимца.

Пробежав череду дворов, Нора оказалась на соседней улице, недавно подвергшейся бомбежке и наполовину засыпанной обломками разрушенных зданий. При свете костров в железных бочках десятки военнопленных вручную разбирали завалы. Нашивки «Ост» на черных дерюжных робах указывали на советское происхождение рабочей силы, и, значит, в применении мер воздействия с ней можно было не церемониться: от удара прикладом до пули.

Выскочив из двора, кот заметался и ринулся в глубь развалин. Нора сама не заметила, как очутилась практически среди остарбайтеров. В темноте утомленные ночной вахтой охранники также не обратили внимания на странную фигуру, возникшую вблизи их работ.

Отчаянно щурясь, Нора выискивала в развалинах пушистый хвост, не видя ничего вокруг себя. В этот момент, увидев, что кто-то из «остов» позволил себе присесть, почти уже заснувший шарфюрер вскочил и резким голосом рявкнул:

— Встать, собака!

В холодном воздухе его крик разнесся усиленным эхом. В мозгу Норы, которая карабкалась по грудам обломков, словно взорвалась граната. Она пронзительно вскрикнула и, заломив руки за голову, в ужасе бросилась в сторону.

Шарфюрер повернулся на звук голоса. Увидел какую-то тень и, не раздумывая, дал очередь из автомата по удаляющейся фигуре. Нора упала бесшумно. Охранникам понадобилось какое-то время, чтобы отыскать ее маленькое, похожее на спутанный комок ткани, тело среди груды камней.

Именно в эту минуту поезд из Цюриха, в котором ехал Гесслиц, пересекал границу Берлина.

Ровно в половине шестого утра поезд Цюрих—Бер-лин прибыл на Силезский вокзал. В пути Гесслиц то и дело улыбался, вспоминая отель и спускающегося по лестнице Франса. Полчаса он ждал, когда пустят первый автобус. Еще сорок минут (со всеми объездами пострадавщих от бомбежки кварталов) понадобилось, чтобы добраться до Кройцберга, где располагался его дом.

Гесслиц старался не торопиться и все-таки спешил. Он шел домой, предвкушая, как обрадуется Нора, когда на цыпочках он проберется в спальню и разбудит ее поцелуем в щеку, уколов усами ее нежную кожу. Он даже хмыкал от удовольствия, думая об этом. В сумке Гесслиц нес банку кофе, шоколад и песочные пирожные, купленные им на вокзале в Цюрихе.

Поднявшись на свой этаж, он с удивлением, переходящим в нарастающую тревогу, обнаружил, что дверь в их квартиру открыта, а Норы внутри нет. Он постучал соседям: нет, никто ее не видел. Тогда он выбежал на улицу. Людей снаружи было мало. На все расспросы ему отвечали отрицательным покачиванием головы: никого похожего на Нору они не встречали.

Гесслиц обшарил все дворы вокруг, забрался даже в подвал и, наконец, через дальнюю арку вышел на улицу, где остарбайтеры по-прежнему разбирали завалы.

Уже рассвело. Дождь перестал. Сквозь матовую пелену тускло просвечивало восходящее солнце. Несмотря на гулкий стук камней, убираемых с дороги, стояла какая-то ненормальная тишина. Вдалеке несколько охранников сбились в кучу, курили, о чем-то неслышно переговаривались.

Поначалу Гесслиц пошел в противоположную сторону. Дошел до перекрестка. Но там во все стороны было пустынно. Встревоженный, он пару раз крикнул: «Нора!» Потом решил вернуться назад и поговорить с охранниками. Возможно, кто-то из них ее видел?

Тяжело припадая на покалеченную ногу, он почти бежал по заваленной обломками улице. На лбу выступил пот, волосы спутались. Он ослабил узел галстука. Ботинок ступил на осколок кирпича, нога поехала, и Гесслиц, потеряв равновесие, рухнул на камни — но сразу же, хоть и с большим усилием, поднялся. Рукав пиджака треснул, обнажив окровавленное плечо. Гесслиц этого даже не заметил. Сердце в груди колотилось с какой-то рваной обреченностью. Надо было торопиться, поскольку оно могло попросту разорваться от навалившейся тоски.

И тут он увидел Нору.

Сперва он увидел колени, худые колени в серых чулках, остро торчащие из камней. Неуверенно приблизившись, он разглядел ткань — мелкий рисунок на синем фоне, — из которой было сшито ее платье.

Гесслиц застыл на месте, не находя в себе мужества сделать еще один шаг.

Охранники, обратив на него внимание, прервали разговоры и, помедлив, направились в его сторону. Гесслиц придвинулся на полшага, так что ему стал виден тонкий профиль покрытого уже желтоватой бледностью любимого лица. Плечи его обмякли. Для него, старого быка, все окончательно прояснилось.

— Эй, — обратился к нему белобрысый шуцман, — знаете ее?

Гесслиц не ответил.

— Откуда она взялась? — продолжил шуцман. — Нам бы света побольше. Темнота — глаз выколи. Думали, кто-то из «остов» сбежал. Вот Курт и пульнул наобум лазаря, — прибавил он, указывая на шарфю-рера. — А там эта баба.

От ошеломленного шарфюрера, обмякшего, точно марионетка, Гесслица отрывали четверо. Одновременно на улицу вывернул черный «Опель» с полицейской сиреной. Оттуда выскочили криповцы, вызванные сюда, чтобы оформить происшествие, и присединились к разнимающим. В конце концов крепкий удар прикладом винтовки сбил Гесслица с ног. Охранники хотели уже размять ноги, как вдруг один из криповцев закричал:

— Стойте! Это же Вилли Гесслиц! Криминальрат! Это наш! Вилли, ты спятил, что ли, Вилли? Что это с ним?

Спустя четверть часа, отдышавшись, Гесслиц, не проронив ни слова, прошел мимо шарфюрера, который, сидя на земле, корчился, пытаясь или проглотить, или выплюнуть засевшие в глотке собственные зубы. Своими огромными руками Гесслиц сграбастал легкое тело Норы и, грузно хромая, понес его домой.

— Даже протокол не составили, — развел руками инспектор.

— Как твоя рана?

— До свадьбы заживет.

— До свадьбы? У тебя будет свадьба?

— Когда-нибудь обязательно будет, — улыбнулся Чуешев. — Да это поговорка такая русская.

— Забавно. Англичане в таких случаях говорят: it will heal before you know it — заживет быстрее, чем заметишь. Слишком пресно, да?

«Дворники» размеренно сбивали тянущиеся по ветровому стеклу струйки дождя. В глухом переулке серую машину Хартмана не сразу заметишь. Чуешев разместился позади. Сидевший за рулем Хартман разговаривал с ним, глядя в зеркало заднего вида. В глазах у него от радости, что связь со своими наконец-то установлена, то и дело возникало почти нежное выражение.

— Я так понимаю, доверие Центра к моей персоне сильно подорвано?

Чуешев задумчиво потер подбородок и ответил:

— Очевидно, контакты с гестапо всегда вызывают сомнение. Это законная практика. А в твоей ситуации всё и того сложнее. Но в Центре работают умные люди. Они способны отличить белое от черного.

— Ты уже сообщил?

— Пока нет. Но скоро сообщу. Как бы там ни было, надо продумать всю схему взаимодействия. Ты подключил американцев?

— Готов подключить. Если я этого не сделаю, то они подключатся сами. И не факт, что к моему каналу. Тогда ход их переговоров мы контролировать не будем. А они неизбежны.

— Этот твой человек из УСС, он сразу проявил интерес?

— Сразу. — Хартман немного опустил стекло и стряхнул пепел с сигареты наружу. — Покажи мне разведчика, который не сделает стойку на запах урановой бомбы? Она воняет все сильнее. Сейчас это единственное предложение сатаны, от которого невозможно отказаться. Но, думаю, они будут проверять.

— Хорошо. Тут есть время сориентироваться. А шведы?

— Хотят получить джокер для послевоенной игры. Конечно, им придется делиться с союзниками, но делиться — не значит отдать. Меня, по правде сказать, больше волнует Гелариус. За ним кто-то стоит. Кто-то сильный. Вот он может сломать всю игру.

— Если уже не сломал.

— Нет, Гелариусу, политическому эмигранту, надо прийти с чем-то весомым. И пока он этого не получит, отношения с хозяином будут на «вы». Маловероятно, чтобы он выдал источник прежде, чем получит материал для торга. Кстати, первый отчет я должен предоставить ему через неделю.

— Иначе?

— Иначе он меня скомпрометирует. Что равносильно провалу. Так что ты очень вовремя.

— Гелариус скрывается от гестапо. Озирается, меняет квартиры. С ним двое. Видимо, абверовцы, невозвращенцы.

— Я знаю. Между прочим, англичане уже в теме. Виклунд проболтался. А может, решил набить себе

цену.

— Они уже подключились к переговорам?

— Практически да. В этой ситуации люди Даллеса были бы очень кстати. Англичанам придется делиться, а они этого не хотят.

— Интересно, интересно. — Чуешев восхищенно усмехнулся: — Проще говоря, ты — в эпицентре?

— Так получилось. — И зачем-то добавил: — Это медленная игра.

— А Шольц? Как быть с Шольцем?

— Шольц?.. М-да, это проблема.

Они замолчали, словно прислушиваясь к стуку капель по крыше автомобиля.

Чуешев не просто хотел доверять, он верил Хартману. Он осознавал всю хрупкость сложившейся комбинации, ее уязвимость и тот масштаб риска, которому подвергался Баварец. Вместе с тем уникальность позиции, в которой тот оказался, представляла исключительную ценность для советской разведки. И это не требовало лишних доказательств. А потому, помолчав, Чуешев уверенно резюмировал:

— Мое мнение, Франс: надо оставаться в игре. Любой ценой. Иного выхода нет.

Ночью беленограф, установленный на конспиративной квартире гестапо в Цюрихе, выдал фото Мод, снабженное невнятным текстом: «Лемке опознал женщину, которую мы ищем. Предпринимаемые усилия к задержанию.» — здесь текст обрывался.

Появившийся рано утром Шольц, увидев послание, распорядился немедленно связаться с Гереке. Того нашли не сразу, Гереке отлучился по какой-то личной надобности, и это вызвало приступ раздражения у и без того уже издерганного Шольца.

— Что это вы мне такое прислали в ночи, гаупт-штурмфюрер? — сдерживаясь, спросил он.

— Это фото радистки. То есть связной, которая доставляла рацию, — деревянным голосом отчеканил Гереке. — Лемке ее опознал.

— А фото откуда?

— Из отделения полиции на «Франкфуртераллее».

— Она у вас?

— Нет, штурмбаннфюрер, она сбежала из участка.

Шольц с усилием выпустил воздух через нос.

— Когда?

— Девятнадцатого сентября.

— То есть три дня назад. И вы только сейчас мне об этом сообщаете?

— Мы предприняли необходимые действия к ее поискам.

— И?

— Она исчезла.

— Так я и думал!

— Но мы установили ее личность. Я посчитал, что одного лишь фото вам будет недостаточно. — Ге-реке закашлялся. — Простите, штурмбаннфюрер. Поскольку ее задержали в метро на «Франкфуртер-аллее», мы предположили, что она либо работает, либо живет где-то по этой ветке. Собственно, эти три дня нам понадобились, чтобы охватить район от «Шиллингштрассе» до «Фридрихфельде».

Гереке вдруг смолк. Стоявший перед зеркалом Шольц сердито посмотрел на себя и дунул в трубку:

— Что за драматические паузы? Вы там?

— Так точно, — севшим голосом отозвался Гере-ке: он сдерживал кашель старого курильщика. — Сначала ее узнал хозяин кинотеатра «Макс Вальтер» в Лихтенберге, она работает у него кинооператором, крутит фильмы. Затем мы отыскали квартиру, которую она снимает на Линденаллее. Ни там, ни тут она больше не появлялась. Мод Ребрих, штурмбаннфю-рер. Мы разыскиваем Мод Ребрих. Около тридцати, средний рост, хорошее телосложение, брюнетка.

— Вот что, Гереке, — мрачно резюмировал Шольц, взглянув на часы, — возможно, вы не знаете, но я не люблю сюрпризы, даже приятные. Поэтому всё, что связано с этой бабой, всё, до последней мелочи, — вы слышите меня? — должно приходить ко мне в течение пятнадцати минут.

Шольц повесил трубку. Еще раз посмотрел на себя в зеркало и остался недоволен.

После того как двоих приехавших с ним гестаповцев обнаружили расстрелянными в служебной автомашине, третий угодил в больницу с проломленной головой, а Хартман испарился, пришлось задержаться в Цюрихе. Гесслица ночным поездом отправили назад в Берлин, на сей раз без сопровождения. Перед отбытием Шольц вновь спросил: «Значит, никого из вам знакомых в отеле вы не видели?» Гесслиц отрицательно помотал головой. «Но вы поправили воротник на пиджаке». — «Правда? — Брови Гесслица недоуменно поднялись. — Не обратил внимания. Возможно, у меня и подвернулся ворот. Или лацкан. Это машинально». — «Хотелось бы мне знать, криминальрат, в какую игру вы играете?» Тот пожал плечами: «Для меня всё просто, Шольц. Это война. Мы — на войне. Что еще добавить?» — «Браво. Ответ, достойный сотрудника тайной полиции. Ведь мы теперь коллеги, должны понимать друг друга с полуслова». — «Чтобы понимать друг друга с полуслова, — с расстановкой сказал Гесслиц, — фарфоровый болван, за какого вы меня держите, должен перестать бессмысленно покачивать головой». Лицо Шольца окаменело: «Утром зайдёте на Принц-Альбрехтштрассе к гауптштурмфюреру Гереке. Он будет вашим куратором».

Шольц не опасался, что Гесслиц не пересечет границу: в Берлине его ждала жена, которую он сильно любил. Прощаясь, они пожали руки. Гесслиц хотя бы не рассуждал без надобности, по крайней мере, вслух, что не могло не импонировать Шольцу, уважавшему сильных противников.

В соседней комнате послышался какой-то шум. Шольц подтянул галстук и открыл дверь. Явился Кошлитц, штурмбаннфюрер, последние три года просидевший в Цюрихе по линии гестапо, гладкий, добродушный толстяк, очевидно, с сильного похмелья. Он развалился на диване и, забросив ноги на журнальный столик, травил анекдоты своим сотрудникам. Когда в комнату вошел Шольц, Кошлитц, похохатывая, договаривал:

— И тут она делает книксен, громко пукает и заваливается на спину, потому что ноги уже не держат. Из зала орут: «Держись, Марго!» А она им в ответ: «Я беременная!»

Окружение кисло со смеху. Один оперативник даже сполз со стула на пол.

Заметив Шольца, все разом смолкли. Шольц молча подошел к столу, взял полную окурков пепельницу, вытряхнул ее в мусорную корзину и распахнул окно.

— А вы театральный критик? — обратился Шольц к Кошлитцу, который, единственный, не изменил позы, явно подчеркивая равенство их воинских званий.

— За грехи мои, — откликнулся он.

— Как это вы всё успеваете? — иронично заметил Шольц.

— Ну, а почему нет? По-моему, отличное прикрытие. Местная пресса меня уважает, печатает. К тому же, грешен, люблю актрис. Этих маленьких, шаловливых проказниц. А вы, Шольц, как относитесь к служительницам Мельпомены? Не желаете побывать на прогоне в Шаушпильхаус? Нас пропустят в гримерки. Обещаю быть Вергилием, который поведет вас по кругам закулисного ада.

Никто даже не хмыкнул. Шольц приблизился к Кошлитцу.

— Актрис, значит, любите? — сухо спросил он.

— А кто же их не любит? Знаете, у меня случай был, совсем недавно. Одна актрисулька, не прима, но премиленькая, этакая венская блондинка, попросила меня упомянуть ее в рецензии. А там и говорить-то не о чем: «Гости прибыли», «Кушать подано». Пригласил ее в ресторан, поболтали, выпили. Наутро она собирается — поцелуйчики, кофе. Она и говорит: «Ну, одной заметки-то теперь мало будет. Я тут на все три заработала». Тогда я взял...

— Встаньте, — упавшим голосом приказал Шольц. Щеки его побледнели, ладони покрылись потом. — Я сказал вам: встать! — повторил он.

И столько в этом голосе было скрытой, пронизывающей ярости, что Кошлитц, невольно оборотившись к нему, свалил ноги со стола и, коряво упираясь руками в диван, не без труда поднялся на ноги.

— Что вы себе позволяете? — пробормотал он, пытаясь придать своей позе выражение независимости. — Я не обязан вам подчиняться.

— Молчать! — с тем же клокочущим возмущением оборвал его Шольц. Он обвел суровым взглядом присутствующих в комнате. — Я не понимаю вашей радости, господа. Недели не прошло, как двух ваших товарищей отправили в морг, а вы уже веселитесь. Пошлые истории штурмбаннфюрера Кошлитца лишили вас мозгов? Советую всем взять себя в руки и мобилизоваться. Этот малый не мог угробить троих агентов в одиночку. Ему помогли. Предстоит много работы. А вы, Кошлитц, вам я ничего не советую. — Прозрачные глаза Шольца уставились в переносицу Кошлитца. Шольц поморщился. — А впрочем: хорошенько проспитесь. Вас ожидает крупный разговор с группенфюрером Мюллером, а он не выносит запаха перегара у подчиненных.

— Послушайте, Шольц, не понимаю, какая муха вас укусила? — испуганно залепетал Кошлитц.

Шольц не стал его слушать, он быстрым шагом вернулся к телефону, бросив: «Свяжите меня с Гере-ке». Через минуту Гереке снял трубку.

— Вот что, гауптштурмфюрер, — медленно произнес Шольц, держа перед собой фото Мод, — эта ваша Ребрих, она же брюнетка?

— Так точно.

— Что, по-вашему, может предпринять молодая женщина, чтобы быстро изменить свою внешность? Вариантов у нее немного. Шляпка, прическа, платье. Что еще? Усы же она не наклеет? Скорее всего, Гереке, она поменяет цвет волос. — Шольц поднес фото Мод к своему носу и осторожно его обнюхал. — Да-да, венская блондинка. А поскольку времени у нее было мало, ищите парикмахера где-нибудь в том же районе. С регистрацией, но вернее всего — подпольного. Того, кто работает на дому. И подготовьте два фото Ребрих: с темными и светлыми волосами.

Колокольчик над входной дверью коротко звякнул. Очень опрятный, розовощекий аптекарь с голубой сединой и пышными, подкрашенными усами мельком взглянул на вошедшего и продолжил разговор с пожилой парой: огромным, худым стариком, похожим на растущее куда попало узловатое дерево, и миниатюрной фарфоровой старушкой, его супругой, в шляпке с откинутой вуалью.

— Полагаю, если досконально следовать инструкции, отвар облегчит состояние вашего мужа, — учтиво заметил аптекарь, протягивая старушке коричневый флакон.

— Не знаю, — поморщилась та, недоверчиво разглядывая этикетку, — в наше время лечили лопухом. Сперва распаривали, потом обкладывали листьями лопуха и — спать. Мой отец страдал подагрой. Это благородная болезнь, не всякому дается. Вот вы кем служили?

— Аптекарем, мадам, только аптекарем.

— А мой Фердинанд заведовал отделением банка в Берне. Как бишь назывался твой банк?

— А? — ухнул супруг, приложив ладонь к уху.

Старушка безнадежно махнула рукой.

— Ну, в общем, большой банк. Так вот у него и начальник, и начальник начальника, и даже президент этого самого банка — все заболели подагрой. А у Фердинанда к тому же еще и дворянский титул. Древний род фон Йостов, слышали? И там тоже многие болели подагрой. Ты помнишь дядю Оливера, Фердинанд?

Старик опять всколыхнулся и, сложившись вдвое, приблизил ухо к супруге.

— Если ты про геморрой, то сегодня обошлось без крови. Может, из-за запора?..

— Подагра, Фердинанд. При чем тут твой запор?

— Куда там! — развел руками Фердинанд. — Всегда одно и то же.

— Он туговат на ухо, — пояснила старушка. — Его дядя Оливер, городской депутат, уважаемый человек, заболел геморро. о, Фердинанд, ты меня сбил!.. заболел подагрой, когда ему было всего сорок лет. И до конца дней пил вино, ел жареное мясо, курил и даже, представьте себе, волочился за юбками.

— И в каком возрасте он скончался, мадам? — полюбопытствовал аптекарь.

— В сорок пять. Он лечился только лопухом. Ему помогало. Вон сколько его растет под ногами. Вы могли бы продавать его в своей аптеке. Очень хорошее средство.

— Спасибо, мадам, я подумаю над вашими словами.

Все это время Чуешев делал вид, что заинтересованно рассматривает витрины. Аптекарь отсчитал сдачу и опять задел его взглядом.

Наконец ему удалось закруглить общение с болтливой старушкой. Прощаясь, она уточнила:

— Так, значит, подагры у вас нет?

— Нет, мадам.

— Боюсь, господин фармацевт, что и не будет. Всего хорошего. — Старушка гордо вскинула подбородок, и парочка медленно удалилась.

Дождавшись, когда за ними закроется дверь, Чуе-шев оторвался от витрин и подошел к прилавку. Аптекарь задержал на нем внимательный взгляд.

— Что это с вами случилось? — спросил он.

Войдя в аптеку, Чуешев остался в шляпе, из-под которой выбивалась медицинская повязка.

— Да так, — усмехнулся он, — неудачная встреча с быком на ферме у знакомых. Плохой из меня матадор.

— Поаккуратнее надо, — с сомнением в голосе заметил аптекарь. — Так и без глаза остаться недолго. А повязку пора поменять. Давайте я сделаю.

— Нет-нет, спасибо, — ответил Чуешев, — мне поменяют. А сейчас — вот. — Он сунул аптекарю несколько заполненных цифрами страничек. — Нужно срочно передать в Центр. Шифровка большая. Разбейте на три, а лучше четыре части и отправьте из разных точек, чтобы не запеленговали.

— Хорошо. Первая уйдет через час. Остальные вечером.

— Договорились.

Аптекарь порылся в шкафу и достал оттуда флакончик с мазью:

— Вот, возьмите. Это хорошо подсушивает рану.

Колокольчик над дверью предупредил о появлении нового посетителя. Аптекарь выложил на прилавок коробочку с метамизолом.

— К сожалению, пока от головной боли ничего другого нет, — сказал он. — Если не почувствуете облегчения, приходите снова. Подумаем, что можно сделать.

— Ладно, ничего не попишешь, — вздохнул Чуе-шев, — воспользуемся тем, что имеется. Сколько с меня?

— Полтора франка, месье.

— Прошу вас.

В дверях Чуешев вежливо приподнял шляпу перед стоящим на пороге стариком.

В ночь, когда был назначен генеральный пуск циклотрона, Берия внезапно вызвал Курчатова к себе на Малую Никитскую, где в особняке бывшего градоначальника Тарасова он жил с супругой Ниной и сыном Серго.

Раздосадованный Курчатов раздал последние указания и скрепя сердце поехал к наркому. Всякий раз, бывая в кабинете у Берии, он испытывал какое-то неприятное чувство, как если бы оказался один на один с волком, от которого неизвестно чего ожидать. В то же время ему было абсолютно ясно: Берия — единственный администратор высшего звена, которому не требовалось доказывать важность имеющейся проблемы и который в полной мере обладал волей и возможностями ее разрешить.

Секретарь с автоматизмом кремлевского курсанта доложил о прибытии Курчатова и разрешил войти.

Берия сидел в недавно доставленном ему кресле Джефферсона, слегка покачиваясь. Глаза то и дело затягивались пленкой отблеска стекол пенсне.

Вопрос с характерным восточным акцентом прозвучал угрожающе:

— А что, товарищ Курчатов, правду говорят, что вы, при поддержке товарища Иоффе, обратились к Верховному со странной, прямо скажем, просьбой — освободить товарища Молотова от руководства всем комплексом работ по строительству уранового боеприпаса?

Курчатов медленно сел за стол напротив. Подумал, прежде чем ответить, и сказал:

— Сущую правду, товарищ нарком.

— И чем же вам не угодил Молотов?

— Видите ли, — осторожно начал Курчатов, — товарищ Молотов чрезмерно занят на дипломатической работе. Финляндия, затем Румыния... Кроме того, теперь он возглавляет Бюро Совнаркома, курирует планы производства и снабжения. Это — непомерная нагрузка на одного человека. Атомная отрасль, к сожалению, не входит в число приоритетов Вячеслава Михайловича. У нас сложилось впечатление, что ему попросту не хватает времени, энергии, а где-то и желания, чтобы. чтобы вникнуть во все детали. А мы тем временем топчемся на месте уже два года.

— И эту непомерную нагрузку вы решили переложить на мои плечи.

В словах наркома прозвучала ирония. Курчатов, конечно, знал, что в июле именно на Берию была возложена ответственность за танкостроение, которое до него курировал Молотов. При этом он оставался уполномоченным ГКО по промышленности вооружений и наркомом НКВД.

— Да, Лаврентий Павлович, — просто ответил он.

Некоторое время Берия выразительно сопел, подбирая слова.

— А что вы ожидаете от меня?

— Мобилизации. Как в сорок первом году. Предельной, комплексной мобилизации. Я знаю, что вы углубленно знакомитесь со всеми материалами, которые имеют отношение к урану. Вы полностью в курсе наших проблем. Благодаря вам бесценные данные нашей разведки попадают в руки ученых. Это очень важно. Но отрасль. За границей, в Америке, создана небывалая в истории концентрация научных и инженерно-технических сил. Немцы вот-вот выйдут на промышленное производство обогащенного урана. У нас же воз и ныне там. И здесь меньше всего я хотел бы упрекать наших ученых, специалистов. Лаборатория № 2 плохо обеспечена материально-технической базой. Вопиющие проблемы с сырьем и вопросами разделения. Нет единого руководства отраслью, и, как следствие, наши заказы воспринимаются как лишняя нагрузка. Производственники попросту не понимают значения этой работы, им кажется, что в разгар войны, когда всё для фронта, всё для победы, мы требуем от них принять участие в научных исследованиях. Это надо срочно менять.

Берия выслушал его довольно-таки равнодушно.

— Мобилизация, говорите? — спросил он. — А выдержит ли народ новую мобилизацию?

— Иного пути нет, товарищ нарком. Вы знаете это лучше меня.

— Вы действительно так считаете?

— Да. Всецело.

— Я бы обвинил вас в паникерстве, товарищ Курчатов. — Берия надолго замолчал. — Но не могу. Иного пути и правда нет. Скажите, вы уверены в своих ресурсах?

— Если вы говорите о моих сотрудниках, то безусловно, — ответил Курчатов, поглаживая бороду и нервно взглядывая на часы. — Наш научный потенциал не уступает германскому. Да и с американцами могли бы поспорить.

Берия задержал на нем колючий взгляд и спросил:

— А что это вы, товарищ Курчатов, как будто не в себе сегодня? Вы куда-то спешите?

Курчатов выдавил из себя улыбку:

— Понимаете, Лаврентий Павлович, именно сейчас, вот в эти минуты, мои ребята запускают циклотрон. Вот я и переживаю.

— Не надо переживать, — успокоил Берия. — О результатах вашего эксперимента нам немедленно доложат.

И действительно, через восемь минут телефон на столе наркома зазвонил.

— Это вас, Игорь Васильевич, — кивнул Берия на аппарат.

Курчатов поднялся, тяжелым шагом подошел к столу и снял трубку. Раздался восторженный голос Неменова. Постепенно лицо Курчатова расплылось в радостной улыбке. Он повесил трубку.

— Ну, что там? — спросил Берия.

— Удача! Успех! Выведен первый в Европе пучок дейтронов.

— Первый в Европе? — усомнился нарком.

— Пожалуй. Понимаете, до сегодняшнего дня. простите, ночи — мишень помещали в зазор между дуантами. Внутри разгонной камеры, одним словом.

А у нас пучок выведен наружу, чтобы всей его мощью бомбардировать мишени. Это значит — энергия ядра у нас в кулаке!

Берия выслушал его со спокойствием предельно уставшего человека. Он даже не улыбнулся, только кивнул одобрительно. Потом, подытоживая, произнес:

— Вот что, товарищ Курчатов, вернемся к теме нашего разговора: вы всё, что мне здесь сообщили, изложите письменно, на мое имя, и передайте через секретариат официально. А так — поздравляю. Это хорошая новость.

Охваченный радостью Курчатов не сразу осознал, что сегодня он победил дважды.

Шольц спустился к завтраку, как всегда, ровно в семь. После инцидента с машиной гестапо он перебрался в более комфортабельный отель — хоть небольшой, но чистенький, уютный «Александер» в Нидердорфе с предусмотрительным персоналом и открытой террасой при гостиничном ресторане. Официант принес омлет Пуляр, пару ломтиков бекона и плошку творога.

— Вам кофе сразу? — спросил он.

— Нет, чуть позже.

Шольц поймал себя на мысли, что испытывает беспокойство за маленького, белого шпица, оставленного на попечение соседки, и что в такой степени его ничто более не волнует. Собачонка успела привязаться к нему, не отходила ни на шаг, когда он был дома, и, улыбаясь, глядела ему в лицо блестящими пуговицами влюбленных глаз. Не привыкший к проявлениям нежных чувств к своей персоне, Шольц неожиданно размяк: пес любил его ни за что, просто так, без оговорок, ему было все равно, глуп Шольц или умен, обаятелен или скучен, талантлив или бездарен, — казалось, что только в нем, в его внимании видит он смысл своей жизнешки, и это потрясало Шольца до глубины души.

Людей на террасе было мало. Пожилая чета заботливо потчевала друг друга намазанным на тосты джемом. Девушка увлеченно читала книгу, прихлебывая чай. Мать кормила с ложки малолетнюю дочку. С улицы поднялся и сел за столик молодой парень, пожелавший тут позавтракать.

Воздух был свеж и влажен и как-то по-особенному прозрачен. Отовсюду с едва заметным ветерком несся бодрый птичий гвалт.

Официант принес кофе и свежий выпуск «Тагес Анцайгер». Перед рестораном на небольшой, заросшей зеленью площадке на деревянном самокате катался одинокий мальчик с короткими, кривыми ногами карлика, которыми он ловко и нелепо отталкивался от земли. Шольц рассеянно наблюдал, как ребенок радуется движению, очевидно, не осознавая своего несчастья. Ему стало жалко его, и, чтобы не переживать, он углубился в газетные новости.

— Не помешаю?

Тихий, мягкий голос оторвал Шольца от новостей. Он опустил газету и — обомлел. За столиком прямо перед ним, с ласковой улыбкой на губах, сидел Франс Хартман.

Шольц нервно огляделся, задержав взгляд на парне, зашедшем в ресторан с улицы, который, небрежно закинув ногу на ногу, с рассеянным видом сидел в кресле, отчего-то не сняв шляпу, и ждал, когда ему принесут заказ.

— А вы похудели, Шольц. Осунулись, — сказал Хартман, доставая из бокового кармана пиджака сигареты. — Позволите? — спросил он, щелкнув зажигалкой. Не дожидаясь ответа, закурил, выпустив дым в сторону. — Надо отдыхать. Так ведь можно и сорваться. А с другой стороны — какой отдых во время войны?

Шольц молчал, стараясь верно оценить ситуацию.

— Бекон на завтрак — это по-английски, — продолжил Хартман в таком тоне, будто они общались каждый день. — Вот так всегда: мы, немцы, гордимся своей самобытностью, но тут и там потихоньку следуем английским традициям. А почему? А потому, что, как ни крути, британцы нам не посторонние. Кстати, здесь отменно готовят бирхенмюсли. Не пробовали? Это такая разновидность кашы, нашпигованной яблоками и миндалем.

— Н-нет, — запнувшись, покачал головой Шольц.

— Ну что вы — вы просто должны это попробовать — обязаны.

— Нет, — наконец взял себя в руки Шольц, — я предпочитаю простую еду. Без какой-либо привязки к регионам. Кусок обычного козьего сыра, ломоть свежего белого хлеба с коркой и кувшин парного молока. Что еще нужно, чтобы утолить голод?

— Для истинного гурмана это имеет ценность. Вы сами-то из каких земель будете?

— Из Баварии, откуда же? Могли бы и догадаться. Нам не знакома прусская изысканность.

— Ну что вы, я и сам предпочитаю простые решения. В том числе и в гастрономии.

— В таком случае попробуйте картофельные лепешки. Здесь их подают с ореховым соусом. Разбавьте кружкой пива и — voila, аромат души и сердца.

— Да, в Берлине мы отвыкли даже от таких изысков. — Хартман подозвал официанта и сказал: — Кофе, пожалуйста. Черный и покрепче. — Официант удалился. — Так о чем это я? Ах, да, Берлин... Берлину сейчас приходится туго. А будет еще хуже.

— Вы сумасшедший? — после небольшой паузы спросил Шольц.

— Это с какой точки зрения посмотреть. Знакомы с теорией профессора Эйнштейна? Движется предмет или движетесь вы — зависит от выбора, относительно какого места вы станете этот процесс рассматривать. Выбора, Шольц. Впрочем, Эйнштейн был изгнан из рейха, и законы, им доказанные, в Германии, очевидно, не действуют. — Хартман сбросил пепел в пепельницу. — Но они действуют во всем остальном мире, включая Вселенную. Так что думайте, Шольц. Выбирайте.

Рука Шольца слишком резко опустила пустую чашку на блюдце. Раздался громкий звон стекла. Шольц опять посмотрел на парня в шляпе, пьющего кофе напротив. Где-то он его уже видел. Мельком. Да, мельком.

— Здесь дети, — тихо сказал он.

— Вот и не дергайтесь, — так же тихо отозвался Хартман.

— Что ж, ладно. — Шольц решительно пристукнул пальцами по столу. — Чего вы хотите?

— Прежде чем что-либо предпринять, потрудитесь меня услышать. — Хартман затянулся. — Для начала я хочу, чтобы вы задумались. Но не как инспектор тайной полиции, а как человек, здраво оценивающий происходящее. Здраво — значит с пониманием всех обстоятельств, влияющих на смысл вашей работы.

Официант принес кофе. Хартман поблагодарил его и вполголоса продолжил:

— Надеюсь, вам не нужно доказывать того, что для всех уже очевидно: солнце рейха идет к своему закату. Вы не похожи на фанатика и потому должны понимать, что полная оккупация Германии — дело практически решенное. Ваша служебная прыть была уместна полгода назад, тогда еще можно было надеяться на чудо. Но сейчас, когда войска Сталина вошли на территорию рейха, а американцы взяли Францию, и больше нет Румынии с ее нефтью, и скоро нечем будет заправлять ваши танки, когда вермахт мобилизует стариков, и не осталось союзников, а бомбы стирают в пыль инфраструктуру страны, сейчас, Шольц, настало время прислушаться к Эйнштейну и посмотреть на вещи с иной точки зрения.

Лицо Шольца скривилось в попытке выдавить ироничную ухмылку.

— Будем считать, что я добросовестно прослушал сводку политических новостей и внял вашим увещеваниям. Уж не желаете ли вы меня перевербовать?

— Заманчиво. Но нет. Вербовка никогда не была моей сильной стороной.

— Тогда что же?

Хартман двумя пальцами устало помял переносицу. Загасил окурок и сразу сунул в губы новую сигарету. Протянул Шольцу пачку, но тот отказался.

— Думаю, вам будет интересно узнать, что здесь, в Цюрихе, кое-кто из высших руководителей рейха ведет сепаратные переговоры с врагом. Я допускаю, что для вас в этом нет большой новости. Кто только нынче не пытается быть услышанным? Но, во-первых, мало у кого это получается, времена не те, козыри в колоде почти иссякли. А во-вторых, тема переговоров, о которых говорю я, крайне любопытна. И любопытна она, без исключения, для всех.

Шольц слегка ослабил напряжение в спине, ссутулился. Взгляд его серых глаз сделался твердым.

— Я догадываюсь, к чему вы клоните.

— Да, — кивнул Хартман, — урановая бомба. Джокер. И если это не оперативная игра разведки РСХА, в чем лично я сильно сомневаюсь, то речь идет о беспроигрышном принуждении к разговору, причем на любом уровне.

— О чем-то подобном, помнится, вы когда-то уже шептались с Шелленбергом.

— Вот видите, я в вас не ошибся, вы всё схватываете на лету. Впрочем, это обязано было произойти рано или поздно. И вам должно быть понятно, что именно здесь, на этом поле, решение многих проблем. В том числе и персональных. Образно выражаясь, ключ к сокровищам нибелунгов, развязывающий самые непримиримые языки.

— Вы хотите сказать, что такие переговоры ведутся в настоящий момент?

— Да. — Хартман допил кофе и аккуратно поставил чашку на блюдце. — И так получилось, что я принимаю в них непосредственное участие.

— И кто же, позвольте спросить, тот счастливый получатель волшебного ключика?

— Если всё сложится так, как я себе вижу, мы сможем поговорить и на эту тему.

— И все-таки, чего вы хотите от меня?

— Я хочу, чтобы, будучи лицом, приближенным к группенфюреру Мюллеру, вы, с присущими вам проницательностью и тактом, предложили ему решить: что больше нужно шефу гестапо лично (я подчеркиваю: лично!) — моя голова или детали тайных переговоров по урану?

— Послушайте, Хартман, чтобы принять нужное решение, мне надо понимать, с кем я имею дело? — масленым голосом заметил Шольц. — После нашей последней встречи за вами прочно закрепилась репутация советского шпиона. Вы хотите убедить меня в том, что это не так?

— А какая разница? Можете считать меня советским шпионом или агентом иезуитов, исландской разведки, островов Зеленого Мыса. В сложившемся раскладе разве это что-то меняет? Вам важно знать, что происходит. Вы будете знать, что происходит. Мои мотивации вас не касаются. В конце концов, вербовали-то меня вы.

Шольц сложил губы в трубочку и задумчиво отвел их в сторону, приложив пальцы к виску.

— Предположим, я соглашусь на ваше предложение, — наконец произнес он. — Я могу быть уверен, что вы не блефуете? Какие гарантии вашей лояльности я смогу предъявить группенфюреру?

— Никаких, — отрезал Хартман. — Именно это обстоятельство и сохранит свежесть в наших взаимоотношениях. Я буду поставлять вам информацию на основании наших с вами договоренностей. У вас будет возможность анализировать, что по нынешним временам даже очень немало, а на каком-то этапе, если понадобится, и войти в диалог на основании (или под угрозой) вашей осведомленности. Согласитесь, было бы глупо зарезать курицу, несущую золотые яйца.

— А ваши условия?

— Не мешайте. Уберите своих бульдогов — я их отлично вижу. Вы будете получать сведения в режиме, который мы с вами установим. Дальнейшее ни меня, ни вас не должно беспокоить.

— Тогда зачем вам это?

— У каждого свои тайны. Я же не спрашиваю, что вы делаете в Цюрихе, когда бомбы рвутся в Берлине?

— Хорошо, — подытожил Шольц. — Я доложу группенфюреру о нашей встрече.

— Пяти дней вам хватит?

— Пожалуй, да.

— Тогда так. Что у вас за газета? «Тагес Анцай-гер»? Отлично. В разделе объявлений разместите поздравление Герберту Аугу с пятидесятилетием. Запомните: Герберт Ауг. Это будет означать ваше согласие. Через два дня я найду вас здесь, в этом отеле. Скажем, так же за завтраком. Тогда и обсудим механизм нашего взаимодействия. Идет?

Шольц задумчиво вскинул брови, что могло означать согласие.

— И вот еще что, — как бы спохватился Хартман. — Большой интерес к переговорам проявляет некто Гелариус. Вам, конечно, известно это имя.

— Человек Канариса, — кивнул Шольц. — Абвер.

— Абвера нет, а Гелариус — вот он. После двадцатого июля он здесь, так сказать, в нелегальном статусе. Что не мешает ему преследовать меня. Его ресурс вызывает вопросы. Как и информированность. — Хартман глубоко затянулся. — Избавьте меня от его назойливого внимания. — Он протянул Шольцу карточку. — Вот его адрес. Небольшой дом в предместье. Заодно получите полоски на петлице. Все-таки государственный преступник. Да, и имейте в виду, он там не один. При нем пара головорезов.

Хартман хотел уже откланяться, но Шольц задержал его:

— Если не секрет, как вы узнали, что я в Цюрихе?

— Характерный изгиб позвоночника выдал вас, когда вы прятались за колонной в «Цюрих Вест». Для контрразведчика — это важный штрих.

Со стороны можно было подумать, что прощаются два добрых приятеля. Хартман легко сбежал по лестнице и скрылся за углом. Еще несколько минут парень в шляпе сидел в кресле. Потом бросил на стол мелочь и тоже спустился с террасы, однако пошел в противоположную сторону.

Шольц достал из кармана платок, вытер мокрый лоб, подозвал официанта и попросил принести еще одну чашку крепкого кофе.

Гестапо обладало одной общеизвестной чертой: ни при каких обстоятельствах они не бросали начатое на полпути и никогда ничего не забывали. Если кто-то попадал в оперативную разработку, его неустанно, методично разыскивали без скидок на давность времен. Фотографии Мод — и со светлыми волосами, и с темными — были вывешены во всех полицейских участках гау Большой Берлин, отчеты по ее розыску регулярно поступали в центральный аппарат. Мюллер любил повторять своим референтам: «Не забывайте, что в первую очередь мы бюрократическая контора и только потом — сыск».

Душа природного технократа тонко чувствовала важность отлаженного документооборота для достижения максимальной результативности. Сложная структура тайной полиции работала, как поршневой компрессор, при любых условиях.

Сотрудники гестапо «просеяли» около тридцати парикмахерских в Лихтенберге и примыкающих к нему районах, прежде чем вышли на модистку Гу-друн Цукенбауэр, подрабатывавшую созданием женских причесок на дому. Растрепанный пучок седых волос, выбивавшийся из-под натянутой на голову шелковой повязки, наводил на мысль, что фрау Цукенбауэр занимается не своим делом. Поначалу она энергично отрекалась от своего не совсем легального приработка: «С чего это вы взяли? Я шью перчатки, платья, жакеты! У меня бюро на Маркт-штрассе, можете проверить! А-а! Это, верно, толстая Эльза из первого подъезда? Ей завидно, что у меня ноги, как у Марики Рёкк, а у нее нос утюгом!» — как вдруг в дверь постучала очередная клиентка. Гудрун сникла и приготовилась быть арестованной, но вместо наручников ей предъявили фото Мод.

— Что? Это?.. Это Эрна, моя. моя клиентка.

— А фамилия?

— Фамилия? А зачем мне фамилия. Просто Эрна. Мы познакомились на улице.

— Когда вы видели ее в последний раз?

— Минуточку. — Гудрун порылась в блокноте. — А, вот, девятнадцатого сентября. В шесть вечера, если вам интересно. Она попросила перекрасить ее в блондинку. Не знаю, зачем: у нее красивые каштановые волосы. Я еще предложила ей подровнять кончики, но она отказалась. А что, она что-нибудь натворила?

— И куда она пошла потом?

— А кто ж ее знает? По своим, наверно, делам.

— Где она живет? Адрес?

— Не знаю. Чего не знаю, того не знаю. Мы не подруги, видите ли. У нас — интересы.

— Чем занимается?

— Не представляю себе. Может, в администрации где-нибудь? У нее хорошая речь. Мы с ней не особенно близки, знаете. Какие разговоры между женщинами? Шмотки, цены, мужчины. Сами понимаете.

— Что вы можете сказать о ней?

— Да что тут скажешь? Приветливая. Посмеяться любит. А вообще она такая загадочная. Всё спрашивает, но ничего не рассказывает.

Гестапо не интересовала ее коммерческая деятельность, поэтому никто не стал докапываться до теневой бухгалтерии фрау Цукенбауэр. Задав еще несколько вопросов относительно Эрны, незваные гости в штатском молча направились к выходу.

Провожая их, Гудрун устало произнесла:

— Если господа пожелают покрасить усы или подстричься, то милости прошу. Моему мужу нравилось, как я это делала. Не слышали? Он погиб под каким-то Курском. Есть, говорят, такой город в России.

С довольным видом гауптштурмфюрер Гереке покрутил в руках фотографии Мод и отложил в сторону ту, на которой она была брюнетка. В его бесцветных глазах, опушенных длинными, словно выбеленными, ресницами, поблескивала холодная решимость.

— Итак, — обратился он к своим подчиненным, — ее второе имя Эрна. Прошу запомнить: второе имя Мод Ребрих — Эрна. Теперь она блондинка. Неизвестны ни фамилия, ни где работает, ни с кем контактирует. Имя и фото. Это немало. Если она не покинула Берлин, то, надо полагать, где-то она проживает. Раз снимала квартиру — значит, своего жилья у нее нет. Следовательно, и сейчас она где-то что-то снимает. Задача — перетрясти все районы и пригороды города, пробить всех женщин в возрасте плюс-минус тридцать лет, арендующих любую жилплощадь, с именем Эрна.

Напрасно Мод представилась Эрной, когда познакомилась с Гудрун.

На правой стороне Цюрихского озера близ станции Кройцплатц возвышается церковь Святого Антона, предназначенная для франкоязычных приверженцев Папского Престола. Могучая вертикаль неороманской колокольни с огромными часами словно выросла из земли наподобие величавого дерева. Ее видно отовсюду, но прихожан мало — местные католики предпочитают швейцарскую христианско-католическую церковь, свободную от влияния Папы.

Гелариус появился в церкви Святого Антона около полудня, когда утренняя месса уже закончилась. Внутри было пусто, только служители, гулко переговариваясь, мыли полы возле амвона.

Он снял шляпу, огляделся. Немного подумал, затем подошел к тускло лоснящемуся лаком, темнобурому конфессионалу. Опять огляделся и, отодвинув тяжелую штору, занырнул внутрь исповедальни. Возле подставки для коленопреклонения стоял стул. Гелариус сел на него и стал ждать.

Спустя десять минут с эмпор, где размещался орган, спустился долговязый, хромой, очень подвижный пресвитер в черной сутане и черном пилеолусе на голове. Длинные и мягкие, как у пианиста, пальцы быстро перебирали бусины четок до кольца и назад, очевидно, автоматически. Придерживая крест на груди, он решительно направился к исповедальне. Убедившись, что никого вокруг нет, подтянул сутану и скрылся на своей стороне кабины. Там он уселся на скамью, вытянул, сколько было возможно, ногу, закрыл глаза и тихо спросил:

— Ты пришел исповедоваться, сын мой?

Гелариус приблизился к окошку с непрозрачной сеткой:

— Я лютеранин, отец.

— Все мы дети Господа нашего.

— У меня важное сообщение для его преосвященства Георга Бальзамо.

— Я весь внимание, сын мой.

Через четыре часа старенький приходской «Ситроен» затормозил перед входом в особняк ватиканской нунциатуры в Берне. Оттуда вылез одетый в скромный бежевый костюм, узкоплечий, худой диакон церкви Святого Антона. На гладко выбритом лице пылал юношеский румянец. Служителю при входе он сказал, что хотел бы видеть интернунция Георга Бальзамо, и был немедленно принят.

Войдя в загроможденный позолоченной мебелью, вазами, кубками, картинами старых мастеров, древними фолиантами, скульптурами всевозможных родов и сюжетов кабинет, диакон слегка оробел. За всей этой роскошью нелегко было разглядеть сидевшего глубоко в кресле маленького, горбоносого, желтолицего Бальзамо в обычном пиджаке из вельвета «манчестер» и галстуке темно-фиолетового окраса. Диакон поклонился:

— У меня послание от пресвитера церкви Святого Антона отца Жерара.

— В Цюрихе хорошая погода? — тонким, скрипучим голоском спросил Бальзамо.

— Сегодня да, ваше преосвященство. Но вчера целый день лил дождь.

— Надеюсь, перемены в погоде не отразились на больной ноге отца Жерара?

— Трудно сказать, ваше преосвященство. Отец Жерар никогда не жалуется, предоставляя себя в руки Божии. Но мне показалось, он стал хромать сильнее обычного.

— Скажите ему, что я стану молиться за его здоровье. Но все-таки пусть не забывает и про сульфа-салазин. — Бальзамо протянул руку. — Давайте ваше послание.

На другой день в Государственный секретариат Ватикана экстренной почтой было доставлено письмо из нунциатуры в Берне с пометкой «Особо секретно», которое тотчас было передано в Бюро информации, руководимое титулярным епископом Пионийским, в миру — Александром Евреиновым, главой русских греко-католиков.

В письме, в частности, говорилось: «Сим посланием спешу донести Вашему преосвященству о событиях, кои, при условии их доподлинности, не могут не вызывать глубокой обеспокоенности. Я уже сообщал Вам о том, что брат наш, пресвитер храма Святого Антона Жерар установил доверительные отношения с бывшим вторым вицеконсулом посольства Германии в Швейцарии полковником Максом Гелариусом. Ныне этот достойный человек скрывается от преследования тайной полиции после покушения на жизнь Адольфа Гитлера, к коему волею судеб он был причастен. В личной беседе Гелариус сообщил, что, по его сведениям, в Цюрихе в настоящий момент ведутся тайные переговоры между высшими руководителями Германии и представителями Советского Союза. Предмет переговоров — урановая программа, которую реализуют немецкие ученые для создания оружия страшной разрушительной силы. Как Вам известно, в этом направлении им удалось продвинуться дальше всех, и бомба, о которой грезит Гитлер, может появиться уже через несколько месяцев. Господин Гелариус утверждает, что у него имеется возможность быть в курсе данных переговоров и, при необходимости, пресечь их дальнейшее продвижение. Подробности он готов сообщить нам при гарантии вознаграждения, сумма которого будет известна после нашего согласия вести разговор в таком направлении. Прошу высочайшего разрешения продолжить общение с господином Гелариусом с учетом удовлетворения его пожеланий, ибо данные сведения — разумеется, при их доподлинности, что, безусловно, будет нами установлено, — несут в себе огромную ценность для Святого Престола в его неустанных заботах о сохранении мира в Европе и спасении рабов Божиих от небывалой опасности, которая становится все очевиднее. Эти сведения также могут стать серьезным аргументом для папской нунциатуры в ее взаимоотношениях с заинтересованными сторонами на всех уровнях общения. Позволю высказать свое мнение, что именно по этой причине нам не стоит в настоящий момент препятствовать ходу переговоров. Не будет откровением и наша обеспокоенность, что такое оружие может попасть в руки советской стороны. В этом случае угроза распространения большевизма в мире станет еще более опасной, чем ныне».

— Архиепископ Бальзамо прав, нельзя допустить, чтобы Советы получили секреты нового оружия раньше здоровых сил западного мира. — Евреи-нов-Пионийский снял роговые очки, отложил их в сторону, помассировал уставшие глаза и задумался, слегка поглаживая седую бороду. Потом, как бы соглашаясь с самим собой, добавил: — Бомба должна быть нашим аргументом в разговоре с Советами, а не наоборот.

Мягкий голос его звучал ровно, спокойно, почти умиротворенно. Застывший перед ним в смиренной позе архипресвитер не столько принимал участие в разговоре, время от времени поддакивая, сколько ожидал указаний. Это Евреинов понимал и потому не стал распространяться дальше, отделавшись коротким распоряжением:

— Подготовьте письмо в нунциатуру Берна. Напишите, что мы согласны оплатить услуги полковника Гелариуса — в том объеме, в каком он пожелает.

Тем временем, пообщавшись с отцом Жераром, Гелариус поспешил домой. Там он планировал пообедать в обществе жены и пятнадцатилетней дочери, а вечером у него была назначена встреча с Хартманом в Рисбахе, прямо на берегу озера. Машину вел один из его сотрудников, крепкий парень с лом-брозианской челюстью, другой, попроще, находился дома. Гелариус был уверен, что угрозой разоблачения загнал Хартмана в угол, и теперь рассчитывал на его безусловную сдачу. По дороге он вновь и вновь анализировал разговор с отцом Жераром. В конце концов он пришел к выводу, что Ватикан не станет (по крайней мере, пока) делиться им с американцами, поскольку информация, которую он обещал доставлять, обладала универсальной ценностью и могла быть использована для обеспечения любых гарантий в пасьянсе будущего мироустройства, а это значит, что ничего не мешало Гелариусу «продать» Хартмана вторично.

Погрузившись в свои мысли, он не обратил внимания на стоявшие на повороте к поселку, где был его дом, «Опель» и — чуть дальше — «Форд».

— Это он. Точно. — Наголо выбритый гестаповец повернулся к Шольцу, сидевшему на заднем кресле «Форда». — За рулем парень из абвера. Сбежал вместе с ним. В доме еще один.

— Подождем полчаса и начнем. — Шольц поежился, он не любил насилия и старался избегать подобных мероприятий.

В приподнятом настроении Гелариус вылез из машины и прошел в дом, который снимал на подставное лицо. Дочь была в своей комнате. Жена суетилась на кухне — в силу обстоятельств, служанку в этот раз решено было не брать. Особых кулинарных изысков Гелариус не ждал — как правило, дело ограничивалось яичницей с помидором, кашей или мясным рагу. Но никто не жаловался, все понимали — это временно. После войны Гелариус намеревался перебраться в Италию или Испанию, поближе к средиземноморской кухне, которую обожал.

— Обед через пятнадцать минут, — крикнула жена из кухни. — Не расслабляйся там.

Гелариус бросил шляпу на вешалку и занялся тем, что стал смотреть, как его парни играют в шашки. В камине вздрагивали присыпанные седым пеплом оранжевые огоньки. Сверху доносились унылые гаммы на фортепьяно.

С ясных небес вдруг посыпал мелкий дождик. Шольц посмотрел на часы.

— Пора, — сказал он. — И помните, мне нужен Гелариус. Только он. Те двое меня не интересуют. Но женщин — не трогать.

Бывшие с ним в «Форде» гестаповцы привинтили к дулам своих парабеллумов массивные глушители. Тот, что сидел впереди, опустил стекло и махнул рукой стоявшему позади «Опелю». Распахнулись дверцы, и пятеро человек рассредоточились вокруг здания. Шольц с водителем остались в машине.

Сквозь навалившуюся зевоту Гелариус выдавил из себя:

— Играли бы лучше в шахматы. Там хотя бы думать надо.

Он налил рюмку лакричной водки, пригубил ее и решил переместиться к жене. Он сделал пару шагов по направлению к кухне, когда в дом со стороны главного входа и из сада ворвались вооруженные люди. Их было четверо. Еще один остался снаружи.

Первый же сухой хлопок парабеллума уложил на доску с шашками абверовца, сидевшего спиной к террасе. Другой, оскалив челюсть, успел только выхватить из-под мышки пистолет — пуля вошла ему в глаз, тело с грохотом перевернулось вместе со стулом. Из кухни на шум, в переднике, с половником в руке, выбежала жена Гелариуса. Услышав шаги, гестаповец резко повернулся всем телом и машинально нажал на спусковой крючок. На белом переднике вспыхнуло красное пятно.

Всей мимолетной кутерьмы хватило, чтобы Гела-риус шмыгнул в глухую кладовку возле камина, успев задвинуть щеколду изнутри. Он включил свет и в ужасе огляделся. Он даже не сразу осознал, что это — сердце бьется у него в груди или дверь сотрясается от ударов?

На маленькой площади хранилось всякое барахло, имевшее отношение к хозяевам, сдававшим дом. У Гелариуса подкосились ноги. Стремительно покрываясь горячим потом, он беспомощно сполз по стене на пол.

Вдруг его осенило: на верхней полке, куда не дотянуться ни жене, ни дочери, был спрятан его собственный «вальтер». Он подпрыгнул, схватил пистолет и дважды выстрелил в дверь. Удары прекратились, и наступила тишина.

«Что делать? Что делать?» — пульсировало в мозгу. Деваться, в сущности, было некуда. «Это гестапо, — обреченно понял Гелариус. — От них не вырваться».

Он вынул обойму. Она была пуста. Гелариус оттянул затвор, из ствола выскочил последний патрон. Трясущимися руками он подобрал его с пола и вернул в ствол.

По худым щекам неудержимо заструились слезы.

— Господи, — почти рыдая, завыл он, — как жить

хочется... как жить хочется... Какая жизнь была, Господи...

Начал истово креститься, но внезапно замер, удивленно глядя на свои пальцы.

— А как это? — пролепетал он растерянно. — В какую сторону?.. Пальцев. Сколько пальцев?.. Не знаю. Не помню.

Сотрясающееся дуло уткнулось ему в висок.

Головорезы Шольца ждали, когда тот из них, что был снаружи, принесет из гаража ломик. Бритый гестаповец взвесил его на руке, встал сбоку, приспособил к косяку.

В подсобке глухо грохнул выстрел.

Когда всё кончилось, Шольц вылез из машины и неспешно направился к дому. Он не стал заходить внутрь. Стоя в дверях, оглядел место происшествия, задержал взгляд на женщине, корчившейся на полу в коридоре. Повернулся и, прежде чем уйти, бросил:

— Помогите ей, идиоты.

Черный коридор, утекающий вглубь, зиял перед его глазами. Он пялился в него и не видел ни зги. Но он все равно пялился, стараясь различить в кромешной тьме хоть какое-то очертание жизни, словно в его мраке таилось нечто важное, опасное и притягательное. Чернота эта странным образом манила его, он не мог оторвать глаз от ее бестелесной глубины, она вливалась в него, точно яд, парализуя, и гипнотизируя, и обнадеживая обещанием какой-то неведомой тишины.

Майер не спал пятую ночь. На полу возле кровати валялась опустошенная упаковка первитина — амфетамина доблести, применяемого в войсках для поднятия боевого духа. В последнее время, чтобы унять головную боль, одной таблетки ему уже не хватало.

Он чувствовал, что из тьмы коридора кто-то или что-то внимательно глядит на него. Майер зажал в зубах горящую папиросу, поднял руку к спинке кровати, на углу которой висела кобура, расстегнул ее, вынул оттуда парабеллум и медленно направил его дуло в центр черной бездны.

Раздался звонкий щелчок. Лежавшая на боку женщина вздрогнула и, не повернувшись, сонным голосом спросила:

— Что это, выстрел?

Майер уронил руку с пистолетом, другой взял изо рта папиросу и через ноздри выпустил дым.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Жюли, — ответила женщина.

— Жюли. Француженка?

— Бельгийка.

— Одно и то же. Все француженки шлюхи. Зачем ты здесь?

— Вы сами меня пригласили.

— Пригласил, — хмыкнул Майер. — Купил. Взял напрокат.

— Ну, да.

— Я спрашиваю, зачем ты приперлась в Берлин?

— Меня вывезли офицеры.

— Конечно, нам тут своих сук не хватает.

— Я просила их оставить меня в Льеже.

— Надо было не просить. Надо было стрелять, жечь, грызть зубами.

— Что я могла?

— Ты могла откусить хоть один чертов немецкий половой член, дура!

— О, господи...

Майер пнул ее ногой:

— Собирай свое барахло — и пошла отсюда.

Женщина скатилась с кровати и, не успев до конца одеться, выскочила из комнаты.

Спустя полчаса Майер распахнул шторы. Солнечный свет ворвался в прокуренную комнату, как вода из прорванной плотины. Майер резко закрыл ладонью глаза и отвернулся. Ему захотелось немедленно вернуться в темноту, забиться в угол, крепко закрыть глаза и ни о чем не думать. Но он поборол в себе это искушение.

Накануне отъезда из Цюриха он, набравшись решимости, попытался заговорить с администраторшей, которая ему нравилась. «Вам не кажется, мадам, что вечер располагает к некоторой. некоторому.» Запутавшись, он умолк. А она, окатив его равнодушным взглядом, холодно поинтересовалась: «Месье желает ключи?» Получив отрицательный ответ, девушка изящно развернулась и исчезла в служебной комнате. Майер почувствовал себя уличным котом, сунувшим нос в теплый, чужой дом.

Он вернулся из Швейцарии и двое суток дожидался, когда его вызовет Шелленберг, который срочно улетел на совещание к Гитлеру в «Вольфшанце». Сегодня в одиннадцать Шелленберг назначил встречу в Панкове на конспиративной квартире, расположенной на седьмом этаже доходного дома.

Когда глаза попривыкли к яркому свету, Майер окинул равнодушным взором панцири выцветших крыш, перемежаемые зелено-медными шпилями церквей. Мир выглядел пустым и бесполезным. Вдали, на фоне беспечных кудряшек облаков, черной стаей кружили вороны. Никакие бомбежки не могли прогнать их из города. Солнцу было все равно, куда светить: на сияющие альпийские вершины или на разворошенный человеческий муравейник с тошнотворным запахом разбитой канализации.

В Швейцарии было еще хуже — от непотребства внешнего благополучия. Майеру казалось подлостью жить вот так — легко и безоглядно, тогда как Германия истекала кровью в сжимающихся щупальцах беспощадного врага. Его буквально трясло от вида сытых, спокойных физиономий в мирных цюрихских кафешантанах с их напомаженными певичками, джазующими биг-бендами и расслабленным юмором пресыщенных комиков. Какого черта эти немцы не идут в бой? Будь его воля, он бы содрал этот флер благополучия с помощью пары штиль-хандгранат, и ничто в нем не дрогнуло бы.

После последнего раута переговоров в Винтертуре, выходя из сада поместья, Майер на несколько минут оказался наедине с Хартманом в полутемном холле особняка. Мазнув его угрюмым взглядом, Майер вдруг загородил проход. «Да вы что ж себе думаете? — прошипел он, оглянувшись, не видит ли кто. — Что ж это такое, я спрашиваю? Уши развесил. Думаете, всех намотал на локоть. Да я же тебя насквозь вижу. Вижу, как вы тут. — Он схватил Хартмана за лацканы и придавил к стене. — Я вам не верил и не верю. Если бы не бригадефюрер, я бы вас прямо тут, на этом паркете, вот этими руками.»

Ребрами ладоней Хартман нанес одновременный короткий удар Майеру в поясницу, отчего тот задохнулся и разжал руки. Из прихожей по-прежнему доносились ровные голоса. Отряхнувшись, Хартман шепотом проговорил: «Ай-яй-яй, Майер. Нервы даны разведчику только для того, чтобы сушить на них несбывшиеся надежды. Ограничьте употребление спиртного. У вас глаза как у кролика». «Скоты, — выдавил из себя Майер, опираясь рукой о комод. — Торгуетесь за бомбу, как бабы на рынке за мешок фасоли. А я ее видел. видел!» Он стукнул кулаком по крышке комода. Хартман поправил галстук перед зеркалом. «Странно слышать это от вас», — сказал он. «Сдадите Советам?» — не унимался Майер. Хартман покачал головой и, прежде чем выйти, бросил: «Не преувеличивайте возможности Советов».

Майер закрыл окно. Прошел в ванную, где, осторожно огибая бритвой белый шрам на подбородке, побрился до ровной синевы на щеках. Долго всматривался в свои серого цвета глаза. Ему не понравился их твердый, допрашивающий взгляд. Примял водой соломенные волосы, длинную челку, закинутую назад. Затем надел свежую, только вчера прибывшую от прачки накрахмаленную сорочку и отутюженные брюки. На запясье пристегнул часы марки «ГЧЗ им. Кирова», трофейные, снятые с мертвого красноармейца, кажется, капитана. Твидовый пиджак с хлястиком довершил образ опрятного, незаметного бюргера.

Шелленберг опоздал на двадцать минут. Одет он был также в штатское, но с шиком, коим не мог пожертвовать даже ради конспирации. Помещение мгновенно наполнилось цитрусовым ароматом туалетной воды «Acqua Di Parma», от которого у Майера почти сразу возникло головокружение.

— Ну, мой дорогой Норберт, — пожал он руку Майеру, — как говорится, бокал шабли покрылся потом в ожидании фанфар. Работа ваша меня полностью устраивает. Контакт окреп. Они втянулись и добровольно теперь не уйдут. В этом я вижу вашу заслугу.

— Спасибо, бригадефюрер, — отвечал Майер с каменным выражением на лице. — Я досконально выполняю ваши указания.

— Это хорошо. — Шелленберг положил на стол портсигар. — Это даже очень хорошо. Не предлагаю вам сигарету, помнится, вы не курите.

— Отчего же? — возразил Майер. — Уже полгода как начал. Так что не откажусь.

— О, конечно. Угощайтесь.

Закурили. Шелленберг стряхнул с губ прилипшие крошки табака. С некоторым недоумением посмотрел на Майера. Молча прошелся взад-вперед по комнате. Затем резко повернулся и спросил, прижав указательный палец к губам:

— Скажите, у вас нет ощущения, что за спиной СИС маячат уши УСС Даллеса?

— Нет, — коротко и убежденно отрезал Майер. — У них состав не менялся.

— А вы спросите. Напрямую. Спросите. Они скажут, что это не так, но посмотрите, как они скажут. Было бы интересно, если бы к разговору подключились американцы. Рано или поздно они начнут слетаться, как акулы на запах крови.

Майер ничего не ответил. Не дождавшись от него какой-либо реакции, Шелленберг продолжил:

— Ваши отчеты очень содержательны. Но появилось много новых нюансов. Думаю, вам следует встретиться с доктором Эбелем и Шпааном. Даже мне они разжевали материал до удобоваримого состояния. А ведь я по образованию юрист и чуть-чуть медик, к физике, как и вы, никакого отношения не имею. — Он присел на подоконник, открыл створку и сбил пепел наружу. — О политических аспектах побеседуем отдельно. Пора более жестко выдвигать требование гарантий с их стороны... Не правда ли?

— Как скажете, бригадефюрер.

— Да... да. Более жестко. А то они перебарщивают с условиями. Конечно, мы в незавидном положении, но урановая бомба скоро будет у нас, а не у них. Вы не упоминали о наших проблемах с транспортом?

— Нет. Но они спрашивали. Они считают, что Фау-2 предназначена как раз для ее доставки. И это их беспокоит.

— Вот и пусть беспокоит. Хотя, конечно, поднять такую махину Фау-2 пока еще не способна. Нужен бомбардировщик. Но пусть думают что хотят. Пусть думают, что мы настолько богаты, что можем закидывать их города ракетами. Хотя это все равно что бомбить противника самолетами вместо бомб.

— Выходит, у нас есть преимущество?

— Есть, — признал Шелленберг. — Преимущество есть. Времени нет. Дело идет к тому, что мы будем сидеть на своем преимуществе в плотном окружении врагов. Останется только взорвать его под собой. Успеть сделать и успеть применить — две большие разницы, как говорят евреи. Вы сказали, они запрашивают информацию по детонатору? Вероятно, у них проблемы. — Шелленберг задумчиво прижал ладонь к щеке, словно измерял ее температуру. — Их консультируют из Лос-Аламоса. В Лос-Аламосе бьются над взрывателем.

— Везде бьются, — предположил Майер.

— Есть сведения, что именно сейчас в Лос-Аламосе тема бесконтактного взрывателя выведена на приоритетный уровень. Кроме того, они не способны наработать урана столько, сколько необходимо для сборки бомбы.

— Что это значит?

Шелленберг задержал на нем испытующий взгляд. Он заметил, с Майером что-то происходит, и теперь пытался понять, в какой мере эта психологическая коллизия может помешать.

— Мы ведем тонкую и опасную игру, Норберт, — сказал он, не отрывая глаз от, казалось бы, равнодушного лица Майера.

— Чего мы хотим достичь этой игрой?

— Равновесия. Знаете, когда идешь над пропастью по тонкому канату, важнее всего удерживать равновесие, чтобы не загреметь вниз.

— А по мне, так мы предаем всё, что только можно предать.

— Не понимаю.

— Бригадефюрер, благодаря вам я своими глазами видел взрыв адской машины. Это оружие. оно не должно было появиться на свет.

— Но оно уже появилось. Ящик Пандоры открыт.

Но Майер как будто не услышал его слов.

— Черт побери, мы потеряли всякое представление о добре и зле. В нас не осталось ничего человеческого. Продаем чудовищное средство убийства, поскольку сами не можем им воспользоваться. А они покупают его, потому что желают воспользоваться им первыми. И нет выхода из этого круга. Рейху конец, и мы предаем рейх. А рейх предает нас, которые шли за него на смерть. Рейх не считается с нашими жертвами. А мы не считаемся с миром, всем миром и готовы стереть его в порошок ради спасения. Кого? От чего?

— Мне не нравится. — Шелленберг запнулся. — Не нравится ваше настроение. Что случилось?

— Ничего. Ничего... Рейх погубил нас. Мы погубим рейх. Я выбываю из этой истории. Отправьте меня в окопы. Там как-то понятнее. Чище.

Мягкой поступью Шелленберг обошел стул, на котором застыл Майер, и встал у него за спиной. Во взгляде его сквозила обреченность.

— Майер, — сказал он, — я никогда не видел вашей улыбки.

Спустя пятнадцать минут Шелленберг ушел. Оставшись один, Майер некоторое время неподвижно сидел на месте. Окурок дотлел до конца и обжег ему пальцы. Тогда он словно проснулся, крепко прижал напряженно подрагивающие пальцы к вискам. Затем шагнул к окну, рванул на себя створки, вскочил на подоконник и, не замешкавшись ни на секунду, кинулся вниз.

Шелленберг не увидел и не услышал падения тела. Он шел к машине и думал, кем заменить Майера и как от него избавиться.

Когда объявили воздушную тревогу, Мюллер спустился в бомбоубежище, предназначенное для рядовых служащих гестапо, и теперь маялся в тесном помещении с низкими потолками. Оказавшиеся возле него сотрудники — референты, официанты, следователи — сидели смирно, молча, стараясь поменьше шевелиться, как если бы рядом с ними притих непредсказуемый опасный зверь. Лишь откуда-то из глубины доносился поучающий голос невидимого знатока:

— Знаете, в чем преимущество человека, живущего в своей комнате в многоквартирном доме в огромном городе? Он незаметен. На улице могут стрелять, драться, устраивать облавы — он глядит в щелку между шторами и знает, что никто его не видит, никто не догадывается, где он. И значит, ему ничего не грозит. В этом проблема.

Мюллер хмыкнул, но ничего не сказал. Сверху послышались глухие, гудящие удары. В выпуклых настенных лампах задрожал свет.

— Слышите? — послышался голос за спиной. — Зенитки.

— К Вильгельмштрассе не пропустят.

— Главное, чтоб в здание не угодили. Парочка зажигалок — и мы тут зажаримся, как рождественские гуси.

Мюллер поморщился, повернулся, чтобы урезонить паникера, когда заметил в углу Шольца, который с отчужденным видом читал газету, приблизив ее к лампе. Он не знал, что тот вернулся из Цюриха.

Мюллер щелкнул пальцами и указал оторвавшемуся от газеты Шольцу на пустующую нишу в правом крыле. Шольц кивнул, сложил газету и перебрался, куда было указано.

— Не знал, что ты уже в Берлине, — сказал Мюллер.

— Я только приехал. И вот сразу.

— Да, теперь это почти по расписанию: завтрак, доклад, совещание, бомбежка. Что швейцарцы, у них другие заботы?

— Жалуются на отсутствие свобод. Когда в магазине нет ветчины, мир катится к закату. Много слов. Обсуждают фронтовые сводки. Боятся тоталитаризма.

— Зря боятся. Тоталитаризма нет. Просто потому, что ничего другого не существует. Только бла-бла-бла. От болтунов вся путаница, включая войны. Как меру предосторожности, я бы отрезал языки. Строго по спискам.

Наверху сильно громыхнуло. Оба подняли глаза к потолку.

— Да уж, — заметил Шольц, — без языков было бы тише.

— Чем порадуешь, Кристиан? — Стальные глаза Мюллера воткнулись в Шольца, отчего тому сделалось не по себе. — Ты там устроил добрый вестерн. Красиво, но не рационально. Гелариус отправился на тот свет, а с ним и столь нужные нам контакты, пароли, явки. Кто ответит? Гесслиц, как оказалось, чист. Хартман?.. Хартман, насколько я понимаю, испарился. Такая работа, мой друг, мне не нужна.

— Подождите, Генрих. Я не сообщил вам главного. Но лучше у вас в кабинете.

Когда воздушную тревогу сняли, они поднялись к Мюллеру.

— Так что ты хотел мне сказать? Только говори побыстрее — времени в обрез.

Шольц нахмурился, сложил руки на столе, немного помолчав, заговорил. Он рассказал Мюллеру о встрече с Хартманом в ресторане отеля, акцентировав внимание на каждой, даже малейшей подробности — вплоть до того, как тот был одет, его интонации, жесты, манеры, а также детальное описание сидевшего за соседним столиком вероятного спутника.

Говорить об этом в подвале Шольц не рискнул, опасаясь прослушки. Мюллер слушал не перебивая. Когда Шольц умолк, он сунул руки в карманы галифе, так что слегка треснули швы, задумчивым шагом прошелся по кабинету. Потом сказал:

— Грубо говоря, этот парень прищемил тебе яйца, Кристиан. Он начинает мне нравиться. Хотелось бы узнать его поближе.

— Полагаю, у вас будет такая возможность.

— Что ты планируешь делать?

— М-м. надо вступить в игру. Конечно, мы можем взять его в любую минуту. Но что это даст? Сеть схлопнется. У нас останется только кончик ее истории. А так.

— Шелленберг затеял интригу с противником, — проворчал Мюллер, зажав папиросу в зубах. — Пытается спасти свою шкуру. Вообще говоря, безошибочная комбинация. Скорее всего с санкции рейхсфюрера. Что?

— Ничего. Я слушаю.

— Вот-вот. Слушай. — Мюллер охватил своей широкой ладонью подбородок. — Ты не хотел этого знать? Но теперь знаешь. И значит, должен понимать: разрушить переговоры — равносильно признанию, что тебе известно их содержание. Как на это посмотрит их инициатор? В лучшем случае — пуля. Подключиться к ним? Хотя бы в виде гестаповского надзора? Результат тот же. К тому же, если переговоры вылезут наружу, их участниками займется Ламмерс. Или Борман. Фюрер не простит. Выход один. — Мюллер сел в кресло и ослабил узел галстука. — Не мешать. Наблюдать. Знать. Работать с Хартманом. И аккуратно — аккуратно, Шольц, — выстраивать схему проверки. А там видно будет.

Шольц сидел неподвижно. Он вдруг отчетливо осознал, в какую смертельно опасную историю, сам не понимая того, он ввязался. Исход ее в наименьшей степени зависел от его воли, а вот жизнь в любой момент могла стать разменной монетой в руках крупных игроков, которые даже не знают о его существовании. А награда была одна — лояльность Мюллера.

«Мало», — подумал Шольц, а вслух сказал:

— Полностью с вами согласен, группенфюрер.

Накануне Арденне был вызван в Эрфурт, где решался вопрос о перераспределении средств для финансирования направлений, связанных с разработкой уранового боеприпаса. С начала года отрасль была завалена деньгами, что дало мощный импульс в продвижении к нужному результату. Мешали бомбежки. Приходилось перетаскивать научные центры с места на место. Но в главном цель оправдывала затраченные на нее средства.

По сути, к осени большинство сугубо научных проблем в рамках четко сформулированной задачи — создание уранового оружия — были решены. Ультрацентрифуги поставили наработку урана-235 на поток, усилия ученых сосредоточились на конструктивных элементах бомбы. Физики хотели продолжать свои исследования, но стремительно тающая казна в октябре 1944 года не готова была оплачивать фундаментальную науку. Фокус внимания финансистов сместился в практический сектор. Оттого ни Дибнер, ни Гейгер, ни даже Гейзенберг с его идеей модернизации котла для энергообеспечения крупных городов не получили необходимых сумм. Обделили и Грота, который занимался усовершенствованием ультрацентрифуг, поскольку тех, что уже были разработаны, вполне хватало для бесперебойного обогащения урана, и требовалось лишь построить их в достаточном количестве. Эту задачу, подкрепленную внушительной суммой, возложили на фирмы «Хеллине» и «Аншютц». По той же причине высшую степень срочности и, соответственно, финансирование получили Багге с его «изотопным шлюзом», концерн «ИГ Фарбениндустри», фирмы «Ауэр» и «Дегусса», изготовлявшие металлический уран, а также группы Хартека, Отто Гана, Эрзау. Рейхсбанк располагал тоннами награбленного золота, конвертируемого в доллары и иную валюту через дружественные финансовые структуры за рубежом, так что деньги пока были. В рамках «Уранового клуба» предстояло решить, кому на нынешнем этапе придется добавить, а кого можно и «пощипать».

Такая бухгалтерия очень не нравилась Арденне, который повторял: «Жизнь коротка, и великая глупость потратить ее на поиски способов истребления человеческих масс в нечеловеческих объемах». Сам он, в целях конспирации, получал деньги через Министерство почт.

День выдался ясный, теплый. В отсутствие фон Арденне Блюм решил устроить себе выходной. У знакомого мельника с фермы, расположенной в двадцати минутах езды от Лихтерфельде, имелся легкий двухколесный экипаж без козел по типу английского кабриолета. Блюм арендовал его, чтобы покатать Мод по окрестным лугам. Вооружившись тонким, длинным хлыстом, он взобрался на довольно высокое сиденье, которое дергалось от толчков беспокойной гнедой кобылки, и протянул руку Мод.

— Мы не кувыркнемся? — опасливо спросила она. — Только не гони.

Под ритмичный топот копыт о щебенку проселочной дороги повозка резво неслась по луговым просторам, слегка подпрыгивая на ухабах. В безоблачном небе тонкой стрелкой висел клин уплывающих к югу гусей. Стояла удивительная тишина: ничего, кроме бега, поскрипывания кожаных сидений да лошадиного всхрапывания. Хлыст без дела висел над лоснящимся мускулистым крупом: лошадь сама наслаждалась аллюром без всякого понукания. Отовсюду летел терпкий запах переполненных соком, но уже пожелтевших, отцветающих трав, отчего делалось немного грустно, как от расставания с дорогим человеком, который, казалось, всегда будет рядом.

Вырядившийся в кожаные краги и жокейское кепи, Блюм ловко удерживал лошадку, чтобы та не перескочила в галоп, довольный тем, что довольна была Мод.

— Дай я! — попросила она и осторожно переняла вожжи.

— Придерживай одновременно, — посоветовал Блюм. — Двумя руками. Вот так.

Проскочив березовую рощицу, влетели в живописную деревушку с фахверковыми пряничными домиками, которую словно бы и не коснулась война, промчались сквозь нее и выскочили к запущенному полю, окружавшему маленькую кирху. Мод раскраснелась от удовольствия. Шляпка слетела с головы и повисла за спиной на шелковой тесемке.

— «Большой вальс», помнишь? Луиза Райнер! — крикнула она и запела: — Па-рам па-рам па-рам пам-пам.

Постепенно перешли на шаг. Круп кобылы вилял из стороны в сторону, как у кокетливой бабенки. Сразу навалилось приятное расслабление. Мод уронила воожи на колени. Некоторое время ехали молча.

— Скажи, фон Арденне, умный, образованный человек, он всецело разделяет идеи национал-социализма? — вдруг спросила она.

— Безусловно, — удивленно встрепенулся Блюм. — Но почему ты спрашиваешь?

— Меня удивляет, как могло случиться, что такие замечательные люди, как он и ты, посвятили себя ужасному делу.

— Милая моя Эрнхен, — покачав головой, с усилием вымолвил Блюм, — я занимаюсь наукой.

— Бомбой, — отрезала Мод. — Ты занимаешься урановой бомбой. Чудо-оружием для вашего фюрера.

Повисла тяжелая пауза. Всё было настолько внезапно, что Блюм растерялся. Наконец он тихо спросил:

— Откуда ты знаешь?

— Считай, что догадалась. — Мод швырнула вожжи Блюму. И заговорила вдруг зло, твердо: — Этот бешеный монстр с челкой на прощанье желает так треснуть дверью, чтобы рухнули последние декорации, похоронив под собой всё, что отличает человека от крокодила! Чудо-оружие, которое вытянет из выгребной ямы шайку свихнувшихся негодяев, — в этом ваша научная задача? — Мод возмущенно тряхнула копной светлых волос. — Секрет Полишинеля! Да ведь и ты хорош, Оскар: так кричите со своими учеными друзьями, что каждая собака в округе знает, чем вы занимаетесь. Я не понимаю, как можно не задумываться о последствиях своей работы?

— Меня не интересует политика, — жалко пролепетал Блюм.

— А что ты понимаешь под политикой? — вскинулась Мод: в расширенных глазах ее сверкнули молнии гнева. — Может, русские деревни, сожженные огнеметами вместе с жителями? Или танки на городских улицах? Концентрационные лагеря. ты, вообще, видел эти скелеты в робах «Ост»? А может, куда-то пропавших евреев? Совсем пропавших! Под Брянском ассы люфтваффе на бреющем полете расстреливали колонны женщин и детей. Минск разнесли до последнего дома. Партизанкам выкалывали глаза и отрезали груди, а потом вешали. Вешали! Это и есть политика, которая тебя не интересует?

— Мы защищаемся. — слабо парировал Блюм.

Чувствуя свою власть над ним, Мод не унималась:

— Защищаемся? От кого? От тех, кому принесли неисчислимые бедствия? Вот скажи, когда вы соберете эту бомбу, что вы с ней сделаете? Сбросите ее на какой-нибудь беззащитный город? Убьете сотни тысяч людей одним махом? И будете праздновать успех с шампанским. Или тебя это тоже не интересует?

— Я просто ученый.

— Просто ученый, — передразнила она его.

Повозка остановилась посреди дороги. Блюм глянул на Мод глазами пса, которого пнул сапогом обожаемый им хозяин.

— Кто ты, любимая? — спросил он упавшим голосом.

— Я ненавижу режим Адольфа Гитлера, так и заруби себе на носу. Ненавижу.

Она спрыгнула с повозки и бесцельно пошла в густой траве, отмахиваясь рукой, как от надоевшей мухи. Налетевший откуда-то сильный ветер примял широкой ладонью рыжую шкуру увядающего поля.

— И ты не смеешь меня упрекнуть. не смеешь. И можешь на меня донести, пусть, тебе награду выдадут. И пожалуйста. и на здоровье.

Вдруг она остановилась, повернула к нему бледное, искаженное горечью лицо, заслоненное растрепавшимися на ветру волосами.

— И вообще. — Голос ее дрогнул. — Вообще, кажется. может быть. я не уверена до конца. но. может быть.

Глаза Блюма округлились:

— Что?

— Ребенок. будет ребенок.

— У кого?

— У тебя, дурачок.

Блюм неуклюже соскочил на землю. В мозгу у него всё спуталось. Зацепил крагой о крагу, упал. Вскочил на ноги и бросился к ней, распахнув объятия.

— Эрни, любимая!

Мод солгала. Она не была беременной. Но так у нее появился резерв времени.

Блюм размяк. Мысль, что у него будет ребенок, произвела фурор в его сознании. О чем бы он ни говорил, что бы ни делал, беспокойство за Мод, за ее здоровье не покидало его ни на секунду: как она, что ест, что делает? Даже сотрудники и сам фон Арденне обратили внимание на перемены в его настроении.

— Соберитесь, Оскар. Больше внимания. — Арденне задержал придирчивый взгляд на Блюме, который, в состоянии прострации, никак не мог вставить новую пленку в фоторегистратор, фиксирующий работу урановой центрифуги. — Вы либо влюблены, либо перебрали вчера с коньяком. Как бы там ни было, отбросьте свои слабости и давайте работать.

Блюм встрепенулся и с вялой улыбкой на губах занялся делом.

— Вы мне определенно не нравитесь, — не унимался Арденне. — Признавайтесь, что вы еще натворили?

— Ох, профессор, клянусь — ничего. Последней взбучки мне было вполне довольно.

— Вот то-то же, — сердито сверкнул глазами Арденне и уткнулся в кинескоп.

Дело в том, что Блюму сильно повезло. Факт того, что некоторые документы он забирал домой, чтобы там с ними работать, был обнаружен не гестапо, а лично Арденне, когда тот хватился нужной бумаги в отсутствие Блюма. Если бы получилось наоборот, лучшим исходом случившегося была бы ссылка в Дахау. За плотно закрытыми дверями гаража при работающем двигателе «Мерседеса» произошел грандиозный скандал, после чего Блюм бумаги домой таскать перестал. Если бы он был военным, фон Арденне, вероятно, сорвал бы с него погоны, — но хода этой истории он не дал.

Теперь, когда поток документов из лаборатории в Лихтерфельде иссяк, Мод нужно было решать, что ей делать дальше в ее нынешнем статусе. Не использовать такой контакт было бы верхом безумия, но как в сложившейся ситуации им распорядиться?

Блюм постоянно уговаривал ее переехать жить к нему, но она неизменно отказывалась: это усложнило бы ее взаимодействие с друзьями. Кроме того, он всячески пытался затащить ее к гинекологу, квалификация которого, как он сам утверждал, — «высшая категория в рейхе». Это, по правде сказать, раздражало Мод, но деваться было некуда, приходилось мягко отнекиваться, ссылаясь на мифическую знакомую акушерку.

Со дня, когда Мод уличила его в причастности к разработке уранового оружия, они не возвращались к той словесной перепалке, как будто ее и не было вовсе. Но Мод готовилась, выбирала момент, чтобы возобновить разговор. Блюм же отнесся к сказанному ею скорее безразлично, как к эмоциональному выплеску женщины в положении: мысль о будущем отцовстве заслонила для него все темы, тем более политические, к коим он всегда, несмотря на войну, прикасался с прохладной брезгливостью.

Тем более удивительно, что спустя полторы недели Блюм, раскуривая перед окном в сад свою бриа-ровую трубку, без всякого, казалось бы, явного предлога вдруг произнес:

— А мы разработали новую установку для разделения изотопов.

— Что это значит? — спросила Мод как можно более равнодушным тоном.

Трубка Блюма пыхнула пахучим голубым дымом. Он устало посмотрел на Мод и с горечью усмехнулся:

— Ну, как тебе сказать. Установка... С магнитом... с таким, видишь ли, кольцеобразным разделительным магнитным полем. и с плазменным источником паров ионов по центру.

— И что она дает?

Блюм пожал плечами, примял пяткой тампера табак в трубке.

— Дает возможность разделять изотопы урана и, соответственно, накапливать оружейный уран.

— Интересно. Ты можешь разъяснить это на бумаге?

— Да все очень просто. — Он взял карандаш и лист. — Сейчас я тебе покажу.

Мод вошла в его сердце, как нож в масло, и извлечь ее оттуда возможно было лишь с кровью и мясом. Страсть и нежность заглушили в нем любые доводы рассудка, он словно переступил порог новой, замечательной жизни, о какой ранее даже не помышлял. Сама же Мод видела в нем преимущественно инструмент, которым удобно взломать нужный замок. Это была ненависть, холодная и непримиримая, погасить которую не способны никакие чувства.

Только спустя пять дней Мод удалось передать Дальвигу микропленку с рисунком Блюма — саму бумагу она демонстративно оставила на письменном столе. Дальвиг неделю отсутствовал, был в командировке в Баварии; с Гесслицем же связаться не представлялось возможным.

В тот вечер они с Блюмом собирались ехать в Гарнизонную церковь Потсдама, где, благодаря ее мемориальному статусу (там в 1933 году Гинденбург символически передал власть Гитлеру), невзирая ни на что, по-прежнему регулярно давали органные концерты.

Как и договорились, ровно в шесть с четвертью Блюм ожидал Мод перед домом, в котором она снимала комнату, на Майергассе. Двигатель он не заглушил. Пальцы его легонько барабанили по рулю.

Вот в ее окне шевельнулась занавеска. Показалась Мод и махнула ему рукой. Блюм, разумеется, не мог знать, что каждый раз, когда она покидала квартиру, занавеска должна была наполовину закрывать окно, а когда возвращалась, то немедленно отодвигала ее, что означало: ничего не случилось, я дома. Знак предназначался связному Дальвига, который внимательно следил за ее окном.

Между тем все последнее время сотрудники гестапо со скрупулезной обстоятельностью прочищали адреса, по которым могла проживать девушка по имени Эрна: улица за улицей, дом за домом, подъезд за подъездом. Фотографию миловидной блондинки предъявляли не только тем, кто сдавал комнаты, но и местным жителям, старикам на скамейках, дворникам, продавцам в магазинах, даже детям. Отрицательное покачивание головой нисколько не умаляло служебного рвения сыщиков, наоборот — указывало, что кольцо поиска неумолимо сжимается.

Беда в том, что задолго до роковых событий Мод опрометчиво зарегистрировалась у хозяйки квартиры, куда перебралась теперь как Эрна Байбах.

Ей не хотелось идти на концерт. Она предпочла бы свернуться на диване и, закрыв глаза, лежать, ни о чем не думая. или нет, лучше — представляя себя в раннем детстве, на берегу речки, знойным летом. Издали доносится мамин крик: «Машуля-а, иду-у!» Мама возвращается из лесу с подолом, полным грибов. «А вот ягодки. Смотри, какая малинка». В высокой траве — целый мир. Кипит маленькая, серьезная жизнь. Куда-то бегут муравьишки, торопятся, тащат сухие иголки. Запрыгнул на тонкий стебелек и замер, покачиваясь, зеленый кузнечик, смотрит бусиной глаза: что тебе? С сердитым гудением пронесся, петляя, толстый шмель — выбрал розовый цветок клевера и затих на нем, занят делом. Мама сдергивает пальцами метелочку с травинки мятлика и, спрятав ее в ладони, спрашивает: «Петушок или курочка?»

«Петушок или курочка?» — повторяет Мод. На губах ее расцветает невольная улыбка. А речка та звалась Волонча. «Петушок или курочка?»

Как только она появилась в дверях своего подъезда, от стены противоположного дома отделились две фигуры в одинаковых серых костюмах и, отбросив горящие папиросы, решительно направились к ней.

Мод сразу их увидела. Одновременно открылась дверца «Опеля», и навстречу ей, с сияющей улыбкой, начал вылезать Блюм. На мгновение Мод замерла на месте, но в ту же секунду она метнулась в противоположную от него сторону. Те, что шли к ней, бросились следом. С пронзительным визгом тормозов из подворотни наперерез Мод вылетел черный БМВ, из которого выскочили трое. В одно мгновение Мод скрутили, затолкнули на заднее сиденье, машина сорвалась с места и исчезла за поворотом.

Всё произошло с такой скоростью, что Блюм не успел даже осознать случившееся, так и продолжая остолбенело стоять возле своего автомобиля с гвоздиками в руке. В том, что Мод бросилась в сторону от него, содержалось одно желание — увести гестаповцев от сверхценного для советской разведки объекта.

Только поэтому она не успела проглотить ампулу с цианидом.

В начале недели Ванин поручил Валюшкину съездить в Иваново и навестить в Интернациональном детском доме мальчишку по имени Саша Леонтьев.

— Узнай, как он там? Учителей расспроси. Что? Как?.. Какие отметки? — напутствовал Ванин, сунув ему видавшую виды фотокамеру ФЭД. — Сфотографируешь его. Фотографировать умеешь? Сделай такую карточку, чтобы виден был лагерь. ну, Интердом то есть. Название там, качели, поле футбольное. Словом, приметы какие-то чтоб были. Справишься?

— Вы уж меня за дурака, что ли, держите, Пал Михалыч? — надулся Валюшкин. — Я, между прочим, до войны в кружок юных техников ходил. Да и потом. много чего.

— Да ладно, Серега, не обижайся. Это я так, на всякий случай. Если б не знал, я бы тебя вмиг обучил. Это ж простой аппаратик. Держи. Три дня тебе.

Валюшкин отнесся к поручению со всей добросовестностью, на какую был способен: не часто получал он ответственное задание, да еще с командировочным удостоверением в придачу. По совету Ванина Валюшкин вырядился в довоенный суконный костюм, взятый им напрокат у одноногого соседа. Костюм был великоват, тонкие ноги Валюшкина болтались в широченных штанинах, как чайные ложки в стаканах. От галстука он наотрез отказался, выпростав ворот рубашки из-под пиджака наружу. Фотоаппарат он повесил через плечо и спрятал под мышку наподобие кобуры, чтобы можно было спокойно поспать в жарком, насквозь прокуренном вагоне, не опасаясь за казенное имущество.

Приехав в Иваново затемно, он три часа бродил по пустынной привокзальной площади, дожидаясь рейсового автобуса, который, как и положено, опоздал на сорок минут, а после тащился в нем до Кува-евского леса долго, медленно и натужно, как будто Интердом располагался не в черте города, а в другом районе.

Когда наконец Валюшкин добрался до вытянутого двухэтажного здания, с высоты птичьего полета, как говорят, напоминавшего серп и молот, дети уже закончили завтрак и разбрелись по территории детдома кто куда.

Первой, кого он встретил в холле, была старенькая уборщица, наматывающая тряпку на швабру.

— Эй, хлопец, — обратилась она к вошедшему Валюшкину, — ты ноги-то вытер?

— Ну, — кивнул Валюшкин.

— Тогда иди сюда, помоги мне вот эту штуковину приладить. Видишь, болтается? Мне уже сил нету с нею возиться.

Она сунула Валюшкину покосившуюся швабру. Он внимательно ее осмотрел.

— Так это, гвозди-то есть?

— Пошли — дам. — Раскачиваясь из стороны в сторону, точно утка, старуха скрылась под лестницей. — Только молотка нету. Пострёныши утащили. Камень вот, гранитный.

Гвозди оказались малы. Других не было. Валюш-кин выбрал из груды мусора пару дощечек, наложил их на перекладину и черенок и приколотил камнем, отбив себе палец.

— Получай, мамаша. — Морщась от боли, он вернул швабру. — Маленько подержится, если возю-кать будешь с аккуратностью.

— Молодец, хлопец. — С довольным видом старуха подергала перекладину, проверяя прочность конструкции. — Сразу видать — работный. Тебе чего тут надо-то?

— Мальца ищу. Леонтьева Сашу.

— Сколько лет?

— Лет десять—двенадцать.

— Иди в учительскую. Там скажут. Вон туда, по коридору. А так, они все на воздухе сейчас. Дышут.

Распахнув дверь в учительскую, Валюшкин налетел на высокую, одетую в некое подобие френча, мужеподобную даму с короткой, убранной под выгнутую гребенку прической. Дама оказалась завучем. Она изучила командировочное удостоверение Ва-люшкина, сунула в зубы папиросу и приказала следовать за ней.

— Дети у нас особенные. Многие лишились родителей еще до войны, — чеканно докладывала она на ходу. — Сложные дети. Испанцы, немцы, поляки. Даже негр один. Есть такие, что сладу нет. Питание нам поставляют усиленное. По разнарядке. Лучше, чем в городе. Учителей не хватает, правда, воспитателей. Материальная база опять же. Но сейчас всем трудно, мы понимаем. Дело у нас, товарищ, ответственное, на перспективу. Из наших ребят вырастут достойные люди, коммунисты. Будущие наши друзья в зарубежных странах... Долорес, — остановила она смуглую девочку, — найди мне Сашу Леонтьева. Он где-то на улице. Пусть придет сюда. Быстрее.

— Не обижайтесь, мне надо поговорить с ним наедине, — сказал Валюшкин.

Помня о направившей Валюшкина организации, завуч понимающе склонила голову и, прежде чем удалиться, уточнила:

— Леонтьев — мальчик замкнутый. Умный. Успеваемость хорошая. Если что-то понадобится, я в учительской.

Минут через пятнадцать в глубине коридора появился мальчик, крепкого сложения, круглоголовый, с такими же оттопыренными ушами и короткой стрижкой, как у Валюшкина. Увидев незнакомого человека, он неуверенно замер на месте.

— Ну, чего встал? — как мог поприветливей сказал Валюшкин. — Подь сюда.

Мальчик подошел. Валюшкин усадил его возле себя на скамейку.

— Вы кто? — спросил мальчик.

— Я-то? А вот погляди. — Валюшкин извлек из-за пазухи конверт, вынул из него фотографию и сунул ее в руки мальчику. — Знаешь, кто это? Знаешь?

Мальчик отрицательно мотнул головой.

— Это твой отец. Папка твой. Понимаешь?

— А он где? — спросил мальчик.

— На фронте. Воюет. Он живой, ты не бойся. Живой, — заверил Валюшкин.

— А вы его знаете?

— Ну, а как же? Знаю, конечно. Героический мужчина твой папка. Хороший. веселый. У него это, столько медалей — у-у... Гляди, как он на тебя похож. Одно лицо.

С фотографии на Сашу Леонтьева, улыбаясь, смотрел Франс Хартман.

— Я могу ее забрать?

Валюшкин смешался:

— Нет. Это такая карточка. Она одна. Нужная. Вернуть надо.

— Жалко.

— Я вот тебя поснимаю на фотоаппарат — вон у меня, видишь, какой? — и карточки твои ему передам. А он потом свою карточку тебе сам пришлет. А эту вернуть надо. Договорились, Санек?

Мальчик кивнул:

— Договорились. — И вновь внимательно, каким-то недетским взглядом посмотрел на фото, словно хотел запомнить это лицо.

Валюшкин бежал уже к выходу, когда его снова задержала уборщица.

— Ну, вот, — она поставила перед ним перевернутую швабру, — опять разболталась. И тряпку рвет. Что делать-то будем, мастер?

— Ё ж моё! Тащи сюда свой булыжник. Только по-быстрому! — Валюшкин вздохнул и скинул пиджак.

В Москву он вернулся, когда город покрылся влажной дымкой сумерек, и прямо с вокзала поспешил к Ванину отчитываться. Тот принял его лишь через два часа.

— Я его сфотографировал, — докладывал Ва-люшкин курившему перед окном Ванину. — Во дворе фотографировал, на спортивной площадке. Еще и с воспитательницами. Он там — раз двадцать, пока пленка не кончилась.

— Фотографию отца показал?

— Показал.

— А он чего?

— А ничего. Посмотрел. Хотел себе оставить. Но я не дал.

— Ладно. Положи фото на стол.

— Я им строго сказал: чтоб мальцу нашему — особый подход. Кормежка там. И все, что надо. Припугнул. А то он худой какой-то.

Ванин повернулся и уставился на него.

— Слушай, Валюшкин, черт тебя дери, ну чего ты такой деревянный? Как это можно — особый подход? Кто тебя просил, я не понимаю? Мальчишка в коллективе живет. Какой особый подход? Какая кормежка? Ты чего, правда им такое брякнул?

— Конечно. Он же все-таки наш пацан.

— Ох, Валюшкин... Значит, так, герой, портки с дырой: позвонишь туда, извинишься и отменишь свои ценные указания. Самолично! Понял?

Валюшкин вышел из кабинета Ванина красный, как пионерский галстук. В коридоре к нему подбежала дежурная секретарша и сказала, что внизу его спрашивает какая-то женщина.

Спустя полчаса Ванин собрал вещи, оделся, бросил референту, что будет утром, и направился к выходу. Выйдя наружу, он заметил стоявшего в отдалении Валюшкина вместе с худенькой женщиной в деревенском платке, уже пожилой, почти старушкой, которая нервно перебирала пальцами по облезлой сумочке. Вид у Валюшкина был ошеломленный.

— Ты чего тут? — задержавшись, спросил Ванин.

Губы Валюшкина дрогнули в растерянной полуулыбке.

— Да вот, Пал Михалыч, мамка моя. Приехала. Сама нашла.

Ванин вынул изо рта сигарету и вежливо поздоровался с женщиной, отчего та заметно оробела.

— Отлично, Сергей. Возьмешь увольнительную на два дня. — Он поднес руку к козырьку фуражки и улыбнулся: — Всегда приятно смотреть на взрослого человека с мамой.

Вечером Гесслиц был вызван на Принц-Альбрехт-штрассе. Он как раз заканчивал допрос одного проворовавшегося чиновника из управленческой группы «Д» Административно-хозяйственного управления СС, занимавшейся снабжением концлагерей, который хорошо наживался на недопоставках продовольствия и одежды в бараки, — хотя по бумагам каждый пункт безупречно соответствовал разнарядке. Тот бурно каялся, плакал и вообще готов был доносить на любого, на кого только пожелает указать следствие. Судя по тому, что за Гесслицем прислали машину, дело было срочное и, вероятно, важное.

На пункте охраны его встретил знакомый гаупт-штурмфюрер, жизнерадостный толстяк со вставным глазом.

— Всё жиреешь? — вместо приветствия мрачно буркнул Гесслиц.

— Уж ты скажешь, Вилли. Комплекция у меня такая. Мяса совсем не ем.

Они шли по гулкому, залитому электрическим светом переходу с мраморными бюстами германских лидеров меж оконных проемов, соединявшему главное здание с блоком, где располагалась внутренняя тюрьма.

— Ладно врать. От тебя колбасой пахнет.

— А колбаса — не мясо.

— Вот как?

— Бумага да кости. Хоть бы ваты добавили, что ли, для мягкости. Но вся вата в госпиталях. — Толстяк всплеснул руками. — Что же мне, совсем ничего не жрать?

— Почему? Можешь сварить ботинки.

Свернули на лестницу, ведущую к камерам для допросов.

— Чего это я вдруг понадобился? — поинтересовался Гесслиц.

— Не знаю. Спроси у Гереке.

В секретариате Гереке кого-то за что-то отчитывал. Он был без кителя, в белой рубахе, спереди на галифе заметны влажные пятна.

— А-а, Гесслиц, — Он звонко и выразительно щелкнул подтяжками. — Шольц хочет, чтобы ты взглянул. Идем-ка.

По длинному, плохо освещенному коридору прошли почти до самого конца. Гереке посмотрел в глазок камеры номер семнадцать, толкнул тяжелую металлическую дверь и пропустил Гесслица перед собой.

На стоявшем посреди камеры стуле с высокой спинкой, обессиленно склонившись набок и упершись локтем в колено, сидела женщина, истерзанная настолько, что не было смысла ее привязывать. Скудное освещение не позволяло разглядеть ее лица.

По знаку Гереке служащий в кожаном переднике ухватил женщину за спутавшиеся волосы и дернул кверху.

На мгновение сердце Гесслица остановилось. Это была Мод. Правая сторона лица почернела от кровоподтека. Одной рукой она поддерживала другую, кисть которой с раздробленными, лишенными ногтей пальцами безжизненно свисала, подобно пропитанной кровью тряпице. Одежда превратилась в лохмотья. Все ее маленькое тело сотрясалось от тяжкого, неестественно частого дыхания. Лоб покрылся градинами пота.

Их глаза встретились.

— Вот, — сказал Гереке, — посмотри на нее. Тебе знакома эта баба?

— Если ты имеешь в виду, видел ли я хоть раз в жизни эту женщину, — не отрываясь от глаз Мод, медленно произнес Гесслиц, — то нет, никогда с ней не встречался.

Словно во сне, он доплелся до секретариата и там остановился, дрожащими руками раскуривая папиросу. Гереке появился через несколько минут.

— Слушай, — глухо сказал Гесслиц, — ей нужна медицинская помощь.

— Какая помощь, Вилли? — весело отмахнулся Гереке, вытирая платком руки. — Она только что сдохла. — И крикнул в распахнутую дверь: — Эй, кто готовил заявку на интенсивный допрос Мод Ребрих? Оформляйте смерть по состоянию здоровья.

Рыжий Ломми уже запер входную дверь в «Черную жабу» и хлопотал на кухне, когда снаружи послышался сильный стук. Он погасил свет и вышел в зал.

— Какого черта? — рявкнул он. — Закрыто! — Стук возобновился с новой силой. Ломми взял в руку деревянную колотушку и подошел ближе. — Кто там? Я же сказал — закрыто!

Кто-то навалился на дверь. Ломми отодвинул засов. На пороге едва стоял на ногах Гесслиц.

— Господи, Вилли, да на тебе лица нету. Что? Что случилось, хрен тебе в бочку?

Гесслиц молча прошел в зал, плюхнулся на лавку и треснул кулаком по столу:

— Пива сюда!

— Шел бы ты лучше домой, Вилли. Поздно и. — Ломми открыл рот, чтобы урезонить старого приятеля, и тут вспомнил об опустевшем доме Гесслица. — А, — махнул он рукой, — хрен с тобой, сейчас налью. Как только до сих пор меня не разбомбили — не понимаю.

Спустя час, не проронив ни слова, Гесслиц забылся, сидя за столом. Ломми попытался перетащить его в комнату за стойкой, где имелся диван, но, как ни бился, не смог — Гесслиц был слишком тяжел. Тогда он принес подушку и одеяло прямо в зал, подложил Гесслицу под голову подушку, укрыл одеялом, а сам расположился на диване в подсобке. Рыжий Ломми знал, что такое одиночество: дома его тоже никто не ждал.

На предельной скорости автомобиль Блюма мчался прочь из города. Рассыпанные гвоздики остались лежать на тротуаре перед домом Мод. На краю какого-то поля Блюм резко затормозил, вывалился из машины, забыв выключить двигатель, и бросился бежать по выцветшей влажной траве. Он спотыкался, падал, бежал дальше, хватая сухими губами сочный вечерний воздух, пока не обессилел.

Тогда он сел на землю, охватил голову руками и долго смотрел в светлое небо, на котором выступили первые звезды.

В лаборатории заметили, что Блюм не в себе, и фон Арденне, посчитавший, что он истощился в работе, решил дать ему пару дней отдыха при условии, что тот не будет злоупотреблять спиртным.

Блюм не знал, что делать с этими отгулами, как, впрочем, и на работе он не мог собраться с мыслями. Он попросту не находил себе места, дни напролет слонялся где попало и, конечно, выпивал. Одна мучительная мысль разъедала его сознание: для чего им понадобилась Эрна? Нет-нет, уверял он себя, что бы там ни было, они разберутся и отпустят ее. Только и дела им, что воевать с женщинами. Пусть она не любит нацистов — кто сейчас не сомневается? — но каждому в голову не залезешь. В конце концов ее мнение — это просто мнение, о котором никому не известно. Вот мнение доктора Геббельса, например, знают все, а что там думает какая-то Эрна Байбах, кому до этого есть дело? Конечно, это глупая ошибка, и надо только набраться терпения, пока все как-нибудь образуется. Блюм решил выждать неделю и, если до того времени ничего не изменится, самому обратиться в гестапо за разъяснениями.

В тот день Блюм вернулся с прогулки затемно — он должен был все время двигаться, чтобы отчаяние не раздавило его разум. Он отпер дверь, сбросил в прихожей куртку и, не включая свет, направился в спальню. Когда он проходил мимо кабинета, оттуда донесся тихий звук, словно кто-то подвинул кресло. Блюм насторожился. Секунду помешкав, он на цыпочках прошел в кабинет и повернул клавишу выключателя.

Вспыхнула лампа под потолком. Блюм вздрогнул. Возле окна стоял невысокий человек, седой, сутулый, с горящей сигаретой в руке.

— В чем дело? Кто вы такой? — испуганно выпалил Блюм.

Незваный гость нажал кнопку настольной лампы и тихо сказал:

— Погасите верхний свет. Так будет лучше.

Блюм повиновался и отступил в коридор.

— Не бойтесь, — поднял руку незнакомец, — я не из гестапо.

— А откуда? — Блюм огляделся. — Как вы здесь очутились? Что вам нужно?

— Успокойтесь, Оскар.

— Вы знаете мое имя!

— Ну, коль скоро я в вашем доме... — Незнакомец аккуратно стряхнул пепел с сигареты в стоявшую на подоконнике пепельницу. — Я друг. Друг Эр-ны Байбах.

Он сказал чистую правду, это был Лео Дальвиг.

— Друг Эрны? — Блюм неуверенно вошел обратно в кабинет. — Где она? Кто ее. захватил?

— Понятно кто. — Дальвиг достал новую сигарету и прикурил от окурка, с трудом удерживая его в подверженной сильному тремору руке. — Гестапо.

В каком-то туманном состоянии Блюм бесцельно описал полукруг по кабинету, задержался возле комода. Затем порывисто достал из шкафчика початую бутылку коньяка и плеснул его в две рюмки. Передав одну Дальвигу, сел в жесткое кресло перед столом.

— Я догадался, — сказал он. — Завтра я хочу пойти в гестапо. Я там кое-кого знаю. Я хочу объяснить им, что они ошиблись. Эрна — обычная девушка. Может, она и сболтнула лишнего, я не знаю. Но это не повод сажать ее под арест. В конце концов я могу за нее поручиться.

— Не надо. — Густой бас Дальвига прозвучал как приговор. — Не надо идти в гестапо. Она умерла.

— Что? — пискнул Блюм.

— Не выдержала мучений... У нее было слабое сердце.

— Ее. били?

— Да. Она ни слова не сказала о вас.

Блюм словно надломился, съежился в кресле. Он прижал руки к лицу и заплакал.

Лицо Дальвига исказила болезненная гримаса. Его ладонь легла на содрогающееся плечо Блюма.

— Ну-ну, остановитесь. Вы же мужчина.

— А я дал имя нашему ребенку. Нашему с Эрни ребенку, — захлебываясь, выдавил из себя Блюм. — Его звали Ганс. Он так и не родился, мой маленький Гансль.

Потом он затих и долго сидел неподвижно. Даль-виг тоже молчал, глядя в сумрак окна и затягиваясь дымом. Было слышно, как щелкает стрелка будильника.

— Что же теперь делать?.. — еле слышно произнес Блюм, обращаясь скорее к себе, чем к незваному гостю. Где-то вдали ухнула канонада, предвещавшая возможный налет.

— Эх, парень, кто-то проходит свой путь и исчезает, подобно затухающему огоньку на свечном огарке. И все, что с ним было, исчисляется количеством съеденных отбивных, изношенных ботинок и истраченных денег. И это в лучшем случае. А кто-то оставляет после себя белый след надежды.

— Надежды на что?

— На жизнь. Больше человеку ничего не дано на этом свете. Наша девочка оставила свой белый след, и мы должны сделать все, чтобы он не зарос бурьяном.

Дальвиг присел на подоконник. Вновь наступило долгое, печальное молчание.

— Вероятно, вы хотите, чтобы я для вас шпионил? — спросил Блюм, шмыгнув носом.

— Нет, Оскар, мы не потребуем, чтобы вы выкрадывали для нас чертежи и секретные сведения. Нам нужен друг. Друг, с которым мы можем разговаривать. И таким другом могли бы стать вы. Но не только вы, а и ваши друзья, коллеги. Мы.

— Кто — мы?

— Мы — кто не согласен с политикой, которая ведет нас всех в пропасть.

— Политика, политика! — Блюм ударил себя кулаком по колену. — Я ненавижу политику! Она и погубила мою Эрни...

— Да, это так... Но разве только Эрни? Миллионы людей стали жертвами политики оберзальцберг-ского психа. И миллионы еще станут. Этот Молох ненасытен.

— Но я... я не хочу, не желаю думать о политике! К черту ее! Особенно теперь.

— Нормальный человек и не должен думать о политике. Но война, дорогой мой. С войной хочешь не хочешь вынуждены считаться все. К тому же, кто, если не вы, Оскар, вот этими своими мозгами усердно вырисовываете контур новой, несоизмеримо более чудовищной катастрофы, о которой даже подумать страшно.

— Что вы такое говорите? Я решаю сугубо научные вопросы. Каждый из них способен стать ядром невероятного развития, не говоря уж о прикладных дисциплинах. Наука не отвечает за то, как конкретные люди распорядятся ее плодами. Она лишь расшифровывает тайны мироздания, прокладывает пути, в этом суть ее предназначения.

— Ах, вот как? Выходит, грязь не прилипнет к рукам, если надеть на них белые перчатки?

— Я не знаю. — Голова Блюма безвольно свесилась между плеч. — Осциллографом можно разбить лоб — так что теперь, не пользоваться осциллографом? Постоянная Планка связала энергию и импульс с частотой и пространственной частотой, что позволило науке перейти к квантовой механике. Квантовая механика занялась свойствами систем с электронно-ядерным строением — атомов, ионов, молекул, конденсированных сред. Большие перспективы для военных, как вы считаете? Так давайте убьем квантовую механику, чтобы никто ничего нигде не взорвал.

— То есть вы ни в чем не виноваты. — Сигарета выпала из руки Дальвига, он поднял ее, раздул огонь и сунул обратно в зубы. — Надо понимать, что, подобно планете во Вселенной, наука бесстрастно движется вперед по своим законам. Но вот политики видят в ней не планету, а океанский лайнер. И капитанский мостик занимает не Гейзенберг, а кто-то вроде Гитлера, Черчилля, Сталина. А Гейзенбергу — и вам вместе с ним — отводится место в машинном отделении. И пока вы там предаетесь научным озарениям, корабль идет к намеченной цели.

— Ах, бросьте, — слабо отмахнулся Блюм. — Послушать вас, так надо просто застыть, лишь бы этот ваш корабль не пошел куда не надо. Наивно.

Дальвиг взял со стола рюмку и, удерживая левой рукой трясущуюся кисть правой, быстро закинул коньяк в горло.

— Говорят, у фюрера такая же история, — усмехнулся он, заметив, что Блюм наблюдает за его рукой. — Последствия контузии. Слышали про блокбастеры? Английские авиабомбы высокой мощности. Нет? У нас их называют воздушными минами. Их сбрасывают с большой высоты, не менее двух километров, иначе взрывная волна заденет самолет. Я познакомился с этой штукой в феврале под Монте-Кассино, было такое старое аббатство неподалеку от Рима. Мне еще повезло, легко отделался. Мы закрепились на линии Густава, Десятая армия фон Фи-тингофа. Сперва союзники зачем-то разнесли блокбастерами аббатство. Наших там никого не было, только местные да десяток-другой монахов. За неполные сутки стены монастыря — толстые, метра три, не меньше — сровняли с горой. А потом они взялись за нас. Знаете, как это выглядит? — В его глазах появился возбужденный блеск. — Поначалу ты не видишь за облаками этих «Ланкастеров», «Митчеллов» — только ровный гул распирает мозги. А потом — звериный, бесконечно растущий вой летящих прямо на твою башку трехтонных стальных чушек. И ты съеживаешься невольно, как птенец, лишь бы сделаться меньше, ты начинаешь зарываться в землю, в камень, в собственные шмотки. Но всё напрасно. Эта сволочь заходит вглубь метра на четыре, а ударная волна сносит всё вокруг — на сотни.

Дальвиг повернулся спиной, достал из кармана баночку с нитроглицерином и незаметно сунул таблетку под язык. Выждал немного, пока утихнет боль в груди, и продолжил, стерев со лба пот:

— Взгляните на это всё со стороны, Оскар. Представьте — глухой удар. Такой, знаете, почти бесшумный, потому что слух больше не в состоянии воспринимать грохот, как будто взрыв происходит в голове. Сотрясается земля, воздух! К небу взмывает огромное, раскаленное облако. Во все стороны расползаются тонны пыли, смешанной с человеческой плотью. А теперь представьте, если сможете, десятки, нет, сотни блокбастеров, сбрасываемых из поднебесья. Один эшелон. Затем — другой. Потом — третий, пятый! Представили? А теперь соедините все это в одно и умножьте на десять.

Вдали послышались звуки сирен воздушной тревоги. Дальвиг задернул шторы.

— Поймите, Блюм, вот вы, талантливый физик, в настоящее время работаете исключительно для этой цели. Ваше коллективное изобретение будет в сотни, а может, и в тысячи раз разрушительнее. Одной урановой бомбы довольно, чтобы снести целый город. Кто сегодня остановится перед этим? Какой генерал откажется разрубить узел одним ударом? Нет, я не призываю вас бросить всё, ощутить себя убийцей, нет. То, что делаете вы, несомненно, делают и ваши коллеги по ту сторону фронта. Я не знаю, что получается у них. Я не знаю, что получается у вас. Но пока эта работа ведется в режиме гонки, в разных окопах, пока между противниками нет никакого контакта, до тех пор угроза применения уранового оружия будет только расти. Предотвратить это способна кооперация вне войны — пусть скрытая, незаметная, но добровольная кооперация честных ученых: немецких, американских, русских, японских — не важно. Пока бомболюк не раскрылся, можно бороться, Блюм. Нужно бороться.

Он вдруг как-то осел и устало добавил:

— Не время сейчас рассуждать. Поверь, парень, не время.

До этого момента сидевший понуро Блюм поднял голову и спросил:

— Скажите, а кем была Эрна?

— Хорошим человеком. — Дальвиг помолчал и добавил: — Настоящим другом.

— Нет, я не о том. По национальности?

Секунду помедлив, Дальвиг ответил:

— Эрна была русской.

Блюм прикрыл глаза и кивнул, вспоминая:

— Да, она же любила Достоевского. — Он откинул голову на подголовник кресла. — Матерь Божья, выходит, наш Гансль наполовину был русским.

За окном выли сирены воздушной тревоги. Даль-виг раздавил в пепельнице очередной окурок. Молчание затянулось.

— Как ваше имя? — спросил наконец Блюм, смахивая с глаз выступившие слезы.

— Зовите меня Лео.

— Хорошо, Лео, — тихо произнес Блюм, — давайте. будем дружить.

В тот день в преддверии 27-й годовщины революции в Доме культуры имени Зуева для сотрудников НКВД устроили шефский концерт. Выступали артисты разных жанров, в том числе Русланова и Утесов. Отказать себе в удовольствии собственными глазами увидеть любимого певца Ванин не мог. У него был набор утесовских пластинок, он частенько в мгновения отдыха их слушал, особенно, как ни странно, любил цикл блатных песен.

Вечером Ванин заскочил домой и вместе с женой поехал на Лесную, где располагался ДК. Водительское место занял Валюшкин.

Темнело. Пасмурная погода плеснула серой краски на и без того обшарпанные стены домов, накрыв город свинцовой крышкой. Освещения не было, лишь фары автомобиля выхватывали редких прохожих, которые, зябко кутаясь, скользили по тускло мерцающим тротуарам.

После марша пленных немцев по московским улицам, после исчезновения маскировки с главных зданий, после победных салютов и новых станций метро город как будто растерялся, оказавшись между войной с ее бомбежками, боями и похоронками и надеждой на новую, почти уже мирную жизнь. С одной стороны, стали открываться рестораны, где подтянутые офицеры заказывали вальс-бостон, чтобы пригласить на танец приглянувшуюся барышню; ожили парки, распахнули двери музеи; театры начали радовать премьерами; с крыш убрали зенитки; откуда-то вернулись кошки; в магазинах МОГИЗа появилась художественная литература — Толстой, Некрасов, Шолохов, недавно выпущенные Госпо-литиздатом «Записки Дениса Давыдова»; там и тут стал возникать недостаток воды из-за того, что заработали наконец заводы; на площадях — стихийные танцы, во дворах — накрытые столы; на Кузнецком открылся Дом моделей, где лучшие художники разрабатывали новые фасоны одежды и отправляли лекала на швейные фабрики, обязанные теперь производить продукцию не только по собственным заготовкам, но и по рекомендациям модных специалистов. С другой стороны — подростковый бандитизм; налетчики, обносившие не только магазины, но и квартиры зажиточных граждан, прижали уши лишь после грандиозного милицейского «шмона» на Тишинском рынке; ходили слухи, что появились какие-то лимитные книжки на приобретение дефицитных вещей и спецмагазины для счастливых получателей «усиленных» пайков, включавших мясо и рыбу общим весом 2 килограмма 200 граммов; улицы были переполнены изуродованными инвалидами, попрошайками и «контужеными» — озлобленными психами («Три танкиста выпили по триста, закусили тухлой колбасой!»), от которых можно было ожидать всего, вплоть до убийства; барахолки, рынки, спекулянты; за 500 рублей можно было купить пистолет; распоясались охотники за продуктовыми карточками.

Новая жизнь, новые заботы. Опережая события, люди прощались с войной, будто победа уже состоялась где-то там, в далекой, проклятой Германии. И только калеки да отпускники в застиранных гимнастерках, с вещмешками и табельным оружием, всем своим видом сурово указывали, что это не так.

Ванин с супругой сели в отгороженной зоне амфитеатра, совсем близко к сцене, на которой выделывали «комаринского» краснощекие плясуньи, изображавшие и девушек, и парней.

— Когда будет Утесов? — тихонько спросил Ванин.

Жена заглянула в программку, отпечатанную на грубой упаковочной бумаге.

— Во втором отделении. А сейчас Райкин. Представляешь? Обожаю Райкина.

Танец закончился. Зал взорвался аплодисментами.

— Товарищ комиссар, а товарищ комиссар, — послышался за спиной жаркий шепот Валюшкина.

— Чего тебе? — обернулся Ванин.

— Вас к телефону зовут.

Пригнувшись, Ванин выбрался в фойе.

— Куда? — сухо спросил он.

— Идемте, я провожу, — по-прежнему шепотом сказал Валюшкин.

Быстрым шагом они направились к кабинету директора. Ванин искоса взглянул на Валюшкина, который с недавнего времени стал носить усы.

— Сбрей, — бросил Ванин. — Усы должны улыбаться. А у тебя висят, как у тюленя.

Директор топтался возле дверей своего кабинета. Завидев комиссара, он услужливо пригласил его войти и заботливо прикрыл за ним дверь, оставшись снаружи.

На столе директора стоял телефон. Трубка лежала рядом. Ванин подошел к столу и взял ее.

— Слушаю, — сказал он.

На другом конце усталый голос коротко доложил:

— Пришло. Открыли.

— Вызовите Овакимяна и Короткова. Сейчас буду.

Ванин повесил трубку, вышел из кабинета и подозвал Валюшкина.

— Отвезешь меня на работу, вернешься за женой и доставишь ее домой.

— А как же концерт, Пал Михалыч? — удивился Валюшкин. — В кои-то веки. Тут акробаты, Русланова, Райкин. Утесов живьем!

— Разговорчики! — цыкнул на него Ванин. — Делай, что сказано.

— А жена?

— Вот будешь забирать и всё ей объяснишь.

Валюшкин осуждающе покачал головой, но ничего не сказал.

Позади кабинета Ванина располагалась небольшая комната отдыха, состоявшая из трех кресел, журнального стола, торшера и книжного шкафа. Там они и собрались: Коротков, Овакимян и Ванин. На стол легла шифровка Дальвига.

— Из Магдебурга отправил, — сказал Коротков. — Через Берн. Оттого и задержка.

Закурили. Дым потянулся к вытяжке.

— Всё, — сказал Ванин. — Замкнули. Теперь дело за Дальвигом.

— М-да, — Овакимян почесал подбородок, — Арденне — это серьезно. По центрифугам бы пройтись. Вот его сильное место.

— Выходит, в Берлине — Арденне, в Цюрихе — Баварец. Такая, выходит, комбинация.

— С Баварцем поаккуратнее, — заметил Коротков.

— Да я понимаю, — кивнул Ванин. — Было бы болото, а черти найдутся. Но если кто-нибудь предложит его закрыть, подам в отставку. Чуешев, между прочим, полностью за Баварца. Парень целый год

держался без связи. Был ранен. Выжил. Да его наградить надо!

Секретарь принес кофе и удалился.

— Так что, Павел Михайлович, начинаем игру с Арденне?

— Начинаем, Гайк Бадалович, — сказал Ванин. — Как говорят французы, les Paris sont faits. Теперь по ниточке, по тонкой проволоке идти будем. Надо все повороты продумать и с Арденне, и с Баварцем. Давайте — по полочкам всё, как в аптеке.

Ванин нажал кнопку на коммутаторе.

— Слушаю, товарищ комиссар, — раздался голос секретаря.

— Завари-ка еще кофейку. Да побольше.

Разговор затянулся заполночь, когда они вернулись в кабинет, то увидели, что площадь перед зданием заполнена людьми. Коротков посмотрел на

часы:

— Ого, да уже час! Праздник-то, считай, начался.

— Ну что ж, тогда не грех и отметить, — улыбнулся Ванин. Он снял трубку: — Валюшкин? Вот что, Валюшкин, доставь нам бутылочку веселящего. По-моему, быть должно где-то в шкафчике, напротив.

— Да знаю я, Пал Михалыч.

— Слыхали? — рассмеялся Ванин. — Он знает!

Я не знаю, а он, паршивец, знает!

Резкой нотой в разреженном ночном воздухе звучал патефон, фокстрот «Рио-Рита». Люди танцевали. Они не могли дотерпеть до утра, не могли дождаться праздника, им так хотелось приблизить конец войны. Но всё только начиналось.

главнокомандующего ВМФ Германии, гроссадмирала. Закрытый раздел. Особо секретно. Записано первым лейтенантом ЦРГ США Мелиссой Шульман. Нюрнберг, 7 августа 1945 г., 5:00 pm.

«— В первых числах октября 1944 года — точную дату можно найти в архиве ВМФ, он сохранился — я получил приказ Гитлера присутствовать при водных испытаниях уранового оружия на острове Рюген 12 октября. Контроль за подобными исследованиями не входил в круг моих полномочий, ими занимались подразделения центрального аппарата СС. Мое присутствие было обусловлено необходимостью предоставить рейхсканцелярии и Гитлеру лично сторонний взгляд на достижения немецких физиков. В начале сентября в кригсмарине поступила завизированная Гиммлером просьба предоставить шесть списанных военных кораблей разного водоизмещения для участия в предстоящих испытаниях. Я распорядился отобрать нужные суда. Этим занимался вице-адмирал Барвальд. Насколько мне известно, Барвальд погиб под бомбежкой в мае 1945-го.

— Какие корабли были предоставлены?

— Два эсминца, три заградителя и тральщик. Их подлатали и расставили в заданной акватории.

— На каком расстоянии?

— Корабли разместили на трех ярусах: от двухсот до тысячи метров от эпицентра. Ученые пожелали, чтобы корабли стояли к нему носом и бортом. Мы так и сделали. Всё происходило на удалении полутора километров от берега, северо-восточнее мыса Ар-кона: это северная оконечность острова.

— Оснащение?

— Этим занимались СС. Всё было засекречено. Но я знаю, что на судах установили фотоаппаратуру и какие-то измерительные приборы. Была еще подводная лодка на перископной глубине.

— Что произошло с кораблями после взрыва?

— Ужасное. Никакое воображение не способно представить масштабов катастрофы. Эсминец — тот, что стоял ближе других к эпицентру, — разметало на мелкие части. Некоторые из них были обнаружены на дальних судах. Радиус потопления кораблей, насколько я помню, составил триста, может, четыреста метров. Те, что были в полукилометре, получили мощные повреждения, но остались на плаву. За радиусом километра суда пострадали не так сильно. У подводной лодки — она размещалась где-то шестьсот— семьсот метров — из строя вышла аккумуляторная батарея.

— Кто, кроме вас, наблюдал за взрывом?

— Если не брать в расчет помощников и обслуживающий персонал — Шпеер, Йодль, Шелленберг. Были физики — Багге, фон Арденне, Вирц. Фон Браун был. Кальтенбруннер. Да, еще крейсер стоял в десяти километрах с наблюдателями. Кто был среди них, мне не известно.

— Когда вы доложили Гитлеру?

— На другой день утром. Взрыв произошел днем, в четырнадцать тридцать. Но несколько часов мы оставались в бункере, чтобы не попасть под радиационные осадки.

— Как Гитлер отреагировал на ваш отчет?

— Он сказал, что через три месяца будет уничтожена Великобритания и нанесен сокрушительный удар по позициям Сталина на Восточном фронте. После чего супербомбы обрушатся на Соединенные Штаты».

Из протокола допроса Дибнера Курта, директора по физическим исследованиям Института кайзера Вильгельма. Закрытый раздел. Особо секретно. Записано капитаном ЦРГ США Келвином Маллиганом. Кембридж, 16 августа 1945 г., 3:00 рм.

«— Понимаете, к испытаниям на Рюгене были причастны многие службы, в первую очередь конструкторы фон Брауна. Хотя научный принцип — я имею в виду экспериментальную составляющую — научный принцип, конечно, стоял во главе угла. То есть мы готовили его где-то полгода, сразу после Белоруссии.

— Кто мы?

— В основном те ученые, которые были заняты в урановом проекте.

— Имена?

— Практически все ведущие физики Германии были в курсе. Моя группа принимала непосредственное участие. Дискуссии велись до самого последнего момента.

— Объясните принцип испытаний, проведенных на Рюгене.

— Принцип, как ни странно, довольно-таки прост. Речь шла об имплозивной схеме подрыва. Для этого взяли корпус унифицированной морской мины типа С, вынули из нее заряд из тротилгексогеналюминиевой смеси, добавили к ней урановый заряд. Затем — я не присутствовал, я был в Хайгерлохе, — затем в трюме тральщика, кажется, доставили на место и опустили на глубину порядка восьми метров. Заряд был подорван по радиосигналу с крейсера в десяти километрах восточнее от места взрыва. Энерговыделение составило две с половиной килотонны. Я был на том крейсере вместе с наблюдателями и военными. А другая группа наблюдателей, кстати, разместилась на мысе Аркона, там, на маяке. Вот им на высоте шестидесяти метров над водой было особенно страшно.

— Где собирали мину?

— Насколько я помню, в складском помещении на пирсе в Глове, на берегу залива Тромпер. Я не присутствовал. Я был в Хайгерлохе.

— Параметры мины?

— В общем-то, это не являлось моей задачей. Я теоретик, физик. Надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю. Но основные характеристики я, конечно, запомнил. Длина — где-то сто — сто двадцать. Вес — триста килограммов. А с якорем, с цепями и прочим, насколько я помню, где-то тысяча сто — сто пятьдесят. Где-то так. Там глубина в море метров двадцать. Может, тридцать. Во всяком случае, когда урановый заряд был подорван, подводный пузырь с горячим газом достиг дна и выбил в нем кратер.

— Как далеко от берега был произведен подрыв?

— Полтора километра. Или нет, около двух, пожалуй.

— Среди наблюдателей были иностранцы?

— Да. Я видел итальянцев. И мне сказали, что в

бункере на берегу были японцы.

— На кораблях-мишенях оставались люди?

— Насколько мне известно, экипажи были эва

куированы. Насколько мне известно. А что, разве там кто-то остался?»

Наблюдатели, находившиеся в бетонном бункере с узкими, похожими на бойницы окнами из толстого стекла, услышали глухой хлопок, как будто снаружи лопнуло автомобильное колесо, после чего ощутилось легкое дрожание не то стен, не то пола, не то всего сооружения сразу. Только что спокойное, искрящееся алюминиевой чешуей, чистое море вдруг сжалось на миг, точно живое создание, и в ту же секунду из недр его с бешеной силой вырвался, стремительно разгоняя вокруг себя белоснежное цунами, широкий пенный столб, который с ленивым грохотом начал расти ввысь и вширь, пока не увенчался бушующим облаком султана. Осеняемый огненными всполохами, чудовищный гриб, казалось, заполонил собой весь мир. Силуэты стоявших вокруг кораблей смотрелись игрушечными суденышками, щепками в стихии рукотворного катаклизма. Спустя несколько бесконечно долгих минут гриб постепенно стал размываться в серую рыхлую тучу, из которой посыпал странный дождь, состоявший из сотен частиц полностью распавшегося эсминца. Кусочки раскаленного железа все сыпались и сыпались с небес, покрывая поверхность черной воды мелкими всплесками, — и не было этому конца.

В бункере царило гробовое молчание. Какое-то время собравшиеся не могли прийти в себя от зрелища, свидетелями которому они стали.

Наконец низкий бас начальника гарнизона Рюгена чуть слышно произнес:

— Господа, это же черт знает что такое.

— Попрошу без паники, — отозвался Дениц, сам потрясенный до глубины сердца. — Когда нас отсюда выпустят?

Возле выхода, с перепуганным лицом, вытянулся штурмбаннфюрер. Севшим голосом он доложил:

— Пока не пройдут осадки, выходить на улицу небезопасно, господин гроссадмирал. Придется подождать.

— Я спрашиваю — сколько? Сколько подождать?

— Часа три. четыре. Нам позвонят.

Дениц зачем-то натянул перчатки, но тут же их снял. Все разом заговорили, разбрелись в стороны. Шпеер каким-то непомерно большим белым платком вытирал взмыленное лицо.

Фото: Аркадий Колыбалов