Copyright © 2023 by Cory Doctorow

© Чамата Т., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Книга не пропагандирует употребление алкоголя, наркотиков или любых других запрещенных веществ. По закону РФ приобретение, хранение, перевозка, изготовление, переработка наркотических средств, а также культивирование психотропных растений является уголовным преступлением, кроме того, наркотики опасны для вашего здоровья.

КОРИ ДОКТОРОУ – научный фантаст, активист и журналист. Он является специальным советником Electronic Frontier Foundation, некоммерческой группы по защите гражданских свобод. Имеет почетную докторскую степень в области права Йоркского университета в Канаде и в области компьютерных наук Открытого университета Великобритании, где выступает приглашенным профессором. Доктороу также является профессором Andrew D. White Professors-at-Large Program в Корнеллском университете, партнером по исследованиям MIT Media Lab и приглашенным профессором Школы библиотечного дела и информатики в Университете Северной Каролины. В 2024 году Ассоциация медиаэкологии присудила ему премию Нила Постмана за достижения в общественной интеллектуальной деятельности. В 2022 году Доктороу получил премию Фонда Артура Кларка за влияние воображения на общество, а двумя годами ранее введен в Канадский зал славы научной фантастики и фэнтези.

Его романы переведены на десятки языков и удостаивались таких премий, как «Локус», «Хьюго», Мемориальная премия Джона Кэмпбелла, Мемориальная премия Теодора Старджона, «Прометей», «Медный цилиндр», «Белая сосна», «Солнечная вспышка» и другие.

Сейчас Кори Доктороу живет в Лондоне вместе с женой и дочерью.

Посвящается Дэвиду Грэберу, чье наследие будет жить вечно.

На ночное дежурство в школе Берроуз я согласился исключительно из желания перехитрить систему. Решил, что следить за солнечными батареями не придется, ведь работать они не будут. Солнца-то нет. Это же не лунные батареи.

Оказалось, я перехитрил сам себя.

Пейджер сработал в 1.58 ночи, издав звук, который я не слышал со времен вводных занятий: протяжный писк, от которого одновременно хочется в туалет и сжимается сфинктер. Пошарив в темноте по кровати, я нащупал телефон, включил свет, отыскал трусы, футболку, рабочие штаны, проморгался и долго тер глаза, пытаясь прийти в себя. Когда мне это все-таки удалось, я еще разок проверил, нормально ли я одет, при мне ли все самое необходимое и точно ли мне нужно идти разбираться с солнечной батареей в – ну-ка? – 2.07 ночи.

2.07!

«Да, Брукс, хитрости тебе не занимать».

Дом дедушки мало чем отличался от большинства домов Бербанка. Изначально в нем должно было быть две спальни и одна ванная, но потом его расширили за счет несуразной пристройки – опять же, как и большинство домов Бербанка, – и дополнительные спальня с ванной достались мне. Раздвижная дверь вела из пристройки сразу во двор, и я воспользовался ею, чтобы не разбудить дедушку.

На улице было тепло даже без куртки, что радовало, ведь я про нее забыл. Но ветерок все равно кусался прохладой, и я перешел на трусцу, чтобы разогнать кровь. Стояла тишина, нарушаемая только шелестом ветра в кронах высоких деревьев на улице Фэйрвью, далеким гудком товарного поезда и шумом машин, проносящихся по Вердуго. Я едва слышал их за звуком собственного дыхания. На углу Вердуго меня напугала лаем собака, но я побежал дальше по хорошо освещенной улице, пустой и широкой.

Две минуты спустя я уже был у школы. Прошел через ворота, воспользовавшись ученическим приложением, свернул к боковому входу и вскоре уже взбирался по ступенькам хозяйственной лестницы. Приложение должно было оповестить меня только в случае возникновения ошибки, которую солнечная батарея не сможет определить программно, а техподдержка производителя – по показаниям камер и прочей телеметрии. Короче, примерно никогда. Уж точно не в два часа ночи. 2.17, если точнее. Интересно, что с ней случилось? Я открыл дверь и замер, услышав звон разбившегося стекла.

На крыше кто-то был. Я видел ее – тень, мелькнувшую в темноте. Слишком большая, чтобы оказаться енотом. Человек. На крыше был человек.

– Эй?

Дедушкины друзья иногда посмеивались над моим голосом. Слишком высокий. На первом году старшей школы я мечтал, что он станет ниже, но увы – до выпуска оставались считаные недели, а меня в голосовых чатах до сих пор принимали за девчонку. Я с этим смирился, но, видимо, не до конца, потому что мне совсем не понравился писк, который только что разнесся над крышей.

– Эй? – повторил я грубее. – Кто здесь?

Ответа не последовало, так что я вышел на крышу. Под ногами хрустнуло стекло. Было темно, что не изменилось, даже когда я хлопнул по выключателю рядом с дверью – все равно я уже выдал себя. Достав фонарик, я направил широкий луч под ноги. Ну да, конечно – все в осколках. Посветив на ближайшую солнечную батарею, я обнаружил панели методично разбитыми вдребезги. Отступил к двери, и взметнувшийся луч фонаря упал на мужчину.

С головы до пят в маскхалате, которые друзья дедушки называли «кикиморами». Он держал в руках короткую кувалду, выкрашенную черной краской, от которой не отражался свет фонаря, и шел в мою сторону. Машинально я нажал кнопку экстренного вызова службы спасения, и камера на груди мягким женским голосом сообщила, что ведется видеосъемка. Я специально выбрал самый спокойный тон: обычно включал запись с камеры во время споров, и мирное предупреждение помогало не только соблюсти калифорнийские законы, но и остудить пыл.

Мужчина поднял кувалду, и я пожалел, что не выбрал полицейское предупреждение.

– Подождите, – сказал я, отступая к закрывшейся за мной двери. – Пожалуйста.

– Твою мать, – сказал мужчина. Пророкотал, как движок. Голос прозвучал искаженно – он либо использовал встроенный преобразователь маскхалата, либо отдельный. – Твою мать, да ты совсем ребенок. – Свободной рукой приподняв очки ночного видения, он уставился на меня. В прорези маскхалата блеснули голубые глаза, налитые кровью и окруженные сеткой морщин. Прищурившись, он махнул кувалдой. – Твою мать, – повторил он. – Кончай в глаза мне светить, бляха-муха!

– Простите, – пискнул я, опустив фонарик. Посветил вокруг; панели были разбиты процентов на восемьдесят. Зачем извинился? Привычка. – Вашу мать, – раз ему можно, то и мне тоже, – вашу мать, вы что тут творите?

– Ты там видео пишешь, пацан?

– Да. Веду прямую трансляцию.

– Хорошо, тогда я все объясню. Просто стой на месте, и не пострадаешь. Все равно я собирался снять видео, а ты сэкономишь мне время. – Он опустил кувалду, но не убрал. Я мог бы наброситься на него, но вояка из меня никакой, а кувалда никуда не делась. Даже если я попытаюсь сбежать, он успеет меня догнать. – Короче, слушай. Наш мир катится в пропасть. Америка гниет изнутри. Сначала иммигранты. Я не расист, не подумай. Меня злят не сами иммигранты, а нелегалы. Хочешь приехать в Америку – так заходи через парадную дверь на условиях, которые любезно предлагают хозяева, а не лезь без очереди через окно. Так поступают только преступники. А когда преступники становятся гражданами, они начинают голосовать за таких же преступников.

Не надо делать вид, будто ты не понимаешь, о чем я. Все эти деньги, которые мы тратим? Этот «Зеленый Новый курс»? Гарантия трудоустройства? Сраные солнечные батареи? За все придется платить. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Сначала китайцы скормили нам весь этот бред про климатические изменения, потом заставили влезть в долги по уши, чтобы накупить у них кучу говна, а что дальше? Будут брать проценты и с нас, и с наших детей, и с их детей, и с детей их детей тоже. Будущее в ипотеку? Да какое будущее, мать вашу? Их ждет долговая кабала. На веки вечные. Как в библейские времена.

А вся эта муть о «создателях денег» и их «потребителях»? В этом мире есть два типа людей, и никакие это не «творцы» и не «потребители». Это те, кто дает, и те, кто берет. Первые отвечают за блага и богатство, а вторые – за выбор политиков, которые все конфискуют и перераспределят. – Последнее слово он выплюнул как ругательство.

Речи безумные, но знакомые. Я жил с дедушкой с восьми лет и наслушался их немало. Более того, я слышал конкретно эти слова. Кто их произносил? Все дедушкины друзья были похожи – одинаковые лица, одинаковые стрижки, одинаковые выцветшие красные кепки с призывами вернуть Америке былое величие. Но кто же это был? Я помнил его лицо, помнил голубые слезящиеся глаза, выглядывающие из прорези маскхалата.

Оставалось вспомнить имя. Марк. Нет. Майк. Майк! Майк, э…

– Майк Кеннеди?

От удивления он чуть не выронил кувалду, а потом прищурился. Я поднес фонарик к лицу.

– Это я. Брукс. Палаццо. Внук Ричарда.

В этот момент на Вердуго взвыла сирена, за которой последовал треск мегафона:

– ВНИМАНИЕ! ГОВОРИТ ПОЛИЦИЯ БЕРБАНКА!

Вот теперь Майк выронил кувалду, выругался и достал из кармана маскхалата водяной пистолет. Сняв перчатку, с невероятной осторожностью сковырнул со ствола большой кусок то ли пластика, то ли воска. Его рука тряслась.

Я сразу понял, что это. Соляная кислота. Любимое оружие всех белых националистов. Очень удобное, потому что даже если жертва не умирала, то кожа сходила с нее оплавленной резиной, оставляя за собой шрамы в качестве напоминания, что пусть президент Увайни и отобрала пушки у граждан, американское сопротивление все еще вооружено и чертовски опасно. Дедушка с друзьями иногда шутили, что государство разорится на медицинское страхование, когда люди выйдут бунтовать с кислотой. Меня от этих шуток тошнило, но я быстро научился пропускать их мимо ушей. А теперь вспомнил. Отступил на шаг. Майк дернулся, и я вскрикнул, но кислота в меня так и не прилетела.

– Бляха-муха, пацан, не пугай меня. Не хочу тебе навредить.

– Я тоже не хочу, чтобы вы мне навредили. Мистер Кеннеди… Майк… Вы же друг дедушки. Он без меня не сможет. Он уже старый, не справляется сам. У него больше никого нет. – Из глаз текли слезы. Капля прозрачной жидкости, сорвавшись с дула пистолета, упала на крышу и зашипела. Я всхлипнул. – Пожалуйста, уберите пистолет, полиция уже здесь, давайте к ним спустимся…

– Никуда я не пойду. Слушай, пацан, выключай свою камеру. Хочу поговорить с глазу на глаз.

– Майк, умоляю… – практически прорыдал я. Он держал пистолет трясущейся рукой, не убирая палец с курка, и метил мне прямо в лицо.

– Просто выключи, ладно? – Он опустил пистолет, и я смог снова вздохнуть. Сделав вид, что выключаю камеру, я нажал на кнопку, проигрывающую звуковой файл, и голос сообщил, что видеосъемка приостановлена. – Короче, пацан. Скажу прямо. Я не рассчитываю пережить ночь. Я с самого начала знал, что вероятность не нулевая, а твой приход окончательно все предрешил. Я давно с этим смирился. – Он втянул в себя воздух. Преобразователь голоса исказил звук, превратив его в шум аэродинамической трубы. Он стянул с себя маску халата, открывая лицо. Его губы и подбородок блестели от пота под лучом фонаря, прыгающим по крыше. – Черт, врать не буду, умирать из-за такой ерунды глупо, но рано или поздно это должно было произойти. Но у тебя еще есть шанс. Ты можешь уйти. Можешь продолжить борьбу. – Его голос хрипел от эмоций.

Я думал, что при виде его настоящего лица станет легче, но стало только страшней. Обычно дедушкины друзья были просто… угрюмыми. Но была в них доля жестокости, натянутая струна, которая иногда лопалась. Обычно все сводилось к крикам, швырянию вещей и хлопанью дверью так, что весь дом содрогался. Но время от времени споры переходили в драки, и всем приходилось растаскивать машущих кулаками мужчин. Пару раз дело доходило до крови.

Сам я ни разу не дрался – разве что в начальной школе. Просто не умел. Представить не мог, каково это – ударить человека. Зато легко представлял, как Майк может ударить меня.

– Майк, никто не заставляет вас умирать, давайте поговорим с копами. Это же полиция Бербанка, не Лос-Анджелеса. С ними можно договориться. Никто не застрелит вас без причины. Просто опустите…

Вдруг крышу залил ослепительный свет, и над нами с ревом поднялся квадрокоптер – полицейский беспилотник с выкрученными на максимум прожекторами. Порыв воздуха разметал волосы, и мы одновременно попятились, щурясь. Непроизвольно Майк выпустил небольшую струю кислоты, которая растеклась по крыше, но взял себя в руки.

– ГОВОРИТ ПОЛИЦИЯ БЕРБАНКА! НЕМЕДЛЕННО ОПУСТИТЕ ОРУЖИЕ И ПОДНИМИТЕ РУКИ НАД ГОЛОВОЙ!

Грязно выругавшись, он направил пистолет на дрон.

– Не надо! – крикнул я. – Господи, Майк, вы сдохнуть хотите?!

Он уставился на меня диким, безумным взглядом. Беззвучно захлопал ртом, а потом выкрикнул:

– А тебе-то какая разница?!

– Да просто… – «Я хочу помочь вашему делу, а без вас мы не справимся» так и осталось невысказанным. Он бы купился на ложь, пусть я в нее и не верю. И плевать, что он чокнутый террорист с одновременно идиотской и ужасной целью. Он бы купился, потому что я хороший актер даже по стандартам Бербанка, где в школьных спектаклях могут выступать кинозвезды. Но я промолчал. Не хотел врать ему. – Потому что в мире хватает глупых смертей, а я не хочу объяснять дедушке, почему стоял и смотрел, как его друг по покеру умирает под полицейскими пулями на крыше моей школы. Потому что это идиотская смерть. Потому что вы так ни хрена не добьетесь.

Я осознал, что разозлился. Господи, ну почему люди такие тупые? Почему я торчу с этим идиотом и веду этот идиотский спор, пока копы бегут потенциально убивать нас обоих?

– В жопу, – сказал я и решительно направился к Майку. Дрон снизился, он дернулся, и я схватил его дурацкий пистолет с кислотой, вырвал из дрожащей руки и отбросил на разбитые солнечные панели. – Вот, – сказал я, обернувшись к дрону. – Я обезвредил этого идиота. Не стреляйте в него. И в меня не стреляйте, я тут случайно.

Громкоговоритель дрона щелкнул.

– Не самое умное решение с твоей стороны, парень.

Майк смотрел на меня так, словно хотел разрыдаться или ударить.

– Да тут сама ситуация идиотская, – сказал я. – Но насилие применять не обязательно.

– Мы поднимаемся. Руки за голову.

Майк раскрыл рот.

– Делай, что говорят, – рявкнул я. – Я тебе жизнь только что спас, придурок.

Через минуту полиция ворвались на крышу, и мы завели руки за голову. На нас надели наручники и обыскали, изъяв у Майка длинный охотничий нож и две светошумовые гранаты.

Посовещавшись, полицейские сняли с меня наручники и увели подальше от несчастного перепуганного Майка, стоящего в стороне.

В машине они взяли у меня показания, просканировали мое удостоверение, посовещались еще, прочитали какие-то сообщения – у всех полицейских были поляризованные экраны, так что я ничего не увидел, – и наконец отпустили.

Открывший мне дверь полицейский был крупным, грузным мужчиной, который бы отлично вписался в компанию дедушкиных друзей, расхаживающих в красных кепках и жалующихся на «нелегалов». Но он был ласков со мной, помог подняться и дважды спросил, не нужно ли меня проводить. Я ответил, что живу в десяти минутах ходьбы отсюда – он, разумеется, и так это вычитал в документах – и что со мной все в порядке.

Изначально на вызов приехало шесть полицейских внедорожников, но к тому моменту, как меня отпустили, их осталось два. Во втором за светоотражающими стеклами сидел Майк. Я не видел его, но чувствовал, как он провожает меня взглядом. На часах было 3.27, и, несмотря на эмоциональную встряску, сил просто не оставалось.

Вернувшись домой через черный вход, я разделся и натянул на себя одеяло.

А смысл? Все равно после такого я бы ни за что не уснул. Перевернувшись, я коснулся экрана. Прочитал уведомление о том, что моя трансляция была заархивирована и что я могу отключить общий доступ, но тогда полиция попросит предоставить им доступ отдельно, ведь я использовал опцию вызова службы спасения.

Я пересмотрел запись. Она была, конечно, безумной – луч фонарика прыгал в темноте, ночной режим камеры то и дело сбивался, но звук был хорошим, и когда изображение устаканилось, оно тоже стало достаточно четким. Включив тройную скорость, я послушал, как Майк Кеннеди писклявым голоском изрекает бредни по воскрешению Америки. Даже на такой скорости удавалось уловить мелочи, которые я упустил изначально, всякие фразы и логические ударения, а главное – то, насколько испуганно звучал его голос. Он был напуган сильнее меня. Наверное, неудивительно, учитывая, что он планировал умереть. Если так посмотреть, я спас ему жизнь.

И действительно – взглянув на ситуацию под этим углом, я понял, что так оно и было. Я спас ему жизнь. Я спас жизнь человеку, который готов был меня убить. По крайней мере, говорил так.

От этого осознания напряжение слегка спало, и я зевнул. Запостив ссылку на видео, включил общий доступ. Почему бы и нет – все же делятся безумием, которое с ними произошло.

Написав в школу, что завтра опоздаю, я отложил телефон, взбил подушку – и, к удивлению, моментально уснул.

Я проснулся ближе к полудню. В доме стояла жара – дедушка не закрыл жалюзи в гостиной, а дуб во дворе уже давно срубили из-за болезни, и мы остались без его тени.

Сходив в туалет, я натянул шорты с футболкой и отправился на поиски завтрака, обеда или в целом любой еды.

– Дедушка?

Ответом стало молчание. Как странно. Дедушка не любил просыпаться рано. Обычно он вставал часов в десять, а потом долго собирался, слушал подкасты, пил кофе и рассылал приятелям мемы с планшета с огромным экраном и выкрученным на максимум шрифтом. Еще он не любил жару, поэтому летом редко выходил на улицу до четырех-пяти вечера, когда солнце опускалось к холмам. Но сегодня он явно торопился, потому что бросил чашку в раковине, а планшет на столе. Он ненавидел грязную посуду и еще сильнее ненавидел разряженную электронику.

Убрав за ним, я разморозил вафли, налил большой стакан холодного кофе из холодильника и потихоньку начал возвращать себе человеческий облик.

Я успел проглотить первую вафлю до того, как прошлая ночь придавила меня грузом эмоций. Их было много, слишком много – настолько, что они наслаивались друг на друга и оставляли мне одно лишь оцепенение.

Машинально я достал телефон и тут же, вспомнив уроки осознанности, отругал себя за то, что полез к нему без причины. Мысленно пробежался по списку контрольных вопросов: «Мне точно нужен мой телефон? Прямо сейчас? Зачем? Когда я закончу?» Ответами стали: «Да, да, найти новости о вчерашнем, как только посмотрю пару постов». После этого я разблокировал экран, но не уткнулся в него моментально, а сначала налил себе еще один стакан кофе.

Два часа спустя кофе закончился, а глаза ныли от усталости. Вынырнув из транса, я убрал телефон и встал.

Видео завирусилось. Точнее, завирусился Майк.

Мой пост заметили сначала в Бербанке, потом в штате, потом в стране, потом во всем мире. Комики нарезали видео на короткие ролики, выбрав моменты, подчеркивающие идиотизм и озлобленность Майка Кеннеди. Кто-то сделал «Бинго белого нацика» с его цитатами в каждом квадрате. Пошли шутки про кровосмешение, деревенщин и огнестрелодрочеров, наяривание на господствующую расу, старых маразматиков и никому не нужных бумеров – в общем, возрастные и классовые оскорбления, которые нам не разрешалось употреблять в школе, но которые активно использовались за ее пределами. Читать это было довольно мерзко, но, с другой стороны, я вроде как был согласен с высказываниями. Майк Кеннеди пришел на крышу с конкретной целью и был готов убить меня, чтобы исполнить свой бесполезный и бессмысленный план. Так что да, пошел он в жопу. Наверное.

Зато приятно было видеть, что меня все считали героем: комментаторы со всего света хвалили меня за хладнокровие и говорили, что я спас ему жизнь.

Поставив тарелку в посудомойку и вытерев со стола крошки, я посмотрел на часы, висящие на стене, – мне всегда нравился их простой аналоговый циферблат с тонкими и толстыми стрелками и пожелтевшим проводом, тянущимся к розетке. Они достались дедушке от его родителей, и это была единственная вещь в доме, которую можно было назвать семейной реликвией.

Время клонилось к часу, и если быстро заскочить в душ и рвануть в школу, то можно было успеть на физику. Я решил не прогуливать, сполоснулся со скоростью пули, натянул первую попавшуюся одежду и выскочил на улицу.

Уже у входа в школу меня остановило уведомление, пришедшее на телефон. Как и большинство местных учеников, я установил школьное приложение, отключающее звуковые сигналы на территории школы в учебное время. Делать это было не обязательно, но наказанием за звонок телефона была его конфискация, так что…

Пытаясь отдышаться и вытирая взмокшее лицо краем футболки, я взглянул на экран. Оказалось, что мне написали из полиции – сообщали, что Майка Кеннеди хотят освободить под залог и через два часа начнется слушание, где я могу выступить в качестве пострадавшего как в записи, так и лично. Я знал, что полиция может обходить школьное приложение (одному моему однокласснику иногда писал надзиратель по условно-досрочному, и звуковой сигнал был еще одним напоминанием всем нам, как сильно тот пацан облажался), но я не ожидал, что они будут написывать мне, и уж тем более на территории школы.

Быстренько поблагодарив их и отказавшись, я пошел на урок.

Пара моих друзей делали научную работу по химии – выводили фермент, который должен был расщеплять полиэтилен при комнатной температуре, – и я согласился помочь им после школы. Потом у парка Вердуго я заметил других друзей, сидящих и болтающих на траве, поэтому какое-то время посидел с ними, наблюдая за детьми на детской площадке, гуляющими собаками и кружком фехтовальщиков, бьющих друг друга поролоновыми мечами.

Время пролетело незаметно, и к тому моменту, как я засобирался домой, солнце постепенно начало клониться к закату, а температура – потихоньку спадать. Я вспомнил, что забыл закрыть жалюзи перед выходом, и представил, как жарко и душно будет в доме. Оставалось надеяться, что дедушка вернулся пораньше и закрыл их, иначе мне бы пришлось валяться в гамаке на заднем дворе и читать, оставив дом проветриваться.

Жалюзи действительно оказались закрыты. Проскользнув через заднюю дверь, я бросил сумку на кровать, переоделся в чистую футболку и пошел на кухню перекусить.

– Дедушка?

Он не ответил – видимо, опять включил на слуховом аппарате свои подкасты. По идее, умные наушники должны были пропускать речь, но иногда не справлялись с окликом из другой комнаты. Налив себе еще кофе со льдом, я вышел в гостиную.

Дедушка сидел на привычном месте, заняв старый диван, и смотрел в окно.

– Дедушка?

Он не обернулся. Я обошел диван, чтобы взглянуть на него, и отшатнулся. На его лице застыла ярость, которой я не видел с самого детства, когда только переехал к нему, – так он смотрел на меня перед тем, как ударить. Он давно не бил меня, со средней школы, когда учительница углядела синяк и пожаловалась на него в полицию, а там ему назначили месяц обязательных занятий по управлению гневом.

– Дедушка? – Я потянулся к нему, но не коснулся. Он трясся от ярости.

Потом перевел на меня взгляд, полный злости.

– Что случилось? Ты хорошо себя чувствуешь?

Он встал. Я перерос его, так что он не мог нависать надо мной, но впечатление все равно создавалось такое.

– Ты прекрасно знаешь, что случилось, малец, так что хватит придуриваться.

Ох.

– Дедушка, он мог меня убить. Я ему жизнь спас. Я понимаю, он твой друг…

– Рот закрой! Не надо мне рассказывать о моих друзьях, малец. Не надо мне рассказывать, с кем я знаком, а с кем нет. Знаешь, что светит этому придурку Кеннеди? Сорок лет. Семь статей. И большинство связаны с тобой: похищение, нападение, покушение на убийство. За такое смертный приговор схлопотать можно. Думаешь, окружной прокурор этим не воспользуется? Да у федералов сразу хер встает на тех, кто не придерживается их ссаного «Зеленого курса». Поставят перед ним ультиматум: или сдавай друзей, или инъекцию. Кеннеди не гений. Сразу все выложит. Вот увидишь.

– Дедушка…

– Заткни рот, говорю! И так уже разболтал всему миру мое имя. Бляха, малец, чего сам меня сразу не сдал?

– Да ну, дедушка. Это же не я устроил, а Майк. – Я бы ушел, но дедушка стоял между мной и дверью. – Давай сходим к нему, если хочешь. К нему же пускают посетителей?

Дедушка опустился на диван.

– Не к кому идти. Кеннеди час назад отпустили.

– А, – сказал я. – Ну, это же хорошо, да?

Он покачал головой, бросив на меня взгляд, полный отвращения.

– Нет, малец, совсем не хорошо. Видимо, он уже всех сдал. Если так, этот мудак покойник.

Я глубоко вздохнул. Дедушка был явно на грани, но я не мог сказать ему не заводиться, потому что тогда он разъярился бы окончательно.

– Может, тогда поговоришь с ним или с другими друзьями…

– Да заткнись уже, а? Хватит трепать языком о том, чего не понимаешь и никогда не поймешь. Слушай, если Кеннеди сдал своих, то получит по заслугам, и я тут уже не помощник. Но есть большой шанс, что он ничего не растрепал, а его все равно отпустили – специально, чтобы все сочли его крысой и начали угрожать, и ему ничего бы не оставалось, кроме как спасать свою шкуру в участке. Копы такую тактику любят. Вот только плевать уже, как все было на самом деле, потому что его заткнут раньше, чем он сможет все разболтать. Все прекрасно понимают, что стоит на кону. Так что мне нет смысла звонить этому неудачнику – так я попросту окажусь последним человеком, с которым общался будущий труп.

– Какой кошмар.

– Нет, малец, это жизнь. Настоящий кошмар – это то, что в этом говне замешан мой собственный внук и что каждый первый тупица в интернете рассылает друзьяшкам видео с моим именем и думает, что я связан с этим идиотизмом.

Теперь уже я начинал злиться.

– Я вообще-то не специально туда полез. Твой друг хотел меня убить. Я не уговаривал его лезть на крышу с соляной кислотой.

– Да, не уговаривал, это правда.– Он взял со столика пиво, допил его и вернул бутылку обратно.– Все правда. Но ты там был, и теперь…– Он поболтал пустой бутылкой.– А, да твою ж мать. Слушай, Брукс, ты же знаешь, у меня нормальные друзья, а вот их друзья…

Я знал. Иногда я замечал их марширующими с другими такими же националистами, вооруженными уродливыми плакатами и кричащими про заговоры, расизм и демографию, которая «определяет будущее». Видел их стенды на пятничной ярмарке, где они показывали прохожим видео о «великой замене» и «социалистической тирании».

– Понимаю, о ком ты.

– Они тебя недолюбливают. А твоего отца недолюбливали еще до того, как он свалил в Канаду с той бабой. Ну а потом-то и вовсе. Свалил из Америки работать на социалистов? Вот что скажу, малец: хорошо, что он сюда не вернулся. Для этих людей единственное хорошее последствие кроличьего гриппа – это то, что он перебил кучу иностранных коммуняк, агитаторов, предателей и фанатиков, вопящих про глобальное потепление. И под ними они подразумевают твоих родителей. А заодно и тебя. Да и наклонности твои делают только хуже…

В ушах зашумела статика – как и всегда, когда дедушка пытался завести разговор о сексе. Но, серьезно, кому какая разница, нахер? Нафига моему дедушке знать, с кем я хочу трахаться, а с кем трахаюсь? Мы сто раз говорили на эту тему – и спокойно, и с воплями. У моих друзей тоже были проблемы, но их родители хотя бы делали вид, что понимают. А дедушка был на поколение старше и не просто не понимал, но даже не пытался. «Просто выбери уже что-нибудь», – говорил он, а потом мерзко обсуждал меня с друзьями за игрой в покер или спортивным матчем.

– Господи, дедушка, – эта статика была, конечно же, кровью, которая пульсировала в ушах по мере нарастания злости, – может, хватит уже? Насрать мне на твоих друзей. Если ты не заметил, один из них меня вчера чуть не грохнул…

– Закрой. Рот. – Громкий властный голос он использовал в моменты, когда хотел привлечь внимание к своей персоне, будь то на работе или за картами. – Да, чуть не грохнул он тебя, но не грохнул же. А знаешь, почему? Из-за меня. Из-за моего авторитета. Мы, Палаццо, в этом городе не первый день. Мы – выходцы из «Локхида», спасибо отцу. А это что-то да значит. Никто не трогает тебя, потому что ты мой внук, вот что я пытаюсь вбить тебе в голову. Только не надо считать себя неприкасаемым. От тюрьмы тебя это не сбережет.

– Большое спасибо. – Меня ужасно бесило, когда дедушка начинал говорить так, будто его друзья были мафией, а не кучкой придурков, периодически напивающихся и идущих громить что-нибудь в порыве идиотского вандализма.

– Малец… – начал он. Но я просто ушел.

Нет, ну серьезно – до выпуска оставались считаные недели. У меня была своя жизнь. Свои дела.

Дедушка с друзьями могли беситься и орать сколько угодно. Идиоты из интернета все равно продолжат клепать мемы и миллионы фейковых видео, запихнув оригинал в нейросети, и превратят Майка Кеннеди в знаменитость, чей образ переживет его самого.

А мне надо было попросту переждать бурю, забрать диплом и свалить нафиг из Бербанка. Меня уже приняли в американский корпус миротворцев в Сан-Хуан-Капистрано, где я должен был помогать восстанавливать город. Я планировал год отработать там, а потом пойти в универ: подать документы или в Калифорнийский, или в Портлендский государственный (у них была отличная программа подготовки специалистов по работе с беженцами), или в университет Уотерлу, где мама училась на эколога. Специальность там выбиралась на втором курсе, так что первый год можно было ходить на разные пары и выбирать то, что больше понравится. В Канаде было бы даже лучше, чем в Портленде или Калифорнии – обучение там было бесплатное, а еще выдавались субсидии на общежитие и пропитание.

Честно сказать, я уже ждал этого момента. Мой последний год в школе прошел совсем не так, как мне бы хотелось. Прошлым летом здоровье дедушки сильно просело, а из-за паршивых сексистских и расистских комментариев от него отказались все сиделки, которых присылал город. В итоге я пытался не запустить успеваемость, одновременно присматривая за дедушкой: заставлял его пить лекарства, стирал постельное белье и чистил туалет – не говоря уже о том, что мне приходилось записывать его к врачам, а пару раз в месяц даже ездить с ним на обследования, которые нельзя было сделать удаленно.

Я не знал, как дедушка будет справляться без меня, но мне давно стало пофиг. Пусть его драгоценные нацики за ним присматривают или он сам учится не оскорблять всех, кто приходит подтереть ему зад и постирать шмотки. Он был взрослым человеком, о чем постоянно мне сообщал, и это был его дом, и он был здесь главным. Вот пусть и будет.

Кипя, я забрался в кровать с мыслями о Сан-Хуан-Капистрано. Ребята из старших классов, с которыми я дружил, уже переехали туда, и я читал их посты в ленте. Работа была тяжелой, сложной, но полезной – такой, где ты реально видел свой вклад.

Второй день подряд меня будили в два часа ночи. Только на этот раз я проснулся не из-за уведомления, а из-за дедушки, который вломился ко мне с тростью, включил свет и начал меня трясти, выкрикивая:

– Подъем, малец, подъем!

– Встаю, встаю, – сказал я, приподнимаясь на локтях и щурясь. Дедушка трясся, и от него несло перегаром и потом, и мне стало стыдно за то, что я не помог ему помыться.

– Твою мать, – сказал он и пошатнулся. Я подскочил, путаясь в одеяле, и ухватил его за локоть.

– Успокойся, ладно? Что случилось? Все в порядке?

– Нет, не в порядке. Этот мир не в порядке. Пошел в жопу этот порядок, и ты туда же. – В прошлом году я проверил дедушку на раннюю деменцию, показав врачу видео подобных моментов. Тот провел кучу исследований, а потом заявил, что дело не в маразме, а во вспыльчивости. Неоспоримый факт, который разозлил меня до безумия. «Вспыльчивый», хотя по факту просто мудила. По сути, доктор сказал, что дедушка мог вести себя по-другому. Его жестокость была намеренной.

Выпутавшись из одеяла, я вернул его на кровать.

– Что такое?

– Майк Кеннеди, этот придурок. Его застрелили.

– Что?

Он впихнул мне в руки огромный планшет. Я включил видео. Это была запись с автомобильной камеры: странный «рыбий глаз» беспилотного автомобиля и пассажир на втором экране. Майк Кеннеди, который выглядел даже хуже, чем дедушка, с красными глазами, трясущийся, будто бы полумертвый из-за угла, под которым снимала камера.

Я старался следить за обеими половинами одновременно. Кеннеди, шепчущий что-то. Тупик, где он припарковался, серый в инфракрасном свете камер. Метка времени: 1.17 ночи. Меньше часа назад.

Затем изображение снаружи замерцало и превратилось в мужчину, то появляющегося, то пропадающего. На нем был такой же маскхалат, который носил Кеннеди, только он был покрыт полосками, мешающими компьютерному зрению. Для разных алгоритмов предназначались разные узоры, но если угадать, система слежения тебя просто не распознает. Мужчина появлялся, когда шевелился и тем самым нарушал паттерн, но потом выпрямлялся и вновь пропадал.

Он пропал с изображения, а Майк Кеннеди широко распахнул глаза, впервые его заметив, – полоски мешали только компьютерному зрению, не человеческому. Он открыл рот, чтобы сказать что-то, но тут в его лбу появилось круглое отверстие, и голова мотнулась назад и вперед. Призрак на камере снова замерцал: это мужчина в маскхалате развернулся и скрылся.

Я выронил планшет.

– Господи, дедушка, ты мне нафига эту жуть показываешь…

Он попытался меня ударить. Я этого ждал. Я оказался быстрее. Вовремя отошел. Меня тоже трясло.

– Больше ты меня не ударишь, старик. Никогда, понял?

Он побагровел, и во мне сработал инстинкт, натренированный за десять лет уклонений от конфликтов. Захотелось извиниться. В конце концов, у него на глазах застрелили друга.

Только его застрелили и у меня на глазах. Причем показали мне это без предупреждения и без моего согласия. Буквально насильно впихнули в лицо видео, разбудив в два часа ночи. Травмирующий, эгоистичный, мудацкий поступок. Я долго еще не забуду то, что увидел. И этот застреленный друг? Он хотел убить меня. У дедушки не было права так поступать. Он ведь взрослый человек. У него не было права.

– А ну слушай сюда, сопляк. Думаешь, можешь жить под моей крышей, питаться за мой счет и так со мной разговаривать? Еще и сейчас? Как будто мне мало говна, которое на меня свалилось? Нет уж, молодой человек. Нет уж. Иди отсюда, малолетний ублюдок, давай, пошел! Вали, пока я тебе все зубы не выбил! – Он трясся от ярости, буквально вибрировал, да так сильно, что его тонкие волосы разметались по всему лбу.

Без лишних слов я взял джинсы и куртку, засунул носки в карман и обул кроссовки, не потрудившись развязать шнурки. Протиснулся мимо дедушки – все еще трясущегося и воняющего даже сильнее, – пинком открыл дверь и вышел в ночь.

Ноги сами собой вынесли меня на Вердуго, а затем на пустую дорогу. Я свернул в сторону школы, как делал каждое утро, и на автопилоте двинулся в том направлении. У здания бассейна я немного успокоился и осознал, что идти в школу в половине третьего ночи нет смысла, поэтому свернул в сторону парка и добрался до детской площадки. Там сел на скамейку, снял кроссовки, вытряхнул песок, натянул носки и переобулся. Я все еще бесился, но теперь хоть немного соображал, и руки больше не тряслись.

Таких крупных ссор не случалось уже несколько лет, во многом – ладно, исключительно – благодаря тому, что я каждый раз ему уступал. Но сейчас я не хотел уступать. Если совсем начистоту, то никогда не хотел.

– Эй, – прошипел кто-то из-под горки, и я чуть не подпрыгнул.

– Господи, – сказал я. Точнее, рявкнул, и голос эхом прокатился по пустой улице.

– Тш-ш, – раздался голос. – Ты что там делаешь, братан?

– На скамейке сижу. А ты там что делаешь?

– Погодь, Брукс?

– Да. А это кто?

Из-под горки выбрался сначала один парень, затем второй. Когда они подошли поближе, я узнал в них Дэйва и Армена, двух дурней, с которыми мы познакомились еще в началке. И я прекрасно догадывался, чем они здесь занимались.

– Накурились среди ночи, а, придурки? – Я все равно улыбнулся. Типичные Армен и Дэйв.

– Не, – сказал Армен, но Дэйв все испортил, в тот же момент захихикав.

– Грибы едим, – сказал он. В сезон дождей грибы вылезали всюду: и на холмах, и даже в трещинах на асфальте и тротуарах, появляясь быстрее, чем рабочие успевали их убирать, чтобы потом уничтожить (или, по слухам, высушить и продать нужным людям).

– Посреди недели?

– Ну да. До выпуска месяц. Че париться? Жеребец брошен.

– Жребий, – поправил я.

– Жребий, – сказал Армен. – Странное слово. – Они снова захихикали. Как всегда. Сейчас-то они были под грибами, но они с третьего класса себя так вели. Простые ребята, не самые умные, зато добрые – никому никогда не грубили, никогда не вставали в спорах на чью-то сторону, даже когда на нее вставали все остальные. Армен с Дэйвом были местной развеселой Швейцарией – никогда не воевали, просто стояли в уголке и смешили друг друга.

Вот честно – именно они сейчас мне и были нужны.

– А еще грибы есть?

В итоге всю ночь мы так и просидели, подъедая грибы каждый раз, когда нас начинало отпускать. Где-то в половине четвертого Армен предложил прогуляться к каньону Брайс, пилить до которого было долго, но Армен сказал, что восходы там просто волшебные, так что туда мы и пошли.

Оказалось, он ошибался. Волшебными там были закаты. Солнце поднялось из-за холма у нас за спиной, окрасив весь Бербанк – аэропорт, центр, парк – в розовый. Смущенный Армен попытался уговорить нас забраться выше, на холм, чтобы посмотреть восход с той стороны, но Дэйв заметил, что когда они ходили туда в прошлый раз, то наткнулись на высокие заборы стоящих там домов, а я добавил, что на холм нам бежать полчаса, а солнце поднимется минут через пять. Тогда Армен напомнил, что мы всю ночь жрали грибы, гуляли и очень устали, так что мы легли на траву и смотрели, как постепенно светлеет город.

Потом стало жарко, мы чуть-чуть подремали, но сначала вылезли комары, потом люди с собаками, так что пришлось тащиться вниз по холму.

Ребята проводили меня до Гленоукс, и мы разошлись. В школу я не собирался. Знал, что после событий последних дней меня не будут ругать, поэтому медленно поплелся домой. Свинцовые ноги не слушались, веки опускались. Пешеходы и велосипедисты обходили меня стороной – видок у меня, наверное, был так себе.

У дома я остановился, не решаясь открыть дверь. Что меня ждало? «Вспыльчивый» дедушка? Или он ушел планировать похороны Майка Кеннеди с друзьями? Или они поджидали меня в гостиной, чтобы устроить взбучку, на которую дедушке уже не хватало сил?

А, похер. Я так устал, что едва стоял на ногах. Если дедушка не остыл, можем еще поругаться. Уступлю ему. Почему нет? Сил не было, а до выпуска оставался месяц.

В доме стояла зловещая тишина. И почему я так подумал? Дома всегда было тихо, когда дедушка выходил или слушал подкасты, раскладывая пасьянсы на своем громадном планшете.

И все равно было в тишине что-то зловещее. Наверное, я тогда уже понял. Иначе почему не пошел спать? Я ведь безумно устал.

Но вот, не пошел.

– Дедушка? – окликнул я, переходя из комнаты в комнату. Его ключи лежали на кухне, обувь стояла у двери, поэтому я приблизился к его спальне, тихонько шепнул: – Дедушка? – как будто он спал.

Но я уже тогда знал, даже до того, как открыл дверь. Иначе зачем приподнял одеяло? Зачем коснулся ледяной кожи на шее? Зачем перевернул его обмякшее тело и приложил ухо ко рту, зная, что не услышу дыхания?

Позвонив в «Скорую», я сообщил, что дедушка умер во сне, а потом нашел на кухне самый большой стакан и налил себе холодного кофе. Сон надолго откладывался.

Я обожал здание мэрии Бербанка. Оно сочетало в себе все черты города, которые я любил: лаконичность дизайна с фресками и панно, чествующими солидарность рабочих. Но вместе с тем здание обладало театральностью стиля ар-деко, а из-за диснейлендовской принудительной перспективы фасад его казался в два раза выше, чем был. Над мэрией явно потрудился хороший архитектор, и плохо сняться на ее фоне практически невозможно. Неважно, кто выступал – мэр за трибуной или группа протестующих с плакатами, все равно ощущение было такое, словно смотришь кино.

Впервые я побывал там в девятом классе на уроке гражданского права. Нарядившись в костюмы для бар-мицвы и конфирмации, мы слушали заседание совета. Само заседание было скучным до усрачки, но здание мне запомнилось.

После этого я не был там несколько лет, но каждый раз испытывал прилив гражданской гордости, проходя мимо, так что экскурсия выполнила свою задачу. Уже потом, на первом году старшей школы, я начал общаться с ребятами, чьи родители состояли в Демократической партии социалистов Америки, и ходить с ними на ежегодные заседания Федеральной службы по трудоустройству и другие важные слушания. И я взглянул на это место свежим взглядом, заново оценив старую латунь и красивые деревянные панели в зале заседаний совета. Мне нравился даже вестибюль на первом этаже, куда отправляли людей, не поместившихся в основной зал.

Но когда я впервые вернулся туда после смерти дедушки, все изменилось. Я привык видеть на собраниях людей из его кружка республиканцев-националистов, требующих предоставить им гарантию занятости, и понимал, что меня обязательно сдадут. Но теперь дедушка умер, и я бы не удивился, подстереги они меня по дороге домой, чтобы облить кислотой или пустить пулю в голову.

Но я их не боялся. Мы пошли большой компанией – тридцать человек, все старшеклассники из Берроуз, – а на лестнице перед зданием встретились с еще несколькими группами. Так и болтали с ними, пока возрождатели Америки сверлили нас взглядами из-под козырьков красных потрепанных кепок. Выцветших, как старые боевые ленты.

Мэрия проводила заседания по трудоустройству раз в год, и каждый год на них приходила толпа престарелых белых мужиков, которые требовали от комитета Федеральной гарантии занятости финансирования организаций, посвященных роспуску этого самого комитета (как и любого комитета, связанного с «Новым Зеленым курсом»). Поначалу они просто издевались, но теперь треть выделяемых программой рабочих мест отходила им, что мешало городу финансировать действительно важные организации, включая (что иронично) сиделок, которые убирались у этих старперов дома, помогали им мыться и подстригали изгороди. Как-то дедушка даже спорил с друзьями, можно ли считать это социальным обеспечением, но потом кто-то из них заметил, что Айн Рэнд получала пособие по безработице, и на этом дискуссия завершилась.

Когда двери открылись, мы поднялись по лестнице отдельными группками, но многие стариканы воспользовались лифтом и вышли прямо к нам. В итоге к моменту прохождения металлоискателей, где и так всегда царила неразбериха, мы все слились в одну большую толпу. Старики, разумеется, начали толкаться первыми, потом кто-то из нас пихнул их в ответ, и не успели мы опомниться, как все начали кричать и ругаться. Затем кто-то из республиканцев назвал наших ребят «гастарбайтерами», и поднялся вой.

Я стоял в конце очереди за худым рыжим парнем с блокнотом, где он постоянно записывал что-то маленьким карандашиком. Когда крики перешли все возможные границы, он оторвался от своего занятия и посмотрел мне в глаза.

– Что там такое? – спросил он, вытянув шею. Он был невысоким, каким-то неловким и странным, а на груди его красовался огромный бейджик с ником @МАМКИНХОХОТАЧЧЧ, который я предпочел бы заметить до того, как поймал его взгляд.

– Политика, – пожав плечами, ответил я как можно громче. – Сегодня заседание по трудоустройству.

Он озадаченно уставился на меня, потом осознал сказанное и тоже пожал плечами.

– А, это меня не интересует. Я на открытый микрофон пришел. Ты тоже сюда выступать?

– Нет, – ответил я. – Я за политикой.

Фыркнув, он снова уткнулся в блокнотик.

Согласно уставу Бербанка, на каждом заседании обязательно отводилось время под публичные высказывания, где все желающие могли выступить с любыми комментариями на тему. Когда много лет назад их попытались засудить за сокрытие информации, они пообещали вести прямую трансляцию и выкладывать записи заседаний на «Ютьюб», пока тот еще существовал, а потом перешли на «Гостьюб» – дочку «Ютьюба», оставшуюся после его развала.

Никто не знает, кому из комиков первым пришла в голову мысль превратить публичные высказывания в площадку для стендапа, но ходили слухи, что добрую половину ныне известных комиков обнаружили как раз на этих трансляциях, после чего они и прославились в интернете.

В итоге все юмористы слетались на них, как мухи, а рассмешить членов городского совета и мэров – и уж тем более людей, которые пришли поговорить о разделе территории и финансировании школ, а в итоге слушали клоунов, скачущих перед подиумом, – было тяжелее, чем народ в баре, и потому любой смех был в тысячу раз ценнее.

За этим рыжий сюда и пришел, и именно поэтому на его груди красовался ник, написанный огромными печатными буквами. Я понятия не имел, насколько смешным будет его материал, но «МАМКИНХОХОТАЧЧЧ» с тремя «ч» не предвещало ничего хорошего.

Ругань впереди стихла, и мимо меня пронеслись сначала республиканцы, которых явно выгнали за плохое поведение, а затем несколько ребят из нашей компании – в лицо я их знал, но не был знаком лично. Они учились в старшей школе Бербанка, и я сталкивался с ними на спортивных соревнованиях и разных тусах.

– Все нормально? – окликнул я молодую латиноамериканку, на лице которой застыло выражение мрачной ярости.

– Что? – Она обернулась и, похоже, узнала меня. – А. Да. Наверное. Эти придурки, – она кивнула в сторону удаляющихся стариканов, – начали пихаться, вот я и усадила одного на жопу. – Она неожиданно ухмыльнулась, продемонстрировав аккуратные, мелкие, очень белые зубы. – Видимо, не зря ходила на джиу-джитсу.

Я «дал ей пять», а она похлопала меня по плечу и ушла чуть более оживленной, чем раньше. Меня это порадовало. Я бы расстроился, если бы меня выгнали еще до начала заседания. Зато благодаря ей не выгонят остальных.

Рыжий парень чуть отодвинулся. Видимо, до него начало доходить, что отнюдь не политика сегодня заставит скучать.

Когда места в зале закончились и народ начал выстраиваться вдоль стен, охранники закрыли двери и погнали оставшуюся толпу в вестибюль, откуда тоже можно было посмотреть заседание.

Представители города уже собрались: члены совета, мэр, ее заместитель, городской прокурор и секретарь сидели на своих местах. На больших экранах отображалась трансляция с камер в зале и в постепенно заполняющемся вестибюле. В таком формате сложно было оценить, сколько собралось республиканцев, а сколько нормальных ребят, но мы, кажется, все же выигрывали.

– А правду говорили насчет демографического замещения, – сказала сидящая рядом со мной девушка. Я ее знал, но имя вспомнил не сразу. Милена. Тоже из школы Берроуз, но на пару лет старше. После выпуска она работала по программе трудоустройства – ремонтировала дома пожилым людям, помогала в приютах во время наводнений, из-за которых несколько улиц лишились домов.

– В смысле?

– Сам посуди: они стареют и умирают, а новых нациков уже не делают – ну, как минимум недостаточно быстро. Зато ребят вроде тебя прибавляется из года в год. Демография определяет будущее. – Она улыбнулась, пожав плечами. – Может, если подождем пару лет, они сами друг друга перебьют. Больно они это любят.

Видимо, я поморщился, не сдержавшись.

– Прости, неправильно выразилась. Это все ужасно, конечно, но…

– Ничего, – сказал я. – Просто я знал убитого.

– Ой, блин. Слушай, прости…

– Не, не, ничего, правда. Перед этим он сам пытался меня убить.

– Погодь… – До нее наконец дошло. – Ох, черт. Прости. Я не поняла сразу. Это такая жесть, слов нет. Ты как, нормально? Ну, морально?

Я снова поморщился.

– Типа того. Вроде. Долго объяснять.

Она кивнула на членов совета, обсуждающих что-то с прокурором и секретарем.

– Время есть. Расскажи, если хочешь. А не хочешь – не надо.

Мы не общались с ней даже в школе, что уж говорить про последние годы, но она всегда мне импонировала, да и после выпуска мне было довольно одиноко.

– Ну, что тут сказать. Просто… – Я втянул носом воздух. – Дедушка умер примерно в то же время. У меня, кроме него, никого не было, и я его не сильно-то и любил, но теперь остался совсем один в его доме. Не знаю, что теперь делать. Я думал год поработать на «Новый Зеленый курс», но сначала надо разобраться с домом, а там так много дел, что я вообще не представляю, с чего начать.

– Ох, блин. Тяжко. Денег хоть хватает?

Я пожал плечами.

– Да вроде. Похороны я оплатил со счета дедушки, а так пока подрабатываю в пользу «Нового Зеленого курса», чтобы на еду хватало. Но это временное решение. Я просто никак не могу взяться за дело, в итоге и дом простаивает, и не поехал никуда, и в универ документы не подал.

– Сходи к психологу. Тебе непросто пришлось.

– Я общался с ними онлайн, вроде как помогало. Может, стоит еще сходить.

– Думаю, стоит. – Она схватила меня за плечо и дружески встряхнула. – Может, просто нужно взглянуть на ситуацию с другой стороны? Смотри, я вот до сих пор живу с родителями, и я их люблю, конечно, но на стены лезу. А насчет «Нового Зеленого курса» – понимаю, работа тяжелая и неблагодарная, но не забывай, что ты меняешь мир к лучшему. Собственными руками спасаешь наш город, нашу цивилизацию, наш вид!

– Да ты вылитая Хартунян, – рассмеялся я, и она рассмеялась в ответ. Хартунян вела у нас НЗК, и ее уроки часто сводились к проповедям. Иногда их было слышно в соседних кабинетах. В началке и средней школе дедушка запрещал мне туда ходить, ссылаясь на закон о свободе убеждений, но в старших классах я уже сам все решал, и уроки Хартунян нравились мне безумно.

Милена, видимо, это мнение разделяла, потому что тут же напустила на себя вид нашей учительницы:

– Вы – первое поколение за последние сто лет, которое не боится будущего. Вы хоть представляете, насколько это чудесно?

Я рассмеялся. Типичная Хартунян с ее цитатами, и Милена пародировала ее просто отменно.

– Скучаю по ней. Обожал ее уроки.

Милена покачала головой.

– Да вон же она, – сказала она, и я действительно разглядел учительницу, которая сидела через несколько рядов от нас. – Мисс Харт! – позвала Милена, и та, обернувшись, узнала нас, просияла и рассыпалась в поцелуйчиках.

– Так непривычно видеть учителей вне школы, – сказал я.

– Привыкай, раз остаешься в Бербанке. Мир тесен.

На этой ноте мэр начала заседание, и разговоры сошли на нет.

Сто. Лет.

Столько шло заседание.

Сначала разобрались с обычными городскими делами: историческое общество Бербанка (исключительно белое) требовало запретить многодетным семьям (исключительно темнокожим) достраивать дома, чтобы с удобством там разместиться; обсудили давний план по сокращению углеродного следа аэропорта и перепрофилированию земли; обсудили другой план, на этот раз по внедрению в Бербанке новых калифорнийских правил закупок – а затем перешли к публичным выступлениям, где сначала на сцене пять минут позорился МАМКИНХОХОТАЧЧЧ, а за ним еще два отвратительных комика, среди которых был МАМИНХОХОТАЧЧЧЧ, окончательно запутавший толпу похожим ником и искренней ненавистью к рыжему коллеге.

Потом выступать вызвали нас – сначала тех, кто записался заранее, а затем, когда заседание перешло к вопросам трудоустройства, всех остальных.

Поскольку к микрофону допускали в порядке живой очереди, а на входе сторонники Великой Америки и сторонники НЗК перемешались, наша сторона организовала групповой чат, чтобы в режиме реального времени редактировать тезисы выступающих. Я собирался рассказать, что вырос в Бербанке, но не надеялся найти здесь хорошую работу и собирался ехать в Сан-Хуан-Капистрано, но выступавший до меня старикан из возрождателей долго распинался, какие они хорошие и как помогают городу, поэтому вместо этого я вышел и перечислил весь собранный народом список фигни, которой на самом деле наши оппоненты страдали (например, под видом «горячих обедов для пенсионеров» они просто напивались по субботам всей братией).

Впрочем, я был не против высказать общее мнение вместо своей истории. Пятью минутами разноса я заработал аплодисменты и парочку мрачных взглядов со стороны стариков, среди которых были и друзья дедушки.

С колотящимся сердцем я вернулся на место. Милена, сжав мою руку, поздравила меня с выступлением, и я тихо ее поблагодарил. Через час настала ее очередь, и она рассказала обо всей проделанной ею работе, о том, как много пользы она принесла обществу, и о том, как сильно им не хватало людей. Ее сменили другие ораторы, потом следующие. Оставшиеся в вестибюле выступали по видеосвязи, и в итоге закончили мы почти в три часа ночи.

После этого мэр объявила голосование. Все предложения по распределению рабочих мест, внесенные за последние три месяца, объединили в две большие группы: пакет НЗК и пакет республиканцев, и обе стороны претендовали на сто процентов рабочих мест. Это был прецедент – до этого никто так не делал, и раз одна сторона попыталась, вторая последовала за ней. И вот наступил решающий день. Победитель получал все, проигравший оставался ни с чем. Если выиграем мы, республиканцы останутся без пригретых местечек, отобранных у НЗК, и долго так не протянут.

В зале воцарилась тишина. Сначала голосовали за предложение республиканцев, требовавших отдать им все рабочие места до единого. Я знал, что они проиграют, еще до голосования. Без вариантов. Иначе город подняли бы на смех. Старики совсем с ума посходили.

Разумеется, совет проголосовал против – четыре к одному, потому что Клейборн трусливо воздержался. Старики стенали и ругались. Из вестибюля по видео донеслись крики. Мэр призвала к тишине, а полицейские пошли тихо беседовать с парой самых громких.

После этого на голосование вынесли наше предложение, и неожиданно с ледяной уверенностью я осознал, что мы тоже проиграем. За все время, что мы планировали и продвигали нашу кампанию, ни разу я не думал о том, что проиграть могут все.

Но если Клейборн снова воздержится, то все решится печально: двое проголосуют «за», двое «против», зайдут в тупик, и вопрос отложат на пару месяцев. Скажут, что дадут сторонам «прийти к компромиссу», и тогда республиканцы, испугавшись проиграть, предложат отдать часть мест им, а часть нам. И так и поступят. Ну конечно. Тогда недовольны будут все, и советники с мэром не загубят себе карьеру.

Твою мать.

Ладони вспотели. Подмышки тоже. В зале было душно и жарко. Старики яростно перешептывались, косясь в нашу сторону. Среди них были друзья дедушки. Они знали, где я живу.

Твою мать.

Зачитав предложение для протокола, мэр объявила голосование. Два члена «против». Кто «за»?

Две руки.

Сердце колотилось в ушах. Я уже готов был расстроенно застонать, но тут… Клейборн поднял руку.

Хаос.

Судя по крикам восторга и ярости, не один я опасался патовой ситуации. Но Клейборн усмехался себе под нос, опустив руку. Быстро попрощавшись, советники выскользнули из зала в сопровождении полиции. Милена обняла меня, потом обнял кто-то другой, а потом я сам обнял кого-то (как оказалось, мисс Харт!), потом еще и еще. Безумный усталый смех разносился по залу, люди прыгали и улюлюкали, а полицейские трясли народ и выпроваживали на улицу. В вестибюле мы слились с теми, кто наблюдал за трансляцией, и вместе нас стало так много, что я даже не видел дверей, ведущих на улицу, а потому до последнего момента не замечал, как сильно там поливает. Ручьи хлестали по водостоку и омывали тротуар, и я попытался остановиться, вернуться в сухой вестибюль, но толпа вытолкнула меня под ливень. Я моментально вымок. Полицейская в дождевике схватила меня и потянула в сторону, чтобы пропустить напирающих сзади. Второй полицейский помогал у второй двери, чтобы республиканцы не пересекались с нами (хотя я впервые позавидовал их козырькам).

Через несколько минут две группы забили лестницу, тротуар и парковку. За хлещущим ливнем разглядеть что-либо было сложно, но когда я обернулся на стариков, то заметил парочку дедушкиных приятелей, которые буквально пожирали меня глазами, да с такой ярой ненавистью, что я оступился.

Меня поймала Милена; подобралась ко мне сзади в толпе.

– Все нормально? – заорала она, перекрикивая дождь и голоса.

– Да, – ответил я. – Просто те мужики – друзья моего дедушки. Они в бешенстве и знают, где я живу.

– Блин, – сказала Милена. – А где ты живешь?

– Фэйрвью, рядом с Вердуго.

– О, близко. Пойдем, найдем ребят, чтоб проводили тебя домой.

Так я обзавелся личным почетным караулом.

Поначалу старики шли за нами, но отстали, когда мы перешли шоссе и выбрались из центра города. Моих сопровождающих тоже становилось меньше квартал за кварталом, и вскоре мы с Миленой одни пробирались сквозь ливень.

– Спасибо, – сказал я, перекрикивая дождь, когда мы остановились на переходе на Олив-авеню.

– Да не за что. Я недалеко здесь живу, на Голливуд-уэй. Все равно пришлось бы идти в эту сторону.

Милена оказалась хорошей девушкой. На Фэйрвью она свернула вместе со мной. Время клонилось к четырем, и у дома я пригласил ее заглянуть в гости. На секунду подумал, что мы можем оказаться в одной постели – идея одновременно потрясная и ужасная, учитывая безумную ночку. Да и Милена была жутко красивой, пусть и не совсем в моем вкусе.

Но.

– Я всего на минутку, ладно? Обсохнуть и до туалета дойти. – А потом, на пороге: – На всякий случай: я ни на что такое не намекаю. Просто устала.

Поэтому я ответил:

– Да, конечно, я все понимаю. Слушай, может, на ночь останешься? Дедушкина спальня пустует, белье я там поменял, матрас перевернул после его смерти… – Я услышал, что говорю, и прервался. – Ну, или можешь лечь на диване.

– Да, на диван соглашусь, – рассмеялась она. – Спасибо, Брукс.

Там она и легла, переодевшись в старую дедушкину пижаму, и мы проспали до полудня, а потом вместе приготовили славный завтрак и выпили кофе.

– Слушай, Милена…

Она отвлеклась от телефона и взяла чашку с кофе.

– А?

– Ты не подумай, я ничего такого не предлагаю, но переночевать с кем-то было приятно. Серьезно. Одному тут было тяжело. Наверное, в основном из-за смерти дедушки, но благодаря тебе я понял, что во многом мне было просто одиноко. Спасибо, что осталась. Знаю, ты живешь с родителями, но если вдруг понадобится где-то переночевать – диван всегда свободен. И я правда так думаю, без всякого умысла. Честно.

– Я тебе верю, – сказала она и отставила чашку в сторону.

Полчаса спустя мы решили, что будем жить вместе.

От дедушкиной комнаты она категорически отказалась – понимаю, было бы неловко спать там, где только что умер старик, даже (особенно?) если он был не самым приятным человеком.

Поэтому она переехала в кладовку. Раньше, когда дедушка занимался консалтингом, она была его кабинетом, но сейчас была сверху донизу забита всяким хламом, часть из которого мы вытащили на тротуар, чтобы его разобрали соседи, а часть вывезли на свалку.

С переездом Милене помогал Вилмар, ее давний друг. Время у него как раз было – ураганы, бушующие последнюю неделю, вывели из строя все солнечные батареи в долине, поэтому его завод закрыли до момента, когда снова появится солнце, и сеть будет потреблять меньше электричества, чем вырабатывает. Завод Вилмара занимался производством экологически чистых бетонных плит, которые использовались для строительства новых городов в глубине страны и на возвышенностях – замены прибрежных, которые рано или поздно уйдут под воду. При этом завод не оставлял углеродный след: работал только на бесплатной энергии, и тогда Вилмар пахал как проклятый, а в остальное время отдыхал, развлекался и учился.

В свое время Вилмар окончил старшую школу Бербанка, поэтому мы не были близко знакомы, но он был дружелюбным, трудолюбивым и веселым, поэтому мы позвали его жить с нами. А то он устал намекать, как Милене повезло съехать от предков и как ему не нравится жить с родителями.

Ипотеку выплатил еще отец дедушки, так что дом был практически бесплатным, если не считать налогов, коммуналки и ремонта раз в пару десятков лет. Мы договорились платить поровну и откладывать по десять процентов на всякие непредвиденные расходы, что было значительно дешевле любых других вариантов, если не считать стопроцентных субсидий для иммигрантов.

Одна проблема: Вилмар тоже не захотел спать там, где только что кто-то умер, и в итоге к дедушке отправили меня. Освободив комнату, где некогда вырос мой отец, я перебрался в спальню, где ночевали еще родители дедушки, когда в сорок девятом году строили дом на сбережения из «Локхида».

Ну и ладно. И ничего. Жизнь идет по кругу, это нормально. Конечно, было немного неуютно, зато мне наконец-то пришлось заняться разбором дедушкиного хлама. Многие вещи можно было сдать в комиссионку, многие – в антикварные магазины на Магнолия-авеню, а все остальное я бы отдал его друзьям, если бы они выразили желание. Среди хлама нашлись семейные фотоальбомы, и я просидел несколько часов, разглядывая папу в детстве, в моем возрасте, в молодости, видя в нем себя; потом нашел фотографии молодого дедушки – и, признаю, я был похож и на него тоже. Заодно узнал, каким дом был раньше. Судя по выцветшим фотографиям, под паласом в спальне дедушки скрывался дубовый паркет, поэтому, разобравшись с остальными вещами, я поднял древний свалявшийся синий ковер, решив, что в худшем случае покрою прогнивший дуб лаком, зато не буду жить с отвратительным вонючим паласом.

Так я и нашел дедов тайник.

Стоило бы сразу насторожиться: ковер был даже не прибит, просто положен, и пол под ним оказался в нормальном состоянии. Но люк я заметил только потом, когда свернул палас рулоном и оставил на тротуаре, чтобы его забрали городские рабочие.

Ощупав люк по краю, я нашел неприбитую половицу, а под ней – тяжелую нейлоновую ручку. Я потянул за нее, и люк приподнялся, явив дедушкин секрет.

Он углубился в фундамент примерно на метр и выдолбил в бетоне небольшой тайник, в котором обнаружились: три винтовки AR-15; сорок коробок патронов; мешок просроченных антибиотиков; набор для выживания в дикой природе – с таким же он отправлял меня ночевать в лагерь, только топорик конфисковал мой вожатый; топографические карты Лос-Анджелеса и его округов; и завернутая в клеенку деревянная коробка для покерных фишек, только набитая тяжелыми, тускло поблескивающими крюгеррандами, датированными в основном первым и вторым десятилетиями этого века.

Дедушка был не простым чудаком, он был выживальщиком, и я нашел его схрон.

Как я поступил с этим добром? Вернул на место и передвинул дедушкину (мою!) кровать так, чтобы спрятать люк, потому что, пока я копался в его вещах, ковер успели забрать с обочины и увезти.

Что я сделал потом? Попытался забыть о том, что увидел.

Сами посудите: мне и так было непросто. Золото, оружие и патроны пролежали под домом бог знает сколько и могли полежать еще. У меня была своя жизнь, а я и без того потратил немало времени на то, чтобы разгрести последствия дедушкиной смерти.

Уснуть долго не получалось, так что я съел пару жевательных мишек с ТГК и отрубился до семи утра, когда прозвенел будильник. На кухне обнаружилась Милена: ела тамале и пила кофе. Она сварила достаточно, поэтому я попробовал, и оказалось, что ее кофе куда вкуснее той горькой жижи, которую пил дедушка, так что я налил себе чашку, а свой кувшин из холодильника оставил на потом.

– Чего ты так рано встал? – спросила она, когда я долил себе остатки кофе.

– Да вот, думаю работу найти, – сказал я. – Деньги пока есть, конечно, и на коммуналку хватает, но мне надоело рыться в хламе. Хочется в люди выбраться, что ли.

– Да, понимаю. Я даже предложить хотела, но потом решила не лезть.– Мы пока только привыкали друг к другу, но жить с ними было приятно – всегда можно было поиграть с кем-то в «Боггл»[1] по вечерам или выпить в приятной компании.

– Я прошлым летом подрабатывал по гарантии трудоустройства. Просто заходил на сайт и выбирал место, где требовались люди. Сегодня тоже планировал так сделать. Я пока не знаю, чем хотел бы заняться, вот и думал подыскать, что по душе придется.

– Это мысль, – сказала она. – Я сама так пришла к работе с солнечными панелями. Попробуй всякое разное, освойся. У меня на сегодня такие же планы. – Милена махнула перевязанной рукой: накануне она порезалась о кровлю, и пришлось наложить швы. – Доктор запретил ползать по крыше, пока их не снимут.

– Хм. Не хочешь пойти вместе?

– Давай, вместе веселее. Работа для двоих всегда найдется.

Так мы и пришли на Эвон-стрит помогать Викраму Сэму по дому. Он был из тех жителей Бербанка, с которыми я здоровался на улице, хотя не был знаком лично.

– Заходите, – сказал он, отъезжая на коляске в сторону, чтобы нас пропустить. – Рад вас видеть.

Он был моложавым мужчиной лет сорока, с черными волнистыми волосами и доброй улыбкой. Дом у него был самым типичным: с тремя спальнями и двумя ванными, оборудованными поручнями и прочими приспособлениями, помогающими вести самостоятельный образ жизни. Он предложил нам освежиться и налил ледяной воды из красивого фаянсового кувшина, в котором плавала веточка мяты.

– С моего огорода, – сказал он, указывая на закрытую сеткой дверь, за которой виднелись ряды аккуратных ящиков с овощами. – Ящики – это чтобы не сажать овощи прямо в землю, после «Локхида» она слишком загрязнена, да и мне так удобнее до них добираться.

– Круто, – сказала Милена. – Ну так что, мистер Сэм…

– Викрам, – сказал он. – Пожалуйста.

– Чем можем помочь, Викрам?

По правде говоря, задачи оказались довольно простыми: немного прибраться, перестелить постель, закрутить разболтавшуюся петлю. Викрам угостил нас обедом – разогрел невероятно вкусное вегетарианское карри со шпинатом и сыром («У папы был индийский ресторанчик, но я научился готовить только это») – и в целом составил компанию, пока мы работали.

После этого он налил нам домашнего лимонада с бузинным сиропом из собственного сада. Лимонад был потрясным: ледяным, освежающим, вкусным. Мы пили уже второй стакан, и тут он вдруг щелкнул пальцами.

– Понял, – сказал он. Я вздрогнул от неожиданности, и он виновато улыбнулся. – Ты случаем не сын Джина Палаццо?

– Э, ну да, – ответил я.

– Обалдеть. Сын Джина. Черт, а я весь день думал, откуда я тебя знаю. Мы с Джином дружили. Познакомились в средней школе, потом вместе учились в старшей. Постоянно влипали в неприятности. – Он ухмыльнулся, вспоминая, а потом улыбка угасла. – Меня так потрясла его смерть. Тогда много людей умерло, конечно, но в основном старики. А он был таким молодым. Никто и не знал, пока все не успокоилось. Кажется, я был на онлайн-поминках твоих родителей, но, если честно, мы тогда только и делали, что ходили на поминки, так что могу с кем-то путать. Но Джин, блин, он был таким славным парнем, а ты с ним одно лицо. Не понимаю, как сразу тебя не узнал.

– Столько лет прошло, – сказал я. У папы в городе были друзья, но я знал немногих. Дедушка их недолюбливал: винил за то, что папа решил уехать к маме в Канаду и присоединиться к «Канадскому чуду».

Он вздрогнул.

– Ё-мое, я только вспомнил. У тебя же дедушка умер, да?

– Ага, – сказал я.

Он встряхнулся.

– Прости, не надо было так резко. Я очень тебе соболезную, просто… – Он перевел взгляд на Милену. – Соболезную, в общем.

– Да ничего, – сказал я. – Если честно, мы с ним не то чтобы ладили.

Он рассмеялся.

– Ты прямо как папа. Он тоже постоянно воевал с твоим дедушкой. Тот пару раз его поколотил, но потом твой папа его перерос…

– Со мной было так же, – сказал я, и Милена пристально на меня посмотрела. – Только я еще соцработников вызвал.

– М-да, – сказал он. – Паршиво. Сочувствую. А ты помнишь родителей? Я, если честно, постоянно о твоем отце вспоминаю.

Вопрос был странным: меня уже много лет об этом не спрашивали. Складывалось впечатление, что Викрам записал себя из «мужика, которому я пришел помогать» в «старого друга семьи», едва меня вспомнил. Вел себя как минимум соответствующе.

– Если честно, не очень. Мне было восемь, я три месяца прожил в детском доме, пока не сняли режим чрезвычайной ситуации, а потом переехал сюда. В голове все смешалось. Что-то я хорошо помню, что-то отрывками, и иногда сложно понять, что я запомнил, а что мне рассказывали, и за годы это превратилось в воспоминания. – Я пожал плечами. Друзья иногда спрашивали меня о родителях, но так я практически о них не рассказывал. Все разговоры с дедушкой сводились к ссоре, а остальные обязательно спрашивали о вещах, которых я не помнил, и от одной этой мысли становилось грустно.

– Прости, – сказал Викрам. Не знаю, за что он извинялся.

– Ничего страшного, – сказал я, чтобы не грубить давнему другу папы.

В его взгляде появилась задумчивая отстраненность.

– Можно тебе кое-что рассказать? Кое-что личное, насчет твоего отца?

– Конечно, – сказал я.

– Мне выйти? – спросила Милена, одновременно шутливо и нет.

– Да нет, – ответил я.

Его взгляд был устремлен в пустоту.

– Мы с Джином постоянно прогуливали уроки. Курили травку, лазили на холмы, катались на великах. Твой дедушка держал его на коротком поводке, не давал денег, а стоило Джину найти подработку – тряс с него процент на продукты и коммуналку, и деньги быстро заканчивались. В итоге он начал шарить по отцовским заначкам – тот прятал наличку по всему дому. Считай, такая дурацкая игра.

– Дедушка и при мне наличку прятал, – сказал я. – До сих пор нахожу деньги в книгах и за холодильником.

– Да, помню! – рассмеялся Викрам. – В книгах Хайнлайна смотрел? Там постоянно двадцатку можно было надыбать. Твой папа думал, что он так мотивирует его читать.

Значит, в книги Хайнлайна стоило заглянуть. Я не приближался к ним со средней школы: тогда дедушка заставил меня прочитать «Не убоюсь я зла», потому что я заикнулся о том, что мы проходили на уроке биологии.

– В общем, – сказал он, – как-то раз я был на мели, твой папа тоже, а мы уж больно хотели накупить пиццы в «Монте-Карло» и поехать на великах на холмы, накуриться да на закат посмотреть. Твой дедушка был на работе, так что мы перевернули дом вверх дном.

Мне не нравилось, куда это шло.

– Когда мы все перерыли, Джин сказал: «Так, теперь в спальню», хотя это было единственное место, куда мы никогда не совались, но у него была цель, и в какой-то момент он поднял ковер…

Сука.

– …и там был люк, прямо как в кино, мы его открыли, а там…

Сука-сука-сука.

– …целый склад: винтовки, патроны, медикаменты, а главное – золото! Твой папа жутко испугался, и мы так и не добрались до холмов.

– Серьезно? – спросила Милена. – Золото и оружие?

– Клянусь.

– И как, вы за ним потом возвращались? – рассмеялась она. – На золотишко-то можно купить тонну травы, хотя народ в аптеке, наверное, обалдел бы.

– В какой аптеке? Дорогая моя, это был две тысячи первый год. Трава была запрещена законом. И нет, насколько знаю, Джин все так и оставил. Через неделю со мной случилось вот это, – он хлопнул себя по ногам, – и у нас появились новые темы для разговоров. – Он посмотрел на меня. – Слушай, я все это к тому, что ты теперь сам за себя отвечаешь, и ты, уж прости, совсем еще зеленый, и, раз уж твой дедушка был с прибабахом и хранил под полом целое состояние, пусть оно достанется тебе, уж всяко пригодится. Не подумай, что я в тебя не верю, просто хочу помочь.

– Да нет, что вы, – сказал я тем же тоном, которым успокаивал дедушку. – Спасибо.

Вскоре после этого мы попрощались и какое-то время шли молча, прячась от дождя под зонтами и шлепая кроссовками по воде, стекающей вдоль тротуара.

Мы перешли Магнолию, по которой мчались машины, отправляя потоки воды в сточные канавы, и только на углу Калифорнии Милена наконец-то подала голос.

– Это было внезапно.

– Ага.

– Дедушка у тебя, конечно, интересный персонаж.

– Это мягко сказано, – фыркнул я.

– Слушай, – сказала она. – Не мое дело, конечно, но я не очень хочу жить в доме с кучей огнестрела в подполье.

Я напрягся и чуть не послал ее за то, что она раскомандовалась, хотя живет в моем доме, но в итоге сдержался.

– Да уж.

– Конечно, Вик с твоим папой давно не подростки, и все могло измениться. Может, и нет уже никакого оружия. – Остановившись, она повернулась ко мне. – Знаешь, вот меня это все очень пугает, но если уж начистоту, то я в полном восторге. Я живу в доме с тайным схроном. Это же крутота!

Я рассмеялся. С того момента, как я понял, о чем хотел рассказать Викрам, я все думал: почему я сразу ничего не сделал со схроном, который нашел? И вот ответ. Иметь под полом тайный склад было, как выразилась Милена, уж больно круто.

– Да, еще какая. – Перепрыгнув через огромную лужу, я снял ее на телефон и отправил фотографию в службу по борьбе с наводнениями. – Давай сегодня откроем и посмотрим, что там. И Вилмара позовем.

И хотя поначалу я притворялся, будто удивляюсь каждой находке, восторг Милены оказался заразительным, и к тому времени, как все реликвии прошлого оказались на полу, во мне разгорелся немалый энтузиазм.

Аккуратно все разложив и выровняв, Милена достала телефон.

– Только не фоткай! – сказал я поспешно и слишком громко.

Она опустила руку.

– А. Извини. Не подумала, что стоит спросить.

– Да просто… – Как бы так выразиться? – Куда круче, когда тайный тайник все-таки остается тайным.

– Это правда, – согласилась она. – Хотя какой же он теперь тайный, если я о нем знаю? «Двое могут сохранить тайну… если один из них мертв».

– Жуть какая, – сказал я. – И вообще, цитировать «Пиратов Карибского моря» в двух шагах от диснеевской студии? Не перебор ли?

– Там было «мертвецы не рассказывают сказки», а я цитирую Бенджамина Франклина, невежда. Боже, как тебе аттестат только выдали.

Ее шутка помогла разрядить неловкую атмосферу, и вот мы уже были друзьями, разглядывающими причудливое наследие моего эксцентричного ворчливого деда.

– Огнестрел, кажется, настоящий, – заметил я, отсмеявшись.

– О да.

– Явно без лицензии.

– О да.

– В полицию позвонить, что ли?

– О да.

– Блин.

– О да, – улыбнулась Милена.

В этот момент внизу открылась дверь и раздался голос Вилмара, так что мы бросились предупреждать, что именно ждет его у дедушки в комнате. Присоединившись к нам, он уставился на заначку и долго смотрел.

– Мать-перемать. Твой дедушка был террористом?

– Скорее, хотел им стать, – ответил я. – Наверное. Надеюсь. Но в полицию позвоню.

– Может, сначала золото перепрячешь, чтобы его не забрали? – предложил он. Я тоже не доверял полиции, но Вилмар вырос в армянской семье: его воспитывали на историях о турецком геноциде, и в каждом вооруженном служителе закона он видел потенциального массового убийцу.

– Ну вот, я теперь волнуюсь. Лучше сложу все обратно и почитаю что-нибудь на эту тему.

– Это правильно, – сказала Милена.

– Не забудь про анонимайзер, – добавил Вилмар.

На следующий день я решил не искать подработку. Подумал, что наверстаю упущенное, когда разберусь с золотом. Цены на него постоянно скакали, в основном из-за бешеных криптовалютчиков и плавающей в нейтральных водах Флотилии, но монет было довольно много, и они явно чего-то да стоили.

Сначала меня разбудила Милена, собирающаяся на работу. Следом за ней ушел Вилмар – его девушка только вернулась со смены на заводе в Сакраменто, и они старались почаще видеться, – и я остался дома один. Поднявшись в туалет, понял, что уже одиннадцать, я голодный, а день наполовину упущен, поэтому позавтракал, выпил кофе, посидел немного в аналогах «Твиттера», которыми пользовались друзья, а потом отправился на поиски полноценного монитора с клавиатурой, чтобы заняться делом.

Я как раз гуглил, какие анонимайзеры все еще безопасны, когда в дверь позвонили. Камера видеонаблюдения продемонстрировала знакомые лица: пришли краснощекие старики, которых я видел то играющими в покер у деда на кухне, то раздающими листовки на пятничной ярмарке, где они щеголяли выцветшими кепками с любимым призывом вернуть Америке былое величие. Впрочем, их имен я так и не вспомнил.

В дверь вновь позвонили. Старики, переглянувшись, уставились в камеру. Один из них помахал ей рукой.

Я открыл дверь.

– Здрасьте, – сказал я.

– Привет, Брукс, – сказал худощавый мужчина с загорелым лицом, испещренным морщинами. Из них двоих он запомнился мне как самый добрый, но память всегда могла подводить. Он протянул руку.

– И вам того же. – Я пожал ее. Дедушкино поколение уважало рукопожатия. Он долго сжимал мою руку, и я представил, как микробы перепрыгивают из складок его ладони и находят новый дом на моей.

– Я Кеннет, – представился он. – Кен. Друг твоего дедушки.

– Знаю, – сказал я. – Помню.

– Соболезнуем, – сказал второй мужчина. Он был покрупнее – явно любил заглянуть в качалку, когда был помоложе. Его лысая голова блестела от пота. Сезон дождей кончился, оставив после себя адскую влажность. Я уже задыхался от жары.

– Заходите, – сказал я.

Они оставили галоши и зонтики у двери и прошли в прохладу дома, исходя паром.

– Соболезнуем насчет дедушки, – повторил лысый мужчина, протягивая руку. Я пожал ее. Ладонь была насквозь мокрая. Какая же гадость.

– Спасибо, – ответил я. – Проходите, сделаю вам кофе.

Они знали, где находится кухня, но все равно последовали за мной.

Я налил кофе – заметив, как они ухмыльнулись при виде кофемашины, будто обязательно было варить его вручную, – и мы сели за стол. Лысый мужчина представился (его звали Деррик), и они перешли к делу.

– Слышал насчет программы застройки? – спросил Кеннет.

Я не просто слышал – я лично писал в совет письма в ее поддержку. Что угодно, лишь бы уплотнить застройку Бербанка. Как только народа станет побольше, автобусы заменят скоростными трамваями. Дедушкины друзья, разумеется, не обрадуются – их нововведения бесили.

– Да? – полувопросительно откликнулся я, чтобы не раскрывать карты сразу.

– Проблема в том, – сказал Деррик, – что наш район попадает под реконструкцию. И не просто район, а конкретно эта улица. Снесут все дома, все до единого, и твой тоже, а потом построят многоэтажки. Парковки тоже не будет – вместо этого оставят только общественный транспорт.

Инстинкт самосохранения подсказывал, что открыто лучше не радоваться.

– Старых хозяев давно уже нет, – продолжил Кеннет. – Во всем районе остались одни только мажоры да хипстеры, а им плевать на город, его историю.

Все это я слышал неоднократно. Друзья дедушки представляли собой воинствующую часть исторического общества Бербанка, и их послушать – так Бербанк был знаменит сражениями времен революции, а не съемками «Отец знает лучше».

– Суть в том, – снова вступил Деррик, – что если хоть один домовладелец откажется продавать землю, мы сделаем из него мученика, у которого отбирают семейный дом, чтобы построить бесполезный для Бербанка район. Мы их раздавим. А ты сохранишь дом детства и родную улицу.

Я с восьми лет слушал бредни этих безмозглых ископаемых, для которых любая попытка спасти планету и человечество превращалась в тайный заговор, нацеленный на то, чтобы вылепить из них геев и отправить доживать век в трущобах. Поразительно, что я сам не начал так думать – с другой стороны, не представляю, каким нужно быть идиотом, чтобы во все это верить.

Я надеялся, что после смерти дедушки мне больше не придется тратить нервы на этот бред. Но пока я жил здесь, его друзья в любой момент могли меня отыскать. И это наталкивало на определенные мысли.

– Получается, если я промолчу, дома снесут, а на их месте построят многоэтажки? И тогда не будет больше старого города, в котором жил дедушка?

– Именно, – сказал Деррик. Кеннет посмотрел на меня с тревогой, словно уже догадался, что сейчас будет.

– Понятно, – сказал я. – Вы меня убедили. Спасибо, что зашли.

Опешив, они смотрели, как я забираю их чашки, выливаю остатки кофе в раковину и направляюсь к двери. Но сидеть не остались: пошли за мной, натянули калоши и вышли на крыльцо за зонтиками, когда я открыл им дверь.

– Хорошо, что ты решил нам помочь, сынок, – сказал Кеннет. – Дедушка бы тобой гордился. – Но он смотрел на меня с прищуром. Знал. Догадался еще до того, как я открыл рот.

– Не стану я вам помогать. Я найду человека, ответственного за план, и выражу свою полную поддержку. Скажу, что буду рад пожертвовать семейным домом ради блага Бербанка. Понимаю, вы это не одобрите, но, серьезно, спасибо, что сказали. Я все думал, что делать с домом, когда уеду учиться. Сдавать я его не хочу, так что это просто идеальный вариант. Серьезно, большое спасибо.

– Брукс… – успел сказать Кеннет, но я решительно и бесшумно закрыл дверь у них перед носом.

На душе полегчало.

На самом деле лучше идеи у меня не появлялось давно. Благодаря деньгам, вырученным с продажи дома, я смог бы какое-то время не беспокоиться о работе, а дедушкины друзья наконец обо мне бы забыли. И мне не пришлось бы волноваться из-за сраного огнестрела под половицами.

Вернувшись в дедушкину-тире-свою спальню, я сдвинул кровать и поднял крышку люка. Трогать винтовки было одновременно приятно и мерзко. Они были реликвиями ушедшей эпохи, когда все в Америке ходили с оружием – еще до того, как президент Увайни показала чинушам-советникам, что с ней шутки плохи. Мне тогда было семь, и мы с родителями жили в Канаде. Помню, как они радовались и танцевали по дому каждый раз, когда американскому президенту – хотя я всегда считал ее нашим президентом – в очередной раз удавалось вырвать победу. Запрет на свободное ношение оружия был одним из самых крупных ее указов, и когда он прошел, люди устраивали гулянки по всей Америке и Канаде.

Зато президент Харт, сменивший ее, оказался пустышкой, хотя тогда я этого не понимал. К тому времени я уже жил с дедушкой и до сих пор не отошел от потери родителей, но, по словам деда, Харт, бывший вице-президент при Увайни, намеревался продолжить ее программу. Вышло, конечно, хреново. Конгресс его не поддерживал, и сам Харт не обладал ни чутьем, ни даром красноречия Увайни. В народе его прозвали никчемным.

В тридцать четвертом году победила Розетта Беннет, и дедушка разбудил меня воплями счастья. Никогда бы не подумал, что он будет так рад женщине-президенту. Но дедушке было важнее, что впервые за последние шестнадцать лет в Белом доме появился республиканец, и неважно, какого он пола. Она клялась и божилась, что вернет свободное ношение оружия, но в итоге нарушила много обещаний. Второй срок ей не сулили. Лично я планировал приложить все усилия, чтобы обеспечить ей поражение.

В общем, оружие для меня было чем-то необычным и странным, реквизитом из документального фильма, религиозным артефактом вымершего культа. Все знали, что в Америке до сих пор больше оружия, чем в других странах, и так будет еще многие поколения, пока не выкорчуют все старые тайники и не перекуют мечи на орала. Помню, как-то на окружной ярмарке одна женщина этим и занималась, методично превращая огромную кучу бывшего огнестрела в садовые инструменты. У нее была своя кузница и разрешение на выброс углекислого газа. Дедушка кривился каждый раз, когда мы проходили мимо. В тот же день я улизнул от него и купил совок.

Я бы мог просто позвонить в полицию Бербанка и сказать, что нашел оружие в шкафу дедушки. Пришлось бы заполнить много бумажек, и запись попала бы в мое дело, но в целом ситуация была довольно стандартной. Демография определяет будущее, а в дедушкином поколении было немало огнестрелодрочеров, и каждый раз, стоило им откинуть копыта, какой-нибудь миллениал внезапно обнаруживал в ящике с носками целый клад адского и крайне нелегального огнестрела. Подозреваю, полиция Бербанка и глазом бы не моргнула.

С того самого дня, как я обнаружил винтовки, я обращался с ними, как с испорченным мясом: прикасался как можно реже, держал только за ствол. Теперь же я поднял одну из них за приклад. Он лег в руку идеально. Придерживая винтовку спереди, я приложил ее к плечу, пальцем почти касаясь спускового крючка. Встал перед зеркалом. Выглядел я глупо – но, стоит признать, откровенно круто. Как герой боевика (ну, или школьный стрелок). Взяв вторую винтовку, я встал с ними, как персонаж шутера, и какое-то время просто тащился. Я бы так сфоткался. Крутые, конечно, были штуковины. Неудивительно, что мужики по ним так фанатели.

Блин.

Я осторожно положил одну из винтовок на пол. А когда клал вторую, в дверь позвонили.

В теории я знал, что полиция может видеть сквозь стены, пользуясь частотой вайфая и радарами миллиметрового диапазона. На практике, однако, подозревал, что у местной полиции ничего подобного нет и в помине. Но в ту секунду я был на сто процентов уверен, что мне сейчас выбьют дверь. Поспешно вытащив телефон – и чуть не выронив вторую винтовку, – я открыл приложение камеры и тут же вспотел, увидев на пороге двух копов.

Голова закружилась, кровь запульсировала в ушах, стало холодно, затем жарко. Я бросился прятать оружие обратно в тайник, но люк, как назло, не хотел закрываться. В дверь снова позвонили. Я передвинул кровать на место и сдернул одеяло так, чтобы оно прикрывало пол. Потом закрыл дверь спальни и медленно спустился по лестнице, пытаясь восстановить сбившееся дыхание и успокоить участившийся пульс.

Я открыл дверь.

– Здрасьте? – сказал я. Вышло тонко, пискляво. Черт.

– Брукс Палаццо? – обратился ко мне белый мужчина. По возрасту и внешнему виду он бы идеально вписался в кружок возрождателей Америки, если бы не напарник латиноамериканского происхождения, с серьгами в ушах.

– Да? – Уже не так тонко.

– Можно войти? Мы расследуем смерть Майка Кеннеди и хотели бы взять у вас показания.

– А. – Да. Точно. – Заходите, конечно.

И вот во второй раз за день мне пришлось подавать кофе непрошеным гостям, мечтая, чтобы все дружно провалились под землю.

Когда мы расположились за столом и сделали по глотку кофе, полицейские – в основном офицер с проколотыми ушами, Веласкес, – перешли к делу, в первую очередь получив с меня согласие на видеозапись.

– Мы проводим дополнительное расследование по запросу Министерства внутренней безопасности; их антитеррористический отдел ведет официальную статистику насилия со стороны белых националистов. Судя по вашему видео, вылазка мистера Кеннеди относится как раз к этой категории.

Повисла тишина – так полицейские надеялись выманить из меня нужную информацию, и я это понимал, но тактика оказалась рабочей. Я так перенервничал из-за винтовок, что готов был выложить все подчистую. Нужно было что-то сказать.

– Не уверен, что Кеннеди был националистом. Скорее, просто переборщил. Он же республиканец.

– Да, мы понимаем, что не все республиканцы обязательно националисты и не все националисты обязательно республиканцы, но переписка мистера Кеннеди говорит об обратном, – проворчал пожилой коп. – В ней он вел себя, как типичный нацист из Шарлоттсвилля.

Было непривычно слышать о Шарлоттсвилле от кого-то помимо дедушкиных друзей – те постоянно вспоминали местные беспорядки, но сам я встречал упоминания о них исключительно в учебниках по истории.

– Ладно, верю. Но у вас уже есть мое видео и показания. Не уверен, что смогу помочь как-то еще. – Сердце гулко стучало.

И снова Веласкес:

– Мы посмотрели ваше видео, Брукс, и заметили, что мистер Кеннеди был весьма близок с вашим дедом.

– Он умер, – выпалил я. – В смысле, дедушка. И Кеннеди тоже, но вы и так в курсе. А дедушка умер буквально через день после Майка.

– Мы знаем. – Веласкес принял траурный вид. – Приносим свои соболезнования. Прежде чем к вам обратиться, мы немного разузнали о вашем дедушке. Он тоже придерживался весьма радикальных взглядов.

– Так он же белый старик, – сказал я, а потом невольно взглянул на пожилого белого полицейского, который уставился на меня мрачным взглядом. Я чуть не сгорел со стыда. С губ второго копа сорвался короткий смешок. – Простите, – пробормотал я.

– Ничего, Брукс. – Снова Веласкес, снова с улыбкой, беззастенчиво пользуясь потрясающей внешностью. – Мы понимаем, тема тяжелая. Вы хорошо ладили с дедом?

Я пожал плечами.

– Если честно, то не особо. Он и с моим отцом не ладил. Папа заставлял меня звонить ему на дни рождения, но удовольствия это никому не приносило. Да и после смерти родителей лучше не стало. Я, конечно, благодарен, что он меня принял, и я его вроде как любил, семья же, в конце концов, но друзьями нас назвать было сложно.

– Конечно, понимаю. Семья – она такая. – Ответ сопровождался ободряющим кивком. – Но, Брукс, при всем уважении: твой дедушка мертв, Майк Кеннеди мертв, а люди, с которыми они общались, все еще на свободе. А это плохие люди, страшные – они не побоятся расправиться с теми, кто перешел им дорогу. Террористы, Брукс. Наши коллеги из внутренней безопасности день и ночь доблестно ищут их, а мы хотим им помочь. А для этого уже нам нужна твоя помощь.

– Ладно, только я не понимаю, как вам помочь.

– Брукс, ты прожил с дедушкой десять лет. Наверняка что-то услышал или увидел. При всем уважении к твоему покойному деду, эти ребята – не самые умные люди. Много болтают. Если ты расскажешь, что слышал, мы сможем понять, что они замышляют, передадим эту информацию коллегам, и они со всем разберутся.

На кухне было жарко. Я забыл закрыть жалюзи в гостиной, и духота стояла невероятная. Ощущение было такое, будто под задницей хлюпает лужа пота.

– Если честно, я слышал только о том, что Майк Кеннеди пошел с вами на сделку, а потом оказался с пулей во лбу.

Пожилой коп поморщился.

– Мистеру Кеннеди очень ясно дали понять, каких именно мер безопасности стоит придерживаться. Он предпочел их проигнорировать. Его смерть – трагедия, без сомнения, но, если честно, он сам виноват. Нельзя помочь тому, кто не хочет принимать помощь. Особенно таким вот упрямцам. Но ты из другого теста, Брукс. Мы видели твой аттестат. Ты смышленый парень. Добрый, по глазам видно. У тебя появился шанс помочь всей стране.

– Ладно. Давайте так: я все обдумаю, напишу, что вспомню, и пришлю вам?

Копы скептически переглянулись. Мысль у них явно была одна: «Ни хрена этот пацан не пришлет». Что ж, они думали правильно.

– Спасибо, Брукс. – На этих словах полицейские встали из-за стола. Я пожал им руки потной, нервной ладонью, с полным ощущением, что они видят меня насквозь. Проводив их, я вышел в гостиную задернуть жалюзи, но осознал, что это может показаться подозрительным, и решил ничего не трогать.

После такого рассказывать полицейским об оружии под кроватью я точно не собирался.

Переложив все оружие и наконец закрыв люк, я смыл с себя пот и достал заявление о приеме на работу в Сан-Хуан-Капистрано, которое забросил после стычки с Майком Кеннеди и смерти дедушки. Я просто хотел свалить отсюда, и как можно быстрее. Продать городу дом, избавиться от всего говна, которое меня с ним связывало, и пару лет поработать над тем, чем я мог бы гордиться. Я все заполнял и заполнял заявление, но постоянно отвлекался на мечты о том, как приеду в новенький, только-только отстроенный Сан-Хуан-Капистрано, с его зданиями на солнечной энергии, защищенными от стихийных бедствий, общественным транспортом, продуманной инфраструктурой и общественными пространствами… Как потом вернусь туда взрослым мужчиной – может, даже с ребенком, сыном или дочуркой. Как буду гулять по тем улицам, сжимая крохотную ручку в своей. Может, мы приедем туда на праздник в честь рабочих, которые съехались со всей Америки и со всего мира, чтобы отстроить город. А праздник будет проходить в штабе миссии, который кропотливо перенесут по кирпичику в более безопасное постоянное место. Может, у нас даже получится поплавать в старом затопленном городе. Или погулять в мангровых лесах, которые высадят там, как поступили во Флориде после потери Майами.

Из глупых мечтаний меня вырвало сообщение Милены. «ОПОЛЗЕНЬ. ПРИХОДИ».

Она прикрепила геолокацию, указав точку в каньоне Брайс, и на секунду я задумался, как Армен и Дэйв могли спровоцировать оползень, но потом опомнился и полез в дедушкин шкаф, пытаясь вспомнить, куда запихнул всесезонную рабочую одежду. Через несколько минут я уже вышел под ливень в непроницаемом комбинезоне, увешанном болтающимися светодиодами, отражающимися в крупных каплях дождя.

Быстрым шагом я добрался до Магнолии, лавируя среди потоков воды, стекающих по дорогам и тротуарам, свернул на восток, а через пару улиц меня подобрал специальный автобус, предназначенный для людей, оказывающих чрезвычайную помощь в подобных ситуациях.

Среди пассажиров я узнал пару знакомых. Кивнув друг другу, мы уткнулись в телефоны, дожидаясь, пока автобус доставит нас к каньону Брайс, петляя по холмам и сбавляя скорость, чтобы объехать небольшие оползни и поваленные деревья. Когда мы поднялись на возвышенность, вокруг автобуса начал завывать ветер, раскачивая его из стороны в сторону. В конце концов капитан аварийного отряда остановил автобус, сказав водителю, что дальше ему не проехать. Высадившись, мы выстроились перед парой волонтеров, которые руководили рабочими группами, координируя их через приложение в телефоне, несмотря на хлещущий дождь. Автобус развернулся и покатился обратно, визжа тормозами и похрустывая колесами в грязи, устилающей улицу.

Когда подошла моя очередь, я сказал диспетчеру, что мои друзья уже работают в группе, и меня направили к Милене и Вилмару. Они отвечали за создание песчаных наносов на вершине холма – отводили потоки воды с самого размытого участка, где уже возникли проблемы с фундаментами пары домов и одного роскошного бассейна (дома на холме были весьма мажорными). Получив маячок, я достал телефон и пошел в сторону Милены и Вилмара, иногда виляя в сторону, чтобы обойти перевернутые машины, поваленные деревья и несущиеся на огромной скорости потоки грязной воды. Друзей я нашел на гребне, огороженном большим забором, который теперь энергично сносила бригада с кусачками и бензопилами, освобождающая дорогу ребятам с песком.

– Пришел-таки! – сказал Вилмар, приобнял меня одной рукой и тут же передал мешок с песком, который тащил в другой. Мешки были черными, тканевыми, а «песок» в них на самом деле был гидрофильными гранулами, впитывающими воду в сотни раз больше собственного веса. Все, что от меня требовалось – это хорошенько их намочить, а потом укладывать один за другим в три ряда. Милена уже закончила со своим участком, выстроив стену до пояса, поэтому сменила меня и отправила с тачкой за новыми мешками. Через несколько минут я уже работал в колонне людей, передавая мешки и выстраивая их в ряд так, чтобы их не унесло ливнем.

Поначалу поток, который мы отводили, был не таким уж и сильным, но время от времени барьеры выше по холму прорывало, и на нас обрушивалась волна грязной воды, которая могла подняться до пояса и легко сбить с ног. Меня сбивало трижды, и на третий раз я сильно приложился головой, так что меня перевели в бригаду расчистки – для колонны с песком меня слишком шатало.

К бензопилам меня не допустили, но накосячить с болторезами было сложно, и вскоре я уже корпел над забором, по мере продвижения сворачивая сетку в рулон. В какой-то момент я оторвался от группы и вышел на пустой участок, поэтому был совершенно один, когда провалился в воронку.

Видимо, изначально на ее месте был погреб или септик, но его засыпали еще тогда, когда на участке ничего не было. В итоге оползень вымыл насыпь, оставив только коварную скважину, которая с виду казалась не глубже окружающей грязи, но засосала меня по пояс в мгновение ока – я не успел даже пискнуть. В попытке выбраться я потерял болторез, но кое-как вылез и похромал к Милене за кольями и светодиодной лентой. Когда я объяснил ей, для чего мне все это нужно, она потребовала показать воронку, а потом отправила меня отдыхать в трейлер. Добравшись до него под непрекращающимся дождем, я вылез из комбинезона в душную жару, повесил его на крючок и принял из рук волонтера чашку какао с маршмеллоу. Тогда я понял, что забыл прихватить фляжку с виски. Я всегда о ней забывал, хотя каждый раз, попивая какао и расслабляясь на складном стуле после работы на очередном оползне, уставший и в синяках, я думал, что дополнить прекрасный момент может только пара глоточков виски.

Застонав, я размял мышцы, потянувшись вперед и вновь откинувшись на спинку стула. И не успел опомниться, как задремал.

Проснулся я несколько минут спустя, клюнув носом, и резко вскинул голову. Пока я дрых, трейлер наполнился волонтерами, пришедшими сменить предыдущих, и в помещении стало шумно и тесно. Я встал, чтобы освободить стул и вернуться в колонну с песком, но вдруг резко осознал, что стою среди большой группы старых дедушкиных приятелей, и все они смотрят на меня.

В трейлере я согрелся, но меня моментально прошиб холодный пот, и одежда прилипла к телу до самых трусов. И да, среди них были Кеннет и Деррик, сверлящие меня взглядами, полными ненависти. Я резко пожалел, что нагрубил им.

Конечно, они явились. Разумеется. Республиканцы постоянно помогали со стихийными бедствиями, в этом была их фишка как «столпов общества». Среди них были выносливые ребята, особенно строители, и работали они хорошо и быстро.

– Присаживайтесь, – пробормотал я, протискиваясь мимо. Пара человек нарочно преградили мне путь, вынуждая обходить их, и так и пялились, пока я натягивал комбинезон. А в десяти шагах от трейлера понял, что забыл вернуть чашку из-под какао. Вернувшись, я поставил ее на нижнюю ступень трейлера, но уйти не успел: Деррик схватил меня за запястье. Его комбинезон был хуже моего, старым и потрепанным, а живот выпирал под липучками.

– Малец, – сказал он, – есть минутка?

– Простите, меня ждут…

– Нет, малец, у тебя есть минутка. – Он крепче сжал мою руку. – Слышал, к тебе тут заглядывали копы.

Откуда, мать его, он это услышал?

– Ага.

– Слышал, их интересует Майк Кеннеди, его друзья. Друзья твоего дедушки.

– Вы слышали, – сказал я.

– Да, слышал. И просто хотел сказать, что смерть Майка меня очень расстроила. Просто кошмар. И поскольку твой дедушка был дорогим другом, я желаю тебе только добра.

– Добра.

– Просто хотел сказать, как чертовски меня расстроила смерть Кеннеди.

– И вы желаете мне только добра.

Он ухмыльнулся.

– А ты сечешь, малец. Сообразительный. Вот уж точно внук Ригарда. В крови, все в крови. У Палаццо хорошая кровь.

Дедушка любил разглагольствовать о своей крови. И ничего, что он умер, когда она свернулась там, где не стоило.

– Меня ждут, – сказал я. Он не отпустил.

– Слушай, да я к чему веду-то, приходят копы – вызывай адвоката и помалкивай. Это всем известно, даже совсем дурачкам. «У меня есть право на адвоката. У меня есть право хранить молчание. Я не даю согласия на обыск себя или своего дома. Пожалуйста, предъявите ордер». Так поступают умные люди, а ты у нас парень умный.

Я не хотел его слушать. Самое паршивое, что он говорил адекватные вещи, и это бесило. По уму мне действительно следовало вызвать адвоката, как только на порог заявились копы. Они никому не верили, даже порядочному белому парню из среднего класса, чья семья жила в Бербанке со времен «Локхида». Даже людям с добротным большим домом в Магнолия-парке.

Но я никого не вызвал, и прошло все нормально. Вроде. А уж звонить адвокату, если ко мне действительно снова заявятся, только потому что какой-то бесполезный старикан хочет защитить свою полоумную шайку нациков-террористов? Нет уж.

– Спасибо за совет, Деррик.

Но он не отпускал.

– И еще кое-что, пока ты не убежал.

– Да? – Господи, да когда это закончится.

– Твой дедушка был дорогим другом. Я хотел поговорить с тобой еще на похоронах, но у него остались наши вещи – они тебе не нужны, и я подумал: может, мы с мужиками их заберем? Ну, на память. Он бы этого хотел.

В начале двадцатых, во время очередной пандемии, дедушка записал все свои пожитки на семейный трастовый фонд. Налоги он обходить любил и умел. Я был доверенным лицом и наследником траста, то есть все вещи дедушки отошли мне. Учитывая, что я планировал нанять грузовик и вывезти большую часть в комиссионку, Деррик мог сэкономить время и силы. С другой стороны, я не хотел, чтобы они с дружками-республиканцами копались у меня дома.

– Давайте вы скажете, что вам нужно, а я все соберу?

– Нет, мы лучше сами придем. Почтить память Джина.

Оружие. Вот что им было нужно. Вот над чем они так тряслись, вот почему испугались копов. Дело было не в том, что я мог всех их сдать, – просто они боялись, что часть их драгоценного арсенала отправится в кузницу. Он был нужен им для войны.

Когда я наконец добрался до анонимайзера и покопался в интернете, выяснились два весьма неприятных факта: во-первых, моего золота хватало на новый дом из тех, что строились в Сан-Хуан-Капистрано. Во-вторых, за несвоевременное обращение в полицию меня могли закрыть на десять лет. Самое плохое, что сроки «несвоевременности» не уточнялись, и узнать их можно было только у копов, но если я уже их прошляпил, то…

Мысли об этом преследовали меня неделями, которые я проводил на подработках: играл в карты в доме престарелых, выводил группу продленного дня начальной школы Рузвельта покидать фрисби в парке Вердуго, помогал с раскопками старой топливной свалки «Локхида», отравившей почву на заднем дворе какой-то бедной старушки.

В итоге сосредоточиться не получалось, а усугубляло ситуацию то, что все без исключения разговоры сводились к каравану беженцев, направляющемуся в нашу сторону. Судя по видео, караван состоял из бывших сборщиков фруктов долины Сан-Хоакин, полностью выжженной десятилетием засухи.

Люди и раньше бежали оттуда, но никогда еще не заходили так далеко, а караваны из Мохаве и Сан-Бернардино обычно или проходили южнее, или направлялись в сторону Невады. Бербанк должен был стать первым городом в долине Сан-Фернандо – да что там, во всем Лос-Анджелесе! – где появится караван.

Наша группа единомышленников – куда я попал через Милену и Вилмара – уже скачала всевозможные документы по получению экстренного финансирования Федерального резерва на строительство временных убежищ и теперь рыла правила штата, надеясь ускорить разработку планов застройки города, чтобы люди как можно быстрее получили постоянную крышу над головой.

Мы ходили на седьмом небе от счастья – еще бы, совсем скоро к нам должны были присоединиться семьсот с лишним новых жителей Бербанка, трудяг с храбрыми сердцами, которые помогут сделать город лучше!

Зато республиканцы при мысли об этом буквально наложили в штаны. Давно я не слышал столько откровенно расистских высказываний о насильниках, бандах и торговцах людьми. Говно полилось по трубам, и к информационной войне добавилось бесчисленное множество сгенерированных фотографий «резни» в городах, «приютивших» беженцев. Традиционная тактика, в общем – завалить интернет чушью. Стоило разжевать, что по закону город в принципе не может отказать в размещении гражданам США, и спорить об этом нет смысла, как кто-нибудь обязательно начинал тыкать пальцем в сгенерированные изображения якобы из других городов и нести пургу.

С Беннет в Белом доме республиканцы снова ощутили себя на коне. Они явно рассчитывали, что она положит конец их кошмару, а вместе с ним – обязанности заботиться о других людях и признавать, что свет не сходится на них клином и помимо них на планете полно других людей, которые заслуживают счастливой жизни ничуть не меньше. Судя по бесконечным кухонным разговорам дедушки со своими друзьями, которые мне приходилось выслушивать против воли, их бесила одна только мысль об этом.

Моя прошлая группа единомышленников развалилась, потому что после школы все разъехались по университетам, но товарищи Вилмара и Милены с радостью приняли меня в свои ряды, и я частенько приглашал их к себе, словно вместе мы могли изгнать из дома весь бред, который впитался в стены.

Вечером на третий день после того, как караван сообщил о намерении остановиться в Бербанке, мы снова собрались у меня в гостиной. Пусть группа была довольно большой, обычно на собрания приходили человек десять. Сегодня же заявились больше двадцати, и я притащил раскладные стулья из сарая и подушки с кровати. Попытался расставить по гостиной вентиляторы и охладители, но в итоге сдался, закрыл все окна, врубил кондиционер на полную мощность и притащил большой холодильник для напитков, поставив его на единственный столик, оставшийся в комнате.

Когда все расселись, вскинутая рука Киары призвала всех к тишине.

– Все здесь понимают суть народного «Эйрбиэнби»? – Послышалось хихиканье, затем смех, затем аплодисменты и веселые возгласы.

Милена подняла руку.

– Киара, я догадываюсь, к чему ты клонишь, но лучше все-таки объяснить.

Она понимала, что многие люди (такие как я) могут стесняться высказываться или боятся выставить себя идиотами, и всегда заступалась за них. Это мне в ней и нравилось.

– Спасибо, Милена. – Я был младше на десять лет, но всю школу проучился вместе с сестрой Киары, Лайлой. Как и все дети с крутыми старшими сестрами, Лайла лучше всех разбиралась в одежде и музыке и о новинках узнавала задолго до всех остальных. И пусть я понимал, что фанатеть по Киаре довольно глупо, взгляд отвести не получалось – и вовсе не из-за подрезанной рубашки, которая открывала крепкий живот и выпирающий пупок, что смотрелось очень выигрышно и сексуально.

– Когда Бербанк запретил работу «Эйрбиэнби» в городе, вышел указ, запрещающий краткосрочную аренду и сдачу малометражного жилья группе лиц. Но, согласно федеральному закону о внутренне перемещенных лицах, подобные указы не действительны для людей, размещающих у себя беженцев, ожидающих постоянного жилья, при согласовании планов с пожарной инспекцией. Агентство по управлению в чрезвычайных ситуациях выделяет всем беженцам ваучеры на жилье, и если вы с ними договоритесь, эти ваучеры потом можно будет обналичить. Наша задача на сегодня – придумать, как воспользоваться этой лазейкой, чтобы ускорить принятие планов застройки. Слишком долго мы слушали отговорки, мешающие Бербанку расширяться: сначала говорили, что общественный транспорт и пешеходные тротуары не вяжутся с политикой социального дистанцирования, потом заявили, что так не останется парковочных мест…

– Так в этом и смысл! – раздался выкрик, после которого послышались смешки.

– Именно! Эти эгоисты каждый раз заводят одну и ту же песню. Но благодаря каравану мы сможем добиться уплотнения застройки, даже если совет будет против.

– И беженцам заодно поможем! – Тот же парень. Мы не были знакомы лично, но он постоянно выкрикивал что-то с места. Поначалу это раздражало, но Милена сказала, что так он выражает переполняющие его эмоции, и все давно с этим смирились.

Ну, лишь бы Киару устраивало.

– Да, Самуэль, очень поможем. Приютим людей, которые в этом нуждаются, и одновременно устраним проблему инфраструктуры нашего города, а самое приятное, что никто не сможет нам возразить. – Но места понадобится много – временно разместить семьсот человек, пока строятся убежища, не так просто, а некоторым может понадобиться жилье вплоть до постройки постоянного, что займет пару лет. Это немало комнат, свободных диванов и сараев. Придется хорошенько пройтись по соседям.

– Так в пятницу в парке! – крикнул Самуэль, и теперь я понял, почему никто не делал ему замечаний. Идея была отличная.

– Отличная идея, – подтвердили мои мысли слова Киары.

В последнюю пятницу каждого месяца на бульваре Магнолия выстраивалась вереница лучших фудтраков Большого Лос-Анджелеса, растягивающаяся на три километра. Владельцы местных магазинов выставляли лучшие товары, и все, от скаутов до демократ-социалистов и школьных чирлидеров, устанавливали свои столики и палатки: выступали, распространяли литературу и продавали домашнюю выпечку приезжим со всего Лос-Анджелеса и Долины, которые прогуливались по бульвару, поедая мороженое и тако и подбрасывая мелочь уличным музыкантам. А под Рождество кредитный кооператив «Уме» доставал льдогенераторы и устраивал у себя на парковке огромную горку, где можно было покататься на санках (и которая поразила меня до глубины души после переезда из Канады).

Демократические социалисты Америки обычно следили, чтобы город выделял пару свободных мест на групповые проекты вроде нашего, и поэтому меньше недели спустя я уже орудовал шуруповертом, собирая типичную икеевскую спальню, купленную в самой большой «Икее» Америки (главная достопримечательность города, пусть и разделенная на три дочерних филиала), под эгидой народного «Эйрбиэнби», вместе с парой помощников отчаянно пытаясь привести все в порядок до открытия фестиваля. Мы намеревались своим примером показать Бербанку, как легко можно переоборудовать свободную комнату под временное жилье для беженцев.

От мебели сладковато пахло фиксатором, которым мы скрепили слои картона. Она была самой дешевой и продержалась бы максимум месяц – с детьми и того меньше, – но водонепроницаемый фиксатор, придававший картону жесткость, легко растворялся в уксусе, и сам он легко разлагался на составные части.

Пока я возился с мебелью, остальные ребята декорировали спальню покрывалами, пледами и книгами, попутно вешая на перекладину дорожную одежду и выставляя под ней ровный ряд поношенной обуви.

– Я бы тут жил, – сказал я, принимая от Сэма ледяную стружку с фруктовым сиропом – он принес целый поднос.

– Да и я б тоже! – Он был очень жизнерадостным парнем, буквально вибрировал от энтузиазма. Энергия у него была заразительная, и одно его появление поднимало боевой дух. Ну и ледяная стружка помогала, конечно.

– Она с кардамоном?

– Ага. Еще с корицей и всякими добавками. Коллаб «Вкуса Индии» и «Махало». Лед масала. Согласись, обалденный?

Ответить помешал полный рот льда, и Самуэль, рассмеявшись, пошел осыпать щедротами остальных.

Судя по количеству народа, который брал наши листовки и сканировал QR-коды, идея пришлась жителям Бербанка по душе. Многие питали неожиданно теплые чувства к старому «Эйрбиэнби» и приходили посмотреть на нас ради ностальгии, а оставались потому, что хотели поскорее разделить дом с людьми, которым хватило смелости пересечь штат пешком в поисках лучшей доли. Жители Бербанка гордились своим городом, и многие среди них были рады продемонстрировать приезжим местное гостеприимство.

А потом заявился Вилмар с огромной картонной коробкой.

– Что это? – спросил я, когда он опустил ее на пол с таким грохотом, что журнальный столик покачнулся на картонных ножках. А я на этом столике стоял, пока натягивал баннер, так что коробка явно была тяжелой.

Он усмехнулся. Вилмар был красивым парнем, смуглым, всегда со щетиной, с длинными ресницами и волосами, которые он разделял пробором, как старомодный певец парикмахерского квартета. На ключице у него была набита армянская надпись, которую сейчас открывал треугольный вырез футболки.

– Пришла тут в голову одна мысль, – сказал он и открыл коробку. Внутри лежала стопка жестких листов картона с лазерными вырезами. Присмотревшись, я не сразу, но осознал, что уже видел эти инструкции: сам только-только собрал кровать по таким же, только эта уместилась бы в кукольный домик.

– Ну и какого хрена? – рассмеялся я.

– А что, все схемы из интернета! Я их просто уменьшил, сходил в открытую мастерскую и вырезал пару сотен листов. Легче легкого!

Выдавив все детали, я собрал миниатюрную копию комнаты, на возведение которой потратил полдня, только в этот раз управился гораздо быстрее. Смотрелась она отлично, и десять минут спустя вокруг уже сгрудились дети с родителями, тянущие руки к раздаточным материалам, на которых Вилмар предусмотрительно вырезал QR-код проекта. В итоге некоторые даже вернулись узнать подробнее о программе, пока их дети играли с миниатюрными модельками мебели.

К девяти вечера раздача закончилась, и тогда же толпа начала редеть. Сходив прогуляться, я купил себе ролл с «крабовым» мясом и как раз поедал его, стирая с уголков губ соус, когда заметил наполовину разобранный стенд городского управления. За ним работала пожилая светлокожая женщина с добрым лицом, короткими волосами и крутыми сережками, которые очень напоминали камень, но явно были выполнены из чего-то другого, иначе оторвали бы мочки вместе с ушами.

– Здрасьте, простите, можно вопрос?

Она натянуто улыбнулась, давая понять, что не сильно рада моему появлению, но все же кивнула.

– Конечно.

– Простите, простите – я весь день работал на стенде народного «Эйрбиэнби» и только сейчас освободился. В общем, у меня месяц назад умер дедушка, и его дом отошел мне. Я хочу передать его городу под застройку. Я просто подумал, что с притоком беженцев город наверняка подыскивает места под многоэтажки, а у меня восемьдесят соток на углу Фэйрвью и Оук, вот и хотел убедиться, что вы про меня в курсе.

Она задумчиво оглядела меня.

– Мистер…

– Палаццо, – представился я.

– Мистер Палаццо, если хотите продать дом – обращайтесь к риелтору, а не в городское управление.

– А, нет, нет. Я не продать его хочу. Ну, в смысле, я понимаю, что получу выплату за дом, но я не за этим интересуюсь. Просто… я в курсе, сколько стоит ваше – как там его? – отчуждение. Собственники злятся, спорят, приходится идти в суд, все дела. А мне и сам дом не нужен, и я хочу помочь городу с беженцами. Вот и подумал: может, вы список какой ведете?

Я успел поймать момент осознания, когда она впервые взглянула на меня по-настоящему, отложив вещи, которые все это время поспешно собирала. Я нервно вытер с губ остатки майонезного соуса.

– А, в таком плане. – Она задумалась. – Если честно, не знаю насчет списка, но в одном вы правы: отчуждение собственности – болезненный процесс для обеих сторон. – Ее лицо приобрело отстраненное выражение.

– Что такое?

Она улыбнулась, и из усталой городской служащей, отработавшей две смены, превратилась в человека, витающего в мечтах о прекрасном.

– Просто думаю, как хорошо бы было получить необходимую для беженцев землю без войны со всем городом. – Она оглядела редеющую толпу, постепенно разбираемые стенды и сворачивающиеся фудтраки. – Вы только тс-с-с, но в администрации уже предлагают снести школьные стадионы и построить дома там.

– Обалдеть, – сказал я.

– Уж не знаю, построят ли, но уровень отчаяния сами понимаете. После того инцидента с вандалом на крыше школы весь город на взводе, того и гляди взорвется. Вы уж меня поймите, я люблю этих стариков, но они живут в прошлом веке, и… – тут она перешла на шепот, – у них есть о-ру-жи-е.

И в этот момент, когда она проговаривала «оружие» по слогам, я вдруг все понял. Я любил ее, любил этот город. Несмотря на прогнивший и больной мир, Бербанк был полон таких людей – всю жизнь посвятивших городу работников с крутыми серьгами, пасующих перед словом на «о».

– Понимаю, – сказал я. Еще как понимал! – Но времена меняются. Вы бы видели, сколько народа пришло узнать о народном «Эйрбиэнби». Город рад гостям. Я, может, и первый, кто добровольно отдает дом, но точно не буду последним.

Она дала мне визитку, чему я безумно обрадовался, потому что – визитка!

Кэрол Берк, старший администратор городского департамента Бербанка, мэрия, Ист-Олив-авеню, дом 275, Бербанк, а/я 91502.

– Ого, в старом здании работаете, как круто!

Она усмехнулась.

– Скрипучее, конечно, да и кондиционер вечно сломан, но здание замечательное. Если правда готовы передать нам дом, позвоните мне в понедельник, а я поговорю с управляющим и посмотрю, что можно сделать.

– Обязательно!

На этом мы попрощались, и я ушел.

Мои вещи остались в палатке народного «Эйрбиэнби», так что в первую очередь я направился туда и на подходе услышал крики: разъяренный мужской голос то и дело посылал кого-то далеко и надолго. Протиснувшись между фургонами с корейским тако и перуанским барбекю, я заметил немолодого грузного мужика в красной кепке с лозунгом, призывающим вернуть Америке былое величие, джинсах и обтягивающей футболке с трехмерным мозаичным изображением Карателя, переливающимся на свету. Это он выкрикивал ругательства, переходя от одного участника моей группы к другому.

Вилмар зеркально повторял его движения, грудью закрывая ребят поменьше, особенно женщин, и вскоре к странному танцу присоединился Самуэль, а потом и Киара со своими полутора метрами роста. Но мужчина возвышался над всеми – даже над Самуэлем.

– Что, хотите впустить в мой город насильников и воров? Хотите впустить в мой город нелегалов? Да пошли вы! Вот что я вам скажу! Пошли вы! – Я двинулся ему навстречу, вставая стеной перед баннером, но безуспешно – мужчина сорвал его с громким треском. А все потому, что мы пользовались экологичными материалами: в ближайшие пару месяцев они и сами бы развалились. Напечатали бы на полиэтиленовом тайвеке, ярком и прочном, и понадобился бы нож – ну, или много усилий.

Все, разумеется, снимали происходящее, и разъяренный мужчина – алый как помидор и с выступающими на шее венами – принялся выхватывать телефоны и швырять их на землю. Я бросился было его останавливать, но передумал. Этого мужчина и добивался – затеять драку, а потом делать вид, будто десять молодых, в основном смуглых активистов избивают одного белого старика.

Ответ нашелся у Киары.

– Мы! Тебе! Не! Враги! – Сориентировавшись, вопль подхватили остальные. – Мы! Тебе! Не! Враги! – скандировали мы вместе, и все больше и больше людей присоединялись, заглушая хриплые ругательства мужика.

Когда прибывшие полицейские наконец оттащили его, он вывернул руку и ткнул пальцем в сторону Киары.

– Шла бы ты на хер, сучка!

В ответ ему прилетела приторная улыбка.

– На чей, его? – Кивок Киары был в мою сторону. Сыпать соль на рану было очень приятно, и мы, расхохотавшись, обнялись. Даже полицейские ушли с ухмылками на губах.

Крест сожгли в полночь перед зданием мэрии. Люди, которые его возвели, явно умели работать быстро. Учитывая количество киностудий, базирующихся в Бербанке, профессиональных плотников здесь было немало.

Полиции не удалось их поймать. Официальная версия была следующей: трое людей в маскхалатах выскочили из фургона, установили крест, подожгли и тут же уехали. Верилось с трудом, учитывая, что полицейский участок находился через дорогу, но какой теории ни придерживайся, выходило паршиво: либо полицейские нарочно их отпустили, либо настолько не справлялись с работой, что не заметили вовремя, либо вообще были с террористами заодно. Одно другого не лучше.

До прибытия беженцев оставалось всего два дня, и хотя в интернете поднялась буча, никто не ожидал чего-то подобного. Меня разбудили уведомления – телефон обошел ночную блокировку, сочтя их достаточно важными, – и я долго пялился в экран, не зная, что делать. А потом понял. Нужно было пойти туда и увидеть все своими глазами.

На ужин Вилмар готовил бобы, и сон превратил чеснок с дымком в мерзкий привкус, поэтому я бросился чистить зубы, попутно натягивая одежду. Все еще сонный, я задел локтем дедушкин «телефонный столик» в коридоре, опрокинув миску с ключами, ручками, масками и прочей мелочовкой. На грохот в коридор выбрались Милена с Вилмаром; я ввел их в курс дела, показав трансляцию из мэрии, и они тоже отправились одеваться.

Зато не пришлось ехать одному по пустым темным улицам. Свет велосипедных фар скакал по фасадам домов, а тишину нарушал лишь шорох колес и наше дыхание.

На Олив-авеню мы остановились: над холмом за эстакадой клубился дым, подсвеченный красно-синими отблесками мигалок.

– Твою ж мать, – с чувством сказала Милена.

Дело в чем: никто не жег кресты уже очень давно. Я в жизни не сталкивался с подобным. Да никто не сталкивался – ни лично, ни даже через сарафанное радио. Я знал, что несколько лет назад в преддверии выборов Беннет они начали возникать снова – ну и до сих пор вспыхивали единично, когда нацики из какого-нибудь техасского Мухосранска в очередной раз обижались на молодежь.

Но теперь крест горел у здания мэрии в Бербанке.

– Почему его до сих пор не потушили? – спросил я, кивнув на пожарных, которые просто стояли со шлангом в руках.

– Магний, – раздался голос поблизости. Говорил парень примерно моего возраста. Смутно знакомый – может, брат одноклассника? В Бербанке было полно таких вот смутно знакомых лиц. – Набивают им кресты, вот они так ярко и полыхают. И взрываются при контакте с водой.

– Господи.

Парень пожал плечами.

– Зато эффективно, что уж говорить.

– Жесть. – Я отошел подальше. И так не хотелось подходить к этой штуке, а уж зная, что она может в любой момент взорваться и осыпать меня пылающим магнием…

Сжигание крестов – явление старое, но не устаревшее. Пусть я и был белым, пусть и находился в Калифорнии, а не на юге, крест пугал просто до чертиков. Будто обладал своей магией, и далеко не хорошей. Неудивительно, что их жгли. При виде горящего креста все инстинкты так и вопили бежать и не возвращаться.

Пожарные оттеснили нас за барьер, затем сгрузили с пожарной машины большую цистерну с надписью «Огнетушитель порошковый специальный (класс D)» на боку. У цистерны встали двое пожарных в бронированных защитных костюмах, снабженных кислородом, и прикрылись тяжелыми металлическими щитами. С огнем они явно не играли. Вскоре огонь окутало облако дымящейся пены, шипящей и брызгающей при попадании. Через несколько минут крест был потушен.

В наступившей темноте перед глазами заплясали пятна, и я запоздало подумал, что не стоило пялиться на горящий магний. Постепенно шипение угасающего пламени стихло, и воцарилась тишина. В ней раздавалось неровное, судорожное дыхание; обернувшись, я увидел рыдающего темнокожего парня примерно моего возраста. По искаженному мукой лицу рекой лились слезы.

За гримасой боли я не сразу узнал его.

– Дэйв?

Подняв голову, он вытер сопли и стер слезы со щек.

– Привет, Брукс, – прохрипел он. Похлопав по карманам, я отыскал платок, который мама научила меня носить с собой на случай газовой атаки, и протянул ему. Дэйв, поблагодарив меня, высморкался, а когда я обнял его, поддавшись порыву, замер, но в итоге крепко обнял в ответ.

– Ты как, нормально? – спросил я. От него пахло гашишным маслом и хозяйственным мылом.

– А, – сказал он. – Нормально, наверное. – И снова расплакался. Я обнял его крепче. Поймав взгляд подошедших Вилмара и Милены, одними губами прошептал, что все нормально, хотя сильно сомневался на этот счет. Они отошли.

Наконец мне удалось отвести Дэйва к зданию мэрии, и мы сели там на ступеньках. Обняв его за плечи, я слушал, как постепенно выравнивается его дыхание.

– Можем просто помолчать, – сказал я. – Но если хочешь выговориться, я рядом.

Он шмыгнул носом.

– Да я не знаю, что говорить, если честно. Я просто взглянул на этот крест, и меня будто, не знаю, под дых ударили. – Он задумался. – Нет, не так. В самое сердце. – Он вытер глаза и еще разок высморкался, постепенно беря себя в руки. – Черт. Что это за представление такое, а?

– Эм, Дэйв… – начал я.

– Что?

– Да ничего, просто… сам понимаешь, горящий крест, а ты…

– Ну да, это понятно. Бабушка с дедушкой мне об этом рассказывали, да и родители тоже. Но для меня это были просто страшилки. Я понимаю, расизма до сих пор хоть отбавляй, но Клан? Твою мать, да это как огров из сказки бояться! На дворе 2036-й, не 1955-й. Ну, видимо, до сих пор вот остались.

– Да, видимо. Если честно, не представляю, каково сейчас тебе, но когда я увидел горящий крест… впечатление он оставляет, конечно, серьезное. В худшем смысле слова. Ну для того он и нужен, согласись? Запугать.

– Да уж. – Он встал, отряхивая ладони. – Я постираю и верну, – сказал он, махнув зажатым в кулак платочком.

– Оставь себе, у меня их много. Проводить до дома?

– Я ночую у Армена. Поэтому и успел сюда добежать. – Армен жил с мамой на соседней от мэрии улице, но место в школе Берроуз получил по отцовской прописке.

– Уверен? Могу подкинуть, не далеко.

Он покачал головой, вытирая ладони о штаны. Печально мне улыбнулся.

– Не надо, Брукс. Дойду уж. Спасибо. Платок потом верну.

– Не надо.

– А, точно, ты же сказал. – Он отошел, а потом оглянулся через плечо. – Спасибо, Брукс.

– Береги себя, Дэйв. – Он ушел, держась подальше от обугленных останков креста. Толпа к этому времени почти разошлась, но Милена с Вилмаром меня дождались и сейчас подошли с велосипедами. Вилмар катил заодно и мой.

– О, а я про него забыл. – Я оставил велосипед на стойке и отошел от него, заметив Дэйва.

– Ничего. Как он, держится? – Вилмар дернул подбородком с ямочкой в сторону Дэйва.

– Типа того, – ответил я.

Мы проводили удаляющегося Дэйва взглядом и снова посмотрели на тлеющий крест.

– Жесть, – сказала Милена. – И такое бывает. Который час?

Вилмар потер рукав со встроенным дисплеем.

– Два ночи. Хорошо, что мне завтра не на работу.

– Я думал найти что-нибудь по гарантии занятости, – сказал я, – но, наверное, займусь лучше домом.

Несмотря на то что мой план передать дом под застройку лишал Милену и Вилмара дешевого жилья, они полностью меня поддержали. Втайне я даже немного обиделся, что они не рвались остаться моими сожителями – потому что в еще большей тайне боялся, что они дружат со мной только из-за дома, который мне повезло унаследовать.

– Зато мне завтра на работу, – сказала Милена. – Устанавливаем солнечные панели в школе Стивенсона, новенькие батареи поставим.

– Богоугодным делом занимаешься, Милена, – усмехнулся Вилмар. – Так, хочу пирог. Брукс, пойдем в «Чили Джонс»?

И мы пошли. Купили себе булочки с чили из индейки и заели их лимонным пирогом, любуясь граффити с изображением любимого пейзажа настоящего Чили Джона и споря, где он находится – в Сьеррах или в Висконсине, где в 1913 году открылся первый «Чили Джонс».

А по пути домой, набив живот горячим чили и пирогом с лимоном, я вспоминал, как переживал, что не нравлюсь Милене и Вилмару, и думал о том, насколько глупой была эта мысль. Бербанк был моим городом, здесь жили мои люди, и все мы готовы были встать друг за друга горой.

На следующий день я проснулся с мыслью, что от оружия нужно избавиться. И, пожалуй, от золота тоже. Нельзя было хранить их дома, пока в городе всякие чокнутые сжигали кресты. В полицию я обращаться тоже не собирался. Дедушкины друзья служили что в Бербанке, что в Лос-Анджелесе, и все знали, сколько среди копов республиканцев. А еще я сомневался, поверят ли мне, если я скажу, будто только сейчас наткнулся на тайный схрон деда.

И я точно знал, где мой секрет никто не найдет.

Чтобы понять, как разобрать автоматы, пришлось посмотреть парочку видео, зато так они прекрасно поместились в самый большой мой рюкзак вместе с рулоном плотной пленки и мешками для мусора. Дедушкина кладовка была буквально набита сверхпрочным бессмертным полиэтиленом: запасы со времен, когда его начали снимать с производства.

Возможно, стоило смазать оружие маслом, как делали герои в книжках, но я решил, что это уже перебор. Мне его в Бербанке прятать, не в джунглях Бирмы. Лямки рюкзака и без того едва выдерживали.

Опустевший схрон производил странное впечатление – просто унылое потрескавшееся углубление, в котором дедушка хранил свои самые ценные вещи. Я огляделся, думая, что можно туда положить, но не заметил ничего подходящего. Тогда взгляд упал на стопку одежды, сложенную поверх комода. Все, что больше не подходило мне по размеру или износилось, но было жалко выкидывать. На самом верху лежало мое детское одеяльце. Единственное, что осталось у меня от родителей, единственное, что было со мной, когда меня эвакуировали из Канады и отправили к дедушке, последний драгоценный остаток мечты, за которой гнались мама с папой.

Я взял его и принюхался, как делал всегда, но оно больше не пахло ни родителями, ни тем страшным путешествием, что мне довелось пережить. Его давно постирали. И все же стоило мне уткнуться лицом в потрепанную мягкую ткань, как старые запахи всплыли в памяти снова. Разгладив одеяльце, я положил его в тайник и закрыл люк. Моя главная ценность, оставленная в самом надежном месте. Самое то.

Закинув рюкзак на спину и усадив задницу на велосипед, я поехал в сторону места, где прошел оползень. Была середина дня, погода стояла пасмурная и туманная, и я моментально вспотел. Пока взбирался на холм, переключившись на самую медленную передачу, спина взмокла настолько, что складывалось ощущение, будто футболка с рюкзаком могут в любой момент соскользнуть. Бутылка воды, которую я с собой прихватил, опустела еще на середине холма. Голова кружилась – раньше влажность в Бербанке редко переваливала за пятнадцать процентов, но сегодня стремилась ко всем семидесяти пяти, причем третий раз за месяц.

Затопленный участок был до сих пор огорожен. Стены из мешков с песком просели: вода из них потихоньку испарялась. Оставив велосипед у забора, я огляделся. Никого не было – ну, помимо миллиарда комаров. Обычно я таскал с собой кучу средств от насекомых, но все они были в простом рюкзаке, а большой я обязательно разбирал и стирал после походов. Оставалось только отмахиваться от комаров, стирать с бровей соленые капли и стараться не думать о зашкаливающем уровне собственного идиотизма.

Старый септик нашелся не сразу – спасибо бесконечным нагромождениям срезанных заборов и развалившихся стен из мешков. Пришлось полчасика попотеть, но я все же добрался. На дне обнаружилась застойная лужа; я наклонился заглянуть в нее, и навстречу мне из воды поднялась туча комарья, которого я сразу же наглотался. Утешала лишь мысль, что никакой идиот помимо меня сюда не полезет, а значит, и спрятанное не найдет.

Дыша через нос и стирая с лица ручьи пота, я плотно завернул оружие и золото в полиэтилен, затем засунул в двойные мусорные пакеты и уложил на дно цистерны. Сверху я накидал полусухие пакеты с песком, а потом завалил септик булыжниками и прикрыл еще одним слоем мешков.

Поднявшись, чтобы оглядеть результаты труда, я вдруг покачнулся. Голова закружилась, и мгновение спустя я обнаружил, что сижу на земле. Я попытался вспомнить симптомы солнечного удара, но не смог, и задумался, а не симптом ли это сам по себе.

А, ладно. Если у меня солнечный удар, нужно поскорее добраться до тени и выпить холодной воды. Я поднялся на ноги, пошатываясь, и сел на велосипед. Допил последний оставшийся в бутылке глоток воды, закрепил ее на раме и поехал вниз.

«Ну, хоть не в горку», – подумал я и постарался отвлечься, вспоминая ближайшие магазины и кратчайший путь к ним, а заодно раздумывая, чего бы холодненького мне там купить. Я уже почти остановился на комбуче со вкусом лакрицы (и слоганом «Лучше, чем вы думаете!»), как вдруг осознал, что вот-вот врежусь в группу людей.

Я придерживался дорожек и переулков, пролегающих за домами, на автомате объезжая забытые на улице хоккейные сетки, переполненные стоки и наглых котов, но этих трех человек не замечал до последнего. Я попытался затормозить о землю ногой, крутанул руль в сторону и в итоге умудрился избежать столкновения со всем, кроме земли, о которую треснулся довольно сильно: нога оказалась зажата между велосипедом и потрескавшимся асфальтом, а голова мгновением позже отскочила от твердой земли.

Велосипед с меня сняли, и три человека склонились надо мной с озабоченным выражением лиц.

– Лучше не двигайся, – посоветовал один из них. Другая вытянула перед собой руку.

– Сколько пальцев показываю?

Плывущее зрение прояснилось.

– Три, – ответил я.

– Хорошо, – сказала она. – Открой глаза пошире, на зрачки твои посмотрю. – Я послушно распахнул глаза, которые она проверила, а потом осторожно ощупала меня с ног до головы в поисках переломов. – Ну, дружище, жить вроде будешь, но если хочешь – давай вызовем тебе «Скорую», попросим забрать на носилках?

– М-м, – сказал я. Приподнялся на локтях, что было паршивой идеей, но я не ожидал, что грохнусь так сильно. – Не надо. Простите, сам виноват. У вас нет с собой холодной воды?

Мне помогли сесть и протянули дорожную бутылку теплой застоявшейся воды, но это было лучше, чем ничего. Усилием воли я сдержался, чтобы не пить слишком быстро.

– Простите, пожалуйста, – повторил я, сделав пару приличных глотков. – Я сам виноват, правда. Слишком мало воды взял и схлопотал солнечный удар.

– Ничего, – сказала девушка. – Велик в порядке, ты жив, мы живы. Я Ана-Люсия, а это Хорхе и Эсай. – Она протянула руку, и мы стукнулись локтями сначала с ней, а потом с ее спутниками.

Только сейчас, присмотревшись, я заметил поношенную одежду этих людей, серую от дорожной пыли, и большие рюкзаки за спинами, прорехи в которых были наскоро залатаны изолентой и нитками. Сами они выглядели не лучше: опаленная солнцем кожа, взъерошенные волосы, грязные ногти.

– Вы те самые беженцы? – выпалил я.

Они переглянулись.

– Мы беженцы, – сказала Ана-Люсия. – Но не уверена, что «те самые» беженцы.

– Ну, из каравана Техачапи? Который идет в Бербанк? Не, я понимаю, что мы сейчас в Бербанке, но все-таки…

– Это мы, – подтвердила Ана-Люсия. Только сейчас я заметил настороженность в направленных на меня взглядах.

– Обалдеть! – сказал я. – Блин, простите, не хотел напугать. Я так рад с вами встретиться! – Я раскинул руки. – Добро пожаловать в Бербанк! Серьезно!

Они явно пытались понять, издеваюсь я или нет.

– Серьезно, – повторил я. – Мы с друзьями давно вас ждем. Мы обожаем Бербанк и хотим показать, какой это замечательный город.

Ана-Люсия склонила голову набок. Она была старше меня, за двадцать пять, и источала ту же ауру лидера и организатора, что и Киара. Конечно, внешне они отличались (Ана-Люсия была латиноамериканкой, а Киара – чернокожей), но я видел у Киары такой же взгляд, каким смотрела на меня сейчас Ана-Люсия.

– Слушай, кхм…

– Брукс, – представился я. – Брукс Палаццо. – Нехарактерно для себя я протянул руку. Усмехнувшись, она сняла болтающийся на рюкзаке антисептик, протерла руки и ответила крепким, мозолистым, но холодным и скользким от антисептика рукопожатием.

– Ана-Люсия Аларкон, – сказала она. – Приятно познакомиться, мистер Палаццо.

Я моргнул – на веко упала капля дождя, крупная и горячая. Еще больше забарабанили по одежде Аны-Люсии и ее спутников. Среди холмов зарокотал гром.

– Черт, – сказала Ана-Люсия, сбросила рюкзак и достала из бокового отделения дождевик. Ее друзья тоже поспешно одевались. – Черт, – повторила она, когда дождь усилился. Я только обрадовался, но боялся, что уже произвел не лучшее впечатление.

– Вы никуда не торопитесь? А то я живу тут в получасе ходьбы – не в горку! – и до сих пор не обедал.

Они переглянулись. Дождь нарастал.

– Большое спасибо, – сказала Ана-Люсия.

Ана-Люсия безапелляционно заявила, что готовить будут они, а меня отправила принимать душ и переодеваться. Я, в свою очередь, убедил ее не трогать собственную провизию и воспользоваться едой из моего холодильника, раз уж я сам их к себе пригласил. На этом мы и сошлись.

Пятнадцать минут спустя я уже сидел на кухне и запивал холодным кофе шикарные горячие бутерброды с сыром, больше напоминающие иллюстрацию из меню.

– Как ты их так поджарил? – спросил я, хрустя золотистой корочкой.

– Что, нравится? – спросил Эсай. У него не хватало переднего зуба, отчего он напоминал дружелюбно ухмыляющегося пирата.

– Стебешься? – спросил я, пытаясь не накрошить. – Обалденно же вышло!

– Мамин секретный рецепт, – сказал Эсай.

– А, – отозвался я. – Ну, раз секретный…

– Да расскажет он, – вмешалась Ана-Люсия. – Не такая уж это и тайна. Да, Эсай?

– Попробуй угадать, – предложил он.

Я прыснул, все-таки накрошил на весь стол, и они тоже расхохотались. Проглотив, я запил бутерброд кофе.

– Сначала поджарить булку, потом положить сыр?

– Не-а.

– Добавить побольше масла?

– Не.

– Хм… – Я оглядел кухню, что следовало сделать в первую очередь, и заметил на столешнице банку. – Майонез?

Трое беженцев рассмеялись.

– Ага, он самый! Вместо масла. С ним сразу все золотистое и хрустящее, – сказал Эсай. Захрустел своим бутербродом. Я захрустел своим.

– Как же вкусно, – сказал я. – Вот поэтому я и люблю все это, – я жестом указал на них, на себя, на их рюкзаки. – Культурный обмен!

Они рассмеялись, но на этот раз немного натянуто.

Ана-Люсия вытерла рот бумажным полотенцем.

– Сам же понимаешь, что не все так считают. – Она достала телефон и коснулась пальцем экрана. – Вот эти ребята, например.

Я пролистнул ленту. Там творился ад. Настоящий. Угрозы расправы. Сливы личных данных. Скриншоты с других устройств, где было видно, сколько еще людей получили угрозы. Угрозы изнасилования. Угрозы изнасилования, направленные на детей. Угрозы расправы, направленные на детей. Подписи в стиле «Патриот Бербанка» или состоящие из эмодзи с логотипом Карателя и флагами США. Я все листал и листал, но постам не было конца.

– Да это точно боты, – сказал я. – Или какой-то псих днями и ночами написывает с десяти аккаунтов. В Бербанке всего сто пятьдесят тысяч жителей! Они же не все нацисты!

– Только некоторые, – сказала Ана-Люсия, нажимая на текстовый пост о расовом смешении и демографической замене.

– Только некоторые, – согласился я. – Господи, ненавижу нацистов.

Эсай фыркнул.

– Ну ты даешь, чувак.

Я рассмеялся.

– Извини. Их все ненавидят, но они меня так задолбали.

– Ничего, скоро вымрут, – сказал Хорхе. Он редко подавал голос, но слова его всегда были вдумчивы и серьезны.

– Вымрут? – спросила Ана-Люсия. – Или наделают новых?

Я достал пиво, и мы сели на заднем дворе. Оказалось, что их компания – разведчики каравана, которые пришли вперед узнать, насколько серьезны угрозы. Когда я спросил, где они планируют остановиться на ночь, они сказали, что разобьют лагерь в лесу за городом. Тогда я написал Вилмару и Милене, чтобы заручиться их согласием, и предложил Ане-Люсии со спутниками поставить палатки у меня во дворе.

Мы сели жарить тофу, соевый сыр и сладкий картофель, а к этому времени как раз подоспели друзья. Милена достала гитару, Хорхе – губную гармошку, и оказалось, что у Аны-Люсии просто потрясающий голос.

– Какая красивая песня, – сказал я, когда мы закончили горланить «Y te vas, y te vas, y te vas».

– Хосе Альфредо Хименес, – сказала Ана-Люсия. – Моя двоюродная бабушка вышла за мексиканца, и они постоянно его включали. Сама песня ни о чем, но петь ее очень весело. – Она отхлебнула пива. – Была б моя воля – увела бы караван в Мексику.

– На границе жопа, – заметил Вилмар, рыгнув.

– Особенно для сальвадорцев, – согласилась Ана-Люсия. – Они нами детей пугают, когда те есть отказываются, особенно после того, как до них добрались русские. – Я отложил это на будущее. Насчет русских ходило много всяких теорий, и я на собственном опыте убедился, что лучше не заводить о них разговор, если не хочу забрести в дебри самых безумных заговоров.

– Это да, – сказала Милена, – но я слышала, что белых сейчас тоже не особо пускают. Надоело, что в медпомощи постоянно отказывали.

– Да они языка не знают, – сказал Эсай, и мы рассмеялись.

– Что есть, то есть, – сказал я и перешел на испанский: – Мои друзья-армяне говорят по-испански лучше меня, – и мы снова расхохотались.

Перед сном мы помогли им с палатками и закинули вещи стираться. После этого я пошел на кухню попить, где наткнулся на Милену, которая несла стакан в комнату.

– Классные ребята, – сказала она.

– Согласись, да?

– Хорошо, что ты их привел. Поскорее бы остальные тоже пришли. Нашему городу не помешает хороший пинок.

На ум пришли дедушкины друзья.

– И не говори.

К нам подошел Вилмар в домашних штанах и футболке. В уголке его губ виднелось пятнышко зубной пасты.

– Но жилья, конечно, вообще не хватает. Нам бы еще пятьдесят койко-мест раздобыть.

Я поглядел на них.

– Слушайте, можете отказаться, конечно, но я тут подумал: у нас большая лужайка перед домом, да и задний двор просто огромный, мы ими практически не пользуемся, а ребята Аны-Люсии и так в палатках живут… Купим пару биотуалетов, организуем полевую кухню, и…

– Ты. Просто. Гений, – сказал Милена, а Вилмар рассмеялся.

– Мне скоро обратно на фабрику, так что мой голос вряд ли учитывается, но я все равно «за». Когда вернусь в Мохаве, можете и комнату мою кому-нибудь передать.

Я хлопнул в ладони, пританцовывая на месте. Осталось только дождаться завтрака и сообщить новости Ане-Люсии, Эсаю и Хорхе.

Эсай с Хорхе пришли от идеи в полный восторг, а Ана-Люсия тут же спокойно отправилась измерять двор, чтобы понять, где будет лучше всего разместиться. Милена написала об этом в группу, и народ потянулся ко мне с одеждой, крупами, фильтрами для воды и прочими полезностями для полевой кухни.

Ана-Люсия, Эсай и Хорхе отправились встречать караван, а через какое-то время в дверь позвонили. Камера показала Кеннета и Деррика, и я застонал: выглядели они вне себя от злости. Я подумал, не выключить ли звонок, но они продолжали трезвонить, и я решил, что лучше с ними поругаться, чем оставить бушевать у меня на пороге.

Но я все равно прикрепил на футболку камеру и оставил мигать красным, сразу показывая: ведется запись. Потом открыл дверь.

– Скажи мне, что это неправда, – буквально накинулся на меня Деррик. На его лбу и шее выступали вены, и я едва не отшатнулся, но все же сдержался.

– Деррик, Кеннет, какая встреча.

– Ну-ка пусти нас. – Просьбой даже не пахло.

– Нет, Деррик, не пущу.

Кеннет поморщился.

– Да ладно тебе, Брукс, зачем ссориться на глазах у соседей. Мы столько лет дружим с твоей семьей…

– Вы дружили с моим дедом. Моим покойным дедом. Подозреваю, отца вы своим другом не считали. Мать вот точно не считали. И мне ты не друг, Кеннет. А Деррик мне просто не нравится.

Кеннет поморщился снова, а Деррик фыркнул.

– Скажи мне, что это неправда, – повторил он.

– Это неправда, – сказал я. – До свидания. – Я попытался закрыть дверь, но Деррик подставил ногу.

– Ты серьезно превратишь дом в лагерь беженцев? – спросил он.

– Как быстро разносятся слухи. – Я посмотрел ему в глаза. Несмотря на возраст, он был крепким мужчиной, а его ноздри раздувались, как у мультяшного быка.

– Да кто тебе позволил!..

– Заткни хлеборезку, Деррик, – посоветовал я. – Вы с друзьями только и делаете, что твердите о неприкосновенности частной собственности. Так вот, дедушка оставил дом мне. Это моя частная собственность. Если я захочу узнать твое мнение о том, что мне с ним делать и кого впускать жить, я обязательно приду и поинтересуюсь лично.

– Хочешь деда предать, Брукс? А как же дело всей его жизни, как же город, который тебя приютил? Их ты тоже предашь? Ты не можешь так поступить. Я очень уважал твоего деда, не этому он тебя учил…

– Заткнись, Деррик. Я вроде уже говорил, что этот дом снесут под застройку, и чем быстрее я этого добьюсь – тем лучше. Искренне надеюсь, что так поступят со всеми участками на этой улице, чтобы приютивший меня город мог приютить намного больше людей. Моих соотечественников, американцев, людей, которым не повезло лишиться дома и у которых хватило мужества добраться сюда. Вот так я чту память своего деда, Гитлер ты недоделанный, – разгребаю все жалкое говно, которое он успел наворотить за восемьдесят лет своей жалкой жизни на этой умирающей планете.

Деррик замахнулся, но Кеннет успел перехватить его и оттащить подальше, прижав руки к бокам со спины.

– Мелкий засранец, – выплюнул Деррик, брызжа слюной. – Очень советую подумать, что ты творишь. Знаешь, что бывает с людьми, которые продают соседей? Никакие дружки-антифа не помогут! Быть членом общества – значит пользоваться его привилегиями, а такими темпами никаких привилегий у тебя не останется. Хорошенько подумай, что это значит.

– Господи, – сказал я, наслаждаясь ситуацией, несмотря на участившийся пульс. – Ты еще и антифашистов приплел, серьезно? А космических лазерных установок Сороса не боишься? – А потом, не сдержавшись, добавил: – Вот Общество Сороса обрадуется, когда я передам им то, что нашел у дедушки в спальне. Ух, как обрадуется.

И, черт, лицо Деррика надо было видеть. Он побелел, потом покраснел, потом побагровел. Захлопал ртом, как рыба, а я перевел взгляд на Кеннета, который пялился на меня в тихом ужасе.

– Пока, мальчики, – сказал я. – Смотрите, чтобы жопу дверью не прищемило.

И я захлопнул ее за собой.

Как же приятно!

Так почему же руки дрожали, когда я вернулся во двор, где Ана-Люсия с друзьями устанавливали палатки, полевую кухню и детскую площадку с домиком на дереве и канатами, по которым могли лазать малыши?

– Так дверью хлопаешь, что даже отсюда слышно, – сказала проходящая мимо Ана-Люсия, толкнув меня бедром – руки были заняты досками. – Все в порядке?

– Да, – ответил я, наливая себе лимонада, который они приготовили из лимонов с дерева перед домом. Я сразу вспомнил, как в детстве продавал лимонад на углу Вердуго. Денег получал мало, зато дедушка одобрял мою «предпринимательскую жилку», а добиться от него одобрения было не так-то просто.

Я пил и смотрел на забор соседей. До прошлого года там жили Вардазаряны, но им пришлось переехать к дедушке Товину, который уже не справлялся один даже с помощью заглядывающих социальных работников. Новых соседей я не встречал, но в жаркие дни слышал, как визжат их дети, носясь среди оросителей.

– Все нормально? – Ана-Люсия подошла со своим лимонадом.

– Да, – отозвался я. – Просто…

– Безумные времена?

– Ага.

– Мне обычно помогает прогулка. В движении думается лучше.

– Слушай, и правда.

– Можно с тобой?

– Пойдем, – сказал я. – Район тебе покажу.

Я был процентов на восемьдесят уверен, что она ко мне не подкатывает. Ана-Люсия была старше меня на семь лет и больше напоминала старшую сестру. С одной стороны, я бы не отказался – у нее были потрясающие темные глаза с длинными ресницами, широкие скулы и проворные длинные пальцы. С другой – не хотел лишних проблем и в целом подозревал, что думать стоит головой, а не членом.

Мы вышли на улицу, вооружившись зонтиками от солнца и бутылками с водой. Оказывается, день уже близился к завершению, и по розовеющим облакам было видно, что закат нас ждет потрясающий. Я знал несколько мест, откуда закатное небо казалось бескрайней розово-рыжей равниной – неоднократно ходил фотографировать его, но так ни разу и не запечатлел.

– Хочешь покажу кое-что классное? – спросил я.

В ее взгляде любопытство смешивалось со скепсисом.

– Мне будет противно или неловко?

– Да ты что, нет, – ответил я. – Ничего такого. Могу сказать, если хочешь. Но гарантирую, что сюрприз тебе понравится. – Я даже не сомневался. Кто не любит закаты?

Она задумчиво склонила голову.

– Хм…

– Да могу и сразу сказать, ничего…

– Замолчи и веди.

– Тогда нам нужны велики.– Я нашел в приложении ближайшие свободные велосипеды, и мы оседлали их, предварительно отрегулировав высоту. У моего шаталась рама, поэтому пришлось остановиться и отметить это в приложении. После пяти вечера Аламеда-авеню на сто процентов состояла из велосипедистов, поэтому я свернул туда, и мы помчались по улице. Обогнать Ану-Люсию оказалось непросто – ехала она очень быстро. Такая сильная!

– Холмов не боишься? – крикнул я, нагоняя.

– Это они меня боятся! – ответила она, и мы свернули на холм, откуда я обычно смотрел на закат, забираясь высоко в гору – почти на километр, наверное. В итоге запыхались мы знатно, но все же добрались, оставили велосипеды у дороги и вышли по кустам к скалистому выступу, откуда открывался вид на выложенный камнями логотип Бербанка (раз в пару лет кто-нибудь обязательно притаскивал к нему новых булыжников, чтобы выложить слоган в поддержку жизней темнокожего населения, но без крана и бульдозера сделать это было непросто, и большинство камней смывало дождями).

Успели мы вовремя: закат расписал бескрайнее небо миллионами розовых и рыжих оттенков, и небоскребы Лос-Анджелеса ослепительно блестели под солнцем. Жужжали насекомые, и мимо нас с криками пронеслась стая зеленых попугаев, спускающихся в долину.

– Охренеть, – сказала Ана-Люсия. Закат окрасил ее лицо невероятной палитрой – темная кожа под розовыми лучами, как у святых на старых картинах.

– О да.

– Брукс, тут так… – Она махнула рукой. – Жесть.

– Добро пожаловать в Бербанк. Вам тут понравится, отвечаю!

У меня в кармане нашелся косяк, и мы выкурили его на двоих, наслаждаясь прохладой сумерек и небом, из розового постепенно переходящим в лиловый.

– Нравится тебе здесь, да?

Косяк меня тормознул, так что я ответил не сразу. Сначала задумался.

– Я люблю Бербанк. Он не идеальный, я все понимаю. Тут есть… проблемные люди. Злые? Сердца у них черствые. Разбитые, что ли, не знаю.

– Представляю.

– Но в Бербанк просто влюбиться. Забавно, но всем черствым людям он нравится как раз потому, что мы всегда готовы были прийти друг другу на помощь. Это же профсоюзный город, здесь всегда было много квалифицированных рабочих. Потом сюда пришла аэрокосмическая промышленность. «Локхид», конечно, не защищаю, но местные инженеры неплохо зарабатывали, поддерживали школы, библиотеки, строили бассейны и парки.

Она рассмеялась, и розовое сияние заката, и смех преобразили ее, сделали беззаботной и молодой вместо серьезной и целеустремленной.

– Так малюешь, что даже не верится.

– Ты не подумай, проблемы есть, но мы всегда находим решения. – Я рассказал ей о борьбе за гарантию занятости, рассказал обо всех потрясающих вакансиях, которые получил по программе вместе с Миленой и многими другими друзьями. И снова ее лицо изменилось, становясь серьезнее с каждой секундой. Преображение было таким неожиданным и масштабным, что поначалу я списал его на игру света от заходящего за небоскребы Лос-Анджелеса солнца. А потом замолчал, нервно прервавшись. Действие косяка постепенно сходило на нет.

– Брукс, – сказала она, агрессивно вздернув подбородок. – Ты слышишь, что говоришь? Думаешь, рабочие места решат все проблемы?

Я чуть не застонал, потому что прекрасно знал, к чему она клонит.

– Эксплуатация труда не приводит к свободе. Как ты не понимаешь? Мы просто создаем горы долгов, по которым рано или поздно придется платить, причем нам же. Откуда, по-твоему, берутся деньги?

У меня в голове не укладывалось, что этот конкретный спор завела именно она. Ну ладно, хочет полемики – значит, устроим.

– Их оборот контролируется государством. – Я вскинул руку, показывая, что не закончил. – Знаю, знаю, ты сейчас скажешь, что у правительства нет волшебной машинки по производству денег и они не могут печатать их в неограниченных количествах, но по факту это не так: волшебная машинка очень даже имеется, и деньги – просто бумажки, которые по каким-то причинам назвали «законной валютой», но да, бесконечно тратить их не получится. Если казначейство впишет в табличку слишком много нулей, а федералы хорошенько потратятся, спрос перекроет предложение, и цены вырастут.

Она была готова с ответом:

– Эти уроды лезут к власти всеми правдами и неправдами – думаешь, инфляция их остановит? Неужели не очевидно, что им плевать на народ, лишь бы обеспечить себе безбедную старость?

Я, видимо, застонал, потому что она вспыхнула от злости, но взяла себя в руки и глубоко вздохнула.

– Слушай, Брукс, деньги – это власть. Ты со мной не согласен, я понимаю. Ты считаешь, что деньги ценны только потому, что ими оплачивают налоги. Как там было? «Государство обязывает платить налоги в своей валюте, чтобы гражданам приходилось на нее работать, тем самым повышая самоценность денег и обеспечивая страну армией и дорогами».

Не сдержавшись, я рассмеялся.

– Ну и чего спорить, раз ты все понимаешь?

– Да потому что это ты ничего тут не понимаешь.

Она разозлилась еще сильнее, и сразу стало не до смеха.

– Знаешь, что бывает, когда правительство покупает поддержку народа за деньги? Платить приходится нам. Ладно, хорошо, Увайни осваивала бюджет на благие цели, все замечательно, но теперь у власти Беннет, и она хочет потратить все эти волшебные деньги за восстановление армии и войну с другими странами, чтобы поживиться за их счет и «вернуть Америке былое величие».

Ее злость немного пугала, и все же…

– Насчет Беннет согласен, но чем тебя не устроила гарантия занятости? Думаешь, у людей будет больше времени с ней бороться, если им вечно придется переживать из-за денег?

Она махнула рукой.

– Ну да, конечно, все вы так говорите. Но все это легко решается за счет безусловного базового дохода…

Я снова застонал, хотя ее это явно злило.

– Давай, говори, – бросила она резко.

– А я скажу. У народа по большей части нет сбережений. Дай нам денег – мы их потратим, и да, это даст нам время противостоять Беннет с ее шайкой олигархов, и что? Увайни десять лет восстанавливала экономику, и все равно один процент владеет большей долей ресурсов, чем остальные девяносто девять вместе взятые. Дай им денег – они их вложат, накупят облигаций, надают кредитов и разбогатеют еще больше. Дай тысячу долларов в месяц одному из девяноста девяти процентов, и через десять лет у них на счете останется ноль. Дай тысячу олигарху, у которого уже есть все деньги мира, и через десять лет он станет на четверть миллиона богаче. Как ты не понимаешь?

– Я все понимаю. Это ты не понимаешь проблемы. Мелко мыслишь. Олигархи богатые не потому, что богатые, а потому что они веками подкупали конгресс, региональные власти, судей, полицию и городские советы. Знаешь, почему они могут это себе позволить? Потому что экономику контролирует государство. А раз экономику контролирует государство, никто не мешает людям у власти обеспечивать деньгами своих друзей. Поэтому нам нужны народные деньги – деньги, которые не будут контролироваться никем.

Если честно, я подозревал, что рано или поздно мы до этого дойдем, но не терял надежды.

– Ты знала, что восемьдесят семь процентов разговоров о блокчейне проходят без согласия второй стороны?

Она даже не улыбнулась.

– Да-да, я слышала эту шутку. Факт остается фактом: богатеи обожают эту твою «Современную денежную теорию». Я-то знаю, как она должна работать, а вот ты знаешь, что выходит на практике? Сначала олигархи, которые боятся, что их оторвут от правительственной кормушки, внушают левым добрякам типа тебя, что деньги можно тратить без всяких последствий. Вот только кто их дает? Они и дают. Олигархи. И этот долг они взыщут не только с тебя, но и с детей твоих, и потом с внуков. Про гарантию занятости вообще молчу. О да, это гарантия – гарантия того, что ты будешь пахать на них до гроба. Неужели не видишь, что программа гарантии занятости – это эксплуатация труда под прикрытием?..

На этих словах я просто перестал ее слушать. Меня охватили усталость и безнадега. Я только что пустил эту девушку с толпой друзей к себе домой, а теперь выясняется, что они фанатики криптовалюты. Твою ж мать. Дедушка небось хохотал сейчас надо мной из могилы. Среди его товарищей тоже было немало подобных – блокчейн не щадил ни своих, ни чужих. Они с Аной-Люсией нашли бы общий язык.

Она потихоньку сдувалась.

– Ты меня даже не слушаешь. – Она все еще злилась, но уже не так, как минуту назад.

– Не хочу ссориться.

– Ну и ладно. Я тоже не хочу. – За это время успело стемнеть. Она пнула камешек, и тот скатился по склону, напугав засевшую в кустах живность, которая убежала с шорохом листьев. – Блин. Прости. Тот еще выдался месяц. Потеря дома, потом дорога. Еще и вся эта ненависть в интернете, угрозы. Ты отличный человек, правда. Пустил нас к себе. Мы очень благодарны. Честно. Все. Прости, что наорала.

– Да ничего. Просто тебе не безразлична судьба нашей планеты. Мне тоже. Это радует. Главное, что у нас одна цель, а уж со средствами, надеюсь, определимся.

Она рассмеялась.

– И я надеюсь. Слушай, Брукс, раз уж заговорили. Если не хочешь, можем тут и остановиться, но…

– Ничего, говори.

– Я понимаю, ты видишь тайну финансовых операций как законный способ олигархии отмывать украденные деньги, но деньги – это сила, Брукс. Помнишь времена, когда в Западной Вирджинии людям с нетрадиционной сексуальной ориентацией нельзя было работать учителями? Я вот помню. Но любая политическая кампания требует средств. Догадываешься, откуда они взялись? Учителя и пожертвовали. Вот только они не могли давать деньги открыто – тогда их бы просто уволили. В итоге в штаб приходили конверты: по десять долларов, двадцать, пятьдесят. У состоятельных людей есть личные бухгалтеры, офшорные счета, облигации и крюгерранды, – ауч, – но простому народу все это даже не снилось. Да, тайна финансовых операций работает на руку олигархам, но она просто помогает им с махинациями. Зато остальные выигрывают от нее очень сильно. Мы передали власть в руки Увайни, потому что она выступала за благое дело, но теперь вся эта власть досталась Беннет. И без тайны финансовых операций в ее мире не выжить.

– Кхм, а как, по-твоему, проплатили ее предвыборную кампанию? Лично для меня очевидно, что от тайны финансовых операций выигрывает как раз олигархия.

– Ты меня вообще слышишь? Как, по-твоему, учителя должны были…

Спор разгорелся снова, но, даже слушая ее аргументы и приводя собственные, я понимал, что все это давно заученные слова, которые мы проговаривали неоднократно. Я просто не мог удержаться, даже когда дискуссия переросла в крики, пока…

– Ладно, давай просто останемся каждый при своем мнении. Все равно ни к чему не придем, – сказал я, вкладывая в голос спокойствие, которого во мне не осталось ни капли. Точно так же я спорил с дедушкой и, когда заводился, отступить было трудно. – Пойдем домой. Темно уже, и есть хочется.

– Ага, – сказала она. – Мне тоже.

К счастью, велосипеды до сих пор ждали нас у дороги – я подозревал, что в такой глуши они никому не понадобятся. Но домой мы ехали в гнетущем молчании. На ужин были фасоль и рис со специями и чесноком, приправленные кусочками искусственной курицы из моих запасов. Я помог с готовкой и наверняка успел перекинуться с кем-то парой фраз, но когда лег спать, не мог вспомнить, о чем мы вообще говорили.

Выглянув в окно, я отыскал во дворе Вилмара, к которому гости могли обратиться с вопросами, после чего закрыл жалюзи, переоделся в штаны и футболку, умылся и лег. Я не любил засыпать раздраженным, но лучше уж так, чем срываться на людях, которые этого не заслужили.

А посреди ночи я подорвался с постели, потому что с заднего двора донеслись крики. Громкие и очень испуганные. Вытащив из шкафа старую отцовскую биту, которую откопал во время уборки, я выскочил босиком в коридор и помчался на улицу, но не успел включить свет, как резко остановился.

В самом центре палаточного городка с его опрятной полевой кухней возвышался горящий крест. Полная копия предыдущего, вплоть до ослепляющего магниевого огня. Я уставился на него с открытым ртом, краем сознания вспоминая, можно ли тушить магний простыми огнетушителями, но тут характер воплей изменился, и я вскинул голову. Перед глазами плавали зеленые пятна магниевого огня, но я все равно разглядел полного мужчину в камуфляже и балаклаве – мои гости удерживали его, но он был с друзьями, и те сейчас бежали назад. Раздался крик на испанском – я не расслышал его, но тут оглушительно грянул выстрел, и я понял, что кричали «pistola».

– Все в дом! A la casa! – заорал я, распахивая дверь и размахивая руками. Люди бежали, пригибались, плакали. Я все ждал новых выстрелов, прекрасно понимая, что стою в дверях прямо под лампой, выхваченный пляшущим светом пылающего креста. Ана-Люсия бежала последней; я захлопнул и запер за ней дверь, после чего все мы столпились в дедушкиной спальне – она была дальше всего от панорамных окон в гостиной и заднего двора с вооруженными террористами. Когда дверь за последним человеком закрылась, я одним плечом толкнул к ней комод, вторым прижимая к уху телефон с набранной службой спасения. Вилмар и Милена подсобили, потом другие, сориентировавшись, сдвинули к двери кровать, и я рассказал оператору о произошедшем под сдавленные всхлипы толпы.

– Все, они выехали, – сказал я, обращаясь сразу ко всем.

– Ты вызвал полицию? – спросила Ана-Люсия.

– Да.

Она побледнела.

– А вот это зря, Брукс. Идем отсюда, – крикнула она друзьям по-испански и принялась отодвигать кровать от двери. Я не успел и слова сказать, как комод уже стоял в стороне, а они бежали на выход. Бросившись следом, я столкнулся с людьми, пытающимися пролезть в дверь обратно. В узком коридоре образовался затор, люди перебивали друг друга, толкались; кто-то сбил со стены плакат Александрии Окасио-Кортес в рамке, и стекло треснуло.

– Что такое? – спросил я, ухватив за плечо пробегающую мимо Ану-Люсию. Она повернулась ко мне, посмотрела широко распахнутыми глазами.

– Снаружи их еще больше. Намного.

Черт. Я и раньше ощущал себя словно в ловушке, а теперь нас буквально зажали в клещи между террористами сзади и толпой спереди. Какого хрена копы до сих пор не приехали? Что вообще происходит? Когда Бербанк стал таким?

Я вспомнил вчерашний закат и разговор с Аной-Люсией, предшествующий ссоре. Я говорил, как сильно люблю этот город, и при мысли об этом мой страх перерос в ярость. Как они только посмели устроить такое в моем городе?! Схватив биту, я выскочил на улицу.

– А ну идите сюда, трусы! – заорал я в ночь, слепо размахивая битой. – Давайте, уроды, рискните здоровьем! Ну! – Я замахнулся еще раз, крутанулся вокруг себя, чуть не задев лимонное дерево.

– Брукс? – раздался во тьме голос. – Брукс, дружище…

Я опустил биту и присмотрелся к маячащим впереди силуэтам. Один из них поднес к лицу включенный телефон, и я разглядел Брэда Тернера, живущего по соседству, а потом осознал, что с ним пришли и остальные мои соседи. Брэд вскинул руки.

– Мы увидели огонь, вызвали полицию и пришли. Подумали, вдруг поможем.

Их было человек тридцать, и с каждой минутой становилось все больше.

– У нас есть огнетушитель, – сказал Брэд.

– Пожарные говорят ничего не трогать, – сказала стоящая за ним женщина с телефоном у уха. – Они скоро приедут.

– Скоро приедут, – повторил Брэд.

Я бросил биту на землю. Позади Ана-Люсия шепотом переговаривалась с друзьями, впереди Брэд шепотом переговаривался с соседями, а я не знал, плакать мне или смеяться.

Я рассмеялся.

Вскоре я уже сложился от смеха, а кто-то хохотал рядом. Повернувшись, я увидел Ану-Люсию, потом услышал смешки со стороны Брэда, а потом Вилмар и Милена подхватили меня под руки, и все мы расхохотались.

Сирены звучали все ближе, и мысленно я еще успел порадоваться надежности наших старых добрых пожарных – а потом понял, что подъехали не они, а спецназ.

Они окружили нас моментально, все с оружием, выкрикивая приказы: «На землю!», «Руки за голову!» Другая группа ворвалась в дом, и оттуда донеслось: «Все чисто!»

– Это мой дом, это мой дом! – орал я, повалившись на землю, и наконец крепкий мужчина в бронежилете присел рядом со мной на колени.

– Это ваш дом? – спросил он. Я так и не понял, издевается он или нет.

– Можно подняться? – спросил я, потому что у него на груди висела винтовка, а я не хотел умереть на собственной же лужайке.

Коп, белый мужчина за тридцать, опасливо прищурил глаза.

– Это мой дом, – повторил я. – Меня зовут Брукс Палаццо. Часть людей временно проживают у меня во дворе. Они, – я указал на Милену и Вилмара, которые лежали на земле, заложив руки за голову, – живут со мной на постоянной основе. Остальные – просто соседи. Они увидели, что на нас напали, и пришли помочь.

– А нападавшие?

Я пожал плечами.

– Сбежали, видимо. Были на заднем дворе.

Он пригляделся ко мне.

– Это ты, что ли, тот пацан с крыши? Который еще с мужиком был?

– С Майком Кеннеди, да. Это я.

– Хм, – сказал он. Положил руки на пояс, немного расслабившись. – Везет тебе, как утопленнику.

Я не знал, что на это ответить.

– Жди здесь, – сказал он. Отошел, перекинулся парой слов с другими копами, включая того, кто был среди них за главного, и вернулся. – Раненые есть? – спросил он.

– Нет. Ну, наверное. По нам стреляли, но я слышал только один выстрел. Вроде никого не задели.

– Опознать нападавших сможешь? Сколько их было?

– Они были в масках. Не знаю, сколько. Но во дворе были люди. Может, они разглядели?

– Эти? – он кивнул в сторону друзей Аны-Люсии.

Я кивнул.

– Еще разок: это кто? – Луч фонаря в его руках стал оружием, выхватывая лежащих на земле людей, их повернутые лица и испуганные глаза.

Я закрыл их собой.

– Мои друзья. Гости.

– Что, все?

– Да.

– И прямо-таки все поместились?

– У них во дворе палатки.

– Палатки.

Я промолчал. Начал подозревать, что единственный верный ответ в этой ситуации – это «Я буду говорить только в присутствии адвоката».

– Погоди. – Он отошел к капитану, но вскоре вернулся. – По-английски все говорят?

– Да, – вырвалось у меня. Потом я осознал, что должен был требовать адвоката, но было поздно.

Коп сложил руки рупором.

– Так, народ, лежим по местам. Будем вызывать вас по одному на досмотр. Это для вашей же безопасности, поняли?

– Стоп, что? – Я загородил ему путь. – Это моя частная территория, я не давал согласия на обыск моего имущества и имущества моих гостей. Я требую адвоката!

Он усмехнулся.

– Это все замечательно, мистер Палаццо, но мы здесь не по вашему вызову. Мы здесь из-за перестрелки. Выстрелы прозвучали? Прозвучали. Так что про эту чушь можешь забыть.

– Но это же в нас стреляли! – Голос сорвался, и ко мне подоспели Вилмар с Миленой.

– Тише, – сказал Вилмар.

– Вот-вот, послушай, что говорят, – кивнул коп.

Ана-Люсия поднялась и теперь стояла на коленях, держа руки заведенными за голову. Стиснув зубы, она смотрела то на меня, то на полицейского.

– Согласно Закону о защите внутренне перемещенных лиц, мы имеем право на справедливое отношение без дискриминации. Все ваши действия записываются на видео. Я не даю согласия на обыск. Я требую адвоката.

Подошел капитан – немолодой, пахнущий кофе.

– Согласно закону, говоришь, – сказал он и подтянул ремень. Кивнул полицейскому, который допрашивал меня. – Приступай, – сказал он. Потом бросил нам с Вилмаром и Миленой: – Вы трое – сюда.

Им пришлось меня буквально тащить, и хорошо, потому что я напрочь слетел с катушек – уж больно поведение этого мужика напоминало мне деда перед крупным скандалом.

Соседи собрались рядом, и все вместе мы наблюдали, как полицейские по одному прижимают людей Аны-Люсии к стене и обыскивают, пока их товарищи шарят по лагерю.

Час спустя двое из моих гостей оказались в наручниках, а мы просто стояли, оцепенев от беспомощной ярости.

– Они охренели? – то и дело повторял я. Копы устроили целое представление, когда нашли у них некие «неопознанные таблетки». Женщина пыталась оправдаться, что потеряла упаковку от своих антидепрессантов, но им было плевать. Мужчина и вовсе сказал, что его арестовали просто за то, что он посмел заказать прописанные ему лекарства от эпилепсии в дешевой канадской аптеке.

Несмотря на позднее время, Ана-Люсия связалась с Национальной гильдией адвокатов. Они наблюдали за арестом по видеосвязи, попутно интересуясь, какие конкретно выдвигаются обвинения, куда отвезут заключенных и когда пройдут слушания, и на смеси английского и испанского просили их не отвечать ни на какие вопросы, пока не прибудут представители из Гильдии.

Когда полиция уехала, люди молча потянулись обратно во двор. Я пошел с ними и в итоге тупо стоял в дверях, наблюдая, как все расходятся по палаткам. В процессе обысков до нас добрались пожарные, и земля хлюпала под ногами, размоченная вонючими химикатами.

Заметив меня, Ана-Люсия, уже почти забравшаяся в палатку, направилась ко мне с такой яростью, что я непроизвольно попятился.

– Понял теперь, почему нельзя вызывать сраную полицию?!

– Но…

Она вскинула руки.

– Я спать. – Резко развернувшись, она вернулась в палатку и задернула молнию.

Я долго лежал без сна, прокручивая в голове все события: вспоминал лица друзей Аны-Люсии, когда на них надевали наручники, затем людей в балаклавах, поджегших крест у меня на заднем дворе. Узнал ли я их? Возможно. По движениям, по манере держать себя. Сколько среди них было милых старичков, которых так любил привечать дед в гостиной?

Я терпел их при его жизни, терпел и сейчас. Да, я не церемонился с Кеннетом и Дерриком, когда они пришли обивать мне пороги, но и не орал через дверь, посылая престарелых нациков на хер. Потому что не хотел, если честно. В глубине души я не хотел их обидеть. Точно так же, как не хотел ссориться с дедушкой, когда они с друзьями начинали нести совсем уж адские националистические бредни в моем собственном доме.

Почему же я их терпел? Объективно я понимал, что если они добьются своего, то миру наступит конец. Им нужен был геноцид, так мало того – своими идиотскими идеями они бы окончательно отравили планету, оставив будущие поколения умирать от жары, чумы и потопов. Они представляли угрозу для человечества одним своим сраным существованием. И этих людей я боялся обидеть?

Руки сжались в кулаки сами собой, и я насилу их расслабил. Все, я больше не собирался терпеть этих чудовищ. Как они думали: либо они, либо я? Значит, так и будет. Уж я точно знал, кого выбираю.

Уже засыпая, я вспомнил ссору с Аной-Люсией, и в глубине души разверзлась тоскливая бездна, ведь то же самое я подумал о ней. Все эти речи о тайне финансовых операций и децентрализации государства, которые якобы помогут оторвать олигархов от кормушки… уж что-что, но одно я знал точно: чем слабее государство, тем проще олигархам разбогатеть. Дедушкины друзья искренне любили Бербанк, но оставались чудовищами. Я не сомневался, что Ана-Люсия искренне верит в превосходство криптовалюты, но это не делало ее хорошим человеком.

Ведь так?

У нас было ровно шесть дней на подготовку к прибытию основной массы людей, и мы провели их с пользой. Все вакансии гарантии занятости были так или иначе связаны с караваном: помощь с постройкой народных «Эйрбиэнби», организация пространств для детей и нянечек, которые будут за ними присматривать, доставка медицинских бригад к медленно движущейся колонне беженцев для оценки их состояния. Каждый вечер мы ужинали с караваном по видеосвязи, подключаясь небольшими группами и часто меняясь, чтобы как можно больше людей успели друг с другом познакомиться.

Я целыми днями мотался за пожертвованной одеждой и обувью, а потом вносил ее в каталог, чтобы люди могли сориентироваться по размерам и выбрать вещи, которые будут ждать их в городе. Парочка дочек «Уорнер Броз» устроили с коллегами из «Диснея» дружеское соревнование, и все вместе они хорошенько пошарились по гардеробным, обнаружив горы совершенно новой одежды, которая была куплена для съемок и не понадобилась по разным причинам.

Караван должен был добраться до нас к воскресенью, поэтому в субботу мы носились, как гиперактивные дети, собирая все необходимое, развешивая баннеры на Магнолии, разыскивая дополнительные койко-места и проверяя, все ли из согласившихся еще готовы к тому, что завтра утром придется много готовить.

Я заехал за куриными яйцами в младшую школу Брет Харт и как раз возвращался, когда телефон настойчиво завибрировал: в чате явно обсуждали нечто важное. Остановившись на обочине Норт-Голливуд, я достал его и открыл сообщения.

Оказывается, к нам приехали не только беженцы. Прибывшая в Лонг-Бич Флотилия принимала гостей.

До этого Флотилия ни разу не приплывала в Лос-Анджелес, и шум поднялся немалый. Вся лента ругалась, пытаясь решить, что с ними делать: бежать в гости или разбомбить их прямо в международных водах, где они обычно базировались, отправив суперъяхты и авианосцы на дно к Дейви Джонсу.

Покачав головой, я убрал телефон в карман. Яйца сами себя не отвезут, а о живущих в море кочевниках-гиперкапиталистах у меня еще будет время подумать.

Но избежать разговоров о Флотилии не получилось. Дети, нарезающие картошку, постоянно отвлекались на их видеоролики – особенно «Загонщиков», очень жестокую высокобюджетную адаптацию романа Саттона «Ступающие сквозь скот». Книга была ужасной – в младших классах ее читали практически все, а некоторые буквально боготворили, будто попали в секту. Потом эти ребята постепенно перестали с нами общаться, и наши пути разошлись. Она пугала меня своим влиянием на людей, а еще больше пугало то, что сам я категорически не понимал восхищения – сколько бы ни садился ее читать, засыпал уже ко второй главе. Она была дико скучной.

Зато «Загонщики» на девяносто процентов состояли из взрывов, драк, взломов и прыжков с парашютом. Я даже немного втянулся, но в итоге только сильнее испугался за детей. Их родители вообще знали, что они смотрят?

В конце концов я уговорил детей оторваться от телефонов и помочь мне приготовить фриттату. Попытался завлечь их выбором разных ингредиентов, но сдался и сделал все на свой вкус – с чили, оливками и фермерским сыром. Грибы положил только в половину – их, бывало, не любили даже объективно дельные люди, хотя лично я не понимал, как такое возможно.

Когда все фриттаты были доставлены в столовые и рестораны, согласившиеся помочь с готовкой, я вернулся домой поужинать и выпить пива. Там, разумеется, все гудело: друзья Аны-Люсии приезжали и уезжали, развозя по домам оставшуюся одежду и игрушки и в целом готовясь к завтрашнему дню.

Я подумал помочь, но сил не было, а есть хотелось просто ужасно. Поэтому я сварганил себе быстрый сэндвич – острая оливковая заправка, сыр, курочка и большая кайзерка – и вышел с ним на задний двор, прихватив с собой складной стул.

– Черт, вкусно выглядит, – сказала Ана-Люсия, садясь рядом. Кое-как разорвав сэндвич пополам, я протянул половину ей. – Чел, ну не буду же я красть твой ужин.

– На кухне полно еды, – сказал я. – Не наедимся одним – сделаем второй и тоже поделим.

– Какой же ты человечище, – сказала она. Потом пошла на кухню за вторым сэндвичем, а заодно вынесла пива. Мы чокнулись бутылками. – Ну и денек, – сказала она. Вокруг все ужинали, разбившись на группки по двое-трое, обмахивались веерами и пили пиво. Кто-то включил музыку. Солнце опускалось за горизонт, окрашивая небо волшебными красками.

– Отличный денек, – сказал я. – Были дела, я их сделал, и теперь эти дела помогут другим. Что может быть лучше.

– Человечище, – рассмеялась она, и я к ней присоединился. – Ну, за новоприбывших! – сказала она, и мы снова чокнулись.

– За новоприбывших! Ты, наверное, уже ждешь не дождешься. Я сам уже хочу со всеми познакомиться. До вашего каравана я вообще думал уехать, а теперь…

– Чел, – сказала она. – Ты серьезно?

– А?

– Я о Флотилии. Караван караваном, но давай начистоту: это просто очередной паршивый эпизод нашей паршивой жизни. Сколько лет уже этому говну – фермы рушатся, города вымирают, вода высыхает. Зато вот Флотилия…

Я вспомнил ночь, когда лежал без сна после налета спецназа и думал о том, как нежелание обидеть колоритных людей с нетрадиционными идеями сыграло на руку чудовищам.

– Ана-Люсия, там не ангелы заправляют.

– Я в курсе, – ответила она. – Зато они не полагаются на правительство и сами решают свои проблемы. Как минимум обеспечивают людей инструментами для самоорганизации.

Опять она про Биткоин.

Рот я открыл раньше, чем успел включить мозг.

– Да там живут одни отбросы. Военные преступники, вот они кто! Сами утопили планету, потом заявили, что последний оставшийся пик Большого Каймана – это внезапно суверенное государство, и сбежали жить вокруг него на своих яхтах.

Она тоже распалялась. Я понимал, что мы вот-вот поругаемся, но срать на это хотел. Она меня выбесила.

– Легко тебе говорить. У тебя все есть – дом вон, участок. Конечно, ты будешь доверять государству. Мне вот не так повезло, Брукс. У меня больше нет дома. Матери нет, отца тоже. Я потеряла их, я все потеряла, так что не надо мне тут рассказывать о военных преступниках. Здесь их, по-твоему, нет?

Бутылка выпала из онемевших пальцев, и я просто ушел. Вышел на улицу, свернул направо, подальше от Вердуго и пересекающих его авеню, и пошел вслепую, не разбирая дороги. По щекам текли слезы, и вскоре я понял, что рядом кто-то рыдает. А потом понял, что рыдал я.

Послышались шаги, и кто-то схватил меня за руку. Что-то сказал. Видимо, соседи заметили меня и пришли успокаивать.

– Ничего, ничего, все нормально, простите, – задыхаясь, пролепетал я, вырвал руку из хватки и свернул за угол.

Но человек не ушел. Он обогнал меня, преграждая дорогу, и я осознал, что все это время это был Вилмар.

– Брукс, – сказал он, протягивая руки. – Тише, тише, держись.

Твою мать. Я вытер глаза, шмыгая носом. Взяв у Вилмара платок, промокнул слезы.

– Прости, – сказал я.

Он явно за меня волновался, из-за чего мне стало только хуже – насколько это вообще было возможно.

– Не извиняйся. – Он крепко обнял меня, и я подозревал, что народ пялится на нас в окна. Но обнимать его было приятно. – Хочешь поговорить? – пробормотал он мне на ухо.

– Давай пройдемся, – сказал я.

– Отличная мысль.

Мы вышли на Олив-авеню, направившись в сторону Риверсайд, потом пересекли улицу и долго пробирались через офисные здания на Уорнерс, пока не добрались до пешеходной тропинки, ведущей к реке. Чистая и быстрая, наполненная дождями, она омывала мшистые камни берегов, по которым гуляли гуси. Вид бегущей воды, гогот гусей и отдаленный шум автобусов на автостраде мгновенно помогли успокоиться. На сердце стало полегче, и кулаки разжались сами собой. Сев на бетонную набережную, я уставился в воду и какое-то время просто дышал.

– Давить не буду, – сказал Вилмар. – Но, если хочешь, могу тебя выслушать.

Я не хотел говорить и почему-то все равно начал.

– Когда мне было семь, по северу начал распространяться новый штамм бобровой лихорадки. Сначала по маленьким городам и поселкам, потом добрался до Икалуита. Полеты прекратились. Я был совсем маленьким, и родители старались меня не пугать, но все вдруг начали постоянно мыть руки, и мне больше не разрешали играть на детской площадке. Потом закрылись школы, и объявили всеобщий карантин.

Гогот гусей вырвал меня из воспоминаний.

– Прости, – сказал я.

– Не извиняйся, – ответил Вилмар. Он умел слушать, и ныть ему было не стыдно.

– Таких историй полным-полно, я понимаю.

– Легче от этого не становится, – заметил он. – И, если я правильно понимаю, конец у твоей истории не такой, как у всех остальных.

Как жаль, что пиво осталось дома.

– Сука. – Я тяжело выдохнул. – Первой заболела мама, а когда немного поправилась, следом свалился папа. И если мама хотя бы блевала в ведро, которое он за ней выносил, папа даже головы не мог повернуть. Так и лежал, блевал и срал под себя, а мама даже белье поменять не могла. В итоге бросила все попытки и просто стелила под него мусорные мешки, потом сворачивала и кидала в другие мешки, еще больше. Ей становилось все хуже, она не могла таскать их на улицу, и этим занимался я. Но мусор никто не забирал, и по всей улице стояли гниющие вонючие мешки. Мама сказала мне просто бросать их во дворе – постоянно таскать их на улицу было сложно. Гора получилась больше меня.

Я похлопал себя по карманам, нашел косяк и порадовался, что не забыл его взять. Закурив, протянул сигарету Вилмару, и так мы и сидели, пока я не набрался сил.

– Мама умерла через день после того, как попыталась дозвониться в опеку, чтобы меня забрали. Перед этим она взяла меня за руку, посмотрела прямо в глаза и долго рассказывала, что скоро за мной придут хорошие люди и я должен хорошо себя вести и обязательно слушаться. Но трубку никто не брал, а сайт не работал. Она все звонила и звонила, пока были силы, а потом разрыдалась. Я обнял ее и гладил по волосам, пока она не уснула. Только она не проснулась. – Я рассказывал эту историю и раньше, обычно тем, с кем планировал серьезные отношения, и не на трезвую голову. Но легче так и не стало. Вилмар положил руку мне на плечо.

– Держишься?

Я кивнул, судорожно втянув воздух, и выдохнул.

– Я не смог вытащить ее из кровати. Мне было восемь. Папа проснулся, но ничего не соображал. Давно не соображал. Я принес ему воды и вливал ее в рот ложечками, как мама, держал за руку и старался не смотреть на ее тело под одеялом. Он умер на следующую ночь.

Гуси взлетели. Куда они летели? Кому были нужны? Тупые гуси.

– Я сложил в рюкзачок еды, вышел из дома и просто пошел, сжимая в руках детское одеяльце. Я много лет с ним не спал, а теперь вцепился мертвой хваткой. Я хотел добраться до парка, в котором мы часто играли, но никак не мог его отыскать, а потом понял, что забитое досками вонючее место и есть тот самый парк. Туда сваливали мусор. Я пописал на доски, протер руки антисептиком, как мама учила, съел чипсы и пошел дальше.

Я все шел и шел. Свет в домах не горел. У дороги стояли горы мусора. Мне захотелось в туалет по-большому, но я не смог сесть у дороги, поэтому набрался смелости и позвонил в дверь дома с включенным светом. Мне открыла девушка – лет, наверное, шестнадцать. Старшая дочь в семье. У нее тоже болели родители, но не так сильно, как у меня, и она за ними ухаживала. Я попросился в туалет, она спросила, что случилось, я все рассказал, и она привела меня в дом. Накормила, напоила, помыла и попыталась дозвониться в соцслужбу, а я сидел, смотрел в телефон и старался не шуметь. У них странно пахло: говном, конечно, как и везде, но еще незнакомым мне мылом, шампунем, специями. Они были выходцами из Египта, приехали на заработки в нефтянке и остались, и ее мама иногда кричала дочери на арабском, когда ей было что-то нужно. А та все пыталась дозвониться до служб, чтобы меня забрали.

Через два дня они наконец-то приехали. Я знал свой адрес, сказал им его, и они пообещали заехать, а потом приехала соцработница, и адрес как отрезало – я никак не мог его вспомнить, хотя мама с папой спрашивали его у меня каждое утро. В итоге дня три-четыре я прожил в интернате. Там было полно детей, и каждый день их становилось все больше. Кого-то забирали, кто-то постоянно дрался, кто-то ревел, кто-то прятался и молчал. Как-то утром я проснулся со своим одеяльцем, понюхал его и вдруг вспомнил свой адрес. Назвал его нянечкам, потом прошло много времени, но в итоге за мной пришли и сказали, что я поеду к дедушке в Калифорнию.

Я его никогда толком не видел, только по видеосвязи на Рождество и иногда на его или мой день рождения, и родители не очень хорошо о нем отзывались. Но я был в таком шоке, а папа рассказывал о детстве, которое здесь провел, и я просто… – Рыдания вырвались из меня с такой силой, что не получалось вдохнуть, и Вилмар крепко обнял меня, поглаживая по волосам. Кто-то подошел к нему, пробормотал что-то, а он ответил, что нет, все в порядке, и постепенно дыхание выровнялось.

– Господи, – сказал я.

– Не продолжай, если не хочешь, – сказал он.

– Нет, – ответил я. Похлопал себя по карманам, но косяк мы уже скурили. – Нет. Я просто хотел, чтобы все снова стало как прежде. В интернате я постоянно вспоминал, что теперь сирота. Только об этом и думал. Ел, играл, сидел в телефоне и вдруг понимал, что я один – знаешь, как будто потерял родителей в толпе и никак не мог отыскать, только я понимал, что никогда уже их не увижу. А если бы я жил с дедушкой… то не был бы сиротой. У меня бы появилась семья. Я бы не лишился всего в восемь лет. Сейчас-то я понимаю, что мне бы в любом случае было непросто. Я видел смерть, видел вещи, которые ни один ребенок не должен был видеть. Какой бы опекун справился? Но дедушка… – Господи, ну почему я не взял с собой пиво? – Ему было тяжело втройне. Если бы не соцработники, я бы не выдержал. Или сбежал бы, или замкнулся бы в себе. Попал бы в психушку.

Он обнял меня за плечи и долго не отпускал.

– Спасибо, что поделился своей историей, Брукс. Я ценю твое доверие. – Он говорил мягко, искренне и заботливо. Я никогда не слышал от дедушки подобного тона. Но именно таким запомнил голос отца – насколько вообще его помнил. Тогда я почти не думал о родителях, разве что скучал по ним до боли.

– Спасибо. – Гуси вернулись. Куда они улетали? Зачем прилетели обратно? Мир был полон людей: они появлялись и исчезали, каждый – центр собственной жизни, каждый – второстепенный герой в чужой. Что стало с той девушкой, которая приняла меня после смерти родителей? Вспоминала ли она обо мне? Когда я сам в последний раз о ней вспоминал?

– Ана-Люсия приходила, пока ты, ну… в общем. Хотела извиниться, наверное. Можешь не разговаривать с ней, если не хочешь.

– Правда? Да нет, все нормально. – На самом деле я предпочел бы ее не видеть, но не хотел обижать. Вилмар свистнул, и я осознал, что Ана-Люсия сидит в паре сотен метров от нас. Она медленно приблизилась, излучая тревогу.

– Брукс, прости, – сказала она. – Милена немного рассказала, что случилось с твоими, кхм, родителями. Я не знала. Сама для себя все решила и выставила себя полной дурой.

Она явно корила себя: в больших карих глазах блестели слезы, а в уголках широкого рта залегли глубокие морщины. Увидев, насколько она расстроена, я чуть не расплакался снова, но вовремя взял себя в руки.

– Спасибо, – сказал я и позволил себя обнять. От нее пахло потом, специями и пивом. Выпить захотелось только сильней.

– Я принесла тебе пиво, – сказала она, доставая из заднего кармана по крафтовому пакету и протягивая нам с Вилмаром.

– А ты?

– А мне хватит, – сказала она.

– Я поделюсь, – сказал я, отломил уголок пакета, отхлебнул пену и протянул ей.

Мы медленно потянулись домой. Солнце садилось по левую руку, а над головой косяками летали гуси.

– Еще два дня, и караван будет с нами, – сказал я, сворачивая к дому.

– То есть у нас остался день поглядеть на Флотилию. Потом времени точно не будет, – сказала Ана-Люсия.

Я фыркнул, но она протянула мне телефон.

– Я взяла билеты. Завтра пройдет неофициальное открытие, тест перед основным. Есть один лишний. Хочешь со мной?

Вилмар переводил взгляд с нее на меня и обратно, и я понял, что если откажусь – она решит, что я все еще на нее обижен.

– Спасибо, я только за, – соврал я, и вышло в целом неплохо.

Мы купили билеты на автобус до порта Лонг-Бич и встретили его на углу в пять утра. Пассажирами мы оказались не первыми – в салоне уже сидели престарелые возрождатели Америки в красных кепках, но постепенно народа становилось все больше и больше. В основном он состоял из белых дедков, но были и женщины, и темнокожие люди, и ребята нашего возраста. К тому времени, как мы добрались до порта, салон был набит битком, кондиционер работал на полную, а разговоры перешли в рев: одна половина автобуса обсуждала амбициозные проекты Флотилии и гадала, рискнут ли они уйти в сферу геоинженерии, и, если рискнут, не пройдутся ли по ним бомбардировкой различные военные структуры, давно грозящие разнести их ко всем чертям, а другая – «Ступающих сквозь скот» и то, как этот роман изменил их жизнь. Ана-Люсия слушала и наслаждалась. Я все больше понимал, что мне здесь не место.

В порту нас встретили симпатичные молодые люди в ярких волонтерских жилетах и бескозырках. Всем раздали воду и холодный кофе из кулеров; одноразовая упаковка оказалась удивительно прочной – я привык, что одноразовые бутылки разваливаются едва ли не в руках, так как превращаются в компост сразу после использования. С ними нужно было вести себя осторожно, не то что с металлом и пластиком, которые могли прослужить десятки, если не сотни лет. А тут – одноразовые бутылки с вечным сроком жизни. Я к таким не привык.

Выпив две банки, Ана-Люсия бросила их в большое белое пластиковое ведро, на которое указал волонтер в бескозырке. После этого нас разделили на группы по пятьдесят человек и отправили к причалам, где на волнах мягко покачивались современные гидрофойлы – катера на подводных крыльях. Наш назывался «Постконтрактный оппортунизм» и шел под флагом Тувалу – ныне распущенного и эвакуированного островного государства, о котором я знал исключительно благодаря презентации, которую делал в школе.

Мы набились в катер, по пути получив подарочный пакет с нашей собственной бескозыркой, «умным напитком», якобы «улучшающим неврологические функции», и небольшим наушником с аудиокнигой Теодора Саттона, зачитанной им самим. Люди в нашей группе сильно напоминали пассажиров автобуса: в основном немолодые белые мужики с примесью более темнокожих, более молодых и более женоподобных, но настроенных маниакально-предпринимательски, как ребята из моего детства, которые уж больно рьяно рвались продавать лимонад.

Команда принялась отвязывать катер от пирса, и по громкой связи включили запись, рассказывающую пассажирам, где взять спасательные жилеты и где располагаются аварийные выходы. Но стоило нам отчалить, как голос ускорился до карикатурного писка Микки-Мауса, превращая весь процесс в издевку, а потом поднялся до совсем уж невозможного писка и под всеобщий хохот сорвался в тяжелый рок и барабанную дробь, перешедшую в сносную рок-н-ролльную балладу об открытых морях и открытых рынках. Я фыркнул, но складывалось впечатление, что такое сравнение здесь веселит только меня.

Оказывается, гидрофойл разгонялся офигительно быстро – до ста двадцати километров в час, по заверениям нашего капитана, – так что вскоре мы уже летели по Тихому океану в сторону международных вод, где покачивалась Флотилия.

При виде вырастающих на горизонте кораблей все бросились к борту. Я знал, что сама идея Флотилии пришла из научно-фантастического романа XX века – живущие там олигархи просто обожали всякую футуристическую фигню, – но даже не догадывался, насколько кинематографично будет смотреться огромный авианосец, возвышающийся между круизных лайнеров и окруженный суперъяхтами, которые, в свою очередь, были окружены быстроходными катерами, гидроциклами, «Циклонами» и всевозможными патрульными судами, закупленными у береговой охраны мира. Повсюду мелькали флаги затопленных островных государств, а над ними реял флаг Флотилии – золотая статуя стоящего на коленях человека, держащего в руках сияющий логотип Биткоина, лучи которого доходили до самых краев полотна.

У круизного лайнера нас встретило множество лодок. Некоторые подходили так близко, что было видно пилотов и пассажиров – они улыбались, салютуя нам бокалами и банками пива, или попросту загорали, не обращая на нас внимания. Вырубив двигатель, мы подошли к круизному лайнеру – «Кривая Лаффера», так он назывался. На открытой палубе соседней яхты зажигал диджей, и толпы людей танцевали под ритмичную музыку – в основном немолодые белые мужчины с куда более молодыми и куда более смуглыми девушками. Одеты они были странно – в длинные шубы и солнцезащитные очки, блестящие куртки, пошитые под военную форму, кигуруми с вырезами, открывающими загорелую кожу в стратегически важных местах. Кто-то блевал, перегнувшись через перила. К этому моменту мы подошли к лайнеру, и навстречу нам опустили трап.

Внутри «Кривой Лафферы» пахло казино и шумели мощные вытяжки. Молодой азиат протянул нам высокие бокалы ромового пунша со льдом и солнцезащитные козырьки с логотипом Флотилии. Ана-Люсия, расхохотавшись, залпом осушила половину бокала и натянула козырек. Я пригубил пунш – он оказался очень вкусным и очень холодным – и последовал ее примеру.

Все здесь было похоже на сцену из фильма. Над лифтами висели большие позолоченные экраны с расписанием событий, и точно такое же расписание пришло нам на телефоны, вибрирующие от бесконечных запросов на сбор наших данных и «персонализацию» предложений. К счастью, от них отмахнулся не только я, но и Ана-Люсия, и мы пошли в большой вестибюль со множеством магазинов искать скамейку, где можно бы было пролистать расписание вручную.

Несмотря на то что открытие сегодня было неофициальным, от мероприятий захватывало дух: там было и подводное плавание, и кулинарные мастер-классы, и детские развлекательные программы, но в основном все сводилось к панелям, семинарам, докладам и всевозможным «пространствам для групп единомышленников», что немного выбило из колеи, ведь подобные вещи я ассоциировал исключительно со своими друзьями.

За пятнадцать минут, потраченных на обсуждение расписания, нас успели накормить дважды: сначала официант принес роллы из трески в чашечках для мороженого, затем робот напечатал на 3D-принтере мороженое в форме наших голов. Вышло не очень похоже, но этого и не требовалось – мало того что такое мороженое было весело есть, так все попробовавшие еще и выстраивались в очередь за добавкой, вслед за роботом перемещаясь по вестибюлю и тем самым не задерживаясь на одном месте.

– Умно, – сказал я.

Ана-Люсия толкнула меня локтем.

– Видишь, тут не идиоты живут. У них есть странные идеи, но они отличаются от простых миллиардеров. С тех все содрала Увайни, обложив налогами с ног до головы. А все умные люди сбежали сюда и остались при деньгах. Эти-то выживать умеют. Вот она, меритократия во всей своей красе. – Ее глаза блестели, отражая полированный мрамор пола.

Слушать ее было неприятно и немного страшно. Обычно Ана-Люсия неутомимо ратовала за единство и справедливость, но в такие моменты в ней будто просыпался мой дед. Как можно было верить сразу во все? Неужели у нее не возникало противоречий?

Я перевел тему, вернувшись к расписанию, и мы выбрали себе несколько веселых мероприятий – катание на водных лыжах, малазийская вечеринка на суперъяхте, фуршет с напечатанной на 3D-принтере икрой – и одно серьезное: приветственный семинар группы, выступающей за выход Калифорнии из состава Соединенных Штатов.

– Сразу предупреждаю, – сказала Ана-Люсия, доедая рожок, – есть шанс, что я там застряну и больше никуда не пойду.

Сначала мы отправились кататься на водных лыжах, и после уж больно короткого инструктажа, проведенного веснушчатой девушкой-подростком с очаровательным новозеландским акцентом, мы с Аной-Люсией уже рассекали воды Флотилии. Вблизи полюбовались на вертикальные подвесные сады на бортах круизных лайнеров и авианосца, понаблюдали за ползающими среди цветов роботами, попали под брызги оросителей, работающих от солнечных опреснителей, которые забирали воду из океана через длинные трубки. Потом мы проследили за командой рабочих, спускающих на воду массивную солнечную панель – пучок таких висел над Флотилией подобно воздушным змеям, обеспечивая корабли одновременно энергией и движущей силой. Подключившись к трансляции, мы немного послушали комментаторов, описывающих безумные характеристики панели: восемьсот метров длиной, одна такая вырабатывала гигаватт в час на пике. В невозможные цифры верилось с трудом, но потом панель на мгновение нависла над нами, заслонив солнце, и плюхнулась в море, слетев, как сорванный с дерева лист. Тут же ее облепили рабочие лодки, и уверенные инженеры в непромокаемых комбинезонах высадились на поверхность, расхаживая по панели, как по мягкому понтонному мосту. Сложно было представить, что именно входило в ежегодное техобслуживание, которым они занимались.

До меня дошло, что все это – одно большое представление. За неделю, проведенную у берегов Лос-Анджелеса, плавучую игровую площадку Флотилии посетит немало народа, а благодаря графику техобслуживания все гости успеют вдоволь налюбоваться этим чудом инженерной мысли.

Когда мы вернулись на корабль, красивый нигериец в белой форме предложил нам кокосовой воды с маточным молочком из местных ульев. Ана-Люсия скривилась.

– Маточное молочко? – прошептала она. – А дальше что, рэйки? Воды щелочной подадут? Кристаллами полечиться предложат? – Но потом она отпила через пластиковую соломинку и широко распахнула глаза. – Господи, вкусно-то как!

Попробовав, я был вынужден согласиться.

Народа на лайнере прибавлялось, и вскоре должен был начаться семинар, на который мы записались. Он проходил на авианосце, поэтому мы поднялись на лифте на верхнюю палубу, а затем встали в очередь к подвесному мосту, соединяющему два судна. По пути я заглянул вниз и увидел еще несколько мостов – видимо, для персонала, – а также огромную конструкцию, напоминающую пружину, которая удерживала вместе покачивающиеся на волнах корабли.

Бывший индийский авианосец новые владельцы переименовали в «Бесплатный сыр». Превращение гигантского военного судна в прогулочный крейсер явно доставляло им неимоверное удовольствие: борта и внешние конструкции расписали угловатыми модернистскими узорами, притягивающими взгляд, а затем раскрасили их в яркие неоновые цвета: оранжевый, розовый, голубой, зеленый. Палубу усеивали частные вертолеты, самолеты и бывшие военные истребители, все цветные и живописные, словно жуки, прилетевшие отдохнуть на мультяшный пляж.

Все семинары проходили во временных сооружениях, возведенных из прочной светоотражающей стеганой ткани с большими окнами, закрытыми сеткой. Пройдя по пронумерованной дорожке, мы нашли семинар калифорнийцев, проходящий в самом большом из серебристых куполов.

До начала оставалось еще десять минут, но у входа уже собралась толпа с телефонами, и люди подключались к трансляции из зала.

– Да щас, – сказала Ана-Люсия и пошла толкаться в толпе, не обращая внимания на укоризненные взгляды. Я потянулся следом, бормоча извинения. Под куполом обнаружились ряды складных стульев. Разумеется, мест было еще полно, просто все они были раскиданы между сидящими поодиночке людьми. Ана-Люсия выглянула наружу. – Да тут куча мест! – крикнула она людям снаружи, а потом попросила – точнее, приказала – мужчине в цветастой гавайской рубашке подвинуться, чтобы мы могли сесть.

Он тут же виновато сдвинулся, а в шатер потянулись люди снаружи, косясь в нашу сторону. Вот она, главная сила организаторов – умение надавить на совесть ради достижения собственных целей.

Работники в белой форме расстегивали молнии на одних окнах и застегивали на других, проветривая шатер, и вскоре вышел первый оратор: красивая стройная женщина в возрасте, одетая в свободную блузку с капюшоном, демонстрирующую подтянутые руки. У нее было серебристо-белое каре с прямой челкой, а в уголках глаз залегали морщинки, из-за которых даже спокойное выражение лица автоматически превращалось в улыбку. На щеке у нее блестел маленький микрофон, похожий на изумрудик, и когда она прикоснулась к нему, он осыпал толпу мириадами зеленых точек. Воцарилась тишина, и она улыбнулась, а морщинки у глаз только прибавили искренности.

– Привет, Калифорния! – Она развела руки в стороны. – Как же здорово вернуться домой! Меня зовут Деррида Стивенсон, и я родилась и выросла в Золотом штате. Десять лет там не была, и все же это мой дом. Всегда будет домом. Я люблю свой штат!

Народ рассмеялся, но она не шутила.

– И что это такое? Да, я люблю Калифорнию. А вы что, не любите? Родина космонавтики и информационных технологий, колыбель искусства, культуры и музыки, красивый, плодородный, богатый штат? Штат возможностей? Где ваши голоса?!

Мы разразились аплодисментами, вопили и даже топали, хотя твердая сталь палубы под промышленным ковром гасила звук и болезненно отдавалась в лодыжках и коленях.

– Так-то лучше! – звонко рассмеялась она. – Спасибо, спасибо. Надеюсь, все уже успели осмотреть Флотилию, а если не успели – что ж, у вас еще есть возможность. Уж если проводить ассоциацию, то Флотилия напоминает мне Калифорнию – Калифорнию морей, место, которое привлекло самых красивых и гениальных людей нашего мира своим видением самоопределения, добровольности и, конечно, амбиций. Амбиции! Не их ли нам сейчас не хватает? Посмотрите, что происходит вокруг! Люди жили в Индии веками, жили буквально несколько десятилетий назад, а теперь в некоторых районах невозможно находиться, не заработав ожоги. Центральную Америку ожидает та же участь. Подобные кризисы нуждаются в смелых людях и грандиозных идеях, и вовсе не потому, что работать над смелыми грандиозными идеями весело… – Она широко улыбнулась. – Хотя, конечно, и поэтому тоже!

Все рассмеялись. Она явно умела говорить и с легкостью располагала к себе.

– Но на самом деле грандиозные смелые идеи нужны, потому что люди умирают. И будут умирать дальше. Так что давайте об этом поговорим. Не секрет, что прямо в этот момент мы во Флотилии работаем над амбициозными планами, которые помогут вернуть нашу старушку-планету к жизни.

Послышались нервные смешки. Китай открыто сказал, что разбомбит Флотилию, если они начнут реализовывать планы по геоинженерии океана и верхних слоев атмосферы. Президент Увайни была сдержаннее в своих высказываниях, а заступивший на ее должность Харт – этот мудила-центрист – иногда кудахтал что-то на тему «ответственного сотрудничества». Беннет… а кто ее знает. Ее мнение зиждилось исключительно на том, какую часть безумной коалиции белых националистов, христианских фундаменталистов, конспирологов, инвесторов, криптовалютчиков, выживальщиков, сторонников Судного дня, суверенных граждан и прочих несчастных, приведших ее к власти, нужно было задобрить. Подозреваю, по факту желание у Беннет было одно: чтобы она, Розетта Беннет, продержалась на президентском посту как минимум два срока и успела за это время уничтожить как можно больше наследия Увайни.

Стивенсон включила проектор и превратилась в живой экран. Скафандр, покрывший ее тело с головы до колен, двигался вместе с ней, отслеживая перемещения в реальном времени. Под переливами света ее лицо сияло, как спутник, отражающий солнце. Она подняла мускулистые руки, и они осветились хвостами взмывающих в космос ракет.

– Но мы не остановимся на достигнутом. Человечеству нужен план Б. Любой организм, которому не хватает места для роста, начинает усыхать. А нам еще расти и расти, и для этого достаточно места. – Она подняла взгляд к потолку, еще больше напоминая святую. – Господа, мы отправимся на Луну. Отправимся на другие планеты. Отправимся к звездам. – Ее костюм ослепительно вспыхнул, и этот свет, затрепетав, обернулся пламенем ракетного ускорителя. Он медленно угасал, а она стояла безмятежно и молча. Из сабвуферов доносились звуки ракетных двигателей, преодолевающих гравитацию.

Да, я понимал, что все эти россказни – бред. Космос нам не поможет. Но шоу Стивенсон устроила потрясающее. Вот уж кто точно знал, как произвести впечатление.

Она широко улыбнулась.

– Все слышали о Психее 16? – Послышались смешки и шушуканья. Я понятия не имел, о чем речь. – Сейчас она находится всего в 430 миллионах километров от нас. Цифра большая, вот только стоимость железа и никеля, из которого состоит Психея 16, доходит до ста квадриллионов долларов. Да-да, квадриллионов. Калифорния веками привлекала мечтателей – от сорокадевятников, приезжавших сюда искать золото, до технарей, надеющихся выйти на IPO. Так вот, господа: настоящий джекпот никто еще не сорвал! Калифорния породила «Лабораторию реактивного движения», породила «Локхид», дала жизнь тысячам программистов – так кто справится с этой задачей, если не мы?

Девушка в белой форме принесла высокий табурет, и Стивенсон взобралась на него, установив в центре сцены. Девушка протянула ей воду в бутылке из аэрогеля, а Стивенсон осушила ее, скомкала в крохотный шарик и швырнула через плечо. Он упал – медленно, как пылинка на солнце. Толпа завороженно наблюдала. Я в том числе.

– Ладно, хватит показухи. Ну, что будем делать? Спасать планету, понятно, покорять вселенную, ля-ля-ля – а что конкретно? Какие шаги мы должны предпринять, чтобы навести в доме порядок?

Она вскинула руку, и немолодая женщина в форме протянула ей еще одну бутылку, которую она осушила, скомкала и запустила в толпу.

– Шаг первый: взять и навести в этом самом доме порядок. Когда-то Калифорния была Золотым штатом, лучшей площадкой для бизнеса в мире. А что сейчас? Без экологической экспертизы даже посрать нельзя! Лучшие специалисты не хотят приезжать сюда из-за налогов и ограничений, а те, которые хотят, от этих ограничений только выигрывают…

В этот момент я включил камеру и начал прямую трансляцию. Сам не знаю, зачем – просто вариации этой речи я неоднократно слышал от дедушки и его друзей, поэтому догадывался, к чему все идет.

– …но эти люди приходят на все готовенькое. В них нет созидательности. И дело тут не в расе. Ладно, когда мы говорим о Калифорнии, исторически раса играла большую роль, но Флотилия – глобальная коалиция. Наш блокчейн объединяет людей со всего света, а наши предприятия обеспечивают зарплатой и рабочими местами весь мир. Так что дело не в расе. Дело в том, что мы готовы поддерживать начинания, а они – нет. А ведь поддержка важна, как иначе? Только представьте: вы пытаетесь привнести в мир что-то хорошее, а на вас сыплется миллион правил, предписаний и исков: что делать, кого нанимать, кого увольнять… Даже если бизнес выживет в таких условиях, половина прибыли уйдет на налоги. И какой смысл начинать?

Что дальше? А дальше – система, при которой ты не работаешь, а тебе все равно платят. Платят за возню на задворках этого мира, за бесполезное копание на так называемых «зеленых работах», которые делают вид, будто ты что-то меняешь, но в конечном итоге просто тратишь время на ерунду. А не хочешь копаться в земле – и не надо, ведь всегда можно сидеть на жопе ровно и делать вид, будто все замечательно, ведь страна принадлежит коммунистам и геям. Неудивительно, что люди, готовые менять мир, свалили нахрен, а остались только нытики, которым все всё должны – паразиты на теле общества, из поколения в поколение порабощенные собственной притворной беспомощностью.

Так не может продолжаться. Вы сами прекрасно все понимаете. День расплаты наступит. Но это не обязательно плохо. Да, Калифорния выйдет из битвы помятой и расцарапанной, но мы еще можем дать жару. Мы не растеряли своего золота. Дух Калифорнии жив! И давайте начистоту: все здесь прекрасно понимают, что нужно делать. Потому вы и здесь. Калифорнию нужно отвоевать. Взять под контроль наши границы… – Аплодисменты. – Выгнать любителей халявы, которые высосали все соки из своей земли и пришли высасывать их из нашей… – Громкие аплодисменты. – Нужно привести экономику в порядок. Если денег не заработать – их не потратить. Калифорния столько поколений кормила нытиков и лентяев, что это стало нормой. Но калифорнийцев еще можно приучить работать, только для этого нужно пригласить лучших специалистов и создать все условия. Калифорния всегда была огромным рынком труда, и, как только государство перестанет кормить своих граждан с ложечки, рабочих мест станет больше.

Не выдержав, я обернулся к Ане-Люсии, которая слушала это все с сияющими глазами.

– Ты же понимаешь, что она говорит о гарантии занятости – буквально говорит обо мне?

Она шикнула.

– Пора напомнить Калифорнии, что не бывает «государственных» денег…

– Что за бред? – шепнул я Ане-Люсии, и она ткнула меня локтем.

– Есть только деньги, которые государство отбирает у народа налогами. Каждый доллар, потраченный на «бюджетные программы», – воздушные кавычки буквально истекали ядом, – это доллар, который можно было потратить на создание рабочих мест.

Я фыркнул, и Ана-Люсия шикнула:

– Тише! – Да так громко, что спикер ее услышала.

Прервавшись, Стивенсон мило нам улыбнулась.

– Не хотите поделиться с классом?

– Простите, – крикнула Ана-Люсия.

– Ничего, – ответила она, язвительно нам поклонившись.

– Эм, – начал я, потому что рот у меня срабатывал быстрее соображалки.

На мгновение в ее глазах мелькнуло раздражение, но затем ослепительная улыбка вернулась.

– Да?

– Я просто…

– Все вопросы в конце, если не возражаете. Или у вас что-то срочное?

– Да нет, просто…

– Спасибо. – Она демонстративно отвернулась. Все взгляды были прикованы к нам, и даже люди с передних рядов оборачивались, пытаясь нас разглядеть. – Задумайтесь на минуту, каких успехов достигнет суверенная Калифорния, если возьмет контроль над своей судьбой. Мы можем ввести в оборот новую, не подверженную инфляции валюту, основанную на алгоритмах распределенного консенсуса, которая объединит людей со всего мира и позволит воплощать мечты любого масштаба. Мы можем пересмотреть нормативную систему, которой нас заваливают последние годы. Можем построить частные города, лаборатории демократии, взяв пример с уже существующих, и дополнить их передовой опыт своим. Вы не хуже меня понимаете, на что мы способны. Это же Калифорния, люди, мы тут шесть бизнес-идей до завтрака генерируем! Ежедневно! Сегодня, завтра, всегда!

Публика рассмеялась, чего Стивенсон и добивалась, и она продолжила так, будто никто ее не перебивал. Телефон в кармане вибрировал: все больше и больше людей подключались к моему стриму и рассказывали о нем друзьям. Я стримил нечасто, и у меня не было большой аудитории, но после ситуации с Майком Кеннеди на меня подписалось много народа, а поскольку я не отсвечивал, большинство забыло отписаться.

– Что уж говорить, этому штату не хватает инновационного мышления. Только посмотрите, что стало с прибрежными городами: мы бросили их и отстроили в другом месте. А ведь это самые красивые города страны, пляжные города, многим из которых за двести пятьдесят лет, четверть тысячелетия. Именно там в свое время высадились испанцы, там они организовали свои миссии. Эти города пережили пожары и землетрясения, но их бросили на растерзание «зеленым», которые боятся глобализации как огня! Какие там морские стены, геоинженерия и укрепление берегов – они сдались еще до начала битвы, даже не попытавшись. Не такие «программы» нам нужны. Нам нужно взять Калифорнию в свои руки. Мы должны отвечать за ее границы. Мы должны отвечать за ее экономику. Нашим приоритетом должны стать люди, желающие творить, а не люди, приходящие на готовое. Займитесь прибрежными городами. Займитесь лесами. Займитесь водой, чтобы можно было заняться фермами. Исправляйтесь. Спасите наше государство. Спасите нашу планету. Спасите человеческий род. А потом летите осваивать космос. Вот и все. Точка. – Она одарила нас лучезарной улыбкой и широко раскинула руки. – Вопросы?

Моя рука решила присоединиться к мятежу против мозга и моментально взлетела в воздух. Ну, что сказать? Я белый пацан, а у таких много вопросов. Краем глаза я видел, как сверлит меня взглядом Ана-Люсия.

– И снова здравствуй, – сказала Стивенсон, указав на меня. Подняла руку, не успел я ответить. – Только давайте сразу, народ: я жду вопросов, не заявлений. Вопрос – короткое предложение с вопросительной интонацией. Ладно, чисто технически, если добавить «Что вы думаете на этот счет?» после бессвязного монолога, это тоже будет считаться вопросом, просто плохим. – Она обернулась ко мне. – Ну, теперь слушаю.

Говорить резко перехотелось, но, к счастью, мозг в планах рта все еще не участвовал, и в помощи тот не нуждался.

– Спасибо. Впечатляющая лекция. Я просто хотел узнать, эм, а что насчет инфляции?

– Конкретнее можно?

– Ой, извините, – сказал я. – Боялся превысить лимит слов.

Она усмехнулась, плотно сжимая подергивающиеся губы.

– Да уж не бойтесь.

– Ну, в общем, мы уже больше десяти лет забиваем на все эти бюджеты, про которые вы говорили, и у нас все замечательно. Все желающие обеспечены работой, все нуждающиеся – помощью, и при этом инфляции нет. Так, эм, что вы думаете на этот счет?

Вот теперь она рассмеялась. Слышать это было приятно.

– Ох, я вас умоляю, – сказала она и оглядела зал, явно готовая перейти к следующему вопросу.

– И это ваш ответ? – Видимо, я сказал это громче, чем намеревался, потому что Стивенсон взглянула на меня с яростью, которую быстро скрыла за снисхождением.

– Молодой человек, уж не знаю, в каких райских краях вы живете, но со времен Исаака Ньютона всем известно, что у всякого действия имеется противодействие. Или вы надеетесь вечно жить за счет государства? А кто же будет платить?

– Мне можно ответить? – поинтересовался я громко. Не зря наша школа славилась своим драмкружком – там снимали «Хор»! И римейк «Хора»! – уж что-что, но голос у меня был поставлен. Диафрагмой нужно говорить, диафрагмой.

– Конечно, – сказала она, остро улыбаясь.

– У государства нет «счета». У него есть казначейство. Которое буквально печатает деньги. Страны – не люди.

– И кто за все это платит? – тут же парировала она. – Китай? Венесуэла? Нигерия? Что, если они захотят взыскать долг?

– Эм, Китай может потребовать выплаты только в том случае, если мы сами дадим им денег. У Китая нет собственных долларов – и не будет, пока мы их ими не обеспечим. Зачем, чтобы попасть к ним в долг? И что, они потребуют у нас денег? Ну так давайте их напечатаем…

– Вот поэтому мы и хотим отказаться от долларов! Поблагодарим молодого человека за ликбез. Если у правительства появится возможность купить народ печатным станком казначейства, оно так и поступит, а потом нам же и придется расплачиваться. Именно поэтому мы, как цивилизованные люди, храним деньги в блокчейне – чтобы всякие неандертальцы, узнавшие об экономике из мемов, не могли просто взять и напечатать деньги, когда им вздумается.

– А как ваша система собирается оказывать помощь больным или тем, кто пострадал от пожаров и наводнений? Никак, пусть выживают как могут?

По толпе пронеслись шепотки и просьбы заткнуться, но я слишком распалился, и плевать мне было, какие взгляды бросает на меня Ана-Люсия, отодвигаясь все дальше и дальше. Телефон в кармане вибрировал не переставая, что подстегивало только сильнее.

Высокая женщина с очень крутой прической – естественно, в белой форме – засеменила (серьезно, как белка – высокие люди часто так мельтешат, когда стесняются своего роста) к Стивенсон и наклонилась к ее уху. Отключив микрофон, Стивенсон внимательно ее выслушала и кивнула, вмиг помрачнев.

– Я не давала разрешения на трансляцию семинара, – сказала она, обратившись ко мне.

Ощущение было такое, будто я сорвался с обрыва – сердце ушло в пятки, кровь схлынула с лица, в ушах зашумело. Ана-Люсия, отшатнувшись, смотрела на меня в ужасе. Люди вокруг недовольно кричали. Откуда они узнали? Ну, догадаться несложно. Наверняка наняли подрядчиков, чтобы мониторили СМИ, а потом просто вычислили угол обзора камеры. Или нашли меня в интернете по нику.

Да и какая разница. Двое крепких мужчин – разумеется, в белой форме, обтягивающей широкие плечи, здоровенные шеи и огромные ноги – пробирались сквозь расступающуюся толпу, из которой доносились крики поддержки. Ана-Люсия, встав, освободила дорогу.

– Эй! – крикнул я, когда меня схватили под руки. – Такие здесь свободные дебаты, значит? Рыльце в пушку, а? Не гордитесь своими высказываниями?

Она холодно усмехнулась.

– Свобода слова осталась у тебя дома. А это моя сцена, и я здесь решаю, кому говорить. Вы здесь гость, вы повели себя грубо, и вам пора идти.

Громилы оторвали меня от земли.

– И это ваша свобода? – выкрикнул я то, что всегда мечтал высказать дедушкиным друзьям, а сейчас не сдержался. – Да как вы можете называть себя американцами? Как вы можете относиться так к Конституции?!

Громилы тащили меня к выходу спиной вперед, а люди пихали меня и плевались. Чья-то слюна попала в лицо.

– Парень, – сказала Стивенсон. – Ты не в Америке. Мы в международных водах. Скажи спасибо, что тебя за борт не выкинут с якорем на ногах. – Судя по одобрительным возгласам, идея пришлась по душе не только ей.

Меня связали по рукам и ногам, и я уже думал, что отправлюсь ночевать к рыбам, но потом меня отвели на катер и запихнули в шкаф со спасательными жилетами. Гидрофойл тронулся; минут десять спустя дверь шкафа открылась, и передо мной возникла темнокожая женщина чуть за двадцать с ножницами в руках.

– Мы приближаемся к водам США, так что я пришла вас развязывать. Буянить не будете?

– Не буду, – ответил я. Она срезала стяжки, и я отправился гулять среди немногочисленных пассажиров. Большинство явно планировало вернуться под вечер. А почему нет? Здесь было круче, чем в Диснейленде.

На берегу я осознал, что лишился всех прибамбасов, полученных в течение дня, но расстроиться не успел: на выходе с пирса мне в руки впихнули еще один подарочный пакет – на прощание. Внутри лежали глянцевые брошюры толщиной с книгу – и мой собственный экземпляр «Ступающих сквозь скот».

Прибытие беженцев Бербанк отметил с размахом. В честь праздника Магнолию перекрыли, и от Буэна-Виста до Норт-Голливуд-Уэй все было заставлено киосками и фудтраками, фонарные столбы пестрели растяжками, а витрины магазинов щеголяли расписными вывесками ручной работы.

Уроки физкультуры в начальных и средних школах по всему городу сегодня решили посвятить ходьбе на длинные дистанции, договорившись встретиться на бульваре Гленоукc. Ученики средних школ отправились встречать новоприбывших аж в Пайкому, а младшеклассники подхватывали их в черте города у аэропорта. Все утро они отписывались нам в социальных сетях, и, когда процессия свернула на Норт-Голливуд-Уэй, улица буквально гудела. Целая флотилия дельтапланеристов-любителей стартовала с площадок аэропорта, украсив небо приветственными плакатами, нарисованными старшеклассниками на массивных листах перфорированного термопластика, утяжеленного снизу.

На Магнолии новоприбывших встретил оркестр школы Берроуз и орда из пятидесяти человек с кулерами, спешащая накормить пирожками в равной степени беженцев и детей. Заработали оросители, окутав нас прохладным водяным облаком. Оркестр спел «California, Here I Come» и «California Dreaming», идеально подгадав время так, чтобы затянуть «I Love LA» одновременно с оркестром старшей школы Бербанка, который вышел с парковки за «Порто», блестя на солнце медными колокольчиками и танцуя вместе с толпой. Праздник вышел замечательным сам по себе, но стал только лучше, когда беженцы достали свои инструменты – парочку укулеле, недурственный гитаррон размером с виолончель, гармоники и бонго – и присоединились к оркестру.

В толпе я заметил Ану-Люсию. Мы не разговаривали со вчерашнего дня, избегая друг друга. Но сейчас, скользя от одного друга к другому, смеясь, пританцовывая и обнимаясь, она посмотрела на меня, покачала головой, снова расхохоталась, поманила меня к себе, и не успел я опомниться, как меня уже кружили в танце младшеклассники, старушки, подростки и даже ребята моего возраста.

Постепенно восторги улеглись, и празднество растянулось по Магнолии, позволив новоприбывшим познакомиться с народным «Эйрбиэнби», получить читательский билет, записать детей в школы, зарегистрироваться в базе данных гарантии занятости и сфотографироваться с одной из многочисленных блестящих пожарных машин Бербанка, оставшихся со времен базирования здесь военно-промышленной корпорации «Локхид Мартин», когда город был одной большой пороховой бочкой, требующей миллиона пожарных станций.

Долго расхаживать с дурной улыбкой не вышло: меня отправили сопровождать колонну из пяти семейств, вооруженных купальниками, до аквапарка Вердуго, где открыли бассейн с водными горками и фонтанами. По пути я узнал, что Гектор – технический специалист в сфере солнечной энергетики, Лора – медицинский администратор, а Гектор-младший обожает акул, в частности лимонных, потому что они очень крутые.

У бассейна я обменялся рукопожатиями со взрослыми, заглянул в телефон Гектора-младшего, который смотрел стрим родов лимонной акулы, чем очень меня впечатлил, и пошел назад.

А на углу Магнолии и Калифорнии замер. Оказывается, группа дедушкиных друзей установила там столик. Смотрелись они неловко и неуместно, но когда я приблизился, то понял, что они раздают бумажные веера Торговой палаты Бербанка и улыбаются новоприбывшим. Видимо, дома им в такой день не сиделось, а пикеты и публичное сжигание крестов выставило бы их последними мудаками. Вместо этого они раздавали веера с лозунгами неудавшихся олигархов и пристыженных миллиардеров и строили из себя добряков, ратующих за благое дело. Интересно, дедушка бы к ним присоединился? Наверное, показался бы для проформы, а потом ушел бы домой пить пиво и ныть до самого вечера.

Я отошел в сторону, чтобы на них не наткнуться, и тут кто-то похлопал меня по плечу. Обернувшись, я увидел Ану-Люсию; улыбнувшись, она протянула мне завернутый в фольгу пирожок.

– С тыквой, – сказала она. – Очень вкусный.

Я попробовал.

– Обалдеть, и правда!

– Говорю же.

Царившая между нами неловкость мгновенно испарилась. Пройдясь по Магнолии, мы свернули на Эйвон и сели на скамейку в тени раскидистого камфорного дерева.

– Насчет вчерашнего, – сказал я.

– Это была просто жесть, – сказала она. – Я уж думала, тебя вышвырнут за борт.

– И не говори! – Мы расхохотались, и я поведал о том, как меня сначала запихнули в шкаф, а потом вручили подарок.

– Ну и народ, – сказала она, покачав головой. – Ты бы слышал, как та женщина потом распиналась. Вся такая: «Калифорния не будет одинокой в своей независимости, к ней присоединятся другие суверенные нации, верящие в личную свободу и личную ответственность» – и знаешь, кого перечислила? Кучку затопленных островов, от которых только флаги и остались, и нищих крохотулек из Азии и Африки, у которых вся экономика держится на частных блокчейнах Флотилии. Короче, мрак.

– Ого, – сказал я. – А, э, ты прости, но я думал, что ты их поддерживаешь? А теперь кажется, что вроде и нет?

– Нет, этих я не поддерживаю. Я хочу, чтобы деньги принадлежали народу, а не прихвостням олигархов, но это же не значит, что я мечтаю вручить деньги самим олигархам! Я хочу систему, которая работала бы на нас, а не на них.

Я усмехнулся.

– Думаешь, они такую систему не предоставят?

Она показала мне язык.

– Думаю? Да я знаю! Блин, ты бы слышал, какой бред начала нести эта баба, когда тебя выгнали. Такая: «Давайте поговорим о „Новом Зеленом курсе“», а когда деды начали возмущаться, она замахала руками, заткнула их и такая: «Нет-нет-нет, не в том смысле. Людям нужна работа, особенно если эта работа способствует появлению новых предприятий, решает проблему с профсоюзами и так далее. Просто создайте им условия труда, а сами работайте над собственными идеями».

– Капец! Мы им кто, бесплатная рабочая сила?

– У, народ был в восторге. А это еще не самое безумное.

– Верится с трудом, – сказал я. Было приятно вновь оказаться с ней на одной стороне.

– Уж поверь, брат. Она такая: «Я обожаю „Новый Зеленый курс“, но головой-то думать нужно. Посмотрите на долину Сан-Хоакин. Там такая засуха, что водоносный слой на десять метров ниже, чем был сто лет назад. И что там делать? Разве что автоматизированные заводы строить, чтобы не загрязнять населенные пункты, но жить? Еще и субсидии людям выплачивать? Привозить воду из реки Колорадо? Бред! Это же не Мак-Мердо, там научных открытий точно не будет!»

– Мак-Мердо?

– Арктическая станция, – сказала она. – Тоже гуглить пришлось.

– Нет слов. Просто нет слов.

– О да. Классная у нее утопия: меня с товарищами – в рабство, а дом мой бросить, и пусть тысячу лет стоит необитаемой пустошью. Так что пошла она на хер.

– Аминь, – сказал я. – Хороший ты человек, Ана-Люсия.

Открыв пиво, она передала его мне, потом приняла обратно и глотнула.

– Ты тоже, Брукс. – Она рыгнула. – Слушай, насчет вчерашнего. Прости, что не заступилась. Когда тебя утащили. Я просто застыла, как дура.

– А, да ничего. Нормальная реакция, со всеми бывает. Не самая типичная ситуация, прямо скажем.

– Наоборот. Я же лидер, я должна бросаться навстречу опасности. Ты вот не испугался. Бездействие – роскошь, которую я не должна себе позволять.

– Не убивайся так. Я не обижаюсь. Дело совсем не в храбрости, я просто разозлился, да и то, честно сказать, за себя. Дедушкины друзья, уроды, вечно ведут себя так, будто я им должен, будто на них держится дедушкино наследие, весь сраный Бербанк держится, и поэтому они имеют право решать все за нас. Меня это задрало. Задрало.

– Что ж, это тоже хороший повод бросаться навстречу опасности, Брукс. Спасибо.

– И тебе спасибо. Хорошо, что мы познакомились. Я очень рад, что вы теперь наши соседи.

– Я тоже. Ты отличный хозяин, хотя, наверное, приятно будет наконец-то пожить без толпы народа.

– Да ну, вы отличные гости, – сказал я, хотя на самом деле буквально вопил от счастья, что завтра беженцы наконец-то освободят задний двор. Все-таки жили во мне мудацкие гены. Кровь Ричарда Палаццо давала о себе знать. Но пусть в голову и лезли мерзкие мысли, никто не заставлял меня им соответствовать.

Встреча, посвященная началу реализации проекта по застройке Бербанка, состоялась в большом зале библиотеки Буэна-Виста. Презентацию вел приятный мужчина из городского управления; по его словам, совет одобрил строительство трех новых высоток у транспортного коридора Бербанка, где собирались проложить трамвайные рельсы, и что таким образом люди, продавшие землю под застройку, смогут получить льготы на покупку новой квартиры. Если так посудить, сделка выходила шикарная: я мог продать дедушкин дом по рыночной стоимости, а потом по дешевке купить классную квартиру в высотке со всеми удобствами. Так я освобожу землю под малоэтажку, обеспечив три-четыре семьи беженцев жилой площадью, и сам останусь при деньгах и с квартирой.

Ах, Бербанк. Делаешь добро – делай его хорошо, и уж здесь это умеют.

После этого нам предложили задать интересующие вопросы. Первыми руки подняли двое мужиков, ушедших в какие-то дебри, а за ними поднялась девушка – загорелая азиатка с крепкими широкими плечами, одетая в армейскую куртку и широкие тайские рыбацкие брюки. Ее блестящие короткие волосы симпатично торчали, как у персонажа из аниме.

– Так, спасибо большое, но вопрос у меня один. Почему мы помогаем жителям Бербанка, у которых и так есть дома, хотя пытаемся расселить беженцев?

Ну, если посмотреть с такой стороны…

Сначала к ней повернулся мужчина из администрации. Потом все остальные. Мне стало ее жаль; держалась она очень круто.

– Ну, мы надеемся поощрить людей, которые могли бы продать нам участки под застройку. Нам нужна земля, а так ее гораздо проще получить. Подобные сделки…

– Подобные сделки помогают счастливчикам стать счастливее, а богатым – богаче. Не надо никого поощрять. В городе кризис беженцев. Согласно федеральному закону, вы имеете полное право снести мешающие дома и приступить к строительству.

– Да, но это не совсем справедливо…

– Я вас умоляю. Что несправедливо – так это потерять родной город из-за климатической катастрофы. А вот получить адекватные деньги за дом, который твой прадед купил в тридцать девятом году за пять центов, – вполне себе справедливо.

– Что ж, интересная точка зрения. Вам стоит поднять этот вопрос на заседании совета. Я работаю в администрации города и лично ни на что не влияю.

На этом дискуссия завершилась, но девушка не спешила садиться. Так и стояла несколько секунд, игнорируя неловкие взгляды (саму ее, судя по осанке, ничего не смущало), а потом села, достала телефон и принялась печатать. Быстро, потрясающе сосредоточенно, но без злости. А еще она казалась мне смутно знакомой – впрочем, как и большинство жителей Бербанка. Может, я ходил в школу с ее младшим братом или сестрой…

В конце собрания она вяло похлопала. На выходе мы столкнулись. Она улыбнулась мне.

Ох. Какая улыбка!

– Э… привет. – Молодец, Брукс. Красноречие так и прет.

– Привет.

– Я с тобой согласен. Ну, насчет поощрений. Мне, если честно, это даже в голову не пришло, но ты вот озвучила, и я такой: ну да, очевидно же. Нет, с одной стороны, конечно, людей стоит поощрять за их альтруизм, но с другой – какой же это альтруизм, если за него поощряют?

– Вот-вот. Это не единственный вариант разрешения жилищного кризиса. Рано или поздно придется за него взяться – в конце концов, это не последний караван беженцев, который придет в Бербанк. Если все будет продолжаться в том же духе, через десять лет к нам переедет вся Санта-Моника. Власти все еще рассуждают об этом, как о проблеме, которую нужно решать, но по факту это новая норма, и пора бы начать к ней приспосабливаться.

– Охренеть. Я об этом даже не думал. Ого. – Я набрался храбрости. – Брукс, кстати, – и протянул руку.

– Фыонг, – представилась она.

Твою ж мать.

– Петракис? – уточнил я.

– Ну да, – ответила она с удивлением и легкой опаской.

– Ты оканчивала Берроуз, когда я только туда поступил. Я теперь тоже выпустился! Черт, ты так изменилась. – Это мягко сказано; она стала намного мудрее, сильнее и утонченнее.

– А! Прикольно. Что-то такое припоминаю. Я последние пару лет жила в Лондоне. Миротворец. Над барьером Темзы работала, инженерная практика у меня там была. Столько лет уже Берроуз не вспоминала! Хартунян еще не уволилась?

– Куда там! Все такая же крутая. Буквально недавно столкнулись с ней на заседании совета по трудоустройству, отвоевывали рабочие места у республиканцев.

– Впечатляет. Мисс Харт как всегда. Крутая – это мягко сказано.

Мы дошли до угла. Я безумно хотел позвать ее поужинать вместе, но никак не мог наскрести храбрости. И тут она сказала:

– Ты как, голодный? А то на Виктори новый эфиопский ресторанчик открылся.

– На Виктори есть эфиопский ресторан?

– Совсем новый.

– Обожаю эфиопскую кухню. – Сердце колотилось, во рту выступила слюна. Я представил, как весь обляпаюсь, пытаясь произвести впечатление на эту восхитительную, шикарную, взрослую женщину, а потом снова вспомнил, насколько мне нравится эфиопская кухня. – Пойдем поищем велосипеды!

Мы заказали овощное ассорти, ассорти веганского мяса и дополнительную корзинку ынджеры. Ресторан пустовал, что меня огорчило, и я решил, что потом обязательно выложу про него пост. Для этого я немного пофоткал еду, а потом с энтузиазмом набросился. Порции, разумеется, были огромными, но я, конечно, все умял. А все из-за ынджеры – кисловатых пористых лепешек из зерна тефа. Они такие вкусные, впитывают в себя соус, а потом их можно зачерпнуть свеженькой ынджерой и сделать рулетик из ынджеры с начинкой из ынджеры – в общем, уйти в рекурсию вкусноты.

Фыонг съела не меньше меня, со стонами удовольствия отщипывая кусочки ынджеры и зачерпывая ими тушеное мясо.

– Я тебе клянусь, эти лепешки только на первый взгляд маленькие, – сказала она. – Вот ешь их, и вроде в тебя все влезает, а потом в животе они втягивают в себя весь желудочный сок и раздуваются в десять раз. Постоянно в эфиопских ресторанах обещаю себе, что уж в этот раз не буду объедаться, а в итоге… – Облизнув пальцы, она кивнула на пустую тарелку.

Я повертел головой, разглядывая ресторан. В младших классах был период, когда мы с друзьями из школы наведывались в Маленькую Эфиопию раза три-четыре за месяц: садились на велики и ехали вдоль шоссе в Фэрфакс, обхаживать местные ресторанчики.

– Какой-то странный ресторан. Не похож на другие, только не понимаю, чем именно. Но в глаза прямо бросается.

Фыонг огляделась.

– Слушай, и правда. В Кентиш-Тауне и Камдене куча эфиопских ресторанчиков, я к ним давно привыкла, а тут чего-то не хватает… – Она пригляделась. – Вот ты сказал, и я теперь успокоиться не могу. Что ж такое-то?

Я полез в галерею листать фотографии из кафешек Фэрфакса. Что меня так зацепило? И тут до меня дошло.

– Портретов нет! – щелкнул я пальцами. – Того мужика, Хайле Селассие.

– Точно!

Официантка подошла забрать пустые тарелки, и мы, поблагодарив ее за еду, неосмотрительно заказали фисташковую пахлаву и кофе, которые еще нужно было в себя уместить.

– А почему у вас нет портретов Хайле Селассие? – спросила Фыонг. – Вы такие первые, обычно он во всех эфиопских ресторанах висит.

Официантка – она же, подозреваю, хозяйка, женщина лет сорока в ярком хлопковом платье и таком же платке – ошарашенно посмотрела на нас. Было видно, что она тщательно подбирает слова, стараясь не выдать неприятного удивления.

– О, мы не эфиопы, мы эритрейцы. Хайле Селассие… В общем, в Эритрее его не любят.

– Ох! – Фыонг прижала ладонь ко рту. – Простите, я думала…

– Нет-нет, ничего страшного. Это частое заблуждение. Об Эритрее мало кто знает. Там и народа меньше, чем в Эфиопии, раз в тридцать-сорок. А еда такая же. Но отношения между странами напряженные.

– Простите, пожалуйста, – повторила Фыонг. Женщина заверила ее, что все в порядке, принесла жаровню с ладаном, поджарила нам кофе прямо за столом, а потом ушла на кухню его варить.

– Так классно пахнет, – сказал я. – Если честно, я не фанат пить кофе перед сном, но свеженький эфиопский, обжаренный прямо у тебя на глазах…

– Эритрейский, – поправила она.

– Блин, – сказал я. – Точно. Прости.

За чашечкой кофе она рассказала мне о жизни в Лондоне, о том, как помогала эвакуировать здание парламента, когда Темза вышла из берегов, как работала над аварийным охлаждением во время сильной жары прошлым летом, как ее заставляли выносить тела пенсионеров из многоквартирных домов, где температура достигала пятидесяти шести градусов по Цельсию.

– Переведешь глупому американцу?

– Сто тридцать пять по Фаренгейту, – сказала она.

– У нас так каждое лето, – заметил я.

– Но здесь у всех кондиционеры. А в старых домах их нет. Приходится вентиляторами спасаться.

– Капец, – сказал я. – Капец.

Место на пахлаву нашлось, как и на кофе – зернистый, крепкий и очень вкусный. Она спросила, чем я занимался после выпуска, и я рассказал ей: о дедушке, об Ане-Люсии, о корабле. А потом вернулся в прошлое и рассказал заодно о крыше и Майке Кеннеди, и впервые с того дня эта история не вызвала во мне негатива – наоборот, мне понравилось, что я был в ней героем.

– Охренеть, – сказала она. – Серьезно. Кто бы мог подумать, что в старом скучном Бербанке такое отчебучат! – Я, видимо, нахмурился, потому что она уточнила: – Я что-то не то сказала?

– Прости, – ответил я. – Но мне нравится Бербанк. Это моя родина – приемная родина, ну да ладно. Это мой дом.

Она слегка улыбнулась – снисходительно, даже с насмешкой. Мне стало не по себе. Зачем я распинался перед едва знакомой мне девушкой, которая видела во мне деревенщину?

– Уж прости, чел. Но, признай, отчебучили знатно!

Тут я понял, о чем она, и с души свалился камень, хотя сердце по-прежнему колотилось.

– А, блин. Не, я не из-за этого расстроился. В Бербанке полно отмороженных старых нациков. Просто ты назвала его скучным. Но я люблю этот город. Люблю фестивали по пятницам. Люблю киноконцерты с живым оркестром в амфитеатре. Люблю наш парк. Лошадей. Магазинчики с хеллоуинскими украшениями. Винтажные комиссионки. Люблю школы, люблю людей. Люблю свою группу единомышленников. Всех, кто пришел помочь каравану. Черт, да даже студии! Редакторов, плотников, художников. Безумные лужайки под Рождество.

Она рассмеялась, но я понимал, что она смеется не надо мной, а со мной вместе.

– Да ты просто ходячая реклама. – Подобрав с тарелки остатки пахлавы, она облизнула пальцы, скользнув ими в рот, и по телу пробежала мелкая дрожь. – Знаешь, это все, конечно, прекрасно и замечательно, но я тебе так скажу: все время, пока я была в Лондоне, я только и думала, как бы здесь все переделать.

– Переделать?

– Ну, застроить. Нормально так застроить, не маленькими двухэтажками на восемь квартир. Высотками. Сейсмоустойчивыми небоскребами на сорок этажей, как в Токио. Собрать всех, кто живет западнее Калвер-Сити, переселить сюда, сделать большой мегаполис – как на Манхэттене, как раньше было в Коулуне, чтобы везде можно было добираться пешком, а потом подвести к самой окраине Анджелесский национальный лес, чтобы из центра города можно было выйти в дикий огромный лес, которому нет ни конца, ни края.

– Охренеть, – сказал я. В движении ее рук, в блеске глаз я сам видел картину, которую она описывала. – Погоди, а как же пожары?

Фыонг пожала плечами.

– От пожаров никуда не деться, – сказала она, – но в последнее время так много дождей, что стоит больше о наводнениях беспокоиться. Конечно, со всей хренью, которая сейчас творится, можно ждать все вместе и сразу, да еще и с очередной пандемией в придачу, куда ж без нее. Но ты сам подумай. Лучший способ предотвращения пожаров – это декарбонизация, а лучший способ декарбонизировать города – это уплотнить их и отдать как можно больше места растениям, животным и прочим природным поглотителям углерода. Прикинь, как будет классно взять за основу твой любимый корявый Бербанк и построить на его месте невероятный город, как в голливудских фильмах, только настоящий.

– Охренеть, – повторил я. – Просто охренеть.

Сразу скажу: Фыонг была потрясающе красивой. Она и раньше была шикарной – невероятно модной, высокой и умной старшеклассницей в глазах желторотого школьника. Но за четыре года с миротворцами она набрала мышечной массы и приобрела простую житейскую мудрость, которые только добавляли ей шарма. Даже без совместного ужина я бы не смог перед ней устоять.

Но сейчас, рассказывая о городе мечты, она превратилась в поразительной красоты Жанну д’Арк, провидицу, перед которой хотелось упасть на колени, ради которой хотелось отправиться в бой. Существовали на свете прирожденные лидеры, и она была среди них.

– Как было бы классно.

Улыбнувшись, она пожала плечами, и пульс подскочил. Она представляла, что со мной творит? Как я вообще оказался с ней за одним столиком? Да я самый везучий парень в Бербанке.

– Про аэропорт вообще молчу. Продолжить бы вместо него скоростную железную дорогу и переделать в музей вредных привычек погибшей цивилизации.

– Не хочешь пойти в мэры? Я бы за тебя проголосовал.

– Врать не буду, задумывалась на эту тему. Потому что я с тобой согласна, Брукс. Бербанк – особенный город. Он замечательный, в нем полно умных, творческих личностей, которые готовы делать, а не потреблять, и он политически независим. Не Лос-Анджелес, но рядом. Пусть делают что хотят, но мы не обязаны им подчиняться. Мы – свободный город. А власть – классная игрушка.

Мне захотелось ее обнять.

– Можно рассказать тебе кое-что личное?

Она напряглась.

– Да можно, наверное.

– Прости, я не подразумевал ничего такого. Хотя… – Я сглотнул. – Если честно, я об этом думал. Ну, просто к твоему сведению.

Сил посмотреть ей в глаза не нашлось. Неужели я правда признался?!

– Но сказать хотел не это, – поспешно добавил я. – Но все равно личное. Не против?

– Да нет, наверное.

Ей явно хотелось поскорее уйти. Какой же я идиот.

– Блин, прости, забудь, что я только что сказал.

– А знаешь, – сказала она, улыбнулась, и меня накрыло волной чувств. – Знаешь, так и сделаю. Так что продолжай, я слушаю. – Очередная улыбка, очередная волна.

– Так, сразу предупреждаю: рассказ будет в трех частях с грустинкой посередине.

– Считай, я предупреждена. – Ее тон изменился. Стал шутливым и легким. А вдруг я тоже ей нравился?

– Короче. Начнем с хорошего. Мой отец вырос здесь, в Бербанке. Мама тоже. Но потом они помешались на «Канадском чуде» и примерно в моем возрасте ломанулись в Альберту помогать с пожарами, наводнениями и переносом всего Калгари.

– Ого, – сказала она. – Как круто. Романтика.

– Да, вообще! Потом у них появился я…

– Так ты канадец?

– У меня двойное гражданство, – ответил я. – Но да.

– Везет, – сказала она. – Есть куда бежать.

– Если бы, – отозвался я. – Планета одна, и… – До меня дошло, что она просто дразнилась. Разумеется, она все понимала. – Прости. Так, про родителей. В общем, я там родился, и для меня было само собой разумеющимся, что мама с папой могли умчаться куда-нибудь среди ночи помогать с эвакуацией, сдерживать наводнения и все такое. Теперь переходим к грустинке. Они умерли, когда мне было восемь. Лихорадка скосила. Я остался один, и меня вернули в Бербанк… – По ее лицу было видно, что слушать это не очень приятно. – Но ты не думай, сейчас все нормально. Ну, не прямо нормально. Ситуация – жопа. У меня до сих пор, если честно, пунктик на эту тему. Но речь сейчас не об этом.

– Да, но, Брукс, это же…

– Знаю. Да. Даже не представляешь, насколько. Но. В общем, меня вернули в Бербанк к дедушке, и я сразу понял, что здесь совсем другие порядки и мои родители сильно отличались от местных.

– Да еще бы.

– Ну, так было раньше. Взрослые, которые меня окружали, были теми еще консерваторами. Сейчас-то да, мои друзья разделяют видение моих родителей, но тогда я не просто осиротел – меня забросили в новый мир, и дело даже не в новом месте, а в новых людях, которые жили совсем другими убеждениями. Моего деда волновало только то, что раньше трава была зеленее, и даже если он вспоминал о работе родителей, то исключительно чтобы позлиться. Я, конечно, влюбился в Бербанк, но не планировал здесь оставаться. Всегда думал, что, если хочу найти себя, как это сделали родители, мне придется уехать – помогать с переселением в Сан-Хуан-Капистрано или, как ты, спасать утопающие города типа Лондона или Лагоса. Но, Фыонг, ты сейчас такой Бербанк описала… У меня мурашки пошли, серьезно. Какое видение! Я даже не думал, что можно взять, вернуть землю природе, а потом жить с этой природой, разделить ее с обездоленными, у которых будет крыша над головой! – Она рассмеялась. Я кричал; официантка косилась в мою сторону, но улыбалась. – Ты не подумай, но у тебя не просто идеи классные – ты так о них рассказываешь, что хочется встать и рукоплескать.

Она взяла меня за руку, и по телу пробежала приятная дрожь.

– Спасибо, Брукс. Правда. Спасибо.

Она так смотрела на меня, так мечтательно улыбалась.

– Если у нас получится, – сказала она, – если у нас получится, то у нас появятся свои миротворцы, которые пережили «Бербанкское чудо», которые готовы поделиться опытом со всей Калифорнией. Чтобы каждый город, у которого есть будущее, смог стать убежищем для выходцев из городов, у которых его нет.

И опять дрожь по телу. Я видел крохотные крапинки в ее глазах, видел шрамик в ноздре, где раньше сидел пирсинг. Видел темные волоски над верхней губой, затесавшиеся среди светлых. У нее были пухлые, мягкие губы, словно у греческой статуи, а слегка крючковатый нос придавал лицу неповторимую изюминку. Задумавшись, она расслаблялась, становясь похожей на статую только больше, а когда возвращалась из мыслей и оживала, лицо озарялось сотнями крохотных морщинок и становилось выразительным рисунком штрихов и теней.

Она сжала мою руку и отпустила. Мы разделили счет и вышли в ночь. Было прохладно, и над головами жужжали гигантские зеленые жуки. Мы шли к велосипедам в молчании, а когда остановились и посмотрели друг на друга, ладони вспотели.

– Спасибо за потрясающий вечер, Брукс.

– Тебе спасибо за потрясающей вечер, Фыонг.

– Жаль, что мы не познакомились в школе.

– Хорошо, что познакомились сейчас. – Боже, да я сегодня в ударе.

– Я позвоню, – рассмеявшись, сказала она.

– Очень этому рад.

Мы обнялись и долго не выпускали друг друга. Объятия были крепче, приятнее обычных для Калифорнии дружеских обнимашек. Со смыслом, с потайным обещанием. А потом она коротко чмокнула меня в шею, отстранилась и медленно приникла к губам. От нее пахло кофе и специями. Голова, пальцы и ступни онемели мгновенно.

– Ох.

Она вновь рассмеялась.

– Смешной ты.

– Ох.

Она уехала, а я просто стоял и смотрел ей вслед, держась за седло велосипеда, наблюдая за тем, как мелькает обнаженная кожа за прорезями ее штанов и как раздуваются на ветру ершистые волосы. Губы покалывало.

Перекинув ногу через седло, я поехал домой. Оставив велосипед на обочине, прошел в прихожую. Дом пустовал – Вилмар с Миленой гуляли с друзьями. У двери во двор меня поджидал подарок: корзина мексиканских сладостей, банка домашнего апельсинового мармелада и огромная открытка, подписанная разведчиками из группы Аны-Люсии. Все они разошлись по новым домам, полностью разобрав палаточный лагерь. Осталась только красивая клумба, разбитая по периметру.

Я сидел там, читая открытку и зачерпывая пальцами мармелад с кардамоном и имбирем, оказавшийся поразительно вкусным, терпел укусы комаров на лодыжках и икрах, смотрел на круговерть звезд высоко в небе и вспоминал поцелуй.

Люди были замечательными. Легко было забыть об этом, ведь мудаки умели затмевать даже лучших, и все же в остальное время они были чудесны.

Я лег спать с мыслями о Фыонг. И уже в дреме подумал об официантке, о том, как по дурости перепутал Эритрею и Эфиопию, и о том, как много в мире скопилось старых обид. Наступит ли день, когда эритрейцев перестанет заботить сравнение с эфиопами? Наступит ли день, когда дедушкины друзья и олигархи Флотилии перестанут точить на мир зуб?

Подготовка к строительству новой малоэтажки заняла три дня: под руководством главного геодезиста мы разметили участок, выровняли его и установили фундамент. Дом пустовал с тех пор, как в начале века умерли его первые владельцы – сварщик «Локхида» и архивариус из «Уорнер Бразерс», – и участок пришел в полное запустение. С детьми они не общались, так что домом никто не занимался; в итоге крыша начала протекать, и после нескольких лет под весенними ливнями по стенам поползла черная плесень. Несколько лет назад власти снесли его до фундамента, оставив только старый ржавый забор, который практически рассыпался у нас в руках, когда мы пошли разбирать его, чтобы завезти на участок тяжелую технику.

Осмотрев фундамент, инженер-конструктор счел его пригодным для строительства, поэтому мы разыскали по старым инфраструктурным картам газовые, электрические, канализационные и водопроводные сети, обошли их и расширили фундамент под новую малоэтажку. Дом, некогда стоявший на участке в сорок соток, был относительно небольшим, с двумя спальнями и одной ванной; новое же здание планировалось сделать трехэтажным, с шестью двухкомнатными квартирами и одной четырехкомнатной, но без собственной парковки. Городская инспекция долго воевала по этому поводу с администрацией, но, когда речь заходила о размещении внутренних беженцев, штат на законодательном уровне позволял строить жилье без парковочных мест и даже выделял средства на развитие общественного транспорта и велосипедных сетей.

Но настоящий ажиотаж начался, когда с фабрики в Мохаве привезли панели. Та же фабрика поставляла материалы для отстройки Сан-Хуан-Капистрано. Агломераторы там сплавляли бетон с полистирольными шариками только в моменты минимальной нагрузки сети, не давая солнечным батареям работать вхолостую.

В средней школе я делал по ним научный проект, самостоятельно изготовив три шлакоблока: один на основе клинкера, один с низким содержанием клинкера, выплавленный в стандартной печи (дедушкиной духовке), и один, спеченный с помощью сфокусированного света – большое увеличительное стекло я позаимствовал из лаборатории средней школы Хуэрта. В результате я продемонстрировал, что, несмотря на схожую прочность, третий шлакоблок не только в три раза легче клинкерных, но и углеродный след при его производстве составляет менее одного процента от углеродного следа при производстве первого и менее пятидесяти процентов при производстве второго блока.

Понимаю, довольно странно занудствовать на тему шлакоблоков, но я всегда их обожал. Еще я знал, что на заводе в Мохаве есть собственная исследовательская группа, которая постоянно занимается их улучшением, делая блоки легче, прочнее и устойчивее к землетрясениям и перепадам температур. Я обожал видео с испытательных полигонов – всегда поражался, когда от тестовых зданий отскакивали отбойные шары, а симуляторы подземных толчков не оставляли на фасадах даже трещин.

Панели приехали к нам на малотоннажных грузовиках: медленных трейлерах, оснащенных гигантскими водородными аккумуляторами. Целая колонна вереницей тянулась с вокзала, куда панели подвез товарняк. Но потом выяснилось, что кран, который должен был их таскать, сломался, и замену ему могли найти только завтра, но на завтра у нас были заказаны тягачи, а задержка в один день могла обернуться логистическим кошмаром, который бы тянулся неделями.

Новости подкосили рабочий настрой. Все было готово: фундамент, панели, навесы от солнца, биотуалеты и мы сами, вооруженные рабочими перчатками и бутылками. И что же, задержавшийся кран все нам испортит?

Отсканировав QR-код, я открыл договор поставки с перечнем материалов. Панели – бетонные плиты два с половиной на полтора метра – весили меньше пятидесяти килограммов.

– Э… ребят? – окликнул я, указав на экран.

Мы разгрузили их меньше чем за день, хорошенько поработав руками в перчатках: обливались потом, улыбались, хохотали и игнорировали слезные просьбы прораба не надрываться. Время от времени, выбившись из сил, кто-нибудь заваливался под навес, где обливался холодной водой, заливался электролитом, заедал это все кокосово-шоколадным батончиком и вновь возвращался в строй. Вокруг фундамента вырос лабиринт панелей, но довольно широкий – достаточно, чтобы завтра можно было пригнать кран и погрузчик. Под конец дня на стройку приехали пятеро местных массажистов. Оказалось, они увидели в соцсетях, как мы таскаем бетонные плиты, и решили отблагодарить нас двадцатиминутными сеансами массажа. Мы развалились в теньке под навесом, а потом кто-то принес пиво, кто-то проигрыватель, и в итоге мы засиделись дольше, чем стоило бы, особенно учитывая, что завтрашнюю стройку никто не отменял.

Несмотря на то что легли мы все поздно, в семь утра на участке уже кипела работа. Кипела бы и раньше, но администрация города разрешила нам работать только с семи – законы о тишине никто не отменял, даже когда дело касалось жилья для беженцев. Отмахиваясь от комаров, мы принялись готовить панели к установке. Технологию все более-менее знали: среди нас были ребята, помогавшие отстраивать Сан-Хуан-Капистрано, и бывшие подрядчики из долины Сан-Хоакин. Остальные насмотрелись туториалов и прошли онлайн-сертификацию, так что с теорией проблем не было – панельная система была разработана буквально для дураков.

Естественно, начать установку вовремя не получилось: мы по сто раз проверили, все ли в порядке, на месте ли панели со встроенными трубами и кабель-каналами, совпадают ли они с планами и много чего еще. Но к половине девятого мы были готовы.

Первая панель вошла как по маслу, идеально встав в пазы фундамента. Монтажники затянули штифты, и панель встала намертво. Основа была заложена, и мы быстренько это отпраздновали, а потом разбились на группы, в которые нас распределило приложение, и занялись своим делом. С командой в двадцать пять человек мы бы закончили первый этаж к закату, и хотя с верхними пришлось бы повозиться, другая бригада в это время могла бы заняться внутренними работами: скрепить стыки панелей, подключить и проверить воду, газ, электричество, а заодно систему отопления и вентиляции. Дней десять, и мы перешли бы к отделке. И все было бы замечательно и чудесно, как в сказке.

Но…

Мы как раз устанавливали очередную панель, когда к стройплощадке подкатила машина администрации Бербанка. Из нее выскочил пожилой мужчина – насколько помню, из офиса управляющего – и помчался к бригадирам. Раздался сигнал аварийного прекращения работы, и все напряглись, пытаясь вспомнить протокол на случай чрезвычайных ситуаций. Но, разумеется, никакой чрезвычайной ситуации не было, поэтому мы просто сгрудились вокруг бригадиров – и оказалось, что из штата в администрацию пришел срочный судебный запрет на строительные работы.

Мы, разумеется, завалили мужчину вопросами, но он просто тряс головой, говорил, что ничего не знает, и отправлял нас искать информацию в интернете. Заодно предупредил, что нарушение запрета будет считаться неуважением к суду и преследоваться по закону вплоть до тюрьмы.

– Так что сидите смирно, – сказал он, оглядывая столпившихся людей. В уголке его рта виднелись остатки зубной пасты: такое ощущение, что его вытащили из постели в несусветную рань и отправили прямиком к нам. Мне стало его жаль; не он запрещал нам работать.

– Ребят, – громко окликнул я. – Не казните гонца. Оставьте беднягу в покое. Лучше пойдем узнаем, какого хрена тут происходит.

Одна из работавших с нами девушек помахала телефоном.

– Вы посмотрите, это не только у нас. Вся стройка в городе встала. – Поднялся шум, но она замахала руками, призывая к тишине. – Все сейчас собираются в офисе демократ-социалистов на бульваре Бербанка. Лично я иду туда.

– Хорошая идея, – сказал я. Многие закивали; идти было недалеко, а рядом как раз была замечательная пекарня – из тех, куда по утрам выстраивались очереди за круассанами. Ее основал шеф-повар «Француза Луи», и мне она нравилась даже больше, чем сам «Луи», а это, прямо скажем, ого-го.

По дороге мы разбились на группы. Часть ребят вызвалась постоять в очереди за выпечкой, и мы скинули им заказы и деньги, а сами пошли дальше, листая новости и отписываясь о том, что нашли.

Вместе с остальными бригадами мы вынесли «Патиссерие Дьор» подчистую, и зал Демократических социалистов Америки пропах теплым маслом, свежим хлебом и цикорием.

Но самое прекрасное, что там была Фыонг. Она работала над строительством многоэтажки на Гленоуксе – в стороне от центра, на месте старой бензоколонки возле библиотеки – и сюда прикатила на велосипеде в составе бригады. Фыонг встретила меня очень теплыми объятиями и сухим быстрым поцелуем под ухом, от которого по телу прошла дрожь. На круассаны она не успела, и я поделился с ней своим, за что получил еще один поцелуй, на этот раз в щеку. За всем этим я забыл, где я и что делаю, но потом Фыонг взобралась на стол и подключилась к динамикам зала.

– Народ, сюда! – Все повернулись к ней (ах, ну просто загляденье!). – Итак, что нам ясно. – Она махнула телефоном. – Сегодня утром федеральные суды по всей стране вынесли более семисот постановлений о приостановлении строительства, санкционированного законодательством о внутренних беженцах и вынужденных переселенцах. Все постановления вынесены в ответ на требования провести экологическую экспертизу проектов в порядке, предписанном законом о чрезвычайных климатических ситуациях.

В толпе раздались стоны и недовольное фырканье. Стоило отдать должное: те, кто пожаловался на нас, поступили очень умно. Закон о чрезвычайных климатических ситуациях запрещал застройку весьма резво – настолько же, насколько резво ее разрешал закон о внутренних беженцах. Если так подумать, не удивительно, что они ставили друг другу палки в колеса.

– Знаю, знаю. Претензии – бред. Буквально «люди вредят дикой природе, больше людей – больше вреда, жилье позволит размещать больше людей, а значит, оно нарушает закон». Юристы ДСА и Альянса вынужденных переселенцев уже подключились к делу, так что ждем официального заявления. Посмотрим на большом экране все вместе. Ну, как-то так. Просто хотела ввести вас в курс дела.

Толпа зашумела. Я помог Фыонг спуститься и обнаружил, что она слегка подрагивает.

– Все нормально?

Она натянуто улыбнулась.

– Да. Это все злость и нервы. Страшно выступать перед толпой.

– Но у тебя так хорошо получается!

– Все так говорят, но я все равно боюсь. Может, поэтому и получается.

– Ай-яй-яй.

Она рассмеялась.

– Пургу несу, знаю.

– Да ну, нет. Ты крутая.

Она обняла меня.

– Слушай, я пошла, но не хочешь сегодня вместе поужинать?

– Давай! В тот эфиопский ресторан сходим?

– Эритрейский.

– Черт, точно.

– А не хочешь ко мне? Заодно с соседями по квартире познакомлю.

Я тут же позабыл обо всех проблемах и едва не взлетел к потолку, провожая взглядом Фыонг, которая пробиралась сквозь толпу к организаторам от партии. На землю меня вернула вибрация телефона. Вставив наушник, я принял звонок.

– Ана-Люсия! Привет.

– Брукс, ты у демократ-социалистов?

– Ага. Уже рассказали?

– Да, Антонио с Габриэллой. – Наши бригадиры. – Буду через пару минут.

Она приехала как раз к началу прямой трансляции от юриста Демократических социалистов – молодой персоны с очень короткими волосами, отчего ее большие глаза и рот казались еще подвижнее и выразительнее. Она сразу мне приглянулась. Да, ситуация была хреновой, но куда ни посмотри, меня окружали чудесные люди, профессионалы своего дела, разделяющие мои убеждения.

С Аной-Люсией прибыли Хорхе и Эсай, и мы нашли место, откуда было хорошо видно трансляцию.

– Могу начинать? Ага, хорошо. Народ, товарищи, всем привет! Утро выдалось бешеное. – Голова адвоката мотнулась, как бы показывая, что это было за утро. – Семь сотен судов! В семь сотен судов пришли юристы со своими бредовыми жалобами! – Они продемонстрировали нам документы, для убедительности постучав ими по столу. Бумага была усеяна торчащими стикерами, задрожавшими от удара. – Все они из разных, но очень дорогих фирм, и у всех большой опыт работы с офшорными клиентами, и я говорю не только о лицах, не являющихся гражданами США, но и людях, которые сбежали из страны во время правления Увайни, чтобы таким образом уклониться от налогов. Безвозмездно эти фирмы не работают, а значит, у кого-то нашлось на них много денег. Все претензии очень похожи, но не идентичны. Каждая составлена с учетом проекта, против которого подана, и ссылается на конкретный контекст местности: исчезающие виды, микроклимат, исторические экологические объекты. Так что бред бредом, но составлен он хорошо.

К чему я веду: кто-то не просто хорошенько потратился, но и хорошо поработал. Очень хорошо. Не представляю, сколько людей пришлось привлечь, даже с учетом искусственного интеллекта, который помогал в составлении черновиков. Возможно, вы задаетесь вопросом, зачем тратить столько денег и так выкладываться из-за каких-то построек. Безумие же. Олигархи любят выбрасывать деньги на ветер, но обычно на всякие глупости: яхты, картины Рембрандта, тайное спонсирование политиков. А это что-то новенькое.

Скажу сразу: пока непонятно, с чем это связано, и мы ничего не узнаем точно, пока кто-нибудь с их стороны не проболтается, что рано или поздно случится. Но пока я выскажу свои собственные мысли, без всякого официоза: если дело дойдет до суда и они его выиграют, то создадут прецедент, которым зарубят весь «Новый Зеленый курс», ведь любые проекты будут считаться опасными для окружающей среды, будь то новые дома, скоростные железные дороги – черт, да любой общественный транспорт. Пять лет назад конгресс бы просто внес поправки в законы об охране окружающей среды, чтобы прояснить ситуацию. Но нынешний конгресс даже не почешется, и смена состава через полтора года нам не поможет: президент Беннет просто наложит вето на любые поправки, и дело с концом. Подозреваю, товарищи, это не единичный случай, а только начало, и впереди нас ждет еще много проблем.

Весь следующий час был отведен под вопросы, которые приходили от представителей партии и людей, смотревших трансляцию дома. В вопросах чувствовалась паника, и ответы не радовали. Многие жалобы были несущественны и легко опровергались, но давили числом, потому что рук не хватало. Все стадии переживания горя были пройдены за этот час.

Отрицание: «Да не может быть, чтобы это было законно».

Гнев: «Да пошли они все, надо было их посадить еще при Увайни!»

Торг: «А нельзя сосредоточиться на самых важных делах и потом использовать их в качестве прецедентов?»

Депрессия: «Все, это конец. На фига спасать планету? Люди слишком тупые, так смысл жить?»

Принятие: «Ладно, ничего, потеряем за десять лет лишний миллиард жизней, но рук не опустим».

В конце концов трансляция завершилась, и мы остались сидеть в зале заседаний, расстроенные и злые.

Заметив Ану-Люсию у выхода, я поспешил к ней, протискиваясь сквозь толпу.

– Эй, – окликнул я.

– Брукс. У тебя этот бред в голове укладывается? – Она посмотрела на меня с мрачной решительностью.

– Да уж. Я в бешенстве. Ну, главное – не опускать рук, согласись?

Она промолчала. На ее лице застыла смесь горя и ярости. Я не понимал, о чем она думает, и мне стало стыдно, будто я перед ней провинился. Не знаю, почему. Она просто смотрела на меня. Долго.

– Слушай, – сказал я. – Слушай. Все очень плохо, но станет лучше. Не забывай: мы первое поколение, которое не боится будущего. Мы справимся.

Ярость в ней победила горе.

– Ты справишься, Брукс, потому что у тебя есть дом. А у нас нет. А теперь и не будет. Сука. Сука, да пошло оно все! – заорала она в голубое бербанкское небо.

– Ана-Люсия, я понимаю, это безумие, но мы что-нибудь придумаем. У вас есть дом. Народный «Эйрбиэнби», да хоть мой двор. Мы вам поможем, к черту закон. Вы такие же жители Бербанка, как и я. И я буду за вас бороться, как вы боролись бы за меня. Сила в единстве, согласись?

В ее словах сквозил гнев:

– Брукс, все это очень мило и замечательно, но мы не можем вечно жить в чужих дворах и гостиных. У людей есть семьи – что у ваших, что у наших. У них своя жизнь. С тех пор как мы уехали, наша жизнь стоит на паузе, и нам это надоело. Мы хотим уйти туда, где можно будет ее продолжить.

– Куда? Ты же слышала, стройка встала по всей стране.

– Кроме Орегона. В заброшенной зоне полно мест.

– В заброшенной зоне Орегона? Вы уйдете жить в место, где за год под двести пожаров? Чем там лучше, чем здесь?

Она пожала плечами.

– Пожары закончатся, когда нечему будет гореть. Сложно поверить во всю эту хрень про будущее, когда нет родного дома, а все близкие ночуют в чужих домах. Всем нужно свое место, Брукс.

Слышать это было обидно. Я хотел, чтобы Бербанк стал ее домом – и не только ради нее, но и ради себя тоже. Я хотел быть родом из города, где принимают таких, как она. Из города, о котором говорила Фыонг. Но, разумеется, Ана-Люсия была права. Мы кормили ее завтраками. Как я мог просить ее верить в Бербанк, если из этой веры могло ничего и не выйти? В конце концов, пусть запреты на строительство жилья для беженцев сыпались со всех уголков страны, жалобы подавали местные жители. Кто сказал, что их Бербанка не существует, а существует лишь наш?

– Мне очень жаль, Ана-Люсия, – сказал я.

Она немного смягчилась.

– Знаю, – сказала она. – Мне тоже. – Ее телефон запиликал. – Я пошла.

Вернувшись домой в полном расстройстве, я поглядел на кровать, рухнул на нее прямо в одежде и отрубился мгновенно. Меня разбудил звонок телефона. Подскочив, я нащупал его в кармане, ничего не соображая, и увидел номер Фыонг. Я очнулся мгновенно. Как я выглядел? Который час? Черт, я проспал ужин? Я поспешно принял звонок.

– Привет!

– Привет, Брукс. – Она встревоженно смотрела на меня, а за ее спиной соседи убирали со стола. Я взглянул на время. Половина восьмого. Я все-таки проспал. Блин. Блин-блин-блин.

Блин.

– Боже, – сказал я. – Фыонг, прости. Я уснул! Господи, прости, пожалуйста. – Я осознал, что тоже включил камеру, по тому, как она на меня смотрела, будто увидела что-то достойное всей жалости мира. – Как я вообще отрубился? Я же не сплю днем. Прости, пожалуйста, я…

– Брукс, заканчивай. – Я замолчал. Шанс был просран. Блин. Блин-блин-блин.

А потом она улыбнулась.

Улыбнулась!

– Тяжелый был день, – сказала она. – Все по-разному справляются со стрессом.

Ох. ОХ.

– Ты обалденный человек, – выпалил я, и смех стал мне наградой.

– Ладно, Спящая красавица. Есть хочешь или пойдешь дальше спать?

– Хочу! – сказал я.

– Ну, тогда поздравляю, у нас осталась еда. Марокканскую кухню любишь? У нас тут тушеный нут со шпинатом и морковно-имбирный суп.

– Не могу ответить – слюнки текут, – выпалил я, потому что слюни реально текли. Я проглотил их. – Прости, как-то мерзко вышло.

Она вновь рассмеялась.

– Ничего. Слушай, ребята тут собрались играть в «Меха-зомби». Погода хорошая, не хочешь прогуляться?

В животе затрепетали бабочки.

– Да! – Я взял себя в руки. – Да, хочу. Очень-очень хочу.

Она задумалась.

– Давай встретимся на поле в Берроуз, у скалодрома? Там и посидеть можно.

– Давай! Через десять минут буду.

Оказалось, что десяти минут недостаточно, чтобы принять душ и прилично одеться, поэтому на Вердуго я выскочил полураздетым и с развязанными шнурками, зато в крутой винтажной рубашке с контрастной строчкой. На светофоре я завязал шнурки, а рубашку застегнул, пока бежал к школе, и в итоге первые десять минут просидел с пуговицами наперекосяк.

– Странно ты застегнулся, – заметила Фыонг.

Я отвлекся от столика, который протирал спиртовыми салфетками, попутно раскладывая контейнеры, и поглядел на себя.

– Блин, – сказал я и попытался застегнуться нормально, но сделал только хуже. Она захихикала, и на душе стало легче.

– Прости, – сказал я.

– Ты уже извинялся. Серьезно, не парься. Мы всегда готовим побольше, чтобы на обед хватило. Ребята, с которыми я живу, наоборот, страдают – в разогретом виде оно даже вкуснее.

Еда была обалденной даже в холодном виде – я давно не ел такой вкусной домашней пищи, о чем и сообщил Фыонг.

– Это все Мигель, – отозвалась она. – Он у нас умелец. Мы, считай, просто помощники. Наблюдаем с открытым ртом. Можешь его поблагодарить, как в гости заглянешь.

– А я загляну?

Отмахиваясь от комаров, она подожгла ароматическую палочку.

– Очень на это надеюсь.

Покончив с едой, я вытер контейнеры, сложил их в сумку Фыонг, и мы остались сидеть, наслаждаясь вечерней прохладой и наблюдая за вышедшими на пробежку людьми, собачниками и редкими велосипедистами.

– Эх, ностальгией накрыло, – сказала она. – Сколько вечеров я здесь провела. Считай, впервые после выпуска вернулась. Так странно: мы раньше с друзьями постоянно здесь собирались, но я совсем не скучала. Даже не вспоминала, пока жила в Лондоне.

– Ну, сама понимаешь, Лондон. Наверняка дел было полно.

– О да, Лондон. Это точно. Работали без передыха. Я ж туда как раз после урагана Венди приехала.

– Господи, – сказал я. – Венди!

– Ну, все было не так страшно, как в США. В конце концов, он успел пройтись по Чарльстону и пересечь всю Атлантику. Но барьер Темзы его практически не замедлил, и в итоге весь центр и южный берег оказались под водой. Нам даже отоспаться не дали: перебросили в Лутон, на автобусе доставили в Камден, мы бросили вещи и отправились прямиком в Тейт возводить песчаные барьеры, пока специалисты эвакуировали картины через черный ход.

– Мне казалось, у барьера Темзы безумно навороченная защита, разве нет?

– Сейчас-то да. Но после Брексита бюджеты урезали – сказали, не могут себе позволить и будут обходиться тем, что осталось. Ага, лады, давайте, посмотрим, как вы с ураганами договариваться будете. Короче, через год после Венди пришла Амрита, и они поняли, что с этим надо что-то делать. Признаю, за дело взялись серьезно. Возвели огромный барьер, шестьдесят метров, а старый оставили ниже по течению, чтобы перехватывал излишки. Ты бы видел, как он открывается и закрывается – дух захватывает. Но пока его строили, мы работали в городе: перевозили людей, помогали с их обалденными старинными улочками, даже над римскими руинами покорпели. Потом нас бросили бороться с чумными ямами, которые постоянно затапливало, и люди заболевали, что приводило к панике – оно и понятно, антибиотики антибиотиками, но это ж чума. В итоге прибрежные районы от Королевского колледжа до Тауэра эвакуировали подчистую, чтобы можно было привезти технику и спасать исторические объекты, не боясь никого задавить. Было очень интересно наблюдать, как люди постепенно принимают реальность. Когда я только приехала, про закрытие прибрежных районов только мемы клепали, никто даже не думал, что такое возможно. А полтора года прошло – и все. Нет, конечно, подростки там все еще лазают, да и рабочие не сбавляют оборотов – говорят, с новым барьером за год-два снова откроют районы, но это если не будет новых наводнений. Если честно, мне кажется, что шансов мало и большинство это понимают, просто не хотят признавать всю реальность сразу.

– Их можно понять, – сказал я. – С таким сложно смириться.

– Это да, – сказала она, – но сам подумай, сколько городов будут тянуть до последнего и в итоге потеряют свое наследие, ведь Лондон своим примером покажет, что ошибки можно исправить постфактум. А хуже всего, что они не только живописных мест лишатся, но и ничему не научатся, и другие города пойдут по их стопам.

– Нет, ну если так рассуждать…

– Вот-вот, – сказала она. – Как вспоминаю о своей миротворческой работе, сразу так грустно и обидно становится. С одной стороны, у меня не было дела важнее и полезнее. Каждый день был наполнен упорным трудом. За время работы над барьером я узнала о строительстве больше, чем за годы учебы. Я помогала людям. Спасала их, в прямом смысле спасала, спасала их дома и имущество. Сложно даже вообразить трудности, с которыми им пришлось столкнуться, и все же они выживали. Но еще я осознала, что корень проблемы – не столько в климате, сколько в человеческой психике: мы в большинстве своем не способны принять суровую правду, и хотя некоторые это понимают, миллионы людей продолжают все отрицать и бороться.

Она отстраненно смотрела вдаль.

– А знаешь, что самое паршивое?

Я покачал головой. Ее взгляд… Ох.

– Люди, которые с самого начала были неправы, кто все отрицал, кто говорил, что страна не может себе позволить столько работы – те, из-за кого погибли люди и утонуло здание парламента… даже когда Тауэр наполовину ушел под воду, даже когда стало понятно, что они ошибались, они продолжали твердить, что они во всем правы, что ураганы случались всегда и этого стоило ожидать, а мы просто проворачиваем свои гнусные политические делишки, пользуясь человеческими страданиями. И таких было много – огромная когорта бизнесменов, политиков, мудаков, отрицающих глобальное потепление, и их последователей. Кричащие заголовки, бесконечные подкасты и радиопередачи. Поначалу я думала, что это все большая проплаченная кампания по дезинформации, и да, наверняка частично так и было, но потом я осознала, что все эти люди искренне верят в свою правоту. Их бесило, что они проигрывали в справедливой революции – бездействие, за которое они поколениями ратовали, подходило к концу: Великобритания поняла, что если страна хочет выжить, то пора браться за дело. Тогда-то до меня и дошло: эти люди никуда не денутся. Они проживут еще десять, двадцать, пятьдесят лет, научат своих детей, а те – своих детей, и так далее…

– Похоже на ситуацию с тем рестораном, – сказал я. – Эритрейцы и эфиопы.

Она махнула рукой.

– Нет, похоже на сраную гражданскую войну и чокнутых конфедератов, которые до сих пор злятся, что рабство закончилось. Века прошли, а они злятся.

– Да, – сказал я, – это хороший пример.

– Сам подумай. Когда что-то подобное заканчивалось? Моя греческая семья ненавидит турок. Черт, да мой дедушка поэтому и приехал в Глендейл – хотел тусоваться с армянами и вместе ненавидеть турок. А мои родственники из Вьетнама? Там вообще чуть ли не кровная месть.

– Пурим! – сказал я.

– Пурим?

– Еврейский праздник, – сказал я. – Как-то в седьмом классе нам устроили Пурим. Сказали нарядиться персонажами из библейской истории про то, как в Персии планировали убить всех евреев. В общем, этакий еврейский Хеллоуин на тему геноцида. Короче, нам раздали трещотки, и каждый раз, когда кто-то произносил имя великого визиря, который планировал геноцид, мы его заглушали. Истории почти две с половиной тысячи лет, а они до сих пор злятся!

– Ну, геноцид он и есть геноцид.

– Ладно, да. Признаю.

– И христиане до сих пор бесятся из-за распятия Христа, а с того момента тоже две тысячи лет прошло.

– Да, в этом и дело. Все эти обидки никуда не денутся. Посмотри на Флотилию. Они точно за борт не попрыгают. Через две тысячи лет их потомки будут плавать по тропическим морям Северного полюса и говорить, что никакого глобального потепления не существует.

– Блин. Ты вгоняешь меня в депрессию. Я же поэтому из Лондона и уехала. Поняла, что даже если мы построим барьер, даже если откачаем всю воду и переселим народ обратно, то все равно придется воевать с людьми, из-за которых все проблемы.

– Но рано или поздно это ведь должно закончиться, согласись?

– Не знаю. Раньше говорили, что в этом плане молодцы немцы, но посмотришь на баварских нацистов, и как-то не верится.

– Ну вот, теперь и я депрессую, – сказал я. Она улыбнулась. Ох. – Ладно, вру, – поправился я. Она посмотрела на меня с легкой тревогой. – Не депрессую. Но только потому, что мне с тобой хорошо.

Она окинула меня долгим оценивающим взглядом, и я испугался, что неправильно ее понял. Но потом она снова одарила меня своей шикарной улыбкой, взяла меня за руку и переплела пальцы. По телу прошло электричество, будто меня ударило током, но очень приятно.

– Спасибо, Брукс, – сказала она. – Как насчет поцелуя?

– Буду очень рад, – сказал я. И, раз уж никто не был против, мы склонились друг к другу.

Ох.

Я пропустил два светофора на углу Калифорнии и Вердуго, ошалело глядя на мерцающие в небе звезды. Пропустил бы и третий, но меня окликнул велосипедист, ожидающий, пока загорится стрелка направо:

– Эй, ты зеленый ждешь?

Я шел домой, ощущая на губах вкус Фыонг и отголоски прикосновений к волосам и на шее. Она целовалась обалденно: медленно, игриво… ну. Сами понимаете. Ох.

Пока я копался в кармане в поисках ключей, рядом кашлянули, и я чуть не подпрыгнул. У двери на скамейке, скрытые от людских глаз тенью кустарника, сидели двое мужчин. Посветив в их сторону телефоном, я увидел Деррика и Кеннета. Они смотрели на меня мрачно, но под светом фонарика мерзко ухмыльнулись.

– Привет, Брукс, – сказал Деррик. – Слышал, у вас проблемы со стройкой. Сочувствую.

– Ничего, – ответил я. – Моргнуть не успеете, как мы будем снова в строю. Но спасибо, что заглянули. Очень приятно. – Мне не хотелось с ними общаться. Совершенно. Я потянулся к двери, но Кеннет встал и шагнул мне навстречу.

– Брукс, ты нам не веришь, но мы просто хотим помочь.

Я тут же вспомнил дедушку, как он орал на меня, унижал, а потом говорил, что все это ради моего же блага. Я дернулся, словно ожидал удара. Воспользовавшись этим, Кеннет навис надо мной.

– Ты пойми, Брукс. Все это, – он махнул рукой, как бы показывая на Бербанк, – вся эта хрень, которой наша страна занималась последние пятнадцать лет, она скоро закончится.

Теперь надо мной нависал и Деррик, и улыбался он мерзко. Не улыбался даже, а скалился. Я потянулся к телефону, чтобы включить стрим, но он хлопнул меня по руке.

– Э, нет, пацан, даже не думай. Я тебе не старый добрый Майк Кеннеди, меня не проведешь.

– Сам же все понимаешь, – сказал Кеннет. – Это же безумие! Они сорят деньгами, как последние пропойцы, чтобы обеспечить жильем, шмотьем и едой людей, которые не удосужились скопить денег на черный день. Теперь все неудачники и идиоты на свете сюда потянутся – еще немного, и выживут нас совсем. Разумеется, местные этого не потерпят.

– Да, не потерпят, – вступил Деррик. – А ты сам понимаешь: пушки после Увайни никуда не делись. Да, она их отбирала, но все-то не отобрала. Настоящие американцы, патриоты, были готовы. А мы, знаешь ли, не безобидные овечки. Нас так просто без оружия не оставишь.

Кеннет рассмеялся.

– Особенно учитывая, что копы, пришедшие за оружием, тоже терпеть ее не могли. Брукс, ты умный мальчик. Сам должен понимать.

И снова Деррик:

– Но почему-то ты никак не поймешь, что выбираешь не ту сторону в грядущей войне. И если до нее дойдет, результат тебе совсем не понравится.

Я все пытался подавить дурацкую панику, взять себя в руки, найти силы заорать или врезать старым нацикам по зубам. Но сил не находилось.

Кеннет решил сыграть в хорошего полицейского:

– Брукс, тебе же здесь нравится. Помнишь, ты как-то писал сочинение о Бербанке? Твой дедушка мне его показал. Отличная работа, серьезно. Я как прочитал, сразу понял: у нас с тобой много общего. Я ничего не имею против людей, которые хотят сюда переехать. Но и принять их не могу. Потому что мне тоже здесь нравится. А когда тысяча человек делит одно яблоко на всех, удовольствия они получают мало.

– Что уж про яблоко говорить, – хмыкнул Деррик.

– Брукс, я просто пытаюсь тебе объяснить, что мы на твоей стороне. Ты многого не знаешь, многого не видел. Мы стараемся на благо города, защищаем его от людей, которые запустили собственные города. Нет, конечно, пусть они переезжают сюда, но по правилам. Всегда можно снять комнату, взять ипотеку. А не заявиться и требовать квартиру на блюдечке.

Я чуть было не ляпнул, что они беженцы, что помогать им – вполне справедливо, но вовремя остановился. Все равно бы не помогло. Это же дедушкины приятели, они бы просто заявили, что чужие проблемы их не касаются, и дело с концом. Я не хотел спорить с этими мудаками. Я просто хотел домой.

– Все это в прошлом, – сказал Деррик. – Слышишь, щенок? В прошлом. Это тебе, бляха-муха, не дебаты. Пришел час расплаты. Люди по горло сыты всей этой херней, и сюсюкаться никто больше не будет. Грядет буря. Можешь даже не мечтать достроить свой драгоценный домик, хрен там плавал. Не бывать этому. Никогда.

Кеннет бросил строить из себя добряка.

– Да, Брукс. Буря действительно грядет. Как говорится, другие времена наступают. Можешь не сомневаться.

В голову вдруг пришло, что они готовы убить меня, и единственное, почему медлят – это потому что поговорить со мной легче, чем прятать тело. Но это пока. Впервые после смерти родителей мне стало страшно за свою жизнь.

Они развернулись, но Кеннет вдруг хлопнул себя по лбу и снова повернулся ко мне.

– Чуть не забыл, у меня для тебя подарок. Утешительный приз. – Он порылся в кармане брюк и достал потрепанную помятую книгу в мягкой обложке. – Из моей библиотеки. Прочитай, и ты все поймешь.

Я оцепенело забрал ее и какое-то время смотрел им вслед. Потом зашел в дом и прокрался мимо комнат друзей, думая о том, как всего пару минут назад витал в облаках и мечтал о Фыонг, а теперь дрожал от гнева и страха.

Только потом, бросив книгу на кровать у себя в комнате, я заметил название: «Ступающие сквозь скот» Теодора Саттона. Она оказалась довольно толстой, с черно-белым карандашным рисунком на обложке, изображающим надвигающийся нос огромного корабля, и тисненым именем автора, золото с которого давно стерлось.

Сон, разумеется, отменялся. В мыслях вертелись Кеннет и Деррик. Они явно считали, что этот дом принадлежит им – как и весь Бербанк, и вся Америка, весь мир, все наше хреново будущее. Оружие у них было – тут я не сомневался. Уж явно не у одного дедушки под полом лежали пушки с просроченными антибиотиками.

Хуже всего было то, что я ничего не мог с этим поделать. Обращаться в полицию не было смысла – сколько дедушкиных приятелей там служили? В итоге я бы просто попал в список смертников, и нацики грохнули бы меня во время очередной игры в войнушку.

Я сидел на кровати, весь мокрый, с колотящимся сердцем, испуганный, злой, одинокий. Что-то впилось в задницу. Книга. Я взял ее в руки. В детстве я часто ее видел – дедушка ее обожал, и уже только поэтому я предпочитал обходить ее за километр. Пару раз начинал читать, чтобы вписаться в компанию двинутых одноклассников, но бросал на первой главе.

Жаль, что камин в гостиной не работал – я бы с радостью ее сжег. При мысли об этом стало стыдно. Сжигание книг считалось настолько чудовищным поступком, что когда в школе задавали снять ролик о крахе цивилизации, все обязательно включали в него кадр с грудой горящих книг (взятый из бесплатной библиотеки сгенерированных изображений).

Раскаявшись, я перевернул книгу, чтобы взглянуть на отзывы – все от миллиардеров, чьи имена я знал по бизнесу, основанному их предками: Безос и Кох, Маск и Эллисон, Хосла и Мерсер. Судя по отзывам, они были в полном восторге. Трижды назвали повествование гениальным.

Переодевшись в спортивные штаны и футболку, я забрался под одеяло. Сон не шел. Включив прикроватную лампу, я открыл книгу.

И вот в чем проблема: Саттон оказался довольно неплохим писателем. Его стиль, конечно, изяществом не отличался, а диалоги напомнили мне любимую присказку учительницы по литературе: «Да ты, погляжу, в боксерских перчатках печатал?»

Но сюжет меня затянул. Он начинался с людей, в которых легко угадывалась Флотилия – до бесконечности талантливых, умных и работящих. Они жили на кораблях в окружении роботов, выполняющих все их указания, и искусственного интеллекта, который предугадывал их хотелки, стоило о них только подумать.

Главным героем был, конечно, сам Саттон – предприниматель-инженер по имени Брэндон Салливан, который жил с кучей горячих женщин вдвое моложе его, всех вдохновлял и всегда знал, что сказать, даже когда их флотилия попала в громадный шторм и все ИИ-игрушки вышли из строя.

Оказалось, что в шторм они попали, потому что плыли в Индонезию помогать другим гениальным инженерам-предпринимателям, которым угрожали мелочные, жестокие, нетерпимые бюрократы, злящиеся на них за невероятно крутую технологию, которая помогла бы предотвратить потопы на побережье, и всем им грозила тюрьма за то, что они посмели построить крутой закрытый поселок прямо на пляже.

Эти индонезийские инженеры состояли в одном из международных тайных обществ, сеть которых поддерживали Салливан и его команда. Не все там были гениальными изобретателями: для вступления достаточно было верить, что во главе должны стоять компетентные люди, а не неучи, которым власть досталась в качестве утешительного трофея, чтобы их не обидеть.

Салливан-тире-Саттон со своей доблестной командой помогли индонезийцам, в ночи протащив их на борт, и вот спустя несколько стратегических встреч и всяких подпольных тактик (отмывание денег, чтобы оплатить высококлассных адвокатов; поиск хакеров, чтобы нарыть компромата на их политических противников; наем отряда телохранителей, чтобы хорошенько напинать головорезам, посланным убить их руководительницу) индонезийские союзники одержали победу.

Я читал и не мог оторваться. Радовался за них, хотя все это время они добивались постройки муравейника на месте мангрового болота. В этом и заключалась вся мерзость и гениальность Саттона: даже понимая, что герои поступают ужасно, я все равно за них переживал. Как ему это удавалось? Неужели все книги так коварно манипулируют своими читателями?

Глава закончилась на клиффхэнгере: Брэндон узнал, что среди его друзей затесался шпион, лазутчик, который хотел помешать доблестным попыткам его команды спасти весь род человеческий от этих тупых зеленых либералов, возомнивших себя всезнайками. Об этом ему сообщил осведомитель с большой земли, пользуясь тайными каналами, ведь Брэндона с друзьями цензурили гигантские корпорации, которым приплачивали коррумпированные авторитарные государства, чтобы никто не смог открыть миру глаза. Информатор предупредил Брэндона, что его собственный флот полон предателей, но имен он не знает – только то, что мировые правительства боятся Брэндона и его друзей и готовы пойти на все, включая уничтожение флота, чтобы их остановить.

Помимо непосредственно истории Брэндона иногда в книге появлялся «обычный» мир, где кибервояки с секретных форумов, ратующие за его дело, боролись с безмозглыми трутнями, верящими в «Новый Зеленый курс» и в то, что власть должна отходить единомышленникам, даже если они не совсем компетентны. В итоге подавляющее большинство молча страдали под гнетом самодовольных экодурней у власти, которые готовы были вцепиться им в глотку при малейшем оскорблении. Одного из героев, например, заклеймили расистом, когда он отказался продавать дом дедушки, чтобы освободить участок под многоэтажку.

И снова я осознал, что сочувствую этим придуркам и ненавижу карикатуры, которые символизировали меня и моих друзей. Самое странное, что я уже сталкивался со стереотипами, которыми мыслил Саттон – дед с приятелями разбрасывались ими всю мою жизнь, – но в книге (особенно учитывая, как сильно, пусть и невольно, я проникся историей) они представали в совсем ином свете.

Думаю, все дело в интересном сюжете: там были и всевозможные погони, и драки, и любовь, и всякие крутые навороченные гаджеты (было бы у реальной Флотилии хоть вполовину такое крутое кибероружие, они бы давно узурпировали власть), и потрясные сцены самопожертвования. В какой-то момент протеже Брэндона, храброго и остроумного паренька из Бангладеша, сбросили на вражескую территорию в вингсьюте, и Саттон вписал в сцену столько интересных фактов об аэродинамике, материаловедении и астрономии, что я полез в Астрогугл искать статьи по аэрокосмической инженерии.

На середине книги я думал наконец уйти спать – время уже перевалило за полночь, – но случайно зацепил взглядом первый абзац следующей главы, и бам, меня затянуло. В книге началась настоящая партизанская война: все герои, с которыми мы познакомились в первом акте, радостно наматывали круги вокруг заплывших жиром тупоголовых властей «Нового Зеленого курса» – вот что бывает, если поощрять идиотов за идеологическую чистоту и закрывать глаза на некомпетентность!

И чем больше побед было на счету главных героев, тем больше сползали маски с «зеленых леваков» «Нового Зеленого курса»: столкнувшись с непреодолимым сопротивлением, они создали полицейское государство с генетическими контрольно-пропускными пунктами, массовой слежкой и обязательными приложениями, которые нельзя было удалять с телефонов.

Такова была истинная природа «первого поколения, которое не боялось будущего»: их так пугал сам этот страх, что стоило на горизонте возникнуть проблемам, и они ударились в полный тоталитаризм – упекли всех идеологических противников в концентрационные лагеря, а опустевшие в результате облав районы заселили национальными меньшинствами и беженцами из бедных стран.

При всей своей «зеленой» риторике враги не хотели признавать очевидную истину: Земля не способна вместить человеческую популяцию, и потому контроль над численностью – необходимая для выживания мера. Сопротивление, сидящее в лагерях, объявило, что готово пойти на контроль рождаемости, но с учетом рационального подхода к нему.

Право на размножение должны были получить объективно достойные люди – физически сильные, смышленые, здравомыслящие, способные творить. Те же, кто был рожден потребителем – серые, требовательные, глупые, ведомые, – могли выиграть это право в лотерее. Место на Земле было ограничено, а человечество – нет, и с этим нужно было что-то делать.

Один момент мне даже запомнился: там Брэндон согласился на временную вазэктомию, уверенный в своем праве на размножение, чем так поразил плодовитого гватемальца, успевшего обзавестись пятью детьми от пяти разных женщин, что он тоже согласился на операцию.

Читать эти расистские бредни было противно, но оторваться не получалось. Была половина второго ночи, развязка близилась, и я невольно втянулся в масштабную войну, переплетение которой Саттон показывал короткими сценами: воздушные бои, дроны, ракетные удары, высадки десанта, космическая война и кибервойна, бои на суше и на море, перебежчики среди солдат, присоединяющиеся к сопротивлению, пушки, кровь, героизм, флаги, реющие над столицей, а затем…

Эпилог: космические корабли (разумеется), всевозможные рабочие места (созданные предпринимателями, а не комитетами по трудоустройству, разумеется), остановленная за счет высокотехнологичных систем экологическая катастрофа, всякие приблуды, которые очищают воздух от излишков углерода, защищают берега от наводнений и блокируют ультрафиолет. Вопрос, что они сделали с нагревающимся океаном и тающими полюсами, остался открытым – возможно, подкупили второй закон термодинамики, чтобы он век-другой отдохнул от работы. Всюду тучи машин, а все расы живут в согласии, никто больше не воюет, и в целом мир встал на порог новой эры.

Меня чуть не стошнило, когда я осознал, насколько втянулся в книгу с такой мерзкой нацистской концовкой, просто фу. Черт, и на часах уже было три ночи – я столько времени просрал на херню, когда мог бы наслаждаться сном.

Швырнув книгу в стену, я достал из прикроватной тумбочки половинку конопляной мармеладки и выключил свет. Успел задремать, но что-то не давало покоя, и в какой-то момент я резко вскочил. Во второй половине книги, где шла партизанская война, был небольшой отрывок, подтекст которого дошел до меня не сразу – то ли я слишком устал, то ли попросту запутался в куче событий, но…

Я полистал книгу, ничего не нашел и полез в интернет – разумеется, ее текст был выложен в общий доступ, ведь в мире денег платной была только правда, а ложь распространяли для всех, – и поискал упоминания бутылок с кислотой и солнечных батарей. И нашел, конечно.

Один из партизан, второстепенный персонаж, рассказывал другому, как люди в его ячейке забирались на крыши общественных зданий с молотками, разбивали солнечные батареи, а для самообороны пользовались бутылками с кислотой.

Я перечитал отрывок несколько раз, и потихоньку до меня начало доходить, что передо мной вовсе не графоманские попытки автора оправдать свои мерзкие взгляды, а настоящее руководство для революционеров. Майк Кеннеди не просто так полез на крышу школы. Он отыгрывал сюжет «Ступающих сквозь скот». Флотилия распространяла книгу тоннами, а кружки нацистов по всей стране передавали ее потом из рук в руки.

Выключив телефон, я еще разок швырнул книгу в стену и выключил свет. Несмотря на действие мармелада, уснуть не получалось еще очень долго.

Я проснулся после полудня, и друзья к тому времени уже ушли. От Фыонг пришло сообщение: она написала, что ей очень понравился ужин, и я тут же дал себе мысленную оплеуху, что сам ей не написал, а вместо этого всю ночь читал капиталистическую порнографию апокалиптических масштабов. Я тут же бросился распинаться, как мне все понравилось, удалил сообщение, написал еще два черновика и благоразумно решил заканчивать с сочинительством, пока во мне не окажутся литр холодного кофе и подогретая на железной сковороде пицца (все ради хрустящей корочки!).

Приведя в норму уровень сахара и кофеина, я написал четвертый вариант сообщения и отправил его. От волнения меня прошиб пот. Я ощущал себя влюбленным школьником, пригласившим девочку на свидание, и сходил с ума от смущения и радости одновременно. Строго сказав себе, что раздувать из мухи слона запрещено, я пошел в душ и чуть не сломал себе шею, когда телефон завибрировал, и я полетел проверять сообщения.

> Ну, раз тебе все понравилось и мне все понравилось, так давай повторим! Какие на сегодня планы?

Господи, вот умела она флиртовать. Мысль об этом, разумеется, вызвала новый приступ паники, ведь теперь мне нужно было ответить с беззаботной уверенностью в себе, при этом не выставив себя пускающим слюни придурком. Я раздумывал над сообщением, пока мылся, потом дважды его переписывал и в итоге просто ответил:

> ДА!!!

И тут же понял, что вопрос подразумевал чуть более конкретный ответ. Пока я неловко придумывал, что сказать, мне прилетело новое сообщение:

> Смешной ты. Я сегодня должна была работать на стройке, но, сам понимаешь, планы изменились. Как насчет сходить на пикник в парк Вердуго?

Недолго думая, я скопировал предыдущий ответ:

> ДА!!!

Потом добавил:

> На этот раз еда с меня. Встречаемся через час?

> Договорились.

Еще в начале недели я приготовил целую тонну батата, так что сейчас залил его яичным белком, смешал с оливками и помидорами черри, посыпал сверху фетой и поставил на полчаса в духовку, а сам побежал выбирать, что надеть. Обнаружив комбинацию, которая расстраивала меньше всего – широкие штаны, немного напоминающие те, что были на Фыонг в день нашего знакомства, и винтажную рубашку с контрастной строчкой и блестящими пуговицами, – я переставил фриттату повыше и на пять минут включил гриль. Этого как раз хватило, чтобы сварганить салатик из мяты, арбуза и тыквенных семечек и бросить в контейнер персики на десерт. Затем я поставил фриттату остывать, а сам пошел искать покрывало для пикника и всякие ложки-вилки.

Я вышел из дома с запасом в пятнадцать минут и добрался до парка как раз в момент, когда подошла она.

Фыонг обняла меня – тепло, дружелюбно и не только, и на мгновение я забыл обо всем, кроме ее потрясающе пряного запаха и гладкости блестящих волос у меня на щеке. Потом она чмокнула меня в щеку, чмокнула в губы, и я…

Ох.

Я расстелил покрывало, неловко болтая о том и о сем – увы, гениальных мыслей, которые скрыли бы мою нелепую натуру, в голову не приходило. Но потом я достал фриттату, и все изменилось, потому что уж что-что, а фриттаты – моя тема. Секрет – каперсы. И карамелизированный лук, запеченный дважды – сначала с бататом, потом в составе самой фриттаты. И орегано. И потом подрумянить все это. В общем, я шарю.

– Обалденно вкусно, – сказала она.

– Знаю.

– И правильно. Ненавижу ложную скромность. Дай-ка еще кусок.

Доев и вытерев губы салфеткой, она посмотрела мне прямо в глаза.

– Как же славно, – сказала она.

– Знаю, – повторил я.

– Да я не про еду. – Она махнула рукой, охватывая и парк, и меня, и себя. – По факту, конечно, ситуация аховая, но с тобой очень приятно идти ко дну.

– Кхм. – Я набрал воздуха в грудь. – Фыонг, пожалуйста, не сочти меня бешеным чудиком, но я сейчас очень счастлив.

– Ты не бешеный.

– Но чудик?

– Еще какой, – сказала она.

Последние три (четыре? пять?) раза она сама делала первый шаг. Пришло мое время.

– Можно взять тебя за руку?

– Можно.

У нее была теплая, живая, крепкая и мозолистая ладонь.

– Можно поцеловать?

– Можно.

Мы долго, очень долго сидели так.

– Ох, – сказал я.

– Знаешь, как раз на ум пришло то же самое. Мои соседи сегодня дома, – сказала она и посмотрела на меня очень серьезно.

– А мои – нет.

– Что ж, – сказала она. – Это славно.

С ней было так хорошо. Конечно, в новых отношениях всегда было хорошо, да и в целом приятно было сбросить напряжение, которое не отпускало меня в последние дни, попутно насладившись изучением незнакомого тела.

Но Фыонг объективно была хороша: спортивная, энергичная, готовая удивлять и смеяться – мы постоянно хохотали, иногда вместе, но не всегда. А самое приятное, что она точно знала, чего хочет, и командовала:

– Здесь.

– Лизни там.

– Укуси тут.

– Сильнее.

– Нежнее.

– Не останавливайся.

Ох.

У меня с откровенностью всегда были проблемы. Да, в школе нам говорили, что в сексе нет ничего постыдного, зато дома дедушка постоянно отвешивал одновременно брезгливые и сальные сексистские шутки, и я попросту не знал, как сказать партнерам, чего хочу.

Возможно, потому что и сами они не были настолько откровенны. Постепенно я начал следовать ее примеру – сначала робко, потом все увереннее, и Фыонг реагировала с таким энтузиазмом, что вскоре стыд был забыт. Сказать, что мне понравилось, – ничего не сказать. Секс с ней был запредельным.

– Ох.

– Ты часто вздыхаешь. – Я принес нам из холодильника холодной воды, и ее холодные губы касались кожи под ухом.

– Да нет, – отозвался я. – Просто… – Я скользнул пальцем по ее боку, и она вздрогнула. – Ох.

Вздох перешел в зевок. Затем еще один.

Она куснула меня там, где только что целовала.

– Я такая скучная?

Я вскрикнул.

– Нет, извини. Просто не выспался.

– У-у, обо мне думал?

– Э-э, если честно, то нет. – Я рассказал ей о Кеннете и Деррике и о том, как в бешенстве читал «Ступающих сквозь скот».

– Обалдеть, за один присест прочитал?

– Да уж, знаю. Такая мерзость. Но, знаешь, затягивает. Ну, недаром она такая успешная.

– Да, – согласилась Фыонг. – Это ж типичная третьесортная фэнтезятина: главные герои лучше остальных просто по факту существования, а добиться успеха им не дают тупые мерзкие хейтеры, которые отказываются признавать, что все бы разом наладилось, окажись власть в руках этих гениев.

– И что, вся третьесортная фэнтезятина такая?

– Дык да. «Король Артур» этот сраный. «Властелин колец». «Игра Эндера». «Звездные войны». «Основание»…

– Чую, сюда затесалась научная фантастика.

– Скорость света преодолевают? Значит, фэнтезятина, – парировала она. Потом приподнялась на локте, и я завороженно уставился на игру света на ее коже. Она щелкнула пальцами у меня под носом. – Алло, слышишь меня? Глазки повыше.

– Прости.

– Да ничего. Просто на тебя сейчас снизойдет откровение. Знаешь, что лежит в основе консерватизма? Никогда не задумывался, как белые националисты, империалисты, женоненавистники, христиане и мамкины инвесторы уживаются в одной политкатегории? Что между ними общего?

– Э… – Я никогда не задумывался об этом, но идеи на первый взгляд казались довольно разными. Тогда откуда единая идеология? – Блин, не знаю. Как-то странно.

– Да нет, вполне объяснимо. Вспоминай, что я говорила про третьесортную фэнтезятину.

– А! Хм. – Я задумался. Блин, как же хотелось показать Фыонг, что мы с ней на одном уровне, хотя я только окончил школу, а она три года общалась с умнейшими людьми, спасающими затопленный Лондон. – Э…

– Ничего, поймешь. – Она потянулась, как кошка, и тут же больно меня ущипнула. – Глаза выше!

– Кхм. – Соображать было трудно, но я старался изо всех сил. – Все они думают, что во главе должен стоять кто-то определенный.

– Какой умный мальчик, – сказала она и поцеловала меня. – Именно. Мы считаем, что люди не рождаются правителями. Они считают наоборот: одни рождены, чтобы править, другие – чтобы подчиняться. В этом вся разница. Именно эту перемену и представляла собой Увайни. Проблема ведь вовсе не в том, что сто пятьдесят белых мужиков правят миром. Заменить половину из них на женщин и темнокожих – все равно что менять шило на мыло. Проблема изначально в том, что миром не должна править маленькая группа людей. Точка.

– Никогда об этом не задумывался.

– Ну, вот тебе пища для размышлений. Поэтому вся научная фантастика и фэнтези – просто бредни правых. Гарри Поттер, все эти книжки про избранных – просто евгеника, приправленная воображением. Избранными не рождаются, и у людей нет конкретной «второй половинки», с которой им суждено встретиться. Все люди разные, и в какой-то мере они могут совершенствоваться, но никто не рожден, чтобы править, и никто не рожден, чтобы быть слугой.

– Ох.

Она куснула меня, но не сильно.

– Слишком часто вздыхаешь.

– Я не специально. Просто ты меня поражаешь. Прости.

– Не слышу искренности в словах.

– Видишь? Ты такая умная.

Она притворно фыркнула, а потом мы снова отвлеклись друг на друга.

– Ох.

– Дурень.

– Прости, просто… ну… ох.

– Это все конфетно-букетный период. Подожди пару месяцев, пройдет.

– А что, у нас есть пара месяцев?

Она прикрыла рот ладонью.

– Блин, – сказала она. – Прости, не хотела тебя отпугнуть.

– Отпугнуть? Да я в восторге.

– Теперь ты меня отпугиваешь.

По ней было видно: она не шутит.

– Прости, – сказал я. – Я правда очень рад всему, что между нами происходит, но я понимаю, что это не настоящие отношения.

– Именно.

– Но шансы-то есть.

– Есть, – она слегка улыбнулась.

– И если мы начнем встречаться…

– То?

– Ты думаешь, что мне не понравится.

Она снова меня укусила, и какое-то время мы занимались не разговорами.

– Только не вздыхай.

– Ладно.

– И даже не думай.

– Ладно.

– Все еще не верится, что ты не слышал о «Ступающих сквозь скот».

– О, еще как слышал. Мои друзья их читали, да и игры с сериалом я видел. Просто не понимал сути.

– Брукс, книгу перевели на пятьдесят языков. Люди на фесты по ней ходят. В Корее в честь нее политическая партия названа. О ней на каждом углу кричат.

– Господи, прямо настолько?

– Ну, Саттон – миллиардер. Он хорошенько потратился – реклама, конкурсы всякие, фильмы. Долгое время гонял круизы, куда набивались тысячи его фанатов, и он устраивал им всякие семинары, «тренинги» для «лидеров движения». Нас эти лидеры каждое крупное наводнение задалбывали – бросались идеями, как «открыть» здания, которые мы пытались сберечь, надеялись заручиться народной поддержкой. У них был безумный план: быстренько и за мало денег восстановить барьер в устье Темзы – разумеется, прикупив у Саттона кучу запатентованных материалов, – и они раздавали людям миниатюрные макеты, все пытались убедить их разогнать миротворцев и привлечь частный сектор.

– Охренеть. Секта какая-то.

– Она самая. Это культ личности, а Саттон – их бог и король. Его круизы послужили началом Флотилии – сначала он выкупил кучу судов, потом к нему присоединились богатые приятели, а потом кто-то решил угарнуть и выйти в море на авианосце.

– Капец. – Я вспомнил, как меня турнули с корабля Флотилии. – Ну, надо признать, одно у них получается хорошо: делать вид, будто они во всем главные специалисты.

Фыонг рассмеялась.

– Это точно. Если так подумать, это просто чудо из чудес. Сам посуди: сначала они утверждают, что нет никакого глобального потепления и это просто обман. А потом начинают требовать от людей поддержки, ведь планете якобы грозит перенаселение, и для ее спасения избыток популяции придется ликвидировать.

– Фу. Сразу дедушку с друзьями вспоминаю. То они распинались, что с экологией все замечательно и нам вешают лапшу на уши, то начинали рассуждать, что Бербанк и другие подобные города – последние оплоты человечества, спасательные лодки, в которых больше нет места, и если мы начнем пускать людей, которые не удосужились обеспечить себе лодки заранее, то они нас потопят, и тогда умрут все. До меня только сейчас дошло, но они ведь подразумевали геноцид, да? Пусть люди типа Аны-Люсии умирают – лучше мы их своими руками перестреляем, чем разделим с ними ресурсы.

– Ну, с твоим дедом я не знакома, но Саттон с прихвостнями именно так и считают. Все эти разговоры о «спасательных лодках» – считай, едва прикрытый фашизм. Они мнят себя гениями, и план у них просто чудесный: сначала утверждать, что мир не спасти, а когда он начнет загибаться – утверждать, что действовать поздно и надо молча выполнять их указания, ведь поезд в огне, и время голосований прошло.

Я потерся о нее носом.

– Знаешь, почему мне так нравится с тобой разговаривать?

– Внимательно слушаю.

– Я очень долго пытался осознать некоторые вещи, а потом появилась ты, и бам! Разложила мне все по полочкам.

– Ну, не скажу, что я сама до этого дошла – услышала от других, скорее. А теперь вот рассказала тебе, чтобы ты мог передать это дальше. Так мир и меняют: по одному разговору зараз.

– Ага, это да. Но я рад, что слышу это именно от тебя.

Следующий поцелуй вышел долгим.

Я бы и дальше витал в облаках, но в голову лезли мысли о дедушке и его друзьях, о визите Кеннета с Дерриком, о стрельбе у меня во дворе, когда там жили Ана-Люсия с друзьями. Мысли о дедушкиных винтовках, лежащих в старом септике вместе с крюгеррандами и остальной заначкой на конец света. Я открыл было рот, чтобы рассказать Фыонг об оружии, но не решился. А вдруг она предложит вызвать полицию? А вдруг не предложит?

– Ты права, – вместо этого начал я, – дедушкины друзья – ну, те, которые ко мне приходили, – они себе могилу не выроют, это уж точно. Так и будут ошиваться в Бербанке десятилетиями, как мудаки, жечь кресты и убивать людей, а нам не дадут даже жилье беженцам предоставить.

Она долго молчала.

– Знаешь…

– А?

– В общем, у меня есть небольшая группа единомышленников, и мы предпочитаем действовать прямо. Наше оружие – гражданское неповиновение. Мы там почти все миротворцы, мы знаем ситуацию в мире и не в игрушки пришли играть. Это вопрос жизни и смерти, и мы не собираемся сидеть и смотреть, как всякие придурки мешают нам выживать.

– А. А! Ну, если так, то я «за» всеми руками и ногами. Куда пихать деньги?

Она меня ущипнула.

– Если серьезно, то мы хотим расселить людей, которым не досталось мест в народном «Эйрбиэнби», потому что город их больше не выделяет. Попутно пройдемся по семьям, проверим, всех ли детей взяли в школы, ну и дальше по мелочи.

– В библиотеки их записать не забудьте!

– О, еще как. В местных библиотеках и так много добра – телефоны, газонокосилки, всякая электрика и запчасти, а остальное мы где-нибудь выбьем. Как раз составляем список всего необходимого по миротворческим шаблонам. Понимаю, на первый взгляд выглядит радикально, но в других местах эти меры сработали. И библиотекари только рады помочь.

– Боже, это же супер.

– Заодно всех недовольных побесим.

Я представил Кеннета с Дерриком, бессильно потрясающих кулаками, и усмехнулся.

– Обалденно. – Я устремил взгляд в потолок. – Знаешь, что их реально добьет?

– Что?

– Если этого дома не станет. Снести б его до фундамента и построить высотку. Причем побыстрее, чтобы они даже осознать не успели. Прикинь: стоял спокойно дом, в котором жил их драгоценный приятель, такой же мудила-националист, как и они, а потом хоп – и на его месте уже высотка, в которой счастливо живут пятнадцать не белых семей, ведь они, внезапно, тоже заслуживают человеческого отношения. Они ж с ума сойдут.

Она усмехнулась, я усмехнулся, она рассмеялась, я тоже захохотал, и вскоре мы уже покатывались со смеху.

– А знаешь, мы же можем.

– А?

– Можем построить, – сказала она. – Что-нибудь небольшое. Закупим материалы, арендуем машины, соберем людей. За двое суток управимся. Потом, конечно, еще неделю на отделку потратим, но мы и не такие здания строили в более сжатые сроки.

– Серьезно?

Тогда она поведала мне, как строила в Лондоне дома на пустырях, чтобы расстелить бездомных и беженцев, как помогала с жильем для семей рабочих, оказавшихся в затруднительном положении. После наводнения некоторые дома было уже не спасти, и их сносили, участок осушали и восстанавливали, а затем на месте прежних домов вырастали новые, будто кто-то включил перемотку, и целые районы Лондона менялись за дни и недели. На фоне успеха в затопленных районах было принято решение строиться дальше, и на месте пустых гниющих особняков сбежавших миллионеров появились огромные жилые комплексы с парками и другими удобствами. Они строили, строили и строили дальше, обучая лондонцев методам, которые впервые использовались для восстановления Калгари, а затем перешли к другим миротворцам по всему миру.

– Мои родители там работали, – сказал я. – В Калгари. На тех первых стройках.

– Да ладно, – сказала она. – Как круто. Настоящие первопроходцы!

– Да, – кивнул я. – Послушать дедушку, так они повернулись на своем «Канадском чуде» и просрали жизнь на постройку домов для идиотов, которым не хватило мозгов подготовиться к ударам судьбы.

– Ну и бред, – сказала она. – Как насчет такого варианта: им хватило прозорливости понять, что миротворцы по всему миру пойдут по стопам Канады, спасая человеческую расу от грехов своих недальновидных предшественников, загнавших планету в такие климатические долги, что банкротство не за горами?

– Твоя версия мне нравится больше, – сказал я.

– Вот и мне тоже.

Ана-Люсия позвала нас на ужин, устроенный демократ-социалистами, поэтому я приготовил еще одну фриттату, а Фыонг нарезала салат из арбуза и феты, и мы уложили их в корзинку для пикника, который я прицепил к раме взятого на прокат велосипеда.

Людей было едва ли меньше, чем в прошлый раз, когда мы слушали хреновые новости о судебных запретах. При мысли об этом настроение, конечно, тут же пошло ко дну, причем и у Аны-Люсии тоже – от нее буквально веяло горечью разочарования. Нам удалось перекинуться парой слов у бара, пока мы стояли в очереди за пивом.

– Как вы там, держитесь? – спросил я.

– Не особо, Брукс. Я знаю, что ничего, по сути, не изменилось. Мы и раньше понимали, что придется жить с волонтерами, – мысленно я поправил, что живут они в народных «Эйрбиэнби», – но одно дело понимать, что через пару месяцев у тебя будет собственный дом, и совсем другое – сидеть и гадать, что вообще будет дальше.

– Уф. Я об этом даже не думал.

– Нет, правда, мы очень благодарны всем, кто нас принял, но не можем же мы жить с ними вечно. Я бы на их месте тоже не хотела вечно жить с беженцами.

– И что будете делать? Пойдете в Орегон?

Она пожала плечами и налила себе пива (очередь как раз подошла). Я налил себе. Она еще раз пожала плечами.

– Не знаю. Вот правда, не знаю. Сюда-то идти было тяжело. С нами же старики, дети. Им очень, очень непросто. У многих начались проблемы со здоровьем. А если мы теперь пойдем в Орегон…

– Да уж.

– Но не знаю.

Она вдруг обняла меня.

– Слушай, Брукс, не взваливай все на себя. Это наша общая проблема. То, что ты не можешь ее решить – не значит, что мы не сможем. И вообще, мы сюда праздновать пришли. Поблагодарить вас за то, что вы нас приютили. Давай лучше радоваться.

Я обнял ее в ответ.

– Спасибо, Ана-Люсия. Это наша общая проблема.

– Знаю, – сказала она.

Со сцены звучали бестолковые речи. В Бербанке были хорошие ораторы, но сегодня выступали не они. А благодарности беженцев явно были написаны до отмены всех планов и наспех отредактированы, так что они неловко благодарили нас не за помощь, а за желание помочь. Когда выступающие разошлись, я доел и пошел помогать мыть посуду, где через десять минут меня сменила Ана-Люсия.

– Так себе вечерок, – сказала она.

– Да нет, хороший, – соврал я.

– Спасибо, что пришел. Отличная фриттата.

– Скину тебе рецепт, – сказал я.

Фыонг тоже вытерла руки и сдала фартук, и мы вышли на улицу. Вечер стоял прохладный и ясный, и огромный полумесяц низко висел над городом.

– Красота, – сказала она.

Я приобнял ее за талию.

– Тоже так думаю, – и мягко сжал руку. Она улыбнулась и положила ладонь мне на плечо. Сердце часто забилось в груди. Она сводила меня с ума. И плевать, что это был конфетно-букетный период. Сводила, и все тут.

– Выпьем? – предложила она. – Мои соседи как раз приготовили потрясный бурбон.

– Можешь не уговаривать, уже согласен!

Соседи Фыонг тоже были бывшими миротворцами, но все они выросли в Бербанке, и оказалось, что двоих я знаю (с одним мы учились в Берроуз, другой занимался баскетболом, и я частенько ходил на матчи их школы), а двоих смутно припоминал.

Бурбон гнали Дон и Мигель, которые прошли онлайн-семинар и соорудили себе биореактор, чтобы синтезировать летучие вещества, химически идентичные бурбону – если точнее, то «Паппи Ван Винкль» двадцатипятилетней выдержки, отличный выбор, – который потом добавили в самогон собственного производства и получили бутылку бурбона, неотличимого от «Паппи» за двадцать кусков.

– Немного вяжет, – заметил Мигель, подержав бурбон во рту, и передал мне пипетку с дистиллированной водой.

– Оригинал тоже, – сказал Дон. – Я пробовал, когда был в Токио. Один парень чуть ли не с улицы затащил нас на поминки матери. Она, оказывается, торговала редким виски, но потом подхватила новый штамм денге и умерла. Сын только-только записался в миротворцы, вот мы и сидели в кругу его друзей и родственников, потягивали бурбон по капле и делились советами. «Паппи» такой, лекарствами отдает.

– Да, есть такое, – сказал Мигель.

Я попробовал: сначала без воды, потом с ней. Мне бурбон очень понравился, но я в целом не разбирался.

– А завтра у нас будет «Джефферсон», – сказал Мигель. – Приходи пробовать.

Они снимали большую четырехкомнатную квартиру на углу Виктори, обставленную мебелью, доставшейся от родителей или собранной по миротворческим лекалам. Материалами были в основном крепкий картон и найденные на помойке доски, обрезанные в общественной мастерской, а украшениями служили красивые модернистские постеры, на которых миротворческие силы выполняли свою тяжелую работу. Мне у них нравилось.

Да мне все нравилось: и виски, и общество опытных миротворцев, рассказывающих о своих приключениях (Арина с Джейкобом долгое время служили в Брисбене, где занимались восстановлением рифов, и у них была целая куча фотографий и еще больше историй), и (в первую очередь) обниматься с Фыонг на большом просевшем диване под одеялом из выцветшего джинсового кимоно.

Когда виски закончился, а разговоры стихли, Мигель завалился спать сам, Арина с Джейкобом, позевывая, пожелали спокойной ночи, обняли нас, поцеловали в щеку и разошлись, и мы с Фыонг остались на диване одни.

Она прижалась поближе, и я скользнул пальцами в густые прямые волосы, щекоча мочки ушей и поглаживая по шее. Какое-то время она ластилась, как кошка, а потом подняла голову и неторопливо меня поцеловала.

– Ты им понравился, – сказала она.

– Они мне тоже.

– Вот и хорошо.

На этот раз я сам ее поцеловал. На ее губах ощущался привкус виски и пряностей.

– Останешься на ночь? – спросила она. – Я тебе зубную щетку купила.

Сердце заколотилось в груди.

– Можно скажу кое-что? – спросил я.

– Эм, ну давай?

– Ты только не подумай ничего такого. Но ты безумно мне нравишься, и мне постоянно приходится сдерживаться, чтобы не выставить себя полным кретином и тебя не спугнуть, а потом ты покупаешь мне зубную щетку или делаешь еще что-то похожее, и я понимаю, что нравлюсь тебе в ответ. И да, это вроде как очевидно, но я в тебя по уши, и иногда в это сложно поверить. Как будто я знаю тайну, которую никому не могу рассказать.

– Я все понимаю. Мне нравится, что ты умеешь говорить словами через рот. Мало кто понимает, насколько это ценно в длительных отношениях.

– Ох.

– Ой, молчи. Так что, останешься на ночь? Ты так и не ответил.

– Господи, конечно! Конечно останусь!

– Говорю же: умеешь.

К тому времени как мы спустились на кухню, соседи Фыонг уже ушли на работу. Вместе мы приготовили шакшуку: нарезали сладкий перец, подавили немного хабанеро, добавили нарезанные помидоры, а затем влили в кипящее томатное рагу полдесятка яиц и посыпали их оливками и петрушкой. Фыонг поджарила дрожжевой хлеб, выжала грейпфруты с дерева во дворе и сварила кофе, который оказался непривычно крепким и горьким, но отлично сочетался с острой шакшукой.

– Чем планируешь сегодня заняться? – спросила она.

– У меня такое ощущение, что я неделю домой не заглядывал. Пойду уберусь, наверное – и за себя, и за соседей, а то они за меня все делали. А потом посмотрю, что по гарантии трудоустройства предлагают – смысл ждать, пока зло будет побеждено, если можно заняться чем-то помимо стройки. Я давно хотел научиться устанавливать солнечные панели. В городе столько старой инфраструктуры, которую можно сменить.

– О, это просто, – сказала она. – Если проводка в порядке, можно прямо на лету поменять. Главное с крыши не навернуться.

– Ну, тогда мне конец.

– Страховку надень, – сказала она и прижалась к моим губам в поцелуе.

Едва я свернул с Вердуго на свою улицу, как за спиной раздалось:

– Брукс!

Обернувшись, я увидел Кеннета: он вышел из маленького беспилотного такси и бежал в мою сторону, весь потный, красный и беспокойный.

Захотелось рвануть к дому. Я мог хоть круги вокруг этого старого хрена наматывать – а если бы повезло, он бы еще и с инфарктом свалился, пока б меня догонял.

– Погоди, – хрипя, выдавил Кеннет. Выглядел он неважно: на лице сиял пот, руки тряслись. Ему было чуть за семьдесят, но шатался он так, что выглядел на все девяносто.

– Здрасьте, – сухо поприветствовал я.

– Брукс, послушай, я должен кое-что сказать.

– Валяйте, – ответил я.

– Может, уйдем с улицы?

– Не, мне и тут нормально.

Он поморщился.

– Ладно, как скажешь. Слушай, понимаю, ты мне не веришь, но я не желаю тебе зла. Не хочу, чтобы с тобой случилось что-то плохое. – Он пристально смотрел на меня слезящимися красными глазами. Тут я понял, что он трясется от ужаса, и мне самому стало немного не по себе.

– Кеннет, понимаю, вы мне не верите, но мне не нужно ваше покровительство. Дедушка был мне родственником, но не другом. Мы вечно ругались, особенно из-за родителей, которых дедушка считал идиотами, выбросившими жизни на ветер. Я не поддерживаю то, за что вы выступаете. У меня оно все в печенках. У нас противоположное видение мира. Так что спасибо, что заглянули, но…

– Помолчи, а? Дай выговориться. Облегчу совесть, почту память твоего дедушки и даже близко к тебе больше не подойду. Ты думаешь, мы с ребятами шутим, понимаю, но хрен – мы очень серьезны. День, о котором мечтал твой дедушка, о котором мечтаем все мы, день, когда мы вернем себе эту страну, – этот день грядет. Он уже близко. Прольется кровь, и я прекрасно понимаю, что не переживу его, но я готов на это пойти, потому что я… – Он задохнулся, достал из кармана скомканную маску и промокнул глаза. – Черт, я люблю эту страну. Это величайшая нация в мире, сияющий град на холме, и мы отвоюем ее, вернем ей былое величие.

Я отвел взгляд. Он шмыгал носом, его глаза блестели от слез. Будь на его месте кто-то другой, и мне стало бы его жалко, но он? Он мог пойти на хрен.

– Слушайте, Кеннет, я понимаю, что вы так думаете. Уж поверьте, мне все уши этим прожужжали…

– Можешь помолчать, ладно? Это тебе не кухонные разговорчики. Все, хватит с нас разговоров. Пришла пора действовать. Пройдет год – черт, месяц, – и ты не узнаешь этот город. Перемены не за горами.

– Так, если честно, это я тоже уже слышал, и…

– Заткнись, я сказал! – рявкнул он, и я замолчал. – Слушай, Брукс, мой мальчик. Тебе здесь не нравится, понимаю. Это все знают. Ты ненавидел дедушку – ну и пускай, я тоже некоторых родственников терпеть не могу. Ты хочешь уехать отсюда. У меня есть предложение. Такое, чтобы и тебе было хорошо, и нам, и твоему покойному деду. Беспроигрышный вариант. – Наклонившись ко мне, он сказал: – Продай мне дом, – и назвал цену. Вполне адекватную. – Цена хорошая. Продашь дом, свалишь из города, будешь жить себе в тишине и покое там, где захочешь, и все будут счастливы.

– Ага, щас. До свидания.

Он схватил меня за запястье – куда сильнее, чем ожидалось от старого сентиментального психопата. Я дернулся, но вырваться не смог. А когда уже готов был врезать ему головой или наступить на ногу, он вдруг сказал:

– Слушай сюда, игры закончились. Я жизнь тебе спасаю, дурень ты хренов. Не ради тебя, ради твоего дедушки. Думаешь, раз мы до сих пор ничего не сделали, нас можно не принимать всерьез? Просто раньше у нас не было денег, чтобы спонсировать перемены. Но теперь-то они есть, понимаешь меня? Теперь-то на войну появились деньги, и их хватит и на броню, и на оружие, и на все что угодно. Мы выжидали, потому что понимали, что не победим. А теперь будем действовать, потому что не проиграем. Мое предложение в силе. Подумай над ним хорошенько. Только не тяни, а то потом будет поздно.

– До свидания, Кеннет, – сказал я и вырвался из его хватки. Пошел прочь, ощущая затылком обжигающий взгляд, а когда добрался до дома, то обернулся через плечо. Кеннет стоял в конце улицы, сжав руки в кулаки, и глаза его были устремлены исключительно на меня.

Придя домой, я бросил грязные вещи в стирку, а сам натянул чистые шорты и футболку. Меня трясло – а все из-за слов, что у них появились деньги. Деньги они добыть могли, тут я не сомневался. Когда Увайни стала президентом и хорошенько обложила олигархов налогами, они вывели их в офшор, и Увайни ясно дала понять, что за границей эти деньги могут крутиться хоть целую вечность, но влиять на политическую ситуацию США больше не будут. А теперь, видимо, нашелся способ вернуть их в страну. Я подумал об Ане-Люсии и ее безумной любви к крипте. Кто знает, может, именно так эти деньги и попали в руки к Кеннету и его армии фашистов, превращаясь в оружие, броню и бог знает что еще.

Зря, ой зря все считали деда с его приятелями безобидными чудаками. Зря не принимали всерьез, когда они ворчали, что очистят страну – мир! – от врагов. Как так получилось, что мы со своей стороны пытались жить дружно, а они жаждали одного – геноцида?

Я представил, как ставлю этих недоделанных любителей концлагерей к стенке и прохожусь по ним из дедушкиного автомата. Фантазия была больной, но очень приятной, и минуту я наслаждался ею, а потом вдруг осознал, что расстреливаю уже Ану-Люсию с ее биткоинщиками, и мне стало так стыдно, грустно и мерзко, что я попросту отключился. Сел на кровать, разрыдавшись. Ну и херня. Первое поколение, которое не боится будущего? Ага, конечно. Мне было страшно до ужаса.

Этот страх давно жил во мне, и я узнал его сразу же. Тот же страх я испытывал, когда покинул родительский дом, отправившись с рюкзаком и одеяльцем на поиски места, где взрослые не умирали, где кто-нибудь мог мне помочь. Желание вновь сжать в руках одеяльце накрыло с головой, и я бросился рыться в ящиках, а потом вспомнил, что спрятал его в дедушкином тайнике. У меня было полно дел, но в тот момент все, чего мне хотелось – это зарыться лицом в свое старое одеяльце и сидеть так, поэтому я отодвинул кровать, открыл люк и достал коробку с вещами.

Мое одеяльце было порвано в клочья. Методично искромсано лезвием и разорвано на лоскуты. Лоскуты были мокрыми. На них помочились. Моча успела остыть.

Оцепенело бросив клочки одеяла в ящик, я пошел в ванную и вымыл руки. Затем еще раз. И еще. Посмотрел на свое отражение в зеркале – и осознал, что дверца шкафчика приоткрыта. Открыв ее до конца, я увидел, что все лекарства беспорядочно разбросаны, а часть из них и вовсе валяется в мусорке у моих ног.

Я вышел в коридор и наконец заметил, что картины перекошены, а висевшие у двери куртки валяются на полу вместе с ворохом обуви. Просто я зашел домой через заднюю дверь и даже не заметил, но теперь…

Вандалы выбили чердачный люк рядом с вентиляцией, разметав повсюду изоляционную пену. В гостиной царил полный разгром: диванные подушки порезаны, книги разбросаны по полу. Нетронутыми остались только дедушкины трофеи: статуэтки, которые ему дарили за каждые пять лет работы в небольшой аэрокосмической компании, где он проектировал ракетные корпуса. Зато по кухне будто ураган прошелся: целых тарелок не осталось в принципе, а по продуктам из морозилки и холодильника хорошенько так потоптались, оставив следы от больших ботинок.

Я будто оказался в кошмарном сне. Постучав в дверь Милены, я заглянул к ней, включил свет и обнаружил исполосованный ножом матрас, разбросанные по полу вещи и разбитое зеркало. Оглядевшись, я убедился, что ее самой нигде нет, а потом зашел к Вилмару. Его комната была в похожем состоянии. На пол насрали; самого Вилмара не было видно.

В полном оцепенении я вернулся к себе. Сердце колотилось, кровь шумела в ушах. Телефон лежал в шортах, которые я бросил в стирку. Отыскав его, я запоздало заметил, что в корзине для белья полно чистой одежды, которую методично перенесли из шкафа.

Я набрал номер полиции. Ответивший робот принял мое заявление и попросил прислать фотографии пострадавшего имущества. Не успел я обойти и половины дома, как в трубке раздался сигнал, и по видеосвязи ко мне подключилась молодая женщина в полицейской форме с бейджиком на груди.

– Есть большая вероятность, что нанесенный ущерб превышает десять тысяч долларов, – сказала она. – Офицеры уже направляются к вам. Они проведут осмотр места преступления. Пожалуйста, по возможности покиньте дом и попросите членов семьи ничего не трогать, так как это может нарушить целостность улик. Если есть вопросы, пожалуйста, задавайте.

– Вопросов нет, – ответил я, на деревянных ногах выходя во двор.

– Наряд уже едет. Пожалуйста, не отключайтесь.

– Понял, – сказал я. Было около часа дня, и солнце палило нещадно. Где-то горел лес, затянув небо желтоватым дымком, и духота стояла такая, что я моментально взмок.

Через несколько минут подошла Милена. Она обняла меня, тепло поприветствовав, и я осознал, что мы уже несколько дней толком не общались – кого-нибудь обязательно не было дома. Она потянулась к двери, но я остановил ее.

– Туда нельзя.

Она рассмеялась, сочтя предупреждение за шутку.

– Это еще почему?

– Нас ограбили, – сказал я. – Ну, как минимум все разнесли. Дом разгромили. Вещи порезали. Копы уже едут.

– Что? – рассмеялась она, будто никак не могла поверить, а потом повторила: – Что?

Только тогда она осознала, в каком я состоянии, и я в очередной раз подумал о том, как долго до меня доходило, что дом разнесли.

– Я… – Слова застревали в горле.

– Ты как? Не пострадал? – встревоженно спросила она. Видимо, выглядел я паршиво.

– Нет, – ответил я, расслабляясь в ее объятиях. – Нет, я… я в порядке. Меня не было дома. Я только вернулся, а там… – Я махнул рукой. – Копы уже едут.

Вселенная меня услышала, потому что в этот момент у дома остановилась машина, и из нее вышли офицер Веласкес с напарником. Захлопнув двери, они остановились на обочине, внимательно огляделись, а потом подошли ко мне.

– Мистер Палаццо, – поприветствовал немолодой белый мужчина. У него тоже был бейджик с именем: «Мерфи».

– Офицер Мерфи, – кивнул я. – Офицер Веласкес. Спасибо, что пришли. – Я вспомнил, как разозлилась Ана-Люсия, когда я вызвал полицию на выстрелы и сжигание креста. Так почему же я снова к ним обратился? – Это Милена Перес, моя соседка. Ее вещи тоже сильно пострадали.

– Понятно, – сказал Веласкес. – Пострадавшие есть?

– Нет, – ответила Милена. – Меня вообще дома не было.

– Ну и хорошо, – сказали они. – Вы ждите здесь, а мы пойдем осмотримся.

Сначала мы оцепенело стояли на тротуаре, тупо глядя на дом, но через пару минут Милена подала голос:

– Что-то тебя в последнее время не видно.

– А, – сказал я. – Да. У меня, кхм, девушка появилась.

– О-о! – протянула она. – Везунчик! Дай угадаю: новые отношения, все дела?

Я улыбнулся.

– Ага. Прости, мы с Фыонг просто…

– Петракис? Из Берроуз?

Я рассмеялся. Разумеется, она ее знала. Бербанк – маленький город, незнакомцев тут нет.

– Она самая.

– Ничего себе, – сказала она. – Не твоего поля ягода, чувак. Ты уж не обижайся.

– Да куда там. Так оно и есть. Мне очень с ней повезло.

– Это мягко сказано! Нет, ты парень умный, вроде даже симпатичный, но Фыонг Петракис…

– Да-да, именно. – Оцепенение постепенно спадало. Старые нацики разгромили мой дом, но жизнь шла своим чередом. Хлам – он и есть хлам. Мое поколение не боялось будущего. Я спасал мир. Меня окружали потрясающие друзья. Со мной переспала Фыонг Петракис, причем не раз и не два, и наверняка переспит снова – возможно, даже сегодня. Так что срать на этих дряхлых, никому не нужных развалин.

Я выпрямился, сжав руку Милены. Из дома вышел Мерфи, немолодой белый коп, предупредил, что ведется видеосъемка, и взял с меня официальные показания.

– И вы не знаете, кто мог за этим стоять? – спросил он, пристально глядя на меня.

– Нет, – ответил я.

– Никаких идей?

– Ни малейших.

– А что насчет ящика в спальне? – Как я мог про него забыть? Теперь на меня смотрел не только он, но и Милена.

– Какого ящика?

– Который лежал в спальне под полом. Там какие-то старые тряпки и свежая моча, но похоже на тайник. Обычно в таком прячут запрещенные вещи.

– А, этот, – сказал я, и тут же Милена перебила:

– Что?!

Я обернулся к ней.

– Прости, это дедушкин. Он же параноиком был. Ну, знаешь, запасался на всякий случай.

Она смерила меня многозначительным и очень обеспокоенным взглядом.

– Чем запасался, Брукс?

– Не знаю, – соврал я, и коп прищурился: наверняка раскусил мою ложь. – Его друзья все забрали. Наверное, грабители как раз за ним приходили. Сначала обрадовались, что нашли, а потом разозлились и разгромили дом.

– Думаете, из-за этого? – спросил Мерфи.

– Ну да. Фиг знает, зачем кому-то лезть в чужой дом.

– Идей, говорите, нет, правильно понимаю? – спросил Мерфи с явным сарказмом.

– Ну, я не заметил, чтобы что-то пропало, но, опять же, пропадать было нечему. Может, это из-за политических разногласий?

– Из-за политических разногласий. – Сарказм становился все очевиднее.

– Мы поддерживаем беженцев, а среди наших соседей есть расисты, которым это не нравится.

– Расисты, говорите.

Милена, до этого молча наблюдавшая за нами, вклинилась в диалог:

– Да, расисты. – Она посмотрела на него с вызовом.

Он и ухом не повел. Так и сверлил меня взглядом.

– И в ящике ничего не было?

– Именно, – сказал я.

– Хм. – Он сделал пару заметок. – Значит, вандализм. Ясно. Ваша страховая компания запросит полицейский отчет, так что пришлю его в ближайшее время.

Из дома вышел Веласкес.

– Советую нанять профессиональных уборщиков. – Он снял перчатки и маску, бросил в пакет и накрепко его запечатал. – Работа с человеческими отходами всегда подразумевает биологическую опасность.

– У Вилмара в комнате насрали, – сказал я Милене.

– И помочились в ваш ящик, – подсказал Мерфи. Я вспомнил об одеяльце, и к горлу подступила тошнота.

– Я позвоню в страховую. – До меня дошло, что я хотел позвонить им со смерти дедушки, чтобы узнать, распространяется ли страховка на моих жильцов, но так и не позвонил. А вдруг не распространялась? Вдруг у меня вообще не было страховки?

– Вот и молодец, – сказал Мерфи и пошел в машину, куда уже сел Веласкес.

– Стойте, – сказала Милена. – А как же улики?

Мерфи поглядел на нее с заметным раздражением. Мы явно ему надоели.

– Какие улики? – снисходительно бросил он.

– ДНК.

– ДНК?

– Да, ДНК.

Он покачал головой.

– Вы хоть представляете, сколько у вас побывало людей? Соседи, гости, жильцы. С таким количеством ДНК разве найдешь что-нибудь?

– У нас в спальне буквально насрано, – сказала Милена спокойно, но твердо. – Говно никто не трогал.

– А там есть ДНК?

– Клетки эпителия. Они выстилают толстую кишку. – Милена всегда хорошо знала биологию.

– Как-то я сомневаюсь, что в полиции Бербанка есть лаборатория по анализу говнеца, – сказал Мерфи и наклонился к машине. – Есть у нас такая лаборатория, а, Веласкес?

Ответом ему стали нахмуренные брови и молчаливое отрицание.

– И что, вы просто оставите улики у нас на полу?

– А что, я должен убирать ваше говно? Нет уж, дамочка, сами его убирайте. – С этими словами он сел в машину и закрыл дверь.

– Спасибо, – машинально сказал я вслед удаляющемуся внедорожнику, как последний кретин.

– Вот блин, – сказала Милена.

– Да уж.

– Ну, пойду посмотрю, что там у нас, – сказала она.

– А я позвоню Вилмару, – отозвался я.

Она вышла через пять минут с небольшой сумкой в руках.

– Переночую у друзей, – сказала она. – Сам понимаешь, дома не супер. Заметил слив в душе?

– А что с ним?

– Туда бетона налили, – ответила Милена.

Вилмар появился через несколько минут после ее ухода. Я едва успел убрать говно с пола, выбросив его в мусорку вместе с перчатками, в которых работал. Кипя ледяной яростью, он запихал в сумку вещи.

– Кто вообще так поступает? – все приговаривал он, копаясь в вещах. Потом, вскрикнув, отдернулся – оказалось, на них тоже нассали. Он бросился в душ, но я крикнул, что слив сломан. Он заорал, выругался и пошел оттирать руки в раковине до самых локтей.

И вот я остался один, с пропитанными мочой обрывками детского одеяльца и разгромленным домом. Собрал вещи, не зная, куда идти – у друга Вилмара была свободная комната, но все мои знакомые отдали гостиные под народный «Эйрбиэнби». Просить Фыонг я не собирался – лучше посплю в парке на скамейке, чем рискну ее напугать.

> Столкнулась с Миленой. Ты как?

Писала Ана-Люсия. Я уставился на экран и долго не сводил взгляда.

> Не очень.

Ана-Люсия встретила меня в кофейне, угостила холодным кофе и пролистала фотографии разгромленного дома.

– Жесть какая, – сказала она. – Уф. Сочувствую.

– Да уж ладно, – ответил я. Осознание ситуации накатывало волнами, и меня разрывало между яростью, страхом, обидой и жаждой мести. Поначалу кофеин помогал, но потом раздраконил только сильнее. На террасе кофейни было душно и жарко, несмотря на тень и вентиляторы, и я пропотел футболку и шорты насквозь.

– Где ночевать будешь?

Я пожал плечами.

– Дома. У меня в комнате еще терпимо, за пару часов приберусь. Видимо, они думали, что легко найдут то, за чем приходили, и свалят, а в итоге не нашли, разозлились и на выходе начали громить все подряд. Так что буду потихоньку убираться. – Я снова пожал плечами. – Все равно делать нечего, стройку-то отменили.

Она покачала головой.

– Приходи к нам. Хоть на время, пока дома бардак. Страховка же покроет уборку?

– Надеюсь. Жду вот, когда мне отзвонятся.

– Ну вот и все. Сегодня переночуешь у нас, а завтра уже будешь знать, что со страховкой. Если она есть – ну и отлично, люди деньги за уборку получат. Если нет, мы что-нибудь сообразим.

– Тебе не обязательно помогать…

– Да, не обязательно. Но я хочу. Ты ведь нам помог, когда мы в этом нуждались.

– Но я ведь не в долг помогал. Просто, ну, а как по-другому? Я по справедливости помогал, не из милости.

– Вот именно, дурила. Я не милость тебе предлагаю, а справедливость.

– Ох.

Ана-Люсия жила в свободной комнате у пожилой индийской пары, чей дом стоял неподалеку от Кеннет-Вилладж. Из окон открывался вид на старое кладбище – Гранд-Вью с его испанской плиткой и выбеленными стенами. Она делила комнату с еще одной девушкой, Мэйсон. Когда-то здесь жила дочь владельцев, но она выросла и уехала, а двухъярусная кровать с двуспальной койкой внизу и односпальной наверху осталась. Мэйсон сказала, что уступит мне верхнюю койку, а сама переночует с Аной-Люсией. Я сказал, что могу поспать на полу. Спор я не выиграл, а потом нас услышала Манит, мать той самой съехавшей дочери, и с апломбом фокусника достала из-под кровати раскладушку.

– И даже не спорьте, кому достанется раскладушка, – сказала она, с улыбкой грозя нам пальцем. – Там спит Брукс. На чистом белье, между прочим.

Все рассмеялись, и Манит позвала нас на кухню пить чай со специями. Я показал ей фотографии дома, и она пролистала их, качая головой и приговаривая, как все это мерзко.

Вечер подкрался незаметно: за круговертью эйфории от встречи с Фыонг, страха, ярости и отвращения я не заметил, как пролетел день. Не успел я оглянуться, как на улице успело стемнеть, живот урчал, а Манит снаряжала меня чистым постельным бельем.

Я вызвался помогать Манит с ужином, и она терпеливо рассказывала, какие специи использует для чана масала и как именно жарит кабачки со своего огорода, прежде чем замариновать в терпком уксусе. Пока мы готовили, ее муж, Кабир, болтал с родственниками из Мумбаи по видео – они как раз завтракали, сгрудившись за столом, и при виде меня махали и наперебой приветствовали.

После ужина глаза начали слипаться сами собой, и, когда я чуть не разбил тарелку, загружая посудомойку, меня отправили спать. Я не стал спорить и проснулся только пару часов спустя, когда Ана-Люсия переступила через раскладушку, пробираясь к кровати, но тут же снова уснул. Возвращения Мэйсон я не запомнил.

На следующее утро я проснулся с рассветом, сначала растерялся, а потом сообразил, где нахожусь, тихонько выбрался из дома и доехал на велосипеде до «Лу», где купил большую коробку ароматных круассанов. Вернувшись к Манит, я обнаружил на кухне Кабира в пижаме, варящего кофе. Он помог мне найти красивую корзинку, показал, где стоит варенье, и мы накрыли на стол.

– Не стоило так утруждаться, – сказала Манит позже, стряхивая крошки со рта и ночнушки.

– Лично я только рада, – сказала Ана-Люсия, разрывая последний круассан пополам и перекладывая на тарелку.

– Лучшие в Лос-Анджелесе, – заметил я. – Если не во всей стране, не считая Луизианы.

Ана-Люсия попыталась что-то сказать, но изо рта вылетели одни крошки.

Я намеревался пойти прямо домой, но потом вспомнил о забитом сливе и решил воспользоваться предложением Манит и Кабира сходить в душ у них, после чего горячо поблагодарил за гостеприимство и ушел с баночкой домашних маринованных огурчиков Манит на дне сумки.

Оставив велосипед перед домом, я машинально направился к задней двери, через которую обычно входил, но потом вспомнил, что вчера именно эта привычка помешала заметить плачевное состояние дома, и прошел через главную дверь.

И коридор оказался чист! Ну, как минимум чище вчерашнего: кто-то убрал вещи с пола, поправил картины, повесил куртки и выстроил обувь ровным рядком. Какое-то время я молча взирал на все это, потом заглянул в гостиную (бардак там остался прежним), а затем с затаенным дыханием сунулся на кухню, где вчера царил сущий ад.

Ее прибрали. Даже прислонили к шкафчикам дверцы, от которых те были оторваны, и сложили разбитую посуду в большие мусорные пакеты вместе с испорченной едой.

Пол, стол, пустой холодильник – все поверхности буквально блестели, а на столе лежала сложенная записка с моим именем, напечатанным сверху.

Я развернул ее, хотя и так знал, что увижу.

Брукс,

Прости, что не стали тебя дожидаться. Надеемся, помощь с уборкой немного скрасит ситуацию.

Мы съезжаем. Спасибо тебе большое за щедрость. Аренду мы оплатим до конца месяца.

Но по очевидным причинам – в доме полный разгром, – а также исходя из прочих соображений – ты хочешь отдать его под снос и построить многоэтажку (и это круто, правда!), – мы решили, что логичнее всего будет поискать более надежный вариант.

Надеемся, ты не сильно расстроен. Давай как-нибудь вместе поужинаем, договорились?

Береги себя.

С любовью,

Милена

и Вилмар

А ниже:

PS: Ты встречаешься с Фыонг Петракис?!??!?! ВЕЗУНЧИК – Вилмар

Бросив записку на стол, я обошел дом. Их комнаты пустовали: они не только вывезли вещи, но и хорошенько прибрались. Конечно, в гостиной и у меня в спальне все еще царил беспорядок, да и хлам в виде порезанных матрасов и мешков для мусора нужно было как-то оттащить на помойку, но в целом работа на три четверти была выполнена. В принципе, можно было вызвать сантехника, нанять пару грузчиков, хорошо все продезинфицировать и жить дальше. Найти себе новых соседей. Черт, да хоть беженцев поселить.

Вот жопа.

Вчера я отписался Фыонг, когда добрался до Аны-Люсии, и с тех пор она прислала мне несколько сообщений, полных сочувствия и волнения. «Подозреваю, бардака тебе в жизни сейчас хватает во всех смыслах слова, так что не буду лишний раз трогать, но если понадобится помощь – пиши», – гласило последнее.

Я написал, и она ответила мне мгновенно, что было невероятно приятно (она ждала!), но невероятно паршиво с моей стороны (мог бы и сразу ей написать). Я успел рассказать ей о том, что лишился соседей и думаю вызывать сантехника, а в ответ получил весьма недвусмысленные указания ехать к ней и не рыпаться, пока не разберусь с домом.

Восторг от новых отношений и разъяренный ужас – очень странное сочетание. Всю дорогу к Фыонг я то мечтал о мести, охваченный ненавистью, то вспоминал, что меня пригласила к себе эта невероятная женщина, и двигался практически на автопилоте, погруженный в радостные мысли о том, как же мне повезло. Ах, как же я обожал эти первые стадии отношений.

Я пару раз постучал в дверь Фыонг, но ответа не получил и уже собирался ей написать, как услышал громкую музыку и шаги. Решил дернуть за ручку – и дверь открылась.

Фыонг с соседями собрались в гостиной – танцевали посреди комнаты, сдвинув к стенам всю мебель.

Я на мгновение остолбенел, потом расплылся в огромной ухмылке, а потом меня заметила Фыонг, улыбнулась еще шире меня, протянула руку, и я тоже пустился в пляс. Танцевал я не очень, зато Фыонг двигалась просто отлично, и я повторял за ней, отплясывая под классную музыку в компании смеющихся друзей. К тому времени, как музыку выключили, я успел запыхаться и со всеми потанцевать.

– Это в честь чего? – спросил я у Фыонг. Та чмокнула меня в челюсть под ухом, обхватив за пояс потной рукой.

– Мотивационное упражнение у нас такое, – сказала она, слегка задыхаясь. – «Две минуты ненависти» называется. Каждый день мы включаем таймер и убираемся ровно сто двадцать секунд, сколько успеем. А дважды в неделю врубаем таймер на полчаса, и если за это время успеваем отдраить весь дом, то устраиваем такие вот танцы.

– Ребят, я вас люблю, – сказал я. И тут же понял, что хожу по тонкому льду. Но Фыонг не смутилась.

– И мы тебя тоже, – сказала она и окинула таким жарким взглядом, что вся кровь хлынула к одному конкретному месту.

Я помог им вернуть мебель на место, а потом глотнул домашнего имбирного пива из ледяного стакана и закашлялся от того, насколько пряным (в хорошем смысле) оно оказалось.

Фыонг плюхнулась на диван и похлопала по обивке, приглашая присесть. Уговаривать меня не пришлось.

– Ну что, такой себе денек выдался, да?

Я застонал.

– Не напоминай.

– Да ладно уж, расскажи, интересно ведь. – И я рассказал: об угрозах и предложении Кеннета, разнесенном доме, испорченном одеяльце, о ночевке у Аны-Люсии и приютивших ее людей, о записке, оставленной бывшими соседями.

– Ну и жесть, – сказала она.

– Да уж, – согласился Дон. Они слушали рассказ с самого начала, а на середине подошли Арина с Джейкобом и уставились на меня с открытыми ртами.

– Сраное одеяльце, капец, – сказала Арина. – Серьезно, вот насколько нужно быть мудаком?

– А что твой дедушка там хранил-то? – спросила Фыонг.

– Понятия не имею, – пожал я плечами. – Он был древним чокнутым параноиком. – Врать им было неприятно, но я сомневался, что Фыонг с друзьями сильно обрадуются, узнав про мою заначку в холмах. Они слишком мне нравились, и я хотел понравиться им в ответ.

– Одеяльце, думаю, можно спасти, – сказал Мигель. – Собери лоскутки, постирай, а потом пришей к подложке. Можешь даже в рамку вставить. – Он похлопал по изношенным джинсовым кимоно, наброшенным на диван в качестве пледа. – Вот пример. Я их сам сшил. Могу помочь, если хочешь.

Я чуть не расплакался от благодарности. Эмоции накрыли волной, и я только сейчас осознал, насколько обижен и зол я был на проклятых ополченцев, осквернивших мой дом и напугавших соседей так, что они решили сбежать.

– Эй, – сказала Фыонг. – Эй. Ты весь дрожишь. Все хорошо. Все будет хорошо, Брукс. – Она погладила меня по волосам. Все взгляды были обращены ко мне, и ярость вскипела и выплеснулась.

– Мудаки сраные… сраные мудаки. Возомнили себя будущим Калифорнии, Америки, всего мира. Нашли себе богатеньких психанутых друзей, которые их спонсируют, платят за оружие и адвокатов, и теперь планируют устроить военный переворот. Мало им кресты жечь, мало им вандализма! Нет, им нужна война. Мы должны их остановить, ребят. Должны что-то сделать. Тут или они, или мы. Они хотят отобрать у нас мир. И что, мы им позволим? Миру нужны защитники. Кто, если не мы?

– Брукс, ты присядь, ладно? – попросила Фыонг. Я чуть было не огрызнулся, что и так сижу, но тут осознал, что расхаживаю по комнате, сжав руки в кулаки, и все собравшиеся пялятся на меня.

Я сел. Дон посмотрел на меня с мягким беспокойством.

– Брукс, я все понимаю. Тебе тяжело, ты злишься. Но это не повод опускаться до их уровня.

– Переведу, – сказала Фыонг, – кончай нести бред про «защиту родины». Мы на этих дебилов с винтовками не попрем. Никакие они не ополченцы – обычные террористы. За ними стоят большие деньги, но они олухи, Брукс. Кретины.

Я не сдержался. Фыркнул.

– И что, полицию вызовем?

Теперь фыркнула уже она.

– Ты уже сколько раз вызывал копов на этих придурков? Три? Четыре? И как, помогло? Думаешь, если раз за разом повторять одно и то же действие, результат изменится?

– А что тогда?

– Давайте думать.

Мигель принес домашнего «Джефферсона», который понравился мне куда больше «Паппи». Мы распили его со льдом, пряными биттерами и цедрой, и дышать стало легче. Фыонг повесила на стену доску, взяла маркеры, и мы принялись размышлять за стаканчиком виски. Оказалось, принцип «глупых идей не бывает» ее соседи воспринимали очень серьезно. Я немного обалдел, когда Арина предложила найти, где они живут, и написать у них перед домами послания от людей, которых спасли программы «Нового Зеленого курса», но Фыонг записала идею, все закивали, и я решил не обращать внимания.

– А потом можно слить их инфу Ватанабэ, – сказал я.

– Кому? – переспросила Арина.

– Генеральному прокурору. Она этих сраных ополченцев ненавидит.

Фыонг покачала головой, но идею записала. Видимо, для нее жалобы прокурору стояли в одном ряду с вызовом полиции.

– А еще нацгвардии. Историк в школе постоянно рассказывал, как после выборов Увайни они отбивались от бунтующих ополченцев.

И снова она покачала головой, но записала мои слова. Нацгвардия и вовсе недалеко ушла от полиции.

Неодобрение Фыонг – особенно учитывая, что Арине с ее дурацкой идеей она ничего не сказала, – разожгло во мне дух соперничества, и в голову пришла совсем уж безумная идея.

– Можно снести дедушкин дом и построить на его месте высотку, пока никто не заметил.

Это она не записала, просто уставилась на меня. Мгновение спустя я осознал, что не одна она на меня смотрит.

– Вижу, с победителем мы определились, – сказал Мигель.

– Это уж точно, – сказал Дон.

– Чувак, – сказал Джейкоб.

А Фыонг? Она меня просто поцеловала.

Пока мы набрасывали идеи, я думал, что это все просто мечты, но Фыонг с друзьями были бывшими миротворцами. Они привыкли вставать поутру, встречаться с местными комитетами, чтобы обсудить судьбу очередной заброшки, и за три дня превращать ее в жилой дом.

Дон с Ариной отыскали какой-то проект современных модульных панелек, а потом Арина сообразила, что работала с женщиной, которая отвечала за их разработку, и подключила еще и ее.

Знакомый Мигеля из Сими-Валли координировал строительство проектного жилья «Нового Зеленого курса» по всему региону, так что десять минут спустя у нас в распоряжении была целая орава кранов, бульдозеров, погрузчиков и прочей строительной техники.

За это время Фыонг успела облазить все архитектурные базы данных, перетаскивая на участок дедушки здания разных форм и размеров, чтобы оценить количество света и сейсмоустойчивость, а заодно убедиться, что городской инфраструктуры будет достаточно, чтобы обеспечить здание канализацией и водой.

Я, конечно, говорил про высотку, но рассчитывал этажей на пять-шесть. Во всем районе не было высотных домов – максимум трехэтажки. Ну, и как бы я ни верил в проекты «Нового Зеленого курса», я все-таки сомневался, что разношерстной толпе повстанцев-строителей по силам возвести небоскреб.

Зато не сомневалась Фыонг: на 3D-модель участка она перетаскивала настоящие высотки и в итоге выбрала здание, которое можно было увеличить вплоть до тридцати этажей, хотя по факту остановилась на двадцати, выделив верхний и нижний под общественные помещения.

– И как ты собралась забивать сваи? – поинтересовался Дон, заглянув ей через плечо. Фыонг постучала пальцем по экрану и открыла фотографию машины с таким огромным шнековым буром, словно собиралась добраться до центра Земли.

Дон рассмеялся, и я рассмеялся тоже. Происходящее не укладывалось в голове.

– Это два-три дня работы, – сказал Мигель и нажал на экран, открывая график, показывающий затраты времени на каждый этап. Ухватив здание за верхний этаж, он потащил его вниз, и время поползло следом. Остановился он на восьми этажах, заметив: – От девятого всегда одни проблемы.

Фыонг выпятила нижнюю губу.

– Хочу небоскреб!

– Знаю, детка, все знаю, – рассеянно отозвался Дон, поправляя планы и разбавляя двушки трехкомнатными квартирами и студиями. Достав телефон, я подключился к работе, нашел режим, который позволял изменять планы улиц, и вскоре вся Вердуго с моей легкой руки обросла многоэтажками и трамвайными рельсами, а на месте старого торгового центра, где из интересного оставались только скейт-парк и площадка под ремесленный рынок, появилось метро.

Уменьшив масштаб, я увидел, что соседи Фыонг бросили работу над гипотетической высоткой, которую мы хотели возвести на дедушкином участке, и теперь полируют мой грубо набросанный план застройки. На крышах появлялись сады и вертикальные фермы, между домами вырастали парки, новый общественный центр нашел свой дом в главном здании библиотеки на улице Буэна-Виста. Я наблюдал за ними с открытым ртом; как музыканты, идеально дополняющие друг друга, они в едином порыве улучшали целый район, а в таблицах и документах появлялось все больше и больше планов, спецификаций материалов, этапов застройки и различных строительных норм, которые пришлось бы учитывать.

Джейкоб подтолкнул меня плечом.

– Согласись, круто? Но это, считай, типичная миротворческая работа. Мы часто помогали народу придумать, что делать с районами. Знаешь, вот так проведешь пару тренингов, отпустишь людей на неделю, чтобы они все обсудили и расписали, потом соберешь семинар – и так несколько раз. Месяц спустя у тебя на руках обалденные архитектурные решения, которые можно внести в базу и использовать как обучающий материал для модели. Она поэтому и работает с такой скоростью – натренирована до фига.

– Не говори «до фига», – сказала Арина. – Сразу на дурака похож.

– А я и есть дурак, – парировал он, сведя глаза к переносице и показав ей язык. Арина отобрала у него телефон, снесла квартиру, которую он присобачил над гаражом на углу Калифорния-авеню, перестроила ее по-другому и ткнула в шкалу сейсмостойкости.

– Смотри-ка, даже не развалится при первом толчке.

– Вот блин, – с чувством отозвался он.

Я снова погрузился в работу, прижавшись к Фыонг. Временами она поглядывала на мой экран и подсказывала быстрые и изящные способы решения проблем, над которыми я бился, и вскоре район оформился окончательно, став похожим на настоящий архитектурный рендер. Я прошелся по нему и вдруг осознал, что добрался до здания, с которого мы начинали.

Дом дедушки – мой дом – превратился в прекрасную восьмиэтажку с солнечными панелями и парой антенн на крыше, с внутренним двориком, полным декоративных цветов и овощных грядок; с опрятными, продуманными квартирами, утепленными, но при этом защищенными от солнца чудесными саморегулирующимися жалюзи.

Я просматривал этаж за этажом, проходился по квартирам, подсобкам, инфраструктуре и вдруг осознал, что друзья Фыонг ушли и мы остались одни в гостиной. Ее ладонь легла на мою, направляя, и вместе мы промчались по дому, району, всему городу, пока не вылетели за края карты в неопределенные бездны сетки. А потом Фыонг развернула камеру и направила ее на район – район, который был мне домом с восьми лет, когда я приехал сюда испуганным и потерянным ребенком. Сверкали солнечные панели, отражая зелень садов. Трамваи разъезжали по улицам, и толпы народа спускались в метро и поднимались из его недр. Студийные площадки «Диснея» и «Уорнер Бразерс» обзавелись дорожками для велосипедов и пешеходов, а позади них змеилась река, отделяя эту часть города от конноспортивного района.

На мгновение мой разум будто отделился от тела, и я оказался там, в этом мире, созданном моими руками и руками моих друзей. Он казался настолько реальным, что хотелось затеряться в нем, раствориться вместе с духом Фыонг, чью близость я ощущал всем собой, пусть и не чувствовал тела.

Я приходил в себя медленно, постепенно. Фыонг не отпускала моей руки.

– Господи. Меня так возбуждают амбициозные проекты, – прошипела она мне на ухо.

Мы едва успели добраться до ее комнаты, спеша сорвать друг с друга одежду.

Я часто задумывался, как изменился мир в годы родителей: сначала – неконтролируемые пожары, растущий авторитаризм, свирепствующие болезни и ощущение, что всем на все плевать и лучше не станет, а потом… «Канадское чудо». Новое правительство, отстроенный заново город, рабочие места для всех желающих, финансирование, призванное покрыть самые страшные долги государства: долг неравенства, долг инфраструктуры, долг экологии. Целая страна, которая вмиг взяла себя в руки – начала строить высокоскоростные железные дороги, дублируя крупные авиационные маршруты, защищать дома от непогоды, восстанавливать природные экосистемы и заботиться о нуждающихся.

Как удивительно это было: перейти от полной безнадежности и обреченности к осознанию, что кто-то нашел тормоза на планете, несущейся в бездну. Колесо, с каждым годом разгоняющееся все сильнее, начало тормозить. Остановилось. Покатилось в другую сторону.

Свет среди тьмы. Каково было увидеть его?

Не представляю. Зато обратный опыт у меня имеется.

В тот день Фыонг в кои-то веки проснулась раньше. Я засиделся с Мигелем и Доном, болтая и дегустируя виски, а она легла в адекватное время. Я дремал, наслаждаясь запахом ее подушки, и делал вид, будто мне не нужно в туалет и можно поваляться еще немного. Она вошла и стала тихонько рыться в поисках батарейки, а я прищурил один глаз и улыбнулся ей.

– Пообнимаемся? – предложил я, откинув одеяло и похлопав по кровати рядом с собой.

Она взглянула на меня, и улыбка пропала. На ее лице застыла маска тревоги и беспокойства. Я резко сел.

– Что случилось?

– Полная жопа, – сказала она и протянула мне телефон.

На видео я узнал типичных ополченцев. Гадсденовский флаг, камуфляж, винтовки – все было при них, что уж говорить про белую кожу, пылающие глаза и напечатанные на 3D-принтере воинские знаки отличия, как у мультяшных генералов.

Всего их было человек десять, выстроившихся за спиной стоящего у трибуны мужчины – лысого, старого, со свисающими индюшачьими брылями. На носу у него красовались круглые очки в проволочной оправе, на бедре висела сабля, а на трибуне лежала офицерская трость. За окном открывался знакомый вид: порт Лос-Анджелеса, бесконечная свалка и ровные ряды грузоподъемных кранов; гигантские контейнеровозы, застывшие у причалов.

– Говорит главнокомандующий Винтон Г. Ритцхаймер, выступающий от имени Калифорнийских иррегулярных войск и связанных с ними групп ополченцев. Сегодня утром в ходе планомерного военного маневра, призванного свести потери гражданского населения к минимальным, был взят под контроль порт Лос-Анджелес в городе Лонг-Бич. Будьте уверены: мы действуем в рамках закона. Штат Калифорния давно осуществляет антиконституционную программу захвата частной собственности под прикрытием так называемой защиты окружающей среды, при этом наше правительство предпочитает сидеть в стороне и отмалчиваться, а прогнившие суды, давно живущие на марксистские деньги, спускают им это с рук. Но нет. Хватит! – Он стукнул по столу с такой силой, что сабля на бедре задребезжала в прямом смысле слова. – Мы, Калифорнийские иррегулярные войска, призываем всех патриотов Калифорнии собраться в новом Свободном порту Лонг-Бич и выступить за наши права! Калифорния живет торговыми отношениями. Этот порт – важный стратегический объект, и если мы удержим его, то поставим штат на колени. Америка, день освобождения грядет!

Бойцы за его спиной вскинули автоматы. Один из них случайно выпустил несколько пуль в потолок и пригнулся, когда сверху посыпалась гипсовая пыль. На лице командира промелькнуло быстрое, но заметное разочарование.

– Ну и уроды, – сказал я, возвращая Фыонг телефон. – Но видно же: те еще дуболомы. Нацгвардия их за пару дней переловит.

Фыонг убрала телефон.

– У меня плохое предчувствие.

Я выбрался из постели и обнял ее.

– Все будет хорошо. А если не будет, мы что-нибудь придумаем. Вместе. Им не жить, они этого просто не понимают. Их время прошло.

Спустя три дня ситуация не изменилась. Полиция арестовала троих боевиков, пытавшихся взять такси до аэропорта Бербанка. Сканер Лидар обнаружил у них в багажнике винтовки, и такси доставило их прямиком на заброшенную парковку супермаркета, где их встретил отряд спецназа и натасканный на взрывчатку робот, которого подпустили к ним в первую очередь. Пока он обыскивал вещи, боевиков держали под прицелом снайперы, а спецназовцы периодически подключали к делу громкоговоритель и напоминали не шевелить даже бровью, если они не хотят лишиться ее – и попутно лица, к которому она крепится.

Полиция Бербанка, видимо, уже отрабатывала подобный сценарий, потому что откуда ни возьмись на улицах материализовались миллионы барьеров, передвижных антитеррористических столбиков и контрольно-пропускных пунктов с рамками. На въезде в город, у киностудий, в центре, в парке – они были везде. Многих пропускали без досмотра, а вот Ане-Люсии с друзьями – как и всем, кто был на них похож, – не повезло: в большинстве случаев их останавливали для обыска и опознания.

– Да вы издеваетесь. – Меня пропустили через КПП на углу Магнолии и Норт-Голливуд-Уэй без лишних вопросов, но только я обернулся к Ане-Люсии, с которой вел разговор, как оказалось, что ее уже досматривают. Я вернулся к пропускному пункту. – Ребят, какого черта? – поинтересовался я у полицейских. Этот бред просто не укладывался в голове.

– Пожалуйста, пройдите за ограждение, – отозвался мужчина в форме. Таких старых копов я еще не встречал – его будто призвали из запаса или перекинули из офиса прямо на улицы. Его напарница, молодая белая женщина, с каменным лицом продолжала досмотр.

– Я и так за ограждением. Нет, серьезно, какого черта? Террористы в порту больше на меня похожи, чем на нее. Террористы, ехавшие в аэропорт, тоже. Как так вышло, что меня пропустили, а ее щупают?

– Если вас не устраивает наша работа, слева есть QR-код. Можете его отсканировать, и сотрудники из отдела по связям с общественностью обязательно с вами свяжутся.

Злая до чертиков Ана-Люсия стояла не шевелясь.

– Вы свободны, – сказала ей полицейская, снимая перчатки и бросая их в урну. – Благодарим за сотрудничество.

Ана-Люсия прошла через рамку и забрала с ленты сумку. Я не сводил взгляда с полицейского, а тот смотрел на меня в ответ.

– Мы оба прекрасно понимаем, почему ее остановили, а меня нет, – заметил я.

Он резко выпрямился, выпучив глаза.

– На что вы намекаете?

– На то, что лучше назвать кого-то расистом, чем быть им.

Отвернувшись, я пошел за Аной-Люсией.

– Эй! – крикнул полицейский мне в спину. Его напарница буркнула нечто неразборчивое, он сердито ответил, она продолжила говорить, и постепенно голоса стихли.

– Уроды, – в бешенстве выплюнул я. Калифорнию захватывали белые нацисты, а «правоохранительные органы» досматривали беженцев любой другой расы.

– По всему городу так, – сказала Ана-Люсия. – Абсолютно всегда. Я ведь говорила.

– Мне очень жаль, – сказал я. – Мы на самом деле не такие.

Она остановила меня, развернула лицом к себе, не обращая внимания на людей, которым приходилось сворачивать с тротуара, чтобы нас обойти.

– Брукс, это ты, может, и не такой, а все остальные – очень даже такие. Иначе они давно бы что-нибудь сделали.

Она обвела рукой прохожих, прячущихся от солнца под зонтиками и направляющих на румяные лица маленькие вентиляторы на батарейках. Из-за высокой влажности температура опять подскочила, перевалив за сто десять по Фаренгейту – ну, или сорок по Цельсию. В такую погоду бесила каждая мелочь, а все эти досмотры делали только хуже. Слова Аны-Люсии на мгновение серьезно меня взбесили, а самое хреновое – я понимал, что она права.

Пристально посмотрев на меня, она, видимо, сочла реакцию приемлемой, потому что пошла дальше.

– Пойдем по замороженному йогурту ударим, – сказала она. – Слишком жарко.

Мы встали в очередь, но тут у нее завибрировал телефон. Она уставилась на него, какое-то время в ярости переписывалась, а потом пихнула в карман.

– Сука, – пробормотала она. Белая старушка, стоящая с нами в очереди, одарила ее недовольным взглядом.

Ана-Люсия не заметила. Закрыв глаза, она стиснула зубы, и я не выдержал, постарался как можно мягче спросить:

– Что-то случилось? – так, чтобы в крайнем случае она могла спокойно меня послать.

– Да народные «Эйрбиэнби» эти, – сказала она. – Отказываются от беженцев. Сначала было еще терпимо, но теперь их десятки. Из-за террористов люди совсем с ума посходили.

– Стоп-стоп-стоп, что? Люди, которые приняли у себя беженцев, внезапно заподозрили в них террористов? Это же бред… да даже если забыть, что все террористы – двинутые белые… – Старушка укоризненно посмотрела на меня. Я показал ей язык, и она потрясенно отдернулась. Стало приятно до жути.

– Не они, а их тупые соседи. Они третируют народ, помогающий беженцам. Суки. Я даже злиться на них не могу. Нет, вот серьезно – кому захочется ругаться с соседями, которые вдруг решили, что у тебя в гостиной тусят террористы? Не с беженцами же им потом на одной улице жить.

– Да они трусы. Кому не насрать на соседей? Кому не насрать на мудаков?

Старушка открыла рот, явно собираясь что-то сказать, и я напрягся, но ее вовремя подозвал продавец.

– Какой бред, – сказал я. – Блин, да хоть все ко мне приезжайте… – Я вздрогнул, вспомнив о высотке, которую мы хотели построить. Но ведь это были просто мечты, да? А в реальности люди нуждались в доме. – Но мы должны что-то сделать.

– Нас зовут, – сказала Ана-Люсия, кивнув в сторону паренька за прилавком.

Старушка все так же сверлила нас взглядом.

Прошло три дня, и я доставлял свою двадцатую палатку. Я кинул клич в соцсетях, что собираю походное снаряжение, и совместно с волонтерами опустошил библиотечный фонд, забрав все палатки и туристические плитки, какие были. Парки превратились в палаточные городки, а местное отделение демократ-социалистов помогло раздобыть тонну испарительных кондиционеров с двенадцативольтовыми вентиляторами, работающими на солнечной энергии.

Палаточные городки стали для Бербанка шоком, публичным порицанием, напоминающим, что наш город пообещал людям жилье, а в итоге выставил их на улицу. Мне становилось совестно каждый раз, когда я проходил мимо. От биотуалетов воняло, а души в бассейне на Вердуго были заняты с самого момента открытия, что выводило пловцов из себя, и они начинали срываться на людях, которые просто хотели помыться.

Окружные демократ-социалисты нашли для местного отделения юриста, который направил в город петицию о продолжении строительства вопреки всем запретам, и мы круглосуточно дежурили у городских КПП, пытаясь собрать как можно больше подписей в рекордные сроки. За двое суток их набралось двадцать пять тысяч – одна пятая населения Бербанка, – и мы решили, что дальше ждать не имеет смысла. Поддерживающий нас член совета созвал экстренное заседание, вынес петицию на повестку дня, и вскоре зал мэрии был полон народа.

Республиканцы, конечно, тоже пришли, но мы больше не собирались терпеть их. Сомкнув ряды, мы оттесняли их, не давая окружать и запугивать самых юных, пожилых или щуплых, а одного придурка с пушкой и вовсе сдали полиции, осыпав издевками, когда его запихнули в машину.

Никто больше не верил в цивилизованную битву политических взглядов. Все маски были сорваны. Местные республиканцы показали себя акселерационистами, но акселерационисты были сепаратистами, сепаратисты – фашистами, а фашисты желали нам смерти. Шутки кончились. Все советники, мэр, казначей, юрисконсульт и секретарь заметно нервничали – дергались каждый раз, заслышав голос громче шепота, словно боялись вспышки насилия.

Заседание открыл «наш» член совета – Тони Яннопулос, представитель демократ-социалистов, который всегда поддерживал нас в начинаниях, – а после к микрофону подошел президент местного отделения партии. Я знал Хьюи Уилкинса по ежегодным пикникам, которые демократ-социалисты устраивали в Гриффит-парке, – он брал на себя шашлыки из тофу и искусственного мяса, а после концерта обязательно произносил заключительную речь и призывал помочь с уборкой.

Я никогда еще не видел Хьюи в полной боевой готовности, но сейчас, одетый в черный костюм с галстуком-бабочкой, он разразился проповедью, в которой звучала поразительная смесь праведности и гнева. Мне стало немного страшно, но страшно в хорошем смысле: если бы в этот момент он призвал нас выступить против полицейских, выстроившихся вдоль стен, половина бы бросилась в бой. А ведь он просто зачитывал подготовленные юристом выдержки из законов, доказывая администрации, что они имеют полное право обойти судебный запрет и возобновить стройку! Но самое прекрасное ждало впереди:

– Дамы и господа, сегодня вы услышали от меня множество аргументов и цитат, апеллирующих к прецедентному праву штата и всей страны. Их помогла подготовить замечательный адвокат, в чьей правоте я нисколько не сомневаюсь. Но давайте будем честны. Запрет нужно обойти не по юридическим причинам, а по этическим. Наш город полон людей, которые пришли сюда, потому что верили: мы примем их не только исходя из буквы закона, но и из-за соображений простой человечности. Наш город полон людей, которые готовы принять их, и лишь одна небольшая группа озлобленных граждан плюет на волю большинства, как плюет и на человеческую порядочность. Эти люди – пособники террористов. Они хотели захватить наш аэропорт. Из-за них мы вынуждены трястись от страха в собственных домах. В собственном городе.

Но есть вы – люди, которых мы избрали для управления Бербанком. Вы уже знаете, что у вас есть законное право обойти желания этого порочного меньшинства, вставшего на сторону террористов. Теперь же я взываю к вашей гуманности. Всем известна история Бербанка, «закатного» города. По данным переписи 1930 года, в Бербанке проживали шесть чернокожих. А ведь в округе их было значительно больше. Так почему же в городе проживали лишь шестеро? Да потому что жить там было опасно. – Он сверился с заметками. – Перепись 1940 года? Двадцать два чернокожих. Перепись 1950-го? Двадцать девять. А как же чернокожие, строившие бомбардировщики для «Локхида»? Ни шагу в город после заката. А как же женщины, на которых держался «Дисней»? Их вышвыривали за черту города еще до темноты.

Но прошлого не вернуть, и несправедливость уже не исправить. Что бы вы ни делали и что бы ни говорили, это не изменит положения чернокожих людей, которые подвергались дискриминации, насилию и террору. Но вы можете показать, что Бербанк изменился. Что грехи прошлого стали уроком. Покажите раскаяние. Покажите рост. Встаньте и ведите нас за собой, ведь вы – наши лидеры, и если вы не прокладываете путь во главе, рано или поздно вы окажетесь позади, и останется лишь удивляться, почему никто не верит в вашу моральную – и законную – власть.

Поэтому, госпожа мэр, господа советники, сегодня я прошу вас прислушаться к жителям Бербанка. Прислушайтесь к тихому голосу вашей совести. Прислушайтесь к гласу истории. Подумайте о том, что оставите за собой. Подумайте о людях, которые придут после. Подумайте о том, какое место вы займете в истории и какую сторону будете отстаивать в ней.

Он закончил так неожиданно, что мы даже не сразу сообразили, а потом разразились аплодисментами. От грома хлопков у меня заложило уши, и я не сразу услышал свист со стороны республиканцев, тонущий среди рева.

Хьюи поднял руки, призывая к тишине, а мэр постучала молотком. Помощники передали Хьюи телефон, и он сказал что-то мэру в выключенный микрофон. Та покачала головой, словно не понимая, и он повторил, а в какой-то момент микрофон резко включился:

– …сообщение из офиса заместителя министра внутренних дел, с которым по данному вопросу связалась конгрессвумен Беверли Карр. Письмо длинное, госпожа мэр, поэтому я зачитаю только последний абзац. «Министерство внутренних дел и Управление по делам беженцев считают, что в свете сложившихся обстоятельств и острого гуманитарного кризиса, разразившегося на пороге города, Бербанк может и должен воспользоваться правом на создание дополнительных убежищ, необходимых для удовлетворения насущных и неотложных потребностей людей, не имеющих крыши над головой. По мнению главного юрисконсульта Управления по делам беженцев, Бербанк обладает данными полномочиями, несмотря на любые запреты, вынесенные судом штата Калифорния. Более того, по мнению Управления и его юристов, Бербанк обязан действовать в соответствии с Законом о внутренних переселенцах от 2026 года».

В зале воцарилась гробовая тишина. Все переглядывались, будто не верили собственным ушам.

Потом по толпе прошли шепотки, быстро переросшие в рев голосов. Никто не обращал внимания на мэра, стучащую молотком по трибуне, и вдруг гомон разорвал оглушительный гул сигнализации. Мэр коснулась пальцем экрана, и сирена утихла, оставив после себя звон в ушах.

– Довольно. В свете сказанного предлагаю совету удалиться на закрытое заседание и обсудить ситуацию с городским прокурором. Будьте любезны?

Минуту спустя нас уже вывели из зала заседаний на тротуар. Под присмотром полиции мы с республиканцами разбились на разные группки, держась друг от друга на расстоянии. Пошли разговоры о том, насколько все это затянется, обсуждения ситуации с ребятами из других городов, выступивших с похожими петициями. Кто-то сел играть в карты у входа в мэрию. Кто-то заказал пончики. Прошел час. Время перевалило за десять. Мы написали «нашему» члену совета и получили скупой ответ, что обсуждение в самом разгаре.

Республиканцам привезли бургеры. Нам привезли кофе. Кто-то раздобыл теннисный мячик и организовал футбольный матч с рюкзаками вместо ворот. Наблюдать за ним было весело, но потом мячик укатился в канализацию. Республиканцы расхохотались. Мы тоже, но уже над ними, ведь мы не видели ничего позорного в улетевшем мяче.

Наступила полночь, а мы все ждали и ждали. «Горн Бербанка» опубликовал пост с утечками из зала совета, сообщив, что мнения разделились и городской прокурор встал на сторону тех, кто хочет возобновления строительства. Наш советник отписался, что из-за утечек телефоны у них заберут.

Люди спали на тротуаре, подложив под головы куртки. Было душно и мерзко, а комаров было столько, что репелленты уже не спасали. Те, кто не спал, отгоняли насекомых от спящих. Некоторые ушли домой, но большинство остались. Все понимали, что если совет увидит малейшую возможность нас опрокинуть, воспользовавшись отсутствием гневной толпы, то так оно и будет.

Нас запустили в пятнадцать минут второго. Живущий на кофе народ поддерживал тех, кто только проснулся. Мы еще раз прошли через охрану и заняли места в зале. Как только я увидел советников и мэра, то понял, что хороших новостей можно не ждать. По длительной задержке и утечкам это и так было ясно, но я не терял надежду. Сейчас же она испарилась: в их лицах читались поочередно ярость и страх.

Мэр призвала нас к порядку.

– Благодарим за ваше терпение. После тщательного рассмотрения петиции и дополнительных материалов, любезно предоставленных нашими друзьями из федеральной администрации, а также продолжительных консультаций с городским прокурором, совет пришел к выводу, что мы не можем с чистой совестью подвергать город той юридической ответственности, которую потенциально способно повлечь за собой игнорирование судебного постановления. Буду предельно откровенна: гражданско-правовые санкции, которые могут повлечь подобные действия, сделают город банкротом. В свете настолько серьезного риска мы пришли к выводу, что в данный момент мы не можем разрешить возобновление экстренного строительства.

Всеобщий стон быстро перешел в гул голосов. Где-то полминуты мэр терпела его, но разговоры не утихали, и она снова включила сирену. Дала нам секунду оправиться от звона в ушах.

– Однако, принимая во внимание проблемы, возникающие в этой связи, совет принял единогласное решение выделить триста тысяч долларов из резервного городского фонда на гуманитарные поставки, включая продовольствие, палатки и дополнительные временные туалеты и душевые.

И снова поднялся рев. Все говорило об одном: расселять палаточные городки никто не собирался. Наши парки только что официально стали лагерями беженцев. Ухмылки дотянувших до решения совета республиканцев только сыпали соль на рану. В толпе я заметил Хьюи, и выглядел он… разбитым. Это добило меня окончательно.

– СУКА! – заорал я, разделяя гнев сотен кричащих людей, выскочил из мэрии и пошел прочь, в сраную постель в своем сраном собственном доме.

«Возрождатели Америки» нашли себе новых кумиров в террористах, которые хотели захватить аэропорт, и теперь повсюду висели плакаты, призывающие освободить «Трех героев Бербанка». Соцсети пестрели видеороликами, которые они собирались выпустить в случае успеха, – помимо малобюджетности они мало чем отличались от выступления главнокомандующего Винтона Г. Ритцхаймера и его иррегулярных войск, захвативших порт в Лонг-Бич. И ладно бы сомнительное качество съемки (грех в городе, где некогда располагались штаб-квартиры трех крупнейших монополистов, а ныне – десятки отважных инди-студий, на которые они распались после вмешательства минюста), но их главным требованием было открытие аэропорта для частных самолетов. Причем не для маленьких самолетиков, которые покупались в качестве хобби, а для реактивных. С таким же успехом они могли потребовать открыть аэропорт для дирижаблей с гиропланами – точно таких же пережитков давно забытого прошлого, как и частные самолеты.

Мои соседи съехали, но дом снова был полон: восемь друзей Аны-Люсии заняли свободные спальни и гостиную. Они были замечательными людьми – некоторые уже останавливались у меня во дворе, так что мы были знакомы, – и все равно расслабиться дома не получалось. Теснота и очереди в туалет служили постоянным напоминанием о ситуации в мире и о том, как сильно меня подвел город и его жители.

В итоге я окончательно возненавидел дедушкин дом, этот проклятый якорь, удерживающий меня в городе, откуда родители сбежали при первой же возможности. Хотелось снести его и построить высотку. Хотелось снести его, вырыть котлован и спихнуть туда все, что останется. К черту его – и людей, которые считали эти дома пиком архитектуры.

Как-то ночью, лежа без сна и прислушиваясь к шорохам и разговорам переполненного дома, я решил, что все, я больше не могу сидеть в четырех стенах. Мне нужно было чем-то заняться, принести миру хоть какую-то пользу. Взяв телефон, я порылся среди объявлений в поисках работы, которая могла бы воплотить это желание в жизнь.

«Школа Берроуз: обслуживание солнечных батарей».

Хм.

Впрочем, ничего удивительного. У меня был допуск к работе с солнечной энергией, я был знаком со школой и жил тоже недалеко. Конечно, в прошлый раз на той крыше меня чуть не убили, но о подобных инцидентах я больше не слышал. Да и вид оттуда открывался хороший.

Включив свет, я пошел одеваться.

Панелями давно никто не занимался. Я включил свет, взял скребок, напорный шланг и принялся за работу: счистил слой пепла и грязи, а затем нанес средство, которое должно было от них защищать. Может, и защищало. Кто знает, во что превратились бы панели, если бы я его не нанес.

Работать в ночной тишине было приятно, и впервые после заседания получилось немного расслабиться. Убрав инвентарь в чулан, я потянулся и заметил розовую полоску неба, виднеющуюся вдалеке. Перебравшись поближе к краю, я свесил ноги и просто смотрел, как рассветная заря окрашивает небо в розовый, красный и рыжий. Я понимал людей, которые предпочитают закаты, но сам был готов не спать всю ночь, лишь бы увидеть рассвет. В последнее время Бербанк только расстраивал, но при виде встающего солнца в душе разлилось тепло. Меня охватила сонливость, да и я понимал, что уже засиделся. Ноги затекли – пожалуй, не лучшая пара недосыпу, когда сидишь на краю крыши. Откинувшись назад, я осторожно перекатился на живот и медленно встал на четвереньки. Посмотрел вверх, чтобы ненароком не раскроить себе череп об угол солнечной батареи, и на глаза мне попалось нечто странное.

Конечно, было еще темно – солнце не успело подняться над горизонтом. Но его лучи падали практически горизонтально, отблескивая на стальной крышке прочного кейса – в такие часто прятали хрупкие музыкальные инструменты, чтобы не повредить их при транспортировке. В школе Берроуз их было много, в том числе весьма массивных, которые предназначались для перевозки альтов. Но этот кейс был квадратным, и шов его был заварен, причем довольно неаккуратно: сварка пошла черными от сажи пузырями.

И хотя это было странно само по себе, отшатнуться меня заставил маленький датчик, от которого внутрь кейса тянулся пучок проводов. Левая нога соскользнула с крыши и просто повисла в воздухе, но я едва заметил пробежавший по спине холодок, потому что на дешевом светодиодном экране датчика отображалось всего одно слово: «АКТИВНО».

Я нашел сраную бомбу. Что же еще? Наверняка кейс был начинен фирменной смесью взрывчатки и шрапнели – шарикоподшипников, болтов, кровельных гвоздей. Я отполз от него в сторону, чтобы не приближаться, но одновременно не свалиться с крыши.

По лестнице я буквально слетел, перепрыгивая по три ступеньки зараз. На втором этаже чуть не споткнулся, зато споткнулся на первом, но вовремя успел ухватиться за стену. Я пронесся по Вердуго как ветер, и, когда набрал службу спасения, от школы меня отделяло уже несколько улиц. Стоило сказать роботу, что я нашел бомбу, как меня перевели на человека – азиата с южным акцентом, который представился специалистом Чоном из центра по борьбе с терроризмом Форт-Уэрта. Он немного расстроился, что у меня не было фотографий, но внимательно выслушал, попросил подождать, пока он связывается с местной полицией, а потом вернулся на линию и попросил описать бомбу еще раз. Полиция Бербанка приехала моментально – не успел я толком закончить, как район уже оцепили. Специалист Чон предложил дойти до них и представиться, и я огляделся.

На мгновение мне показалось, что я узнал в ближайшем же копе офицера Мерфи, своего старого знакомого, но в итоге он оказался просто очередным тучным белым мужчиной из центрального отделения. Он наблюдал за моим приближением из-за защитных очков. Стоило мне подойти, как рядом остановился большой белый фургон, оглушив визгом шин. Оттуда высыпал отряд полицейских в бронежилетах, которые пошли раздавать защиту коллегам в оцеплении.

Мой полицейский – Шлоссман, судя по бейджику, – вскинул руку, как бы прося подождать, после чего с большим трудом натянул бронежилет и застегнул шлем под подбородком.

– Э… Может, отойдем? – спросил я.

– И здесь нормально, – ответил он.

Нет, ладно, конечно, но у него-то бронежилет был. А мне что делать, им прикрываться?

– Брукс Палаццо? – спросил он.

– Да.

– Это ты, значит, бомбу нашел?

– Да.

Подъехал еще один фургон, откуда вышли трое людей в куда более серьезной защите. За ними из салона вынырнула стайка дронов и полетела в сторону крыши.

– Мне показать, где я ее видел?

Он покачал головой.

– Просто подожди. Если ты им понадобишься, они сами скажут.

Только сердце перестало биться как бешеное, как возле фургона раздался громкий шум, и полицейских с дронами окружила целая толпа. Среди любопытствующих я заметил деловито протискивающихся саперов. Мой коп, Шлоссман, окинул их внимательным взглядом.

– Похоже, нашли твою бомбу, – заметил он.

– Она не моя! – сказал я.

Шлоссман склонил голову. Интересно, когда ему про меня рассказали, он удосужился заглянуть в досье? Рация затрещала, и он прислушался.

– Ладно, – сказал он. – Идем.

– Куда?

– На соседнюю улицу, – отозвался он. – Твою бомбу просканировали, и маленькой ее не назвать.

Сначала я неловко стоял в стороне, пока Шлоссман выставлял новые заграждения, потом пошел помогать, но другой коп сказал, что мне нельзя заходить за оцепление (хотя никакого оцепления еще не было), и в итоге осталось лишь ждать, скучать и смотреть, как Шлоссман потеет в бронежилете.

Наконец, закончив с оцеплением, он вновь подозвал меня к себе и приказал стоять рядом. Я спросил, можно ли сесть на бордюр, но он запретил.

– Почему? Если бы я хотел убежать, давно бы это сделал.

Он просто покачал головой, держа рацию у лица. Я сделал шаг назад, но он резко обернулся на меня и еще разок тряхнул головой.

– Давай-ка без этого, – сказал он.

Я достал телефон и написал Фыонг.

> Ну так вали оттуда!

> Не могу, копы говорят стоять здесь.

> Чего?!!? Тебя арестовали?

> Нет.

> Задержали?

> Эээ, не уверен.

> Так спроси!

>??

> Прям так и спроси: МЕНЯ ЗАДЕРЖАЛИ?

> Прямо так?

> БРУКС!

– Меня задержали?

Шлоссман закатил глаза.

– Нет, не задержали.

> Не задержали.

> Спроси: МНЕ МОЖНО ИДТИ?

> Прямо так?

> БРУКС БЛИН!

– Мне можно идти?

– Серьезно?

Я перечитал сообщения Фыонг.

– Ну да?..

– Сэр, вы можете идти. Но в будущем это может стать достаточным основанием для задержания. У нас тут напряженная ситуация, если вы не заметили, и мне трудно сказать, чем может обернуться ваша несговорчивость. Уж не знаю, кто вам написывает инструкции, но искренне рекомендую сидеть смирно, пока вас не отпустят.

Я перевел взгляд на копа.

– Так что, сесть-то можно?

Он покачал головой и фыркнул.

– Сиди где хочешь.

> Мне разрешили присесть.

> Ну охренеть, а должны были отпустить.

Из фургона донеслись громкие напряженные голоса, и мы с копом одновременно обернулись.

Потом шум утих, и Шлоссман достал рацию.

– Все, – сказал он чуть позже. – Обезвредили.

– Серьезно? – спросил я.

Он пожал плечами.

– Говорят, да.

Но отпускать меня не торопились. В итоге я просто сидел, отписывался Фыонг, набирал пост о бомбе и ждал, пока ко мне кто-нибудь подойдет. Наконец час спустя мне позвонил «Специалист Чон, Центр по борьбе с терроризмом Форт-Уэрта», и я взял трубку.

– Ну, все, – сказал он.

– Что «все»?

– Бомбу обезвредили. Спасибо за ваш звонок. У меня к вам буквально пара вопросов, и можете идти.

Я уставился на «специалиста Чона». Он был немногим старше меня, но только что помог обезвредить самодельную бомбу, находясь за три штата от нас.

– Слушайте, – сказал я. – Пока вы не начали. Спасибо большое. Вы так быстро сработали. Приятно осознавать, что даже в текущей ситуации такие люди, как вы, защищают нас от придурков, мечтающих вернуть двадцатые годы.

Он усмехнулся, чуть склонив голову.

– Спасибо большое, мистер Палаццо, но в вашем случае все было очень просто. Бомба стандартная, все ополченцы мастерят их по одним и тем же инструкциям. Это одиннадцатая на этой неделе. Ваша – третья за сегодня, а у нас еще даже не обед.

– А. – Ну вот, только я обрадовался компетентности правительства перед лицом террористических атак, как вся радость угасла. Надежды не было; осталась только усталость. – Понятно, – сказал я. – Ну тогда все очень плохо.

Он пожал плечами.

– Зато без сюрпризов. Сценарий у нас отработан, что делать – мы знаем. Так что давайте разберемся с вопросами, и я отпущу вас домой.

В тот день в Калифорнии взорвались три бомбы: в Сакраменто, Сан-Луис-Обиспо и Мендосино. Еще восемнадцать вовремя обезвредили.

Все было очень плохо, а стало хуже, потому что к следующему утру в небе начали бесконечно мельтешить беспилотники с бомбоискателями, а КПП перестали творить фигню и начали досматривать всех, а не только людей определенной расы.

– И долго это продлится? – спросил я Фыонг, пока мы готовили ужин на всех соседей.

– Судя по прошлому опыту – очень долго, – ответила она. – Вот прикинь: ты – какой-нибудь мэр или начальник полиции, отменяешь досмотры… и происходит теракт?

– Если так рассуждать, то это вообще навсегда.

– Брукс, ты забыл, что ли, сколько лет в аэропорту заставляли снимать обувь? Один неудавшийся террорист со взрывчаткой в ботинке – и все, двадцать лет бизнесмены шлепают по грязи в носках.

Закончив измельчать хабанеро, я пересыпал их в мисочку и трижды вымыл руки, пока ненароком не полез ковыряться в носу или (ауч!) подтирать задницу.

– Но в конце-то концов перестали?

– Вот именно, что в конце концов. Уже после того, как научились сканировать сразу все тело. И, насколько я понимаю, мы до сих пор исходим из того, что в обуви может быть бомба, хотя прецедентов не было. По крайней мере, успешных.

Ужин удался, но только благодаря вкусной еде – мы приготовили зеленый тайский чили и кабачковую лапшу, – потому что настроения на болтовню не было даже у соседей Фыонг. Не скрасило ситуацию и то, что за время ужина дом дважды просканировали дроны. На десерт я приготовил кокосовый крем с манго; ребята, конечно, его нахваливали, но все прекрасно всё понимали.

После ужина Арина предложила посмотреть что-нибудь или сыграть в настолки, но Мигель сказал, что ему завтра рано вставать, и отказался. Я его понимал. Сам хотел, чтобы дурацкий день поскорее закончился.

Джейкоб с Доном вызвались убрать со стола, и тут все телефоны в комнате завибрировали.

В здании мэрии взорвалась бомба.

Первые снимки вгоняли в шок. Сначала с воздуха: валяющиеся повсюду обломки фасада и восточной стены, пелена дыма. Потом с земли: дым, пыль, носилки. Позже выяснилось, что бомба была не одна – взрывчатку, предназначенную для сноса зданий, заложили в шести-семи разных точках, чтобы максимизировать ущерб.

По Сети понеслись слухи и обсуждения, стали появляться теории заговора и безумные мнения, основанные на чужих домыслах. Мы тоже внесли свою лепту, написав в канал реальных событий, где модераторы проверяли посты и продвигали то, что соответствовало действительности. Разумеется, после этого появилось множество каналов, призванных развенчать наши «нападки» на конспирологов, утверждающих, что все эти теракты на самом деле спланированы миротворцами, ведь те «неоднократно» сваливали вину за взрывы на ополченцев, хотя на самом деле устраивали их сами, чтобы добиться народной поддержки. Я пытался с ними спорить, но Фыонг сказала, что от злости я забываю дышать, поэтому интернета мне на сегодня достаточно.

Взрыв произошел во время заседания. Погибли двое: заместитель мэра и один из советников. Одиннадцать человек госпитализировали – саму мэра, городского прокурора и девять простых рабочих, включая двух человек из отдела планирования, охранника и уборщицу. Одна из бомб была спрятана в чулане, где хранились чистящие средства. Она лишилась руки и глаза.

Практически одновременно с нашей взорвали мэрию Риверсайда. В мэрии Анахайма обнаружили двенадцать зарядов, но они по какой-то причине не сработали. После терактов в Бербанке и Риверсайде по всей Калифорнии прошли массовые проверки. Дроны нашли бомбы еще в шести зданиях, хотя позже выяснилось, что взрывчатке в Ла-Холье уже много лет и она осталась с другого несостоявшегося теракта. Никто не знал, радоваться этому или пугаться. Может, все вместе.

На следующий день ополченцы захватили солнечную электростанцию в Мохаве, списанный оружейный склад в Кэмп-Пендлтоне и опреснительную станцию под Санта-Барбарой и объявили их суверенной территорией. По Сети разошлись ролики, где на фоне американских флагов ополченцы вещали о тайном правительстве и необходимости вернуться к «разумным деньгам»: золотому стандарту или хотя бы обеспеченной золотом криптовалюте.

По сравнению с Лос-Анджелесом в Бербанке было еще не так плохо. Там же на границе стояла нацгвардия, которая оцепляла целые районы, стоило «надежным источникам» сообщить о «возможной угрозе безопасности». Мобилизованные в связи с чрезвычайной ситуацией офицеры местной полиции явно были несказанно рады вернуться на улицы, где последние десять лет властвовали соцработники, борцы с наркозависимостью и специалисты по работе с детьми и молодежью, ведь у них наконец-то появилась возможность покрасоваться.

Полиция Бербанка разок проехалась по Магнолии на бронеавтомобиле, но в итоге получила столько негативных отзывов, что его быстро отправили на стоянку. Но досмотры на контрольно-пропускных пунктах стали еще строже, а потом власти сообщили, что помимо обычных дронов запустили высотные сканеры, а заодно попросили держаться подальше от канализаций и прочих служебных объектов, чтобы у дронов не сработала ложная тревога.

Не дай бог.

Я столько времени проводил у Фыонг, что в какой-то момент мне написала Ана-Люсия: ее друзья волновались, что выжили меня из собственного дома, и я ощутил себя главным козлом планеты. Решив направить свою тревогу в нужное русло, я пригласил Ану-Люсию, Фыонг и всех ее соседей на ужин, а жильцам предложил остаться в качестве почетных гостей. Я приготовил три разных рагу: чечевичное, тингу и чили с кукурузными клецками. Кухня все еще была в полном раздрае, но я купил пару индукционных конфорок, поставил их на покерные столы, оставшиеся от дедушки, позаимствовал в библиотечном фонде кастрюли, а заодно тарелки, стулья и раскладные столы, которые гости помогли накрыть на заднем дворе.

Эмили – застенчивая девушка, с момента переезда едва ли сказавшая мне два слова, – вынесла из комнаты красивые гирлянды ручной работы, вырезанные из разноцветной бумаги, и развесила между забором и ветвями деревьев, придав двору атмосферу волшебства. После этого она показала Мойзесу, спавшему в другой комнате, как складывать цветы из бумаги, и они пошли украшать тарелки.

Соседи Фыонг принесли (разумеется) виски, но им не ограничились: захватили с собой домашнюю комбучу на имбире и хабанеро, предупредив, что в ней семь процентов алкоголя, а остроты хватит, чтобы расплавить серу в ушах (но в хорошем смысле).

Ужин стал хорошим напоминанием, с какими веселыми и забавными людьми я теперь проживаю, а на десерт Милена с Вилмаром приготовили домашнюю граниту в огромном кулере, который они притащили на трехколесном грузовом велосипеде. В ней были настоящие кусочки лимонной цедры, и мы восхищенно поедали ее, морщась от кислоты. Кто-то вынес гитару, кто-то захлопал в такт музыке, и люди пустились в пляс.

Вскоре к участку прилетели дроны. Сначала их было несколько, потом стайка выросла до двадцати штук – то ли искусственный интеллект счел нас подозрительными, то ли мониторящие трансляцию люди пытались получше рассмотреть сборище. Они жужжали, постепенно снижаясь, и в какой-то момент мы все достали телефоны и начали вести прямую трансляцию. Этого хватило, чтобы отогнать дроны – видимо, наблюдающие осознали собственную наглость.

Мы вынесли на улицу тазики и по очереди перемыли посуду – в библиотеке ее потом все равно бы дезинфицировали, – сложили столы, и вскоре гости уже отправились спать, а Вилмар с Миленой крепко обняли меня на прощание.

– Доешьте граниту, – сказал Вилмар перед уходом, протянув нам с Фыонг и Аной-Люсией последние мисочки.

Остатки оказались самыми кислыми, поэтому мы запили граниту жгучим имбирным пивом, устроив во рту настоящий взрыв вкусов – опять же в лучшем смысле этого слова, – а потом просто валялись на раскладных стульях, полупьяные, потные, с горящими ртами, пока в какой-то момент Фыонг не сказала:

– Ух. Вот это я понимаю, званый ужин.

Мы с Аной-Люсией захихикали. Пролетающий мимо дрон завис в воздухе и долго висел. Настроение моментально испортилось. Беспилотники были оборудованы микрофонами, камерами, коротковолновыми сканерами, а некоторые еще и искали следы пороха посредством газовой хроматографии. Конечно, чисто технически нас никто не подслушивал, но если бы потом что-то случилось, судья всегда мог выдать ордер на извлечение аудио, и все наши разговоры ушли бы в полицию.

– Камнем бы в него запустить, – сказал я пять минут спустя.

– Не шути так, – сказала Ана-Люсия. – Он подслушивает.

– КАМНЕМ БЫ В НЕГО… – начал я, но Фыонг вовремя зажала мне рот ладонью, а потом зарылась пальцами в волосы и погладила по голове.

Дрон улетел. Ана-Люсия придвинула стул ближе, сев практически вплотную, так что мы все касались друг друга коленями.

– У меня к вам разговор. – В тусклом свете двора тени расчерчивали ее лицо острыми линиями.

Мы кивнули. Она взглянула в небо, убедилась в отсутствии дронов, потом достала телефон и включила белый шум.

– Слушайте, – сказала она, набрала воздуха в легкие и уставилась на руки. – Слушайте. Все, что сейчас творится – это так не случайно совпало. Какие уж тут случайности? Все прекрасно понимали, что рано или поздно ситуация обострится, что, когда мы потеряем крышу над головой и пойдем искать лучшей доли, у определенной группы людей в конце концов сорвет башню. В правительстве и полиции – особенно в полиции – полно тех, кто терпел этот ваш «Зеленый новый курс», но никогда не верил, что он нам поможет. Для них «спасти Америку» – значит выгнать из страны таких, как я, и подобрать под себя все ресурсы, которыми мы владели.

Она прервалась, снова уставилась на руки, сделала белый шум громче.

– Я не утверждаю, что белый средний класс не способен разделить нашу боль. Конечно, может. На себя посмотрите. Я поэтому к вам и обращаюсь. Но пока я не продолжила, пообещайте никому не рассказывать, что я сейчас скажу.

– Конечно, – ответил я и посмотрел на Фыонг, чье лицо было скрыто во мраке.

– Ана-Люсия, я с тобой полностью согласна, но я не готова давать обещания, когда не знаю, о чем идет речь. Для этого я отношусь к ним слишком серьезно. Но я тебе доверяю и знаю, что ты не переступишь свою собственную черту. Доверься и ты мне.

Ана-Люсия задумалась. Я запоздало пожалел, что наобещал ей непонятно чего, как последний придурок. Лучше бы подождал, пока выскажется Фыонг.

– Ладно, – сказала Ана-Люсия. – Черт. Ладно. Короче, это только начало. Сначала кресты. Потом захваты. Теперь теракты. Ситуация обостряется только больше. На улицах много оружия, и по большей части оно в их руках. Вот и получается, что либо они нас, либо мы их. Либо они, либо мы. Дай им волю – и они бросят нас тонуть в океане, а вас отправят чистить туалеты. И миру наступит конец. У них есть деньги, и они едины. И они сделали свой ход. Когда дело доходит до войны, приходится выбирать чью-то сторону. Наблюдать в стороне не выйдет. Я свой выбор сделала. Нас много, мы везде, мы готовы. Скрываться в холмах. Давать отпор. Сопротивляться. Бороться. Бороться за жизнь, ведь она стоит на кону. Бороться своими силами, ведь никакая полиция, никакое правительство, никакая Национальная гвардия не помогут. Вы сами все понимаете. Когда они хоть раз за нас заступались?

– А как же двадцать восьмой год? Когда избирательные участки держали открытыми до последнего, чтобы все успели проголосовать за Увайни?

Ана-Люсия смерила меня испепеляющим взглядом.

– Мы их держали открытыми. Мы, темнокожие. Мы, цветные. А они помогли, потому что если бы остались сидеть на месте, то началась бы война.

– Ладно, – сказал я, ощущая себя глупым белым человеком. – Ты права.

– Знаю. – Ее голос дрогнул, будто от слез, и она пару раз глубоко вдохнула. – Эти люди – они остались такими же, что и раньше. Увайни их не изменила, нет, просто с ней у власти люди наконец-то признали, что геноцид – это плохо. Но песенка спета. Эти идеи не умерли – они просто спали. Геноцид грядет. Посмотрите на Флориду.

Майами бомбили так, что я сбился со счета. Все взрывы были направлены на дамбы и насосы, защищавшие зону репараций, и тысячи темнокожих семей бежали из штата, ведь их дома оказались по щиколотку в воде. Но то была Флорида. Юг. А мы жили в Калифорнии. У нас же все было по-другому, да? Я вспомнил Флотилию, вспомнил создавших ее калифорнийцев. Вот она, Калифорния.

Вот она.

– Чего конкретно ты от нас хочешь? – спросила Фыонг. – Чтобы мы присоединились к вашему ополчению и тоже стреляли в людей?

– Именно, Фыонг. Именно. Если посягнут на ваш дом, на ваше будущее – вы готовы встать на его защиту?

– Ана-Люсия…

– Фыонг, я знаю, в Лондоне люди лишались всего в мгновение ока, но я ведь тоже всего лишилась. Дважды. У родителей был дом в Вашингтоне, но он сгорел, когда мне было шесть. По всему штату тогда бушевали пожары. Оба моих дяди и бабушка погибли. Мы переехали сюда, отстроились. И снова все потеряли. Не сразу, постепенно. Сначала лишились фермы – родители не смогли позволить себе право на воду. А ведь все делали правильно: принципы пермакультуры использовали, воду из атмосферы получали, придерживались ротации культур, выбирали те, которые устойчивы к засухе. Но крупные соседние фермы просто выкупили все права на использование водных ресурсов и выращивали сраный миндаль, еще и хвалились, что благодаря своим капельным оросителям сокращают расход воды до двух с половиной литров на один орех.

Вы когда-нибудь сражались за гиблое дело? Мы ведь прекрасно все понимали, но что было делать, сдаваться? Нет, не вариант. Вот так мы и жили: пахали за гроши, ездили на электричке в Сакто, на коленях умоляли Министерство сельского хозяйства и продовольствия выдать нам краткосрочный заем, а сидящие там мужчины вежливо отвечали, что любой заем попросту отсрочит неизбежное и это путь в никуда.

В итоге ферма отошла банку, и ее продали крупному местному предпринимателю, который пообещал не засеивать ее, за что получил «добро» на выброс парниковых газов в любых количествах. Нам он великодушно разрешил жить в трейлере у него на ферме, подрабатывая сбором урожая, и родители горбатились на него ничуть не меньше, чем раньше, но толку. Денег не хватало даже на нас с братом – и я не про универ говорю, не про экскурсии, а про вещи первой необходимости. Одежда. Еда. Примерно в то время заговорили про программы гарантированного трудоустройства, но мы жили в глуши, и новости до нас доходили годами.

Когда мы узнали, было уже слишком поздно. У папы начались проблемы с сердцем, у мамы нашли диабет. Но мы жили на государственную страховку, и в поликлинике не удосужились сообщить, что родители могут подать заявку на участие в госпрограмме, которая покрыла бы все расходы. Потом, когда за медицину взялась Увайни, стало значительно лучше, но к тому моменту все, на что оставалось рассчитывать – это относительно безболезненная смерть.

Тогда-то я и стала активисткой. Хозяина фермы, разумеется, не устраивало, что на его территории живет наглая смуглая девка. Благодаря гарантии занятости я могла получать неплохие деньги, подрабатывая общественным организатором, но, сколько бы я ни разъясняла остальным их права, предпринимать что-то было поздно, и все это понимали. Сначала нам запретили брать воду из Колорадо, потом пересохли все, даже самые глубокие скважины, а потом начались такие дожди, что смыло все – и посевы, и почву, и трейлеры, и дома.

И мы пошли сюда. Я предложила. Подсуетилась, отыскала места с богатой налоговой базой, активными отделениями демократ-социалистов, низкой плотностью населения и пространством для застройки и роста, чтобы нам было где жить. Наняла юристов, чтобы разобраться в законодательстве, убедила ребят моего возраста, что нужно бежать, а они уже уговорили родителей.

Она тяжело вздохнула.

– Охренительно, да? Из-за меня мы теперь спим в палатках, а нацисты сжигают кресты, разгуливают по стране с пушками и устраивают теракты. Из-за меня.

Ее плечи дрожали, и Фыонг осторожно положила руку ей на колено.

– Ты поступила правильно. Это ведь творится не только у нас, а по всему штату. По всей стране. Черт, да по всему миру. Ушли бы вы или остались – все равно попали бы под раздачу. Зато здесь у вас есть хоть какая-то, но опора. Люди, которым не все равно. Порядочные, достойные люди.

– Порядочные, – фыркнула Ана-Люсия.

– Да, – сказала Фыонг. – Порядочные. Многие из них напуганы, многие не знают, как реагировать, но не они кричат о своей злости, не они выставляют напоказ ненависть. Таких мало, и именно поэтому они громче всех. Солнце, ты прошла через ад, у тебя серьезная травма – разумеется, тебя это все так триггерит. Как же иначе?

Ана-Люсия сбросила ее руку.

– Жить меня не учи.

– А я не учу, – сказала Фыонг. – Моральная травма – это не шутка, и многие в этом городе могут тебя понять. – Я ощутил на себе ее взгляд, и пульс подскочил. Я вспомнил все: смерть родителей, детский дом, дорогу в Бербанк. – Но ты говоришь о войне, Ана-Люсия. Прямо тут, у нас. Ты этого хочешь?

– Ты вообще слышишь, что несешь? – выплюнула она. – Война уже идет. У них оружие, у них бомбы, а вы, самодовольные идиоты, не замечаете, что у вас из-под носа крадут вашу сраную революцию! Думаете, у вас есть выбор? Думаете, сильные мира сего сдадутся без боя?

Она сорвалась на крик и осеклась, ошарашенная не меньше, чем мы.

– Простите, – пробормотала она, уставившись на руки.

– Ана-Люсия,– начал я и сглотнул ком горя, который всегда вставал в горле при мысли о родителях.– Я… черт.– Я глубоко вздохнул, сдерживая слезы.– Я видел смерть. В больших количествах. Но эти люди – они боготворят смерть. Они скорее умрут, скорее утонут, сварятся заживо, высрут кишки из-за болезни, чем откажутся от «свободы» загрязнять планету и разрушать все вокруг. Они хотят убить нас. Мы хотим их спасти. В этом вся разница.

– И что ты предлагаешь, Брукс? Перевернуться на спину и подставить живот, потому что они не осмелятся тебя грохнуть? Еще как осмелятся, Брукс. Нас перестреляют. Всех.

– Не перестреляют, – ответил я. – Даже им пуль не хватит.

Она улыбнулась, шмыгнув носом.

– Ну ладно, почти всех. Велика разница.

– Велика,– сказал я.– В этом вся разница. Для победы им не обязательно убивать всех несогласных, достаточно внушить людям, что сопротивление сделает только хуже. Но если они не смогут нас запугать, то и победить не смогут.

Фыонг обняла меня за плечи, и мне вдруг стало спокойно, будто ее рука была парапетом, отделяющим меня от обрыва.

Ана-Люсия покачала головой.

– Говорить все горазды, Брукс. Дальше что? Или это и есть твой план?

Я вытянул руки, держа их подобно весам.

– Мой план – восстановить равновесие. Чем лучше альтернатива, тем отчаяннее они будут против нее бороться. Если мы хотим сохранить то, за что выступали, если мы хотим спасти мир, то прятаться в холмах и отстреливать этих уродов из снайперки не поможет. Они только этого и добиваются. Но если мы возьмем мир в свои руки…

– И что это значит, Брукс? Конкретно: чего ты хочешь?

– Да революции я хочу, вот чего! Хочу отстроить мэрию, и похер, что город нам не поможет! Хочу снести этот гребаный дом и построить вместо него высотку, хочу, чтобы по Вердуго ходили трамваи, хочу перестроить Бербанк так, чтобы здесь нашли свое место все беженцы, от Сан-Диего до Санта-Барбары. Хочу напичкать дома, дороги и тротуары датчиками, чтобы этих уродов ловили сразу, стоило им только пальцем к пороху прикоснуться. Я хочу не воевать с этими мудаками, а спасать мир, страну и все сраное человечество.

Я осознал, что расхаживаю по двору и размахиваю руками, декламируя в ночь.

– Вот чего я хочу, Ана-Люсия. Я хочу жить без страха за будущее.

– Черт, – сказала Фыонг, и хотя тьма скрывала ее лицо, я буквально ощущал ее улыбку. – Этот план мне нравится куда больше войны.

Ана-Люсия запрокинула голову в небо и заорала, но без злости – скорее, в шутливой попытке показать, что сейчас разорвется от переполняющих эмоций. Я ее понимал: меня они тоже переполняли.

Встав, Фыонг подошла к Ане-Люсии и помассировала ей плечи. Та застонала от удовольствия, низко опустив голову.

– Солнце, – сказала Фыонг, – не думай ты об этих нацистах. Хочешь от них избавиться – начни с собственных мыслей. Брукс прав. Если будем играть по их правилам, то проиграем. Лучше покажем миру, что их правила – полный бред. Я видела, что бывает, если дать этим уродам диктовать, за что и как бороться. Когда я только пошла в миротворцы, нас бросили в Австралию, штат Виктория. Мы там месяц не продержались, эвакуировались вертолетами. Все из-за пожаров – причем не из-за них самих, а из-за слухов, что якобы мы сами их и устраиваем, чтобы списать все на климатические изменения, выгнать жителей из городов и отдать их беженцам, а потом перепродать китайцам. Бредовых теорий было миллион, причем они между собой даже не клеились. Сейчас ополченцы твердят, что пожары в Орегоне и Сономе – дело рук беженцев. Знакомая песня. Но нельзя доводить ситуацию до войны, иначе люди возьмут в руки оружие и никто их уже не остановит.

И посмотри: в Австралии сейчас полно миротворцев, и все делают вид, будто нас вовсе не прогоняли. А все благодаря упорному труду наших австралийских товарищей. Они пришли на помощь в трудную минуту – помогали с эвакуацией, строили лагеря, спасали землю. Они поддержали коренные народы, выступили за возвращение контролируемого выжигания лесов. Они не боролись за революцию – они ею жили.

Одновременно с речью она массировала плечи Аны-Люсии, продвигаясь все выше и выше, пока не зарылась пальцами в волосы, и вскоре Ана-Люсия обмякла: ярость покинула ее вместе с силами. Наклонилась вперед, подставляя Фыонг напряженную шею, и когда та принялась разминать ее, сказала:

– Трудно жить революцией с пулей в башке.

– Трудно, – согласилась Фыонг. – Но не труднее, чем строить из себя Че Гевару.

Что-то проснулось во мне в момент, когда я начал расхаживать по двору. Безумное, дикое чувство – оно бурлило во мне, нарастало. Страх и тоска, оставшиеся со смерти родителей. Бессилие и ярость, с которыми я прожил многие годы, вынужденный слушаться дедушку. Буйное счастье, которое вызывала во мне Фыонг. Вкус виски, сваренного Мигелем и Доном, лица Кеннета с Дерриком, перед которыми захлопнули дверь. Я знал это чувство: оно было со мной, когда я выслушивал упреки Аны-Люсии из-за полиции, вызванной на сожжение креста, и оно было со мной в мэрии, когда совет сообщил о своем идиотском решении. Оно было со мной, когда я ушел прятать в холмах оружие дедушки – и было со мной, когда Фыонг с друзьями показали мне Бербанк мечты, поддержку и опору всех жителей этой планеты.

Безумное, дикое чувство.

– Слушайте, а давайте попробуем. Серьезно. Уж если садиться в тюрьму, так в качестве повстанцев-строителей, а не повстанцев-убийц. «Мне не нужна революция, если мне нельзя будет строить».

Они рассмеялись. Или над шуткой, или над тем, как я порывисто дергался, распираемый бушующим в груди чувством, самому себе напоминая марионетку в припадке.

– Вот идиот, – сквозь смех сказала Ана-Люсия.

– Зато наш идиот, – ответила Фыонг и повалила меня на траву, нависая сверху и осыпая лицо поцелуями.

Мои опасения, что загадочные партизанские товарищи Аны-Люсии не захотят иметь с нами дело, не оправдались. Вместо того чтобы отвергнуть наш план, они его поддержали. И не только они; я совершенно не ожидал подобного отклика. Люди слышали о наших планах на собраниях демократ-социалистов и разносили новости группам единомышленников. Наверняка в таких группах были и стукачи, всегда готовые нажаловаться федералам или куда повыше, но до города эти жалобы не доходили. Ну или администрация Бербанка решила неофициально дать нам зеленый свет.

Захватить Магнолию было просто. У нас до сих пор остались материалы со стендов, которые мы возводили в честь прибытия беженцев, и планы расстановки всех павильонов. Конечно, сейчас стояла поздняя осень с ее короткими днями и пасмурным небом, но мы всегда делали поправку на плохие погодные условия – как и любой человек, хоть раз пытавшийся организовать что-то подобное в Южной Калифорнии. Неожиданные ветра, внезапные ливни и резкие скачки температуры были здесь частым явлением и случались иногда в один день.

Помогло, разумеется, и то, что многие наши единомышленники отпросились с работы или взяли отпуск, чтобы строить жилье для беженцев, а в итоге Флотилия (или другие олигархи, точно никто не знал) разорилась на юристов, прикрыла лавочку, и улицы наполнились злыми, слоняющимися без дела людьми. Короче говоря, возрождатели Америки под ручку с капиталистами создали идеальные условия для нашей скромной ярмарки.

Единственная сложность заключалась в том, что материалы еще нужно было протащить через КПП. Это потребовало определенных усилий: трое суток, начиная с утра среды, люди проносили через кордон все необходимое небольшими партиями, не вызывающими подозрений, и относили на склады поддерживающих дело магазинчиков – или магазинчиков, где работали поддерживающие дело сотрудники с доступом к складу. К утру субботы дело было сделано, и все материалы поджидали нас на Магнолии.

Дронов, разумеется, начавшееся строительство сильно заинтересовало, но взрывчатки у нас не было, огнестрельного оружия тоже, так что они просто жужжали над головами, сканировали нас и улетали. Пара кругов – и алгоритмы снова начинали трубить, что «ой-ой, а чего это на Магнолии столько тружеников, что они там таскают?», и они возвращались к нам. Их софт не волновало количество ложных срабатываний, но вопросов к логике не возникало. Я тоже считал, что лучше десять раз все проверить, чем свалить после первого же пролета и обнаружить ошибку только тогда, когда через пару часов все взлетит на воздух.

Мы работали в спешке. Когда появились первые копы, все уже было готово к открытию: стенды стояли на местах, а на больших экранах отображался новый Бербанк, который начинался в гостиной Фыонг, а затем отправился в общий доступ на редактирование тысячам местных жителей, в основном друзьям и знакомым наших единомышленников, чьи дизайны потом доработали урбанисты со всего света.

Бербанк был не первым городом, у которого появился виртуальный двойник, куда люди могли проецировать свои мечты и надежды, но он стал первым после решения суда прекратить строительство, и потому в массовом хакатоне[2] чувствовалась смесь меланхолии (вот она, наша утраченная мечта) и спешки (нет, мы не можем ее лишиться).

Полиция явно не была к нам готова и не представляла, что делать. Они ждали терактов и массовых расстрелов, а получили… нас. Вот и кто мы такие? Урбанисты-активисты? Дизайнеры-мечтатели? Хрен его знает. Самое прекрасное, что к кому бы копы ни обратились, ответ был один: мы просто фермеры и у нас тут фермерский рынок, ничего незаконного, а что не похож – ну, бывает.

Мы были готовы к появлению полиции, и как только по Магнолии разнеслась новость об их прибытии, все разом отправили друзьям сообщение, что в парке на Магнолии творится что-то интересное и нужно срочно нестись туда – причем срочно-срочно, без всяких остановок на кофе или туалет.

Бербанк – город небольшой, и культура шеринга у нас развита хорошо: напрокат можно взять и самокаты, и велики, а если не захочется – добраться на собственной машине (их было много, включая совсем старые, еще на бензине) или вызвать беспилотное такси, поэтому первые люди начали прибывать еще до того, как полицейские сообщили в управление о так называемом «фермерском рынке» и попросили начальство выяснить, давала ли мэрия (от здания которой остался один котлован, а работников распределили по разным муниципальным зданиям) разрешение на проведение подобного мероприятия.

Теперь же у копов появилась вторая проблема: мало того что мы устроили непонятный рынок, так на него еще и стягивались сотни, а вскоре и тысячи посетителей, и хотя наше сборище вполне могло вылиться в восстание, массовый теракт или вооруженный захват, никаких предпосылок пока не было видно.

Затем явился Тони Яннопулос в своем костюме. Мы решили не делиться с ним своими безумными планами – понимали, что тем самым поставили бы его в неловкое положение, – но Тони был парнем сообразительным. Он поговорил с полицейскими, и минуту спустя они отступили к своим постам. Чуть позже я краем уха услышал, как он говорит организатору от демократ-социалистов, что копы были только рады возможности перекинуть ответственность на городскую администрацию.

Фыонг прислала мне панораму, сделанную с дрона. Неудивительно, что полицейские так активно кинулись к своим рамкам и металлоискателям – очереди тянулись через весь квартал.

Я позвонил ей.

– Просто обалдеть, – сказал я. – Столько народа!

– Столько народа! – согласилась она. – Им надоело прятаться по домам и гадать, выйдет ли Калифорния из состава США, чтобы стать сухопутной Флотилией. Надоело бояться, что уроки в школах будут начинаться с повторения отрывков из «Ступающих сквозь скот». Вполне оправданный страх, кстати. Нет ничего хуже осознания, что все катится в бездну, а ты ничего не можешь с этим поделать.

У меня было несколько видео, оставшихся от родителей, – штук десять-двенадцать, которые они сняли до переезда в Канаду, а я потом вытащил через «Архив интернета». В одном из них отец объяснял, почему они с мамой готовы все бросить, и попутно высказал мысль, повторяющую Фыонг практически слово в слово. «Мир в огне, мы только что пережили чуму, дождями смыло полгорода, а всем на это насрать, – сказал он сквозь слезы. Единственный раз, когда папа плакал, не считая конца. – Я не знаю, что делать. Такое ощущение, будто мы на всех скоростях несемся к обрыву и никто не хочет хвататься за руль и жать тормоза».

– Ты гениальная женщина, – сказал я Фыонг.

– О-о-о, – сказала она. – Спасибо. Ты это чего?

– Просто в голове щелкнуло, вот и все. – Неудивительно, что мне было так хреново. Я боялся того же апокалипсиса, который двадцать лет назад выгнал родителей из страны. Теперь, осознав это, мне стало полегче – и я понял, откуда взялось столько людей. Снова посмотрел на снимок с дрона. Безумцы. Вот же безумцы. А потом Фыонг нашла меня в толпе и крепко обняла.

Ах, какое же дикое чувство.

Каждый стенд представлял различные аспекты «Нового Бербанка»: транспорт, библиотеки, школы. Больше всего внимания уделялось районам – их модели можно было покрутить и поменять не только со своего телефона, но и на больших экранах по всей выставке. Этим в основном занимались дети, а взрослые предпочитали смотреть со своих устройств. Я переходил от стенда к стенду, грея уши, и заметил закономерность.

– Да ну, какая фигня. Зачем это нашему городу? – говорил какой-нибудь случайный прохожий.

– А вы видели этот парк-стадион-каток-метро-библиотеку-магазин? – отвечал партизан-планировщик.

– Да, да, но все же. Как-то это несерьезно, – говорил прохожий.

– А озеро видели? Смотрите, какое оно классное, и от наводнений поможет. Все стоки ведут к нему. В сезон дождей вся вода уйдет туда, а потом впитается в почву, – отвечал партизан-планировщик.

– Классное, да, но все же. Как-то это несерьезно, – снова говорил прохожий.

– А солнечные батареи видели? Смотрите, какие мощные. Не будем ни от кого зависеть! А там у нас бетонный завод, работающий на излишках энергии. Мы будем производить там облегченный композит для панельных домов, обеспечивая рабочие места всем желающим. Только представьте масштаб строительства, и все это – с нулевым выбросом парниковых газов… – продолжал партизан-планировщик.

– Ничего себе! – восхищался прохожий. – Черт, как ваша система вообще устроена?

Ну, и понеслось. Восторг расползался по толпе волнами – во многом благодаря постам во всевозможных группах в соцсетях, твиттерянам и прочим обитателям интернета. Армянский «Твиттер», населенный беженцами из Еревана, и вовсе чуть с ума не сошел: дядюшки-тетушки подняли на уши половину Глендейла, и очереди на блокпостах выросли еще больше. Те, кто не мог добраться до Бербанка, особенно разгневанные запретами, терактами и захватами калифорнийцы, ринулись дополнять наш проект в режиме онлайн, достраивая огромные участки Лос-Анджелеса и долины Сан-Фернандо в соответствии с собственными мечтами.

И самое приятное: республиканцы бесились просто невероятно. Кликбейты понеслись тысячами, и казалось, что реакционеры, тролли, боты и мудаки со всего света собрались в нашем виртуальном пространстве, только чтобы его испортить (но у нас стояла хорошая защита, и в самом пространстве дежурил отряд модераторов, к которому толпами присоединялись дети; со зловещим хохотом они шлепали по экранам крошечными ручками, исправляя любой ущерб быстрее, чем его успевали наносить престарелые вандалы, так и не научившиеся быстро печатать).

Старики подтянулись и лично: сначала понемногу, потом целой толпой, недовольно поглядывая на всех подряд и интересуясь у работников стендов, есть ли у них разрешения. Вопрос, какие именно разрешения – на стенды или на снос и перестройку всей Южной Калифорнии, – оставался открытым. Никаких разрешений у нас, разумеется, не было, но и им никто не давал права бомбить мэрию.

Присутствие республиканцев сыграло волшебную роль. Когда они бегали по холмам с огнестрелом и взрывчаткой, мысль о них внушала ужас. Но сейчас они казались ходячими пережитками прошлого. Не было сотен пугающих боевиков. Только кучки жалких, испуганных, злобных людей. Сразу было видно, что всю свою жизнь они боготворят только смерть, а единственная причина, по которой они сами до сих пор не в могиле, – это единая государственная система здравоохранения, которую они так ненавидят. До их появления наша выставка была вызовом. После их появления она стала победой.

> Мэр явилась.

Никогда еще в сообщениях Аны-Люсии я не видел столько эмодзи: вскинутые вверх кулаки, танцующие анимированные человечки. Мгновение спустя к ним прибавилась фотография, на которой мэр Филлис Фрейс с тремя советниками оглядывали толпу, одновременно потрясенные, усталые, восхищенные и испуганные.

Она скинула мне локацию, и я подошел, чтобы лицезреть мэра со свитой воочию. Народ постепенно начал их замечать, то и дело останавливая, чтобы пожать руки, сфотографироваться – ну, или продемонстрировать средний палец. Я поставил себя на их место – твой офис взорвали, коллеги лежат по больницам, а тут еще и такое, – и стало немного их жаль.

– Пойдем спасем их, – сказал я. – А то выглядит как-то не очень. Пусть лучше будут на нашей стороне, согласись?

Ана-Люсия бросила на меня жалостливый взгляд.

– Они на своей стороне, Брукс. Неужели не видно?

– Да ладно тебе, – сказал я. – У них та еще неделька выдалась… – Я вскинул руку, пока она не начала на меня ругаться. – Нет, ну серьезно. Их взорвали. А если мы хотим привести план в жизнь, придется с ними договариваться.

– Или пройти по головам.

– Ладно-ладно, или так. Но, согласись, будет легче, если они перед этим пригнутся?

И так мы с Аной-Люсией и оказались перед мэром и ее советниками.

– Просто хотим, чтобы вы ощущали себя как дома, – сказал я. Ана-Люсия фыркнула, но так тихо, что я не заметил бы, если бы не прислушивался.

– Большое спасибо, – сказала мэр Фрейс. До этого я видел ее только на заседаниях городского совета – там, одетая в строгую юбку и подходящий пиджак, она всегда держалась безупречно, и неважно, насколько затянулся вечер и насколько отвратительные комики пришли развлекать толпу на открытом микрофоне. Вживую она оказалась ниже, чем я думал, и даже немного хрупче, хотя тут могли сказаться ужасы последней недели. На прогулку по Магнолии она надела спортивный костюм, будто ее срочно вызвали, пока она выгуливала собаку. В толстовке и спортивных штанах она больше походила на мамашу, которая привела ребенка в бассейн и теперь поддерживала его с трибун, прихлебывая кофе из термоса.

Члены совета были одеты примерно так же и выглядели не менее потерянными. Поздоровавшись, они представились нам, украдкой поглядывая на собравшихся, будто знали, что их снимают, потому что их точно снимали.

– Показать вам выставку? – спросила Ана-Люсия, махнув рукой в сторону стендов и толп переговаривающихся людей.

– Э, – ответила мэр, которой явно не хотелось связываться с Аной-Люсией, женщиной из беженцев и тех самых радикалов, что захватили главную торговую улицу городов. Но выставлять себя сукой ей хотелось еще меньше, а Ана-Люсия так дружелюбно улыбалась, что в итоге она кивнула: – Спасибо, давайте.

И мы показали. Ходить с мэром Фрейс было приятно – она мне нравилась, пусть я и был категорически не согласен с половиной решений, принятых ею с момента вступления в должность. Вблизи она казалась маленькой и хрупкой, но у нее была харизма типичного политика – точно такой же обладали Ана-Люсия, Киара и некоторые организаторы от демократ-социалистов, особенно региональные представители и представители штата. Они нравились просто по факту существования, и хотелось понравиться им в ответ. Мэр была такой же. А еще она умела слушать всех сразу – хоть кругом вокруг нее стой, добиваясь внимания, и все равно она кивнет в нужный момент и заткнет всех остальных, не давая перебивать, причем те за это еще и поблагодарят. Такая она, харизма дипломата – пусть сам я ею не обладал, но различать умел.

Мы довели мэра до зоны отдыха – небольшого сквера со столиками и шезлонгами, чтобы ловить слабые лучи осеннего солнца. При виде нас народ засуетился, раскладывая стулья и передвигая пальмы в горшках, чтобы освободить место.

– Ну? – спросила Ана-Люсия. – Что думаете?

– Очень впечатляет, – ответила мэр, и я не смог скрыть улыбку. «Впечатляет» – какой чудесный, ни к чему не обязывающий ответ. Она свое дело знала.

В этот момент ко мне подошла Фыонг, чмокнула в щеку и присела на корточки рядом, отказавшись от предложения занять кресло. Я взял ее за руку, и мы все уставились на бедную женщину.

Ана-Люсия стукнула кулаком по ладони, всем своим видом показывая, что ей в голову пришла гениальная мысль.

– А знаете, что? У нас тут собралось столько народа, которые впервые обо всем этом слышат, вникают, так сказать, в суть. Наверняка им будет интересно, что вы думаете. Не дадите коротенький комментарий? А мы на экраны выведем, и…

Мэр перебила ее с вежливой, но твердой улыбкой.

– Лучше не стоит, – сказала она. – Мы сами только пришли, и я считаю неправильным высказывать мнение…

Но Ана-Люсия тоже умела вежливо перебивать.

– Не обязательно говорить о планах, которые мы предлагаем – их все равно слишком много, и они постоянно меняются. Но, мэр Фрейс, мы столько времени провели в страхе и злости, не зная, чем себя занять, а ситуация день ото дня становилась все хуже и хуже. Эти люди решили использовать страх во благо – и, думаю, вы согласитесь, если я скажу, что именно этого так сильно не хватало нашему городу.

– Да, разумеется, очень приятно, когда люди направляют энергию в позитивное русло…

Ана-Люсия перебила ее:

– Замечательно. Секунду, я включу запись.

Мэр огляделась; увидела направленные на нее камеры, наскоро прикинула, как быстро завирусится ролик, если она сейчас встанет и уйдет, а потом скромно, немного насмешливо улыбнулась Ане-Люсии, признавая ее мастерство, и нацепила маску мэра.

– Мэр Фрейс, не могли бы вы сказать пару слов о выставке? – Голос Аны-Люсии зазвучал по всей улице: экраны автоматически переключились на стрим, и звук прокатился по ярмарке эхом. Все замолчали, чтобы не перебивать и так немного лагающую запись – сигнал-то передавался со скоростью света, если не считать небольшого запаздывания, а звук путешествовал далеко не так быстро.

Люди поблизости узнавали себя на видео, оборачивались, замечали Ану-Люсию и мэра. Ана-Люсия развернула камеру, в которую говорила, чтобы заснять мэра и ее свиту.

Мэр посмотрела в объектив, подождала, пока стихнут разговоры, и улыбнулась.

– Вы с товарищами впечатляюще потрудились. Ваш, кхм, проект очень помог городу оправиться от насилия, страха и трагедии последних дней.

В толпе раздались жидкие аплодисменты.

– Спасибо, мэр Фрейс, – сказала Ана-Люсия. – Как вам известно, внутренние беженцы, приехавшие в Бербанк в поисках убежища, оказались в затруднительном положении из-за террористических действий и подлых юридических вмешательств. Сегодня мы собрались здесь не только потому, что хотели выразить свое видение Бербанка будущего, но и потому, что понимаем: если мы хотим выжить, он должен стать таким прямо сейчас. Проекты, которые вы видели, разработаны на основе зданий из базы данных климатически устойчивых сооружений, способных выдерживать экстремальную жару и наводнения. Подобные здания прослужат до конца века и станут отличной поддержкой населению, которое переместится в глубь штата из зоны потопов. Как вы думаете: может, пора отойти от рекомендаций по застройке и единым фронтом приступить к укреплению нашего города?

Мне очень нравилось наблюдать за Аной-Люсией. На лице мэра не дрогнул ни единый мускул, а вот советникам стоило поработать над покерфейсами: вопрос застал их врасплох, и они уставились на Ану-Люсию, ошарашенные и оскорбленные нападками на мэра. Рядом со мной возник Тони Яннопулос, вынырнувший из толпы. Свита мэра одарила его удивленными и не слишком дружелюбными взглядами.

– Мир меняется, и Бербанку, как и всей Калифорнии, остается лишь приспосабливаться. И я горжусь нашим послужным списком: мы не только смотрим в будущее, но и готовы протянуть руку помощи людям, которых привел к нам климатический кризис. – Все, включая меня, согласно закивали. Слова «климатический кризис» стали этакой лакмусовой бумажкой еще во время выборов, которые выиграла Беннет, – выборов, которые сторона того самого «кризиса» проиграла. В итоге любой политик, не боящийся признать ситуацию, автоматически представал в лучшем свете. – Но на этом мы не остановимся. Да, наш город, наш штат пережил немало терактов, но мы не должны жить в страхе. Именно этого хотят террористы. Так что видеть подобную ярмарку очень приятно.

И вновь жидкие аплодисменты, к которым прибавился свист – это республиканцы добрались до сквера.

Ана-Люсия перевела объектив на себя.

– Спасибо, мэр, но вопрос заключался не в этом. Повторю еще раз: вам не кажется, что пора заканчивать возню над нюансами в облике и работе нашего города и бросить силы на борьбу с первостепенной проблемой? Террористам это не понравится, – она кивнула в сторону республиканцев, которые под испепеляющими взглядами толпы побагровели только сильнее, – но мы же не собираемся прогибаться под террористов, так?

– Именно так, – сказал Яннопулос, незаметно влившийся в свиту мэра. – Городские власти обязаны исполнять долг перед местными жителями. И кучка агрессивных психопатов с оружием вместо мозгов – не единственные, кто здесь живет.

– Но это наш город, – очень вовремя крикнул кто-то из стариков. – Мы имеем на него полное право! Если всяким там попрошайкам не нравится, что им предлагают, пусть побираются в другом месте!

Тони кивнул в его сторону.

– Об этом и речь. Некоторые считают, что раз они пришли сюда первыми – значит, и прав у них больше. Дорогой мой, Бербанк – он для всех, кто хочет здесь жить. Такие в Америке законы. Если вас это не устраивает, вас никто здесь не держит.

Толпа разразилась аплодисментами и криками поддержки. Республиканцев становилось все больше, а вслед за ними подтянулось несколько полицейских. Троица беспилотников зависла в небе, ожидая приказа. Ана-Люсия прибавила громкость, чтобы перекричать ругающихся стариков.

– Советник Клейборн, во время теракта в мэрии вы потеряли близкого друга. Тысячи людей, которым пообещали предоставить жилье, ночуют в палатках. Скажите, какой вы представляете себе дальнейшую деятельность города?

Клейборн захлопал ртом. Стоящая рядом советница дернулась было с ответом, но Клейборн замахал рукой; в его глазах встали слезы.

– Какой я представляю дальнейшую деятельность? – Он глубоко вдохнул. – Вы знаете мой ответ. Вы знаете, что делать. Уже делаете. Оглянитесь. – Он обвел рукой выставку. – Вы делаете за нас работу, на которую у нас не хватало смелости. – На мгновение повисла тишина, а затем толпа взорвалась какофонией одобрительных возгласов и свиста. Ана-Люсия снова прибавила громкость, и когда Клейборн продолжил, его голос загремел, дребезжа витринами и отдаваясь в зубах. – Вы делаете то, что мы должны были сделать с самого начала: игнорируете незаконные, злобные, жестокие судебные приказы, из-за которых мы отказались от долга перед людьми, которым пообещали дать дом, перед людьми, которые должны были выжить…

Его голос сорвался. Тони обнял его, и какое-то время все молчали. Даже республиканцы заткнулись. Но ненадолго – через мгновение они вновь закричали.

Мэр потихоньку сливалась: отходила к полицейским, неловко торчащим между толпой и властями.

– Именно, – сказала Ана-Люсия. – Вы выполнили их требования, но их это не остановило. Судебные запреты не были попыткой лишить нас жилья; они были проверкой, прогнетесь ли вы под их требования. И когда вы прогнулись… – Она жестом продемонстрировала взрыв, и люди снова одобрительно закричали. Республиканцы тревожно переглядывались: численностью они похвастаться не могли, а их еще и прилюдно связывали с терактами, в которых люди потеряли близких, а город – немало исторических зданий. Не лучшая ситуация.

Клейборн отступил, вырвавшись из объятий Тони. Он явно жалел, что потерял самообладание на публике. Казалось бы, на этом разговор и закончится, но он вновь шагнул вперед, пытаясь сгладить углы:

– Позвольте поблагодарить всех собравшихся. Сегодня вы проявили настоящее единство. Времена сейчас трудные, и я понимаю это не хуже вас. Мне очень приятно жить в одном городе с людьми, чьими руками была создана эта выставка.

Капкан захлопнулся.

– Можно ли ожидать, что на следующем заседании эти планы войдут в повестку дня? – поинтересовалась Ана-Люсия.

Клейборн потерянно замолчал. Все экраны транслировали его крупным планом, и я заметил, как бегает его взгляд. Его стало даже немножко жалко.

– Я, кхм, я не знаю, насколько ваше предложение жизнеспособно…

Тони помотал головой.

– Ну хватит, Рафи, – сказал он. – Эти люди за нас голосовали – конечно, они хотят, чтобы мы оправдывали власть, которую нам дали. Это твоя работа. Наша работа. Вот вам мое официальное заявление: я обязуюсь вынести представленные здесь планы на обсуждение на следующем заседании совета, а потом, ей-богу, обязуюсь за них проголосовать, ведь именно этого требует город, и нам ясно дали это понять. А если мы отказываемся прислушиваться к гласу народа – значит, не заслуживаем своей треклятой зарплаты!

Он начинал тихо, но в итоге расправил плечи, и его голос разнесся по улице громом. На «треклятой зарплате» он и вовсе ударил себя в грудь кулаком, да так громко, что микрофон подхватил глухой стук.

Клейборн смотрел на него, и за эти пять предложений множество эмоций успели промелькнуть на его лице: страх, согласие, ярость. Он был или очень паршивым политиком, или великолепным актером – роль, которую он виртуозно отыгрывал, легко принесла бы ему пачку наград. Когда Тони ударил себя в грудь, Клейборн поддержал его возгласом совместно с остальными. Это не укрылось от внимания Аны-Люсии.

– Советник Клейборн, значит ли ваша поддержка, что вы рассмотрите вопрос на следующем заседании?

– О да! – Он не притворялся. Мэрию подорвали, пока он был внутри. Среди убитых у него могли быть друзья.

Ана-Люсия не сбавляла обороты.

– И проголосуете в нашу пользу?

– Да, черт возьми! – крикнул он. Схватив Клейборна за руку, Тони вскинул его кулак в небо, словно судья, объявивший победу в бою. Толпа неистовствовала. Мэр, пусть и пятилась к полицейским, еще не успела до них дойти.

– Госпожа мэр! – крикнула Ана-Люсия, и теперь все взгляды были прикованы к ней. Люди расступились, пропустив Ану-Люсию с микрофоном. – Вопрос вам понятен. Народ ждет ответа.

Мэр расправила плечи и снова улыбнулась Ане-Люсии, признавая ее мастерство.

– Народ знает ответ. На пятничном заседании в повестку дня будет включена резолюция по вашему предложению. Курировать вопрос будут городской прокурор и глава отдела планирования, подготовку предложения поручим, э… вам, мистер Яннопулос. – Тони отдал ей честь. – Далее я выслушаю аргументы. Однако сразу скажу, что аргументом «против» будет являться тот факт, что инициатива не была представлена официально, не получила общественную оценку и не прошла структурную, архитектурную и экологическую экспертизы. Мы находимся в Калифорнии, друзья. Ломать – не строить, этот урок наш штат усвоил давно. Но вы выбрали нас не ломать. Вы выбрали нас чинить, а для этого нужно действовать осмотрительно. Возможно, не на такой исход вы рассчитывали, но я предлагаю вам то, что есть.

– Этого мало, – сказала Ана-Люсия, и я поежился от ледяной серьезности ее тона. – Но на сегодня сойдет.

Ко мне домой набились человек семьдесят, если не больше.

Загул мы устроили славный – спасибо пиву, крепкой пряной комбуче и безумным выдержанным бурбонам (все моложе шести дней, зато с молекулярной структурой бутылочки, которая полтора века провела в дубе). Кто-то притащил арбузы, кто-то – гитары, а кухня обеспечила ритм-секцию громом сковородок и ложек. Местные смешались с беженцами, а мои гости светились от гордости, показывая друзьям дом. Даже угостили меня веганской эмпанадой.

Я натанцевался с Фыонг. Боже, она так потрясно танцевала и при этом была такой красивой, что я чуть не отдавил ей все ноги. Наш танец притянул множество взглядов, но я не смущался: все смотрели все равно на нее, а меня если и замечали, то только с вопросом, как такой дурень смог отхватить такую шикарную, красивую и потрясную девушку. И вроде вопрос-то не самый лестный, но мне было так хорошо.

Потные и счастливые, мы рухнули в высокую пустынную траву заднего двора – я посадил ее после смерти дедушки, заменив влаголюбивый газон. Приподнявшись на локтях, какое-то время мы смотрели на людей, соприкоснувшись головами. Ана-Люсия подошла, нависнув сверху. Под таким углом вся она, казалось, состояла из ноздрей, подбородка и груди.

– Присаживайся, – сказала Фыонг, и Ана-Люсия плюхнулась рядом.

– Вот это ты сегодня устроила, – сказал я.

Она улыбнулась, и мы стукнулись кулаками.

– Одна я бы не справилась. Даже республиканцы постарались, сразу прояснили вопрос, так сказать.

Мы фыркнули в унисон. Достав электронную сигарету, она капнула туда масла и затянулась. Потом капнула еще, протянула Фыонг, и та вдохнула дым, затем поманила меня к себе, выдохнула мне в губы, и я ощутил себя восторженным подростком. От возбуждения травка моментально ударила в голову, и на душе стало приятно и хорошо.

– Господи, вот бы все получилось, – сказал я. – Нет, если республиканцы добьются своего, если Флотилия победит, это будет кошмарно по умолчанию. Но я все думаю, как будет паршиво, если вы с друзьями уйдете. Ана-Люсия, у тебя такие клевые товарищи. А ты… ты – настоящее стихийное бедствие. Паршиво, конечно, что тебе пришлось переехать, но как же нам с тобой повезло.

Она уставилась на меня с нечитаемым выражением. То ли грустная, то ли злая. Я осознал, что только что ляпнул.

– Блин, нет, прости, я не хотел… прости. Господи, Ана-Люсия, прости, пожалуйста. Я даже представить не могу, каково тебе. Разумеется, ты хочешь домой. Я просто…

Она махнула рукой.

– Не хочу я домой, – сказала она. – Пойми ты: мы уехали из Техачапи не от великой скуки. Мы боролись. До последнего. Люди пахали, пока не начинали валиться с ног. Мои родители допахались до смерти. Мы умоляли штат и федералов помочь, выделить денег на лекарства и воду. Мы писали во все крупные компании, умоляя разместить в Техачапи колл-центр, чтобы мы могли там работать. У вас здесь самоуправление, вы сами распределяете рабочие места по гарантии занятости. А в Техачапи за это отвечает округ, где заседает толпа старых добрых дедов в красных кепках под белыми колпаками, и любая «зеленая» инициатива рубится на корню.

Убедить людей уехать было непросто. Сначала пришлось убедить их, что нельзя оставаться, что дома для них ничего нет и никогда не будет. Некоторые семьи поколениями жили в Техачапи – они там родились, выросли, встретились, сыграли свадьбу, завели детей. Для них это родина, а на родине сама земля – часть семьи. Там так красиво: дикая природа, настоящее небо. Член семьи. Потом город начал умирать. Знаешь, как заболевшая бабушка: сначала ничего, а потом все хуже и хуже, и в какой-то момент сил терпеть боль просто не остается и ни у кого уже не возникает вопросов, что будет дальше. А раз так, то нужно прощаться, понимаешь?

Мы не просто уехали из Техачапи – мы его похоронили. Он умер. Мы не можем вернуться домой. Нет больше дома. Как туда возвращаться? Выкопать бабушкины кости и усадить ее во главе стола?

Фыонг коснулась ее руки.

– Получается, Бербанк или пропал, да?

Ана-Люсия покачала головой. Темнота скрывала выражение ее лица.

– Я бы уже ушла, но остальные не захотели. Я ведь не просто так выбрала именно Бербанк. Изучила территорию, места под застройку, отношения властей к программам «Нового Зеленого курса», демографию, все-все-все, чтобы уговорить людей переехать. Ну, и уговорила на свою голову – половина теперь видит в нем землю обетованную.

– Бербанк – хороший город, а пытается стать еще лучше, – заметил я. – Люди часто выбирают знакомое зло, не винить же их за это.

– О, еще как винить. Вот он, главный грех человечества, потенциальная причина нашего вымирания: мы готовы до упора держаться за прогнившую систему, потому что не знаем наверняка, будет ли новая лучше.

– Ладно, – сказал я. – И ты искренне думаешь, что в другом месте будет лучше?

– Нет, – сказала она. – Не думаю. Я отказалась от этой мысли, когда поняла, что с судами проблема не только у нас, а по всей стране. Когда поняла, что мир разделился на победителей и проигравших, на людей, которым повезло жить на возвышенности, повезло иметь деньги на переезд. Они-то будут в порядке, а остальные? А, пусть тонут или мрут с голоду, лишь бы хватило народа прислуживать высшей расе, готовить им, растить их детей и стричь газоны. Таким они видят мир, а эти придурки надеются, что им тоже перепадет кусок счастья, хотя по факту стоит рассчитывать на должность прислуги, и то в лучшем случае.

– Удручающе, но логика проглядывает, – сказала Фыонг. – Ну, как бы то ни было, лично я рада, что вы остались. Приходится держать марку. И вообще, то ли еще будет. А так и процесс отладим, и с новыми крутыми соседями потусим.

Ана-Люсия цыкнула, но беззлобно.

– Что с вас взять, «зеленые». Во всякую чепуху верите.

– Еще как верим, – подтвердила Фыонг.

– Я так и вовсе во втором поколении, – добавил я.

Ана-Люсия застонала, затянулась и передала сигарету по кругу.

К тому моменту даже двигаться было лениво. Денек выдался долгим – я проснулся еще до будильника, а он был установлен на половину четвертого утра. Эмоциональное напряжение, бурбон, вкусная еда, убойное масло индики Аны-Люсии, вкусный запах Фыонг – я сидел и ощущал себя индейкой, которую достали из духовки и разрезали стягивающие лапы веревочки. Мясо буквально сходило с кости.

В этот момент и появились республиканцы. Явно подпитые – видимо, они тоже решили расслабиться у друзей. В руках они держали горящие факелы – наверняка рассчитывали нас напугать, но по факту я просто расхохотался, когда все-таки осознал, что это такое.

– Брукс! – заорал кто-то. Кеннет? Нет, Деррик. Он выглядел на все свои семьдесят с лишним: сутулый, краснощекий, в большой ветровке, с одной рукой за спиной, как персонаж старых вестернов, прячущий пистолет. И не боялся ведь отстрелить себе жопу.

Он привел с собой толпу мужиков. В некоторых я узнал друзей дедушки, но были и незнакомцы. В основном ровесники Деррика, но среди них попадались и относительно молодые, бритые наголо бородачи с воинственными взглядами. Кто-то в пальто, чтобы спрятать винтовку. Кто-то в спортивных куртках с выпирающими подмышками.

Меня охватило странное спокойствие. Они пришли с оружием – а значит, пришли убивать. Хотели бы припугнуть – хватило бы пистолета. Арсенал тут не нужен. То есть сегодня я мог умереть.

Но это спокойствие… Я уже видел смерть, видел в лицо, видел, как умирают самые дорогие мне люди. Я знал, что однажды она догонит меня. И сейчас, влюбленный, в окружении лучших на свете людей, вышедший победителем из битвы, где должен был проиграть, я был готов умереть. Стать мучеником. Смерть неминуема. Так почему бы не умереть во благо? Весь город услышит, что ополченцы застрелили меня прямо на лужайке родного дома, на глазах стольких свидетелей. Так они лишатся всякой поддержки, которая еще осталась после терактов. От взрывов можно отвертеться. Но хладнокровное убийство? Это другой разговор.

Я встал. Они расправили плечи, выпятили грудь колесом, вскинули подбородки. Кто-то что-то сказал – Фыонг, наверное, или Ана-Люсия, но я не услышал. Вырвал руку из чужой хватки. Шагнул навстречу толпе. Они ухмылялись, похлопывая по спрятанным пушкам. Я ухмыльнулся в ответ, кивнул и сделал еще один шаг. И еще. И еще. Я не слышал, что мне кричат. Не слышал, что говорит Деррик. Кому есть дело до слов?

Еще один шаг.

Они переглянулись, испуганные. Что я знал такого, чего не знали они? А вот что: я не боялся смерти. Я был готов умереть счастливым. Еще шаг вперед.

Они отступили.

А я – нет.

– Идите отсюда, – сказал я. Громко и четко.

И снова шагнул вперед.

Они смеялись надо мной, бросались вульгарными жестами, похлопывали по пушкам… Но ушли. Развернулись и пошли прочь, а я так и стоял, отделенный от тротуара границей собственного участка, с высоко вскинутой головой, и смотрел, как их спины исчезают во тьме. И мне было прекрасно.

Кто-то коснулся руки. Фыонг, наверное, испугалась. Что я только что устроил? Я обернулся, но это была не Фыонг. Позади стояли Дэйв и Армен, которых я до этого даже не видел на вечеринке. Они улыбались, укуренные. Неожиданно белый шум вновь обернулся словами, и я осознал, что люди шумят, кричат, Дэйв с Арменом орут: «Чел, вот это щас было офигенно!» – и хохочут, и я рассмеялся с ними, обернулся до конца и осознал, что за спиной у меня собрались все.

Вообще все. Друзья. Соседи. Гости. Жители Бербанка. Беженцы. Ана-Люсия с Фыонг – сцепленные руки, гордо вскинутые головы. Викрам в инвалидной коляске… Господи, сколько же разных людей я не заметил в собственном доме? Паршивый из меня вышел хозяин. Викрам вскинул кулак.

Толпа не просто шумела – она вопила, поддерживая меня. Ликовала, мы все ликовали, громкие, дикие и свободные, и я вскинул голову – и победно завыл, подняв над головой руки, словно чемпион, отвоевавший свой титул.

Остаток вечера прошел потрясающе. Мы танцевали. Пели. Обнимались с Фыонг, повалившись на землю, обсуждали с Викрамом папу, и он рассказывал о нем вещи, которые я даже представить не мог. Милена с Вилмаром сидели рядом, тоже обнявшись, и я осознал, что они теперь вместе.

А потом, когда все разошлись, я лег в постель рядом с Фыонг и сразу же провалился в счастливый, сытый, довольный сон.

Проснулся я несколько часов спустя, в 3.17 утра, весь мокрый, с колотящимся сердцем и одной-единственной мыслью: сегодня я чуть не покончил с собой.

Я резко сел. Меня била дрожь. Фыонг сонно буркнула что-то, погладила меня по спине, ощутила, как я трясусь, и проснулась.

– Все нормально?

– Нет, – ответил я. – Да. Черт. Прости. Кошмар приснился. Давай спать.

Она притянула меня к себе, и все мои чувства оказались переполнены ею: я обнимал ее, я вдыхал запах ее волос, я ощущал ее на губах, прижавшись в поцелуе к макушке, и вскоре я уже спал.

Я проснулся и понял, что задыхаюсь. Открыл глаза; комната была затянута дымом. Вскочив, я помчался к задней двери, приложил руку, убедился, что она не горячая, и вышел на улицу. Снаружи пелена дыма была значительно гуще. Я закрыл дверь, закрыл окна, заткнул дверную щель грязными джинсами и достал телефон. Весь экран был усеян предупреждениями о пожарах. Горели холмы Сан-Фернандо, горел Анджелесский национальный лес, горел Гриффит-парк.

Натянув боксеры и футболку, я промчался по дому, захлопывая все окна, затыкая дверь полотенцами и заклеивая подоконники. Когда меня нашла Фыонг, я послал ее к термостату, попросив включить рециркуляцию воздуха и закрыть воздухозаборники, а сам нашел маски и пошел раздавать их жильцам. Заодно предложил им связаться с друзьями, ночующими в парках, и передать, что у меня можно укрыться.

Оповещения уже пестрели информацией об аварийных убежищах в библиотеках и школах, предупреждениями о необходимости оставаться в помещении и избегать физических нагрузок, и сообщениями о закрытии школ и прочих учреждений, не имеющих первостепенного значения. Были и фотографии: на одной теннисный корт лежал под густым слоем пепла, на другой ребята в масках пытались затянуть грязно-черный от пепла бассейн утяжеленной пузырчатой пленкой.

– Су-у-ука, – протянул я, когда все собрались в моей голой раскуроченной кухне пить кофе с тостами. Дыма в доме стало поменьше, хотя мой измеритель качества воздуха все еще советовал ходить в масках, если хотим уберечь наши нежные розовые легкие.

Все ели, уткнувшись в телефоны. В какой-то момент Долорес, одна из новых жильцов, ахнула и скинула нам всем ссылку на пост – скриншот знакомого мне канала бербанкских ополченцев, откуда дедушка частенько пересылал сообщения.

Неудивительно, что Долорес так всполошилась. С одной стороны, расисты привычно несли свою безумную хрень, с другой – они обвиняли людей в пожарах:

> зеленые знают, как народу рты позатыкать, потому и поджигают все постоянно. Хотят выселить нас из домов и понастроить трущоб для беженцев, а нас повыгонять, чтоб мы сами беженцами стали.

И этот человек высказался еще достаточно мягко. Другие на красочные выражения не скупились – оскорбляли беженцев, называли их «экофашистами», «экотеррористами», «оккупантами» и призывали «идти в штыки».

Но главная мерзость ждала впереди. Читая изощренные фантазии о том, что нужно «давить тараканов» и «спалить гнездо», я все думал, как же сильно это напоминает мне «Ступающих сквозь скот», а потом наткнулся на огромную цитату из последней главы, которая была одной большой апокалиптической оргией насилия. В прошлый раз я добрался до нее часа в три или четыре утра, а потому только прошелся глазами, не вчитываясь в кровищу, чтобы побыстрее узнать концовку и завалиться спать, а сейчас… жесть.

Просто жесть. Сначала мне стало стыдно, что я не заметил этого при первом прочтении, а потом поплохело от невероятно подробного насилия. Автор смаковал его, в деталях описывая, как разрывается под пулями и взрывчаткой плоть, как ножи режут глотки, как раскалываются черепа под дубинками.

Потом я перечитал отрывок еще раз, и мне стало страшно. Передо мной было то, что скрывалось глубоко в душе каждого нациста, вещи, которые они не осмеливались произнести вслух даже при дедушке, вещи настолько ужасные, что их оставалось только переложить на бумагу. Вот чего они добивались: войны, которая позволит залить улицы нашей кровью. И не просто добивались – они ждали войны, ждали повода поквитаться.

Долорес, Фыонг и остальные тоже начинали нервничать. Я взглянул на заклеенные окна, оглядел рыжее небо и серый воздух внешнего мира.

– Не против, если я опущу жалюзи? – спросил я. Возражений не последовало. Пройдясь по дому, мы позакрывали все окна.

Попрятавшись по домам, мы всем городом только и делали, что листали соцсети и обновляли новости о пожарах. Огонь, к счастью, от нас удалялся. Оказалось, что разросшийся из-за обильных весенних дождей подлесок погиб во время засушливого жаркого лета, превратившись в отличное топливо. И хотя в последние годы в Анджелесском национальном лесу начали проводить контролируемые выжигания, любой, кто более-менее смыслил в ликвидации пожаров, говорил, что понадобится десять лет серьезной работы, прежде чем в лесу будет достаточно выжженных участков, чтобы препятствовать распространению огня. Пока же в лесу были только молнии, старые линии электропередачи, которые медленно, но верно меняли, и потенциальные поджигатели (но это было пока под вопросом).

Моего запаса масок хватило на всех с запасом – по четыре штуки на человека. Достаточно, чтобы менять раз в шесть часов и стирать старые. К счастью, после вечеринки еды осталось немерено, и мы могли пару дней отсидеться без необходимости покорять дымные дали. Время от времени мы поднимали жалюзи и смотрели на пепел, покрывающий все вокруг: деревья, газоны, кактусы, высокую траву у меня во дворе. У проезжавших мимо немногочисленных такси и машин экстренных служб без устали работали дворники, сметая со стекол пепел, который сыпался с неба.

К вечеру появились хорошие новости: пожарные давали осторожные, но оптимистичные прогнозы относительно направления ветра и продвижения пожаров, но поутру я проснулся со слезящимися глазами и пересохшим горлом, выпил воды из-под крана, достал телефон и выяснил, что за ночь ветер действительно переменился – теперь он дул в нашу сторону. Пожарные оказались не готовы к такому повороту, сдали позиции, и разгорелся второй пожар. Он быстренько слился с первым, образовав длинный фронт, подбирающийся все ближе и ближе. Пожары на холмах практически потушили, а толку? Основной дым валил со стороны леса.

Отыскав стремянку, я забрался на чердак и поменял вентиляционные фильтры, дыша сжатым кислородом из баллончика. Заодно с великим неудовольствием заметил множество щелей в крыше, через которые проникали свет и дым. Неудивительно, что дом стал газовой камерой.

На кухне Долорес со своими товарищами уныло завтракали остатками с вечеринки, насквозь пропахшими дымом. Фыонг попыталась разрядить атмосферу, в шутку предложив закупорить пару бутылочек дыма для Дона с Мигелем, и все послушно посмеялись. Закончив с завтраком, гости ушли валяться в кровати с мокрыми тряпками на лицах, и мы с Фыонг остались одни.

– Задолбался здесь жить, – сказал я.

– В Бербанке? – удивленно спросила Фыонг.

– Нет, в этом доме. Ненавижу его, вот правда. Бесит меня. – Я рассказал о проблемах с крышей. – Чтобы ее починить, придется демонтировать солнечные панели. Зато сразу на двадцать пять лет. Мне за сорок будет, когда ее снова менять придется.

– Господи, как же странно от тебя это слышать.

– Почему?

– Сразу вспоминаю, что тебе девятнадцать и у тебя собственный дом на Магнолии. В голове не укладывается.

– О да, – сказал я. – Бесит. Нет, я понимаю, что мне повезло – потому и бесит. Чем я заслужил этот дом? Да тем же, чем Долорес заслужила лишиться дома – ничем. Просто вот так сложилось.

– Считай, плата за то, что тебе пришлось пережить.

– Как будто многим сиротам достается в наследство дом за несколько миллионов.

– Несколько миллионов… Я, конечно, догадывалась, но блин. Все равно странно.

– Бесит.

– Это я поняла, – сказала она. – Ну тогда… отдашь его, может?

– Пытался. Еще когда город искал места под застройку. Я же потому и пришел на собрание, где мы познакомились – помнишь, в библиотеке!

– А, так вот что ты там забыл, – сказала она.

– Лучшее собрание в моей жизни, – сказал я. – Короче, потом город нашел свободные участки и без меня, я занялся организацией стройки, беженцами, с республиканцами бешеными бодался, и это вылетело из головы. Может, надо просто вручить ключи Ане-Люсии, сказать, чтобы заселила сюда кого угодно и на сколько угодно, устроить этакое постоянное «Эйрбиэнби» и умыть руки.

– А дальше?

Я пожал плечами.

– Получу квартиру по гаранту, займусь социальной работой. Запишусь в миротворцы, посмотрю мир.

– Из тебя выйдет замечательный миротворец, – сказала она. Притянула к себе, уложив руку на шею, и наши лбы соприкоснулись. Я ощутил приятный аромат ее волос, и тело прошило неожиданным возбуждением. Фыонг, видимо, это заметила, потому что окинула меня жарким взглядом и сказала: – Спокойно, тигр. Воздух слишком плохой, часто дышать нельзя.

Наши маски потерлись друг о друга с шершавым звуком. Я взял себя в руки.

– Бесит, – сказал я, дернув за тканевый край.

Фыонг пожала плечами.

– Что поделаешь, локдаун. – Она отпила кофе, приподняв маску, и вернула ее на место.

– Да не в локдауне дело. Если бы я знал, что рано или поздно он кончится и все вернется на круги своя – валялся бы сейчас с книгой… – Она ткнула меня под ребра. – Ай. Валялся бы сейчас с тобой и контролировал бы дыхание. А так мы просто беспомощно сидим взаперти. Один локдаун заканчивается – начинается другой.

– Я тебя понимаю, но это не конец, это только начало. Забыл, что у нас впереди совещание совета? Если получится уговорить их наплевать на выходки бешеных дедов, у нас снова будет работа. Я представляю, как сложно сидеть и ждать, но ты уж потерпи, Брукс. Марафон не пробегают с наскока. Да, мы впервые имеем дело с беженцами, но с каждым годом их будет становиться все больше. Вон, даже из-за пожаров уже говорят об эвакуации Ла-Каньяды и Флинтриджа. Куда люди пойдут, если лишатся дома? Сюда, куда же еще. В Майами было точно так же – один район, другой, поселки на побережье, а потом хоп, и весь город ушел под воду. То, что творится сейчас, – это цветочки. Деды рано или поздно отбросят копыта, но их идеи будут жить дальше. Слишком много денег в них вложено.

Я улыбнулся своим мыслям.

– Помнишь наше первое свидание? Мы сидели в эфиопском ресторанчике, обсуждали людей из Лондона, и ты сказала…

– Что они никуда не денутся и могилу себе рыть не станут. Да, я часто так говорю. И ресторан был эритрейским.

– Точно, – сказал я.

– Ага. В общем, Брукс, если пойдешь в миротворцы, то сам все поймешь. Ну, что это только начало. Дальше будет только хуже. Больше пожаров. Наводнений. Страданий, а вместе с ними – больше злости, поиски виноватых, ведь дать в морду предкам за их бездействие уже не получится.

– Это ты так меня утешаешь? А то я уже сомневаюсь.

– Да, Брукс, утешаю, потому что перед столкновением с боссом тебя ждут легкие уровни. Веришь или нет, но ситуация наилучшая из возможных. Пожары в лесу, а не в городе. Правительство борется с ополченцами, а не воюет на их стороне. Все это потенциально ждет в будущем, но если мы пройдем учебный квест на все звезды, то предотвратим как минимум часть проблем. Да, все изменить не получится. Океан нагревается, ледники тают. Второй закон термодинамики никто не отменял. Животные, чья среда обитания пострадала, продолжат переселяться на новые территории, где нет хищников, – и у людей не будет иммунитета к болезням, которые они переносят. Это неизбежно, как неизбежны метели на севере. Слышал, какими адскими они были в прошлые годы? Но там люди быстро поняли, что бороться с метелями бесполезно, и начали защищаться от них. Утеплили дома. Подготовили резервные источники питания. Составили план действий на случай, если снегоуборочные машины перестанут справляться с наносами. Вот как нужно к этому относиться. К пожарам, к терактам, ко всей этой клоунаде с судами, к попыткам поднасрать людям, которые пытаются все исправить. Это метель. С метелью не надо бороться, с ней нужно жить. Пока мы не добрались до босса, у нас есть возможность опробовать разные подходы и понять, что именно делать.

– Охренеть, – сказал я. – Тебя всему этому в миротворцах научили?

– Чему-то научили, что-то сама поняла. Да. Странная работенка – в половине случаев дел столько, что ты даже думать не успеваешь, а остальную половину либо лежишь без сил и радуешься, что своими руками сделал мир лучше, либо страдаешь, что это все капля в море и на самом деле лучше не станет.

– Черт, – сказал я. – И так всегда?

– Да. Нет. Наверное? У нас тут пожар бушует, вот я и тешу себя надеждами выиграть одну крохотную битву и построить пару домов, которые потом могут вылиться в проекты побольше и посмелее. Скажем так: мечтаю о земле обетованной, которой мы сможем достичь, если будем без устали и сомнений бороться за правое дело.

– Трудно быть первым поколением за последние сто лет, которое не боится…

– Даже не начинай.

– Мне вроде стало полегче.

– Правда?

– Нет. Да. Наверное?

– Какой же ты придурок.

– А ты богиня.

– Да замолчи уж, – сказала она, но повела меня в спальню. Маски мы так и не сняли. Но секс вышел жарким – во многих смыслах этого слова.

– Я прямо слышу, как у тебя шестеренки в голове крутятся. О чем думаешь?

Я осознал, что все это время пялился в потолок, будто намеревался просверлить его взглядом, и отвел глаза.

– Прости, – сказал я. – Пытаюсь ухватить одну мысль. – Она не давала покоя с тех пор, как мы развалились на кровати, тяжело пыхтя в масках и остужаясь. Маячила на краю сознания, совсем рядом, но ускользала. – Короче, – сказал я.

– Ой-ой.

– Тш-ш. Короче. У нас сейчас тренировка, и дальше будет только сложнее.

– В каком-то смысле, да.

– В каком-то смысле. То есть, по сути, мы сейчас боремся за лучшую жизнь, и если одержим победу – в будущем она нам поможет.

– Хочешь выступить против ополченцев?

– Хочу их сломить. Показать, что их действия оборачиваются против них же. Хочу деморализовать их, лишить воли бороться.

– Ты меня пугаешь.

– Это из «Ступающих сквозь скот».

– Серьезно? Обалдеть.

– О да, – сказал я. – Так они думают, так и будут думать. Чтобы победить нас, они ставят себя на наше место и пытаются понять, чего бы такого сделать, чтобы мы вырыли себе могилы самостоятельно.

– Плагиатор. – Она легко шлепнула меня по животу. Внутри затрепыхались бабочки.

– Хорошие художники копируют…

– Великие – воруют. Я вас внимательно слушаю, мистер Палаццо.

– Они сами подают идеи, как их победить, понимаешь? Все их попытки с нами тягаться – бред. Мы-то с тобой прекрасно понимаем, что климатическая ситуация сама по себе не улучшится, и хоть режь нас, но у нас всегда будет причина бороться, ведь когда твой дом в огне, плевать, насколько ты злишься – все равно будешь думать, как его потушить. Да, они не дали нам построить дома для беженцев – и что дальше? В следующем году беженцев станет в два раза больше. Мы никуда не денемся и могилы себе рыть не станем – как и люди, у которых в пожаре сгорит родной дом, если не город.

Я ткнул пальцем в окно. Небо было уже не рыжим, а желтым, и во дворе примерно угадывались силуэты деревьев, которых пару часов назад не было видно. Это радовало. Возможно, ситуация начала улучшаться. Возможно, что нет.

– Но они этого не понимают. Просто знают, что на нашем месте их бы подкосило: бесконечные локдауны, неудачи и хаос, пожирающий все, что им дорого. Вот что нам надо делать, если мы хотим победить.

– Предлагаешь подорвать мэрию?

– Нет, – ответил я. – Предлагаю подорвать этот дом.

Конечно, не в прямом смысле. Но снести дом и построить малоэтажку – проблема, как говорят демократ-социалисты, решенная. Для этого нужна техника, модульные конструкции и много людей, особенно если делать все в спешке. Но строиться нам запретили, а техника с материалами остались, и большая часть пылилась сейчас на складах друзей и друзей друзей – что уж говорить о самих друзьях и друзьях друзей, которые торчали дома и от скуки лезли на стены.

– Ты прямо серьезно-серьезно? – спросила Фыонг.

– Еще раз: да. Прямо серьезно-серьезно. Что они сделают, оштрафуют меня? Отлично, останусь без денег, но с домом. Обанкрочусь, дом конфискуют, и он уйдет в государственный фонд. Плохо, что ли? Мне девятнадцать, а у меня собственный дом есть. Бредятина. Бербанк вообще чокнутый город. Столько места, столько денег на ветер бросается, столько людей, которым все это нужно, – мы бы сейчас могли спокойно распределять средства, а вместо этого на головах ходим. Ана-Люсия вынудила мэра поднять вопрос – ну, вот я и подтолкну их в нужном направлении.

– Что, прямо сейчас? Когда пожары бушуют?

– В том и суть. Пожары сыграют нам на руку. Народ сидит по домам, полицейские заняты стариками с дыхательной недостаточностью, инспекторы и шагу за порог не сделают…

– Ладно, а нам что делать?

– В смысле?

– Дышать как будем?

– Респираторы. Кислородные баллоны, если совсем плохо станет. Кинем клич, наверняка запасы найдутся.

– Брукс, людям нужны эти респираторы и баллоны. Лес горит! Запасы на такой случай и делаются.

– Всегда можно отдать излишки, а себе оставить подстраховку на случай, если пожары затянутся. Но ты видела, что пишут – дольше недели они не продлятся.

– Наверное.

– Точно.

– Боишься посмотреть правде в глаза? Брукс, я же не поднасрать тебе пытаюсь. Согласна, мечта обалденная, очень в духе нашей выставки, но мечтами сыт не будешь. Если хочешь воплотить ее в жизнь, нужен план. Нужны люди, которые не побоятся полезть ради тебя в петлю. Ты должен быть на сто процентов уверен, что все получится.

– Ни в чем нельзя быть уверенным, – парировал я, закипая. Споры с дедушкой сводились к тому же – я вечно чувствовал себя так, будто на меня срут с высокой колокольни. Фыонг, видимо, тоже это заметила.

– Эй, – сказала она; отстранилась, но уложила руку мне на плечо. – Тише. Так, давай еще разок. Идея шикарная, правда. Главное – не облажаться. Тактика замечательная, но ей нужен крепкий скелет. Вот и давай думать.

Я вдохнул, выдохнул. Воздух пах дымом, и я никак не мог надышаться, не мог успокоиться. Фыонг ждала – и это помогло. Она понимала меня, понимала как никто другой. Как понимали, наверное, только родители.

– Господи, – сказал я, кое-как взяв себя в руки. – Прости, пожалуйста. Ты права. Я напридумывал себе всякого, и теперь любое замечание в штыки. Бредовая была идея. Пойдем лучше придумаем, что поесть.

– Да ну, смеешься? Идея обалденная. Выполнимая ли – другой вопрос. Слушай, нам еще несколько дней тут торчать в лучшем случае, настолки и фильмы рано или поздно закончатся, а я не настолько хорошо знаю испанский, чтобы играть в крокодила с Долорес, Камилой и Антонио. Чем еще-то заняться?

Широко улыбнувшись, я поцеловал ее в щеку. А потом Фыонг стянула свою маску, мою, и какое-то время мы жарко целовались.

– Ох, – сказала она. – Ладно, пойдем есть. А то я злая, когда голодная.

Точкой невозврата стало сообщение о том, что ветер снова переменился и пожарные перебросили силы на расчистку просеки в соседней долине, оставив самолеты работать на линии огня.

– Ну, вот и все, – сказала Фыонг. – В ближайшие пять дней точно не управятся. Еще и в Сан-Диего лес загорелся, часть людей наверняка перекинут туда. У нас полно времени, друг мой. – Она подпрыгнула на носочках, и я так расхохотался, что даже хрюкнул.

– Значит, все-таки пробуем?

– Все-таки пробуем.

За обедом мы рассказали Долорес с друзьями о своей задумке и спросили их мнение. На всякий случай предупредили, что если они откажутся – значит, на этом мы и закончим, потому что выставлять их на улицу никто не собирался. Но они отнеслись к задумке спокойно, а когда мы подробно все объяснили – даже с энтузиазмом. Они быстро нашли друзей, которые уговорили принимающие семьи пустить еще парочку человек, и бросились изучать поэтажные планы высотки, обсуждая оформление будущих квартир. Антонио, оказавшийся плотником, нашел фотографии кухонь, над которыми успел поработать, и мы отправились накладывать их на рендеры интерьеров.

Фыонг тем временем списалась с друзьями из демократ-социалистов (настроив сообщения так, чтобы они сразу же исчезали) и вышла на Тони Яннопулоса, который нашел нам крота в управлении общественных сооружений – бывшего профкома, которая дослужилась до большой начальницы, но взгляды не переменила. Немного пообщавшись, они созвонились, быстренько спелись, и вскоре она уже искала нам необходимую технику по всем городским стоянкам. Пожары и мораторий на строительство стал своеобразным двойным ударом – когда караван только начал двигаться в нашу сторону, город реквизировал у округа дополнительное оборудование, и сейчас оно просто стояло.

Я отвечал за средства защиты: кислородные баллоны, респираторы, очки, комбинезоны – в общем, за все, что должно было помочь нам работать в таком дыму, что хоть топор вешай. Но с этим вышла засада – никто не желал расставаться с вещами, которые помогали выживать в этом самом дыму.

Но потом мне позвонила Милена, я поделился с ней планами, и она с блестящими глазами заявила, что все устроит. Час спустя она позвонила мне во время очередного бессмысленного разговора с человеком из партии, а когда я переключился на нее – пустилась в пляс и объявила, что нашла на складе демократ-социалистов сорок лишних комплектов защиты, предназначенных для людей, обеспечивающих снабжение во время кризисов.

– А сейчас снабжение не надо обеспечивать? – уточнил я.

– Там суммарно человек тридцать работают, а сорок – это остаток. Не рассчитали, когда заказывали. Так сколько, говоришь, тебе нужно?

На следующий день я встал в пять утра и приступил к сборам. Соседи Фыонг согласились выделить под мои пожитки хоть всю гостиную, но чем дольше я ходил из комнаты в комнату, разглядывая вещи, оставшиеся после деда и его отца, вещи, которые мой собственный отец не потрудился забрать при переезде в Канаду, вещи, накопленные мной за девятнадцать лет на этом свете и одиннадцать лет в Бербанке, тем больше я понимал, что практически ничего мне не нужно. Папину детскую одежду дедушка выбросил, когда умерла бабушка, и не осталось человека, способного его переубедить. Читал дедушка всякую хрень. В картинах не разбирался. Семейные фотографии я оставил – сложил в коробку, которую потом собирался передать в архив Бербанка, чтобы их отсканировали и я мог в любой момент ими полюбоваться, при этом не переплачивая за хранение. Дедушкин фарфор побили вандалы. К половине восьмого я осознал, что за девятнадцать лет не нажил ничего ценного. Это вызывало смешанные чувства. С одной стороны, я был сиротой и в мире у меня ничего не осталось. С другой – я был демократ-социалистом и мог взять в фонде библиотеки все, начиная от столов и инструментов и заканчивая машинами; я был гражданином двадцать первого века и мог получить доступ к любой книге, любой песне на свете, всего пару раз нажав на экран; я был членом общества, которое могло обеспечить мне крышу над головой и запасную одежду так же легко, как я мог отыскать все эти книги, песни и произведения искусства.

Я был свободен. Сгори Бербанк дотла, и я мог бы отправиться куда угодно, мог бы начать все с чистого листа – лишь бы там были библиотеки, солнечные панели и хорошие люди. Этот мир полыхал, и впереди нас ждало много пожаров. Возможно, в будущем этот год покажется мне спокойным. Возможно, вслед за пожарами придут болезни, ураганы, наводнения и засухи.

И все же… И все же. Среди всех этих трагедий и ужасов я нашел пристанище изобилия. Я мог быть счастлив, сыт, окружен хорошими людьми и тяжелой работой – везде, куда бы я ни пошел.

И я безумно хотел снести свой проклятый дом.

Перед намИ возвышались ворота управления общественных сооружений.

– Все нормально? – спросила Фыонг, коснувшись плеча. – Если передумал, всегда можно отказаться.

Наши товарищи, скрытые пеленой дыма, согласно загудели.

Я удивился вопросу, а потом понял, что за респиратором не видно лица. Щелкнув зажимом, я задержал дыхание и продемонстрировал ей широченную неконтролируемую ухмылку, а потом вернул респиратор на место и выпустил дым, чтобы можно было дышать спокойно. Потряс запертые ворота, крикнул:

– Есть у кого-нибудь болторез?

По ту сторону из дыма появилась громоздкая фигура в поношенном сером комбинезоне.

– Не вздумай мои ворота ломать, пацан, а то лично новые ставить будешь, – раздался приглушенный респиратором голос – хриплый, грубоватый, но беззлобный. – Это ты, Брукс?

– Да, – ответил я.

– И ты умеешь пользоваться погрузчиком?

Я пожал плечами.

– На стройке научился.

– Ну-ну. И краном умеешь? Экскаватором? Бурильной машиной?

– Не, – ответил я. – Зато они умеют. – Я ткнул большим пальцем через плечо на шайку, которую мы собрали в группах демократ-социалистов. Пятнадцать человек, и все – сертифицированные специалисты.

– А тягач они водить умеют?

– Э… – отозвался я. Он фыркнул.

– Вопрос с подвохом, мелочь. Он самоходный. По спецификации я прошелся, все как заказывали: электрика, сантехника, полторы тыщи панелей.

– Брюс, – сказал я, – это же обалденно.

Брюс – тот самый здоровяк в поношенной химзащите – только пожал плечами.

– Да ну, оно ж просто стоит и пепел собирает. Как мудаки эти в суды нажаловались, чтобы стройку остановили, так оно и валяется. Я уже под брезентом во дворе лишку складываю – места не хватает. Только не говорите никому, что это я был.

– Без проблем, – сказал я. – Мы так только круче покажемся. Получить материалы от своего человека? Скука. Взломать замок и стащить их – другое дело.

Он снова фыркнул.

– Ты с этим осторожнее. Панели-то легкие, но на стройке схлопотать травму – раз плюнуть. А тут еще и дымина.

– Спасибо, пап, – сказал я. За спиной послышались смешки.

Брюс толкнул меня кулаком в плечо, но мягко, и с искренним участием сказал:

– Я серьезно, сын. Не торопись, соблюдай технику безопасности, семь раз отмерь, все такое. Построишь дом в дыму, никому не попавшись – станешь героем. Покалечишь или убьешь кого в процессе – станешь гондоном, и в итоге пострадают все. Понял?

Фыонг положила руку ему на плечо.

– Мы тебя услышали, Брюс. Я руководила проектами и побольше, знаю, что бывает, если расслабиться. Но мы будем героями, вот увидишь.

– Не гондонами, – сказал Брюс.

– Определенно не ими. – Фыонг положила руку на сердце.

– Не будем гондонами! – крикнул я, и команда за спиной повторила мой клич.

– Уж не будьте, – сказал Брюс, и мы занялись делом.

Шаг первый: разгрузить и сложить плиты. Шаг второй: вынести из дедушкиного дома все, что получится, и отправить на утилизацию в Глендейл. На это ушло все утро. Потом, пообедав в опустевшем доме, мы приступили к сносу – начали с заднего двора, чтобы нас не было видно с дороги. Я и раньше видел, как сносят дома, но то было другое. Дом превратился в груду обломков в мгновение ока; я пожалел, что нам не удалось спасти окна и медь, но и похер. Лес рубят – щепки летят, и щепок этот лес наделает много.

Другая бригада тем временем занялась ограждениями: развернув рулоны сетки-рабицы, они закрепили на ней брезент, отрезав стройку от улицы. Работать в дыму было сложно, но мы прислушались к предостережению Брюса, а поскольку у Арины был опыт работы в местности с песчаными бурями, она научила нас основам техники безопасности. Похожие правила применялись на стрельбищах – сначала нужно было убедиться, что в «зоне поражения» не осталось людей, и только потом заводить технику. В итоге продвигались мы медленно, зато без несчастных случаев. Да и время двигалось непонятными рывками: то мне казалось, что мы топчемся на месте, то я поражался торчащим из земли чудовищным сваям и не понимал, когда мы успели их вбить. К ночи мы успели завалить строительным мусором второй грузовик, и ребята повезли его на свалку. Оставшиеся завалы мы слегка разгребли бульдозерами, чтобы можно было работать.

Я хотел включить ночную подсветку и продолжить, но меня отговорила Фыонг.

– Брукс, ты встал в пять утра. Заканчивай. Иначе и сам убьешься, и других убьешь. Пойдем. Поужинаем, и в кроватку.

Народ закивал. Уже совсем стемнело, и все было затянуто дымом. Днем мимо проходили соседи, но защитные костюмы сыграли роль маскировки. В соцсетях новостей тоже не было, и среди публичных постов республиканцев мы не заметили ничего подозрительного. Значит, можно было продолжить завтра. Резко захотелось есть и спать.

– Блин, меня сейчас вырвет от голода, – сказал я.

– Тяжелые времена, – отозвалась Фыонг. – Пойдем заедать чувства.

Большая часть команды уже разошлась. Мы обнялись с теми, кто оставался, и пошли к ней.

Мы вместе приняли душ – шутили, что так сэкономим воду, но на самом деле нам просто хотелось побыть вдвоем. Мы помогли друг другу помыться, и хотя сексуальный подтекст присутствовал, в первую очередь в прикосновениях сквозила нежность.

– Да, тяжелый выдался день, – сказал я, вытирая ее полотенцем.

– Сумасшедший, – сказала она. – Но по-хорошему сумасшедший.

Завернувшись в полотенце, я поднял с пола одежду.

– Фу, – сказал я. – Господи, горелой свалкой воняет.

Фыонг принюхалась.

– Ого, и правда. Будь добр, брось сразу в стирку. Не хочу, чтобы они мне за ночь всю комнату провоняли.

Ее соседи уже поели, но Арина припасла для нас тофу и лапшу с тыквой и соусом путтанеска. В руках Арины все становилось острым до слез, но я заправил тофу йогуртом и съел с удовольствием, взмокнув в процессе. Запил я его лучшим виски Дона и Мигеля – «невозможным» бурбоном, «выдержанным» в бочке для шабли (шабли выдерживали в стальных бочках, но Мигель с такими же помешанными друзьями попытались представить, каким бы получился виски, если бы такие бочки все-таки существовали). Я налег на него слишком уж сильно и сам не заметил, как оказался на диване, проваливаясь в сон под разговоры соседей Фыонг. Все мои пожитки уместились в несколько коробок, распиханных по углам: с фотографиями, с одеждой, со всякими безделушками; поверх валялся рюкзак с парой зарядок и аккумуляторов.

Я уснул, положив голову на подголовник, а проснулся от собственного храпа. Ребята беззлобно надо мной посмеялись, а Фыонг закинула мне руку на шею и прижала головой к груди.

– Давай-ка спать, дружище.

Из дремы меня вырвала внезапная мысль.

– Поставь будильник, – сказал я. – На четыре. Начнем пораньше.

– Строительные работы запрещены до восьми. Начнешь шуметь, соседи вызовут полицию и нас повяжут на месте.

– Откуда ты такая умная?

– Школа миротворцев. Там учат работать, не навлекая гнев местных жителей. Буквально первые недели обучения. Самый важный урок, который мы вынесли из «Канадского чуда». Наследие твоих родителей.

Она поцеловала меня в лоб.

– Ладно, тогда на половину седьмого.

– Брукс, отсюда идти десять минут, а у тебя не так много одежды, чтобы столько времени собираться. Сколько, по-твоему, тебе нужно на завтрак и душ?

– Тогда на семь.

– Вот в семь и увидимся. – Она выключила свет, и я отрубился.

Все эти семь часов мое тело готовило мне наказание. Когда прозвенел будильник, я вскочил с кровати – и тут же упал.

– Господи, ты в порядке? – Ко мне подбежала Фыонг.

– Ай, – выдал я.

– Что такое?

– Перетрудился. – Болели ребра. Болели руки. Болели ноги. Шея? Шея болела адски. Даже поясница болела. – Мне девятнадцать лет. У меня не должна болеть поясница.

– Пойду наберу ванну, – сказала она. – В цистерне много воды накопилось, а за дождь платить не надо.

– А-а-ай, – протянул я.

– Крепись, дедуля, – сказала она. – Заодно обезбол тебе принесу.

В итоге до стройки мы добрались за десять минут до начала. От боли в суставах на тридцать процентов помогла горячая ванна, еще на двадцать справилось обезболивающее, а о десяти позаботилась «Золотая звезда», которой Фыонг натерла меня с головы до пят, так что на ногах я держался.

– Сейчас разомнусь, и станет полегче, – сказал я, пока мы торопливо шли к дому. Я немного прихрамывал, но постепенно оживал.

– Только учти, – раздался приглушенный маской голос Фыонг, – ошибки для того и нужны, чтобы на них учиться. Полегче сегодня, ладно?

Модульные здания строятся быстро, но за слухами им не угнаться.

Фундамент старого дома получилось использовать повторно, так что после установки свай одна бригада занялась монтажом панелей, а вторая начала подготавливать площадку к следующему этапу. Вилмар отвечал за технический надзор: следил, чтобы панели со встроенными сантехническими и электрическими компонентами были установлены правильно и соединялись друг с другом.

Я помогал бригаде, занимающейся панелями; первый слой встал как по маслу, но над вторым пришлось потрудиться – работать приходилось на лестницах, что было весьма неудобно. Делать что-то в защитных костюмах в целом граничило с идиотизмом. Поначалу было трудно, но вскоре стало невыносимо – одежда пропиталась потом и начала натирать. Брови под очками тоже взмокли, и пот попал в глаза. Я потянулся потереть их, но в итоге только запустил под очки дым и насыпал в глаза песка с грязных пальцев, отчего они заслезились еще сильнее.

Учитывая все это, рано или поздно я должен был облажаться – и, конечно, так оно и вышло. Я неправильно повернулся, передавая панель, ребята сверху не смогли ее удержать, и я не смог, и держащая другой угол Милена, и в итоге панель стукнула меня прямо по каске, сбив с ног, грохнулась на фундамент и раскололась, осыпав меня дождем острых осколков.

– Ай, твою мать, – сказал я, перекатываясь на бок и хватаясь за каску.

– А ну не двигайся, придурок. – Фыонг прижала меня к земле. – Вдруг ты шею свернул?

Я замер. Точно. Работавшие с нами миротворцы прекрасно знали, как оказывать первую помощь в критических ситуациях, так что секунду спустя надо мной возвышалась хренова комиссия профессионалов. Они ощупали меня с ног до головы, попутно уточняя, сколько пальцев показывают и как зовут текущего президента.

– Та, кого нельзя называть, – ответил я, и они рассмеялись. Беннет здесь ненавидели.

– Как себя чувствуешь? – спросила Фыонг после осмотра.

– Нормально. Неуклюжим идиотом.

– Мне нравится твоя неуклюжесть, – сказала она. – Зрачки одинаковые. Голова болит?

– Нет. В ушах звенело, но быстро прошло. Вроде живой.

– Давай без «вроде». Тебя бы на носилки да в больницу – рентген сделать.

– Да брось, – сказал я. – Не настолько все плохо. Она меня просто задела и раскололась. Сейчас оклемаюсь.

Наши взгляды встретились через очки. Я не знал даже основ первой помощи, но понимал, что она права. Технически. Ну, и в целом. Шея у меня не болела, но история полна людей, которые «оклемались» до инвалидной коляски, потому что сместившиеся кости и дурацкие нервы не выдержали давления и поломались во всех смыслах этого слова.

– Если поеду в больницу, там начнут спрашивать, что случилось, и на этом все кончится.

– Всегда можно соврать.

– Я нужен здесь.

– Брукс, без обид, но ты здесь наименее квалифицированный строитель.

– Ай.

– Ну уж прости, фактам плевать на чувства.

– Это мой дом.

– Уже нет.

Я закрыл глаза. Шея не болела. Правда.

– Пожалуйста, – сказал я. – Прошу тебя. Я не могу уйти. Все нормально, Фыонг.

– Какой же ты дурень.

Я посмотрел ей в глаза. Цвета горького шоколада, всего на пару оттенков светлее зрачков, немного затуманенные очками. Обычно, когда она называла меня идиотом, я просто отшучивался. Сейчас же я не отводил взгляда.

– Фыонг, пожалуйста.

Она обернулась, а потом вновь посмотрела на меня. Только сейчас я заметил людей, собравшихся вокруг.

– Плита совсем немного его задела, я лично видел, – сказал кто-то. – Шею не должна была повредить.

– Тогда без спешки, – сказала она. – Медленными шажочками. Как улитка. Что-то где-то кольнуло – сразу останавливаешься. Обещаешь?

– Обещаю.

– Доведешь себя до инвалидности – получишь по башке.

– Ты что, поднимешь руку на инвалида?

– Солнце, мне же проще будет.

Под всеобщие аплодисменты я осторожно поднялся и покрутил головой.

И ровно в этот момент со стороны ворот временной ограды раздался голос Брэда, живущего по соседству.

– Брукс?

Я замер. За очками и маской выражение лица разобрать было трудно, но в его позе читалось изумление. Я оглянулся через плечо на стройплощадку, и до меня вдруг дошло: еще день назад здесь стоял дом дедушки, дом его отца, построенный в тридцать девятом году прошлого века. Теперь же на его месте появилось совершенно новое здание, а весь двор был завален модульными панелями и обломками дома, простоявшего более века.

– Привет, – сказал я. Со стройки раздался протяжный стон.

– А что, э-э-э, что это вы делаете?

– Работаем на благо аварийного фонда, – сказал я.

Брэд ответил не сразу. За это время успели подтянуться те, кто не прибежал ко мне после падения.

– Понятно, – сказал он наконец. – Я думал, вам запретили.

– Не всем, – ответил я.

– Сделали исключение?

– У нас особый случай, – сказал я. Брэд мне нравился, и я не хотел ему врать. По крайней мере, открыто.

Он подбоченился.

– Что строите?

– Четырехэтажку на восемь квартир. Несколько двушек, несколько трешек. Все как надо: солнечные панели, теплоизоляция, вертикальные фермы, сад на крыше, внутренний двор.

Он снова огляделся.

– Славно звучит, Брукс. А как же парковка? Какой там норматив, одно машино-место на семью? Стоянку рыть не будете? – Он вроде шутил, но в голосе была заметна тревога.

– На аварийный фонд эти требования не распространяются. Эти дома ориентированы на общественный транспорт.

– А.

Воцарилась тишина. Клубящийся дым скрадывал малейшие звуки.

– Мне говорили, тут городская бригада работает. Не думал, что это вы.

– Ну, это муниципальный проект, – заметил я. – Видимо, перепутали.

Он выпрямился и посмотрел мне прямо в глаза, как я только что смотрел на Фыонг. Он был немолодым мужчиной, по возрасту годился мне в отцы, и за очками взгляд его был усталым. Я знал его большую часть жизни. Он был среди соседей, пришедших на звуки стрельбы. И хотя он не поддерживал дедушкиных товарищей открыто, многие восхищались ими без лишнего шума. Как правило, вот такие мужчины. Такие как он.

– Да. Видимо, перепутали, – сказал он. Дышать стало легче.

Он осмотрелся.

– Новых соседей ждем, значит, – сказал он и скрылся в дыму, на прощание помахав нам рукой. Я проводил его взглядом, выдохнул… а потом понял, что в любой момент могли заявиться другие соседи.

Ворота мы заперли.

Вторые посетители пришли в полдень – человек пять или десять столпились у забора, заглядывая к нам через щель. Мы включили самую громкую технику и сделали вид, будто не слышим окликов. Они ушли, а через несколько минут над головами зажужжали дроны. Мы сделали вид, что не видим и их тоже.

К вечеру дым немного рассеялся, и небо окрасилось кроваво-красным, а мы наконец-то смогли стянуть маски и подставить влажные натертые лица ветерку.

Весь день время то неслось галопом, то мерзко тянулось, то снова неслось. Первые два ряда панелей быстро встали на место, и с каждой новой плитой бригада все больше входила в ритм. В какой-то момент я закончил крепить панель, отошел, огляделся и осознал, что передо мной выросло совершенно новое здание, обман зрения прямо в 3D.

Потом был долгий период мучительно медленных проверок – электрика, сантехника, интернет. Везде были встроены датчики целостности, но, чтобы они заработали, нужно было их подключить и связать в единую цепь. В итоге каждая минута казалась часом, но мы дотошно продолжали исправлять неполадки, связываясь с экспертами в случае совсем уж серьезных проблем.

А потом все датчики загорелись зеленым, и бригады принялись за работу: крепили плиты, укладывали перекрытия, устанавливали леса, и время понеслось вскачь – панели второго этажа змеились по кромке первого, пока снизу бригада работала над установкой внутренних и внешних дверей и прочей фурнитуры. Мы даже сантехнику подключили, и стройплощадка обзавелась собственными раковиной и туалетом. А потом, когда все двери, окна, потолки и фильтры встали на место, еще и крытым помещением с пригодным для дыхания воздухом.

И вот солнце село, а меня распирало от гордости. Хотелось пуститься в пляс, а потом завалиться на кровать и уснуть. Фыонг сидела в компании старших миротворцев, взявших на себя роль бригадиров, – очки на лбу, маска под подбородком, линия сажи на сияющем, потном, прекрасном лице. Я подошел к ней, улыбаясь и охая от приятной боли, которой отзывалась в теле хорошо выполненная работа.

Подойдя ближе, я понял, что они не просто расслабляются после тяжелого дня. Уж больно серьезными были лица.

– Ребят?

Фыонг жестом поманила меня к себе, и я сел в их тесный кружок.

– Ничего не выйдет, Брукс, – сказала она.

Я открыл было рот, но она продолжила:

– Дроны, соседи. Повезло, что нас сегодня не повязали. Завтра с утра заявится администрация – прямо в восемь, как только начнется рабочий день. А за ними приедут копы.

– Твою мать, – сказал я.

– Да уж. – Она сжала мою ладонь. – Мы всегда понимали, что план рискованный. Хорошо, что хоть полтора этажа из четырех успели построить. Может, доделают, не сносить же его. Мы свою мысль донесли. Может, стоит завтра созвать всех, просто забить на осторожность, раструбить по всем соцсетям, а не по групповым чатам и личкам шкериться, устроить большое представление. Так будет больше шансов довести дело до конца.

Меня будто обухом по голове ударили. От некогда приятной усталости хотелось выть. Я снес дом дедушки. Дом, в котором вырос мой отец. Дом, в котором вырос я. Дом, в котором жили беженцы без крыши над головой. Не было больше этого дома и что же пришло ему на смену? Недостроенная коробка. Даже не наполовину построенная. И сколько она простоит так? Месяц? Год? Или ее снесут?

Я, видимо, как-то отреагировал, потому что Фыонг сказала:

– Ну-ну, тише. Сейчас всех предупредим, пока по домам не разошлись, пусть тоже решают, что делать завтра.

Я закрыл глаза, представил людей, полицию, здание. В моем воображении оно было… выше.

– А если мы вообще не разойдемся?

Фыонг раскрыла рот, заметила, что я не закончил, и замолчала. Старшие последовали ее примеру. Все они были намного опытнее меня и даже немного пугали, поэтому слова я подбирал тщательно.

– Строительные инспекторы ночью не приедут, у них обычный рабочий день. Освещение у нас есть. Копы просто так нас не арестуют – доказательств, что мы нарушаем какие-то правила, у них нет. Судьи после шести вечера точно не побегут давать ордер из-за нелегальной стройки. Так давайте останемся и поработаем, пока нас не остановят? Добьем второй этаж. Проложим коммуникации. Начнем третий этаж. Может, даже закончим?

Фыонг безуспешно попыталась спрятать улыбку.

– Объемы работы ты представляешь, а мы выжаты. Ты потрясающий парень, Брукс, но уставшие люди на стройке – так себе затея. Уже забыл, как чуть не свернул себе шею?

– Погоди-ка, – сказала одна из старших, женщина, чьего имени я не знал. Она говорила с акцентом – то ли греческим, то ли итальянским – и переехала в Бербанк ради местного миротворца, с которым познакомилась на зарубежном проекте, где они начали встречаться.

Она излучала ауру человека, прекрасно разбирающегося в своем деле, и всегда готова была ответить на любые технические вопросы, возникшие в процессе строительства. На минуту задумавшись, она встала и обошла недостроенный первый этаж. Мы переглянулись, пожали плечами и дождались ее возвращения.

– Так, народ, – сказала она. – Разделимся на бригады. Пяти-шести хватит: три на внутренние коммуникации, одну на отделку первого этажа, одну на постройку второго. Человек шестьдесят-семьдесят, в две смены, с перерывами на поесть. Второй этаж частично готов, места достаточно, так что мешать друг другу не будем. – Закусив губу, она оглядела каркас дома. – Если начнем сейчас, то к восьми утра закончим третий этаж и начнем четвертый.

Мы посмотрели на нее, друг на друга, на здание. Не скрытые масками лица сверкали в лучах заката.

– Фани, – сказала Фыонг, – мы где тайно нароем семьдесят человек?

Фани закатила глаза.

– Нас вроде и так раскрыли или я чего-то не понимаю? Инспектор в восемь, копы в восемь пятнадцать. Не раньше.

– Это если не будем шуметь. На жалобы копы приезжают, – сказал Джош, еще один миротворец из Бербанка.

Фани пожала плечами.

– Они нас повяжут или выпишут штраф? Если штраф, утром соберем через краудфандинг.

– Штраф, – сказал Джош. Хихикнул. – Просто поверь. Первые два-три раза, потом пригрозят арестовать, если не прекратим. – Он хихикнул еще раз. – Не спрашивай, откуда я знаю.

Фыонг дружески толкнула его в плечо.

– Да помню я ту вечеринку, дурила.

Я подпрыгнул на месте, в первую очередь посмотрел на Фыонг, потом на бригадиров. Они светились. Она – просто сияла. Господи, я так ее любил.

– Значит, приступаем?

Старшие переглянулись, все на одной волне.

– О да, – сказала Фыонг. – Так, где бы взять кофе?

Первый штраф мы получили в десять. Потом прилетели беспилотники. Потом их стало больше. Второй штраф выписали в полночь. Приехавшие полицейские окинули дом восхищенными взглядами, похвалили нас, но попросили не бесить соседей.

– У людей дети, – сказали они. Мы угостили их кофе. К нам на стройку переехала половина кухни демократ-социалистов, включая их потрясающую кофе-машину и запасные аккумуляторы.

Дронов стало больше, они начали наглеть. Один пробрался в дом и летал там, пока его не сбили столярным молотком, вызвав всеобщее ликование.

В два ночи я лег подремать и обещал себе, что потом еще обязательно лягу в четыре, но не успел оглянуться, как начало светать, а у ворот стояли новые полицейские – в том числе офицер Веласкес.

Мы показали им стройку и предложили кофе. Они отказались. Веласкес пристально посмотрел на меня.

– Брукс Палаццо, все верно? – спросил он.

– Давно не виделись, – ответил я.

Веласкес покачал головой.

– Который раз я уже приезжаю, третий, четвертый? Вижу, решили сделать ремонт?

Я пожал плечами и выдавил неестественную улыбку. Анус сжимался. В прошлые встречи офицер Веласкес играл хорошего копа, но сейчас его взгляд пугал. А может, я просто не выспался.

– Да так, решил приезжих друзей подселить.

Вторая полицейская, пожилая строгая женщина с сединой в рыжих волосах, смерила меня пристальным взглядом с высоты своего роста.

– Я, конечно, не из отдела планирования, но помнится мне, что федеральный суд Сакраменто постановил прекратить строительство жилья для беженцев.

Я снова пожал плечами. «Не говорить с копами»? Легче сказать, чем сделать. Ну, потребую я адвоката – и что, меня просто потащат в участок? Огоньки нагрудных камер подмигивали.

Ко мне подошли старшие миротворцы, и полицейские напряглись. Ребята молча потягивали кофе. Отступать никто не планировал.

Веласкес, оценив ситуацию, достал телефон.

– Разбудим кого-нибудь из отдела планирования, – сказал он. – Можете приостановить строительство, пока не приехал инспектор? Ваши соседи хотят спать, а вы, похоже, всю ночь им мешаете. Будьте любезны, потерпите, пока мы не проясним все недоразумения. Устроит вас такой план?

– Конечно, – сказала Фыонг, выступив вместо старших. – Точно не хотите кофе?

Веласкес улыбнулся, его напарница нахмурилась.

– Не надо, спасибо, – сказал он. – Сначала свяжемся с отделом планирования.

– Удачи, – сказала Фыонг и помахала им в спины.

Инспектор вытаращилась. Или остолбенела. Я встречал эти слова в книгах, но мне сложно было представить, как подобная реакция выглядит в жизни. А потом на дедушкин участок ступила сонная женщина китайско-американского происхождения, которую явно выдернули из постели, впихнули в руки кислородный баллон и отправили к нам. Застыв, она переводила взгляд широко распахнутых глаз с первого этажа на третий и с третьего на первый, выставив перед собой руки, словно пыталась одной силой мысли сдвинуть с места наш новенький дом.

– Какого. Хрена, – наконец выдохнула она. Тут же прикрыла рот рукой, случайно вдавила в лицо респиратор и помотала головой, при этом громко ойкая, чем напомнила мультяшного персонажа. – Так, кто-нибудь готов обсудить со мной, что здесь творится? Желательно владелец недвижимости, если такой присутствует?

Все посмотрели на меня. Я шагнул вперед и протянул руку.

– Привет. Я Брукс Палаццо. Владелец.

Она пожала мне руку.

– Мистер Палаццо, я Оливия Чен из отдела контроля за соблюдением законов Бербанка. Думаю, вы догадываетесь, зачем я здесь.

Захотелось прикинуться дурачком – «Без понятия, зачем?» – но это было бы свинством.

– Думаю, догадываюсь.

– Мистер Палаццо, вы построили многоквартирный дом на участке, предназначенном исключительно для семейного жилья. У вас есть разрешение на строительство?

– Нет.

– Мы действовали согласно постановлению о внутренних беженцах, – сказала Фыонг. Я обернулся. Позади стояла не только она, но и ее старшие товарищи, буквально прикрывая мне спину. Сердце перестало так часто стучать. – С которыми в городе большие проблемы.

– Мисс…

– Петракис. Фыонг Петракис. Привет, Оливия. – Она опустила респиратор.

Инспектор присмотрелась.

– Твою ж мать, – сказала она. – Фыонг? Из «Бешеных койотов»?

– Ушла из команды после школы, но да. Классно выглядишь, кстати. – Остальным она пояснила: – Мы с Оливией участвовали в роллер-дерби.

– Фыонг, я, кхм, рада повидаться, но… – Она махнула рукой в сторону нашего дома, который то появлялся, то исчезал в клубах дыма. Я весь взмок, а голова зудела и чесалась, будто искусанная муравьями. – Серьезно?

– Уже поздно, Оливия. Дело сделано. Мы к вечеру уже крышу положим. Ты не хуже меня понимаешь, какая чушь все эти запреты, и не хуже меня понимаешь, что дом, построенный под руководством миротворцев, пройдет любые проверки. Дай нам пару часов разобраться с внешней отделкой, а потом хоть замок на ворота вешай.

– Чтобы вы полезли через забор разбираться с внутренней отделкой? Я тебя знаю, Петракис. Нет, ну… – Она снова махнула рукой. – Серьезно?

– Ладно, понимаю. Работа есть работа. Что дальше?

Оливия обошла участок, подошла к входной двери.

– Можно?

Фыонг махнула рукой. Тихо бормоча что-то, Оливия обошла первый этаж, поднялась по лесам на второй, затем на третий. Наконец ее голова показалась в оконной коробке на самом верху.

– Охренеть, народ. Серьезно?

Пару минут спустя она уже стояла с нами на остатках газона.

– Как вы умудрились скрыть стройку?

– Да мы не скрывали, – сказал я. – Ну, точнее, скрывали, но без фанатизма. Двое суток продержались.

– Двое суток до…

– Вашего приезда.

Она осознала сказанное.

– Погоди. Вы построили дом за двое суток?

– Ну, в первый день мы в основном занимались сносом и перевозкой, а строили во второй. Фыонг говорит, что на отделку потом уйдет вечность, но со строительными работами должны закончить к вечеру.

Оливия открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

– Не верю.

Фыонг рассмеялась.

– Просто кое-кто пошел в отдел планирования вместо того, чтобы поехать с миротворцами, солнце. Для нас это обычные темпы. Засухи, наводнения – раньше за это время мы бы успели максимум понатыкать палаток и поселить туда пострадавших, а теперь можем возвести хренов город. Дай нам волю, мы бы и здесь возвели.

Оливия поникла, и мне стало ее немного жаль. Она просто пыталась делать свою работу, которая была ей явно небезразлична. То, как Фыонг высмеивала калифорнийские правила безопасности и планирования, напомнило дедушкину необоснованную неприязнь к любым поправкам в законах. Они называли исключения, призванные помогать беженцам, «зеленой доктриной шока», и считали их частью заговора, призванного исключить их из жизни общества. Дедушка, конечно, был тем еще бешеным психопатом, но, возможно, здесь он был прав.

– Слушай, ты же понимаешь, что я не могу просто махнуть рукой и оставить вас в покое. Серьезно. Я обязана выписать штраф, обездвижить технику и закрыть стройку. У вас нет результатов экологической экспертизы, нет плана оказания первой помощи, нет механизмов мониторинга – и, если кто не заметил, в двадцати километрах отсюда горит лес, видимость почти нулевая, а воздух откровенно паршивый, – в таких условиях о безопасности на рабочем месте и речи идти не может. О законности действий, кстати, тоже.

Фыонг пожала плечами.

– У вас своя работа, – сказал один из старших. Оливия пристально посмотрела на него.

– А у вас своя?

– Типа того.

Если до этого момента в разговоре присутствовала некая легкость, сейчас она испарилась. «Зря ты это сказал, братан», – подумал я.

– Народ, слушайте. Нелегальная стройка – это одно, несоблюдение законов, требующих прекратить трудовую деятельность,– совершенно другое. Разница начинается с уголовной ответственности, дальше – хуже. Я прекрасно понимаю, что вы преследуете благую цель, и я хочу вам помочь. Поэтому вот вам совет: идите позавтракайте, выспитесь, а потом найдите себе адвокатов. Не тяните.

– Мы тебя поняли, – сказала Фыонг. Все, кто присутствовал на стройке, включая Оливию, заметили, что согласием здесь даже не пахло. Оливия беспомощно взмахнула руками.

– Я пыталась, – сказала она. – У вас пятнадцать минут до приезда иммобилизаторов, максимум полчаса. Будьте любезны, не мешайте им работать.

– Кофе на дорожку? – предложила Фыонг. Оливия развернулась и пошла к машине, держа спину неестественно ровно.

– Жалко ее, – сказал я.

– И мне, – отозвалась Фыонг. Остальные согласно закивали. Все семьдесят человек, собравшиеся вокруг здания, смотрели на Фыонг и ждали, что она скажет. На мгновение я удивился, почему не смотрят на меня, владельца собственности, а потом осознал, насколько это идиотская мысль: я всеми правдами и неправдами пытался избавиться от своего дома, и эти люди, мои друзья и товарищи, просто потакали моим желаниям.

Затем на меня нахлынула гордость, ведь все смотрели на Фыонг, а Фыонг стояла рядом со мной, Фыонг считала меня достойным. Фыонг любила меня.

– Так, народ, шевелимся, особенно если вам нужна техника. Полчаса до прибытия иммобилизаторов! Давайте, по коням!

Все бросились по местам – все, кроме Фыонг и старших миротворцев. Те, сгрудившись, окликнули еще пару человек. Я помедлил, не зная, идти к ним или помочь бригаде, поднимающей на третий этаж панели и балки. Вопрос решила Фыонг, махнувшая мне рукой.

– У тебя еще остался список людей, которые помогали с подготовкой ярмарки? Ну, где мы план города представляли?

– Да, – ответил я. – На телефоне где-то. Черт, лучше удалить, да? Он может считаться уликой?

Фыонг усмехнулась.

– Еще как может, подозреваю. Но нет, не удаляй. Мы хотим связаться с людьми, которые помогали с ярмаркой, и позвать их в качестве поддержки.

От удивления я замолчал. Потом кое-как выдавил:

– Зачем? Какой смысл, если через полчаса нам обездвижат всю технику?

– А мы ее включим, – сказала Фани. Размяла шею. – Нам не впервой.

Иммобилизаторы не тратили времени на разговоры. Приехали, подключились к технике, понажимали кнопочки на брелоках, выданных городом, проверили свою работу и разошлись, отказавшись от кофе.

Полчаса спустя собралась первая группа поддержки. Старшие миротворцы в это время парами колдовали над техникой: один искал в интернете туториалы, другой слушал и следовал инструкциям. Поначалу в группе поддержки было человек десять, но к ним присоединились соседи, в том числе Брэд. Они принесли холодную кокосовую воду, сэндвичи, фильтры для респираторов, мази и самодельные таблички: «СТРОЙКЕ – ДА!», «ДАЕШЬ ЖИЛЬЕ!», «НЗК!», «ВПЕРЕД И ВВЕРХ!»

Взяв сэндвич с искусственным тунцом, я пошел в дом, сел на первом этаже – попутно осознав, что раньше на этом месте была моя спальня; вот уж точно, привычка – вторая натура, – снял маску, комбинезон и очки и собрался перекусить, но потом сдался, прислонился к стене, на минутку прикрыл глаза – а когда снова открыл, прошло несколько часов, и воздух стал значительно хуже. По горлу будто прошлись наждачкой. Я все еще держал в руках бутылку и сэндвич, поэтому глотнул воды, быстро перекусил и снова натянул маску. Дыхание сбивалось; я осознал, что стоящий перед глазами туман – это не остатки сонливости, а клубящийся дым. Достав кислородный баллончик, я сделал пару глубоких вдохов, затем встал, потянулся и отправился на поиски Фыонг и работы.

А обнаружил толпу. Вся улица превратилась в фестиваль под дымным небом – сотни людей пришли поддержать нас, заполонив Фэйрвью. С собой они принесли стулья, портативные холодильники и кучу плакатов.

А еще – инструменты. Новое здание буквально облепили волонтеры. Я поднял взгляд, и хотя густой дым застилал глаза, они, кажется, клали крышу. Кто-то подошел ко мне, протянул еще один сэндвич и упаковку ледяного имбирного пива, которое я выпил залпом и закашлялся от остроты. Сэндвич отправился в карман на поясе.

Зрелище поражало: дым, люди. Сверху раздался грохот, и здание содрогнулось. Умом я понимал, что так и должно быть, что перекрытия рассчитаны на высокую сейсмическую и ветровую устойчивость, а для этого им нужно трястись и прогибаться, но на мгновение я все равно решил, что все, дом сейчас рухнет и всех нас убьет. Вашу ж мать, каким образом кучка друзей умудрилась построить жилой дом за два дня? Или за три? Я так сильно устал.

Найти Фыонг не получилось, поэтому я достал телефон. Хотел позвонить ей, но на экране высветилась стена уведомлений как из крупных соцсетей, так и из групп демократ-социалистов, и миротворцев, и радикалов-республиканцев.

Мои данные слили. Деррик, конечно – в своем посте он выставлял радикалом меня, называл и «зеленым», и «красным», и социалистом, и экотеррор мне вменял, утверждая, что я строю трущобы для беженцев без экологической экспертизы. Он обставил все так, будто это я был «правым» мудаком, особенно подчеркивая тот факт, что стройка не поддерживается профсоюзом.

«Подобное „зеленое“ безумие и приводит к поджогам. Им плевать на окружающую среду. Плевать на животных, которые вымрут, потому что они не удосужились провести экспертизу и получить разрешение. Они не уважают соседей, которые хотят жить по закону, не уважают сами законы, они готовы пойти на все, чтобы продвинуть свою повестку, чтобы развалить нашу страну и превратить ее в огромный лагерь для беженцев, где нет места для продуктивных людей и работы».

Но хуже всего были комментарии: не просто злые, а откровенно невменяемые. Меня призывали казнить – а учитывая, что у этих людей на руках было много оружия и мой адрес, такие призывы пугали.

Одно я заметил не сразу: то, сколько в соцсетях появилось перепостов из других групп. Конечно, везде были свои правила, но обычно никто и не хотел общаться с противниками. Демократ-социалисты не лезли в земли крайних «правых», и те тоже к нам не захаживали.

Но сейчас оба лагеря постили скриншоты из вражеских соцсетей, что было редкостью в основном потому, что модераторов бесили начинающиеся из-за этого набеги, срачи, а иногда даже надоедливые угрозы засудить и пользователей, и их самих. Медиастраховка покрывала такие расходы в кооперативных соцсетях, на которые развалился «Твиттер», но с таким количеством судебных обращений любой страховщик бы от них отказался.

Это объясняло толпу: радикальные «правые» грозились, ну, построить нас у свежепостроенной стенки и пройтись из винтовки. Большинство впервые сталкивались с такими угрозами (кроме меня, я за годы жизни с дедом наслушался и не такого), поэтому звали всех знакомых прийти на нашу защиту.

Со стороны «правых» тоже было полно подобных призывов, только в их риторике мы были террористами, поджигателями, нелегалами и социалистами, которые наконец-то сбросили маски и открыто продемонстрировали намерение в прямом смысле снести города вместе с людьми, чтобы превратить их в рассадник нахлебников, нытиков и неудачников.

Более того: новости вырвались за пределы местных соцсетей и разошлись по всей Калифорнии, а то и стране. Люди призывали возобновить строительство жилищных проектов, замороженных из-за волны судебных запретов. Естественно, «правые» радикалы обещали пройтись по стройкам серией взрывов, аргументируя это «помощью бедным-несчастным сотрудникам городского планирования».

Я вспомнил, как часто дед ругался на «бюрократов», и фыркнул.

Обнаружив незанятый участок стены, я опустился на корточки, бесконечно листая посты от людей из других городов, спорящих о том, что происходило буквально у меня перед носом.

Потом меня тэгнули под собственной фотографией, и я опомнился. На снимке я сидел у стены, весь растрепанный и в пыли, а в руке держал одновременно телефон и сэндвич, о котором успел забыть, как и о голоде. Я запихнул телефон в карман, предварительно стерев с него соус, стащил маску и вгрызся в сэндвич. На вкус он напоминал смесь тунца, дыма и строительной пыли, но выплюнуть я не решился – вовремя вспомнил, что меня могут заснять, и это будет выглядеть странно. Потом я вспомнил, что мне передали еще один сэндвич, и закусил им, чтобы избавиться от гадкого привкуса.

Глаза с каждой секундой начинали слезиться все больше, и я натянул очки. За грязью и густым дымом видно было паршиво. Я на ощупь добрался до двери и вошел в дом. Оказалось, я такой не один – квартиры кишели людьми, которые проверяли проводку, розетки и трубы, попутно огрызаясь на растущую армию нежеланных помощников.

Я поднялся по временной лестнице на второй этаж, затем на третий, затем на четвертый, но оттуда быстро сбежал – окон там не было, зато был удушающий дым.

На третьем этаже я нашел уголок, где можно было перекусить – детскую спальню, которую собственными руками перетащил на экран, когда мы разрабатывали дом у Фыонг в гостиной. А теперь я прислонялся в этой спальне к стене! Обалдеть можно.

– Нашелся! – Маска Фыонг болталась под подбородком, а очки были сдвинуты на лоб. Ее лицо покрывали сажа и пот, и выглядела она просто потрясно. Она обняла меня и поцеловала – увы, быстро. – Ты где был?

– Спал, – сказал я. – Отрубился после того, как технику разблокировали. Хотел перекусить, и хоп. Потом проснулся, а тут… – я махнул рукой, – вот.

– Ты даже не представляешь, что пропустил, – сказала она. – В ленту заглядывал?

– Бр-р, такую жуть пишут. Думаешь, стоит бояться?

– Чего? – озадаченно спросила она. – А, ты про «правых»? Да кто их знает. К нам вроде движется целая армия копов, но будут они нас защищать от бешеных автоматчиков или сами к стенке поставят, чтобы удобнее было, – большой вопрос. Не, я о том, что творится в других городах.

– Ты про стройки? Я так и не понял, они всерьез или нет…

– О, еще как всерьез, но самое-то безумное не это, а муники.

– Я про них слышал, но…

– Это валюты, – сказала она. – Когда «Новый Зеленый курс» только вступил в силу, а безработица достигла тридцати процентов и федералы перестали выделять средства, разные города и университеты начали создавать собственные валюты при поддержке кредитных союзов. Федералы пригрозили лишить их статуса городов, те ответили, что им срать и они все равно будут пользоваться своими деньгами, а потом пришла Увайни, и необходимость в муниках отпала, потому что появилась гарантия рабочих мест.

– Точно, – сказал я. – Я тогда совсем мелкий был.

– Я тоже, но это сыграло большую роль в становлении первых миротворцев, тех канадцев, которые считали, что именно угроза несанкционированной валюты дала их премьер-министру рычаг давления на Банк Канады. Так что муники стали этаким легендарным оружием, волшебным мечом Судного дня, который никто не решался использовать.

– А теперь вдруг решились.

– Да! Ну, точнее, не совсем, но пригрозили.

– Как по мне, слишком похоже на крипту, – сказал я. – Гадость.

– Ну, да, но… деньги – это деньги, их можно сделать любыми, но конкретно этими валютами по старинке заправляют кредитные союзы. Там-то умеют делать деньги из воздуха – так, по сути, и выдаются кредиты. Просто теперь они угрожают выдавать их в обход федеральных законов. Создавать деньги, спуская их на поддержку «зеленых» проектов, а потом уничтожать за счет налогов на обслуживание системы и тем самым контролировать денежную массу. А если они не врут и городские власти действительно на их стороне…

– То это не хухры-мухры! – вклинилась Ана-Люсия, вся в пыли, пепле и мыле, но со сверкающими глазами. – Охренеть, народ отбирает деньги у олигархов, понеслось!

– А ты тут откуда? – спросил я.

Она пожала плечами.

– Да я давно здесь. Еще вчера бы пришла, но ситуация – жопа, надо было помочь своим, а то все в дыму, а койко-мест не хватает.

Мне стало стыдно.

– Капец, – сказал я. – Прости.

– А, – отозвалась она, – не-не, я не к этому клоню. Да, пришлось повозиться, чтобы пристроить еще шестерых, но, Брукс, ты чего? Это же обалденно! – Она шаркнула ногой по полу. – Я тебе честно скажу, я сначала в тебе сомневалась, думала, ты только болтаешь. Сам посуди: ситуация для тебя совсем не выгодная, ну только если совсем уж в мечтах. Но это не болтовня. Это дом! Хренов дом на восемь квартир. Восемь!

Я до сих пор держал в руках сэндвич. Украдкой взглянул на него.

– Чего не ешь? – спросила Ана-Люсия.

– Разговариваю. Я как раз хотел…

– Ешь давай, flaco[3], – сказала Ана-Люсия.

– Сэндвич перорально, живо! – приказала Фыонг.

Я принялся за еду.

Я уже доедал – Ана-Люсия с Фыонг отказались от предложения угоститься, – как услышал странные звуки. Они доносились с первого этажа, с улицы, даже из соседних комнат. Фыонг с Аной-Люсией их тоже заметили. Семейная пара, до этого заделывавшая стыки между плитами в противоположном конце комнаты, отвлеклась от работы и уткнулась в экран.

– Что такое? – окликнула их Фыонг.

– Стренцель, – с благоговением ответила женщина. Джульетта Стренцель была легендой «зеленых», первой американкой, присоединившейся к канадцам в Калгари, чьи влоги и подвиги вдохновили целое поколение. При Увайни она стала заместительницей министра внутренних дел и частенько нарезала круги вокруг старого пердуна, на которого номинально работала, чтобы добиться громких и существенных результатов.

– Она же вроде ушла в отставку? – спросил я. В свое время новости наделали много шума. Стренцель задолбали вечные интервью, она послала всех журналистов в жопу и уехала во флоридские мангровые леса спасать остатки суши.

А теперь все ссылки, заполонившие ленту и личку, вели исключительно на ее стрим. Выглядела Стренцель намного старше, чем я ее помнил, и стриглась теперь коротко, под машинку. Худая, с высокими скулами, пристальным взглядом и тонкими чертами лица, она была похожа на болотное привидение мангровых зарослей. Ее лицо было покрыто испариной, обнаженные руки бугрились мышцами под комбинезоном из антимоскитной сетки, широкие плечи переходили в выразительные ключицы. Опираясь на лопату, она обращалась к камере, которую, видимо, кто-то держал, потому что она не боялась махать руками и беспокойно вышагивать по болоту.

– Я уже говорила, что не хочу этого делать, но, видимо, придется. В тридцатые годы мы заложили старт движению. Но было поздно. Тогда мы этого не понимали, потому что человеческий разум труслив и не способен принять горькую правду. Мы знали, что не сможем спасти города, не сможем спасти животных. Знали, что впереди ждут горы трупов – жертв голода, болезней, пожаров и наводнений. Все мы знали. Мы не пытались изменить будущее; для этого было поздно.

Мы готовились к нему. Делали то, что могли. Как хирург, вырезающий зараженные ткани, чтобы рак не распространился дальше. Я никогда не верила в чушь про первое поколение, которое не боится будущего. Будущего стоит бояться. Нам еще долго опускаться на дно, прежде чем мы от него оттолкнемся, и если забыть про страх, то получите психопата вроде Беннет, которая просиживает штаны в Белом доме, пока грязные деньги меняют руки, мешая нам спасать то, что мы еще можем.

Я редко захожу в интернет. Соцсети меня достали. Обсуждайте план действий сколько угодно – а я буду действовать, пока ноги ходят. Не так много лет мне осталось, и я предпочту посвятить их делу, а не чесать языком. Но сегодня мне прислали стрим ребят из Бербанка…– Тогда-то я понял, почему все вокруг бросились смотреть речь Стренцель с ее болота. Вздрогнул, будто меня ущипнули. Она о нас говорила. Обо мне. Живая легенда говорила обо мне. – И вот, вот в чем проблема. Один раз мы уже победили. Полвека боролись, но победили, а теперь прошло двадцать лет, и что, все готовы об этом забыть? Готовы свалить все на политические разногласия, хотя по факту нужно спорить, не приведет ли чья-то идиотская мечта о царствовании рыночных отношений к мучительной смерти миллиардов.

Короче, прислали мне стрим, спросили мнение, и мне пришлось копаться во всей этой херне, чтобы понять, почему им вообще запрещают строить жилье для беженцев, хотя законы, за которые мы столько боролись, требуют обратного. В итоге узнала о цирке, который вы позволили устроить какому-то богатенькому вредителю с лодкой, и такая: «О, я им выскажу свое мнение».

Вот, пожалуйста: стройтесь, ребята. Стройтесь сколько угодно, чтобы у каждого была крыша над головой, койка и хоть немного приличное место, куда можно вернуться после тяжелого дня, посвященного спасению человечества и всех, кто делит с нами планету. Будут останавливать? Шлите на хер. Придут арестовывать? Сопротивляйтесь. Увидите, что на соседней стройке не осталось рабочих – идите и стройте сами. Всех не повяжут.

Она опустилась на изогнутый узловатый корень дерева и бросила лопату. Устало посмотрела в камеру.

– Народ, работы еще полно, а времени все меньше и меньше. Я десять лет воевала с идиотами, но теперь я здесь, в реальности, делаю все, что могу. Каждая минута, которую они у вас отнимают, – это минута, которую вы могли посвятить делу.

Она оглядела свое болото.

– Полно работы, полно. – Она опустила голову. Не поднимая ее, сказала: – Покажи им, Мерф, – и когда на экране появилось мангровое болото, я понял, что раньше на его месте был город. Из заболоченной почвы торчали остатки здания, некогда бывшего трехэтажным отелем. – Вот вам Майами, народ, – сказала Стренцель. – Земля общей стоимостью в восемьдесят миллиардов долларов, пара миллионов домов. Воспоминания. Достижения. Люди думают, что нам плевать на все эти города. Но я обожала Майами. Еду, музыку, людей. Да, даже людей. Друзья из Флориды, люблю вас. Мы потеряли Майами, Джакарту, туристические городки на Карибах. Гавану потеряли. Столько жизней. Столько городов, построенных человеческим упорством, яростью и стремлениями гниют теперь под водой. Вот что нас ждет. Время вышло.

Она подняла голову; по щекам текли слезы.

– Вот почему я ушла. Задрало трепаться. Дотрепались уже. До смерти. Единственное, что вы должны сейчас спрашивать, – это «Чем я могу помочь?». Так что, товарищи из Бербанка, вы молодцы. И не слушайте, что говорят другие.

Она оглядела Майами. Солнце садилось, и красный луч упал на ее лицо, выхватив золотом и подчеркнув каждую черточку и морщинку. На мгновение она стала бронзовой статуей – памятником давно почившему герою, легенде.

– Черт, – вздохнула она. – Как же красиво, если забыть обо всем, забыть о том, сколько крови пролилось и прольется еще по вине богатеев на их плавучих островках, которые отказываются смотреть в лицо будущему. Народ, сделайте одолжение? Вечером поднимите взгляд к небу, остановитесь на секунду и полюбуйтесь закатом. Так, ладно, хватит. Люблю вас, даже социопатов. Писать мне не надо, названивать тоже. Хотите достучаться – берите лопату. – Она с трудом поднялась, натянула рабочие перчатки и со стоном потянулась к лопате. Покосилась на оператора. – Хорош козлить, Мерф, вырубай на фиг.

Стрим прервался.

– Ну, обалдеть, – сказала Фыонг. Рассмеялась. Ана-Люсия рассмеялась вместе с ней. А я не мог смеяться, потому что рыдал.

– Солнце, – сказала Фыонг, обнимая меня за плечи. – Ты чего?

– Маму вспомнил, – ответил я и заплакал навзрыд.

После того как я хорошенько проревелся, мы пошли искать, чем можно заняться. На все мои «Помочь чем-нибудь?» ответ был один: «Не мешай работать». Намеки я понимать умел, поэтому мы с Фыонг пошли к ней – дополнять мой короткий перерывчик на сон и дымный сэндвич полноценным обедом и крепким сном.

Признаю, идея была не моя. Фыонг предложила. И под «предложила» подразумевается, что она буквально скрутила меня и насильно утащила со стройки.

Мы завалились в постель, пахнущие мылом и зубной пастой.

– Черт, забыли посмотреть на закат, – сказал я сквозь дрему.

– Все в дыму, – ответила Фыонг. – Завтра.

«Завтра» наступило в мгновение ока. Точнее, четыре завтрашних утра. Я тихонько поднялся, но, пока искал футболку с трусами, подсвечивая путь телефоном, Фыонг все равно проснулась и сонно мне улыбнулась.

– Четыре утра, м?

– Прости.

– Да ну. У меня режим не лучше.

Мы позавтракали гранолой с сушеными дольками апельсина, свежими яблоками и греческим кофе, который Фыонг варила по важным дням (под обычные дни отводился исключительно сладкий вьетнамский кофе). Мы осторожно отхлебывали его, чтобы в рот не попал осадок, и тихо болтали, стараясь не разбудить соседей.

Естественно, в какой-то момент я пошел в туалет – и, естественно, взял с собой телефон, и так-то я узнал, какие новости мы проспали. Терпения едва хватило нажать кнопку смыва, застегнуть ширинку и вымыть руки, а потом я выскочил из ванной и помчался к Фыонг.

– Ты видела? – Она, разумеется, тоже сидела в телефоне. Что еще она могла делать, пока я отходил?

– Что видела?

Я сунул ей под нос телефон, пританцовывая на месте и отхлебывая кофе большими глотками, от которых на зубах заскрипел осадок.

– Обалдеть.

Оказалось, вчера, пока мы готовились ко сну, федеральный судья из Аляски отменил проплаченные Флотилией запреты на строительство во всем девятом округе, который включал в себя Аляску, Гавайи, Вашингтон, Орегон и Калифорнию. Через час другая судья из Гонолулу ввела запреты обратно и «резко раскритиковала» действия судьи из Анкориджа. Прочитав ее постановление, я выяснил, что «резкая критика» в переводе с языка журналистов означала «переход на личности».

Разумеется, поднялся срач, который привел к «масштабному расколу» внутри округа, о котором некоторые наблюдатели отзывались так, будто только этого вся Калифорния втихаря и боялась.

В общем, все завертелось, и главный судья округа созвал десятерых коллег в Пендлтон, небольшой городок в Орегоне, ведь из всего округа свободно дышать можно было только там. В итоге в суды вызвали заместителей, в воздух подняли самолеты и вертолеты, и прямо сейчас недовольные судьи завтракали в казино индейцев племени Юматилла, владельцы которого выделили им целый небоскреб.

Куда более недовольные – и высокооплачиваемые – юристы демократ-социалистов, Флотилии, экологических организаций, юридических ассоциаций, обществ по защите окружающей среды, прав человека, прав беженцев, жилищных прав, ассоциаций застройщиков и прочих подобных организаций заканчивали подготавливать материалы к слушанию.

До начала представления оставалось всего три часа.

Мы узнали о грядущем процессе чуть ли не последними, и по всему городу люди уже собирались на совместные просмотры, которые организовали в офисе демократ-социалистов, в спортзале школы Берроуз и в доме, построенном на дедушкином участке. Вопроса, куда пойдем мы, не возникло.

Только дойти оказалось сложнее, чем я ожидал. За ночь улицы заволокло дымом даже сильнее, чем раньше. Судя по новостям, горел не только Анджелесский национальный лес, но и Мендосино, и Орегон, и штат Вашингтон. Нам пришлось дважды останавливаться, чтобы подышать кислородом, и я начал подозревать, что зря мы вышли из дома. В любой другой ситуации я бы добрался до дедушкиного участка с закрытыми глазами, но в дыму растерялся и никак не мог сообразить, где я и куда иду. Дыхание сбивалось, и я осознал, что причина этому – паника, а не дым, а самое ужасное, что подышать и успокоиться не получится.

– Крепись, – сказала Фыонг. – Почти на месте. Я рядом.

На соседней улице дыма было поменьше, и все равно я не смог поверить своим глазам. Мы точно пришли к дому дедушки? Точнее, к зданию, которое мы начали строить, сколько, три дня назад? Четыре?

На окнах висели занавески. Настоящие занавески. Везде, вплоть до четвертого этажа. Пока нас не было, ребята вывезли строительный мусор, привели в порядок газон, установили водостоки и систему полива, даже дорожку к двери проложили. К двери! Изначально мы прибили к дедушкиной двери пару досок, чтобы она вписывалась в широкий проем, учитывающий нужды инвалидов, но теперь ее заменила настоящая дверь. Ярко-зеленая, она блестела даже сквозь дым, а над ней светился фонарь, похожий на светлячка в туманном болоте.

Фыонг потрясенно раскрыла рот. Мы так и стояли в воротах, глазея, пока я не закашлялся.

– Пойдем, – сказала она, схватила меня за руку и поскакала к дому. Кашляя, я поплелся следом за ней.

Было видно, что всю ночь на стройке кипела работа: бригады не только повесили шторы, но и наладили работу системы отопления, вентиляции и кондиционирования – ее гул был слышен в прихожей, – а заодно установили все выключатели и розетки. На первом этаже было две квартиры: трешка на девяносто квадратов и двушка на шестьдесят. В каждую вели свои двери (причем в двушку вела дверь из моей бывшей спальни, при виде которой я улыбнулся). Из комнат доносились голоса; сунувшись туда, мы застали бригады рабочих, занятых покраской, сборкой мебели и другими отделочными работами.

Поздоровавшись и похвалив их, мы отыскали временную лестницу и поднялись на второй этаж, где недоделок было значительно больше, а затем и на третий, куда не успели добраться даже отделочные бригады. Людей там в целом было немного – в основном работники, в парах разворачивающие большие проекторы и расставляющие стулья для всех, кто придет смотреть слушания. Фыонг быстро нашла нам работу на онлайн-доске объявлений, и мы отправились таскать еду с первого этажа на третий: воду с электролитами, кофе, сублимированные фрукты и мюсли с сухим овсяным молоком, которые можно было смочить водой в санузлах, где вместо раковин пока стояли тазы.

На пятый раз мы столкнулись с Аной-Люсией, которая предложила помочь. Чем больше людей тянулось на третий этаж, тем больше у нас становилось помощников, и вскоре все мы уже устроились с кофе и хлопьями перед экраном, будто собрались на ночевку, только вместо пижам оделись в рабочие комбинезоны и маски.

Слушания прошли далеко не так эффектно, как я ожидал. Видимо, не нужно было смотреть столько сериалов. Было приятно увидеть в качестве онлайн-представителя демократ-социалистов Констанцию Мин, юриста, сто лет назад разжевавшего нам суть судебных запретов. Увы, слово в итоге дали другому представителю, немолодому мужчине, который явно знал судей лично. Присоединившись к звонку, он поразительно лаконично и четко представил все факты нашего дела.

– Истцы утверждают, что нижестоящий суд допустил ошибку в толковании Закона о внутренне перемещенных лицах, который четко предусматривает, что строительство в чрезвычайных ситуациях может потребовать альтернативной экологической экспертизы и соблюдения других правил и норм постфактум. По сути, этот закон существует исключительно для того, чтобы уравновесить одни важные приоритеты с другими, более насущными – сначала тушим пожар, потом чиним крышу. Согласно предоставленным нами материалам и мнениям заинтересованных лиц, вынесенные судебные запреты напрямую противоречат закону, всем известным нам прецедентам и нормативным постановлениям, принятым в соответствующих экспертных агентствах. Мои клиенты требуют немедленной отмены судебных запретов и смягчения наказания для людей, которые бросили силы на борьбу с пожаром, несмотря на неблагоприятное решение нижестоящего суда.

Мне понравилась метафора с пожаром – в текущей ситуации она была весьма подходящей, – но спокойствие, с которым он все это говорил, поражало. Речь шла о жизни и смерти, о чудовищном саботаже против самой планеты, а он будто прогноз погоды зачитывал. Нет, признаю, погода – это тоже политика, но здесь-то политики куда больше! Ну, как минимум на мой взгляд.

А потом судьи набросились на него, и меня охватил ужас. Они вели себя так, будто он предложил выдать народу карт-бланш на насилие, лишь бы беженцам было комфортно. Но он спокойно отвечал на любые вопросы, потом начал по памяти цитировать разделы Закона о внутренне перемещенных лицах, приводить примеры, а один раз и вовсе с абсолютным спокойствием поправил судью, при этом позволив ей сохранить лицо, и я осознал, что этот мужчина – ходячая энциклопедия по этим вопросам и спокоен он потому, что ему не о чем волноваться. Было приятно видеть, с каким лицом юрист Флотилии, купленный на их грязные деньги, наблюдает за невозмутимыми ответами нашего крутейшего адвоката.

Сложно было понять, впечатлила ли его крутизна судей. Как только стало ясно, что выбить из колеи нашего адвоката не выйдет, его начали перебивать, заваливая вопросами – иногда от нескольких судей зараз. По сути, они хотели понять, что отличает Закон о внутренне перемещенных лицах от «хартии правонарушителей», которая дает «линчевателям» право «решать, какие законы они будут соблюдать и когда».

Хладнокровие нашего адвоката перед откровенной неприязнью судей поражало, а после него слово взял адвокат Флотилии – молодой, безумно красивый латиноамериканец. Несмотря на куда более напористую подачу и страстные заявления, что мы «не можем позволить себе риски, связанные с частными лицами, принимающими односторонние решения о воздействии постоянных сооружений на окружающую среду», держался он не менее уверенно. Кто-то из наших погуглил его, и оказалось, что он с отличием окончил Стэнфорд и защитил докторскую в Оксфорде.

Насколько судьи наседали на нашего юриста, настолько легко они обошлись с этим – спрашивали всякую ерунду, а потом сидели с серьезными лицами и кивали. Поначалу это было не так заметно, но и минуты не прошло, как отношение суда стало очевидно, и со всех сторон в экран полетели стоны и свист.

И вдруг слушание подошло к концу. Трансляция завершилась, и мы переглянулись, как бы спрашивая друг друга: «Это что, все?» Поднялся шум, и тут на экране появилась Констанция, юрист демократ-социалистов. Она одарила нас широкой улыбкой.

– Спасибо, что пришли, народ. Давайте-ка расскажу, чего ждать дальше. Судьям надо все обговорить и обдумать, но решение должны принять в течение суток. Обычно все не так быстро, но у нас тут особая ситуация, а со срочными делами обычно не тянут. – Взгляд Констанции упал на чат трансляции, и между бровей у нее залегла складка, а секунду спустя с губ сорвался смех. – Ой-ой, извиняюсь. Вижу, вас всех волнует, почему на бедного старину Куби так набросились, а Гусмана чуть ли не по головке погладили. Открою вам одну ма-а-аленькую тайну-не-тайну насчет таких слушаний. В апелляционных комиссиях и Верховном суде прекрасно понимают, что их решения войдут в историю, и потом студенты юрфаков будут досконально разбирать, кто что сказал и сделал. Поэтому перед принятием крупных законов они как бы доказывают потомкам, что вот, все серьезно и никакой халатности. В итоге получается, что зачастую суды наседают на того, кого хотят поддержать.

– Но не всегда, – раздался голос, и на экране появился Куби. Он успел снять пиджак и галстук и теперь сидел с бутербродом в руке, забросив на стол ноги в тапочках и полосатых пижамных штанах. – Иногда ты их просто бесишь.

Картинка сменилась на Констанцию.

– Да ну, хватит пугать народ. Они могут наседать, потому что ты их бесишь, но обычно так они доказывают, что не исходят из личных предпочтений. Я оптимистичный юрист.

– Все люди разные, – снова вклинился Куби, откусил бутерброд, и мы завороженно смотрели, как он жует и глотает. – Простите, после слушаний вечно жрать хочется. Но не могу ж я сидеть и смотреть, как Констанция тут всем радужное будущее обещает.

– Мужчина, – раздался голос Констанции, – мне достоверно известно, что мы – первое за последние сто лет поколение, которое не боится будущего.

Он фыркнул и махнул рукой с бутербродом.

– Понял, понял. «Окей, миллениал».

Следующие три часа мы отбивались от атак троллей, жалуясь на посты, кидая доказательства в активные треды, разоблачая ботоводов скриншотами с серверов, слитых единомышленниками, – в общем, привычно бодались, только теперь не в локальном, а в глобальном масштабе, потому что новости быстро разошлись по всей стране и вышли за ее пределы с мемами, которыми нас закидывали проплаченные воины Флотилии.

Я уже начинал входить в раж, но тут рядом села Ана-Люсия.

– Судьи закончили, – сказала она.

Я поднялся с пола четвертого этажа, где сидел, переходя из комнаты в комнату каждый раз, когда туда приходили рабочие, чтобы заняться чем-нибудь полезным, и колени заныли от усталости и напряжения. Я немного потянулся, потом глубоко вдохнул, и в груди заболело, будто я наглотался дыма.

На дрожащих ногах я спустился на третий этаж и вернулся в спальню, где до этого смотрел слушание – за это время там появился встроенный шкаф и новые светильники, – и ощутил себя лососем, который долго плыл вверх по течению на нерест и наконец добрался, попутно потеряв плавник, глаз и большую часть чешуи.

Там я встретил Фыонг. Она выглядела не менее уставшей, да и все остальные тоже: забрызганные краской и штукатуркой волонтеры, все в саже, с масками, свисающими с уха или болтающимися под подбородком. Спертый воздух пах потом, дымом и краской. Надежда и непокорность, царившие здесь пару часов назад, уступили место усталости. Многих собравшихся я знал со школы, некоторых еще с начальной, и многие в свое время тусовались с Фыонг – я смотрел, как они катаются на скейтах, одеваются, борются за свои права, и для меня они были богами. Видеть их в таком состоянии удручало. Сил не осталось совсем. Сев рядом с Фыонг, я взял ее за руку.

– Живой, солнце? – спросила она.

– Просто устал, – ответил я, пытаясь улыбнуться. – Есть хочу. Злюсь. Глаза болят.

– Когда все закончится, неделю проваляюсь в кровати, а потом неделю на пляже.

– Можно с тобой?

– В кровать или на пляж?

– И туда тоже.

Она сжала мою ладонь, быстро поцеловала, а затем экран в передней части комнаты загорелся.

Появилось изображение: Констанция Мин в штабе демократических социалистов Америки – судя по всему, в Вашингтоне. Повсюду там висели экраны и исписанные маркерные доски, стол был завален стаканчиками из-под воды и кофе. Констанцию окружала группа активистов, среди которых я узнал пожилых политиков, но многие ребята были примерно моего возраста. Честно признаться, примерно так я и представлял себе их штаб-квартиру – она словно сошла с картинки, снятой в одной из студий, на которые развалились «Уорнер Брос».

– Постановление вынесли быстрее, чем мы ожидали. – Никаких приветствий, моментальный переход к делу. – И оно длиннющее – значит, некоторым не терпелось высказать свое мнение по этому делу, и они заранее приготовили много черновиков. Прежде чем углубиться в детали, сразу скажу главное: все запреты сняты. Указ вступает в силу незамедлительно.

Дальнейшие слова потонули в радостных воплях, отражающихся от голых стен и доносящихся из соседних комнат и с первых двух этажей.

Я тоже вопил, топал ногами и хлопал, но даже сквозь ликование тело устало ныло и требовало поскорее прилечь, и я осознал, что все это время держался благодаря одному только стрессу: слишком хотел узнать, чем же все кончится.

Речь тем временем продолжалась, толпа начала друг друга утихомиривать, шикать, а потом один из активистов моего возраста показал Констанции свой экран.

– Черт, простите, надо было дать вам порадоваться. Вы задумайтесь на минутку, что все это значит. Мы только что отразили одно из самых дорогостоящих, мощных и скоординированных нападений в истории «Нового Зеленого курса». Шкурой ради этого рисковали. Закон – штука такая: если люди в него не верят, никакой полиции не хватит переловить нарушителей. Получается, основным инструментом обеспечения общественного правопорядка являются не полицейские, а легитимность. Особенно это касается судей: они не просто так ходят в мантиях, балакают на латыни и блюдут церемонии. Таким образом они укрепляют свою легитимность, напоминают об уважении, которым пользуются в обществе.

А все потому, что не будет уважения – не будет и легитимности. Помните, как Увайни в течение первого срока просто игнорировала Верховный суд, то и дело подписывая самые популярные «зеленые» законопроекты, которые они отклоняли-отклоняли, а потом перестали? Ей с самого начала предлагали распустить суд, а она такая: нет, буду бить старых пердунов по больному – по легитимности. Буду принимать популярные в народе законы, а они пусть отменяют их сколько угодно, потому что с каждым разом меня будут все больше и больше воспринимать, как глас демократической воли, а их – как бесполезный пережиток прошлого, который можно не слушать.

И это сработало. А сегодня мы повторили ее подвиг. Точнее, вы повторили. Когда вы вышли на стройки, когда показали народу, что судьи мешают творить очевидное добро, вы поселили в их сердцах страх. Я считаю, что именно это в итоге послужило причиной такого решения. Это были хорошие новости.

Последовал глубокий вдох. Минута, чтобы промочить горло.

– Теперь к плохим новостям: обратную силу отмена запретов не имеет. Это значит, что всех нарушителей привлекут к гражданской ответственности – выпишут штраф, – а в некоторых случаях, например если вам приказали остановить стройку, а вы все равно продолжили, вам может грозить уголовное наказание. Три миллиона людей, которые сейчас меня смотрят, я обращаюсь к вам: открывайте кошельки. Я не собираю пожертвования – я прошу помочь людям, которым понадобится юридическая защита, потому что аресты грядут и нашим товарищам по всей стране нужны адвокаты. Ссылка на экране. Что делать, вы знаете.

Внезапная усталость навалилась на Констанцию, и я заметил круги под глазами, сутулые плечи, морщинки на лице.

– Народ, все только начинается. Я понимаю, что многие сейчас думают: «Когда же наступит конец этой борьбе?» Отвечу словами одной мудрой подруги, которые она сказала мне перед тем, как переквалифицироваться в болотную ведьму: в некоторых битвах сражаешься, чтобы выиграть. В некоторых – потому что если остановишься, то проиграешь. Не знаю уж почему, но есть люди, которые считают, что наш удел – прятать голову в песок или, что еще хуже, воевать друг с другом, а не с пожарами. Видимо, некоторым попросту нравится хаос, и я понимаю, какое это клише, но после стольких лет работы на правовом поле для меня это просто факт. Некоторым действительно попросту нравится хаос.

Вы боролись за правое дело, и кого-то из вас ждет за это тюрьма. Но я сомневаюсь, что сроки будут большими, и за каждого мы будем сражаться до последнего. Если вы сейчас в зоне пожаров, о полиции можно не беспокоиться, пока не очистится воздух, но вы уж, пожалуйста, не бегите – так защищать вас будет сложнее. От штрафов за шум и за отказ подчиняться предписаниям инспектора мы вас потенциально отмажем, но уклонение от ареста – это совершенно другое.

И не забывайте: сегодня мы одержали большую победу. Да, мы просто вернулись к тому, с чего начинали, но лучше остаться на месте, чем откатиться назад. – Выдох, взмах головой. – Пойду прогуляюсь. В Вашингтоне пока еще можно. А всем, кто застрял дома из-за пожаров, советую выспаться. Вы заслужили.

Следующие сутки я провел у Фыонг, в основном в постели или на диване, надрываясь от кашля, отсыпаясь и в кои-то веки нормально питаясь. Но я бы не назвал это отдыхом: только глаза переставали болеть, и я бросался к телефону – помогать советом бригадам, заполонившим стройки после постановления. Дым становился все гуще, и оказалось, что возведение жилья в условиях нулевой видимости и непригодного для дыхания воздуха – область относительно новая, да настолько, что я в ней был одним из ведущих экспертов, хотя чувствовал себя полным профаном.

Но строиться было нужно, потому что мы не могли бросить людей на улице. Бездомные беженцы буквально задыхались в палатках, а общественные центры, библиотеки и школьные спортзалы превратились в убежища, но и они трещали по швам, особенно когда люди, чьи дома оказались на пути огня, бежали в город на машинах, велосипедах и своих двоих – заплаканные, задыхающиеся, до ужаса перепуганные.

Когда смотреть в телефон становилось невыносимо, я пытался отдохнуть, но мозг проигрывал самые отвратительные события последних месяцев, и я снова и снова возвращался к одному и тому же: словам Констанции о том, что некоторым просто нравится хаос.

Вот только я так не думал. Я вырос среди этих людей – таких как дедушка и его друзья. Им не нравился хаос. Они считали хаосом нас. Они не всегда действовали из лучших побуждений, но и о нас думали так же. Ни дедушка, ни его приятели не отрицали, что климат меняется (по крайней мере, в последнее время, хотя раньше могли). Некоторые считали, что мы преувеличиваем, но большинство верили не меньше меня.

В оценке ситуации мы сходились. А в чем расходились, так это в том, что с ней делать.

Многие среди «правых» считали, что это конец, мир уже не спасти, и наша задача – защитить остатки своей земли и дорогих нам людей. Беженцев они ненавидели, потому что были расистами – но еще потому, что считали свои города спасательной шлюпкой, а беженцы были для них нахлебниками, которых приходилось кормить за счет и так уменьшающихся запасов. Поэтому они и отказывались брать их на борт – боялись утопить свою шлюпку.

А тут еще и Флотилия, проповедующая идею о том, что любой кризис можно решить с помощью геоинженерии и добычи полезных ископаемых на астероидах. И дело в том, что по факту это мало чем отличалось от «Нового Зеленого курса», в рамках которого американские пустыни заполонили заводы, работающие на солнечной энергии и производящие материалы, необходимые для переноса прибрежных городов в глубь страны и модернизации жилого фонда. Вот только Увайни национализировала методы, которые использовались для строительства этих фабрик, попросту вытеснив крупные фонды и «патентных троллей», которые стояли на пути человечества, объединившегося для спасения планеты.

Во Флотилии считали, что люди рождаются мудрыми правителями, что победа на рынке – это современный аналог меча, вытащенного из камня, что Увайни и весь «Новый Зеленый курс» обречены изначально, ведь они нарушают естественный порядок вещей – как дети, которых сделали руководством завода.

Мне было жалко «правых», которые в это верили: они одновременно считали себя ниже великих «гениев» и «основателей», которым поклонялись, но остальных при этом считали тупицами, ведь мы отказывались признавать, что они выше нас.

При этом самые умные из них вполне понимали наши аргументы, просто не верили: думали, что нам так неприятно быть в чем-то хуже других, что мы готовы пожертвовать всем человечеством и его единственной планетой в попытках доказать обратное.

Конечно, на самом деле все было не так, и много лет я ругался из-за этого с дедушкой и его приятелями, портя себе настроение. Зато убедился в одном: им не нравился хаос. Они искренне хотели спасти мир. Они ошибались не потому, что были жестоки.

Они были жестоки, потому что ошибались.

Дымовые постройки, как их назвали в народе, в прямом и переносном смысле заполонили Америку. Везде, куда шел дым, появлялись и беженцы: бездомные, которым не хватило убежищ, погорельцы, жители городов, оказавшихся на пути пожара, люди, которым пришлось бросить только-только отстроенные убежища, потому что ветер переменился и пожары стучали в дверь.

В свое время Увайни очень постаралась избавиться от запутанного клубка правовых неопределенностей, окружающих простаивающую недвижимость. Недобросовестные собственники, утерянные документы – причин было множество, и как бы ни старалась Увайни, в любом городе, включая Бербанк, все равно оставались заброшенные участки и пустующие дома, правовой статус которых не поддавался никакому распутыванию.

На таких участках мы строили. Ну, не лично я – по крайней мере, поначалу, пока приходил в себя, – но я поддерживал тех, кто строил. Даже когда они рассуждали о спасательных шлюпках и правилах, которые в чрезвычайных ситуациях стоит выкинуть за борт. И плевать, что именно в этом их обвиняли дедушкины друзья, называя «Новый Зеленый курс» «Зеленой доктриной шока» – они ведь считали, что мы пользуемся чрезвычайными ситуациями, чтобы с наскока обойти законы, которые не могли обойти демократией. И плевать, что у «правых» была своя шоковая доктрина, проплаченная Флотилией, нацеленная остановить ненавистное им строительство. Уж если выбирать себе доктрину, то пусть будет «зеленая». Уж если жить в спасательной шлюпке, то с капитаном в зеленой фуражке.

Когда дом горит, пожарный шланг протянешь и через лужайку соседа, сколько бы он ни выл про частную собственность. В жопу имущественные права – мы защищали права человека.

И вот настал день, когда я вновь смог выйти на стройку. Три дня небулайзеров, кислородных баллонов, отдыха, и мне уже не терпелось скорее приступить к работе – я не мог больше сидеть и смотреть, как остальные пашут в дыму. Фыонг разделяла мое желание. Мы болтались по дому, как мелочь на дне кармана, брякали, звякали, приносили нулевое количество пользы и сводили с ума ее соседей.

Но на четвертый день, послушав друг другу легкие, мы совместно решили, что достаточно здоровы, оделись, натянули очки и маски и отправились в путь. Рабочие требовались на нескольких стройках, но мы, разумеется, вернулись к дедушкиному дому, где нужно было установить солнечные батареи, покрасить стены, постелить ковры, повесить светильники, доделать внутренние лестницы и встроить пожарные пролеты. Мы выбрали его, конечно, из сентиментальных соображений, но не только: там уже работала система вентиляции, а значит, внутри можно было не бояться едкого дыма, от которого и так настрадались наши несчастные легкие, но при этом работать над разнообразными интересными задачами, справляться с которыми помогали наставники, удаленные эксперты и туториалы в интернете.

Первый день прошел замечательно, но по дороге домой мы чуть не заблудились – настолько густым был дым, – поэтому на следующий день мы решили взять с собой спальники и ночевать прямо на работе, пока не рассеется дым или мы окончательно не закончим.

Как говорят среди миротворцев, последние десять процентов любого проекта занимают девяносто процентов времени, и с бывшим дедушкиным домом так оно и вышло. На ранних этапах все было просто: перекрытия, инфраструктура, остекление, изоляция, но теперь мы приступили к финальным штрихам, и все должно было встать на места ровно так, как задумывалось: и модульные кухни, и балконные двери, и замки на входных дверях. Львиная доля работы заключалась в том, чтобы найти нужный туториал, выяснить у других бригад, не завалялось ли у них подходящих деталей, а потом каким-то образом состыковаться и забрать материалы.

Но за четыре дня труда квартиры потихоньку приобрели законченный вид, и в некоторых даже появилась настоящая мебель – частично модульная, частично пожертвованная другими людьми. Верилось в это с трудом: всего неделю назад я уходил отсюда с горящими легкими, уставший настолько, что едва мог поднять руки, а теперь в доме можно было жить. И мы жили. Людей в бригаде становилось все меньше и меньше – многие уходили работать над зданиями, где требовались лишние руки, – и постепенно нас осталось меньше десяти человек, причем большинство работали парами, как мы с Фыонг, и в итоге всем достались собственные временные квартиры (хотя ребятам с третьего и четвертого этажей приходилось ходить в душ к соседям снизу – город пока не успел выделить нам больше воды).

Каждый день начинался с собрания на четвертом этаже, где помимо двухкомнатной квартиры было оставлено пространство под общие нужды. Из окон открывался вид на Фэйрвью – раскидистые камфорные деревья, задние дворики с усыпанной пеплом мебелью и бассейнами. Мы приходили туда с табуретами, склеенными из картона и связанными моноволокном, садились в кружок, брали в руки телефоны и за кофе планировали работу на день.

К восьмому дню нас осталось восемь, и мы как раз пришли к единому мнению, что работы на всех сегодня не хватит, как вдруг Армен – который после работы снабжал нас всех вейпами – ткнул пальцем в окно.

– Стоп, стоп, это что еще за на хрен? – произнес он голосом, в котором не было ни капли привычного всем невозмутимого спокойствия, зато сквозил страх. Все тут же выглянули на улицу.

К дому приближались четверо мужчин в очках и масках. На первый взгляд в этом не было ничего необычного, в дыму все так ходили, и все же сквозь дымную пелену стало понятно: что-то не так. Все они были в бронежилетах, а двое несли с собой автоматические винтовки – точно такие же, что я нашел в тайнике деда. Все четверо были вооружены водными пистолетами, наверняка заряженными кислотой, один из мужчин шел с битой, другой – с топором.

– Твою мать, – раздался голос, в котором я не сразу признал свой. Они быстро двигались по Фэйрвью клином, поглядывая по сторонам, а потом разбились на две группы: одна направилась к парадной двери, другая – к черному входу.

Фыонг бросилась к стене, и скоро на экране уже отображалась их прямая трансляция. «Ордер на арест экологических преступников выдан», – гласил заголовок.

На языке уже вертелось «Да эти суки издеваются», но я успел добраться только до «этих», как Фыонг включила звук с камеры над входной дверью.

– …обстановка внутри неизвестна, но мы предполагаем около двух десятков противников. Ордер с нами, но мы не рассчитываем на мирный исход и готовы производить арест силой. В случае если обвиняемые смотрят трансляцию, сразу предупреждаем: мы намерены привлечь вас к юридической ответственности и не собираемся применять больше силы, чем понадобится для обеспечения нашей безопасности. – Все это время мужчина медленно подбирался к двери, а потом оглянулся на двух напарников, направив на них камеру шлема. Один из них держал наготове винтовку, другой методично и с энтузиазмом накачивал водяной пистолет кислотой.

Добравшись до двери, он поднял руку, но постучал не сразу. Сначала сказал:

– Группа захвата с тыла, доложите обстановку.

– Первый, готов выступать по сигналу, – раздался в эфире новый голос.

Мужчина отрывисто кивнул – камера при этом мотнулась – и постучал в дверь.

– Помощники шерифа суверенных войск, у нас есть ордер на ваш арест! Открывайте. У вас десять секунд!

– Дверь даже не заперта, – сказала Фыонг. Ее голос привел нас в чувство – до этого мы просто стояли, в ужасе замерев на месте.

– Пожарная лестница, – сказал я и бросился в коридор. Все миротворцы слышали о пожаре в «Левант Компани» – их склад в Стамбуле сгорел прямо в процессе ремонта. Старые проржавевшие пожарные пролеты уже сняли, новые еще не поставили, и в итоге более сорока человек оказались в ловушке. Мы позаботились о лестницах с момента, как у здания появился второй этаж, – они тянулись вдоль строительных лесов, и все площадки старались держать расчищенными на случай очередного пожара.

Я стоял ближе всех к двери, поэтому до лестницы тоже добрался первым, и грохот моих шагов эхом разнесся в тишине утра. Из-за дыма было трудно разглядеть первый этаж и ополченцев, но я прекрасно понимал, что они пытаются разглядеть меня, попутно держа на прицеле. Не водяных пистолетов, естественно. Даже радикалы были не настолько тупыми, чтобы стрелять кислотой вверх.

Наверное.

Я тихонько спустился по лестнице. Строительные леса были построены на совесть, но все же сделаны они были из досок и труб, скрепленных болтами, а потому прогибались и раскачивались под весом выбирающихся из окна людей, и вскоре скрипели не хуже насквозь проржавевшей мельницы.

В клубах сгущающегося дыма я спрыгнул на землю и задрал голову, пытаясь увидеть Фыонг. Та стояла на площадке второго этажа и помогала кому-то спуститься – разглядеть силуэт так и не получилось. Слишком густым был дым. Я посмотрел на нее, подумал: «Ну же, быстрее», попятился к забору, но тут же вновь шагнул к лесам. Черт, где она там застряла?

С лесов раздался кашель: то ли рядом с Фыонг, то ли на этаж выше. Настоящий надсадный кашель, результат двух недель работы в дыму, когда легкие воспалены настолько, что грозятся подать на развод. Кашляющий явно пытался сдержаться, но не получалось. Из-за угла послышались голоса «помощников шерифа», крики, звуки шагов. Я бросился вперед, ухватился за лестницу, в последнюю секунду передумал и бросился к забору, перемахнув через него под выкрики ополченцев:

– Стоять! Руки за голову! Стой, стрелять буду!

Я разодрал руки и футболку о металлическую сетку. Земля вокруг шипела: в меня стреляли соляной кислотой. Капля попала на задник ботинка и начала разъедать подошву и шов, но я пронесся по улице, не обращая внимания на свободно болтающийся ботинок, свернул на Вердуго – и услышал, как со стройплощадки донеслись первые выстрелы.

Я остановился в парке Вердуго, и вместе с дымом на меня опустилось ощущение нереальности происходящего. Повсюду меня окружали пустые палатки беженцев, которым Бербанк наконец-то нашел временный дом, укрыв от сгустившегося дыма. Мои легкие пылали; тяжелое дыхание отдавалось в ушах.

Но помимо сбившегося дыхания и дыма все казалось абсолютно нормальным. Будто банда вооруженных ополченцев вовсе не пыталась меня убить. Будто они не держали в заложниках моих товарищей и друзей. Будто Фыонг не грозила сейчас опасность. Она могла умереть. Но как? Почему? Так внезапно. Так окончательно и бесповоротно. Как снесенный дом: в одну минуту он стоит, вечный памятник миллиону воспоминаний, ядро в переплетении людей, вещей и поступков. А в другую минуту его уже нет. И все, это конец. Его не вернешь, как ни пытайся. Если Фыонг умерла, я больше никогда ее не увижу. Не поговорю с ней. Не поцелую. Не поссорюсь, не помирюсь. Не будет больше новых совместных воспоминаний. Даже если я найду другую, она не заменит Фыонг. Никто не заменит.

Что делать, когда на тебя нацелились вооруженные ополченцы? Что делать, когда они взяли друзей в заложники?

Идти в полицию? Нет, в жопу. Ежу понятно, что у них там полно своих. Копы мне не помогут. Они давно могли разобраться с террористами, разрушающими наш город, но вместо этого воевали с людьми, вышедшими на стройки.

Идти к демократ-социалистам? Это было моим первым порывом: я очень давно воевал на стороне «Нового Зеленого курса», сражаясь в информационной войне за наше дело, наши принципы и наше имя. И хотя велась война в интернете, ее сложно было назвать виртуальной. Я был согласен с Констанцией Мин: наша победа в суде зиждилась на неоспоримом факте – нас поддерживало куда больше людей, чем олигархов, вандалов и ополченцев. У них есть деньги, а у нас – люди, и когда люди хотят перемен, они действуют.

Порыв пойти к демократ-социалистам пусть и был первым, быстро прошел. Я загнанно дышал, весь мокрый, в ссадинах, испуганный, но в первую очередь злой. Мою любимую девушку и друзей удерживали в заложниках настоящие монстры, все это происходило в моем родном доме, на участке, откуда меня выгнали вооруженные трусы в масках. Зрение померкло от ярости, унижения, слез и едкого дыма.

И именно там, в парке Вердуго, пока я стоял и смотрел в никуда с разрывающимся от ярости сердцем, на ум мне пришла дурная, ужасная, изумительная идея.

Уж насколько дико было стоять в парке сразу после того, как в меня стреляли, еще более дико было открывать приложение и искать себе велик. Но, пройдя в дыму пару кварталов, я прикинул, сколько мне придется провозиться на улице, и понял, что если пойду пешком, то не успею добраться до холмов и спуститься обратно, не наглотавшись дыма. В конце концов, мне нужно было беречь силы, чтобы вернуться домой.

С дедушкиным оружием.

Первые две трети пути я держался тротуара, но на подъеме в гору тротуары закончились, и я сначала нервно прижался к обочине, а потом спешился и потащил велик с собой, задыхаясь – ощущение при этом было такое, будто легкие набили стеклом. По пути меня обогнала всего одна машина: полуавтономная, с лидаром. Она проехала мимо, держась от меня подальше.

Пепел от пожаров, дожди и солнце превратили затопленный склон в заросли бурно растущих трав и кустарников, и какое-то время я думал, что не найду свой тайник. Но потом на глаза мне попался забор, и я пошел вдоль него, щурясь за очками. Добравшись до септика, я оставил велосипед среди сорняков и подошел ближе. Провал оказался меньше, чем я его помнил.

Сверху лежали мешки с песком, ткань которых истлела под ливнями и палящим солнцем. Многие развалились, и я выкинул их в кусты. Потом шел слой булыжников. Про них я помнил, но успел забыть, насколько тяжелыми они были. Как я умудрился столько их натаскать? Между ними еще и просочился песок, насыпавшийся из прохудившихся мешков, и в итоге мне пришлось выковыривать булыжники из сухого цемента. Под ними лежал еще один слой мешков – целых, сырых и очень тяжелых.

А потом пальцы наткнулись на гладкий пластик мусорного мешка. Он был склизким от просочившейся сквозь песок воды, скользким и очень большим, но я вытащил его и срезал скотч перочинным ножом. Потом парой движений прорезал еще два слоя мешков – и перед глазами предстали дедушкины винтовки.

Для анонимайзера связь на холмах была слишком слабой. Порывшись в самом приватном поисковике из тех, на которые развалился «Гугл» – «ДакДакГуг», – я нашел инструкцию, как пользоваться винтовкой. Патроны были на месте, так что я разок разобрал и снова собрал автомат – просто чтобы представлять, как это делается. Потом достал пакеты, которые припрятал в тайнике еще в прошлый раз, заново упаковал оружие и сделал из скотча некое подобие перевязи, чтобы можно было закинуть его на плечо. Идти так было неудобно, да и весило оружие тонну, но все равно я спускался с холма.

Я осторожно поехал вниз, трижды чуть не завалившись на поворотах, потому что мой арсенал уж больно раскачивался и смещал центр тяжести. Потом пластик начал рваться, и мне пришлось остановиться и перемотать пакеты скотчем.

В итоге до низины я добрался весь взмокший. Глаза опухли и покраснели, превратившись в щелочки, дыхание сбивалось, голова кружилась. Я крутил педали деревянными ногами – ощущение было такое, будто они чужие, – и все пытался вытереть пот с глаз, но только бил себя по очкам. Кожа вокруг и так покраснела, натертая за две недели в очках, и от каждого шлепка ныла только сильнее.

Вибрация в кармане напомнила, что я снова в цивилизации с хорошей связью. Перевязь с оружием билась о бедро; оставив велосипед у «7-12», я зашел в магазин, купил огромную бутылку ледяной комбучи с лакрицей и выпил ее прямо у входа, попутно пролив немного на грудь. Да и плевать; футболка давно промокла от пота.

Комбуча промочила горло и помогла охладиться, и на мгновение я будто увидел себя со стороны: весь в саже, в мыле, тяжело дышащий, полуслепой, вооруженный до зубов, с золотом, которого хватило бы купить двушку в моем районе. Какого хрена я тут устроил? Надо было звонить в полицию – не ворвусь же я туда сам с пушкой наперевес. Боже, сколько времени я на это потратил?

Нужно было звонить в полицию. Срочно. Срочно? А как же оружие? Конечно, всегда можно было запихнуть его в мусорку или признаться: сказать, что у дедушки был тайник, я про него знал, сходил за пушками, потом передумал… Выпутаться будет непросто, но у демократ-социалистов хорошие адвокаты. Черт, да на все это золото можно было нанять адвоката самостоятельно.

Я помотал головой. О чем я думал? Боже. Я достал телефон и уже собрался позвонить в полицию, как на экране высветилось уведомление. Мне звонила Ана-Люсия.

– Ана-Люсия? Ты где? Ты в порядке?

Видок у нее был даже хуже моего: слезящиеся глаза без очков, огромный синяк на щеке, опухшая губа.

– Я выбралась, – сказала она. – Выбралась и сбежала. Я у школы. В которой ты учился. Такая, с большими футбольными полями.

– Ты в Берроуз? – То есть едва ли не через дорогу от магазина, где стоял я.

– Да, да. Где ты?

– Две минуты, и буду у тебя. Принести что-нибудь? Поесть? Попить? Очки?

– Все вместе. – Ее голос дрогнул. – Господи, Брукс…

– Держись, – сказал я. – Две минуты.

Мы сели за тот же столик у скалодрома, где миллион лет назад я ужинал с Фыонг. Разорвав пакет из «7-12», Ана-Люсия рылась в вещах, которые я ей принес. Среди них – респиратор со встроенными очками (я и себе такой взял – а почему бы и нет?), энергетические батончики, комбуча, обезбол и пара холодных компрессов.

Она выпила комбучу, смяла пакетик, открыла второй, запила им обезболивающие и умяла пару батончиков. Потом наконец натянула маску обратно, стараясь не задеть синяки, и посмотрела на меня.

– Не ранен?

– Нет, – ответил я. – А ты?

– Ударилась только, – отозвалась она, указав на лицо. – Легкие больше всего пострадали. Мы сдались, когда они открыли огонь. Не хотели рисковать. У нас отобрали маски и согнали в комнату на третьем этаже, приставив охрану. Они постоянно ссорились. Стримили все подряд. У них огромная аудитория таких же безумцев. Они все призывали их «восстать, взять Америку в свои руки», тоже идти строить из себя копов. Из-за этого, кстати, они и срались – никак не могли решить, как именно нас арестовывать и нужно ли зачитывать при этом права, чтобы арест засчитали. Как будто боялись завалить квест в игрушке.

– Арестовывать?

– Ага, они ж «помощники шерифа». Я этот бред уже видела – есть такое движение «суверенных граждан», с конспирологией граничит, полная чушь.

– Но они же на самом деле не связаны с шерифом, да? Они не копы?

Она усмехнулась.

– Нет, конечно. Придурки эти? Не, точно нет. – Она задумалась. – Хотя некоторые разговаривали похоже. Может, они и копы, просто не помощники шерифа, а в целом. Ну, ты понял.

– Не особо.

– Ладно, да, признаю, звучит странно. Но, наверное, не для них. Я для себя поделила их на три группы: первые искренне верили, что «суверенные граждане» существуют и они соблюдают закон; вторым на эту херню было срать с высокой колокольни, и они просто хотели нас всех перерезать; а третьи – обосравшиеся младенцы, малыши, которые пришли за своими кумирами и вообще не ожидали, что до этого дойдет. Этих я больше всего опасалась – они не осознавали ситуацию, но оружие-то у них было.

– Как тебе удалось выбраться?

– Я сломала туалет. В итоге их задолбало водить нас писать в соседнюю квартиру, потому что это мешало стримить, и они решили перегнать нас туда. А в коридоре я выпрыгнула в окно.

– Ты…

– Я их устанавливала, я знала, что они изначально сконструированы выскакивать, когда бьешь их по верхним углам, чтобы можно было легко выбраться в экстренной ситуации. Короче, я бросилась к окну, врезала по фиксаторам и вылетела вместе с ним – хотела спланировать, но окно врезалось в леса, разлетелось на стеклянные кубики, я перекатилась и съехала вниз по лестнице, оттуда спрыгнула, перескочила через забор и скрылась в дыму.

– Господи, Ана-Люсия, так и убиться можно.

– Они тоже могли меня убить. Стреляли – кислотой, правда, народ с винтовками был внизу. Я только поэтому и решилась. Но они убьют остальных, Брукс. Рано или поздно, но убьют. Они готовы стать мучениками и просто хотят забрать на тот свет кого-нибудь из нас.

– Черт, – сказал я. – Как там Фыонг?

Даже за маской я заметил, как она нахмурила брови.

– Она меня отговаривала. Мы обсуждали побег, но она сказала ждать копов, что ты их вызовешь и нас отпустят.

– Значит, вызовем. – Я вспомнил озарение, накрывшее меня у магазина.

– Любой конфликт приведет к гибели наших. Они не сдадутся, Брукс. Знаешь, что они повторяли? «Уэйко – подвиг, Малер – нет». Ты в курсе, что это такое? Это вооруженные стычки правых с копами. В Уэйко погибли чуть ли не все, включая маленьких детей. В Малере погибших практически не было, и никого даже не осудили. Этим людям нужен не суд – они собрались в Вальгаллу.

Она подняла маску и смахнула слезы, выступившие на покрасневших глазах.

– Брукс, мне кажется, они сначала убьют заложников, а потом покончат с собой.

Не знаю, что было дальше. Чувства будто отключились, сменившись шипением статики и туманом. Слова Аны-Люсии не укладывались в голове.

Мгновение спустя я очнулся; все еще в дыму, все еще сидя за столом напротив Аны-Люсии, только теперь с завернутым кульком дедушкиного оружия в руках, которое я стискивал в пальцах до боли.

– Брукс? Ты меня слышишь?

Мозг, оправившись от шока, разогнался до тройных скоростей, генерируя планы с такой уверенной быстротой, что я чувствовал себя зрителем на чужой стратегической встрече.

– Брукс?

– Здание знакомое. Мы его построили. Мы знаем там все лазейки. Я знаю, какие окна легко выбить, где находятся панели доступа к системе отопления и вентиляции, где найти предохранители и как затопить весь хренов дом. Если захотим туда проникнуть, никто нас не остановит.

Она помотала головой. Лица за маской не было видно, но по тому, как она держалась, стало понятно: она решила, что я окончательно спятил. Возможно, так оно и было, но я точно знал: это единственный выход.

– Я не понимаю, Брукс. Ну, проникнем мы туда, и что дальше? У них оружие. Пушки. Большие.

Я достал перочинный ножик и разрезал мешки.

Она снова приподняла маску, поднесла разобранную винтовку поближе, повертела в руках, но закашлялась и натянула маску на нос.

– Hijo de…[4] – Я передал ей обойму и коробку патронов. – Охренеть. Просто. Охренеть. – Она осторожно собрала винтовку, дернула затвор с уверенностью человека, который знает, как обезопасить оружие, и прищурилась. – Ты где это взял?

– В наследство досталось, – ответил я, коротко зло рассмеявшись. – Нашел у дедушки под полом. – Я вдруг кое-что осознал. – Помнишь, я в вас чуть не врезался? Это я возвращался с холмов, где их спрятал. Я тогда их только нашел и не хотел держать дома.

– Но и в полицию, погляжу, сдавать не хотел? – Она нашла крюгерранды и теперь вертела в руках. Даже в дымном полумраке они тускло поблескивали. Она взвесила их – сначала в одной руке, потом в другой. – Это же…

– Дедушка был тем еще чудаком, – сказал я. Золото напрочь вылетело у меня из головы, и даже когда я доставал его из тайника, оно было просто очередной вещью, которую нужно было упаковать. А теперь я вдруг вспомнил, что мог бы купить на него, посмотрел на мозолистые руки Аны-Люсии с ушибленным большим пальцем, и в голове промелькнули сразу две противоречивые мысли: «Верни мое золото» и «На кой мне сдалось столько золота?» И сразу за ними, не менее быстро: «Фыонг могут убить, почему я вообще о золоте думаю?»

Ана-Люсия положила крюгерранды на стол с весомым стуком, который отдался в костях.

– Сколько их тут?

– Двести с чем-то. Большинство упакованы, но есть несколько отдельных.

Она долго смотрела на монеты, а потом сгребла в пакет. Снова достала одну.

– Ты представляешь, сколько моим родителям пришлось бы на них пахать?

– Догадываюсь, – ответил я. – Подозреваю, здесь львиная доля дедушкиных пенсионных накоплений, плюс еще сверху. И винтовки, наверное, примерно столько же стоят. Не знаю.

– Поменьше, – сказала она. Достала детали одной из винтовок, огляделась. С улицы нас не было видно, а из школы мы были максимум силуэтами, спрятанными в дыму. Точными, выверенными движениями она собрала автомат, своей уверенностью напомнив мне парня, чье видео я использовал в качестве подсказки.

– Не первый раз, м?

– Я ж из деревни, – ответила она. – В долине Сан-Хоакин у всех есть знакомые с припрятанной парочкой ружей. У меня в детстве была подруга, которая нашла заначку отца. Сколько старых фильмов на эту тему пересмотрено было… Мы даже научились собирать их с завязанными глазами.

– Но зачем? – выпалил я. Как и золото, оружие обрело реальность только в ее руках. Оно казалось невообразимо опасным – как ядерная бомба, не меньше.

Ана-Люсия сдернула маску. Посмотрела на меня красными, злыми глазами.

– Зачем? Зачем, Брукс? За тем, сука. Вот за этим. За тем, что куча озлобленных белых мужиков лучше отправят меня умирать от удушья, чем будут жить со мной в одном городе. За тем, что для них я домработница, максимум фермер, а если меня это не устраивает – у них есть целая армия, вооруженная до зубов. Армия, Брукс, целая армия!

Я отвел взгляд.

– Я не хочу никого убивать.

– Я тоже, – сказала она, возвращая маску на место. – Но если кому и умирать, то точно не мне.

Я уже готов был встать и уйти, но подумал о Фыонг. Если бы на ее месте был я, она бы не колебалась. Наверное.

Ана-Люсия тем временем порылась в пакете и достала плохо гнущуюся ткань, в которую были замотаны винтовки и которую я так и не смог приладить на место.

– Бронежилет, – сказала она.

– Блин, а я голову ломал, что это такое.

Даже сквозь маску было видно, как закатились ее глаза.

– Брукс, давай без шуток.

– Я не шучу, – сказал я. – Слушай, я когда наткнулся на пушки с золотом, у меня мозг отключился, все как в тумане. С тем же успехом можно спросить у свидетеля авиакатастрофы, какая была погода в тот день.

Она разложила бронежилет, и я наконец-то разглядел карманы с пластинами брони. В свою защиту скажу, что дедушка повытаскивал некоторые пластины и распихал их по остальным карманам. Даже Ана-Люсия не сразу поняла, как жилет должен выглядеть в собранном состоянии, но пара минут игры в тетрис, и у нее на руках были два полностью готовых к бою бронежилета, один из которых она натянула, неловко застегнув липучки под мышками.

– Держи, – сказала она, протянув второй мне. Бронежилет оказался легче, чем я думал. Мне пришлось снять маску, чтобы его натянуть, а с липучками помогла Ана-Люсия. Зато когда я взял в руки винтовку – тоже собранную Аной-Люсией, которая заставила меня трижды проверить предохранитель, прежде чем отпустила дуло, – то почувствовал себя ужасно крутым. – Безумие какое-то, – сказал я, вертясь на месте.

Ана-Люсия собиралась, рассовывая по карманам бронежилета запасные обоймы, поправляя ремни, проверяя винтовку. Потом повернулась ко мне, и… ну, не скажу, что она встала в позу, но сложно встать иначе в бронежилете с огромной штурмовой винтовкой в руках – сразу становишься похож на персонажа из приключенческих фильмов. Ее вид пугал – передо мной словно появилась богиня войны, образ, который ей суждено было воплотить.

Я подумал о ее детстве, о болезнях и ужасе, об унижении, о дружбе с девочкой, которая учила ее обращаться с оружием. Если честно, я не мог представить себя в ее шкуре. Я воевал в интернете, отдал свой дом – но у нее не было выбора. Но она взяла в руки бразды правления, организовала соседей, много недель вела их сюда – и застряла в городе, который пообещал помочь и передумал в последнюю минуту. На мгновение я ощутил малую долю того, что она тогда чувствовала, и что-то во мне пробудилось.

Все слилось воедино: день, когда не проснулась мама, годы ругани с дедушкой, оскорбления, унижения, угрозы, надежда, которую раз за разом отнимали, а самое главное – мысль о Фыонг, которую удерживали под дулом винтовки в доме, который мы построили своими руками, потому что так захотели чокнутые убийцы-суицидники, решившие поиграть в шерифов. Я знал, что им сойдет это с рук: они либо умрут мучениками и вдохновят людей идти убивать, либо выживут и станут героями, а судебные тяжбы покроют биткоины олигархов Флотилии.

Эти люди полвека твердили нам, что на климат можно не обращать внимания, а следующие полвека – что действовать слишком поздно. А когда мы решили выступить против разрушительных сил, которые они высвободили, когда решили встретить их лицом к лицу, они захотели отступить, занять возвышенности и оставить остальных позади.

Ана-Люсия пристально смотрела на меня с винтовкой в руках, королева воинов, воплощение разрушения.

Бронежилет перестал казаться мне неудобным и жестким. Он наполнился волшебством, силой, которая позволит выстоять против людей, мечтающих отобрать у меня мою любовь, мой дом, мое будущее и мою планету. Я был готов жить с этими чудовищами в мире. Они сказали выбирать: или они, или я. И я выбрал себя.

Я передернул затвор, поправил ремень, дважды проверил обойму с патронами и еще одну, запасную, прикрепленную липучкой к жилету, а потом кивнул Ане-Люсии.

– Пойдем, – сказал я.

– Пойдем, – отозвалась она.

Скрывшись в дыму, мы свернули с главной дороги на Кларк-стрит. Ноги чесались перейти на бег, оглушительное дыхание отдавалось в ушах белым шумом. Все, что я видел перед собой – это спину Аны-Люсии, скользящей по тротуару.

Мы обогнули дом дедушкиного соседа и проскользнули через дыру в ограде нового здания, о которой мы знали, а радикалы – нет. Я чуть не рассмеялся. Как им только в голову пришло окопаться в построенной мной крепости, каждый изъян и секрет которой я знал досконально?

Я знал, например, в каком месте участок не просматривается из окон нового здания, ведь с этой стороны на него выходили лишь ванные с матовым остеклением. Там мы с Аной-Люсией остановились. Дальше был выбор: мы могли ползком добраться до вентиляционного отверстия по левую руку от нас или до незапертых дверей террасы по левую. Перекинувшись парой фраз шепотом, мы решили, что ей будет легче справиться с небольшой вентиляционной решеткой, а террасу я возьму на себя. После этого оставалось только обняться. Мы долго не отпускали друг друга, стукаясь масками и бронежилетами. Но мне было плевать. Меня волновала только эта храбрая женщина, мой товарищ, готовый отправиться со мной спасать мое будущее и любовь всей моей жизни.

– Люблю тебя, Ана-Люсия, – прошептал я.

– Я тоже тебя люблю, Брукс, – ответила она и обняла крепче.

Но в какой-то момент объятия пришлось разжать. Мы взяли в руки винтовки.

– Три. Два. Один… – прошипела Ана-Люсия.

Но не успела сказать «Вперед!», как за спиной послышались шаги. Я резко крутанулся, и…

Чуть не всадил обойму Фыонг в грудь. Я успел нажать на спусковой крючок, успел увидеть, как расширились ее глаза, как распахнулся рот, успел на мгновение подумать, что убил свою девушку, – и тут мозг загрузился, и я осознал, что, хотя палец мой лежит на крючке, винтовка не стреляет.

Я забыл снять предохранитель.

Захрипев, я рухнул на колени. Зрение поплыло. В голове носились по кругу две мысли: «Ты убил Фыонг Петракис» и «Ты чуть не убил Фыонг Петракис». У меня грубо отобрали винтовку, и я отдал ее без вопросов. Затем те же руки сдернули маску, я потянулся за ней, но слишком поздно – а потом Фыонг, задыхаясь, позвала меня по имени.

– Брукс, – прошипела она. – Господи, мать твою, Брукс! – Она подняла меня на ноги, и мы обнялись, вжимаясь друг в друга так, будто боялись, что нас разлучат. Краем глаза я заметил движение, и постепенно для меня дошло, что Фыонг вышла из-за угла не одна.

– Вы сбежали? – прошептал я ей на ухо. Глаза слезились, нос и горло жгло от дыма, но мне было плевать.

– Да, мы сбежали, – сказала она. – И нас пока не хватились. Так что давай сваливать, и побыстрее.

Мы добрались до границы участка, задержавшись только для того, чтобы спрятать оружие и бронежилеты за треснувшей панелью, которую отложили в сторону во время строительства. Затем, задыхаясь и кашляя, мы побежали к Вердуго. Общественные туалеты там все еще были открыты, и помещения в них вентилировались.

Побег организовала Фыонг. Все ополченцы спустились на первый этаж, оставив за главного Кеннета, которому вручили пистолет с кислотой и сказали охранять заложников. Часа через два ему окончательно наскучило сидеть, и он отвлекся на видео, которые присылали мужики с первого этажа – они собирались выложить их, когда нагрянет полиция, чтобы выставить себя мучениками. Фыонг подкралась к нему с молотком, ударила по запястью, выбив из рук пистолет, затем зажала ему рот рукой и повалила на землю – Кеннет не успел даже пикнуть. Связав его и заткнув рот кляпом из сетевых кабелей, тряпок и изоленты, они выбрались через пожарный выход.

Беглецы даже не стали дожидаться, пока умоются – вывалили все это сразу, воодушевленные дерзким побегом. Глаза у них блестели. Я тоже не мог успокоиться, но по другой причине. Меня никак не отпускало чувство, нахлынувшее в момент, когда я нажал на спусковой крючок винтовки – и понял, что целюсь в Фыонг.

– Все нормально? – спросила она, ощупывая мои руки и плечи, будто искала перелом. – Брукс?

– Я… – Слова застряли в горле. Вместо них вырвался всхлип. Какое уж тут «нормально». Фыонг обняла меня, ее примеру последовала Ана-Люсия, а затем и все остальные, и мы просто стояли так, покачиваясь и всхлипывая.

Это помогло немного прийти в себя.

– Извини, – надтреснутым голосом сказал я, отстранившись. – Просто… Фыонг, я думал, что убил тебя. Если бы я не забыл о предохранителе, ты бы сейчас здесь не стояла. У меня это в голове не укладывается.

Она поджала губы.

– Откуда вы вообще взяли винтовки, Брукс? Только не говори мне, что ты их припасла, Ана-Люсия.

Та фыркнула.

– Нет, это Рэмбо-младший с ними разгуливал.

– Брукс, твою мать, откуда у тебя столько оружия?

Я коротко рассказал ей о тайнике дедушки, о своем решении спрятать оружие вместо того, чтобы обращаться в полицию, о том, как сильно дедушкины друзья хотели его вернуть – и, скорее всего, поэтому в итоге напали.

– Нет, – отрезала она. – Не в этом дело. Их разозлил не лично ты, Брукс, а все сразу: стройка, беженцы, снос дома, где жил твой дедушка. Они вбили себе в голову, что они – исчезающий вид, последние свободные люди Америки, и их бесит, что никто больше так не считает. Но оружие – это проблема. Я думала, что, раз мы сбежали, можно натравить на них копов. Мы были их единственным рычагом давления, без нас они сами, считай, заложники. Никакой перестрелки и в помине не будет – их либо расстреляют из дронов, либо просто взорвут. Но на оружии полно ваших с Аной-Люсией отпечатков, и рано или поздно копы его найдут, и тогда…

– Черт, – сказал я. – Господи, какой же я мудак.

– Врать не буду, – сказала Фыонг, – вся эта хрень с оружием – с самого начала довольно мудацкий поступок. Надо было сразу отнести их в полицию, а не прятать.

Она явно злилась.

– Все просто, – сказала Ана-Люсия. – Всего-то и надо, что вернуться туда, стереть отпечатки, сбежать, вызвать полицию и подождать. Эти придурки и так вооружены до зубов, даже если копы найдут винтовки – решат, что это их.

Все замолчали, обдумывая ее слова. Молчание нарушила Ана-Люсия.

– Хороший же план, – сказала она.

– Хороший, – согласился я. – Тогда я пошел. Избавлюсь от отпечатков, вернусь, и можно будет вызывать копов.

Фыонг вскинула руки.

– Ты? Это почему это?

Я ждал этого вопроса.

– Чем меньше нас будет, тем больше шансов уйти незамеченными. У большинства даже масок нет, а у меня смотри какая. В «7-12» купил. – Я поправил маску с очками.

– Вот и отлично, дашь ее мне, я схожу сама. Почему ты вечно рискуешь? Втемяшил себе в голову, что раз это дом твоего дедушки, то ты должен все делать сам?

– Нет, – ответил я. – Втемяшил себе в голову, что есть третья винтовка.

– Третья? – Она посмотрела на меня немного сердито, но вместе с тем слегка озадаченно. Я очень любил этот взгляд.

– Винтовок было три, а нас только двое. Третью пришлось спрятать в мусорном мешке по пути туда. – Вместе с золотом, запоздало осознал я. Если честно, я даже не вспоминал о третьем автомате, пока не понадобился предлог вернуться – потому что, да, я втемяшил себе в голову, что раз это дом дедушки, то я должен делать все сам.

– Точно, – кивнула Ана-Люсия.

Фыонг с наигранным раздражением просверлила меня взглядом. Этот взгляд я тоже любил. Как и все остальные.

– Иди, – сказала она. – Только быстро. Почуешь опасность – возвращайся. Лишний раз не рискуй. Лучше я буду отмазывать тебя от тюрьмы за владение оружием без лицензии, чем плакать над трупом.

– Умеешь ты убеждать, – сказал я, надеясь разрядить атмосферу, но, когда она крепко обняла меня на прощание, в душе проснулся тот трепещущий ужас, который я испытал, когда думал, что лишил ее жизни.

Оружие лежало там же, где я его оставил. Я вытер его футболкой, смоченной антисептиком – методично, сидя на корточках, полуголый, но абсолютно, до жути спокойный.

Каким-то чудом я умудрился забыть о вооруженных людях, засевших в здании буквально в нескольких метрах. Другая мысль не покидала меня: всю свою жизнь я прожил в обмане. Я, рожденный в первом поколении за последнюю сотню лет, которое не боялось будущего, всегда боялся.

До ужаса.

В глубине души я был уверен, что умру на благо «Нового Зеленого курса», что стану мучеником. Так ведь и вышло, правда? С родителями. Так меня воспитал дед: в ожидании финального противостояния, полномасштабной войны, битвы за будущее человеческой расы и всей планеты. Он сам этого ждал, и только сейчас, пряча его оружие среди строительного мусора, я осознал, что дедушка мог ошибаться. Раньше эта мысль не приходила мне в голову. Раньше я думал, что у войны будет два фронта: дедушкин и мой. Я не ожидал, что в итоге война будет между людьми, которые не хотят воевать, и дураками, которые думают, что изменению климата можно пустить пулю между глаз.

Боже, каким же я был идиотом.

Дым немного рассеялся, и здание, которое я помогал строить, прояснилось. Воплощение красоты, воплощение чуда, достойное убежище, где еще много лет будут жить люди, построенное за несколько дней.

И в тот момент, завороженно глядя на здание, впервые за всю жизнь я мог честно сказать, что не боюсь будущего.

Полицейские встретили нас в парке Вердуго. Услышав стук в дверь туалета, мы осторожно приоткрыли ее – в помещение тут же проник дым, – и полицейские передали нам запасные маски, которые мы раздали всем нуждающимся. Вместе с масками прибыл Веласкес – он, оказывается, принял вызов, как только услышал адрес.

– Вы мой любимый клиент, мистер Палаццо.

Полиция приехала на одной-единственной машине, но Веласкес успокоил, что еще несколько фургонов ждут на Кларк-стрит: спецназ, снайперы, беспилотники. Все готовы выдвигаться, но хотели бы сначала разведать ситуацию. Мы с Фыонг согласились поделиться информацией о местонахождении и вооружении ополченцев и вскоре уже сидели в патрульной машине и помогали спланировать проникновение.

Разговор вышел коротким. Говорила в основном Фыонг – в конце концов, она была там в заложниках. Я внимательно слушал, перерабатывая в голове план, который был у нас с Аной-Люсией. Судя по тому, что говорила Фыонг, если бы я прошел на террасу, как изначально собирался, то ополченцы встретили бы меня полным составом. Скорее всего, я не успел бы и пикнуть, как получил бы очередь в грудь.

Пока я переваривал эту мысль, телефон офицера пиликнул. Веласкес ответил, заметно напрягся, а потом коснулся наушника, и мы стали свидетелями отрывистого разговора, состоящего по большей части из всяких «Так точно» и «Понимаю».

– Шевелимся, – было сказано нам, как только разговор завершился. – Нужно выводить отсюда людей.

Мы поспешно выскочили из машины.

– Что такое? – спросил я, бросаясь догонять полицейского. – Снова ополченцы? Нам вернуться в туалет?

Остальных беглецов осталась опрашивать вторая приехавшая полицейская. К тому времени, как мы добрались до нее, она уже успела собрать всех в одном месте. Веласкес вскинул руки.

– Послушайте меня, – сказал он торопливо. – Послушайте! – Тревога в голосе граничила с паникой. Все замолчали. – Примерно час назад пожары достигли Сан-Вэлли. Несмотря на усилия пожарных, огонь добрался до крупного химзавода, противопожарные системы которого не были рассчитаны на катастрофу такого масштаба. Исходящий от него дым считается опасным для жизни – в нем полно диоксинов, которыми нежелательно дышать даже через маску. Да хоть через две. А теперь ветер переменился, и прямо сейчас весь этот шлейф направляется в нашу сторону.

Предупреждение подхватили сирены, расположенные у культурного центра и на фонарных столбах. Раздался жуткий стон, затем три гудка, а затем механический голос: «Оставайтесь в укрытии, оставайтесь в укрытии». Веласкес повысил голос.

– Наши машины не рассчитаны на такой уровень химической угрозы. Нам нужно в укрытие, немедленно.

Все это время Фыонг торопливо копалась в телефоне, а теперь сунула его под нос копу.

– Смотрите, фильтры в нашем здании подойдут?

Веласкес вгляделся в экран, ненадолго приподняв очки. Достал собственный телефон, проверяя.

– Там точно такие? – спросил он. Фыонг кивнула. Веласкес с напарницей переглянулись и посмотрели на дым, тянущийся с севера.

– Похер, идемте.

Мы с Фыонг проехались в патрульной машине. Остальные бежали к зданию на своих двоих. Улицы пустовали с самого начала пожаров, но теперь были совершенно безлюдны, если не считать машин экстренных служб, ползущих сквозь густой дым с включенными сиренами и мигалками, окрашивающими небо в красно-синий.

Встретив на углу два фургона спецназа, мы свернули с Вердуго и с шумом поехали дальше, заняв обе полосы.

Фургоны снесли ограждение, которое мы установили вокруг стройплощадки, а на экране патрульной машины я увидел третий фургон, который врезался в ограждение по ту сторону дома.

– Ложитесь, – приказал Веласкес. – Давайте, прямо на пол. – Его напарница уже взяла дробовик, стоявший между сиденьями. Оглянувшись, я увидел турели, появившиеся на крышах фургонов, и выглядывающие из окон дула автоматов. Рой беспилотников взмыл в воздух, окружив здание, и вскоре у каждого окна парил минимум один дрон. А больше я ничего не увидел, потому что свернулся калачиком на полу патрульной машины рядом с Фыонг, крепко сжав ее руку.

Раздался треск, похожий на удар молнии, а затем оглушительный рокот, и запоздало я осознал, что с таким звуком заработал ну очень мощный громкоговоритель.

– У ВАС ЕСТЬ МИНУТА, ЧТОБЫ СДАТЬСЯ, ИНАЧЕ БУДЕТ ОТКРЫТ ОГОНЬ НА ПОРАЖЕНИЕ. ОРУЖИЕ НА ЗЕМЛЮ, РУКИ ЗА ГОЛОВУ, ВЫХОДИТЕ ПО ОДНОМУ ЧЕРЕЗ ПАРАДНЫЙ ВХОД. У ВАС ПЯТЬДЕСЯТ СЕКУНД.

Машина буквально вибрировала от рокота, и я зажал уши руками.

– ТРИДЦАТЬ СЕКУНД, И МЫ СТРЕЛЯЕМ НА ПОРАЖЕНИЕ.

– Ненавижу этот город, – прошептала Фыонг. – Сука, как я его ненавижу. – Она плакала. Я крепче сжал ее руку. – Хочу уехать. Вернусь в миротворцы. Не могу здесь больше жить. Я понимаю, везде все плохо, но со знакомыми еще хуже. Этим имбецилам сейчас мозги вышибут, а я их по именам знаю. Господи. Ненавижу этот город.

– ДВАДЦАТЬ СЕКУНД.

Я сглотнул. Я любил Бербанк. Все происходящее разожгло эту любовь только сильнее. Правда ведь? Только… что именно я любил? Дом, который мы построили. Сплоченность. Фыонг. Боже, я так любил Фыонг.

– Я с тобой, – сказал я, и она посмотрела на меня с тревогой. – Если ты не против, – поправился я. – Я пойму, если…

– Молчи уж, дурень, – сказала она. – Еще бы я была против!

– ДЕСЯТЬ СЕКУНД.

– ДЕВЯТЬ.

– ВОСЕМЬ.

Потом раздался невнятный вопль, поднялся крик, и… все было кончено.

Они вышли с поднятыми руками, медленно вышагивая под дулами пистолетов и зоркими камерами беспилотников. Только когда вышел последний, послышался крик:

– Оружие!

За которым тут же последовал еще один:

– Стойте!

Приподнявшись, я увидел Кеннета с перевязанной рукой. Он медленно и неуклюже опустил на землю винтовку, которую до этого держал нацеленной на спины товарищей.

Копы окружили их, и в то же время подоспели остальные наши ребята, тяжело дышащие за масками. Фыонг выбралась из машины и побежала узнавать, как они себя чувствуют. Я, заметив во главе группы Ану-Люсию, направился к ней.

– Что случилась? – спросила она. – Все в порядке?

Фыонг вскинула руки.

– Да хер его знает! Просто вот хер его знает! То ли они сами сдались, то ли их заставил тот мужик, которого я молотком стукнула. Хер знает! – Она истерично расхохоталась, и я взял ее за руку.

Она обняла меня с тем же безумием, с которым смеялась, но нас растащила Ана-Люсия.

– Заканчивайте уже, нас ждут.

Веласкес поглядывал на нас с ощутимой тревогой. Дождавшись, пока все зайдут в дом, они накрепко заперли дверь.

– Тут есть чем можно заткнуть щели? – спросил Веласкес. – Ситуация с дымом ухудшилась. Эти химикаты лучше не вдыхать даже в небольших количествах.

Ана-Люсия кивнула.

– На третьем этаже есть двусторонняя серпянка и изоляция, – сказала она. – Пойду принесу.

– Погоди, – сказал Веласкес и крикнул в сторону двушки, куда спецназ забрал ополченцев: – Трое сейчас подойдут! Свои! – А потом, повернувшись к нам: – Ладно. Тогда несите ленту с изоляцией, изолируем этот этаж. Метеорологи говорят, что облако дыма пройдет через город за пару часов, а дальше можно будет выдвигаться.

Мы стащили маски и поднялись по лестнице, перепрыгивая по две ступеньки зараз. Ана-Люсия быстро показала нам, где лежит изоляция.

– На четвертом этаже осталась еда, – сказала она. – Перекус с собраний. Давайте его тоже захватим. Есть хочу – умираю.

Я хотел было сказать, что мне кусок в горло не лезет, но понял, что голоден до безумия. Жесть, ну и странный вышел денек.

– Помощь нужна? – спросил я.

– Пара рук пригодится, – ответила она.

– Я схожу, – вызвалась Фыонг.

Я взвалил на плечо первый тяжелый рулон изоляции, спустился с ним, бросил в холле и побежал за вторым, не дожидаясь вопросов о том, куда подевались Фыонг с Аной-Люсией. Вернувшись на третий этаж, я налепил на себя изоленту, повесив катушки за длинные клейкие языки, а затем спустил по лестнице второй рулон изоляции, передав его ухнувшему от тяжести офицеру.

– А где… – начали они, но тут на лестнице появились Фыонг с Аной-Люсией, тащащие составленные друг на друга огромные контейнеры с орехами, сухофруктами, попкорном и домашним шоколадным печеньем, которое передавали на стройку в безумных количествах.

– Еда, – сказала Фыонг, направляясь к дверям квартиры. Веласкес опередил ее. Сначала постучал, назвался и только потом вошел и махнул рукой остальным.

Как я любил свою бригаду. Все моментально разбились на тройки и занялись изоляцией: двое разворачивали рулоны и придерживали у окон и дверей, третий заклеивал по периметру. С полицейскими и поникшими ополченцами в наручниках они обращались, как с мебелью – обходили, даже не замечая. Фыонг с Аной-Люсией кочевали из комнаты в комнату, следя, чтобы у всех была еда и вода.

Когда все поели, они отнесли остатки на кухню, где вдоль стен среди бытовой техники выстроились недовольные ополченцы в наручниках.

– Есть хотите? – спросила Ана-Люсия. Ответом ей стали угрюмые взгляды. Кеннет с отвращением покачал головой.

– Хочу, спасибо, – сказал он.

Ана-Люсия отрывисто кивнула.

– Попкорн или банановые чипсы?

– Чипсы, – сказал Кеннет. Потом добавил: – Пожалуйста.

– Можете надеть наручники спереди? – попросила Ана-Люсия одного из трех полицейских – спецназовцы заняли спальни, где стояли у стен с жутким спокойствием людей, у которых много оружия, но нет мишени.

Полицейский, к которому она обратилась – чернокожий парень немногим старше меня, – переглянулся с напарниками, и те кивнули. Он встал за спиной Кеннета, напарники зажали его с боков и следили, как на него надевают наручники спереди, чтобы он мог взять пакетик банановых чипсов.

– Еще желающие?

– Эм, – сказал мужчина, в котором я узнал командира отряда – это он тогда стоял у двери. – Кхм. А еще бананы есть?

– Конечно, – сухо сказала Ана-Люсия.

На то, чтобы раздать всем еду, из-за возни с наручниками ушло добрых десять минут. Бананы закончились первыми, и последние трое мужчин уныло обошлись попкорном. Я чуть не расхохотался. Час назад они удерживали нас в заложниках, а теперь расстраивались, что им не досталась вкусняшка? Вот тебе и высшая раса.

– Девушка, – окликнул один из мужчин с попкорном. Он выделялся даже среди немолодых товарищей – весь морщинистый, дряхлый, как тряпичная кукла в красной кепке. Руки у него тряслись.

– Да? – спросила Ана-Люсия.

– Спасибо вам большое, девушка, – сказал он.

Ана-Люсия покосилась на него с подозрением.

– Пожалуйста.

– Можно вас кое о чем попросить?

Она фыркнула.

– Попросить – можно.

Он уязвленно дрогнул.

– Я просто хотел… можете, пожалуйста, позвонить моей жене? Она наверняка беспокоится, и…

Ана-Люсия одарила его долгим каменным взглядом. Затем закатила глаза.

– Почему нет? Диктуйте номер.

Он продиктовал, и она приложила телефон к уху.

– Алло? Мэрибет Симмс? Да, миссис Симмс. Меня попросил позвонить ваш муж, Джесси. Он взял нас с друзьями в заложники и сейчас под арестом. Нет, мэм, я не шучу. Да, мэм. Мэм? Миссис Симмс? Миссис Симмс, пожалуйста, успокойтесь. Послушайте меня. Джесси просил передать, что с ним все хорошо. Мэм? Мэм? Вы меня понимаете? Джесси под арестом за терроризм, но с ним все хорошо. Мэм? Миссис Симмс? Миссис Симмс, я вешаю трубку. До свидания, миссис Симмс.

Ана-Люсия убрала телефон и встретилась взглядом с расстроенным Джесси.

– Готово. – Она обвела ополченцев мрачным взглядом. – Еще кому-нибудь позвонить?

Те промолчали, и только Кеннет сказал:

– Девушка, вы имеете полное право злиться на нас, но зачем же вы так с Мэрибет Симмс? Она ничего вам не сделала.

Ана-Люсия задумалась, и все посмотрели на нее: ополченцы, полицейские, я. На ее челюсти заходили желваки, она открыла рот, снова закрыла, а потом указала прямо на Кеннета и заговорила. Поначалу тихо, опасно, но с каждым словом распаляясь все сильней и сильней:

– Да, Мэрибет Симмс ничего мне не сделала. И я ничего ей не сделала. Просто она заранее узнала, что скоро у нее будет новая жизнь в качестве жены террориста. Это светит всем вашим семьям, и не я в этом виновата. Вы. Вы виноваты. Господи, охренеть, какие же вы бесхребетные тупые мудилы. Вы что, издеваетесь, на хер? Да вы же как дети, ратуете за «личную ответственность» ровно до момента, когда приходится отвечать за собственные поступки. Напоминаю: никто вас не заставлял становиться террористами, никто оружием не угрожал. А вот вы, трусы, нам очень даже угрожали. Посмотрите на себя – расстраиваетесь, боитесь, что теперь годами проторчите в суде, а может, и в тюрьму уедете, если ваши богатенькие дружки вас не выкупят? Думаете, вам тяжело? Прямо сейчас на улице есть люди, которых отделяет от токсичного дыма одна только маска, и ничего больше. Эти люди – мои друзья. Мы вместе проделали этот путь. Неделями сюда шли. Со всеми пожитками. По закону им полагалось жилье, поэтому они похватали детей, взяли все, что могли унести, и шли, шли, шли, неделями сюда шли. А когда добрались, вы с друзьями лишили их законного права на жилье и выбросили на улицу. И они там, в эту секунду, дышат отравленным воздухом. Дышат им вместе с детьми, а все из-за вас. Вы, господа, были террористами задолго до того, как явились сюда.

Ее трясло. Я неуверенно потянулся к ней – утешить, может, или остановить, – но она ударила меня по ладони и махнула зажатым в руке телефоном.

– А знаете, что самое ироничное, мальчики? Знаете, что самое ироничное? Диоксины, из-за которых мы прячемся, заклеив все окна. Они уйдут в землю. Частицы, которые осядут над городом, отравят его на долгие годы. Не существует безопасной для здоровья дозы диоксина. Отныне Бербанк непригоден для жизни, ребятки. Вы все теперь беженцы.

Когда дым рассеялся, на все устройства пришла массовая рассылка системы экстренного оповещения. Нас попросили свести к минимуму пребывание на улице и не выпускать из помещений детей и домашних животных. Еще нам посоветовали хранить уличную одежду в отдельной комнате, куда мы будем заходить только в маске, а также принимать душ сразу по возвращении домой.

В видео объяснили, что через неделю в город прибудет Федеральное агентство по управлению в чрезвычайных ситуациях, а до этого продукты и другие предметы первой необходимости будут доставлять службы экстренной помощи.

Это не укладывалось в голове. Как так получилось? Как вышло, что мой дом, мой город, все, за что я боролся, умерло в один миг? Просто исчезло? Как могло такое произойти?

Фыонг знала, что делать. Она уже связалась с отделениями демократических социалистов Америки в Лос-Анджелесе и долине и разрабатывала планы взаимопомощи с опытными группами миротворцев.

Вот так я и отправился в миротворческую командировку, не покидая родного города.

Командировка продлилась всего две недели: первую мы работали на передовой, сначала в том, что нашлось под рукой, затем, когда до нас добрались цепочки поставок, в добротных костюмах химзащиты и с обустроенным штабом, в который превратился дедушкин дом – с душевыми для обеззараживания, найденными непонятно где кроватями и кучей припасов, которые мы целыми днями развозили жителям, сидящим в ожидании федералов.

Им не хватало людей – дым распространился по всей долине, и Бербанк пострадал далеко не так сильно, как другие места, поэтому нас отложили еще на неделю.

Но к третьей неделе я понял: пора уезжать. Работы для миротворцев было полно – они помогали людям собирать вещи и искать города, в которые можно было бы переехать, – но я не мог оставаться. Просыпался среди ночи, захлебываясь рыданиями. Сам не понимал, почему плачу, но это мешало и мне, и остальным миротворцам, ночующим в штабе. Я много думал о словах, которые услышал от Аны-Люсии: «Мы не просто уехали из Техачапи – мы его похоронили. Он умер. Мы не можем вернуться домой. Нет больше дома. Как туда возвращаться? Выкопать бабушкины кости и усадить ее во главе стола?»

Сначала мы с Фыонг думали поехать за границу – ее друзья в Лондоне до сих пор работали в устье Темзы, – но в итоге решили отправиться в Санта-Барбару.

Почему именно туда? Ну, я уже бывал в Санта-Барбаре, и мне там очень понравилось. Она столкнулась с теми же опасностями, что и многие прибрежные города Южной Калифорнии, но сильно отставала от лидеров вроде Сан-Хуан-Капистрано.

А еще Санта-Барбара обещала принять жителей Бербанка. Поразительно, как идеально сложилось: пусть я не мог спасти Бербанк, я мог помочь его жителям. Начал я с того, что завернул крюгерранды в строительный майлар и оставил на столе администратора в главном офисе по переселению, подписав, что это пожертвование в пользу общего фонда помощи. Меня наверняка могли найти по камерам, но не стали. Только иногда я ловил на себе странные взгляды товарищей, особенно Викрама, и гадал, знают они или нет. Если и знали, то предпочитали молчать.

Позднее утро застало нас с Фыонг в постели. Как паре, нам выделили общее жилье: бывший грузовой контейнер с утепленными стенами, небольшой кухней, туалетом и системой кондиционирования, работающей благодаря турбинам и солнечным панелям, установленным на крыше.

Вчера мы заработались допоздна: в одной из многоэтажек, которую мы строили для беженцев, сломался тепловой насос – не выдержал нагрузки, когда все повключали кондиционеры. Учитывая, что температура на улице держалась в районе тридцати двух по Цельсию, при такой влажности это грозило серьезными тепловыми ударами.

Я как раз получил сертификат по ремонту тепловых насосов, поэтому собрал команду ведущих специалистов со всего мира, и мы с Фыонг, Вилмаром и Миленой провозились до полуночи, но насос все-таки запустили. Система автоматически распределила наши утренние задачи другим миротворцам, и мы, отключив будильник, завалились спать.

После завтрака Фыонг предложила сходить поплавать, пока не началась жара. Натянув гидрокостюмы с защитой от ультрафиолета и вооружившись шлепками и водой, мы вышли в утренний город. Прошли по новому району, который помогали строить, потом миновали старый, тоже застроенный многоэтажками, а затем добрались до затопленной части города с ее утопающими заброшенными тротуарами.

По тротуарам мы вышли к песчаной косе – творению серферов, заручившихся помощью миротворцев. Там уже купались люди: кто-то ловил волны, кто-то просто покачивался в прохладной воде, подставляя лицо палящему солнцу.

Мы присоединились к ним, и Фыонг поймала парочку славных волн, а потом я чуть не вышиб себе мозги о плавающий мусор. Поначалу плавать так было страшно, потом весело, но в итоге солнце поднялось достаточно высоко, и мы решили выбраться из воды и еще разок намазаться цинком, раз уж планировали задержаться на улице.

Пока я мазал щеки и лоб Фыонг оранжево-синей мазью, нас разыскали Армен с Дэйвом, о прибытии которых предупредил запах травки.

Дэйв замахал руками.

– Ребята, охренеть, это надо видеть! – Они оба были в защитных очках и комбинезонах, из карманов которых торчали перчатки. Поразительно, но работали они весьма споро… но только в паре друг с другом. Любая работа с другими людьми приводила к полнейшей катастрофе по всем фронтам.

Чуть более накуренный Армен, отстающий от Дэйва на полшага, с энтузиазмом закивал.

– Серьезно.

Поэтому мы похватали бутылки с водой, натянули сандалии и пошли дальше по пляжу, где за поворотом швартовались три элегантных гидрофойла.

Экипаж, который привязывал их к полузатопленным кнехтам, состоял из молодых мужчин и женщин, одетых в такие же элегантные шорты, плотные нейлоновые ботинки с низким подъемом или белоснежные мокасины. У всех были фуражки с вышитым названием корабля: «Постконтрактный оппортунизм».

– Ахой, – сказал капитан – невероятно симпатичный азиат с ослепительной улыбкой. Проворно спрыгнув на плавучую дорожку, он направился в сторону суши… и к нам. – Разрешите сойти на берег?

Фыонг сощурилась.

– Вы уже на берегу, и разрешение не у нас нужно спрашивать. Чем можем помочь?

Все больше яхтсменов сходили на берег: чистенькие лица, белые воротнички, сверкающие белизной улыбки.

– Мы из Флотилии! – сообщил азиат. – Стоим в полутора километрах от берега. Сейчас мы проводим информационную кампанию вдоль побережья и хотели бы пригласить вас и ваших соседей подняться на борт и посмотреть, каким может быть будущее!

Армен с Дэйвом расхохотались. Я взял Фыонг за руку, и она сжала ее в ответ.

Эта книга обязана всем, кто борется за климатическую справедливость. Да, действительно всем. Я написал большие фрагменты романа в гамаке на своем заднем дворе, пока пепел сыпался с кроваво-красного неба. Я работал на улице, насколько мог, потому что было важно быть там, пока все это происходило. Но это было тяжело. Было больно. Не только от жжения в глазах и раздражения в горле – болело сердце.

Каждое климатическое потрясение – наводнение, пожар, ураган или торнадо – причиняет такую боль. Я отец. У меня есть пятнадцатилетняя дочь Пози, и, когда я думаю о ее будущем, мне больно.

Единственное, что избавляет от боли,– это видеть людей, которые встают перед силами безжалостной эксплуатации ради сохранения единственной планеты во Вселенной, которая может поддерживать человеческую жизнь. Яркая риторика Греты Тунберг, безусловно, а также ее остроумие. Но также и Extinction Rebellion, Sunrise Movement и в особенности Water Protectors. Это моральные примеры, которые наполняют мои резервуары надежды и не дают мне сдаваться.

Так что эта книга для них. Для вас. Для всех, кто понимает, что сортировка мусора не решит проблему. Для всех, кто понимает, что поликризис – это не вопрос индивидуальных изменений, а системных. Для всех, кто идет дальше, чем покупка решений, и вместо этого вступает в группу, в сеть, в движение.

Кроме вас я хочу особенно поблагодарить некоторых обычных подозреваемых, которые необычайно хороши в своей работе и важны для создания этой книги и всех моих книг.

Мои агенты: Рассел Галлен, Хезер Барор-Шапиро и Дэнни Барор.

Ребята из Tor: Патрик Нильсен Хейден (и его запасной мозг, Тереза Нильсен Хейден), Мал Фрейзер, Каро Перни, Лаура Этцкорн, Сара Риди и Люсиль Реттино.

Ребята из Head of Zeus: Ник Читэм, Софи Уайтхед и Полли Грайс.

Ребята из Wunderkind PR: Элена Стокс и Брианна Робинсон.

И, наконец, но на самом деле прежде всего и самое главное, моя семья: Элис Тейлор, Пози Тейлор Доктороу, Роз Доктороу, Гордон Доктороу и Нил Доктороу.

Боггл (англ. Boggle) – настольная игра, в которую играют обычно два человека, составляя слова из имеющихся у них букв и записывая их на бумаге.

Хакатон – особый формат соревнования, где участники решают поставленную перед ними задачу за установленное время.

Хлюпик (исп.).

Сукин… (исп.)